Юлия Евгеньевна Пушкарева

Осиновая корона

«А потом, через много тысяч лет, этому духу, претерпевшему бесчисленные превращения, вновь была доверена человеческая жизнь. Это и есть дух, который живёт во мне, вот в таком, какой я есть. Поэтому, пусть я родился в наше время, всё же я не способен ни к чему путному: и днём и ночью я живу в мечтах и только и жду, что придёт что-то удивительное. Совсем так, как Бисэй в сумерках под мостом ждал возлюбленную, которая никогда не придёт».

Рюноскэ Акутагава. Как верил Бисэй (перевод Н. Фельдман)

ПРОЛОГ

Восточный материк Обетованного. Королевство Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан

Уна Тоури помнила себя, начиная с одного зимнего дня. Тот день вроде бы мало чем отличался от десятков, сотен, тысяч других — впадающих в жизнь, как реки впадают в море. Но почему-то именно он врезался Уне в память, и с него она всякий раз начинала свой мысленный отсчёт.

Тогда близилось к исходу четвёртое тысячелетие от Сотворения Обетованного богами — пенноволосой Льер, огненным Шейизом, легкокрылым Эаканом и суровой старухой Дарекрой, владычицей земли и смерти. Шёл пятый год Великой войны между Альсунгом и Дорелией, а на восточных островах Минши взбунтовавшиеся рабы не так давно свергли короля.

Но Уне было четыре года, и она ничего не знала об этом.

Она просто гуляла по осиновой аллее с тётей Алисией и нянькой — седой, как метель, угрюмой Виллой. Аллея росла совсем недалеко от замка: надо было только перейти по мосту через ров, миновать внешнюю стену и уйти с подъездной дороги чуть на север, в сторону скалы Синий Зуб. Там начинался тенистый, запущенный сад, который высадил когда-то один из лордов Тоури — предков Уны. Осин и корявых вязов в нём росло больше, чем чего-либо ещё; наверное, поэтому сад в ту пору казался Уне маленьким лесом, таинственным и манящим. И ещё потому, что дядя Горо впервые взял её с собой на охоту — в настоящий лес — лишь несколько лет спустя.

Тонкие, светло-серые стволы осинок тянулись к блёклому небу, а их корни терялись в сугробах. Снегопады в Старых горах и предгорьях тянутся долго — иногда днями. Уне нравилось смотреть на них из окон замка, но гулять на следующий день бывало непросто: ноги вязли в хрустящей крупе, и при каждом неосторожном шаге она проваливалась по пояс… Так что тётя Алисия крепко держала её за руку, а няня брела поодаль, готовая в случае чего ловить родовитое дитя.

Голые ветви осин дрожали от любого ветерка — даже самого лёгкого, — и белые шапки недолго лежали на них. Уна старательно пробиралась через снег на тропинке. Она устала и взмокла в своих сапожках из мягкой кожи, платьице и плаще на заячьем меху. Рукавички из синей шерсти связала для неё Вилла; а мама проследила, чтобы лицо Уны до самого носа закутали тёплым шарфом. Всё это было неудобным, тяжёлым, к тому же щёки всё равно пощипывал мороз. Но Уне нравилось гулять, вдыхая холодный воздух.

Ей нравилось, что небо — такое высокое — висит над головой. Что вот сейчас оно светлое, а к вечеру потемнеет: станет сначала густо-фиолетовым, как любимое мамино платье, а потом чёрным, как кудри тёти Алисии. Что птицы разлетелись, и в саду стоит тишина — только снег, укрывший окрестности замка пуховым покрывалом, уютно скрипит. Что осинки дрожат на ветру, а на знамёнах замка вышиты их прутья в железном обруче…

После прогулки Уна вернётся домой, и можно будет поспать или поиграть с деревянной лошадкой, которую подарил дядя Горо. У лошадки грива и хвост из золотистых ниток, а шкура — такая красивая, что хочется гладить и гладить. А вечером будет ужин. В большом зале растопят камин. Дедушка станет кашлять во главе стола — до тех пор, пока ему не принесут второй бокал подогретого вина. Мама положит Уне ложечку мёда в травяной чай — от простуды — и, может быть, даже сама выберет для неё пирожное… Мама делает так только в те дни, когда Уна ведёт себя хорошо. А сегодня она как раз была хорошей девочкой.

Потом, на ночь, мама отведёт Уну в покои к отцу — туда, где он всегда лежит, до подбородка накрытый одеялом. Отец улыбнётся, и на щеках у него появятся смешные складки.

«Доброй ночи, моя радость, — скажет он, но глаза останутся грустными. — Пришла к своему калеке? — (Уна не знала, кто такой калека, но отец постоянно говорил так. Может, это тот, кто не выходит из своей комнаты и пахнет лекарствами?…). — Ну, ступай… Не забудь помолиться богам».

Сухие губы отца дотронутся до её лба, и Уна окажется в своей кроватке, в чистой и мягкой ночной рубашке. Вскоре придёт тётя Алисия, и зажжёт единственную свечку, и шёпотом будет рассказывать — настанет тот упоительный час, которого Уна ждёт целый день. Большая тень тёти Алисии будет дрожать на стене, в свете свечи, точно ветви осинок. Она расскажет о кладах русалок — о сундуках, полных жемчуга, спрятанных на морском дне; о гномах, что живут под Старыми горами; о войнах, что вели древние короли и маги Ти'арга; о выдыхающих пламя драконах… О рыцаре с серебряным мечом, который победил в бою громадного чёрного петуха. Об Отражениях с одинаковыми глазами, творящих магию с помощью зеркал. О людях из-за моря, которые умеют превращаться в зверей и обратно…

Всё это — если позволит мама, конечно. Потому что мама часто хмурится и запирает Уну на ночь, а тётю Алисию просит «не забивать ребёнку голову всяким вздором».

Дедушка важно кивает, когда она так говорит.

Но всё это будет потом, позже — а Уна здесь и сейчас. По обе стороны от неё — хрупкие осинки, под ногами — сугробы, впереди — серая скала Синий Зуб со снеговой шапкой высоко-высоко. Внешняя стена замка Кинбралан упирается в эту скалу — чуть дальше, там, где кончается засыпанный снегом пустырь…

Так холодно, тихо и хорошо. Так страшно.

Уна не понимала, что изменилось и отчего ей вдруг стало так трудно дышать. Не понимала, откуда взялись восторг и ужас перед всем вокруг, и одна чёткая, оглушительно громкая, но непонятная мысль, от которой она оцепенела:

Я — это я. Я Уна Тоури. Я живу. Я в мире. Есть я — и мир. Есть я и…

Додумать у неё не получилось. Что-то большое, неизбежное, длинное, как этот серо-белый день, вошло в неё и наполнило, и ничего уже не было так, как было раньше.

Уна вырвала ладошку из руки тёти Алисии (та коротко вскрикнула от неожиданности, сжимая пустую синюю рукавичку) и побежала вперёд — по снегу, неуклюже переваливаясь, сама не зная куда. Ни тогда, ни потом она не могла объяснить, что на неё нашло. Свистел ледяной воздух, мелькали стволы осин — они казались огромными, выше замковых башен… И небо будто смеялось над ней, подталкивая в спину ладонью.

Уна бежала, пока тётя Алисия и няня не догнали её. Няня Вилла жалобно приговаривала что-то — должно быть, что благородные леди так никогда не делают и что её слабое сердце не привыкло к такому. Тётя Алисия, наоборот, смеялась. Она повалила Уну в снег, подняла её, отряхнула и, всё ещё давясь хохотом, сказала, что узник сбежал из-под стражи и что Уна — вся в своего «дядюшку-бродягу»…

— В дядю Горо? — спросила Уна. Она уже знала, что два других дяди — Мелдон и Эйвир — погибли, сражаясь на Великой войне. А дядя Горо так часто уезжал — то тоже на службу, то на охоту, то на турниры в Меертон или Академию, — что, пожалуй, тётя могла бы дразнить его бродягой… Она ведь то и дело дразнит его.

— Нет, бунтовщица, — тётя Алисия присела рядом, поправила Уне шарф и стряхнула с меха на плаще последние хлопья снега. Она по-прежнему улыбалась, хотя Уна виновато шмыгнула носом. — В дядю Альена.

Старая Вилла цокнула языком, наклонилась к тёте и недовольно забормотала что-то ей на ухо.

Уна не стала прислушиваться.

Она стояла в снегу, и мир леденел вокруг неё — белая, безмолвная бездна под стволами осин.

С того дня она себя помнила.

ГЛАВА I

Отрывки из дневника Уны Тоури, леди Кинбраланской

Запись первая

…Сегодня я нашла эту тетрадь в библиотеке, на той полке, куда раньше не заглядывала. Она была втиснута между «Краткой историей Минши» и книгой по зоологии Амиральда Эблирского. Тонкая и потрёпанная, совсем пустая. Кожаная обложка, листы пожелтели, но только чуть-чуть… Такое чувство, что кто-то купил её для записей, а потом забросил туда и забыл. Может быть, тётя Алисия? Она вечно забывает повсюду вещи.

Не думаю, что это плохо. Я бы тоже, наверное, забывала, будь у меня чуть больше обязанностей.

Я так скучаю по тёте Алисии. То есть она счастлива, и это замечательно, но без неё здесь как-то пусто… Завтра закончится третий месяц с тех пор, как она вышла замуж и уехала. А я всё никак не могу привыкнуть.

Всё это не имеет значения. Я не представляю, о чём писать. Но ведь люди иногда делают это, просто чтобы занять чем-то время. Кузина Ирма в прошлом году показала мне свой дневник, когда приезжала. Мне нравится эта идея — идея записывать, — хотя лучше, пожалуй, не трогать бумагу, чем писать такую чушь, как она.

Тогда мне было смешно, а теперь я уже не знаю.

По крайней мере, я точно не стану срисовывать гербы из Книги Лордов Ти'арга или вклеивать сюда засушенные цветы… Хотя бы потому, что не умею рисовать — профессор Белми говорит, что боги при рождении неправильно вылепили мне пальцы. А цветы мне больше нравятся живыми. Кузине Ирме позволительно рвать их: она живёт в низовьях Реки Забвения, где цветов полным-полно, самых разных. В родном замке мамы. А у нас… Любая ромашка — почти праздник. Никогда не рву цветы.

Это глупо, да? Мама точно сказала бы, что глупо.

Дождь льёт, не прекращаясь, уже третий день. «Не осень, а потоп», — твердит дедушка. Ему не нравится, что дороги развезло от грязи, но он рад, что крестьяне из Делга и Роуви в этом году не артачились и уже управились с севом ржи. Дедушка может говорить о таких вещах с утра до вечера. Кажется, из-за этого ему никогда не бывает скучно.

Дождь бьёт и бьёт по стёклам и крышам. В восточной башне его слышно почему-то особенно хорошо. Есть что-то тоскливое в том, чтобы слушать дождь внутри замка, и в то же время… Не знаю. Разве тоска может быть приятной?

Запись вторая

К дневнику положено возвращаться каждый день, правильно? Наверное, это проще даётся людям, дни которых не похожи друг на друга. Магам, или придворным, или учёным из Академии… Не таким несносным, как профессор Белми, конечно.

Или менестрелям. Особенно менестрелям — они же могут путешествовать по всему Обетованному, от Шайальдэ до Альсунга, петь и играть, встречая таких разных людей… Может, и не только людей. Тот флейтист, что гостил в Кинбралане этим летом, говорил, что его брат плавал на западный материк и видел настоящих драконов. Он говорил, что несколько лет назад спали какие-то древние чары, и теперь мореплаватели могут добираться дотуда, хоть это и нелегко.

Дедушка тогда очень рассердился. Весь вечер повторял, что это идиотские выдумки и что он не потерпит такого пустомола, пусть даже с дудкой, под своей крышей… Мне показалось, что он ударит флейтиста — ударил бы, если бы его не удержал дядя Горо. Когда дядя напивается, он становится ещё сильнее обычного.

Бедный флейтист. И всё-таки это здорово — быть менестрелем. Хотела бы я встретиться с его братом; вдруг и в Долине Отражений он тоже был, или в городе гномов — Гха'а?…

Сегодня мама подозвала меня к себе после обеда. «Ты очень грустная, Уна, — сказала она. — И бледная, как простыня. Что-нибудь случилось?»

Я ответила: нет. Не могу же я рассказать ей про свои кошмары? Она только зря встревожится.

И про то, как Бри прогнал меня три дня назад, тоже не могу.

«Вы не должны приходить сюда, миледи. И называть меня Бриан больше не должны». Мне стало так обидно, что я едва не расплакалась прямо там.

«Почему? Ведь это твоё имя», — сказала я.

«Потому что Вы — леди Тоури, а я — сын поварихи. Для Вас я Бри, миледи. Мы не можем быть друзьями».

Тогда мне казалось, что это полная бессмыслица… В общем-то, мне и сейчас так кажется. Но сейчас я понимаю, что этого следовало ждать. Бри должен был сказать мне это когда-нибудь. Хорошо, что он сам, а не его мать.

Я не рассказала маме ни о Бри, ни о кошмарах. Она и так выглядела обеспокоенной — а ещё почему-то немного раздражённой.

«По-моему, Уна, тебе просто нечем заняться. Эти твои дни и вечера в библиотеке… Ты испортишь зрение».

«Мне там нравится», — сказала я. На секунду стало страшно: вдруг мама не позволит мне вернуться сюда?… Я не забрала в свою комнату сборник легенд Кезорре, а дочитать его — это ведь просто… О, я обязательно дочитаю!

«Вижу, что нравится. Но тебе уже четырнадцать, Уна, и ты молодая леди… Пора подыскивать себе другие дела. Что-нибудь кроме копания в пыльных книгах».

Я молчала. Мама вздохнула и опустила ресницы — она всегда делает так, когда задумывается. Ни у кого, по-моему, нет таких красивых глаз, как у мамы.

Жаль, что у меня — не карие и не голубые, а какого-то нелепого цвета… Даже у тёти Алисии они светлее. «Как у ведьмы… Уна-колдунья — недурно звучит, а? Ну, или как нос милорда Горо навеселе. Синющие», — пошутил как-то Бри. Было забавно, но я не удержалась и ударила его кухонным полотенцем…

А впрочем, какая разница? Не стану больше писать о Бри.

«Ты не хочешь ещё раз попробовать вышивать? Или научиться играть на лире? Ты достаточно усидчива и, по-моему, справилась бы… Что скажешь?»

Что я могла ответить? Что слушать лиру мне по душе больше, чем играть на ней, даже в мыслях. Но я не решилась.

«Молчишь? Не хочешь, значит. Ах, Уна, ты растёшь дикаркой! — тут мама крепче сжала подлокотники кресла, а мне захотелось уйти. Мне всегда стыдно видеть, как она расстраивается из-за меня, но и уйти отчего-то всегда хочется. — Такого не должно быть — ты же такая красавица… И умница. Профессор Белми сказал мне, что ты делаешь успехи в математике, а всех королей Ти'арга знаешь наперечёт. Почему же ты у нас такая молчунья?»

Ну, здесь уж мама что-то перепутала (я имею в виду красоту и математику). Насчёт королей Ти'арга — так и есть, вот только их имена я знала уже лет в восемь… Надеюсь, с тех пор я чуть дальше продвинулась в истории Обетованного. Но профессор Белми, конечно, предпочёл это не отмечать.

Я помню, как прошлой зимой прочла жизнеописание Тоальва Немощного — последнего короля. После его смерти Ти'арг и стал наместничеством Альсунга… Армия королевы Хелт в тот день взяла Академию-столицу, а Тоальв покончил с собой. «Позвал слугу с кубком яда и осушил кубок до дна», — так сказано в жизнеописании. Это ужасно.

Интересно, как здесь жилось раньше? Дедушка и дядя Горо редко упоминают короля Тоальва. Они вообще почти не обсуждают Великую войну — или, возможно, обсуждают не в моём присутствии…

Но я отвлекаюсь.

В конце концов я всё-таки осмелилась сказать маме, что была бы рада побольше заниматься с профессором Белми — если бы он не злился так часто и не прогонял меня, как только я закончу с парой простейших задач. Мама снова вздохнула и как-то обречённо посмотрела на меня. Мне вдвойне стыдно, когда она вот так смотрит.

«Побольше заниматься? Уна, но ты уже получила образование, которое подобает леди, и даже гораздо больше! Профессор говорил мне, что вы закончили с правописанием и грамматикой, с математикой, географией, с обзорным курсом истории и… Прости, — мама чуть покраснела. — Я опять забыла это слово… Твой отец упоминал, что по атласам вы изучали науку о теле».

«Анатомию», — подсказала я. Я ковыряла ковёр носком обуви и не знала, куда себя деть. Не говорить же маме, в самом деле, что профессор Белми явно смыслит в анатомии куда меньше, чем составители этих атласов?…

«Да, верно. Её. Неужели тебе недостаточно всего этого? Уна, я была счастлива, когда ты хоть немного отвыкла от сказок тёти Алисии, ото всех этих глупых книжек с драконами и оборотнями… Всё это подобает ребёнку, а не юной леди. Но погружаться в науку — тоже не женское дело, дорогая. Тебя никогда не примут в Академию».

Я сказала, что знаю это. На самом деле, я усвоила это очень хорошо… Хотя тётя Алисия и говорила множество раз: как несправедливо, что ни в нашей Академии, ни в Академии Вианты не обучают женщин.

Но теперь она вышла замуж и уехала. Готова поклясться, что ни от кого в замке я больше не услышу таких слов.

«А если знаешь, то к чему тратить время? Моя дорогая девочка, — мама притянула меня к себе и обняла. От неё пахло теми миншийскими духами, которые она так любит — розой и ванилью, и ещё чем-то сладким. Я стояла ссутулившись и не вырывалась, чтобы её не обидеть. — Моя Уна… Я собиралась отправить профессора обратно в Академию, но без ваших занятий ты, чего доброго, совсем зачахнешь. Да?»

Я что-то промычала. Не думаю, что стала бы скучать по профессору Белми — но… Но я решила, что стоит попытаться.

«Не молчи, Уна, — голос мамы опять стал строгим, и она отстранила меня. — Чем именно ты хотела бы заниматься? Не забудь, что я в твоём возрасте только научилась писать и считать деньги… В моей семье большего никто и не требовал. Воображаю, что было бы, начни я резать лягушек для этой твоей анатомии или за звёздами наблюдать… Для этого существуют учёные, Уна. Не мы. Это странно».

Я зажмурилась и набралась храбрости… Сейчас, сидя здесь, я не понимаю, как мне её хватило.

«Если можно, я бы хотела изучать философию. Профессор Белми будет не против, матушка?»

Мама долго не отвечала, а после махнула рукой и отпустила меня. Я убежала сюда, в библиотеку, и только сейчас начинаю успокаиваться. Посмотрим, что будет завтра: или профессор уедет, или я начну изучать философию.

Первое более вероятно. Хотя, мне кажется, отец не был бы против — если бы мама посоветовалась с ним. Но она так редко с ним советуется, особенно в последнее время.

Запись третья

Мы с профессором Белми приступили к занятиям философией. Кажется, он не слишком этим доволен — несмотря на то, что весь день то и дело, задумавшись, поглаживал кошель у себя на поясе…

Пока он не сообщил мне ничего нового, но, по крайней мере, уже не так скучно. Хотя даже с Бри беседовать приятнее, чем с профессором Белми. То, как он самодовольно закатывает глаза, и эта его козлиная бородка… Знаю, так нельзя думать. Я должна уважать его.

«Цель философского диспута — доказательство своей точки зрения, леди Уна, — сказал он мне после того, как я дочитала свиток. — А также — обретение истины об объекте или явлении, по поводу которого вёлся спор. Побеждает тот, чьё мнение оказывается ближе к истине. Учёные ти'аргской Академии поколениями оттачивали искусство диспута, доводя его до совершенства. То, что Вы только что изучили, — один из образцов…»

«Истины об объекте или явлении?» — переспросила я. Профессор кивнул. Я спросила, возможно ли это вообще, раз уж в диспуте возникла необходимость?

Этот вопрос давно не даёт мне покоя. Я хочу сказать… Если что-то настолько спорно, что противники пытаются доказать противоположные мнения, разве у кого-нибудь из них есть право считать своё безоговорочно истинным? К примеру, в ти'аргских книгах король Ниэтлин Дорелийский — это жестокий и несправедливый завоеватель; но в тех переводах с дорелийского, что есть в библиотеке Кинбралана, его называют Великим и напыщенно прославляют. Что из этого — правда?…

Дедушка ненавидит Отражений и магов, слышать не хочет о западном материке. Он говорит, что чёрное колдовство королевы Хелт погубило Ти'арг — потому мы теперь и платим налоги Ледяному Чертогу. Что любая магия — зло. А тётя Алисия как-то призналась, что всё детство мечтала обладать Даром: читать чужие мысли и заставлять предметы перемещаться, а огонь зажигать щелчком пальцев… Что из этого — истина о магии? Разве не то и другое?

Есть ли она, эта единая истина?

Может, профессор просто неточно выразился? Наверное, мне не стоило перебивать…

Какое-то время мы проспорили. Потом он разозлился, свернул свиток и прорычал, что занятие окончено. Именно прорычал: примерно такие звуки издают псы дяди Горо на охоте, когда затравят лису.

Я должна спуститься к ужину. Только бы профессор не пожаловался маме! Иначе она поймёт, что ошиблась, когда обвиняла меня в молчаливости.

Запись двадцать шестая

Осень наконец-то выглядит так, как должна. Всё вокруг — жёлтое, рыжее и багровое; на Старые горы точно пролили краску, особенно ближе к подошвам. Осинки в саду тоже порыжели. Я соскучилась по ним и сегодня бродила там. Никогда не замечала, что Синий Зуб так одиноко и голо выглядит в это время года…

Бриан больше не разговаривает и не шутит со мной — только кланяется при встрече. Пускай, если ему так лучше.

Всё-таки жаль, что тётя Алисия не смогла приехать на праздник урожая. Я очень её ждала. Но мама, кажется, обрадовалась. Я долго боялась записать это — запишу теперь: мама не любит тётю Алисию и недолюбливает дядю Горо. Вряд ли я когда-нибудь отважусь спросить, почему.

Возможно, есть какие-нибудь давние причины, и я просто не знаю о них?…

Дядя опять много пьёт и пропадает на охоте. Дедушка сердится: называет его Гордигером вместо Горо и снова грозится женить. Позавчера дядя подстрелил лань, и мать Бри приготовила оленину под соусом. Было вполне вкусно, но дедушка всё равно жаловался — что куски чересчур жёсткие для него и няни Виллы, что добавлено слишком много миншийских специй… «Значит, остатки я скормлю собакам Горо, милорд, — со злой улыбкой сказала мама, когда начали убирать со стола. — Думаю, не стоит даже нести их Дарету, если для Вас мясо жестковато… Ему всё труднее справляться с твёрдой едой».

Мне хотелось зажать уши и спрятаться. Неужели отцу действительно хуже?… Я пыталась поймать взгляд мамы, но она не смотрела на меня.

У дедушки покраснел кончик носа. Он разошёлся и принялся кричать, что всё это вздор, что его сын — настоящий Тоури, и здоровье у него рыцарское; что мама и лекари, которых она приглашает, плохо ухаживают за отцом, и лишь поэтому он слабеет… Дядя Горо вскочил, опрокинул свой стул и молча вышел из зала. Сапогами он громыхал так, что мне стало страшно.

Мама мило улыбнулась дедушке, подошла к нему, и тогда… Да, всё-таки запишу: тогда он уткнулся ей в живот и расплакался. «Мора, девочка моя! Мора, зачем боги оставили нас?» — повторял он между всхлипами.

Я убежала, не дожидаясь момента, когда мама велит мне идти наверх. Кошмары были и в ту ночь, и в следующую.

Запись двадцать седьмая

Хуже не отцу, а дедушке. Хотя, может быть, отцу тоже: я не знаю, мама уже несколько дней не провожает меня к нему утром и вечером, как обычно… Дедушка кашляет и жалуется на сердце. Сегодня он весь день оставался у себя.

Снова льют дожди, и мне сильно не по себе. «Молись водной Льер, Уна, — сказала мне мама. — Молись Льер и Шейизу, чтобы с лордом Гордигером всё обошлось».

Она выглядит спокойной и очаровательной, как всегда. Я не знаю, что думать.

Интересно: если Льер услышит молитву, ливни станут ещё шумнее?… На занятии меня так и подмывало спросить профессора Белми, что он на самом деле думает о богах, но я не решилась.

Эльда, младшая дочка конюха, спросила сегодня, поедем ли мы на ежегодную ярмарку в Меертон… Ярмарка. Я совершенно забыла об этом и долго смотрела на неё в упор, не понимая, о чём она.

Наверное, она посчитала меня дурой — меня, свою леди. Наверное, Бри считает точно так же.

Надо же, какая чушь лезет в голову.

Запись сорок вторая

Вчера прошли похороны, и я не могла ничего писать. Верю и не верю.

Мама пригласила из Академии по одному жрецу от храма каждого из четырёх богов. Дедушка, наверное, оскорбился бы, если бы явился кто-нибудь из храма Прародителя — для него это всегда было важно… Они приехали вчера: двое мужчин и две женщины, как полагается. Жрица Дарекры вовсе не такая старая и жуткая, как о них обычно говорят. Странно.

Было пасмурно, но сухо; всё прошло быстро. Дедушку положили не в древнюю усыпальницу в подземелье, а в склеп за осинником, к западу от замка. Каменная плита с его именем теперь — рядом с плитами бабушки, дяди Эйвира и дяди Мелдона. Мама сказала, что он так хотел.

На плите выдолблено: «Гордигер Тоури, лорд Кинбралана. Подданный короля Хавальда Альсунгского и наместника Велдакира. Да хранят боги память о нём».

Почему-то мне кажется, что ему бы это не понравилось. Не понравилось бы зваться подданным Альсунга и после смерти — даже если это действительно так… Разве всю жизнь он не служил королям Ти'арга?

Я пишу не о том, о чём нужно. Знаю.

Нужно писать хоть что-нибудь. Это успокаивает.

Четверо крестьян пронесли тело дедушки по кругу вокруг склепа. Няня Вилла и служанка мамы были плакальщицами: рыдали с подвываниями, и это звучало жутко. Затем жрецы прочитали молитвы. Его окропили водой в честь Льер, осыпали птичьим пухом в честь Эакана и землёй — в честь Дарекры. Жрец Шейиза чуть подпалил факелом его одежду и бороду. Его опустили в подготовленную могилу.

«Да хранят тебя боги, лорд Гордигер Тоури. Да оплачет тебя дождями Льер, да согреет тебя дыханием Шейиз, да разобьёт твои оковы Эакан, да упокоит тебя Дарекра. Замок Кинбралан тебя помнит».

Почему именно оковы?… Наверное, в древности это что-нибудь значило. В обряде не бывает случайных слов, правда?

На похоронах были только мы и семья Каннерти — наши ближайшие соседи с юга. Я слышала, что когда-то дедушка дружил со старым лордом Каннерти, до того, как прекратил выезжать из замка. Они привезли даже младшего в семье — Риарта, внука лорда. Он всего на два года старше меня, но ужасно задирает нос. Это сразу видно.

Кузина Ирма с родителями не смогла приехать. Зато тётя Алисия здесь. Она долго обнимала меня и плакала — было совестно, что я отчего-то не могу плакать вместе с ней. Мама не проронила ни слезинки. Она проследила, чтобы на носилках принесли отца; я видела, как он кусал губы от боли. Но не жаловался.

По-моему, он как-то уменьшился и ссохся с тех пор, как мы виделись в последний раз. «Уна», — шепнул он мне и поцеловал в лоб, когда я подошла. И всё — больше ни слова. А мне так хотелось, чтобы он поговорил со мной или хотя бы обнял…

Отец похож на призрака. Призраки, должно быть, тоже всегда смотрят мимо тебя.

Я сижу на чердаке западной башни, а снаружи воет ветер. Слышно, как скрипят балки под крышей — здесь они очень старые, рассохшиеся… Раньше тут была почтовая голубятня; до сих пор всюду следы помёта, а кое-где и перья. Но мне нравится. Сюда никто не заходит, так что можно побыть совсем одной. Сейчас мне тяжело видеть даже тётю Алисию с её мужем.

Пол странно повреждён: крупные, неровные дыры в досках — как будто что-то острое пробило их снизу. Помню, что когда-то спрашивала у мамы, от чего эти следы, но она только пожала плечами…

Это просто болтовня без цели и смысла — разве что на бумаге, да? Раньше я играла в прятки с Бри или тётей Алисией: кто-то отворачивается к стене и считает, а ты залезаешь, к примеру, в шкаф в одной из гостевых спален и сидишь там тихо-тихо. И сейчас — то же самое, но я прячусь в этой тетрадке.

Мне пскорее не больно, а страшно от смерти дедушки, и я не понимаю, почему.

Он так мало говорил со мной. Вообще — с кем угодно, кроме мамы. Её он любил, как родную.

Нужно идти, а то меня будут искать. Во всём замке так холодно — холодно, как в моих кошмарах.

Запись сорок восьмая

Уже зима: первый снег выпал неделю назад. Я давно ничего не записывала.

Дядя Горо на днях уехал в Академию, чтобы присягнуть королю в лице наместника Велдакира и записаться в Книге Лордов. Ведь это он теперь — законный лорд Кинбралана.

По-моему, он уже давно должен был это сделать, но оттягивал до последнего. Со мной, конечно, никто не говорил об этом, но я догадываюсь.

Я сама нашла и прочла труды двух философов из Минши — те, что есть у нас библиотеке. Поняла не всё, но это безумно интересно: они мыслят совсем не так, как мы. Будто бы мысль — это лес, и они каждый раз выбирают не ту тропинку, по которой пошла бы я. Или будто смотрят сквозь витражное стекло на те вещи, которые я вижу через прозрачное.

Сегодня мне захотелось поделиться этим с профессором Белми: вдруг он чувствует так же? Он хмуро посмотрел на меня и сказал, что философия Минши — слишком тонкая и глубокая материя для четырнадцатилетней девочки. И опять стал бубнить о том, что восприятие зрением и слухом предшествует осмыслению и познанию. Будто это и так не понятно…

Дядя Горо так и не занял место дедушки за столом. Мне кажется, он никогда не сделает этого.

Мама старается, чтобы я не слышала, как она заводит с ним разговоры о женитьбе и как они ссорятся из-за этого. Но дядя Горо кричит так, что скрыть это трудно.

Мама, видимо, права: Кинбралану ведь нужен наследник. Но и дядю Горо мне как-то жаль. Не представляю его женатым.

Запись пятьдесят первая

Дядя Горо вернулся из Академии и привёз мне подарок. Синий кулон — сапфир на серебряной цепочке. «Под глаза, Уна! — гордо сказал он и даже сам застегнул его мне на шее. Руки у него по-прежнему большие и шершавые. Вряд ли такими должны быть руки лорда. — Не поверишь, сколько я выбирал его… Ювелир сказал — гномья работа. Соврал, наверное, скотина, ну и боги ему судьи, правда же?»

Мама разулыбалась и сказала, что мне очень идёт. Что мне давно пора больше думать об украшениях.

Не знаю, права ли она. Я смотрела на себя в зеркало… Зря. Кулон замечательный, но на мне он выглядит странно — точно шёлковый бант на бродячей кошке. На полосатой, облезлой — вроде Мирми с нашей кухни… Помню, как котёнком мы нашли её с Бри. Была зима, мы отпаивали её тёплым молоком и грели у очага.

Бри держится со мной всё так же отстранённо. Меня злят его церемонные поклоны и «миледи» после каждого слова. Иногда кажется: мне померещилось или приснилось, что у меня был друг.

У входа дядя Горо подхватил меня на руки и покружил, как делал раньше. Я обрадовалась, что он рад меня видеть, — несмотря на то, что мама явно была недовольна, а служанки перехихикивались… Наверное, ему уже не положено вести себя так со мной. Кто изобретал эти глупые правила этикета? Точно не миншийские философы.

Запись пятьдесят вторая

Всю ночь выла вьюга: из моего окна не было видно луны и звёзд. Мама приказала слугам и привратнику расчистить подъездную дорогу. Ров засыпало полностью, и даже Синий Зуб стоит белый. Вокруг замка столько сугробов, что сегодня я, пожалуй, никуда не выйду.

Утром дядя Горо принял гонца с письмом и весь день ходил мрачный: то дремал у очага, совсем как дедушка, то жевал ржаной хлеб с элем, но не хмелел. Мама ластилась к нему, как она это умеет — пыталась узнать, что было в письме. Только что, за ужином, дядя сдался и сообщил, что Абиальд — король Дорелии — умер, и теперь на трон взойдёт его сын.

«Ах, снова политика? — мама зевнула — наверняка намеренно. — Я-то думала — что-нибудь важное, Горо. Какое нам дело до Дорелии?»

Дядя обгладывал куриную ножку, поэтому ответил ей не сразу. Он ест неопрятно, и я всё чаще замечаю, как это не по душе маме. После смерти дедушки она реже сдерживается, и все слуги в замке, по-моему, уже поняли, что дяде Горо не стать их настоящим хозяином…

«Как сказать, Мора… Может, и никакого — если не учитывать Великой войны».

«Война закончилась».

«Неужели? Ты забыла, что меньше года назад дорелийцы взяли Алграм и подвинули границу ещё ближе к Реке Забвения? Это было не так уж далеко от нас, сестрица Мора. И кое-кто из знакомых мне рыцарей не вернулся с той битвы».

Я помню, как говорили о боях за крепость Алграм и как рвался туда дядя Горо. Дедушка не разрешил ему уехать — только пустил вербовщиков в наши деревни, чтобы они набрали для войска крестьян. Дядя умолял хотя бы бросить клич рыцарям, которые когда-то присягали нашему роду, но дедушка и это запретил.

«Эта война, будь она трижды проклята, уже забрала у меня двух сыновей! — кричал он тогда. Они думали, что я у себя, но я стояла за гобеленом у входа в зал для приёмов и всё слышала… Знаю, что подслушивать нехорошо; я просто не смогла удержаться. — Тоури отдали ей всё, что могли. Ни альсунгский король, ни наместник ни кровинки больше от меня не получат — клянусь на своём мече! И ты будешь жив, Гордигер — пусть эти твари займут хоть дюжину крепостей!..»

В общем, я могу понять, почему дядя Горо так встревожился из-за смерти дорелийского короля. Кто знает, что теперь будет?…

«Инген, сын Абиальда, давно кричал, что намерен прибрать к рукам Феорн, — сказал дядя маме, хотя она уже занялась какими-то распоряжениями по хозяйству и слушала его вполуха. — И больше никто не помешает ему».

«Так пусть Дорелия дерётся с Феорном, Горо… Всё лучше, чем с нами. Забудь об этом, — мама, проходя мимо, вырвала у дяди письмо. — Лучше бы ты присмотрел себе жену. И — прости — сменил наконец-то рубашку».

У дяди Горо покраснели лицо и шея — верный признак того, что мама напрасно добавила последние слова. Но она словно ничего не заметила. Пробежалась глазами по письму, одёрнула платье и вышла из зала.

«При Уне, — как-то придушенно пробормотал дядя Горо. — Зачем…»

Наверное, он думал, что я тоже уже ушла.

«Не переживайте, милорд! — с деланой бодростью сказал ему профессор Белми — до тех пор он весь вечер молчал. — Знаю, о чём Вы тревожитесь. Что Дорелия захватит Феорн и станет в полтора раза сильнее… Но нашему несчастному Ти'аргу не привыкать к сильным врагам, ведь так?»

«Нашего несчастного Ти'арга больше нет, — сказал дядя. — Как нет и моего брата…»

Профессор кашлянул. Дядя покосился на меня и почему-то умолк.

Он выглядел таким уставшим — мне захотелось, как в детстве, забраться к нему на колени и дёрнуть за бороду, чтобы он улыбнулся… Сейчас профессор Белми отчитал бы меня за подобное.

И мама отчитала бы — ещё строже.

Интересно, кого из двух братьев имел в виду дядя Горо? Мелдона или Эйвира? И почему упомянул только о нём — с таким горем в голосе?

Сейчас ночь, но эти вопросы не дают мне уснуть. Сама не знаю, почему.

Кулон я положила в шкатулку. Он похож на большую синюю слезу.

Запись пятьдесят третья

Не представляю, как описать то, что случилось. Сердце колотится, рука дрожит, и буквы выходят кривыми — словно мне лет шесть.

Хоть мама и говорит, что почерк у меня по-прежнему как у шестилетней…

Я волнуюсь, поэтому пишу чушь. Надо успокоиться. Начну по порядку.

Ночью вернулись кошмары — не такие, как раньше. Очень… подробные. Их было много, но я помню каждый. Они сменялись быстро, точно сценки в кукольных спектаклях… Когда я была маленькой, мама впускала в замок бродячих артистов, но потом прекратила.

Только в снах этих не было совершенно ничего смешного.

Я видела реку, залитую кровью, и молодого убитого короля со светлыми волосами. Перед смертью он прошептал чьё-то имя, но я его не расслышала.

Видела сторожевые башни города, стены и порт (мне показалось, что это похоже на Хаэдран — я была там однажды, и дядя Горо обещал свозить меня ещё, чтобы показать море); по Северному морю к городу подплывали корабли с воинами, а из воды поднималось чудище со щупальцами. У него было так много глаз — наверное, сотни.

Видела другой город, большой и богатый — его жители гибли от болезни, занесённой странными чёрными крысами с одним глазом.

Видела третий город — очень красивый, с чистыми широкими улицами, белым круглым дворцом и винно-красной черепицей на крышах. Там шёл праздник в честь местной богини, имя которой мне не знакомо. Праздник прервался и закончился чем-то ужасным: погибло много людей в богатых одеждах, я видела кровь и большую чёрную змею, которая выползла из картины… Понятия не имею, что всё это значит.

Я видела большую битву, где кот превращался в мужчину, а какая-то хищная птица — в женщину. Потом громадные корни, шипы и вьющиеся побеги взрыли землю изнутри, растерзали и задушили одну из армий.

Я почти чувствовала, как больно было тем людям. Отвратительное ощущение. Мой лоб до сих пор в поту… и, кажется, шея тоже.

Теперь сердце уже не так колотится, и я начинаю вспоминать. Я немного слышала о битве за Хаэдран и о монстре, который сокрушил город, — правда, только от заезжих менестрелей и дяди Горо, потому что книг об этом не пишут и явно стараются не говорить. Дядя рассказывал, что это было первое крупное сражение Великой войны — очень давно, ещё до моего рождения.

Сон с корнями тоже, кажется, можно объяснить… Длинная баллада «О битве за Энтор». Я помню, как тот флейтист, которого выгнал дедушка, пел её за нашим столом. Он сказал, что не сочинил, а лишь перевёл слова, сложенные дорелийскими менестрелями. В Дорелии утверждают, что отстоять столицу им помогли сами духи, бессмертные хранители ветра, земли и деревьев.

Я всегда думала, что это просто красивая легенда. Она ведь была бы удобна не только для дорелийцев, но и для нас: проиграть древнему колдовству, наверное, не так постыдно, как обычным людям с мечами и копьями…

Теперь я уже в этом сомневаюсь. Всё было так ясно и чётко — эта кровь, и стрелы, и стебли с меня толщиной… Ох.

По-моему, там сражались даже гномы. По крайней мере, так я их представляла по историям тёти Алисии, и так их рисуют в книгах. Приземистые и кривоногие, с топорами и молотами, у всех бороды, а на доспехах — драгоценные камни… Теперь я, наверное, нескоро решусь надеть кулон от дяди.

Могло ли хватить одной давней песни, чтобы вызвать этот кошмар? Не знаю.

В любом случае — остальные сны для меня по-прежнему загадочны. Я не слышала и не читала ни о чём подобном. И, уж тем более, не видела…

Няня Вилла пришла — стучится, чтобы помочь мне одеться. Допишу вечером, если додумаюсь до чего-нибудь ещё.

Запись пятьдесят четвёртая

Пишу вечером того же дня. Я безумно устала: виски ноют, а веки слипаются, будто я совсем не спала… Но записать это нужно.

За ужином я почти не могла есть и в итоге призналась, что плохо себя чувствую. «Ты скверно выглядишь, Уна, — сказала мама и велела принести мне чаю с мятой. Ненавижу мяту, но пришлось выпить, чтобы не расстраивать её. — У тебя нет жара?»

Я сказала: конечно, нет. Я мечтала, чтобы мама скорее отпустила меня наверх. В трапезном зале было тепло и уютно из-за очага, но охотничьи трофеи на стенах и доспехи сегодня почему-то пугали меня. Никогда не замечала, как зловеще отблески огня дрожат на шлемах и нагрудниках лордов-предков… Даже в наших знамёнах с осиновыми прутьями, по-моему, есть что-то угрожающее.

Может, я схожу с ума?…

«Это профессор Белми так утомил тебя? — мама укоризненно посмотрела на профессора, и тот замотал головой. Испугался, должно быть. — Нет? Тогда ты всё-таки пересидела в библиотеке. Кажется, пора мне запереть её на ключ».

«Ты смотри, как она запаниковала! — рассмеялся дядя Горо. — Глаза сразу в пол-лица… Ты не влюбилась ли часом, Уна? Не знаю, правда, в кого влюбляться в нашей глуши. Разве что в лорда Ровейна с портрета».

Портрет лорда Ровейна висит в северной башне, недалеко от покоев отца. Ровейн был незаконным сыном Робера — первого в нашем роду, того, кто отвоевал Кинбралан у более древних владетелей. По легенде, матерью Ровейна была колдунья с Волчьей Пустоши. Он убил отца и всех сводных братьев, чтобы стать лордом Тоури. Ещё в хрониках Кинбралана сказано, что в подземелье замка Ровейн держал собственного дракона…

И был очень красив, если судить по портрету.

Мама поморщилась и с досадой воскликнула:

«Что ты болтаешь, Горо! Уна уже не ребёнок. Ей ни к чему влюбляться в человека, который умер шестьсот лет назад».

«Семьсот, миледи», — влез профессор Белми. И тут же притих, встретив суровый взгляд мамы.

«Неважно. Я не знаток истории рода Тоури… — она посмотрела на меня и сладко улыбнулась. Не люблю, когда она так улыбается. — Пройдёт пара лет, и у ног Уны будут лучшие рыцари и лорды Ти'арга. Не так ли, дорогая моя?»

Я кивнула, чтобы уйти наконец-то к себе. Потом до меня дошло, что кивок, вроде бы, должен подтвердить предположение дяди Горо — а мне этого совершенно не хотелось… Я заверила маму, что не влюбилась и не больна, а всего лишь хочу спать.

«Тогда ступай к себе, дорогая. Можешь не заходить сегодня к отцу… Я поднимусь с тобой».

Мама на самом деле поднялась в мою комнату и сама уложила меня. Она крайне редко так делает: этого не случалось, наверное, лет пять… И в любой другой вечер я была бы не против. Только не сегодня.

Мама сидела со мной, воркуя о чём-то и расчёсывая мне волосы. У меня раскалывалась голова и сильно билось сердце — я пыталась сосредоточиться, но едва слышала, о чём речь. Кажется, что-то о лордах Каннерти и о том, что весной они позвали нас в гости.

Она была в каком-то нежно-мечтательном настроении. С мамой такое случается. Сегодня это тоже было некстати; всё из-за глупой шутки дяди Горо… Она стала перебирать мои вещи и наткнулась на синий кулон. Я вспомнила гномов из сна, камни на их доспехах — и вздрогнула.

«Почему ты не надела его сегодня, дорогая? Ты такая красавица в нём… Посмотри-ка».

Я отшатнулась: казалось, что серебро цепочки будет жечь, если коснётся шеи… Но мама, улыбаясь, почти насильно застегнула на мне кулон. Сначала ничего особенного не произошло. А чуть позже я вдруг почувствовала, что синий камень жжёт грудь. И…

Я не знаю, как описать это. Образы потоком хлынули в мою голову — не опасные, как в кошмарах, а просто… чужие. Непонятные. Летом и весной с Синего Зуба так же резво сбегают ручьи. Не прошло, наверное, и несколько секунд, когда всё закончилось.

Я видела бородатого гнома за работой. У него были тёмные глаза и родинки на морщинистых щеках, а руки — умелые и мозолистые. Я видела, как он подбирает сапфир из тех, что собрал в шахте его сын, а отшлифовал внук. Как он стачивает его края для оправы. Как в тигле плавится серебро, как на наковальне одно за другим рождаются крошечные звенья…

Думаю, я видела прошлое кулона. Не знаю, как такое возможно: я словно влезла в голову этого гнома-мастера, имени которого не знаю. Точнее, агха — слышала, что гномы предпочитают называть себя так… Или, может быть, влезла в память камня?

Что за чушь — откуда у камней память?…

В одном не сомневаюсь. Ювелир в Академии не солгал дяде Горо: кулон и правда гномьей работы.

Наверное, я сказала это вслух, потому что мама удивилась.

«С чего ты взяла, Уна? Гномы очень редко торгуют с нами. В последние годы — думаю, почти никогда. По крайней мере, открыто… Лучше уж им сидеть у себя, под Старыми горами, и не беспокоить людей. Ты слишком взрослая, чтобы верить в сказки».

Я сделала вид, что соглашаюсь. Расскажи я о том, что видела, — и мама бы точно решила, что я больна.

«Ну, доброй ночи, дорогая», — вскоре сказала мама. Я видела, как потух её взгляд: прилив нежности прошёл, и она торопилась уйти. А мне стало страшно, что сны о войне и магии придут снова. Мне и сейчас страшно.

«Посиди со мной ещё, — попросила я. — Расскажи мне что-нибудь… Пожалуйста».

Мама улыбнулась — как-то натянуто.

«Что рассказать? Уже поздно, и я тоже устала».

«Что угодно. О Великой войне, например. Как она началась? Почему даже профессор Белми не хочет говорить со мной об этом?»

Она нахмурилась — как всегда. Я уже знала, что она ответит.

«Я сама мало что знаю об этом, Уна. Это мужские дела и вопрос к дяде Горо… Но тебе вообще ни к чему знать о таких ужасных вещах. Спи спокойно».

И мама ушла, как будто ей опять стало неприятно быть рядом со мной. Я давно замечаю, что временами ей это неприятно; в такие моменты она спешит уйти или отвернуться.

Или, возможно, дело в вопросе о Великой войне? Хотелось бы. Не знаю.

Свеча на моём столике догорает, скоро превратится в лужицу воска… Я должна лечь.

Почему так странно покалывает кончики пальцев?…

Запись семидесятая

Торжественный вечер: только что я перерыла последнюю полку в библиотеке — одну из самых высоких. Ни книги, ни свитка о Великой войне. Придётся смириться с тем, что в Кинбралане я ничего не узнаю.

Я уже давно веду записи не каждый день, но эта тетрадь заканчивается. Нужно будет завести новую.

Сегодня утром я слышала первую капель. А под крышей над моей комнатой ласточки вьют гнездо. Хорошо, что наступают тёплые дни — хотя и зимы мне немного жаль…

Я уже загадала, что решусь проведать могилу дедушки, когда снег сойдёт до конца. Мне хочется сходить в склеп одной.

Вчера снова случилось кое-что необычное. Кажется, я начинаю к этому привыкать и почти не удивляюсь. Когда в последний раз я удивилась — или, тем более, испугалась? Пожалуй, в тот день, когда на Делле, жене конюха, загорелось платье… По-моему, здесь я ещё не писала об этом. Мне до сих пор стыдно.

Наместник Велдакир тогда устроил турнир в Академии — в честь рождения у короля сына-первенца. Дядя Горо прямо расцвёл, получив эту новость: засиделся за зиму. Даже достал точильный камень и упражнялся с мечом во дворе (мне почему-то кажется, что не очень успешно)… В конюшне он подбирал лошадь для поездки. Я увязалась за ним — хотела повидать Свирепого и Ворону. Дядя Горо считает, что Ворона сильно сдала; а ведь когда-то на ней — жеребёнке — меня учили ездить верхом… Неважно.

Я кормила Ворону ячменными сухарями (она по-прежнему к ним неравнодушна), когда в конюшню пришла Делла. Пришла не одна, а с Бри — точнее, она волокла его за собой, схватив за ухо… Скрутила двумя пальцами — как только она умеет — и за что-то отчитывала. Бри ей не сын и вообще не родственник, но Делла — гроза всех слуг в замке; я знаю, что и Бри, и Эльде от неё доставалось. Делла считает, наверное, что мать Бри слишком мягка с ним.

Она долго не замечала нас с дядей Горо. Всё вопила на несчастного Бри и выкручивала ему ухо (уже и без того красное), хотя он уже почти взрослый и скоро может стать главным поваром, а так выкручивать уши допустимо только маленьким детям, разве нет?… Насчёт повара — я, конечно, погорячилась. Ещё есть вероятность, что всё-таки мечта Бри сбудется и он уедет в Академию, чтобы наняться к кому-нибудь в подмастерья… Бри всегда хотелось жить в городе.

Если вкратце, я разозлилась на Деллу — что бы там ни натворил Бри. Я разозлилась так, что на секунду представила… Ну да, я представила именно то, что случилось. Подол платья Деллы ярко вспыхнул и загорелся — просто так, сам собой. Она выпустила Бри и с проклятьями кинулась к бочке, где конюх держит воду для лошадиных поилок. Дядя Горо долго хохотал; он сказал, что Деллу покарал бог Шейиз, и поделом.

А мне стало страшно. Я ведь просто подумала об этом — подумала и захотела, не вдаваясь в размышления… Что случилось бы, если бы рядом не оказалось бочки с водой? А если бы на месте Деллы был кто-то другой — профессор Белми, или дядя, или мама?

Совпадение? Не думаю. По крайней мере, у меня опять ныли виски и немели кончики пальцев — всё как в те, другие разы.

Ну вот, я записала это. Я ужасный человек.

Теперь — о том, что произошло вчера на моём любимом чердаке, в бывшей голубятне…

Увы, в следующий раз. Мама прислала за мной свою служанку — зовёт в покои отца, чтобы прочитать какое-то «важное письмо» от лорда Каннерти.

Раньше при мне никогда не читали письма от взрослых. Только от тёти Алисии — но она пишет редко, потому что терпеть не может этого делать… Значит, случай в голубятне подождёт. Жаль. По-моему, осмыслить какое-нибудь событие гораздо проще, если изложить его на бумаге.

Запись семьдесят первая

Даже не знаю теперь, что важнее — случай в голубятне или то, что мне сообщили в отцовских покоях. Скорее второе, потому что очередное видение о прошлом (пускай такое прекрасное и жуткое) вряд ли способно изменить (причём не в лучшую сторону) всю мою жизнь… Я чувствую столько всего сразу, но главным образом злость. И ещё обиду.

Почему мне ничего не сказали раньше?!

Не могу поверить. То есть — нет, я, конечно, могу поверить. Это вполне правдоподобно и правильно, и, наверное, это всегда и делается примерно в моём возрасте, по крайней мере в Ти'арге, но…

Но это же я. Уна. И мои родители, которые ни слова не сказали мне о своих планах. Просто мама всю зиму после похорон дедушки обменивалась письмами со старым лордом Каннерти из Каннерана, с его женой и сыном, со всей его семьёй. И они договорились. Ну разумеется: никто не умеет договариваться лучше, чем мама. Думаю, все они уже уверены, что породниться с Тоури — это самая великолепная участь в Обетованном.

Обручение. Обручение с молодым Риартом Каннерти.

С тем долговязым самодовольным парнем, который так откровенно скучал, расхаживая по нашему склепу. Он, по-моему, выше некоторых осинок в аллее… И на целую голову выше Бри.

И всё время грызёт ногти. Это отвратительно.

Ну хорошо, я придираюсь. Ничего в нём нет, на самом деле, такого уж отвратительного. За что-то ведь его обожают родственники — хотя и необязательно за что-то определённое…

Но — жених?!

«Каннерти наконец-то выслали предложение, и мы ответим согласием. Отказать невозможно: этот союз выгоден и разумен. Сейчас в Ти'арге не найти более уважаемой семьи, чем Каннерти… Уважаемой — и при этом не нищей, как мы, Уна. Ты уже не ребёнок и должна понимать, — монотонно мурлыкала мама, пока я стояла там, возле постели отца, и сжимала челюсти, чтобы не расплакаться… У меня даже щёки заболели от этого, честное слово. Я не расплакалась, но легче не стало. — У Каннерти чудесные поля, они торгуют льном и пшеницей. Земли Каннерана южнее и плодороднее наших, горы не подпирают их с севера. У них с десяток деревень, а не две, как у нас. Замок стоит на озере Кирло, куда впадает один из притоков Реки Забвения… Там вдоволь всего, дорогая моя. Ты ни в чём не будешь нуждаться. И всего за три дня езды можно добраться сюда, в гости… Я никогда не отдам тебя замуж в Альсунг, Уна, за кого-нибудь из северных варваров. Знаю, что многие лорды и леди Ти'арга поступают именно так — надо же подольститься к королю, — но я ведь не изверг…»

«Мы не изверги, — мягко поправил отец. — Тебе там понравится, Уна. Каннерти — славные люди, а Риарт — неглупый и храбрый мальчик, насколько я могу судить… Говорят, он неплох в бое на мечах и в соколиной охоте, бегло говорит на дорелийском и альсунгском. Отец обучает его всем премудростям по управлению замком — всему, что твой дедушка (да хранят его душу боги) не передал нам с Горо так, как следовало бы… А главное — он единственный наследник Каннерана. Риарт станет для тебя защитой, а это важно для меня. Времена сейчас трудные».

Отец лежал, как всегда, под толстым меховым одеялом. Именно он прочитал мне письмо старого Каннерти — с остановками, выразительно и серьёзно; у мамы бы не получилось так же. Он похудел ещё сильнее за последние дни. На макушке у него — заметная плешь. Он улыбался, но как-то грустно (или, может быть, мне так показалось)… На столике у кровати стояло блюдо — надкушенный ломоть хлеба с сыром и бокал вина. Значит, он действительно не может много есть, мама не преувеличивала… Отец сложил руки поверх одеяла, и меня поразило, как кожа на них обтянула каждую косточку — плёнкой, точно на лапках у птенцов, которых таскает на кухню Мирми. Которых она душит.

То ли от его рук, то ли от духоты в покоях у меня закружилась голова. Я села и спросила: когда?

Я обращалась к отцу, но ответила мама. Она сидела в кресле у окна — красивая, в тёмно-красном бархатном платье. Сегодня она впервые сняла траур по дедушке.

«Торопиться некуда, Уна. Мы съездим к Каннерти в гости, ты познакомишься с Риартом. Думаю, вы подружитесь. Нет — я уверена, что подружитесь. Общение с юным лордом, безусловно, полезнее для тебя, чем с твоим поварёнком… Само обручение можно провести когда угодно, хоть в следующем году. Тебе уже исполнится пятнадцать. А брак… Что ж, в семнадцать ты станешь совершеннолетней, и…»

«Это довольно рано, Мора, — сказал отец. Он свернул письмо, и я увидела, что руки у него дрожат. — Очень рано. Я не думаю, что Уна будет готова».

«Война с Дорелией продолжается, Дарет, — прохладно сказала мама, не глядя на него. Ничего особенного не было в её тоне, но я ощутила напряжение в воздухе — будто перед грозой… До меня вдруг дошло, что я очень давно не видела их беседующими — хоть о чём-нибудь, кроме хозяйственных мелочей и погоды. Насколько всё разладилось между ними; и какая доля скрыта от меня? — Мы не сможем обеспечить Уне полную безопасность, если она останется в Кинбралане. К тому же, если боги будут милостивы, Горо всё-таки женится. Тогда замок и земли достанутся его детям… У Уны должен появиться собственный дом».

«У неё есть дом. И всегда будет, пока я жив… — отец закашлялся; мама встала и подала ему бокал. Половину он расплескал себе на рубашку. Поморщился от досады. — Ей хорошо здесь. Правда, Уна? Кинбралан — немного мрачное место для девочки, но…»

«Немного?» — переспросила мама. Я удивилась: никогда не слышала от неё такого едкого тона.

«Да, немного, — тихо, но твёрдо сказал отец. Он постоянно смотрел на маму — а она постоянно отводила глаза. Мне это не нравилось. — Уна выросла в Кинбралане и была здесь счастлива. Я считаю, что со свадьбой ей незачем спешить. Это успеется. А что до дорелийцев — мы живём не вплотную к границе, чтобы их опасаться…»

«А я считаю иначе. Я её мать».

«Напомнить, кто я, Мора?… Не спорю, я принимал мало участия в её воспитании, — лицо отца исказилось от горечи, когда он взглянул на свои ноги. Мне захотелось обнять его — или сбежать без оглядки… Чтобы не видеть странное выражение мамы. Это была (боюсь писать) брезгливость?… — Мало — по понятным причинам. Но я волнуюсь о будущем Уны не меньше, чем ты. Как отец и один из владетелей Кинбралана, я даю согласие на этот брак. Однако — лишь после совершеннолетия Уны и после того дня, когда она сама сочтёт нужным».

«О боги, Дарет…» — мама явно хотела сказать, что-то ещё, но вздохнула и замолчала. Я попросила позволения уйти, и вот теперь сижу на полу, записывая всё это.

На полу — потому что на столе нет места из-за книг. А библиотеку мама заперла на ночь.

Я обдумаю всё это позже — Риарта Каннерти, и обручение, и маму с отцом. Обязательно обдумаю.

От меня, собственно говоря, не требовалось соглашаться… Не знаю, имею ли я право обижаться на них. Я ничего не знаю.

Рука уже ноет. Вкратце напишу о другом. Наконец-то очередь дошла до чердака-голубятни… Трудно поверить, но даже об этом писать приятнее, чем о предстоящей поездке в Каннеран.

Итак, вчера на чердаке я дочитывала «О причинах и следствиях» философа Лорцо Гуэррского. Труд нудный и древний: с кезоррианского его перевели четыреста лет назад. Профессор Белми изучал по нему философию (и это заметно…); он задал мне прочитать книгу полностью, поразмыслив об основных положениях. По-моему — только ради того, чтобы я не сидела без дела; но это неважно… Так вот, в библиотеке убиралась служанка, поэтому я отправилась на свой чердак. Там всегда безлюдно.

Я устроилась на краешке одной из тех странных дыр в полу, положила книгу на колени… И тогда вернулась головная боль — вместе с покалыванием в кончиках пальцев. Ещё какое-то время я пыталась читать, но потом буквы стали расплываться перед глазами. Я уронила Лорцо Гуэррского (к сожалению, прямо на пятнышко птичьего помёта) и увидела…

Это была истина о том месте, где я находилась. Это была его суть — главная служба, которую оно когда-то сослужило. Я точно знаю это, хотя понятия не имею, откуда.

Я находилась там же, на чердаке западной башни — и тогда это уже был чердак, набитый всяким хламом, а не почтовая голубятня. Но доски пола сначала были целыми. Я видела, как начерченные мелом символы, круги и многоугольники покрывают весь пол. Они сплетались в лабиринт, перетекали друг в друга, как белые змеи, и светились под полной луной. Луну здесь всегда прекрасно видно — и в ту ночь серебристый свет затоплял чердак… Я видела потоки какой-то властной силы — сияющие, немыслимые; они пронизывали всё вокруг, дрожью проходили через меня. Вся башня — от фундамента до крыши — тоже дрожала из-за них.

Больше я ничего не поняла. Огни и мерцание, и сотни тоскливых голосов — будто горюющих о чём-то, зовущих издалека… Голоса доносились из зарослей с чёрными шипами. Тёрн. Я видела, как шипастые побеги тянутся снизу, пробивая пол чердака, и слышала, что как раз от них и доносятся те голоса. Щепки разлетались по меловым рисункам, и один за другим потухали огоньки свечей, расставленных по кругу… Шипы разрастались гуще и гуще, от них нельзя было спастись — казалось, что они рождены не землёй, а самой ночью, тенями, мраком.

Может быть — чьим-то личным, особым мраком.

Пряный аромат почти сбивал меня с ног; наверное, так пахнет магия. Никаких других желаний не осталось — только подчиниться ритму этой дрожи, только смотреть и смотреть на призванные кем-то шипы…

Там, под луной, в зарослях тёрна, стоял человек в чёрной одежде. Он был прекрасен — как безумный колдун, лорд Ровейн с портрета; а может, ещё прекраснее. Откуда-то я знала, что это его магия призвала сюда говорящие терновые шипы. Его магия и его боль — ох, сколько в нём было боли! Думаю, часть её просочилась в меня — потому что я закричала…

Хорошо, что в ту башню никто не заходит.

Но мне так хотелось помочь тому человеку!.. Кем он был, что за тёмное колдовство творил в нашем замке? Кто причинил ему такие страдания?

Теперь я знаю, откуда взялись те дыры в полу. Но вопросов не стало меньше.

Я очнулась рядом с фолиантом Лорцо Гуэррского. С меня ручьями тёк пот, и совершенно не было сил что-то записывать… И сейчас я вздрагиваю, как только вспоминаю об этом. На меня накатила такая слабость, что встать удалось не сразу.

Ах, да. Ещё края страниц в книге чуть-чуть обгорели…

Уже глубокая ночь, мне пора заканчивать. Но я уверена, что не усну, пока не запишу главное.

«Что мы имеем в итоге рассуждений» — как пишут философы из Академии?… Я вижу прошлое вещей и мест — либо, возможно, их истинную сущность. Я вижу кошмары о давней истории Обетованного, о людях (и не-людях), которых никогда не знала. Иногда, если я сильно злюсь или радуюсь, предметы поблизости могут двигаться, вспыхивать или покрываться корочкой льда сами по себе. Дважды мне казалось, что я слышу чужие мысли: сначала так было с дядей Горо, а потом с профессором Белми. Оба раза — этой зимой.

В общем, кажется, мне сейчас совсем не до забот с обручением и не до Риарта Каннерти, будь он хоть лучшим соколиным охотником в Обетованном и знай хоть пять языков…

Я боюсь писать это.

Я должна написать это.

У меня есть магический Дар?

Конец первой из дневниковых тетрадей

ГЛАВА II

Пять лет спустя. Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан — тракт

В Кинбралане царила суматоха — если, конечно, так можно было назвать беготню немногочисленной кучки слуг по коридорам и залам. Леди Мора Тоури, очаровательная супруга лорда Дарета (очаровательная — по отзывам едва ли не всех, кто был знаком с ней), затеяла уборку одновременно со сборами в гости. Выцветшие, расползающиеся от старости гобелены снимали со стен, выбивали и чистили; ковры сворачивали и тоже избавляли от пыли; на кухне старательно сдирали налёт грязи как со столового серебра, так и с простой неблагородной жести. Леди Мора лично проследила, чтобы слуги привели наконец-то в порядок медные дверные ручки и скобы для факелов (и когда масляные лампы в этой глуши будут использоваться не только в библиотеке?… — с тоской думала она, в который уже раз посчитав, что не готова так разбрасываться деньгами). Плотник, нанятый в Меертоне, сколотил для трапезного зала два новых стула вместо совсем развалившихся. Он же соорудил для самой леди новый платяной шкаф (в два раза больше прежнего — ибо леди Мора полагала, что красивая женщина обязана следить за собой). Из зала для приёмов по распоряжению леди вынесли старый «трон» — кресло, в котором лорд Гордигер, следуя примеру предков, всегда принимал гостей и просителей. Зачем оно нужно — такое мрачное и жёсткое, — если его хозяина давно нет? В самом деле, смешно воображать, будто когда-нибудь Гордигер-младший усядется в него и начнёт вести себя, как подобает владетелю Кинбралана… Только не этот вечно пьяный шут-громила, от эля и пива нарастивший приличный живот. Леди Мора поразмыслила и заменила «трон» на несколько глубоких мягких кресел для предполагаемых гостей. Их она приобрела в Академии-столице и даже о ткани обивки позаботилась особо: на тёмно-синих креслах, в точности как на знамёнах по всему замку, красовалась вышивка — пучок осиновых прутьев в железном обруче. Леди Мора расставила кресла кругом, а по углам зала водрузила напольные вазы с полевыми цветами.

Впрочем, Кинбралан и после всего этого казался ей суровым и зловещим — каменным чудищем с ледяной кровью. Чёрным волком, прижавшимся спиной к скале под названием Синий Зуб. Местом, откуда далеко до столицы с изысканным двором наместника, до богатых маленьких городков и тёплых земель ти'аргского юга, питаемых притоками Реки Забвения… Ещё дальше — до Дорелии, Кезорре или Минши, далёких королевств, которые леди Море порой рисовались чуть ли не чертогами богов.

Леди Море вечно было здесь темно и холодно — не только в унылых дождях и снегопадах, но и летом. Не спасали ни камины, протапливать которые она приказывала круглый год, ни регулярно отмываемые стёкла в узких окнах. Когда-то, в юности, леди Мора искренне верила, что полюбит Кинбралан или, по крайней мере, привыкнет к нему.

Но чуда не произошло. Она по-прежнему была одинока и ненавидела это дикое место, полное сквозняков, кричащее о своей древней кровавой истории. Ненавидела всё в нём — от знамён на башнях, рва и чёрно-серых ворот до запущенного сада с осинами. Ненавидела маленький охотничий лес, который приходилось делить с лордами-соседями. Ненавидела ржаные и ячменные поля — скудные, распаханные на бедной земле предгорий. Терпеть не могла деревни Делг и Роуви с их крестьянами; простолюдины казались ей — все поголовно — тупыми и вороватыми, а в каждом их взгляде на «хозяев со скалы» леди Море мерещилась ненависть. Она всегда недоумевала: как леди Алисия (до своего счастливого брака) могла проводить целые дни среди крестьян, да ещё и веселиться с ними на празднике урожая?… Она ненавидела подземелья замка с многовековыми темницами, и необъятную библиотеку, и чердаки, по которым зимой с воем и визгом гуляет ветер. Склеп за западной стеной и горные дороги, которые временами почти отрезают Кинбралан, выросший в кряжистых возвышенностях, от остального мира. Пыльные, тяжёлые занавеси, и балдахины, и громоздкие канделябры, подобных которым, наверное, уже пару столетий не сыщешь в Обетованном…

Ненавидела она и своего калеку-мужа, вот уже который год медленно умирающего в душных, безвкусно обставленных покоях. Выходя за него, леди Мора мечтала о счастье. Перед свадьбой она с упоением примеряла свой новый титул: на ночь шептала в подушку «леди Тоури, супруга Дарета Тоури» — и засыпала с блаженной улыбкой. То и дело смотрелась в зеркало, начёсывала свои (и без того пышные, чем она всегда гордилась) каштановые волосы, радовалась волнам завитков. Натиралась дорогими миншийскими мазями, чтобы отбелить кожу. Бедная семья Моры не так уж много могла себе позволить, но она готовилась изо всех сил: ведь положено молодой жене угождать своему мужу… Однако случилось то, что случилось.

Леди Мора получила не доблестного и обходительного мужа-рыцаря, одного из наследников древнего рода — а капризного, невзрачного мальчишку, который вырос в тени более успешных братьев и властных родителей. Вскоре после свадьбы — не прошло и десяти дней — Дарета поразила загадочная болезнь: мгновенный приступ с судорогами, удар, которому ни один лекарь не нашёл объяснений. Капризный мальчишка стал ещё и увечным — недочеловеком, недомужчиной; и жалость Моры быстро превратилась в отвращение. Может, участь Дарета вызвала чья-нибудь тёмная магия — или древнее проклятие злосчастного рода Тоури; или боги покарали их за гордыню?… Леди Мора не знала, да и не так уж важно это было для неё. Её занимала и ранила лишь собственная судьба — судьба сиделки, обречённой на пожизненные страдания. Она ничем не заслужила такого. Она годами умело играла свою роль: вошла в доверие к старому лорду, пыталась наладить отношения с мужем и его роднёй. Но, если бы леди Море представилась возможность сбежать, не опозорив при этом себя и не потеряв всё, она бы использовала её не задумываясь.

Такой возможности не представилось.

Годы шли, королева Альсунга захватила Ти'арг — а леди Мора по-прежнему прозябала в глуши, мысленно проклиная каждый камень Кинбралана. Хотя возраст мало испортил её, красоту юности было уже не вернуть. Леди Мора сокрушалась о ней, как плакальщицы на похоронах сокрушаются об усопшем.

Единственным живым существом, которого она здесь любила, была дочь. Уна. Странное создание — странное, как её родовой замок. Ранимое, своевольное, закрытое наглухо, совершенно не похожее на неё… Иногда Море казалось, что та ночь, под покровом которой Уна была зачата, привиделась ей во сне — настолько всё было тогда нереально и неправильно. Настолько сильным, до боли, было её желание. Ни до, ни после ей не довелось испытать ничего подобного. Леди Мора не раскаивалась в своём грехе, о нет; но Уна стала вечным напоминанием о той колдовской боли, о ране, которой не подобрать исцеления. Мора любила её отчаянно — так, что порой из-под любви пробивалась ненависть.

Теперь подошло — слава Льер — время, когда леди Мора может выдать дочь за Риарта Каннерти. Уне скоро исполнится двадцать: она родилась на исходе лета, за месяц до праздника урожая, так что осталось совсем немного. Скоро она потеряет право оттягивать. Она и сама это понимает.

Скоро, но не прямо сейчас — потому что леди Алисия родила второго сына и пригласила их в гости на семейное празднество. Леди Мора была рада поездке: она любила хлопоты и сборы, которые вносили хоть какое-то разнообразие в ежедневную тоску. И, кроме того, они уже два года не были в Рориглане — в замке мужа Алисии, где она наконец-то остепенилась. На юге, в низовьях Реки Забвения, уж точно гораздо лучше, чем здесь — вплотную к Старым горам, чуть на юго-запад от Волчьей Пустоши… Везде лучше, чем в Кинбралане. А каждый день вдали от мужа — это и вовсе бесценный подарок.

Леди Мора собиралась сама и периодически понукала Уну (должно же это бледное недоразумение хоть когда-то отрываться от своих книжек!..) Вот уже третий день — с тех пор, как от Алисии прибыл слуга с письмом, — Мора была в хорошем настроении.

Только одно его омрачало. Одна мелочь — казалось бы, ничего существенного, но…

Своему первенцу Алисия дала имя Гордигер — родовое имя семьи Тоури, в честь отца и брата. Леди Мору её выбор вполне устроил; да и племянник рос весёлым, подвижным крепышом. Но второй сын… Леди Мора долго вчитывалась в имя младенца, которое Алисия вывела крупными размашистыми буквами. Вывела, наверняка ликуя: Мора подозревала, что так исполнилась её давняя мечта.

Альен. Алисия назвала ребёнка Альеном.

* * *

Уна подула на обожжённые пальцы и поспешно стёрла последний штрих в цепи символов. Хорошо, что она выбрала сегодня карандаш, а не чернила… Кольцо на столе не просто осталось видимым — даже не побледнело и не обратилось в прозрачный сгусток тумана, как было два дня назад. Снова у неё не получилось.

Зато край стола и бумага под ладонями накалились и задрожали, будто готовясь взорваться. Уне казалось, что точно так же, изнутри, накалилась она — большой нелепый котёл, что скоро лопнет… Уна отложила лист с символами, книгу со схемой-образцом, многострадальное кольцо, переплела пальцы в замок — и задумалась.

Заклятие невидимости было лишь одним из многих — из сотен и десятков, которые ей не удалось (и, может быть, не удастся) освоить самостоятельно. С каждым годом Уна всё отчётливее понимала, что предел близок: рано или поздно, в страшном «когда-нибудь потом», она уже не сможет молчать о своём Даре. Дар разрывал, переполнял её, присылая то кошмарные сны и томящие видения, то бессонницу — а то и беспричинную, звериную тоску, когда хочется лишь бродить ночами по замку и окрестностям в поисках неведомо чего. Были, конечно, и дни, когда Уна чувствовала себя звенящей от радости, полной сил — почти всемогущей, — но они возвращались всё реже, и всё меньше простых, каждодневных вещей приносили ей покой и счастье.

Уже несколько лет Уна выторговывала себе по несколько часов в день — выторговывала у образа жизни, подобающего леди (возня со слугами, бесцельные прогулки, ленивая болтовня с соседями, шитьё и вышивание без конца…), чтобы закрыться в библиотеке или своей комнате. Ключ от библиотеки в день совершеннолетия — когда ей исполнилось семнадцать — перекочевал к Уне от матери, так сказать, официально; но вообще-то она задолго до этого бессовестно овладела копией, осчастливив заказом кузнеца из деревушки Делг. Все книги и свитки Кинбралана, которые хотя бы отдалённо, глухим эхом, касались магии, стали владениями Уны — её личной загадочной страной, спрятанной от посторонних. Она уходила в эту страну сначала с трепетом, а потом — по привычке, уже не мысля себя без неё. Уна несла свою тайну, не зная, на что она больше похожа: на золотое сокровище или на гнойные струпья прокажённого…

Пожалуй, сравнение с проказой было всё же уместнее. Именно так Уна ощущала свой Дар, погружаясь в историю Обетованного, а заодно — в историю своего рода.

Все записи хроник о лордах и леди Тоури, владевших магией, напоминали жуткие сказки в исполнении тёти Алисии, которыми Уна заслушивалась в детстве. Ничего хорошего, честного, справедливого; никаких оправданий. Отцеубийца лорд Ровейн был только началом — тем, кто протоптал длинную дорогу для злодейств и безумия. Уна листала страницы с выцветшими чернилами — страницы, в которые явно много лет никто не заглядывал, — и кожа её покрывалась мурашками, а мысли мрачнели. Клеймо всегда было однозначным, в духе старонравного северного Ти'арга: «колдун» или «ведьма», «убийца», «насильник», «блудница», «глумление над богами», «растление детей», «некромантия», «заговор против короля»… Почему её предки так упивались злом — если всё это правда? Что лишало их рассудка — суровые зимы предгорий, холодные стены Кинбралана, сама магия… Или просто одиночество?

А если неправда — за что их так очернила молва? Не могли же люди этих краёв в течение стольких веков ненавидеть магию просто так, без всяких оснований…

Или могли?

Как бы там ни было, эта ненависть глубоко въелась в души людей. Крестьяне из Делга и Роуви, с которыми Уне доводилось разговаривать (таких было немного); торговцы и ремесленники из Академии и Меертона; жрецы четырёх богов и Прародителя; аристократы и рыцари Ти'арга наравне с двурами-землевладельцами Альсунга… Их объединяло неприятие магии — разной степени, от полуравнодушного недоверия до озлобленности (особенно если это было связано с чем-то личным). Повлияла, видимо, и Великая война. Уне иногда казалось, что она видит в воздухе линии этой простой схемы: «наш многолетний враг — Дорелия; Долина Отражений, где обучаются маги, — в границах Дорелии; Отражения живут и мыслят не так, как мы; волшебники владеют силой, недоступной большинству смертных; вывод: любая магия — зло». Чётко и линейно, как в трудах философов, которые предпочитал профессор Белми. Настолько чётко, что бесполезно опровергать.

Повлиял, конечно, и Альсунг, под чьим владычеством Ти'арг жил вот уже двадцать лет. Уна знала, что там детей и подростков, в которых пробуждается Дар, без особых сожалений убивают — приносят в жертву собственным многочисленным богам. Любой альсунгец скорее умрёт, чем отправится сам или отправит дитя в такое «проклятое место», как Долина Отражений. Королева Хелт, правда, определённо училась магии; у Уны не укладывалось в голове, как её семья (ведь была же у неё семья?…) могла сделать такое исключение. Наверное, это были очень храбрые люди. Или они просто до самозабвения любили свою златовласую дочь — так сильно, что любовь победила законы королевства…

Ничего хорошего, впрочем, из этого не вышло.

Уна, в общем-то, решилась бы наплевать на общее мнение, если бы его не разделяли её близкие. Магии не доверяли все, кого она знала, кроме тёти Алисии… Но тётя Алисия в последние годы с головой ушла в заботу о муже и детях. Уна редко видела её — и ещё реже отваживалась о чём-нибудь с ней посоветоваться. При каждой встрече она замечала, как её вечно унылое лицо и странные темы для бесед расстраивают и угнетают тётю (хотя та — по своей доброте — и старается не показывать это)… Нет, откровенность с тётей Алисией ничего бы ей не дала.

Отец боится магии до дрожи — и к тому же, увы, не хуже неё знаком с семейными преданиями. Кроме того… Зачем себе лгать — отец не принимает никаких решений, и никогда не принимал. Он угасает в своей северной башенке, среди гобеленов со сценами битв и поединков — тех, в которых никогда не сможет поучаствовать. Он лелеет свою боль и свои неподвижные ноги; он любит Уну, но вряд ли часто вспоминает о ней — как если бы она уже давно вышла замуж и жила отдельно, превратившись в тёплое воспоминание. Он ответил бы ей, как всегда: «Решай сама, дорогая… А лучше посоветуйся с мамой», — и улыбнулся бы беспомощно, вновь разорвав Уне сердце.

Дядя Горо всё больше пьёт; он и охотится-то меньше, не говоря уже о прочих занятиях. Охота была его главной страстью, но даже она уже не так увлекает его. Он погружается в угрюмые хмельные раздумья, в вялые перепалки с матерью Уны, в воспоминания и тренировочную рубку на мечах с приятелями — со скользкими типами, которых постоянно подбирает в своих поездках… И можно понять: с кем ему ещё драться, если не осталось в замке ни рыцарей на службе у рода Тоури, ни братьев, которые способны сами передвигаться?… Дядя Горо, похоже, слегка восхищается магией, но боится её куда больше. Он злословит против волшебников при дворе наместника Велдакира каждый раз, когда приезжает из Академии.

Дядя Горо тоже не сказал бы ей ничего дельного.

А мама… О ней в этом смысле нечего было и думать. Мама ни за что не отпустила бы её к Отражениям. Она и так уже давно не скрывает, как Уна разочаровала её; сумела бы она принять дочь-колдунью? Сумела бы поверить, что это не каприз и не «фантазии нелюдимого ребёнка», как она часто выражалась в их спорах?…

Уне не хотелось проверять.

Если верить записям, её предки после обучения в Долине возвращались в Ти'арг другими людьми. Либо вовсе не возвращались (особенно младшие сыновья, которым не суждено было унаследовать Кинбралан) — и тогда отголоски их мерзких дел доносились из Дорелии, Кезорре или с островов Минши. Именно овладев Даром, они сходили с ума, бросались в разврат, проводили тёмные ритуалы, о подробностях которых хроники боязливо умалчивали… То же подтверждалось и в книгах, написанных авторами из других королевств Обетованного — и даже в песнях ти'аргских менестрелей о древних магах. В этих песнях они оказывались коварными и жестокими интриганами гораздо чаще, чем верными помощниками королей.

Однако главным препятствием на пути Уны была память о дедушке. Старый лорд Гордигер будто бы не покидал замок: в коридорах, и в залах, и на витых лестницах Уна порой почти слышала его голос, его смех или гневные крики. Мама могла сколько угодно счищать с Кинбралана (точно плесень со стен) мрачный налёт его присутствия — его долгой и несчастливой жизни, его ненависти к Альсунгу, бывшему Ти'аргу, Дорелии… Да и, вероятно, ко всему Обетованному вообще. И к магии.

Такой по-волчьему лютой нелюбви к волшебству Уна не встречала больше ни в ком. Даже сказки и легенды, даже случайные упоминания о драконах, о гномьем городе Гха'а, о западном материке за океаном или Отражениях выводили дедушку из себя. И уж он-то точно знал прошлое рода Тоури ещё лучше, чем местные сроки сева ржи или свод законов Ти'арга… Уна и представить себе не могла, как бы старый лорд отреагировал, если бы разглядел в своей внучке колдунью. Точнее, могла — но слишком уж страшно было представлять.

Иногда Уна радовалась тому, что Дар пробудился в ней лишь после его смерти. Ей было очень стыдно за такие мысли, но изгнать их до конца почему-то не получалось… Потому что иначе дедушка заклеймил бы её так же, как крестьяне Кинбралана в былые времена клеймили своих лордов. Никакая родственная любовь не спасла бы: для лорда Гордигера каждое слово в семейных хрониках, как и в книгах по истории Ти'арга, было бесспорной истиной.

Больная. Порочная. Выродок.

Вот кем она стала бы для дедушки — и не только для него. Очередным результатом древнего проклятия. Очередным напоминанием.

Уна слышала, что со дня падения Ти'арга ни один ребёнок, рождённый в нём или в Альсунге, не уехал в Долину Отражений. А если учесть политику наместника, который всеми силами стремится ублажить Ледяной Чертог и не навлечь на наместничество гнев королей… Звучит весьма правдоподобно. Скорее всего, пару поколений спустя магия в Ти'арге вымрет, как в Альсунге. Останется страшной сказкой.

Ведь Дорелия — враг. По вине королевства со львом на знамёнах погибло столько их воинов… А эти Отражения, помогающие всем и никому, с одинаковыми дымчатыми глазами и заколдованными зеркалами? А западный материк, почему-то заново открывшийся несколько лет назад — тот, о котором ходят жуткие слухи, на котором совсем не селятся люди? А драконья чешуя и искусно сделанные луки, которые привозят оттуда ушлые миншийские купцы — луки и стрелы, не знающие промаха, сделанные (как говорят) настоящими кентаврами?…

Неудивительно, что год от года ненависть к магии в Ти'арге лишь крепнет. Судя по профессору Белми, даже учёные из знаменитой Академии начинают ею проникаться.

А судя по самой Уне — есть и те, кто прячет свой Дар, те, кого он медленно убивает… Уна боялась раскрыть правду. Она никогда не считала себя трусихой, и собственный страх вызывал у неё отвращение. Но она уже свыклась с ним: с четырнадцати лет жила, прячась в тенях, увязая во лжи. Она была бы счастлива забыть о своём Даре, если бы только он дал ей покой; но он не давал. Магия терзала её, горела в крови, властно требуя выхода. И Уна поняла, что полностью игнорировать её не получится — пусть даже она не осмелится выйти на свет и стать изгоем в своём же доме.

Она попыталась учиться Дару сама, по тем бессвязным обрывкам, что нашла в библиотеке Кинбралана; но вскоре осознала, что терпит поражение. Потрёпанные руководства по магии, схемы с пентаграммами, варианты заклятий, полустёртые изображения талисманов и свитки с рецептами простеньких зелий — вот и всё, что у неё было. Всё это осталось от тех же злосчастных предков (непонятно, почему дедушка не перерыл библиотеку и не сжёг «проклятую писанину»…); чтобы разобраться, требовались знания и навыки, которых у Уны не было. Гигантский объём знаний и навыков. У неё не получалось направить свою волю в нужное русло, «подогнать» её под ритм мира вокруг — ритм огня или льда, фаз луны, птичьих косточек и частей растений… Оказалось — необходима уйма усилий, просто чтобы зажечь силой мысли свечу или сделать крошечное колечко невидимым.

Вместо зелий у неё выходила бесполезная, обычно пахнущая гнилью бурда, и Уна в отчаянии сливала её в помои. Вместо правильно «настроенных» магией талисманов — искорёженные или обгорелые камни и стебли…

И список можно было продолжить. Неудачи причиняли боль, но ещё большую боль причиняло бездействие; Уна чувствовала, что не выдержит, если станет носить в себе Дар, не позволяя ему хоть иногда выходить наружу. Вот тогда она точно свихнётся — или умрёт от головной боли, тоски и ночных кошмаров… Ты не сможешь, не сможешь скрывать и дальше, — всё настойчивее шептало что-то в ней самой. — Дай себе волю. Признай наконец, кто ты есть. Иначе тебя не ждёт ничего, кроме смерти.

Уна совсем не планировала умирать — по крайней мере, в ближайшие лет пятьдесят. И сходить с ума тоже не планировала… Конечно, она не хотела замуж за Риарта Каннерти: со дня обручения они виделись всего трижды, и он по-прежнему казался ей напыщенным и чужим. Но ещё меньше она хотела бы отравить его когда-нибудь за ужином, обезумев от своей безымянной, непонятной окружающим боли.

О боги, как же она устала и запуталась…

Уна вздохнула, возвращаясь в настоящее. Столешница уютно подпирала ей локти. В комнате стоял лёгкий запах дыма от обгорелой бумаги — нужно будет открыть окно и проветрить… Она спрятала в ящик стола книгу о чарах невидимости и сапфир (иногда доставала его из оправы кулона — любой драгоценный камень пригождался в занятиях), а невредимое кольцо бросила в шкатулку с украшениями. Встала и потянулась, разминая затёкшую спину.

Близится полдень. Надо бы заглянуть к отцу, а потом помочь матери со сборами к тёте Алисии… Уна очень надеялась, что поездка в Рориглан не займёт много времени: ведь там она вряд ли сможет надолго оставаться одна.

* * *

До отцовской северной башни можно было добраться только через первый этаж. Уна знала, что многих (в том числе маму) раздражает бестолковая архитектура Кинбралана: таких неудобных зданий никто не строит уже много веков… А сейчас лорды и вовсе часто переселяются из неуютных замков в нарядные дворцы в городах или предместьях. Небольшие, по дорелийской моде, и слегка похожие на игрушки — места для жилья, а не для обороны от возможных врагов.

Но Уна любила Кинбралан. Сквозняки и длинные переходы, пустующие чердаки и крошащиеся по краям ступени, паутина, которая неизменно появляется на следующий же день после уборки, — всё это было его частью и нисколько ей не мешало. Она в очередной раз с удовольствием подумала об этом, спускаясь по витой лестнице из своей комнаты. Её башню слуги между собой называли Девичьей: здесь испокон веков жили сёстры и дочери лордов Тоури. Иногда Уна пыталась представить, сколько девочек и девушек спали, вышивали и пели, смеялись и плакали именно в её покоях — а потом выходили замуж и уезжали… Или не уезжали. Или умирали здесь же, в Кинбралане.

Есть в этом что-то жуткое до бессмысленности (или бессмысленное до жути) — женщина либо выходит замуж, либо умирает, запертая в четырёх стенах, в душном облаке насмешек и пересудов. И чем более знатной она крови, тем больше пересудов. Мысли об этом всегда выбивали Уну из колеи. Хотя давно миновал тот возраст, когда она жалела, что не родилась мальчиком (мужчинам Обетованного приходится труднее во множестве других отношений — а особенно сейчас, когда то тут, то там вспыхивают очаги Великой войны), ей всё ещё порой казалось, что в расчёты богов или мудрецов древности вкралась какая-то ошибка…

Пробегая по нижним ступеням лестницы (можно и через ступеньку, если никто не видит…), Уна столкнулась с Бри — к печали поительницы Льер, как любила приговаривать няня Вилла. Он поднимался наверх и нёс плошку, в которой жирно белела сметана. Уна вовремя остановилась — иначе большая часть сметаны осталась бы у неё на платье.

— Миледи, — отступив, Бри густо покраснел.

И к чему обязательно краснеть при встрече?… Эту глупую привычку Бри завёл лишь в последние месяцы. Иногда Уну так и подмывало съязвить и поинтересоваться — что изменилось, уж не выросли ли у неё рога или драконьи крылья, если он так поражённо таращится?… А иногда ей было искренне всё равно. Весной и в начале лета, как сейчас — почти всегда; в эти дни Дар бывал особенно настойчивым, а кошмары и видения о прошлом Кинбралана набрасывались на неё каждую ночь.

— Бри, — прохладно произнесла Уна и кивнула на плошку. — Сметана для кошки?

— Да… — Бри не поднимал глаз. — Мне показалось, что Маур забежал в эту башню. Это сын Мирми… То есть котёнок. Маур. Простите, миледи.

Жалкое зрелище.

Уна приподняла голову. Были времена, когда её умиляла неуклюжесть кухонного мальчика — однако с тех пор Бриан успел вымахать, раздаться в плечах до ширины маминого шкафа и посвататься к Эльде, дочери конюха. А ещё напрочь позабыть о той дружбе, что когда-то их связывала. Уна даже завидовала этой способности легко забывать; ею же обладала, например, кузина Ирма и её щебечущие подружки…

Завидовала, потому что её этой способностью обделили боги. Или судьба. Уна пока не определилась до конца, верит ли она как в то, так и в другое.

— Понятно. Удачи в поисках.

— Спасибо, миледи… — Бри переминался с ноги на ногу, прижимая плошку к груди. Уна прошла мимо него и уже почти повернула за угол, но вдруг услышала: — Завтра вы уезжаете в Рориглан? Миледи Мора сегодня так сказала.

Сегодня… Будто бы на кухне не судачат об их отъезде с того же дня, как пришло письмо. Уна не верила ему.

— Да, завтра, — не оборачиваясь, сказала она. «Вы должны называть меня Бри, миледи»… К тому, кто сам запретил называть себя полным именем, оборачиваться необязательно. Слуга или нет — для неё это было неважно. И всё-таки… Жизнь есть жизнь, конечно, и Бри сделал свой выбор. Кто знает, к каким… сложностям и сплетням могла бы привести их дружба, продолжившись. — Завтра утром. А что?

— Ничего, — Уна не видела Бри, но по голосу догадалась, что он улыбается. У него была хорошая, простая улыбка — не такая, как у кузины Ирмы, лорда Риарта или других её сверстников из ти'аргской знати. Бри любой мелочи мог улыбаться так, словно услышал новость, которой ждал всю жизнь. — Просто хотел поздравить Вас с маленьким кузеном. Не сочтите за дерзость, миледи.

Всё звучало бы замечательно, если бы Бри не добавил последнюю фразу… Уну передёрнуло.

— Не сочту.

Бри вздохнул. В башнях звуки разносились очень хорошо, поэтому Уна расслышала, что вздох был особенным — вздох человека, который набирается смелости. Она терпеливо ждала.

— Передайте, пожалуйста, мои поздравления и мой привет леди Алисии. Мне кажется, она должна меня помнить.

Разумеется, должна: тётя Алисия даже всех крестьян Делга и Роуви до сих пор помнит по именам, со всеми родственными связями… Что уж говорить о слугах. Уне хотелось развернуться и накричать на Бри (ну, или заклятием впечатать эту сметану ему в рубаху — для пущей зрелищности), чтобы он прекратил унижаться.

Вместо этого она спокойно пообещала, что передаст.

Бри снова вздохнул — и снова страдальчески. Он явно почему-то не хотел уходить… Иногда (довольно редко) мысли других людей становились слишком громкими и просачивались Уне в голову — как если бы кто-то бормотал на ухо знакомым, но приглушённым и сбивчивым голосом. Наверное, это была ещё одна из форм проявления Дара. Самая ненавистная. Уна порадовалась, что не слышит мыслей Бри сейчас.

— Благодарю, миледи. Знаете, мне бы тоже хотелось увидеть маленького Альена.

На этот раз Уна не выдержала и посмотрела на него через плечо.

— Маленького… Альена?

— Ну да, — Бри растерялся. — Я слышал, что так назвали ребёнка леди Алисии… Разве нет?

Слуги знают… И родители, конечно, знают. А вот она — нет.

Что ж, уже привычная ситуация.

Лорд Альен был для Уны главной загадкой Кинбралана — за исключением заковыристой загадки о том, что ей делать с собственной магией… Из странных недомолвок мамы, свирепых выкриков дедушки, из шёпота камней замка и дрожи осиновых веток проглядывала одна большая тайна. Эту тайну тщательно оберегали от посторонних — и от Уны. До какого-то возраста она была уверена, что у неё всего три дяди и что Горо и есть первенец, изначальный наследник дедушки. Лишь неверное воспоминание о зимнем дне из детства подсказывало правду. Ещё были редкие оговорки тёти Алисии — однако после каждой из них она ловко меняла тему и отказывалась отвечать на расспросы Уны… Всё стало иначе, когда Уна выросла и (тем более) когда в ней пробудился Дар.

Она и до этого, впрочем, видела, как дедушка исходит гневом и болью, сыплет обличительными речами непонятно в чей адрес — точно перед ним призрак старого врага. Видела, что дядя Горо со злым азартом пускается в споры с ним, как только побольше выпьет. Слышала, что в разговорах старших (в тех, что — украдкой, шёпотом, за прикрытыми дверями) постоянно мелькает некий ОН: не то великий, исключительный человек, не то причина всех несчастий… На полях библиотечных книг и свитков (о магии и не только) Уне постоянно попадались записи и пометы, сделанные одним и тем же почерком — тонким и стремительным, красивым, но немного взахлёб. Видение с чердака-голубятни — о маге в терновых шипах, при свете луны — больше не возвращалось к ней; однако Уна чувствовала связь видения с реальным прошлым. С ещё одним порождением сумерек Кинбралана — с человеком, который почему-то покинул замок уже до её рождения, разорвав все кровные узы, поставив под запрет даже своё имя… Любое его упоминание ранило (хоть и по-разному) всех в семье; в замке не хранили ни его вещей (зато с одежды, детских игрушек и мечей Эйвира и Мелдона дедушка просто пылинки сдувал), ни портрета; в склепе и подземной усыпальнице не было плиты с его именем — значит, он всё ещё жив?…

К шестнадцати-семнадцати годам Уна всё же докопалась до того, как звали истинного наследника, старшего из сыновей дедушки. Позже она выяснила, что лорд Альен в юности отказался от титула, уехал в странствия и где-то пропал. Всё. И эти крупицы ей удалось собрать с большим трудом: отец молча улыбался и качал головой, слуги пожимали плечами или отделывались туманными намёками, соседи делились дикими слухами об изгнании из Ти'арга, об убийствах, о какой-то похищенной рабыне-миншийке… Если бы Уну не закалило чтение местных хроник и философских трудов, она бы, поверив во всю эту чушь, убедилась, что лорд Альен был отъявленным злодеем и все попросту стыдятся о нём говорить. Но поведение дяди Горо и тёти Алисии (да и отца, в общем-то) свидетельствовало совсем о другом…

О любви, которой зажали рот. Которую едва ли не задушили. «Не знаю я, где он, — нахмурившись, бросил однажды дядя Горо в ответ на очередные допытывания. — Брат Альен может быть где угодно, только не здесь… Или умер давно. Ох, Уна! — почти простонал он. — Тошно мне и говорить, и молчать об этом… Не спрашивай меня, ради всех богов. Хочешь, сходим проведать лошадей?…»

Кем же был лорд Альен? Возможно, волшебником. Тогда он, скорее всего, уехал в Долину Отражений, но потом… Что потом? Его не пожелали видеть дома — или он сам решил не возвращаться? Мог ли дедушка порвать с ним из-за магии; точнее, только из-за неё?

А если были и другие причины… Они могут быть очень страшными — или очень значительными, раз до сих пор в секрете. Бесчисленные вопросы дразнили Уну; дразнила её и странная, немного пугающая связь с памятью лорда Альена, которую она ощущала. Так много всего упиралось в память о нём — и вот теперь тётя Алисия дала его имя ребёнку… Уне резко захотелось в Рориглан.

— Да… — рассеянно сказала она. — Верно. Мне пора к отцу, Бри. Увидимся.

* * *

Несмотря на погожий летний день, камин в покоях отца был жарко натоплен — как всегда. Едва переступив через порог, Уна покрылась испариной. Когда Дар не получал выхода (как сегодня — из-за неудавшегося заклятия), она с утомляющей остротой чувствовала перепады жары и холода, обычные в Кинбралане.

— Доброго дня, дорогая.

Отец тускло улыбнулся. Он был уже не просто худым — походил на скелет, обтянутый кожей. Лекари в недоумении качали головами: все подтверждали, что лорд Дарет сохраняет здравый рассудок и не отказывается от пищи, но она почему-то не идёт ему впрок.

Уна через силу улыбнулась в ответ и села на постель у него в ногах. Взгляд потерялся в серо-рыжих ворсинках меха на одеяле… Лисьи шкурки. Отец вечно мёрзнет, даже сейчас. Уне снова захотелось уйти отсюда: тоскливая, до отчаяния, жалость мешалась с непонятным отчуждением от бледного, почти облысевшего человека перед ней.

Почему её Дар не способен дать силу для его исцеления?

Неспособен — или она просто недостаточно упорно ищет?… И кто знает — принял ли бы исцеление магией сам отец, который за всю жизнь ни разу не осмелился возразить дедушке?

— Доброго дня, отец. Я пришла повидаться… — Уна помолчала. Отец ждал продолжения. В руке он сжимал недоеденное яблоко с ножиком — отрезал им крошечные ломтики и клал в рот. Яблоки и другие фрукты мама закупает на фермах в предместьях Меертона или ещё южнее: скудная земля Кинбралана не приносит таких краснобоких, налитых жизнью плодов…

За закрытым окном серел бок Синего Зуба, пестрящий мхом и кустиками травы. Дальше, за ним, в дымке поднимались Старые горы. Те, что виднелись отсюда, были ещё довольно пологими, поросли сосняком и осиной; но Уна знала, что за ними скрываются бесплодные серые скалы, вершины которых разрезают облака. За этим хребтом лежит Альсунг. Одолеешь перевал — и откроется извилистая дорога по холмам и ущельям. По ней, говорят, нужно с дюжину дней скакать вдоль хребта на северо-запад, чтобы достичь Ледяного Чертога… Их нежеланной столицы.

Нежеланной — или уже принятой? Той, с которой смирились?

Уна прекрасно знала, что ни один из лордов Ти'арга — в том числе из тех, кто скреплял союз с северянами браками или отправлялся в Чертог для придворной службы Двуру Двуров, королю Хавальду, — ни за что не скажет и не подумает: «я из Альсунга». «Я из наместничества Ти'арг», — говорят все в этой стране, столько лет подавляя боль от унизительного слова наместничество…

Лишь человеку, который лежит тут, под лисьим одеялом, это слово, похоже, не кажется унизительным. Вряд ли что-то в Обетованном расстраивает его, кроме собственной немощи — и это вполне справедливо.

— Завтра мы уезжаем в Рориглан, — напомнила Уна, заглядывая отцу в глаза. — Тётя Алисия устраивает праздник в честь сына… Я хотела попрощаться — на случай, если не успею позже из-за вещей…

Отец отложил ножик и протянул к Уне руки, похожие на серые осиновые веточки; она поспешно подалась навстречу. Сухой поцелуй в лоб обдал её кислым запахом яблока и лечебных снадобий.

— Я знаю, Уна. Счастливого вам пути. Жаль, не увижу ни одного из своих племянников — но что поделать… — отец закашлялся; Уна завела руку ему за спину, чтобы помочь приподняться на подушках. Он кашлял долго и надсадно; что-то беспомощно булькало у него в груди. Потом выдохнул и покачал головой. — Ну вот, опять. Прости, дорогая. Проклятые лёгкие — мне трудно говорить.

— Воды? — спросила Уна, и собственный голос показался ей донельзя жалким. Наверное, поэтому она так не любит приходить сюда — потому что чувствует себя бесполезной, свою магию — бессмысленной насмешкой… Любая деревенская знахарка в этой душной комнате была бы сильнее неё.

— Не надо. Горо поедет с вами? Он говорил мне, что ещё не решил.

— С нами. Он не хочет оставлять нас без защиты. С тобой останутся Вилла и слуги, отец… — показать ли, что она чувствует себя виноватой, или это обидит его? — Мы пробудем там не больше двух дней и вернёмся. Не волнуйся.

— И по пять-шесть дней в пути, да-да, я помню… Останьтесь подольше, — чем более рьяно отец стремился показать, что рад их отъезду, тем отчётливее Уна видела его ложь. Горе и страх сквозили в каждой из ранних морщинок. — В Рориглане, наверное, хорошо, да и Алисия по тебе соскучилась… Расскажи мне потом, похож младенец на неё или на Колмара.

— Да, конечно.

— И скажи Алисии… Что я очень люблю её.

— Да.

И снова они оба молчали, не зная, как завершить разговор, — и пора ли уже завершать?… Уна несмело погладила отца по выбритой щеке; он по-детски прижался к её ладони.

— Не знаю, сообщила ли тебе мама, — начала Уна, притворившись, что это не так уж важно для неё. Семья Тоури — лордов-лицемеров. Её воспитали достойно. — Тётя назвала сына Альеном. В честь вашего брата… Того брата.

Отец смотрел на неё вопросительно. Ждал.

— Сообщила. И что же?

О, пожалуйста, пусть у неё получится — хотя бы раз…

— Они были в хороших отношениях? Тётя Алисия и Альен? Она любила его?

Отец пожевал губами и на мгновение прикрыл глаза; Уна боялась пошевелиться. Он молчал так долго, что она подумала: не ответит. Но в конце концов тихо сказал:

— Очень любила. Больше всех нас. Больше всех вообще. Альен ни с кем в замке не был близок, кроме сестры.

— И с тобой тоже?

Отец смотрел куда-то сквозь Уну — на гобелен со сценами поединков, скрывавший каменную кладку стены. Прямо за её спиной двое вышитых рыцарей бились на турнире в честь королевы Интерии Ти'аргской — прабабушки Тоальва… Уна предпочла бы оказаться между их копий, а не под этим невидящим взглядом.

— Я не могу говорить об этом, Уна. Просто не могу. Прости, — что-то вроде судороги дёрнуло его губы — не улыбка. — Есть вещи, о которых не говорят. Я понимаю, что ты хочешь побольше узнать о нём, но…

— Не побольше, — Уна встала, скрестив руки на груди. — Я хочу узнать всё. Узнать правду, отец. Это ведь наша семья, и я уже не ребёнок… Мне кажется, я имею на неё право. Мама, естественно, думает иначе, потому я и спрашиваю тебя.

Отец затравленно дёрнул плечом. Он всё ещё смотрел куда-то в сторону, и это было невыносимо.

— Мама хочет оградить тебя… Уберечь. К тому же она не знает всего, как и я. Мой брат покинул нас много лет назад. Он был… особенным человеком, Уна. Очень умным. Очень одиноким. Иногда безжалостным, — Уна стояла, задержав дыхание. Ей казалось, что внутри натягиваются и дрожат, готовясь разорваться, струны невидимой лиры… Почему ей так важно каждое слово об этом человеке — совсем чужом? Должно быть, потому, что она ни разу не слышала столько честных слов о нём — сразу. — Ему здесь не было места. Насколько мне известно, он побывал среди Отражений, и в Дорелии, и в Кезорре, и в Феорне… У гномов — то есть у агхов, извини… И, может быть, где-то ещё. Его след затерялся, как он и хотел. Я полагаю, он умер.

Уна отступила на полшага. Это было как удар по затылку. Она не успела проконтролировать выражение лица, и глаза распахнулись с детским, наверняка смешным возмущением.

— Ты полагаешь?! То есть ты не уверен? — во взгляде отца что-то надломилось, и она попыталась приглушить обвинительные нотки. Она не смеет судить его — и не станет. — Я хочу сказать… Он же твой брат, отец. Будь у меня братья или сёстры, я бы разыскивала их до последнего. Дядя Горо всё равно когда-то ездил по Обетованному… По крайней мере, по нашему материку точно. По Ти'аргу. В Дорелию. Если бы он не додумался сам, ты мог бы направить его… Посоветовать…

— Твой дедушка выгнал бы из замка любого, кто осмелился бы искать Альена, — с поразительным спокойствием проговорил отец. — Выгнал бы — если не что-то похуже. Мне жаль разочаровывать тебя, Уна. Но это так. Отец ненавидел Альена… И, боюсь, это было взаимно, — он помолчал, давая Уне время осмыслить это. Но времени не хватило. — Это старая семейная грязь, и тебе не следует до неё дотрагиваться. Прошлое часто мерзко, а прошлое Кинбралана — и подавно… Давай прекратим этот разговор. Прошу тебя. Он разрывает мне сердце.

Уна лишь теперь заметила, как часто отец дышит — костлявая грудь вздымалась и опадала под рубашкой, словно у раненого на охоте зайца. Стыд сдавил ей горло.

— Да, конечно, отец. Прости меня.

— Это ты прости, дорогая. Дай ещё раз обнять тебя… — когда Уна подошла и наклонилась, он прошептал ей на ухо — так, будто боялся, что кто-нибудь может услышать: — Если захочешь, поговори с Алисией. Я знаю, что она тайком писала знакомым Альена — после всего. Тайком от отца… И от твоей матери.

* * *

До Рориглана, замка дяди Колмара, можно было добраться по удобному торговому тракту — проезжей дороге вдоль Реки Забвения. Как только заканчивались впадины и холмы предгорий, дорога ныряла в речную долину — травянистую, испещрённую деревушками, фермами и ровными покрывалами полей. Попадались и тенистые зелёные перелески; они были, правда, совсем крошечными и не могли сравниться ни с охотничьими угодьями Кинбралана, ни со знаменитым лесом лорда Тверси неподалёку от Академии. По берегам Реки Забвения и её притоков выросло больше дюжины городков. Обычно они тоже не отличались величиной, равно как и достопримечательностями (одна-две сторожевых башенки на стене, ратуша, мост да несколько дворцов знати в предместьях — вот и всё разнообразие). Однако города Ти'арга не просто так считаются самыми богатыми и чистыми во всём Обетованном. Власти в них внимательно следят за порядком, а торговля не стала менее бойкой даже в годы Великой войны: ремесленники, фермеры и купцы приспособились к новым условиям, так что шума рынков и лавочек не одолела ни одна битва.

А в последние годы война и вовсе затихла, поскольку Инген Дорелийский был слишком занят с Феорном. Это, несомненно, хорошо отразилось на центральных и южных землях Ти'арга — они процветали, вопреки всем налогам в пользу Ледяного Чертога. Наместник, пожалуй, уделял им даже больше своего мудрого внимания, чем северному порту Хаэдрану; да и местные лорды отнюдь не бедствовали, не брезгуя торговлей с городами и распашкой новых земель… По крайней мере, со времён своей последней поездки к тёте Алисии Уна не помнила, чтобы фруктовые сады были такими пышными, а пасущиеся стада — большими. Ей показалось, что выросло и число дозорных на стенах Веентона — торгового городка в верховьях Реки, который когда-то принял на себя удар альсунгского короля Конгвара. Веентон славился своими гильдиями кожевников и сапожников; мать Уны, проезжая здесь, каждый раз не могла удержаться и прикупала новую обувь. Из-за этого дома, в замке, скопилась целая коллекция детских сапожек и ботиночек Уны… Торговцы свежей речной рыбой иногда располагались вместе с семьями прямо вдоль тракта или у городских ворот. В постоялых дворах вдоль дороги, где останавливались путники, слышалась альсунгская, кезоррианская речь и даже гортанно-напевное наречие Минши.

Может быть, для Ти'арга не всё потеряно?… Здесь, вдали от Кинбралана, настроение Уны посветлело. Мир был будто бы уже не таким мрачным — хотя Дар и думы о разговоре с отцом по-прежнему тяготили её. Дни стояли солнечные, как на подбор, а ночами в тёмных небесах ясно мерцали звёзды. Успели вырасти пошлины за проезд через мосты и за въезд в города, что периодически заставляло ворчать дядю Горо — правда, больше по привычке, чем искренне. На самом деле дядя явно был очень доволен поездкой: то и дело шутил с матерью (которая отвечала вяло или отмахивалась) и слугами (которые с готовностью хохотали в ответ), а с Уной скакал наперегонки. Уна погоняла Росинку, свою любимую чалую кобылу, с бездумным упоением чувствуя, как ветер свистит в ушах и треплет складки плаща… Ей никогда не нравилось ездить в дамском седле, но обогнать дядю Горо было делом чести.

Всё будет хорошо. Всё вполне ещё может быть хорошо… Совсем скоро она подержит на руках маленького кузена — забавно-тяжёлого и пищащего, точно котёнок. Какое бы имя он ни получил — в этом нет ни вины, ни заслуги, ведь так? Он совершенно свободен и счастлив, как все младенцы, как эти облака над пшеничным полем между двух покатых холмов…

Отец прав: Уне давно нужно было поговорить с тётей Алисией. Ей она может довериться. Они всегда понимали друг друга. Тёте можно рассказать о магии: она и сохранит тайну, если об этом попросить, и даст полезный совет… Ей, конечно, сейчас не до Уны из-за рождения сына — как и отцу не до Уны из-за болезни. И пусть.

Потому что поездка в Рориглан — последний шанс решить вопрос с Даром. Когда Уна задумывалось об этом, её безмятежность таяла. Тревога делала яркие дни блёклыми, крала цвет у изумрудной травы и знамён на замках, запах — у сирени и шиповника в садах ферм. Она должна решить этот вопрос. Должна — иначе мать выдаст её за Риарта Каннерти уже этой осенью, и об обучении магии придётся забыть навсегда.

Они ни разу не беседовали об этом в открытую, но Уна видела, что мама в последние месяцы сама не своя от нетерпения. Оттого она так часто раздражается без повода, оттого мечется по Кинбралану, подыскивая себе новые дела… Она считает, что тоска Уны вызвана одиночеством, обычным томлением юности. Что прогулки с молодым Каннерти у озера Кирло или его слюнявые поцелуи (о боги, и представить-то мерзко…) быстро всё исправят, сделав Уну румяной и разговорчивой.

Жаль будет разочаровывать её.

…Дни дороги сплелись в неразделимый многоцветный клубок, и лишь одна из ночей врезалась Уне в память. Ночь, когда Дар вновь не давал ей уснуть.

Они остановились в придорожной гостинице («В гостинице, — горделиво подчёркивал хозяин при каждом удобном случае. — Не подумайте, милорд, миледи — у нас тут не какой-нибудь постоялый двор…») под названием «У дуба». Во внутреннем дворике, прямо под окном комнаты Уны, действительно рос дуб — настолько старый и раскидистый, что земля у самого каменного фундамента вздымалась буграми от его корней. Предприимчивые хозяева вырыли под тем же дубом колодец — обнаружив, должно быть, подземный поток, — а рядом поставили две скамейки, чтобы постояльцы могли наслаждаться отдыхом в тени узорчатой кроны. Кору дуба изъязвили морщины глубиной в два пальцы Уны; самые тонкие и высокие из его сучьев ласкали крышу гостиницы. Уже не узнать, наверное, кто, когда и зачем посадил этого великана здесь, едва ли не на обочине тракта; но он явно поступил разумно. Уне, матери и дяде Горо достались последние свободные комнаты: у хозяина не было отбоя от постояльцев, особенно в проезжую летнюю пору. Слугам пришлось довольствоваться чердаком.

Комнаты оказались недурно обставленными, утка к ужину — жирной и вкусной. Но ночью Уна пострадала в постели пару часов и поняла, что всё-таки не уснёт. От боли ломило затылок и виски, знакомо покалывали кончики пальцев. Непонятное беспокойство заставляло сердце биться чаще, а мысли — путаться. Раньше в такие ночи Уна считала про себя, тихонько пела или вела дневник; однако в последний год полумеры уже не спасали. Жар Дара в крови требовал выхода в виде магии, и только. Для него не существовало ни воли Уны, ни её разумных доводов.

Уна села на кровати, стараясь унять сердцебиение. Дуб во дворике почему-то запал ей в душу, и что-то тянуло к нему сейчас. Она чувствовала непреодолимое (хоть и ужасно глупое) желание — спуститься к дереву, пройтись под исполинской шапкой кроны, прижаться лбом к шершавой коре… Почему? Зачем? Уне казалось, будто когда-то давно — очень-очень давно — с похожим одиноким дубом было связано что-то важное… Даже не для неё самой — для кого-то другого, для кого-то, к кому её властно тянет с самого детства. Для её олицетворённого Дара? Для последнего ответа на все вопросы?

Свет полной луны лился сквозь прикрытые ставни. Уна подошла к окну и распахнула их; ночная прохлада поднималась от узлов и извивов ветвей, которые заполняли собой почти весь дворик. Из соседней комнаты доносился храп сытого и отведавшего пива дяди Горо; в спальне матери стояла тишина. Уна кивнула себе и потянулась к крючку, где висел плащ…

Во дворе гостиницы было тихо и пусто — только вдали, из рощицы по ту сторону тракта, слышалось совиное уханье. Тайна ночи будоражила Уну. Она приблизилась к дубу, вытянула вперёд руку и сосредоточилась, давая волю изголодавшемуся жару внутри себя… Жажде волшебства. Зеленоватый огонёк размером с пламя свечи — и такой же хрупкий, дрожащий — заплясал в воздухе над её ладонью. Уна выдохнула и улыбнулась: получилось!..

— Миледи?!

Из-под ветвей дуба раздался приглушённый вскрик. Настрой улыбаться мгновенно пропал; Уна сжала ладонь в кулак, умоляя огонёк погаснуть — и он послушался. Она развернулась в ужасе — как раз вовремя, чтобы заметить, как две тёмные фигуры на скамейке шарахнулись друг от друга.

Служанка матери и Эвиарт, оруженосец дяди Горо… Эвиарт был сыном рыцаря, когда-то присягнувшего дедушке — собственно, старый лорд и посвятил в рыцари его, безродного крестьянина из деревушки Роуви. Как и многие другие рыцари, отец Эвиарта жил в Кинбралане, верно служа их семье; как и многие другие, он погиб в одном из первых сражений Великой войны — кажется, когда альсунгцы атаковали Веентон. Тогда дедушка Уны ещё не сдался им, ещё не уверился в том, что борьба тщетна.

Эвиарт всегда путешествовал с ними — как слуга дяди, оруженосец и охранник одновременно. Уна не предполагала, что у него есть что-то со служанкой матери. Замковые сплетни об интрижках между слугами вообще никогда её не занимали.

Тем не менее, вид этих двоих громко и красноречиво обо всём рассказывал. Они вышли из тени дуба, раскрасневшиеся и растрёпанные; в нескромном свете луны Уна заметила, что служанка торопливо застёгивает платье… Она отвернулась, не зная, куда смотреть.

— Миледи, я… Мы… Нам очень жаль, — шёпотом проблеял Эвиарт, отходя от служанки к самому колодцу — так, словно стоял рядом с драконом. Выглядело это забавно, но Уне было не до шуток. Они оба видели. — Мы думали, Вы уже у себя… И спите… Мы…

— Мы просто беседовали, — заверила служанка, умоляюще складывая у груди руки. — Клянусь Льер! Пожалуйста, не говорите миледи Море… Прошу Вас. Ваша матушка… Так строга.

Эвиарт с досадой покосился на неё и хотел что-то добавить; Уна подняла руку, и он с клацаньем захлопнул рот.

— Тайна за тайну, — с нажимом сказала Уна, попеременно глядя им в глаза. Голос звучал как надо, холодно и уверенно, хотя её всё ещё потряхивало от паники. — Я не скажу о вас матери и дяде, а вы будете молчать о… О том, что видели. Это приказ.

Служанка благодарно закивала, а Эвиарт осклабился с пониманием.

— А что мы видели? Я — ровно ничего, — пробасил он, невинно хлопая ресницами. — У миледи бессонница, миледи вышла подышать свежим воздухом… Вот и всё. Разве нет, Савия?

— Именно, в точности так! — громким шёпотом подтвердила служанка. — Ничего плохого, ничего необычного… Пусть бездна меня заберёт, если я наклевещу на Вас, миледи!

Уна кивнула и сглотнула слюну, прогоняя противную сухость во рту. Довериться этим двоим — малоприятная перспектива, но что ей остаётся? Как по-идиотски всё вышло: с успехом прятаться столько лет, и вот теперь… Голова снова полыхнула болью. Она приложила ладонь ко лбу.

— Хорошо, что мы поняли друг друга. Мне нужно побыть одной.

— О, разумеется, миледи! — прощебетала Савия, схватила оруженосца под руку и с неженской силой оттащила от колодца. — Считайте, что нас уже нет. Доброй ночи.

— Доброй ночи, — прогудел Эвиарт. — И спасибо, миледи…

Уна подождала, пока они уйдут, рухнула на скамью и закрыла лицо руками. Луна и звёзды еле проглядывали сквозь чёрные кружева веток и листвы; дуб укрыл её куполом, и она устало привалилась к нему спиной. Что теперь делать? Не надеяться на их молчание и всё рассказать самой? Неужели у неё не удастся даже поговорить с тётей Алисией перед тем, как каяться матери?…

Мама будет очень зла — и на Дар, и на то, что Уна лгала столько лет. На второе — сильнее, чем на первое. Уна нисколько не сомневалась.

Как и в том, что мать ни за что, никогда не отправит её в Долину Отражений — в сердце Дорелии, королевства-врага, ставшего к тому же в разы сильнее из-за захваченного Феорна. Обучаться тёмному искусству, которое отдало их страну королеве Хелт и, возможно, когда-то сбило с пути лорда Альена…

Уна едва-едва, краешком сознания коснулась мысли о нём — и ледяная игла тут же вошла ей в сердце. В глазах потемнело. Она скатилась со скамьи и ударилась коленями о корень дуба, хватая ртом воздух.

Дар опять говорил в ней. Уна видела.

Воздух дрожал от магии, земля исходила гулом. Невидимый жар глодал Уну, пробираясь под ткань плаща и ночной рубашки. Туманные, размытые образы мелькали перед ней — и постепенно обретали чёткость. Магия Обетованного — древняя и свободная, подвластная лишь мастерам и лишь ненадолго, — билась в неё, как мотыльки бьются в стекло масляной лампы. Маленькие молнии, точно перепонки, потрескивали меж пальцев. Уна чувствовала себя полной сил, как никогда — и, как никогда, беспомощной перед миром вокруг…

Она видела, как много столетий назад (безумно давно — наверное, ещё в первые века человеческих королевств), когда люди ещё не овладели этим материком полностью и вынуждены были делить его с другими, на этом самом месте раскинулась густая чаща. Ни гостиницы, ни тракта ещё не было и в помине — как не было и этого дуба, зато рос другой, его могучий предок… Уна откуда-то знала, что перед ней — как раз те времена; те, когда люди уже приплыли в Обетованное с запада, но ещё не вытеснили туда — прочь, за море — драконов и полуконей-кентавров, духов и разумных птиц, оборотней, русалок и драконов… Когда города агхов, кузнецов и добытчиков золота, процветали под всеми горами материка, а не в единственном городе Гха'а, и когда они не скрывались там от дневного света. Когда Отражения ещё не закрылись от людей в своей Долине, а их глаза и колдовские зеркала никого не приводили в ужас. Когда магия полноправно владела миром.

Те времена, о которых твердят старики-крестьяне в Делге и Роуви, а хором с ними — древние сказки, легенды и записи мудрых книжников из Академий Ти'арга и Кезорре…

Те времена, о которых Уна мечтала не меньше, чем о свободе для своего Дара.

Но закончились ли те времена, если слухи о материке на западе — правда?…

Лёжа на земле под старым дубом, Уна видела, как два товарища — рыжих, низкорослых, с острыми ушками и по-кошачьи золотистыми глазами — орудовали здесь то лопатами, то колдовством, чтобы вырыть яму для какого-то сундука. Как во все стороны разлетались комья земли, а от буйной, весёлой магии искрился воздух. Уна не видела, что перекатывается в сундуке — он был закрыт слишком плотно; но Дар подсказывал ей: там — нечто важное, нечто, за столько веков не давшееся в руки никому из людей. В один миг с этим знанием к ней пришло и другое — боуги. Слово истины зазвенело в мыслях, как гулкий удар колокола в храме Прародителя. Эти рыжие, лукавые существа, прячущие клады, встречались в сказках тёти Алисии.

В сказках, которые не могли врать.

Что, если и они тоже остались в живых, но поселились за морем, на западе? Что, если им просто не по душе (и Уна прекрасно понимала, почему) иметь дело с людьми?…

Они удерживают границы, прячутся — но ото всех ли, всегда ли так было и будет? Что они скрыли здесь больше тысячи лет назад?

…Уна пришла в себя, прижимаясь щекой к пыльной, утоптанной земле дворика. Над ней по-прежнему сияла луна и шелестела дубовая крона. Кончики пальцев уже не кололо, и головная боль прошла. Уна встала, покачиваясь.

Она уже давно, лет в четырнадцать-пятнадцать, догадалась, что у её Дара, каким бы он ни был, есть особый оттенок. Она не знала, все ли волшебники могут так же (поскольку ни с одним не была знакома), но подозревала, что этот оттенок — у каждого свой, чудесно-неповторимый, как узоры на пальцах. Уна видела суть вещей, правду о них. Главное из того, что они скрывают.

Интрижка Эвиарта и Савии, видение о кладе двух боуги (хоть Уна и понятия не имела, какую пользу это способно принести сейчас — и нужно ли рассказывать хозяину о том, что лежит под его гостиницей?), навязчивые мысли о лорде Альене… Раз уж наступила ночь раскрытых тайн, почему бы ей не сделать то, чего больше всего хочется? Почему бы не постучаться в комнату матери, не коснуться её, полусонной, и не получить ответ на Вопрос Вопросов — на тот, что Уна даже про себя не осмеливается задать?…

Уна усмехнулась самой себе и покачала головой. Ещё не время. Она пока недостаточно храбра для такого… И недостаточно жестока, чтобы причинять матери такую боль. Она ведь не Ровейн-Отцеубийца, в самом деле.

Кроме того — Рориглан и признание тёте Алисии ждут её впереди. После этого она, может быть, и будет вправе рассчитывать на ответное признание.

Уна встала, отряхнув рубашку. Скоро начнёт светать; нельзя, чтобы юную леди Тоури с восходом застали на улице — словно блудящую девку. Или пьяницу.

Или колдунью.

ГЛАВА III

Минши. Остров Рюй

Зал был насыщенного, густого янтарного цвета. Мелкая плитка мозаики на полу и стенах, арка входа, обрамление больших овальных окон, ступени, поднимавшиеся к помосту с креслами, и сами кресла, — всё горело рыжеватой желтизной. Солнечный свет танцевал на шёлковой обивке, на мраморных колоннах (они поддерживали балкон над помостом — в дни празднеств там рассаживались музыканты, так что звуки лир и флейт, гонгов и барабанчиков разносились по всему залу), на мозаичных узорах под ногами Шун-Ди… Узоры изображали солнце и луну в разных их фазах — от восхода до заката. Две сверкающих окружности-цикла пересекались в центре зала, причём ярко-золотая наползала на бледно-жёлтую, лунную, как бы подавляя её. Это символизировало победу солнца — Ми. Победу Прародителя, несущего свет истины, над силами тьмы и порока.

Шун-Ди был здесь лишь второй раз в жизни, но помнил: если поднять голову, на высоком потолке он увидит ту же пляску золота. Там, кажется, расположились мозаичные всполохи огня. Снаружи Дом Солнца тоже выглядит сообразно своему имени: он выстроен из пёстрых булыжников, как дома многих из вельмож Минши, и все камни — в оттенках жёлтого. Издали Дом Солнца похож на янтарь — сокровище в глубине цветущего сада.

Но сейчас тёплый свет казался Шун-Ди ядовитым и режущим. Он стоял посреди мозаичных узоров, опустив голову, точно подсудимый.

Именно так он себя и чувствовал — как преступник, ожидающий приговора… Четверо мужчин на помосте тихо совещались, решая его судьбу. Четверо из Светлейшего Совета — те, кто направил Шун-Ди в путешествие на запад; те, кто оплатил большую часть расходов на это путешествие. Все они происходили из бывших рабовладельцев. Хотя двоих Шун-Ди ни разу не встречал до этого дня, такое видно сразу: одеяния из тончайшего, лучшего шёлка и со вкусом задрапированы; глаза подведены чёрной краской, в перстнях на пальцах переливаются драгоценные камни… И, конечно, рисунок татуировки. Их лица были чистыми, но татуировка на руках наносится в раннем детстве — а Шун-Ди, по воле судьбы, разбирался в татуировках. Советников покрывали знаки вельмож.

А вельможи не пойдут навстречу человеку с такой грязной кровью, как у него… Молодому, временами везучему купчику, который ничего особенного из себя не представляет. Светлейший Совет сделал его инструментом, поручив задачу опасную, но важную — а он провалился. Шун-Ди оказался неподходящим, очень уж грубым резцом для изящных узоров-интриг. Они ошиблись в нём.

И это ему не простится. Если бы в Совете Шун-Ди покровительствовал кто-нибудь из торговцев или бывших рабов, у него был бы шанс оправдаться. Но только не перед этими родовитыми, томно-медлительными людьми, разнеженными солнцем. Их разделяет бездна. Лучи их милости и доверия больше не осенят Шун-Ди… Что, может быть, даже к лучшему. Он привык жить без всяких милостей и доверия, привык всего добиваться сам.

Конечно, после Восстания рабство официально отменили — в Минши наступило то, что теперь высокопарно зовут то Эпохой Свободы, то Эрой торжества Прародителя. Но Шун-Ди, как никто, знал, как высока доля пустых и красивых слов в этой сладкой отраве. Рабы получили права вольных шайхов и отныне могли избирать любой путь в жизни — так, как и было завещано людям в учении Прародителя; однако большая их часть осталась прислуживать господам, так как выкуп требовал непомерных взносов чистым золотом. У рабов, пусть даже бывших, просто не хватало (и никогда не могло хватить, в том числе с учётом сбережений) денег. На всё — можно было даже не уточнять, на что именно. На собственный дом и землю. На приличную одежду. На услуги хорошего лекаря. На то, чтобы нанять учителя своим детям.

Формально рабы своим Восстанием добились и отмены королевской власти, и права на участии в управлении страной. По новому закону, каждый остров Минши отправлял сюда, в Светлейший Совет, по два представителя от каждого сословия. Они избирались. Страной теперь правили вроде бы все: землевладельцы, купцы, учёные, маги (то есть все вольные шайхи), мелкие торговцы и лавочники пониже рангом (даги и хюны), жрецы Прародителя… И те, кто раньше продавался и покупался, точно скот — люди с рабским клеймом. Те, в чьих именах закрепились родовые частички Дан, Ту и Ти, Ван, Иль и многие, многие ещё — чьи предки прислуживали господам в их домах, гнули спину на рисовых полях, ухаживали за садами, ловили рыбу, нянчили знатных младенцев… Но — снова было слишком много «но». Высокий имущественный ценз, возраст не меньше сорока вёсен, обязательный брак, умение читать и писать, одобрение хотя бы одного землевладельца и хотя бы одного жреца — неполный список требований, которые предъявлялись к Советникам. По понятным причинам, им отвечал мало кто из освобождённых рабов — а по совести говоря, почти никто. Фактически, в Светлейшем Совете оказывались те, кого хотели там видеть вельможи, жрецы Прародителя и бывшие члены королевской семьи. И волшебники.

Проще говоря — в Минши мало что изменилось. По крайней мере, так это видел Шун-Ди. Когда разгорелось Восстание, он был ещё ребёнком; сначала его тоже очаровали и увлекли общий подъём и радость, толпы возбуждённых людей в набедренных повязках, пламенные речи ораторов на перекрёстках, знамёна со сломанным кнутом… Тем более, частичка Ди в его имени указывала на низкую кровь. Шун-Ди был сыном рабыни — а это, само по себе, уже означало, что отца ему никогда не узнать. Знатный хозяин матери, или другой раб, или любой из вельможных гостей и друзей хозяина… Или работорговец. Это никогда никого не интересовало. Мать Шун-Ди не была замужем. Она умерла на третий год Восстания, истекая кровью от женской болезни — наверное, многолетний тяжёлый труд надорвал что-то в её тощем теле. Перед смертью она только и успела отдать Шун-Ди мешочек, туго набитый золотом. Как она скопила его, где достала — так и осталось для него тайной.

Но этих монет хватило, чтобы прокормиться до той поры, когда Шун-Ди мальчиком нанялся то ли в слуги, то ли в помощники к богатому шайху — купцу, торговавшему лекарствами и маслами, всякого рода мазями и притираниями. Он вёл семейное дело много лет и владел целой сетью лавок на острове Маншах, где Шун-Ди родился и вырос. Шун-Ди сбежал от хозяина матери и оставался у этого шайха, пока тот не покинул мир живых.

Купец, у которого не было своих детей, по-отцовски полюбил его — а в Минши это редкая удача (если уж говорить именно об отцовской любви к миловидному мальчику)… Он научил Шун-Ди писать и считать, а после — и вести дела. Годам к семнадцати Шун-Ди стал не только его слугой, но и главным помощником. Тогда же с дозволения своего воспитателя он отправился в своё первое торговое плавание — отвозил товар в королевство Кезорре, в портовый город Гуэрру, а в обмен закупал там вино, фрукты, разные травы и цветы для лекарств и масел… К счастью, у Шун-Ди обнаружились недурные способности; да и не было необходимости в обширном образовании для того, чтобы прилично торговать. Удача осыпала Шун-Ди пылкими поцелуями. Под белыми и красными парусами он провёл ещё несколько торговых рейдов в Кезорре и Ти'арг; все были успешны. Золото рекой полилось к купцу-опекуну. Он расширил сеть лавок, продвинувшись почти во все уголки Минши, нанял толпу новых слуг и построил себе большой дом (а скорее — настоящий дворец с декоративными колоннами и фонтанчиками в саду) здесь, на острове Рюй.

Старик не знал, как благодарить Шун-Ди, — но в итоге отблагодарил лучше, чем тот смел ожидать. После его смерти Шун-Ди получил всё: дом и лавки, товар и слуг… Неоплаченные долги и завистников, впрочем, тоже, как и кучу скучной работы со счетами и бумагами. Зато друзья старика каким-то чудом стали друзьями Шун-Ди, а ведь среди них были вельможи, и жрецы, и умелые корабельщики, без которых никакое золото не поможет организовать торговлю… И, конечно же, маги. И кое-кто из тех, кого избрали в Светлейший Совет.

Так Шун-Ди, сын рабыни, мальчишка с грязными ногами, выпиравшими рёбрами и клеймом на лбу (на другой же день после рождения там выжгли павлинье перо — семейный знак хозяина), превратился в одного из самых влиятельных и богатых купцов на острове Рюй. На том самом острове, где после Восстания возвели Дом Солнца — янтарный, сияющий символ свободы, оплот Совета, новой миншийской власти. Почему именно здесь? Потому что Восстание началось на Рюе — с заурядного, мелкого бунта рабов в доме вельможи Люв-Эйха, здешнего Наместника. Здесь было «сердце, запустившее бег свободы по жилам Минши» — так выражались певцы и поэты… Богатое, многолюдное место. Превосходное место и для жизни, и для торговли — хоть и на самом юге страны. Остров, где круглый год стоит удушливая жара с редкими дождями. Где процветают ныряльщики жемчуга и растут самые крупные персики — нежные, с полупрозрачной розоватой шкуркой…

Многие до сих пор не смогли смириться с тем, что Рюй в самом деле стал сердцем Минши, что власть исходит отсюда — и только отсюда. Испокон веков единого центра у страны не было. Король, Сын Солнца, чьё лицо скрывала золотая маска, по очереди жил на каждом из островов. Это было справедливо, ибо всем должно быть отмерено поровну благодати и света истины; так учит Прародитель. Один знакомый Шун-Ди, учёный, говорил, что в прошлые века календарь составляли исключительно по перемещениям короля — настолько они были выверенными. Островами правили Наместники, которых король назначал вместе со своими советниками и помощниками. Теперь же солнце не только замерло на месте, но и больше не имело воплощения в одном из смертных… Такова была цена свободы, завоёванной в Восстании. Авторитет Светлейшего Совета, конечно, был неоспорим, но не мог сравниться со священной, дарованной небом властью короля, чей род тянулся, не прерываясь, тысячелетиями. Сами же бывшие рабы иногда роптали на то, что Совет бесповоротно обосновался на острове Рюй.

Шун-Ди так и не сумел полюбить этот остров. Его постоянно тянуло домой, на Маншах — так, как тянет ко сну или несбыточной мечте… Но вернуться не суждено. Он не может бросить дом и торговлю, ибо это — всё, что у него есть. Никого и ничего больше во всём Обетованном. Ни родных, ни друзей, ни пристанища.

Шун-Ди всегда считал, что он не сам выбрал свой путь, а наоборот. Прародитель учит, что всё в человеческой жизни предрешено, и свободный выбор способен лишь ускорить или замедлить неминуемое. По большому счёту, у людей есть только одно, главное право — достойно прожить уже прописанную судьбу. Или недостойно. Прародитель даёт любому выбор между светом и тьмой, пороком и добродетелью — чтобы привести к общему для всех концу… Поворотов же пути, его изломов и бугорков никому не дано изведать заранее.

Шун-Ди искренне верил в учение Прародителя. В отличие от многих.

В отличие, вероятно, и от тех, кто отправил его в это бесчеловечное плавание, — или, скорее, в обречённое не провал посольство… Хотя, может быть, и не стоит оправдывать себя. Может быть, кто-то другой добился бы успеха там, где он провалился?

Шун-Ди очень устал. Только вчера он ступил на твёрдую землю — и вот сегодня уже стоит перед надменными Советниками в шелках и перстнях. Ни один из них — красивых, умащённых благовонными маслами из его лавок — не провёл полтора года в бедах и лишениях. Они оставались здесь, на Рюе — правили, наслаждались жизнью… А Шун-Ди рисковал собой, даже не зная толком, во имя чего.

Рисковал, как подобает воину. Рабу-воину — тому, кто не задаёт вопросов… Не командующему и не купцу.

«Я сам согласился на это, — напомнил себе Шун-Ди, прикрывая глаза, утомлённые огнистой желтизной. — Сам подписал тот договор… Сам говорил, что это честь для меня. Сам снарядил корабль и отплыл. Теперь поздно жалеть».

Действительно, поздно. Жрецы Прародителя сказали бы, что он уже совершил свой выбор — свернул на повороте дороги-жизни, поэтому теперь не вправе ничего изменить. А вельможи из Светлейшего Совета вправе отчитывать его, как мальчишку.

— Правильно ли мы поняли, Шун-Ди-Го? — промурлыкал один из Советников — тот, с кем Шун-Ди беседовал полтора года назад, до начала злосчастного плавания… Го — к нему обратились, как к юноше, подчеркнув возраст и, соответственно, невысокий статус. Шун-Ди безучастно скользнул глазами по волнистым лучам солнца на мозаике. Возраста, начиная с которого это обращение к мужчине снимается — двадцати двух вёсен — он достиг уже три года назад. Очевидно, Советники не знали об этом. Или предпочли сделать вид, что не знают… — Кентавры и морской народ тоже отказались от союза с нами?

— Не совсем, досточтимый Ар-Эйх, — вздохнул Шун-Ди. — Как я уже говорил, они не отказались от союза совершенно — просто примут его лишь на условиях, которые поставят сами. И лишь после того, как узнают всё о целях союза… О том, какая именно помощь от них понадобятся. И что они получат взамен.

Другой Советник, справа от Ар-Эйха, постучал по подлокотнику кресла длинными смуглыми пальцами.

— Ты подразумеваешь, что они настроены враждебно, о Шун-Ди-Го?

— Нет, досточтимый. Я подразумеваю только то, что сказал.

Шун-Ди надоело повторять одно и то же — чем он занимался с самого утра. Он уже понял, что ему никак не представить своё путешествие в выгодном свете. Ни добытые товары и диковинки, ни свитки с путевыми записями, ни подробная карта западного материка не убедили Советников — так разве способны убедить просто его слова?…

— Отчего же тогда они не принимают нашу дружбу? Ни твои дары, ни речи магов, что были там с тобой, не заставили их изменить решение?

— Нет, досточтимый. Я думаю, они просто… опасаются. И не желают вмешиваться в чужие распри, особенно если это вмешательство не принесёт им никакой выгоды. Такое нежелание можно понять.

Шун-Ди решил говорить начистоту — и сразу почувствовал, как воздух в янтарном зале задрожал от напряжения. Казалось, даже ветерок, вольно гулявший между двумя рядами овальных окон, внезапно затих.

— Кто же говорит о распрях, Шун-Ди-Го?! — Ар-Эйх сокрушённо покачал головой, а его сосед слева всплеснул руками — так, что звякнула связка браслетов с мелкими рубинами. — О подобном и речи не шло, уверяю тебя… Мы только предлагали жителям западного материка дружбу и сотрудничество, вот и всё. У Светлейшего Совета и в мыслях не было вмешивать их в войны Минши — даже если вдруг случится так, что наше мирное государство будет снова в них втянуто (да не допустит этого Прародитель)… Мы надеялись, что ты дашь им это понять.

О да. Шун-Ди с удовольствием посмотрел бы, как раздушенные Советники «давали бы понять» это кентаврам с их не знающими промаха стрелами или русалкам, наречие которых ни один маг из их группы не освоил на приемлемом уровне… Или полуптицам-майтэ, которые прятались в листве, едва завидев людей, и на всё отвечали бессвязными трелями. Или оборотням…

В особенности оборотням.

Жар возник в животе Шун-Ди и горячей волной ринулся к щекам. Он поспешно отбросил все мысли о Двуликих — и все мысли, близко или отдалённо с ними связанные. Он не это пришёл обсуждать.

— Я не дипломат, не посол и не учёный, о Советники. Я торговец. Я говорил с жителями запада, как торговец, и передал им только то, что мне поручили. Слово в слово, ничего не забыв и не прибавив. Сначала я пользовался услугами магов-переводчиков, которых вы любезно отправили вместе со мной, а потом овладел азами местных языков и сам… Я уже говорил, что жил среди них. Я был и среди кентавров, и среди боуги в их лесах… Я общался с морскими девами и майтэ. С оборотнями… То есть с одним племенем оборотней. С теми, кто не отказался иметь с нами дело, — Шун-Ди перевёл дыхание. — И с драконами, досточтимые. Они называют себя Эсалтарре. Я могу поклясться, что это — самые поразительные, мудрые и прекрасные существа во всём Обетованном… И я… — Шун-Ди ненадолго примолк. У него не хватало ни слов, ни сил, чтобы говорить сейчас о драконах. — Их касается самое важное из того, что нам удалось привезти…

— Мы видели это «самое важное», — пожилой Советник, который до сих пор молчал, скорчил насмешливую гримасу. — И, признаться, ожидали большего, Шун-Ди-Го… Мы ожидали живых драконов — равно как и прочих. Воинов или, по крайней мере, послов. Ты разочаровал нас, Шун-Ди-Го. Ты разочаровал Прародителя.

Шун-Ди вспыхнул. Ар-Эйх заволновался. Его брови, выщипанные в нитку и тоже подведённые чёрной краской, укоризненно приподнялись.

— Не знаю, стоит ли проявлять такую суровость, о Лерха-Эйх, — мягко сказал он. — Шун-Ди-Го, бесспорно, с честью справился с задачей — вплоть до той глубины, что была доступна ему. Он достиг западных берегов, провёл переговоры с представителями почти всех их… гм… народов, а также изучил их склонности и нравы. Благодаря ему мы получили карту того материка — разумеется, не полную, но…

— Не полную и не первую, — заметил Лерха-Эйх. В какой-то отчаянный миг Шун-Ди отважился поднять на него глаза — и тут же опустил их: Советник смотрел на него с неприкрытым презрением. — Вот уже почти двадцать лет — с тех пор, как наши мореплаватели стали наконец добираться до западных земель, — мы составляем их карты… Минши сейчас — единственная страна в Обетованном, которая располагает более-менее точными картами запада. И единственная страна, наладившая с ним устойчивый торговый обмен. Так что уважаемый Шун-Ди-Го не совершил ничего выдающегося и нового в этом смысле… Да простит он меня за старческую прямоту. Все мы стремимся лишь к свету справедливости.

— Воистину, — нестройным хором отозвались трое Советников. Шун-Ди хотелось провалиться сквозь мозаичный пол. Он прокашлялся.

— В таком случае, досточтимые Советники, я признаю свой провал, — сказал он — спокойно, насколько мог. — Я приложил недостаточно сил или просто недопонял волю Светлейшего Совета. Союз с существами запада — военный или какой-либо ещё — не был заключён. Но я нижайше прошу учесть…

— Не кори себя понапрасну, Шун-Ди-Го, — величественно кивнул Ар-Эйх. Шун-Ди стиснул зубы от досады: и зачем этот якобы добрый человек в сине-золотом шёлке то и дело его перебивает? — Совет уверен, что и ты, и твои спутники сделали в этом плавании всё возможное…

— О, без всяких сомнений, — едко протянул Лерха-Эйх. — Жаль только, что деньги Совета были потрачены зря.

— …Всё возможное, — сладким голосом повторил Ар-Эйх. Советник в браслетах под каждое слово кивал и ослепительно улыбался. — Совет благодарен тебе за твой громадный труд и за опасности, которым ты подвергал свою жизнь. Мы помним, что по-прежнему не все путешественники возвращаются после того, как переплывут океан… Помним, как смертоносно пламя драконов, как искусно сражаются кентавры и как обманчива весёлость плутов-боуги. Магия и секреты западного материка пока неподвластны нам и малознакомы; мы полагаем, что сейчас ты испытываешь чувства человека, который вернулся из другого мира, — Советник улыбнулся. Шун-Ди стоял неподвижно, стараясь не польститься на мёд его речей, но невольно заметил, что сравнение весьма точное. — Несмотря на всё это, ты храбро отплыл туда и провёл в странствиях почти две весны — честь и хвала тебе за это, Шун-Ди-Го. Но на этом Светлейший Совет прощается с тобой, ибо главной цели ты всё-таки не добился. Такое решение не кажется тебе несправедливым, ведь так?

— Не кажется, — помедлив, признал Шун-Ди. — Но если бы вы согласились рассмотреть и…

— Приём окончен, — ласково произнёс советник с браслетами. Ар-Эйх кивнул, виновато улыбаясь. Шун-Ди услышал, как стражники вступили в зал за его спиной, и понял, что его выставляют.

* * *

Вечером Шун-Ди по приглашению пришёл к Ниль-Шайху — приятелю-купцу. Он не очень-то рвался в его дом, но понятия не имел, куда ещё пойти. Он полулежал на подушках и держал чашу, от которой поднимался хмельной аромат. Тщетно раздумывал над тем, как жить дальше.

В чаше была хьяна — дорогой миншийский напиток, рецепт которого веками держался в секрете от других королевств Обетованного. За эти безумные полтора года Шун-Ди соскучился по хьяне. Она была немного крепче вина или эля, но сохраняла рассудок ясным и дарила при этом приятное расслабление. Как раз то, что ему сейчас нужно.

Расслабление, однако, упрямилось и никак не наступало.

Ниль-Шайх жил роскошно — даже слишком роскошно, на взгляд Шун-Ди; так разбрасывать деньги подобает вельможе, а не деловому человеку. На первом этаже своего жилища он обустроил искусственный пруд; вода подводилась туда из источника по сложному сплетению труб, заметные отростки которых были увиты плющом и выкрашены золотой краской. Зал с прудом был погружён в полумрак и освещался лишь несколькими зеленоватыми лампами. Бортик украшали отшлифованные камни — видимо, ради того, чтобы подкрепить у гостей иллюзию настоящего водоёма. Под прозрачной, будто хрусталь, водой скользили красно-оранжевые и серебристые карпы; Шун-Ди отрешённо задумался о том, сколько Ниль-Шайх платит слугам за их кормление и чистку пруда. Как же важно некоторым людям не быть, а казаться важными персонами…

Будь он сам из таких, всё стало бы проще. Шун-Ди ведь оказан почёт. Светлейший Совет даже поблагодарил его. На что жаловаться? Да и вообще — он в целости и сохранности вернулся из путешествия на запад, через весь океан… Раньше он сам почитал героями тех, кто совершил такое. А теперь чувствовал себя просто бесконечно усталым, слегка отупевшим от разочарования — как вот эти карпы…

— О чём задумался, друг? — Ниль-Шайх бросил в него одной из бесчисленных подушек. Шун-Ди лениво поймал её и положил рядом с собой. — Любуешься моими рыбками? По-моему, для тебя они должны быть не в диковинку. На западном материке ты, должно быть, всякого навидался.

— Навидался, — эхом повторил Шун-Ди. Десятки, сотни образов, уже немного потускневших от времени, промелькнули перед его мыслями. Волшебный месяц, проведённый в лесной деревушке боуги, рыжих остроухих существ, о которых Шун-Ди прежде ничего не знал — их пляски под луной, зачарованные травы и цветы в каждом домике, вездесущий молочный запах свежего масла… Беседы с кентаврами, их наблюдения за звёздами, их не по-человечески и не по-лошадиному подвижные жеребята; серьёзный вороной кентавр по имени Гетей-Гонт, взявшийся терпеливо обучать Шун-Ди своему языку… Гортанный смех и холодные руки русалок, и нежно-лиловая ракушка, подаренная на память одной из них… Округлые зелёные холмы, леса, которым не найти края, красноватые сосны с верхушками, терявшимися в облаках, закаты и стаи птиц над маленькими озёрами, пение цикад и заросли кипарисов… И, конечно, драконы. О да, драконы.

Ниль-Шайх, как и все знакомые на Рюе, требовал от Шун-Ди подробного рассказа — отчёта, точно перед Советом. Но он не знал, как уложить в слова всё, что пережил. Знал только, что вернулся другим человеком, что прежним не будет уже никогда. Пускай Советники не оценили его путешествие, пускай путевые записи пропали напрасно… Вернувшись с запада, Шун-Ди обрёл — и утратил — столько всего, чему не подобрать имени.

А желтозубый человек напротив угощает его хьяной, крабами и приторными кокосовыми шариками, ожидая обычных баек, словно от моряка. Шун-Ди, бывало, снабжал его байками о поездках в Кезорре и Ти'арг — он сделал бы это и сейчас, не испытывая никаких затруднений. Но западный материк… Это западный материк. Особая, сокровенная часть Обетованного. Шун-Ди ничего не понимал в магии (и никогда к этому не стремился), но был несказанно рад тому, что неведомое волшебство уберегло эти земли от людей.

Правда, с Ниль-Шайхом лучше не делиться такими соображениями. Он не поймёт.

Это не делает его плохим человеком, — поспешно добавил Шун-Ди про себя, надламывая кокосовый шарик. Конечно, нет. Он вкушает еду Ниль-Шайха, проводя вечер в его доме; Ниль-Шайх сам позвал его, едва узнав о возвращении, и установил между ними эти священные для любого миншийца узы — гостя и хозяина. Наверное, он ждал его. Наверное, он считает его другом.

Даже теперь, когда со времён жизни с матерью, в рабстве и унижениях у хозяина, прошло много лет, Шун-Ди всё ещё сложно было в это поверить.

Воспоминание о хозяине заставило его по привычке коснуться клейма с павлиньим пером — позорной отметины на лбу, которую не смоет и десяток Восстаний… Его жест не укрылся от Ниль-Шайха.

— Не переживай, Шун-Ди, — он вздохнул и ногой пододвинул к гостю бутылку хьяны; мальчик-слуга, замерший у входа в зал, кинулся её открывать. — Не язви своё сердце понапрасну: жизнь и без того коротка и полна невзгод… А ты так юн.

— А ты всё так же речист, — Шун-Ди невольно улыбнулся и кивком поблагодарил мальчика. Тот поклонился, отведя глаза в сторону — как положено рабу; это неприятно взволновало Шун-Ди. — Спасибо, достаточно… Я вполне спокоен, Ниль. Спокоен и готов вернуться к работе. Представляю, в каком запустении сейчас мои дела и как напортачили помощники…

— О, моя часть в полном порядке. Я тщательно следил за всем, что ты поручил мне, поэтому можешь даже не проверять… Но, Шун-Ди, я вижу иное, — Ниль-Шайх скорбно покачал кудрявой головой. — Я вижу, что ты тоскуешь. Ты думаешь, что Совет недооценил тебя.

— Может, и так, — признал Шун-Ди, глядя в светло-золотистый омут хьяны. Он чувствовал, что ему уже хватит, и боролся с желанием сделать ещё глоток. — Как бы там ни было, я скоро избавлюсь от этих крамольных мыслей. Займусь настойками и мазями, как раньше… Это единственное, что у меня хорошо получается.

— Неправда, — Ниль-Шайх с одобрением ухмыльнулся, когда Шун-Ди всё-таки приложился к чаше. — Светлейший Совет — да хранит его Прародитель — выбрал тебя неслучайно… Я убеждён в этом. Они разглядели в тебе…

— Опытного торговца, — пожав плечами, перебил Шун-Ди. — И того, кто неплохо знаком с морем. Вот и всё.

И того, кто после без упрёков снесёт хозяйский пинок. Они угадали.

— Маловероятно, друг мой. Таких очень много.

— Ну, возможно, они решили, что я иногда недурно нахожу общий язык с незнакомцами, — Шун-Ди натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть горечь в голосе. — Что, увы, оказалось заблуждением… И ещё, пожалуй, им нужен был кто-то здоровый и нестарый, чтобы выдержать длинное путешествие целиком. На этом — уж точно всё, Ниль.

Ниль-Шайх с мягким упрёком покачал головой и потянулся к блюду с засахаренными фруктами.

— Ты говоришь об этом так, будто тебе не оказали чести, Шун-Ди. А честь была, и огромная. Я не допускаю в себе зависти, но был бы счастлив разделить твою участь… Любой был бы счастлив.

Шун-Ди помолчал, глядя, как бледный свет фонариков разбегается по воде пруда. Его тяготило направление, которое приняла беседа.

— Знаешь, чем кончилась наша первая встреча с кентаврами? Один из магов в группе — Аль-Шайх-Йин, почтенный старец — получил рану от отравленной стрелы. Он, по неведению, грубовато обошёлся с ними… А однажды оборотень-журавль чуть не выклевал мне глаза: ему показалось, что я нескромно посмотрел на его сестру в человеческом облике… Ты всё ещё восхищён моей участью?

Ниль-Шайх фыркнул от смеха, а потом не выдержал и расхохотался, запрокинув голову. Карпы в пруду испуганно заметались.

— Знаю я этого старикашку — хотел бы посмотреть на его лицо в то мгновение… И что, прямо-таки чуть не выклевал? Шун-Ди, но ведь это великолепное приключение! Я бы правую руку отдал за то, чтобы познакомиться с оборотнем-журавлём!

— О да, и оба глаза за то, чтобы взглянуть на его сестру… — Шун-Ди хмыкнул. История, на самом деле, и вправду забавная. Он был рад, что нашёл, чем отвлечь Ниль-Шайха от бесплодных утешений. — Но я всем доволен. Я не лукавлю.

— И всё же Советники явно хотели от тебя чего-то ещё… — вполголоса процедил Ниль-Шайх, поглаживая подбородок. Шун-Ди спокойно встретил его взгляд. — Ты так и не расскажешь, какова была цель путешествия? В чём именно заключалось их задание? — Шун-Ди молча улыбнулся. — Ох, понимаю… Разумеется. Государственная тайна. Ты верен своему слову, друг мой, и это достойно высоких похвал.

— Благодарю.

Шун-Ди откинулся спиной на гору подушек, отставив подальше чашу с хьяной. Выйдет неловко, если он позволит Ниль-Шайху себя напоить и в итоге выложит все подробности.

— Кстати, тебе идёт бородка, — с усмешкой сказал купец. — Не ожидал, что ты отпустишь её. Почувствовал себя мужчиной?

Шун-Ди притворился, что не заметил обидного намёка, и пожал плечами.

— Просто решил оставить. Нам часто приходилось идти днями напролёт и спать на голой земле… Вчера я впервые за полтора года помылся не в реке. А ещё на некоторых землях там половину года ежедневно идут дожди, а другая половина засушлива… Не очень удобно было бриться, знаешь ли.

Ниль-Шайх с уважением закивал.

— Понятно-понятно… А правда, что там растут лотосы, которые светятся в темноте? — с мальчишеской жадностью спросил он. — Знакомый с острова Гюлея рассказывал мне, но я не поверил.

Шун-Ди улыбнулся.

— Растут. И не только лотосы… Я привёз парочку образцов, могу показать чуть позже.

— Эх… — на этот раз Ниль-Шайх не скрывал зависть. Его пухлые пальцы так и бегали по ободку чаши. — Вот бы продавать их в нашей части Обетованного… На этом можно сделать невероятную прибыль, видит Прародитель!

— И сделаем: семена я тоже привёз. Ты же не допустил, что красота цветов лишила меня разума?

Ниль-Шайх подполз поближе, разбрасывая подушки, и в новом приступе хохота похлопал его по плечу. Мальчики-слуги у входа по-прежнему стояли навытяжку, с невозмутимыми лицами, но Шун-Ди видел, что им непросто сдерживать смех. Нечасто, должно быть, их господин настолько хмелеет…

Ниль-Шайх задумчиво пощупал редкую бородку Шун-Ди и прошептал, обдавая его пряным запахом хьяны:

— И всё-таки… Ну… Как там с этим?

Шун-Ди вздохнул. Его приятель, действительно, совершенно не изменился. Даже странно, если учесть, сколько изменений пережил он сам… Удивительно, как Ниль-Шайх сдержался и не позвал сегодня размалёванных девиц из весёлого дома — бывших рабынь, — чтобы потешить гостя. Наверное, он должен быть ему благодарен.

— Там нет людей, Ниль. Вообще. И… Даже Отражений нет. Никого, подобного нам. Как ты думаешь, меня могла интересовать эта сторона?…

— И что, даже… — Ниль-Шайх подмигнул. — Даже по твоей части?

Шун-Ди осторожно отстранился от его руки. Пришлось напомнить себе, что купец пьян, а значит, оскорбляться нет смысла. Возможно.

— Ох, прости меня, друг… Я забылся. Прародитель отпустит мою вину, — Ниль-Шайх смущённо коснулся жемчужных чёток на поясе. Шун-Ди помнил, что он любит перебирать их с сосредоточенным видом; но ни одной молитвы он, кажется, от Ниля не слышал. — И всё-таки мне любопытно… Почему там нет людей? Почему столько лет та часть Обетованного была нам недоступна?

— По-моему, это тайна для всех, а не только для нас. Жители запада говорят, что наши предки жили там много веков назад, но потом уплыли на восток… Эти земли они и называли Обетованным, ибо почему-то сильно желали попасть сюда. Кто-то из других отправился за ними следом. Несколько веков — в первые века королевств — они жили здесь вместе с нами… Отсюда — наши легенды и древние песни. По крайней мере, так я понял.

— А что потом?

— Потом наши предки вытеснили других… — Шун-Ди проговорил это без сожаления, хотя чувствовал совсем иначе. — Они или вымерли, или вернулись на запад, к своим сородичам. Или остались.

— Как Отражения и гномы, — кивнул Ниль-Шайх. Его взгляд прояснился. — Но что закрывало…

— Магия. Это всё, что мне удалось узнать… Чья-то могущественная магия, граница, проведённая в древности, не давала нашим мореходам переплыть океан и достичь западного материка, — Шун-Ди вздохнул. — А потом чары исчезли — около двадцати лет назад, как говорят местные… Это всё, Ниль-Шайх. Клянусь солнцем, что больше мне ничего неизвестно.

Ниль-Шайх помолчал, медленно перебирая чётки. Он всё ещё сидел чересчур близко к Шун-Ди, и тот раздумывал, как бы отодвинуться, не проявив грубость.

— Знаешь, друг… У меня недавно остановился один менестрель. Пришёл дней за шесть до твоего приезда. О, я не слышал такого богатого голоса и не встречал столь беглых пальцев на лире с тех пор, как привёл в дом вторую жену (да пожрёт её бездна; веришь ли — всё подумываю о третьей)… Но дело не в этом. Менестрель этот утверждает, что тоже бывал на западном материке. Когда я упомянул о тебе, он сказал, что там ваши пути пересекались. Это правда?

Шун-Ди, мягко говоря, удивился.

— Вот уж менестрелей я там точно не встречал… Запомнил бы. Он из Кезорре?

— Не знаю. Судя по виду и выговору — скорее из Феорна или Дорелии… А может, и из Ти'арга. Подозреваю, что он вообще всё Обетованное обшагал… Как многие менестрели, — Ниль-Шайх насмешливо сморщил нос. — Позвать его? Он так просил о встрече с тобой. И к тому же сейчас явно щебечет с моими жёнами, что отнюдь не приводит меня в восторг.

— Зови, — равнодушно согласился Шун-Ди. Он любил музыку, хоть и не разбирался в ней — как в магии. Приход менестреля, возможно, скрасит этот сумбурный день. Шун-Ди всегда привлекали эти странные, бездомные люди, посвятившие себя творчеству и часто обречённые на нищету. После Восстания менестрели охотнее стали появляться в Минши: раньше их, таких свободных, наверняка отталкивало рабство. — А как его имя?

Ниль-Шайх развёл руками и щелчком пальцев подозвал мальчика-слугу.

— Не знаю. Он скрывает своё имя: как многие из них, называет только глупое прозвище… Лис.

Внутри у Шун-Ди что-то оборвалось. Он не сразу сообразил, что надо бы дышать.

Не может такого быть. Просто не может.

— Лис?

— Да… Пригласи господина менестреля, Рах-Ту. Увидишь, какой он чудак, — Ниль-Шайх опять расплылся в улыбке — казалось, щёки у него никогда не устают. — Тебе ведь такие нравятся. По крайней мере, нравились раньше.

Шун-Ди взял одну из набитых пухом подушек и стал вертеть её в руках, не зная, что ответить. Он старался ровно дышать, но ничего не получалось.

Невозможно, немыслимо, что Лис здесь. Что его друг-враг с запада тоже пересёк океан, и теперь очутился в Минши, и ждал его.

Зачем он сделал это? Шун-Ди покинул племя Лиса несколько лун назад, и с тех пор они не встречались. Он думал, что этого не случится уже никогда, и как-то свыкся с этой мыслью. Значит, так было угодно судьбе и Прародителю…

Несмотря на то, что Лис так долго был с ним рядом — или, честнее, он был рядом с Лисом. И на то, что именно Лис помог ему добыть у драконов-Эсалтарре ту самую Вещь. То, что должно было стать (но не стало) главным доводом в его пользу в глазах Совета. Вещь действительно была великой тайной и великим сокровищем, но Советники не поняли этого и не оценили её.

Они вообще ничего не поняли.

Сердце наконец-то прекратило колотиться, словно у мальчишки-раба, и билось ровно, но Шун-Ди всё равно чувствовал каждый его удар об рёбра. Ниль-Шайх болтал о чём-то новом — и, кажется, он даже отвечал что-то. Минуты тянулись подобно часам, и Шун-Ди мерещилось, что прошла целая вечность к тому моменту, когда Лис наконец спустился.

Шун-Ди не выдержал и поднялся ему навстречу. Ниль-Шайх удивлённо приподнял брови: любой менестрель, каким бы талантливым он ни был, по статусу гораздо ниже купца… Шун-Ди не собирался ничего объяснять.

— Лис.

— Досточтимый Шун-Ди, — промурлыкал Лис, нагнувшись в издевательском поклоне. Он был тонким и гибким, как кошка, и по-прежнему бронзовым от загара. Видеть на нём драпировку заурядной миншийской одежды было крайне непривычно — как и копну рыжевато-золотистых волос, бережно собранную в хвост… Шун-Ди сглотнул слюну, пересилил себя и посмотрел в глаза — янтарно-жёлтые, звериные, с вертикальными щелями-зрачками.

Ниль-Шайх, конечно, не отличается сообразительностью… Но неужели даже эти глаза не насторожили его?

— Присаживайся, менестрель, — Ниль-Шайх небрежно швырнул Лису подушку — и не заметил презрительного взгляда, который получил в ответ. Шун-Ди этот взгляд всегда пробирал до костей. Он всё ещё не верил в то, что происходит. Может, хьяна и усталость швырнули его в яркий сон? — Так вы правда знакомы?

— О да, нам доводилось встречаться, — Лис гортанно протянул это раньше, чем Шун-Ди успел отреагировать. Потом бесшумно сел, скрестив ноги, и водрузил на колено лёгкую лиру кезоррианского образца. Пробежался по струнам пальцами, и Шун-Ди замер от гармоничной вязи звуков, разнёсшейся над прудом… Он смотрел на Лиса, хотя понимал, что это уже до неприличия долго и нужно отвести глаза. Почему в западных землях он ни разу не упомянул, что умеет играть? Или это всего лишь одна из его многочисленных ролей?

— Я… Не ожидал тебя здесь увидеть, — выдавил он. — Значит, ты бывал в наших краях раньше?

Уголки губ Лиса задрожали от улыбки, и он показал глазами на Ниль-Шайха. Шун-Ди сообразил, что неверно задал вопрос. Ниль-Шайх (как и все здесь, видимо) считает Лиса менестрелем из северных королевств…

Менестрелем. О Прародитель, какой же он, Шун-Ди, непоправимый глупец…

— Разумеется, бывал, — Лис ответил ему на гладком миншийском, а затем повторил фразу на кезоррианском и ти'аргском. — Или досточтимый Шун-Ди думал, что я провёл на западе всю жизнь?

Шун-Ди будто придавило этим знанием. Выходит, его догадки не были безосновательными. Когда он познакомился с Лисом в его племени, тот уже побывал здесь, на востоке, уже изведал иные уголки Обетованного… Это многое объясняло.

А ещё неожиданно больно ранило. Сколько ещё всего скрывал от него Лис — вопреки тому, до каких пределов сам Шун-Ди ему открылся?

Ниль-Шайх пытливо переводил взгляд с одного из них на другого, поэтому Лис невозмутимо занялся лирой, подбирая мелодию. Его длинные пальцы очень бережно касались струн — легко и быстро, как он всегда двигался. Нечеловечески легко и быстро.

Шун-Ди вздохнул и решился.

— Ты никогда не говорил мне, — тихо произнёс он на родном языке Лиса. Тот на секунду вскинул на него глаза — обожгло расплавленным золотом, но выражения не прочесть.

— А ты никогда не спрашивал… Что мне сыграть, о Ниль-Шайх? — вновь перейдя на миншийское наречие, Лис с насмешливым уважением повернулся к хозяину. — Что-нибудь из песен о Великой войне, может быть? Или о Восстании? Мой голос робеет в присутствии столь славных мужей, как ты и твой друг.

Глаза Ниль-Шайха заблестели от этой лести. Он всегда был на неё падок — даже не на столь тонкую.

— Лучше что-нибудь лёгкое и весёлое: сегодня не время для мрака. Шун-Ди нужно поднять настроение.

Лис склонил золотистую голову.

— Как скажешь, господин мой.

Он немного подумал и начал игривую мелодию, не знакомую Шун-Ди. Пока он не помогал себе голосом, но, наверное, готовился запеть. Его явно увлекли струнные переливы, резкие скачки из высокого в низкое — захватывающе, точно горная река; но Шун-Ди не мог справиться с собой и в том, что играл Лис, искал какое-то послание. Лис сидел так близко — почти как в бесконечном лесу за океаном… Только костра и его соплеменников не хватает. И простой дудочки из тутового дерева — вместо лиры. Невероятно.

— Когда мы сможем встретиться? — спросил он, во второй раз переходя на язык Лиса. Ниль-Шайх недовольно нахмурился от чужих звуков. Шун-Ди знал, что обходиться там с хозяином дома — верх невоспитанности, и… Виновато позволил себе об этом забыть. — Я хочу поговорить. Наедине.

Лис соорудил сложный аккорд и слегка улыбнулся. Блеснули хищные белые зубы — и на секунду Шун-Ди отчаянно пожелал, чтобы Ниль-Шайха здесь не было, а над ними в самом деле шумел лес…

— Через две ночи, полнолуние. Твой сад, — обронил он. Шун-Ди кивнул с облегчением и тревогой одновременно: значит, Лису уже известно, где его дом? Конечно, Рюй — маленький остров, и это нетрудно узнать, но… Всё-таки Лис искал его? Он здесь не просто так, из своей вечной тяги к странствиям? Лис помолчал и вдруг добавил: — Нам надо обсудить Вещь.

У Шун-Ди опять пересохло в горле. Лис ещё не знает, что он отдал с таким трудом добытую Вещь Светлейшему Совету… И будет очень зол, когда узнает.

— Вещь? — переспросил Шун-Ди. Ему надо было убедиться, что они говорят об одном и том же.

Жёлтые глаза Лиса блеснули, а зрачки хищно расширились. Он чуть подался вперёд — и на мгновение похолодевшему Шун-Ди показалось, что он сейчас прямо при Ниль-Шайхе и слугах примет другой облик… Тот, в котором ему обычно было удобнее.

Тот, который так ему шёл.

Но Лис разумно не стал этого делать.

— Вещь, которую ты привёз от нас, — негромко сказал он. — Драконье яйцо.

ГЛАВА IV

Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Рориглан

— Посмотри-ка… Разве он не чудо?

Тётя Алисия говорила шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка. Вместе с ней Уна склонилась над колыбелью и улыбнулась, увидев мирно сопящего малыша. Он казался самым безмятежным существом в мире — со своими сжатыми кулачками и приоткрытым беззубым ртом.

— Точно, — сказала Уна и осторожно сняла руку с резного конька на колыбели. Всю поверхность из отполированного ясеня украшала резьба: в браке тётя не утратила страсти ко всему красивому и чуть странному. — И такой крошечный. По-моему, Горди был больше.

По какому-то негласному соглашению, все в семье звали старшего сына тёти Горди, а не Горо; особенно на этом настаивала мама. Она не озвучивала при этом своих мыслей, но на лице у неё было написано: «не приведите боги, чтобы невинное дитя постигла судьба пьяницы, хама и неудачника».

Тётя вздохнула и опустила полупрозрачный полог. В последнее время она располнела, а по числу морщинок почти догнала отца — но глаза по-прежнему сверкали юной синевой, и чёрные кудри остались чёрными. Рядом с ней Уне было спокойно и безопасно, будто зимним вечером у очага — даже если стоит тёплое лето.

Они приехали в Рориглан вчера вечером; дядя Колмар лично вышел на мост через ров, чтобы их встретить. Росинка под Уной совсем утомилась и к тому же прихрамывала: подъездная дорога к замку шла через густой ельник, была слишком узкой и ухабистой для избалованной лошади. Уна поглаживала её по гриве, утешая, пока дядя Горо обкладывал мужа сестры дружелюбными ругательствами: мол, когда уже займёшься своими дорогами, толстощёкий папаша-лорд?…

Рориглан был раза в два меньше Кинбралана и во много раз уютнее. Уне отвели её постоянную гостевую спальню — с бархатной обивкой на стенах и окном, выходящим на поле и деревушку, жавшуюся к крепостной стене. Судя по тому, что несколько домов были сложены из побелённых камней, а прикрывали их черепичные крыши, крестьянам дяди Колмара жилось отнюдь не плохо. Или, может, дела пошли на лад с заботливой руки тёти Алисии? Она всегда знала, как обойтись с простым людом.

В отличие от матери. И (тем более) от самой Уны…

Уне нравилось, что вокруг так тепло и тихо, что слуги сияют от счастья не меньше дяди Колмара, а на знамёнах замка вышита толстая рыжая белка — герб лордов Рордери. Тётя Алисия не признавала кормилиц, поэтому ей приходилось целыми днями пропадать в детской (где Уна пропала заодно с нею), а ещё недосыпать по ночам. Она радовалась этому, как безумная. Ей ежеминутно казалось, что малыш снова голоден или что ему срочно надо сменить пелёнки — так что служанкам можно было посочувствовать… Мальчик, однако, выглядел спокойным, тянул молоко за троих и редко плакал.

Надолго и громко расплакался он единственный раз — когда Уна взяла его на руки.

Никто не догадался, почему это так заметно расстроило её. Тётя поспешила забрать свою драгоценность и свести всё в шутку, а мама… Мама посмотрела как-то странно. Уна предпочла не догадываться, о чём она подумала в тот момент. Что дочь станет плохой матерью — или что она всё чаще отпугивает детей и животных?…

К подаркам, которыми детская уже и так была завалена, прибавились погремушка с медными колокольчиками (от дяди Горо) и оберег — статуэтка длинноволосой богини Льер (от матери). Погремушка, разумеется, имела больший успех.

Сегодня Уна вернулась в детскую сразу после завтрака — пока мама отправилась проведать четырёхлетнего Горди, на время обделённого родительским вниманием. Как-то нечаянно (или не совсем?…) вышло, что Уна осталась с тётей наедине. И тихо мучилась, размышляя, подходящее ли сейчас время и место, чтобы начать тягостный разговор…

— Альен Рордери, — с любовью выдохнула тётя, поудобнее устраиваясь в кресле возле колыбели. — По-моему, потрясающе звучит.

Уна прикусила губу. Ей чудилось, что кто-то подталкивает в спину между лопаток, скребёт острыми коготками: ну, давай же, сейчас!..

— Да… Красивое имя, — тётя смотрела на неё — молча и внимательно. Шаль из тонкой шерсти, наброшенная поверх светлого домашнего платья, делала её похожей на большую приветливую кошку. — Мама удивилась, когда узнала о нём. И отец тоже.

— Не сомневаюсь, — тётя грустно улыбнулась. Уна сжалась, ожидая продолжения, но она ничего не добавила.

Хочет, чтобы она сама?

— Мама… Мне показалось, что это её разозлило.

— О да. И снова ничего удивительного.

— Он ей тоже не нравился, да? — Уна опустилась на пятки, утопая в мягком ковре. И смотрела на тётю снизу вверх, убеждая себя, что ей совершенно не страшно. — Как и дедушке?… Каким он был? Я хочу знать.

— Был? — тётя скрестила руки на груди. — Кто сказал тебе, что он мёртв? Лично я не хочу в это верить. Ни за что не поверю, пока не получу доказательств.

— Не отвечай вопросом на вопрос! — взмолилась Уна. От того, что она говорила шёпотом, мольба звучала довольно смешно; ну и пусть. Лучше быть смешной, чем с серьёзным видом барахтаться во вранье. — Пожалуйста. Я хочу знать правду.

Теперь в глазах тёти проступило сочувствие. И ещё — проницательность, которая всегда немного пугала Уну. Почти магическая проницательность. Тёте Алисии не нужен был Дар, чтобы догадаться о чём угодно.

— Ты говорила о нём с Даретом, да? — Уна кивнула. — Недавно?

— Перед отъездом.

— Понятно, — тётя рассеянно потянула себя за локон, выбившийся из тугого пучка; тот змейкой скользнул ей на плечо. — И брат послал тебя ко мне. Не очень-то великодушно, — она хмыкнула, — но, наверное, правильно… Знаешь, Уна, мне столько лет приказывали молчать об этом, что сейчас непривычно открывать рот. Мне словно язык вырезали. Тебе знакомо это чувство, ведь так?…

Уне сдавило горло. Она провела рукой по голубой ткани платья. В вышине над замком резво перекрикивались стрижи. Слишком нормальный и светлый день, чтобы ворошить столько темноты сразу.

— Так расскажи мне. Нас никто не слышит… кроме Альена, — звучало двусмысленно; Уна тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение. Всякий раз, когда она произносила это имя, её охватывал нездешний холодок. — По-моему, я должна знать — а если он жив, и подавно. Всё-таки он мой дядя. Отец только сбил меня с толку своими недомолвками.

— Нет, давай-ка сначала ты, — со смешком предложила тётя — так, будто Уна снова была ребёнком и они играли в замысловатую игру. Иногда Уне казалось, что ни одна из игр на самом деле не осталась в прошлом. — Прежде чем просить откровенности у других, изволь сама быть честной, Уна. Так тебе знакомо это чувство или нет?

Уна опустила глаза. Ну вот и всё.

— Савия. Она рассказала тебе?

— Не она, а Эвиарт. Он пришёл ко мне из крыла для слуг вчера, после ужина, — младенец причмокнул губами во сне, и тётя с новой блаженной улыбкой наклонилась к колыбели. — И рассказал. Не знаю уж, почему мне, а не Море или Горо… Возможно, потому что меня он меньше боится, — улыбка из блаженной превратилась в лукавую. — Без оснований, надо сказать.

Уна не нашла в себе ни злости, ни обиды — разве что разочарование. В том, что Савия рано или поздно выдаст её ночные похождения матери, она почти не сомневалась; вопрос был один — кто раньше успеет. Но Эвиарт… Оруженосец дяди Горо; он знал её с детства и, кажется, относился неплохо. Кажется. В ком ещё ей придётся обмануться?

В ком ещё — когда она войдёт в новую семью и станет полноправной леди-хозяйкой (о боги, если они есть, отодвиньте этот день ещё на чуть-чуть)?… В ком ещё — когда она объявит о своём Даре?

В этом миншийские философы были правы — как и лорд Ровейн-Отцеубийца, несмотря на свою прогнившую душу… Куда лучше и надёжнее быть одному, никому не доверяясь полностью.

— Я не сделала ничего плохого, — прошептала Уна и поморщилась: как же жалко это выглядит, точно она оправдывается в проступке. — Он видел только зелёный огонёк над моей рукой. Ты не подумала, что ему могло померещиться?

Тётя одарила её непереводимым взглядом.

— Ага, значит, я ещё не совсем отупела… Это утешает. А то знала бы ты, как лекарь из Академии донимал меня напоминаниями о том, что я слишком стара для родов и что всё просто не может обойтись хорошо… Я не выношу насилия, но, честное слово, весь последний месяц хотелось стащить у Колмара его кинжал.

Уна недоумевающе моргнула. Она опять перестала что-либо понимать.

— То есть…

— То есть Эвиарт сказал мне… — тётя кашлянула и весьма правдоподобно изобразила его басок: — «Миледи, по-моему, у леди Уны беда со здоровьем. Она, бедняжка, так страдает бессонницей, что однажды всю ночь, до самого рассвета, просидела во дворе гостиницы. А родным ничего не говорит. Ну я и решил предупредить Вас, Вы ведь разбираетесь во всяких целебных травах»… Только и всего, Уна. Но я видела его лицо, а сейчас вижу твоё. И этого более чем достаточно.

Уне не хватало ни сил, ни сообразительности, чтобы ей ответить. Она поёрзала на ковре, мечтая, чтобы эти проклятые стрижи за окнами вопили потише… И чтобы она сама не была такой дурой.

Она выдала себя с поличным. Сдалась без боя, как крепости сдаются врагу… Недавно дядя Колмар сообщил, что в замок прилетел голубь с письмом из Академии — с тревожным оповещением для всех знатных родов Ти'арга. Войска короля Ингена взяли Циллен — столицу Феорна. Феорн считали захваченным уже несколько лет: Дорелии, можно сказать, оставались последние штрихи, ибо Циллен сопротивлялся с отчаянным упрямством. Город давно был осаждён и из последних сил оборонялся, пока армия красивого (по слухам) тирана-дорелийца поглощала слабенькое королевство, со смаком похрустывая костями пехотинцев и рыцарей. За этой осадой следило, наверное, всё Обетованное: от её исхода зависела судьба Дорелии — а значит, и её извечного врага, Альсунга. Теперь Дорелия, в войске которой было немало Отражений, волшебников-людей и даже (вновь — по слухам…) парочка оборотней, полностью захватила Феорн и раскинулась едва ли не на половину обжитого материка. Она могла с новой силой угрожать северянам (а заодно — злосчастным ти'аргцам) и победоносно поглядывать на всех прочих потенциальных соперников.

Победоносно — в точности как тётя Алисия смотрела на поверженную Уну.

А потом вдруг, потянувшись вперёд, ласково сжала ей плечо.

— Неужели ты думала, что я не догадывалась? Я же не слепая, Уна. Я думала об этом много лет. Ждала, когда же тебе наконец надоест молчать — или когда ты просто уже не сможешь… Было слегка обидно, если честно. Уж со мной-то ты могла бы поделиться.

— Как ты узнала? — голос звучал, как чужой.

Тётя задумалась.

— Ну, ты с детства была… Не такой, как другие дети. Нет-нет, совсем не в плохом смысле! — она всё-таки не выдержала, соскользнула с кресла и обняла Уну — кудри смешались с её собственными волосами, прямыми, как солома. Уна обледенело застыла в объятиях. — Ты была чудесной. Ты была… В чём-то — такой же, как он. Исключительной, — тётя отстранилась, услышав её нервный смешок. — Именно так, леди Уна, и не надо иронии… Во сколько лет?

Вопрос был чересчур деловитым — словно они говорили о возрасте лошади или щенка гончей. Уна растерялась. Обсуждать Дар… Это казалось чем-то недозволенным, неприличным — гораздо более неприличным, чем если бы тётя поинтересовалась, к примеру, влюблена ли она в своего жениха.

Хотя ей бы, пожалуй, и в голову бы не пришло спрашивать об этом. Тётя встречалась с Риартом Каннерти столько же раз, сколько Уна — и должна была заметить, что ему хватает влюблённости в самого себя.

— В четырнадцать.

— Довольно поздно… Магия Альена пробудилась лет в десять-одиннадцать — ещё до того, как он уехал учиться в Академию, — глаза тёти затуманились, а Уна поморщилась: магия пробудилась… Как не к месту сейчас эта вечная прямота — и как хорошо, что никого нет поблизости. — Я была тогда совсем крохой, но отлично всё помню. Он был сам не свой. Как и всегда, впрочем, — нежная и грустная улыбка — примерно так же, но пока без горечи, тётя улыбалась над Альеном-младшим. — Каким он был, ты спрашиваешь? Моя речь так бедна, чтобы описывать его, Уна. Я не знаю, с чего начать… Он мой брат, и я люблю его. Мне наплевать, что говорят другие. И тебе советую не обращать внимания на идиотские сплетни. Они всегда клубятся вокруг тех, кто хоть на шаг отступает от посредственности.

Уна медленно кивнула. Пока всё услышанное вполне отвечало тем представлениям, что уже у неё сложились.

— Он был могущественным волшебником?

— О да. Я ничего в этом не смыслю, как ты знаешь. Но он писал, что… — тут ребёнок открыл синие глаза — яркие, как васильки — и скорее запищал, чем заплакал. Тётя, невнятно воркуя, спустила платье с груди и достала сына из колыбели. — Писал, что Отражения в своей Долине удивлялись его способностям. Точнее, прямо так он никогда не писал — ему, знаешь, не нужно было хвастаться, чтобы другие уверились в его превосходстве… Я догадалась сама. Отражения уговорили отца отпустить Альена с ними — довольно быстро, однако, поскольку отношения у них уже тогда были отвратительными… Всё разладилось. Думаю, всё разладилось с самого начала — до того, как я появилась на свет… Альен был не таким первенцем, которого хотел отец. И мама, должно быть, тоже.

«Должно быть»… Тётя Алисия не знала бабушку. Как-то раз дядя Горо под большим секретом (и вслед за третьей кружкой эля) рассказал Уне, что та умерла вскоре после её рождения. Мать наверняка предпочла бы, чтобы Уна не знала даже этого — будто в этой беде, в горе дедушки и в безвинной вине тёти было что-то постыдное.

— Он был умным?

— До невозможности. Но только не в житейских вещах, — младенец умилительно чмокал, не подозревая, что речь идёт о его злополучном тёзке. Локтем тётя Алисия придерживала его голову — так умело и спокойно… Уна почувствовала, что невидимый узел в её горле начинает распутываться. Может быть, зря она с таким напряжением ждёт катастрофы? Может быть, мама в конце концов примет её такой, какая она есть? — По-моему, он знал всё на свете. А беседу вёл так, что… — тётя фыркнула. — В общем, девчонки из нашего круга визжали — то от восторга, то от обиды. Гельмина Каннерти — та, что потом вышла за альсунгского двура, — особенно усердствовала… Альен проходил мимо неё, как мимо мебели, и я уже боялась, что в отчаянии она покончит с собой.

— Отец сказал, иногда он был безжалостным.

— Он мог быть очень жесток, — кивнула тётя. — Мог в упор не видеть, что делает кому-нибудь больно. Или видеть, но продолжать — просто из азарта. Твой дедушка был таким же. Думаю, поэтому они и не ладили.

Продолжать из азарта… Уне вспомнились хроники рода Тоури, мать, а потом — почему-то — Бри. Ей снова стало не по себе.

— Не смотри так, Уна. Альен вовсе не злодей. Он был способен на сильные чувства, — тётя прекратила баюкать младенца и уложила его, вновь задремавшего, обратно. — Возможно, на слишком сильные по человеческим меркам… Отец порой называл его подменышем. Говорил, что у него не мог родиться такой сумасшедший сын. Что его принесли Отражения или болотные духи…

— Или боуги, — отчего-то у Уны защемило сердце. — Как в твоих сказках.

— Да. Хорошо, что ты их помнишь, — тётя улыбнулась. — Только это не мои, а древние сказки. Нам их рассказывала наша няня, Оври. Альен по-настоящему любил её. Правда, всегда думал, что его любовь приносит людям несчастья… — Уна стиснула зубы. Это не просто напоминало её собственные мысли о себе — тётя будто развернула их и огласила, подобно посланию в свитке. — И, наверное, в чём-то был прав… Но это не заставило меня от него отказаться. И никогда не заставит.

Уна поднялась с ковра. Глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и одёрнула платье. Мама настояла, чтобы сегодня она оделась в небесно-голубое — цвет богини Льер, цвет новой жизни. Сегодня и завтра всё здесь — в честь маленького Альена… Дядя Колмар пригласил менестрелей, и вечером они будут играть в большом зале. А на завтра (специально для дяди Горо и — немного — для самой Уны) запланирована охота на лису в ельнике Рориглана. Дядя Горо считает, что в это время года и ранней осенью лису травить лучше всего; и дядя Колмар, волей-неволей, вынужден с ним соглашаться… Иначе можно и обидеть вспыльчивого родственника.

Короче говоря, жизнь продолжается. Стрижи вьются и кричат над башнями — а Уна узнаёт наконец-то правду.

Она думала об Альене Тоури. Чем больше она о нём думала, тем больше в ней творилось что-то непостижимо важное. Это казалось важнее предстоящего брака, важнее победы Дорелии над Феорном; и даже (увы) важнее рождения кузена… Поймёт ли тётя, если Уна скажет ей об этом? Поймёт ли хоть кто-нибудь?

Вряд ли. Есть что-то безумное в том, чтобы ощущать такую связь с незнакомым человеком, с не самым близким родичем, запятнавшим свою репутацию кляксами тайн. Что-то дурное. Что-то от подменыша.

А с особенностью её магии, которой почему-то нравится не вовремя открывать истину о вещах и людях… Что привиделось бы Уне, если бы она в минуту пробуждения Дара коснулась Альена Тоури? Даже предположить трудно.

Впрочем, он наверняка сумел бы скрыть от неё всё что угодно. Ей нечего и мечтать о том, чтобы сравниться с волшебником такого мастерства — ни сейчас, ни когда-либо в будущем; ведь пока ей не даются и простенькие чары невидимости, да и призвать огонь получается лишь изредка — причём то крошечной искоркой после громадных усилий, то неуправляемым пожаром, как тогда, в конюшне… Нет, Уне нечего и мечтать о подобном. Если, конечно, тётя не преувеличивает, ослеплённая своей любовью и вечной верой в лучшее.

Теперь осталось самое сложное.

— Так ты думаешь, что он жив?

— Я почти уверена! — шёпотом воскликнула тётя. — Ты не представляешь, Уна, какая бездна сил была в брате!.. Он выдержал бы любые испытания. Будь его воля, он перевернул бы мир. Иногда мне кажется, — она грустно усмехнулась, — что он это и сделал… Когда мы встречались в последний раз, он был… Странным. Ещё более странным, чем обычно, я имею в виду. На нём будто тень лежала, — она нахмурилась, глядя на комод, где таились пелёнки, распашонки и чепчики. — Альен не посвятил меня в свои дела, но у него явно была какая-то цель. Он зашёл в Кинбралан по пути, чуть ли не случайно. Он направлялся куда-то ещё.

— Цель была связана с магией? — замирая, уточнила Уна. Но тётя лишь повела плечом.

— Откуда же мне знать?… Это было так давно — в первый год Великой войны. И больше мы не встречались. Брат ушёл со скандалом: отец возненавидел его окончательно. Изгнал во второй раз, засыпал оскорблениями… Не позволил довести до конца несколько действий по защите замка, которой Альен озаботился. Это было чудовищно, — тётя поёжилась. — Просто кошмар. Благодари богов, что с тобой дедушка был добр.

Уна вспомнила дедушку — и усомнилась в такой однозначности… Но спросила о другом.

— И ты искала его?

— Естественно, искала. Чего только я не делала — всё, кроме того, что действительно было нужно, — тётя прерывисто вздохнула. — Я не осмелилась пойти против отцовской воли и уехать из Кинбралана, чтобы найти Альена. Не осмелилась, как и все мы. Никогда себе этого не прощу… Прошу тебя, Уна, всегда делай то, что считаешь необходимым. Всегда. Не давай себе поблажек.

Довольно пугающий совет, если разобраться… Уна решила, что в этом разберётся в другой раз. Ещё так много нужно выяснить.

— Отец сказал, ты писала его знакомым.

Новая улыбка тёти Алисии была усталой и бледной — совсем не такой, как утром. Уну кольнула вина. Похоже, воспоминания о прошлом — об этом прошлом — пьют силы из тёти, терзают её не меньше отца, как бы она ни бодрилась.

— Значит, Дарет и это заметил… Верно. Альен ведь тогда приходил к нам не один. С ним был агх по имени Бадвагур.

— Агх? — Уна приподняла брови и машинально коснулась синего кулона на шее. Подарок дяди Горо она старалась не снимать — в основном потому, что именно на нём её Дар разгорелся в полную силу. — Он водился с гномами?

— Ох, с кем он только не водился. Этот агх был резчиком по камню из-под Старых гор. Единственный агх, с которым я разговаривала! Он бы понравился тебе, — тётя заговорщицки покосилась на Уну. — Если, конечно, твоя матушка не заразила тебя окончательно трезвостью и здравомыслием. Я подмечаю симптомы, но… С ними же невероятно скучно жить.

— Так ты писала ему, этому Бадвагуру? — поторопила Уну, чтобы отвлечь тётю от рассуждений об её характере. К сожалению, с годами та всё сильнее прикипает к этой теме.

— Я писала в Гха'а, его родным… Знаешь, агхи ведь живут кланами. И я вспомнила, что Альен упоминал клан Эшинских копей. Я съездила в Академию и нашла там человека, знакомого с наречием агхов. Учёного, — тётя задумчиво покачала головой. — Я заплатила ему за перевод письма и за то, чтобы он поиграл в посла. Наняла горного проводника в Волчьей Пустоши и снарядила их обоих в поход в Старые горы… Пришлось выложить целое состояние. Я продала все свои украшения. И всё это — в тайне от твоих дедушки и матушки… Было нелегко, как ты понимаешь.

— Очень храбрый поступок, — оценила Уна. И добавила про себя: храбрый и сумасбродный. Как раз во вкусе тёти Алисии. — Поход принёс плоды?

— Как сказать… Я вышла на невесту Бадвагура, Кетху. После того, как Великая война ненадолго притихла — после падения королевы Хелт — она кинулась искать своего жениха. Их след уходил в окрестности Хаэдрана, оттуда — в Минши, а дальше — неведомо куда… — Уна заметила, что глаза тёти подозрительно блестят, и на всякий случай осмотрелась в поисках платка. — Кетха ответила мне, что Бадвагур мёртв.

— А… А он? — что-то мешало Уне так часто трепать это имя.

— А о нём она ничего не знала в точности. Но перенаправила меня к другому его приятелю, Ривэну из Дорелии. Насколько я поняла, он присоединился в странствиях к брату и Бадвагуру. По крайней мере, миншийцы их помнили вместе, — тётя моргнула и тихо засмеялась — солёная слеза попала ей на губу. Она шмыгнула носом. — Прости, Уна… Я точно старею: плачу на пустом месте… Больше мне ничего не удалось узнать. Мне так жаль.

— Но почему?

— Видишь ли, этот Ривэн оказался влиятельным человеком. Такой друг в случае с Альеном удивляет куда больше агха. Брат редко водился с аристократами, потому что считал их пустышками, а тут… Я знала, где найти Ривэна, но не знала, как добиться с ним встречи, — тётя помолчала, смаргивая очередную порцию слёз. — Или знала. Или мне просто не хватило мужества. Я боялась узнать правду, Уна. Боялась — совсем не так, как ты сейчас. Когда-нибудь ты поймёшь, что и такое бывает.

У тёти Алисии — и не хватило мужества? Уна вконец растерялась.

— Да кто же такой этот Ривэн? Принц крови? Бастард короля Абиальда? Ой, — Уна зажала себе рот рукой: иногда она забывала, что тётя по-прежнему считает её ребёнком… «Бастард» — грубовато для речи леди. — То есть — его незаконный сын?

— Ну, почти так, — всхлипнув, с деланой весёлостью сказала тётя Алисия. — Это нынешний лорд Заэру. Один из самых могущественных людей Дорелии и один из ближайших советников короля Ингена. Всего-навсего.

* * *

— Держи её! — загромыхал дядя Горо, когда псы с визгливым лаем взяли след лисы. Дядя Колмар гнал лошадь бок о бок с ним, время от времени смахивая пот со лба: за последние годы он явно отвык от таких развлечений. Многие слуги, кажется, разделяли его чувства; вообще, наверное, мало кто в Обетованном был таким же пылким охотником, как дядя Горо. Может быть (под настроение) — тётя Алисия; но она осталась в замке с детьми.

Уна смотрела, как дядина свора вихрем серо-коричневых пятен перелетает через небольшую полянку. Полянка была окружена елями, которые в этой части угодий Рордери обладали тёмно-голубой, очень мягкой и красивой хвоей. Лай нарушил звенящую тишину этого места. Уна вздохнула и, потрепав по холке усталую Росинку, пустила её следом за мужчинами. Она любила езду и горячку погони, но не охоту как таковую.

— О боги… Кажется, я уже просто старуха, — оказавшись рядом, выдохнула мама. И в следующее мгновение ахнула, пригибаясь, когда еловая лапа чуть не мазнула её по лицу. Вчера примерно то же самое говорила тётя Алисия, но в её тоне не было этого мурчащего кокетства. Уна напряглась. — Мы плутаем тут почти с рассвета. Вот здесь точно уже проезжали. Скажи своему дядюшке, а то меня он не послушает.

Собаки лаяли оглушительно и в полном согласии, так что Уна надеялась, что на этот раз они не ошиблись. Не хотелось бы очерчивать четвёртый круг по ельнику за предприимчивой лисой.

Чуть погодя ельник перешёл в смешанный лесок на границе земель Рордери. Росинка перескочила через корни узловатого, замшелого вяза; Уна подпрыгнула в седле и рассмеялась. А потом оглянулась через плечо на мать.

Роскошные каштановые волосы матери растрепались, лёгкий плащ вился следом синими складками. Она приоткрыла губы в предвкушении; круглое лицо в полумраке чащи светилось изнутри, как у заигравшейся девочки. Уна давно не видела её такой.

Она совсем не была «старухой». Она была прекрасна.

Но почему эта внезапная, как гром в ясный день, красота всё чаще пугает Уну? Почему холодок отчуждения, который она порой замечала в глазах матери с детства, теперь стал её постоянным спутником?…

И как сказать ей то, что она уже сказала тёте Алисии?

Впереди раздался всплеск лая и утробный вой охотничьих рогов. Поймали! Уна погнала Росинку галопом, вздымая комья земли.

Лису загнали у сухого поваленного дерева. Рыже-сероватая, с приоткрытой пастью, она жалась к растопыренным во все стороны, похожим на паутину корням. Она скалилась, затравленно вращая острой мордочкой; взгляд глаз со зрачками-щелями перелетал с лающей своры на лошадей, а потом — на дядю Горо, который уже, вполголоса ругаясь, натягивал тетиву… Тонкие, точёные лапки лисы вжимались в мох на земле, судорожно ища точку опоры.

Впервые в жизни на охоте у Уны тоскливо сжалось сердце.

С первым выстрелом дядя Горо промахнулся. Но собаки зажали лису в плотное кольцо, встав у ствола полукругом; два псаря еле удерживали поводки, чтобы гончие не бросились на зверя. Лиса металась в этом кольце, и её пушистый хвост казался донельзя жалким.

Вторая стрела угодила ей в глаз, третья — в горло. Дядя Горо и лорд Колмар обнялись с победными восклицаниями.

Уна отвернулась, чувствуя непонятную неловкость и дурноту. Да, точно — её мутило… Что это — новые шутки Дара? Или она просто переросла неженские занятия и скоро будет утешаться лишь в вышивании да соленьях?

Интересно, как относился к охоте лорд Альен? Почему-то ей казалось, что безо всякого одобрения.

Со стороны ельника послышался перестук новых копыт, и разговоры мужчин стихли. Мать прищурилась, выпрямившись в седле.

— Это Эвиарт, — удивлённо сказала она. — Горо, ты же говорил, что оставил его в замке?…

— Да, — дядя Горо оторвался от тела лисы: он уже успел спешиться, склониться над ней и громко повосторгаться мехом. — Он должен был наточить мой меч для обратной дороги, да и одежду в порядок привести… Эвиарт, ты что тут забыл?

Оруженосец-слуга подъехал поближе и, соскользнув с коня, вытащил потрёпанный свиток из седельной сумки. Свиток — многие ти'аргские лорды до сих пор отправляют письма вот так, старомодно; Уна слышала, что в Дорелии и Кезорре их давно уже складывают вчетверо… Она не знала, почему задумалась об этом — наверное, чтобы отвлечься от бледного и непривычно взволнованного лица Эвиарта.

Он шагал прямо к ней.

— Думаю, это Вам, миледи, — с поклоном он протянул ей свиток. — Гонец из Каннерана прибыл сегодня утром. Искал Вас и леди Мору.

— Печать Каннерти, — подтвердила мать, увидев на сургуче герб — очертания озера Кирло и звёзды над ним. Она спешилась, подошла к Уне и спокойно протянула за письмом руку в перчатке. — Дай мне, Уна. Я предупреждала Каннерти, что мы будем в отъезде — значит…

— Значит, что-то срочное, — тихо закончила Уна, наблюдая за лицом мамы. Она читала, а лицо мрачнело всё больше, пока не потухло совсем. Псари дёргали поводки и шикали на собак, чтобы те прекратили лаять. Дядя Горо вразвалку подошёл и встал поодаль; он тоже озабоченно хмурился.

— Ну, что там? Кто-нибудь болен?

— Хуже, — мать взглянула на слуг и жестом приказала, чтобы дочь слезла с Росинки. — Дурные вести… Дурнее и не придумаешь. Мне очень жаль, Уна, — неожиданно она притянула Уну к себе и обняла. Уна только мельком увидела чернильные буквы в свитке, но магия резко отдалась уколом в висках, скрутила нутро — от каждой строки веяло болью и ужасом. — Риарт Каннерти, твой наречённый, умер.

Она сказала это довольно тихо, но лес сразу наполнился возгласами. «Молодой наследник?! Старуху Дарекру мне в сны!.. Он же был здоров, как медведь!» — вскричал дядя Горо. Уна не знала, что говорить.

— Как?

Она хотела отстраниться и посмотреть матери в глаза, но та не отпустила. Сладкий запах её духов мешал думать. Псы зашлись в новом приступе лая.

— Его родители пишут, что он был убит. Зарезан в собственной постели. Риарту перерезали горло, Уна, — мать вздрогнула, и её голос сбился на придушенный всхлип. — Кто, за что мог сотворить такое?… Риарт ведь даже не жил при дворе… Это чудовищно. Чудовищно, Уна. Девочка моя, ты вдова без брака! Это проклятье Тоури.

ГЛАВА V

Минши, остров Рюй

Шун-Ди шёл по дорожке, посыпанной песком, который казался серебряным в мертвенном лунном свете. Разросшиеся кусты давно не подстригали: полтора года назад Шун-Ди собирался на запад в спешке и не дал чётких указаний садовнику. Тот, похоже, нечасто сюда наведывался. Хотя махровые чёрно-жёлтые лилии цвели на прежнем месте, истекая душным ароматом. Теперь, после плавания на западный материк, Шун-Ди знал, с чем сравнить их — с окраской тигриной шкуры. Раньше, до тех громадных лесов, он ни разу не видел тигра.

Шаги Шун-Ди неровно шуршали по песку, пока он прохаживался до живой изгороди, увитой плющом, и обратно — к двухэтажному дому из пёстрого камня, который до сих пор не привык до конца считать собственным. Всё-таки его опекун-воспитатель на своё золото и построил дом, и разбил небольшой сад. Даже форму дома старик подбирал сам — так что в итоге получилась не то зауженная трапеция, не то пирамида со сглаженной вершиной. Так строили на их родном острове Маншах. Здесь, на Рюе, большая часть богачей предпочитала удобные жилища с плоской крышей.

Несуразно, в очередной раз подумал Шун-Ди, увидев в темноте громаду из булыжников. А уж при дневном свете, когда оттенок песчаника соседствует с розовой, голубой, бирюзовой краской… Он выбрал бы что-нибудь более неприметное. Подобные желания, наверное, отдают неблагодарностью к покойному, но… В этом доме не пристало жить такому заурядному человеку, как Шун-Ди, сын рабыни Кар-Ти-Йу, законопослушный торговец лекарствами. Скорее уж — какому-нибудь рискованному авантюристу, скрывающему ворохи тайн и страстей.

Кому-нибудь, кто изжил свои страхи и совершил рискованное путешествие через всё Обетованное. Кто пересёк океан. Кто навеки очарован западными землями — и в то же время испит ими до дна, так, что на прежнюю жизнь не хватает сил…

Кому-нибудь, кому нечего терять.

Мысли разбегались; чтобы собрать их в кучу, Шун-Ди прикрыл глаза и прошёлся пальцами по бусинам чёток. Молитвы Прародителю успокаивали его. Было уже очень поздно; вопреки тревожащему полнолунию, он хотел спать. Настало время, которое на Маншахе называют Часом Моря — потому что в ночной тишине якобы не слышно ничего, кроме плеска волн на берегу. Он следует за Часом Цикады и Часом Вора, перед Часом Соловья… В данном случае, впрочем, это не совсем отвечало истине: Шун-Ди жил в глубине острова, довольно далеко от моря, и (увы) не мог его слышать. Из-за стены лохматых кустов до него доносился лишь шум фонтана. Жалкая замена океану… В редкие моменты расслабления Шун-Ди до сих пор ощущал, как земля под ногами обманывает его. Ощущал корабельную качку, которой не было.

Он почувствовал, что уже не один в саду, и невольно вздрогнул. Обернулся — чтобы увидеть изящную тень, метнувшуюся по дорожке… Гибкие, тонкие лапы ступали по песку совершенно бесшумно; Шун-Ди беспомощно замер, и рука его не менее беспомощно замерла на чётках. Он смотрел, как тень отходит от кустов и попадает в полосу лунного света. Как плавно, во все стороны шевелятся, исследуя обстановку, острые уши. Как подрагивает кончик золотисто-рыжего пушистого хвоста.

Лис наконец выступил из тени и вышел навстречу Шун-Ди. Тот уже успел позабыть, как быстро и тихо он может двигаться. После грубости людей это обескураживало… И восхищало.

Глаза Лиса, однако, почти не менялись при смене обличья. Янтарная желтизна переливалась в них — странная, чужая желтизна.

Шун-Ди так долго скучал по ней.

— Лис, — сказал он. Его друг остановился посреди дорожки, всего в нескольких шагах, залитый светом луны. Шун-Ди сунул руку в мешочек на поясе и вытащил смятый комок — хлопковую простыню, в которую можно быстро завернуться. Время, проведённое в племени Двуликих на западе, заставляло заботиться о таких вещах. — Вот, я принёс. Хотя не был уверен, что ты придёшь в этом облике.

Вместо ответа Лис подобрался, перенеся вес на задние лапы, и прыгнул вперёд… Шун-Ди зажмурился от сияющей вспышки, после которой воздух испуганно задрожал; всплеск магии сотряс ночь, словно молния в грозу. Он не видел, как Лис описал в воздухе свой любимый кувырок — несколько мгновений он вообще ничего не видел. Магия слепила, и Шун-Ди мог бы сказать, что отвык — если бы к ней можно было привыкнуть…

Кувырок, в общем-то, не был необходим Двуликим для превращения. Но все они — и волки, и ласки, и птицы, и смертельно опасные тигры, и соплеменники Лиса — предпочитали делать его; Шун-Ди не знал, почему. Наверное, им просто нравилось впечатлять.

А Лису это нравилось ещё больше других.

Шун-Ди ненадолго отвернулся, стоя с протянутой рукой. Он сомневался, что Лис стыдится своей наготы — зато не сомневался в собственном смущении. Ещё до того, как шорох простыни стих, зазвучал насмешливый голос:

— Ты не был уверен, Шун-Ди-Го? Снова? Я уже и не помню, когда слышал от тебя слова с обратным смыслом…

Шун-Ди с обречённым вздохом взглянул на него. Лис уже завернулся в простыню — и довольно забавно в ней выглядел. Впрочем, это не помешало ему подбочениться, выставив длинную смуглую руку. Залихватски и шутливо подбочениться — как подобает менестрелю, а не оборотню.

Не Двуликому, мысленно исправился Шун-Ди.

— Я не был уверен, что ты превращаешься прямо на острове. Это чревато последствиями.

— Знаю, — Лис скорчил гримасу и зажмурился — жёлтые глаза-щели почти исчезли. Покачнулся с носков на пятки, забросив край простыни за плечо. — Чревато тем, что твои боязливые сородичи схватят меня и сожгут на костре.

Шун-Ди нервно усмехнулся. Шутка (если это была шутка, конечно) ему не понравилась.

— Ну, костра вряд ли следует ждать… Мы ведь не в Альсунге. В Минши уважают магию.

— Да уж, — Лис демонстративно зевнул, показав острые зубы. — Уважают — пока магия не угрожает вашим драгоценным птичникам… У Ниль-Шайха я уже стащил одного индюка, — Лис улыбнулся — с такой неповторимой хищностью, что было невозможно удержаться от улыбки в ответ. — Не сумел устоять, Шун-Ди. Твой приятель — редкостный тупица. А что до Альсунга, я побывал там однажды, лет пять назад. Малоприятный опыт.

— Как ты там выжил? — нахмурившись, спросил Шун-Ди. — Лис, это очень опасно. Я безумно рад встретить тебя в нашей части Обетованного, но ты должен пообещать мне, что…

Лис с игривой скорбью положил руку Шун-Ди на плечо. Его ладонь была узкой и лёгкой, как пёрышко. И горячей.

— Ах, Шун-Ди, роль заботливого батюшки тебе совсем не даётся… Возложи его в себе на погребальный костёр, пока не стало слишком поздно, — Лис покачал растрёпанной головой. — Иначе, глядишь, Заботливый Батюшка вытеснит Шун-Ди Благородного и Шун-Ди Законопослушного, моих старых знакомых.

Шун-Ди хмыкнул и постарался скрыть разочарование, когда Лис убрал руку. Вальяжно потягиваясь, он отошёл к кустам и с любопытством втянул их свежий запах.

— И как я жил без твоих насмешек?

— Я тоже не понимаю, — серьёзно кивнул Лис. — Надеялся, что ты объяснишь мне, в чём секрет твоей выносливости. Вы, люди, вообще-то нечасто ею отличаетесь.

Шун-Ди оставил без внимания новый укол. Ему важно было услышать правду.

— Лис, послушай. У нас не так много времени до рассвета. Ты скажешь, зачем ты здесь? И что делал в Альсунге? И почему…

— О, а вот и Шун-Ди — Тысяча-Бессмысленных-Вопросов… Давно не виделись. Ты совсем не изменился.

Сам Шун-Ди думал иначе, но не стал спорить.

— Полагаю, это к лучшему.

— О, не знаю, не знаю… — промурлыкал Лис, зачем-то подпинывая кусты голой ногой. — Даже жёны Ниль-Шайха не в восторге от твоего занудства. Но почему-то (вот уж не постигаю, почему) находят тебя симпатичным.

Шун-Ди засмеялся — но тут же прикусил губу. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь из слуг проснулся и обнаружил хозяина в саду, беседующим с каким-то длинноволосым северянином в простыне. Слуги и без того косятся на него с подозрением — как косятся в Минши на всякого, кто плавал на западный материк и пробыл там достаточно долго.

— Приму это как комплимент… Лис, тебе нужно соблюдать осторожность. Я не шучу. Если на Рюе кто-нибудь увидит, как ты превращаешься, ты обязан будешь предстать перед Светлейшим Советом.

— Могу вообразить… — протянул Лис, улыбаясь краешком губ. — Несчастные миншийцы. У твоих сородичей все представления о мире сломаются, если они увидят живого оборотня. Окажется ведь, что предания — не просто развлечение для детей. Вы, люди, так смешны в своей наивности. Вы думаете, что всё Обетованное принадлежит вам, а сами не знаете его законов… И поэтому делаете глупость за глупостью.

— Ты говоришь загадками.

— Разве тебе не нравится? И, в конце концов, здесь я менестрель. Удивительно, как на западе это не пришло тебе в голову.

— Теперь мне и самому удивительно, — признал Шун-Ди, глядя, как Лис по-хозяйски обходит рассаду с лилиями, склонив голову набок. Казалось, он едва сдерживается, силясь не чихнуть от цветочной пыльцы. — Ты всегда был похож на менестреля. У Аль-Шайх-Йина была с собой флейта, и несколько раз ты так внимательно слушал её… Я должен был догадаться.

Лис фыркнул. Его волосы невесомыми змейками разбросались по простыне. В лунном свете он казался именно тем, кем был — существом с запада, созданием из колдовских краёв. Он ничем не напоминал тех менестрелей, с которыми Шун-Ди доводилось встречаться.

— Я слушал внимательно, потому что старикашка фальшивил в каждом третьем такте. Ты мог догадаться и по другим вещам, о Шун-Ди — Изредка-Прозорливый… Но «капли прошлого уже утекли», как говорят здесь, у тебя на родине. Это неважно. Начнём с того, за что ты обижен на меня.

— Я на тебя обижен? — изумился Шун-Ди. А потом с досадой подумал, что не надо было изумляться так искренне. К чему сообщать Лису, что он не способен по-настоящему на него обижаться?

— Разумеется. Моё зрение гораздо острее человеческого, досточтимый аптекарь — и при свете дня тоже. От меня не укрылось, что у Ниль-Шайха ты сидел с таким лицом, будто тебя под стрелами кентавров заставляют жевать лимон… — Лис помолчал и вкрадчиво осведомился: — Или дело в присутствии Ниль-Шайха?

— Может быть, — Шун-Ди не хотелось в это вдаваться. — Может быть, мне уже тогда нужно было поговорить с тобой начистоту. Но это не значит, что я обижен…

Лис с торжеством хлопнул в ладоши и наставил на него длинный палец.

— О, вот я и слышу снова этот сомневающийся тон! Давай же, Шун-Ди-Го: «не значит, хотя…» Или сегодня ты предпочитаешь «не значит, но…»?

Шун-Ди медленно выдохнул и коснулся чёток. Он чувствовал, как от этих перебросов у него начинает идти кругом голова — очень знакомо идти кругом… Ещё чуть-чуть — и перед глазами замелькают звёзды, совсем не похожие на те, что в небесах.

— Не играй со мной, Лис, — тихо попросил Шун-Ди. — Пожалуйста. Если я на что-то и обижен, то лишь на то, как много ты скрывал от меня… Мне неясно, почему. Но это в прошлом, как ты сам сказал. Я хочу узнать, зачем ты здесь. Я хочу понять.

Лис надул щёки и дурашливо закатил глаза; их янтарное мерцание на миг поблёкло. А потом схватился за сердце, скомкав простыню с истинно менестрелевой выразительностью.

— О да, ещё больше возвышенности, досточтимый аптекарь! Мой нюх подсказывает, что её маловато. Ладно-ладно, можешь не кипеть от гнева. Что именно ты хочешь понять?

— В первую очередь… — где-то тонко вскрикнула ночная птица, и Шун-Ди вздрогнул. Его родной Маншах был жарким, малонаселённым и скалистым, с побережьями, изрезанными бесплодными утёсами. Он долго не мог свыкнуться со здешним обилием животных и с их переговорами в темноте… Пожалуй, Лис не так уж странно смотрится на острове Рюй. — В первую очередь — что привело тебя в Обетованное?

— Для меня весь наш мир и есть Обетованное, — лукаво прищурившись, сказал Лис.

— Поймал, — улыбнулся Шун-Ди. Двуликие вечно исправляли его в подобные моменты. Как и кентавры, вот только замечания полуконей непременно сопровождались подробными и скучными пояснениями. — Я имел в виду — в наши края. В Минши.

— Ну, определённо не твои прекрасные глаза, о аптекарь, — заверил Лис и (о Прародитель) подмигнул Шун-Ди. — Я уже говорил, что бывал в Минши раньше. Мне нравится здесь. Всегда можно представиться менестрелем из Дорелии или Феорна — и вход в дома богачей тебе обеспечен. Все они готовы слушать, как я пою и играю, пока не закончатся хьяна, засахаренные фрукты и безделье… А безделье у вас, по-моему, никогда не кончается.

— Да, но почему не со мной? — спросил Шун-Ди, и зверино-жёлтые глаза резнули его таким равнодушием, что сердце сжалось. — Почему не на корабле нашего посольства? И с кем ты отбыл?

Лис высокомерно дёрнул плечом, и с него — ещё один острый костлявый угол — тут же сползла простыня.

— Какая разница, с кем? С одним из ваших купцов, торговцев оружием. Он приплыл, кажется, за стрелами кентавров, хотя по ходу дела ножи и отравленные иглы боуги его тоже заинтересовали… Не думаю, что сделка была выгодной, — Лис плотоядно усмехнулся, — учитывая, сколько он выложил им золота, шелков и драгоценных камней. А кентаврам — ещё и бумаги с перьями. Они в восторге от этого: с вощёными табличками трудно сравнить.

— Возможно, я знаю его, — растерянно пробормотал Шун-Ди, перебирая в уме подходящих под описание знакомых. Это вполне мог быть и один из близких друзей его опекуна с острова Маншах… Осознавать это почему-то было особенно неприятно.

— Возможно, — легко согласился Лис — и босой ногой провёл по песку извилистую дорожку. Озвучивать имя он, конечно же, не планировал. — А почему я не отплыл с вашей группой… Во-первых, мне не хотелось впутываться в вашу политику. Не обессудь, Шун-Ди-Го, но ведь ты искал среди наших племён военных союзников для Минши. Не очень-то умно, но тебя нельзя винить. Это скудоумие по праву принадлежит Светлейшему Совету, а не тебе.

— Скудоумие, — повторил Шун-Ди, качая головой. Ему снова захотелось воровато оглянуться — так, будто он делал что-то противозаконное. Вне зависимости от его отношений с Лисом (и отношений к Лису), такие слова в адрес Совета попахивали изменой. — А что же «во-вторых»?

— А во-вторых… — Лис с обезьяньей ловкостью сорвал одну из лилий большим пальцем ноги, а потом перебросил её в руку. Редкие облака разбежались от ветра, и теперь свет луны заливал его полностью — густой, как клубы серебристого тумана… Или колдовского дурманящего порошка. — Во-вторых — мне просто так захотелось. Я отплыл уже после того, как ты ушёл из племени, о Шун-Ди Чрезмерно-Мнительный. И нет, я не рассказывал тому торговцу ничего о твоей миссии. Не подозревай меня в предательстве, пожалуйста — не то от горя у меня преждевременно начнётся линька. Ну или клыки сточатся.

— Я и не подозревал! — возмутился Шун-Ди. Что-то плеснуло в фонтане — должно быть, с карликовой пальмы упал листок, — и он спохватился, что сказал это слишком громко. — Просто… Ты действительно мог поехать с нами, Лис, раз уж тебе нужно было на восток. Но что сделано, то сделано.

— Мудрый вердикт, — кивнул Лис. Он вертел лилию в пальцах, поглядывая на неё, как на сочного, только что пойманного зайчонка. — Сказал бы, что он достоин вашего Совета — но не стану лишний раз издеваться… Будем считать, что твоё общество просто-напросто утомило меня на западе, — он заметил выражение лица Шун-Ди (его зрение и в человеческом облике оставалось лисьим, так что ночь ничего не скрывала), ухмыльнулся и добавил: — Но это не отменяет твоего предположения о том, что теперь я соскучился. Я ведь знаю, что ты предположил это, Шун-Ди-Го.

Шун-Ди уже мечтал переменить тему.

— Ниль-Шайх тогда сказал, что ты остановился в его доме шесть дней назад. Торговец оружием прибыл на Рюй раньше меня. Что ты делал всё это время?

Лис растёр в пальцах пыльцу лилии и тихо чихнул от её аромата. Чихал он тоже так, что это было непросто отличить от звериного фырканья.

— Ждал тебя, разумеется, о аптекарь, — тонким пальцем он почесал нос и с урчанием бросил лилию на песок. — Ненавижу цветы… Ты же это хотел услышать? Я ждал тебя.

Шун-Ди устало вздохнул.

— Я хотел услышать, как было на самом деле.

— Так и было. Я ждал тебя. По крайней мере — чтобы обсудить судьбу твоей экспедиции… — Шун-Ди с горечью попытался ответить, что тут и обсуждать нечего — но словесное кружево Лиса было не остановить. — Ниль-Шайх спьяну уже обмолвился в женском крыле, что ты держал отчёт перед Советом и недоволен итогами. Да и твоё отчаявшееся, обросшее лицо говорило в тот вечер само за себя… Прости, досточтимый аптекарь, но эта бородка как-то чужеродно на тебе выглядит. Вот представь меня в волчьей шкуре — нелепо же, правда?

Шун-Ди задумчиво ощупал лицо и шагнул чуть в сторону, чтобы оказаться в тени. И точно — может, в бездну её, эту бородку?… Он торопливо избавился от посторонних мыслей.

— Мой отчёт прошёл не очень удачно. Совсем неудачно, честно говоря. Светлейший Совет считает, что я провалил посольство.

— А сам ты как считаешь?

Шун-Ди и ждал этого вопроса, и боялся его. Он снова вознёс беззвучную молитву к Прародителю, потому что пока сам не знал, как вернее ответить. Наверное, Прародитель сегодня уже устал от его докучливых просьб — так же, как Лис на западном материке устал от его общества.

О нет, только не это. Нет ни малейшего смысла обижаться на Лиса: что бы он ни сказал и ни сделал, он останется его другом. Лучшим другом. Даже, вероятно, единственным. Шун-Ди на секунду представил, как знакомые купцы или продавцы из его лавок отреагировали бы на это заявление — «Мой лучший друг — лис-оборотень с запада»… Он нервно усмехнулся.

— Я считаю, что их можно понять. Я не заключил союз ни с кентаврами, ни с твоими сородичами… Ни, тем более, с Эсалтарре. Я привёз много ценных товаров и подарков, редкие травы для лекарств и масел, карты и записи — но для государства всё это едва ли имеет цену.

Лис текучим движением оперся локтем о куст — и коротко зашипел: острые ветки укололи его из-под листвы. После смены облика он часто подолгу не мог смириться с тем, что кожа становится голой и беззащитной, лишившись золотисто-рыжего меха.

— И ты всё ещё защищаешь своё государство от обвинений в скудоумии, Шун-Ди-Го? В таком случае мне тебя жаль. Может, весь ваш шум с Восстанием был поднят напрасно, и клеймо у тебя на лбу всё-таки что-то значит?

Вот это было куда больнее. Темнота вокруг сгустилась, нацелившись на Шун-Ди тысячей клинков. Он задохнулся и не сразу смог ответить:

— Неужели мой грех — в том, что я бывший раб, Лис?

— О нет. Только в том, что ты мыслишь, как раб, — Лис надломил оскорбившую его ветку, и Шун-Ди спросил себя: не задался ли Двуликий целью разобраться с его садом, как он уже, по-видимому, разобрался с птичником Ниль-Шайха? — Хозяин хлещет тебя за якобы плохо выполненный приказ, а ты безропотно сносишь порку. Вот что ты делаешь, о Шун-Ди — Продавец-Чудодейственных-Мазей… И я пришёл, чтобы уточнить: ты и дальше намерен продолжать в том же духе?

— Не понимаю, о чём ты, — выдохнул Шун-Ди. Ему хотелось уйти: ночь выдалась немилосердно долгой. — Лис, я сожалею, что всё так вышло. Я пытался отстоять свою правоту.

Лис то ли опять чихнул, то ли язвительно фыркнул.

— Сдаётся мне, при этом ты взял неверную ноту — как говорят менестрели… Где Вещь, Шун-Ди-Го? Ты и её отдал Совету? — Шун-Ди убито кивнул. Лис подобрался, как перед прыжком — точно так же он выгибал спину в другом облике, перед тем как броситься на добычу. Перед тем, как вонзить зубы в чьё-нибудь беззащитное горло — или, приземлившись на все лапы с прыжка, схватить мышь, что попискивает в траве. — Исправь меня, если я ошибаюсь. Ты отдал Совету яйцо драконицы — будущее дитя одной из крылатого народа Эсалтарре? Отдал величайшее из сокровищ, которые тебе удалось добыть за год с лишним? Да к чему преуменьшения — величайшее из сокровищ Обетованного?… Не так ли, Шун-Ди — Ведомый-Чувством-Долга?

— Так, — шёпотом сказал Шун-Ди, глядя в расплавленное золото глаз Лиса. Возразить ему было нечего.

Лис угрожающе оскалился. Шун-Ди редко видел его с таким оскалом — и каждое из воспоминаний изрядно портило настроение.

— Ты отдал его идиотам. Отдал людям, которые не знают — и никогда не узнают — ему цены, — прошелестел Лис. Шун-Ди стоял перед ним, и песок дорожки словно превратился в зыбучий песок пустыни. Он снова ждал приговора — во второй раз за несколько дней. — Ты знаешь, какая участь ждёт этого детёныша, когда он вылупится? Молчишь, купец? Зато я знаю. Я наведывался в ваши королевства (и в уже-не-королевства) не один раз после того, как исчезли магические преграды меж нашими материками. И вынужден признать: рабы, тщеславие вельмож и мерзкие рисовые лепёшки — не самое худшее из того, что мне встретилось у вас, в Минши… Самое худшее — себялюбие и жестокость тех, кто вами правит. Раньше были король (Сын Солнца, кажется — или как вы, болезные, его величали?) и хозяева, теперь — Светлейший Совет и хозяева; какая разница? Для них каждый из вас — мясо. Добыча. Волы для работы. Разве ты не видишь?… И в Эсалтарре они никогда не увидят суть. Дракон для них останется не личностью, не мудрым и неповторимым созданием, которым является на самом деле, — а занятной зверушкой, громадной ящерицей… В лучшем случае. В худшем же — оружием, как те ножи и стрелы. Они используют его для Великой войны, Шун-Ди-Го. Используют, чтобы запугать противников. Они сделают дракона безмозглой, жестокой, вечно голодной игрушкой — таким же, как они сами.

Шун-Ди казалось, что с каждым словом Лис запускает когти ему в грудь.

— Минши сейчас не участвует в Великой войне, — севшим голосом сказал он. — Совет добился перемирия со всеми королевствами.

— И удерживает это перемирие, и не плетёт тайных интриг? Ты действительно веришь в то, что эти павлины тебе сказали? — Лис цокнул языком и расслабился — наверное, справившись с собой. Либо уверившись в том, что «досточтимый аптекарь» — скорее дурак, чем подлец. — Зря, Шун-Ди-Го. Великая война тянется у вас почти двадцать лет — и вряд ли скоро закончится. Все хотят отгрызть кусок пожирнее, потому ваша часть мира и ходит по краю. Любой менестрель скажет тебе то же самое… Не верь павлинам.

Павлинам. Костяшкой пальца Шун-Ди коснулся пера, выжженного на лбу. Неужели Лис прав?

Ночь на исходе — близится Час Соловья… Он должен узнать.

— Если тебе известно о планах Совета что-то, чего не знаю я, пожалуйста, Лис, расскажи мне. Прошу тебя. Я клянусь, что тебя не выдам. И клянусь: я ни мгновения не радовался тому, что пришлось оставить яйцо у них. Ты помнишь, как я был счастлив, когда драконы поделились с нами таким бесценным даром, когда Рантаиваль Серебряный Рёв решилась отдать одного из будущих детей нам на воспитание, в знак дружбы с людьми… — Шун-Ди перевёл дыхание. Воспоминания о том великом дне были болезненно-яркими; он был уверен, что у других членов группы — тоже. В ушах у него всё ещё гремели оглушающие, прекрасные голоса драконов. — Я плакал в тот день, Лис. Рыдал над этим яйцом, как ребёнок. Ты знаешь, что я не лгу.

Лис золотистой тенью скользнул к Шун-Ди, оказавшись теперь совсем рядом. Шун-Ди почувствовал, как сердце зашлось в предательски частом перестуке.

— Известно ли мне нечто особенное? Это было бы известно и тебе, о Шун-Ди Верно-Служащий-и-Не-Утруждающий-Себя-Мыслью — если бы ты приложил чуть больше усилий, а не бросился без всяких объяснений выполнять приказ господина, — палец Лиса упёрся в клеймо на лбу, и от укола острого ногтя Шун-Ди тихо зашипел сквозь стиснутые зубы. Но отодвинуться не посмел: это наказание. Заслуженное наказание от того, кто мудрее и могущественнее, от того, кто дорог ему… Из глубин памяти всплыла мутная, как в морском тумане, картинка — или, скорее, неясное ощущение: он сам — мальчишка лет шести, совершивший какую-то мелкую шалость (Шун-Ди не запомнил, какую именно) — разложен на циновке, рядом — мать, в слезах обнимающая ноги хозяина; и старый раб, надсмотрщик над прислугой, равномерно поднимающий и опускающий розги на его голую спину… Боль тогда жгла — как теперь жёг ноготь (коготь?) Лиса, впившийся в беззащитное клеймо. — У Светлейшего Совета были особенные планы на твоё путешествие. Я заподозрил это ещё на западе, а здесь удостоверился. Великая война продолжается, досточтимый аптекарь — и Минши размышляет о новой расстановке сил. Если не веришь мне, спроси у своего приятеля Ниль-Шайха… Почти два солнечных круга назад Совет откликнулся на просьбы кое-каких людей из Ти'арга. Переговоры проходили здесь, на острове Рюй. Все условия серьёзно обсуждались, и Совет долго колебался, но в итоге союз был заключён. Твои господа пообещали свои корабли, а также несколько тысяч воинов с копьями, мечами и саблями.

— В обмен на что? — недоумённо спросил Шун-Ди. Он не разбирался в политике, но и представить не мог, чтобы Совет сделал нечто подобное бескорыстно, из одного товарищества. К тому же — из двух хищников, сцепившихся на материке в последние двадцать лет, Минши всегда охотнее склонялось к более надёжной Дорелии. — И ты сказал «Ти'арг»… Не Альсунг?

Лис усмехнулся и убрал руку. В ветвях лимонного деревца раздалась тонкая, с присвистом, трель соловья — и Шун-Ди вдруг с изумлением обнаружил, что небо заметно просветлело, а луна уже готовится уступить место великому сияющему Ми.

— Не Альсунг. Именно Ти'арг, Ти'аргское наместничество. Там, знаешь ли, давно зрело недовольство существующим порядком вещей… Я имею в виду — жизнью под короной Альсунга, конечно же. Ти'арг испокон веков презирал северян, считал их варварами — уж ты-то, Шун-Ди — Избирательно-Любознательный, должен знать это несравненно лучше меня.

Шун-Ди потёр занывший висок. У него слегка кружилась голова — бессонная ночь сказывается, или услышанное от Лиса, или сам Лис?… Он провёл рукой по лицу.

— Альсунг подавил Ти'арг грубой силой. Это знают все в Обетованном. Я был ребёнком в пору, когда король Конгвар вторгся туда, а королева-колдунья захватила их земли. Ти'арг так и не смог отбиться от северного владычества, хотя были попытки восстаний. Кажется, я рассказывал тебе это на западе, Лис… — Шун-Ди вымученно улыбнулся. — И теперь чувствую себя глуповато. Похоже, ты знал это лучше меня.

— О нет, мои знания о восточной части мира были весьма размытыми. Это ты просветил меня, Шун-Ди-Го, — с полуулыбкой протянул Лис — так, что непонятно было, благодарит он всерьёз или издевается. — Ты правильно сказал — были попытки восстаний. Все они провалились (и немудрено, учитывая мощь северян)… Но речь о восстаниях, а не о заговорах. Иногда удар ножом в темноте куда действеннее похода с трубами и знамёнами. Проще говоря, кое-кто из лордов Ти'арга давно вынашивал планы переворота, и Светлейший Совет согласился их поддержать. В тайне от Альсунга, разумеется… Как и от Дорелии. Тайна оберегалась так тщательно (что вообще-то редкость для вас, двуногих) — все по-прежнему уверены, что Минши хранит нейтралитет. Даже ты, досточтимый аптекарь.

— Переворота против наместника? Против короля Хавальда? — Шун-Ди был совершенно сбит с толку. Ноги плохо держали его, и хотелось сесть. Кроме того, было более чем дико выслушивать от Лиса рассуждения о политике Обетованного и словечки типа «нейтралитет». Как если бы дракон или сереброглазое Отражение вдруг заинтересовались средней урожайностью риса на острове Гюлея. Странно и неправильно. — Но если и так… Какое отношение ко всему этому имеет наше плавание на твой материк?

Лис издал разочарованный возглас — так громко, что Шун-Ди потянуло шикнуть на него, приложив палец к губам. Но он не решился: снова вспомнил, какую неприглядную роль играет теперь в глазах Лиса, в его воображаемом действе… Менестрели не сочиняют и не поют песен о бездумных прихлебателях власти. Никогда, ни за что — разве что хулительных.

— Неужели ты правда до сих пор не сообразил, Шун-Ди — Гордящийся-Глупой-Бородкой? Печально, однако… Совет хотел подстраховаться, разумеется. Подстраховаться нами.

Шун-Ди осознал, что его мутит.

— То есть… Все вы — лучники-кентавры, Двуликие, драконы, боуги… Советники собирались использовать вас для переворота на материке? Вы нужны были им лишь как…

— Как мясо, — жёстко закончил Лис. Соловей в лимонном дереве всё повторял свои трели, становившиеся более разнообразными; на их фоне эти безжалостные слова вдвойне обескуражили Шун-Ди. — И ещё — как средство запугать противника. И как способ сохранить своих людей — вас, двуногих миншийцев. Почему бы не использовать неразумных колдовских тварей, раз уж есть такая возможность, рассудили они? Снарядили корабль с группой магов, лекарем и одним целеустремлённым молодым торговцем — наследником большого состояния, подающим надежды… Дальше ты знаешь. Они хотели выяснить, чем и как можно купить нас. И это вполне разумно: будь я на их месте, меня отнюдь не восхищала бы идея бросить свои войска против альсунгцев. Ты, Шун-Ди-Го, наивно поверил в то, что их заботят твои карты, или дружба с нами, или сведения о нашей жизни, которые тебе удалось добыть… Но всё это — ложь, от начала до конца. Позже, если угодно, я смогу предоставить тебе доказательства. Например, если такой же прекрасной ночью ты поможешь мне пробраться в Дом Солнца.

Шун-Ди поднял голову и увидел, что звёзды почти пропали. Сад затопила густо-лиловая предрассветная дымка. Соловей смолк, но в аккуратно подстриженной траве под кустами послышался стрёкот первых сверчков. Ветер усилился, и запах тигровых лилий смешался в прохладном воздухе с ароматом лотосов, которые начали пугливо раскрываться в фонтане.

Шун-Ди оглянулся и посмотрел на свой дом. Посмотрел со смесью печали и радости: ведь скоро придётся вновь попрощаться с ним, вновь пуститься в путь, который неведомо куда приведёт.

— Наверное, я догадался, что ты задумал. Выкрасть яйцо драконицы Рантаиваль — единственное оружие, которое в итоге получил от меня Совет? Это так, Лис?… И вернуть его на запад?

Лис покачал головой. Простыня съехала с него почти наполовину, но он даже не пытался закутаться поплотнее: Шун-Ди давно заметил, что Двуликим обычно теплее, чем людям, а их кожа горяча наощупь. Будто изнутри их согревает огонь звериной сущности — тот же янтарный огонь, что пляшет в глазах.

— Не на запад, — тихо сказал его друг. — На ваш материк, в Ти'арг. К тем двуногим, кто найдёт ему более достойное применение. К тем, кому я и мои сородичи действительно хотели бы помочь.

…В путь, который неведомо куда приведёт. В опасный путь, но желанный — бок о бок с Лисом.

ГЛАВА VI

Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Рориглан — тракт — замок Кинбралан

Остатки дня были потрачены на лихорадочные сборы — теперь уже в обратную дорогу. Вдруг поднявшаяся жара тоже была лихорадочной: в Ти'арге воздух редко бывал таким пыльным и душным, пусть даже в разгар лета. В жаре поселилась тревога — скорее именно тревога, нежели скорбь; Уне казалось, что она чувствует на коже её липкие, докучливые прикосновения.

Уна едва знала Риарта Каннерти и придавала мало (наверное, до преступного мало) значения узам, которые их связали. Риарт был заносчивым, избалованным, а в совместном быту, пожалуй, обнаружилась бы ещё пара сотен недостатков, не заметных со стороны. Он производил впечатление заурядного человека; Уна уже и не помнила, когда это успело стать для неё худшим из приговоров. Тётя Алисия, дядя Горо, мать и даже… Даже сын кухарки, Бри — не были заурядными (несмотря на то, что предательство Бри она так и не сумела простить). А Риарт Каннерти — был. Просто один из юных ти'аргских лордиков, чья семья дрожит за свои добрые отношения с двурами из Ледяного Чертога. Один из тех, кто привык развлекаться, когда взбредёт в голову, и считать, что всё Обетованное принадлежит им.

Один из тех, кому нет никакого дела ни до истории с философией, ни до магии и легенд о западных землях за океаном.

По крайней мере, Уна привыкла думать так о нём.

Лишь теперь, после жуткого письма из Каннерана, в сердце ей вполз промозглый холодок — будто червь, разбухший после осенних дождей, или болезненный приступ Дара. Этот человек, каким бы он ни был, был её наречённым. Они поклялись друг другу в верности перед четвёркой богов и перед собственными семьями — пускай будучи почти детьми. И, вдобавок ко всему, он был совсем молод, а смерть молодого всегда выбивает из колеи (если, конечно, наступает не в битве).

Что-то подсказывало Уне, что Риарт, при всех своих неприятных чертах, мог бы стать хорошим лордом — подданным короля, хозяином слуг и крестьян, опорой семьи и замка. Мог бы стать и хорошим рыцарем, если бы Великая война с Дорелией потребовала от него взяться за меч (а рано или поздно такое наверняка бы случилось). Мог бы…

Хорошим мужем? Уна не знала. Не так уж это и важно, в конце концов — учитывая то, что произошло.

Злодейски убит под собственной крышей — совсем как Робер Тоури, первый в её роду. Уна не представляла, как и почему. Пьяная драка с кем-нибудь из заезжих приятелей? Но о Риарте говорили, что он крайне редко для молодого человека притрагивается к вину или элю. Бунт крестьян? Но Каннерти ни словом не обмолвились о каких-нибудь беспорядках на своих землях. Месть обиженного слуги или обесчещенной служанки? Это тоже мало похоже на Риарта — к тому же разве он не смог бы одолеть такого врага?…

Самоубийство? Как-то нелепо даже думать о подобном в случае Риарта.

Тёмные семейные тайны — такие же мглистые, как в башнях Кинбралана? Возможно, и так: Уна ведь никогда не жила среди Каннерти и в общем-то мало знала о них. Но очевидно, что они души не чаяли в Риарте, единственном наследнике рода. Старый лорд Каннерти, его дед, был заядлым охотником и нежно звал внука «своим соколёнком»; когда старик умер, львиная доля его любви к мальчику, видимо, перекочевала к родителям. Всякий раз, когда речь заходила о победе Риарта на турнире, о его успехах в альсунгском и дорелийском языках или удачной охоте, или о том, как однажды он в осенние холода быстрее крестьянских парней переплыл озеро Кирло — всякий раз лица лорда и леди Каннерти освещались довольством, напоминая морды сытых и пухлых зверей.

Уна не допускала, чтобы кто-то из родных желал Риарту зла. В письме они скорбно и гневно клялись искать убийцу по всему Обетованному — и воздать ему по заслугам, если найдут. Написать, конечно, можно всё что угодно, и Уна-то точно знала, что чернила не гарантируют правды, но… Проще было поверить в месть — вот только от кого? За что?

Альсунгцы? Дорелийские Когти, повсюду шпионящие для короля Ингена? Адепты кезоррианских Высоких Домов — судя по всем слухам и книгам, безжалостные и умелые убийцы?

Или магия?…

Нет. Риарт не имел отношения к волшебству. Уна была уверена, что смогла бы почувствовать это — хоть и ни разу близко не сталкивалась ни с человеком-магом, ни с Отражением. А если бы он учился в зеркальной Долине, Каннерти не стали бы это скрывать.

Наверное.

Как бы там ни было, её жениха больше не существовало в мире живых — и, утопая в сотне новых вопросов, Уна проворочалась в постели ещё одну ночь, кусая губы от ноющей боли в висках. Это значило, что краски праздника в Рориглане померкли, а тётя Алисия и дядя Колмар сразу поникли, словно стыдясь своего укутанного в пелёнки счастья.

Однако это значило и ещё кое-что: теперь Уна свободна от своей клятвы. Она не обязана выходить замуж этой осенью. У неё наконец-то есть право рассказать матери и отцу о магии, что кипит в её крови, — рассказать хоть завтра. И найти учителей в Долине Отражений, как подобает волшебникам.

Как когда-то сделал лорд Альен.

Но он сделал ещё больше: отрёкся от титула и земель, порвал с семьёй и (как бы ни восхищалась им тётя) построил свою новую жизнь на чужом горе. Неужели Уне придётся совершить то же самое?

Свернувшись под одеялом в спальне для гостей, она вздрогнула и притянула колени к груди. Неужели где-то в глубине она немножко рада гибели Риарта?…

Уна крепко зажмурилась и стиснула в кулаке синий камень кулона. Звёзды сурово, как судьи, заглядывали в узкое окно; ей не хотелось их видеть.

— Я рада не его смерти, а своей свободе, — прошептала она в темноту. — Если это грешно, пусть мне простится.

Уна не заметила, как скатилась с кровати в сон — наверное, около часа спустя.

…Она очутилась в покоях отца. Только он, как всегда морщинистый и изжелта-бледный, не лежал под меховым одеялом, а стоял возле постели. Уна никогда не видела отца на ногах, но почему-то не удивилась.

— Уна, — выдохнул он — и тут же начал рассыпаться на части, истаивать по песчинке. Губы его стали тонкими и сухими, точно полоски старого пергамента. — Что ты здесь делаешь?

— Не знаю, — ответила она, спокойно глядя на то, как худое тело лорда Дарета, кусочек за кусочком, превращается в пустое место. — Кажется, я заблудилась, отец. Это снова Кинбралан?

— Отец? — со странной улыбкой переспросил он. — Конечно, Кинбралан, дорогая моя. Мы, Тоури, всегда в Кинбралане… Неизбежно. Смотри.

Рукой с набухшими синими жилами (через миг не стало кончиков пальцев, ещё через миг — всей ладони) отец обвёл комнату, и на этот раз Уна узнала покои матери. То самое кресло, каминная полка, резной туалетный столик, шкаф с платьями… На кровати, под пологом, свернулась золотисто-рыжая спящая лиса. Её треугольные уши очаровательно топорщились, грудку украшал белый «воротник». Уна протянула руку, чтобы погладить красавицу — и отшатнулась, почувствовав мёртвый холод.

Из лисьей шеи торчала стрела дяди Горо. Под наконечником расплылось кровавое пятно.

— Видишь, Уна? — грустно спросил отец, который всё ещё оставался здесь. Точнее, одна его голова полупрозрачным сгустком тумана висела в воздухе, а всё прочее пропало, поглощённое немощью. — Смерть не уходит отсюда. Никогда.

Когда он кивнул на постель, лису покрыл ворох ярко-алых лепестков роз. Уна никогда не видела столько роз сразу — даже в пышных садах южного Ти'арга. Лепестки засыпали постель, как сгустки крови; мёртвая лиса исчезла под ними почти целиком.

Уна попятилась и вжалась спиной в каменную стену — холодную и сырую от плесени. Тут не было расшитого цветами и плющом гобелена, который на самом деле висел в комнате матери.

— Мне страшно, отец, — призналась Уна, обращаясь уже к бесплотному призраку. — О чьей смерти ты говоришь? Убит Риарт из Каннерана, мой жених, но наша семья ни при чём…

— Смерть и измена, Уна, — прошелестел лорд Дарет. Лепестки на кровати матери съёжились и почернели. Чёрные розы тут же заполонили спальню — они прорастали сквозь стены и пол, свешивались с потолка. Чёрные розы и терновые шипы — совсем как в видении о чьём-то давнем колдовстве, которое настигло Уну на чердаке, в бывшей почтовой голубятне. — Смерть и измена… Все мы «при чём», ибо они совершаются постоянно, снова и снова, а возмездие приходит годы спустя. Ничто в Обетованном, ничто в целом Мироздании не делается безнаказанно. Прошлое ловит твою мать и топит её во тьме. Прошлое схватит и тебя, о моя дорогая, моя единственная… Ты никогда не спрячешься от осин Кинбралана, чьи ветви дрожат в тебе. Ты никогда не сбежишь от прошлого.

Могильный холод окружал чёрные бархатистые бутоны — такой же, как в теле убитой лисы. Уна обхватила себя руками, тщетно пытаясь согреться.

— Я не понимаю, отец! — не вытерпев, закричала она. — Что сделала моя мать? Как смерть Риарта связана с нашим прошлым?… Пожалуйста, не уходи!

— Я не отец тебе, Уна, — раздался еле слышный ответ.

И Уна осталась одна среди чёрных роз и холода.

…Она проснулась незадолго до рассвета.

Они уедут из Рориглана после завтрака. На похороны Риарта уже не успеть, но мать, наверное, объявит в Кинбралане траур — короткий, как по дальнему родственнику.

Время ещё есть.

* * *

По дороге домой разговаривали мало, зато лошадей гнали так, что уже на четвёртый день пути вдалеке показались Старые горы. Стояла всё та же удушливая жара; проезжие торговцы прятались в тени городских стен, а фермеры, свозившие в южно-ти'аргские городки сокровища своих садов и пастбищ, то и дело отдыхали в тенистых рощицах возле повозок с добром. Крестьяне на полях лениво отмахивались от жирных мух. Многие стражники у городских застав не по уставу избавились от доспехов, а владельцы постоялых дворов старательно распахивали все окна и охлаждали воду для посетителей.

Всё было по-прежнему — спокойное жаркое лето. Так, будто Риарт Каннерти не был убит, а судьба Уны Тоури не должна была вот-вот решиться.

Уна по примеру матери ехала без плаща, погружённая в свои мысли. Её мрачное настроение передалось дяде Горо — несмотря на то, что тот едва знал Риарта и, похоже, был не в восторге от предстоящего брака Уны (а точнее — от расставания с ней, которое неизбежно бы за этим последовало). Мать, напротив, старалась быть вдвойне любезной, улыбалась и мило беседовала со встречными любых сословий, как только предоставлялся случай. Уна вообще давно заметила, что аристократическая болтовня ни о чём помогает матери справиться со страхом и болью — у неё самой было скорее наоборот.

Эвиарт был с нею почтителен и сдержан, как раньше, а вот Савия то и дело заговорщицки округляла глаза. Уна заметила, что служанка больше, чем раньше, сторонится её; боится колдовства? У неё не хватало сил, чтобы беспокоиться ещё и об этом. В конце концов, со дня на день Уна и сама расскажет всё матери.

Обязана рассказать.

Дядя Горо напивался, вернувшись к своему ежевечернему ритуалу. Однажды он тайком от слуг и золовки подозвал к себе Уну и, обдав её вонью дешёвого эля, спросил:

— Алисия. О чём ты говорила с Алисией у ворот?

Уна пожала плечами и осторожно отодвинулась. На щербатом столе, за которым они сидели, кто-то вырезал надпись на дорелийском — интересно, сколько же лет назад?…

— Ни о чём. Прощалась, как и все.

— Не-ет, плутовка, — дядя Горо пьяно осклабился, икнул и погрозил ей пальцем. — Я видел: вы долго шептались о чём-то, когда ты уже взобралась в седло. Что-нибудь о подбитом птенчике Каннерти?

Дядя и не подумал говорить тише. Уна встревоженно оглядела зал, заполненный постояльцами и просто местными выпивохами. Кажется, никто не отреагировал. Вряд ли новость о смерти молодого лорда ещё не разнеслась — особенно если кто-нибудь из этих крестьян живёт на землях Каннерти, а кто-нибудь из этих рыцарей служит их семье. Значит, никакой опасности вроде бы нет.

— Нет, ничего такого. Тётя просто высказала соболезнования.

На самом деле — не совсем. «Не забудь о Долине Отражений и лорде Заэру, — скороговоркой шептала ей на ухо тётя Алисия, пока Эвиарт подтягивал упряжь, а дядья обменивались по-воински крепким рукопожатием. — Главное — о Долине. Ты не сможешь жить с магией, не научившись владеть ею, дорогая… Мне жаль».

«Мне жаль» могло относиться к чему угодно — может быть, не только и не столько к гибели Риарта. Уна прекрасно знала, что тётя предпочла не озвучивать: иначе магия тебя уничтожит. Кошмары, покалывание в кончиках пальцев и сверлящая головная боль давно сообщили ей об этом.

Уне ярко запомнилось, как тётя приподняла брови в немом вопросе: Должна ли я сама поговорить с Морой? — и как она в ответ еле заметно покачала головой. Они всегда отлично понимали друг друга. Неудивительно, что лорд Альен так любил сестру…

Лорд Альен. Уна покосилась на дядю Горо, который приканчивал третью кружку. По его тарелке рассыпались кости и спелый горох.

Тоскует ли он по исчезнувшему брату? Наверное, нет смысла об этом спрашивать.

Как и спрашивать себя, о чём был тот сон. Уна очень надеялась, что это не одно из вызванных Даром видений — не истина, суть которой надо разгадывать. Охота на лису и новость из Каннерана расстроили её, вот и всё. А тут ещё и жара, и усталость, и её тайна, теперь разделённая уже с тремя людьми… Нет, Дар тут ни при чём. «Я не отец тебе, Уна», — ну что за ерунда? Просто морок, бред, о котором нужно скорее забыть.

— Ты грустная, — провозгласил дядя Горо, обвинительно ткнув в неё костью. Его борода и красные пальцы блестели от жира. — Из-за птенчика Каннерти? Печально всё это, конечно, парень-то был хоть куда. Но…

Уна устала лгать. Ей уже казалось, что она не может остановиться.

Она натужно улыбнулась.

— Всё в порядке, дядя. Я знаю, что жизнь не заканчивается, если ты это хочешь сказать.

Дядя Горо расхохотался — так громко, что на этот раз публика всё-таки стала оборачиваться. Менестрель, тренькавший на лире в дальнем углу, на секунду прервал игру. Уна даже обрадовалась: то была одна из унылых любовных песен, в которых постоянно повторяется один и тот же мотив с банальнейшими словами. Вечно что-нибудь о заре, соловьях, ночном свидании в саду… Часто их исполняли на кезоррианском языке или старом ти'аргском наречии — видимо, чтобы ещё больше затуманить смысл. Уна терпеть не могла подобные завывания.

К тому же сейчас это слишком уж напоминает нудную круговерть в её собственной голове. «Рассказать всё маме — Долина Отражений — лорд Заэру — Альен Тоури — кто убил Риарта — магия — рассказать всё маме»… Умнее любовных песенок? Сомнительно.

— Да уж, тебе палец в рот не клади! — с явным одобрением пробасил дядя Горо. От смеха он снова икнул, из-за чего смущённо закашлялся. — Непонятно, в кого выросла такой острословкой. Ни в отца, ни в мать — я всегда говорил. Отражения, что ли, подбросили?

Дядя, конечно, просто пытался шутить — но Уна невольно вздрогнула.

— Или боуги, — тихо сказала она, думая о лорде Альене. По глазам дяди Горо и беспомощным складкам у него на лбу было ясно, что сказки детства им прочно забыты.

— Боуги?… Гм. Ну ладно. Я вот как раз хотел… Насчёт Отражений… Видишь вон ту дамочку в сером? С мальчишкой за столом? Они едут за нами почти от самого Рориглана. Третий день уже. Тракт, само собой, общий, и ездить не запретишь, но что-то мне это не нравится.

Уна украдкой посмотрела туда, куда показывал дядя. Женщина в тёмно-сером балахоне сидела бок о бок с худым пареньком лет четырнадцати и вполголоса что-то ему объясняла. Наверное, мать и сын. Вокруг них, словно по чьим-то отпугивающим чарам, само собой образовалось пустое пространство — по столу с каждой стороны. Люди избегали не только разговоров с ними, но и случайных взглядов; казалось бы, почему? Ведь в женщине и мальчишке нет ничего особенного.

Кроме одинаковых балахонов — тёмно-серых и бесформенных, носимых с поразительной небрежностью. И таких же одинаковых, ледяных серебристых глаз.

И немыслимого малинового цвета, в который выкрашены пушистые волосы женщины.

И — разумеется — маленьких зеркал у каждого на поясе. Странница сидела полубоком к Уне, так что она рассмотрела квадратную рамку с обращённым вовнутрь стеклом…

Ей вдруг стало трудно дышать. Как много случайностей — чересчур много.

— Разве Отражения не разъезжают время от времени по всем королевствам, набирая учеников? — спросила Уна, изобразив беспечный голос. Дядя Горо рукавом отёр пену с губ.

— Раньше так и было. Но сейчас… Я уже и не припомню, сколько лет не видел их в Ти'арге, — он нахмурился. — То есть в Альсунге, конечно. В нашем наместничестве. С первых лет Великой войны, должно быть. Люди боятся отпускать детей в Дорелию. Да и без Дорелии — как не бояться этих тварей? Меня от них дрожь пробирает.

— Это всего лишь женщина и подросток. Выглядят безобидно, — сказала Уна, опустив глаза. — Да и зачем им преследовать нас?

— Преследовать? — дядя Горо с угрозой положил ладонь на рукоять меча — ножны он не снимал даже на постоялых дворах. — Пусть только попробуют сунуться!.. Я привезу тебя и Мору домой — целыми и невредимыми, как обещал брату. Какая бы дрянь там ни случилась у Каннерти. Ты в безопасности, девочка.

* * *

Пятый день пути клонился к вечеру. Уна тряслась в седле; сегодня она устала сильнее Росинки, изрядно пободревшей из-за спада жары. Тонкие ноги Росинки, в тёмных «чулках» ближе к копытам, жизнерадостно рыхлили то траву, то дорожную пыль. Кроме ног и головы, шкура лошади везде лоснилась роскошным цветом топлёного молока — по крайней мере, именно с молоком его всегда сравнивала Уна. Она и сейчас помнила, как дядя Горо купил Росинку на ярмарке в Меертоне — взамен умершей Вороны, её старой любимицы.

Взамен. Жаль, что такие простые замены невозможны среди людей… Как и среди гномов, наверное. И Отражений, и кентавров с боуги — если они правда всё ещё живут на заморском материке.

Если Уна покинет Кинбралан и предпочтёт жизнь ведьмы жизни леди, никто не заменит её ни матери, ни дяде Горо… Ни отцу.

Уна тряхнула головой и сосредоточилась на скачке. Они были уже в предгорьях, поэтому воздух заметно похолодал. Деревушки и фермы попадались всё реже, последний городок встретился тоже довольно давно. На западе, слева, тянулась гряда холмов, поросших осиной и тёмными елями; изредка они перемежались небольшими скалами, похожими на нагромождения валунов. Их словно в незапамятные времена набросали с неба драконы — или принёс наколдованный ураган… Вообще с самого въезда в предгорья холмы и скалы были повсюду; по изрытой ими почве тракт нырял то вверх, то вниз и описывал немыслимые петли. Ещё западнее, за возвышенностями, текла Река Забвения, в долине которой издревле лежали приграничные земли Ти'арга; вскоре за её водами начиналось другое королевство — Дорелия, ненавистная и желанная одновременно. Страшный враг для Уны как леди Тоури — и её единственная надежда как волшебницы.

А на севере, в голубоватой дымке, как всегда, высились Старые горы. Дядя Горо время от времени вздыхал, глядя на них — непонятно, от досады или от восхищения. Мать ехала справа от Уны, болтая с Савией и ещё одной служанкой, совсем девочкой. Эвиарт с помощником конюха — ещё одним их сопровождающим — замыкали процессию.

Дорога нырнула меж двух холмов — крутых и лесистых. Солнце начинало рыжеть, и Уна набросила плащ, прячась от вечерней прохлады. Она помнила это место. Совсем скоро покажется древний и мрачный Кинбралан, прижавшийся к Синему Зубу. Замок, где ей положено быть. Замок, от которого не избавиться.

Несмотря на почти полное безветрие, листья осин слегка шелестели. Что-то в Уне жалко съёжилось от тоски — неожиданно острой; осины, чьи ветви принадлежали гербу Тоури, будто хотели о чём-то предупредить… О чём — в такой спокойный, безлюдный вечер? Наклонившись вперёд, к самой гриве Росинки, Уна изнывала от беспричинного волнения.

Она слишком поздно поняла, что волнение не беспричинно. И ещё — что она обязана научиться слушать свой Дар.

Что-то коротко засвистело впереди; дядя Горо резко отклонился в сторону и в ту же секунду выхватил меч. Уна не успела понять, что произошло, а Эвиарт уже подскакал сзади и сгрёб её в охапку, пытаясь оттащить вправо, к обочине.

— Стрела! — гаркнул дядя; ещё один свист чиркнул по гриве его коня. Дядя с проклятьями поднял руку с мечом. — Бездна и болотные духи!.. Уна, Мора — прочь!

— Уна! — придушенно вскрикнула мать, когда Росинка, повинуясь шлепкам Эвиарта, потащила Уну к обочине. Савия завизжала; её визг потонул в топоте копыт. Из густого осинника, вниз по склону холма, опасным галопом вылетели четверо всадников — с такой невероятной скоростью, что походили скорее на призрачные вихри, чем на людей. Их лица были скрыты капюшонами плащей. Каждый ехал с обнажённым коротким мечом, прикрываясь круглым щитом — без всяких гербов; а из зарослей за их спинами, с удобной возвышенности, кто-то продолжал посылать стрелы. Лошадь Эвиарта громко заржала, раненная в ногу.

Всадники в полном молчании скрестили мечи с дядей Горо и Эвиартом; помощник конюха, вооружённый только ножом, стал громко читать бесполезную молитву богу ветра Эакану. Росинка под Уной металась и ржала, приведённая в ужас звоном стали и конским топотом. Уна спешилась, и мать последовала её примеру. Они обнялись. Савия продолжала визжать.

Дядя Горо бился с двумя нападавшими сразу, отражая град ударов с изобретательными ругательствами; его конь в панике пятился назад. Люди в плащах атаковали спокойно и размеренно, целя сталью то в плечо, то в голову, то в живот; в какой-то момент Уна поняла, что у неё не получается дышать: они так умело обращаются с оружием и, что важно, со щитами… Кем бы они ни были, это опытные воины — в отличие от растерявшего все навыки дяди Горо.

Или опытные убийцы.

Эвиарт взял на себя третьего противника — а вот четвёртый скакал прямо на группу женщин… С безмолвным хладнокровием он поднял меч; бежать нельзя было ни вперёд, где шла схватка, ни назад — в осинах на холме прятался лучник. Визг Савии перешёл в рыдания; девочка-служанка закрыла лицо руками.

Страх поднялся в Уне жарким клубком. Страх и злость — она не знала, что больше — заполнили её с ног до головы, излились головокружением и колотьём в пальцах. Она вырвалась из объятий матери, выпрямилась и вытянула руки, без какой-либо надежды посылая этот жар во врага — прямо ему в грудь, в простую медную застёжку плаща.

Звуки стихли, и время замерло. Воздух задрожал и качнулся маревом; Уна зажмурилась от золотой вспышки. Огненный шар — большой, размером с ребёнка — соткался прямо из пустоты над её ладонями, из её страха, боли и ненависти, из сотен невысказанных вопросов. В следующий миг всадник с воплями выронил и щит, и меч: он горел заживо. Плащ и грива коня тут же превратились в бьющий пламенем факел.

Уна обернулась. Мать смотрела на неё в упор; её карие глаза были немы, как пустые страницы дневников. Уна недолго выдерживала этот взгляд.

Она никогда не чувствовала такого опустошения, такой всеохватной слабости — из неё будто выпили жизнь. Сердце билось с отчаянными усилиями, грудь распирала тошнота. Ноги больше не держали Уну — и она рухнула на колени, едва попытавшись шагнуть.

Над дорогой раздался долгий вскрик муки, но кричал не подожжённый всадник; наверное, он уже мёртв. Кричал дядя Горо.

Уна видела, как враг в плаще медленно — так медленно, даже красиво — вытягивает из тела дяди лезвие. Как заалевшая сталь покидает плоть с мерзким чавкающим звуком. Она показалась прямо из живота, эта сталь — точно сытая змея… Уна вспомнила, как читала в книгах по зоологии о чёрных феорнских гадюках. Их яд легко убивает взрослого мужчину.

Взрослого мужчину. Дядя Горо зажал рану руками, клонясь вперёд; от крови перчатки стали бордовыми. Он не прекращал кричать — это было почему-то ужаснее всего.

Второй удар поразил его в грудь, и крик оборвался.

Но и сам убийца уже не держался в седле: маленькая молния с треском прожгла ему плащ, войдя точно между лопаток. Другой всадник жалко захрипел, расставаясь с оружием: ещё одна молния прошлась по его запястьям, вынудив выронить меч со щитом. Запахло горелой плотью. Тугой бледно-синий вихрь откинул назад капюшон мужчины и лентой обвился вокруг горла. Всадник побагровел, его глаза почти вылезли из орбит. Воспользовавшись шансом, Эвиарт пырнул врага мечом в грудь, пока тот сражался с призрачной удавкой.

Потом Уна услышала нежно-гортанный крик на чужом языке и в нескольких шагах от себя увидела ту женщину-Отражение с постоялого двора. Она спешилась и стояла рядом с лошадью, воздевая руки. Её растрепавшиеся волосы теперь напоминали причудливое малиновое облако. Женщина кричала что-то мальчику, который серой тенью скрылся в осиннике — должно быть, бежал к лучнику на холме. Широкоскулое, по-кошачьи округлое лицо колдуньи исказилось в гримасе. В глазах цвета серебра сверкала ярость.

Эти глаза были последним, что видела Уна. После её сердце всё-таки остановилось — странно, точно шестерёнки в сломанных часах… Всё чернилами залил мрак — пустой и потому невозмутимый.

* * *

— Уна, очнись! Уна!

Крики матери, кажется, уже обратились в жалобный шёпот — наверное, у неё тоже не осталось сил. Вслед за этими криками Уна расслышала (именно расслышала, а не почувствовала) гулкий стук собственного сердца. Она не сразу поняла, откуда идёт этот диковинный, чужой звук.

Дымка перед глазами неспешно расходилась, обнажая небо с бледным наброском луны — хотя солнце ещё не ушло до конца — и сумеречный свет. В тело будто вшили пару скал из предгорий. Может, так чувствуют себя горы, пробуждаясь во время камнепадов?…

Глупая мысль. Неуместная и детская. Уна вспомнила, что произошло — и ей захотелось, чтобы сердце снова замолкло.

— Мама, — губы пересохли, и разлепить их удалось лишь с усилием. Волнистые каштановые пряди касались лба Уны; они сладко пахли розой и ванилью. Уна потянулась вперёд, чтобы обнять мать. Та помогла ей приподняться, но потом сразу отстранилась. Уна обнаружила, что её положили прямо на землю у дороги; по краю плаща уверенно полз муравей.

— Жива, — выдохнула мать, подавляя новое рыдание. Она подняла глаза и посмотрела на женщину в сером балахоне — та стояла поодаль, протирая своё зеркало лоскутком. Над её плечом вился огонёк — совсем крошечный, он залил весь участок тракта мягким голубоватым свечением. Мальчика (её сына, брата, просто спутника?…) нигде не было видно. — Спасибо. О боги, спасибо Вам.

— Мне кажется, не за что, — тихо и грустно сказала женщина. Уну во второй раз поразило, как гортанно-мурчащие нотки в её голосе сочетаются со звонкими. Не менее непривычно, чем малиновые волосы. Она очень чисто, с едва заметным акцентом говорила по-ти'аргски. — Девушке уже ничего не угрожало, а Вашего родича я не успела спасти. Мы так поздно подъехали. Мне жаль.

Уна встала, стряхивая с платья пыль и мелкие камешки. Смысл сказанного не сразу дошёл до неё… Дядя Горо.

Нужно оглянуться. О боги, можно ли не оглядываться?…

— Смотри, — приказала мать, стиснув ей локоть. — Он погиб, как герой. Он не уронил чести Тоури.

«Не уронил чести»… К чему здесь это? Почему-то Уне подумалось, что тётя Алисия на месте матери просто выла бы от горя, не умея выдавить из себя ни единого высокопарного слова.

Она и будет так выть, когда узнает.

Уна оглянулась. На другой стороне дороги, под стволами нижних осин, шипел и ругался от боли Эвиарт; Савия, опухшая от слёз, перевязывала ему раненое плечо. Заросший холм над ними уже потемнел и казался почти чёрным, полным угрозы. Свет голубого огонька не добирался до его вершины. Почему правда всегда открывается не вовремя?

Рядом с Эвиартом комом валялась его рубаха и его кожаная куртка, обшитая железными пластинами… У дяди была точно такая же. В этот раз он решил поехать в Рориглан без доспехов — да и правда, зачем они ему, лорду, в родном наместничестве и в мирное время? Он не ждал никаких нападений. С обычными грабителями в лесу или на тракте он справился бы и так, а личных врагов в Ти'арге у него не было.

Или были?… Те всадники — точно не простые грабители. Уна вспомнила, как слаженно и чётко они двигались, дрались, погоняли лошадей, как дождались их в засаде. Запланированная работа. Размеренная. Спокойная.

Так же безмятежно крестьяне Делга и Роуви косят траву и пропахивают поле. Так же Бри протирает тарелки на кухне или помогает матери-поварихе замесить тесто для пирога.

В грудь Уны склизким червём вернулась тошнота. Она заставила себя посмотреть ещё дальше — в нескольких шагах от оруженосца и служанки лежало что-то тёмное, завёрнутое в гербовый плащ… Окровавленное.

Она хотела подойти поближе, но её всё ещё пошатывало от слабости, а ноги и руки были словно чужими.

Слабость от Дара. Какое удобное самооправдание — на все случаи жизни… Должно быть, лорд Альен тоже пользовался им, когда оставил семью.

— Мы отвезём тело лорда Гордигера в замок, — сказала мать со скорбным смирением (как показалось Уне — чуть нарочитым). Скорее всего, она впервые назвала дядю Горо полным титулом; раньше ей такое и в голову бы не пришло. — И похороним его со всеми почестями. Он бился с этими подонками до последнего, кем бы они ни были. Это смерть воина.

Женщина с малиновыми волосами в последний раз подышала на зеркальце и снова прикрепила его к поясу. Уну серебром оцарапал её взгляд — мгновенный, исподлобья, нечеловечески проницательный. Женщина жадно выискивала что-то в её лице.

Отражения смотрят так на всех людей с магией в крови — или дело в ней самой? Уне стало ещё больше не по себе — хоть и казалось, что «ещё больше» просто некуда.

Маленькая служанка громко высморкалась в лист подорожника. Она сидела у обочины, привалившись спиной к осинке, и с крупной дрожью раскачивалась из стороны в сторону. Она старательно не смотрела ни на рану Эвиарта, ни на тело милорда, ни на колдунью с зеркалом…

Ни на свою молодую госпожу.

Ничего уже не будет, как прежде. Отныне — действительно ничего. Это знание обрушилось на Уну, придавив ей плечи — как горсть градин, на которые так щедра осень в Кинбралане.

Кто-то хотел убить их. Их всех — знатную, гордую, почти обнищавшую, замкнутую семью Тоури, возвращавшуюся из невинной поездки к родственникам. Возможно, кто-то нанял тех мужчин специально, чтобы убийство походило на обычный дорожный грабёж.

Возможно, смерть Риарта Каннерти тоже искусно замаскировали, придав ей повседневные, бытовые черты. Говорят, король Хавальд Альсунгский всюду водит за собой приручённых волчат, а иногда ещё и зовёт их «щеночками» — вот, примерно то же самое.

Уна стиснула в кулаке сапфир на цепочке, и острые грани врезались ей в ладонь. Пусть ей станет ещё больнее, пусть боль затопит её целиком, с пяток до макушки — тогда, по крайней мере, она не обязана будет думать…

Кого теперь больше боятся слуги — большой вопрос. Неведомых злоумышленников, Отражений или её саму, много лет прятавшую колдовство, точно чудище под кроватью?

— Мы поможем вам перевезти тело, — мягко сказала женщина, тряхнув головой. Она щёлкнула пальцами — и возле маленькой служанки вспыхнул не голубой, а морковно-рыжий огонёк. Он дарил уже не столько свет, сколько тепло; девочка сначала шарахнулась прочь, но потом боязливо придвинулась ближе. Её дрожь немного утихла. — Так будет быстрее. Вам ведь нужно в замок Кинбралан? Мы с Гэрхо тоже направляемся на север.

— С Гэрхо? — напряглась мать. Женщина кивнула на холм.

— С моим сыном. Сейчас он, полагаю, разбирается с тем лучником, который причинил вам столько хлопот, — колдунья нерешительно улыбнулась, и на щеках у неё появились прелестные ямочки — таким позавидовала бы любая леди, даже из тех, что годами живут при дворе наместника в Академии. Уна поймала себя на том, что не может даже примерно определить её возраст. — Их тела, кстати, лучше всего будет сжечь… Если Вы, конечно, не возражаете.

Мать скрестила руки на груди. Её черты заострились; всё милое и женственное, всегда так душно благоухавшее в ней, куда-то ушло, уступив мстительному и жестокому. Уна всего несколько раз в жизни видела её такой — но сейчас понимала, что это не в последнюю очередь вызвано огненным шаром.

Её огненным шаром. Магическим — бесстыдно-магическим для королевства Альсунг.

— Я не возражаю, — ледяным тоном ответила она. — Можете оставить их воронам и диким зверям. Так было бы справедливее…

— …Но вызвало бы лишние вопросы, — проворковала женщина. — Разумнее избавиться от следов и помалкивать об этом нападении, миледи. До тех пор, пока не выяснится, кто и почему желает вам зла.

Тут Эвиарт простонал особенно громкое проклятье — видимо, у его врачевательницы оказались слишком длинные ногти. Колдунья покосилась в их сторону, проверяя, не нужна ли помощь. Уна просто стояла на темнеющей дороге, кутаясь в грязный плащ. Вот так таращиться на Отражение было, пожалуй, не очень-то учтиво — но она чувствовала неодолимое желание заговорить с нею… И ещё она чувствовала себя бесполезным, неловким, чересчур долговязым столбом. На женщине-Отражении был серый балахон, пузырящийся по бокам, а на Уне — тёмно-синее платье с серебряным шитьём; но статуса бесполезного столба это не отменяло.

— С чего Вы взяли, что дело в нас? — мать приподняла идеально подчернённую бровь. — Все знают, что на главном тракте полным-полно лихих людей. Летом здесь много торговцев и путников вроде нас, вот они и разгулялись.

Разгулялись. Уну потянуло нервно расхохотаться. Иногда мать говорила, как простушка — в те моменты, когда забывала о величественно-любезной маске леди Тоури. Раньше Уна часто спрашивала себя, какой мама была в её годы?… Наверное — куда более открытой и доверчивой, чем сейчас.

И куда менее несчастной.

Колдунья покачала малиновой головой. Небо уже окончательно затянула тьма; Отражение освещали только два магических огонька да убывающая луна, от которой будто откусили ломоть.

— Вам отлично известно, что грабители вели бы себя по-другому, миледи. Они окружили бы вас, потребовали денег и золота — и потом отпустили с миром. Зачем им рисковать, нападая на знатных лордов? За такое в Академии их ждала бы виселица. И к тому же, — женщина печально усмехнулась, — я не встречала ни одного ти'аргского разбойника, который бы так замечательно владел мечом, — (Эвиарт издал бессвязное басовитое восклицание — наверное, подтвердил). — Обычно в такие банды уходят крестьяне, мастеровые… Ну, может, фермерские сынки, возмечтавшие о привольной жизни. Нет, леди Тоури. Боюсь, это были наёмники, и пришли они именно за вашими жизнями, — серые глаза со странным выражением вернулись к Уне. Та потупилась: женщина разглядывала её, как какую-нибудь диковинку из Минши на ярмарке. Или как памятную вещь, которая давным-давно затерялась в старом хламе, а теперь вот нашлась. Надо же, до чего глупое и подходящее сравнение… Уна подняла голову и всё-таки встретила серебристый взгляд. Женщина как бы случайно коснулась зеркала и задумчиво кивнула своим мыслям — зеркальным мыслям, наверняка звеневшим от магии. — …За жизнями каждого из вас.

Мать поджала пухлые губы и достала платок, чтобы стереть с лица грязь, пот… Да — и копоть. Где обгорелые останки того человека? Уна вздрогнула, впервые чётко представив, что сотворила с ним. Своими руками подожгла заживо.

Проклятье.

— Не понимаю, с чего Вы это взяли, милочка, — леди Мора уже облачилась в свою привычную роль. У Уны вырвался вздох: милочка — так пренебрежительно мама позволяла себе обращаться лишь к слугам… Этого явно не заслуживает та, кто спасла им жизни. Даже если она из народа Долины — из «нелюдей», с рождения отмеченных клеймом магии. — Мы ни для кого не представляли угрозы. У лорда Гордигера была безупречная репутация, он не имел отношения к интригам в Академии или Ледяном Чертоге… Как и мы, — мать холодно улыбнулась. — Мы ведь всего-навсего женщины. И, кстати, откуда Вам известно наше имя?

— О миледи, королева Хелт, развязавшая Великую войну, тоже была «всего-навсего женщиной»! — певуче воскликнула колдунья — то ли всерьёз, то ли с долей насмешки. — А что до имени — ваш герб хорошо запоминается… Позвольте, я помогу, — женщина танцующей походкой подошла к Эвиарту и Савии и потуже затянула узел на повязке. Оруженосец смотрел на неё с благоговейным ужасом; Савия с теми же чувствами пялилась на волосы незнакомки. — Лорды Тоури, владетели Кинбралана, небезызвестны в наших краях. Да и вообще — мне нравятся осины, — новый гортанный смешок. — Люблю ездить по северному Ти'аргу. Здесь так много деревьев — в нашей лысоватой Долине о таких чащах и мечтать не приходится.

Уна провела рукой по щеке. На пальцах, вдобавок к копоти и поту, остались капельки крови — чьей?… Должно быть, брызги от дяди или Эвиарта долетели до неё. Уна смотрела, как Отражение — невысокая, в своём балахоне похожая на ласку или кошку — бесшумно встаёт с плаща Эвиарта, тихо посоветовав Савии нарвать подорожника и почаще менять повязку.

Уна была уверена, что дело вовсе не в их гербе и не в осинах. Чутьё Дара кричало ей нечто совершенно несуразное. Что-то о том, как подозрительно заинтересовало (или напугало?) Отражений её собственное лицо. Дяде Горо померещилось, что зеркальные мать с сыном следят за ними… Померещилось ли?

Голова у неё шла кругом — и в прямом, и в переносном смысле. Уне хотелось, чтобы мать снова обняла её или хотя бы подошла ближе; однако она с враждебным прищуром наблюдала за колдуньей.

— Как Вас зовут? — спросила вдруг мать, пока женщина вытаскивала пробку из фляжки, склонившись над уже согревшейся служанкой. Девочка жадно приникла к питью — хотя во фляжке едва ли была просто вода. — И как Вы очутились в этих местах? Тракт здесь довольно пустынен. Вы появились почти сразу после нападения, дорогуша — Вы и Ваш… отпрыск. И так уместно выручили нас. И знаете, что мы Тоури. Слишком много совпадений, по-моему.

Уна бросила на мать укоризненный взгляд, но он улетел в пустоту.

— Слишком много, — с готовностью признала женщина. Она выпрямилась, улыбаясь краешками губ. — Но вся жизнь и состоит из совпадений, миледи. Счастливых либо наоборот. Мне кажется, наша встреча всё же относится к первым. Вы не согласны со мной?

— Вы не назвали имя, — Уна не без удивления услышала собственный голос — её решительная часть внезапно соизволила заявить о себе. — И не сказали, зачем приехали в Ти'арг. Отр… Жители Долины давно не появлялись в наместничестве. Мы благодарны Вам, но несколько… обескуражены встречей.

— Вы обескуражены, похоже, не только встречей, молодая миледи, — заметила женщина. Она красноречиво взглянула на руки Уны; в тишине было слышно, как гневно выдохнула мать. — Непростительно скрывать столь богатый Дар, не позволяя ему развиваться. Вы ведь не топчете цветы в своём саду и не разбрасываете камни из шахт агхов?… Можно спросить — сколько же лет Вам это удавалось?

— Нет, нельзя! — отрубила мать. Уна вздрогнула. Эвиарт и Савия, как по команде, сосредоточенно любовались звёздами. — Мы обсудим это позже. Мы — это я и моя дочь. Это наши семейные дела, и они Вас… как Вас там? — совершенно не касаются.

— Как Вам будет угодно, миледи, — неожиданно легко согласилась колдунья. — Меня зовут Индрис. Своего сына я вам уже представила. Я зеркальщица и мастер витражей из Долины — если Вам это о чём-нибудь говорит. Старший, наш вождь, попросил меня и Гэрхо…

— Необязательно посвящать нас в порядки вашего… жилища, — процедила мать. Уна давно не слышала такого презрения в её голосе; ей вдруг стало холодно — наверняка не только от ночного ветра, шуршащего листьями осин и высокой травой. Почему мама даже сейчас, над телом дяди Горо, чудом (самым настоящим) спасшись от гибели, не может отказаться от своей ненависти к магии? И сможет ли отказаться когда-нибудь — ради неё? Давняя боль всколыхнулась в Уне, точно вода в озере Кирло. В день их обручения Риарт бросал туда плоские камешки — показывал, как плавно расходятся круги… Ты столько лет смотрела на меня — и не видела, кто я. Как ты могла не видеть? Ты, что носила и рожала меня? Уна отвернулась. В такой обиде нет смысла. В любой, должно быть, нет — а в такой и подавно. — И мне неинтересно, кто и о чём попросил вас. Моя дочь, леди Уна, задала Вам вопрос. Отвечайте коротко и по существу.

Голубоватый огонёк чуть дрогнул — а потом и рыжий тревожно замерцал. Сдержанная Индрис всё-таки злится. Уна не знала, как бы намекнуть об этом матери и убедить её быть осмотрительнее.

— С друзьями Вы всегда суровее, чем с врагами, леди Тоури?

— Нет, Индрис. Но Вы пока не в числе моих друзей.

— Мы ищем учеников, — Индрис заправила за ухо малиновую прядь — теперь, при новом освещении, она казалась просто чёрной. — Только и всего. Это не первый наш рейд по Ти'аргу за последние годы — хотя, вынуждена признать, в Великой войне они стали редкостью… Мы пересекли границу Дорелии на юге. Не жгите меня глазами, миледи — у народа Долины есть особое разрешение короля Ингена на это. Итак, мы с Гэрхо проехались по южному Ти'аргу. Побывали в Меертоне и ещё некоторых городках, в рыбацких деревушках на побережье, в селениях у леса Тверси… Даже заехали в пару замков. В Академию-столицу — и в саму Академию, разумеется. Там часто попадаются талантливые мальчики с Даром, — она многозначительно вздохнула. — Но, как видите — полная неудача. Среди тех немногих, кто согласился с нами общаться, мы не обнаружили ни одного Одарённого магией. Старший и Верховная жрица зеркал будет очень расстроены: без новых учеников Долина погибает. И это обоюдоострое лезвие, — сквозь полумрак Индрис одарила Уну очередным загадочным взглядом. — Король Хавальд и наместник Ти'арга никак не желают понять, что нынешние меры не способны вытравить магию из Обетованного, будто крыс с мельницы. Никакие запреты и казни не лишат наш мир его изначального содержания.

— Что весьма прискорбно, — бросила мать, поплотнее закутавшись в плащ. Предупреждающий кашель Уны вновь пропал зря. — То есть вы, не добившись успеха на юге и западе, ехали в северные земли?

— Именно. Хаэдран, предгорья, селения Волчьей Пустоши… Вот и всё, — смуглое широкоскулое личико казалось самым невинным на свете, едва ли не девичьим. Уна снова ощутила, насколько грязной, растрёпанной и нескладной выглядит она сама. Какая глупая мысль — глупая, а при их утрате ещё и жестокая. — К середине осени мы планировали вернуться в Дорелию. То, что мы оказались на тракте одновременно с вами — действительно случайность, леди Тоури. Как бы Вам ни хотелось считать меня кровожадной лгуньей.

Леди Мора улыбнулась медовой улыбкой и промолчала. Но Уне на ум почему-то пришли слова тёти Алисии — о не верящем в неё лекаре, тайной ненависти и кинжале… Хорошо, что у матери сейчас тоже нет оружия.

— Нам, наверное, придётся переночевать здесь, миледи, — робко подала голос Савия. Младшая служанка передала ей фляжку Индрис, и она с благодарностью сделала глоток; в голубом свете Уна увидела, что рука у неё до сих пор дрожит. — Эвиарт пока не может ехать дальше.

Оруженосец лишь кивнул, морщась от боли. Индрис постучала согнутым пальцем по своему зеркалу, что-то прошептала (Уна заслушалась музыкальной фразой — точно трель певчей птицы) — и морщины на выпуклом лбу Эвиарта разгладились, а подбородок изумлённо отвис.

— Хотя, может, и могу… Да, точно могу, миледи. Мне резко стало лучше, — он покосился на Индрис и тут же смущённо отвёл глаза. — Почему-то.

Мать не то вздохнула, не то фыркнула.

— Мы в любом случае не можем провести тут всю ночь. Прости, Эвиарт — это почти самоубийство. Кто сказал, что нам попался последний отряд из этих… из них.

— Это ненадолго. К рассвету боль вернётся, — произнесла Индрис. В её тоне звучало вполне искреннее сочувствие, но она уже озабоченно всматривалась в заросли на холме — ждала сына. Уна тоже расслышала треск веток и негромкую речь, донёсшуюся оттуда. — Мне жаль, но пока я не могу сделать ничего большего… Наши лошади пасутся чуть южнее, вместе с вашими. Боюсь, нам придётся ехать.

— Нам? — с той же сладкой улыбкой переспросила мать. Ей всегда ужасно нравилось быть доброй и понимающей — но только до тех пор, пока кто-нибудь не начинал забываться. И только с теми, кто либо шёл ей навстречу, либо был безоговорочно выше. Колдунья с шевелюрой ягодного цвета явно не относилась ни к тем, ни к другим. Больше того: часто и Уна, и лорд Дарет к таковым тоже не относились. — Кто сказал, что вы поедете с нами? В Кинбралане не ждут Отражений. Спасибо за помощь — и позвольте нам предаться скорби. Поводов к ней предостаточно.

Треск веток стал громче, а Индрис и Уна вдруг заговорили хором:

— А кто сказал, что без нас вы доберётесь до замка живыми?

— Они должны поехать с нами, мама.

Ну вот и всё. Она пошла против матери, поддержав колдунью. Уна постаралась не заметить, как Отражение прячет победную ухмылку, кашляя в кулачок… Этот маленький бунт почему-то её взволновал.

— Нирли! — позвал с холма мальчишеский голос. Из-за осин вприпрыжку сбежал сероглазый паренёк с зеркалом в руке; за ним, охая, тащился помощник конюха. — Аар на'эсте…

— О чём мы с тобой договаривались, Гэрхо? — недовольно перебила Индрис. Глаза её, однако, лучились любовью, а строгость в голосе была не очень убедительной.

Паренёк остановился на дороге, осторожно обойдя Эвиарта с Савией. Лицо у него было чуть вытянутое, с хитринкой; в свободной от зеркала руке он держал кожаный кошель, расшитый бусинами. Нетрудно догадаться, чей… Неужели этот подросток в одиночку справился с лучником-наёмником? Уне стало нехорошо.

— Я помню, ма, — смиренно отозвался он на ти'аргском. — Говорить при беззеркальных на их языке.

— При людях, — со смесью суровости и лукавства поправила Индрис.

— Да-да, при людях… Я всё устроил, — Гэрхо беспечно вручил матери кошель, подышал на зеркало и принялся протирать его — жестами, безукоризненно похожими на её. — Тип с луком и стрелами засел на самой верхушке. Колчан у него был ещё полон, но мы пришли вовремя. С вот этим парнем, — Гэрхо с размаху хлопнул по плечу помощника конюха. Тот ссутулился, побледнел и вообще выглядел так, будто его скоро стошнит. — Нам даже делать ничего не пришлось.

— Что это значит? — брезгливо осведомилась леди Мора.

— Он убил себя, — в ужасе пробормотал помощник конюха. В свечении двух огоньков капли пота у него на лице сверкали то голубым, то рыжим. — Как только увидел нас. То есть его, — он кивнул на Гэрхо. — Просто выхватил нож и… Простите, миледи.

Служка зажал рот рукой, согнулся пополам и отбежал к обочине. Гэрхо вздохнул.

— Да уж, — он провёл ребром жилистой ладони по горлу. — Так себе зрелище. Наверное, надумал отсидеться там, пока мы не уедем. А потом всё-таки не успел сбежать и не хотел, чтобы его захватили живым… Или магии испугался.

Индрис кивнула. Она уже некоторое время с кошачьей аккуратностью рылась в кошельке — и теперь выудила оттуда что-то маленькое, белое. Приглядевшись, Уна узнала звёздочку из… Из птичьих костей? Она читала о таком, точно читала. Память услужливо подбросила рисунок из дряхлого библиотечного фолианта.

Выходит, не прошли даром ни одинокие вечера за книгами, ни сотни неудавшихся заклятий. Обнадёживает мало, но всё-таки.

— Амулет от тёмной магии, — тихо сказала она, игнорируя возмущённый прищур матери. — Один из самых распространённых.

— И самых слабых, — добавила Индрис. При взгляде на Уну к её прежнему таинственному выражению прибавилось что-то вроде безмолвной похвалы. — Кости воробья… — она задумчиво помолчала, точно прислушиваясь к чему-то, — …которым никак не меньше трёх лун. Он выдохся. Что ж, наш лучник плохо разбирался в магии, но действительно боялся её. Что тут у нас ещё? — Индрис пропустила содержимое кошеля сквозь пальцы. Над трактом разнёсся перезвон монет и мелких синих камней. — Большая сумма, причём сразу ти'аргским золотом и альсунгскими кристаллами… Ожидаемо. Возможно, часть платы за заказ. О, а вот это уже интересно, — в тонких пальцах колдуньи появилась печать.

Уна подошла ближе, чтобы рассмотреть герб. Кажется, она впервые в жизни стоит так, рядом с Отражением.

И, кажется, это ничем не отличается от близости с человеком.

— Ну что там? — вытягивая шею, нетерпеливо спросил Гэрхо. — Я сделал, как ты сказала: ничего сам не трогал.

— Дракон на стопке книг, — сказала Уна.

— Тоже ничего необычного, — с облегчением заметила мать. — Просто герб Академии-столицы. Он ещё с первых лет войны так выглядит.

Верно: знак единения Альсунга с древним, славным своими учёными Ти'аргом… Точнее, вряд ли единения — если учесть, что дракон, появившийся на северных знамёнах в эпоху королевы Хелт, властно выпустил когти и подобрал под себя книги, как собственность. Довольно недвусмысленно.

Индрис со вздохом бросила печать обратно. Они с Гэрхо обменялись особыми взглядами — теми, что свойственны лишь Отражениям. Теми, что невозможно ни описать, ни вообразить.

— Верно, миледи. Просто герб Академии. А ещё — личный герб господина наместника.

* * *

Гэрхо с помощником конюха кое-как соорудили подобие гамака из плащей — чтобы довезти тело дяди Горо в сохранности. Индрис постаралась укрепить здоровье и мужество слуг своими заклятиями; леди Мора от её помощи отказалась.

Утром мрак расступился. После полудня Уна уже вернулась домой…

Но там, в тени громоздких башен, оказалось, что мрак не сдаётся легко.

Когда их запуганная, разбитая горем кучка подъехала к стенам Кинбралана и мосту через ров, лорд Дарет уже угасал. Он умер на следующий день, на руках у матери. Он не пришёл в сознание; слуги сказали, что после их отъезда в Рориглан лорд стал кашлять кровью и биться в судорогах, которые не снимались никакими снадобьями. Послали за лекарями из Меертона и Веентона, и оба прибыли вовремя. Оба удручённо заявили, что дни лорда-калеки сочтены.

Братьев Тоури похоронили рядом, под общей могильной плитой.

У Уны не осталось сил расплакаться — а так хотелось. Глаза, голову и сердце раздирала тупая боль. Оцепенение охватило её, подобно кокону. В таком же оцепенении утонула мать, вдруг оставшаяся с двумя мёртвыми телами вместо родных мужчин. Беда затопила башни и коридоры Кинбралана, проникла в лёгкие слуг и в щели между камнями — будто вязкая, отвратительно холодная жижа.

Промокая платком глаза, мать всё повторяла, что на род Тоури разгневались боги — и в особенности старуха Дарекра. Иначе этот ужас никак не объяснить, говорила она.

Уна не спорила.

Она не могла плакать, не могла выплеснуть свою боль. Боль была бесконечной и запутанной, как гигантская паутина. Даже если тот человек с пожелтевшей от болезни кожей, с костлявыми, немощными ногами, на самом деле не был её отцом.

ГЛАВА VII

Альсунг, наместничество Ти'арг. Академия

Наместнику Велдакиру редко удавалось понаблюдать за змеями. Его внимания постоянно требовали то одни, то другие неотложные вопросы — в том числе сейчас, когда Ти'арг на несколько лет вздохнул свободно в Великой войне.

Признаться, у наместника вообще почти не было времени на что-либо, кроме решения сотен и тысяч проблем — с тех самых пор, как он проделал путь от деревянного стула и лекарской сумки, звякающей флакончиками и баночками при ходьбе, до синей мантии наместника и обитых шёлком стен личной резиденции в Академии-столице. Неурядицы разрастались, как опухоль в теле больного; то один, то другой вопрос начинал кровоточить — и накладывать повязку всякий раз нужно было немедленно.

К примеру, это лето выдалось засушливым, а в южных землях, между тем, уже вовсю идёт сбор урожая. Значит, неизбежен зимний голод, и надо бы заранее подумать, как успокоить крестьян.

Король Инген, молодой и взбалмошный, с явными (на опытный взгляд Велдакира) отклонениями в умственном развитии, всё-таки взял Циллен. Этого следовало ожидать. Значит, не позднее чем следующей весной (поскольку осенью Инген, скорее всего, вплотную займётся укреплением власти в бывшем Феорне и расправами над непокорной феорнской знатью) следует ждать новых атак дорелийцев. Войска и безопасность границ — вот что тревожило Велдакира днём и ночью. Ведь его величеству Хавальду, Двуру Двуров, никак не объяснить, что ти'аргские рыцари привыкли к другим доспехам, оружию, к другим правилам и способам вести бой, нежели дружинники-северяне…

Профессора Академии написали ещё одно письмо протеста — длинный свиток с помпезными завитушками и дюжиной подписей; секретарь наместника, кажется, подустал, пока разворачивал и зачитывал его вслух. Профессоров не устраивает, что власть стала так сильно вмешиваться во внутренние порядки Академии. Талантливых студентов и молодых учёных всё чаще отзывают из уютной книжной обители в Ледяной Чертог — на службу королевскому двору. Профессорам-химикам настоятельно советуют заниматься разработкой новых ядов, а не невинными опытами. От физиков-механиков требуют чертежи осадных машин.

«Знание в Обетованном всегда было и должно остаться независимым, — возмущались профессора. — Мы присягнули на верность Хавальду Альсунгскому, но наши умы и души принадлежат не ему»… Наместник разумно решил повременить как с ответом, так и с тем, чтобы везти свиток королю. Велдакир сам вышел из Академии и отлично понимал чувства профессоров; жаль только, что профессора не понимают, как безвозвратно изменились времена. Наместник считал, что жить в мире с властью куда вернее и безопаснее, чем плеваться в неё высокопарными протестами. И уж тем более — чем разжигать костёр бунта, в котором сам же потом сгоришь… Правильно использовать то, что имеешь, а не гнаться за несбыточным. Никто же не станет уверять человека с отрезанной ногой, что завтра он сможет бегать наперегонки и плясать в трактире? Наместник назначил личную аудиенцию Ректору Академии и этим пока ограничился.

Утром наместник пришёл в свою личную лабораторию, где за стенками стеклянных ящиков ползали его тонкие любимицы. Их серые, бурые, золотистые, песочно-зелёные тела в мелких чешуйках гибко извивались при свете масляных ламп — словно ленточки, что ти'аргские девушки-крестьянки вплетают в причёски по праздникам. Время от времени какая-нибудь из змеек выпускала тёмный раздвоенный язычок, нащупывая в воздухе новые запахи. Любимица наместника — длинная, медлительная особа цвета бирюзы, родом с островов Минши — наелась и дремала, свернувшись кольцами. Наместник лично покормил её мясной кашицей.

Змеи завораживают его, как и раньше. Так же, как завораживали в студенческие годы — и потом, когда он всё же стал врачом, а не зоологом. Любовь к загадочной красоте этих созданий не прошла и после, когда трудолюбие и меткий глаз привели Велдакира к месту придворного лекаря. Наоборот, он начал собирать змей с ещё большей увлечённостью, хоть и скрывая, по возможности, свою страсть… Хотя, по сути дела, чего тут стыдиться? Змеи — крайне полезные существа, если знать, как иметь с ними дело. Древние спутники врачевателей.

Наместник Велдакир прижался лбом к холодному стеклу, прислушиваясь к тихому шуршанию «ленточек». Он впервые за долгое время остался в одиночестве — и наконец признался себе, что превращение совершилось.

Наконец-то он был наместником в полном смысле. Бесполезные страхи и угрызения совести оставили его. Он знал, что нужно сделать, и был готов сделать это — спокойно, без шума и суеты.

Наместник Велдакир, однако, покривил бы душой, если бы сказал, что не понял, как совершилось это превращение. Он понял — и, более того, спланировал его. Долгие годы он терпеливо ждал, всегда (будто благодаря заклятиям) оказываясь в нужно месте, в нужное время, рядом с нужными людьми. Сначала наместник лишь лечил раненых альсунгцев и помогал на полях сражений; до него северяне не знали такого целительства. Любой павший в бою был для них законной добычей богов — а точнее, зловещего бога войны без лица и имени. Помощь Велдакира в первые годы войны была неоценима. После в палатках его заменили молодые ученики, а сам наместник остался при командующем Дорвиге, сыне Кульда — том самом, что ослеп в битве на равнине Ра'илг. Старик очень хотел, чтобы Велдакир остался его личным лекарем. Он нуждался в его помощи, но ещё больше (на самом деле) — в дружбе образованного ти'аргца, в вечерних беседах с ним, в негромких, взвешенных советах. Сам Велдакир в итоге привязался к Дорвигу, и вот это уж точно произошло неожиданно…

Но на Дорвиге он не мог остановиться. В помощи и негромких взвешенных советах нуждался не только суровый бородатый старик. Альсунг оказался отнюдь не просто краем северных варваров, каким Велдакир с детства (и особенно — с Академии) привык его считать. Там были люди гораздо тоньше и умнее Дорвига. Были люди с более серьёзными и необычными недугами, чем слепота. Были люди, которым могли пригодиться его знания — а среди таковых немало нашлось и тех, кто мог пригодиться ему в ответ. Велдакир не считал это чем-то безнравственным. Он оставался врачом и просто делал свою работу — так, как когда-то учил его профессор Орто, величайший, должно быть, знаток анатомии в Обетованном. Да, он лечил знатных двуров — в том числе тех, кому достались земли и замки в Ти'арге… Но Ти'арг был уже захвачен, и только чудо (а точнее — разгром королевы Хелт под Энтором, где магия хлестала буквально из-под земли, и последовавший за этим дерзкий переворот Дорвига) сделало его, в общем и целом, независимым наместничеством. И Велдакир был, пожалуй, одним из первых ти'аргцев, кто искренне принял это положение.

Главное — чтобы люди были живы. Поэтому бунт против Альсунга для наместника (даже до этого удобного места) был чем-то вроде болотной лихорадки, оспы и легендарной Чёрной Немочи сразу. Это ведь так просто; и теперь наместник Велдакир от всей души недоумевал: почему столько лордов и двуров, воинов Альсунга и рыцарей, столько чиновников Академии-столицы считает его беспринципным интриганом?… Он всё и всегда делал для блага людей. Он уже не раз спасал Ти'арг от гнева короля Хавальда (который вообще-то скор на расправу — и в Ледяном Чертоге об этом осведомлены…).

Ти'аргцы могли бы проявлять больше благодарности. Могли бы охотнее подчиняться.

Две зеленовато-бурых змейки ползли рядом — казалось, что они делают это наперегонки. Низкая трава, выращенная прямо в ящике, щекотала их чешуйчатые брюшки. Их глаза блестели, но ничего не выражали. Наместнику Велдакиру скорбно подумалось, что в глаза животному смотреть всегда проще, чем человеку.

В другом ящике, по соседству, наместник держал настоящую редкость — золотистое чудо из пустыни за морем. Путешественники утверждают, что южные берега западного материка, знаменитого Лэфлиенна, кончаются скалами и утёсами, за которыми прячется безжизненная пустыня. Туда невозможно подплыть на корабле: берег слишком обрывист, и к тому же местные воды славятся штормами и рифами. Скалы, говорят, выглядят странно, ненормально… резкими — будто кто-то отрезал кусок земли огромным ножом, а потом невесть куда его спрятал. Причём недавно.

Наместник Велдакир сам не знал, верить ли в это. Западный материк мало интересовал его: он так далеко, а его чудища и красоты так мало касаются насущных вопросов Ти'арга или Альсунга. Однако эту змейку у одного из торговцев Академии он всё-таки приобрёл. Не сдержался — так она была хороша. По словам торговца — из северной части пустыни, оттуда, где решимость любопытствующих из Обетованного ещё не заканчивалась.

Змейка двигалась юрко, точно маленькая молния или косичка из золотых нитей. Причудливый рисунок её чешуи напоминал именно косичку. Она была тонкой, едва ли с мизинец, обманчиво хрупкой и чувствовала себя сносно только на подогретом песке, при минимуме воды. Наместнику Велдакиру нравилось смотреть, какими рваными и в то же время плавными рывками она перемещается: не извивается и не ползёт кольчато, по прямой, как многие змеи, а друг за другом делает два изгиба и в итоге почти катится по песку, еле касаясь его. Убийственно сложная жизнь, если задуматься: ползать по чему-то раскалённому, причиняющему непрерывную боль — и в то же время не уметь с ним расстаться…

В этот раз наместник Велдакир долго простоял перед ящиком с песчано-золотистой красавицей. Торговец называл её незамысловато: Убийцей.

Почему? Ну, хотя бы потому, что её яд действовал ещё вернее яда феорнской чёрной гадюки. Пары капель хватило бы, чтобы за час или меньше остановить сердце взрослого мужчины. Дозы Велдакир проверял на крысах и бродячих собаках, которых бедняки Академии по давнему соглашению доставляли ему для опытов.

Впрочем, наместник считал, что такое грубое имя совершенно не подходит изящному созданию. Змейку хотелось сравнить с чистым золотом, с кусочком солнца — вовсе не с палачом.

Истинные палачи есть лишь среди людей. Наместник знал это, как никто другой. Отвернувшись от ящика с песком, он поморщился от боли в правом боку. Там, в печени (он давно это вычислил) зреет опухоль, которая лет через пять-шесть (а если не повезёт — и раньше) заберёт его из мира живых…

Но время ещё есть.

Не без сожаления наместник Велдакир толкнул низкую дверцу, запер её на ключ и покинул лабораторию. Ему совсем не хотелось расставаться со змеями — но в приёмной ждала не менее важная встреча.

* * *

Резиденция наместника Велдакира была небольшим и тёплым, уютным зданием из светло-серого камня — почти белого, каr многие важные строения Академии. Всего-то три этажа: наместник был поборником простоты; да и к чему роскошь в его едва ли не ремесленной работе?… Ведь он не король, чья кровь освящена богами (или Прародителем, или просто веками традиции — это уж кому как угодно). Пышные приёмы и увеселения пусть остаются на долю людей вроде Ингена Дорелийского, или его величества Хавальда, или лордов, которые тоже имеют на них куда больше прав.

Взойдя на непростой пост, наместник первым делом пригласил хорошего архитектора из Кезорре и нанял команду каменщиков, чтобы те соорудили нечто маленькое и уютное, пригодное для тихого житья и трудов. Он согласился вселиться в бывший дворец короля Тоальва, но лишь на время строительных работ. Теперь в великолепном дворце расположилось новое здание королевского суда, а ещё — казармы городской стражи. Наместнику же досталось три тесноватых этажа, просторный подвал для лабораторий и архивов, отсек для прислуги и два крыла — жилое и служебное. Ничего лишнего, и повсюду — аптекарская чистота.

Стены, по распоряжению наместника, через каждые несколько шагов украсили бело-голубыми знамёнами. На высоких, расшитых серебром полотнищах зловещего вида дракон с кожистыми крыльями восседал на стопке книг; гербу королевства Велдакир никогда не симпатизировал (слишком уж помпезно и угрожающе, по его мнению). Но воля Хавальда есть воля Хавальда. Пусть властители забавляются взаимными устрашениями да громкими образами: дракон Альсунга, золотой лев Дорелии, солнце Минши… Велдакир — только наместник властителя, поэтому он тихо делает свою работу. Тихо и безропотно, будто бы снова с медицинскими инструментами.

И иногда приходится быть не менее аккуратным, чем с ними.

В приёмной всю стену напротив двери занимали две больших карты — всего Альсунга и наместничества Ти'арг отдельно. Тут же стоял шкаф наместника с шеренгами бутылок, флаконов и баночек: коллекция редких лекарств, зелий, мазей со всего Обетованного… И ядов, конечно же. Для них наместник отвёл нижнюю полку — самую неприметную. Пыль здесь дозволялось протирать единственной служанке, благостной, чуть-чуть заторможенной старушонке, которая раньше служила жрицей в местном храме Дарекры, но по нездоровью оставила его. Мазь, которая облегчала боль в её старых костях, Велдакир раз в месяц лично готовил из облепихи и сушёных листьев головастого куста. Старуха готова была молиться на наместника. И неудивительно: она была обязана ему всем…

Наместник Велдакир считал правильным, если люди чувствовали себя обязанными ему — и как врачу, и как ставленнику короля в Ти'арге. Такие узы связывают крепче любых других. Узы благодарности, а не бездумного страха.

В приёмной его дожидался ещё один благодарный. Когда наместник вошёл, с кресла неуклюже вскочил небритый, бледный человек неопределённого возраста. Скорее он был молод, чем стар — но безобразно худ и покрыт многодневной щетиной. Поднимаясь, посетитель чуть не смахнул со стола вазу с ветками сирени (летом наместник любил держать у себя свежие цветы и травы — они создавали здоровый воздух, отлично настраивавший на работу). Человек ойкнул и забормотал извинения, расправляя сирень. У него были длинные, по-паучьи костлявые пальцы; ошмётки грязи въелись в сапоги и холщовую ткань штанов. Наместник привык даже к зрелищу обнажённых внутренностей — но всё равно брезгливо вздрогнул. Он очень ценил чистоту.

— Здравствуй, Моун. Хорошо, что ты приехал так быстро. Есть хорошие новости?

Они оба знали, что на самом деле означает этот вопрос. Наместник задал его нарочито скучающим тоном — будто бы между дел; но он уже успел заметить, как бесцветные глазки Моуна удовлетворённо сузились. Этого, в общем-то, было уже достаточно: наместник мысленно вычеркнул один пункт из длинного списка бедствий Ти'арга. Всё получилось. Облегчение и радость охватили наместника приятным жаром — даже боль в печени притихла, будто намекая на утраченную молодость, на пружинистую походку и крепкий сон…

Однако требовалось всё-таки провести разговор до конца. Он должен убедиться, что всё прошло как подобает. Операцию следует контролировать до конца — до тех пор, пока не будет отмыт от крови последний ножик.

Моун поклонился; только опытный врач заметил бы некую неправильность в его движениях. Время от времени у грязного парня дёргалось левое плечо, а корпус могло чуть отводить в сторону, когда он отвлекался. Но это было не сравнимо с тем, что наместник Велдакир помнил из детства этого бедняги. Он помнил, каким мать привезла его в Ледяной Чертог, прослышав о знаменитом лекаре. Женщина — дородная, румяная судомойка из замка — выла и захлёбывалась в рыданиях, катаясь в ногах у Велдакира, которого почти мутило от жалости и неловкости. Её сын казался кучкой костей, кое-как пригнанных друг к другу и наспех обтянутых полупрозрачной кожей. У него непрерывно тряслись то голова, то тело. Мычание, заменявшее слова, понимали лишь мать и (наверное, скрепя сердце) отец, тоже слуга. Женщина очень редко убирала тряпицу, которой подтирала чаду подбородок от слюны и соплей… Ни до, ни после Велдакиру не доводилось сталкиваться с таким мерзко-душераздирающим зрелищем — и с таким сложным случаем врождённой болезни. Он взялся за мальчика, хотя рассчитывать на успех было почти бессмысленно, — просто потому, что не мог поступить иначе.

Судомойка из Каннерана, твердыни лордов Каннерти на хрустально-чистом озере Кирло, не надеялась на то, что её сына кто-нибудь научит ходить и говорить. Ей, похоже, давно не приходило в голову, что такое вообще возможно. Она плакала и молила об одном — чтобы мальчик выжил. Чтобы Велдакир позволил ему дотянуть до зрелости. Молила так, будто тот был богом, или бессмертным духом (из тех, что защитили Энтор в злосчастной битве), или, по меньшей мере, волшебником.

Велдакир не был ни тем, ни другим, ни третьим. Но Моун выжил. Больше того — за несколько лет занятий он поставил его на ноги и выправил речь.

Для наместника то была великая победа — более великая, чем когда-либо сможет представить себе его величество Хавальд или альсунгские военачальники. Победа над природой, над судьбой и собой, над всеми существующими законами медицины. Ну а то, что видел в своём исцелении сам неграмотный Моун — не постичь, наверное, никому, кроме него самого…

Главным же было то, что в лице Моуна наместник Велдакир получил замечательную, безотказную марионетку. Очередного благодарного, наверняка самого преданного из всех.

— Господин наместник, — тихо, лишь чуть-чуть заикаясь, выговорил Моун. Он стоял, опираясь о столешницу (на дорогом чёрном дереве останутся жирные пятна), и нервно теребил карман куртки. — Я счастлив Вас видеть. Но новости дурные, — он вздохнул; до Велдакира донёсся запах дешёвой колбасы вперемешку с луком. — Я скакал так быстро, как только мог… Остановился в трактире. Должен был Вас увидеть.

— Ну-ну, Моун, не томи же меня! — поторопил наместник. Его пациент покусывал губы, чтобы не улыбнуться; да и сам Велдакир ощущал глупейший порыв обнять его и пуститься в счастливый пляс. — Что случилось?

— Мой юный лорд, наследник Каннерана, погиб, — Моун в показной скорби склонил голову. — Вы же знаете, господин наместник, я был его личным слугой в последние годы… Это так ужасно. Лорд Риарт был добрым хозяином. Да хранят боги память о нём.

Велдакир выдержал паузу, надеясь правильно подобрать слова — но сердце колотилось, позабыв об осторожности.

Нет-нет, о ней нельзя забывать. Как и о том, что стражник у дверей в приёмную по-прежнему несёт караул…

— В самом деле, ужасно. И как же это произошло? Несчастный случай, надо полагать?

Моун корявым рывком поднял голову. В его лице не было ничего крамольного — сплошная грустная безмятежность. Честное слово, такому бы при дворе жить, а не выносить ночные горшки.

— О нет, господин наместник. Всё, как Вы и предсказывали. Милорд и миледи так сожалеют, что не послушали Ваших предупреждений… Наверное, у лорда Риарта и вправду были враги. Ему перерезали горло во сне.

Велдакир вздрогнул. Из сада в приоткрытое окно влетел толстый шмель и, оглушительно гудя, устроился на ветках сирени. Наместник смотрел на его мохнатое тельце, тщетно стараясь не представлять себе подробности… Как варварски. Он ведь настаивал на удушении подушкой (практично и быстро) или на яде — это вообще был бы наилучший вариант. Впрочем, он сам виноват: зачем оставил Моуну свободу действий?

А может, и хорошо, что оставил. Моун, в конце концов, живёт в Каннеране постоянно и сам должен был понять, что подойдёт лучше всего. К тому же он знает все привычки лорда Риарта — любую мелочь в его распорядке дня.

То есть не знает, а знал, конечно же. Сердце наместника вновь зашлось в болезненной радости. Одной язвой меньше не исстрадавшейся плоти Ти'арга — что может быть чудеснее?…

Никакой молодой бунтарь больше не будет грозить короне Хавальда Альсунгского. Никто не станет нашёптывать друзьям-лордам (о, эти безмозглые повесы, только и умеющие, что тянуть кезоррианские вина да гонять кабанов в отцовских лесах — как же наместник не выносил их…) грешные, недопустимые мечты о возрождении независимого королевства Ти'арг.

И некому больше пророчить трон этого сказочного Ти'арга. Ти'арга, ещё больше недостижимого, выдуманного, нелепого, чем западный материк, куда теперь так рвутся торгаши и мечтатели. Наместник улыбнулся, вспомнив о своей золотой змейке. Вот чей яд был бы идеальным орудием — но Моун посчитал, что такой способ привлечёт слишком много внимания. И верно. Перерезанное горло — такую банальность ведь может сотворить кто угодно. Любой перепивший и подравшийся с Риартом приятель, любая горничная или крестьянка, понёсшая от него бастарда… Правду теперь никогда и никому не выяснить, сколько бы Каннерти ни пытались.

Каннерти. Семья тех, кто, судя по Книге Лордов Ти'арга, сейчас является ближайшими родственниками покойного короля Тоальва Немощного. «Родственники» — крайне размытое, конечно, понятие. Тоальв, всего-навсего, был женат на двоюродной сестре деда Риарта, старого проныры Каннерти; но всех кровных родичей династии альсунгцы благополучно вырезали ещё в первые годы Великой войны. Их обнаружилось тогда не так уж много, этих родичей: король Тоальв был стар и бездетен. Все родственники через брак сумели быстро оценить ситуацию и, разумеется, присягнули новому правителю. Как и все лорды Ти'арга, они принесли клятву верности Ледяному Чертогу.

Как и все лорды Ти'арга, Каннерти лгали. Как и за всеми, за ними нужно было тщательно следить — и наместник никогда не упускал из виду возможные семена предательства… К сожалению, Риарт вырос, начитался книжек о славном прошлом и показал зубы. Такое иногда случается. Наместник Велдакир был горд оттого, что не растерялся. А уж то, что слугой Риарта был не кто иной, как Моун, — и вовсе драгоценный подарок. Более драгоценный и сверкающий, чем все змеи из лаборатории Велдакира и все его серебряные медицинские инструменты.

По крайней мере, тихого, забитого Моуна, что всюду тенью таскался за блестящим юношей, точно никто не заподозрит… Незаменимого Моуна. Самого благодарного, самого наблюдательного человека в Обетованном. Если бы не он, не его сведения, не перехваченные им письма — наместник никогда не узнал бы о заговоре, что назрел в Каннеране. О диком, идиотском заговоре против короля Хавальда — против власти Альсунга, которую не свергнуть вовеки веков, если хоть немного дорожишь жизнью. Против власти, которую сам наместник уже привык считать священной. Он уважал существующий порядок вещей; он был призван охранять его и служить ему. Он не позволит новым смутам разъедать Ти'арг изнутри, не позволит лишить его покоя и благоденствия, добытых с таким трудом.

А Риарт Каннерти — пусть он был добр, молод и бескорыстен, и даже думал, что желает блага своей стране — мог принести Ти'аргу только смуты. Смуты и кровь, которые ни к чему бы не привели, кроме новых ручьёв крови и новых отрубленных голов. Воды озера Кирло затянулись бы алой плёнкой. А среди отрубленных оказалась бы и собственная голова Риарта, и головы его ветрогонов-сторонников, и (между прочим) немолодая уже голова наместника Велдакира. Которому этого совсем не хотелось.

Он не думал, а именно знал, что так будет. Он знал, что Альсунг делает с бунтовщиками. Он жил на севере и проникся его нравами — жестокими и простыми, будто почти круглогодичная зима. Он, к тому же, в своё время насмотрелся на Великую войну — на то, как король Конгвар, а затем королева Хелт, брали Ти'арг. Наместник не спал по ночам от мыслей о том, какие расправы ждали бы Ти'арг от Хавальда, прояви эти несчастные земли ещё хоть малейшую непокорность.

Наместник вырос в Ти'арге. Он оберегал и любил его — его горы, тёмные леса и крошечные городки, травянистые пустоши его севера, и шумную гавань Хаэдрана, и Академию, славнее которой нет в мире, и строгий чеканный язык. Может быть, по-своему Ти'арг любил и Риарт Каннерти — но не понимал его и не жалел. Он был жестоким, самовлюблённым мальчишкой, напрочь лишённым мудрости и чувства такта. Он мечтал о короне независимого Ти'арга, писал нескладные стишки о свободе (их наместнику тоже украдкой привозил Моун) — и совершенно не понимал, какой ценой всё это могло оплатиться.

Ценой тысяч и тысяч жизней. Даже гномы под Старыми горами, наверное, содрогнулись бы от поступи войска, которое король Хавальд бросил бы на бунтовщиков… О нет, не бывать такому. Только не тогда, когда Ти'арг вверен попечению наместника Велдакира. Только не под его ответственностью.

Наместник был обычным лекарем, а не убийцей. Заросший щетиной убийца стоял перед ним, рядом с букетом сирени, и преданно, с немым вопросом заглядывал в глаза. Моун снова слегка скособочился — значит, до сих пор волнуется. Наместник вздохнул.

— Что ж, мне искренне жаль, Моун. Передай, пожалуйста, мои соболезнования милорду и миледи Каннерти. Не понимаю, как могла приключиться такая несправедливость в их чудном замке…

Моун кивнул. Шмель вылетел в окно, и наместник задумчиво проводил его взглядом.

— А что Вы теперь будете делать, господин наместник? Займётесь друзьями лорда Риарта? Я имею в виду… — Моун прочистил горло, и тонкий цветочный запах опять заглушила вонь колбасы с луком, — …приставите к ним охрану? К молодым Нивгорту Элготи, Талмару Лейну…

— О, само собой, Моун! — уверенно подтвердил наместник — достаточно громко, чтобы безучастный стражник за дверями расслышал. — Конечно. К ним — и, в первую очередь, к его невесте, леди Уне Тоури. Жаль будет, если злоумышленники подберутся к этой юной красавице. Надеюсь, водная Льер этого не допустит… Ты же говорил, что в последние годы твои господа особенно близко сошлись именно с Тоури, не так ли? Обручение, переписка, поездки в гости… Тоури из Кинбралана, боюсь, сейчас грозит наибольшая опасность. Бедняжка Уна: ужасная участь для девушки — овдоветь, ещё не сделавшись женой. Ты не находишь?

Моун ухмыльнулся, облизал губы — и на миг наместнику померещилось, что кончик языка у слуги раздвоен.

ГЛАВА VIII

Восточное море. Корабль «Русалка»

Шун-Ди проснулся от того, что ему вдруг стало тепло. Весь предыдущий день плавания он мёрз: в море было ветрено, и, едва корабль вышел из гавани Рюя, солнце скрыла пасмурная завеса. Вдобавок «Русалка» была одним из первых торговых суден опекуна Шун-Ди — очень ветхим, соответственно. Этот устарелый (по меркам мореходства Минши) вёсельный корабль давно не использовали для дальних перевозок, лишь для доставки не особенно важного груза между островами. В силу этой естественной заброшенности, Шун-Ди как-то не задумывался о том, что борта «Русалки» уже в отвратительном состоянии. Следовало бы просмолить доски, и зашить мелкие прорехи на парусах, а полы в помещениях под товар и вовсе, наверное, придётся постелить заново — что это за дырчатая несуразность?… В общем, корабль продувался всеми ветрами, и, прежде чем рухнуть в тяжёлый сон, Шун-Ди продрог до костей. Даже виделось ему этой ночью что-то холодное — то ли лёд из Альсунга, который в Минши продаётся как диковинка для вельмож, то ли камни, на которых он так часто ночевал в странствиях по западу.

Но вскоре после восхода, когда бледно-золотой свет забил в щели между досками, а ночная качка подутихла, Шун-Ди прямо почувствовал, как приятная истома окутывает его. Словно мать, мурлыча во сне, завернула его в покрывало из козьей шерсти — единственное на всех рабынь в доме…

Мать? Но она ведь давно ушла к Прародителю.

Шун-Ди вздрогнул, рывком сел и сразу поморщился от двойной боли: умудрился одновременно отлежать рёбра на тонкой циновке и с размаху стукнуться головой о перекладину. «Шун-Ди-Го — Невероятно-Везучий», вот именно… Спать здесь, в трюме, было просто пыткой. Товарные помещения, естественно, не приспособлены для сна — но что поделать, если на «Русалке» нет ни одной пассажирской каюты?

Немного отдышавшись, Шун-Ди взглянул в сторону, откуда исходило тепло… И замер.

На промятой циновке, с ним рядом — можно сказать, почти под боком — свернулся Лис. Спать он всегда предпочитал в своём зверином обличье. Лапы подогнуты под живот, изящное тело обёрнуто хвостом; безобидное, даже трогательное зрелище. Но Шун-Ди знал, что янтарные глаза Лиса на самом деле прикрыты неплотно, а ворсистые уши улавливают шорох каждой волны о днище — равно как и скрип проржавелых уключин под вёслами, и голодное бурчание в животах гребцов. На золотисто-рыжем меху Лиса (так и хочется запустить в него ладонь, чтобы потонули пальцы…) полосками танцевал свет. Шун-Ди вовсе не собирался таращиться на друга (он, пожалуй, излишне грешил этим и при бодрствующем его состоянии) — но всё равно не удержался и засмотрелся. У обычных лис, не Двуликих, не бывает такого богатого, переливчатого оттенка. Будто гребцы с капитаном захватили в плен маленькое солнце. Хотя и обычные лисы, должно быть, спят в своих норах вот так же напряжённо подобравшись.

Зато они вряд ли имеют привычку приходить к человеку и дремать возле него, даря своё тепло.

Лис, кстати, тоже не имел такой привычки. Более независимого (а часто и строптивого, и упрямого до невозможности) создания Шун-Ди не встречал. Если кто-то в Обетованном и мог сравниться в этом с оборотнями, то, наверное, только драконы. И Лис никогда не вытворял ничего подобного. Он много что делал либо в одиночестве, либо исключительно в племени-стае — спал и ел, например. Шун-Ди и представить не посмел бы, что когда-нибудь ночью Лис вот так придёт к нему — и доверчиво уляжется рядом.

Не посмел бы ни представить, ни понадеяться на такое.

В первое мгновение Шун-Ди подумал, что всё ещё спит. А потом — что Лис, может быть, болен или забрёл сюда по ошибке… Страшно было пошевелиться: Двуликие так чутко спят. Куда более чутко, чем люди или гномы, чей храп, как говорят альсунгцы и ти'аргцы, слышно за два полёта стрелы.

Шун-Ди попробовал бесшумно (как мог) перекатиться набок и встать на четвереньки. Доски поскрипывали от мерной качки; сквозь щели и крошечное круглое окошко было видно, как совсем близко синеет и плещется вода. То тут, то там по ходу корабля на волнах появлялись кудрявые клочья пены.

Циновка, раскатанная, точно тонкая рисовая лепёшка (Шун-Ди помнил, как на его родном Маншахе в такие заворачивают острые тушёные овощи), занимала большую часть отсека — его, по незамысловатому плану кораблестроителя, нужно было забить ящиками и тюками. Раньше так и делалось — всегда, до их странного путешествия… Шун-Ди ещё вчера понял, что травяной запах лекарств и масел ему всё-таки не мерещится: за долгие трудовые годы «Русалки» он успел впитаться здесь в каждую щепку.

Шун-Ди натянул льняные штаны и рубаху — гораздо удобнее, чем тяжёлое драпированное одеяние шайха-купца. Ниль-Шайху такая одежда на нём наверняка показалась бы смехотворной… Шун-Ди улыбнулся: мысль о том, что ему снова не нужно заботиться о мнении ослов вроде Ниль-Шайха, всё озарила мягким довольным мерцанием.

Он свободен. Он ещё свободнее, чем был на западном материке. Если можно вообразить самое дерзкое похищение вкупе с не менее дерзким побегом и (по сути) изменой Светлейшему Совету — то он уже совершил всё это. Так чего же теперь бояться?

Назад дороги нет. «Русалка» уже несёт их на северо-запад. Впервые это не напугало и не расстроило Шун-Ди, а, наоборот, успокоило.

— Доброго дня, Шун-Ди-Го, — сквозь вальяжный зевок донеслось с циновки. — Что, не спится из-за мук совести?

Шун-Ди обернулся. Лис уже успел обратиться в человека и теперь лежал, потягиваясь и хрустя суставами. Простыня (всё та же — он забрал её из сада Шун-Ди, будто военный трофей) задралась на его ноге, и было видно, как исчезают, растворяются в воздухе последние золотисто-рыжие волоски. Шун-Ди через силу улыбнулся.

— Доброго дня. Нет, просто уже светло.

— Неужели? Всё так банально? А я уж думал, тебя всю ночь терзали кошмары, — Лис зевнул, коротко и ясно показав своё отношение к людскому понятию «муки совести», и повернулся набок. Его космы в растрёпанном состоянии казались ещё длиннее; Шун-Ди пришла в голову нелепая мысль, что миншийские охотники за наживой дорого заплатили бы за такие роскошные меха. — Про того стражника, например. Как он посинел, бедняга, и задыхается. Ты же этого боишься, Шун-Ди Благородный? Что воздушный порошок убьёт его?

Шун-Ди пришлось со стыдом признаться себе, что за весь предыдущий день (безумный, надо сказать — чего стоили уговоры гребцов и капитана, который лишь за тридцать золотых солнц согласился принять их на борт), да и за ночь, он ни разу не вспомнил о несчастном стражнике… Он вздохнул и сел на циновку возле Лиса.

— Я аптекарь, — напомнил он. — И уверен, что рассчитал дозу правильно. Там было достаточно для крепкого снотворного, не больше.

— Ты аптекарь, но не врач, — Лис приподнял рыжую бровь. Он улёгся щекой на локоть, так что один глаз превратился в янтарную щёлку. — Откуда ты можешь знать, что именно у этого стражника нет какой-нибудь непереносимости? И что поутру его сменщик в карауле не нашёл мертвеца?

Лис подкалывал и дразнил его, сбивал с толку — как на охоте сбивал с толку мышей-полёвок своими прыжками и лёгким топотком. Шун-Ди уже на западе заметил, как Лису нравится это делать. И, судя по всему, ему это нравится не только в своей стихии: здесь, в странах «двуногих», Лис определённо чувствует себя как дома… Шун-Ди ответил честно:

— Ниоткуда. Но ничего уже не исправить, правда?

— Правда. Мне до сих пор не верится, что ты согласился, Шун-Ди-Го.

— Мне тоже не верится, — признался он. — Но я сделал это, потому что считаю тебя правым. Им не должно достаться яйцо Рантаиваль.

Лис полежал немного в безмолвной задумчивости, а потом вдруг вскочил и вытянул руку — требовательным жестом ребёнка.

— Достань его ещё раз. Я хочу взглянуть.

— Лучше после завтрака, — Шун-Ди с улыбкой похлопал по своему ввалившемуся животу. Вчера он, кажется, не съел ничего, кроме горсти сушёных персиков рано утром; как-то некогда было об этом думать. Удивительно, что их сумасшедший план удался и даже погони Совета пока не видно… Рядом с Лисом вообще всё становится удивительным — не только и не столько из-за того, что он оборотень. — А то Сар-Ту придёт нас будить. По-моему, он опасается, что мы везём в Хаэдран что-нибудь черномагическое.

— Этот твой капитан с рожей головореза?… Скорее уж тогда — гору ворованного золота или шёлка, — Лис скривился и метнулся за ширму, где оставил одежду. Шун-Ди деликатно кашлянул; он уже понял, что Сар-Ту, с его браслетами из звериных клыков и кровожадными татуировками, Лису явно не по душе. — И где ты такого нашёл?

— Не я, а мой опекун. Кажется, он выручил Сар-Ту из каких-то неприятностей в молодости.

Шун-Ди решил не уточнять, что «рожа головореза» принадлежит Сар-Ту по полному праву: раньше он был пиратом и контрабандистом, причём неплохо нажился на своих тёмных делах. Он бы наверняка и сейчас предпочитал их законной торговле, если бы последний король Минши — последний, не по годам мудрый Сын Солнца — не начал суровую охоту на пиратов по всему Восточному морю. Он добился того, что их искоренили почти полностью, и для Минши в море осталось единственное крупное бедствие — альсунгцы.

В своё время опекун Шун-Ди спас Сар-Ту от казни, поручившись за него перед королём. И Шун-Ди чувствовал (хотя очень смутно), что сам старик был связан с делами друга куда плотнее…

Как бы там ни было, в их положении жаловаться не на что. Менее отчаянный тип, чем Сар-Ту, ни за что не взял бы их пассажирами без всяких бумаг, в спешке и тайне. Шун-Ди потому и выбрал «Русалку» для их противозаконной ноши.

И, однако, Сар-Ту до сих пор не знает, что рискует головой… Надо же, сколько зла может повлечь за собой честный поступок. Прав был Прародитель: не дано смертным постичь все витки судьбы. Шун-Ди захотелось взять чётки и помолиться, но низменная плоть вновь напомнила о себе: забурчал желудок.

— Ну что ж, твой опекун принёс нам немало пользы, в конечном счёте, — Лис выступил из-за ширмы — уже с волосами, стянутыми в хвост, и в опрятном одеянии менестреля. Шун-Ди хмыкнул. С точки зрения Сар-Ту, пожалуй, выглядеть таким чистым на борту «Русалки» просто недопустимо. — Хотя мне этот капитан напоминает Двуликих-волков… С которыми, сам понимаешь, у нас сложные отношения. Кстати, о завтраке: надеюсь, на этой развалюхе есть мясо?

Глядя, как Лис высокомерным движением вельможи отпирает засов, Шун-Ди опять улыбнулся. Вопреки всем опасностям, утро выдалось на редкость счастливым — впору благодарить Прародителя.

— Есть. Только, боюсь, оно тоже не угодит твоему вкусу.

* * *

После завтрака, когда Сар-Ту наконец отошёл, чтобы поорать на гребцов (просто так, для острастки: в душе он явно не смог отказаться от славных традиций рабства), а Лис стоял на носу «Русалки», лениво ковыряя в зубах куриной косточкой, Шун-Ди отважился спросить:

— А ты уверен? Я хочу сказать… Насчёт человека, которому мы везём Вещь.

Лис свирепо зыркнул на него своими глазами-щелями — точно обжёг горячей смолой. Ему не хотелось обсуждать это при капитане, Шун-Ди знал; но заставить себя прямо сейчас вернуться в грязную духоту трюма было почти невозможно.

— Уверен. Андаивиль поделилась со мной своей памятью, — Лис размахнулся и швырнул косточку за борт. — Хм… Как ты думаешь, Шун-Ди-Го — если её подберут голодные чайки, это будет своего рода злодейство? Поедание себе подобных и всё такое.

Несколько секунд Шун-Ди смотрел на него в молчаливом недоумении. Вот такая мысль вот в такой момент могла всерьёз озаботить только Лиса.

— Пожалуй, да. Но, скорее всего, это не помешает им подобрать… Чайки всегда голодны, — он изо всех сил старался сохранять солидный тон; ко всему прочему, приходилось ещё и выплёвывать пряди волос Лиса, которые ветер, развлекаясь, бросал Шун-Ди в лицо. Сар-Ту, конечно, заявил, что сегодня штиль и «Русалка» пойдёт полным ходом — но для него и слабая буря как штиль. — Лис, это важно. Ты действительно не сомневаешься в том, что этот человек… существует? Что у… — он прочистил горло и заговорил шёпотом; туча из волос Лиса удачно скрыла их от Сар-Ту и вспотевших гребцов. — Что у того, кого ты зовёшь Повелителем Хаоса, на самом деле родилось дитя?

Лис с досадой фыркнул.

— И когда ты уже научишься доверять мне, Шун-Ди Боящийся-Своей-Тени?… И поменьше думать там, где нужно просто действовать, — изящным жестом он извлёк из кармана кожаный ремешок и стянул им на лбу свою шевелюру — так частенько делают менестрели из Кезорре и Дорелии. — Я же сказал, что со мной поделилась Андаивиль. Ненадолго она впустила меня в свой разум… Помнишь Андаивиль?

Шун-Ди кивнул. Естественно, он помнил Тишайшую В Полёте — пламя, которым она дышала, и рубиново-алую, сверкающую чешую на бугристых боках… Андаивиль была больше и величественнее, чем Рантаиваль Серебряный Рёв. И, наверное, старше. Её по-женски мудрый голос заполнял Шун-Ди до отказа, и он терял дар речи, слушая её — чувствовал себя запредельно слабым, крошечным, точно кролик под когтями коршуна.

Андаивиль была прекрасна, но от её красоты охватывал трепет ужаса, близости неизбежной смерти. Такие же чувства, впрочем, вызывало многое на западном материке.

В том числе Лис.

Шун-Ди порой казалось, что он впал в зависимость от этих чувств — как многие богачи впадают в зависимость от воздушного порошка и дурман-травы.

— Это великая честь, — тихо заметил он. — То, что она показала тебе свои воспоминания.

— Сам я не был знаком с Повелителем Хаоса. Это был единственный способ узнать.

— И, по-твоему, это из-за него… граница между нашими материками стала проницаемой? Из-за его магии? — у Шун-Ди не укладывалось в голове, чтобы один человек был способен на такое. Если, конечно, Повелитель Хаоса в тот момент всё ещё оставался человеком… На западе о нём упоминали редко и не вдаваясь в подробности. Боуги и кентавры предпочитали молчать без уступок, но и от Двуликих можно было добиться лишь редких намёков. Шун-Ди, помнится, довольно скоро решил, что лучше в это не лезть — и, к счастью, сумел убедить остальных в делегации. Даже старый чванливый маг в итоге к нему прислушался.

Как выяснилось — может быть, и зря. Может быть, сейчас ему было бы проще с более чёткими представлениями о Повелителе. Он, в конце концов, жил не так уж давно — около двадцати лет назад. Он ещё не мог превратиться в легенду.

Или всё-таки мог?…

— Я уже говорил тебе, что да, — сказал Лис, и его голос преисполнился той особой бархатной хрипотцы, которая появлялась в нём, когда дело касалось чего-то действительно значимого. Лис смотрел на паруса, туго надувшиеся от ветра. — Я был ещё детёнышем, когда он приплыл в наши земли и сделал то, что должен был. Но мои сородичи рассказали мне кое-что… Повелитель Хаоса закрыл прореху, которая образовалась в материи Обетованного. Магическую прореху. И заодно изгнал главных врагов всех нас — тех, чьё имя даже драконы остерегаются произносить.

Шун-Ди ощутил странную щекотку внутри. Не в духе Лиса было говорить о ком-либо с таким вот почтением, приправленным страхом. Он с одинаковым задором презирал и Светлейший Совет, и королей с материка — не было для него власти, кроме лесов, ветра да тока крови в жилах добычи. Ну, может быть, ещё музыки… Кем же были эти «главные враги»? И кем был Повелитель Хаоса?

Волшебником из Ти'арга, как пояснил Лис. Шун-Ди знал мало волшебников — и те, кого он знал, были заносчивыми, неприятными типами, помешанными на зельях и амулетах. В его лавках они скупали благовонные масла и смягчающие мази для кожи с не меньшей страстью, чем пожилые супруги вельмож и шайхов. И обожали строить из себя мудрецов, которым ведомы все тайны мира. Едва ли Повелитель Хаоса был таким.

Ведь Лис вбил себе в голову, что они обязаны передать драконье яйцо его ребёнку… Дитя Повелителя Хаоса. Звучит странно.

Но разве не странно то, что они сейчас делают? Лис верит, что это поможет предотвратить продолжение Великой войны — или просто как-то помочь «достойным», союзнический долг перед которыми правители Минши предали. Значит, и он, Шун-Ди, тоже верит.

— Андаивиль рассказала тебе, что у него была семья? — спросил Шун-Ди, глядя на идущую рябью воду. Вёсла упруго погружались, а затем поднимались, двигаясь плавно и загадочно, словно пролитые в воду чернила. Солнце начинало припекать. Каждое из слаженных движений увлекало «Русалку» вперёд — на север. — Жёны… То есть жена? И дети?

— Нет! — с хриплым смешком отмахнулся Лис. — Судя по тому, что я слышал, вряд ли это было так… Но ребёнок есть. И мы найдём его в Ти'арге. «Сам Повелитель ушёл из нашего мира, но его кровь не исчезла». Так сказала Андаивиль, и я не сомневаюсь в её словах.

— Ушёл из нашего мира? — переспросил Шун-Ди. Светлый день, густая синь моря и лазурь неба уже не казались ему такими безмятежными, как утром. Заметив, что Сар-Ту пытливо смотрит на них с кормы, он придвинулся ближе к Лису. — Это значит — умер?

Лис опять ошпарил его желтизной глаз.

— Это значит лишь то, что я сказал, Шун-Ди-Го. Пойдём-ка, взглянем на Вещь. Мы должны доставить её в сохранности, так что мне не по себе, когда она так далеко.

ГЛАВА IX

Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан

Осины шептались друг с другом громко и страстно, почти отчаянно; ветер трепал и дёргал их листья, превращая аллею в одно большое дрожащее существо. Раньше Уна никогда не замечала, что в их шелесте столько разных выражений и тональностей. Казалось, что они спорят — или что заезжий менестрель играет на лире сложную мелодию.

Уна пришла сюда утром, сразу после завтрака, чтобы побыть одной. Оставаться наедине с матерью было ещё тяжелее, чем видеть слуг. Она захватила из библиотеки книгу (почти наугад, в поисках чего-нибудь простого и успокаивающего, сняла с полки «Поверья о травах целебных и ядовитых» Эннера Дорелийского — в довольно корявом переводе), но вскоре поняла, что без конца перечитывает одну и ту же строку.

Духота последних дней чуть отступила, но Уна всё равно ждала тени. Похороны прошли позавчера, а что было вчера — она и не помнила толком. Хотелось раствориться в ветре, в булыжниках стены вокруг замка, в пыльной тёмно-зелёной листве — раствориться и не думать.

Или хотя бы думать поменьше.

Потому что никакая задачка, никакой заковыристый вопрос или лабиринты философских трактатов не могли сравниться с тем, что встало перед нею сейчас. То, что случилось, не умещалось ни в голове, ни в сердце.

Медленно, осознанно шагая по дорожке, Уна подбрела к одной из осинок. Кажется, что-то старческое появилось в её походке — раньше она так не шаркала… Уна привалилась затылком к серому стволу, закрыв глаза; книга всем своим мясистым весом стиснула палец, которым она заложила страницу. Ей нужно проговорить это про себя. Она должна повторить ещё раз. Нельзя (да и смысла нет) бежать от правды.

Итак, они (какие они?…) убили Риарта. И дядю Горо. А отца добила давняя хворь.

И, если верить навеянному магией сну, он не был ей отцом.

Она совсем одна. Точнее, они с матерью одни — одни во всём Обетованном. Лицом к лицу с неизвестным врагом. Возможно, с самим наместником Велдакиром, который за что-то ополчился на семью Каннерти.

Но так ли уж важно это, когда есть вещи пострашнее?… Отец никогда больше не поцелует её в лоб на ночь своими сухими губами, и не окинет любовным взглядом гобелен со сценой поединка напротив своей тюрьмы-кровати, и не попросит слабым голосом подать ему воды со столика. Басовитый смех дяди Горо больше не будет сотрясать стены обеденного зала; дядя не подхватит Уну на руки, вернувшись из Академии или Меертона; не будет с солидным видом обсуждать с соседями достоинства и недостатки нового помёта гончей суки…

Не будет — не станет — никогда больше. Осины своим упрямым шелестом повторяли над ней то же самое; как жестоки, оказывается, их тонкие ветви!

Наверное, уже близился полдень, когда Уна вдруг ощутила, что ей трудно дышать от слёз, а горло точно сдавил железный обруч. Она ни разу не расплакалась при матери — не могла… Ну что ж, лучше осиновой аллеи места для этого и не придумать.

Уна завела руку за спину и прошлась по мелким трещинкам ствола котяшками пальцев. Мать уже, должно быть, написала тёте Алисии; в какое же горе это повергнет её — потерять сразу двух братьев, потерять так нелепо… Солёная щипучая пелена застилала глаза; Уна прикусила губу и повторила движение. Ей по-детски хотелось боли; пусть будет ссадина, пусть она кровоточит. Человек в плаще вонзил меч в живот дяде Горо. Сможет ли она когда-нибудь искупить его жертву?

Нет. Можно было даже не спрашивать.

Такое не искупить — люди просто переживают это. Все. Как-то.

Но как? Неужели для этого не нужны какие-нибудь особые, чудесные силы?

— Это худшее лето в моей жизни, — прошептала Уна, обращаясь не то к себе, не то к пушистой осиновой кроне. — Клянусь, худшее.

— Не надо клясться в этом, леди Уна, — мягко сказал кто-то слева. — По крайней мере — раньше, чем доживёте хотя бы до пятого десятка.

— Госпожа Индрис…

Уна поспешно оторвалась от осины. Индрис подошла к ней со стороны замка — так тихо, что невозможно было расслышать. Проказливый ветер играл складками её балахона и пышными малиновыми волосами (которые будто бы потускнели и потемнели — наверное, колдунья хотела показать, что разделяет траур Тоури).

— Я видела, как Вы ушли сюда. Не хотела мешать, но нам нужно поговорить. Вы не возражаете?

— Нет, — Уна отвернулась, чтобы смахнуть со щёк слёзы. От льдисто-серебряных глаз Отражения её всё ещё пробирал холодок. — Не возражаю, конечно.

Индрис приблизилась. Своими по-кошачьи тягучими движениями она напоминала мать — и в то же время Уна не могла представить себе человека, меньше не неё похожего.

То есть не человека, конечно.

Хотя чем, по сути, Отражения так уж отличаются от них? Глазами, зеркалами, магией? Уна всегда чувствовала, что есть нечто ещё — нечто главное; ведь такой оттенок радужки наверняка можно встретить и у людей, и среди них есть зеркальщики и рождённые с Даром… Неудачники вроде неё. В самой сущности Отражений, в их жизни должно быть что-то не так. Может быть, здесь корень вечной загадки — этой чуть страшной лукавинки в их взглядах, во вкрадчивых интонациях?

— Мы с Гэрхо уедем завтра, — сказала Индрис, зажав между пальцами круглый, налитый зеленью лист. Осинки укрывали всю её мягкую фигуру тенью, обращая в смуглое изваяние. — Нельзя больше злоупотреблять гостеприимством Вашей матери… И к тому же нам пора домой. В Волчью Пустошь и Хаэдран, за учениками, а после — в Долину.

Уна молча ждала продолжения, переложив книгу в другую руку (ей почему-то не хотелось, чтобы Индрис видела название). Она не знала, что ответить. Просить остаться? Предложить вознаграждение за помощь? Извиниться за негостеприимство матери?…

У неё нет права ни на что из этого. И Индрис, скорее всего, сама это понимает.

На Уну вдруг навалилась тяжкая усталость — такая, что даже моргать и дышать стало утомительно. Ко всем прочим ударам — ещё один. Завтра она скажет «прощай» своей последней надежде; завтра магия навсегда покинет Кинбралан. И ничего нельзя изменить: всё — с беспросветностью смерти.

Неужели вот это и есть жизнь?

— Вы не хотите с нами, леди Уна? — просто спросила Индрис, глядя на неё сбоку. От жадности, с которой колдунья заучивала наизусть её черты, Уне снова стало неуютно.

Она отвела глаза.

— Хочу. Но я нужна здесь, в Кинбралане. Без меня матушка будет совсем одна.

Это было правдой — поэтому приговор себе дался довольно легко. Нечего тешиться ложной верой, нечего отрицать очевидное… Ветви осинки задрожали от нового порыва ветра, который уже осушил слёзы Уны. Щёки раздражающе стянуло.

— Я нужна здесь, — повторила она, стараясь себя убедить. — Я не смогу уехать с Вами и Гэрхо. Простите.

— Всё дело в том, что леди Мора против?

— Не только.

— У Вас есть Дар, леди Уна. Сильный Дар. Вы можете стать замечательной волшебницей.

— Я знаю, — спокойно солгала Уна. Солгала, потому что о такой перспективе она никогда и не мечтала — не говоря уже о вере. — Но этого не будет. Нападения… Нашей семье грозит опасность. Я не оставлю её сейчас.

— Но Вы не выдержите, — тихо и ласково сказала Индрис. Она сдвинулась влево и чуть наклонилась, пытаясь поймать взгляд Уны. Осинки всё шушукались — теперь, казалось, на диковинном языке Отражений. — Мы обе знаем, о чём я. И потом, Ваша магия в случае чего была бы лучшей защитой, чем бездействие.

— А что, если наместник Велдакир…

— В бездну наместника Велдакира, Уна, — с внезапной жёсткостью отрезала колдунья. От удивления Уна чуть не выронила книгу — и машинально смерила взглядом аллею: убедиться, что они одни. — В бездну всё и всех! Это Ваша жизнь. Вы уже не ребёнок и свободны в выборе. Вам решать, ехать или не ехать.

— Я уже решила, — пробормотала Уна, борясь с почти телесно ощутимым искушением. Её охватила слабость — и она испуганно потеребила свой сапфир на цепочке; обычно это помогало сконцентрироваться. Уж не пытается ли Индрис как-то влиять на её сознание? Поймёт ли она, если такое случится? — И Вы слышали моё решение. Я остаюсь. Я не пойду против матери.

Индрис выдохнула сквозь стиснутые зубы — мелкие, как у белки или куницы.

— Вы упрямы, Уна. Упрямы, как… — она вдруг умолкла и улыбнулась, показав прелестые ямочки. Если бы таких же не было у Эльды — дочки конюха, предполагаемой невесты Бри, — Уна, наверное, каждый раз бы им радовалась. — Как все беззеркальные девушки, хотела я сказать. Особенно знатные.

Уна оскорблённо вскинула голову. Разве у Отражений принято бить лежачего? Разве Индрис не видит, что она делает такой выбор совсем не из страха и не ради своего удовольствия?

— Между прочим, госпожа волшебница…

— Между прочим, нечего звать меня «госпожой», — с милой бестактностью перебила Индрис. — Тут вроде бы нет Вашей матушки (и слава Порядку)… Между прочим, есть другой выход, Уна. Большая жертва, между прочим, — она вздохнула — как показалось Уне, с наигранным кокетством. — Но я готова пойти на неё ради Вас. Учиться магии можно не только в Долине, знаете ли. Это вызовет кучу трудностей и неудобств, но раз уж нам не сломить Вашу фамильную твердолобость… — и Индрис, задумчиво помолчав, протянула ей руку: — В общем, я попрошу у леди Моры позволения остаться здесь, хотя бы на пару месяцев, и поучить Вас самой. И сообщить в Долину — чтобы позже Вам подобрали более подходящего наставника… Нельзя оставлять всё вот так, клянусь витражами. Вы любите витражи, Уна? — новая быстрая улыбка. — Я их обожаю… Они украшают жизнь. Как и магия. Ну и что, долго мне ещё стоять с протянутой рукой, будто нищенке? Союз?

После колебания (очень короткого) Уна пожала смуглую ладошку. Она была маленькой и шершавой, но тёплой — такой тёплой, что хотелось не отпускать.

— Союз.

* * *

Той ночью Уна уснула поздно, взбудораженная семейным скандалом, который за ужином подняла мать. Она давно не видела прелестную леди Мору такой разгневанной… Да что там разгневанной — мелко дрожащей от злости, не аристократично раскрасневшейся. Жуткое зрелище — особенно по контрасту с Индрис, которая оставалась спокойной, как скала; лишь серые глаза отдавали грозой. Колдунья благоразумно удалила от общего стола своего непоседливого сына (Уна боялась даже предположить, чем он занимается один, в тесной гостевой спаленке в южной башне; должно быть, рушит заклятиями и вновь собирает мебель семейства Тоури) и громила мать взвешенными, краткими доводами. Живая и гибкая, как кошка, тут Индрис напоминала скорее гладь своего зеркала. С той же безучастностью она немо, одними глазами, попросила Уну уйти, когда спор зашёл слишком далеко.

Уна встала (в тишине трапезной залы оглушительно скрипнул стул), и мать обожгла её взглядом, описать который можно разве что на миншийском или кезоррианском… Родной язык всегда казался Уне слишком прямолинейным и скованным, тем более — в такие мгновения. Она искренне верила в правоту — и свою, и Индрис, — но ей почему-то остро захотелось исчезнуть, обратившись в облачко пара.

Жаль, что к такому уровню магического мастерства ей ещё идти и идти… Если её вообще впустят на эту дорогу. Откуда в сердце эта глупая надежда, что всё обязательно будет хорошо?

С такими мыслями Уна уснула. Снилось ей что-то тревожное, грустное и невыносимо красивое; об отце и дяде Горо вспоминать не тянуло, зато там вновь были терновые шипы, синие глаза и запах жасмина. И боль — большая, старая боль, которой нет имени… Или есть?

Фиенни.

Странное сочетание звуков — зов, стон без конца и начала. Уна не поняла его. Это слово (имя?) ни о чём ей не говорило.

Фиенни.

Это впиталось в камни Кинбралана — или в её собственную кровь?

«Я не отец тебе», — сказал отец в её сне, стоя над мёртвой лисой. Сказал, грустно признавая очевидное. Он часто говорил таким тоном.

А после этого умер. Действительно болезнь наконец-то прогрызла до конца свою добычу — или и тут не обошлось без наместника Велдакира? Благодаря туманным намёкам Индрис, Уна уже почти не сомневалась, что убийц на тракте подослал именно он. Вот только зачем? Какие-нибудь счёты с Каннерти — пусть, было бы логично (те к тому же никогда не скрывали скверных отношений с Ледяным Чертогом и альсунгцами вообще); но причём здесь Тоури? Неужели дело в обручении? Уне не верилось, что наместник Велдакир настолько глуп.

Или, наоборот, настолько умён и осторожен. По-змеиному… Она проснулась от мерзкого чувства — будто кожи, везде под ночной рубашкой, касаются мелкие, ледяные наощупь чешуйки.

Утро выдалось зелёным и пасмурным; за внешней стеной и рвом хмуро темнели поля. Солнце уже золотило зубцы и крышу замка за окном Уны. Скатываясь с постели — устало, точно после тяжкой работы, — она уже откуда-то знала, что мать уступила Индрис.

Наверное, Дар подсказал.

* * *

— Что Вы видите?

Голос Индрис, обычно мягкий и тёплый, как большая подушка, теперь звучал суховато и требовательно. Уна даже слегка оробела. Она смотрела на маленькое рыжее пламя, которое затрещало в камине по безмолвному жесту Отражения, и понятия не имела, что ответить. Все страхи и суеверия, связанные с народом зеркальщиков, воскресли в Уне одновременно. И то, что сорванец Гэрхо, откровенно скучая, бродил из угла в угол за её спиной, совсем не разряжало обстановку.

— Огонь, — Уна спрятала руки под столом, на коленях — как всегда делала прежде, занимаясь в этой же комнате с профессором Белми, — и сцепила пальцы в замок. Ей казалось, что она почти забыла его чванливые фразы вместе с козлиной бородкой (и слава богам). Но вот выясняется, что тело лучше ума помнит жесты сутулой девочки-подростка, которой хотелось слишком много знать… — Обычный огонь.

— Обычный? — с пытливым прищуром Индрис по-свойски присела на столешницу (в комнате для занятий, довольно тесной, едва умещалось два письменных стола). Гэрхо фыркнул; краем глаза Уна видела, как он ногтем ковыряет карту Обетованного. На секунду ей захотелось дать сероглазому мальчишке подзатыльник: он хоть знает, сколько лет этой карте и сколько дедушка когда-то заплатил за неё картографу из Академии? — Что это значит?

— Ну… — облизав губы, Уна снова обречённо вгляделась в пляску жёлто-багряных всполохов. Видеть растопленный камин летом было вообще как-то дико (особенно если учесть, что там нет дров…); оба окна в комнатке были раскрыты, и в них проникали лучи ясного прохладного дня, но духота начинала чувствоваться. — Просто огонь, я имею в виду. Не такой огонёк, какой Вы создали на тракте. И не такой, как… — (как тот, которым я сожгла человека). -…как получился тогда у меня. Пламя, сотворённое магией, но до предела уподобленное настоящему.

— А оно настоящее, — со смесью дружелюбия и насмешки сообщил Гэрхо. Его худое, не по годам резко очерченное лицо опять появилось в поле зрения Уны. — Никакое не «до предела уподобленное». Магия ничего не подделывает. И не лжёт.

Уна повернулась к нему. Её тянуло спорить — то ли из-за новой подсказки чутья по поводу Дара, то ли просто из-за раздражения и усталости. И зачем только Индрис притащила сюда этого костлявого непоседу — боится оставлять его со слугами?… Хотя в таком случае бояться, пожалуй, разумнее за слуг.

— Магия играет. Изображает. Приманивает, чтобы причинить боль. Вся история Ти'арга, да и вообще Обетованного — сплошное тому доказательство… Разве нельзя назвать всё это ложью?

Хмыкнув, Гэрхо вертляво подскочил к самому стулу Уны, наклонился к ней, сложил ладони трубочкой и с невероятно загадочным видом шепнул:

— Нет. Представляете, миледи?

— Прекрати, Гэрхо, — велела-попросила Индрис, кусая губы от смеха. — Ты не должен мешать леди Уне сосредоточиться.

— И влезать в разговоры взрослых, — добавила Уна, сдерживая злость. Шёпот на ухо всегда казался ей чем-то крайне личным; в поведении мальчишки была неприятная дерзость. Разве что матери она могла позволить такое, да ещё дяде Горо с тётей Алисией.

И — давно, в детстве — Бри.

— Взрослых? — Гэрхо осклабился, но стальные глаза Отражения ничего не выражали. — Мне девятнадцать лет по Вашему счёту, миледи.

Невероятно. Просто невозможно. Бывают, конечно, разные задержки в развитии, но это точно не относится к Гэрхо… Все эти дни Уна считала его ребёнком, вряд ли старше тринадцати-четырнадцати. Ей стало жутко.

Сноп искр с треском упал на каменный бортик камина. Уна посмотрела на Индрис, чтобы убедиться, что её не разыгрывают; колдунья кивнула.

— Это правда. Мы взрослеем с другой скоростью, леди Уна, только и всего… И живём иначе. И растём в материнской утробе. И умираем, — Индрис опустила лохматую голову и коснулась зеркала на поясе. — Есть много различий, о которых Вы не знаете… И уже не узнаете, наверное, — она тоненько вздохнула, — по воле Вашей матушки. Кое-что люди понимают лишь в нашей Долине — больше нигде. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Уна потёрла висок, привыкая к новому положению дел. Если вообще можно привыкнуть к обществу двух Отражений сразу. Кончики пальцев призывно закололо, и она крепче сцепила их в замок.

Что ж, в конце концов, всё не так уж страшно. По крайней мере, в Кинбралане ни им, ни ей ничего не угрожает.

Наверное.

Спрячет ли замок, в случае чего, от наместника Велдакира? А от его убийц? И способны ли помочь вот эти «занятия» — пока, по совести говоря, совершенно бесполезные?

— Хорошо, что моя леди-мать вообще разрешила нам заниматься, — спокойно сказала Уна. Лист бумаги лежал перед ней чистым, перо — сухим. Она вспомнила, сколько листков и тетрадей испортила зря, когда долгими ночами пыталась освоить волшебство сама, по старым книгам, запираясь в библиотеке… Может, суть Дара действительно в чём-то ином? — И делать это наедине. То есть почти наедине, — уточнила она, покосившись на Гэрхо. Тот со снисходительной улыбочкой отошёл к книжному шкафу.

— Никто и не спорит, леди Уна, — ямочки на щеках Индрис обозначились чётче — верный признак потеплевшего настроения. — Это было непросто. Леди Мора очень волевая женщина — а уж сейчас, в пору скорби вашей семьи…

«В пору скорби» — вот как красиво это можно назвать. Дядя Горо. Отец.

На этот раз Уна ощутила целых два узла — в животе и в горле — и поспешно уставилась в камин. Нет уж, при Отражениях она не разрешит себе быть слабой. Ни за что.

— Вы задали вопрос, и я пока не ответила верно, — напомнила она. — Давайте вернёмся.

— Давайте, — сразу согласилась Индрис. — Итак, что Вы видите?

— Огонь.

— И всё?

— Огонь, сотворённый магией. Огонь в камине… Красивый огонь. Дающий тепло, — скорее уж жар, в такую-то погоду. Уна бормотала ответ за ответом, а её уверенность сползала вниз, точно отяжелевшая от дождя гусеница. Мимо. И снова мимо. Всё не то. Она помолчала, пытаясь собраться. Мысли разбегались — от отца и дяди к матери, наместнику… К лорду Альену и странным снам: о нём без него.

Нужно сосредоточиться.

— Сосредоточьтесь, леди Уна, — тихо велела Индрис, будто проникнув ей в голову. Уна вздрогнула. — Что Вы видите? Прямо сейчас.

Уна смотрела в камин так долго, что заслезились глаза. Жасмин, тёрн, непонятное имя Фиенни… Чья-то магия, чья-то боль в стенах Кинбралана. Измена. Тайны. Ложь. Многие поколения лжи — бессмертной, бегущей по жилам Тоури вместо крови.

Да соберись уже наконец!

Решительно обругав себя лентяйкой и дурочкой, Уна стала думать только об огне. Правильно, надо было сразу отбросить всё лишнее. Вот он, перед ней — такой яркий, простой и чистый. Как солнце. Или вино с миншийскими пряностями. Или лисий мех…

Её спрашивают, что она видит. Не о том, что он есть.

Он может быть чем угодно. Видит ли она истину?

Какая разница, если для неё всё равно существует лишь то, что она видит? Не надо быть философом, чтобы это понять.

— Горение, — с заминкой сказала она. — Я вижу горение. Что-то текучее, а не результат.

— Уже ближе, — кивнула Индрис. — А ещё?

— Наши семейные ужины. Зимой, у очага… Когда мать добавляла мне мёд в чай с травами, — Уна прочистила горло. Ей на миг померещилось, что пламя разрослось, заполнив собой всё целиком — включая её исстрадавшееся зрение. В глазах потемнело, но она слышала, как замер у противоположной стены Гэрхо, как Индрис напряжённо выпрямилась… Они ждут правды. Её, личной правды. Каждый видит только то, что видит — ни больше, ни меньше. «Огонь» — просто слово, но есть и не просто слова. Своё, главное — вот чего добивалась от неё Индрис. — Красные маки на ярмарке в Меертоне. Бриан, сын кухарки, потратил тогда последние семь медяков и купил мне букетик… Подарил на конюшне. Никто не знал.

— Ещё, — выдохнула Индрис. Огненные искры долетали почти до шапки её волос. — Ты на верном пути, но уйди ещё глубже. Что ты видишь, Уна?

— Гобелен с поединком рыцарей в комнате отца. Язвы на его ногах. Я только дважды видела их — когда помогала мыть его… Обычно мать меня не пускала.

Слова тяжело падали одно за другим. Почему-то Уне не было стыдно — наоборот, казалось, что в пламени исчезают и рассыпаются пеплом верёвки, которые долго стягивали грудь. Отражения хранят тайны лучше людей — а этим двоим и не нужны её тайны. Им нужно, чтобы она добралась до сути. Чтобы Дар горел внутри неё так же ярко.

Индрис взволнованно постучала ногтями по столу.

— Ещё, Уна. Ещё. Что ты видишь?

— Драконы из сказок, — Уна не сразу заметила, что улыбается. — Из легенд и сказок тёти Алисии… Огромные, дышащие огнём. Тот менестрель сказал, что они до сих пор живы на западном материке. И мне так хотелось, чтобы это не было враньём.

— Ещё.

— Свеча на моём письменном столе. Мой дневник. Я бросила вести его год назад. В тот день, когда решила, что уже не овладею Даром. Свеча горела каждую ночь, пока я верила.

— Ещё.

— Тот огонь, которым я подожгла человека на тракте. Мне снятся его глаза. Он был негодяем, наёмником, но кричал от боли — так долго, прежде чем умереть. Он страдал дольше, чем дядя Горо. Я не знаю, простила ли себя.

— Ещё.

Индрис сказала это беззвучно, одними губами, но Уне уже и не надо было слышать. Пламя вошло к ней под кожу, затопив нездешним теплом. Боль от этого тепла прихотливо превращалась в наслаждение: ей давно, так безумно давно было холодно…

Уна не видела уже ни комнаты, ни Отражений, ни скучно-аккуратную стопку книг по магии на столе — но её голос вдруг окреп и зазвучал насыщенно, как чужой.

— Моя магия. Мой Дар. Правда, которую я ищу. И страсть, которой жду, — она полной грудью втянула дым с запахом гари и проговорила: — Мой настоящий отец и настоящий жених. Моё желание. Я хочу этого — хочу найти их обоих. И отомстить убийцам.

— Значит, найдёшь и отомстишь, — твёрдо ответила Индрис. — В тебе Дар, Уна Тоури. В тебе пламя. Вот что ты видишь… Отражение себя. Ты наша — так же, как твой настоящий отец. Добро пожаловать, ученица.

— Получилось, — громко прошептал Гэрхо, тыча пальцем в камин. — Смотрите! Самый редкий способ обрести его — и сработал!

Уна вцепилась в край стола, отходя от огненного забытья. Её трясло. В комнате для занятий воняло гарью.

Индрис смотрела на неё по-новому — с прежней лукавинкой, но как на равную. Уна ощутила гордость раньше, чем успела задаться вопросом о том, чем же тут гордиться…

Потом она заглянула в камин — и поняла. Там не было уже ничего, кроме кучи пепла.

А на пепле, поблёскивая лаком прямоугольной рамки, лежало маленькое зеркало.

ГЛАВА X

Северное море. Корабль «Русалка»

Путешествие, на взгляд Шун-Ди и без того долгое, явно затягивалось. Сар-Ту вёл «Русалку» с осторожностью бывалого морехода — и не менее бывалого преступника: старался избегать встреч с кораблями альсунгцев и миншийскими торговыми судами, которыми в это время года кишели и Восточное, и Северное моря. В самом грузе ничего противозаконного не было, да и присутствие на борту Лиса и Шун-Ди при желании можно было бы объяснить невинно: подумаешь — двое друзей плывут по делам в Ти'арг, а на кораблях поудобнее и поновее просто не нашлось места. Но Сар-Ту предпочёл не рисковать, за что Шун-Ди был ему благодарен.

Лис страдал. Он не любил море, как и вообще открытые пространства — ведь детям лесов жизненно необходима прелая духота и тёмно-зелёный купол, скрывающий небо. Ещё отчаяннее Лис не переносил скуку и однообразие; это Шун-Ди уяснил ещё на западе, в Лэфлиенне. Новые впечатления, встречи и занятия требовались его беспокойной рыжей натуре постоянно, точно хьяна или вино — пьянице. Шун-Ди предусмотрительно запасся верёвочными головоломками и шкатулкой с набором миншийских настольных игр (досталась в наследство от опекуна — разноцветные фишки, кости, стеклянные шарики, похожие на капли дождя; Шун-Ди до сих пор сам не знал, что делать с большей частью этих сокровищ), а ещё, порывшись в памяти, извлёк оттуда тот скудный запас купеческих баек, которым мог поделиться.

Но Лису, конечно, было мало всего этого. От безделья он не находил себе места и пару раз (в своей манере — не то в шутку, не то всерьёз) признался, что еле сдерживается от того, чтобы вновь принять звериное обличье. Шун-Ди представил себе, что будет, если кто-то из команды встретит на «Русалке» лису цвета золота с янтарными, не по-животному умными глазами… Он бросился отговаривать Лиса, но тот лишь отмахнулся и сквозь хохот спросил, когда же Шун-Ди — Мнительный Зануда начнёт понимать иронию. И всё-таки, просыпаясь, Шун-Ди теперь каждое утро осматривал мешки и ящики в трюме — на предмет следов от когтей. Просто так, на всякий случай.

Привычка Лиса не спать по ночам, бродя по палубе и наигрывая на лире, изрядно донимала гребцов (что до Сар-Ту — тот просто откровенно свирепел, но уважение к Шун-Ди пока мешало ему объясниться с «менестрелишкой» по-мужски). Во время сильной качки Лис принимался язвить и жаловаться, как капризная дочка вельможи, а в штиль бок о бок с гребцами распевал непристойные песенки — чтобы не пялиться бездумно в бескрайнюю синеву. Он не притрагивался к сухарям, рису и солёной рыбе, зато мяса ему вечно было мало (а что поделать: Шун-Ди попросту не успел снабдить «Русалку» достойным провиантом — так же, как разобраться с денежными сложностями, которых немало накопилось за полтора года). Шун-Ди оставлял Лису свои полоски вяленой говядины и куски курицы, острые от специй; тот не благодарил, воспринимая это как должное.

По вечерам Лис развлекался тем, что подтрунивал над чётками Шун-Ди и его молитвами Прародителю (старая тема, но проезжаться по ней ему, кажется, никогда не надоедало) или заводил с Сар-Ту заумные разговоры о политике Обетованного, попеременно хуля то Альсунг с Ти'аргом, то Дорелию, а то и (полушёпотом) Светлейший Совет Минши («Неужели им самим выгодны такие зверские законы против пиратов? Это же надо — смертная казнь…»). Однажды на закате Шун-Ди не удержался и сказал, что Лис противоречит сам себе; тот сузил жёлтые глаза и гортанно протянул на родном языке: «Это называется — двойные правила, Шун-Ди-Го. Двойные нормы, двойные оценки. Не забывай, что Двуликие не обязаны мыслить так же просто, как вы. Любую ситуацию можно развернуть и так, и эдак. Разве не это доказывают ваши легенды и песни?»

Шун-Ди не знал, что ответить. Он никогда не умел препираться с Лисом, а на корабле это вдвойне выматывало. Острое, хмельное счастье первых дней прошло, уступив место какой-то сложной смеси. Впрочем, Шун-Ди по-прежнему каждый вечер задавал себе один и тот же вопрос — и ответ получал тот же самый. Он не жалел, что ввязался в эту авантюру, бросив всё.

Не жалел, что везёт яйцо Рантаиваль в Ти'арг.

С драгоценной «Вещью» в руках Лис преображался. Мурча что-то непонятное, он ласкал и гладил серебристую скорлупу, баюкал яйцо, как ребёнка, или просил Шун-Ди приложить ухо и слушать, как шевелится внутри крошечный дракон. Шун-Ди не слышал ничего, кроме тишины (неудивительно, если подумать об остроте слуха оборотней), но кивал и улыбался, чтобы не расстроить Лиса. Они везли яйцо в отдельном ящике, выложенном изнутри лебяжьим пухом: ему нужно было тепло. Опасаясь качки и шторма, Лис настоял, чтобы ящик примотали цепью к крюку в стенке трюма; Шун-Ди порой казалось — будь его воля, он и спал бы в обнимку с яйцом. Скорлупа была тёплой, покрытой тёмно-синими и серыми прожилками; в длину вытянутое яйцо почти достигало локтя. Шун-Ди тоже считал, что оно красиво. Правда, наблюдать за Лисом в такие моменты было всё же увлекательнее: он даже дышал иначе, часто и глубоко. Похожим образом действовали на него лишь охота и музыка.

На девятый день плавания Сар-Ту сообщил, что «Русалка» вошла в воды Северного моря. Лис приободрился: гавань Хаэдрана была теперь уже не так недостижимо далека. От его бодрости и Шун-Ди (естественно) стало полегче; день промелькнул быстро.

А вечером, когда закат раскрасил небо и море широкими мазками жёлтого и розового, словно ширмы в покоях богатой шайхи, они с Лисом снова уединились в трюме — проверить «Вещь». Шун-Ди откинул крышку, и Лис издал сдавленный вскрик.

— Что та… — Шун-Ди осёкся.

Яйцо, конечно, никуда не пропало со своего пухового ложа. Но на его остром конце появилась сеть мелких трещинок. Так, будто…

— Он вылупляется, — с неизъяснимым выражением лица прошептал Лис. — Детёныш вылупляется, Шун-Ди-Го.

— Детёныш… — какое-то время Шун-Ди просто смотрел на трещинки. Они были тонкими, изломанными, будто линии на человеческой ладони — если не считать цвет. Они были чем-то совершенно неуместным и поразительным здесь, на «Русалке», и вообще в жизни Шун-Ди с острова Маншах, сына рабыни, торговца маслами и мазями. Шун-Ди не знал, чего в нём сейчас больше: восхищённого благоговения или паники. — Ты хочешь сказать… Дракон?

— Ну конечно, не пчела, — тонкие ноздри Лиса ликующе дрогнули. — И не лев. И даже не голубь, чтобы носить письма Шун-Ди Понятливому. Разумеется, дракон.

— О Прародитель… — Шун-Ди захлопнул крышку, не позволив Лису заключить яйцо в объятия. Тот плеснул в него свирепой желтизной глаз, но и эта желтизна сейчас не имела власти. — Почему ты не предупредил, что уже пора?

— А откуда мне было знать? — невозмутимо произнёс Лис. Он скрестил руки на груди и явно не собирался ничего добавлять.

Шун-Ди тяжко вздохнул. Возразить, на самом деле, тоже вроде бы нечего… Он опёрся локтем на ящик и водрузил голову на кулак: так ему проще думалось.

— И когда? Сколько у нас времени?

Лис всплеснул руками.

— Ты спрашиваешь так, будто у меня хвост и крылья!.. Ну, чешуйчатый хвост, я имею в виду, — он ухмыльнулся — не без кокетства: хвост был роскошный, и Шун-Ди помнил его даже наощупь. — Я не Рантаиваль, Шун-Ди-Го. И вообще не дракон. Понятия не имею. Эсалтарре не делятся с моим народом подробностями личной жизни. И я никогда не имел чести знать, каковы точные сроки созревания их зародышей.

Этого ещё не хватало. Заныла переносица, а корабль, как по заказу, вдруг сильно накренился влево. Шун-Ди потёр лоб костяшкой пальца. Он давно не испытывал такой растерянности.

— Я думал, что мы везём ребёнку Повелителя Хаоса яйцо дракона. Яйцо, а не живого… Во имя Прародителя, Лис! — шёпотом простонал Шун-Ди, не в силах смотреть на этот счастливый белозубый оскал. — Что он будет с ним делать? Ты говорил, что это должен быть ти'аргский лорд — точнее, незаконорождённый сын…

— А кто говорил о сыне? Это вполне может быть и дочь. Андаивиль не уточняла, знаешь ли.

Ещё лучше. Знатная девушка-северянка (а может, уже и не девушка — вдруг замужняя дама?), которой перепадёт внезапный и бесполезный подарок в виде дракона. Девушка, которая, может быть, представления не имеет о своём настоящем отце.

Которая — почему бы такому не случиться?… — и волшебницей-то может не быть. Что делать, если в её крови не больше магии, чем в дряхлой посудине, на которой они плывут, или в самом Шун-Ди? Разве тогда яйцо (или уже детёныш… нет, лучше по-прежнему размыто называть похищенное Вещью) не окажется в итоге в руках мужчин-политиков, лордов, ти'аргского наместника? И можно ли тогда будет сказать, что они спасли дар Рантаиваль от алчности Светлейшего Совета?

Нет, конечно.

Они подольют масла в огонь войны, но иначе. Просто бросят кусок мяса другому борцовому псу. Собачьи и петушиные бои были любимым развлечением знати в Минши; у Шун-Ди они всегда вызывали отвращение. Трудно представить, что на них чувствует Лис (правда, лишь когда не голоден, если уж речь о петухах…). Шун-Ди покачал головой: он снова отвлекается. Нужно сосредоточиться на проблеме — благо, она немала.

Пока Шун-Ди раздумывал, есть ли смысл делиться своими соображениями с Лисом, тот смотрел на него с насмешкой и сочувствием; преобладала насмешка. Так и продолжалось несколько минут: Шун-Ди смотрел на Лиса, а Лис — на Шун-Ди. Потом Двуликий улыбнулся, и его смуглые пальцы отстучали по крышке ящика какой-то бодрый мотив.

— Вижу, о чём ты думаешь, Шун-Ди-Го — Не-Верящий-в-Двуногих-Сородичей… Дитя Повелителя Хаоса не откажется от дракона просто так. Эсалтарре считают это дитя наследником Повелителя по крови и дару. А они не бросаются такими оценками, особенно Андаивиль.

— Если будет нужно — откажется, Лис, — устало сказал Шун-Ди. Как объяснить этому золотистому чудаку, что он всё живёт идеалами запада, а в Обетованном их приходится отодвигать? — Если это женщина…

— Не все женщины поступают так, как миншийки, — заметил Лис. — Не все считают себя рабынями, во всём обязанными мужчинам.

— …Или мужчина, преданный королю и наместнику. Мы должны быть готовы к этому. И потом — что он или она будет делать с драконом в Альсунге, где магия почти под запретом?

— А это уже не касается никого, кроме него или неё, — серьёзно ответил Лис. — Драконы сообщили, кого хотят видеть владельцем яйца. Недвусмысленно сообщили: рёв Рантаиваль до сих пор у меня в ушах, — он тряхнул головой, и Шун-Ди на миг привиделось, что к лисьей голове прижимаются треугольные мягкие уши. — Мы выполняем их волю, только и всего. Дальше всё решит наследник Повелителя. И в его выбор я верю.

Закатный луч, пробившись узкое окошко трюма, золотил волосы Лиса, собранные (ожидаемо) в хвост. Они сверкали ярче и гораздо естественнее, чем убранство Дома Солнца. Шун-Ди вздохнул.

— Лис, это безумие. Я не понимал этого раньше, но теперь понимаю. Мы совершили безумный поступок. Мы собираемся доверить нечто крайне важное человеку, которого пока даже не знаем.

— Скоро узнаем. И потом, Шун-Ди-Го… «Безумный поступок»? Но разве тебе не понравилось? — голос Лиса перешёл в зверино-гортанное мурлыканье, которое всегда сбивало Шун-Ди с толку. Ему вообще начинало казаться, что рядом с Лисом состояние сбитости с толку не поддаётся лечению. — Расслабься. Ты ведь сам говорил, что пути назад уже нет. И потом… — вертикальные зрачки сузились до чёрных ниточек-щелей; Лис напрягся и замер, склонившись над ящиком. — Слушай.

Шун-Ди покорно прислушался. К плеску вёсел, скрипу уключин и приглушённой ругани Сар-Ту на палубе добавился новый звук: под крышкой, погружённая в лебяжий пух, тихо-тихо трещала, расходясь, скорлупа.

* * *

За ночь трещинки углубились, а число их заметно возросло. На следующее утро Шун-Ди первым делом, ещё толком не проснувшись (снились ему драконы и почему-то гигантские белки — одинакового, золотисто-рыжего цвета), откинул крышку заветного ящика. Трещины испестрили уже всё яйцо, точно накинутая сверху паутина, и почти сомкнулись на другом его конце. Внутри совершалось бесшумное, но ощутимое шевеление.

На циновке, свернувшись клубком, ровно сопел Лис в зверином облике; кончик его хвоста отчётливо белел в пасмурном утре… Да, жары и утомительно-яркого света можно больше не ждать: они ведь в водах Северного моря. Ночью «Русалка» останавливалась, потому что Сар-Ту вёл переговоры со знакомым капитаном — тот вёл торговый корабль на юг, возвращаясь из Хаэдрана. Лёжа в трюме, Шун-Ди пытался по голосу угадать, кто это, но не сумел. Он немного презирал себя за то, что побоялся подняться на палубу; но вдруг приятель Сар-Ту — человек Светлейшего Совета?…

Хорошо, что Лис не проснулся. Наверное, слишком устал от вчерашней радости. Ну, а ещё от хьяны, пения с горластыми гребцами и очередной порции политических диспутов с Сар-Ту. Шун-Ди показалось, что Лис, перевозбуждённый судьбой Вещи, а потому вдвойне словоохотливый и запутанно мыслящий, довёл несчастного Сар-Ту до дёргающихся век. Бывший пират, должно быть, скоро начнёт прятаться от него — несмотря на свой суровый вид и широкие плечи.

Лис и сейчас спал по-детски крепко. «Русалку» сильно качало на серовато-синих волнах.

Шун-Ди вдруг отчаянно захотелось коснуться яйца. Он протянул руку, но сразу отдёрнул её: серебристую скорлупу окружало облако жара. Как если бы он поднёс ладонь к кузнечному горну… Трещинки ширились и перемещались на глазах Шун-Ди; в двух местах сразу между ними показалась густая белая жидкость. А потом яйцо задрожало — довольно мелко, но дрожь отдалась в пух и в ящик под руками Шун-Ди.

Он облизал пересохшие губы. И перестал дышать.

Жар усилился (по трюму разнёсся запах горелого пуха), а трещинки разошлись — одна, вторая, третья… Скорлупа истончалась, как плёнка, разламывалась на куски. Белая жидкость сочилась уже по всему яйцу, стекая вдоль тёмных прожилок.

Что-то решительно и громко затрещало. Шун-Ди вздрогнул. Тянуло что-нибудь делать (что угодно), куда-то бежать — лишь бы не стоять тут столбом… Может, принести воды или второй ящик? Что нужно новорождённым драконам? Шун-Ди почувствовал, как увлажнился лоб. Он никогда не выступал в роли повитухи.

И мать, разумеется, никогда не рассказывала о том, что полагается делать в подобных случаях.

В подобных?! Что за чушь? Твоя мать хоть раз видела, как вылупляется дракон? О Прародитель, что я…

Он не успел довести мысль до конца. Самый верхний кусок чешуи, с острого конца, отвалился и в шлепке белой жидкости (чуть мерзкой на вид — вроде слизи) упал на пух. Шун-Ди зашипел от боли: не заметил, как занозил руку ящиком, слишком сильно стиснув его края…

Из образовавшейся дыры, прорвавшись сквозь белое и серебристое, показалась крошечная головка, покрытая чешуёй. Не больше пальца в длину, но блестящая, как расплавленное серебро. Шун-Ди разглядел крепко сжатую маленькую пасть и опущенные веки, пластинки панциря на челюстях и на лбу… Сердце бухало во всём теле сразу. Сейчас появится шея — пусть, пожалуйста, сейчас…

— Он прекрасен, — прошептал Лис над ухом Шун-Ди. Как ему удалось встать и превратиться так незаметно? Дракончик, вытянув беспомощно-тонкую шею, уже расправлял крылья — кожистые, как у летучей мыши, помятые, все в белой слизи, но того же колдовского серебряного оттенка. Можно сосчитать сегменты на них, как на листьях пальмы… Шун-Ди усмехнулся; такое явное, не прикрытое волшебство кружило голову. Ему встречались драконы-скалы — а это дракон-ящерка, младенец, гибкая палочка из серебра… Немыслимо. Чудесно.

Лис стоял, почти прижавшись плечом к плечу Шун-Ди, и дышали они в унисон. Сонное тепло кожи Лиса смешалось с жаром, который всё ещё шёл из ящика. Шун-Ди отчаянно желал, чтобы этот, вот именно этот миг никогда не заканчивался. Почему, о Прародитель, нельзя останавливать время?

Глупое желание. Глупый вопрос.

Видимо, ценность мига — как раз в том, что его не остановить.

Шун-Ди повернулся и заглянул в жёлтые глаза Лиса.

— Прекрасен. Ещё прекраснее, чем Рантаиваль.

— О да, — ухмыльнувшись, выдохнул Лис. Дракончик, тем временем, извлёк из скорлупы хвост и четыре лапы — на них уже были едва наметившиеся коготки. Он попытался устоять в пуху, но опрокинулся набок и издал возмущённый писк. Совсем как котёнок… Шун-Ди поспешно напомнил себе, каким этот «котёнок» станет через несколько лет — и его умиление поутихло. — Только вот… В моём племени говорили, что драконы едят постоянно, пока растут. Похоже, до конца дороги нам придётся отказаться от мяса.

Шун-Ди поразмыслил и согласно вздохнул.

— Ну что ж, я не против. А вот одному кровожадному менестрелю труднее будет с этим смириться.

ГЛАВА XI

Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан

Уна ещё раз перечитала рецепт зелья, от которого должны были возрасти сила и ловкость человека. Впрочем, и не только человека — любого живого существа (если бы, к примеру, Отражению, агху или оборотню с западных земель вздумалось сделать глоток). По словам Индрис, этот «простенький отвар» часто использовали в древности, чтобы укрепить воинов перед битвой. По секрету колдунья добавила (она вообще любила припечатывать свои фразы вензелем «по секрету», понижая голос до мурчащего шёпота; Уну в первые дни нередко раздражала такая манера), что даже альсунгские военачальники и двуры в подобных случаях не гнушались магией. Хотя, конечно, «громкая версия» — сведения, оставленные для менестрелей и летописей, — говорила совсем о другом. Зверская сила альсунгцев, их неудержимая жестокость в бою, успешные набеги на Ти'арг и Минши объяснялись лишь воинским даром и помощью богов.

Уна вспоминала тех немногочисленных альсунгцев, с которыми ей доводилось мельком сталкиваться в Академии и Меертоне, и удивлялась такому лицемерию. А Великая война и королева Хелт — один знаменитый захват Хаэдрана с морским чудовищем чего стоил? И хватает же теперь совести у короля Хавальда клеймить всех магов «чернокнижниками» и «проклятьем Обетованного»…

С другой стороны, разве поведение ти'аргских лордов — не большее лицемерие? Присяги каждого из них, и её семьи, Ледяному Чертогу — сквозь стиснутые зубы, через боль и позор?

И то, что делает наместник Велдакир. Странно, но именно нескончаемый, на толстый свиток, рецепт якобы «простенького» отвара воинской силы заставил Уну впервые задуматься о том, что за человек наместник. Говорят, раньше он был обычным лекарем. До какой же степени нужно измениться, чтобы творить с людьми такие вещи? Такие, как с безвинным дядей Горо и Риартом Каннерти — пусть даже только по убеждённости Индрис…

Наверное, до такой же, до какой изменилась она сама.

Палец Уны замер на одной из строчек рецепта, и Индрис решила, что её озадачил ингридиент. Маленькая смуглая рука по-свойски обхватила край столешницы.

— Что-то не так, Уна? — (уже с неделю назад из речи Отражения исчезло насмешливое «миледи»). — Это обычная ежевика. Её тут полным-полно.

Уна перечла полувыцветшую строчку, а потом и следующие за ней. «Листья ежевики, собранные лично волшебником или травником в третью или седьмую ночь лунного цикла. Волшебник или травник должен высушить листья и измельчить их в порошок серебряным орудием. Вес листьев составляет половину от веса мяты и кленовой коры, взятых вместе. При большем весе мышцы и связки воина перенапрягутся, и он может пострадать».

— Строгие пропорции, — пробормотала Уна, стараясь не вдаваться в то, как такое вообще возможно. Индрис кивнула, заправив за ухо пушистую прядь — её волосы из благопристойных тёмно-каштановых уже превратились в винно-красные.

— Пропорции — главное при изготовлении зелий. Всякое их нарушение приводит к гибели целого. Я выбрала этот рецепт, именно чтобы приучить тебя к внимательности и аккуратности. Он несложен, но для этого идеален. Мы всегда предлагаем его способным ученикам.

Явно только «беззеркальным», подумалось Уне. Трудно представить, чтобы мать учила Гэрхо «внимательности и аккуратности» — а если и учила, то безуспешно.

Она, конечно, не стала произносить это вслух.

— Ни разу не встречала ежевику в окрестностях замка.

— Зато я встречала, — улыбнулась Индрис. — В осиннике за западной стеной, у усыпальницы вашего рода. Через две ночи как раз будет нужная…

— И я пойду собирать ежевику? — спросила Уна, чувствуя в себе детский азарт и немного его стесняясь. Правда, смущает место: имеет ли она право так быстро тревожить отца и дядю Горо своими, как выражается мама, «заумными игрушками»? Имеет ли право предаваться чему угодно, помимо скорби?… Её новое зеркало вздрогнуло, всей рамкой вжимаясь в пояс; Уна ещё не привыкла к нему и испуганно выдохнула. — Мне не хотелось бы идти одной. В первый раз, по крайней мере.

— Я пойду с тобой, если хочешь, — просто сказала Индрис. — Но вообще посоветовала бы тебе пригласить леди Мору.

Уна нервно усмехнулась и отодвинулась от колдуньи. Она просто не знает, о чём говорит.

Или всё-таки знает?

Порыв ветра из окна, принёсший запах зелени и влажного камня, пролистал страницы книги о травах и животных Ти'арга. Ежевика, значит… Уна вздохнула.

— Она ни за что не согласится.

— Да ну? — Индрис с сомнением цокнула языком. — А я почти уверена, что согласится. Вам давно пора поговорить начистоту.

— О моей магии или об убийцах на тракте?

— И о том, и о другом, — серебряные глаза Отражения изучающе прощупывали лицо Уны — опять. — Но вообще-то я имела в виду третье… Самое важное. Ты знаешь, о чём я, Уна. И сбор ежевики отлично подходит как повод.

Уна опустила глаза, стараясь удержать сбившееся дыхание. Несколько дней назад на одном из занятий их с Индрис беседа вдруг стала особенно откровенной. Наверное, этому поспособствовало отсутствие Гэрхо: мальчик-юноша унёс свою юркую костлявость на кухню — якобы чтобы помочь слугам с ужином, но скорее уж (как подозревала Уна) чтобы стянуть побольше кусков сладкого пирога и продолжить опустошать запасы варенья. Если бы мать знала, как вольготно Отражение чувствует себя на кухне и в кладовых Кинбралана, ему бы не поздоровилось. Никакая магия не спасла бы.

В том разговоре Уна призналась, что часто видит странные сны — то о прошлом Обетованного, то о родных и знакомых, то вообще непонятно о чём. «О, ночные кошмары — постоянные спутники Дара, когда он пробуждается. Тем более, если он так силён и крепок, как твой. Так что даже не пробуй беспокоиться об этом», — беспечно утешила её Индрис, выхватив пару кислых вишен из миски на столе. На вишнях они прорабатывали чары невидимости — те самые, в которых Уна позорно провалилась с кольцом. Оказалось, что дело просто в объекте: чем он жёстче и больше, чем сложнее будет протекать заклятие. Конечно, ни в одном из доступных Уне источников нельзя было встретить таких рекомендаций. Вообще, рядом с Отражениями многое в магии начинало казаться более ясным и каким-то… чуть ли не повседневным, домашним. Уна привыкла к почтительному трепету перед тайнами волшебства, но сейчас он исчезал, уступая место чему-то новому. Другому отношению, для которого ей пока трудно было подобрать имя.

Тогда Уна впервые за долгое-долгое время (если не считать зарождения зеркала — ошеломительно яркого воспоминания и самой большой загадки в её уроках) расслабилась; ей захотелось окунуться в доверие к Индрис, как в тёплую ванну, и наконец-то рассказать ей то самое, тревожное, до сих пор нагонявшее жуть. Уна поделилась своим сном об отце, мёртвой лисе и розах. Она говорила спокойно, скупо и без лишних деталей роняя слова, но щёки горели, а сердце билось часто-часто, точно у влюблённой. Индрис, как всегда, пристально наблюдала за ней, а затем спросила: «А к чему склоняешься ты сама? Принять это за Дар или за собственные страхи?»

Вопрос звучал так нелепо, что Уна рассмеялась — но смех её быстро угас, перейдя в какое-то старческое кряхтение. Она промолчала, хотя собиралась заверить наставницу, что подобных страхов у неё никогда не было. Что она никогда не сомневалась в том, кто её отец. Это был Дарет — безропотный и робкий лорд-калека, человек, которого она видела аккуратно дважды в сутки, от которого всё детство слышала одни и те же слова. Лорд Дарет, мечтающий о людях, здоровых ногах и свободном, как прежде, Ти'арге. Во всём, до своего же глухого раздражения (если не сказать — злобы) покорный леди Море, заботливой супруге. Вечно кашляющий ценитель фруктов, а ещё летних дождей и гроз; в этом их с Уной вкусы сходились.

Ведь так? Ведь это был он?

Это не мог быть никто, кроме него. Мать…

Образ с пугающей яркостью соткался в голове Уны — соткался из тёмных нитей, наверняка не без помощи старухи Дарекры. Новый, запретный образ; прежде ей удавалось высекать из себя такие мысли. Мать — это свято, как всем известно, как есть; нельзя думать о ней — вот так.

И всё же…

Мора Тоури, уходящая в ночь, чтобы изменить мужу. Мора Тоури с распущенными каштановыми волосами, с побледневшим от страсти лицом. В своём любимом бархатном платье цвета сумерек. Мора Тоури — и некто, чужой их семье человек, воровато поворачивающий в замке ключ.

И то, что могло произойти после.

Уна вспомнила свидание Эвиарта и Савии, которому невольно помешала во дворе гостиницы. То, как они задыхались, шарахнувшись друг от друга, как служанка застёгивала крючки на платье… Неужели её мать могла быть такой же? Это гадкое слово из Свода Законов, составленного королём Хавальдом вместе с двурами и избранными лордами Ти'арга. Порочное слово, отдающее пряностями и грязью. Прелюбодейка.

Однако именно так и сказал отец в её сне — перед тем, как растаять, сам похожий на мёртвую, растерзанную лису на постели: воплощение обречённости. «Смерть и измена», — сказал он.

Уна ещё раз дотронулась до своего зеркала, будто ища у него поддержки. Порой она жалела, что этот кусочек стекла не способен разговаривать. А ещё чаще, при взгляде на Индрис и Гэрхо, ей казалось, что всё-таки способен — нужно лишь научиться понимать язык… Лишь стать настоящей волшебницей.

Как королева Хелт. Как лорд Альен.

Можно ли задать такой вопрос, не оскорбив мать? Можно ли (что сложнее) задать его так, чтобы она ответила правду?…

Уна разгладила свиток с рецептом. После мяты, кленовой коры и листьев ежевики в списке значились шиповник и (о боги) три вороньих пера.

— Я позову матушку. Но не обещаю, что решусь заговорить с ней об этом.

— Решишься, — улыбнулась Индрис. — О Уна, ты из тех, кто рано или поздно обязательно решается.

* * *

Тем же вечером, во время ужина, пришла почта. В обеденный зал прибежал мальчишка — сын кого-то из слуг, который частенько помогал старику-привратнику, дряхлому до почти полной неподвижности и редко покидавшему свою каморку. Мальчишка возбуждённо пискнул, что двое гонцов едва ли не одновременно подъехали со стороны леса, одолели мост и теперь просят поднять ворота.

Уна удивилась: письма появлялись в Кинбралане, мягко говоря, не очень часто. А уж чтобы сразу два… Последние соболезнования от дальних родственников и просто от знати Ти'арга пришли дней десять назад. С тех пор, согласно этикету, никто не мешал трауру семьи Тоури. В Ти'арге скорбь по умершим всё ещё свято чтилась; дедушка порой гордо замечал, что их стране в этом отношении чужды дорелийское легкомыслие и альсунгская бестактность.

Уна никогда не бывала ни в Альсунге, ни в Дорелии, поэтому не решалась судить.

За одним столом с ними ужинали Индрис и Гэрхо; Эвиарт, отличившийся в качестве защитника, тоже был приглашён, но каждый раз скромно отказывался и продолжал есть со слугами. (Уна, однако, подозревала, что дело не только в скромности: ужины слуг наверняка проходят не в таком унылом, натянутом молчании). На присутствие Отражений мать соглашалась с улыбкой, но стиснув зубы. Уна была уверена, что у неё просто не хватало духа отказать — из-за случившегося на тракте и из-за статуса учительницы, который колдунья неожиданно обрела в их стенах.

Время шло, учащались дожди; дни становились более прохладными, а зелень — более тусклой. Трижды в сутки все здесь чинно орудовали ножами и вилками, но отлично понимали, как неустойчив такой расклад. Леди Мора не вытерпит Отражений надолго, в том числе ради Дара дочери… Дух покойного лорда Гордигера витал где-то возле неё — то вокруг знамён с осиновыми прутьями, то в недрах платяного шкафа — и твердил, что Отражения в Кинбралане отвратительны и опасны не меньше, чем те убийцы. Или болотные духи из сказок. Или альсунгские сборщики налогов. Или знаменитая Чёрная Немочь.

Выслушав писк мальчишки, все, кроме Гэрхо (от еды его не смогло бы отвлечь, наверное, даже нападение на замок), прервали трапезу и вопросительно повернулись к леди Море. Она сидела там же, где и всегда, оставив место во главе стола пустым. Возможно, это было немым приглашением для Уны — но одна мысль о том, чтобы занять его, чтобы заменить дедушку и дядю Горо, вызывала у Уны ужас и отвращение. Иногда (особенно в первые дни после похорон) леди Мора обращала к этому стулу тоскливо-благочестивые вздохи, которые почему-то ужасно злили Уну. В такие секунды ей казалось, что от матери ещё слаще, чем обычно, пахнет розами и ванилью.

Уна тоже подняла взгляд от тарелки, на которой куриные крылышки сиротливо жались к гороху; есть ей не хотелось. Отложив вилку, мать промокнула губы салфеткой.

— Представились ли гонцы?

— Нет, миледи.

— Они с гербами?

— Э… — мальчишка приоткрыл рот, вспоминая. — На плаще одного что-то было… Красная птица. С длинным клювом… Простите, не помню, как она называется.

— Красный журавль, герб семьи Элготи, — кивнула мать, ободряюще улыбаясь мальчику. Её глаза мягко засияли, лицо округлилось: она любила получать новости от соседей. — А другой?

Двери за спиной мальчишки скрипнули, и вошёл Бри с десертом — тарелкой медовых пирожных. В последнее время (после отца и дяди) он чаще прислуживал за столом, чем помогал на кухне. На Уну он смотрел с состраданием — или не смотрел вовсе, краснея и простецки ероша чёлку пятернёй. Когда Бри почтительно подходил сбоку, чтобы подсолить ей суп, налить вина или забрать пустую посуду, Уна на пару мгновений задерживала дыхание, чувствуя, как внутри червячком копошится досада — неприятная, похожая на тошноту. Впрочем, скоро она привыкла и научилась не замечать Бри.

Почти не замечать. Вежливо и сухо кивать ему, как всем другим слугам.

Давно пора было сделать это. Теперь есть заботы поважнее. И её уже на самом деле не интересовало, что Бри думает (если что-нибудь думает) о её магии. Занятия с Индрис, естественно, проходят за закрытыми дверями, но глупо надеяться, что хоть кто-то из слуг не знает о них.

Пирожные выглядели весьма аппетитно, но отреагировал на них только Гэрхо — весь вытянулся и подвинулся на краешек стула, поводя носом с горбинкой, точно голодный кот. Остальные ждали ответа мальчишки, который грыз ноготь, пытаясь вспомнить, был ли герб у второго гонца. Наморщенный лоб, которого явно давно не касалось мыло, выдавал напряжённую работу мысли.

— Не помню, миледи… Странно это. Я даже не помню, как он выглядит. Ну, просто человек… В сером. Лошадь гнедая. На шее — какая-то цепь с деревяшкой.

Последняя деталь матери не понравилась, но она повторила благосклонный кивок. Индрис, сидевшая напротив Уны, наклонила голову так, чтобы кипень волос прикрыла лицо, и чётко проговорила одними губами: «Чары отвода глаз». Недавно они целый день посвятили тому, чтобы научить Уну читать по губам — до того, как она не овладеет (если овладеет) техникой проникновения в мысли. Зрачки колдуньи расширились, почти заполнив серую радужку. Зеркало на поясе дрогнуло и вжалось Уне в пояс, будто живое.

Похоже, гонцы привезли далеко не заурядные соболезнования.

Двумя пальцами Уна взяла пирожное с подноса Бри — хотя сомневалась, что еда пролезет ей в горло. Дрожь зеркала передавалась ей, изливаясь онемением и колотьём в пальцах. Голос матери, отдающей распоряжения по поводу гонцов (разместить их в гостевых спальнях южной башни, накормить на кухне…) доносился как бы издалека.

В замке была магия. Новый источник магии. Волшебник.

Уна снова переглянулась с Индрис, но та еле заметно покачала головой. Нужно ждать.

Чуть погодя внесли письма. Одно из них, с печатью рода Элготи, слуга сразу передал матери. А другое…

— Миледи… То есть госпожа… Это для Вас.

И письмо легло на скатерть рядом с Индрис. Люди Кинбралана всё ещё старались не дотрагиваться до неё и не подходить слишком близко — несмотря на то, что с Гэрхо без всяких внутренних препятствий пили разбавленный эль, играли в кости и «лисью нору».

Шёлк платья натянулся на пышной груди леди Моры: она гневно вдохнула, глядя, как Индрис ломает печать на своём письме. Зал от пола до потолка залило напряжённое молчание — лишь Гэрхо, облизывая кончики пальцев, поглядывал на второе пирожное.

Мать, всё больше бледнея, пробежала глазами своё письмо. Неужели не спросит?…

Бри на цыпочках двинулся к двери, но окрик леди Моры остановил его. На её щеках — вместо недавних дружелюбных ямочек — выступили розовые пятна.

— Бри, возьми это, отнеси на кухню и брось в печь, — унизанные кольцами пальцы безжалостно скомкали лист; Уна нервно сглотнула, глядя, как в белом кулаке исчезают мелкие завитушки чьего-то почерка. — Или просто в очаг — как сочтёшь нужным. Сожги так, чтобы ни клочка не осталось. Ты понял?

— Да, миледи, — Бри подскочил и с поклоном забрал комок. Уна видела, что он слегка напуган.

— Я запрещаю кому бы то ни было разворачивать и читать это, — нараспев продолжила мать. Уна давно не видела у неё таких тёмных свирепых глаз — даже на тракте страха в них было больше, чем ненависти. — Ты слышал меня? Кому угодно. Могу и порвать, но хочу, чтобы ты понял, как я доверяю тебе. Сожги это лично, своими руками, Бри. Это ясно?

— Ясно, миледи, — пот выступил над верхней губой у Бри, вокруг пореза от бритвы (Уна раздражённо подумала, что он, похоже, никогда не научится бриться, как подобает мужчине); капельки отчётливо сверкали при свете канделябров и настенных факелов.

Он снова поклонился и вышел — чуть более торопливо, чем всегда.

Уна прикусила изнутри щёку, старательно не глядя на кипящую от злости мать.

Нужно всё-таки попытаться.

— Это было письмо на твоё имя?

— На имя семьи Тоури, — мать откинулась на спинку стула и в несколько глотков осушила бокал с вином. Потом выдохнула, силясь успокоиться. Всё её мягко-округлое, располневшее тело было перекручено, точно в боли. — На твоё и моё.

— От кого?

— От лорда Элготи и его сына.

— Что там было, матушка? Я имею право знать.

Леди Мора улыбнулась, отломив от пирожного крошечный кусочек. Она всегда любила сладкое, а мёд был её отчаянной страстью.

— Нет, Уна. Не имеешь. Ничего важного — просто оскорбительная глупость, — она тряхнула головой. — И мы не будем обсуждать это при посторонних… Доченька.

Доченька. Уна опустила глаза; сейчас это слово почему-то звучало хуже ругательства.

Интересно, есть ли заклятия, чтобы восстановить бумагу из пепла? И под силу ли ей будет такое?

Или просто встать и выбежать следом за Бри?… Он отдаст ей письмо, если она попросит.

Нет, это тоже не выход. Уна вдруг вспомнила, что молодой Нивгорт Элготи был другом Риарта. Или, по крайней мере, приятелем. Они часто охотились вместе, рыбачили на озере Кирло… Что такого могло быть в том письме?

— И к тому же, — прибавила мать, доедая пирожное, — мне кажется, что кое-кто ещё тоже не желает посвящать нас в свои дела, — она с улыбкой посмотрела на Индрис, которая уже спокойно свернула и отложила своё письмо. — Так почему бы и мне не сохранить свой секрет? Разве у каждой женщины нет своих тайн?

— Может быть. Но мне нечего скрывать, леди Мора, — сказала Индрис, невозмутимо встретив карий взгляд. — Это письмо от моего друга из Долины, и доставил его один из его учеников. Я сообщила своему другу о Даре леди Уны, и он уже на пути сюда, чтобы помочь в её обучении… Он не задержится надолго, — пообещала она с не менее очаровательной улыбкой. — И не разгласит вашу семейную тайну. Он опытный и талантливый маг — такие, поверьте, умеют хранить секреты. Иногда лучше прочих. Контроль с его стороны пойдёт на пользу.

— Как вы посмели? — прошипела мать, комкая скатерть, как только что — свиток. Она определённо имела в виду и Индрис, и Гэрхо — будто бы паренёк что-то смыслил в играх матери. — Без спроса? Без моего разрешения? Звать в мой дом — и в такое время?!

— Его зовут Нитлот, — прощебетала Индрис, заботливо пододвигая к сыну третье пирожное. — Нитлот — боевой маг и один из лучших наших Мастеров. И нет, миледи, Ваша дочь ничего об этом не знала. Просто мне очень важно познакомить их… Не сердитесь, ему можно доверять. И кстати, миледи… — новая улыбка оказалась ещё шире — а зеркало Уны задрожало, почуяв очередную волну магии. Привлекающие и успокаивающие чары распространились над столом, как невидимое облако; оно благоухало не то мятой, не то лавандой. — Через два дня Вы будете сильно заняты? Леди Уна хотела пригласить Вас на вечернюю прогулку… В осинник у фамильного склепа. За ежевикой.

ГЛАВА XII

Северное море, корабль «Русалка» — наместничество Ти'арг, гавань Хаэдрана

— Как бы нам его назвать? — задумчиво спросил Лис. Он сидел на башенке из ящиков, в которых от качки позвякивали флаконы с лекарствами и маслами. Лис болтал ногами и казался беспечным, как никогда — хотя приближался берег Ти'арга, а с ним сотни новых вопросов.

Шун-Ди сидел у подножья «башенки», скрестив ноги, а дракончик вился вокруг него, подобно игривому щенку. Или, скорее, котёнку — если учесть нежно-сладкую грацию его движений. Эта сладость, впрочем, не отменяла чувства опасности, которое всё ещё не покинуло Шун-Ди — и возвращалось каждый раз, когда он смотрел на серебристую чешую, крылья, как у нетопыря, и мелкие острые зубы.

Надо сказать — не по возрасту острые… Шун-Ди мельком глянул на свои пальцы и вздохнул. Сар-Ту и гребцы, наверное, думают, что в трюме он тайком везёт любимого кота, с которым не смог расстаться. Или кусачего попугая — вроде того, что держал один из магов в их экспедиции на запад.

Держал до одного печального случая. Лисица-Двуликая, приятельница Лиса с синим, как сумерки, мехом (если Шун-Ди не путал, её звали Аратха) не устояла перед искушением, и магу пришлось распрощаться с попугаем навсегда. По крайней мере, до света, покоя и забвения, которые обещаны всем в чертогах Прародителя…

Маг, мягко говоря, разозлился. Он в самом прямом смысле метал громы и молнии.

А Лису было смешно. Ему всегда было смешно — и после он хохотал даже над тем укусом в ладонь, которому Шун-Ди (по глупости) придал столь большое значение. Это случилось, когда Лис впервые принял звериный облик в его присутствии; во внезапном укусе опьянённый Шун-Ди увидел знак признания, доверия, посвящения в дружбу… Что угодно — только не простую шутку, которой этот укус оказался на самом деле.

Ранки от зубов Лиса быстро затянулись, а через несколько лун и шрамы сошли. Шун-Ди редко признавался себе (но всё-таки признавался), что не хотел этого.

А вот следы от укусов дракона, возможно, заживают быстрее, чем от шуток оборотня… О Прародитель, ну что за бред лезет в голову?

Дракончик, устав резвиться, распахнул кожистые крылья и снова тяпнул Шун-Ди за палец — уже и так болевший. Он поморщился и взял из стоявшей рядом миски очередную полоску сушёного мяса. Аппетит у дракончика был просто тигриный: Шун-Ди с каждым днём всё больше недоумевал, как в такое крошечное, изящное тело помещается столько еды?

— Назвать? — переспросил он, пока полоска мяса с чавканьем исчезала в розовом горле; чешуйки на длинной шее (толщиной в два пальца Шун-Ди) переливались оттенками серебра — то цвета тумана утром, то дорогой посуды, то бликов света на каплях росы… Видно было, как слишком большие куски пищи выгибают плоть изнутри. Дракончик жевал с радостью ребёнка, поглощающего сласти, широко раскрывая рот. — По-моему, пока достаточно просто «дракончика». Вряд ли у нас есть право давать ему имя без ведома матери.

Лис презрительно фыркнул.

— Звать дракона драконом? Ну уж нет. Идиотски и унизительно.

Шун-Ди подул на укушенный палец. Поднял глаза — прямо напротив красовались узкие смуглые ступни, пятками бьющие по ящикам, и застиранные льняные штаны.

— Ничего унизительного. Я ведь зову тебя Лисом.

— Потому что мне это нравится, Шун-Ди-Го. А ему — нет.

Дракончик покончил с мясом и принялся выковыривать его остатки из щелей между зубами, орудуя раздвоенным язычком. Его движения сделались сыто-замедленными, а светлое брюшко слегка округлилось.

— Ты считаешь? — с сомнением спросил Шун-Ди. На его взгляд, дракончику было совершенно наплевать. — Ладно. Как хотела назвать его Рантаиваль?

— Не знаю. Со мной она этим не поделилась… — Лис пощёлкал пальцами на мотив старой миншийской песни. Шун-Ди опасливо ждал, до чего же он додумается в итоге. — Как тебе Аркьядр? Грозно и звучно.

— «Молния» на языке Двуликих?

— Скорее уж «всполох». Или «вспышка». Что-то огненное и короткое.

— Даже не знаю… Рантаиваль ведь из той породы, что дышит раскалённым паром, а не огнём. Он не сможет выдыхать пламя, когда вырастет.

— Ну и что? — Лис уязвлённо приподнял рыже-золотую бровь. К своему менестрельему дару подбирать нужные слова он относился весьма щепетильно. — Как раз не так заурядно. Серебристый всполох. Ночной. Лунный.

— Тогда уж Звездопад, — усмехнулся Шун-Ди. Дракончик, заведя крылья за спину, обнюхивал его сандалию — явно размышлял над тем, покусать ли эти пальцы тоже. — Или Ветер. Или Снег. Знаешь, как зимой в северных королевствах…

— Не надо объяснять мне, что такое снег, Шун-Ди — Забывчивый, — Лис гибко потянулся, непонятно как усидев на шаткой конструкции из ящиков, и подтянул под себя ноги. — Я же говорил, что был в Альсунге. Там и смотреть особенно не на что, кроме снега — Ледяной Чертог и окрестности… Брр. А твои варианты, уж прости, звучат как клички для лошадей.

Шун-Ди хотел было обидеться, но потом передумал. Обижаться на Лиса он по-прежнему не умел. Дракончик заинтересованно потрогал его ногу острым кончиком хвоста — и тут в голове словно что-то щёлкнуло.

— Иней, — произнёс он. В миншийском это слово было заимствованием из ти'аргского. Шун-Ди видел такое всего однажды, когда позапрошлой зимой приплыл в Хаэдран с торговым рейдом. Одной флотилией с ним плыли другие купцы с Рюя, Маншаха и Гюлеи — везли шёлк, жемчуг, снадобья, мази и благовония (разумеется). Лидеры купеческих гильдий Хаэдрана назначили встречу в пригороде, и дорога до нужной гостиницы почему-то врезалась Шун-Ди в память необычайно чётко. Раннее утро — и деревья, словно облитые не то серебром, не то белым золотом… Тогда он впервые понял, что значит это холодное, чужеземное слово. — Иней, Лис. По-моему, ему подходит.

— Иней… — повторил Лис — медленно, со вкусом играя голосом. Его глаза янтарно полыхнули, и Шун-Ди предположил, что мысленно оборотень уже складывает новую песню. — Мне нравится, Шун-Ди-Го. Скоро проверим, понравится ли его хозяину.

* * *

Два дня спустя «Русалка» вошла в гавань Хаэдрана. Даже для такого маленького и подвижного судёнышка места там было маловато: разгар лета и начало осени заставляли все королевства Обетованного биться в торговой лихорадке. Поднявшись на палубу, Шун-Ди заметил сразу два знакомых корабля — «Владычицу» и «Созвездие Водоноса»; оба были собственностью Ниль-Шайха и направлялись к берегам Ти'арга по шесть-семь раз в год. Оба уже бросили якоря. По сходням с шумной болтовнёй стаскивали тюки и ящики — часто такие огромные, что из-за них не было видно людей. Шёлк, пряности, фрукты?

Шун-Ди поймал себя на том, что по привычке пытается угадать, какой груз подвезли корабли, раздумывает о его качестве, бегло оценивает паруса и снасти. Он нервно улыбнулся: торговец, видимо, всегда остаётся торговцем.

И когда становится преступником, предателем — тоже.

Ещё Прародитель учил, что у каждого смертного собственное, навеки данное место в жизни, и от него никак не избавиться. А истинная мудрость — в том, чтобы принять свою судьбу.

Принять, как клеймо на лбу.

Лучше бы — как шрамы от лисьего укуса на ладони…

К реальности Шун-Ди вернул Лис. Он тихо подошёл и постучал пальцем ему по спине — так дотрагиваются до вещи, которую считают собственностью. Шун-Ди вздрогнул и обернулся. Сар-Ту покрикивал на гребцов: те, по его мнению, слишком медлили с якорем, сходнями и снятием парусов. Лис стоял совсем рядом. Судя по всему, он успел умыться и (кто бы мог подумать) расчесать непослушную шерсть — то есть волосы, конечно. А вдобавок — сменить одежду на более подобающую ти'аргскому менестрелю, чем разнеженному музыканту из Минши.

— Плащ?

Лис протягивал ему свёрток из плотной тёмной ткани, красноречиво приподняв бровь. Предложение звучало весьма настойчиво; Шун-Ди посмотрел на капюшон и кивнул.

— Предусмотрительно.

Лис хмыкнул.

— Откуда это удивление в голосе, Шун-Ди-Го?… Спрячь лицо. Я совсем не жажду общаться с твоими друзьями, а их здесь наверняка полно.

Шун-Ди набросил плащ и растерянно обнаружил, что до этого слегка дрожал. Пропитанный солью ветер, которым местные утёсы перебрасываются с ловкостью игроков в мяч, или просто тревога?

Он поднял голову: в небе с криками метались чайки — для них тут всегда есть чем поживиться. Шумели, набегая на каменистый берег, тёмные волны с белыми кудряшками пены; но громче их шумел порт. Стены Хаэдрана сумрачно серели чуть дальше — за мешаниной из людей, лошадей, корабельных снастей, вёсел на починку, сломанных досок и всяческого груза. После Великой войны укрепления города отстроили заново, и Шун-Ди помнил, что в более солнечную погоду обтёсанные булыжники всё ещё глянцевито блестят. Над зубцами сторожевых башен гордо развевались бело-голубые знамёна наместничества Ти'арг: дракон, вальяжно усевшийся на стопку книг. Надо же, какой оскал… На мордочке Инея Шун-Ди ни разу не замечал такого злобного выражения.

Шун-Ди улыбнулся Лису и получил едкую усмешку в ответ: глядя на берег, они явно подумали об одном и том же. Впервые, пожалуй, появилась возможность оценить это вышитое чудище глазами знатоков — причём едва ли не самых опытных из смертных в Обетованном. Ну кому ещё, в самом деле, довелось выхаживать крошечного дракончика в трюме, будто вечно голодного, писклявого, всё пачкающего младенца?

— Проследи, чтобы всё обошлось, — тихо попросил Шун-Ди, глядя, как с кормы к ним, тяжело топая, приближается Сар-Ту. Даже пронизывающий ветер не сумел заставить бывшего пирата одеться: он был гол по пояс, и узоры татуировок — круги и треугольники, змеи, миншийские буквы по соседству с альсунгскими рунами — чернели на смуглой, изъеденной шрамами коже, как диковинная карта. — С выгрузкой… Ты понял, чего.

— Хорошо, — процедил Лис, с опасным прищуром рассматривая руки Сар-Ту: под одутловатыми мускулами бренчали браслеты из мелких костей. Судя по тому, сколько шипения и язвительных намёков об этих браслетах Шун-Ди выслушал от него за время плавания (вроде того, что капитан носит на себе кости почивших жёнушек — по одной из каждого порта в Обетованном), браслеты на самом деле были из лисьих костей. А может, заячьих, куньих или просто петушиных — в таком случае Лиса грызли бы чувства уязвлённого соперника.

Ведь вся добыча мира должна быть только его. Если она достаётся другому, то лишь по праву сильного. Несмотря на все тонкости философии Двуликих, на западе Шун-Ди понял, что это прямолинейное правило отлично работает.

А Лис вряд ли считает, что Сар-Ту заслужил себе право сильного… Однако к тому моменту, как великан подошёл, он благоразумно испарился. Шун-Ди вздохнул с облегчением и попытался улыбнуться:

— Ну вот и всё, Сар-Ту. Спасибо тебе и команде. Пусть судьба будет милостива к вам, по воле Прародителя.

— Да восславится Прародитель, — сипло произнёс Сар-Ту и приложил сложенные ладони сначала ко лбу, а потом к груди. Лиса он, впрочем, всё-таки успел проводить плотоядным взглядом — настолько плотоядным, что Шун-Ди стало не по себе. — Хотел сказать тебе, Шун-Ди-Сан… Я рад и горд работать с тобой. Всегда это повторял.

— Знаю, Сар-Ту, — серьёзно кивнул Шун-Ди, раздумывая, что бы это могло значить. Обычно Сар-Ту не разбрасывался такими признаниями. — Я знаю это и ценю. Если вопрос в доплате…

— Нет, — Сар-Ту поморщился, и львиная морда, наколотая на его щеке, точно растянулась в ухмылке. — Плата была щедрой. Я сдержал своё слово, а ты своё — как надо, — он помолчал, неотрывно глядя на Шун-Ди; под этими чёрными выпуклыми глазами тот почувствовал себя маленьким и жалким. Более жалким, чем Иней — у того хотя бы есть когти и острые зубы… И (в перспективе) раскалённый пар. — Я не задавал вопросов.

— Это я тоже ценю, — заверил Шун-Ди, беспокоясь всё сильнее. Он вдруг начал жалеть, что Лис ушёл.

За спиной Сар-Ту гребцы, обступив мачту, спускали последний парус, который потемнел от влаги и сильно выцвел: в нём еле угадывался красный цвет Минши. Гребец, сидящий наверху, никак не мог справиться с узлами; он сплюнул на палубу (на «Русалке» — дерзкое нарушение дисциплины), а потом громко и цветисто выругался. Его товарищи заржали, прикрывая руками рты.

Сар-Ту даже головы не повернул. Он (неслыханное дело) был полностью поглощён разговором с Шун-Ди.

— Не задавал, — тяжело повторил Сар-Ту. — Но мог бы.

— Мог бы, — Шун-Ди не стал отрицать очевидное.

— Плаванье было странным. Море гневалось. Мне давно не было так погано на сердце во время рейда, Шун-Ди-Сан, ты уж прости. И то, что в этот раз мы не отчитались перед Светлейшим Советом… — Сар-Ту покачал большой головой, но вывода не озвучил. — Мне многое не по душе, короче говоря. И ребятам тоже. Они жаловались, что по ночам на палубе видели лису.

Сар-Ту умолк, без всякого выражения глядя на Шун-Ди. Тот принял самый невозмутимый вид, на который был способен, и чуть нахмурился.

— Лису? Действительно, странно. Может, кто-то прихватил с собой лишнюю фляжку хьяны или вина? Только для себя, то есть. Не сомневаюсь в твоих гребцах, Сар-Ту, но всякое ведь…

— Лису, — продолжил Сар-Ту, — а ещё золотые искры. И все как один говорят: воздух гудел и дрожал, всё равно что перед бурей. А глаза у лисы светились, как у морской нечисти. Не как у нормальных лис, Шун-Ди-Сан.

— Необычный случай, согласен. Однако…

— На «Русалке» никогда не бывало нечисти, господин мой, — безжалостно перебил Сар-Ту. — Много кто был, да и сам я, чего там, грешил перед Прародителем: возил и мечи с копьями, и хьяну, и воздушный порошок, и темнящие травы. Раньше — рабов. Но нечисти не было. И магов не было.

— Сар-Ту, послушай, я сам не знаю, о чём ты…

— А вдобавок стало пропадать мясо. Запасы вышли на три дня раньше, чем расчёт был, — Сар-Ту опять покачал головой; его жёсткие патлы, вряд ли знакомые с мылом и гребнем, укоризненно заколыхались. — Для «Русалки» я лично расчёт веду, Шун-Ди-Сан, да и ты в этом деле не промах. Ни разу такого не было. И не могло быть, если б всё шло как положено.

Шун-Ди затравленно вздохнул и плотнее запахнул плащ. Холодало. Хотя Сар-Ту не двигался с места, ему упорно казалось, что великан теснит его к перилам, к краю палубы, и мечтает отправить вниз — чтобы наниматель поглотал прибрежную гальку.

— Что ж, наверное, я и правда виноват перед тобой, Сар-Ту. Я должен был объяснить…

— Ты не должен был водиться с этим, — в одно слово бывший пират вложил столько отвращения — будто говорил о жизни на суше или чистенькой чиновничьей службе на каких-нибудь отдалённых островах. — С этим… Менестрелишкой. Или кто он там, уж не знаю и знать не хочу. Но теперь уже поздно, да и твоё это дело, Шун-Ди-Сан. За твоего отца я бы сам себя нарезал на ужин для акул, — взгляд Сар-Ту потемнел; он сжал кулаки, и косточки браслетов сухо брякнули друг об друга. Шун-Ди сразу понял: это вовсе не шутка и не преувеличение. — Нарезал бы и поджарил.

— За моего опекуна, — машинально поправил Шун-Ди. Он ни разу не назвал старика-воспитателя отцом: им обоим такое не пришло бы в голову. — Не отца.

— Неважно, — сказал Сар-Ту. — Так или эдак… Я помог тебе бежать, Шун-Ди-Сан. Тебе и… Этому, — капитан протянул Шун-Ди открытую ладонь — бугристую, покрытую словно тонким панцирем вместо кожи: так её обработали соль, верёвки и морской ветер. Шун-Ди растроганно пожал ему руку. — Я сам решил, что не выдам вас. И не выдал. Я давно дал слово и держу его, так что… — Сар-Ту разорвал рукопожатие и ткнул пальцем в ящик, который по сходням как раз стаскивали на берег двое гребцов. — Знаешь, что в том ящике?

Шун-Ди прищурился, проверяя: нет, это определённо не тот самый ящик. Не ящик из-под Вещи, как они называли его между собой с Лисом. Да и Лиса не видно — тот должен был проследить, чтобы Иней до конца выгрузки вёл себя тихо.

А при необходимости — убедить гребцов и матросов в порту, что так всё и было. Лис это может.

— Не знаю, Сар-Ту. Партия какого-то из моих масел?

— Нет, Шун-Ди-Сан. Там большая оловянная штуковина, выкрашенная под серебро, — густые брови Сар-Ту сошлись на переносице; Шун-Ди с досадой почувствовал, как подпрыгнуло, ударившись о рёбра, сердце. — Вельможа из Совета дал её мне. И заплатил — примерно столько же, сколько ты. Как раз перед нашим отбытием.

У Шун-Ди пересохло во рту. Он перевёл взгляд на два изогнутых кинжала на поясе Сар-Ту — тот никогда не расставался с ними обоими. Рукоятки были обтянуты красной кожей. Шун-Ди знал, что возле циновки капитана всегда дремлет лёгкий боевой меч — не менее стремительный, чем эти кинжалы…

Не было никакого смысла спрашивать, за что именно заплатили Сар-Ту. Как и выяснять, что он должен был подменить фальшивым посеребрянным яйцом — чтобы обмануть незадачливых похитителей.

Советники догадывались, что он попытается совершить кражу и бежать. Они хотели зарезать, как свиней, и его, и его предполагаемых союзников. Они знали Сар-Ту как человека без чести и были уверены, что не потеряют яйцо.

Только преданность Сар-Ту — бездумная преданность — спасла его, и Лиса, и… Инея. Лишь в одном советники просчитались.

Шун-Ди схватился рукой за перила, чтобы не упасть. Чайки вопили по-прежнему надрывно, но ему всё меньше верилось, что он на самом деле в Хаэдране. Что это не посмертное видение, утешительно посланное Прародителем.

— Кто это был, Сар-Ту? Кто заплатил тебе?

Сар-Ту дёрнул голым плечом.

— Не знаю его имени. Глаза подкрашены, бровей почти нет, а голос нежный, как у девки. Пахнет твоими маслами — ванильным, кажется, Шун-Ди-Сан… Я выслушал его и взял золото, а потом выкинул в море.

Ар-Эйх. И ожидаемо, и обидно… В Доме Солнца он вёл себя, как главный заступник Шун-Ди.

Хорошо, что он давно вырос и научился не доверять заступникам. Даже опекуну он так и не доверился до конца. Возможно, старику было больно — больнее, чем ему сейчас.

Больнее, но не страшнее.

— Ещё только один вопрос, Сар-Ту, — полушёпотом проговорил Шун-Ди. Он не знал, как выразить свою благодарность — разве что поклониться в ноги, как отцу, учителю или королю, но… Здесь, на палубе, на глазах у команды и половины порта? Сар-Ту точно не будет в восторге. Нет больше рабов и хозяев. Он сообщил ему то, что счёл нужным — и тогда, когда требовалось. Как надо — любимые слова бывшего (между прочим) пирата. Как подобает мужчине, давшему слово чести — какая разница, сколько лет назад? Древний кодекс Минши, позабытый его правителями. — Только один, и ты не увидишь больше ни меня, ни Лиса. Они говорили о чём-то ещё — досточтимый Ар-Эйх и другие? Называли какие-нибудь ти'аргские имена?

Как раз в этот миг гребцы стащили со сходен последний ящик с лекарствами и радостно затрещали, хлопая друг друга по спинам. На твёрдой земле их немного пошатывало. Хаэдранские нищие, расхаживая по порту с высокомерием лордов или вельмож из Минши, поглядывали на них снисходительно.

Сар-Ту гулко кашлянул в кулак — будто камень уронили в колодец — и кивнул.

— Да, Шун-Ди-Сан. Одно имя было, и я запомнил его для тебя. Риарт Каннерти. Мёртвый Риарт Каннерти. Они сказали: я должен следить, чтобы ты держался подальше от его сторонников и друзей. Чтобы гребцы не смели упоминать его — и чтобы в порту, если всё ещё будешь жив, ты не добрался до его знакомых. Наместник Велдакир — друг Светлейшего Совета, сказали они. А этот Каннерти-Го — враг наместника Велдакира, предатель своей присяги. Враг порядка в Обетованном.

Шун-Ди всё-таки сложил руки и поклонился в пояс — как другу. Плащ мешал, но он понадеялся, что капитан и так угадает, сколько в его жесте было почтения и признательности.

— Как и я отныне, Сар-Ту… Но тебя я больше не втяну в это. Обещаю. Едва ли мы встретимся — если только не в Минши.

Сар-Ту моргнул и коснулся чёток — они висели у него на поясе, рядом с кинжалами.

— Прощай, Шун-Ди-Сан. Да хранит тебя милость Прародителя. Тебя и память о твоём отце.

ГЛАВА XIII

Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан

Сдавленное бормотание нараспев доносилось из-за двери:

— Аллунуэ. Са'аллунуэ, Индрис, тэ'арви?

Индрис что-то ответила (Уна смутно слышала её мягкое, размеренное мурлыканье), но слов нельзя было разобрать. Плеск воды и ледяные капли, время от времени попадавшие Уне на лицо и забиравшиеся под капюшон плаща, тоже этому не способствовали.

Со вчерашнего вечера, не прекращаясь, лил дождь — шумел, точно морские волны, свирепо вбивался в стены и крыши. Капли стучали по занозистым доскам конюшни, а из желобка хлестал непрерывный поток — желобок был слишком узким, чтобы противостоять такому напору. Долгих ливней никто не ждал, потому что лето выдалось сухим и жарким; но тут небо над Ти'аргом будто решилось вспомнить, что скоро осень, и напиталось чернотой, которая до сих пор не смогла излиться.

Ночью, вдобавок к этому, была гроза. Молнии исчертили небо, как реки на картах в кабинете дедушки. Уне не спалось от грома — или, может, от Дара. Или от докучиливых воспоминаний о тракте: стоило остаться одной, без Индрис, слуг или Гэрхо — и перед ней опять вставало ревущее пламя и глаза наёмника на тракте, почти вылезшие из орбит от ужаса.

У него были карие глаза.

Не спалось ей ещё и оттого, что следующей ночью (теперь уже прямо этой — жуткий момент, когда «сейчас» наступает, когда больше нечего ждать) лунный цикл должен был войти в нужную фазу; а значит, придёт пора собирать ежевику для зелья. Собирать её в компании с матерью — и умелая сводница-Индрис, конечно, устроит всё так, что они обязательно останутся наедине. И поговорят.

Об её отце. О лорде Дарете.

Уна заранее (на всякий случай) приучала себя произносить это, хотя бы безмолвно, по отдельности. Было нелепо и страшно. А ещё — почему-то — немного смешно.

Наверное, страх всегда связан со смехом. И то и другое — нарушение нормы. Поэтому, видимо, ей бывает так жутко от присутствия Гэрхо, от его не по годам взрослого взгляда и детских выходок.

Глупые мысли. Запутанные и ни к чему не ведущие. Потирая ноющий лоб перед полурастаявшей свечой на столе (по стенам плясали тени — совсем как в детстве; будто молодая, стройная тётя Алисия сейчас войдёт и примется рассказывать сказки), Уна признавалась себе, что вряд ли когда-нибудь после сможет спокойно смотреть на ежевику. Особенно после тех писем: дерзкого бунта Индрис и другого послания, которое наверняка сжёг до тошноты честный Бри. Наверняка — поскольку она не спрашивала.

Мать обижена на неё. Она вообще едва с ней разговаривает после Риарта, отца и дяди. После того, как начались занятия магией.

Мать обижена и боится. Как и дедушка, как и дядя Горо (хотя её бы точно не порадовало такое сравнение), она боится всего, что связано с колдовством. Бояться собственного ребёнка… Должно быть, это больно и унизительно.

И менее закономерно, чем бояться собственной матери. Менее нормально. То есть — страшно или смешно.

А теперь, наутро, ещё и приехал друг Индрис. Непонятно, как он так быстро добрался до Кинбралана; а впрочем, понимать и не нужно — Отражение есть Отражение… Хвалёный мастер Нитлот оказался тщедушным и нездоровым на вид, лопоухим, а ещё с огромной плешью — почти лысым. Более неказистым, чем профессор Белми; вообще он чем-то сильно напомнил Уне профессора, разве что с более водянистыми и неопределёнными чертами лица. Встречая его внизу (лёгким, но благосклонным кивком-полупоклоном, как ти'аргской леди подобает встречать незнатного гостя), Уна с трудом скрыла разочарование. Индрис ведь говорила о нём как о превосходном волшебнике, о боевом маге — а тут… Ни её собственной смеси игривости и опасности, ни мрачного величия лорда Ровейна на портрете. Сутулый и уставший, побитый жизнью человек.

То есть — не человек, разумеется.

Мастер Нитлот спешился, неловко поклонился, взглянул на неё сквозь дождь. Его балахон насквозь промок; капли серебристо мерцали на рамке зеркала, видневшегося из-под плаща. Лошадь, точно по заказу, была мышастой и пожилой, слегка хромавшей. Её увёл Бри: он теперь всё чаще заменял старого конюха, имевшего не меньше бед со здоровьем, чем привратник.

А возможно, всё дело в Эльде — невесте Бри и дочери конюха.

Ну уж нет. С какой стати ей, Уне Тоури, думать об этом?

Мать не вышла встречать «ещё одного колдуна», сославшись на непогоду и головную боль. Осознав всю важность своей роли, Уна выпрямилась и натянула на лицо вежливую улыбку. Она обязана показать себя и семью Тоури с лучшей стороны — пусть все участники сцены и стоят на заднем дворе, пасмурным утром, по щиколотку в грязи.

— Мы рады приветствовать Вас в Кинбралане, господин Нитлот. Будьте почётным гостем в этом замке, и да хранят Вас боги.

Она всего лишь сказала то, что полагается — отчего же он так смотрит на неё?… Почему он замер, сморщив свой мелово-бледный нос, широко распахнул глаза и с места не двинулся, словно увидел что-то небывалое?

Из-за долгого молчания Уне вскоре стало неловко. Она ещё раз поклонилась и отступила на полшага. Индрис, вполголоса убеждая в чём-то своего приятеля, схватила его за предплечье и чуть ли не силой увела в конюшню, следом за Бри. Мастер Нитлот даже на ходу не сразу сумел оторвать взгляд от Уны — за всё это время он, кажется, ни разу не моргнул.

Уна никогда в жизни не подслушивала. Но всё ведь случается впервые, не правда ли? И заклятия, и подслушивание, и убийство. Эта мысль заставила её нервно усмехнуться, дрожа под мокрым плащом. Подумать только — стоит под дверями конюшни и слушает фразы на чужом языке, как любопытная служанка или крестьянка… Или как дочка конюха.

Уходить ей не хотелось, да и силы воли, пожалуй, не хватило бы.

Мастер Нитлот повторил свою мелодичную фразу — она ещё одним потоком вписалась в дождь. Что это, шаги?… Уна оглянулась; нет, послышалось. Хорошо, что Гэрхо не вышел встречать земляка — по ночам он всегда гуляет или колобродит со слугами, а потом спит до полудня. Как никогда кстати.

Индрис, отвечая, перешла на ти'аргский. Уна подобралась: подозревает ли колдунья, что она не ушла, что осталась во дворе и делает такую мелкую, постыдную пакость?

Скорее всего, да. Её, Уну Тоури, с недавних пор и не в таком легко подозревать.

— Поразительно? Что такого уж поразительного, Нитлот? Я же предупреждала тебя, — протянула Индрис с ленивым, дружеским упрёком. — Мог бы, между прочим, сдержаться и не пугать девочку. Она теперь подумает невесть что.

— Но ты видела? О Хаос, Индрис, ты тоже это видела?! Мне не мерещится?

Индрис раздражённо фыркнула.

— Как мальчишка, в самом деле… Что с тобой стало? Тлетворное влияние Ингена Дорелийского? О да, я это видела. Больше того — я с этим уже третью неделю, к твоему сведению, занимаюсь магией.

Уна почувствовала, как вспыхнули щёки. Стало по-детски обидно.

— Я не хочу сказать… Не х-хотел сказать, — маг перевёл дыхание — наверное, чтобы не начать заикаться, — ничего дурного… Но её Дар очень силён. Я почувствовал его уже на мосту, а такое редко бывает.

— Да, — сказала Индрис с долей странной гордости. — Так и есть. Понимаю, о чём ты. Потому мы с Гэрхо и сменили маршрут.

Мастер Нитлот простуженно закашлялся — а потом засмеялся. Смех звучал так тепло — чрезмерно тепло — будто… Неужели?

Последовало несколько секунд абсолютной тишины — лишь шумел (слава Льер, уже не так остервенело) дождь, а где-то в глубине конюшни Бри ласковым баском успокаивал мышастую. Уна смутилась. Сначала Эвиарт с Савией, теперь эти двое… Почему её преследует это глупое положение? Она никогда не испытывала желания лезть в чужие личные дела, подобно кузине Ирме. Даже смутного, спрятанного глубоко-глубоко — как некоторые другие желания. В подглядывании для неё всегда, с детства, было что-то мерзкое. Потому и обвинения матери в давней измене — пусть открыто не прозвучавшие — били прямо по живому. Или, вернее, жгли.

Няня Вилла как-то раз прижигала Уне ранку: она порезала руку, играя на кухне с Бри, и царапина загноилась. Процедура была необходимой (а с точки зрения непреклонной Виллы — уж точно), но мгновенная боль от встречи тела с горячим металлом навек врезалась в Уну. Тогда она ещё не знала, что на свете есть боль куда более изощрённая.

«Мой давний друг»… О да, разумеется. Уна была благодарна дождю за то, что не было слышно звука поцелуя под шуршание мокрой ткани.

Наконец затянувшееся молчание прервалось, и Уна смогла выдохнуть. Отражения шёпотом обменялись какими-то фразами на своём наречии, а затем опять перешли на ти'аргский.

— Я помню. Когда ты связалась со мной, то сказала, что для тебя аромат её Дара — как запах булочек для того парня, Вилтора. Это действительно так.

— Ах, Зануда, — Индрис поцокала языком. — Столько лет прошло, а ты всё ревнуешь к бедняге Вилтору… Как там этот старый вояка? Не пробился ещё в высшее командование?

— Нет. Инген не любит его.

— Неудивительно.

— А вообще-то — не знаю: когда ты сообщила мне, я уже вернулся в Долину. После захвата Феорна в Дорелии просто ртаннуэ, — Нитлот вздохнул. — Но сейчас нам не об этом следует говорить. Это… Это не заурядное сходство, Индрис.

— Ну да, — насмешливо подтвердила колдунья. Уна ясно представила себе, как её малиновые локоны щекочут тощую шею волшебника; ей стало чуть-чуть противно. — Это поразительное сходство, так? Ты в последнее время заново пристрастился к этому слову.

— Оно на самом деле поразительно. Одно лицо. И… не только лицо. Её Дар, и обретённое зеркало, и… Ты касалась её мыслей?

Уна напряглась и ближе приникла к двери.

— Пока не вплотную. И вряд ли стану делать это без разрешения. Думаю, она даст отпор, и для нас обеих это будет… болезненно. Но я не такой хороший телепат, как ты, — по тону Индрис, как обычно, нельзя было понять, хвалит она всерьёз или с издёвкой. — Так что можешь попробовать, если осмелишься. Но я бы не советовала. В крайнем случае — не при матушке.

— Матушке… — с непонятным выражением повторил мастер Нитлот. — И всё же это поразительно. Я вообразить не могу…

— И не надо, — посоветовала Индрис. Судя по возмущённому мычанию, она зажала волшебнику рот рукой. — Лучше не воображать то, что нас не касается. И здесь не совсем подходящее место для таких бесед — тебе не кажется, Зануда? Надеюсь, мы скоро всё выясним.

— Если ей действительно грозит опасность, мы не должны игнорировать кровь, — волшебник понизил голос и заговорил так серьёзно, что Уне с новой силой захотелось убежать в свою тёплую спальню, не слышать… Но она не убежала. Можно просто представить, будто говорят не о ней. Как в детстве — если мама недовольна и за что-нибудь её отчитывает. Конечно же, любя. — Тем более, если это наместник Велдакир. Мы должны поторопить события. Мне жаль девушку, но выхода нет.

Уна только сейчас заметила, что дождь определённо затихает. Небо расчистилось. Из птичника доносились недовольная возня и кудахтанье: страдали куры, лишённые возможности прогуляться.

Жизнь продолжается — что бы там двое Отражений ни знали о её «крови».

— Всё-таки любишь ты строить горести из пустоты, Зануда. Это у тебя от него, знаешь ли. Или от кезоррианских менестрелей… Пойдём в замок, там всё и обсудим. Я рада тебя видеть, но тут воняет навозом, мокро и до отвратности холодно. К тому же Гэрхо пора будить.

* * *

Вечером Уна, не торопясь, перепроверила всё, что собрала накануне: два серебряных ножика (побольше — срезать ветки ежевики, поменьше — чтобы отделить от них листья и ягоды), замшевые перчатки (одна пара — про запас; если верить Индрис и здравому смыслу, в кустарниках того леска полно колючек), набор непромокаемых мешочков из кожи… Что ещё? Свиток с рецептом зелья и переписанное заклятие, само собой. Песочные часы. Дождь всё-таки кончился — значит, масляная лампа.

Пестик и маленькую чашку для измельчения листьев можно пока не брать. Не забыть сказать Савии, чтобы та приготовила чёрный плащ: тот, что промок с утра, не успел высохнуть. Покрепче зашнуровать сапожки: в окрестностях замка сейчас месиво вместо земли — спасибо внезапному ливню.

Методичные сборы успокаивали Уну, заставляя считать предстоящий поход (если, конечно, ночную прогулку к усыпальнице можно гордо именовать «походом» — а в этом она сомневалась) чем-то — странно сказать — нормальным. Легко представить, что это какое-нибудь хозяйственное поручение или домашнее задание от профессора Белми… Лучше последнее: в первом Уна всегда была не сильна. Лет до двенадцати мать ещё надеялась приобщить её к военному командованию кухней и кладовыми, к шитью и вышивке — ко всему, что ценится в ти'аргских леди, — но потом сдалась. Уну до сих пор бросало в жар стыда при воспоминании о том, как Бри учил её варить кашу — и о том, чем закончилось это рискованное предприятие. И в тот день, увы, её магия была ни в чём не виновата.

Магия. Конечно же, самое важное… Уна коснулась зеркала на поясе, проверяя, плотно ли оно сидит. «Учись воспринимать зеркало как часть тела, — говорила Индрис. — Или как старого друга, который вечно рядом. Забывай о нём, как забываешь о мизинце на ноге. Оно должно быть всегда с тобой».

Пока у неё не получается. Пока это просто волшебный кусок стекла — временами дрожащий, нагревающийся и похожий на лесного зверька. Что-то, с чем проще переживать «приступы» Дара — уж точно не собеседник и не палец на ноге… Уна прилежно кивала в ответ на эти уроки, но ни секунды не верила в то, что когда-нибудь сможет уподобиться Отражениям.

Они творят магию, как дышат. Ведь это, пожалуй, больше всего и отличает их от людей.

Или не это?… Как мало — до сих пор, вопреки всему — она знает об Индрис и Гэрхо. Не говоря уже о мастере Нитлоте, похожем не то на больного костеломью писца, не то на обнищавшего фермера… Затягивая шнурки на сапожках, Уна в очередной раз пожалела о том, что лишена шансов поехать в Долину Отражений. Ей всё чаще казалось: именно там сейчас — её место; там, где зеркала и колдовство, где ей разъяснят наконец, что из сказок тёти Алисии о драконах и боуги было правдой.

Вдали от Кинбралана, его лестниц и терновых шипов.

Вдали от матери. От могил дедушки, отца и дяди Горо.

— Стемнело, Уна. Нам пора выходить.

Уна вздрогнула и очнулась, выбираясь из новой ямы раздумий. Наверное, так можно залезть совсем глубоко — и в итоге не вылезти…

Она сидела в своей комнате, на постели, забросив ногу на ногу, а рядом стояла раскрытая сумка с вещами. Индрис угнездилась на подоконнике, по-девичьи обняв колени; свет масляной лампы со стола мягко золотил её смуглую кожу. Уна с удивлением отметила, что несколько прядей надо лбом Индрис пожелтели — стали совершенно канареечного цвета, как яичный желток. Просто эксперимент — или радость из-за кое-чьего приезда?

— Ты останешься в платье? — Индрис выгнула бровь, критически оглядев Уну. — С подолом можно будет попрощаться. Я бы советовала штаны, — и колдунья с усмешкой похлопала по собственным брюкам; мужская рубаха и куртка, надо признать, тоже ей шли. Уне на миг представилось, как нелепо в этом наряде (а тем более — в балахоне Отражений) выглядела бы она сама.

Тётя Алисия часто повторяла, что внешность и титул в Обетованном ничего не решают. Может, она была права — только вот теперь это вовсе не утешает.

— У меня нет штанов, — терпеливо ответила Уна, пряча смущение.

— Не положено для леди? — понимающе вздохнула Индрис.

— Не положено.

— Что ж, тогда придётся ограничиться этим, — Индрис спрыгнула с подоконника и закрыла окно; Уна с облегчением почувствовала, как прервался, точно перебитый на полуслове, поток холодного воздуха. Ледяная летняя ночь — обычное дело в предгорьях. Матери будет не по себе: она ненавидит мёрзнуть. — Мои, боюсь, будут тебе великоваты… Ну, а в вещи Гэрхо ты и сама побрезгуешь лезть — и я тебя прекрасно пойму. Леди Мора согласилась и ждёт нас внизу. Луна растущая, — колдунья, запрокинув голову, жадно заглянула в ночное небо — хотя Уна знала, что из-за выступов на крыше башни из её окна мало что можно там рассмотреть. — Как нам и нужно… В фазе третьего дня. Близится полночь. Слышишь, ученица, как кричат совы? А как летучие мыши резвятся в вашей усыпальнице?

Уна поёжилась.

— Не так уж смешно.

— А я и не шучу.

Индрис подхватила свой узелок и с полупоклоном открыла перед Уной дверь.

— Прошу на выход, миледи.

Едва Уна сделала несколько шагов по коридору и ступила на витую лестницу, как в глаза ей ударил свет факела. За ним маячило бледное остроносое лицо. Уна была так напряжена и раздосадована мыслями о матери, ежевике и нетопырях в усыпальнице, что нелюбезно вскрикнула — а уже потом сообразила, кто перед ней.

— Господин Нитлот… Простите. Я не узнала Вас, — Уна прижала сумку к груди, как щит, а волшебник смущённо попятился и, кажется, чуть не полетел с полутёмных ступеней. — Не думала, что Вы зайдёте в мою башню. Просто мы уже уходим.

— Знаю, миледи. Это Вы извините меня, — бесцветные губы мастера Нитлота растянулись в улыбке. Он опять пожирал глазами Уну — будто увидел привидение; Индрис с явным намёком кашлянула, и эхо гулко отпрыгнуло от каменных стен. — Не хотел напугать. Не позволите ли к Вам присоединиться? Я варил са'атхэ что-то около семидесяти раз и мог бы подсказать, какие ветви лучше подходят… Советую нижние, а ещё — те, на которые больше попадает лунный свет.

— Са'атхэ?

— Зелье, укрепляющее воинские силы. У нас его ещё зовут «Глоток храбрости», — волшебник улыбнулся ещё шире — с нотками заискивания. — Надеюсь своей помощью исправить утреннюю грубость. Всё-таки я приехал, чтобы понаблюдать за Вашим обучением, а не чтобы… ставить Вас в неловкое положение. Простите ещё раз.

— Зануда, да ты говоришь как придворный. Ох уж мне этот Энтор, — пробормотала Индрис себе под нос. Мастер Нитлот не удостоил её ответом. Уна видела своё отражение у него в зрачках, под редкими ресницами.

«Глоток храбрости». Это зелье уже сейчас не помешало бы ей — как его ни назови.

— Разумеется, господин Нитлот. Пойдёмте с нами.

— Благодарю, миледи.

Маг прижался к стене, вежливо пропуская её вперёд.

— Готовить зелье Вы тоже мне поможете?

— Если Вы не будете возражать.

— Если я не буду возражать, — невозмутимо поправила Индрис. — Я всё ещё наставница леди Уны… Но это так, к слову.

Уна была уверена, что всё происходящее, включая «соперничество» за неё — только искусно подготовленный спектакль. Она шла, выпрямив спину, по знакомому пути: лестница, коридор, ещё одна лестница, переход в центральную башню… Факел мастера Нитлота чадил, тускло освещая гобелены, картины и гербы с пучком осиновых прутьев. Над проржавелыми доспехами её прапрадедушки — лорда Тилмуда, редкого среди Тоури силача — образовалась паутина, и жирный паук копошился в ней, нисколько не боясь шагов и света. Сколько мух за это лето окончили тут свои дни?

— Для меня помогать Вам — это честь. И всё же я знал человека, который был бы лучшим наставником для Вас в искусстве изготовления зелий и снадобий, нежели я, леди Уна.

Слишком неуклюже. Индрис могла бы помочь своему «другу» и придумать что-нибудь поизобретательнее.

Уна не обернулась и не замедлила шаг, крепче прижимая к груди сумку.

— Кого, мастер Нитлот?

— Вашего дядю.

Ну что ж — можно хотя бы не прикидываться дурочкой, делая вид, что она не понимает, о каком именно дяде речь.

— Вы знали лорда Альена?

— О да, довольно близко. И…

— Я не знала его, — перебила Уна, почти бегом пролетая очередной коридор. Страх гнал её, как лань на охоте; добраться бы уже до матери и до этих проклятых зарослей ежевики, не хочу обсуждать это, не хочу знать, не надо… Дар, наоборот, тянул совсем в другую сторону. От присутствия бледного волшебника зеркало нагревалось, сыто впитывая силу. Пожалуйста, только не сейчас. — И не могу судить о его талантах.

— Но, миледи, я хотел бы…

— Чуть позже, господин Нитлот, лучше завтра, прошу Вас, — протараторила Уна, мысленно считая шаги до обеденного зала, где ждала мать. Ещё примерно двадцать… пятнадцать… десять… а вот и двери, чудесно. — Я устала, и мне нужно сосредоточиться. С удовольствием выслушаю всё, что Вы собирались мне рассказать о лорде Альене, но завтра, завтра.

«С удовольствием»? Это вряд ли.

Тётя Алисия говорила о Ривэне, лорде Заэру — его ближайшем друге. О том, кто знает его судьбу. Он тоже в Дорелии. Знакомы ли они с этим бледным, так метко прозванным Индрис Занудой? И если да — стоит ли…

Мастер Нитлот издал невнятный звук за её спиной, однако было поздно. Уна перешагнула порог; мать поднялась со стула ей навстречу.

Леди Мора устроилась у камина и грела ноги, поставив их на обитую бархатом скамеечку. Как только она встала, скамеечку услужливо отодвинула Савия. Мать с прищуром поглядела сначала на Уну, потом — на обоих волшебников, но ни с кем не поздоровалась.

— Опаздывать — дурной тон, господа. Особенно ночью. Особенно в чужом доме, — она напоказ зевнула, прикрыв ладонью рот. — Ну что, мы идём наконец? За земляникой — или что там вам нужно?…

* * *

Ночь была тихой и влажной: отяжелевший за день воздух отдыхал от дождя. Над башнями Кинбралана и чёрной громадой Синего Зуба мерцали мелкие, до обидного далёкие звёзды. Они разбрелись по небу, будто непослушные козы или овцы, а пастух — рожок месяца, — казалось, отчаялся их поймать.

Пройдя по подъёмному мосту, Уна зачем-то оглянулась. Кинбралан коряво возвышался над зубцами стены, в темноте почти срастаясь со скалой позади себя. Уне впервые (не к месту) подумалось, что в его стремлении приникнуть к Синему Зубу есть что-то трогательное — как если бы чудовище, позабыв ненадолго о своей чудовищной сути, льнуло к хозяину. Дракон или, например, оборотень — к человеку.

Уна вздохнула и снова посмотрела вперёд. Тропинки сетью сбегали вниз по каменистым холмам, сливаясь в подъездную дорогу; сейчас она еле проглядывала из мрака и была совершенно пуста. Дальше по ней, на юго-востоке, чернел небольшой лес Тоури. Охотничьи угодья дяди Горо, теперь — ничьи. Оттуда, как и предсказывала Индрис, донеслось надсадное уханье совы; почему-то это заставило Уну улыбнуться. Часто ли совы тревожат по ночам крестьян Делга и Роуви? Их деревушки — с другой стороны от леса, в низине ещё восточнее; наверное, крики лесных птиц дотуда не долетают. Как, впрочем, и возня нетопырей в усыпальнице и заброшенных башнях.

Всё-таки есть свои — странные — преимущества в том, чтобы быть леди Кинбралана…

Крестьяне рано ложатся. Сейчас они, должно быть, уже спят в своих хижинах, закончив работу на полях — спят и видят мирные сны. Им не нужно собирать серебряным ножом листья ежевики, чтобы потом высушить их и растолочь серебряным же пестиком. Не нужно учиться варить зелья (похлёбки на семью ведь вполне достаточно), с ужасом ждать людей наместника Велдакира и отворачиваться от правды в молочном тумане зеркал… Точнее — собственного зеркала. Зеркала на поясе, дарованного магией и огнём.

Им нужно было в другую сторону — на запад. Уна свернула на нужную тропу и пошла первой, ни у кого не спрашивая разрешения. Индрис молча подала ей масляную лампу. Мастер Нитлот нёс факел; никто из них почему-то не стал прибегать к заклятию, чтобы сделать свет ярче. Наверное, из-за присутствия матери. Или просто — из-за ночного покоя и всеохватной тишины, которую боязно нарушить.

Довольно долго никто ни с кем не разговаривал. Индрис и мастер Нитлот чуть отстали, так что уже на полпути к усыпальнице вдруг оказалось, что Уна и леди Мора идут рядом. Через плечо Уна бросила на Индрис злобный взгляд, но та так увлечённо шепталась о чём-то с волшебником, что не соизволила хотя бы прикинуться виноватой.

— Мокрая трава, — процедила мать, приподнимая подол. — Платье испорчено.

Уна не знала, что ответить, и сочувственно вздохнула.

Они уже почти добрались: за очередным невысоким холмом показались светло-серые стены и сводчатая крыша усыпальницы Тоури. На дверях висел медный замок (ключ теперь хранится у матери), а у ступеней входа врастал в землю замшелый валун с высеченным фамильным гербом. Уне говорили, что когда-то валун был статуей богини Дарекры — очень древней, — но время так исказило её, что от черт старой ткачихи в итоге совершенно ничего не осталось. Бесформенный валун — и странный круг (из плоских, отшлифованных камней) на земле неподалёку от него. Уна думала, что раньше здесь располагался жертвенник Дарекры (по крайней мере, это было бы логично — в те века, когда в честь четвёрки богов ти'аргцы, подобно альсунгцам и кочевникам Шайальдэ, ещё не гнушались резать петухов и козлят), но вот тётя Алисия считала иначе. «Боуги собирались здесь в лунные ночи, чтобы плясать и пить дикий мёд!» — твердила она Уне в детстве, и её тёмно-голубые глаза восторженно сияли. Уна уже тогда сомневалась в существовании боуги — по крайней мере, в том, что они когда-то жили в этой части Обетованного, — но предпочитала не спорить.

Все сказки о боуги, оборотнях и кентаврах (и о драконах, конечно — в первую очередь) хлынули ей в память сейчас, когда она увидела, как к выступающему фундаменту усыпальницы сползаются разросшиеся кусты, а у самой тропы дремлет резной папоротник. В рощице за холмом были всего-навсего вездесущие осины и несколько чахлых вязов — ничего интересного; Уна давным-давно не забредала туда, даже во время своих одиноких прогулок. Вот только этой ночью казалось, что вокруг заурядного места клубится магия… У Уны сдавило виски, и она нервно стиснула зеркало свободной от лампы и сумки рукой. Может, всё дело по-прежнему в присутствии мастера Нитлота?

Нет. Хватит себя обманывать. Дело — в ней самой.

Всегда в ней самой.

Стараясь не смотреть на усыпальницу, Уна вступила в заросли осин и подняла повыше лампу. Круглые листья чуть колыхались, несмотря на безветрие — как всегда… Мать недовольно сопела, вслед за ней пробираясь по траве и перешагивая через корни.

Уна мрачно подумала, что Индрис сильно пожалеет, если в рощице на самом деле не окажется ежевики.

Свет месяца и звёзд сюда почти не проникал: так густо росли деревья. Уна побрела вдоль кустов, поднося лампу то к одному, то к другому в надежде высмотреть листья нужной формы и тёмно-фиолетовые пузырчатые ягоды. Цвета, как у любимого платья матери… Мастер Нитлот и Индрис совещались вполголоса где-то совсем далеко — наверное, только вошли в рощу. От напряжения между нею и матерью воздух почти трещал и искрился; Уна с тоской вздохнула и прикрыла зеркало плащом.

— Ты действительно нуждаешься в этом, Уна?

Она вздрогнула: не верилось, что мать заговорила первой. Очередной куст без единой ягоды; и где бахвальски обещанное Индрис «полным-полно»?

— В листьях ежевики? Это для зелья. Индрис хочет научить меня…

— Нет, в этом вообще. В уроках этих проходимцев. В магии.

В мягком голосе матери не слышалось ни страха, ни отвращения — зато улавливался упрёк. Уна осторожно покосилась на неё.

— Они не проходимцы. Они не требуют ни денег, ни чего-то ещё.

— Вопрос не в деньгах, и ты это знаешь, дорогая, — мать подошла ближе и коснулась её локтя; Уну обдало приторностью роз и ванили. Дорогая?… — Я лишь хочу защитить тебя. Хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью. Теперь, без отца и дяди… Я понимаю, как тебе нелегко, но, возможно, ты зря отдаляешься от меня? Девочка моя, я мечтала о любви и счастье для тебя. Не о зельях, птичьих костях и заклинаниях.

Что ж, видимо, придётся сейчас.

Индрис права: надо было уже давно.

— Но что, если всё это — часть меня? — Уна остановилась под осиной и опустила лампу — так, чтобы лицо осталось в тени. Сердце колотилось, совсем как в тот больной день, когда она получила зеркало. — Если я не могу без всего этого? Я родилась с этим, мама. Мне это нужно. Заклинания, и зелья, и птичьи кости… — Уна сглотнула — но горло было сухим, как гербарии, аккуратно составленные по заданию профессора Белми. — Прости, но это не изменить. Я ведьма.

— Какое ужасное слово, — сдавленно прошептала мать. Осиновый лист ласкал её круглую щёку, точно детская ладонь; наверняка он был мокрым, но она не замечала его. — Не зови себя так, прошу.

— Тогда ты не зови себя леди Тоури. А Индрис с мастером Нитлотом пусть не зовут себя Отражениями. А тётя Алисия — матерью двух детей, — Уна на миг прикрыла глаза. Она уже и не помнила, когда в последний раз позволяла себе говорить с матерью таким тоном. Вполне возможно — никогда: смелости хватало обычно лишь на мысленные жаркие речи или на безмолвный протест. Дядя Горо вёл себя иначе, и доставалось ему значительно больше. — Мы — те, кто мы есть, мама. Ни больше, ни меньше.

Голоса Отражений отдалились ещё сильнее, в глубь рощи. За стволами осин рыжел дрожащий огонёк — факел мастера Нитлота.

Мать закрыла руками лицо. У Уны упало сердце: о, пожалуйста, только не слёзы… Этого она не выдержит. Всё будет потеряно. Все серьёзные разговоры полетят в бездну.

— Я боялась этого… О, я так этого боялась. Ещё до того, как ты родилась.

— Боялась чего? Что мне передастся магия Тоури?

Мать кивнула было, но потом затрясла головой — и тут же неуместно хрюкнула от смеха. В её красивом лице проступило что-то безумное. Уна прижалась боком к кустам.

— Ах, всё же это было так глупо… С моей стороны… Ужасно глупо. Но уже поздно. Ты права: ничего не исправить. Дарет и Горо мертвы, Риарт Каннерти — тоже, а тебя должны учить эти твари… Выхода нет.

— Моя магия как раз и сможет защитить нас. Если есть кто-то, кто желает нам зла, у него будут причины остерегаться, — Уна слышала, как жалко и неуверенно звучит её голос, особенно в безмолвной темноте, под шорох осин. Хорошо бы мать не слышала того же… Сова ухнула где-то рядом — перелетела из охотничьего леса за ними следом? Уна дёрнулась от неожиданности и подумала, что для полной картины не хватает только воя волков. — Ты ведь не веришь, что это были просто разбойники? Там, на тракте?

— А есть разница? — мать дёрнула плечом и выпрямилась, постепенно успокаиваясь. Уна смотрела, как она проводит кончиком языка по пухлым губам — точно Мирми, отведавшая сливок, — и понимала, что момент безнадёжно упущен. — Разбойники или наёмные убийцы… Они в прошлом. А нам нужно жить дальше, Уна. Мы обязаны жить дальше.

— Ты не обращаешься ни к наместнику Велдакиру, ни к королю. Я думала…

— Зачем лезть в улей — чтобы пчёлы разлетелись и ужалили? Нет, Уна, — мать грустно улыбнулась. — Нам никто не поможет. Если и выяснится, кто подослал этих негодяев, это не вернёт твоих отца и дядюшку… Они гниют вон там, — она кивнула в сторону усыпальницы. — И так теперь будет вечно. У Горо было полно врагов в Ти'арге. Больше, чем ты думаешь. Да и юный Риарт мог связаться с дурными людьми… — она вздохнула. — Как бы там ни было, я не желаю и не стану впутывать в это тебя. Никакая грязь не должна тебя касаться.

Уна хотела перехватить поудобнее тяжёлую лампу, но случайно прижала палец к раскалённому стеклу и зашипела от боли.

— То есть ты смирилась? Ты согласна оставить всё, как есть, и не добиваться правды?

— Правды иногда лучше не добиваться, — веско сказала мать.

В груди у Уны что-то горело — с неприятным и жирным чадом, как факел мастера Нитлота. Она поняла, что не скоро сумеет озаботиться поисками ежевики.

— Так чего же тогда ты хочешь от меня?

— От тебя, дорогая? Ах, сущих пустяков. Выйди замуж за достойного лорда и будь счастлива — только и всего. Как только закончится траур, мы подыщем…

— Как только закончится траур? — Уна бросила сумку на землю, стараясь унять дрожь в пальцах. Дар огненной рекой давил изнутри ей на вены, шептал ужасные слова на чужих языках — слова о ненависти и мести. Мать попятилась. — По-твоему, всё это так легко?… Теперь, когда мы без отца и дяди Горо, когда убили Риарта? Когда я стала… белой вдовушкой? — Уна усмехнулась. — Так ведь это называют крестьяне — невесту, у которой умирает жених?

Мать поморщилась.

— Милая моя, я столько раз говорила: повторять все эти нелепицы за простолюдинами…

— Я не пойду по этой дороге, мама. Ты не заставишь меня — разве что силой. Я выясню, кто убил дядю Горо и с кем, как ты сказала, связался Риарт… И что было в том письме, что ты приказала сжечь. Клянусь.

— А я клянусь, что не позволю! — женщина с осиновым листом на щеке тихо шагнула к Уне; её рука взметнулась в повелевающем жесте. Глаза казались чёрными, а не карими — двумя кусочками чёрного стекла на бледном, белом при луне, лице. — Этого не будет, Уна, пока я твоя мать! — её окрик вспугнул стайку ночных мотыльков, и они покинули куст, печально трепеща крыльями. — У тебя другая судьба. Отражения не будут вертеть тобой, пока я жива!

Всё. Терпеть Уна больше не могла. Она видела, как в неё — в переполненный кувшин — гулко и медленно, захватывающе медленно, падает большая последняя капля. Красная — не то вина, не то крови.

Она поставила лампу на траву, тоже подняла руку, и между пальцев затрещали крошечные голубоватые молнии. Мысленно произнесённого, пропущенного через сито воли заклятия хватило, чтобы удерживать их, — но Уну так трясло, что она не была уверена, надолго ли его хватит.

— Если мать — то скажи мне правду. О чём ты жалеешь? Что было «глупо с твоей стороны», мама? — одна из искрящихся молний дотянулась до куста, и несколько листков тут же осыпались пеплом. Под ними Уна увидела целую россыпь ягод ежевики — но это было уже неважно. — Я хочу знать. Я должна. Ты знаешь, о чём я.

Не отводи взгляд не смей отводить взгляд смотри на меня — я требую.

Сила переполняла Уну; она сжала зубы и направила её в зеркало — так, чтобы пучок молний разгорелся ярче. Мать смотрела на неё, не моргая и жалко скривив рот; по напудренным щекам текли слёзы.

— Уна… О боги… Чего ты хочешь? Ты знаешь всё… То письмо…

— Нет, не письмо. И не наместник Велдакир. И не Риарт. Правда, мама — Та Самая. Мой Дар. Наше прошлое, — спроси прямо — змеиным жаром в виски. — Кто мой отец? Дарет Тоури?

У леди Моры подкосились колени. Она обняла осину, чтобы не упасть: роскошно струящаяся ткань плаща окутала серую, невзрачную кору.

На куст ежевики уселась сова. Повернула голову; жёлтые глаза-блюдца с немым вопросом впились в человеческую женщину. Ох уж эти люди — любой пустяк причиняет им боль…

Ответ Уна не услышала, а прочла по губам.

— Его брат. Альен.

ГЛАВА XIV

Альсунг, наместничество Ти'арг. Город Веентон

— Посмотри-ка, Шун-Ди-Го, что я нашёл в лавке этого толстяка… Как там его? Похож на шмеля из племени Двуликих-насекомых.

Шун-Ди вздохнул. По тону Лиса можно было сделать однозначный вывод: все на свете оборотни-насекомые заслуживают глубочайшего, чуть насмешливого презрения. Как, впрочем, и все толстые лавочники.

Лис только что вынырнул из ближайшего переулка (он любил появляться вот так — будто из-под земли вырастая), небрежно помахал Шун-Ди и двинулся к нему вдоль торговых рядов. Это было, по меньшей мере, необычно: мало что могло заманить Лиса на рынок, да и вообще — заставить озаботиться чем-то хозяйственным. Разве что особенно аппетитное мясо или колбасы, которыми славится Ти'арг — с жирным сыром или летними пряными травами. Этой страсти Лиса Шун-Ди не разделял, страдая изжогой от грубой северной кухни; но он был, увы, в меньшинстве.

Ибо Иней обожал мясо не меньше Лиса — иногда, как с благоговейным ужасом замечал Шун-Ди, даже больше. Комочки его мышц под серебристой чешуёй день ото дня росли и плотнели, крылья становились мощнее, на шее и макушке чётко обозначились изящные, острые гребни панциря. А ведь и единственной луны не прожил на свете… Маленькому юркому телу требовались еда и простор — слишком много еды и простора, больше, чем они могли себе позволить. Тесные, пыльные комнатки гостиниц и постоялых дворов запросам дракона явно не соответствовали.

Да и Шун-Ди в качестве опекуна, пожалуй, был далёк от совершенства. Иногда он думал, что его старик-воспитатель подошёл бы лучше. Да что там — даже практичный Ниль-Шайх или Сар-Ту, который привык возиться с животными… В те (нечастые) минуты, когда восторг от хмельного, острого запаха приключений и опасности сменялся размышлениями, Шун-Ди спрашивал себя, на своём ли он всё-таки месте? Он перебирал чётки в молитве Прародителю, но удавалось повторять про себя лишь: я еду неведомо куда в обществе дракона и оборотня. Я, Шун-Ди-Го, аптекарь с кровью раба.

Тогда на него накатывали тоска и растерянность. От них не спасали ни новые песни Лиса, ни скачка верхом по торговому тракту (с кожаным рюкзаком за спиной — его Шун-Ди купил в Хаэдране, проколол три крупных дыры и теперь всегда перевозил Инея в удобном укрытии; день ото дня дракончик тяжелел и всё больше оттягивал спину). Не спасала и греющая сердце, благодарная память о Сар-Ту — о головорезе, который мог выгодно продать их жизни, но не воспользовался этой возможностью. Такой поступок не просто дорогого стоил: в Минши его смело можно было счесть подвигом.

Лис не понимал этого — просто не мог понять. В ответ на рассказ Шун-Ди о великодушии капитана (взахлёб, с вытаращенными глазами) он лишь дёрнул плечом и сказал: «Ну и хорошо». И больше они не возвращались к этой теме.

«Ну и хорошо». Словно так сделал бы кто угодно. Лис либо чересчур верит в людскую честность (в чём Шун-Ди сомневался: наивным его и в племени-то нельзя было назвать), либо (более вероятно) считает, что все вокруг чем-то ему обязаны. Шун-Ди, собственно, знал ответ. Эта черта в Лисе притягивала его не меньше, чем отталкивала: сам он никогда не мог позволить себе быть таким…

Свободным?

…Лис теперь стоял перед ним, потрясая белым павлиньим пером для письма и маленькой чернильницей в форме сливы. В чернильнице не было ничего особенного, а вот перо белого павлина — дорогая редкость и в Минши. Непонятно, как Лис раздобыл его в Веентоне, северноти'аргском захолустном городишке с пятью улицами.

Шун-Ди отбросил неприятные сопоставления (захотелось по старой привычке потереть костяшкой пальца клеймо-перо на лбу — о, павлинов он ненавидел…) и кисло прикинул в уме, сколько золота у них осталось. Результат не радовал. Шун-Ди не был жадным, а в отношении Лиса — тем более, но извести в себе расчётливого торговца, окончательно подменив его сумасбродом, было не так-то легко.

И всё же — всё же Лис улыбался так широко и белозубо, что невозможно было не улыбнуться в ответ.

— Красивое перо, — сказал Шун-Ди, кивком поблагодарив мясника. Тот взвесил большой пучок пахучих колбас и засуетился, пытаясь втиснуть их в мешок Шун-Ди. Мясом теперь приходилось запасаться почти ежедневно — учитывая странную компанию, в которой он путешествовал. — Но у нас не так много денег.

Лис беспечно пожал плечами и мазнул Шун-Ди пером по уху. Было щекотно и отчего-то стыдно; Шун-Ди отпрянул.

— Не устоял, прости, — объяснил Лис — и кто разберёт, жест или покупку. — Всегда хотел писать пером павлина, да ещё и белого… В Минши меня оценили бы, как ты считаешь?

— Наверняка, — без одобрения признал Шун-Ди, пытаясь одновременно завязать мешок и расплатиться с мясником. Лис стоял рядом, покачиваясь с носка на пятку, и помогать определённо не собирался. — Но Прародитель учил: «главное — что написано и сказано; как — уже цветы на дереве, но не его ствол и корни».

Они говорили по-ти'аргски, а переводить изречения Прародителя у Шун-Ди никогда не получалось. Он вообще не думал, что такое под силу смертному. Поэтому и произнёс фразу так, как она звучала в подлиннике; услышав миншийскую речь, мясник насторожился. Стоял пасмурный день (тучи и дожди вообще преследовали их со дня прибытия в Хаэдран — местные говорили, что ветер пригнал непогоду со Старых гор), так что рынок Веентона, и обычно не людный, не кишел покупателями. У прилавка мясника, кроме Лиса и Шун-Ди, стояла только старушка с бородавкой на носу — она так подозрительно присматривалась к говяжьей печени, словно чуяла в ней яд или злые чары.

Лис, конечно, не обратил внимания на нахмуренные брови мясника — кивнул и зачастил по-миншийски, со своим диким гортанным выговором:

— Понимаешь, Шун-Ди-Го, сегодня ночью я написал новую песню. И решил, что без нового пера тут не обойтись… Покажу, когда вернёмся в гостиницу. Это совсем новый ритм, ты такого ещё не слышал — ни в словах, ни в музыке. Может быть, странно для этих краёв, но…

— И о чём же песня? — Шун-Ди с нажимом спросил это по-ти'аргски. Потом обвёл взглядом небольшую площадь, стараясь припомнить, что ещё им понадобится, чтобы завтра продолжить путь к замку Кинбралан, дому лордов Тоури. Хлеб и сыр, орехи, запас мяса для Лиса и Инея, новая подкова для лошади Лиса… Действительно, пора ехать. Они и так слишком задержались в Веентоне.

— О драконе и девушке-воительнице, — сказал Лис, залихватски тряхнув золотым хвостом. Его узкое лицо светилось довольством. — Об освобождённом королевстве.

Разговор сворачивал в опасное русло: на рынке такие вещи точно не стоит обсуждать. Шун-Ди отлично помнил предупреждение Сар-Ту — о некоем Риарте Каннерти и его бунтарских планах против наместника. Здесь, в Ти'арге, Лис не мог не писать «об освобождённом королевстве»; ещё бы… Лис тянул вдохновение, как сок или кровь, из всего, что попадалось ему в жизни, — точно так же, как (при благоприятном раскладе) мог скупить все яркие и необычные вещицы, на которых только останавливались его жёлтые глаза. И не думать при этом ни о деньгах, ни об окружающих — они же двуногие, что с них взять?…

В Лисе это было… правильно — и как в оборотне с тутовой дудочкой, и как в менестреле, который прячет под бархатной курткой запасной набор струн для лиры и носит щегольские сапожки из кожи вепря. Это влекло.

Но тему срочно нужно было пресечь, а заодно отойти от злосчастного прилавка.

— Послушаю с радостью. Но, Лис, я ведь оставил тебя с нашим подопечным — так с чего ты, во имя бездны, разгуливаешь по городу? И зачем для новой песни новое перо? Нам ведь надо растянуть эти деньги до самого Кинбралана…

Мясник громко охнул, а старушка вздрогнула и посеменила прочь от прилавка, бормоча молитвы Шейизу и Льер. Проклиная себя, Шун-Ди осёкся — но было уже поздно.

— Кинбралан? Так вы едете в Кинбралан, господа чужестранцы? — мясник поскрёб курчавую бороду и неодобрительно покачал головой. — Замок Тоури… Тут недалеко, конечно, да вот только место дурное. Разное я про него слышал. Лучше б вам туда не соваться.

— Что же в нём дурного? — оживился Лис, игнорируя Шун-Ди, который незаметно потянул его за рукав. — Наверняка какие-нибудь сплетни, уважаемый. Обо всех древних родах такие ходят.

Мясник со вздохом взял сухую веточку и принялся сосредоточенно отгонять мух от кровавых кусков свинины. Видно было, что отвечать он не хочет.

— Обо всех-то обо всех, да о Тоури — особенно. Я родом с предгорий, из Волчьей Пустоши… У нас их зовут «лордами ночи», или уж просто — лордами-колдунами. Проклятый род. А с недавних пор там и вовсе скверно… — мясник понизил голос, а веточка запорхала в его жилистых руках с удвоенной скоростью — несмотря на то, что мухи давно разлетелись. — Говорят, над Кинбраланом и скалой Синий Зуб как сгустились тучи в середине лета, так с тех пор и не расходятся. Гром и молнии, говорят, так и хлещут, так и хлещут, и дожди льют прямо на замок. Эакан гневается, да и Льер тоже. Не к добру это. Я им раньше, Тоури то есть, мясо продавал, иногда даже сам возил, а теперь… Ну их в бездну.

Лис опёрся локтями на прилавок, приподнял брови, всем своим видом показывая интерес. Мясник мельком усмехнулся в бороду: ему это явно польстило — да и соскучился, наверное, бедняга, наедине со своими тушами.

— А что такого случилось в середине лета? Вы сказали — «с недавних пор»…

— Ох, тёмная история, господин, — мясник вздохнул ещё горестнее. — Погибли у них разом двое, болотная нечисть знает как: лорд Гордигер, последний хозяин, и его брат. Он был немощный — ну, знаете, ноги отсохли. Не ходил с молодости. А чуть раньше было сами знаете что… Разве не знаете? — увидев лицо Лиса, мясник всплеснул руками; Шун-Ди отодвинулся, чтобы на него не попали капельки крови. — Да вы точно издалека, я гляжу! Убили славного лорда Риарта Каннерти. Видел я его раз — ох и красавец же был, принцу впору! Каннерти много для Веентона добра сделали, даже стены наши заложили… А лорда Риарта зарезали, вот так взяли и убили во сне, — выпуклые глаза ти'аргца чуть-чуть увлажнились — или, может, дело в игре света?… Шун-Ди удивился: он никогда не думал, что мясники могут быть настолько впечатлительными. — Почти мальчика, представляете? В Веентон глашатай приезжал с новостью. Обещали награду за поимку убийц — а кто ж их поймает, скотов? Нанял, наверно, кто-нибудь из богачей этих — ну, из Кезорре — их завтра и след простыл, уплыли на юг… Я бы их по кускам псам скормил, а не голову рубил, как король Хавальд велит — да что от меня проку!..

— Ужасно, — Лис скорбно (и очень естественно — нельзя отрицать) прикусил губу, прикрыв веки длинными пальцами. Мясник был уже совсем на слезе: «молодой красивый господин», к тому же златоволосый и не по-здешнему смуглый, должно быть, напомнил ему покойного лорда. — И правда, просто возмутительно… Но, любезный, как же с этим связаны беды семьи Тоури? Что-то я не понимаю.

— А так, что их дочка, девчонка, была обручена с лордом Риартом. У жены сестра младшая в их замке прислугой — потому я столько и знаю, — горделиво приосанясь, сообщил мясник. — Свадьбу должны были не то в этом году справлять, не то в следующем. А теперь — пожалуйста: белая вдовушка. Такую и замуж никто не возьмёт: побоится несчастий.

Значит, в замке Кинбралан есть молодая девушка? Девушка на выданье — то есть, в соответствии с обычаями Ти'арга, ей как раз около двадцати?

Примерно столько лет назад и исчез, свершив своё великое дело, Повелитель Хаоса. Шун-Ди подумал об Инее, и сердце пропустило удар.

— А как Вы сами считаете, кто мог это сделать? За что убили Риарта Каннерти? — прямо (на взгляд Шун-Ди — чересчур прямо) спросил Лис.

Мясник кашлянул в кулак и сразу отступил отгонять невидимых мух.

— Ну, это уж не моего ума дела.

Лис улыбнулся со всей очаровательной хищностью, на которую был способен, и промурлыкал:

— А между прочим, я ни разу не ел таких дивных колбас, как Ваши… То, что продают в Дорелии, больше похоже на перекрученную бумагу. А в Кезорре мясники всегда обманывают при расчёте — знали бы Вы, какие плуты!

Мясник мило, по-детски покраснел.

— Да что Вы, не стоит того моё ремесло, господин…

— Конечно же, стоит! — торжественно провозгласил Лис. — И моему другу колбасы тоже пришлись по душе, а он весьма разборчив в еде.

Догадавшись, что другом Лис назвал не его, а дракончика, Шун-Ди не удержался и фыркнул. Мясник тем временем бесповоротно растаял.

— Ну спасибо, уважили… Так и быть, скажу. Много кто говорит, что молодой лорд Риарт якшался с коронниками, но вы в эту чушь не верьте. Он был честный парень — это сразу видно, — а коронники… Просто банда разбойников, да простят их боги. Возились тут в округе последние года полтора, подбивали народ на бунты да непокорность… Да ничего, наместник Велдакир отыщет на них управу. Если уже не отыскал, хе-хе.

Лис и Шун-Ди переглянулись.

— Коронники? А почему такое странное название? — невинно спросил Лис.

Мясник брезгливо поморщился, достал из-под прилавка свиную голову и с громким стуком водрузил её на колодку для разделки.

— Да тем, кто грамотный, они всё письма рассылали — на синей бумаге, а в углу герб с золотой короной. Говорю же: тронутые, да помилует их Дарекра в чертогах смерти.

Синяя бумага и золотая корона. Шун-Ди знал, что прежние знамёна Ти'арга — времён до Великой войны — были синими, с золотой окантовкой.

Эти цвета и корона означали свободу.

Шун-Ди видел, как алчно дрогнули ноздри Лиса — вовсе не от смеси мясных запахов. И понял, что этой ночью Двуликий напишет ещё одну песню.

* * *

Гостиница, где они остановились (в Веентоне, с его невеликим выбором, их было всего две — причём одинаковой степени убогости: Шун-Ди не сомневался, что его приятели-купцы побрезговали бы даже порог переступить), носила гордое имя «Ворота героев». Непомерно гордое для потемневшего от копоти, выкрашенного ядовито-зелёной краской здания на хлипком каменном фундаменте. Как пояснил Шун-Ди и Лису словоохотливый хозяин, его отец, прошлый владелец, переименовал гостиницу после взятия альсунгцами Академии. Его друг и названый брат, мечник, погиб в пехоте Ти'арга, защищая знаменитые Ворота Астрономов. И с тех пор на грубо сколоченной табличке над входом красовался не полунепристойный рисунок с лягушками, как раньше, а изображение ворот в окружении звёзд.

Шун-Ди тянуло полюбопытствовать, кого отец хозяина считал «героями»? Вряд ли победивших воинов королевы Хелт. А если так, при внимании властей у него могли бы начаться большие неприятности…

Но, видимо, наместнику и королю было мало дела до захудалой гостиницы в приграничном городишке на северо-западе. И Шун-Ди решил не задавать лишних вопросов: в Минши детей с младенчества учат уважать чужие тайны. Ведь Прародитель дал каждому и жизнь, и право ею распоряжаться; сталкиваясь по торговым делам с ти'аргцами, дорелийцами и (особенно) кезоррианцами, Шун-Ди с каждым разом понимал их всё меньше. Для них лезть в чужие дела было совершенно естественно — и их не смущало, что Шун-Ди теряется от вопросов по поводу годовых доходов, мнения о Великой войне или вере в Прародителя. Отвратительное чувство — будто посторонние копаются пальцами его миске с рисом.

А ти'аргцев, тем не менее, всё ещё считают народом учёных и мудрецов… Даже сейчас, когда на них так ощутимо (для Шун-Ди) влияют прямолинейные нравы альсунгцев — от суеверий и отвращения к магии до страсти к морю и презрительного отношения к женщинам. Удивительно, как долго не отмирает привычка.

К тому же — хватит уже и того, что им самим снова придётся прятать Инея. А с таким малобдительным стражем, как Лис, это вдвойне трудно.

Впрочем, Лис как раз, наоборот, запросто сблизился с хозяином: уже в их первый вечер в Веентоне, когда выезд на тракт отложился из-за очередного дождя, он увлечённо болтал с ним о политике над бутылью вина с пряностями. Изысканную ругань в адрес «потрясающего безумца» (Лис обожал по-песенному броские формулировки, царапающие слух), короля Ингена Дорелийского, и сплетни-предположения о том, что теперь творится в Феорне и что предпримут кочевники Шайальдэ, он перемежал песнями под мелодии на лире. Мелодии были такими нежными, а голос Лиса — таким пронзительно-сладким, что Шун-Ди в тот вечер рано ушёл в комнату; а вот молодая, миловидная жена хозяина ещё долго оставалась внизу…

Скоро Шун-Ди понял, что голубоглазая ти'аргианка — одна из причин, задерживающих их в Веентоне. Не то чтобы его не радовала бесплатная добавка к обедам или то, как быстро и напрочь «господин менестрель» очаровал расторопную женщину (хотя это, пожалуй, всё-таки чуть-чуть раздражало…) — но, о Хаос, им же нужно ехать. Да, главный торговый тракт Ти'арга привёл их сюда, но до Кинбралана ещё несколько дней пути, а обстановка там, как выяснилось, тревожная. Несколько дней — это много, безумно много; Иней так быстро растёт и меняется, и никто из них не может сказать, что он вытворит сегодня или завтра. Например, порвёт в клочки заветный рюкзак (как уже делал с вещами Шун-Ди и порывался — с длинными волосами Лиса) или начнёт наконец дышать раскалённым паром; и вот тогда его точно не спрячешь…

Да, дорог каждый час, и пора в дорогу. Надо сказать об этом Лису. Судя по всему, предполагаемый хозяин Инея (ах да — кажется, всё-таки хозяйка) в опасности, как и они сами. В Ти'арге действует сила, враждебная и наместнику Велдакиру, и Светлейшему Совету — поэтому нельзя терять бдительность.

Шун-Ди уже не помнил, когда с таким трепетом относился к каждому мигу в сутках, от Часа Соловья до Часа Совы. Пожалуй, только на западе, где мгновения хотелось жадно удержать, подольше носить в себе, кричать времени «стой!» — за их нервную, полусумасшедшую, изумрудно-зелёную красоту.

Здесь, в Ти'арге, красота тоже была, но другая. Дождливая, серо-синяя, тёмно-бирюзовая у моря и блёкло-лиственная в перелесках и холмах. Сумрачная — в предгорьях и вечно туманных набросках Старых гор на горизонте. Теперь ещё серебристая — из-за Инея, и…

И золотая. Из-за Лиса.

По пути Шун-Ди собирался с духом, чтобы начать важную дискуссию, а Лис задумчиво вертел в пальцах павлинье перо, будто что-то про себя рассчитывая, и время от времени с подфыркиваньем шептал: «Коронники, надо же…» Едва переступив порог «Ворот героев», Шун-Ди решительно вдохнул… и выдохнул — потому что их встретил непривычно суровый взгляд хозяина из-за стойки.

— Ну и как вы это объясните, господа? Что творится в комнате? У вас там болотные духи плясали, что ли — или может, пьяные гномы?

Хозяин хохотнул, но как-то невесело. Лис летучим жестом погрузил перо в карман куртки.

— Не имею чести знать никого из славного народа агхов, господин мой, — пропел он — сладко, как и положено менестрелю. Шун-Ди холодел и бледнел, стоя за его угловатым плечом. — Но, если мои ограниченные знания верны, дети гор очень сдержанны в питии хмельного… Более сдержанны, — (вздох сожаления), — чем мы, люди.

В другое время Шун-Ди обязательно оценил бы тонкую, как свёрток полупрозрачного шёлка, издёвку в словах Лиса (трудно даже представить, чего Двуликому стоило сказать «мы, люди») — в другое время, но только не сейчас.

«Иней», — стучало у него в голове, пока насупленный хозяин медленно-медленно убирал под стойку расчётную книгу. Если он видел Инея или просто догадался… Если донесёт градоправителю Веентона (наверняка альсунгцу — почти все градоправители в Ти'арге сейчас альсунгцы или, по меньшей мере, личные ставленники и друзья короля Хавальда)… Да не допустит такого Прародитель. Прислушиваясь к мёртвой тишине наверху (немногочисленные постояльцы, видимо, дремали или разошлись по делам), Шун-Ди попытался представить, что будет дальше. Градоправитель, наверное, сразу обратится в Академию, к наместнику Велдакиру — ибо это ведь дело чрезвычайной срочности. Дракон в королевстве! Настоящий дракон, с крыльями и клыками, совершенно как в легендах, песнях и сказках!..

И неважно будет, что мать Инея, Рантаиваль Серебряный Рёв, дарила ему свои рокочущие песни на западном материке. Неважно, что крылья её пронзали воздух во славу сына — над холмами, лесами и реками, вода в которых чище алмаза. Неважно, что она согревала его паром своего водяного дыхания и мягкой, горячей чешуёй живота — чтобы он вырос большим и сильным, со своей особенной судьбой. В золоте глаз Рантаиваль — уже тогда, когда Иней, оставаясь зародышем под скорлупой, не имел ни имени, ни оформленного тела, ни сознания, лишь отчаянную драконью душу, — отпечаталась эта судьба. Драконица знала: сын должен будет служить тому, в ком продолжила течь бедовая кровь Повелителя Хаоса. Должен будет отправиться за океан — первый дракон-мореплаватель за долгие годы барьера…

Всё это не имеет значения для наместника, короля и лоснящихся от ароматных масел, лукавых вельмож Минши. Для них Иней станет всего-навсего непобедимым оружием в Великой войне, бронированной угрозой Дорелии… В перспективе — главной мощью Хавальда, его сыновей и внуков. Если, конечно, Совет на самом деле всё же изменил своё решение и собирался поддержать наместника, а не бунтовщиков, — в чём Лис был совершенно уверен. При таком питомце кто посмеет оспаривать у короля статус властелина Обетованного?

Никто, включая магов. Ни Отражения, ни правители Кезорре, ни сумасшедший красавец Инген Дорелийский не смогут противостоять ему.

И Светлейший Совет тоже не сможет… Но сначала убедится в измене Шун-Ди и Лиса.

Так ты боишься за дракона или за себя, Шун-Ди-Го?…

Шун-Ди вздохнул, прогоняя наваждение. Уже не впервые ему казалось (если казалось), что Лис пролезает в его голову, а его голос гортанно шелестит где-то внутри, ласкает мехом, то подсказывая, то глумясь, и всегда — провоцируя.

Хозяин пока не заявил, что видел Инея. Значит, ещё не всё потеряно.

— Вот уж не знаю, как там у гномов с выпивкой, — кисло сказал он. — А за сломанный стул и царапины на комоде вы мне заплатите… Пойдёмте-пойдёмте.

Лис кивнул и двинулся к лестнице — с достоинством шайха, чьи заслуги оценил какой-нибудь знатный эйх; не хватало только складок миншийского одеяния и нужных татуировок… Он шёл легко, едва касаясь носками ступеней, Шун-Ди поднимался следом, а замыкал шествие размеренно топающий, сопящий от злости хозяин. Закопчённый потолок нависал над головой низко, как своды пещеры. В одной из таких пещер у Алмазных водопадов на западе Шун-Ди однажды пришлось проводить переговоры с кентаврами… Сердце защемило: ещё ни разу «Врата героев» не казались Шун-Ди таким убогим и нежеланным местом.

Шун-Ди почему-то только теперь заметил маленькую серьгу у Лиса в левом ухе: блестящую чёрную бусинку в золотой оправе. Лис всегда любил безделушки и мелочи — помнится, радовался как ребёнок разномастным золотым монетам боуги, их поделкам из дерева и шерсти… Неудивительно, что в людских королевствах он по-сорочьи (или по-менестрельски) наслаждается изобилием.

И неудивительно, что так раздражает хозяина и Сар-Ту… Шун-Ди расстерянно прикусил губу: глупый порыв дёрнуть за серьгу Лиса был так силён, что на мгновение он позабыл о разгроме в комнате, Инее и загадочных «коронниках».

— Вот, — произнёс хозяин, распахивая хлипкую щелистую дверь. — Полубуйтесь.

Любоваться, действительно, было чем. Лис присвистнул и сокрушённо зацокал языком; с точки зрения Шун-Ди, от свиста лучше было бы воздержаться. Посреди комнаты валялась выпотрошенная сумка Шун-Ди, а её содержимое — сушёные лепёшки и полоски мяса, сыр, изюм, перочинные ножи и в клочья разодранные рубашки, лохматые останки чистой бумаги, свитков и карт, запасной кошель и чётки — гордо усеивало весь пол. Ценного рюкзака, наоборот, нигде не было видно. Комод, как и сказал хозяин, был исцарапан до щепок, а стулья (один — и без того трёхногий) лежали вповалку, будто поверженные в битве воины. Простыни и покрывала каким-то чудом остались на кроватях, но выглядели слегка пожёванными.

Шун-Ди в ужасе метнулся к окну: ставни оказались плотно закрытыми, защёлка — нетронутой. Выходит, Иней где-то здесь… Молчит. Затаился.

И никаких следов пара.

Судя по состоянию мебели, у Инея слоятся когти. Надо приспособить какую-нибудь деревяшку, чтобы дракончик мог их точить. Кажется, так поступают с кошками и собаками? Ни сам Шун-Ди, ни его старик-опекун никогда не держали животных. А спрашивать об этом у Лиса… довольно неловко.

Будь Иней котом или собакой, попугаем или ручной обезьянкой (каких особенно любят вельможи острова Рюй), за такое он заслуживал бы наказания. Шун-Ди представил умную желтоглазую мордочку с узкими ноздрями — они так забавно подрагивают, когда дракончик обнюхивает что-нибудь новое или просто чует еду… Нет, на него просто невозможно сердиться. Лис ушёл, и Инею, конечно, было скучно одному. Слава Прародителю, что угрюмый хозяин не застал момента, когда скука перешла в приступ плохого настроения.

— Я за всё расплачусь… Точнее, мы расплатимся, — торопливо пообещал Шун-Ди. Торопливо — потому что Лис уже вёл по воздуху длиннопалой рукой: наверняка подбирал правдоподобную легенду-объяснение. — Извините за нанесённый урон.

— Да уж, само собой, расплатитесь, — хмуро кивнул хозяин. — А то тюрьма в Веентоне маленькая, но порядки там те ещё… Как жена закончит с обедом, пришлю её прибраться. Ей и отдадите деньги. Напишу, сколько.

Хозяин вышел, хлопнув дверью сильнее обычного. Шун-Ди провёл ладонью по вспотевшему лбу.

— Он в шкафу, — сказал Лис. — Я слышу, как он дышит.

Шун-Ди обессиленно махнул рукой.

— Дело не в этом… Теперь у нас ещё больше проблем. И придётся голодать до самого Кинбралана.

— Не придётся, Шун-Ди-Го, — Лис хмыкнул и уселся на свою кровать — прямо поверх кома-простыни — скрестив ноги. Янтарный прищур его глаз, как всегда, был самой недосказанностью. — Думаешь, я не смогу ярко и живо объяснить госпоже хозяйке наш маленький беспорядок?… Запросто. Блесну именем какого-нибудь местного лордика — мол, старый приятель, давно не виделись, гостил у нас и подгулял, всякое ведь случается. Потом ещё пара любовных песен, и хозяюшка растает. С такими, как она, больших усилий не требуется, — Лис жёстко улыбнулся краем губ. Его серьга блеснула почти воинственно — как у планирующего штурм или осаду. — Может быть, нам вообще не придётся платить… А уж припасы в дорогу я тебе гарантирую. И ветчину, и окорока. И сколько угодно печени. Заметил, что Инею она по вкусу?

Шун-Ди покачал головой.

— Иногда ты ведёшь себя, как негодяй.

Лис хмыкнул.

— А я и есть негодяй. И к тому же оборотень — забыл? Не надо лишний раз строить иллюзии, Шун-Ди-Го, — он гибко потянулся, захрустел пальцами. — Лучше подай-ка мне лиру. Спою тебе ту новую вещицу о девушке — освободительнице Ти'арга. Если та Тоури, которую мы ищем, и есть невеста-вдова смутьяна Каннерти, всё это становится весьма интересным… Тебе так не кажется?

Шун-Ди окинул взглядом свалку на полу, тщетно стараясь обнаружить в ней лиру Лиса.

— Да, но как мы поймём, что именно её ищем? В Ти'арге её отцом считают другого лорда. И сама она так считает — я уверен. Если молодая леди Тоури — действительно дочь Повелителя Хаоса, то…

— То мы и не узнаем её, — Лис, улыбаясь, показал на шкаф, откуда донеслась застенчивая возня. — Зато кое-кто другой узнает.

ГЛАВА XV

Две недели спустя. Дорелия, замок Заэру

Зелень в этой стране была слишком яркой, а солнце полыхало так, будто до осени не осталось считаных дней, а над предгорьями Ти'арга не кричали пронзительно (Уна сказала бы — болезненно, точно их внутренности точила неведомая хворь) стаи перелетающих ворон и озёрных цапель. От трёх главных рек — Синей, Широкой и Зелёной — растекались сотни ручьёв, ручейков и речушек разной степени шумливости. Проезжие дороги извивались меж холмов, перелесков, деревушек и ферм, вокруг которых свежо благоухали яблоневые сады, а над входом в каждую вторую гостиницу красовалась кружка сидра с пенистым гребешком. Вообще, яблоки здесь были повсюду. По крайней мере, их попадалось не меньше, чем людей короля Ингена в гербовых плащах со львами, бойких странствующих торговцев (в том числе пресловутыми «редкостями с запада» — хотя все эти ткани и обереги, ботинки и ремни «работы боуги», как и «не знающие промаха стрелы кентавров» подозрительно напоминали изделия дорелийских ремесленников) и рыцарей в сверкающих, чересчур дорогих доспехах. Уна невольно засматривалась на их ножны: оружие всегда нравилось ей отвлечённо, как нечто опасно-красивое. Так отталкивают, одновременно привлекая, змеи или искусство составления ядов. Или старые книги по магии. Или семейные тайны, которые безопаснее обходить стороной. Короче говоря, ещё одна в списке странностей, которыми она никогда не поделилась бы с матерью или дядей Горо… С дядей Горо — уже без бы. Не поделилась.

Ещё в Дорелии было много Отражений: они не скрывались, свободно разъезжая по трактам, захаживая в города и беседуя с людьми. Их сторонились, но с положением «бесцветноглазых тварей» в Ти'арге это было несопоставимо. Индрис предупреждала Уну, что будет так — даже в той части Дорелии, что не прилегает к Долине, — но привыкнуть всё равно оказалось непросто. После начала Великой войны в этих краях Отражений стали ощутимо больше уважать и меньше бояться. И неудивительно: всем известно, что без магии дорелийцы не выиграли бы битву за Энтор. Может, молодой король Инген и предпочёл бы, чтобы словоохотливые менестрели и историки из Академии не сообщали об этом всему Обетованному, но… Что сделано, то сделано. Редкий случай, когда власти пришлось смириться с распространившейся правдой.

Такие мысли всегда приводили Уну к наместнику Велдакиру и знакам на одежде тех людей. Точнее, того, вполне определённого человека — с карими глазами, страх в которых был совершенно бездумным. Взгляд зверя, жаждущего жить.

Такие мысли она отгоняла прочь. Лучше было (так же — бездумно) наблюдать за мирной сменой дня и ночи, за дорожными столбами, отмечавшими расстояния (в отличие от полуразвалившихся глыб в Ти'арге, здесь они были ухоженными, аккуратно обтёсанными — а в близких к столице краях к тому же украшались плющом и цветами), слушать странную чужую речь (то слишком невнятную, то мурчаще-гортанную — Уна уже на третий день скучала по звукам ти'аргского языка, недоумевая, что находил в дорелийском Риарт)… Очень многие, особенно купцы и лорды, говорили на ти'аргском — причём и со смуглыми выходцами из южных земель. Но их выговор так отличался от чеканного, медлительного произношения горцев, которое Уна слышала с детства, что казался всё же другим наречием.

Уне понравились небольшие, но изящные храмы Льер и Шейиза (те, куда мать изъявила желание зайти — после похода за ежевикой у неё обострилась набожность). Понравились широкие каменные мосты, после которых (опять же, в отличие от родного «королевства учёных») лошадям не нужно было менять подковы. Понравились книжные лавки, где продавалось полным-полно сборников легенд, сказок и песен, а ещё неточные карты западного материка, безвкусно обрызганные серебряной краской; понравились людные площади Энтора, уют ароматных пекарен и кондитерских, забавные уличные театры (строгие нравы Ти'арга не одобряли подобного — по крайней мере, при наместнике Велдакире). Запало в душу здание Гильдии магов — довольно новая, построенная уже в годы Великой войны, башенка из глянцевитого чёрного камня. Возможна ли пора, когда маги смогут открыто объединиться в гильдию в Академии?… Просто смешно.

Не понравилась муравьиная суета: вся Дорелия лихорадочно готовилась к празднику урожая и к встрече нового года. В Ти'арге это никогда не считалось таким уж важным событием — и слава богам.

Не понравилась лесть встречных лордов — к тому же весьма косноязычная (при их пыхтящих попытках изображать ти'аргский). Не понравилось, что в Дорелии, как и в Ти'арге, не было видно ни одного агха. Не понравилась развязная смешливость крестьян, равно как и не совсем приличные жесты, которыми они сопровождали свои песенки (а заодно их с матерью, Эвиартом и слугами неприметную кавалькаду). В Дорелии пели многие, в подпитии и трезвости, при каждом удобном и неудобном случае — только вот наверняка не так хорошо, как в Кезорре…

Но одного вопроса Уна не могла решить до сих пор. Она сидела, утопая в мягком кресле в кабинете лорда Ривэна аи Заэру, смотрела на его по-мышиному подвижный нос и кривые брови, мелкими глотками пила дорелийское разбавленное вино — и не понимала, нравится ли ей этот человек.

Он производил впечатление кого-то не глупого, но в то же время и совсем не опасного: скорее наоборот. Наслушавшись всякого о лорде Заэру — о ближайшем помощнике тирана Ингена, грозе Дорелии (будто грозность передавалась по наследству вместе с титулом — жуткая нелепость, если вдуматься), Уна боялась встретить властного, грубо давящего на собеседников аристократа. И вдобавок, возможно, самовлюблённого — в дорелийском разухабистом духе… Самовлюблённого, как Риарт Каннерти, хоть о мёртвых и не говорят плохо. Или его отец. Или дядя Горо — хоть он и был одним из лучших людей в Обетованном. Уна очень надеялась, что в этом ей никогда не придётся усомниться.

Всё оказалось совсем не так. Лорд Заэру, прежде всего, был молод. Точнее, конечно, средних лет, но выглядел едва ли не её ровесником. Не красив, но довольно мил; Уна бы сравнила его бродяжье обаяние с обаянием Бри — если бы всё ещё считала обаятельным этого вернейшего слугу леди Моры… От неё не укрылось, что перед отъездом из Кинбралана мать поручила именно Бри «не спускать глаз с тварей с зеркалами и держать мост поднятым». Под «тварями с зеркалами» подразумевались всё те же несчастные Индрис и Гэрхо: мастер Нитлот уехал в Долину Отражений, где у него резко нашлись срочные дела. Судя по взглядам в сторону Уны (всё ещё слегка ошалевшим — пусть шипение Индрис и её полунежные тычки под рёбра иногда и помогали), она подозревала, что «срочные дела» связаны как раз с ней, с её Даром и внезапно открывшимся происхождением.

Происхождение… Какое отчуждённо-прохладное слово, будто всегда не о тебе. Почти как «долг», «совесть» или «предательство». Или «страсть».

Уна старалась думать о чём угодно, кроме этого треклятого происхождения. Примерно так же было в первые дни после нападения на тракте, похорон отца и дяди Горо; правда, тогда к этому желанию примешивался стыд, а теперь она нисколько его не стеснялась. Спрятаться, закрыться, не думать: если задуматься, страх затягивает зловонной трясиной, словами несуразных стихов и дневников, что никогда уже не будут написаны. (И всё равно — теперь уже навсегда: заросли ежевики, мох, трава и камни; сжатые в ниточку пухлые губы — «Его брат. Лорд Альен»; добитая, скрученная болью женщина — зато наконец-то живая). Поэтому всю дорогу до замка Заэру — тягучую и изматывающую, потонувшую в жаре, ливнях и мутной, точно при влюблённости, бессоннице — Уна старательно избегала своего нового жуткого знания, наблюдая за чужими землями, людьми и обычаями, вслушиваясь в странную речь, а ещё упражняясь в магии. Благо, дополнительными заданиями Индрис её не обделила, а мастер Нитлот добавил пару интересных заклятий от себя лично. Уна набрасывалась на них с азартом, как в детстве — на математические задачки профессора Белми.

И наблюдать за лордом Заэру было особенно увлекательно. Мать, естественно, не оставила их наедине — а этот смуглый, явно недосыпающий мужчина был, видимо, слишком вежлив, чтобы открыто попросить её об этом. Они беседовали в личном кабинете лорда: попасть к нему на приём, вопреки устрашающим сплетням, оказалось совсем легко. Разговаривать с ним тоже было легко; весь он был лёгок, как грязноватое, серое пёрышко уличного голубя или вороны. И даже темы беседы: тёмная магия, материк на западе и лорд Альен (о, трижды лорд Альен — лорд Альен за каждым звуком и полунамёком) — казалось, не обескураживали его, не утяжеляли любезного тона, не опошляли солнечный день за узкими окнами. Весёлый беспорядок в вещах и книгах лорда тоже скорее понравился Уне, чем оттолкнул её.

Он общался с ней и с её матерью одинаково просто, и простота лишь подчёркивала нарочитость попыток любезничать по-придворному: словесные изыски и гибкие поклоны смотрелись в исполнении лорда Ривэна весьма неуклюже. Раньше Уна не догадывалась, что так легко может определить, с детства ли человек их усвоил. Лорд Заэру, один из самых могущественных людей в Дорелии, то и дело нервно вскакивал, хлопал в ладоши, неизящно хрюкал от смеха или запускал пятерню в волосы, ероша их — и без того запутанные. С того момента, как вошла Уна, ему определённо не сиделось на месте, и только тщательно заученные правила этикета не давали, вскочив, забегать по просторному кабинету. Лорд Ривэн просто то тряс ногой, то шоркал каблуками летних сапог по красно-коричневому ворсу ковра — так громко, что мать морщилась и раздражённо чесала нос… Уну многое в нём смущало, многое настораживало — а ещё она совершенно не постигала, как он мог дружить с лордом Альену.

Ещё точнее: как лорд Альен мог дружить с ним. Уна не знала лорда Альена, но откликов, жутких снов о розах и тёрне, шёпота кинбраланских осин, загадок и открытий хватало, чтобы целостный образ сложился из кусочков, подобно окну-витражу. И трудно было представить большую противоположность лорду Ривэну.

Если только он не искусный лжец — не игрок наподобие наместника Велдакира. Такую возможность тоже нужно учитывать. Недаром разлапистая и приземистая громада замка Заэру — не похожая на устремлённый вверх Кинбралан, в неуклюжей жажде любви льнущий к Синему Зубу, — напомнила Уне черепаху. На ярмарках в Меертоне и Веентоне всегда говорили, что наместник Велдакир, бывший лекарь, обожает всё ползучее и холоднокровное. В Академии, кажется, есть даже особые лавки, где продают рептилий… Дядя Горо наверняка знал, а теперь спросить не у кого.

— Вы слушаете, леди Уна? — мягко, но с подавленным волнением спросил лорд Ривэн. Он запустил руку в один из ящиков стола и теребил что-то внутри — не то рассеянно, не то сосредоточенно. — Кажется, я утомил Вас.

— Нет, что Вы, — Уна осушила бокал (она ничего не ела с утра, и вино слегка ударило в голову), попыталась улыбнуться и покачала головой. — Ваш рассказ очень увлекателен, милорд. Хоть всё это и трудно… укладывается в сознании. Я имею в виду — Хаос, угроза всему Обетованному… И место моего дяди в этой истории.

Уна слышала, как мать вздрогнула и подвинулась в кресле, но не повернулась в её сторону. Слово «дядя» применительно к этому человеку она теперь всегда произносила со стыдливо-подчёркивающей заминкой — и при этом никогда не смотрела на мать. Заминка, тем не менее, была вполне сознательной. Это доставляло злое, извращённое удовольствие — пряную сладость мести безо всяких цели и смысла.

— Всё это просто… нелепо, — мать издала сдавленный смешок. — Простите, милорд, но… По Вашим словам, мой деверь стал чуть ли не властелином мира. На какое-то время, по крайней мере.

Лорд Ривэн не стал отшучиваться — лишь серьёзно кивнул, и прядь тёмной чёлки закрыла ему полглаза.

— Так и было, миледи, — тихо сказал он. — Именно так. Я говорю только о том, чему сам был свидетелем. Сейчас мне нечего скрывать.

И он посмотрел на Уну — с выражением, чем-то напоминающим испуганный восторг мастера Нитлота, но ещё более неизъяснимым.

Уна вздохнула. Нужно продолжать их импровизированную партию… В конце концов, это не так уж отличается от философии или магии. Или от игры в «лисью нору», которую в Дорелии любят не меньше, чем в Ти'арге. Надо полагать, неслучайно.

— Насколько я понимаю, от некоего магического обряда, в котором лорд Альен должен был участвовать, зависело то, будем ли мы отделены от западного материка, как раньше? — уточнила она, тщательно подбирая слова и стараясь не вдумываться в их абсурдность. — И он был избран… Повелителем Хаоса?

— И это, и многое другое зависело тогда от него, миледи, — сказал лорд Ривэн на своём слишком правильном ти'аргском. Лучи — уже наполовину осенние, хоть и обманчиво жаркие, — размывали тени на его асимметричном лице, прорываясь сквозь занавеси на окнах. В кабинете их было два, а в каждом углу застыли масляные лампы миншийской работы; наверное, лорду нравится, когда вокруг много света.

Грустная фраза повисла в воздухе, и Уна долго (слишком долго по меркам беседы с незнакомым аристократом) не могла сообразить, как на неё ответить. Из-за вина тело окутал удушливый жар — чуть покалывающий, точно от приближения Дара. Плащ она сняла, но закрытое тёмное платье отчаянно хотелось сменить… Впервые в жизни, пожалуй, Уна завидовала смелому наряду матери.

Она поставила бокал на широкий подлокотник кресла и переплела пальцы в замок… О водяная Льер, кажется, зря. Взгляд, которым лорд Ривэн одарил этот обыденный жест — исполненный чуть ли не вожделения на грани с голодом — заставил её вспыхнуть и уставиться в ковёр.

Вряд ли этот взгляд относился к ней, к её личной манере переплетать пальцы. Уне было чересчур ясно, кого лорд Ривэн видит в ней с тех пор, как она переступила порог. Но эта ясность только усиливала волнение и хмельной стыд.

Интересно, как бы лорд Заэру отреагировал на прямой вопрос — такой, какой Уна отважилась швырнуть в тётю Алисию и отца (лорда Дарета — нет, не смей): «Расскажите, каким он был»? Вздох, закрытое руками лицо, скупая влага в уголке карего глаза?… Хотелось и плакать, и смеяться от этой мысли. Проклятое вино.

Самое странное и жуткое: ни один из ответов не приблизил Уну к подлинному пониманию. Она всё ещё не видела, не ощущала, каким был лорд Альен — несмотря на беспредельную любовь к нему окружающих или на беспредельную же ненависть.

А поскольку Уна Тоури привыкла добиваться решения задачек, это злило её. Он злил её.

Он будто играл с ней — даже не зная, даже из тех неведомых краёв, где теперь находился. Из неведомых, укрытых под осинами и тёрном пластов памяти.

— Но, если дело касалось Хаоса, это ведь наверняка было… — Уна кашлянула и ощутила отдающий вишней запах вина на ладони. Лорд Ривэн не сводил с неё глаз. — Были особые причины, чтобы остановить выбор именно на нём? Кто-то и почему-то наделил его такой силой. Он сделал что-то исключительное?

Лорд развёл руками, а забавно подвижными бровями изобразил (на этот раз — всё-таки слишком старательно) растерянность.

— Я мало понимаю в магии, миледи. Можно сказать, ничего не понимаю. Лорд Альен начал свой путь и свои… кхм… изыскания в этой области задолго до нашего знакомства.

Что же он пытался совершить? Чего хотел? Чего-то странного. Ненормального. Недозволенного.

Лорд Альен занимался изысканиями — и однажды перешёл черту, выпустив на свободу Хаос. Всё сходится, это отлично вписывается в его портрет. Но… Уна сейчас согласилась бы повторить «ночь в ежевике» или провести неделю за вышиванием под надзором матери, лишь бы узнать, что конкретно было за этой чертой и что подвело к ней. Мать?… Нет, едва ли ей известно. Не такие у них, судя по всему, были отношения.

А вот лорд, скорее всего, знает. Знает и молчит.

Уна прикусила губу, и человек напротив тут же сделал то же самое — будто двойник в зеркале. Губы у лорда Ривэна были по-мальчишески пухлые, а линия его рта снова (к глубокому сожалению) напомнила Уне о Бри…

Она тряхнула головой и поклялась себе никогда больше не прикасаться к вину перед важными разговорами. Можно было и догадаться, что тут её опыт несопоставим с опытом матери или лорда Заэру.

— Я немного знаю о Цитаделях Порядка и Хаоса. Моя… — она вовремя осеклась, чтобы не сказать «наставница», — знакомая из Отражений рассказывала мне. Правда, я считала всё это красивой легендой.

— Я тоже, миледи, — с улыбкой заверил лорд Ривэн. — Очень многое я считал лишь легендами до того, как встретился с Вашим дядей. И края запада в том числе. И кентавров, и русалок… — он вздохнул. — И драконов с оборотнями. Но они реальны не менее, чем Цитадели и другие миры, как выяснилось. Мне оставалось только смириться.

Мать с принуждённой улыбкой потёрла висок; блики света из-за занавесок жемчужинками легли на её холёные ногти. Ей явно было неуютно среди такого количества книг, карт Обетованного, толстых свитков с письмами и просто странных вещиц, от которых кабинет лорда Ривэна распирало изнутри. А от упоминания русалок и драконов у неё наверняка и вовсе свело скулы… Терпкая горячка вина проползла глубже в живот, и Уна ощутила что-то вроде злобной радости. Ей хотелось, чтобы лорд Ривэн говорил о магии как можно больше. Хоть она и обещала матери молчать о своём Даре и не надевать в стенах Заэру зеркало (без него Уна уже чувствовала себя не то чтобы голой, но как бы с неким изъяном — в дырявом, к примеру, чулке) — пусть, пусть говорит подольше о Порядке и Хаосе, о загадочных жителях западного материка, о полулюдях-полуптицах, для которых слова заменяют трели, и о светящихся в темноте цветах… Даже песни менестрелей, редких в Кинбралане гостей, не пробуждали в ней такой жажды.

Но лорд Ривэн упрямо не вдавался в подробности, а о похождениях своего примечательного друга упоминал лишь в крайне общих чертах. Это распаляло ещё сильнее. Уна не первый час слушала его, цедя вино и похрустывая горьким невкусным печеньем (а что вообще вкусно в Дорелии, кроме яблок и сидра?) — слушала, не получив и половины того, за чем пустилась в утомительную и нежеланную дорогу. Того, из-за чего некогда было сидеть дома, предаваясь скорби.

Того, что не могла дать ей мать.

Лорд Ривэн обожал его. Это очевидно. И в столе он мнёт, скорее всего, что-нибудь из его вещей. Такие непосредственные люди склонны хранить их; а забитый статуэтками, миншийскими ароматическими свечами, разномастными монетами и кошельками (кошельки? вот это уже необычно) кабинет, к тому же, намекает на натуру сороки-коллекционера… Лорд Ривэн взволнован и рад (действительно рад, как бы дико это ни звучало) видеть её, Уну. Она принесла с собой времена, памятью о которых он, может быть, жил все эти годы — отогревая дыханием в зимние морозы, лелея в сердце собственные терновые шипы. Теперь Уне было более чем знакомо такое состояние.

Но он повторял: «Не знаю». Он не знал, жив ли лорд Альен — зато почему-то верил в это, как и тётя Алисия. На просьбу Уны рассказать об их последней встрече лорд Ривэн мягко улыбнулся и покачал головой. «В ней не было ничего особенного. Мы жили… В одном красивом месте. Один из народов на западном материке возвёл огромный Храм на границе с пустыней. Там лорд Альен готовился к обряду, а потом… Исчез. Ушёл. Барьер пал, прореха в Хаос затянулась, и я никогда больше не слышал о нём».

В ней не было ничего особенного. Не было ли? Участившаяся речь и румянец (о, совсем не просчитанный румянец придворного!) утверждали обратное.

…Уна очнулась от раздумий, винного хмеля и успокаивающего, торопливого говора лорда Ривэна, когда блюдо с печеньем уже опустело, мать задремала в кресле, а лучи за окнами обрели золотистый вечерний отлив.

Подтянутый и строгий слуга лорда Заэру (гораздо более подтянутый и строгий, чем его хозяин) постучал в кабинет и спросил что-то на дорелийском. Лорд с размаху шлёпнул себя по лбу.

— Действительно, обед ведь давно прошёл… Я не предложил Вам поесть, миледи — ну не дурак ли? — лорд виновато улыбнулся; мать вздрогнула, и в дрёме ужаснувшись слову дурак — подумать только, в присутствии двух дам!.. — Пройдёмте в столовую? Вы, наверное, уже мечтаете отдохнуть от моей болтовни. Спасибо Герну, что напомнил, а то я мог бы трещать до следующего утра. А вот это, между прочим, письмо о королевской охоте — представляете? — мать издала восхищённый возглас, и лорд Ривэн скользнул по ней очередным тепло-заигрывающим взглядом (может быть, уже по привычке). Его мысли витали где-то далеко от каштановых кудрей и сладких духов гостьи. Где-то на западе, за океаном, если не дальше.

— Я не хочу есть, милорд, спасибо, — слабо отозвалась Уна, с ужасом осознавая, что язык у неё тяжелеет, а веки слипаются. В следующий миг лорд Ривэн почему-то оказался на коленях у кресла, встревоженно заглядывая ей в лицо.

— Леди Уна, что такое? Вам плохо?… Герн, воды!

— Не надо, — Уна отстранилась от шершавой руки под бархатным рукавом; кабинет кружился перед глазами, но она знала, твёрдо знала, что должна сказать ему — прямо сейчас. Шёпотом, чтобы мать не услышала. Если не сказать сейчас, она никогда не решится. — Я хочу найти его, милорд. Больше всего на свете я хочу найти Альена Тоури.

Он ответил не сразу. Жар и дурнота не дали Уне увидеть, как некрасивое светлое лицо вдруг исказилось от боли.

— Я тоже, леди Уна. Если бы Вы только знали…

Лорд Ривэн не договорил.

И Уна поняла, что наконец-то нашла — пусть в другом королевстве — лучшего из союзников для своей маленькой войны.

ГЛАВА XVI

Альсунг. Озеро Гон Хальм — Ледяной Чертог

Когда наместник Велдакир прибыл на север с традиционным отчётом, как поступал трижды в год, король Хавальд Альсунгский как раз затеял рыбалку и не пожелал её прерывать. Это было в духе Хавальда — время от времени показывать наместнику, кто тут главный, да и просто не отвлекаться от своих дел ради кого бы то ни было. Тем более, ради ти'аргцев.

Это было естественно для человека власти — для подлинного властелина, конечно, а не для лекаря-исполнителя, каким был сам наместник. Поэтому такой приём его не возмутил.

Наместник был уже немолод, да и опухоль в печени настойчиво о себе напоминала. Но он без возражений одолел путь до озера Гон Хальм верхом на мохноногой лошади из королевской конюшни. Лошадь тяжело переступала по утоптанному, смёрзшемуся снегу дороги (в этой части Альсунга зима была вечной) и простуженно фыркала при ходьбе. Такая же старая и немощная, как он сам, — подумалось наместнику. К лошадям он всегда относился прохладно, хоть роль военного лекаря в Великой войне и приучила его к седлу. Иное дело — змеи или редкие насекомые…

Король разбил палаточный лагерь на берегу озера и веселился там с тремя дюжинами дружинников-двуров, слуг и пленных рабынь. Раскаты смеха, запах дыма и жарящегося на костре мяса настигли наместника ещё до того, как дорога свернула к Гон Хальм: ветер дул в его сторону. Лошадь фыркнула громче обычного.

Дорога повернула, обогнув густо заснеженный холм, и вонь жирного мяса защекотала ноздри ещё сильнее. Свинина. Должно быть, охотясь с дружинниками, Хавальд опять загнал дикого кабана… Наместник позволил себе поморщиться, но лишь мысленно: всё-таки он был не один, а при посторонних негоже выказывать королю хоть что-то подобное неодобрению. Ехал он в сопровождении безусого мальчика с пронзительно-голубыми, по-детски невинными глазами — младшего дружинника (младший сын двура, по законам Альсунга, мог легко потерять титул и клочок земли и должен был подтвердить и то, и другое многолетней воинской службой королю). Мальчик лихо гарцевал на другой стороне дороги — так, будто снежные заносы и ветер не мешали ему. Правда, недавно то же нежное голубоглазое создание, не стесняясь наместника, латной перчаткой порвало щёку рабу (судя по внешности, дорелийцу) у ворот Ледяного Чертога. Бесстрастно, как подобает врачу, наместник Велдакир оценил мастерство и чудовищную, совсем не юношескую силу удара — и здоровую силу лёгких: выпустив пар, мальчишка звонко расхохотался.

Врачу не подобает размышлять о причинах, лежащих вне тела. Поэтому наместник прогнал прочь мысли о том, что раб просто попался альсунгцу под руку.

Он на хозяйской территории. Он не должен вмешиваться. Он приезжает отчитываться и наблюдать.

В его ведении только Ти'арг, где такие нарушения закона недопустимы. Именно этим он и занимается в последнее время, разве не так? Защищает закон.

Наместник повторял это про себя, съезжая вниз по склону к гладкому, раскинувшемуся серо-синим овалом озеру; Гон Хальм питался горячими источниками Старых гор и не замерзал зимой. Хотя вода шла робкой рябью, издали она казалась плоской, как зеркало — обманчиво спокойное зеркало под хмурым небом, окружённое рамкой снегов. Лошадь дёрнулась было в сторону, но наместник натянул поводья, и она, вновь фыркнув, покорно двинулась к воде.

Люди короля разложили три больших костра прямо на прибрежных камнях, а палатки со знамёнами Альсунга поставили широким полукругом. Перебрасываясь шутками, дружинники у ближайшего костра лениво покручивали вертел с насаженным на него кабанчиком; их кольчуги сверкали ярче, чем столовое серебро в резиденции наместника. Слуги тем временем тащили к королевскому шатру (самый высокий из всех, он к тому же был подоткан золотой тесьмой и красовался самым громадным драконом на вышивке) сеть с ещё трепыхавшейся серебристой рыбой. Несколько сетей с уловом уже были свалены в кучу там же, рядом с горсткой гарпунов, больше похожих на боевые дроты; дальше, у самой воды, грустно накренились вниз носами оставленные лодки. Значит, рыбалка уже подошла к концу, и после свинины пирушка продолжится уловом… А также, возможно, ухой: ещё пара слуг возилась с котелками и ложками. Велдакир не сдержал облегчённого вздоха.

— А, хранитель Ти'арга!.. Мне передали, что ты здесь. Прости, что не встретил как подобает.

Услышав альсунгское приветствие, произнесённое бодрым хрипловатым басом, наместник спешился со всей скоростью, на которую был способен, и сжался в поклоне. Мальчик-дружинник принял у него поводья. Только выждав положенные мгновения, наместник поднял глаза.

Король Хавальд стоял у входа в шатёр, щурясь на него смешливо-проницательными светлыми глазами. Он был без шлема и кольчуги, в простом плаще — правда, на меху чернобурой лисицы. Наместник отметил, что с их последней встречи король посвежел и даже как будто раздался в плечах. Румянец стал розовее, а ветер словно ещё радостнее играет завитками бороды.

Даже странно, учитывая, что Дорелия укрепила позиции в Феорне, а отношения со Светлейшим Советом Минши, кажется, стремятся в тупик. Как и Инген Дорелийский, король Хавальд был красив и всё ещё молод — но это, к счастью (как думал наместник), оставалось единственным, что их сближало. Король Хавальд всегда отличался осмотрительностью и не был беззаботен в тяжёлые времена — так что же…

Ах вот что. Следом за королём шатёр покинула рабыня-миншийка — маленькая и изящная, как статуэтка, с жемчужно-белой кожей и чёрными омутами глаз. Зыркнув на важного на вид человека, девушка покраснела и сразу скрылась, однако наместник уже успел оценить и её редкую, какую-то вкрадчивую красоту (у него внутри — и то что-то дрогнуло), и массивное ожерелье с изумрудами. Ожерелье рабыне идёт, но стоит явно целое состояние. Король влюбился. Как банально и в то же время успокоительно.

Лучше очередная влюблённость, чем какой-нибудь союз без ведома наместника. Он должен быть в курсе дел своего повелителя, так ведь?…

Стараясь не кряхтеть, наместник поднялся с камней и блёкло ответил на королевскую улыбку.

— Всё в порядке, Ваше величество. Я явился, как вы и просили, за два восьмидневья до нашего праздника урожая.

— И верно, — окинув взглядом последнюю сеть с уловом, Хавальд хлопнул в ладоши и одобрительно кивнул головой; дружинники радостно закивали в ответ, потрясая кулаками — совсем как на поле битвы… Наместник удручённо вздохнул. Снова — в мыслях. — Не рассчитал я сроки с рыбалкой, но что уж поделать… Зато ты сможешь присоединиться к нам на пиру, Велдакир. Или по-прежнему гнушаешься мясом?

Наместник потупился.

— Ограничиваю себя, Ваше величество. Здоровье не позволяет.

— Наши боги говорят: ничего не лечит лучше доброго эля, зажаристого мяса и друзей, — хмыкнул король. — Так что милости просим!

Наместник сильно сомневался, что альсунгские боги могли хоть что-нибудь говорить. Во-первых, их было несметное множество, и вогнать этот хаос в закрытый список не удосужился пока ни один учёный из ти'аргской или кезоррианской Академии. А во-вторых, альсунгцы — наверное, одни в Обетованном — принципиально не переносили священные знания в тексты, даже в свои узелки… С другой стороны, это очень удобно — вот так непринуждённо связывать каждую мелочь с волей богов. Наместник иногда завидовал возможностям власти в Альсунге, её непререкаемому авторитету. В другом месте королева-колдунья Хелт, пожалуй, не добилась бы вообще ничего.

Кстати, именно отсюда, от берегов озера Гон Хальм, король Конгвар когда-то начал свой поход на Ти'арг. Начал Великую войну.

Почему он именно сейчас, так не вовремя, вспомнил об этом?… Наверное, всё дело в необычном месте встречи. Да, точно. Чаще всего король принимал его в Чертоге, среди резьбы по дереву, длинных скамей и охотничьих трофеев. А ещё — щитов (да-да, Хавальд тоже был коллекционером, хотя и не таким увлечённым, как сам наместник). А тут — озеро, стынь и пронизывающий ветер, от которого ещё сильнее исходит болью правый бок и хочется завернуться, подобно улитке, в плащ-панцирь…

Наместник опять поклонился.

— Почту за честь, Ваше величество.

— Я читал твоё послание, — бросил Хавальд через плечо некоторое время спустя: он уже отошёл и вполголоса отдавал слугам распоряжения об обеде. — Что, опять в Ти'арге крестьяне волнуются?

Наместник Велдакир сглотнул сухость в горле. Началось.

— Да, Ваше величество.

— И убиты сборщики податей?

— Ещё двое, Ваше величество… Оба — во владениях лордов Элготи. Но преступники обнаружены и схвачены. Их ждёт казнь.

— Да, и перца добавь побольше… Элготи, — задумчиво протянул король, с явной неохотой отвлекаясь от рыбы. — Разве Элготи не якшались с этим твоим горе-бунтарём, Каннерти? Я слышал это имя.

— Молодой Элготи был другом Риарта Каннерти, действительно… Покойного Риарта, Ваше величество, — наместник приблизился на два шага (не больше: переступи он невидимую черту — тут же окажется в кольце из мечей дружинников). — С ним покончено, и он больше не опасен. Мой человек, Моун, подтвердил это.

— «Подтвердил», значит… — король Хавальд коротко улыбнулся — как померещилось наместнику, с налётом брезгливости — и жестом приказал разложить на камнях доски под скатертью. Велдакир предпочёл бы, конечно, есть не на пронизывающем ветру, но альсунгцам это доставляло извращённое удовольствие, и он не перечил. — А его родные, близкие? Ближайшие сторонники? Тот же Элготи — да и вообще все, кто был в курсе его дел? Как с ними?

Неудавшееся (точнее, не до конца удавшееся) дело с Тоури… Наместник не предполагал, что до этого дойдёт так скоро. Ссутулясь в полупоклоне, он прикрыл ладонью лоб — в знак скорби.

— Я приехал поговорить с Вами прежде всего об этом, Двур Двуров. Кое-что в Ти'арге, по моим предположениям, всё ещё угрожает Вашей справедливой власти… И с весьма неожиданной стороны.

* * *

— Хочешь сказать, наречённая этого Каннерти — ведьма?

В тоне короля, несмотря на грубоватое слово, не было ни злобы, ни отвращения. Скорее простая задумчивость. Одновременно Хавальд трепал по гриве гнедого коня, своего любимца, и игриво улыбался рабыне-миншийке, ехавшей по другую сторону от него. Король всегда умудрялся совершать несколько дел сразу, и методичного Велдакира такая разбросанность (только на первых порах, конечно) слегка раздражала. Он уже в студенчестве понял, что успеха можно добиться лишь чёткими и хладнокровными действиями, относясь к жизни, как к операции. И там, и там слишком многое бывает на кону.

Потом он привык. В конце концов, в Хавальде обнаружилось больше достоинств, чем недостатков. По крайней мере, служить такому намного приятнее, нежели капризному садисту вроде Ингена Дорелийского… Или калеки Тоальва, чьей воли всегда не хватало, чтобы достойно править.

А вот на достойную смерть хватило.

Наместник Велдакир старался меньше думать о Тоальве — как и вообще о том, что было до Великой войны. Любая тварь — от жабы до человека, от змеи или пчелы до дракона — живёт настоящим, и этот закон нерушим. В воспоминания пристало зарываться разве что врождённым идиотам вроде Моуна, наушника и убийцы. Дураки любят облизывать каждую деталь своей памяти, хранят каждую ненужную мелочь — потому, например, резкие цвета и звуки производят на них такое сильное впечатление… Когда эта мысль промелькнула и пропала в сознании наместника, внезапно начался снегопад. Белые хлопья, похожие на пух из порванной подушки, засыпали дорогу и из-за сумерек казались голубоватыми.

Слуги, что брели пешком перед кавалькадой, зажгли факелы. Миншийка ловила снежинки на ладошку и радостно хихикала, разглядывая их. До Ледяного Чертога оставалось совсем немного.

Незаметно запустив руку под плащ, наместник прижал кулак к правому боку. Печень сочилась болью, в точности как кабан на давешнем пиру. Больно будет и завтра, — отстранённо подумал Велдакир. Пускай. От королевского угощения нельзя отказываться, да и Хавальд, разумеется, не знает о его хвори.

— Боюсь, что так, Ваше величество. Уна Тоури жива и здорова — и, как вдруг выяснилось, является сильной волшебницей. Ума не приложу, как семье столько времени удавалось скрывать её магию…

— Ты уверен?

— Полностью. В Кинбралане, замке Тоури, у меня недавно появился свой источник. Весьма надёжный.

Хавальд кивнул; за снегопадом наместник нечётко различал его чеканный профиль.

— Что ж, подождём ещё. Каннерти умер совсем недавно: немудрено, что те, кто верил в него, пока не успокоились. Пройдёт время, и они бросят эти глупости. У них нет никакой существенной силы. Дюжину крестьян с вилами нельзя назвать бунтом, Велдакир. И убитых сборщиков — тоже.

Наместник в этом сильно сомневался, но предпочёл не спорить.

— То есть вводить войска Вы пока не станете, Ваше величество? Даже чтобы припугнуть смутьянов?…

— Зовёшь моё войско в Ти'арг? — король коротко хохотнул, поправил серебряную застёжку на плече и осторожно кольнул коня шпорами; конь вздрогнул и понёсся вперёд, сквозь метель. — Миншийцы опять обставили меня, Велдакир — я тебе ещё не сказал? — зычно крикнул он оттуда, нисколько не опасаясь, что дружинники, слуги и рабы услышат каждое слово. — Я не получил того, что они обещали. Никакого сокровища!

Велдакир знал, о чём говорит король. Он скомкал ткань куртки на правом боку и постарался подавить волнение.

Чудо из чудес — яйцо дракона. Если бы Светлейший Совет Минши сдержал своё слово, Хавальд стал бы непобедим (а с ним заодно — и Ти'арг). Но, с другой стороны, — верить миншийцам?… Смешно.

— Они объяснили всё кражей! — продолжая смеяться, прокричал король — уже совсем издали. Снегопад участился, и следы его коня мгновенно исчезали под пластами «пуха». — Мол, сожалеют, но сокровище украли… Представляешь, какая нелепость? Желтокожие бестии, они ещё у меня напляшутся! Поспеши, старик, в Чертоге я хочу показать тебе кое-что! Давно хотел, но никак не решался! В подземелье!..

Наместник почувствовал тревогу, но усмехнулся в темноту.

— С удовольствием, Ваше величество!

* * *

Спустившись в подземелье Чертога, король свернул в коридор, где, как знал наместник Велдакир, обычно содержались знатные узники. Сейчас заключённых не было: темницы пустовали, и в пахнущем смолистым деревом коридоре стояла затхлая тишина. Хавальд громко протопал к одной из клеток и с прежней улыбкой протолкнул в замок ключ. Скрежет, раздавшийся после, показался наместнику оглушительным — да ещё и повторился три раза.

— Смотри сам, Велдакир. Не только Светлейший Совет может бахвалиться магией… — в открытой улыбке Хавальда наместник впервые заметил нечто, похожее на волчий оскал. Неужели чутьё на людей так сильно подвело его?… — И мы понимаем, что она иногда нужна. Заходи, не бойся.

Наместник шагнул за решётку, в непроницаемую темноту. Он дышал глубоко и ровно, чтобы не учащать пульс. Сделал несколько шагов, давая глазам привыкнуть к мраку. Интересно, сколько до другой стены?

Ответ пришёл сам — низким рыком из чёрной тишины. Наместник замер.

Мягкие, по-кошачьи бесшумные шаги когтистых лап. Ничего больше не слышно, даже дыхания. За спиной что-то зашипело; Хавальд зажёг факел, и в круге тусклого света наместник увидел…

Его. В тот миг он был самым красивым и самым чудовищным существом в Обетованном — ни больше, ни меньше.

Наместник был не просто поражён: раздавлен — глупо, как мальчишка. Язык прилип к гортани, а колени обняла постыдная слабость.

Это был снежный барс. Наместник читал о таких, когда изучал зоологию в Академии, но вживую не встречал ни разу. Барс, больше напоминающий пантеру — таким узким, длинным и изящным было его тело. Белая шкура в чёрных округлых пятнах; роскошно белая, до жемчужной голубоватости. Цвет снега, страсти и смерти.

Заострённая морда поражала осмысленностью и завершённостью каждой черты. На ней углями светились два чёрных глаза. Наместник отступил на шаг: он будто смотрел в лицо человеку, и никакие самоубеждения не прогоняли это жуткое чувство.

За спиной зверя медленно, как во сне, шевелился хвост. Правое ухо расслабленно дёрнулось; барс склонил голову набок, и взгляд его стал изучающим. Король кашлянул у входа в клетку, и наместник вздрогнул; подумать только, он совсем забыл о его присутствии…

Словно в целом мире — во всех мирах — не осталось никого, кроме него и барса. И это было так… правильно.

— Здравствуй, Тэска, — тихо, уважительно произнёс король. Его голос странно и неуместно звучал здесь — во владениях чёрно-белого, бесшумно-скользящего Нечто. Тэска? Разве у этого может быть имя?… — Покажи ему. Прошу тебя.

Барс издал урчащий горловой звук (как предположил наместник — недовольства), мгновенным движением подобрался, развернулся и белой тенью исчез во мраке у стены. Миг спустя наместника ослепила вспышка света; прямо перед ним точно ударила молния — если бы молниям не всегда сопутствовал гром. Велдакир закрыл руками лицо.

И перестал дышать. Что-то неуловимо изменилось: слабее стал мускусный запах, совсем не слышно когтей… Сердце наместника ухнуло и покатилось куда-то в пропасть.

— Я же просил не беспокоить меня по пустякам, король Хавальд, — глубокий, бархатный голос — и в то же время сладкий, как у певца… Печальный и чуть насмешливый. Шаги были такими же бесшумными, как прежде, но в разы легче и увереннее. Наместник снова попятился. — Было трудно сдержать своё обещание?

От человека, вышедшего ему навстречу, исходили волны властной силы. Наместник отлично чувствовал власть — и здесь она просто сбивала с ног, как волна в шторм. Даже если не брать в расчёт магию.

Он выглядел молодо — как юноша или рано повзрослевший подросток. Стройный и гибкий, удивительно бледный, с остро-округлой, кошачьей линией подбородка. В растрёпанных волосах перемешались чёрные и белые пряди. Юноша раздражённо смахнул с бровей отросшую чёлку и снял невидимую пылинку с ворота: он невесть как успел облачиться в рубашку и кожаные штаны… Надо же, какие красивые длинные пальцы. На таких только кольца носить. Лучше — серебряные.

И с чего наместник решил, что этот Тэска может одним умелым движением свернуть ему шею? Или сломать позвоночник в прыжке, или в одиночку справиться с отрядом мечников?

Потом наместник посмотрел оборотню в глаза, увидел улыбку — и понял.

В этих глазах плескалась не просто темнота — великая, изначальная Ночь, где не было и нет места свету. Манящая, как грех, и хмельная, как семена мака. За красивым разрезом миндалевидных щелей жило безумие, которое было старше наместника и короля, Ти'арга и Альсунга. Древнее всех королевств Обетованного.

Человек-барс стоял перед ним, являя собой воплощённый Хаос.

ГЛАВА XVII

Ти'арг. Замок Кинбралан

Где-то на грани исхода лета и первых дней осени Уну встретили как всегда мрачные, погружённые в свою каменную хандру башни Кинбралана. Здесь, на севере, приближение поры урожая ощущалось куда полнее, чем в Дорелии, — и в этом была своя честность. Больше — никакой ядовито-яркой зелени, никаких пахучих цветов на подоконниках у городских кумушек и в лотках цветочниц… И вездесущего сидра тоже не надо. Блёклые краски, длинные тени, стаи птиц, стежками прошивающие бледные небеса. Белые шапки снега на пиках Старых гор.

Скоро белым станет всё во владениях Тоури. Снег и камни. Камни и снег.

По мнению Уны — ничего лишнего. Она с нетерпением ждала, когда надоедливая зелень наконец-то сползёт с осин и вязов — когда можно будет наслаждаться одинокими вечерами под шёпот дождей, потом — под вой вьюги… Уна любила осень, покрывающую склоны предгорий потёками рыжины и багрянца, её холодные, чистые вечера. Осенью хорошо читать, бродить в одиночестве и думать. По словам тёти Алисии, крестьяне говорят, что пускаться осенью в дальний путь — к счастью.

А именно это Уна и планировала сделать.

Она не разговаривала с матерью почти всю дорогу домой. Она отработала семь новых заклятий, потеряла перчатку и твёрдо решила, что поедет искать лорда Альена так скоро, как только сумеет.

Даже если ради этого придётся переплыть океан.

* * *

— С возвращением, Уна! С возвращением, миледи! — солнечная улыбка Индрис не исчезла, неизвестным образом устояв под гримасой отвращения, которой её поприветствовала леди Мора. — Мы с Гэрхо кое-что придумали для вас. Красиво, правда?

— Недурно, — процедила мать, оглядывая главные ворота замка. Она уже спешилась, мельком кивнула конюху, его жене и шмыгнувшему мимо ворот Бри — и теперь разминала затёкшую шею. — Только кто это будет потом убирать?

Вход в центральную башню Кинбралана оплетали золотые и серебряные нити, будто бы выросшие из самой земли. Проржавевшие скобы и дубовые доски, тёмные от старости, скрылись под кружевом из неведомого материала, лёгкого и нежно мерцающего — точно в насмешку над пасмурным днём… Лучшее украшение, изящное и бессмертное — гораздо лучше гирлянд из плодов и листьев, которыми всё обвешивают в праздник урожая, и выцветших гобеленов, добычи моли. У Уны, совсем не настроенной на созерцание красоты, на несколько секунд перехватило дыхание; но её нисколько не удивило, что маленькое чудо Индрис не тронуло мать.

— Мы снимем чары с ворот, когда Вам надоест, миледи, — спокойно ответила Индрис. Сдвинула с брови пушистую прядь (на сей раз — иссиня-чёрную; неужели в честь вернувшейся ученицы?) и украдкой подмигнула Уне. Та вдруг поняла, что соскучилась по этой лукавой усмешке, ямочкам на щеках — и даже по пухлым женским ногам в кожаных штанах… Интересно, знаком ли лорд Ривэн с Индрис? И, если да, в каких они могут быть отношениях? (Мастер Нитлот почему-то не казался Уне непреодолимым препятствием — по крайней мере, для Индрис… Но всё это вздор).

— Миледи! — к ним вприпрыжку, взметая юбкой пыль, спешила Савия. — Миледи, у нас…

— Пока не нужно, любезная, — Индрис улыбнулась и невозмутимо приложила пальцы к губам подбежавшей служанки. Та возмущённо фыркнула и отстранилась; Уна не сомневалась, что возмущение было искренним: Савии не дали как следует поприветствовать госпожу, а вдобавок — выговориться. Такого она не прощала. — Пусть миледи отдохнут с дороги, их ведь так долго не было. А потом мы представим им гостей.

— Гостей? — мать, которая уже успела пройти несколько шагов вперёд, остановилась; от её широкой спины веяло непреклонностью палача. — Что ещё за гости в отсутствие хозяев?…

— Оборотень, миледи! — взвизгнула Савия, на этот раз ловко увернувшись от рук Индрис. Для этого ей пришлось совершить два неуклюжих прыжка — ещё чуть-чуть, и врезалась бы в курятник. Уна невольно хихикнула, но вскоре до неё дошёл смысл сказанного — и смех закончился где-то в горле. — Самый настоящий оборотень-лис, наверное, с колдовского материка за морем! А с ним какой-то ненормальный миншиец… И они ищут леди Уну.

* * *

Поднявшись в Девичью башню, Уна сразу отослала Савию и плотно закрыла за собой дверь. Потом, для верности, сжала зеркало на поясе и ногтем начертила под ручкой запирающий знак. Этот символ, отдалённо напоминающий кузнечика, Индрис показала ей одним из первых. Как объяснила колдунья, им часто пользуются для охраны денег (те женщины-маги, кто считает себя особо отчаянными рукодельницами, даже вышивают охранный знак на кошельках мужей) или просто замков на тех дверях, за которыми будут не рады посторонним. Индрис тогда, помнится, привела в пример закрытые храмы Кезорре и запретную часть библиотеки в Академии — чем только сильнее раздразнила любопытство Уны…

Как бы там ни было, «кузнечик» с готовностью полыхнул красным и погас. Знаки рисовать просто — куда легче пентаграмм или изысканных цепей символов, по которым течёт энергия для заклятий. Уна была не уверена, что когда-нибудь ей вообще удастся нечто подобное, сколько бы Индрис и мастер Нитлот ни нахваливали «мощь» её Дара. Их перешёптывания в конюшне ей, с одной стороны, польстили, а с другой — заставили далеко не впервые испытать неприятное чувство собственной переоценённости, каменным воротом давящее на шею.

Уна подошла к аккуратно заправленной, холодной кровати, провела по покрывалу рукой. На столе и широком подоконнике, несмотря на чистоплотность служанок, образовался тонкий слой пыли — а может быть, теперь они просто предпочитают лишний раз не подниматься в её башню из-за книг по магии, вездесущих огарков свечей и засушенных трав?… Всё самое шокирующее (вроде птичьих косточек и амулетов Индрис, а ещё — записок из библиотеки, посвящённых её предкам) Уна предусмотрительно прятала в самый нижний ящик, запирая его на ключ. Что ж, видимо, это не помогло; ну и пусть… Там же лежат заброшенные тетради с её дневниками. От них слугам и вправду лучше держаться подальше — может, ещё тщательнее, чем от чего-то магического.

Раньше Уне нравилось возвращаться домой после отъезда: глаз будто заново привыкал к старым вещам, милые и родные мелочи радостно бросались навстречу и отпечатывались в зрении, как заждавшиеся хозяина лобастые щенки. Наверное, то время прошло. В Дорелии она не успела отвыкнуть от Кинбралана — будто бы и не покидала его. Уютная, словно ночная рубашка, погружённая в полумрак комната не то чтобы вгоняла в тоску — но растерянность и усталость точно усиливала.

— Оборотень-лис и купец из Минши, — шёпотом сказала Уна самой себе. Что это за новая внезапность? Зачем они поджидали её? И неужели один из них — в самом деле оборотень с запада, а не умелый шарлатан?… Савия была так напугана, а Индрис (как и всегда) ничего не объяснила толком. Этот чужеземец мог, конечно, и задурить служанке голову — но Савию не так-то просто обмануть. Каждый лавочник из Делга или Роуви, как и каждый крестьянин на землях Тоури, и почти каждый торговец в Веентоне и Меертоне подтвердили бы это.

Ненавижу сюрпризы.

Про себя Уна отметила, что возненавидела их именно этим летом. Более чем логично. После визита в Дорелию и разговора с лордом Заэру она ещё раз убедилась, что больше всего на свете хочет одного — чтобы новое утро не принесло каких-нибудь новых разочарований, неожиданностей и воплотившихся кошмарных снов.

Зеркало всей рамкой жёстко впилось ей в бедро, и Уна со вздохом призналась себе: хорошо, не «больше всего на свете».

Больше всего она хочет найти лорда Альена, Повелителя Хаоса. Своего отца.

А потом, уже после — посмотреть в глаза человеку, по приказу которого убили дядю Горо. Какие глаза, интересно, у наместника Велдакира? Голубые, как у тёти Алисии? Синие, как у неё самой? Или карие — как у матери и наёмника, кричавшего в пламени от боли, словно животное, перед тем как обуглиться заживо?…

Уна расстегнула дорожную сумку и достала заветный свиток с двойной печатью: льва Дорелии дружески подпирал кроной расщеплённый молнией дуб, герб рода Заэру. Свиток был совсем лёгким, из тонкой, голубоватой виантской бумаги, и еле заметно пах зелёными яблоками — или, может, Уне лишь показалось… Каждый вечер по дороге назад она перечитывала свою драгоценность, игнорируя протесты матери, смотревшей на свиток, будто на вошь или крысу.

Рекомендательное письмо от лорда Ривэна аи Заэру, советника короля, хранителя правосудия. Бумага, по которой ей в любой гавани Дорелии предоставят место на корабле, идущем на запад, и не возьмут ни монеты взамен… Если ей повезёт — очень скоро.

Письмо было бессрочным. Уна помнила, как подрагивали смуглые, по-воровски подвижные пальцы лорда, когда он подписывал его. Как он смеялся от неловкости, выводя казённую формулировку — «для поисков члена семьи».

Впервые за много дней наслаждаясь одиночеством, Уна поднесла свиток к лицу и втянула свежий запах дороги и яблок. И чернил лорда Ривэна.

Из-за двери донеслось — почему-то без стука — насмешливое покашливанье.

— Разрешите войти, миледи? Тут, конечно, знак и так далее, но Вы же понимаете, что мне легко его снять… Вот и верхнюю петлю Вы, тем более, опять не довели до конца.

Уна сразу узнала хитрющий, ещё не сломавшийся голосок Гэрхо. Вот по кому она точно не соскучилась. Торопливо бросив свиток в сумку, она ногой задвинула её под кровать и сухо сказала:

— Войди.

Замок щёлкнул, будто никакого знака на двери не было, и показался сначала длинный, с горбинкой, нос Гэрхо (Уне иногда казалось, что он подёргивается, принюхиваясь, как у любопытного кота), а уже потом — вытянутое лицо и долговязое, по-подростковому нескладное тело. Свой балахон Гэрхо окончательно променял на штаны и льняную рубаху кого-то из слуг (рубаха была ему не по размеру и болталась — несмотря на количества без стеснения уничтожаемой еды); прядки тёмных волос, как обычно, блестели от сальности чуть больше, чем надо, а к щеке, под следами старательно сведённых прыщей, прилипли хлебные крошки. Гэрхо окинул комнату Уны скучающим взглядом, прошёл, шаркая, вперёд и плюхнулся на стул — без каких-либо признаков почтения. Впрочем, их наличие скорее удивило бы Уну.

— Ну, и как всё прошло? — спросил он, и Уна поморщилась — таким тоном ему пристало говорить с дочкой конюха, а не с ней. И дело вовсе не в том, что с Эльдой обручён Бри: просто так уж устроен мир, и она — дочка конюха… Вне оценок.

— Что именно? Встреча с бьющейся в панике Савией?

Уна не хотела язвить (в конце концов, нет вины Гэрхо в том, что в Кинбралан заявились незваные гости, — как и в том, что лорд Ривэн не смог сообщить ей ничего конкретного об участи Альена Тоури), но это получилось как-то само собой. Пожалуй, они с Гэрхо с самого дня встречи и не общались в обычном, дружелюбном тоне.

С другой стороны — мальчишка не спорил. Да и к подросткам у Уны было сложное отношение: то ли она слишком привыкла к старшим и сверстникам, то ли слишком хорошо помнила себя в физическом возрасте Гэрхо…

Не выказав недоумения, Отражение широко ухмыльнулся, выхватил грушу из вазы на столе и с аппетитом ею захрустел.

— А, уже нажаловалась? Да, господин Шун-Ди ей сразу не понравился. Не любит ваша служанка иностранцев, это я уже понял. Ох и крику тут было — жаль, ты не видела…

(Гэрхо обращался к Уне по настроению, мешая «ты» и «Вы» — наверное, до сих пор не мог определиться; в такие моменты Уна со злобным удовольствием думала: как всё-таки хорошо, что у неё нет младших сестёр и братьев).

— Господин Шун-Ди — это миншиец?

— Да, купец, — Гэрхо критически оглядел грушу, снял с неё соринку и надкусил с другого бока. — Торгует он вроде лекарствами, порошками всякими и настойками…

— Тогда понятно, почему он не приглянулся Савии, — Уна вздохнула, поднялась и плотнее сдвинула шторы — чтобы полумрак в комнате почти превратился во мрак. Избыток света в Дорелии утомлял её. Да что там, он утомлял её всё лето; настало время с ним распрощаться. — Вот продавай он шёлк, жемчуг или хотя бы кожу…

Или чернила, или особенный — тёмно-жёлтый, пахучий — миншийский воск для свечей. Это пригодилось бы ей для занятий. А так… Выходит, у миншийца всего-навсего торговые предложения? Скучно.

И странно. Стоило ли ради этого плыть в Ти'арг, а потом ещё и устремляться в его северное захолустье? Неужели на родине купца так преследовали неудачи, что он решил: попытать счастья чем дальше, тем лучше?

Миншийский купец… Воображение в несколько штрихов нарисовало Уне полного, с круглым брюхом-тараном, мужчину средних лет — гладко выбритого, ярко наряженного, с перстнями, впивающимися в пухлые пальцы. Именно так выглядело большинство купцов из Минши, приезжавших в Академию или на ярмарку в Меертоне. Ходили они важно и медленно, а говорили приглушёнными голосами — или не говорили совсем, кивками и жестами отдавая приказы подозрительно покорным слугам. Этих слуг Уну всегда тянуло назвать рабами, и мать одёргивала её, напоминая о великом Восстании, после которого рабство там было запрещено…

Но маленькие декоративные плётки и тросточки с набалдашниками, которые купцы часто носили с собой, всё равно не казались ей действительно декоративными.

Кем бы ни был этот миншиец, он явно опоздал со своими товарами… Месяца на полтора — точно, с горечью подумалось Уне. Может быть, отцу (лорду Дарету — нет, не смей, говорят тебе!..) и пригодились бы редкие миншийские снадобья — а теперь, когда болезнь догрызла его, а дядю Горо убили, в Кинбралане они ни к чему. Даже раны Эвиарта давно затянулись.

Хотя — старый привратник с его поясницей, конюх, хворая кухарка — мать Бри… Уна размышляла, удастся ли ей уговорить мать оплатить лекарства для них (а если удастся, то сколько дней — именно дней, не часов — на это придётся потратить), а Гэрхо тем временем прикончил грушу и деловито раскачивался на стуле «миледи». Стул жалобно скрипел.

— Ну, если говорить про товар, то этот Шун-Ди упоминал и духи с мазями, и разные масла из вытяжек… — Гэрхо зевнул — видимо, выказывая отвращение к женским ухищрениям такого рода. — Он отлично говорит по-ти'аргски. И очень… застенчив. Только Савию всё равно раздражает. Зато друг его… — он усмехнулся. — Возле него она вьётся, как муха над вареньем. Сколько бы ни визжала. Ей нравится бояться.

— И он в самом деле… оттуда?

Гэрхо, как бы между прочим, коснулся зеркала на поясе. Оно было больше, чем у Уны, и выглядело более… опасным? Уна не сумела бы объяснить, почему порой ощущает вокруг Гэрхо сгустки давящей Силы, от которой ноют виски, а в животе образуется холодный комок. Его Дар — за всеми шутками и присказками — не слаб, должно быть, и по меркам Отражений. А для такого возраста…

Тут Уна вспомнила, чем мальчику перед ней уже девятнадцать, и ей — в который раз — стало не по себе.

— Лис? Да. Он и вправду оборотень — думаю, первый на нашем материке за много-много лет. А ещё менестрель.

— Менестрель? — Уна нервно хихикнула. Вот бы послушать песни того, кто при луне (или не при луне — кто расскажет теперь, по каким законам живут оборотни? Вдруг сказки тёти Алисии хоть в чём-то, да врали?) превращается в зверя… — Как же это вышло? Он что, давно живёт в Обетованном?

— Не живёт, а наведывается. С тех пор, как упал магический барьер — с первых лет Великой войны, — стоя у окна, Уна вздрогнула — и тут же заметила, что Гэрхо, якобы разглядывающий шпильки и гребни на столике, искоса наблюдает за её реакцией. — Лис говорит, что барьер снял Повелитель Хаоса, которого звали Альен Тоури… И у нас, в Долине, то же самое рассказывают.

Уна скрестила руки на груди и без всякого выражения переспросила:

— Да?

— Да, — Гэрхо опять скривил губы в полуухмылке. — Мамочка часто упоминает его, — «мамочка»?… — Вздыхает, как девочка, и твердит, что «никто из беззеркальных на неё не производил такого впечатления — ни до, ни после», — Гэрхо довольно крякнул, точно кумушка-сплетница из Роуви или Делга. — Она даже делала для него витражи — а это не пустяк, знаешь ли. В Долине за такое в жёны берут… Ну, второй или третьей женой хотя бы.

Уна отчего-то порозовела, потом почувствовала это — и покраснела уже по-настоящему: от досады. У неё не было никакого желания ни думать о чувствах Индрис к лорду Альену, ни разбираться в запутанной системе брака у Отражений. Ни, тем более, представлять себе те годы, которые он провёл в Долине, и тех, с кем он там был близок, а с кем ссорился, а кто, быть может, и завидовал ему…

Уна знала, что именно этим и займётся сегодня перед сном. И заранее себя ненавидела.

— Ещё мамочка обычно прибавляет, что лучшего ученика трудно было найти… Как, мол, повезло с ним мастеру Фаэнто. А мастер Нитлот глядит на неё, как на полоумную. Понимаю. Я бы тоже не хотел такого беззеркального в ученики — даже если стану Мастером. Ученик всё же должен быть попроще учителя, — Гэрхо фыркнул и выждал паузу, но ответа по-прежнему не добился. — Ладно, не хочешь — не говори… Тогда и я не стану распространяться про Лиса. Сама увидишь. Но, поверь, Савии есть от чего потерять голову — хоть она и редкостная курица, прости Хаос.

С этим трудно было не согласиться, но Уна сделала голос до максимального правдоподобия ледяным. Слава Шейизу и Дарекре, скользкая тема прервана. На лбу у неё выступил пот.

Мастер Фаэнто, его учитель и друг. Лорд Ривэн тоже упоминал его.

И его смерть.

— Эта «курица» иногда, между прочим, убирает твою комнату и чистит твои сапоги. Мог бы проявить уважение… И вообще, — она не удержалась от едкости, — с какой бы стати тебе разбираться в таких вещах? Этот Лис настолько очарователен, что околдовал и тебя?

Гэрхо дёрнул плечом — увы, без обиды или смущения.

— Он занятный. Не дурак, знает пару сотен песен… О западе рассказывает так, что заслушаешься. Вдобавок я давно хотел увидеть превращение оборотня, а его можно долго и не просить.

Уна попыталась отогнать навязчивый позыв самой увидеть это — причём как можно скорее. Двое Отражений, она сама, а теперь ещё Лис-оборотень… Не многовато ли магии, Кинбралан, на твои дряхлые стены?

— Так чего они оба хотят? Лис и этот… Шун-Ди?

— А я, собственно, сейчас как раз от Лиса, — Гэрхо потянулся, хрустнув пальцами. — Сказал, что ты вернулась. Они оба приглашают тебя на встречу. Вечером, в осиновой аллее.

Уна приподняла бровь.

— Почему не в замке? Не в большом зале во время обеда?

— Они обедают у себя. Всегда.

— И ставят мне условия?

Гэрхо не ответил, сосредоточенно рассматривая ободки грязи у себя под ногтями. Уна выдохнула сквозь стиснутые зубы. Что ж, если ставят — она уступит. В первый, но единственный раз.

— У них к тебе важное дело, насколько я понял. И ещё… подарок.

— Подарок? — Уна вдруг осознала, что уже несколько секунд теребит цепочку кулона с сапфиром — подарок дяди Горо она теперь не снимала. Что же это за… не сказать — люди, но… гости? И так ли уж неправа была Савия, говоря о толстом богаче Шун-Ди «ненормальный»?…

Он, впрочем, может вовсе не быть толстым. Как и богачом. И с ним необязательно приехала толпа полуслуг-полурабов с мешками настоек и мазей.

— С Шун-Ди больше никого не было, — сказал Гэрхо, будто (только ли будто?) прочитав её мысли. — Один Лис. Ну, и ещё твой подарок, — ухмылка Отражения стала хищной — как у вора-карманника, чьи глаза разбегаются от толстых кошелей на рыночной площади или в таверне. — Мамочка просто в восторге от него. Когда пойдёте на аллею, миледи, не забудьте прикрыть чем-нибудь руки и плечи. Нет, дело не в строгих нравах Минши… — взглянув ей в лицо, Гэрхо прыснул от смеха. — Просто подарок обожает царапаться.

— Спасибо за предупреждение, — спокойно произнесла Уна — так спокойно, что любой из знающих её наверняка бы насторожился. — Но ты пойдёшь туда со мной. И Индрис тоже.

* * *

Купец из Минши оказался совсем не тем, кого Уна успела себе представить, — не надменным круглобрюхим типом, на складчатом лбу которого отпечатались вычисления доходов, расходов и издержек. Шун-Ди (или Шун-Ди-Сан — как уважительно обращались к нему Отражения, смущая Уну, очень отдалённо знакомую с миншийскими обычаями) был молод — ему явно ещё не пошёл четвёртый десяток. А если снять с него тёмную куртку, скрупулёзно застёгнутую на все крючки до единого, и убрать из руки желтоватые чётки, которые купец непрерывно перебирал, он вполне мог бы сойти за ровесника Уны.

Ей впервые представилась возможность полноценного разговора с миншийцем — к тому же отлично знающим ти'аргский и вообще, судя по всему, неплохо образованным. Лорд Заэру тоже был интересен, конечно, но дорелийцы есть дорелийцы… Куда им до бронзовокожих, пропахших корицей и морем островитян, за каждым движением которых открывается пучок смыслов? Уна с трудом сдерживала полудетское любопытство, стараясь не цепляться вниманием за странный выговор Шун-Ди, его чётки, чёрные глаза и аккуратно подстриженную бородку. Миншиец держался очень далеко от Уны — всё время брёл по другой стороне аллеи, будто боялся непочтительно наступить на тень, — и ей приходилось напрягаться, чтобы расслышать тихий, сдержанный рассказ. С другой стороны, Уна не имела ничего против такой уравновешенности, особенно после кривляний Гэрхо.

Даже несмотря на клеймо в виде павлиньего пера, тускло краснеющее на лбу Шун-Ди. Рабское клеймо.

Уна отводила взгляд — не могла ничего с собой поделать. Ей это казалось чем-то вроде телесного изъяна или уродливого родимого пятна. Чем-то, что лучше игнорировать. Так гости Кинбралана старались не упоминать немощь отца… Лорда Дарета.

Индрис, наоборот, то и дело забегала вперёд и беспечно заглядывала в лицо Шун-Ди — сколько бы тот, краснея, ни отводил глаза. Пару раз Уна испытала неуместный порыв сделать наставнице замечание: она и то знала, какой дерзостью считается в Минши зрительное прикосновение к неблизкому человеку. Может быть, большей, чем прикосновение буквальное. Индрис это было, конечно, известно, но она продолжала с улыбкой забрасывать миншийца вопросами о его родном острове (он назывался Маншах — и Уна со стыдом поняла, что не помнит его по книгам и картам), о семье, об аптечных лавках, о садах и полях, на которых выращивают растения для масел…

О целях его приезда. О магии в Минши.

О путешествии на западный материк — подумать только — на полтора года!.. Уну скручивала зависть — и в то же время ей было как-то не по себе. Так вот он, этот момент: перед ней тот, кто «живьём» видел драконов, беседовал с кентаврами, слышал гортанные напевы русалок, под звучание которых, должно быть, мурашки пробирают от пяток и до корней волос… Тот, кто дышал воздухом заветной земли Обетованного, где магия свободна. Почти как герои сказок и легенд.

Так почему же Уна не чувствует ничего особенного? Почему он живёт, как обычный человек — и мнётся, и откровенно опасается волшебного зеркала у неё на поясе, и робеет, как все, перед её знатной кровью?

Шун-Ди смущённо кашлял, от волнения вдруг начинал картавить и искажать ти'аргские слова. Он избегал подробностей о своей удивительной экспедиции — настолько рьяно, что за время их прогулки начало темнеть. Песок и мелкие камешки шуршали под ногами Уны; Синий Зуб в конце аллеи впитывал сумеречную черноту, а мох на его выступах прятался, сливаясь с камнями. Круглые листья осин, как всегда, трепетали, после заката становясь особенно хрупкими — какими-то полупрозрачными. Примерно четверть их уже облетела, да и остальные распрощались с летней свежестью.

Уна смотрела на тонкие стволы, устало слушала Шун-Ди, шикала на Гэрхо, который, не стесняясь, зевал до вывиха челюстей (чинная ходьба быстро надоела ему — ещё бы, ведь издеваться над Уной в её комнате куда увлекательнее) — и осознавала, что обязана задать главный вопрос. Сколько же ещё, во имя старухи Дарекры, её будет мучить миг этого главного вопроса? Почему всегда так не хочется, и горько, и страшно его задавать — но не обойти и не спрятаться, как не переплыть без корабля море?…

С матерью и лордом Ривэном, конечно же, было гораздо хуже. Значит, нет смысла так долго тянуть перед перебирающим чётки миншийцем — что бы ни таилось на самом деле в его голове.

— Если я правильно поняла, одна из женщин-драконов, — Уна нервно улыбнулась. — Точнее, из Эс…

— Эсалтарре, — вежливо, почти шёпотом подсказал Шун-Ди.

— Да, Эсалтарре… Спасибо… Так вот, она… Подарила Вам своё яйцо?

Шун-Ди кивнул. Из-за полумрака Уна не могла угадать выражения его лица — к тому же между ними шла Индрис.

— Подарила и завещала. Только не мне, а Вам. Её имя — Рантаиваль Серебряный Рёв, и она хотела, чтобы её сын достался именно Вам. Мой друг видел Ваш образ в её мыслях.

— Всегда хотела знать, насколько сильны драконы в телепатии, — пробормотала Индрис.

— Очень сильны, — серьёзно ответил Шун-Ди.

— Ваш друг? — переспросила Уна, нащупав наконец главное. Ей казалось, что она снова решает задачки или постигает миншийскую философию под скучающей указкой профессора Белми — либо до рези в глазах, запоем, читает в библиотеке Кинбралана те книги, к которым он и близко её бы не подпустил. — Но где же он сам? Почему не пришёл вместе с Вами и не познакомился со мной?

Шун-Ди внезапно остановился, вздохнул и неохотно спрятал чётки в карман. Щелчком пальцев Индрис зажгла голубоватый магический огонёк, и в слабом свете стало видно, что глаза миншийца погрустнели ещё сильнее.

— Вы правы, миледи. Уже пора… Лис!

Раздался негромкий шорох, мягкое скольжение — и высокая тонкая фигура выступила из-за осин. Уна не сразу поняла, откуда возникло столько режущего, янтарного света. Потом до неё дошло: так сияют глаза.

Глаза оборотня.

— Добрый вечер, — промурлыкал Лис. Голос был глубоким и сладким — как у менестреля, — но с дикими, совершенно чужими нотками, от которых у Уны неприятно сжалось что-то внутри. Кожа Лиса была смуглой, как и у Шун-Ди, по скуластому лицу с острым подбородком бродила странная усмешка. Кончики ушей тоже казались чуть более острыми, чем положено для людей, — но, возможно, всё дело в сумерках.

— Добрый вечер.

Лис шагнул вперёд и, оказавшись рядом с Шун-Ди, по-хозяйски положил длиннопалую руку ему на плечо. Он пришёл босым; заметив голые узкие ступни из-под плаща и штанов, Уна решила было, что ей мерещится. На левом плече Лиса возлежал хвост роскошных, похожих на золотые нити волос (и зачем такие мужчине?…) — в полумраке они тоже светились изнутри. Чувство опасности поднялось в Уне с новой силой, заставив зеркало вжаться в пояс.

Друг Шун-Ди был кем угодно, только не человеком. Это ощущалось мгновенно — словно фальшивая нота в пении или особый запах.

От Лиса пахло диким золотом, музыкой и кровью.

Но дело всё-таки было не в глазах и не в хвосте, навязчиво напоминающем другой хвост… Уна перевела взгляд на правое плечо Лиса — и больно прикусила язык. Там кое-кто сидел.

Серебряная чешуя по всему телу и узкой мордочке. Мирно сложенные кожистые крылья. Изящный выгиб шеи.

И два непостижимых, невероятных драконьих глаза, уставившихся прямо на неё.

Лис ликующе оскалился (назвать это улыбкой точно было нельзя):

— Познакомьтесь, миледи — это Иней. Он рад встрече с Вами… Правда же, Иней?

Маленький дракон запрокинул голову; в горле у него что-то зашипело, булькнуло — и Лиса с Шун-Ди полностью скрыло густое облако пара, расползшееся по аллее горячим серебром.

Уна не помнила, как очутилась в этом облаке, как протянула руку, чтобы коснуться мелкой и нежной, ещё не отвердевшей до конца чешуи…

Но, когда она всё-таки дотронулась до Инея, время исчезло. Память древнего, непонятного существа — матери-драконицы — вратами распахнулась перед ней. И за этими вратами лежало совершенно другое Обетованное.

ГЛАВА XVIII

Ти'арг, Академия

Личная карета наместника Велдакира въехала в город через Ворота Астрономов утром пасмурного дня. Стражники в плащах с гербом Альсунга ударили кулаками в грудь, а со светлокаменных стен Академии протрубили герольды — правда, как-то приглушённо, будто стесняясь. И действительно: к чему превращать в событие традиционный приезд старика, подотчётного высшей власти?… Точно так же наместник возвращался в Академию трижды в год: ранней весной, в пору таяния снегов, накануне праздника урожая — в последние дни лета, — и в разгар осени, когда деревушки и фермы, окружавшие Академию-столицу, вместе со шпилями башен «настоящей Академии» (некоторые ти'аргские лорды до сих пор выражались именно так), обрастали рыжей листвой, пожухлой травой и туманом.

Даже сейчас, трясясь в карете, наместник ощущал гниловато-затхлое дыхание осени, распылённое в воздухе. Оно проникало внутрь через толстую занавеску (наместник предпочитал путешествовать с открытыми окнами — особенно с тех пор, как к болям в печени добавилась периодическая тошнота и приступы удушья). Чем это вызвано, к чему ведёт и сколько значит в такие моменты свежий воздух — в нём хранилось спокойное, отстранённое знание врача обо всём этом. Подъездная дорога ко рву и городским укреплениям была вымощена и старательно вычищена (наместник уделял ей большое внимание: сотни людей каждый день въезжали в Академию и покидали её, а у них должно было создаться соответствующее представление о мощи и благополучии Ти'арга — как части великого Альсунга, разумеется…) Каменотёсы когда-то хорошо поработали с булыжником и плиткой, придав им — насколько возможно — квадратный облик: в честь четырёх богов Обетованного. Хоть число столичных адептов Прародителя и растёт, для большинства ти'аргских лордов, торговцев и простого люда это не пустая деталь.

Сам наместник не верил в богов — а иногда при мыслях об этом до сих пор с трудом удерживался от усмешки. Он получил слишком хорошее образование, знал слишком много о людском теле и людской природе вообще, чтобы верить. Но выказывать уважение к крылатому Эакану, старухе-Дарекре, водной деве Льер и Шейизу, владетелю огня, так важно, что это и не обсуждается. По крайней мере, в Ти'арге.

Вторая, летняя поездка была самой приемлемой по состоянию дорог и мостов, а также (что довольно значимо) перевалов в Старых горах — зимой многие из них становились неодолимыми из-за холода и длинных снегопадов. К тому же наместнику нравилось наблюдать за жизнью ти'аргцев, проезжая через маленькие северные городки, скорее напоминающие крупные посёлки — те, где три-четыре сотни жителей уже считаются почти толпой. За последние двадцать лет таких городков в предгорьях и Волчьей Пустоши выросло, словно грибов после дождя — или змеёнышей после хорошей подкормки… В этот раз, одолевая Волчью Пустошь, наместник с надеждой думал о том, что когда-нибудь она потеряет право зваться Пустошью.

Когда-нибудь — но, увы, не сейчас… Пыльная равнина с контурами Старых гор на горизонте по-прежнему навевала уныние, а хилых безымянных деревушек в дюжину домов пока всё же было значительно больше, нежели крошечных городков. Несколько замков местных лордов издали напоминали скорее руины, чем жилые здания, и не скрашивали картину. Вернуться в центральный Ти'арг, в процветающие пристоличные земли после такого было отрадой и облегчением.

Праздник урожая — уже послезавтра… Приготовления обязаны были завершиться к этому дню. Отбывая, наместник перепоручил все дела надёжным людям, но всё равно слегка волновался. Знакомый вид утихомирил его сердце, сделав в общем переносимой даже тупую боль в правом боку. Светло-серые, строгие стены с узкими прорезями бойниц, знамёна и обновлённые после завоевания города Ворота Астрономов с литьём — золотыми и серебряными звёздами… Миновав охрану и три кольца стен (здесь карету, к счастью наместника, стало трясти гораздо меньше), кортеж двинулся дальше — по кварталу, заселённому в основном состоятельными купцами и младшими лордами, мимо дорогих лавок и таверн. В карету проникал непрерывный шум — говор прохожих, цокот копыт, смех и кашель. Неподалёку от сине-белого, устремлённого ввысь храма Льер притаилась книжная лавка, которую наместник обожал в юности: помнится, при первой возможности сбегал из Академии в город, чтобы поглазеть на новые книги и роскошно оформленные, ещё пахнущие киноварью анатомические атласы, оставлявшие на пальцах следы чернил…

Надо же, новый приступ воспоминаний. Как невовремя. Наместник вздохнул.

Он волновался из-за праздника урожая, однако не это было главным поводом для волнения. Наместник привык выделять для себя одну, основную проблему — ту стадию операции, с которой нужно начать, — и приниматься за неё в первую очередь.

Так вот, сейчас это был точно не праздник урожая. И не нападения на альсунгских сборщиков налогов. И даже не авантюры покойного Риарта Каннерти, сторонники которого всё никак не могут обрести здравый смысл.

Если не смогут сами — наместник поможет им. Дело не в этом.

Дело в той помощи — в том оружии, — которое дал ему король Хавальд. Наместник пока не решил, считать это наградой или наказанием… Оружие следовало держать в тайне, и поэтому наместник пересел с седла в заранее подготовленную карету, как только кавалькада пересекла горный перевал и границу Ти'арга. В Академии никто не должен был увидеть щедрый королевский подарок.

И никто не увидел.

Юноша с чёрно-белыми волосами и скучающим красивым лицом сидел напротив, скрестив руки на груди. Всё сегодняшнее утро он чутко дремал (хотя жуткие чёрные глаза и оставались приоткрытыми) — но заметно оживился, стоило карете погрузиться в звуки и запахи города. Наместник Велдакир запретил ему (точнее, попросил: мог ли он, простой человек, запретить что бы то ни было этому странному созданию?…) убирать занавеску, и теперь юноша, мягко придвинувшись к окошку, пытался ушами и носом уловить то, что происходит на улице. Кончики слегка заострённых ушей изредка подрагивали; это тоже казалось наместнику странностью. Он видел оборотней-Двуликих в битве за Энтор, столь несчастливой для королевы Хелт (был там в качестве врача — Дорвиг отпустил его) и знал, на что они способны в бою, но вот форму их ушей рассмотреть не смог.

Юноша был напряжён, как кошка — и, как кошка, сохранял при этом иллюзию полной расслабленности. Если бы наместник не приглядывался и не знал всё о том, как устроены мышцы, он бы решил, что тому всё равно.

— Ты бывал в Академии раньше? — спросил наместник, когда карета проезжала через одну из рыночных площадей.

Два. Во второй раз за сегодня он осмелился нарушить молчание.

Рядом с новым спутником он вёл этот мысленный счёт каждый день. Это было не лишним — и, кроме того, Двуликий представлял собой исключительный объект для наблюдений.

Возможно, даже более исключительный, чем змеи…

Поведя плечом, Тэска отрешённо разжал губы.

— Да.

«Этот оборотень, по-моему, обошёл половину Обетованного перед тем, как наняться ко мне на службу, — горделиво сообщил наместнику король Хавальд, стоя в подземелье Чертога с поднятым факелом. Огонь резвился, отражаясь в его светлой бороде и лукавом блеске зрачков. Едва уловимый запах зверя — барса, его густого многослойного меха, пота и мускуса — смешивался с безликим запахом чистоты, исходящим от Тэски-человека, и перегарной вонью низкосортного эля изо рта короля… С запахом чистоты — вот именно; и всё. Потянув носом, наместник тогда удивлённо понял, что в людском облике полубарс не пахнет вообще ничем. Как пустое место или тень, лишённая плоти. — Болтает, по меньшей мере, на кезоррианском, дорелийском и ти'аргском. Сражается, как… — король скривил губы в многообещающей усмешке; наместнику в ней, однако, померещился и оттенок отвращения. — Как зверь. Повезёт — увидишь, как. Или не повезёт — это уж боги знают, — Хавальд повёл факелом, чтобы свет с заплесневелых стен вновь переместился на Тэску; тот раздражённо прикрыл глаза рукой. Наместник заметил, что рука всё-таки красивая — до прохладного ужаса. Белокожая, с тонкими длинными пальцами и выпирающей косточкой на запястье, она казалась выточенной из мрамора. Трудно поверить, что такая принадлежит узнику из темницы для приговорённых к смерти. А ещё труднее — тому, что пару минут назад на её месте была когтистая, бело-голубоватая лапа с чёрными пятнами. — Дарю его тебе. Попросишь — и от последышей твоего Риарта останутся мокрые пятна… А может, и не останутся».

Наместнику до сих пор было сложно определить, в каком же качестве жил человек-барс при дворе Хавальда и как давно началась эта жизнь. Пленник? Наёмный воин? Потеха для двуров? Советник и собеседник короля?… Судя по всему, последнее тоже имело место — как это ни дико. Наместник догадался, что король ждал случая избавиться от оборотня, и вполне мог понять, почему… За время бесед с Тэской (если его короткие хлёсткие ответы можно было назвать поддержкой беседы) наместник успел почувствовать, что при желании оборотень кого угодно сведёт с ума своим странным, далёким от человеческого мышлением.

А ещё — что это мышление затягивает, подобно чёрному водовороту. И что Тэска гораздо старше возраста, на который выглядит.

И что в прошлом его кроется много боли. Боли снежного барса, о которой не рассказать человеку, — да и не захочется рассказывать.

«Оружие», вроде бы, признало его своим хозяином: в дороге Тэска ни разу не попытался сбежать, напасть на охрану или перегрызть Велдакиру глотку (а ведь сделать это ему, наверное, было проще, чем наместнику обработать царапину). Но признание было так густо прошито презрением, что даже оскорбляло. «Я с тобой, потому что хочу так. Всё изменится, как только изменится моя воля. Ты ничего не узнаешь о моих подлинных целях. Ты глупее и ниже меня — тешься тем, что я никогда не скажу этого в открытую, о врач, поражённый болезнью», — говорил весь вид аккуратного, тонкого Двуликого, который ни разу за эти дни не обратился в барса.

Не то чтобы наместник возражал — но это тоже отдавало презрением. В отличие от Хавальда, он очень хорошо уловил его.

— Давно? — спросил наместник, чтобы хоть что-то спросить. Карету тряхнуло на повороте, на что сидящий напротив никак не отреагировал.

— Довольно давно.

Его ти'аргский был идеален — лишь в немногие звуки просачивался лёгкий гортанный акцент. Наместник до сих пор не решился расспросить оборотня о западном материке, о землях колдовства, о его родной речи… И не был уверен, что решится когда-нибудь.

Наместник предпочитал не рисковать. Он будет лелеять королевский подарок, окружит его удобством и покоем (уж точно обойдётся без клетки — не зверь же перед ним, в самом деле), но медицинские инструменты будет по-прежнему держать под рукой. Как и двух-трёх ядовитых змеек из коллекции. Просто так — на всякий случай.

— По своим делам? — Тэска кивнул; жемчужно-белые, казавшиеся седыми пряди опять упали ему на глаза — в переплетении с чёрными. Взгляд мерцал насмешливым прищуром и вызовом — мол, ну и что ещё ты спросишь, отважишься ли на большее?… Дорога под колёсами кареты снова стала более гладкой, и наместник понял, что они приближаются к резиденции. Всё верно — уже и по времени пора. — Могу я узнать, чем ты здесь занимался?

— Не по себе от этой мысли, да? — тихо, почти без выражения осведомился оборотень. Он смотрел уже не в лицо наместнику, а куда-то в угол кареты над его плечом. — Что такой, как я, свободно бродил по твоему городу?

— Не по себе, — признался наместник. Задумавшись об этом, он действительно ощутил тошноту; или дело в словах оборотня и это — результат его влияния?… Затылок кольнуло болью; карета замедлила ход. — Впрочем, надеюсь, ты никого не убил в то время.

Тэска улыбнулся уголками губ.

— Я этого не говорил.

— Тогда ты тоже был наёмником?

— Наёмником. Посредником. Помощником магов… Много кем.

Магов. Значит, скорее всего, это происходило ещё до Великой войны — когда в Ти'арге не воцарилась альсунгская ненависть к колдовству.

Хотя наместник знал, что маги по-прежнему есть в Академии. Ему удалось разогнать их гильдию, но вытравить из такого огромного города всех до последнего — невозможно.

Король Хавальд, конечно, считает иначе. Но его вовсе не обязательно посвящать во все подробности.

— Ты сам покинул материк на западе? И преодолел все… барьеры, переплывая океан?

— Ты и про барьеры слышал, — проговорил Тэска — без изумления, с отрешённой задумчивостью. — Да. Я был в числе тех Двуликих, кто выбрал жизнь на вашем материке. Но отдельно от них. Я прибыл один.

Выходит, их было ещё и несколько. Потрясающе.

Может, что-то вынудило его? Какая-нибудь война? Изгнание сородичами?

Магия?…

Наместник поостерёгся спрашивать об этом сейчас.

— Король сказал, ты сам пришёл в Ледяной Чертог. С севера Альсунга, со снежной равнины Деалльдун, — Тэска кивнул, и наместник невольно вздрогнул: как он жил на этих бесплодных землях, где круглый год свирепствуют метели и редко встретишь клочки растительности? Что ел, где укрывался для сна — в каких-нибудь пещерах у отрогов Старых гор?… — Зачем?

Двуликий хмыкнул. Карета, дёрнувшись, остановилась, и он без лишних просьб накинул капюшон плаща, чтобы скрыть лицо. Наместник видел теперь только кончик острого подбородка — и улыбку, об которую можно порезаться.

— Мне просто хотелось пожить среди людей из Альсунга. За ними было интересно наблюдать.

— И ты мог уйти из Ледяного Чертога когда угодно. Перебить стражу. Или просто сбежать.

— Правильно.

— Ты согласился уехать со мной и помочь, в случае чего, подавить восстание. Почему?

— Стало не так интересно.

Испуганный смешок застрял где-то в горле наместника.

Дверца кареты со щелчком открылась; слуга почтительно развернул складную лесенку. Значит, они уже перед кованой оградой и воротами в резиденцию. Наместник был настолько захвачен Тэской, что как-то забыл об этом.

— Добро пожаловать домой, господин наместник! — скороговоркой выдал слуга. — Да хранят Вас боги!

— А за нами интересно наблюдать? — наместник пропустил приветствие мимо ушей. Надо выходить, но ведь на людях он не вытянет из оборотня ни слова… — За ти'аргцами?

Хмыканье Тэски повторилось — на этот раз более протяжное, с мурчащим переливом в конце. Явно забавляясь, он выскользнул из кареты первым. Слуга застыл с протянутой рукой и открытым ртом: мимо него только что пронеслось нечто чёрное, мягкое и бесшумное.

— Интересно, но в меньшей степени. Ничего нового.

— Г-господин наместник, для Вас срочное послание из замка Кинбралан, — слуга нервно сглотнул. — Просили передать, как только Вы приедете.

— От моего осведомителя? — слуга кивнул. Наместник тяжело, отдуваясь, вылез наружу и попытался настроиться на рабочий лад. Тщетно: Тэска в длинном плаще стоял перед ним — и мёл бы пятнистым хвостом по обсыпанной гравием дорожке, если бы хвост был виден сейчас. — Письмо — на столе в кабинете? — новый кивок. — Спасибо, сейчас я пойду туда, — он посмотрел на оборотня. — А затем подберу тебе подходящую комнату.

— Желательно с ванной, раз уж меня ждёт такая роскошь, — отметил Тэска. Это больше походило на приказ, чем на просьбу. — И, пожалуйста, поближе к библиотеке.

ГЛАВА XIX

Ти'арг, замок Кинбралан

Проснувшись однажды, Уна обнаружила, что в Кинбралан пришла осень. Как-то слишком резко земля в саду, в осиновой аллее под Синим Зубом и у дороги за подъёмным мостом покрылась сморщенными листьями — они тоскливо хрустели под ногами, будто постанывая в агонии. Окрестные рощицы и перелески, оказывается, уже облились багрянцем и густо-янтарной желтизной; холодный, горький от свежести ветер гонял круглые, как монеты, ладошки осин и вытянутые пальцы вязов. Надо всей этой несуразицей висело небо — такое яркое, что в полдень бывало больно смотреть на синеву.

Случилось это через несколько дней после знакомства с Шун-Ди, Лисом и дракончиком с диковинным именем — Иней. Уне всегда нравилась такая погода; раньше осенью она чувствовала себя спокойной и собранной, готовой часами бродить, читая, или просто думать о своём.

Но на этот раз всё было иначе: рядом с ней появился Иней, и новая кровь, и новое, странное предназначение.

Как-то утром, перед занятием с Индрис, Уна вслушивалась в себя, пытаясь во всём разобраться. Она встала рано, словно от чьего-то толчка — просто открыла глаза и села на кровати, без ленивого, полного слабости и истомы рассветного лежания, — и отправилась прогуляться. В обеденном зале слуги ещё даже не накрыли на завтрак, так что в запасе у неё была уйма времени.

Иней уютно угнездился у неё на плече. Уна осторожно, как научил господин Шун-Ди, кормила его полосками сушёного мяса. Пару раз мелкие зубы дракончика атаковали её пальцы, но в целом он был осторожен — и после каждой полоски довольно урчал, посверкивая серебром чешуи. Вскоре Уна совсем расслабилась и, можно сказать, привыкла: в конце концов, это мало чем отличается от кормления Мирми, одной из гончих дяди Горо или охотничьего сокола…

Воспоминания матери Инея — Шун-Ди и Лис называли её Рантаиваль — ворвались в сознание Уны, как серебристый поток с огненными прожилками, и затопили её целиком. Это чувство она могла сравнить разве что с дрожью гнева, охватившей её летом на тракте и вызвавшей шквал огня, который сделал её убийцей. Или, возможно, с необъяснимым и напряжённым, как струна, вдохновением — с верой в себя, отчего-то до обидного недостижимой в другое время, — снизошедшим на неё в тот день, когда обряд, тайком подготовленный Индрис и Гэрхо, подарил ей собственное зеркало.

Но все сравнения казались лживыми и бледными, как только она вспоминала о той смеси восторга и боли. Её подняли в воздух — на высоту, где от встречного ветра готовы разорваться лёгкие, а от сияния и белизны облаков слезятся глаза, — а потом сразу же швырнули на землю, придавив чем-то тяжёлым позвоночник…

Иней, будто подслушав мысли Уны (скорее всего, так и было), куснул её за палец. Она улыбнулась и, поколебавшись (не перекормлю ли?…), полезла в холщовую сумку за новой полоской мяса.

— Твоя мать очень много помнит, Иней, — сказала она — не громко, но и не шёпотом: услышать её здесь могли лишь пожелтевшие осины да дятел, монотонно долбивший кору. Довольно ощутимый вес Инея сместился к ней на локоть; дракончик склонил голову набок и смотрел на Уну своими золотистыми глазами, не прекращая жевать. — Много, много веков и событий. Слишком много — и слишком одновременно… Наверное, меня не хватило, чтобы это вместить, — она помолчала, прикусив губу, и сделала ещё несколько шагов. Уне хотелось, чтобы Иней полетал и размялся — но тот, похоже, этим утром был не особенно настроен на движение. — Но я видела небо и гигантские зелёные равнины. Видела горы и водопады, и деревья с серебристыми стволами, и цветы, светящиеся по ночам… И храм, внутри похожий на лабиринт — знаешь ли ты, чей он, Иней?… Твоя мать, наверное, была близка с русалками? Их там тоже было много, — Иней сыто икнул и ничего не ответил. — Да, в общем, это логично, если вы дышите паром… Вода. Но я видела и других драконов, дышащих огнём, и совсем странных — с оленьими рогами. А ещё кентавров — если это кентавры, конечно, — и птиц с человеческими лицами. О таких я даже не слышала никогда. И…

Это Уна не стала произносить: почему-то и при Инее, который теперь (к ужасу леди Моры) проводил с ней чуть ли не круглые сутки, привязавшись немедля и прочно, как щенок — к хозяину, она пока не могла упоминать лорда Альена.

Она чётко и подробно видела его там. Его лицо, его тело и голос. Память драконицы, отпечатавшаяся в сыне, сохранила мага-чужеземца так заботливо, словно он был кем-то из её семьи.

Именно в то мгновение, полностью удалившись от реальности и себя, падая в прошлое, задыхаясь от наплыва чужих знаний, Уна впервые поняла, о каком сходстве с суеверным ужасом и восторгом говорили Индрис и мастер Нитлот.

У лорда Альена было её лицо.

Точнее, наоборот, разумеется. Но, что гораздо хуже, ей передался его взгляд. Взгляд того, кто устал разбираться в жизни — и отчаянно хочет в ней разобраться. Того, кто стремится к одиночеству, избегая людей, и боится его, потому что остаётся наедине со своими тенями и терниями.

Того, кому пусто и жутко без чернил и колдовства, на ярком свету.

В памяти Рантаиваль лорд Альен был прекрасен, но исходил темнотой — совсем как лорд Ровейн с фамильного портрета. Но воплощением зла он не казался. Скорее уж людской силы вперемешку со слабостью, сугубо людских противоречий.

Спружинив на её предплечье, Иней приподнялся в воздух — невысоко, на пару ладоней. Пока слабые, но с каждым днём крепнущие крылья сделали широкий взмах; лицо Уны обдало ветром. Она снова не сдержала улыбку, хоть и думала при этом о печали лорда Ривэна — и пыталась представить их дружбу с тем, кто оказался её отцом… Получалось плохо.

Должно быть, странная была дружба.

Иней прервал короткий полёт, а зеркало тревожно вжалось Уне в пояс. В сознании (или, скорее, в чутье Дара) раздалось нечто вроде щелчка. Она поняла, что уже не одна на аллее.

— Доброе утро, леди Уна, — сказал Лис, неслышно возникая из жёлтых зарослей. Уна вздрогнула; Иней недовольно пискнул и покрепче вцепился ей в плащ.

— Здравствуйте.

Очередная полоска мяса исчезла в сумке Уны. Лис смотрел на неё, наклонив золотистую голову, и улыбался; Уна впервые задумалась о том, какие белые и острые у него зубы. Её вдруг потянуло обратно в замок.

— Мы можем общаться на «ты». Я всего лишь менестрель.

— Я говорю менестрелям «Вы». Как и всем, кого мало знаю.

— Ваша кровь и магия знают меня. Мы это уже обсуждали, — промурлыкал Лис. Уна заметила, что его смуглые ладони сплошь исцарапаны; интересно, не стоит ли проверить курятник?…

Иней требовательно ткнулся ей в шею горячей мордочкой. Уна почесала его мягкие чешуйки; продолжать беседу и кормёжку при Лисе ей не хотелось.

— Как и то, что для меня этого недостаточно. Я до сих пор не решила, поеду ли с вами на запад.

Лис скорчил насмешливую гримасу.

— Разве?… А мне кажется, уже решили. Вы же сами хотите этого.

— Не всегда нужно делать то, чего хочешь.

Лис фыркнул, будто услышав редкостную нелепость, и ногой разметал плотную кучу листьев.

— Всегда, миледи. Это и есть жизнь.

«Логика оборотня», — брезгливо подумала Уна. Покончив с трапезой, Иней всё-таки оттолкнулся от неё, взлетел — и в несколько взмахов скрылся между осинами. Хвост скользил вслед за ним, как серебряная стрела с острым наконечником.

— У меня есть обязательства перед матерью… И перед теми, кого Вы называете «коронниками». Помните наш вчерашний разговор? — вопрос был излишним; скривив тонкие губы, Лис не удостоил её ответом. Естественно, он помнил — хотя Уна до сих пор не понимала, как можно удержать в памяти весь объём бессодержательной болтовни, производимой им за сутки. — Раз уж они считают меня своей новой предводительницей… Если верить Вам, конечно… То мне, видимо, придётся разобраться с этим перед тем, как покинуть Ти'арг. Объяснить им, что я — не Риарт Каннерти и не имею никакого отношения к его делам, — Уне отчего-то стало жарко, но она, наоборот, плотнее запахнула плащ. Даже дятел умолк; тишина и пустота аллеи смущали её. Почему-то ей не нравилось оставаться наедине с Лисом… К тому же, кажется, случилось это вообще впервые. Досадно. — Что я не собираюсь освобождать Ти'арг из-под власти короля Хавальда.

— А Вы не собираетесь? — певуче уточнил Лис, а потом наигранно вздохнул. — Ах, как это очаровательно — смирение, готовность принять судьбу… Да Вы само воплощение женственности, леди Уна. Я восхищён.

Лис отвесил ей глумливый поклон; спутанные пряди волос дотянулись до земли. Уна стиснула зубы.

— Не понимаю, что Вы имеете в виду.

— Вы боитесь понять. Это разные вещи, — Лис выпрямился. Неуместное сравнение пришло Уне на ум: глаза оборотня — почти одного оттенка с глазами Инея, разве что чуть светлее. Ей снова стало не по себе. — Иногда нужно просто принять себя и то, чего хочешь. Знаете старую песенку: «Одно другому не мешает, Атти»?

— Нет.

— Само собой, не знаете, — Лис сверкнул белыми зубами. — Потому что она дорелийская… Одно другому не мешает, Атти — так выбирай по сердцу жениха, — голос Лиса игриво вильнул — и Уна со злобой почувствовала, что краснеет. Она краснеет чуть ли не всякий раз, когда он поёт, — даже если это не нечто пошловатое, как сейчас. С какой, собственно, стати?! — Вот и у Вас «одно другому не мешает». Можно и отправиться с нами на запад, и найти того, кого ищете… И интересы «коронников» без внимания не оставить. Единственный выбор, который перед Вами стоит, — между всем этим и упрямством досточтимой леди Моры. Думаете, я не прав?

— Думаю, что опаздываю на завтрак и на занятие, господин менестрель, — сухо ответила Уна. И прошла мимо оборотня, постаравшись не споткнуться и избежать прикосновения. Вскоре Иней откликнулся на её мысленный призыв: опустился на плечо, хлопая кожистыми крыльями…

Немного — совсем чуть-чуть — Уна надеялась, что Лис пойдёт в замок с ней вместе. Но он этого не сделал.

* * *

— Леди Уна!

Робкий, не до конца сломавшийся голос окликнул Уну, как только она прошла (почти пробежала: мать наверняка уже ждёт за столом, раздражённо постукивая о скатерть ложкой для каши) через вход в главную башню. Иней парил над её плечом, изредка задевая волосы то коготками, то шипастыми кончиками крыльев. Шипы были крючковатыми, что заставляло бы слегка переживать за причёску — заставляло бы, если бы Уну хоть сколько-нибудь это заботило.

Она вздохнула и остановилась. До их с матерью возвращения из Дорелии Лис и Шун-Ди, похоже, скрывали Инея от посторонних глаз, а кормили его по уговору с Индрис и Гэрхо — и правильно. Если бы люди Кинбралана узнали, что в замке дракон — пусть размером с собаку и не опасный на вид, — они бы, может, и не разбежались из преданности, но подняли бы немой протест, а потом разнесли по землям Тоури и предгорьям леденящие душу слухи. Обычно слуги, видя Уну в обществе дракончика или Отражений, предпочитали молча кланяться или просто обходить стороной, а на их лицах читалась мечта слиться со стеной коридора. Из этого правила не было исключений…

По всей видимости, кроме одного.

Уна обернулась. Бри попытался было вымучить пару шагов по направлению к ней — между ними лежала половина площадки перед широкой лестницей, — но замер, уставившись на Инея. За спиной Бри виднелся внутренний двор: курятник, булыжники на земле и бок конюшни. Совершенно не живописно — как сказала бы мать, которую якобы восхищали картины кезоррианских художников. Её «восхищение», однако, никогда не пересекало границ разумного: ни в Меертоне, ни в Академии она ни разу не позволила себе купить хотя бы одну из них, довольствуясь многовековыми кинбраланскими гобеленами.

Иней упруго сел Уне на плечо. Она смотрела на Бри, растянув губы в вежливой улыбке — и понимала, что не может избавиться от недавнего, непозволительно яркого, образа: золото осин, порыжевший мох на склоне Синего Зуба, ворох листопада под ногами — и Лис. Такой же золотой, как этот миг и всё Обетованное — от кожи и глаз до меха… То есть волос, конечно.

Откуда такие ребяческие мысли?… Уна горько усмехнулась про себя. Нельзя подобрать время и место, более неподходящие для них.

Как и более неподходящий объект.

— Доброе утро, Бри.

— Доброе… утро, — Бри спрятал за спину грязные вилы с клочками сена: наверное, снова помогал конюху. Зачем этого стыдиться? Уна вдруг осознала, что его смущение раздражает её, а не кажется милым, как прежде. — Миледи. Вы… на завтрак идёте?

Уна кивнула, нетерпеливо выдохнув сквозь стиснутые зубы. Ей совсем не хотелось тратить здесь время, слушая блеянье Бри. Говорить с ним вообще становилось всё более тягостным предприятием.

— Естественно.

— А… господин менестрель? Он вроде бы тоже в аллею шёл. Я думал, он Вас проводит.

Бри не поднимал глаз, продолжая обращаться к ботинкам Уны. Иней потяжелел на её плече: напрягся, приподнял крылья и вытянул шею, враждебно сузив глаза. А ещё через миг зашипел, как кошка.

— Тшш, что с тобой? — Уна осторожно провела пальцем по мелким чешуйкам Инея — там, где шея переходила в спину и начинались треугольные гребни, сбегавшие вдоль позвоночника. Она уже в первые дни поняла: дракончику нравится, когда гладят там или по светлому животу. Ни в коем случае не по морде и не по крыльям.

Бри вздрогнул.

— Господин менестрель так чудно пел вчера за ужином, — заметно побледневший, он зачем-то мужественно выдавливал из себя слово за словом. Ещё чуть-чуть — и сальные русые волосы встанут дыбом. — Леди Уна. Я хотел Вам сказать…

Почему-то теперь Инея не успокоило ни нежное прикосновение, ни заманчивый запах мяса из сумки. Он опять зашипел, всем телом потянулся вперёд — и…

— Нет, Иней! Стой! Нельзя!..

До Уны слишком поздно дошло, что именно случилось. Она рванулась вслед за дракончиком, выронив сумку с мясом, и одновременно направила удерживающее заклятие в зеркало на поясе. Но куда там!.. Такие чары требовали месяцев тренировок и срабатывали у неё далеко не всегда.

Ногти Уны царапнули пустоту вместо чешуи. Происходило что-то неотвратимое: Иней серебристой молнией летел прямо на Бри. До этого он не злился без причины и в принципе, кажется, не был склонен к приступам гнева. Лис и Шун-Ди нравились ему, конечно, куда больше слуг (а уж об Уне и говорить нечего: она сразу и необъяснимо уместилась в крошечную область «вне сравнения»), но он ни разу не порывался напасть на кого-нибудь из них.

Ни разу — однако Бри много в чём был невезучим исключением.

Бри не бежал. Он застыл в дверном проёме, опустив свои нелепо широкие плечи и даже не заслонившись рукой. Уна что-то кричала, но он будто окаменел: пялился на дракончика широко распахнутыми, отупевшими карими глазами… Как тот наёмник на тракте.

Не долетев какую-нибудь половину ладони до лица Бри, Иней распахнул пасть и выдохнул густое облако пара. Уна бездумно ринулась туда же — споткнулась о сумку; проклятье; подняться; быстро; из горла рвётся крик…

Разве этот дурень не знает, что раскалённый пар опаснее огня?!

— Он ошпарит тебя! Беги!

— По-моему, в этом нет необходимости.

— Полностью согласна, Лис.

Со двора в башню вошёл Лис, и в тот же миг по ступеням за спиной Уны спустилась Индрис. Гэрхо вальяжно пришаркал из коридора с другой стороны. Иней, надышавшись паром (Бри всё-таки вовремя пригнулся, так что горячая субстанция распылилась над ним), утих так же внезапно, как разъярился, и с отвращением отлетел от слуги — правда, ещё пошипев напоследок.

Уну трясло. Она развернулась к Индрис: у Гэрхо и оборотня явно бесполезно требовать объяснений.

— Что это значит? Вы следили за мной?

— Не за тобой, Уна, — Индрис, вновь малиноволосая, грустно улыбнулась и указала куда-то вверх. — Посмотри на вход.

Уна послушалась, но не увидела ничего необычного. За исключением, конечно, того, что Бри окончательно осел на пол — стоял на коленях, съёжившись, неудобно опираясь о камни одним локтем. Он тяжело и хрипло дышал через приоткрытый рот; он и в детстве всегда делал так, стоило забыться или испугаться чего-нибудь. В зыбком утреннем свете поблёскивали капли пота у него на лбу и над верхней губой.

Лис остановился за спиной Бри. Он был безоружен и не проявлял агрессии — прохаживался туда-сюда, невинно подчищая свои острые ногти, — но его присутствия было достаточно, чтобы слуга дрожал.

Гэрхо замер с боку от Бри: крепко упёрся пятками в камни, скрестил руки на груди и ухмылялся со смесью презрения и жалости. В громадном тёмно-сером балахоне он казался ещё более хлипким; зеркало болталось на одной петле — наготове. Уна сильно задумалась, заметив, что и Гэрхо, и Индрис сменили повседневную «беззеркальную» одежду на балахоны Долины… Они бы не сделали это просто так. Её мучило неприятное предчувствие.

Иней кружил под потолком, то и дело издавая кошачье фырканье и от возмущения врезаясь боками в стены. Лис благодушно (до отвратности благодушно) улыбнулся дракончику, сказал ему что-то на чужом языке — и Иней, отвлекшись, чуть не ударился о пустую скобу для факела. У Уны закололо кончики пальцев: захотелось заклятием отодрать эту самую скобу от стены и запустить ею в чью-то белозубую челюсть.

Это что, ревность? Как глупо. Лис и Шун-Ди были рядом с Инеем с рождения (ну, то есть с вылупления) — разумеется, он воспринимает их отчасти как…

Мать в двух разных ипостасях. Очень разных: застенчивой — и наглой, немногословной — и сыплющей поочерёдно дурацкими шутками и вольными песенками, перемежая их нудными монологами о политике Обетованного… Перебирающей чётки — и шныряющей по лесу и полям Тоури в облике зверя, как только спустится ночь.

Вопрос только в том, как сама Уна вписывается в этот уютный треугольник. Если вообще вписывается.

— Что не так со входом? — спросила Уна, тщетно присматриваясь к дверному проёму за спиной Бри. — По-моему, всё как обычно.

— Ну, просто наш подарок кое для кого оказался не подарком, — весело сообщил Гэрхо, и его ухмылка растянулась от уха до уха. А при взгляде на Бри в ней появилось что-то зловещее. — Так ведь, уважаемый сын кухарки?

— Украшение, леди Уна, — лениво протянул Лис, приподняв длинный палец. — Можете выйти наружу, если оттуда не видно.

Уна прищурилась — и наконец поняла. Кончики золотых и серебряных нитей из неведомого материала, прочного, но лёгкого как пух — искусная работа Отражений — огибали дверной проём и проникали внутрь башни, будто побеги плюща…

Но теперь они не были ни золотыми, ни серебряными. Налились зловещим багровым цветом, как листья клёнов в охотничьем лесу Тоури. Или как чья-то тёмная, загустевшая от немощи кровь.

Стараясь успокоиться, Уна прошла мимо Бри и покинула башню. Снаружи с дверью творилось то же самое: «побеги» покраснели и издавали низкое, жуткое гудение. От наплыва магии в зеркале Уны захрустело стекло; боль отяжелила затылок.

Она ослабила застёжку плаща.

— Бри. Отойди немного от двери.

Бри подчинился, втягивая голову в плечи. Он двигался жалко и медленно, как сломанная кукла.

— Поживее! — рявкнул Гэрхо, и даже Индрис (надо же) не сделала ему замечания.

Едва Бри удалился от входа на несколько шагов, багряный отлив побледнел до розового — а потом и вовсе, заодно с низким гулом, оставил «побеги». Уна всем телом и разумом ощущала, как разрывается невидимая сетка из чар. Из потоков Силы, которыми Отражения оплели вход в главную башню её собственного Кинбралана — а она не обратила внимания.

— Вы… поймали его в ловушку? — спросила Уна, осмотрительно подбирая слова. Иней тоже вылетел из башни, опустился ей на плечо и ткнулся мордочкой в шею — утешает или извиняется? Это слегка успокоило, но сейчас ей было не до дракончика. — Я чувствую, что дверь… как бы держит его, но не понимаю, что это за магия.

Индрис шагнула к Бри со спины и мягко положила ладонь ему на плечо. Тот, вздрогнув, закрыл глаза — так обречённо, точно ему приставили кинжал к горлу.

Уна чувствовала, как насмешливое отвращение Гэрхо с Лисом и печаль Индрис передаются ей запахом чего-то затхлого и противного. Болота.

Интересно, лорд Альен когда-нибудь бывал на болоте?… Почему-то ей казалось, что да.

Самое подходящее место для занятий тёмной магией.

Помимо кладбища, разумеется.

— Это Анниэ-Таахш, Паутина-для-врагов, — объяснила Индрис, с очевидным удовольствием произнеся хоть что-то на родном языке. — Прости, что сплели её без твоего ведома и выдали за украшение… Твоя мать могла бы что-то заподозрить, если бы знала ты.

А Лис знал?… Знал, конечно — стоит только взглянуть на его лукавую физиономию. Уна загнала обиду поглубже внутрь. Не время для неё.

— И как это работает?

— Это старое и надёжное заклятие, Уна. Сеть действует медленно, но помогает определить, кто в доме таит злые умыслы или строит козни против волшебника, — Индрис удручённо вздохнула. — Либо против того, чья безопасность важна волшебнику… Против тебя. Ещё до того, как ты уехала в Дорелию, мы с Гэрхо заподозрили, что кто-то в замке… не чист. Наместник Велдакир знал заранее, когда вы поедете в Рориглан и будете возвращаться, потому и устроил засаду. А ещё, судя по всему, он знает о твоём Даре. Как и те, кто называет себя «коронниками».

Бри ничего не отрицал — даже не шевелился. Индрис продолжала держать руку у него на плече; лишь тот, у кого совсем нет представлений о возможностях Отражений в магии, мог бы подумать, что это не препятствие. Или круглый дурак.

Ни тем, ни другим Бри не был.

Впервые в жизни Уна всем телом ощущала, как в ней ледяными щупальцами расползается разочарование в человеке. Бесповоротное. Отчаянное. Кое-кого она ненавидела — например, наместника (заочно). Или (что таить?) — иногда — мать. Или — во многом за это — себя.

Кое-кого презирала, как кузину Ирму.

Кое-кто просто её раздражал — как Гэрхо, Лис или профессор Белми.

Кое-кому она мало доверяла. Как Шун-Ди. Просто потому, что не сумела пока понять, какой он на самом деле: миншиец был слишком наглухо закрыт.

Но никогда, ни в ком она так не разочаровывалась.

Что-то важное, многолетне хранимое гасло в ней — а виновник этого даже не осмеливался посмотреть ей в глаза.

Лис вдруг хлопнул в ладоши, тихо засмеялся и совершил изящный полутанцевальный прыжок.

— Одно другому не мешает, Атти — так выбирай по сердцу жениха, — промурлыкал он, при этом (хамство!..) подмигнув Уне. — Такое случается, миледи, что поделать. Не все Ваши люди надёжны, и так будет всегда… Думаю, наместнику уже и о драконе, и о Ваших планах всё известно — как и о Ваших занятиях с досточтимыми Отражениями. Особенно если учесть вот это.

Жестом фокусника Лис достал из-за пазухи пачку писем и принялся обмахиваться ими, как веером. Уну оскорбляло его шутовство.

— Что это?

— Копии писем к наместнику. Подробные отчёты обо всём, что происходит в замке… Наиболее подробные — о Ваших делах. А также обо всём, что касается магии Тоури и окрестных «коронников». Самые старые, к примеру, о Ваших встречах с женихом, Риартом Каннерти… — Лис перебирал письма, бегло просматривая одно за другим. Его смуглые пальцы мелькали непринуждённо, будто по струнам лиры. — Есть тут и о письме от семьи Элготи — ближайших сторонников Риарта, — которое Ваша мать приказала сжечь… Есть о нападении на тракте. Об уходе лордов Гордигера-младшего и Дарета… Простите, леди Уна, говорю как есть. Всё-всё-всё, чуть ли не каждый Ваш день! — голос Лиса весело скользнул вверх; он швырнул письма в воздух, и они разлетелись вокруг него, как опавшие листья. — Такое рвение заслуживает восхищения, Вы не находите, миледи?… Юноша старался. Мы с Шун-Ди-Го нашли это под матрасом у него на кровати, когда пробрались в комнаты для слуг. Всего-навсего.

— А ещё — вот это, — хмуро прибавил Гэрхо, пока Лис продолжал, подобно умалишённому, плясать среди разбросанных писем. Он показал Уне флакончик с тёмно-фиолетовой искристой жидкостью, которую ей было бы трудно не узнать. «Глоток храбрости». Листья ежевики, мята, три вороньих пера… Лунная ночь. Мать и роща. — Са'атхэ — зелье силы, что ты варила. То ли сам он пил, то ли хотел отправить наместнику образец — не знаю, — Гэрхо брезгливо ткнул Бри локтем; тот только покачнулся и ниже опустил голову. — Даже рецепт переписал. И правда, старался.

— Так или иначе, ему не помогло, — Лис хихикнул. — Если этот молодой двуногий и испил храбрости, она явно не усвоилась его пищеварительными частями… Что, неужели мы лжём? — Бри еле заметно мотнул головой. — Вот видите, леди Уна… Честность — это похвально. Бриан предан интересам Вашей семьи (как ему кажется). Главным образом, леди Моры. Ну, и ещё его величества Хавальда Альсунгского, надо полагать.

— Сеть давно уже реагировала на Бри, Уна. Мы ждали подходящего момента, — Индрис слабо улыбнулась, но ямочки на её щеках сегодня твердили о скорби. — Мне жаль. Тебе решать, что с ним делать.

Решать, что делать?

Что обычно делают с предателями?…

А с друзьями детства? С теми, с кем слушал страшные сказки у очага? С кем выхаживал кошку и таскал из кухни медовые пирожные? Чьи глаза светились при тебе, а мысли звенели, радостно отзываясь?

— Есть одна несостыковка, — сказала Уна, прочистив горло. Соблазн ухватиться за последнее оправдание был чересчур велик. — Бри не умеет писать.

— Я ходил к писарю… в Делг, — выдавил Бри. Звуки с трудом выталкивались у него из груди; казалось, он упадёт, если Индрис уберёт руку. — В деревню Делг. Иногда — ещё на Волчью Пустошь… Платил им матушкиной стряпнёй. Всё так.

Горячие лапки Инея согревали Уну сквозь ткань плаща. Она выдохнула, собирая себя по кусочкам. Собирая — в который раз.

Наверное, когда-нибудь швы не срастутся. Может, и у лорда Альена не срослись?…

— Гэрхо, отведи Бри в мою комнату и оставь на двери запираюшие чары. Я пойду на завтрак, чтобы не тревожить зря мать, а после поговорю с ним.

И, боюсь, это будет долгий разговор.

ГЛАВА XX

Ти'арг, замок Кинбралан

Шун-Ди поднёс лучину к ароматической палочке и дождался, пока кончик её потемнеет, а вокруг распространится сладко-пряный запах. Такие палочки пользовались большим спросом в миншийских лавках, а его люди целыми партиями отвозили их в Кезорре и Ти'арг, откуда «экзотику» для богатых купцов и аристократов переправляли уже в Дорелию, Феорн — а иногда и в Альсунг. Пожалуй, только кочевники Шайальдэ крайне редко интересовались подобным («Ибо эти дикари воскуряют в честь своих духов лишь конский новоз и степные травы», — язвил старый опекун Шун-Ди).

В глубине души Шун-Ди не любил продавать ароматические палочки — так же, как чётки, особые свечи или амулеты из шлифованных камней. Если в Минши всё это были не просто вещи, но нечто значимое, обладающее собственной силой и заслуживающее уважения, то за пределами островов, на материке, превращалось в примету тугого кошелька, пустую заморскую роскошь… Камни и украшения теряли связь с природой и верой в Прародителя, который принёс в Обетованное гармонию и свет, дал людям разум, отделив их от животных и других, магических, существ. Свечи, палочки, посуда в тонких орнаментах переставали быть атрибутом семейной, дружеской или любовной беседы как ритуала, ежедневного священнодействия. Шун-Ди считал ти'аргцев самыми просвещёнными среди людей материка — но даже они относились к товарам из его страны неподобающе, в чём он лишний раз убедился в Кинбралане.

Леди Мора, к примеру, совершенно бездумно тратила благовонные масла из его подарков — выливала по половине флакона за раз на кожу, платье и волосы. Любую женщину-миншийку такое привело бы в ужас.

Служанка по имени Савия носила любовный амулет из розового кварца у всех на виду, строя глазки то конюху, то оруженосцу Эвиарту, то моложавому псарю… Но чаще всех — Лису. Шун-Ди злился: неужели и после его объяснений так сложно понять, что кварц положено скрывать под одеждой?

Тем не менее, он по-прежнему торговал подобными вещами на материке, наряду с обычными настойками, мазями и порошками, которые исправно изготовлялись аптекарями. Торговля приносила устойчивый доход, и Шун-Ди не стал бы рисковать им во имя убеждений — пусть самых высоких.

Но каждый вечер, оставаясь здесь в одиночестве, он возжигал палочки из своих запасов — для молитв Прародителю или просто так, чтобы успокоиться. Сегодня настал черёд композиции, которая шла нарасхват во всех королевствах: апельсин, ваниль и немного корицы. Шун-Ди воткнул палочки в маленькую переносную подставку (её он, как и чётки, всюду возил с собой) и теперь по очереди касался лучинкой каждой из них. Делать это следовало аккуратно, под определённым углом — чтобы дым занялся постепенно и палочка прогорала медленно, источая аромат во всей глубине.

Шун-Ди нравилось заниматься этим. Здесь, в пустых и холодных предгорьях, в мрачных стенах чужого замка воскурения напоминали ему о Минши. Местная осень была промозглой и неприятной: как ни старался Шун-Ди, он не мог разделить счастье Лиса от палой листвы и охоты на куропаток в лесочке Тоури. Дожди угнетали его, а запутанные тёмные коридоры наводили на мысли о смерти.

Общая обстановка, впрочем, наводила на те же мысли. Они нашли наследницу Повелителя Хаоса, отдали ей Инея (Шун-Ди сам не ожидал этого, но его мучила сосущая тоска по дракончику — так, будто навсегда разлучили с чем-то очень дорогим; и это при том, что без встречи с серебристым маленьким чудовищем не проходило ни дня); но — что дальше?… Путь назад, в Минши, ему заказан: Светлейший Совет либо казнит его как государственного преступника, либо наймёт убийц — причём на этот раз вельможи не ошибутся в выборе. На милосердие Сар-Ту рассчитывать больше нельзя.

Да и Лиса нельзя подвергать подобному риску.

А что до его планов об Уне Тоури… Кто сказал, что она действительно жаждет поддержать борьбу за освобождение Ти'арга, пойти против Альсунга — самого мощного игрока в Великой войне? С какой стати — эта юная девушка, едва открывшая в себе магию? Девушка, не державшая в руках ни меча, ни кинжала, ни лука?

Наследник Повелителя оказался совсем не воином и не опытным магом. Жаль, Лис всё никак не может это принять.

Шун-Ди привык к тому, что Лису трудно отказываться от своих идей, какими бы безумными они ни были. Но делать ставку на Уну, отрывать её от семьи и безопасности во имя неведомо чего… Не слишком ли глупо — и не слишком ли большая ответственность? Даже при Инее на плече она остаётся той, кто есть: молчаливым созданием с бледным лицом и диковатой синевой глаз. Судя по намёкам и недомолвкам Отражений, она сама недавно узнала, кто её настоящий отец. И, по мнению Лиса, теперь должна кинуться искать его — а потом сражаться за то, за что он якобы хотел бы сражаться?…

Шун-Ди сидел, скрестив ноги, в облаке сладко-пряного запаха, и мысленно пытался втолковать всё это Лису — мысленно, потому что попытки объясниться вслух уже много раз провалились.

Лис не слышал его.

— Хороший запах, Шун-Ди-Го, — одобрил он, громко потянув носом. — Правда, от апельсинов тянет чихать, но это мелочи… Вдохновляешь меня на новую песню?

Лис с лирой на коленях примостился на подоконнике и медленно водил пальцами по струнам, изредка поглядывая на хилый дождь за окном. Зевал — опять не выспался из-за ночной охоты. У ноги Лиса стояло блюдо с объедками: местная кухарка, подчиняясь обаянию оборотня, то и дело потчевала его какими-нибудь особыми вкусностями. Сегодня это были рыбные шарики, обжаренные в тонком слое муки. Это походило бы на миншийское блюдо — лэйхань, — если бы мука была рисовой, а не ржаной, а рыба — не из северных пород.

Но Лис, в отличие от Шун-Ди, ел миншийскую и не миншийскую пищу с одинаковым наслаждением. Он вообще хорошо умел наслаждаться — чем угодно, от погоды до музыки — и играючи заражал своим наслаждением других.

Это восхищало.

— Может, хватит на меня таращиться? — Лис резко дёрнул струну; Шун-Ди вздрогнул и очнулся от размышлений. Он смутился: Лис медовым глазом покосился на него, колко ухмыляясь. — По новой остолбенел от моей красоты, Шун-Ди Восприимчивый?

Шун-Ди про себя досчитал до пяти и зажёг последнюю палочку.

— Нет. И я не вдохновлял тебя на новую песню. Просто задумался о нашем положении.

— А что не так с нашим положением? — Лис соорудил переливчатый аккорд — тот прозвучал вопросительно. — Меня вот всё устраивает. Часть пути уже пройдена. Это ты, досточтимый аптекарь, вечно чем-нибудь недоволен.

Шун-Ди вздохнул.

— Я недоволен неясностью. Если мы плывём на запад с этой девушкой, то чего ещё ждать? А если не плывём — зачем нам с тобой оставаться в Ти'арге?

Лис бесшумно спрыгнул с подоконника, не выпуская лиру, и совершил замысловатую петлю по комнате. Как обычно, ему не сиделось на месте.

Как обычно, Шун-Ди преследовало мерзкое чувство — что, сидя на месте, Лис делает ему одолжение.

— Мы поплывём с дочерью Повелителя Хаоса, о Шун-Ди Торгующий-Бесполезными-Мелочами, — торжественно объявил оборотень, щёлкнув ногтем по блестящему боку подставки для палочек. Он говорил это не впервые, но звучало каждый раз именно как торжественное объявление. — Только с ней. Эсалтарре ждут её. И мои сородичи ждут, — Лис смотрел на палочки (Шун-Ди вдруг подумалось, что они очень напоминают пучок осиновых прутьев на странном гербе Тоури), и в глазах его медленно проявлялся тот янтарный, чисто звериный отлив, который пугал и завораживал одновременно. — В её крови отпечатался не просто Дар отца, но и сила, которой не обладает больше никто из живущих… Хотим мы этого или нет, — Лис постоял немного, качаясь с носка на пятку, а затем всё-таки вернулся на подоконник. — Рантаиваль и другие надеются, что она сможет возвратить его в Обетованное. А заодно — возвратить свободу и собственный трон Ти'аргу… До этого драконам, конечно, почти и дела нет, — он хмыкнул, — и мне тоже, наверное. Зато ей это важно. И, полагаю, её отцу тоже.

Вот ещё новости… Шун-Ди поймал себя на том, что опять озабоченно теребит бородку. Надо будет сбрить её к злым духам.

— Ты ни разу не говорил мне об этом. В смысле, о намерениях Эсалтарре и о том, что они хотят вернуть Повелителя.

Лис постучал острым локтем по стеклу, и дождь ответил ему стуком снаружи.

— Мне и самому не всё известно, Шун-Ди-Го. Я не представляю, к примеру, как можно вернуть Повелителя, если он и вправду в других мирах… Но победа Альсунга в Великой войне рано или поздно приведёт к вырождению магии, — жёлтые глаза посмотрели на Шун-Ди в упор, точно вскрывая ему череп. — Это и ты должен понимать.

— Альсунг не добрался до западного материка…

— Вопрос времени, — Шун-Ди давно не видел у Лиса такой горькой улыбки. — Всего-навсего, Шун-Ди-Го… У короля Хавальда длинные руки. Когда-нибудь — скорее рано, чем поздно — он снарядит корабли и высадится на наших берегах с альсунгскими клинками. Чтобы выстоять против него, нам нужны, по крайней мере, сильная Дорелия и свободный Ти'арг.

Шун-Ди прикрыл глаза и потёр руками веки. Горько-сладкий дым проникал в лёгкие, оставляя першение в горле, но впервые не помогал сосредоточиться. Шун-Ди отодвинулся от Двуликого и тихо признался:

— Ты втянул меня в большую игру, Лис. Она больше, чем я ожидал.

Лира издала новый звук — дрожащий и чуть насмешливый.

— А ты был не против.

И не поспоришь. Лучше уж вернуться к разговору об Уне.

— Что Уна решила насчёт этого мальчика, доносчика… Забыл его имя. Бри?

Лис поморщился.

— Велела посадить его под арест. Я настаивал на темнице, но она почему-то ограничилась одним из чердаков. Даже толстая кукушка не возражала.

«Толстой кукушкой» Лис величал леди Мору — само собой, вне личного общения. Шун-Ди это коробило, но лишь до тех пор, пока он сам не познакомился с ней поближе.

— Я думал, ты станешь убеждать её его убить.

Лис приподнял верхнюю губу, обнажив клыки — слишком белые и острые для человека.

— Это было бы разумно. И куда безопаснее… Но едва я заикнулся об этом, над рукой милейшей Уны появился огненный шар. Такой огромный, что маги из твоей экспедиции позавидовали бы, Шун-Ди-Го. И я предпочёл пока помедлить с этой темой. Пока. Кара предателям — смерть.

Несмотря на последнюю грозную фразу, Шун-Ди разобрал смех: мысленно он в деталях нарисовал эту сценку. С трудом сдержавшись, отвернулся и кашлянул в кулак.

— Всё ясно. А об отплытии ты с ней говорил? Сроки и спутники? Возьмёт ли она Отражений?… Нам нужно торопиться: наместник опасен.

Лис медленно покачал головой.

— Говорил, но это должна решить сама Уна. Наследница Повелителя. Только она.

Нотки корицы в ароматном дыму стали удушливыми. Шун-Ди подошёл к подставке и подвинул её ближе к входу.

— То есть ты собрался просто ждать, когда она наконец надумает?

— А когда идёт дождь, Шун-Ди-Го, — Лис плавным жестом показал на окно, — ты можешь сделать что-то ещё, кроме как ждать, пока он «наконец» закончится?… Конечно. У неё дракон и власть над «коронниками». У неё — все фишки в игре.

И он прозвенел на лире короткую бодрую мелодию. На тыльной стороне смуглых ладоней Шун-Ди ещё днём приметил алые, свежие царапины. Теперь это зрелище почему-то волновало, сбивая с толку; он перенёс блюдо с подоконника на стол, чтобы снова чем-нибудь занять руки. Ох, эти громоздкие материковые столы, стулья, кровати — насколько циновки чище и удобнее…

— Она тебе нравится?

Он сам не предполагал, что спросит об этом вот так, напрямую, и замер от собственной смелости. Не тот случай.

Шун-Ди мог легко и естественно обсуждать с Лисом его связь с кем-нибудь из соплеменниц, лисиц-Двуликих, интрижку с наложницей Ниль-Шайха на острове Рюй или с той симпатичной трактирщицей в Веентоне. Почему-то это не вызывало ни тоски, ни колючего кома в горле. Разве что раздражение, а после — беспричинную усталость.

Но с Уной Тоури всё складывалось иначе. Разве что слепой не увидел бы, как воздух между этими двумя с первых дней буквально трещит от напряжения. И дело тут явно не только в магии — и не только в том, что Лису полюбилось выводить леди Уну из себя.

— Скорее нет, чем да, — безо всякого смущения ответил Лис. Потом подтащил под себя ноги, отложил лиру и потянулся, хрустнув суставами. Золотые пряди волос разметались по половине подоконника; глядя на это, Шун-Ди не смог не улыбнуться. — Она избалованная, незрелая, да и вообще не в моём вкусе. Мало сочности при гигантском самомнении, — он хмыкнул. — Не дура, допустим, но не мудрее большинства двуногих. Прости, Шун-Ди-Го. Хотя к чему извиняться: ты знаешь, что от людей я не в востороге… В общем, нет. Не думаю, что она мне нравится.

— Понятно, — коротко сказал Шун-Ди.

— Но вопрос, видишь ли, не в моих предпочтениях. Она — единственное кровное дитя Повелителя Хаоса. Это не пустяк для всех нас, и особенно для драконов.

Звучит как оправдание… Отчего-то гадко.

— Понятно, — повторил Шун-Ди.

Он не поверил ни единому слову Лиса, а дурное предчувствие продолжало расти.

* * *

«…Обличье зверя оборотни надевают почти всегда по ночам, ибо днём даже им совестно отрекаться от человеческого лица. Но их природа позволяет делать это, когда заблагорассудится. Оборотни живут стаями, однако есть среди них одиночки, в бою до крайности беспощадные. Обычно это те, кто принимает вид змеи, тигра, снежного барса, а равно любого иного дикого кота, совы, сокола или коршуна. Ежели оборотень болен или изгнан из стаи, он тоже покидает её…»

— Просвещаетесь, господин Шун-Ди?

Узкая ладошка женщины-Отражения легла на пожелтевшую страницу, скрыв от Шун-Ди конец строки. Он слегка смутился.

— Да, госпожа Индрис… Вот, тренируюсь читать на ти'аргском. Свободное время позволяет.

— Похвально, — Индрис улыбнулась, заслонившись тенью от ресниц. В свете масляной лампы её пышные волосы казались густо-розовыми, точно цветы шиповника. — А ещё более похвально, что Вас так занимают учёные книги. В Кинбралане недурная библиотека, не так ли?

Индрис отстранилась и села напротив, мягко опираясь локотками о стол. Бесформенный балахон почему-то плохо скрывал скульптурные контуры её тела. Чуть раскосые глаза колдуньи были глазами кошки — нечитаемыми, но проницательными. Оттенка стали, как у всех Отражений.

Шун-Ди всегда опасался Отражений. К магам-людям он привык: часто сталкивался с ними на острове Рюй и Гюлее, где у них была своя гильдия, а также во время торговых рейдов в Кезорре. С высокомерным старым волшебником по имени Аль-Шайх-Йин он полтора года провёл в путешествии на западный материк — малоприятный опыт, но всё же…

Даже оборотни (спасибо Лису) настораживали его меньше, чем жители зачарованной Долины. От них исходил непроницаемый, чужой холод — совсем как от глади зеркала.

Или как от леди Уны.

— Очень хорошая, я бы сказал, — Шун-Ди улыбнулся, постаравшись сделать это не слишком вымученно. — Но мало книг на миншийском наречии. Иногда мне довольно трудно читать не вязью.

— И всё же Вы бегло делаете это, — Индрис кивнула на книгу, которую Шун-Ди успел прикрыть широким рукавом. На округлом лице застыла непонятная, щеголявшая ямочками усмешка. — Труд Эртона Тверсийского об оборотнях? Один экземпляр есть в Долине. Я помню эти миниатюры, хотя, если честно, ни разу не дочитывала до конца, — Индрис вдруг подмигнула — так, будто они были старыми друзьями… Или будто заигрывала с ним. Шун-Ди потянуло уйти; уютный полумрак библиотеки теперь таил угрозу. — Старик Эртон писал так скучно! А ещё — много откровенной чепухи и домыслов. Вы со мной не согласны?

«…ибо днём даже им совестно отрекаться от человеческого лица…» Что ж, большая часть из прочитанного Шун-Ди действительно представляла собой редкостную чушь.

Но так легко соглашаться с Индрис ему не хотелось. Мирная беседа с Отражением в пустой библиотеке — с какой стати, о Прародитель?

— Зачем Вам читать об оборотнях, Шун-Ди-Сан? — почти шёпотом выдохнула Индрис, наклонившись к нему. — Недостаточно общества друга? Или Вы так боитесь за него, что хотите узнать как можно больше?

«Боитесь за него»?… Отражение что, пролезла в его голову? Шун-Ди стало совсем не по себе.

Он ведь на самом деле боится за Лиса. Из своей вечной тяги к приключениям и азарту тот влез в интриги Великой войны — в кучу грязи и лжи двадцатилетней давности, из которой пока никто не выбирался без жертв…

Никто в Обетованном.

— Я был на западном материке и знаю немало, — Шун-Ди искренне надеялся, что это не прозвучало как порыв огрызнуться. — Просто убиваю время. У меня же нет здесь работы, в отличие от Вас.

— Понятно, — откликнулась Индрис — совсем как Шун-Ди накануне вечером ответил Лису. За этим, правда, последовала прелестная улыбка, а не тишина недоверия. — Ну, моя работа на сегодня тоже окончена, — (она и вправду с ним кокетничает?) — Уна только что начертила сложную пентаграмму для чар льда высшего уровня. Знаете, она делает успехи. И дракон…

Индрис замолчала, потому что дверь в библиотеку скрипнула, а из-за стеллажей донеслись рассерженные голоса. Шун-Ди приподнялся, чтобы заявить о своём присутствии; колдунья, покачав головой, приложила пальчик к губам. Он в недоумении сел.

Их, конечно, не видно от входа, но свет лампы может просочиться меж книжных полок… И зачем прятаться?

Голоса, тем не менее, двинулись к тем полкам, что тянулись вдоль стены. Шун-Ди сразу узнал высокие интонации леди Уны. Вот только он ни разу не слышал в них столько злости.

— Я уже говорила, что не стану этого делать. Какой смысл повторять в сотый раз? Взаперти Бри никому не причинит вреда.

— Он лгал Вам больше года. Неужели Вас это совсем не трогает? — хрипло промурлыкали в ответ.

Лис. Разумеется.

Что-то замерло и свернулось у Шун-Ди внутри. Раз эти двое уединились в библиотеке — пусть для «делового» разговора, — имеет ли он право подслушивать?… Естественно, нет.

И, естественно, прищур женщины напротив приказал ему: «Сиди спокойно».

— Трогает, и ещё как, господин менестрель, — едко заверила Уна. — Но он всё рассказал. У него не будет шансов сбежать или написать наместнику, когда мы уедем. Да он и не захочет сбегать.

— И почему же Вы так в этом уверены, миледи? Видения о будущем?

С Уной он мог бы поумерить свой сарказм… На миг Шун-Ди стало жаль её, но потом неловкость за ситуацию в целом пересилила. Глупая и нечистоплотная ситуация. Как он сможет потом смотреть в глаза Лису?

Взгляд Индрис затуманенно бродил по корешкам книг и тугим краям свитков, но она явно тоже прислушивалась к каждому слову. Может, заранее знала, что Лис и Уна идут сюда?

Но зачем тогда?…

— Я знаю Бри несколько дольше Вас. Сейчас ему стыдно. К тому же я оставлю с ним Гэрхо.

— Кто Вам сказал, что Гэрхо не захочет вернуться домой? Он не обязан исполнять Ваши поручения.

Индрис улыбнулась по-сиропному сладко — словно была чем-то крайне довольна.

Шун-Ди, наоборот, не видел ни единого повода для радости.

Лис говорил мягко и подтрунивающе, как всегда, но оттенок раздражения тоже чувствовался. Искреннего, не напускного, не в шутку.

Шун-Ди знал, что разозлить Лиса не так легко. И что это никогда не удалось бы кому-то, лишённому его уважения. Значит, Уна Тоури много значит для Лиса — сама по себе, а не только из-за своей крови…

Почему-то это удручало.

— Если Гэрхо откажется, я попрошу матушку проследить за ним.

— Леди Мору? — Лис заливисто хохотнул. — Да она будет счастлива, если Ваш Бри восстановит связь с наместником! И ни за что не пойдёт против короны. Кстати, я бы на Вашем месте не гарантировал, что она не знала о его делишках…

— Меня не интересует, что бы Вы делали или думали на моём месте, — ледяным, как от новоизученного заклятия, тоном перебила Уна. Шун-Ди показалось, что в библиотеке стало холоднее, чем на улице. Он вдруг понял, что не слышит ни хлопанья крыльев, ни знакомого урчания — Иней не с хозяйкой? — И у Вас нет права говорить о моей матери таким тоном.

— А у Вас нет права рисковать делом, которое больше Вас, леди Уна. Больше и…

— Важнее?

Повисла тишина. Ощутив боль, Шун-Ди с удивлением посмотрел на собственную руку, лежавшую поверх потрёпанного фолианта: он так сильно сжал кулак, что ногти впились в ладонь.

Индрис точно перестала дышать. И напряжённо выпрямилась — как если бы готовилась, в случае чего, разнимать дерущихся. При мысли об этом Шун-Ди едва не разобрал нервный смех…

Ведь при таком раскладе никто не может обещать, что в случае чего Лис окажется победителем. Особенно если к двум ведьмам присоединится Гэрхо, наверняка ошивающийся неподалёку. А вдобавок — люди Тоури, включая этого вооружённого мужлана, Эвиарта.

И, может быть, Иней.

Как же глупо думать об этом… Шун-Ди провёл рукой по лицу. Что на него нашло?

А главное — что нашло на Уну и Лиса?

— Я никогда бы не позволил себе так оскорбить миледи, — наконец произнёс Лис — слава Прародителю, в прежнем, шутливо-галантном тоне. Шун-Ди представил, как при этом он прижал руку к худой груди под своим бело-жёлтым одеянием менестреля. — Ни в мыслях, ни на словах. Вы слишком суровы со мной, леди Уна, и слишком добры к юному Бриану, — Лис издал громкий вздох умиления. Наигранного умиления, несомненно. — Но правы: не такому, как я, судить Вашу доброту. Поступайте, как Вам будет угодно.

— Спасибо, что разрешили, — сухо съязвила Уна.

К сожалению, Лис не унимался.

— Однако в том, что касается западного материка, я всё же советую прислушаться ко мне. У меня и Шун-Ди-Го есть знакомые в Хаэдране и его порту, мы бы подыскали Вам корабль. Это надёжнее и быстрее, чем отплывать из Дорелии по рекомендательному письму лорда Заэру.

Знакомые в Хаэдране? Он что, спятил?!

Шун-Ди мысленно перебрал всех знакомых купцов, которые могли сейчас находиться там с рейдами. Кому из них он может доверять? Кто возьмёт их на борт, не выдав ни королю Хавальду, ни Светлейшему Совету Минши?

Пожалуй, никто.

Ох, Лис… Когда ты утратил остатки здравого смысла? Околдовала ти'аргская осень?

Хотя, если он имел в виду каких-то своих знакомых, не ведомых Шун-Ди… Лавочники? Трактирщики? Другие менестрели? Как они, во имя Прародителя, добудут им корабль?

Лёгкие шаги Уны устремились к двери, и голос начал отдаляться вместе с ними. Похоже, она уже успокоилась, хотя следы злобного напряжения всё ещё тенями расползались по воздуху.

— О, что бы я делала без Ваших советов, господин менестрель?… Наверное, шагу бы ступить не могла. А документ лорда Вы советуете держать, как подарок на память?

— Почему бы и нет? Вы дорожите им с подозрительной силой.

Когда шаги и голоса затихли, Шун-Ди наконец-то откинулся на спинку стула.

Облегчение. Невероятное облегчение накрыло его, как тёплая волна. Ребёнком, на острове Маншах, он часто купался в мутных прибрежных водах — когда захлёстывает во время прилива, это иногда так приятно, вопреки влаге в ушах и привкусу соли во рту…

— Что ж, я тоже пойду, — помедлив, как ни в чём не бывало сказала Индрис. — Кажется, со дня на день Вас ждёт дальняя дорога, господин Шун-Ди. Собирайте вещи.

— А Вы разве не поедете с нами? — растерялся он.

Индрис улыбнулась — чуть-чуть печально.

— Ах, нет. Мы уже обсудили это с Уной. Мне нужно будет вернуться в Долину вместе с сыном. Слишком уж неспокойно сейчас в Дорелии. Да и Ти'арг на грани восстания, хоть это и не так заметно… — она щёлкнула пальцами, и из кожаной сумки на полу (Шун-Ди лишь сейчас увидел её) выскочил крошечный стеклянный флакончик, заткнутый пробкой. Он описал петлю в воздухе и со стуком приземлился на стол. Внутри плескалась искристая фиолетовая жидкость; Шун-Ди невольно напрягся. — Так что моя мечта посетить западные берега, видимо, сбудется несколько позже… Не бойтесь, господин Шун-Ди. Это зелье называется «глоток храбрости», — флакончик скользнул к нему через стол и уткнулся в книгу. — Оно безвредно, но в пути придаст Вам стойкости и сил. И решимости — например, чтобы сказать что-то в открытую… Всем нам иногда этого не хватает, не так ли?

ГЛАВА XXI

Ти'арг, Академия

Новости доставлялись наместнику Велдакиру быстро, со всех концов страны. У него были как общеизвестные, так и закрытые от посторонних источники — в деревушках и городах, приграничных крепостях и замках. За образец наместник взял идеи лорда Дагала аи Заэру (да хранят его память боги), грозного судьи (или палача?) Дорелии — его сеть Когтей, среди которых было поровну убийц и доносчиков. Наместник, правда, усовершенствовал эти идеи: не стал создавать подобие ордена со своим уставом и братскими убеждениями. Те, кто доставлял ему сведения, чаще всего не знали даже о существовании друг друга и, тем более, не были знакомы. Наместник неплохо разбирался в людях и понимал, что в противном случае личные привязанности могут перевесить причины, приведшие источников к нему.

И, скорее всего, перевесят. Эти люди не были чудовищами или беспринципными негодяями. Они были просто людьми — а люди по природе своей слабы и несовершенны.

Слабости и несовершенства — и есть то, что делает их собой. Изъяны тела и духа. Уродства — пугающие, приводящие в замешательство, а иногда восхитительные.

Как, например, редкая наследственная болезнь бедняги Моуна, слуги Риарта Каннерти.

Наместник Велдакир размышлял об этом, неспешно шагая по коридору своей резиденции. Задавался вопросом, на чью же слабость повлиять в этот раз — и не мог подобрать ответ. Такое бывало нечасто.

Утром, ещё до рассвета, едва он вылез из своей широкой, но застеленной простым льном кровати (разве лекарю подобает больше?…), морщась от ослепляющей боли в боку — опухоль протянула свои клешни почти до рёбер, — ему сообщили, что прибыл срочный гонец из Меертона. Ночью там убили трёх альсунгских двуров, вдрызг пьяных и потому неспособных сопротивляться. Неспособных — несмотря на мечи и ножи, наверняка припрятанные за голенищами; наместник отлично знал традиционное вооружение альсунгцев — недаром прожил среди них столько лет. Северяне приехали в город по каким-то своим делам (благо, переезд через границу Ти'арга для альсунгцев не стоил ни единой монеты или кристалла — слава приказу короля Хавальда), остановились в гостинице, а вечером, как водится, устроили пирушку, весело смешав вино, эль и миншийскую хьяну. Наместник Велдакир не изменился в лице, когда услышал это, но врач в нём затрясся, ужасаясь от подобного безрассудства.

Подробности скрыли, и пока он не выяснил, разразилась там драка или же двуров просто зарезали в постелях, как пьяных свиней… Зато источники из Меертона донесли о другом: на телах нашли три лоскутка синей ткани с золотой короной, вышитой в углу.

Последователи Каннерти. «Борцы за свободу». Щёки наместника свело судорогой — вряд ли это можно было назвать улыбкой, пусть даже улыбкой презрения.

Добрались и до Меертона, надо же. Меньше пути от Академии… Так близко. Слишком близко.

Блестящие плиты из отполированного мрамора скрипели от чистоты под его ногами. Наместник прошёл мимо большой картины, изображавшей бурю на Северном море и тонущие хаэдранские корабли (подлинное событие — невиданной силы шторм, произошедший при отце Тоальва Калеки), и свернул к широкой лестнице. Здесь же, в нише, стояла напольная ваза из стекла, подкрашенного тонкими переливами сиреневого, синего и голубого — подарок кезоррианских стеклодувов. Наместник ценил качественную работу, поэтому, оказываясь в этой части резиденции, всякий раз любовался и картиной, и вазой.

Правда, теперь он направлялся в место, далёкое от бесполезной красоты. Далёкое от красоты вообще — в отличие от своей лаборатории.

Далёкое ли?

…Значит, снова «коронники». Проклятые глупые юнцы. Наместник просто не мог понять их: неужели они настолько ненавидят свою страну? Они хотят Ти'аргу гибели, раз напрашиваются на гнев Хавальда?

Им ведь не выстоять. Наместник верил в здравый смысл — и потому ни днём, ни ночью не забывал, что армия Альсунга не в два и не в три раза больше внутренних войск наместничества. Что лучшие оружейники давно перешли на службу к Хавальду, как и отряды вольных наёмников, и рыцари, свободные от присяги лордам. Что катапульты альсунгцев за время Великой войны стали лучшими в Обетованном — а их быстроходные боевые корабли были такими и прежде.

Что король Хавальд умён и, если только захочет, сумеет договориться с гномами Старых гор. Наместник видел их в битве за Энтор. Тогда гномы (то есть агхи, конечно же) сражались против Альсунга — и больше всего походили на большой корявый валун: скатываясь с холма, камень точно так же не думает о муравьях и жуках, которым не повезло очутиться под ним. Агхи не дрались — крошили и давили, будто сами были выкованы из своей стали. После они уже не вмешивались в Великую войну, но и это может измениться в любой момент.

Скольких ещё мальчишек придётся угомонить, чтобы до «коронников» наконец дошла истина: у Ти'арга и Альсунга — один король?

Наместник спустился на первый этаж, то и дело хватаясь за перила. Один из охранников за спиной спросил, не помочь ли ему; Велдакир качнул головой. Боль скоро пройдёт: он выпил лекарство утром.

Пройдёт, хоть и возобновится потом, через несколько часов. Боль — это пустяки. К ней легко привыкнуть. Гораздо легче, чем к вороньим крыльям угрозы, о которой не подозревает почти никто из людей Ти'арга.

Слабых, несовершенных людей, чьи жизни вверены его ответственности.

— Вы собрались на ристалище, господин наместник? — боязливо прохрипел второй охранник, когда он приблизился к высокой, обитой железом двери. За ней был короткий подземный ход и внутренний двор, на котором обычно тренировались стражники резиденции, личные телохранители наместника, а также рыцари, лучники и мечники из гарнизона Академии. У гарнизона было несколько тренировочных площадок в городе, но одну из них наместник открыл дополнительно, поближе к себе. Он не был воином и, возможно, понимал не так уж много в военном ремесле, но предпочитал быть в курсе их успехов — по крайней мере, в общих чертах. — Там ведь сейчас… Ну…

— Что-то не так? — не поворачивая головы, спокойно осведомился наместник. Его люди должны знать, что не следует лезть не в своё дело. — Разве я попросил совета?

— Эм… Да нет, просто… Извините, господин наместник, но там сейчас дерётся… Ну, ОН.

Наместник вздохнул и отцепил один из ключей от связки на поясе.

— Ты имеешь в виду господина Тэску, Идан? Я знаю.

— Хм… Эм… Да, господин наместник. ЕГО. Вот… это.

— Идан хотел сказать, что переживает за Вас, господин наместник! — отрапортовал более сообразительный (и более юный) напарник. — Рядом с… с ним надо быть осторожнее!

Улыбаясь, наместник повернул ключ.

— Из осторожности я и иду туда не один.

* * *

К ограждению, обегавшему круглую площадку, приникла кучка зевак — слуги из резиденции, охранники… Наместник узнал даже пожилого, почтенного садовника. Это не то чтобы удивило его, но заставило задуматься.

При появлении наместника люди с поклонами расступились; две молодых служанки, вспыхнув, убежали через главный, открытый для всех, вход. Наместник проводил их глазами — и заметил ту больную дюжиной хворей старушку, что пользовалась исключительным правом на уборку в его личном кабинете с коллекцией зелий и ядов. Она застыла в проёме маленьких ворот зловещей горбатой тенью, будто Дарекра.

Дарекра, пришедшая наконец за ним — поглумиться за то, что не верил в четвёрку богов?

Новый укол боли в боку. Неужели дозу пора увеличивать? По расчётам наместника, это время должно было наступить недели через две, не раньше… Он подошёл к ограждению.

На площадке действительно бился Тэска, и очень скоро наместник понял, почему тут собралось столько зрителей. Причина явно не только в просочившихся слухах о «живом оборотне» в Академии.

Тэска дрался врукопашную, сразу против четверых (нет, шестерых — ещё двух, уже бездыханно лежащих на земле, наместник разглядел не сразу) воинов из городского гарнизона. Дрался так, что это больше напоминало танец: изящный, выписанный до мелочей, но в то же время — естественный, словно кружение падающих листьев. Танец, где каждый шаг исполнен смертельной опасности.

Этой опасностью тянуло любоваться, бесконечно и сладко проваливаясь в её глубь.

Один из воинов попытался атаковать со спины, но Тэска умело уклонился от удара, а потом… Потом стало трудно уследить за тем, что он делает. Удар локтем в шею, прямо в кадык — не глядя; поворот на одной ноге, коленом другой — в живот; и, когда человек согнётся от боли, завершающим штрихом — в ухо, чтобы до конца оглушить и шокировать.

Наместник отстранённо смотрел на струйку крови, сбегавшую из уха воина по щеке. Не смертельно, конечно, но перепонка наверняка лопнула. Сотрясение мозга, впрочем, тоже возможно — при такой-то силе удара…

Двое других ринулись на Тэску одновременно с двух сторон. Он до последнего стоял на месте — с невозмутимо-красивым лицом, — а потом, когда их бег достиг такой скорости, при которой из-за инерции уже сложно остановиться, просто шагнул назад. Мужчины неуклюже врезались друг в друга, гремя железными пластинами на куртках. Их замешательство длилось не дольше секунды (в войске Академии служили всё же не фермеры и не рыбаки), но этой секунды Тэске хватило с лихвой. Один получил удар в челюсть (раздался гадкий, слишком громкий хруст — сломана?…), всё тот же толчок в кадык ребром ладони (другой рукой) и подножку, от которой тут же рухнул на колени, сдавленно охая. Подножка была какая-то странная, чересчур затяжная — и наместник понял, что Тэска с поразительной точностью пнул ботинком в заднюю часть голени, именно туда, где проходит нерв. Очень, очень болезненный выбор…

Он сведущ в анатомии. Это стоит запомнить.

Оборотень, похоже, хотел «закончить работу», не оставив без внимания важный нерв в области крестца мужчины (куртка сильно задралась, когда он нагнулся, так что теперь это место не было защищено ничем, кроме нательной рубахи); но второй воин отвлёк его: оклемавшись, попытался атаковать снова. Тэска отпрыгнул — легко, как пёрышко — и не позволил противнику дотронуться до себя, а затем всем весом худого тела вдруг рванулся вперёд — и свалил здоровяка мощным толчком в живот. Падая на спину, тот успел поднять руки (хотел, наверное, сделать захват за плечи или за шею), но Тэска поймал его правое запястье и хладнокровно вывернул. Человек вскрикнул от боли; ладонь повисла под ненормальным углом.

Перелом. Наместник нахмурился: он ведь просил оборотня тренироваться, но не калечить… Хотя, пожалуй, этим неумёхам будет полезен жёсткий урок. В рамках разумного, конечно.

В конце концов, пока Тэска соблюдает второе условие — не обращается в снежного барса при людях. Это главное.

Последний, самый низкорослый боец ждал поодаль — надеялся, наверное, что более нетерпеливые товарищи измотают Тэску до встречи с ним. Однако никаких признаков усталости у Двуликого не наблюдалось. Как только шестой осмелился подскочить, ему досталась горсть земляной пыли в лицо (нечестно, зато действенно — тот осыпал оборотня проклятьями, прочищая глаза) и удар с разворота: пружинисто оторвавшись от земли после предыдущей схватки, Тэска выбросил вперёд ногу. Пинок попал прямо по рёбрам, и на железной пластине осталась крупная вмятина. Воин подался вперёд, чтобы всё-таки атаковать в ответ, но Тэска согнул другую руку в локте — и метким тычком заставил человека кричать от боли в шее. Потока лёгких — по меркам оборотня — ударов по груди и животу было достаточно, чтобы коротышка упал.

Воцарилось безмолвие. Тэска стоял, дыша глубоко и ровно, а шесть воинов в разных позах распластались на площадке, у его ног. Некоторые потеряли сознание, другие тихонько постанывали. На лицах зрителей можно было прочесть богатую смесь чувств: от страха и отвращения до восторга. Кто-то нерешительно хлопнул в ладоши, но его не поддержали, и хлопки стыдливо затихли — точно кашель во время похорон.

— Вот это силища! — шёпотом выдохнул охранник по имени Идан; наместник вздрогнул, возвращаясь к жизни. Наблюдая за боем, он как-то выпал из реальности — лишь теперь навалились и ощущение времени, и ненавистная боль. — Шестерых уложить, голыми руками и без доспехов… Да-а…

— И главное — так быстро, — поддержал его молодой напарник. — Видал, как он уворачивается? Гнётся, будто без костей. Таких людей не бывает.

— Ну почему не бывает? Я слыхал об убийцах из кезоррианских Высоких Домов, так они…

Шёпот зевак вокруг было не разобрать, но наместник догадывался, что он примерно о том же.

Небо серой плёнкой висело над головой, стены резиденции окружали внутренний дворик — а через площадку на наместника Велдакира давили два огромных и чёрных, как одинаковые пропасти, глаза. Тонкие губы под ними скривила улыбка, от которой в сердце гнездилась жуть. Улыбка издёвки и вызова, предназначенная лично ему, наместнику.

Пятна земли и крови на белой рубашке Тэски отнюдь не делали его менее аристократичным.

Или менее хрупким на вид. Хрупким и завораживающим, как змеи.

Кого же — или нет, что — Велдакир привёз в свою Академию, в свой Ти'арг?…

— Оставьте нас, — негромко приказал наместник. — Уведите всех. Я хочу побеседовать с господином Тэской наедине.

ГЛАВА XXII

Ти'арг. Северный торговый тракт, Волчья Пустошь

Мягкая дорожная грязь хлюпала и чавкала под копытами Росинки. Уна отчаянно хотела ехать быстрее, но местный тракт, проходивший через земли лордов Тоури и Арденти, а потом — через южную часть Волчьей Пустоши, не давал позволить себе такое лихачество. До Хаэдрана, между тем, было ещё как минимум пять-шесть дней пути. Ливни, грозы и постоянно попадающиеся заторы из телег торговцев и фермеров этой осенью будто сговорились: мол, нечего глупцам-людишкам скакать галопом или крупной рысью… Пусть ведут себя, как положено: неспешно, со здравым смыслом покачиваются в седле, размышляя о вечном и погружаясь взглядом в унылые виды вокруг.

Проблема была в том, что в жизни Уны и без того накопилось слишком много размышлений о вечном.

В ушах у неё всё ещё стояли крики матери, срывающиеся на визг. «Ты не поедешь! Я не позволю тебе!..» Три дня — с утра до вечера, с редкими перерывами подлинного мастера в искусстве скандалов — мать кричала, молила и плакала, вылавливая Уну даже в самых отдалённых закоулках Кинбралана. Каким-то образом она отыскала её на чердаке с пробитым магией полом, в погребе, в каморке, где хранились мётлы и тряпки… Что уж говорить о комнате Уны, библиотеке или обеденном зале: они вообще стали неприкосновенной территорией. Уна и Индрис уже не надеялись спокойно позаниматься. Гэрхо просто веселился, как и всегда. Лис благоразумно пропадал где-то — бегал, должно быть, по полям и охотничьему лесу, с радостью и пользой проводя время; Шун-Ди же, наоборот, то и дело оказывался где-то поблизости, явно чувствуя неловкость и дурноту от избытка женского недовольства.

Уне казалось, что она или в осаде, или в поединке, где обе стороны обречены на провал. А ещё — что её травят, загоняя в угол, как ту лису в Рориглане, и стрелы с собаками совсем близко.

Только Иней мог утешить её. В янтарных глазах дракона Уна иногда замечала вполне разумное сочувствие. Ей нравилось кормить его, протирать чешую мягким лоскутком, стричь когти и видеть, как он растёт. Она проводила измерения ранним утром — чтобы подгадать время, когда мать ещё спала и не приступала к своим песнопениям. Длина позвоночника и хвоста, размер головы и вес — дракончик с каждым днём увеличивался, будто сосулька зимой. Это чуть-чуть пугало, но почему-то и радовало.

Всё остальное было безрадостным, словно погода за окнами. Погожие дни остались позади.

Её мать не слышала разумных аргументов и больше не принимала молчание.

Её леди-мать с упорством безграмотной жены крестьянина ненавидела всё магическое, что собралось под их крышей: Отражений, Инея, Лиса и Дар самой Уны. А Шун-Ди окатывала презрением — за то, что он не вставал на её сторону в спорах… И, наверное, за то, что смотрел на Лиса с почти неприличным обожанием.

«И это — купец из Минши, — шипела леди Мора, свирепо вонзая вилку в кусок курицы за обедом. — Уважаемый человек!»

Её мать не трогали ни новости, пришедшие из Меертона — об альсунгских двурах, убитых «коронниками», — ни то, что в замок когда угодно могли нагрянуть люди наместника, обвиняя их семью в связи с ними. Леди Мора в присутствии Уны сожгла ещё несколько писем от родов Элготи, Дангори и Лейн; они обе знали, что наследники и молодые рыцари из этих семей водились с несчастным Риартом.

«Только через мой труп ты станешь общаться с этими скотами, с предателями своего короля! Поняла?! Через мой посиневший труп!»

Услышав это, Гэрхо хрюкнул от смеха и шепнул Уне, что леди Мора уже и сейчас предостаточно посинела от злости. Но ей было ничуть не смешно.

«Хватит и того, что у нас в доме дракон, полузверь и два колдуна!.. Я не дам тебе испортить свою жизнь окончательно! Ты умрёшь на этом западе, будь он трижды проклят… — мать тайком подносила вплотную к глазам кусочек луковицы, чтобы вызвать новую порцию слёз. — В каком-нибудь глухом лесу! Для того ли я растила тебя, Уна?! Для того не спала ночей над твоей колыбелью?!»

Уна отмалчивалась. Она могла бы возразить: если кто и «не спал ночей» над её колыбелью — то тётя Алисия и няня Вилла. Мать делала это нечасто, а с годами — всё более ощутимо раздражаясь.

Что же до «полузверя», леди Мора сама с удовольствием слушала его песни и игру на лире, а временами, под настроение, даже просила что-нибудь исполнить. Обычно — свой любимый «Венок дочери мельника» или одну из длинных кезоррианских баллад. Лис умел находить с ней общий язык (как и со всеми: это хитрое существо почему-то в два счёта понимало, что и как нужно сказать собеседнику, а о чём и как умолчать), и вечерами они не раз, будто давние приятели, болтали о пустяках — о музыке и еде, о Минши и Ти'арге. Но, стоило матери вспомнить, что перед ней оборотень, — тень озабоченности ложилась на её припудренный лоб.

И Уна предпочитала не возражать.

Тему лорда Альена она тоже, конечно, не поднимала очень уж настойчиво. Однако по обрывкам их разговоров с Индрис и Шун-Ди (а ещё — пререканий с Лисом, отдающих духом соревнования в едкости) мать быстро уловила суть.

И вот тут её гнев не остановили бы никакие чары. Дряхлые стены Кинбралана вздрогнули, а слуги попрятались в пределах подвалов и первого этажа.

— Этот человек умер, Уна! Слышишь ты или нет?! УМЕР! Ушёл в бездну к старухе Дарекре, где ему самое место! Ты едешь за пустой ложью!

Был, впрочем, и другой вариант:

— И что ты будешь делать, если найдёшь его? Что скажешь незнакомому мужчине? «Здравствуйте, милорд, Вы мой отец. Не соблаговолите ли вернуться в Ти'арг»?! Девочка моя, пока не поздно, прекрати этот бред! Ведь ты не идиотка!

Могла ли Уна рассказать ей о видении с терновыми шипами, старым колдовством и именем «Фиенни»? О своих снах и о том, что узнала от Лиса о силе Повелителя Хаоса?

О воспоминаниях драконицы, матери Инея?…

Глупо было и думать об этом. Однажды, полная по горло омерзением и ужасом — прежде всего к самой себе, — она просто, глядя матери в глаза, положила руку на своё зеркало. Иней у неё на плече, угадав намерения, напрягся и расправил искрящиеся крылья.

— Я должна уехать, мама. Прости. Я должна найти его. И тех, кто убил дядю Горо.

Мать попятилась. Она выглядела так же жалко, как в той роще, у зарослей ежевики. Щёки Уны горели — и она не знала, от чего больше: от возбуждения или стыда.

Невыносимо.

— Ты… угрожаешь… мне?

Уне оставалось только кивнуть.

И с того момента леди Мора Тоури прекратила с ней разговаривать.

Индрис, прощаясь с ученицей, стиснула её в объятиях — с неожиданной силой, так, что заныли рёбра. Уна уткнулась лицом в пушистые (ныне — бледно-розовые) волосы, изо всех сил стараясь не расплакаться. О нет, она не проронит ни слезинки. Ещё не хватало — так опозориться перед Гэрхо, Шун-Ди и Лисом… Особенно Лисом.

И слугами, столпившимися вокруг, чтобы её проводить. Не было — по понятным причинам — только матери Бри, его самого и Эльды, дочери конюха, на которой тот собирался жениться.

— Ничего не бойся, Уна, — выдохнула Индрис ей на ухо; от шершавого балахона колдуньи пахло травами и — почему-то — мёдом; серые, чуть раскосые глаза совсем рядом по-кошачьи мерцали, а от зеркала по телу разбегались покалывающие волны магии. — Ничего и никого. Вот, держи, — Уне в ладонь легло что-то маленькое и холодное… Флакон с са'атхэ, «глотком храбрости». Она молча кивнула. — Из того, что ты сварила. Такой же я дала Шун-Ди, но он вряд ли оценит по достоинству, — Индрис отстранилась, взяла Уну за плечи и осмотрела её снизу вверх — как своё готовое творение. — Я верю, что ты найдёшь Альена. Драконы наверняка знают, как вернуть его в Обетованное… Может быть, кентавры и боуги — тоже. Один боуги помог нам в первый год войны, — Индрис улыбнулась. — Его прозвали Зелёной Шляпой. Мастер Нитлот рассказывал мне.

— Мастер Нитлот знаком с боуги? — удивилась Уна. Конюх мрачно подтягивал упряжь Росинки, а Савия всхлипывала над её вещами — будто отправляла на смерть.

Индрис кивнула.

— Лет шесть назад он сплавал на западный материк. Только — тшш! Это, в общем, секрет. По крайней мере, ему так хочется… Действительно, он завёл там много полезных знакомств. И, как ты видела, вернулся живым и здоровым. Ну, относительно.

— Относительно? — задумчиво переспросила Уна.

Индрис рассмеялась — своим тихим смехом, похожим на серебряный колокольчик.

— Да, относительно. Ибо не надо лишний раз злить кентавров… Зануда иногда бывает слишком Занудой.

Уна прерывисто вздохнула и спрятала зелье во внутренний кармашек плаща. Иней кружил над ней, попискивая от нетерпения. Дракон ещё не знал, что ему предстоит вернуться в рюкзак с прорезями — новый, найденный в кладовке Кинбралана и усовершенствованный по рассказам Шун-Ди о его полезной покупке.

— Кентавры, драконы, русалки, боуги… Мне до сих пор не верится, что я их увижу. И я не представляю, как…

Говорить с ними? Подступиться к ним? Конечно, с ней Лис и Шун-Ди, которым известны западные языки, но… Но.

— Так же, как со всеми, кого уважаешь, — сказала Индрис. — Будь собой, вот и всё.

Рядом с ней всё представлялось ясным и решаемым. Но теперь, когда до самого горизонта тянулся грязный северный тракт, вдоль которого попадались лишь перелески, опустевшие поля и нищие селения Волчьей Пустоши, — Уне стало казаться, что она одна в целом мире.

Ни общество ехидного Лиса и вечно грустного, ушедшего в себя Шун-Ди, ни покорная Росинка, чьи чалые, серо-коричневые бока потемнели от непрерывных дождей, не скрашивали её одиночество.

Рюкзачок с Инеем оттягивал Уне плечи, придавливая капюшон толстого плаща. Это было не очень удобно, но никому другому (даже миншийцу) она бы не доверила везти дракона. Судя по тому, что рюкзак висел неподвижно и не ёрзал по всей спине, Иней наконец-то уснул.

И правильно — нечего ему смотреть на эту тоскливейшую в Обетованном плоскую равнину, на севере и северо-западе вдающуюся в Старые горы, как нос корабля… Над полем, мимо которого они проезжали, с карканьем кружили вороны; от них не спасало нелепое, обтянутое мешковиной пугало, чьи рукава повисли помпезными складками. Воронам было здесь почти нечем поживиться: вдали Уна разглядела всего две или три полосы неубранной ржи.

В мгновения, подобные этому, Уну нисколько не удивляло, что лорд Альен покинул Ти'арг и отправился странствовать. Если поразмыслить, его вряд ли можно в этом винить.

Вот только зачем возвращался?…

Но, если бы не возвращался, неудачницы по имени Уна Тоури никогда бы не существовало. Так странно это осознавать.

— Какие угрюмые тучи клубятся над нами! — будто прочитав её мысли, певуче вздохнул Лис. — Погода мрачнеет день ото дня и гонит воинов в битву — совсем как в боевых песнях… Ты скучаешь по солнцу, Шун-Ди-Го?

Уна скрипнула зубами. Лис завёл глупую привычку кричать что-нибудь Шун-Ди через неё — так, словно её тут нет.

И едва ли это получалось непреднамеренно.

Шун-Ди ехал справа от неё, а Лис — слева. Всю дорогу они следовали этому негласному правилу, точно надеясь, что вдвоём смогут защитить её от отряда людей наместника. Хотя…

Уна вдруг поняла, что не знает, насколько Лис силён в поединке. О жестокости и ловкости оборотней, конечно, ходят легенды (чего стоят пугливые рассказы и песни менестрелей о битве за Энтор, где дорелийцам помогли юноша-кот и женщина-коршун), но в них трудно поверить, глядя на его худую спину и костистые руки. И из оружия при нём нет, кажется, ничего, кроме верёвки да маленького ножа, каким пристало орудовать скорее на кухне, над головкой сыра.

И лиры — если мыслить широко и считать её своего рода оружием.

Её магия? Уна машинально опустила руку на пояс, коснувшись зеркала. Что ж, возможно. Вот только она куда меньше Индрис была уверена в своих способностях. Ей только-только начали покоряться самые простые чары, а для боевых заклятий нужны годы работы над собой… Кому-то, по словам Отражений, и годы не помогают. Талант боевого волшебника — или мага-целителя, или чтеца мыслей — это нечто почти врождённое, неповторимое, как линии на ладонях.

А талант некроманта? И Индрис, и мастер Нитлот обмолвились, что лорд Альен увлекался экспериментами с мертвецами…

От таких мыслей у Уны каждый раз — каждый раз заново, будто у девочки-несмышлёныша — мерзко сжималось что-то внутри. Нет уж, лучше смотреть на тучи и поле.

— Когда мы достигнем запада, там будет много солнца, — спокойно сказал Шун-Ди. — Больше, чем в Минши.

Уна мельком отметила, что его светло-коричневая куртка недурно смотрится, особенно на фоне гнедой конской шкуры… Ему бы менее поношенные сапоги, сбрить эту дурацкую бородку — и не так бы терялся рядом с Лисом.

Шун-Ди проехал чуть-чуть вперёд, принуждая коня одолевать кочки грязи, повернулся к Лису — и беззвучный комплимент Уны растаял в воздухе. В этом неизъяснимом взгляде бурлило столько всего и сразу, что она заново убедилась: терялся бы. Всегда. При любом раскладе.

Порой ей казалось, что подколы оборотня насчёт «любви Шун-Ди-Го» и «очарованного аптекаря» имеют вполне реальные основания. А неуместное смущение миншийца только подтверждало такие предположения.

И они обескураживали, пожалуй, ещё сильнее, чем думы о лорде Альене.

— Вот это я называю верой в свои силы! — весело воскликнул Лис, ударив пятками лошадь. Теперь он ходил босым лишь во время привалов и остановок на ночлег — на постоялых дворах, в трактирах или гостиницах. На тракте же, словно делая кому-нибудь одолжение, с ворчанием надевал миншийские сандалии. Лис ненавидел обувь примерно так же, как тушёные овощи и людей-охотников… Шун-Ди как-то упомянул, что температура тела у оборотней выше, чем у «двуногих»; наверное, Лису часто бывает жарко, вот он и презирает «колодки на ногах». Уне почему-то стало стыдно, когда это пришло ей в голову. Собственно, с какой стати она думает о том, жарко или нет этому странному типу? — Ты слышала, Уна? Шун-Ди-Го сказал когда, а не если! Учись, о мнительная дочь предгорий!

Ты?!

До Уны не сразу дошло, что она произнесла это вслух.

— А как же? — Лис прищурился — глаза превратились в два узких, бьющих светом медовых штриха. — Мы все вне закона. Нас с Шун-Ди-Го преследует Светлейший Совет, тебя — наместник Велдакир. Раз уж мы теперь в одной связке и в общей беде, неужели мне и дальше звать тебя «миледи»?

И он издевательски склонил голову набок.

— Зови как угодно, — процедила Уна, как только к ней вернулось самообладание, а кончики пальцев перестало колоть от желания запустить кое в кого огненным шаром. — Мне всё равно.

— Не думаю, — протянул Лис, почёсывая за ухом споткнувшуюся лошадь. Ему досталась (Уна мстительно ликовала) более неудобная обочина тракта — видимо, у телеги, проезжавшей здесь незадолго до них, пострадало левое колесо. — Тебе это важно. Ах, эти милые, чопорные леди Ти'арга… — он мечтательно вздохнул. — Сколько слухов о вас и ваших учёных краях разошлось по Обетованному…

— Лис, — укоризненно произнёс Шун-Ди.

— Что, скажешь — нет? Наша маленькая миледи не чопорна? — оборотень довольно усмехнулся. — Ни к чему отрицать очевидное. Уна очень похожа на свою мать.

Уна вспыхнула, но вовремя опомнилась. Поводья резали ей руки даже сквозь перчатки… Новые перчатки: одну из прежней пары она потеряла в Дорелии.

Лорд Ривэн. Простит ли он, что она вот так пренебрегла его помощью? И почему она доверилась не ему, а этому проходимцу? Только из-за того, что Лис привёз Инея?

— Похожа, и что? В этом нет ничего оскорбительного.

— Да ну? Тогда почему ты оскорбилась?

Шун-Ди с сожалением прижал костяшки пальцев ко лбу — будто отрекаясь от всякой ответственности за друга-грубияна.

Смотреть на дорогу. Только вперёд, на дорогу.

На секунду Уна прикрыла глаза. Проклюнувшись через гнев и обиду, на неё почему-то хлынуло внезапное осознание — бесцельная, пугающая жажда, которой она до сих пор не разрешала расцвести.

Хочу увидеть, как он превращается в зверя. Увидеть его лисом.

«Я и правда похожа на свою мать».

Наклонившись к уху Росинки, Уна сосредоточилась и мысленно начертила знак бога Эакана — знак ветра, бега и скорости. И пустила свою магию вдоль каждой его черты.

— Быстрее! — шепнула она на древнем наречии — на том, что когда-то, говорят, было общим для Отражений и её предков, приплывших с запада. Ти'аргский язык — самый близкий к нему из всех языков людей… Индрис научила её этому заклятию почти месяц назад.

Тепло объяло её вместе с лошадью — и Росинка рванулась вперёд, точно под ней была не грязь, а булыжники городских улочек. Ветер засвистел у Уны в ушах. Гром, зарычавший вдали, потопил протестующие крики Лиса.

Будет гроза. Снова.

ГЛАВА XXIII

Западный материк (Лэфлиенн). Восточное побережье, Паакьярне

Тим очень любил рассвет.

Другие, конечно, сотни раз говорили ему, что для боуги это странно. Ведь боуги, мол, положено веселиться и пировать по ночам, а потом отсыпаться до вечера. И только сами боуги знали, как глупы такие устойчивые убеждения…

Потому что их жизнь отрицала веру в любые «устойчивые убеждения» и замызганные многочисленными прикосновениями истины.

Жизнь — игра. Превращение. Выдумка, которой нет конца, — как морю, небу и лесу.

Другим это нельзя было объяснить. Никому, кроме своих — таких же рыжих или красноволосых (мать вот никогда не сомневалась, что волосы воплощают «внутреннее солнышко», жизненную силу и несущуюся по жилам кровь, — так с чего же им, спрашивается, быть другого цвета?), любителей такой же зелёной одежды, обладателей такого же идеального роста… Да, Тим искренне считал кентавров и Двуликих великанами, а крылатых майтэ — хрупкими, не приспособленными к трудностям коротышками. Что до драконов, то их со своего Паакьярне он видел лишь изредка, сверкающими пятнами в небе. И правильно: драконам нет дела до тех, кто селится под холмами, пляшет между громадных корней и творит золото щелчком пальцев. Для них боуги слишком привязаны к земле, к своим любимым деревьям.

А русалки… Ну, русалки просто красивы такими, какие есть. Тим не был одержим ими, как кое-кто из его друзей из-под Паакьярне, и не краснел при каждом взгляде на побережье. Честно говоря, он пока вообще не особенно интересовался девушками — боуги они, русалки или кто угодно ещё. Есть ведь столько других, более увлекательных занятий! Можно карабкаться по соснам на поверхности Паакьярне, или, приложив ухо к земле, слушать, как растёт трава, или болтать с пчёлами — Тиму нравилось, скрывшись в чаще, разбирать их жужжащие сплетни.

Иногда он бегал наперегонки с оборотнем-ежом по имени Кринкри. Тим как-то раз обучил его парочке фокусов с жемчугом и монетками, и после этого они подружились. Кринкри в ответ показал ему полянки с самой сочной ягодой на Паакьярне и ключи, вода в которых ещё прозрачнее той, что можно набрать в прибрежном роднике.

Иногда — довольно часто — приходилось вместе с другими боуги помладше рассаживаться вокруг дряхлого Рундиля Вороний Голос или Шэги. Одна половина селения под Паакьярне называла Шэги Мудрейшей, вторая — сошедшей с ума («К чему слушать чокнутую, которая переселилась в историю? — удивлялся Агапи, сосед семьи Тима, зачем-то на старости лет отрастивший себе оленьи рога. — Надо жить в настоящем, а она ж ничего перед собой не видит, кроме битв, договоров и свадеб за тысячи лун до нас»). Тим ещё не решил до конца, к какой из враждующих партий приникнуть, но рассказы Шэги ему нравились. Больше того: они бывали поинтересней занятий с Рундилем — Тим ведь давно освоил и руны, и цифры, и обычные знаки для письма, умел читать лёгкие карты, знал наперечёт созвездия, худо-бедно мог объясниться с кентаврами и некоторыми из оборотней… Вот наречие русалок давалось ему похуже: их шипения, хрипы и плески крайне трудно воспроизвести, если не живёшь под водой и не дышишь жабрами.

А иногда, если делать было совсем нечего, Тим просто играл с мальчишками из селения. Самой любимой игрой у всех, кому хоть чуть-чуть перевалило за сто, в последнее время стала игра в тауриллиан и смертных людей из-за океана — в их войны, древние и последнюю, после которой тауриллиан окончательно ушли из Обетованного. Тим не был силён ни в драках, ни в стратегии, но и уступать не хотел. «Идём играть в конец мира, Тим!» — то и дело кричали ему приятели. Мать хмурилась (ей казалось, что это предвещает беду), но отец только смеялся.

Он всегда смеялся над её страхами. Напрасно или нет — Тим не знал.

…Так вот, Тим очень любил рассвет и этим утром решил встать пораньше. Несколько рассветов он пропустил: не так давно прошла ночь Сходки. Три раза в солнечный цикл все боуги восточного побережья ради Сходки покидали свои холмы — и тогда воздух пылал от плясок, песен и магии. Последняя Сходка состоялась не на Паакьярне и растянулась, как обычно, далеко за пределы одной ночи. Всего лишь седьмая Сходка, на которую Тим имел право пойти; раньше он был слишком мал, а детей туда не пускают. Так что это ещё не успело наскучить ему, но и в безумный восторг, как первые две, уже не приводило. После Сходок он сильно уставал и поэтому отсыпался по нескольку суток — какие уж тут встречи рассвета…

Но теперь период отсыпаний прошёл, а голова прекратила гудеть от нектарного хмеля. К встречам рассвета Тим относился серьёзно, считая их чем-то вроде обязанности. Друзья смеются над ним из-за этого — ну и пускай смеются.

Перед сном он заговорил большую монетку — из тех, которыми боуги торгуют с кентаврами, — и в положенный предрассветный час она нагрелась у него на груди. Почувствовав приятное тепло, Тим открыл глаза, зевнул и потянулся. Вставать лучше сразу: полежишь подольше — и на коже появится ожог. Самый надёжный способ проснуться.

Пахло, как обычно, смолой и хвоей: родители Тима ютились в большой сосне ещё с десятком семей за стенами. Пришлось смириться: места под Паакьярне не так уж много, не развернёшься. Тим, впрочем, не возражал. У него была своя комнатка, отгороженная от спальни родителей ширмой из пахучих иголок. Одеяло из мха он сам перекрасил в жёлтый. Любил этот цвет — как у солнца, пчёл и дикого мёда. И золота.

Наверное, это тоже странно для боуги — любить жёлтый больше зелёного… Ну да ладно.

Потянувшись, Тим повернулся на другой бок и положил горячую монетку на тумбочку. Тумбочкой служила гигантская божья коровка: прибилась к отцу ещё в юности, вот с тех пор он и держит её при себе. Еды, конечно, уходит прорва, зато ласковая.

— Доброе утро, Льёни, — прошептал Тим и погладил коровку по красно-чёрному боку. Та благодарно прижалась к его ладони. — Пора вставать.

Было, в самом деле, пора. Ночная темнота уже бледнела — медленно, будто в неё тонкой струйкой впускали молоко.

Молоко. Тим сглотнул слюну. Не попросить ли у матери к завтраку то, вкусное масло из праздничных запасов? В честь прошедшей сходки. Да и просто так — в честь чудесного дня, который явно намечается… Хотя она, наверное, не согласится: и так обещала малиновый пирог. С хрустящей корочкой, как Тим любит. Скажет — «это уже, между прочим, расточительство». Только отец и мог бы её уговорить.

Тим натянул штаны, рубашку и зелёную курточку; всё это, стоило пожелать, подлетело к нему из сундука в углу. Ополоснул лицо и руки в тазу из большой кувшинки и на цыпочках прокрался за ширму. Его ещё раз обдало смолисто-хвойным запахом — жаль, наслаждаться им уже некогда: скоро взойдёт солнце.

Мать ещё спала, подложив руку под щёку и свернувшись калачиком; её острое, чуть поросшее рыжим пушком ухо вздрагивало во сне. Отец лежал на спине, распахнув глаза, и беззвучно шевелил губами. Мелкие шишки кружились в воздухе над его лицом, время от времени складываясь в причудливые узоры — спираль, кружок, треугольник… Отец Тима никогда не спал. Просто однажды решил, что ему это не нужно: к чему тратить своё время, когда можно полежать и подумать, побродить по Паакьярне — а порой и повеселиться с друзьями?

Как истинный боуги, он мог позволить себе отказаться от сна.

Отец никак не отреагировал на то, что Тим прошёл мимо и шепнул нужные слова круглой двери в стволе. Дубовый лист на ней замерцал зелёным, и дверь тихо отъехала в сторону. Тим покинул сосну, выдохнул и пустился бегом.

Мох мягко пружинил у него под ногами; красновато-коричневые стволы сосен — и обжитых, и пустующих — в полумраке утра казались тёмными, как затухающие свечи. Окошки в них не горели. Общий стол-пень на поляне в центре подхолмья тоже наверняка пустует: селение ещё спит. Но Тим слышал уйму звуков — голосов пробуждающегося Паакьярне. Трава у сосновых корней гнулась под тяжестью капель росы. Древесные жуки, не зная покоя, прогрызали ходы в коре. Муравьи в чаще уже приступили к ежедневным трудам — совершенно так же, как муравьи на поверхности. Где-то невдалеке захлопали крылья, а у поворота к Соснам-Воротам Тим мог бы поклясться, что расслышал возню крота под землёй.

Жаль, что это обычный крот… Старый Рундиль рассказывал, как ему дважды посчастливилось встретить духов стихий — атури.

Врал, наверное.

Ветки начинали расти высоко над землёй: сосны были старыми, даже древними, как и весь Паакьярне, и давно оторвались от почвы. Их зелёные игольчатые шапки прикрывали небо, ещё не успевшее просветлеть.

Небо, которое было искусной иллюзией, частью мира наизнанку. Частью подхолмья боуги.

Тим перепрыгнул через большой корень, который особенно рьяно вздымал землю бугром. Это был один из условных ориентиров — за ним лежала граница. Тим вытянул ноги в прыжке и пятками приземлился на каменную плиту, сплошь покрытую полустёршимися рунами.

Руны окружали рисунок с головой дракона.

Короткая темнота и головокружение. Он падал — падал в жуткую, засасывающую пустоту, хоть и совсем недолго; Тим вроде бы привык, но от этого чувства до сих пор поджимались внутренности. После первого перехода на поверхность Паакьярне его стошнило. Позорно — на глазах у отца и трёх его товарищей. Был среди них и язва-Агапи с оленьими рогами; иначе говоря, худшего и пожелать невозможно.

Стыдно вспоминать.

Тим пришёл в себя, стоя на той же плите — и, казалось бы, в точно таком же месте. Только воздух тут был другим: менее родным, менее явно пронизанным магией. Более свежим.

И света тоже было больше. А сосны — самые обыкновенные, молчаливые, слегка поскрипывающие от ветра — так же прямо выстроились вокруг. Не было в них ни дверок, ни окон, ни ступеней.

А ещё (важное уточнение) Тим слышал, как рокочуще шумит, набегая на гальку, море.

Поверхность Паакьярне тоже принадлежала боуги. Но оставалась поверхностью.

Ещё пара сотен шагов — и Тим уже нёсся вниз с крутого, поросшего соснами холма, который плавно переходил в каменистое побережье. Ветер бил ему в лицо, заставляя сердце колотиться о рёбра, точно от страха.

Море наползало на берег волна за волной, а потом откатывалось назад. Так же, как во времена, где живёт разум Шэги; так же, как всегда. Сегодня оно было спокойно-ленивым: завихрения пены напоминали скорее тонкую шерстяную нить, чем облака или барашков. Вдоль горизонта уже легла жирная полоса жёлто-белого света.

Здесь пахло солью и хвоей сразу — но больше солью. Тим замер у самой кромки воды, упираясь кулаками в колени и тяжело дыша.

Из-за моря медленно, величественно поднималось солнце. Его лучи, миг от мига, всё упрямее пронзали синюю, шедшую рябью гладь. Они дотягивались до ног Тима, до мокрой гальки на берегу, до сосен Паакьярне… Они подчиняли Обетованное, провозглашая новый день.

Бледная рука взметнулась над водой и приветливо помахала Тиму. Он помахал в ответ. Русалка вынырнула, показав только голову — зелёные пряди волос, лицо со странной улыбкой, глаза цвета бирюзовой воды на глубине… Две — нет, даже три — её подруги вынырнули рядом; с такого расстояния Тим едва мог различить их черты. Он помахал каждой и дождался, пока дорожка солнечного света доползёт до них и спугнёт. Русалки вполне терпимо переносят солнце, однако недолюбливают его.

Вскоре единственным следом их присутствия был далёкий проблеск чешуи — бок чьего-то хвоста. Тим всё стоял, встречая рассвет, и вдыхал напряжение в воздухе.

Напряжение скорых перемен. Он вдруг понял, что ждёт чего-то — и сам не знает, чего.

Может, чего-то с востока?

— Тим! — резкий окрик матери убил тишину; Тим виновато обернулся, втянув голову в плечи. Значит, она проснулась и ушла следом за ним… Как он не заметил? — Опять сбежал на поверхность один? Быстро домой, во имя духов и Цитадели Порядка! Тимтаньегьёдалин! Кому я сказала?!

Тим очень любил рассвет. И терпеть не мог своё полное имя.

ГЛАВА XXIV

Ти'арг. Предместья Хаэдрана, гостиница «Зелёная шляпа»

Шун-Ди замёрз до такой степени, что не чувствовал пальцев ног, а перестук зубов уже давно перестал управляться разумом. Пальцы рук он пока ощущал (хотя убрать ладони с поводьев, передавая лошадь грязному конюху с выбитым передним зубом, оказалось не так уж легко), но в области ногтей они обрели страшноватый синюшный оттенок. Штаны, плащ и куртка промокли насквозь — а дождь всё лил и лил густой стеной, будто сам Прародитель разгневался на Ти'арг и решил поменять нить его судьбы.

Гостиница, куда свернул с дороги Лис, оказалась большим, добротным деревянным домом на каменном фундаменте. Шун-Ди заметил, что такие здания — не редкость в северном Ти'арге, тем более в приморской его части, где почва рыхла и мало приспособлена к строительству. Во дворике у входа росло несколько чахлых вязов, однако листва вокруг ступенек крыльца была заботливо расчищена. Это приятно удивило Шун-Ди, который обречённо привык к материковой нечистоплотности. Чуть дальше, кажется, был даже разбит маленький огород.

В общем, зажиточная гостиница — и, тем не менее, вполне заурядная на вид. Почему Лис так настаивал, чтобы они заехали именно сюда?… Заурядная для Ти'арга, конечно. В Минши любой из местных постоялых дворов осудили бы за отсутствие вкуса и невнимание к такому священному понятию, как жильё. За вонь жирной еды, прокопчённые стены и шум по ночам. И особенно — за громоздкую мебель.

Но если вспомнить — мельком, заталкивая поглубже в себя, не касаясь клейма на лбу — пристройку для рабынь, где жила его мать, где вырос он сам… Где не было в буквальном смысле ничего, кроме прогнивших циновок и тонких одеял, сваленных грудой в углу. Эта память — однообразные зарисовки из детства, уже бледные, как орнаменты на шёлковых накидках наложниц — осталась где-то глубоко внутри, в прошлом. Её вытеснили торговые хлопоты — непрерывный круговорот расчётов, договоров, перевозок, возни с деньгами, продавцами и бумагами; а путешествие на запад и вовсе задавило всё, что было до, своей ослепительной яркостью.

Мысли об этом вызывали у Шун-Ди горькую усмешку, а ещё — стыд. Не всем детям тех рабынь была дана возможность жить после так, как он жил у опекуна, — в чистоте и богатстве. Не все смогли научиться писать и считать, обрести собственный дом с садом и слугами, управлять сетью лавок, плавающих в ароматах густых мазей, снадобий и порошков.

Не все смогли просто выжить после Восстания.

Должно быть, он слишком редко в этом раскаивался, слишком не рьяно благодарил Прародителя — вот судьба теперь и наказывает его: порет плетьми неясности в уме и сердце. Шун-Ди не знал, чего хочет, и не знал, что будет дальше. День ото дня он видел всё меньше смысла в поездке с Уной и Лисом — и всё больше ощущал себя лишним. Это унижало, а унижение усиливало смятение и растерянность: кто я? Почему и зачем здесь? К чему ввязался в беды чужого королевства, когда в моём и без того неспокойно?…

В этот вечер, впрочем, Шун-Ди не волновало почти ничего, кроме возможности добраться наконец до тепла и лечь — вытянуть ноги, сведённые усталостью, онемевшие от ледяной воды.

Так много дождей. Много молний и грома. Здесь, за столом у очага, где Шун-Ди медленно просыхал, наслаждаясь вновь ощущаемыми конечностями, и смотрел, как растёт лужа под его плащом на гвозде, было вполне хорошо. Хозяин гостиницы — улыбчивый здоровяк вёсен сорока — вёл себя вежливо и даже попросил почти приемлемой платы. Ни у кого из троих не осталось сил торговаться, и Уна молча отсчитала девять золотых. Кровать, просушка вещей и горячий ужин — что ещё нужно для счастья?… Хозяин «Зелёной шляпы» — к слову, никаких следов зелёных шляп или шапок Шун-Ди ни на нём, ни вообще в помещении не заметил — пообещал им цыплёнка под грибным соусом, свежего хлеба и эля; и теперь Лис, продолжая о чём-то болтать, время от времени голодно облизывался.

Так что на пару минут Шун-Ди, очутившемуся в тепле, показалось, что жизнь налаживается.

Но он всё равно слышал, как шумит и хлещет вода, стекая по желобкам во внутренний двор, как она бьёт по ставням и крышкам закрытых бочек. Много дождей. Вот и хозяин жалуется, радуясь разговорчивости Лиса: мест не напасёшься, и всё больше каких-то подозрительных типов проезжает то в Хаэдран, то из Хаэдрана, и ещё эти ливни — треклятая осень, помилуй нас водная Льер… Хаэдранцы же винят в этом своего бога морей — несчастные, до сих пор живут в смеси альсунгских и ти'аргских верований; господин менестрель, наверное, знает об этом?… Снаружи хозяину вторили раскаты грома, убегавшие вдаль — на юг, прочь от приморских краёв. Уна, сидящая напротив, зевала в ладонь и сонно тёрла глаза.

Много дождей.

Шун-Ди скучал по тишине и удобству своего дома, по ежедневным делам… По звукам миншийского языка, по персикам острова Рюй и знаменитым базарам Гюлеи. Он и не подумал бы, что скучает, пока рядом с ним были только Лис и Иней. Но Уна Тоури… Эта странная, по-прежнему чужая для него девушка с тихим голосом и нездешне синими глазами.

Шун-Ди было тяжело проводить столько времени бок о бок с той, кого он едва знал. В Минши, конечно, тоже приходилось делать нечто подобное — куда денешь толпу купцов и торговцев, аптекарей, перевозчиков и капитанов, счетоводов и писцов, вельмож-покупателей, крестьян, выращивающих специи и травы для товара?… Но с ними всё ограничивалось короткими, чисто ритуальными связями по делу. На другой день после закупки, к примеру, трёх тюков корицы для ароматических палочек, синего перца для согревающей мази, или после отправки корабля с грузом в какой-нибудь кезоррианский порт, — уже на другой день Шун-Ди мог забыть имена и лица тех, с кем беседовал накануне.

А ради Уны Тоури он всерьёз собирается пересечь океан. Собирается помочь ей найти отца, и покончить с враждой с наместником, и приручить маленького дракона… Точнее, всё это собирается сделать Лис. Он-то этого действительно, со всей страстью хочет, — и его желание почему-то действительно, со всей страстью обижает Шун-Ди.

Почему, о Прародитель?

Потому что ради него Лис никогда не ввязался бы во столько авантюр сразу?…

— Ужин, Шун-Ди-Го! — заметив служанку с подносом, Лис пихнул его в бок и с упоением потянул носом. — Чуешь ли ты этот дивный запах? Ни одно из твоих благовонных масел, клянусь, не сравнится с ним!

Шун-Ди мог бы с этим поспорить: на его взгляд, ти'аргская жирная стряпня пахла не так уж аппетитно. Но, глядя на торжество Лиса, было трудно не улыбнуться.

— Пожалуй. Но необязательно с таким пренебрежением говорить о моих маслах.

— Боишься, что отобью покупателей? — хмыкнул Лис. — Не думаю, что тут останавливается много тех, кто интересуется ароматическими палочками или каплями для ушей.

Он уже схватил вилку — как и Уна; они почти одновременно и с одинаковым голодом, не глядя друг на друга, набросились на еду. Шун-Ди в который раз стало не по себе. Сам он был голоден не меньше этих двоих — но нашёл в себе силы аккуратно пододвинуть тарелку, достать чётки и прошептать короткую застольную молитву Прародителю.

В ответ на реплику Лиса Уна с энтузиазмом кивнула. Она ела большими кусками — как ни странно, совсем не аристократично. Не как в Кинбралане. Капли жира попадали на её блузу и женские штаны, наспех сшитые кем-то из служанок. Дорога, видимо, вымотала девушку, хоть она и изо всех сил старается казаться сильной… Или просто наконец-то решила, что рядом с Лисом можно не церемонничать.

Признаться, Шун-Ди больше устроил бы первый вариант.

— Вон та компания в углу странно выглядит, — тихо сказала Уна, притворившись, что занята отламыванием корочки от хлеба. — Похожи на разбойников.

— Или наёмников, — Лис пожал плечами. — Или людей какого-нибудь лорда… Какая нам разница?

— Это не люди лорда. У них нет герба.

— В «Зелёной шляпе» останавливаются все. И воры, и убийцы, и контрабандисты… И альсунгские двуры, и приличные купцы вроде Шун-Ди-Го. И наглые менестрели вроде меня, — Лис обсосал косточку цыплёнка и назидательно поднял палец. — Тебе надо расслабиться, Уна. Нельзя ко всему относиться так серьёзно. И всюду видеть людей наместника тоже нежелательно.

Уна поморщилась.

— Тише. Ты видел их ножи? Настоящие кинжалы для боя. А у одного — лук и колчан со стрелами.

Лис всю дорогу подтрунивал над «запуганной миледи», но сейчас в голосе Уны звучала серьёзная, взвешенная озабоченность. На случай опасности у них, разумеется, есть Иней. Но бравада Лиса явно не к месту.

И зачем было выбирать заведение с такой неоднозначной славой — пусть даже на одну ночь?

Шун-Ди не осмелился спросить об этом вслух. Лису хватит круглосуточных разбирательств с Уной… Вместо этого он осторожно обернулся.

Компания мужчин в углу действительно наводила на размышления. На первый взгляд они всего лишь отдыхали вчетвером: потягивали эль, лениво закусывая его хлебом с морской капустой (хаэдранский деликатес, явно пользующийся спросом в «Зелёной шляпе»), играли в кости и изредка переговаривались на плохом ти'аргском. Но на боку у каждого, кого мог разглядеть Шун-Ди, и правда висело по кинжалу — в дорогих, усыпанных мелкими кристаллами ножнах. Кинжалы были узкими, довольно длинными, а концы их лезвий, судя по форме ножен, слегка изгибались. Шун-Ди видел такие на острове Дирхам, где ему пришлось однажды свести неприятное знакомство с торговцами оружием. В железе для боя он решительно ничего не понимал (чем немного гордился — Прародитель не зря учил, что убийство лишь плодит злобу и насилие), но знал: подобные ножи часто используют в незаконных боях на том же Дирхаме. Чтобы вскрыть доспехи врага или нанести рваные раны, которые плохо поддаются лечению.

Один из постояльцев вдобавок повесил на стул ножны с коротким мечом — небрежно, будто мешок хлама. Из-под воротов у всех четверых виднелись звенья кольчуг, а пальцы и тыльные стороны ладоней прикрывали тонкие, серебристо сверкающие пластинки — нашивки на перчатках. Странный блеск — неужели какой-нибудь гномий металл?… Шун-Ди захотелось протереть глаза: настолько это было неправдоподобно.

Двое парней, сидевших поодаль (на вид — безобидные мелкие торговцы или фермеры), косились на компанию с опаской. Шун-Ди поймал взгляд Уны и указал глазами вниз: под столом в своём рюкзачке мирно дремал Иней. Дракончик поел незадолго до ливня, и теперь его сморило теплом.

Уна еле заметно кивнула. Значит, готова разбудить Инея, если понадобится.

— Ну уж нет, ребята, — проговорил Лис, от которого трудно было скрыть какие угодно переглядки. — Не надо крайних мер. Это ведь даже не альсунгцы, а вы уже дрожите от ужаса… Ты позеленел, как шляпа на вывеске, Шун-Ди-Го. Пытаешься соответствовать обстановке? Глотни-ка лучше, тут отличный эль.

— Господин менестрель не потешит нас своей музыкой? — к Лису опять бесшумно подскользнул улыбающийся хозяин. — Постояльцев сегодня много, они будут рады песне. И щедро заплатят.

Хозяин подмигнул, ухмыляясь в тёмно-русую бороду. Лис вычистил до дна свою тарелку и ухмыльнулся в ответ.

— Быть может, чуть позже. Без пищи для тела и пища для духа теряет смысл, сами понимаете… А кто же мне щедро заплатит? Что-то я не вижу ни одного богача.

Ти'аргец наклонился к ним, опираясь локтями о стол — чтобы голос не разносился по залу. Шун-Ди оценил, как непринуждённо он это сделал: должно быть, имеет опыт в выдаче чужих тайн.

— Есть один, только он почти не выходит из комнаты. Вчера приехал. Вон там его люди играют в кости.

— Знатный человек?

— О… — хозяин выразительно поднял глаза к потолку. — Ещё как знатный!.. На моей памяти «Зелёной шляпе» не доводилось встречать таких важных гостей.

Уна напряжённо переплела пальцы. Она редко заговаривала с кем-либо первой (и правильно: в Ти'арге женщина, путешествующая в мужской одежде, вызывает бездну вопросов — особенно если её сопровождают миншиец, менестрель-иностранец и периодически дёргающийся рюкзак), но сейчас изменила своим принципам.

— Кто-то из лордов?

По выражению лица Уны Шун-Ди не догадался, о ком она подумала — о «коронниках» или о преданных наместнику людях?… Синие глаза оставались непроницаемыми — словно небо в те ночи, когда луна и звёзды прячутся за облаками.

— Конечно, прекрасная странница, — хозяин кивнул, не заметив, как Уну покоробило его обращение. — Из лордов древней и славной крови… Если не солгал о своём имени. Понятия не имею, что ему лично вдруг потребовалось в наших краях.

«Сам наместник?! Уехал из Академии?» — пронеслось в голове у Шун-Ди. Он в панике посмотрел на Лиса — но тот спокойно сидел, с диковатой гибкостью обвившись рукой вокруг спинки стула.

— Хм. Вряд ли я имею право спрашивать это имя… — Лис потёр переносицу, изобразив задумчивость. Хозяин молча улыбался. — Но теперь меня разбирает любопытство. В обмен на песню Вы сообщите нам его? Или хотя бы скажете — связан ли приезд этой особы с нашумевшим случаем в Меертоне? Я имею в виду несчастных, зверски убитых двуров… Или, возможно, с расправами над сборщиками налогов, что некоторые недоумки-крестьяне учинили летом?

Зря он вот так, в лоб, интересуется этим. Шун-Ди настойчиво кашлянул, но Лис и ухом не повёл (ни в каком из смыслов) в его сторону. Если в гостинице есть хоть кто-то, напрямую служащий наместнику, им нужно скорее уносить ноги, спешить в Хаэдран — пусть дожди хоть затопят всё королевство.

— Возможно, да… Возможно, нет. Всё возможно в Обетованном. Песня песней, а тайна — за тайну, господин менестрель, — проурчал хозяин. В его глазах Шун-Ди почудился новый, опасный отблеск; Уна выпрямилась и наклонила голову, будто прислушиваясь к дрожи в воздухе — или к изменившейся мелодии дождя за окнами.

Маг?…

— Ну какие же могут быть тайны у таких, как мы? — тряхнув хвостом, парировал Лис. — Всего лишь едем в Хаэдран, каждый по своим делам. Мой друг торгует лекарствами и благовонными маслами, этой госпоже нужно повидать родственника, — (Шун-Ди подавил смешок: Лис, надо отдать ему должное, пока ни разу не соврал). — Ну, а я… Просто на заработки. Сами знаете наш труд: сегодня тут, завтра там… Как ветер над морем, да направит его милостивый Эакан.

— Понятно, понятно… — с серьёзным видом закивал хозяин. — А зачем, позвольте спросить, вы возите в рюкзаке собаку?

— Собаку?!

— Да. Или, может, ручного хорька — я слышал, завелась такая мода у аристократов на юге. Несколько минут назад под вашим столом меня кто-то цапнул за ногу, — невинная улыбка повторилась. — Я не в обиде, но довольно ощутимо, знаете ли. Сапог мне ваша зверюшка наверняка подпортила.

Глаза Лиса сверкнули огнистой желтизной, а смуглые пальцы — вроде бы по-дружески — сомкнулись на рукаве хозяина. Уна резко выдохнула и сжала край столешницы. Шун-Ди не знал, что делать и куда деться.

Прошло несколько секунд враждебного молчания. А потом… Потом Лис тихо рассмеялся.

— Айи тун гурал, — произнёс он. Шун-Ди легко понял фразу — «Я говорю на нём»; до него не сразу дошло, почему Уна изумлённо нахмурилась, а хозяин вздрогнул всем своим плотным телом… Когда он понял, то вздрогнул и сам.

Лис сказал это на своём языке. На одном из наречий Двуликих с запада.

— Эрдо, — выдавил побледневший хозяин. — Ясно… Не представляю, что это значит, но Зелёная Шляпа взял с меня клятву помочь любому, кто скажет такие или похожие слова. Перед тем, как передал мне гостиницу и отплыл на западный материк.

— Зелёная Шляпа? — пробормотала Уна, точно это прозвище напомнило ей о чём-то. Шун-Ди решил, что это — один из тех таинственных знакомых в Хаэдране и его окрестностях, о которых упоминал Лис.

Не имеет же он в виду, что оборотень когда-то держал здесь гостиницу?!

У Шун-Ди тоскливо заныл затылок. Сколько ещё он не знал — о Лисе, о связях востока и запада Обетованного?… Так и с ума недолго сойти.

Лис склонил набок золотистую голову и ослабил хватку. Теперь он опять улыбался — довольной улыбкой хищника.

— Ты был его помощником?

— Его другом, — хозяин вздохнул. — Он доверял мне… Я просил Шляпу остаться, но он всё равно ушёл на третий год Великой войны. Вместе с пареньком по имени Миртис. Ох, давно это было. Ты разбередил мне душу, менестрель.

— Неужели? А где твоё зеркало, господин волшебник?

— Я хотела задать тот же вопрос, — добавила Уна.

Они с хозяином уставились друг на друга — долго и тяжело, будто соперники в бою. Шун-Ди считал удары собственного сердца; капли всё стучали по крыше и ставням — уже реже; игральные кости отскакивали от стола в углу, а Лис смотрел на огонь в очаге, не моргая, и пламя плясало в его зрачках.

И бородатый мужчина отвёл взгляд — будто хрупкая девушка сломила его, не шевельнув даже пальцем.

— В личных вещах. Мы под властью Альсунга. Все скрывают зеркала… Разве Вы, госпожа, говорите вслух о своём Даре?

— Это одно из неудобств, с которыми мы хотим покончить, — полушёпотом сообщил Лис, запуская руку в мешок за спиной. Он достал чехол с лирой, и Шун-Ди снова засмотрелся на то, как уютно и правильно тот лежит в его тонких руках. — И мне нужно то, что оставил тебе Шляпа. Помоги нам, садур.

— Что именно? Он много всего оставил.

— То, что относится к морю и кораблям, — Лис расстегнул чехол, и показался светло-коричневый, по-лебединому изящный бок лиры. — А ещё — к вызову русалок. Золото боуги, я полагаю.

Боуги? Боуги — в Ти'арге?!

Боль в затылке усилилась, прокладывая путь в макушку и шею.

— Да уж, полезная штука… По собственному опыту знаю, — не то печально, не то гордо отметил кто-то за спиной Шун-Ди. Тот вскочил, едва не доломав скрипучий стул. Уна тоже медленно поднялась; разговоры за столами стихли.

Перед ними стоял невысокий человек — пониже Шун-Ди; моложавый, но с морщинками в углах тёмных глаз и с грустными складками у рта. Что-то несообразное, кривоватое было в его чертах; на скулах бледнели следы от пятен, смутно напоминающих веснушки. Зато плащ и бархатную куртку украшала роскошная вышивка золотой нитью, а на шее покачивалась толстая — тоже золотая — цепь с медальоном.

Он так бесстрашен, что в дороге напоказ носит золото?

Раздался скрип стульев, и четверо воинов, бросив игру и выпивку, вальяжно обступили незнакомца. Они замерли, ожидая приказаний; один, со шрамом на лбу, поигрывал изогнутым кинжалом. Шун-Ди нервно сглотнул слюну. Его люди — что ж, это объясняет любое бесстрашие…

— Что-нибудь не так, милорд? — елейно пропел хозяин, сразу очутившись между их столом и человеком в плаще. — Вас не устроило обслуживание? Одно Ваше слово — и любой из слуг будет наказан за нерасторопность…

— Всё в порядке, спасибо, — человек любезно улыбнулся. — Я увидел знакомую, которую искал, вот и всё. Добрый вечер, леди Уна.

И он поклонился даме — глубоко, с прижатой к груди рукой, как…

Как принято при дворе в Дорелии.

— Добрый вечер, лорд Ривэн, — хрипло сказала Уна. Шун-Ди, пожалуй, ни разу не видел её такой — радостной и виноватой одновременно.

ГЛАВА XXV

Ти'арг. Академия

— Ты зачастил ко мне, господин наместник.

Наместник Велдакир отдёрнул руку от двери, будто обжегшись. Он до сих пор не привык к тому, что Тэска любого определяет по звуку шагов. Интересно, слышит ли оборотень, как он скрипит пером в своём кабинете, перебирает флаконы в приёмной или шепчется со змеями в лаборатории?

Или как ворочается ночами, стискивая зубы от боли в боку?…

Впрочем, помимо уровня шума, Двуликому не на что жаловаться. Не всех послов и не всех знатных гостей (которых с годами наместник принимал всё реже) размещали в резиденции с такими удобством и роскошью.

Стены в этом крыле резиденции покрывали деревянные панели с тонкой резьбой — подарок короля Хавальда. Ничего удивительного: альсунгские мастера славятся резьбой по дереву, и Ледяной Чертог — жемчужина их трудов. Оказываясь там, наместник всякий раз поражался лестницам и залам, аркам и перекрытиям из кедра, ясеня или смолистой, пахучей сосны. Весьма полезно для здоровья (может, поэтому альсунгцы в среднем куда крепче южан?), но Велдакиру это не слишком нравилось: он уютнее чувствовал себя среди городских камней.

В нескольких шагах от наместника, на стене напротив, висела картина кезоррианского художника — схватка круторогих оленей. Сбоку от рамы, конечно, складками свисало бело-голубое знамя Альсунга с серебристым драконом — в резиденции такие были повсюду; куда же без вечного соседства искусства и политики… Судя по густоте чащи, вдохновлялся художник лесами Ти'арга, Дорелии или, в крайнем случае, холмистого Феорна. В молодости наместнику довелось повидать кипарисовые и оливковые рощи Кезорре; правда, он не был на севере этой страны, в верховьях Красной реки, но сомневался, что и там можно найти столь густые, тенистые заросли. Олени стояли на фоне моря зелёных мазков, упираясь в мох копытами на точёных ногах и угрожающе склонив головы. Их рога плотно переплелись. Художнику удалось передать и давление изящных черепов друг на друга, и напряжённые в борьбе мышцы животных: казалось, от рогов скоро посыплются искры.

Есть нечто кровожадное в том, что рядом с такой картиной поселился оборотень. Снежный барс. Всего раз Тэска принимал при наместнике звериный облик — но этого хватит надолго, очень надолго. Велдакир сникал и слабел, вспоминая густой мех в чёрных пятнах, и клыки, и тяжёлую мягкую поступь.

И глаза.

Приказать перевесить картину?…

Наместник потёр костяшкой пальца занывший лоб. Почему он так долго стоит здесь, в коридоре, и боится войти — кстати, не впервые? Почему тянет время?

Наверное, потому, что в комнате за дверью — сгусток темноты, холодного дикого колдовства. Не пациент и не тот, кого следует с умом использовать.

Совсем наоборот. Тот, от чьего присутствия каждая жилка вытягивается струной, а древнее человечье чутьё подсказывает: бежать. Нестись прочь, подворачивая ноги, перескакивая через препятствия, до надсадного колотья в сердце. Бежать, чего бы это ни стоило, так быстро, как только сумеешь. Ибо угроза — страшнее и больше, чем враги-люди, король Хавальд или старая хворь внутри.

Страшнее и больше смерти. Смерть естественна; наместник насмотрелся на неё в разных видах. Закончив Академию, он лечил больных, которые метались в жару; кожу которых покрывали язвы и гноящиеся болячки; сердца которых временами слабели, отказываясь стучать. Готовил травяные настойки, зелья и мази для старух с рассыпающимися костями, и для слепнущих стариков, и для девушек с нарушенным лунным циклом, и для кашляющих кровью портовых грузчиков из Хаэдрана. Потом он работал с королём Тоальвом, перечень болезней которого (без учёта обездвиженных ног) не умещался на одном листе бумаги. Потом, в сражениях Великой войны, зашил и обработал сотни ран — и сам не знал, сколько раз накладывал шины на сломанные руки и ноги, вправлял вывихи, исцелял ожоги от кипящего масла, подожжённых стрел и заклятий магов…

Наместник видел смерть и не боялся её. Он знал, что ему самому — при удачном стечении обстоятельств — осталось едва ли больше нескольких лет, и не бился из-за этого в панике.

Но Тэска не просто его пугал. Он словно сам был его страхом — явившимся под старость, впервые воплотившимся. Нечеловечески красивый юноша, который дерётся как зверь и любит наблюдать за людьми.

Которого невозможно понять. Тело и ум которого устроены не так, как у всех, с кем имел дело наместник.

Это по-прежнему не укладывалось — не могло уложиться — у него в голове.

Наместник Велдакир вздохнул и нажал на дверную ручку. Нужно напомнить себе, зачем он сюда пришёл.

По делу. Разумеется, только по делу. Обсудить гибель Нивгорта Элготи, больше ничего.

Дверь подалась легко: недавно наместник велел слугам смазать здесь петли, чтобы Тэску не раздражал скрип. Оборотень сидел с книгой в глубоком кресле у окна — таком глубоком, что его тонкая фигура тонула в полумраке. Вытянутые босые ноги покоились на столе, где уже выросла немаленькая стопа книг и свитков. Впрочем, всё это было аккуратно сложено; да и в целом в комнате царила идеальная, медицинская чистота.

Как любил наместник. Будто по заказу.

И ни единого клочка меха на ковре, — отметил он мысленно, с грустной усмешкой.

Потушенный камин. Скромный сундучок со сменой одежды (только одежды — броню Тэска не признавал). На крючьях над узкой кроватью — ножны с длинным мечом, две изогнутых миншийских сабли и богатая коллекция кинжалов и ножей. За каждой своей железкой оборотень тщательно ухаживал — точил и начищал лично; это наместник понял уже в первые дни. Жильё воина.

Книг, однако, тут было значительно больше, чем оружия.

Тэска и сидел с очередной книгой. Чёрно-белые пряди чёлки упали ему на лицо. Когда наместник вошёл, он не оторвался от чтения.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Слушаю.

Бесстрастный шорох переворачиваемой страницы. Стульев или кресел, кроме единственного занятого, в комнате не было, поэтому наместник присел на край кровати — на серое покрывало из мягкой овечьей шерсти. Таким же серым было небо за окном, выходившим прямо на подъездную дорожку к резиденции. Сразу за небольшим садом и оградой начинались улицы состоятельного квартала. А оттуда уже рукой подать до центра Академии с бывшим королевским дворцом, кучкой храмов, зданием суда и ратушей.

Наместник почему-то думал, что Тэске нравится близость к городу — не меньше, чем близость к его библиотеке. Впрочем, тут ничего нельзя утверждать наверняка…

Наместник прищурился, чтобы рассмотреть название книги. «Войны короля Эгервара». Слегка неожиданно.

— Любишь историю?

Тэска скривил краешек губ.

— Больше, чем политику.

На пальце у Двуликого наместник заметил кольцо, которого раньше не видел. Серебряное.

Купил себе в Меертоне — как награду, на честно уплаченные наместником деньги? Или что-то памятное?

Честно уплаченные деньги за честно выполненный заказ… Наместник сложил руки на коленях.

— Молодой лорд Нивгорт Элготи ездил в Меертон. Улаживал дела с ростовщиком. Вчера найден мёртвым у городских ворот.

Оборотень покосился на Велдакира (до чего же чёрные всё-таки глаза — и почти не видно радужки; жутко) и прищёлкнул языком.

— Это прискорбно. Знакомый господина наместника?…

— Не надо ёрничать, — сдержанно попросил Велдакир. — Лорд Элготи убит.

Тэска неохотно вложил в книгу закладку — полоску тесьмы, — закрыл её и одним гибким рывком пересел на подлокотник кресла.

— Как ты и хотел.

Лоб заныл с новой силой, причём боль хитроумно отдалась в боку. Наместник сомневался, что такое вообще возможно. Или это просто их «перекличка»?…

— Да.

— Тогда в чём дело?

— В виде тела.

— О, какая щепетильность. И что же не так с его видом?

Проклятье. Наместник старался смотреть в сторону, на блестящее лезвие сабли. Комната отражалась в нём, как в зеркале.

— Горло разорвано, и грудь — тоже, — сдавленно выговорил он. — Зубами и когтями животного. В клочья. Живот вспороли, и внутренности лежали рядом, на земле… Так мне донесли.

Тэска склонил голову набок.

— Ты озвучил заказ. Всё готово. Нивгорт Элготи был среди тех, кто виновен в убийстве тех альсунгцев. Так?

— Да.

— Один из лидеров этих пресловутых… коронников, или как вы их называете, — он демонстративно зевнул. — В общем, это детали. Которые исполнителя, как ты должен знать, не касаются. Так?

— Так.

— Лучший друг того паренька, с которым тебе, господин наместник, в прошлом пришлось похлопотать. Риарта Каннерти, верно?

— Да.

Тэска не двигался с места, но наместнику чудилось, что с каждым словом барс запускает в него когти. Всё глубже и глубже. Глубже и глубже. И бежать некуда.

— Он мёртв. Всё исполнено. И ты даже заплатил мне, в отличие от невежды Хавальда, — Тэска помолчал. — Всё ещё не постигаю, что именно тебя не устраивает.

— «Не постигаю»… — наместник улыбнулся. — Твой ти'аргский иногда старомоден.

— Я всего лишь несколько старше, чем выгляжу. Итак, в чём, собственно, твой вопрос?

Наместник развёл руками.

— Не верю, что ты не понял меня. Зачем?

Тэска погладил тусклый ободок кольца. Ничего не выражающее лицо было будто выточено из белого, еле-еле тронутого цветом жизни мрамора. Странная мысль коснулась наместника: ведь он действительно ничем не пахнет в этом обличье. Ничем. Как пустота.

Могут ли Двуликие владеть магией — или неким её подобием? Наместник нечасто жалел, что так мало знает о чарах.

— Зачем, — повторил Тэска, будто распробывая послевкусие слова. — Вопрос чересчур широк. Я бы спросил в ответ, зачем тебе была нужна его смерть, но обычно это заводит разговоры в тупик, господин наместник.

— Зачем именно так? Ты обратился в барса, — наместник перевёл дыхание, подавляя гримасу боли, — и… растерзал его, словно лично за что-нибудь ненавидишь.

— Ошибочно, — ровно произнёс Тэска. — Вы, люди, любите строить нелепые драмы там, где их нет, — он кивнул на книгу об Эгерваре. — И прошлое вас ничему не учит. Я выполнял заказ. В условиях заказа не уточнялись методы.

Наместник отклонился назад, чтобы приостановить поток пульсирующей боли на её пути к голове. Обычно он не испытывал отторжения, обсуждая такие темы. Слишком привык.

Обычно — но не сегодня. Не с существом напротив, чьё лицо дышит юностью, а глаза — два древних, невообразимо древних колодца, поросших мхом и мокрицей.

— Но ведь было бы… Проще. Быстрее. Есть множество способов сделать это в одно мгновение. Тем более — для тебя.

— Я знаком со всеми способами, которые существуют, — проговорил Тэска. В тоне не было ни стыда, ни бравады: он просто сообщал факт. — И примерно… хм… семь восьмых их частей испробовал на практике. В условиях заказа не уточнялось, что я обязан остановиться на тех, которые «быстрее» и «проще».

Наместнику приходилось сотрудничать с убийцами — как ти'аргскими, так и чужеземными. Особым искусством отличались, конечно, кезоррианцы из некоторых Высоких Домов, но нанять их иногда бывало не по карману. В таких случаях наместник пользовался услугами земляков либо (как ни странно) татуированных типов с островов Минши, которым было нечего терять. Порой он жалел, что ему не добраться до дорелийских Когтей: слава об их принципиальности и верности лорду Заэру гремела так громко, что он ни разу не осмелился перекупить кого-то из них. Да и необходимости не возникало.

Однако, если существовала такая возможность, наместник стремился избегать кровопролития. Это было варварством, которое, к тому же, почти никогда не исчерпывало решение проблемы.

Он придерживался цивилизованных методов и чистой медицины. Просто при кое-каких операциях без грязи не обойтись…

Но важно было другое. При том, что все убийцы казались (да и являлись) законченными циниками, а временами откровенно наслаждались жестокостью (хоть наместник и не любил иметь дело с садистами), — Тэска не походил ни на кого из них. Наместник чуял в его поведении иные мотивы, иное второе — и третье, и четвёртое — дно.

Он не упивался насилием. Хруст костей, запах крови, разрываемая плоть, сама власть над другим, уничтожаемым существом — всё это не доставляло ему удовольствия.

Тогда — что?

Выгода? Вызов? Глумление? Месть всем людям сразу — или лично ему, наместнику?

Азарт? Одиночество? Какая-то старая боль?

Или поиск ответов?…

А может, проверка других — и себя — на прочность?

Наместник устало потёр виски.

— Ты играешь в машину, которой всё равно, которую интересуют только условия заказа. Это неубедительно. Это неправда.

— Не думал, что ты столь щепетилен, господин наместник, — с едва уловимой насмешкой отметил Тэска. Он по-кошачьи подобрал под себя ноги и вновь замер. Выжидал. — Если не устраивают методы исполнителя, не используй его. Не мне учить тебя править.

Точно ли?

Наместник впервые задался вопросом о том, какое место занимал Тэска в прошлом — там, на зачарованном западе. Кем он был в своём племени, или стае, или клане — как там живут оборотни? Наверное, как раз правителем. Или палачом.

Или просто всегда был одиночкой. Это логичнее.

— Устраивают они меня или нет — не самое значимое, — попытался объяснить наместник. — Они… неправильные. Они искажают саму суть того, что я делаю. Я не могу принять это.

— И как ты поступишь теперь? Объявишь меня безумцем, помешанным на крови? — со сдержанным любопытством осведомился Тэска. — Бросишь в темницу, как Хавальд?

Наместник прикрыл глаза, а потом вернулся к созерцанию оружия на стене. Холодный блеск завораживал, как змеиная чешуя.

Темница… Вряд ли в этом есть смысл, раз Тэска сам вернулся из Меертона.

Зачем вернулся? Наместник даже не послал с ним охрану. Что это — продолжение игры, большого, неведомого людям эксперимента?

Или Двуликому больше некуда деться?

— Нет. Но ты убиваешь…

— Не по-человечески?

На этот раз ирония в голосе оборотня уже не скрывалась за вежливостью. Наместник для него смешон. Почему же тогда его всё равно преследует чувство, что это — лишь верхний слой, черепица на крыше, корочка мясного пирога?… Симптом болезни, а не её очаг?

— Да. Я… растерян. И не понимаю тебя.

— Понимания не существует.

— Но…

— Ты привык утешаться его иллюзией.

— Да. И… Это нормально. Для людей.

— А сейчас не стало и иллюзии, поэтому тебе страшно.

Наместник вздрогнул. Оборотень запросто, в несколько ходов, разложил по кусочкам его состояние — точно подобрал ингредиенты для элементарного зелья.

— Ты прав. Я боюсь за Ти'арг.

— О нет, наместник, — Двуликий качнул головой. Узкие, красиво очерченные губы улыбались — но не глаза. Они по-прежнему напоминали не то два чёрных колодца, не то две могилы, куда затхло надышала смерть. — Ты боишься за себя, — короткий взгляд метнулся к его правому боку — и тут же снова сбежал. — Не то чтобы за свою жизнь. За себя. Внутри тебя есть то, что тебя убьёт.

Их беседа всё больше переходила границы разумного. Наместник был восхищён и подавлен одновременно; нечто подобное происходило с ним много лет назад, в юности, когда в одном из переулков Академии раскосая старуха из Шайальдэ гадала, сжигая в чашке с огнём клок его волос…

Почему он вдруг вспомнил об этом?

— Знаю, — тихо сказал наместник. — Болезнь. Она переходит на финальную стадию. Становится больно, лишь когда щупальца уже далеко.

Тэска приоткрыл рот — и оттуда, из его глубины, наместнику послышалось утробное рычание.

— Я не о болезни. Не о твоей плоти, наместник. Не она сильнее всего пугает тебя.

Наместник поднялся, стараясь сохранить самообладание.

— Только мёртвые ничего не боятся. Мои страхи держат меня. Как и долг перед Ти'аргом и королём. А тебе, похоже, не за что держаться.

— …«Презренный убийца». Ну же, закончи свою речь. Звучит грозно.

Наместник стоял на месте. Между ним и креслом Тэски словно высилась невидимая стена — и не хватало сил одолеть её.

— Я хотел закончить иначе. Только спросить: кто ты, барс? Что тебе нужно среди людей, на моей земле? Для чего ты вмешался в мою войну?

Но Двуликий ему не ответил.

ГЛАВА XXVI

Ти'арг. Порт Хаэдрана

Чайки дрались за остатки рисовой лепёшки. Они хлопали крыльями, громко топотались по пустому ящику и издавали пронзительные крики. Уна давно не видела ни моря, ни чаек. В последний раз это случилось, кажется, лет в пятнадцать — когда дядя Горо взял её с собой в Хаэдран: иногда он наведывался туда, чтобы купить новую упряжь, охотничьи стрелы или моток крепкой верёвки для хозяйственных нужд — а заодно выпить в местных тавернах, где собирались торговцы и моряки со всего Обетованного.

Лепёшку обронил, наверное, кто-то из миншийских гребцов: всё утро шла разгрузка двух больших галер, гружённых вином, шёлком и пряностями. Теперь галеры с красными парусами бросили якорь и мирно покачивались на волнах неподалёку от берега. Смуглые купцы-островитяне, их люди и слуги ушли в город — отдохнуть, договориться с местными перекупщиками и дождаться следующего отлива. На боку одного из прибывших — поверх лилового одеяния, под складками причудливой ярко-жёлтой накидки — Уна заметила маленький прямоугольный чехол, который ей трудно было с чем-то спутать.

Зеркало Отражений.

Значит, в Хаэдран, вопреки всем запретам наместника и короля Хавальда, всё-таки приезжают маги. А кое-кто из них даже держит в пригороде гостиницу…

Зачем? Почему? Это и обнадёживало, и тревожило Уну. (Расхаживая по пирсу, она даже исподволь начала откусывать заусенцы — старая привычка, не достойная леди; та, за которую на неё раньше покрикивала мать). Ей казалось, что магия затягивает её в ловушку, в заманчивый водоворот, полный безумных красок — жёлтого и лилового, бирюзового, как морская вода у берега, и серебристо-белого, как Иней в полёте. Ей всё чаще приходится полагаться на магию.

Приходится? Или она сама каждый раз делает этот выбор?…

Будто кто-то бросает игральные кости — или вертит монетку, поставив её ребром. Шун-Ди, верящий в Прародителя, сказал бы, что это судьба; мать или тётя Алисия — что четвёрка богов. Индрис стала бы вновь рассказывать ей о Цитаделях Порядка и Хаоса, об их вечной войне за первенство в неисчислимых реальностях Мироздания. Лис… Лис, пожалуй, ухмыльнулся бы и отшутился; с ним невозможно вести серьёзные дискуссии, если он сам не настроен на них.

А сама Уна пока не знала, во что ей верить.

Или, наоборот, уже не знала.

Она вздохнула, убрала прядь волос с лица (ветер дул с моря, обдавая её солью и вонью рыбы: многие рыбаки из деревушек возле Хаэдрана оставляли свои лодки и сети тут же, в бухточке у скал, окаймлявших гавань) и продолжила следить за конфликтом чаек. Их жадность и скверный характер ничем не отличались от вороньих черт, а белые перья вблизи оказались грязными. Уна разочаровалась. Издали чайки красивы — только издали, желательно в небе или над стенами Хаэдрана, над утёсами вокруг… Она плотнее запахнула плащ. В детстве, во время первой поездки в Хаэдран, её восхитило обилие чаек — вместо ворон, сорок и неопрятных городских голубей Академии или Веентона. Весело было кормить их хлебом и сухарями; дядя Горо, помнится, специально для этого заходил в пекарню в южном квартале.

Дядя Горо был добрым. Удивительно добрым. Может быть, даже добрее тёти Алисии, хоть это и сложно вообразить.

Теперь Уна понимала, что никогда не заслуживала такой доброты.

После галер из Минши, днём, в порт то и дело входили альсунгские суда (Уна насчитала шесть кораблей). Торговцы, двуры в кольчугах и шлемах, простые воины… Кучка людей (неясно — слуг или рабов) отволокла в город завёрнутую в ткань, перетянутую верёвками статую. Уна стояла близко, в толпе, и различила грубые контуры; наверное, статую высекли с помощью небольших топориков, а не заботливо сотворили резцом.

— Опять их треклятые северные боги, — просипела какая-то старуха за спиной Уны. — Не доведут они нас до добра. Ох, не доведут… С тех пор, как король прислал в город изваяние Дхасса, штормы стали вдвое чаще. До Великой войны нами правил Торговец и четверо древних богов — вот славное было житьё!..

Ей кто-то ответил, но Уна уже не прислушивалась. Она отыскала себе тихое место — за ящиками и сетями, на восточной окраине пирса — и расстелила на дощатом настиле походный тюфяк Шун-Ди. Тот всюду возил его с собой, свернув валиком. С рассветом Шун-Ди покинул их гостиницу, увязавшись за Лисом: тот таинственно (разумеется) удалился в город — уладить какие-то «последние дела».

Их отплытие должно было состояться ровно в полночь — когда луна займёт нужное место на небосклоне. Так объяснил хозяин «Зелёной шляпы», вручая Лису кошель цвета весенней травы. Лорд Ривэн добавил, что «всё сделать» желательно не в самом порту, людном и после заката, а поблизости — например, в Бухте Лезвия; но хозяин, улыбаясь, покопался в своём сундуке и достал крошечный, перевязанный чёрной ниткой мешочек. Его вязью обегала надпись на миншийском. «Воздушный порошок…» — неодобрительно пробормотал Шун-Ди. Лис гаденько хмыкнул: «Что, знакомое средство, Шун-Ди-Го Благочестивый? Вспомнил бедного стражника из Дома Солнца?» Шун-Ди отвернулся. Уна, как всегда, ничего не поняла в их стычке — и, как всегда, ощутила усталое раздражение. «Щепотку в лицо — и никаких лишних свидетелей, — заверил хозяин. — К нему добавлен тёртый корень акации, то есть обеспечена вдобавок потеря или искажение памяти о нескольких часах. Незачем вам бродить по предместьям: там полно северян и солдат наместника. Всё из-за убийств альсунгцев… В Бухте Лезвия, боюсь, сейчас тоже небезопасно».

Уне не хотелось дожидаться полуночи ни в пыльной гостиничной комнате, ни в общем зале — под двусмысленными взглядами людей лорда Ривэна. Поэтому утром она ушла в порт одна: посмотреть на море, на приезжих и хаэдранцев. Может, выпал бы шанс немного отвлечься, заглядевшись на какой-нибудь редкий товар из Минши или Кезорре (например, книги), — но не повезло. Только ругань, толкотня, вонь пота и рыбы — и вездесущие чайки.

На секунду Уна закрыла глаза. Тень утёса нависала над ней; море равномерно шумело под серым небом в робких проблесках голубизны. Она обняла колени под плащом и улыбнулась: хорошо было, когда дядя Горо привозил ей отсюда странные ракушки… Ей нравилось водить по их изгибам, сочиняя не менее странные истории — в том числе до того, как появились первые сны и видения Дара.

Тёплая волна прошлась по телу, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. Здесь её никто не видит — соблазн снова слишком велик. Уна прошептала заклятие, начертила в воздухе нужное сочетание знаков и мысленно устремилась к своему зеркалу.

Чернота, чернота — полночь, вороны над полем в Волчьей Пустоши, фамильный цвет волос Тоури, чернила и подвалы Кинбралана… Терновые шипы.

Когда Уна открыла глаза, три пера у ближайшей чайки были совершенно чёрными. Чёрными, будто кто-то из хаэдранских мальчишек-хулиганов вымазал птицу сажей.

— Рискованно, леди Уна, — мягко пожурил лорд Ривэн, остановившись в паре шагов от её тюфяка. — Вы всё ещё на земле, где магия под запретом.

Уна взмахом руки прогнала чайку, подняла голову и подвинулась, освобождая место. Определённо нет смысла вставать и кланяться — равно как и изображать дорелийские реверансы. Не в тех они сейчас обстоятельствах; да и припозднившийся грузчик с флягой эля, ошивающийся неподалёку, сильно бы удивился.

— Простите за неосторожность, — просто сказала она.

Неосторожность можно не отрицать. И, тем не менее, у лорда Ривэна есть важное достоинство: рядом с ним она не чувствует себя наивной дурочкой, как рядом с большинством лордов-ти'аргцев старше себя.

Или как рядом с матерью. Или с Лисом.

Лорд, крякнув, опустился на тюфяк возле Уны и вытянул ноги. Его, казалось, совсем не заботило, что илистая галька теперь в опасном соседстве с его бриджами из дорогой ткани и сапогами, начищенными до блеска.

— Вы говорите это лорду Заэру, который лично приехал в Альсунг, — он хмыкнул. — Передо мной, вроде как, кощунственно извиняться за неосторожность.

Вроде как… Ещё одно словечко простолюдина в речи лорда Ривэна. Уна не впервые задумалась о его прошлом. Мать, бережно хранившая сплетни о знатных особах — все, до которых могла дотянуться, и из всех королевств, — по пути в Дорелию рассказывала ей, что лорд Дагал официально признал незаконнорождённого Ривэна своим племянником и наследником, когда тот был уже взрослым. А раньше? В какой семье он рос, что делал, чему учился?

Ветер шевелил и без того растрёпанные волосы лорда. Он почесал нос и усмехнулся.

— Вообще-то я понимаю. Вы, возможно, последний день на этом материке — на какое-то время, по крайней мере… Имеете право на шалости.

Уна высмотрела над морем «свою» чайку. Та кружила среди товарок, не стесняясь чёрного пятна на боку.

— На шалости. Точно, — она откашлялась. — Мне просто нечем заняться.

— Ну, до заката ещё пара часов, — лорд повернулся к ней. Его кривоватые черты, как всегда, излучали беззаботность и уверенность — только при взгляде в глаза можно было засомневаться. — А там и до полуночи недалеко. Дождётесь.

— Иней в гостинице?

— Да, я оставил его с Готором. Он надёжный парень, — лорд откинулся назад и расстегнул верхний крючок на куртке. Непринуждённость явно доставляла ему удовольствие; когда ещё лорд Ривэн аи Заэру позволяет себе посидеть почти на голой земле, бездумно уставившись в даль? — Докупил Инею мяса… У Вас чудесный дракон, леди Уна.

— Вряд ли он «у меня», — призналась Уна. — Если мы доберёмся до западных берегов, он наверняка сразу улетит к матери… И другим сородичам. Драконы ведь живут семьями?

— И семьями, и поодиночке. Как им захочется. Они очень свободные существа, — лорд отвёл взгляд. — А вообще я не знаток. И не так уж много видел взрослых драконов. В отличие от него.

Уна молчала, ожидая продолжения.

— Вы на него безумно похожи, леди Уна. Вам это, наверное, сто раз повторяли.

— Нет. В Кинбралане не принято говорить о нём.

— Правда? — лорд выпрямился и нахмурился, но потом расслабился снова. Уне померещилось, что бледные, редкие точки веснушек у него на скулах проступили чётче. — Хотя — да, чему тут удивляться… Бадвагур знал, что у него было сложно с семьёй.

— Бадвагур?

— Его друг. И мой, — лорд вздохнул. — Из агхов. Он вырезал потрясающие вещи из камня — я просто обязан Вам потом показать.

Гном-резчик. Уна вспомнила мучительный разговор с тётей Алисией в Рориглане… Тётя нашла женщину-агху в Гха'а, Подгорном городе, — ту, что хранит память о нём.

— И они были… на самом деле близки с этим агхом? Мой… — Уна сглотнула беспричинный ком в горле. — Лорд Альен им дорожил?

— Конечно. Бадвагур погиб, спасая его. Нас обоих, — карие глаза лорда Ривэна искоса бродили по её чертам — опять он смотрел и не мог насмотреться, и опять Уна напоминала себе, что это не из-за неё. — Он долго оплакивал его. Мы вместе похоронили Бадвагура… В Минши, на острове Гюлея, — он тряхнул головой, будто опомнившись. — Простите за мрачную тему, леди Уна. Понесло меня — старею, наверное.

— Нет, я хочу знать. Как погиб Бадвагур? С вами кто-то сражался?

— Не совсем, — лорд поднял камушек, размахнулся и швырнул в воду; пенный гребешок волны проглотил его. — Это была магия. Древние тёмные чары. Вмешались силы, о которых я не хочу и думать… И Бадвагур пожертвовал собой. Он был готов собой жертвовать.

— Магия, — Уна попыталась скрыть горечь в голосе. Чайка с чёрными перьями залетела за крупную, тяжелобрюхую тучу — неужели опять будет дождь? — С кем бы я ни говорила об Альене Тоури, всё упирается в магию.

— Магия всегда окружала его, — подтвердил лорд Ривэн. — Всегда и везде. Это было… — он пошевелил пальцами, подбирая слова. — Что-то неуловимое. Но не только, естественно. Если бы не Ваш отец, Обетованное выглядело бы сейчас по-другому. И я не уверен, что мы оба были бы живы в таком мире.

Ваш отец. Уна вздрогнула. Холод и шёпот терновых шипов вновь захватили её; зеркало вжалось в тело. Нужно смотреть на море. На море — и всё.

— Лис рассказал Вам.

— Не Лис, а купец. Шун-Ди, верно? Но я понял это, едва увидел Вас. И понял, что Вы искренне рвётесь на запад, — лорд грустно улыбнулся. — Иначе меня бы тут не было. Я в нелёгкое время бросил все свои дела и дела его величества… Точнее, перепоручил их тем, кому, надеюсь, можно доверять. Отпросился на месяц или два. Это почти побег, миледи. Чистое сумасшествие: в Феорне всё ещё неспокойно, да и внутри страны полно проблем. Но, оставшись в Заэру или Энторе, я свихнулся бы значительно быстрее. Зная, что Вы, быть может, найдёте его… О нет, — он тихо и жутковато рассмеялся. — Я не сумел бы остаться. Пусть Эрне и Лидру пока сами повозятся с королём. У меня есть задача поважнее.

— Эрне и Лидру — это придворные?

— Второй советник и главный казначей его величества Ингена, — лорд Ривэн поморщился. — Само собой, лорды — Ритинор аи Эрне и Тибальд аи Лидру. Обойдутся без меня, видят боги… Ох, кажется, я только что чуть не выдал чужеземке одну-другую государственную тайну! — он поднял руки в шутливом ужасе. — Не погубите меня, миледи!

— Государственные тайны сейчас меньше всего мне интересны, — Уна улыбнулась, стараясь не думать о «коронниках» и сумасбродных планах Лиса. — А Готор, Ваш слуга Герн и другие поплывут с нами?

— Естественно, нет. Только я сам, они вернутся в Дорелию. На обратном пути могут завернуть в Кинбралан и завести туда Ваших лошадей, если пожелаете.

— Вы даже в порту умудряетесь оставаться галантным, милорд, — Уна села поудобнее. То, что беседа о лорде Альене пока исчерпала себя, и печалило её, и вызывало облегчение — как зеркало Отражений на поясе незнакомого миншийца. — Я была бы очень благодарна… И Росинка тоже.

— Росинка?

— Моя лошадь.

— Ах да, — лорд Ривэн поскрёб затылок. — Иней, Росинка… По-моему, это правильно и… кхм, мило. Но кое-кто не находил бы себе места от сарказма, услышав такое.

Уне не нужно было спрашивать, кто этот «кое-кто».

Взял ли лорд Ривэн с собой что-то из вещей лорда Альена — то, что держит в ящике стола? Уна, развлечения ради, попыталась представить, как бы он отреагировал на такой вопрос.

Они помолчали. Ветер усилился, так что шум моря было всё труднее перекрикивать. Волны выросли и, бросаясь на берег, едва не докатывались до тюфяка. Взамен Уна спросила о другом:

— Милорд… А чем Вы занимались до того, как получили титул владетеля Заэру и стали советником?

По-мальчишески хихикнув, лорд Ривэн вытянул руку, которую до этого, как бы случайно, завёл за спину. На его ладони лежал кулон Уны — та самая серебряная цепочка с сапфиром, подарок дяди Горо, который она носила не снимая.

Уна не сдержалась и, ахнув, схватилась за шею. Она могла бы поклясться, что до прихода лорда цепочка была на ней.

Как он расстегнул её, обхитрив даже защитные чары?!

— Но… Я…

— Правда — невзрачная штука, леди Уна, — лорд Ривэн протянул ей кулон, всё ещё улыбаясь; но в уголках его глаз собрались совсем не мальчишеские морщинки. — Вот таким ремеслом я и занимался. И это было веселее, чем устраивать королевскую охоту и обхаживать послов. Если честно.

— Верю, — прохрипела Уна.

* * *

За полчаса до полуночи город за спиной Уны окончательно стих. Последние грузчики, рыцари и солдаты, торговцы с лотками и тележками, нагруженными рыбой, крабами, лепёшками с морской капустой и дешёвыми закусками из водорослей, покинули порт. Разошлись и старухи, пытавшиеся продать приезжим ракушки и платки из тонкой крашеной шерсти. На последнем альсунгском корабле опустили бело-голубые паруса и убрали сходни, а потом бросили якорь; в окошках кают и трюмов погасли огни, а на стенах Хаэдрана, меж зубцов, наоборот, ровным рядом зажглись факелы. Особенно ярко освещались сторожевые башни, жавшиеся к прибрежным скалам; Уна знала, что они были заново отстроены после битвы за Хаэдран в первый год Великой войны. Тогда королева Хелт вызвала с морского дна гигантское чудовище, которое оставило от укреплений города лишь груду камней.

Рыбаки, решившие на ночь вернуться в посёлки, ещё до заката отчалили прочь на своих лодочках, свернув сети. Кутаясь в плащ, Уна представляла, как пустеют рыночные площади (в Хаэдране за последние годы их выросло уже пять — по одной на каждый квартал и одна большая, центральная), как разбредаются крестьяне и фермеры из предместий и с земель лордов. Лавочники закрывают двери и ставни; кое-кто вдобавок вешает на них тяжёлые замки. Теперь до утра на улицах не будет пахнуть свежим хлебом из пекарен, свечным воском и выделанной кожей. Городские ворота тоже захлопываются (а главные, южные — опускаются) с неимоверным скрежетом. Стражники заступают на посты в ночную смену; среди них — примерно по половине альсунгцев и ти'аргцев, и многие за годы совместной службы так и не разучились смотреть друг на друга косо… Стихает скрип перьев и разговоры в городской ратуше.

Засыпает Хаэдран. Только богатые купцы, может быть, долго ещё будут отмечать свою прибыль — или ворочаться без сна, подсчитывая убытки. Их, конечно, поддержат завсегдатаи таверн. А ещё обитатели того красивого кусочка города, где высятся дома знати: Уна была наслышана, что городские аристократы предпочитают ночной образ жизни.

Должно быть, им сейчас весело. Или (что более вероятно) они, как тысячи смертных в Обетованном, старательно убеждают себя в этом — чтобы не замереть от растерянности наедине с ночью.

Уна смотрела на огни факелов, на крючок месяца и редкие звёзды. Всё это отражалось в почерневшей воде, дробилось в бликах, искажаемых волнами. Раньше она никогда не видела море ночью — и оно оказалось прекрасным и страшным, как всё предстоящее путешествие.

Сейчас ей легко было поверить и в русалок, и в некромантию, и в чудовище королевы Хелт…

Уна стиснула рамку зеркала под плащом. Есть ещё группа важных представителей города, которым до сих пор не до сна. Воры. Домушники и карманники, и уличные грабители, и те, кто выходит на охоту по лавкам. Значит, вот кем был лорд Ривэн аи Заэру.

Сколько ещё ей предстоит узнать о людях — о тех, с кем она сблизилась, кто казался простым и очевидным?

О людях — и не-людях. Уна прикусила губу, подумав о Лисе.

И всё-таки новость о прошлом лорда не причинила даже сотой части той боли, которой прошили её измена и обида матери, а потом — предательство Бри.

Бри… Он остался в Кинбралане под охранными чарами Индрис. Но чары не помешают выпустить его снаружи — как только захочет мать. И тогда Бри наверняка приведёт людей наместника к «коронникам» (ко всем, кого знает), а затем — к ней самой. Если, конечно, она вернётся из этого плавания.

Уне долго удавалось отгонять мысли о Бри, будто о чём-то второстепенном. Но теперь, оставшись без Инея, утонув взглядом в бликах на волнах, она почему-то впервые задалась вопросом: возможно ли, что Лис прав?

Что Бри следовало убить?

От одного допущения мерзко сворачивалось что-то внутри. Эта часть себя — умная и бездушная — была отвратительна Уне, но жила и пускала в ней корни, с каждым годом всё более жадные.

Лорд Ривэн подошёл и бережно поддержал её под локоть. От его присутствия становилось как-то теплее и спокойнее.

— Красиво, да? — спросил он, кивнув на отражения факелов. — До войны приличная часть Хаэдрана освещалась огнями магов. Голубыми и зелёными шарами — мне нравилось глазеть на них, когда я впервые сюда попал… Вы, наверное, умеете создавать такие? Нет-нет, не надо сейчас! — он засмеялся, увидев, что Уна потянулась к зеркалу. — Это я к тому, что во всём чуется рука Хавальда. В Энторе в три раза светлее. А ещё маги наладили нам сносный водопровод — может, не такой безупречный, как в Вианте, но всё же… Ох, простите, — лорд улыбнулся. — Вечно забываю, что это давно уже Город-у-Красной-реки, а никакая не Вианта. Глядишь, и Энтор, и Хаэдран когда-нибудь обзаведутся новыми именами…

«А он довольно болтлив», — отстранённо заметила Уна. Впрочем, в лорде это не злило её — не то что в Лисе.

— Магов в Дорелии не считают уродами, — вздохнула она. — И обучение в Долине Отражений — не клеймо для вас. Мне сложно поверить, что когда-то и в Ти'арге было так же.

Лорд вдруг стал очень серьёзен и отпустил её локоть.

— Возможно, будет опять. Иногда смена власти многое решает, леди Уна.

— Смена власти… В нашем случае это её свержение. Нами правит король-чужеземец, — Уна и сама не ждала, что в её словах будет столько горечи. — А наш наместник дрожит от страха перед этим королём. Больше он боится, наверное, только магии. И…

Лорд прервал её, приложив палец к губам. За ними раздался хруст шагов по гальке, приглушённый морем. Уна обернулась.

От городских стен к ним шли Лис и Шун-Ди, навьюченные сумками с вещами, точно два носильщика или ослика. На плече у Лиса восседал Иней — и заинтересованно грыз его золотистую прядь; оборотень не возмущался. Сначала Уна обрадовалась и замахала им, но через секунду поняла, что вокруг миншийца и Двуликого — значительно больше людей, чем Герн и четверо охранников лорда.

По гальке, а после — по доскам пирса, шагала кучка незнакомцев. Темнота скрывала их лица, но Уна легко разглядела ножны — у кого-то за спиной, у кого-то на поясе — и рукояти мечей. Солдаты или рыцари.

— Милорд…

— Я ничего не знаю, леди Уна, — прошептал лорд Ривэн. — Надеюсь, Ваши друзья не попались.

В его голосе ей послышалось неодобрение и лёгкий укор: мол, твердил же тебе — воспользуйся моим рекомендательным письмом, а теперь у нас, похоже, неприятности… Лис подскакал вприпрыжку и расшаркался своими длинными ногами.

— Лорд Ривэн, леди Уна, добрый вечер и доброй ночи! — Иней, издав писклявый рык, выплюнул его волосы и перелетел на плечо к Уне. Она провела ладонью по серебристой чешуе — и почувствовала, как соскучилась за день по его тяжести и слабой боли от когтей. — Позвольте скромному менестрелю представить вам нашего нового друга. Лорд Иггит Р'тали!

Из группы чужаков выступил приземистый широкоплечий человек — молодой мужчина с тёмной бородой и узкими, как у кота, глазами. На нём был полный рыцарский доспех: кольчуга и нагрудник, поножи, латные перчатки — и плащ с капюшоном. Без всякого герба. Пояс тяжелил короткий меч.

Лорды Р'тали жили уединённо, но входили в число древнейших ти'аргских родов. Их земли были ближе к Старым горам, чем угодья любых других лордов: клочок скудной почвы и пара скал на северо-востоке Волчьей Пустоши. Возможно, поэтому об их семье ходило множество слухов — например, о родстве с агхами, которого они якобы не чуждались века назад. Уна всегда считала, что это нелепые домыслы (кто сказал, что от союза человека и гнома вообще может появиться потомство; да и кто из подгорного народа осмелится так уронить свою клановую честь?…) — но теперь, при взгляде на коренастую фигуру лорда Иггита, невольно засомневалась.

— Леди Тоури, — прогудел Р'тали, приподнимая голову, чтобы посмотреть ей в лицо: он был на полголовы ниже. Крестьяне из Делга или Роуви дразнили бы такого Коротышкой… Уна подавила смешок от этой мысли и поклонилась ему. — Всегда мечтал познакомиться с Вами.

Пустая этикетная фраза. Уна не помнила, чтобы кто-то из Р'тали хоть раз явился в Кинбралан, чтобы засвидетельствовать почтение или просто погостить. Ничего странного, конечно: ни дедушка, ни дядя Горо не отличались общительностью. Даже связи с соседями вроде семей Каннерти или Элготи давались им с трудом.

А мать… Знакомство с Р'тали не могло показаться ей заманчивым — хотя бы потому, что те не обладали влиянием при дворе и жили такими же «горными дикарями», как Тоури.

Тем не менее, Уна вежливо улыбнулась Иггиту.

— Мне тоже очень приятно, милорд. Однако Вы выбрали странные обстоятельства, чтобы представиться мне, — поверх плеча Р'тали она поймала встревоженный взгляд Шун-Ди. Лис, напротив, лучился счастьем — и явно не собирался ничего объяснять. — И привели с собой… друзей? Вы тоже по делам в Хаэдране?

— Можно и так сказать, — кивнул лорд Иггит. При свете факела, который держал один из его сопровождающих с длинным двуручным мечом за спиной, лицо коренастого человечка казалось лишённым какого-либо выражения. Но он пожирал глазами Инея — его тонкие кожистые крылья, выгиб шеи, день ото дня утолщающийся панцирь на гребнях и макушке… Уну потянуло снять дракона с плеча и ревниво прикрыть собой. — Но нашим главным делом и была встреча с Вами. Этот менестрель, — он небрежно мотнул головой в сторону Лиса, — связался с нами через агентов из Веентона. Сообщил, что едет к Вам и везёт… вот это поразительное существо.

— Через агентов? — переспросила Уна. Она всё ещё ничего не понимала. Лорд Ривэн на всякий случай встал к ней поближе.

Шун-Ди тихо застонал:

— Жена трактирщика, так? Та, голубоглазая? — Лис кивнул, самодовольно снимая соринку с вышитого рукава. — И почему я не догадался…

— Думаю, сейчас не самое подходящее время для беседы, милорд, — с поклоном вмешался лорд Заэру. — Не имею чести быть Вам представленным…

— И не надо, пожалуй. У Вас дорелийский акцент, — заявил лорд Иггит.

Бывший вор, к счастью, не обратил внимания на грубость.

— Все мы в этом городе — ночью и инкогнито. Думаю, Вы правы и церемонии излишни. Так или иначе, эта леди планирует отправиться в путешествие, поэтому все мы несколько торопимся. Простите, но Ваше дело, срочность которого я не отрицаю…

— …должно и может быть решено немедленно, — промурлыкал Лис. Он снял сандалию с одной ноги и теперь щупал пальцами набегавшие на гальку волны — будто на прогулке. Уна выдохнула сквозь стиснутые зубы: как же бесит его спокойствие. — Продолжайте, лорд Иггит. Если мы и торопимся — то только скрыться от наместника, как и вы. Ночь длинная, всё успеется.

— Может, я сама могу определиться? — не вытерпев, прошипела Уна. — Хватит уже и того, Лис, что ты привёл сюда многоуважемого лорда Иггита, когда…

— Когда Вы готовитесь к магическому обряду? — горный лорд произнёс это, снова и бровью не поведя. Голос выталкивался из его глотки, как из глубокой бочки — глухо и внушительно. — Это очевидно, миледи. Все корабли на якоре, ни одно судно не ждёт Вас. И капитана с гребцами или матросами, готовыми принять Вас на борт, я тоже не вижу. Ну, а зеркало Отражений у Вас на поясе, — он усмехнулся, — и дракон на плече — доказательства явнее явного, видит Шейиз… Я понимаю, куда Вы собираетесь отплыть. И уважаю Ваш выбор.

Лорд Ривэн незаметно подал знак своим людям. Те одновременно, как по команде, взялись за рукояти изогнутых ножей, а грузный Готор потянул из ножен короткий меч.

— Тогда, возможно, Вы воздержитесь от того, чтобы отвлекать леди Уну? Её ждут серьёзные вопросы.

— Пусть говорит, — сказала Уна. Она заметила, что никто из людей лорда Иггита не шелохнулся, а сам он по-прежнему восхищённо буравил глазами Инея — не проявляя агрессивных намерений. — Нам не нужны стычки.

— Это точно, миледи, — лорд Иггит вдруг поклонился ещё раз и прижал кулак к груди. Так рыцари приветствуют своего лорда, а солдаты — военачальника. — Мы с братьями приехали просить союза. И Вашей помощи.

— С… братьями?

— Я имею в виду братьев по ордену, — ручищей размером с небольшой поднос лорд Иггит обвёл своих молчаливых спутников. — Все мы нуждаемся в Вас. И любой из ордена, кто осмелился бы причинить Вам вред, — его борода дрогнула от кровожадной усмешки, — получил бы от меня пару сломанных рёбер как минимум.

Погрустнев ещё больше, Шун-Ди схватился за чётки: его угнетало насилие. Лис наклонился к нему и насмешливо зашептал что-то, прищурив жёлтые, тускло светящиеся в темноте глаза.

— Из ордена, — повторила Уна. До неё наконец дошло — но от осознания не стало легче. Лорд Ривэн в недоумении смотрел то на неё, то на Иггита Р'тали. Наверное, разрывается между ликами владетеля Заэру, в руки которого попало столько ценных сведений о ситуации в Ти'арге, государстве-враге, и друга Альена Тоури, которому — по воле неведомо каких глумливых богов — встретилась его дочь. И, наверное, не в последний раз ему так разрываться… — Сколько вас всего, лорд Иггит?

— Во всём Ти'арге — около двух тысяч человек, миледи, — гордо пробасил он. — И число постоянно растёт.

— Так это вас называют…

— «Коронники», да, — впервые подал голос один из товарищей Р'тали — угрюмый рыцарь с лицом, испещрённым шрамами. — Глупое имя, но оно прижилось. Мы уже не боремся с ним, хоть суть ордена и не в этом. То бишь — не только в том, чтобы посадить на старый трон в Академии короля с ти'аргской кровью.

— А в чём ещё? — негромко, но с вызовом спросил Шун-Ди. — В чём, кроме восстания и новой войны — в пору, когда Кезорре грызётся с кочевниками Шайальдэ, Феорн не так давно захватили, да и боям Дорелии с Альсунгом не видно конца?… Простите, милорд.

Ахнув, он подавленно посмотрел на лорда Ривэна. Тот махнул рукой.

— Ничего страшного. Я согласен с каждым Вашим словом, господин купец.

Лорд Иггит надул щёки и вновь ударил кулаком по латам. Удар был такой силы, что Уна тревожно покосилась на стену вдали — вдоль неё расхаживают часовые, которым видна (а теперь и слышна) приличная часть порта и побережья. Их скрывает тень от утёсов и ночной мрак, но чем не шутит старуха Дарекра…

— Мы хотим не новой войны, но нового мира, — прогудел он. — Мира, где Ти'арг обретёт свободу — ту, что имел на протяжении веков. Ту, что отобрал Альсунг. Мы унижались двадцать лет, леди Уна, так не пора ли поднять головы?

— Это не Ваши слова, верно? — Лис издал мелодичный смешок — словно колокольчик звякнул, — отошёл от Шун-Ди и опять невинно забавлялся с водой. Лорд Иггит уязвлённо нахмурился: брови-щётки сошлись над переносицей.

— Это наши общие слова, устав ордена. Но его в самом деле писал не я, а Риарт, — он вздохнул — кажется, с искренней скорбью. — Да хранят боги память о нём. Он был мне и вождём, и другом… — лорд Ривэн странно улыбнулся, услышав такую формулировку. — Никто не сумеет его заменить. Его убили по приказу наместника, — человек, державший факел, побагровел от гнева, — а потом пытались убить и Вас, миледи. Этого мы не простим. Риарт был молод, храбр и добр сердцем. Он мечтал спасти своё королевство. Он никому не желал зла.

— Кроме альсунгцев и злокозненного лекаришки Велдакира, — пропел Лис, исполняя на гальке причудливый танец. Ветер трепал его волосы, как знамёна на сторожевых башнях.

Все проигнорировали его замечание.

— Я плохо знала лорда Риарта, — выдавила Уна. — Но скорблю о нём вместе с Вами. Однако он никогда не посвящал меня в то, чем занимается ваш орден. И никогда не просил… о содействии. До Кинбралана дошли слухи о вас уже после того, как на меня напали этим летом.

Уну саму изумило, как бесстрастно звучит её голос. И это было не самое приятное изумление.

Лорд Иггит смущённо запустил пятерню в бороду.

— Он не хотел втягивать Вас в это до свадьбы. Не хотел делать участницей нашего дела против Вашей воли… Ну, и наместника остерегался. Он Вас берёг.

— Как будущую жену или будущую королеву? — осведомился Лис. И, когда один из «коронников» свирепо повернулся к нему, со смехом поднял узкие ладони: — Извините, если позволил себе преждевременное упоминание, господа. У менестрелей длинный язык, Вы же знаете.

— А ещё менестрели часто юлят и влезают не в своё дело, — с досадой пробормотал лорд Иггит.

Королеву. Потрясающе. Этого ещё недоставало.

Уна погладила скучающего Инея — пальцы скользили по шершавой чешуе. Собраться с мыслями никак не получалось.

— То есть, согласно вашим планам, лорд Риарт должен был сам занять трон? — у неё не укладывалось в голове, что они вот так, запросто и прямо, стоя под открытым небом, обсуждают такие вещи. Уместнее было бы, будь она придворной дамой, изощрённой в интригах. Весь разговор происходил бы тогда при свете масляных ламп, где-нибудь в замке или в засекреченной, наглухо закрытой комнате городского особняка — со стражей у дверей, желательно при парочке магов. На ней было бы платье из кезоррианского или миншийского шёлка, а не льняная блуза и штаны. Дракона на плече заменил бы полупрозрачный платок или веер — такой, какими щеголяют аристократки в Академии, Энторе и (как говорят) знатные чары и эры бывшей Вианты. Вокруг вместо моря и грязного порта сгрудилась бы мебель из красного или чёрного дерева, книги, десятки дорогих безделушек…

Уна поняла, что мысленно рисует кабинет лорда Ривэна, и ей захотелось истерически расхохотаться.

— Отец и дед Риарта много лет потратили на то, чтобы изучить родословные древа — до самых мелких подробностей, — сказал лорд Иггит. — Было нетрудно установить, что семья Каннерти — ближайшие родичи его величества Тоальва Ти'аргского… Его покойного величества. Из тех, кого оставила в живых северная тварь.

Это он о королеве Хелт? Смело. В тоне Р'тали Уне послышалось ненавидящее рычание дедушки Гордигера. Разница — в том, что старый лорд никогда не давал волю своей ненависти.

И предпочёл сдать войскам «северной твари» свой замок, лишь бы не доверять его защиту сыну-колдуну.

Безумие — или своя, безумная правота?…

— Да, я слышала, что вторую жену короля Тоальва, королеву Дастию, девичестве звали Дастией Каннерти. Но, кажется, она была всего лишь…

— Кузиной деда Риарта, — кивнул Р'тали. — И всё же, судя по Книге Лордов, это неоспоримо. Никого не осталось из кровных родственников. Риарт имел право заявить права на престол.

Лис зевнул, демонстрируя презрение к генеалогическим разбирательствам знати. Шун-Ди побледнел и, казалось, уже с трудом держался на ногах; Уне стало жаль его.

— Так что, если бы он женился на Вас, леди Уна, Вы могли бы стать королевой возрождённого, свободного Ти'арга, — с чем-то, подозрительно похожим на благоговение, заключил рыцарь со шрамами.

У Уны пересохло во рту.

— Возможно, но я никогда не пыталась добиться подобного. И не претендовала на такую ответственность, — Иней кончиком хвоста хлестнул её по спине — больновато, даже через плащ. Уна вздохнула, подыскивая слова. — Брак не состоялся, но вы всё равно рассчитываете на мою помощь, лорд Иггит?

— Да, ибо перед Вами — наш новый вождь, миледи! — воскликнул самый юный из группы мечников — почти мальчик. Крестьянин или фермерский сын, судя по лицу и выговору. Рыцарь в шрамах строго шикнул на него; лорд Иггит покраснел.

— Вождь — слишком громко сказано. Я действительно помогал Риарту, и после его гибели братья по ордену сочли меня достойным руководить. Теперь я помогаю отстаивать права тех, кого притесняют альсунгские двуры, солдаты или сборщики податей. Все восстания и бунты против них в деревнях — дело наших рук, леди Уна. Как и тайная переправа оружия по Реке Забвения — для всех, кто захочет встать на нашу сторону. И подброшенные письма. И первые схватки на границе, на перевалах в Старых горах — мы устроили их весной, чтобы припугнуть Хавальда, но наместник скрыл всё от огласки…

— И убийства приезжих двуров, и скандал с сорванными знамёнами на башнях Академии и в казармах стражи? — Уна натянуто улыбнулась, припоминая слухи и наделавшие шума события последних двух лет. — Вы опаснее, чем я думала, лорд Иггит.

— Мы убиваем только тех, кто этого заслуживает, миледи. Только несущих в наши земли жестокость и беспредел.

А наместник, наверное, точно таким же вершителем справедливости считает себя… Уна не стала говорить это вслух.

— Всё это, полагаю, не обошлось без жертв. Помимо лорда Риарта, конечно.

Лорд Иггит набычился — склонил громоздкую голову так угрожающе, что Уна отпрянула.

— О да, миледи. Война есть война, а то, что происходит, наш орден считает как раз войной, пусть и без крупных битв. В стычках на перевалах погибло три десятка наших воинов из горожан и крестьян, в том числе, — он махнул рукой на юного мальчика, — двое братьев Ренни… Моя семья и семья Каннерти потеряли нескольких рыцарей, которые когда-то присягнули нам на верность. Они жили в наших замках, ели за нашими столами — и пали от рук прислужников наместника.

— Ты забыл про Элготи, — мрачно добавил ещё один «коронник» — с жидкой бородкой, в рубахе, покрытой тёмно-красными пятнами от вина. Он походил на ремесленника и торговца, но сжимал рукоять короткого меча с отчаянной самоуверенностью.

Уна задумалась: а тренируют ли хотя бы простолюдинов эти борцы за свободу — перед тем, как отправлять их в драку с альсунгцами, которые учат мальчиков обращаться с оружием, едва те сделают первые шаги? Да ведь любое из их предприятий — перехват писем, тайное убийство двура, переправа оружия — требует опыта и подготовки. Должной защиты, по крайней мере. Их горстка противостоит морю рыцарей и простых воинов, которые верно служат Альсунгу; как ни крути, в Ти'арге они останутся большинством. Несмотря на ворохи подброшенных писем с воззваниями и короной… Король Хавальд приучил чужеземных подданных к уважению и страху — ничуть не хуже своей предшественницы.

По всё ещё бледному, осунувшемуся лицу Шун-Ди Уна видела, что его одолевают те же мысли. Миншиец перебирал чётки и поглядывал на бунтовщиков с таким видом, будто его слегка мутит.

Всё-таки непонятно, как он решился пойти против Светлейшего Совета и законов Минши. Неужели причина исключительно в Лисе?

— Элготи, — повторила Уна. — Лорды Элготи нам писали, но письма… — она осеклась: Иггиту Р'тали незачем знать об их разногласиях — а тем более о разрыве — с матерью. Разрыве. Разозлившись на себя, Уна тряхнула головой, и Иней возмущённо пискнул. — …До меня не дошли. Что случилось?

— Пару дней назад Нивгорт Элготи, из первых сподвижников Риарта, был убит в Меертоне. Мы не знаем, кто это сделал, но приказ однозначно исходил от наместника. Убийца был жесток, как безумец, — басовито выдохнул лорд Иггит. Лис отчего-то напрягся, прекратив пинать волны.

— Почему? — вкрадчиво спросил он. — Если Вы желаете избавить девицу от ужасающих подробностей, милорд, мы поймём, но…

За лорда Иггита ответил рыцарь в шлямах.

— Нивгорта почти на куски разорвали, — мужчина поморщился и с гадливостью плюнул в гальку. — Выпустили кишки и всё прочее. А хватило бы кинжала в живот или в горло — ну или совсем просто: камнем по затылку. Он и кольчугу-то не носил никогда… Мы не творили такого с теми подонками-двурами. Неравноценная месть.

Лорд Ривэн вздохнул и сжал Уне локоть. Она медленно покачала головой: всё в порядке. Лис выслушал рыцаря очень внимательно — а потом потянулся с бескостной гибкостью, вывернув длинные пальцы.

— И что говорят те, кто видел тело?

— Что поработал какой-то зверь, а не человек, — сказал лорд Иггит. — Лично я думаю, что наместник просто нашёл себе подходящего наёмника — кого-то без совести и границ. Может, обратился к кезоррианцам… Если его не покарают боги, покараем мы, — он скрипнул зубами: Уна удивилась, но отчётливо слышала звук. — Нивгорт не заслужил такого.

Лис ничего не ответил: задумался, глядя на горизонт. Волны — местами высотой в локоть — словно повторяли узор жёлтой нитью на его менестрельской рубашке с пышными рукавами. Хоть что-то роднит его с лордом Ривэном: сорочье пристрастие ко всему яркому.

Иней взлетел и завис где-то над головой Уны — решил размяться. Она плотнее запахнула плащ, скрестив руки на груди.

— Всё, что вы делаете, заслуживает восхищения и уважения, лорд Иггит. Но чего вы просите у меня? Я помогла бы, будь это в моих силах. Но, во-первых, Кинбраланом сейчас управляю не я, а моя леди-мать. Во-вторых — у Тоури не осталось ни солдат, ни воинов, способных сражаться за ваше дело, — (она предпочла не упоминать единственного Эвиарта, оруженосца без господина — было бы как-то смешно и грустно). — На наших землях всего две деревни и несколько ферм. Жертвовать крестьянами, фермерами или слугами я не готова…

— Такого мы и не требуем, — заверил лорд Иггит. Взгляд его плутовато-настойчивых глаз снова метнулся к Инею — к его серебристо-белому, пока не обросшему панцирем брюшку. — Но…

— Моему дракону понадобится ещё много лет, чтобы вырасти и войти в силу, — сухо сказала Уна. Ей опять захотелось спрятать Инея от этих людей — и вдруг стало с новой силой ясно, почему Шун-Ди так оберегал яйцо от вельмож и магов Минши. — Не рассчитывайте на него как на оружие.

— А он выдыхает огонь, миледи? — пролепетал юный Ренни — и ойкнул от подзатыльника, который отвесил ему мечник справа.

— Он из другой породы, дышит раскалённым паром, — Уна прищурилась, глядя в лицо лорду Иггиту. — Но обваренный труп, господа, мало чем отличается от обожжённого.

Лис развернулся на пятках и беззвучно зааплодировал. Лорд Ривэн зевнул, скрывая смешок одобрения. Даже Шун-Ди улыбнулся — правда, по-прежнему скупо и нервно.

— Мы просим — нет, умоляем — о помощи и союзе, леди Уна, — лорд Иггит грузно опустился на одно колено. Галька и песок хрустнули под его весом, и Уна порадовалась, что они ушли с досок пирса. — Там, куда вы плывёте, есть силы, которые могут нас поддержать. По крайней мере, так говорят слухи и легенды… Всем известно, на что способна магия. Западный материк — земля магии, веками укрытая от людей. Те, кто плавал туда, рассказывают о кентаврах с конским телом, об оборотнях, о духах — вроде тех, что когда-то выручили столицу Дорелии, — он враждебно покосился на лорда Ривэна и со вздохом прибавил: — О драконах.

— Я был на западе и прожил там более года, — вмешался Шун-Ди; его голос звенел от напряжения, а рабская татуировка на лбу в лунном свете почему-то проступала чётче. — Могу Вам поклясться, лорд Иггит, что все жители того материка разумны и развиты — может быть, кое в чём больше нас…

— Великолепно, Шун-Ди-Го, — улыбаясь, громко выдохнул Лис. Шун-Ди смутился, но продолжил:

— Они ни за кем не пойдут бездумно, как животные. Они не станут рисковать своими жизнями ради неизвестно чего. Использовать их в своих целях, обманывать их доверие — верх людской подлости, коварства и…

Лорд Иггит усмехнулся и перебил:

— Вы не на торговых переговорах, господин миншиец. Поумерьте своё красноречие.

— Ну, я бы не отрицал так яро торговые переговоры… — едко протянул Лис. Его медовые глаза вновь сузились, остановившись на приземистой, коленопреклонённой фигуре Р'тали. — Ах, простите, господа. Менестрель вас больше не отвлекает.

— Я сделаю то, что покажется мне целесообразным и… допустимым, лорд Иггит, — выговорила Уна, подобрав наконец максимально осторожные и размытые слова. Мать, пожалуй, гордилась бы её дипломатичностью. — Но не могу ничего обещать. Если кто-то из жителей запада согласится быть вашим сторонником, я приведу их. Однако не возлагайте на это слишком много надежд: нам ведь нечего… Нечего предложить им взамен.

Горло сдавило — и смотреть хотелось почему-то не на Инея, а на Лиса. Уна заставила себя не отводить глаз от коренастого человека перед ней.

— Также у меня есть ответные условия, раз уж мы заключаем союз, — Уна улыбнулась. Лорд Ривэн смотрел на неё с умилённым восхищением — так смотрят на умненького ребёнка, который вдруг начинает рассуждать, подражая взрослым. Или бывшего вора опять окружили тени прошлого? — Я не хочу подбивать народы запада на напрасные битвы. Новый король, кто бы им ни стал, должен быть порядочным человеком, готовым защищать Ти'арг. Лорды должны доверять ему. Возможно, даже выбрать его сообща. Учитывая, что род Тоальва прерван, это было бы справедливо.

— Да будет на то воля богов, миледи, — серьёзно сказал лорд Иггит. — Мы все этого и добиваемся.

— Кроме того, нужно сначала исчерпать все мирные пути и убедиться, что они не подействуют, — Уна приостановилась, заметив презрительную ухмылку рыцаря в шрамах, но всё же закончила: — Я имею в виду переговоры с наместником Велдакиром. И, возможно, с самим королём.

— Глупые надежды… — произнёс кто-то из «коронников». Не добавили — надежды не видавшей жизни девчонки, — и на том спасибо.

Тем не менее, лорд Иггит кивнул.

— Мы попросим о переговорах, миледи. И, если они состоятся, то Вы будете присутствовать там. Даю слово Р'тали.

Уна набрала в грудь побольше солёного воздуха.

— И, наконец, новый король должен будет прекратить преследование магов в Ти'арге. Восстановить в правах их гильдии, их труд в городах и замках. Оставить в покое целителей. Вернуть доступ в Долину Отражений — и вновь позволить Отражениям пересекать наши границы, — Уна выпрямилась, когда Иней опять опустился к ней на плечо. Краем глаза она видела, как дракончик запрокинул голову; гребни на его спине воинственно встопорщились. Несчастный лорд Иггит будто бы ещё сильнее вжался в землю. — Я прошу о письменном договоре, милорд. Когда я вернусь с запада (при условии успеха), то сразу сообщу Вам. Мы встретимся и оформим всё это, как подобает… И, пожалуйста, встаньте.

— Как прикажете, леди Уна.

Лорд Р'тали поднялся — обросший бородой, низкорослый, похожий на одну из глыб Синего Зуба. Но глаза у него блестели при свете луны — немного иначе, чем раньше.

— Я был глупцом, когда не завидовал Риарту… — прогудел он, будто сам себе, а потом прибавил: — Могу я просить ещё об одном одолжении?

— Ах, неужто предложение брака перед богами и людьми?! — Лис всплеснул руками и бросился к своему узлу, где носил чехол с лирой. Уна в очередной раз задумалась, каким заклятием быстрее всего убить оборотня; зря она не спросила у Индрис. — О водяная Льер! Подождите, милорд, я обязан запечатлеть это в песне!..

— Я имел в виду другое одолжение, менестрель! — прорычал лорд Иггит, схватившись за рукоять меча. Затем смиренно повернулся к Уне: — Вы позволите нам проводить Вас — увидеть Ваше отплытие?

* * *

Колокол на главной башне Хаэдрана гулко ударил единственный раз, возвещая полночь. Его сосредоточенный удар повторили другие колокола: в храмах Шейиза, Эакана, Дарекры и Льер. Храм Аргье-Торговца, лукавого дельца с головой акулы, был разрушен ещё в первый год Великой войны, и Уна его никогда не видела. Дядя Горо рассказывал, что в той же многодневной битве с альсунгцами разнесли в щепки и статую корабля, которую прежде считали сердцем города.

Она вслушивалась в скупой железный гул, раскатившийся совсем близко. Волны хлестали о берег уже с остервенелой силой; лорд Ривэн отвёл Уну от скалы, чтобы её меньше обдавало брызгами. Светлые клочья пены, врезаясь в камень, с рёвом бросались назад — точно злились из-за того, что их отвергают.

Месяц, вместе с самыми яркими из созвездий, затянули тучи: от скал, моря и нависших над ним утёсов теперь разило угрозой. Иней летал над Уной, вычерчивая замысловатые спирали и круги, азартно сражаясь с ветром. Порывы то и дело отбрасывали дракончика назад и в сторону, к тёмному и блестящему, будто выдолбленному из базальта боку скалы. Уна, волнуясь, несколько раз мысленно позвала его Даром; сознание дракончика откликнулось сгустком дикого, наполненного отрывочного образами тепла — но на плечо к ней он не вернулся. Неудивительно: летать всегда интереснее.

— Пора? — спросила Уна у Шун-Ди, неотрывно следящего за Лисом. Тот кивнул.

Последними наступление полуночи возвестили колокола на сторожевых башнях и маяке — дальше к западу. Лорд Иггит отошёл к своим людям: те ждали его на пирсе, возле ящиков из-под товара, мотков верёвки и скопившегося за день мусора. Уну так измотала внезапная миссия не то посла, не то несостоявшейся королевы (ну не смешно ли?…), что было уже всё равно: останется Р'тали или уйдёт. Пожалуй, не мешать лишний раз чужой магии — тактично с его стороны.

И хорошо, что он перестал наконец так алчно глазеть на Инея и так преданно — на неё… Уверения в преданности от едва знакомых людей Уну настораживали.

А всё ведь Лис. Снова влез, перекроив её планы — и снова она поступает так, как удобно оборотню. Незаметно, исподволь, будто бы так и нужно. Шун-Ди, может, и привык к подобному отношению — но это совсем не значит, что она, Уна Тоури, тоже обязана привыкать. Это обидно, это обескураживает… Это неправильно. Даже если Лис действительно не желает ей зла.

Даже если не он устроил ту игру, в которой Уна сейчас чувствует себя пешкой. Не он, и не Риарт Каннерти, и не наместник Велдакир. Кто же тогда? В самом деле — судьба или боги?

Лис подошёл к кромке воды и развязал тесьму на кошеле; его явно не тревожили ни волны, ни ветер. Кожаный мешочек цвета травы казался чёрным, а посыпавшиеся из него крупные монеты с неизвестной Уне чеканкой — серебряными. Хотя Лис говорил о золоте боуги…

«Ночь меняет краски, — сказала Индрис, когда уговаривала её вытрясти правду из матери — перед тем безумным сбором ежевики. — Меняет краски, и звуки, и нас. Стекло зеркала проясняется, а магия выходит на свободу».

Как только монеты с плеском упали в воду, Уна ощутила именно это — освободившуюся магию. Что-то невидимое, упорное и тугое толкнуло её в грудь и живот, заставив согнуться пополам; лорд Ривэн обеспокоенно рванулся к ней, но она покачала головой. Тело охватил жар — вопреки ветру, беспокойной громаде воды и влажным камням под подошвами. Знакомая боль в висках с каждым ударом отдавалась колотьём в пальцах; воздух дрожал и звенел от напряжения — так, как если бы звон полуночного колокола ещё не погас в нём.

Тоненько рыкнув, Иней выдохнул — и струя густого, непрозрачного пара вырвалась из его пасти. Несколько секунд ничего не происходило, лишь Сила продолжала растекаться по берегу. Магия захватывала их всех — каждого обнимала с жаром возлюбленной, — и Уна слышала, как древнее золото поёт, опускаясь на дно. Низко и еле слышно — поёт монотонную, скорбную песню о землях за океаном, о зарослях сосен и кипарисов, о пещерах, озёрах и ледниках. О пустыне, которой нет больше места в Обетованном, и о навсегда ушедшем бессмертии. О плясках на лесных полянах — в кругу, до самозабвения — и о драконьих поединках, что закончились пять, или восемь, или двенадцать тысяч лет назад — закончились ничьей победой, ничьим поражением.

О сердце смертного на весах Хаоса и Порядка.

Об узоре ветвей и нитей. О свистящем ветре в стрелах кентавров. О жертвенниках в честь духов, чья плоть прорастает корнями, тёрном и мхом. О стуке бубна, о побеге оборотня в ночь — за добычей; о горько-солёной, горячей крови во рту…

О последнем крике — о песни песней — перед тем, как уйти. О любви и боли без исхода, без завершения. Об утраченно-найденных крыльях.

Уна подняла голову и посмотрела на море. По щекам текли слёзы — в точности как тогда, в день обретения зеркала из огня. Сейчас зеркало полыхало, испуская холодное синее сияние. Свет бил из-под плаща Уны, словно она была прикрытой колпаком свечой.

Там, где стоял Лис, вода теперь бурлила, как кипяток, и закручивалась шумными воронками. Пусть, пожалуйста, часовые на стенах примут это за очередную бурную ночь на море — не более… Пожалуйста. Уна не знала, к кому обращаться с такими глупыми мольбами.

Вода бурлила и пенилась, отпуская своё содержание. Свою серебристо-белую, порождённую чарами суть.

Корабль. Белый корабль — будто во сне.

— Он, — хрипло выговорил лорд Ривэн у Уны за спиной. — Тот же самый.

— Тот же самый?…

— Он увозил на запад нас с Бадвагуром и Вашим отцом. И разрушился в шторме, — по голосу было слышно, что дорелиец улыбается. — Понятия не имею, как такое возможно.

— Возможно всё, милорд, — странным тоном отозвался Лис, отступая. Корабль приближался — плыл прямо к берегу, невозмутимо разрезая волны острым носом и гладкими, по-лебединому выгнутыми боками. Нос украшала резная фигура дракона, раскинувшего крылья; Уна вздрогнула, когда на мачтах с коротким хлопком появились белые паруса. — Смотрите.

— Там нет ни гребцов, ни штурвала, — сказала Уна — сама не представляя, к кому обращается. Синее свечение усилилось, затопив её в рост. — Как же?…

Она осеклась. Корабль обогнуло несколько бледных фигур: над волнами мелькали то руки — тонкие и изящные, но неживые, как мрамор, — то серебристая чешуя. Нечто незримое будто толкнуло Уну в спину, и она пошла к воде, им навстречу, запахивая плащ.

Корабль встал, качаясь на волнах: он сел бы на мель, если бы подплыл ближе. Одна из фигур в три стремительных рывка одолела расстояние между ними. Пальцы, перехваченные полупрозрачными перепонками, царапнули мокрую гальку; на Уну вопросительно взглянули бирюзовые глаза — без всякого выражения, сами в себе, как старое стекло. Пряди волос — зелёные и бурые, точно водоросли — протянулись далеко, почти касаясь раздвоенного конца хвоста. Хвост бил и плескал по воде, вверх-вниз, удерживая лёгкое тело. Уна видела, как звёзды мерцают в глазах русалки — и как синими огоньками в них дробится магия её зеркала.

Нужна плата. Плата кровью.

Уна облизала губы, на которых осела соль. Она не знала, кому принадлежит хриплый, приглушённо-гортанный голос у неё в голове. Не знала, на каком шипящем наречии он выразил своё требование.

Но чувствовала, что требование справедливо.

— Они просят заплатить, Лис. Это древние чары. Всё должно быть оплачено.

В кулаке у Лиса уже блестел маленький нож — что уж говорить о клыках, те всегда наготове. Янтарные глаза Двуликого обратились к русалке. Он тихо усмехнулся.

— Знаю. Я бы отдал свою, но им нужна иная кровь, Уна… Ты понимаешь, чья? Кровь с Даром. Та, на которой Хаос оставил свой след.

Платил ли ты так же, отец?

Уна кивнула. Потом протянула руку — и не издала ни звука, когда запястье пронзила кусачая боль.

ГЛАВА XXVII

Западный материк (Лэфлиенн). Степь к востоку от Великого Леса. Стоянка садалака кентавров под предводительством Арунтая-Монта

Следы вели к лесу — к зелёной стене буков, тисов и деревьев Гаар с треугольной листвой, чей дурманящий сок способен и отравить. Лес темнел на западе, и вот уже третью луну садалак Арунтая-Монта, сына пегого Метея-Монта и мудрой вороной Хас-Тинты, день ото дня видел, как за него опускается солнце. Их прежнюю стоянку — намного севернее, за илистой равнинной рекой Мильдирмар — стали всё чаще беспокоить набеги оборотней-волков, да и травяные запасы были съедены почти подчистую. Впрочем, Двуликие не были главной напастью: стрелы и быстрые метательные ножи легко их отпугивали. Руду для оружия садалаку Арунтая поставляло дружественное селение боуги с гор на северо-востоке от Леса; их договору минула не первая сотня солнечных кругов. Ни для кого не секрет, что кентавры владеют кузнечным искусством лучше всех на материке — как и то, что ни один уважающий себя кентавр не выдаст этих тайн чужакам… Однако были и те, чьей алчности оружие не мешало. Садалаку досаждали грифы — мерзкие твари с облезлыми шеями, вечно гонимые голодом и злобой. Они разворовывали запасы корней, фруктов, грибов и ягод, клевали травяные навесы, оскверняли тела умерших, ещё не преданные огню. А главное — ранили и похищали самых маленьких жеребят, тех, кого ещё нетвёрдо держали ноги. После Великого Исхода — после дня, когда Пустыня Смерти сгинула из Обетованного вместе с бессмертными тауриллиан, — выжившие грифы утратили дом, и теперь их зловонные колонии расплодились по всему континенту.

Третье похищение подорвало терпение главаря. Арунтай-Монт созвал старейшин, учёных Интов и звездочётов Тунтов в Большой Круг, и все сошлись на том, что нужно скакать дальше на юг. Место для стоянки выбрали неплохое, но слишком открытое: продвигаться ещё дальше, к холмистой Равнине Чар, сосновому лесу и Паакьярне, не хотели уставшие от долгого перехода женщины, больные и старики. Их в садалаке было большинство, поэтому Арунтай-Монт не имел права воспротивиться. Стоянка вновь расположилась на плоской, открытой всем ветрам земле под сочной травой, вереском и медуницей. Арунтай надеялся оторваться от тех двух или трёх стай Двуликих, что заключили союз против его садалака. Это ему, казалось бы, удалось — волки, слава Порядку, не устремились вслед за ними, оставшись севернее. А вот атаки грифов не прекратились.

Фарис-Энт вздохнул и провёл ладонью по лбу, стирая испарину. Сезон суши, судя по всем календарям и привычкам, должен был уже лететь к концу — но на этот раз почему-то затянулся, и солнце будто бы становилось только свирепее. Фарис всегда плохо переносил жару и в душные дни вроде этого предпочитал укрываться под навесом. Тень, помимо всего прочего, способствует работе ума и спокойному размышлению — а что ещё нужно для Энта, чтеца-толмача?

Но сегодня, выйдя поразмяться на рассвете, Фарис-Энт заметил свежие следы. Он не был ни воином, ни следопытом, как Арунтай-Монт и его товарищи; однако тревога за садалак, половина которого пока пребывала в царстве снов, погнала его вперёд. Трава была ещё примята, а сухая земля с ночи сохранила чёткие отпечатки лап. Их цепочка от стоянки тянулась к лесу и пропадала в чаще. Фарис нерешительно замер, когда на него повеяло тенью и замшелой, древесной затхлостью.

— Тебе бы здесь понравилось, любовь моя, — прошептал кентавр, не надеясь на ответ.

Следы были лисьими.

Маленькие, аккуратные, с точёным рисунком лап. Молодая лисица с тонкой костью — и предприимчивым умом, судя по тому, что забралась так далеко от Леса… Стаи-племена волков-оборотней, пожалуй, превосходят всех Двуликих и числом, и объёмом доставляемых неприятностей. Так что Фарис-Энт видел достаточно волчьих следов в своей жизни, чтобы не спутать их с любыми другими.

Фарис переступил с копыта на копыто, борясь с искушением войти в Лес. Лисы. Это странно: Двуликие-лисы крайне осторожны и редко позволяют себе приблизиться к садалаку. По крайней мере, на своём веку (пока недолгом — всего-то восемьдесят три солнечных цикла) кентавр-переводчик не припоминал ни одной открытой схватки с ними. Как и ни одного торгового или иного договора. Все разногласия обычно улаживались мирно; лисы предпочитали либо укрываться в глубине Леса, не претендуя на земли вплотную к степи, либо (в случае угрозы) оставлять битвы Двуликим посильнее — тиграм, хищным птицам или тем же волкам. А однажды, ещё в садалаке Кару-Монта (Фарис жил там, пока был жеребёнком: потом его отец из-за ссоры с вожаком сменил садалак), толмач видел Двуликую с обликом рыси. Она двигалась, точно вихрь или молния, и сразила пятерых или шестерых сильнейших в садалаке воинов — причём это, казалось, не составило для неё особого труда.

Но чтобы лисы сами вели себя так дерзко… И, однако, ничего не утащили. Ночной гость мог, конечно, украсть овцу или ягнёнка из стада, что пасётся неподалёку, — но следы крови или клочья шерсти не попались толмачу. Их садалак, подобно многим другим, перегонял по степи несколько овечьих отар. В сезон дождей и в холодные луны на севере с них вычёсывали шерсть для накидок, толстых навесов и одеял; в другое время — доили, чтобы жеребята могли полакомиться молоком и творогом, а боуги — получить вожделенное масло в обмен на воск, мёд, древесину или амулеты от тёмной магии.

И, кем бы ни была наглая лисица, она не тронула ни запасы кентавров, ни их овец… И никого из самих кентавров. Приходила одна — и ушла обратно, будто побывав на прогулке.

Или в разведке.

Фарис-Энт вздохнул снова, уже куда горестнее. Лес темнел перед глазами, манил его сплетением ветвей и кряжистыми, шершавыми телами стволов. Он знал, что там, в прелой чаще, ему нет места — звёзды дали кентаврам иную судьбу, иной, распахнутый под небом простор для жизни, — но рвался туда всем своим существом.

Ведь Возлюбленная сродни Лесу. Возлюбленная проводит там все свои дни — и белки, кролики, куропатки, даже олени дрожат, завидев из-за деревьев её изумрудное сияние… Возлюбленной нравится зелёный. Она сама говорила Фарис-Энту.

Посмеет ли он утверждать, что достоин её, если опять не попытается?… Кентавр поёжился от презрения к себе. Трус.

Фарис-Энт занёс ногу, чтобы переступить невидимую черту — и в следующий миг нечто красное и поразительно быстрое прыгнуло прямо ему на грудь.

Кентавр вскрикнул от боли, пробравшей от макушки до копыт. Он отвернулся, защищая лицо, и попробовал отодрать от себя кусачее, бешено царапающееся создание. Пальцы погрузились в мягкую шерсть — но оно непрерывно крутилось, извивалось и когтями оставляло кровавые борозды у Фариса на рёбрах, явно силясь дотянуться до глаз. Красный хвост бил его по торсу и передним ногам; где-то там же дёргались задние лапы лисицы, и когти на них оказались не менее острыми.

У него нет оружия, вот в чём беда. Нет ножа и даже бесполезного сейчас лука, чтобы воткнуть лисице стрелу в глаз… Только вощёные таблички, прикреплённые к поясу. Парочка любимых текстов и незавершённые переводы древних мудрецов — кентавров и боуги, агхов, людей и тауриллиан. Фарис не расставался с табличкой до тех пор, пока работа не начинала походить на законченную.

И сейчас это сыграло с ним злую шутку: вес табличек, вкупе с обезумевшей лисицей, тянул к земле. Повсюду мелькали когти, зубы и алая шерсть. Фарис-Энт стоял, бестолково отмахиваясь; рук не хватало, чтобы схватить вертлявое создание за шею или бока. По его собственным бокам уже вовсю текла кровь. Наконец кентавр выпростал одну руку, выпрямил локоть, напрягся — и почти сжал лисицу; но она сомкнула клыки на его предплечье.

Боль теперь стала невыносимой, перед глазами засверкали огненные круги. Фарис рухнул на колени, а после — набок, придавив таблички. Он не расслышал, когда над ним просвистела стрела.

Лисицу отбросило назад, она разъярённо зашипела, и когти с зубами оставили его. Раздался громкий хлопок; что-то вспыхнуло. Дикая боль не дала Фарису-Энту до конца понять, что случилось, но над собой он увидел крепкую смуглую женщину в тунике из красной шкуры. На полусогнутых ногах, с перекошенным от злости лицом, женщина на миг замерла у кромки леса. Она прижимала ладонь к ране под ребром — оттуда торчала стрела. Женщина лающе прокричала несколько фраз кому-то за пределами зрения толмача; привычка не позволила ему не разобрать смысла.

Потом Двуликая развернулась и скрылась в Лесу, между старыми тисами. Лишь красная шкура мелькнула.

Фарис-Энт тяжело дышал. В ноздри ему бил запах травы и крови. Царапины и укусы сочились, весь он был горячим, мокрым — унизительно поверженным.

Хорошо, что Возлюбленная не видит его сейчас. Слава Порядку.

Фарис попытался встать. Не получилось — зато боль вынудила его заскрипеть зубами, беспомощно поджав задние ноги. А затем перед глазами, в которых уже темнело, вдруг возникли чужие ноги. Поверх копыт начиналась шкура в пятнах и разводах белого и чёрного.

Фарис-Энт помнил этот окрас — и ещё узнал оперение на стреле. Он приподнял голову.

— Спасибо, Арунтай-Монт… Прости, я…

— Что сказала Двуликая, толмач? — жёстко спросил вожак. Что ж, он имеет право на жёсткость: нечего переводчику лезть туда, куда…

Охх.

— Сказала, чтобы мы убирались прочь от Леса… — выдохнул Фарис-Энт. — И что это… земля Хаоса… Как больно, Арунтай… Не рассказывай Йарлионн, если… встретишь…

И тьма застила собой и траву, и кровь, и Арунтая-Монта.

* * *

Фарис-Энт очнулся, лёжа точно так же — на боку, с вытянутыми ногами. Он не привык к такому положению и, кряхтя, напряг мышцы, чтобы подняться; но боль остановила его, а повязки из тонкой шерсти — они обнаружились на груди, животе, передних ногах, даже на крупе — сразу напитались кровью. Фарис-Энт, как и положено честному кентавру, преисполнился благодарности к целителям, но поморщился: и царапины, и укус на предплечье покрыли жгучей кашицей из трав. Теперь повсюду кололо и щипало, будто Фариса присыпали горькими приправами, которыми так любят травиться Двуликие с южных равнин, принимая человеческий облик.

«Если твой брат из садалака не стоит на ногах — отдай его тело духам», — говорят кентавры гуникар — приверженцы древней мудрости, остерегающиеся всего нового. И вправду: пока кентавр жив, его дело — стоять или степенно идти по Гирдиш, по дороге своей жизни, предугаданной звёздами. Или бежать, если поблизости враг. Когда ноги не держат — это очень, очень дурной знак.

Покосившись наверх, Фарис увидел навес из ивовых прутьев. Рядом с кучей сена, на которую его положили, стояли глиняные и деревянные чашки; в одних была подогретая вода, в других — травяные мази или порошки. К верхушкам шестов, под самым навесом, были примотаны пучки подорожника, тысячелистника, клевера и ещё многих сушёных растений, имена которых вылетели из памяти Фарис-Энта. По обилию и разнообразию трав он и догадался, под чьим навесом находится.

— Доброго пути тебе, Нгуин-Кель, — сказал он, приветствуя целительницу традиционной формулой. — И мягкой травы под копытами.

Голос звучал хрипло, слегка дрожал — впрочем, как и положено слабаку, который потерпел поражение от одной-единственной лисицы. Фарис-Энт вздохнул, ощущая боль в помятых рёбрах. «Злая гордыня» — ишдир — порицается среди кентавров, но разве в его случае это не иное, не гордость за поруганную честь?…

Какая там гордость, — мысленно сникнув, признал Фарис-Энт. Ничего нового, собственно, не произошло. Он остался тем, кем уже прослыл в садалаке: слабаком и трусом, не способным себя защитить.

— И тебе мягкой травы, редких дождей и доброго солнца, Фарис-Энт, — отозвалась Нгуин-Кель. — Тебе лучше не шевелиться.

Она стояла у входа, помешивая что-то в небольшом котелке; в рыжем хвосте и на холке застряли травинки. Волосы — тоже рыжие, как костёр — целительница заплела в три косы: показала, что сегодня ей предстоит напряжённая работа. Женщины степных садалаков распускают волосы лишь в дни отдыха или битвы; в других частях материка, однако, у кентавров есть и иные обычаи. Фарис почти всю жизнь провёл, кочуя по восточным степям, и не мог об этом судить.

— Спасибо тебе, — печально сказал Фарис-Энт. Нгуин-Кель обернулась к нему с улыбкой:

— Семь.

— Семь?…

— Ты вздохнул седьмой раз с тех пор, как Арунтай-Монт приволок тебя сюда, переводчик. Что-то тебя гнетёт, — Нгуин-Кель опустила на котелок крышку, прижав её камнем: наверное, зелью нужно настояться. — Мне дозволено знать — или у всякого свой Гирдиш?

Скромность и сдержанность, присущие женщинам-кентаврам, не позволили ей вдаваться в расспросы. Фарис-Энт отвёл глаза. Может быть, в беспамятстве он опять бредил о Возлюбленной, да к тому же на разных языках? Фарис-Энт свободно говорил и читал на восьми наречиях, и ещё на четырёх мог объясниться при необходимости. Но если он трепал всуе имя Возлюбленной… Какой стыд! Однажды уже довелось вот так опозориться, и он не хотел повторений.

— У всякого свой Гирдиш, — ответил Фарис, надеясь, что не обидит Нгуин-Кель. Та просто кивнула; потом подошла к нему и наклонилась, осторожно прощупывая повязки. — Я здесь долго?

— Не очень. Солнце сейчас в зените.

— Это хорошо. А мои…

— Таблички вон там. Я сложила их стопкой. Постаралась не повредить, Фарис-Энт.

Состояние одной из повязок не устроило целительницу. Она завела руку за спину Фариса и ослабила узел; в другой руке тут же очутилась чистая полоса из шерстяных нитей. Нгуин-Кель быстро обработала полосу бурой мазью, заново прикрыла борозды от когтей листьями подорожника и сменила повязку так ловко, что боль не успела прийти к толмачу. Надо бы подарить ей перевод какой-нибудь из песен северных майтэ, — растроганно подумал Фарис. Он был не особенно искусен в переводе песен и стихов, но женщинам такие дары всегда приятны.

Речь, конечно, не о песнях Эсалтарре. Фарис-Энт давно поклялся, что все его переводы драконьих текстов (записанных, конечно, с устных вариантов — и в основном писцами древности) принадлежат Возлюбленной — ей одной. И держал свою клятву.

Вот бы это могло принести хоть какую-то пользу Возлюбленной или доставить ей радость… Неужели он в самом деле столь никчёмен?

Фарис-Энт не заметил, как вздохнул в восьмой раз.

— Арунтай-Монт был озабочен и раздражён, но не разъяснил, что случилось, — сказала Нгуин-Кель, прополаскивая полосу шерсти в глубокой миске. С мозолистых, не по-женски сильных пальцев тихо стекала вода. — Снова оборотни, ведь так?

— Так, — Фарис-Энт прочистил горло. — Арунтай занят? Ты не могла бы привести его?

— Он сам об этом просил — привести, как только ты очнёшься, — Нгуин-Кель двинулась к выходу; её копыта ступали совершенно бесшумно. Как лапы той лисицы. — Ушёл под свой навес, созвал нескольких воинов и звездочёта. Мне кажется, он сам не свой, — она помедлила, печально помахивая хвостом, — и мысли его затуманены.

Фарис-Энт не ответил. Он уже понял, что вождь садалака нацелился на войну с грифами и Двуликими, и переубедить его будет не так-то просто. Арунтай слишком зол на оборотней, слишком много в нём старых обид… И нет таких веских причин беречь свою жизнь, как у Фариса.

Нет Возлюбленной.

Вскоре Нгуин-Кель вернулась. За ней вошло трое гостей: под навесом стало тесновато. Фарис-Энт вынужден был лежать, глядя на них снизу вверх и проклиная собственную слабость.

— Привет тебе ещё раз, переводчик, — сказал Арунтай-Монт. Взгляд, брошенный им на подстилку и чашки, сулил смесь жалости и раздражения. — Нашу первую встречу утром не благословили духи.

— Ну, тут можно поспорить… — хмыкнул Фарис; однако, вчитавшись в лицо Арунтая — обветренное, сурово потемневшее за солнечный сезон — понял, что шутки неуместны. Вождь садалака равен всем своим братьям и сёстрам, но несёт ответственность за них. Он — лицо той семьи духа, которой является каждый садалак, какие бы раздоры и неурядицы ни возникали внутри. И сегодня простой толмач провинился перед вождём. Он ощущал — да и все в обители Нгуин-Кель, пожалуй, ощущали — как железная воля Арунтая-Монта пригибает к земле, вычерчивая в чужих мыслях руну долга. — Знаю, я поступил глупо, а ты спас меня. Прости, Арунтай-Монт. Пусть духи подарят тебе мягкий путь в знак моей благодарности.

— И зачем? — вяло спросил Гесис-Монт.

Светло-серый молодой кентавр встал по левую руку от Арунтая, скрестив руки на широченной груди, и то и дело зевал. Воин, как и Арунтай-Монт (на это указывала вторая часть имени), в садалаке он слыл засоней и лентяем — просыпался, когда солнце уже близилось к зениту, а ел за троих; тем удивительнее было, что он же считался лучшим из лучников. На стрелах Гесиса, казалось, лежали чары: едва ли он когда-нибудь промахивался. Фарис видел, как он с немыслимых расстояний попадает в монетки боуги — даже против ветра или в дожди. А тот сокол-Двуликий в полёте, служивший бессмертным тэверли… До сих пор жутко вспоминать.

— Что зачем? — уточнил Фарис-Энт.

— Зачем пошёл?

Нгуин-Кель, всё ещё возившаяся с котелком, украдкой улыбнулась. Гесис Лучник редко ронял больше двух слов сразу — закрадывалась мысль, что для него чересчур такое напряжение.

— Я… Я думал, что…

Фарис-Энт обречённо осёкся — и, разумеется, вздохнул. Кто знает, зачем он пошёл за лисицей, да ещё без оружия. Кентавры почитают разум, а он тут явно бессилен.

— Что это просто лисица, не оборотень? Что она вышла в степь поймать пару мышей? — Арунтай махнул рукой — мол, что с тебя взять, уж копался бы дальше в своих табличках и не лез туда, где место настоящим мужчинам. — Мог бы уже и научиться различать по следам, Фарис-Энт. Двуликие крупнее обычных зверей. И потом, алая шерсть — она не навела тебя на мысль, что нужно защищаться?

— Навела, — убито пробормотал Фарис-Энт. Он с отвращением чувствовал себя жеребёнком, которого отец вновь отчитывает за неуклюжий бег, нечистоплотность или непочтение к старшим… С точки зрения отца, эти три порока были главными у любого — до Дня Зрелости, когда бесполые перед лицом духов жеребята становятся мужчинами и женщинами. Отец был образцовым кентавром. И теперь, когда его Гирдиш в Обетованном окончен, Арунтай-Монт — единственный, кто может говорить вот так с Фарисом-Энтом.

Но не единственный, кому он это позволяет. У Возлюбленной есть право говорить с ним, как ей будет угодно, отдавать любые приказания… Если они ещё когда-нибудь встретятся.

Вера в это поддерживала Фариса-Энта. Лишь она заставляла встречать рассвет, бродить по степи и переводить без отчаяния.

Но показывать это окружающим ни в коем случае нельзя. Фарис-Энт давно смирился с тем, что для садалака его любовь — постыдный изъян. Кентавры уважают чужой Гирдиш: вмешаться в чужую судьбу — верх бестактности… А вот молчаливое неодобрение — другое дело. Никто из собратьев открыто не указывал Фарису-Энту, как ему жить, но никто и не отказывал себе в удовольствии продемонстрировать это своим тоном, поведением (старики, кентавры гуникар, гордо именуют это «личным примером») или насмешливыми намёками.

— Ладно, что сделано — того не исправить, — Арунтай-Монт приложил ладонь ребром ко лбу, без слов заявляя, что тема закрыта. — Нас сейчас должно волновать иное. Верно, Паретий-Тунт?

Старец Паретий, пришедший третьим, был Тунтом — знатоком созвездий, хотя вполне мог бы зваться и учёным-Интом. Один из тех, кто когда-то обучал Фариса-Энта языкам, философии и астрономии; причём, как назло, самый строгий и сухой из наставников. Трудно представить, сколько поколений жеребят прошло через его выговоры и наказания, чтобы спустя много солнечных циклов признать, что кое-какие из них действительно были полезны.

— Верно, вождь, — кивнул Паретий. Его подслеповатые глаза сверкали чёрным — ещё более непроглядной чернотой, чем вороная шкура. В крючковатом носе Фарису-Энту мерещилось что-то хищное. — Звёзды предвещают нам беды.

Паретий-Тунт считал Фариса талантливым, но нерадивым переводчиком. Вдобавок Фарис-Энт подозревал, что слухи донесли до старика историю с Возлюбленной — а значит, тот, как всякий гуникар, видит в нём кентавра, безвозвратно испортившего свой Гирдиш, обманувшего надежды садалака и родителей. И никакие пророчества, расшифрованные по звёздам, не сподвигнут его передумать.

— Это понятно, — поморщился Арунтай-Монт. — Беды обеспечены, раз и дальний переход не заставил этих кровожадных тварей отступить… Если волки, лисы и грифы заключат союз, мы будем драться.

— Дело, — сонно сказал Гесис-Монт. Фарис промолчал.

— Беды другого рода, — Паретий-Тунт, прищурившись, огладил седую бороду. Фарис-Энт припомнил в этих узловатых пальцах палку, чертившую ломаные созвездия на земле, — и стало почему-то совсем тоскливо. — Я говорю об угрозе Двуликой, которую слышал толмач. Ты сказал, она упомянула Хаос. Это согласуется с тем, о чём мне уже четвёртую луну кричат звёзды, — старик посмотрел на Фариса, как бы (или на самом деле) не видя его. — О магии Цитадели Хаоса. О тёмной магии.

Нгуин-Кель замерла, прекратив помешивать лекарство. Фарис-Энт задумался; в грудь змеёй вползала тревога. Усиление Хаоса. Это угрожает Возлюбленной. Но ведь Паретий-Тунт может и ошибаться — о духи, вот бы он ошибался…

— Плохо, — заключил Гесис-Монт, поправляя перевязь колчана.

— Думаешь, оборотни и грифы опять связались с Хаосом? — быстро спросил Арунтай. — Как тогда, с тэверли?

Паретий-Тунт пожал плечами.

— Об этом звёзды не говорили. Я вижу лишь общие очертания — точно знать события будущего никому не под силу. Жизнь изменчива и текуча, как ветер в степи, Арунтай-Монт, но нам следует готовиться к худшему.

Ещё бы. Как это в духе его философской школы. Фарис-Энт решился подать голос.

— А если… Если всё-таки отступить? Я понимаю, их набеги и налёты оскорбительны, их не стерпеть просто так. Но в битвах мы можем не выстоять — особенно если оборотни заманят нас в Лес… И если несколько их стай правда объединились.

— Садалак, — внушительно сказал Гесис-Монт. — Сила.

— Мы не глупцы, Фарис-Энт. К чему давать оборотням загонять нас в ловушку? — Арунтай опасно усмехнулся. — Наоборот, это мы выманим их в степь, на открытую местность — как делали уже не раз. Ты забыл последнюю схватку?

— Не забыл. Но в тот раз волки были одни: им не помогали ни лисы, ни грифы с воздуха.

— Лук.

— Лук луком, Гесис-Монт, но их очень много… Возможно, больше, чем нам кажется. А оборотни весьма серьёзно настроены, — воображение Фариса опять нарисовало лицо женщины-оборотня — грязное, озлобленное, в брызгах крови. Мощь ненависти, с которой она крикнула «Убирайтесь!», испугала его. Дело вряд ли в простой делёжке земли, и это всё осложняет. — Садалак понесёт большие жертвы — и, может быть, зря. Дети будут под угрозой, безоружные женщины — тоже, — он поймал признательный взгляд Нгуин-Кель. — Так что я предлагаю переговоры или отступление.

— Нет толка разговаривать с теми, кто продался Хаосу, — отрубил Паретий-Тунт, подчёркнуто не обращаясь к Фарису. — Двуликие по-прежнему поклоняются ему, и это никогда не изменится. А грифы — идеальная мишень для того, кто пожелает захватить чужой разум. Мы убедились в этом с тауриллиан, и другие доказательства не нужны.

— Война, — подтвердил Гесис, завершив очередной зевок.

— Это огромный риск. К тому же мы не владеем магией. А если эти лисы — из племени той знаменитой Пурпурной Лисы-колдуньи, главной силы тэверли? Помните, что она творила в степях и в Лесу двадцать солнечных кругов назад?

Несчастливая мысль пришла Фарису в голову только что — и лучше бы не приходила. Раны засаднили с новой силой.

— Пусть даже и так, отступать нам некуда, толмач, — сказал Арунтай-Монт. — На западе — Лес. На востоке, за степью — хребет Райль и побережье. Южнее степь заканчивается, Лес вдаётся в неё всё глубже, пока не захватывает. Попроси Паретия-Тунта принести тебе карту, если память не удержала её.

— Я имел в виду север, — тихо выговорил Фарис-Энт. Удачнее случая не представится: сейчас Арунтай хотя бы чуть-чуть готов его выслушать — несмотря на присутствие Гесиса и Паретия…

Любимая, есть ли у нас надежда?

— Север? — Арунтай-Монт приподнял брови. — Вернуться к реке Мильдирмар, прямо в лапы к волкам?… Смешно, переводчик. А если ты о северо-западе — в тех холмах гнездятся майтэ и живут боуги. Для нас там не окажется ни места, ни пищи.

Нгуин-Кель ушла из-под навеса — наверное, чтобы не видеть, как его унизят ещё сильнее. Фарис-Энт вздохнул.

— Ты не упомянул северо-восток. Я говорил об ущелье Тан Эсаллар. Ведь возле него есть равнина, и удобные пастбища, и…

— И лес Эсаллар, где живут древесные драконы, — устало перебил Арунтай-Монт. — Всем ясно, толмач, почему ты так рвёшься туда. Но это не выход. Эсалтарре всегда отвергали союз с нами — отвергнут и впредь. Степь — дом нашего садалака, и мы обязаны отстоять его. Если не покажем себя, оборотни и грифы будут считать себя здесь хозяевами.

— Обойдутся, — высказался Гесис. Паретий-Тунт уже некоторое время язвительно улыбался — и наконец не выдержал:

— Моё дело — толковать звёзды и размышлять, чем я и буду заниматься. Всегда готов помочь тебе, вождь, но не мне решать вопросы о битвах и переходах… И всё же, полагаю, Круг скорее одобрит войну с Двуликими и грифами, чем идею кентавра, одержимого любовью к драконице.

Повисло молчание. Фарис-Энт закрыл глаза. В моменты, подобные этому, ему хотелось исчезнуть прочь из Обетованного. А ещё лучше — обладать хотя бы половиной силы Гесиса, ума Паретия или властности Арунтая.

Самый идеальный, недостижимо-прекрасный вариант — очутиться в лесу Эсаллар, рядом с Возлюбленной. Но этого ему не смогут дать никакие чары. А если бы могли… Иногда Фарису казалось, что за такой шанс он пошёл бы и на сделку с Хаосом.

— Мы остаёмся, — мрачно заключил Арунтай. — В крайнем случае — двинемся на юг, попробуем пробиться к Паакьярне и побережью… Гесис-Монт, возьми троих братьев и отправляйся с ними в разведку к Лесу. Паретий-Тунт, мне надо обсудить с тобой пророчества о Хаосе. Теперь по ночам вокруг стоянки будут выставлены дозорные с оружием. Фарис-Энт… — Арунтай помедлил, словно вдруг смягчившись. — Пусть твои раны затянутся как можно скорее. И, ради Порядка, не делай глупостей.

ГЛАВА XXVIII

Корабль. Граница Северного и Восточного морей

Шун-Ди снова плохо спал ночью, поэтому чувствовал себя вялым и утомлённым. В первые дни на борту сон всегда приходит неохотно; к этому он привык. И телу, и разуму трудно, покинув сушу, сполна осознать, что под конструкцией из досок и гвоздей нет ничего, кроме громад тёмной, ледяной, напитанной солью воды. Потом, постепенно, возвращается спокойствие: что-то внутри разжимается, одаривая приятным теплом — будто бы он хорошо, впустив в душу каждое слово, помолился Прародителю.

Дело было не в качке, не в ветре и не в скудной, сухой пище. В торговых рейдах — особенно после смерти опекуна — Шун-Ди угнетала именно эта ни на что не похожая, морская заброшенность. Ощущение, что ты один в Обетованном, маленький и жалкий, и никто, нигде не ждёт тебя, а вокруг — лишь синяя пустота.

Так было до путешествия на запад. Оказавшись вновь в Минши, Шун-Ди пока совершил только одно, особое плавание — с Лисом и Инеем, на «Русалке». Там, по понятным причинам, ему было не до анализа своих ощущений и страхов: даже не зная о том, что советники поручили Сар-Ту, и о храбром, великодушном выборе капитана, Шун-Ди исходил тревогой. Но с ним рядом был Лис, они вместе спасли от вельмож крылатого сына Рантаиваль — и в снах лучились светлые, умиротворённые краски.

Теперь всё иначе. С грустной улыбкой Шун-Ди вдруг понял, что часто повторяет этот надоевший мотив. По крайней мере, с тех пор, как они добрались до Кинбралана…

Он сидел в каюте Уны, которая, раздражённо кусая губы, в третий или четвёртый раз выводила на руке ряд символов. Шун-Ди не знал, что они означают — да и не хотел знать. Это удел магов и Отражений.

Знаки испускали слабое зеленоватое свечение, и зеркало на поясе Уны откликалось точно таким же. Однако ничего не менялось: порез от ножа Лиса не затянулся.

— Проклятье, — шепнула раскрасневшаяся Уна. Шун-Ди удивился (кто бы мог подумать, что она бывает такой несдержанной?), но не подал виду. — Это очень простое заклятие… У меня получалось лечить царапины. А однажды — ожог.

Выглядит так, словно она оправдывается. Шун-Ди растерялся. Он ведь не Лис и не лорд Ривэн, чтобы Уну всерьёз заботило его мнение.

— Я верю, — ободрил он, протянув девушке чистую повязку и баночку заживляющей мази из своих запасов. — Возможно, мешает что-то другое.

— Другое — то есть не моя бесталанность? — Уна взяла мазь, но на бледных щеках по-прежнему розовели пятна досады. Утро за утром она пыталась исцелить свой порез при помощи магии — и Шун-Ди видел череду её провалов. — Например?

— Что ж… — Шун-Ди потёр переносицу и взглянул на Инея — тот увлечённо играл с лентой Уны. В каюте дракончику было тесно, от скуки и возмущения он принимался биться о стены, пискляво рычать или выпускать клубы пара, так что хозяйке приходилось целыми днями гулять с ним по палубе. Шун-Ди не любил рассуждать о магии — как и вообще обо всём, в чём не разбирался, — но это подозрение у него назрело уже давно. — Это необычный порез. Часть магического обряда, плата за чары… Может быть, русалкам зачем-то нужно, чтобы он не затягивался. Русалкам или тем силам, что… подтолкнули их.

Смазывая запястье, Уна подняла глаза; Шун-Ди всё ещё беспокоила их тёмная синева.

И то, как Лис подвержен (сколько бы ни отрицал) её притяжению.

— Я не думала об этом. Спасибо. Возможно, ты прав, — Уна усмехнулась уголком рта. Пальцы левой руки не послушались её, и узел на повязке разошёлся. — А возможно, я просто неумёха.

— Помочь?

Шун-Ди пересел со складного стула на койку Уны. Он затянул узел крепко, но бережно, стараясь не касаться кожи. Рука Уны была очень тонкой, и всё-таки — лишь слегка тоньше, чем у Лиса… Тоже хрупкая, но не безвольная.

Глупые уподобления.

Шун-Ди ещё раз представил миг, когда Лис оставил этот порез — залитый звёздным светом, решительный — и поспешно прогнал его образ. Идиот. Уна зачем-то опять поблагодарила его и отняла руку.

Белый корабль нёс их легко и стремительно — точно ничего не весил, сотканный из пены и взвихренного воздуха. Каюты были чистыми и просторными, трюм — вместительным; палуба сверкала серебристой белизной, как присыпанная снегом равнина. (В Минши Шун-Ди ни разу не видел снега (хотя, говорят, иногда он и выпадает — в горах и на северных островах), но благодаря поездкам в Хаэдран узнал пейзаж зимнего Ти'арга). Из той же странной, чуть светящейся изнутри древесины состояло здесь всё, от кормы до носа — мачты, перила, лесенки… В трюме Лис отыскал запасы: воду, сухари, пресные пшеничные лепёшки, вяленую ягнятину и (спасибо вам, духи-атури моря) несколько пыльных кувшинов вина. Диковинное на вкус вино, по оценке Шун-Ди, не уступало и лучшим миншийским сортам.

Шун-Ди не знал, каким маршрутом они плывут, но догадывался, что их молчаливые покровительницы с рыбьими хвостами подбирают самые удобные течения и обходят рифы. Золото боуги и кровь Уны, видимо, пошли впрок. Лис, как и он, не говорил на языке русалок, но уверял, что те обеспечат короткий и безопасный путь через океан. Шун-Ди только рассеянно кивал в ответ. Магия завораживала и манила его, но корабль без гребцов и штурвала, без единой соринки, неровной щепки, разошедшейся или подгнившей доски… Такой корабль не внушал ему, купцу-мореходу, доверия.

Что до русалок, они ещё в экспедиции показались Шун-Ди самыми загадочными из жителей запада — отчуждёнными и бесстрастными, будто сама вода. Их не печалило и не радовало ничего за пределами моря; а кто знает, как живут они у себя на глубине? Есть ли на дне коралловые города и замки, как в песнях менестрелей и детских сказках? Какие там законы, запреты и обычаи? Лис — и тот бы не смог рассказать. Разве что выдумал бы: уж в этом он мастер.

— Лорд Ривэн сказал, русалки привели такой же корабль к нему и… — Уна запнулась, как всегда запиналась на этом имени. — Лорду Альену. Но они не достигли запада.

— Почему?

— Попали в шторм где-то в Восточном море. Их выбросило на берег Минши.

— На какой остров? — оживился Шун-Ди. Мысль, что родной отец Уны, тёмный маг и Повелитель Хаоса, мог случайно встретить его мать или даже его самого — мальчишку, — была пугающей, но занятной. — Не Маншах?

— На Рюй.

Что ж, не легче. И почему все пути всегда ведут к дому — тем более, изначально не своему? К месту, с которым он связан лишь золотом и ненавистными узами долга?

— Там их держал в плену какой-то рабовладелец… Ох, прости, — Уна мельком взглянула на его клеймёный лоб и тут же отвела глаза. — Не хотела напомнить тебе… о временах до вашего Восстания.

Шун-Ди через силу улыбнулся.

— А я и не хочу забывать. Моё детство, моё прошлое — ничуть не хуже, чем любая другая судьба.

Он солгал. И Уна, скорее всего, поняла это.

— Конечно, — она помолчала, задумчиво укачивая перевязанную руку в здоровой. Прядь волос, по длине и гладкости не уступавшая русалочьей, выбилась из пучка на затылке и чернела на простыне. — До Лэфлиенна лорд Ривэн доплыл на корабле, который создала иная магия. О её природе он не распространялся, но догадаться несложно.

— Тёмное колдовство?

— Да. Тёмное колдовство бессмертных, с кем боролся лорд Альен.

Иней выплюнул изрядно пострадавшую ленту, уркнул и вспорхнул к Уне на колени. Он уже едва умещался на них — но всё равно блаженно вытянул шею, когда Уна, просветлев лицом, почесала мягкие чешуйки за его ушным выступом. Серебристое крыло задело ногу Шун-Ди, и он почти обрадовался этому.

— Боролся и победил, — напомнил он, чтобы поддержать Уну. При посторонних она всё ещё пыталась казаться сильной, но, как только разговор заходил об отце, становилась маленькой девочкой — запутавшейся и одинокой. Мало что связывало эту девочку с леди Тоури, наследницей древнего ти'аргского рода, и ещё меньше — с той жёсткой, умной, уверенной женщиной-политиком, образ которой неожиданно проступил в порту Хаэдрана. Шун-Ди до сих пор не мог забыть, как оторопел, увидев Уну такой…

И как Лис ни капли не удивился.

— Да, так говорят.

— Так говорят все на западном материке, — подхватил Шун-Ди, чуть приукрашивая: кентавры и боуги не любили упоминать Порядок, Хаос и Повелителя при чужаках, а Двуликие и вовсе отмалчивались. — Альен Тоури изгнал тех бессмертных, запертых магами прошлого. Изгнал и спас Обетованное.

Уна переплела пальцы в замок над головой Инея; в предвкушении новой игры дракон раздул узкие ноздри.

— Трудно представить, что это удалось одному человеку, да?… — её губы перекосились — скорее судорогой, чем усмешкой. — Лис твердит: драконы знают, как вернуть его в наш мир. И лорд Ривэн согласен. Потому, думает он, мать Инея и послала мне яйцо.

— А сама ты как думаешь?

Раньше Шун-Ди не замечал у Уны этого порока, гораздо больше присущего ему самому: прятаться за мнением других, неловко отшучиваться, скрывая своё замешательство или страх.

— Иней никогда не говорил со мной, — не сразу ответила Уна, проведя пальцами по самому крупному гребню на спине подопечного. — Иногда я вижу образы из его сознания — цвета, звуки… Могу судить о том, что он чувствует, в каком он настроении. Но не слышу речи.

— Ещё рано. Он подрастёт, — утешил Шун-Ди. — Взрослые драконы сумеют помочь тебе.

Или никто в Обетованном не сумеет.

— А что потом? — тихо спросила Уна. Иней попробовал было погрызть зеркало у неё на поясе, но быстро прервал атаку. — Моя мать во многом права. Зачем я ищу его? Что скажу, когда мы встретимся? Понятия не имею, — она повернулась к Шун-Ди. — Разве это не смешно?

— Не смешно, — отозвался он — сначала (почему-то) на миншийском. Потом исправился и с извинениями повторил на ти'аргском.

Смешного мало, на самом деле. Он ведь тоже не знает, зачем бросил всё и сбежал вслед за Лисом…

И что будет делать, когда — не если — Лис покинет его. Когда заберёт с собой золото солнца, и шёпот океана, и лиру со злобными шутками. А заодно — отчаянную, захлёстывающую с головой любовь к жизни.

Наверное, всем людям (да что там, всем смертным) свойственно совершать бессмысленные поступки. Зачем? Даже Прародитель вряд ли объяснит.

— И мне не хочется убеждать драконов помочь лорду Иггиту, — уже спокойнее прибавила Уна. Видимо, приступ откровенности подходил к концу. — Так мы развяжем новую войну, и она будет страшной… Король Хавальд слишком силён. Ти'арг потонет в крови, — она покачала головой. — Никогда у меня не было желания влезть во всё это.

А у меня и подавно.

Неужели Уне всё-таки не чуждо высокомерие и она не видит очевидного — что Шун-Ди помогает ей только из-за Лиса и ради него?

— Ты всё равно не можешь управлять «коронниками», ибо их воля прочна, а убеждения просты, как… — Шун-Ди замялся, подбирая достойное окончание для оборота. Временами он забывал, что вне Минши таким образом лучше не говорить. — …Как преданность собаки хозяину. Они хотят отвоевать свободу Ти'арга и будут идти к этому — до победы.

— Или до смерти, — мрачно уточнила Уна.

Шун-Ди кивнул.

— Именно. Поэтому, каким бы ни был итог наших переговоров на западе, лорд Иггит рано или поздно поведёт своих людей против наместника. В этом я не сомневаюсь. Так что не тяготись чересчур сильно.

Иней взлетел с колен Уны и вмиг очутился под потолком каюты — лишь сверкнула чешуя лап.

— Не стану тяготиться. Пусть я не могу управлять «коронниками»… — голос Уны вильнул, а в её чертах Шун-Ди вдруг почудилось что-то от Лиса. — Они тоже не могут управлять мной.

* * *

Время тянулось однообразно и бессодержательно. К полудню, ближе к концу Часа Обезьяны, Шун-Ди поднялся на палубу вместе с Уной: они смотрели, как Иней парит над волнами, точно диковинная чешуйчатая чайка, и путается крыльями в канатах, когда его угораздит попасть в паруса. Паруса были ослепительно-белыми, без единого пятнышка — совершенными, как и всё судно. От ветра они равномерно надувались, подобно щекам великана, — и, являясь чем-то иным, нечеловеческим, навевали жуть.

Русалок, влекущих корабль, не было видно. Лорд Ривэн бродил вдоль палубы, то вслух считая шаги, то нервно почёсываясь; он был бледен и нередко прикладывался к кубку с вином — приметы морской болезни, которые Шун-Ди разглядел уже в первую ночь плавания. Странно, когда богатый и опытный политик не переносит моря: ведь ему не раз, наверное, доводилось совершать подобные путешествия — пусть даже по рекам Дорелии, между городами… А впрочем, не ему об этом рассуждать, спохватился Шун-Ди. Не ему — безродному человеку с пером павлина, выжженном на лице, — гордиться чем-либо перед лордом, который к тому же занимает столь высокое положение в своём королевстве и которого окружает гремящая гонгом слава. Перед тем, кто осмелился бросить всю свою жизнь — все хочу и должен — ради того, чтобы помочь дочери старого друга.

Куда более благородные и осмысленные мотивы, чем у него самого… Шун-Ди вздохнул и тактично отвёл взгляд от лорда, терзаемого тошнотой.

Лис стоял на корме в обнимку с лирой и лениво перебирал струны, напевая что-то себе под нос. Судя по недовольству слушавшей его Уны, песню он опять подобрал или слишком смешную, или слишком честную. Ветер доносил до Шун-Ди не всю мелодию — лишь отдельные ноты, дремотные и скользящие стоны струн, — но этого было достаточно, чтобы узнать ту обманчиво-ласковую насмешку, с которой умело вёл себя только Лис. Сегодня он нацепил поверх ти'аргской рубашки безрукавку из красного бархата. Это делало его похожим не на менестреля, а на младшего сынка лорда, проигравшегося в кости, миншийское тианго или (о глумливая реальность…) в «лисью нору».

Уже в песнях Лиса, которые Шун-Ди слушал на западе — под флейту одного из участников посольства или под простую дудочку, вырезанную из тростника, — была какая-то таинственная сила. Возможно, они сливались с мелодией Лиса в целом — с ритмом его дыхания, речи, человечьей походки и поступи точёных золотистых лап… А возможно, Шун-Ди так только казалось. Как бы там ни было, Лис всегда жил в музыке, сам был музыкой — включая дни, когда выслеживал мышь в подлеске, и ночи, когда зубами переламывал шею куропатке или вороньим птенцам. Это отдавало чем-то прекрасным и невыносимо печальным.

Лис прервал песню, вытянул длинную шею и прищурился, внимая словам Уны. Та говорила быстро и тихо — Шун-Ди не разбирал. Покивав, Лис дёрнул струну с самым низким тоном; звук угрюмо растворился в плеске волн.

— О, догадываюсь, кто это может быть… Интригующе. Интригующе и волнующе.

— Почему? — Уна потёрла худое плечо под рукавом блузы. Ветер швырял её волосы в лицо Лису, но тот и не думал подвинуться.

Почему-то от этой подробности Шун-Ди стало неприятно — точно от едва ощутимого изъяна, закравшегося в узор на шёлке или в гайю. Ответ Лиса слушать не хотелось. Он снова развернулся к перилам. В воде мелькнула бледная, изящно прогнувшаяся спина под кипой зелёных прядей… Вот и они.

— Шун-Ди-Го! Отчего ты сегодня один, как сумасшедший отшельник?

Шун-Ди проигнорировал окрик Лиса. Вмешиваться в чужие разговоры — дурное дело, причём не только согласно учению Прародителя. Притвориться, что не расслышал из-за ветра. Да, точно.

— Шун-Ди Благовоспитанный и Благонамеренный! — не унимался Лис; его голос, звонкий и вместе с тем мягкий, разнёсся над палубой. — Чем ты так занят? Считаешь овечек из пены?

Как жаль.

С улыбкой досады Шун-Ди обернулся: Лис махал ему, ухмыляясь во весь ряд ослепительно-белых зубов. Устоять против оборотня — дело нелёгкое; и он сдался.

— Овцы часто возникают у тебя в речи, — отметил он, приблизившись. Белые доски ни разу не скрипнули под ногами. — Тоскуешь по ти'аргской ягнятине?

— Скорее уж — по ти'аргским трактирщицам, — Лис подмигнул. Уна осталась невозмутимой и смотрела строго на Инея. — Ягнятина в Дорелии куда сочнее, как и трава на пастбищах… Не так ли, милорд? — он окликнул лорда Ривэна, сложив руки у рта, и Шун-Ди понял: этот сбор — неспроста. Лису надо сообщить что-то им всем, иначе он охотно продолжал бы любезничать с Уной — хоть до самого Часа Соловья, до глубокой ночи.

— Беседуете о Дорелии?

Лорд Ривэн тоже подошёл и затравленно улыбнулся, борясь с тошнотой. Вблизи было видно, что на щеках у него появились ямы, а глаза обвели тёмные круги.

— О, если честно, не совсем. По-прежнему ти'аргские дела, — Лис осклабился. — Лорд Иггит, оказывается, поведал этой юной даме кое-что интересное о дражайшем наместнике и его подручных. И в… хм… стиле одного из них я, кажется, узнал стиль своего знакомого. Заочного знакомого.

Шун-Ди обеспокоенно огладил бородку (пока он так и не осмелился сбрить её — сколько бы Лис ни потешался). Знакомый оборотня, да ещё заочный, в Ти'арге и прислуживает наместнику… Вряд ли это хорошая новость, видит Прародитель. Очередной зловещий узелок на нитях судеб и событий — именно от таких, как верят в Минши, зависит больше всего.

— И кто он такой?

— Убийца, — Уна ответила раньше, чем Лис начал острить. Она была серьёзнее и грустнее, чем утром — и вообще за время их знакомства, казалось, стала старше года на два. — По приказу наместника он расправился с Нивгортом Элготи, другом моего… — она вытянула руку, чтобы поймать на локоть Инея; точно ручную обезьянку или попугая, мельком подумалось Шун-Ди. — …моего несостоявшегося мужа. Думаю, он мог претендовать на роль лидера «коронников» с теми же основаниями, что и Р'тали.

— А значит, и на трон, — тихо сказал лорд Ривэн. Похоже, политические дрязги отвлекали его от тошноты.

Уна кивнула и добавила:

— Он перегрыз Элготи горло и разорвал живот. «Коронники» поклялись отомстить.

Наслаждение от убийства, от бесполезной жестокости… Гадость. Извращение закона — каким бы он ни был, священным или людским. Рука Шун-Ди потянулась к чёткам, но мысленно он спросил себя: почему же тогда Лис, не стесняющийся азарта на охоте, ни разу не вызвал у него отвращения? Чего стоят такие неустойчивые нормы?

— Я слышал это от лорда Иггита, — выдавил он, — но подумал, что наёмник просто прихватил с собой большую собаку и представил всё как несчастный случай… Лис, ты уверен?

Лис бесцеремонно сунул лиру Шун-Ди — покрытый лаком инструмент нагрелся от его пальцев, — выгнулся, подтянулся и уселся на перила верхом. Море внизу явно не было для него помехой. Близился Час Краба, и солнце, уже перешедшее зенит, огнём золотило его лёгкие космы.

— Ну, ни в чём нельзя быть уверенным, Шун-Ди-Го… Помимо случаев, когда ты голоден или хочешь вздремнуть, конечно. Но это точно его почерк — да простят меня каллиграфы Ти'арга и Минши. Он весьма… — Лис цокнул языком, подыскивая слово. — Изобретателен в работе. И любит производить впечатление.

Как и ты, — пришло в голову Шун-Ди — наверняка одновременно с Уной. Он вздохнул.

— Наёмник?

— Ах, вот бы только!.. Если слухи о нём не врут, он берётся вообще за что угодно. От мелких краж и похищений богатеньких девушек, — (Уна враждебно покосилась на Лиса), — до доставки писем и гончарного дела… И за убийства, само собой: в них он непревзойдённый мастер. За всё, что развлекает его. На западе — по крайней мере, в моём племени — у него репутация наррэн дирле. Ты должен помнить, Шун-Ди-Го, кто это такие.

Уна и лорд Ривэн воззрились на Шун-Ди в ожидании пояснений. Он вовсе не считал себя знатоком языка Двуликих (так — нахватался кое-чего) и, смутившись, сообразил не сразу.

— Кажется, так называют тех, кто ввязывается в сомнительные истории, чтобы не скучать?

Лис прыснул в кулак, а потом расхохотался. Лорд Ривэн неуверенно улыбнулся, Уна же взглянула на оборотня с изрядной долей презрения.

— Отличная формулировка. Ты, как всегда, точен, Шун-Ди Вежливейший. Да, можно сказать так. Или те, кто ищет приключений на свою голову, — спрыгнув с перил, Лис деловито забрал лиру. Шун-Ди знал: непоседливость друга усиливается, когда тот пытается скрыть волнение. — Именно чтобы не скучать. Это важно. Тхэласса тем и прославился: ему часто бывает скучно. Ум исследователя и злоба насильника, — Лис мрачно усмехнулся. — Многообещающее сочетание.

— Тхэласса — оборотень? Ох, прошу прощения, — лорд Ривэн чуть поклонился. — Двуликий?

— Да, из племени снежных барсов. Он намного старше меня. Был среди тех, кто покинул Лэфлиенн ещё до того, как пали магические заслоны между материками. Мало кому это удавалось.

Лорд Ривэн улыбнулся, будто вспомнив давнего друга, и довольно сморщил кривоватый нос.

— К примеру, Зелёной Шляпе.

— Верно. И Тхэлассе Си Аддульману, — Лис дёрнул струну. — Таково его имя на нашем наречии. На западе он — знаменитость, хоть и своеобразная. Одиночка, добровольно ушедший из своей стаи, — он ущипнул другую струну, соседнюю, так что они зазвучали в унисон. — Это редкость. Понятия не имею, какие у него цели, если они есть: он служил то одному, то другому хозяину и всякий раз доставлял неприятности.

— Уже в Великой войне? — спросила Уна.

— И раньше тоже. В последний раз, я слышал, Тхэлассу видели в бою на границе Кезорре, в каком-то набеге шайальдцев… Не знаю даже, на чьей он был стороне, — к двум струнам присоединилась третья, и созвучие их было сладким и жутким, как отравленный мёд. — Как бы там ни было, если сейчас Тхэласса работает на Альсунг и наместника, «коронникам» придётся невесело.

— Нам придётся невесело, — веско исправила Уна. Иней дружески куснул её за повязку на руке. — Я дала слово помочь им.

— Если кое-какие упрямые типы из Лэфлиенна будут не против, — ухмылка Лиса стала подначивающей. — А этого и я не могу гарантировать. С Тхэлассой лучше не связываться.

Обстановка на палубе сделалась напряжённой — вопреки безмятежному, солнечному дню. Лорд Ривэн прижал ко рту платок и на секунду отвернулся, но затем (очень по-придворному) сделал вид, что ничего не произошло.

— Но ведь этот Тхэласса в любом случае не выстоит против целой армии, — сказал он — будто бы искренне переживал за Ти'арг… Дорелиец. Шун-Ди трудно было в это поверить. — Если Иггит Р'тали соберёт всех своих сторонников, а мы к зиме подоспеем с подмогой…

— То всё может провалиться, милорд, — развязно сообщил Лис. — Я бы не утверждал, что Тхэласса Си Аддульман «не выстоит против армии», особенно при поддержке альсунгских вояк и рыцарей наместника… Смотрите-ка, с русалками что-то не то.

Шун-Ди бросил взгляд за борт — на трёх или четырёх русалок, плывущих вслед за кораблём, под кормой, — но из головы у него не выходили слова Лиса. Первое племя Двуликих, с которым он установил хоть какой-то контакт во время путешествия, было волчьим. Титул вожака носил белый волк с красными глазами — альбинос. Белый, как кости или как солнце в жару над скалистыми берегами острова Маншах…

Как смерть.

Волки-оборотни тогда напали на них из засады: вылетели из зарослей папоротника и низкорослой туи так тихо и быстро, что никто не оказал должного отпора. Если бы не огненные шары и молнии Аль-Шайх-Йина, старого мага — пожалуй, единственного в группе, кто относился к Шун-Ди с симпатией, — в лэфлиеннском Лесу, что раскинулся почти на весь материк, осталось бы лишь несколько растерзанных трупов. При условии, конечно, что оборотни побрезговали бы падалью.

Переговоры с ними заняли несколько дней. Шун-Ди, на первых порах объяснявшийся в основном жестами, возвращался в свою палатку измотанным — словно, превратившись в слугу или крестьянина, в кого-нибудь с именем на Дун, Ту или Иль, таскал на погрузку мешки риса и ящики с апельсинами. Двуликие держали себя в руках, и жизни послов больше ничего не угрожало, но Шун-Ди до сих пор не любил вспоминать то время. Во всяком случае, в племени Лиса всё прошло гораздо доброжелательнее — пусть и с теми же итогами.

В общем, Шун-Ди видел, как дерутся Двуликие. Он желал бы, но не смог забыть оборотня-журавля (да простит провидение это суетное существо), который чуть не выклевал ему глаза, заподозрив в ухаживаниях за своей сестрицей. А Лис, преследующий жертву на охоте, по-прежнему иногда снился Шун-Ди.

Страшно представить, что сможет — и захочет — натворить оборотень на службе у наместника. Даже не беря в расчёт любовь Лиса к преувеличениям и байкам на грани грубого вранья и изящной выдумки. А если это и вправду тот, кто так тревожит Лиса и (очевидно) интересует его… Шун-Ди перестал бороться с собой и взялся за чётки.

— Вон та, впереди, что-то держит! — воскликнул лорд Ривэн, с любопытством прильнувший к перилам. Шун-Ди заметил, что к русалкам его толкает примерно та же нездоровая сила, что к Уне. Это было нечто нервно-жаждущее, ничуть не похожее на страсть мужчины к женщине.

Страсть. А разве мне, Шун-Ди Благонамеренному, дано понять, что это значит?

— Что-то блестящее… Не могу разглядеть…

— Украшение. Я смутно его припоминаю, — сказал Лис, самый зоркий из них. Жёлтые глаза пытливо скользнули по Уне. — Недостойный менестрелишка имел честь его видеть, не так ли?

Уна молча отпустила Инея покружить над водой. Он никогда не улетал слишком далеко; к тому же вчера им попалась стая «летающих» рыб — тех, что в Минши зовут морскими птицами, — и дракончик со счастливым рыком ловил их зубами. Шун-Ди долго любовался бешеной пляской пара и серебра.

— Это мой кулон, — согласилась Уна, взглянув на серебряную цепочку. Русалка приподняла над волнами ладонь с перепончатыми пальцами и трясла ею, шипя что-то на своём немыслимом наречии; с синего камня капала вода. — Я отдала его им… В ту же ночь, когда мы отчалили.

— Зачем? — удивился лорд Ривэн. — А если это опасно?

— Они просили, — Уна постучала по перебинтованному запястью. — Как и об этом. Думаю, я не имела права отказать.

— Имела… И как ты поняла их?

Уна пожала плечами. Дорелиец заглянул ей в лицо и встретил там что-то, заставившее его почтительно сникнуть. Шун-Ди ни за что не предположил бы, что этот усталый, ссутулившийся человек в простой одежде — всесильный лорд Заэру.

— Дар и кровь, — шепнул он. — Ну да. Правильно.

— Лови свой подарок, — Лис с шутливой снисходительностью похлопал Уну по спине; она отшатнулась, как раздражённая кошка. — Русалки редко делятся своими чарами. Ты явно им полюбилась.

Несколько мгновений Уна и русалка смотрели друг другу в глаза; Шун-Ди вспомнился их переглядковый поединок с хозяином «Зелёной шляпы». Так же давяще, требовательно и не моргая.

Потом русалка подплыла ближе и растянула в улыбке тонкогубый рот. Зубы у неё были мелкими и острыми, точно у щуки. Наверное, это выражало дружбу — но получилось жутко; однако Уна улыбнулась в ответ. Шун-Ди вдруг подумал: мало кто из знакомых ему мужчин может похвастаться её храбростью…

Уна кивнула, будто отвечая на беззвучную реплику. Шун-Ди почувствовал в воздухе гудящее, предгрозовое напряжение — как в порту Хаэдрана или на западе. Магия.

Русалка размахнулась, раскрутила цепочку, и Уна, подавшись вперёд, поймала мокрый кулон. А затем прижала руку к сердцу: благодарность, понятная всем смертным.

— На вид он не изменился, — сказал лорд Ривэн, боязливо рассматривая сапфир. — Уважаемый Лис, почему «делятся чарами»?…

— Спрашивайте хозяйку, милорд, — Лис кокетливо приосанился и одёрнул красную безрукавку. — Хоть мне и невыразимо приятно слышать от Вас «уважаемый».

— Потому что на нём теперь заклятие, — глухо, как бы самой себе, проговорила Уна. — Не знаю, какое именно… Только чувствую — что-то связанное… С водой.

Она часто задышала и закашлялась, зажав в ладони кулон; потом пошатнулась, и лорд Ривэн едва успел подхватить её.

Шун-Ди осторожно коснулся лба под рябью чёрных прядей.

— У тебя жар, Уна. Лучше полежать. Я поищу укрепляющее снадобье…

— Я донесу тебя, — протараторил лорд, отбирая у неё кулон. — И вот это отдам попозже.

Уна высвободилась из его объятий.

— Дойду сама, спасибо. Благодарю, Шун-Ди, но у меня пока есть са'атхэ — зелье силы… А кулон верните, милорд. Это подарок дяди, и я не стану больше снимать его.

За её спиной Иней взмыл над палубой, раскинув кожистые крылья. В пасти у него исчезла обречённая рыбёшка.

ГЛАВА XXIX

Ти'арг. Академия

Ветер выл снаружи, словно предвещая беду — так отчаянно, что дрожали тонкие стёкла окон. Из ближайшего окна, за складками светло-серых портьер, наместник Велдакир видел облетевшие кусты, грязь вперемешку с листьями и маленький фонтан, который слуги уже выключили на осень. Над чашей фонтана восседала каменная сова — символ знаний, Академии и Ти'арга вообще. Наместник помнил, как при строительстве резиденции не устоял перед соблазном и заказал для сада сразу три таких безделушки. В фонтанах, конечно, нет проку, но это всё же не бестолковая роскошь, когда-то любимая Тоальвом Немощным. С натяжкой можно сказать, что созерцание красоты полезно для здоровья…

Здоровье, впрочем, разочаровывало всё больше, обманывая даже трезвые прогнозы наместника. Первый месяц осени выдался ненастным; из-за непрерывных дождей и ветров к боли в правом боку добавлялась ломота в позвоночнике — кара всех, кто пережил пятый десяток. По ночам наместник лишь на пару часов забывался некрепким сном, наглотавшись обезболивающих снадобий. Порой лекарства не помогали. Тогда он лежал до утра, уставившись в темноту, мысленно перебирая пакости «коронников», или пытался предугадать следующие шаги Хавальда и Ингена Дорелийского в Великой войне.

Сегодня был День Просителей, что совершенно не радовало наместника. Раз в два месяца он прилежно принимал купцов и торговцев, крестьян и лордов, писцов и профессоров Академии, жрецов Льер, Эакана или Шейиза (мрачные жрицы Дарекры покидали свои храмы только в исключительных случаях), рыцарей и ремесленников-горожан… Выслушивал просьбы тех, кто не нашёл справедливости в суде либо просто был чем-то недоволен. Многие века так поступали все градоправители Академии, а затем и в других городах Ти'арга с них стали брать пример. Но наместник так часто осторожничал и так редко мог оказать хоть какую-то действенную помощь, что уже в первый год власти перестал видеть смысл в этом обычае. Большинство жалоб, естественно, касалось альсунгцев и альсунгских порядков в Ти'арге; чуть меньше — налоговых сборов, произвола некоторых лордов и закона о запрете на магию. (Число последних, однако, уменьшалось с каждым годом — операция, проведённая на теле Ти'арга, приносила свои плоды). Так или иначе, ради просителей наместник не имел права распалять конфликт с Хавальдом, его двурами или богатейшей аристократией, которая всячески поддерживала Альсунг. Настраивать против власти купцов или глав ремесленных гильдий ему тоже не хотелось — поэтому бедняки обычно уходили из резиденции ни с чем. Наместник не давал обещаний, если знал, что не сможет сдержать их; в то же время и уклончивости ему было не занимать. Многие из его знатных — да и не очень — пациентов когда-то не были готовы узнать правдивый диагноз. Уклончивость вырастил опыт.

На бело-голубой, цветов Альсунга, ковровой дорожке стоял очередной проситель. Пожилой фермер с проседью в бороде и глубоко посаженными, покрасневшими (злоупотребляет элем?…) глазами. Судя по плавной речи — с южных земель; вертит в руках тканевую шапку так яростно, что за неё страшновато.

Наместник Велдакир заглянул в записи секретаря. Уже тридцать девятый… А сколько их там ещё, перед дверями большого зала?

— Звать меня Сардер, господин наместник, — бубнил фермер. — От отца получил клок земли, что тот арендовал у лорда Алди. Держу огород, свиней с курами. Возим с детьми яйца и мясо, овощи на продажу. Раньше корова была, так дела лучше шли — тут и молоко, сами понимаете, и сыр, и масло… А потом сдохла, вот незадача. Старуха Дарекра, видно, на нас разобиделась.

— Говорите по делу, — сухо прервал секретарь, подавляя зевок.

Внимание наместника рассеивалось; взгляд бродил по стенам с деревянными панелями и синей обшивкой, по канделябрам с потушенными свечами — он просил не переносить их из дворца Тоальва, но придворные настояли… Кое-где серебро почернело от времени, и пятнышки походили не то на язвы, не то на гарь.

Фермер прижал шапку к груди и широко расставил ноги в грязных сапогах — приготовился к бою.

— Есть у меня дочь, господин наместник. Единственная. Красавица — не налюбоваться, — он вздохнул. — Мия. Шестнадцать лет я её берёг, слова грубого не сказал. Пылинки сдувал. Сами понимаете: сыновья — одно дело, а тут…

Фермер умолк; голос его теперь звучал прерывисто и хрипло. Неужели действительно не лицемерит в надежде на возмещение золотом?… Наместник откинулся в кресле.

— Продолжайте.

— Лорд Алди свёл дружбу с альсунгским двуром, — фермер зыркнул на полотнище за креслом наместника — там со стопки книг скалился гербовый дракон Хавальда. Велдакир уловил знакомый отблеск ненависти в его красных глазках. Ничего нового. Веселье северян… — Уже пару лет как. Ходят слухи, дрались они где-то вместе — когда дорелийцы ещё границы покусывали…

— Говорите по делу, — без выражения повторил секретарь. Он по-прежнему зевал и сгорбился так сильно, что наместник видел его блестящую плешь и мелкие укусы на ней. Вши — возможно, выведенные. Что-то внутри наместника вздрогнуло от омерзения, и он мимоходом удивился: ему ли, лекарю, брезговать простой правдой жизни?

Всё-таки власть изнеживает. Наверное, даже хищной силы Хавальда рано или поздно не хватит, чтобы её побороть.

— Я и так по делу, — огрызнулся фермер. — В общем, стал этот двур наезжать к милорду в замок. По осени — на охоту, зимой на пирушки… Ну, и девушек в деревнях они вместе обхаживали, — он скомкал шапку и втиснул её в карман. — Известно, как всё это делается. Милорду решать, конечно, я б и слова не сказал против… Друзьями дорожить нужно: с ними теплее — Шейиз видит. Да только недавно двур Браго опять нагрянул — с рабами, слугами да оруженосцами, всё как положено — и объехал земли милорда, ровно собственные.

Фермер примолк; под истерику ветра за окнами пауза показалась наместнику зловещей. Двур Браго, владетель равнины Урду по ту сторону Старых гор… Король наделил его землёй за доблесть в битвах с Феорном и Дорелией. Убийца Львов — так прозвали его при дворе Хавальда (ибо больше всех в Обетованном — пожалуй, больше магов и Отражений — Браго ненавидел дорелийцев); но наместник, невольно познакомившись с ним в Ледяном Чертоге, был склонен считать иначе. Хавальд держал при себе Браго, как и многих других дружинников, исключительно ради их боевой мощи и влиятельности в войсках. Больше в этом кровожадном наглеце и задире не было никакого проку. А до чего неумеренные пьянство и похоть!.. Типичный кандидат на смерть от разрыва сердца.

Наместник, разумеется, держал своё мнение при себе, но лишний раз с двуром Браго предпочитал не сталкиваться. Кстати вспомнилось, какими жаждущими глазами он смотрел на рабыню-миншийку, новое увлечение Хавальда, во время последней поездки Велдакира в Чертог.

Видимо, пресытился усладами севера.

— Что дальше? — спокойно спросил наместник. — Насколько я понимаю, он приехал к Вам на ферму?

— Вот именно, — раскрасневшийся фермер кивнул. — Сам, с оравой своих людей. И ведь не откажешь. Побушевали они хорошо: закололи мечами двух моих свиней, забавы ради, бутылку вина забрали, для праздников припрятанную… И всё вопили по-своему: мол, во славу короля Хавальда, — он снова помолчал, отводя глаза. — Это бы ещё ничего. Мы у милорда всякого навидались. Но этот Браго, он…

Оттенок лица фермера из красного превратился в багровый. Сардер по-рыбьи открывал и закрывал рот, словно ему не хватало воздуха.

Секретарь зевнул.

— Если плохо, подождите в коридоре. К господину наместнику очередь.

— Знаю, — еле слышно выдохнул фермер. — Так вот, двур Браго её… Мою девочку… Мию…

Не закончив, он закрыл руками лицо. По толстым мозолистым пальцами сочились слёзы, и наместник почувствовал, как резко и подло усиливается боль в боку.

— Я догадываюсь, — сказал он. — Мне жаль. Богиня Льер очистит и защитит Вашу дочь.

Наместник не верил в это, но должен был произнести. Фермер всхлипнул — с каким-то щенячьим, жалким прискуливанием; его плечи дрожали.

— Мия… Ходила, тихая, вечно к стене жалась… Пела, как птичка… — всхлипнув во второй раз, Сардер трубно высморкался в шапку. Секретарь удручённо вздохнул. — Его слуги связали и держали меня. Я сам видел, как этот альсунгец её… втащил в сарай и…

— Да, — перебил Велдакир, опасаясь ненужных осложнений. — Понимаю. Мне в самом деле очень жаль.

— Ложь.

Вкрадчивый голос прошелестел прямо у него над ухом. Наместник вздрогнул, ощутив на шее лёгкое, пахнущее холодом дыхание.

— Уйди, — велел он одними губами. Тэска усмехнулся и отступил от кресла. Вошёл, вероятно, с улицы, с чёрного входа для слуг: эта невзрачная дверца находилась как раз за спиной наместника. Велдакир ни за что не позвал бы оборотня на День Просителей — но тот явился и без приглашения.

Чего и следовало ждать.

Наместник заставил себя не оборачиваться. В конце концов, это не сложнее, чем терпеть проклятую боль.

— Вы упоминали сыновей, — мягко сказал он. Выслушивание жалобы — что-то вроде осмотра больного: требует предельной внимательности. — Они были там же? Пытались заступиться за сестру?

— Да, но куда ж им против воинов? — всё ещё плачущий фермер развёл руками. — Хилые они у меня, только для торговли с хозяйством и годятся… Младшему и вовсе четырнадцать. Чиркнули по щеке ножом — чуть глаз, господин наместник, не выткнули.

— Снова ложь, — шёпот Тэски был сладок, как материнское убаюкивание; на плеши секретаря проступили капельки пота. — Они испугались и спрятались, чтобы спасти свои шкуры. Лишь отец сопротивлялся.

Наместник вцепился в подлокотники кресла. Ни в коем случае не оборачиваться. Проситель должен видеть, что наместник озабочен.

— Ты-то откуда знаешь? — едва сдерживаясь, прошипел он.

— Наблюдаю.

— Я тоже.

Тэска мурчаще хмыкнул.

— Ты наблюдаешь за плотью, наместник. А нужно — за тем, что глубже. За тем, что творится в его голове.

Да что ты, полузверь, понимаешь в людях?… В глазах на миг потемнело от нового щелчка боли, и наместник вдруг осознал, что чуть не спросил это вслух.

А ещё спустя секунду — что и сам знает ответ. Оборотень старше его и, подобно бедняге фермеру, «всякого навидался». Судя по их беседам, он побывал во всех королевствах Обетованного; о легендарном западе нечего и говорить. Тэска никогда не распространялся о своём прошлом, но его словесные игры вели к таким выводам.

Его лицо и тело совершенны, будто у стихийного духа из прошлого — или у кезоррианских мраморных статуй. Сильный, изящный, как юноша, при мудрости и опыте старика. Снежного барса, порвавшего много глоток.

Он понимал в людях больше, гораздо больше наместника. И это унижало. Существование Тэски стало камешком, который попал в отлаженный часовой механизм жизни наместника — и испортил его. Велдакир больше не был бесстрастным лекарем. Не был готов к смерти.

Всё это вихрем пронеслось у него в голове; ветер прилепил к оконному стеклу грязный кленовый лист. Только нервный кашель секретаря напомнил, что День Просителя ещё не закончился.

— Так что, господин наместник? Двур Браго понесёт наказание? — в осипшем от слёз голосе фермера появилась мольба. — Закон его величества (да продлят боги его дни) не разрешает такого…

Но и не запрещает, — уныло подумал наместник. Но фермеру ни к чему выслушивать лекцию о законодательстве Альсунга, о том, чего фактически нет. Право сильного, клятва либо присяга и родовая месть — вот всё, что по-настоящему работает по ту сторону Старых гор.

Люди Ти'арга для них — такие же рабы, как захваченные в плен дорелийцы, феорнцы или островитяне из Минши. Девушка-простолюдинка, возившаяся с курами и свиньями, не могла рассчитывать на снисхождение Браго.

— Вы обращались к лорду Алди?

— Первым делом, — хмуро закивал фермер.

— И?…

— Он послал меня в бездну Хаоса. И ещё сказал, что за такие выдумки мне впору расцеловаться со старой Дарекрой.

Наместник вздохнул.

— Двур Браго, конечно, свою вину отрицает.

Пунцовое лицо фермера покраснело ещё больше (хоть это и казалось невозможным).

— А чего же её не отрицать, если никто ничего не видел?! Мы с сыновьями теперь клеветниками прослыли, а дочка… — глазки Сардера опять увлажнились, и настрадавшаяся шапка вновь очутилась у него в руках. — Молчит и из дому почти не выходит. Похудела так, что кости торчат. Встанет утром, побродит немного, а потом опять в кровать, отвернётся к стене и лежит, как мёртвая… Найдите управу, господин наместник! На колени встану, ежели надо!

— Не надо, — быстро сказал Велдакир. — Верховный судья Академии поможет Вашему горю. После приёма я напишу…

Оглушительно высморкавшись, фермер вытащил из-за пазухи распечатанный свиток и гордо поднял его над головой.

— А вот, я только что от него. Отклонил он моё прошение. Видно, оттого что виноватый — двур Браго.

Что ж, старикашка судья пока не растерял разум… Велдакир потёр переносицу: большую часть ночи он читал, и она всё ещё чесалась от пенсне. Боль в боку, как ни странно, отступила — будто приход Тэски прогнал её.

Нелепая мысль.

Оттуда, где стоял оборотень, по-прежнему веяло холодом. Наместник строго повторил себе, что причина в непогоде.

— Какого наказания Вы просите? Названный Вами двур состоит в личной дружине его величества и занимает высокое положение при дворе. Я могу подать королю просьбу о пене — полагаю, он согласится, — но Вы должны понимать, что ждать большего…

Наместник осёкся, потому что лицо фермера скривилось в улыбке. В жуткой, напрочь зверской улыбке; слёзы высохли, и на этом лице не осталось ничего человеческого. Из-за спины наместнику снова послышался язвительный смешок.

— Ну, вот уж нет. Не нужны ни мне, ни Мии его деньги. Я прошу его казни.

— Это невозможно, — сказал наместник, не позволив себе колебаться. Тэска, наверное, извращённо упивается происходящим.

— Как так — невозможно? — фермер опустил руку со свитком, но улыбаться не прекратил. — Я сделаю что угодно, господин наместник. Заплачу, поеду в Ледяной Чертог… Я…

— Я не буду требовать казни двура Браго, — с расстановкой произнёс наместник. Секретарь воровато оглянулся, посмотрел на Тэску — и почему-то побледнел. — Его величество никогда не примет это. По законам Альсунга, вина двура не соответствует такому наказанию: девушка жива и, по вашим словам, относительно здорова. Живы и не тронуты все прочие Ваши родственники. Поэтому примите возмещение золотом от короля или от меня лично… Больше я ничем не могу Вам помочь.

Несколько секунд фермер молча таращился то на наместника, то на полотнище с гербом, то пониже — может быть, на Тэску. Невыносимая улыбка не сдвинулась даже на волос, точно приклеившись к лицу. Несуразно огромные сапоги, борода и пресловутая шапка уже не казались забавными.

— Вы свободны, — сказал наместник. — Стража проводит Вас.

Двое стражников, поджидавших его знака у дверей, двинулись к фермеру. Но тот, швырнув на ковровую дорожку свой свиток, сделал нечто невероятное: плюнул в сторону Велдакира.

— Айя! — полушёпотом воскликнул Тэска. Наместник и ненавидел, и разделял восхищение в его голосе.

Плевок, к счастью, не достиг цели, но Велдакир опомнился не сразу. Пожалуй, если бы мужичишка выхватил нож, это бы меньше поразило его.

— Я найду на вас управу. На всех вас. Пойду к лорду Иггиту Р'тали — уж он-то разберётся, кто прав!

Стражники уже подбежали, схватили его за предплечья и поволокли к выходу. Фермер не сопротивлялся. Секретарь промокнул платком лоб.

— С Вами всё в порядке, господин наместник? Приказать арестовать?…

— Нет, всё хорошо, — с усилием поднявшись, наместник подозвал слугу. — Объяви там перерыв. Мне нужно кое-что обсудить.

И он повернулся к Тэске.

Оборотень не улыбался ехидно, как можно было предположить. Он вообще редко улыбался, предпочитая прохладную отстранённость; наместник всё чаще завидовал этой нечеловеческой способности сохранять покой. И сейчас Тэска стоял, прислонившись к полотнищу, почти полностью закрывающему стену. На синем фоне — неподвижная фигура, вся из чёрного и белого, колющая чернотой глаз.

И не только глаз. На поясе Тэски красовалась рапира из чернёной стали. Тонкая и лёгкая, точно лекарская игла… Наместник хорошо помнил, как зашиваются раны, — но не был уверен, что и теперь сумел бы сделать всё как следует.

Рапира. Ему, увы, до невозможности подходит — но где он её взял? В Ти'арге это даже более экзотично, чем миншийские сабли. Хотя Велдакир не разбирался в оружии, ему было ясно: любой коллекционер в Академии или альсунгский вояка немало отдал бы за такую железку.

Может, и двур Браго бы не погнушался.

— Я… отойду ненадолго, господин наместник? — пискнул секретарь, выбираясь из кресла. Как и все в резиденции, он знал о Тэске не больше, чем могут предоставить туманные жуткие слухи — о рычании, якобы доносящемся из его спальни по ночам, о сверхъестественной силе, о мясе с кровью, которое оказалось излюбленным блюдом гостя… Наместник и сам не хотел выяснять, где в них правда, и другим бы не посоветовал.

— Пожалуйста, — разрешил он. Тэска склонил голову набок, будто показывая, что догадался о его намерениях.

— Блестяще, — сказал Двуликий, когда плешивый секретарь, чуть быстрее необходимого перебирая ногами, исчез в дверях. — Нет, правда. Ты говоришь и действуешь, как подобает хорошему политику, господин наместник. Это заслуживает уважения.

Серьёзно — или барс опять издевается?…

Склоняясь ко второму, наместник не стал уточнять и кивнул на рапиру.

— Ценная вещь.

— Красивая, правда? — Тэска рывком отцепил рапиру и широким, почему-то ленивым движением рассёк воздух. Пронзительный звук перекрыл ветер за окнами. — Кезоррианской работы. Ей скоро век, а блестит как новая.

— Я не видел её в коллекции, — Двуликий недоумевающе поднял бровь. — В твоей комнате. Ножи, сабля на стене…

— Ах. Будучи врачом, свой набор инструментов ты тоже величал коллекцией? — смешная старомодность всё ещё проскальзывала в ти'аргской речи Тэски; вот только наместнику больше не было смешно. — Там лишь то, что удобно держать под рукой. Не всё нужно вывешивать на стены.

И он провёл долгим, многозначительным взглядом по полотнищу с драконом. Наместник покачал головой.

— Ты никогда не отвечаешь так, как положено.

— Я отвечаю на все вопросы, что мне задают. Не больше, не меньше.

— И в твою похвалу трудно верить. Мне казалось, ты презираешь политику.

— Презираю? — Тэска пожал плечами, и кончик рапиры вдруг упёрся в кресло наместника — стоя в паре шагов, Велдакир не заметил движения. — К чему? Она меня просто не интересует.

Наместник отвернулся. В нише между окнами белела пустая напольная ваза — одна из тех, в которые каждую весну и лето по его приказу ставили свежие цветы. В голову пришла бредовая мысль: уж не увидит ли он в ней вскоре букет из мёртвых змеек или собственных костей?

— Тот фермер. Думаешь, я поступил с ним подло?

— Это ты так думаешь, раз спросил.

— У меня не было выбора.

— Он всегда есть, — Тэска говорил ровно, но на миг в огромных глазах наместнику померещилась боль. — Совсем всегда, господин наместник. Даже когда умираешь, ты можешь выбрать ту, — новый выпад рапирой — на этот раз в угол, — или иную сторону. Отсутствие выбора есть самообман.

— И самооправдание.

— Временами.

Наместник устало двинулся к креслу: в последние месяцы обязанность выстаивать речи и церемонии стала проблемой… Хавальд прав — пора размышлять о преемнике.

— Если бы по моей вине казнили или убили Браго, то фермера, а заодно и лорда Алди, выставили бы из Обетованного, — сказал он, упираясь ладонями в подлокотники. Они с Тэской теперь стояли лицом к лицу. — В гневе Хавальд страшен: не думает, что творит. Он считает Браго другом, поэтому в отместку мог бы извести и семью Алди, и эту бедную девушку… И сровнять с землёй замок Алдиглан. Ты знаешь, что с него станется.

А ещё Хавальд очень непредсказуем — и мог бы, наоборот, лично снести Браго голову.

Угольные глаза-пропасти пытливо прищурились.

— Кого ты убеждаешь, наместник? Меня или себя?

— Я доказываю, что ты не имеешь права судить. О людях. Обо мне, — наместник медленно выдохнул, глядя в юное, наглое, абсолютно бесстрастное лицо. — О моих решениях. Ты чужой. Ты исполняешь мои приказы, а я плачу за это и даю тебе приют — таким был уговор.

— Хочешь подчинить меня, Велдакир? — Тэска впервые назвал его по имени. Почему-то это подействовало на наместника, как удар по затылку. Он отпрянул: в грудь ему, сквозь бархат торжественной мантии и тунику из шерстяной нити, вонзилось что-то острое… Кончик чёрной рапиры. — Или хочешь этого?

Он только проколол ткань, но сердце наместника пустилось вразгон.

— Это непозволительно, — выговорил он, рассматривая сверкающее, стремительно-узкое лезкие. — Так нельзя.

Тэска наконец-то улыбнулся — как ни странно, вроде бы искренне.

— Неужели? Потому что я «не имею права»? — он отвёл рапиру, скрыв её за спинкой кресла. Наместник до сих пор не понял, почему не позвал стражу. — Ты ведь сам согласен, наместник, что у тебя нет права сидеть на этом кресле, принимать просителей… — Двуликий усмехнулся, смахивая с глаз чёрно-белую чёлку, — …под этим гербом. А у «коронников» нет права согнать тебя с него. А у фермера — отомстить за изнасилованную дочку, — он тихо отступил, уже не глядя на Велдакира. — Это не имеет значения. Разве суть жизни — не в том, чтобы делать нечто непозволительное?

Наместник сглотнул горькую слюну.

— Я хотел попросить тебя…

— …узнать всё об Иггите Р'тали, а после убить его? — скучающим тоном закончил Тэска. Его пальцы всё ещё обхватывали рукоять рапиры — нежно, немного женственно. — Я поразмышляю над твоей просьбой, наместник.

Велдакир громко хлопнул в ладоши, и стражники распахнули двери. Из коридора доносилась болтовня слуг с просителями, ожидающими своей очереди.

— Пока — только над первой частью. Пока не надо его убивать.

ГЛАВА XXX

Корабль, океан к юго-востоку от Лэфлиенна — Лэфлиенн, побережье и холм Паакьярне

…Вьющиеся побеги шевелились: мелко дрожали от голода, тянулись к Уне, стремясь обхватить её за талию, шею или лодыжки. Она пятилась, спотыкаясь о корни в зелёных и чёрных пятнах. Она в панике хваталась то за зеркало, то за кулон, зачарованный русалками, направляющий заклятия воды и льда, — но побеги упрямо ползли.

Уна кашляла. Грудь разрывало от жара, глаза слезились; воздух был желтоватым из-за испарений, поднимавшихся над землёй. Наверное, каждый вдох здесь убивает её, но как перестать дышать?… Побегам эти удушливые облака никакого вреда не причиняли. Уна пятилась дальше и дальше, в глубь незнакомых зарослей.

Почему никого нет рядом? Лорда Ривэна, Инея, Шун-Ди…

Лиса?

Зеркало висело на поясе бесполезным куском стекла. Уна больше не чувствовала в себе Дара. Итак, надежды нет. Она умрёт скоро, так скоро — и через пару минут даже от тела ничего не останется: этот лес слишком голоден.

Как страшно, как не хочется умирать! Уна была готова расплакаться. Никогда бы она не подумала, что расставаться с жизнью так…

Обидно?

Она налетела спиной на что-то твёрдое. Дерево. Стволы здешних деревьев — блестящие, чёрные, как сажа — искривлялись и переплетались вопреки всем законам природы и геометрии. Вот и всё. Уна прижалась спиной к коре, приподнялась на носки — жалко, жалко, чтобы вымолить отсрочку…

И увидела его.

Человек с синими глазами, так похожими на её собственные (ох, нет, зачем себе врать — точно с такими же: жутко), стоял возле дерева, растущего в нескольких шагах левее. Он держал нож, которым сделал надрез на коре; теперь оттуда пенисто, с шипением вытекал зелёный сок. Приложив к дереву склянку, человек собирал туда странную жидкость — до тех пор, пока не заметил Уну.

Он взмахнул ножом, и побеги покорно остановились. Почему-то это не удивило Уну. Она даже не ощутила магию — таким мгновенным и искусным было заклятие.

Она замерла, вдыхая ядовитый пар. Хотелось столько всего сказать, спросить, прокричать и выплакать; она не знала, с чего начать. Она надеялась, что он начнёт первым. Почему он просто молчит?!

— Лорд Альен… — она сделала крошечный шаг. — Отец.

— Не подходи ближе, — тихо сказал он. Голос был прекрасен — иначе и не определить; Уна никогда не слышала ничего более глубокого, ей хотелось бесконечно слушать его. — Это опасно.

— Почему?

Он опять поднёс к струе сока склянку, чтобы она наполнилась до конца. Уна разглядела следы чернил и земли на длинных пальцах.

Он чересчур красив; так не бывает. Оживший фамильный портрет Тоури. И чересчур молод — мог бы быть её старшим братом. Будто бы это…

О да. Чёрная магия.

Поджидая ответ, Уна так волновалась, что у неё свело живот и вспотели ладони. Это жестоко — так долго молчать. Жестоко было уйти до её рождения, не объяснив леди Море ничего о Даре, не покаявшись перед братом…

Красивая, отчаянная жестокость.

— Этот мир пропитан ядом, — лорд Альен приподнял склянку, рассматривая её на тусклом свету. — Тёмные боги правят им. Видишь? Тебе здесь не место, Уна.

Внутри что-то оборвалось.

— Ты знаешь моё имя.

— Конечно.

— Ты знал, что я есть. И никогда не пришёл за мной, — Уна стиснула кулаки; было уже не до красноречия. — Почему ты не пришёл за мной?

Он отвёл свои цепкие глаза и покачал головой.

— Так было правильно. Позже ты поймёшь.

— Неправда! — у неё вырвался хриплый вскрик. — Я и сейчас понимаю!

— Ещё нет, — он перекинул через локоть плащ и шагнул в сторону. — Я очень далеко, Уна. Не тяни меня назад. Мне нельзя возвращаться в Обетованное.

— Значит, я поищу вход в этот мир и выведу тебя.

Он быстро взглянул на неё, будто отмечая что-то в мысленном списке. А затем щёлкнул пальцами, и в облаке испарений закружилась плотная тёмная воронка.

— Как вижу, ты настроена серьёзно. Мне жаль, но ничего не получится: нам будет лучше врозь.

— Ложь. Ты не можешь так думать. Отец, подожди! Отец!..

Надсадно кашляя, Уна бросилась к лорду Альену, но он уже шагнул в воронку — и исчез. А побеги ползли к ней, жадно и отовсюду…

Уна проснулась с колотящимся сердцем, с липкими от пота ладонями. Над ней нависала темнота каюты. Белый корабль мягко покачивался на волнах. Поверх её ног, свернувшись в клубок, спал Иней; его прохладная тяжесть успокаивала.

Но Уне потребовалось несколько минут, чтобы вернуться в настоящее.

Со времён кошмара о розах в спальне матери ей не снилось ничего столь правдоподобного.

Или всё же на этот раз пришёл не сон?

Зеркало нагрелось, но не слишком. Кулон был у неё на шее — и, дотронувшись до сапфира, Уна в очередной раз задумалась, что принесёт ей внезапно возросшая сила… Возросшая благодаря русалкам.

Она ещё не опробовала свои новые возможности: дней шесть или семь пролежала пластом, трясясь в лихорадке. Лис предполагал, что это нормальная реакция на усиление магии. Правда, шутки и глупые присказки, которыми он снабжал подобные замечания, совсем не облегчали Уне жизнь.

Недавно лорд Ривэн рассказал ей, как Альен Тоури укротил бурю. Власть над морем, над волнами, дождём, льдом и снегом… Вот что нашёптывал ей сапфир.

Бред.

Уна осторожно села на кровати. Она действительно видела мир, где он сейчас? Или это игра воображения, принятие желаемого за истину?

Вчера Шун-Ди, зайдя к ней вечером, сообщил, что до западных берегов остались считаные дни. Он и сам, однако, не знал, в какую гавань увлекут их русалки. Уна верила подсчётам Шун-Ди — зато Лису, который утверждал то же самое, совершенно не верила. На днях он позволил себе промурлыкать песенку о пьянстве после того, как Уна упомянула дядю Горо. Песенка вылилась в отвратительную ссору, после которой они не разговаривали.

Не хотелось даже думать о том, кто и как встретит их в конце плавания.

Не хотелось вообще ни о чём думать — только вспоминать этот голос, эти мудрые измученные глаза… Уна провела пальцами по чешуйкам Инея; дракон в ответ дрогнул хвостом.

— Как же мне страшно, Иней.

И вдруг — то ли рык, то ли слово и образ у неё в голове, оглушительно яркие, как серебряный колокол: НЕ БОЙСЯ.

* * *

К вечеру следующего дня, когда небо окрасилось рыжим, красным и золотым — будто ворох разноцветных перьев или одно из несуразных одеяний Лиса, — Уна и лорд Ривэн, стоя на палубе, одновременно увидели землю. Дорелиец расцвёл.

— Берег! О боги, берег! Ну наконец-то! — он хлопнул в ладоши и, кажется, даже чуть-чуть подпрыгнул. Уна смерила его изумлённым взглядом: некрупный, конечно, мужчина — но всё же мужчина, сам владетель Заэру… Такого, при всей подвижности лорда, она точно не ожидала.

— Ратха ан айин тирга! — пропел Лис, растягивая согласные. Он подбежал к ним, облокотился о перила и жадно уставился на тёмный, горбатый кусок суши, который быстро увеличивался в размерах. Длинная смуглая шея Лиса вытянулась, ноздри подрагивали — казалось, он принюхивается.

Уна поняла, что искоса разглядывает Лиса, и торопливо отвернулась. Лорд Ривэн притопывал ногами, как озорной мальчишка; его лицо, испитое морской болезнью, наливалось румянцем.

И верно, у этой земли, должно быть, особый запах… По мере того как корабль рвался вперёд, перед Уной открывалось песчаное побережье с грудами светло-серых камней и бирюзовая, неправдоподобно прозрачная вода в бухте. Побережье постепенно возвышалось, переходя в холм или невысокую гору, густо поросшую соснами. От них, наверное, и исходит смолистый аромат, которым никак не надышится Лис. Вскоре Уна могла различить их разлапистые тёмно-зелёные одежды — немного иной формы, чем в Ти'арге; южная порода — или вообще другие деревья, как в её сне?… Но нет, эти сосны не ядовиты. И стволы их — прямые, стойкие, точно корабельные мачты — не чёрного, а тёплого красноватого цвета.

Солнце садилось за берег, погружая его в темноту. На душе у Уны было до странности спокойно. Теребя цепочку кулона, она задумалась: по такому поводу можно и помириться с Лисом.

— Что это значит? — спросила она.

— О, неужели беспощадная миледи снизошла до меня? День чудес, не иначе! — Лис отнял руки от перил и поклонился с колючей улыбкой. В уголке тонких губ алело полустёртое пятнышко; Уне не хотелось знать, вино это или… нет. — Сейчас, только позову Шун-Ди-Го, чтобы было с кем праздновать!

— Господин менестрель, ведите себя прилично! — шутливо осадил его лорд Ривэн. Он так сиял, что прозвучало это совсем не строго. — Дама поинтересовалась переводом, так извольте ответить… Хм, незнакомый берег. Мы с милордом Тоури причалили не здесь. Хотя я уже не уверен: сосны там тоже были, но холм… Нет, не помню холма. Вы только взгляните, какой закат! И как тихо! Сравнимо ли с нашими портами?

Лис вежливо подождал, пока лорд закончит тараторить, делясь своим счастьем. Точнее, попал в паузу, когда тот переводил дыхание:

— Это значит «земля моего сердца», — Лис вздохнул, и его внимание вновь поглотила бухта. Золотистый профиль Двуликого был чёток, будто отчеканенный на монете. — Лэфлиенн.

Корабль слегка повернул, и Уна почувствовала что-то новое в воздухе. Дрожь магии, давление Силы на виски и на зеркало… Очень решительная дрожь — совсем не то еле заметное трепетание, что изредка ощущается на востоке Обетованного.

— Нужно сказать Шун-Ди, — произнесла Уна, чуя, как потоки чистой магии обтекают её тело и разум. Стало легче и радостнее дышать. — Похоже, мы скоро высаживаемся.

* * *

Недалеко от берега Шун-Ди и Лис сбросили с корабля лодку (тоже, разумеется, белую), и русалки безмолвно окружили её, с неожиданной заботой поддерживая на плаву. Спуститься по верёвочной лестнице Уне помог лорд Ривэн. Как хорошо, что не Лис, — подумала она и сразу растерялась от этой мысли.

Узкий и вытянутый пляж походил на песчаную косу; края суши обрывались на вполне обозримом расстоянии, поэтому Уна предположила, что эта часть материка выступом вдаётся в море: то ли полуостров, то ли мыс (учитывая крутой холм)… За её спиной шумели волны, а в остальном здесь царила тишина — бесконечная, всеохватная, отдающая чем-то священным. Не такая, как в библиотеке Кинбралана, храме Льер, где Уна несколько раз побывала в детстве, или в фамильной усыпальнице Тоури. Другая. Трудно было уловить её суть, но она дарила покой, во всё вокруг добавляя мягкое свечение осмысленности.

Тёмно-золотые, как мёд, лучи пронзали стволы сосен. Уна не успела осмыслить, что всё-таки пересекла океан, когда песок сменился упругим ковром из хвои, красноватой землёй и пятнами мха. Подъём давался непросто: холм оказался менее покатым, чем виделся издали, и отвыкшая от ходьбы Уна вскоре запыхалась. Помимо этого, её всё ещё пошатывало после магического недуга — а от чистого, напитанного чарами воздуха в голову будто ударял хмель. Иней, парящий на высоте в десяток локтей, разделял её состояние: возбуждённо вскрикивал, выдыхал пар, а однажды едва не врезался в сосну. С игольчатой лапы вспорхнула птица с хохолком; Уна улыбнулась. Её тянуло сделать что-нибудь безумное — отдавить ногу Лису, например, или стащить чётки у печального Шун-Ди… Даже сон об отце теперь казался добрым знаком, свидетельством их связи и того, что в итоге ей удастся его найти.

Уна встряхнула головой, прогоняя наваждение. Неужели так действует захватывающая красота этого места?

Лорд Ривэн, галантно ведущий Уну под руку (он не слушал её протестов и был уверен, что она всё ещё не оправилась после «болезни»), громко чихнул. Смолисто-хвойный запах щекотал ноздри и Уне, но она сдерживалась, опасаясь спугнуть тишину.

— Как здесь красиво, — вырвалось у неё — чуть более восторженно, чем хотелось бы. Уна избегала моментов, в которые возникал риск поделиться душевными переживаниями с Лисом; но промолчать сейчас было выше её сил. — И… спокойно.

— Да, — мечтательно вздохнул лорд Ривэн.

Лис ответил короткой трелью на флейте — он достал её, как только сошёл с корабля. Последний звук повис меж сосен дрожащим восклицанием.

— Прекрасен угол, где свободу духа мы обретаем, бури перейдя, — процитировал он. Строка одного из самых известных древних текстов Ти'арга — Уна легко узнала его, многократно перечитанный лет в двенадцать-тринадцать.

— «Поэма об основании Академии»?

Лис закатил глаза.

— Шун-Ди-Го, оцени-ка Уну Тоури, Леди-Всезнайку. Меня и раньше мучили подозрения, что вы родственные души, а теперь я точно убедился.

— Мне не сравниться с Уной ни в уме, ни в образованности, — тихо ответил Шун-Ди. — Достойно я умею лишь вести счета.

— Ну да, и волосы у тебя не такие длинные, и платья явно будут не к лицу, — изобразив сочувствие, Лис похлопал его по спине.

ЖЕСТОКО. ЗРЯ ОН ТАК ПОСТУПАЕТ.

Уна вздрогнула, снова услышав в голове утробно рокочущий, но ничуть не страшный голос Инея. Она не знала, почему понимает его речь — слова звучали не как ти'аргские, да и вообще, пожалуй, это были не совсем слова. Потоки образов и обострённых, переполненных звуками и запахами ощущений дракона следовали за смыслом, изменяя его.

Пока она никому не сказала, что Иней начал беседовать с ней. Даже Шун-Ди, который искренне интересовался этим. Вдруг она ошибается: говорит мысленно сама с собой, как обычно, а остальное достраивает не в меру живое воображение?…

Или их особая связь с Инеем — не выдумка? Уна остерегалась поверить в это. Слишком большая, незаслуженная честь.

«Ты о Лисе? — стараясь сосредоточиться, подумала она. — Конечно, зря. Шун-Ди и без того себя недооценивает».

Иней промолчал: летел над ней, невозмутимо шурша серебристыми крыльями. Уна пожала плечами.

— А что, собственно, мы ищем, господин менестрель? — со смешком спросил лорд Ривэн, желая, наверное, разрядить обстановку. — Раз имеется холм, то, я полагаю, поблизости селение боуги?

Лис усмехнулся и спрятал флейту в карман цветастой рубашки. Уне стало досадно: она была бы не прочь послушать ещё. Уже в Кинбралане ей казалось, что Лис вбирает сырьё для музыки из всего вокруг — из старых каменных стен, пустующих залов, гербов с осиновыми прутьями, сумрачных силуэтов Старых гор… Из гордыни матери, кокетства Савии, застенчивости Шун-Ди. Втягивает в себя — жадно, как кровь или мозг добычи, — чтобы после излить в безупречный узор из звуков.

Такие мысли не приносили ей радости.

— Не поблизости, а под холмом, милорд, — наставительно исправил Лис. — Как они любят. Мало кто из боуги предпочитает жить на поверхности, а после падения барьеров таких стало ещё меньше.

Уна не представляла, как это выглядит на деле. Под холмами — без воды, света, воздуха?… Она знала кое-что о подгорных городах агхов (по большей части — от тёти Алисии, поскольку матери и старому лорду Гордигеру приятнее было верить, что на самом деле агхов давно нет в Обетованном, а дядя Горо и отец просто не испытывали к ним ни малейшего интереса), но ведь те достигли совершенства в строительстве, механике, кузнечном ремесле, научились сами себя прокармливать… Возможно ли, что и боуги соорудили под землёй целое государство?

— Боуги не похожи на агхов, — вдруг тихо сказал Шун-Ди. Уну это удивило не меньше бессловесных реплик Инея. — Наверняка ты так думаешь, Уна, но это не так. Перед посольством я тоже предполагал, что мы встретим кого-то наподобие тех агхов, у которых Светлейший Совет изредка закупает железо. Путешествие переубедило меня.

Шун-Ди с горечью посмотрел на Лиса, беззаботно перепрыгнувшего через муравейник, и Уне подумалось: пресловутое путешествие переубедило его и во многом другом…

— Посольство, — без выражения повторил лорд Ривэн.

Уна понимала придворно-политический смысл этого повтора: «Ты никогда не называл свою экспедицию посольством, купец. Так значит, это не было личной инициативой? Значит, власти Минши тайком якшаются с западом? Может, и яйцо дракона тебе приказали добыть для их союзников-альсунгцев?… Поверь, король Инген сумеет это использовать».

Судя по досадливому румянцу Шун-Ди, он тоже это понимал. Чёрные миндалевидные глаза — против карих, быстрых и проницательных.

— Посольство, — сухо подтвердил он. — Дипломатическое и исследовательское посольство в Лэфлиенн. Вы нуждаетесь в подробностях, милорд?

Уна запрокинула голову, глядя в темнеющее небо. Как плохо их столкновение сочетается с тишиной и нетронутыми соснами. Иней, наверное, сейчас высмеивает людскую глупость.

К счастью, лорд всего-навсего фыркнул, возвращаясь к прежнему образу — простого, открытого человека, которому опротивели войны и аристократические дрязги.

— Нет уж, избавь меня от них… Я пересекался с боуги на землях тэверли — бессмертных тэверли, — и они, не в пример Зелёной Шляпе, были мерзостными плутами.

— Как и сами тэверли, — хмыкнул Лис. — Кому ещё придёт в голову затея подчинить Обетованное?

Лис редко говорил что-нибудь без двойного смысла. Уне захотелось уколоть его вопросом: на кого он намекает — на миншийских вельмож или короля Дорелии? — но это вернуло бы их к Великой войне. А ненависть и мелочные разбирательства людей здесь казались неуместно-забавными.

— Не все боуги такие, слава Порядку, — продолжал Лис. — Не все они мерзостные, я имею в виду, а вот насчёт плутов… Что есть, то есть.

— И какие они, в таком случае? — спросила Уна, окончательно запутавшись. Иней сел к ней на плечо: утомился от полёта в тени.

— Как бы выразиться… — Лис пошевелил пальцами в воздухе. Его жёлтые глаза слабо светились в полумраке; шагал он бесшумно, будто не касаясь ногами земли, с напряжённой спиной. Двуликий настороже и в своей стихии. — Всего понемногу. Любовь к золоту и рачительность в хозяйстве сближает их с агхами, вечные песни и пляски (да ещё под настойки или медовуху, стоит заметить) — с майтэ, а скрытность и мстительность… Но тут я стыдливо умолкаю, ибо порочить свой народ — не по мне, и даже менестрелям такое не предписывается! — Лис хихикнул. — В общем, будь осторожна, Уна, и готовься к худшему! — он очень точно передразнил серьёзный и торжественный тон Шун-Ди.

— Благодарю за пояснения, — холодно сказала Уна, от усталости всё больше опираясь на лорда Ривэна. — Лучше бы я не спрашивала.

— Хорошо, если хочешь: боуги — это нечто среднее между юным Гэрхо и твоей леди-матушкой. Так лучше?

— Весьма размытое определение, — пробормотала Уна. Лорд Ривэн осторожно сжал ей локоть — так, словно упоминание леди Моры обязывало к сочувствию.

— Не обращай внимания. Главное — показать боуги, что ты не глупее их, что не дашь обмануть или обокрасть себя, — прошептал дорелиец на ухо Уне. — Внешне они очень милые, но часто делают это просто из удовольствия.

— Прямо как люди, — сказала Уна, незаметно отодвигаясь от дыхания лорда, пахнущего мятным полосканием из заветной сумки Шун-Ди. Обокрасть… Почему-то вспомнилось, как лорд Ривэн продемонстрировал ей своё воровское искусство. Хороший человек, да, но — обладающий ли правом на свой титул?… Поневоле задумаешься о справедливости в Обетованном.

Её просто нет. Может, поэтому лорд Альен не хочет возвращаться?

Лис верно подметил когда-то: они — самая настоящая шайка преступников. Мошенник-оборотень, изменник-купец, аристократ с прошлым вора и колдунья из страны, где магия запрещена. Колдунья, бросившая свою мать, чтобы отыскать отца, которого ни разу не видела. Ни разу, кроме снов.

Иней, точно серебристый чайник, обдал паром сучковатый ствол сосны. Уна решила, что он с ней не согласен.

— А кто такой Гэрхо? — уже вслух полюбопытствовал лорд Заэру. — Вы не упоминали его раньше.

Не дав Лису выдумать шквал колкостей, Уна ответила сама:

— Сын моей наставницы из Долины Отражений, госпожи Индрис. Летом и осенью он тоже жил в Кинбралане.

— Отражения…

Пустой тон лорда Ривэна не понравился Уне.

— Что-то не так?

— Нет-нет, — он снова натянул безмятежную улыбку. — Просто показалось, что имя Индрис я слышал от… Ну, ты поняла, от кого. Но я могу ошибаться. Прошло столько лет.

Уна не поверила ему. Чутьё Дара подсказывало, что лорд думал совсем о другом Отражении.

Терновые шипы, пробивающие пол на чердаке. Тени и Хаос. Аромат жасмина и лунный свет.

Фиенни, — услышала она тогда. А Гэрхо и лорд Заэру говорили о «мастере Фаэнто». Пока неясно, почему давно умерший учитель столько значит во всей этой истории… Спросить отца на следующем «свидании во сне» (если оно состоится)? Повертев эту мысль так и эдак, Уна отвергла её. Лорд Альен, кажется, не склонен к откровенности, что вполне логично.

— А вот и она! — воскликнул Лис, ни с того ни с сего падая на четвереньки. — Плита-портал, прошу любить и жаловать.

— Портал? — переспросила Уна. Она помнила это слово из уроков Индрис, но была не уверена, что правильно понимает суть. Иней с энтузиазмом закружился над плитой, а потом даже сел, вонзившись в неё когтями. Неудивительно: в центре круга из странных знаков на замшелом, потрескавшемся камне была вырезана голова дракона. От Инея он отличался формой черепа и наличием витых рогов; но дракон всё равно, склонив голову и урча, уставился на плиту — ни дать ни взять кот, приветствующий своё отражение в зеркале. — Место, откуда можно мгновенно перенестись куда угодно?

Лис, якобы раздражённый её тупостью, скривил тонкие губы.

— Не куда угодно, Миледи — Верящая-в-чудеса, а в строго определённую точку. Потому порталов мало, а пользуются ими нечасто. Но боуги — известные любители диковинок…

— Да уж, — протянул лорд Ривэн. Он явно был расположен к боуги меньше Лиса и Шун-Ди. — Не волнуйся, Уна, ты привыкнешь. Я тоже сначала не мог поверить, что такие штуки действительно существуют.

«Такие штуки». Интересно, лорд сам замечает, когда начинает говорить, как чуть захмелевший простолюдин?

Хотя здесь в делении на простолюдинов и господ пропадает всякий смысл. Жаль, Шун-Ди в своём путешествии так и не проникся этим: до сих пор сторонится лорда, робеет при Уне, то и дело потирает клеймо на лбу… Или, может, причина — в миншийском почтении к традициям? Когда Уна вспоминала смелые, играющие мыслью труды философов-островитян, это приводило её в замешательство.

— Как действует эта магия? — спросила Уна, ни к кому конкретно не обращаясь: не хотелось, чтобы Лис принимал все её расспросы на свой счёт. Он и так без меры зазнаётся. — Нужно просто встать на плиту? Я чувствую чары, но… не то чтобы очень сильные, — добавила она, касаясь мелко дрожащего зеркала.

— Встать и сосредоточиться на месте назначения, — сказал Лис, ногой отодвигая разросшиеся кудри папоротника. — Я помогу, но тебе придётся протащить и нас тоже… Как единственному магу в группе.

Протащить. Он, конечно, снова издевается. Уна недавно освоила простейшие заклятия, а тут…

Ночь уже вовсю шептала о себе: сосняк погрузился в полное безмолвие (стих даже стрекот насекомых), со стороны моря надвигалась темнота. Уна понимала, что нельзя медлить, но страх — или здравый смысл — не давал ей шагнуть вперёд.

— Всё получится, Уна, — лорд Ривэн мягко приобнял её за плечи. — Иди.

Идея портала всколыхнула в ней другую — едва ли воплотимую, почти бредовую. Тётя Алисия или Индрис наверняка одобрили бы её, а вот мать…

И пусть. Она зашла уже слишком далеко, чтобы отступать.

— А есть порталы между мирами? Или… были ли в прошлом?

— Кто доподлинно знает, что было в прошлом? — вкрадчиво проговорил Лис, блестя золотыми глазами-щелями. — Ну же, время не ждёт. Шун-Ди-Го надышал на тебя нерешительностью?

— По-твоему, я каждый день это делаю? — не выдержав, огрызнулась Уна.

— Где же была твоя робость в переговорах с лордом Иггитом?

Иней предупреждающе зашипел на Лиса, который вообще-то ходил у него в любимцах.

— Кажется, мы не одни, — негромко сказал Шун-Ди.

Уна обернулась, и радуясь и досадуя оттого, что им помешали обменяться колкостями.

И замерла.

Из-за потемневших сосен к зарослям папоротника приближались боуги. Благодаря сказкам тёти Алисии, миниатюрам в древних рукописях и собственному видению под дубом, в невзрачной гостинице, Уна примерно так их и представляла. Существа ростом по пояс ей или чуть выше, тонкокостные, большеглазые, с острыми, слегка пушистыми ушами. Цвет волос было уже не разглядеть, но Уна знала, что при свете увидит рыжину — немыслимо яркую, огненную, как и все краски на этом материке. Боуги носили, очевидно, самодельную одежду — штаны или бриджи с чулками, курточки, накидки, — но в темноте на ней горели золотые пряжки и пуговицы, вышивка, а на рукавах белели манжеты… На память Уне пришли все слухи о «дикарях с запада», распространяемые в Ти'арге лордами, которые открыто поддерживали короля Хавальда; ей стало стыдно, будто за себя.

Боуги бесшумно подошли и остановились в нескольких шагах. Один, два, три… Четверо. Над плечом одного из них завис крупный светлячок, и отражённые блики мерцали в зелёных или жёлтых, мерцающих — как у Лиса — глазах. Последнего из пришедших сопровождала большая округлая тень, вроде бы в каких-то пятнах… Присмотревшись, Уна от неожиданности вцепилась в локоть лорда Ривэна. Божья коровка. Красно-чёрная божья коровка, вполне безобидная — только размером с охотничьего пса.

Шун-Ди, выступив вперёд, произнёс что-то на незнакомом языке. Один из боуги бодро и приветливо ответил ему. У Уны вспотели ладони.

— Что он сказал?

Шун-Ди помедлил. В темноте ещё сильнее чувствовалось, как он растерян.

— Что впервые встречает волшебницу с востока, которая решилась похитить драконье дитя.

Уна глубоко вдохнула. Что ж, оттягивать поздно.

Я смогу. Смогу. Ведь правда, отец?

ГЛАВА XXXI

Альсунг, наместничество Ти'арг. Волчья Пустошь

Мера всех вещей, — думал он, глядя на засиженный мухами труп лошади. Сгустки крови в её ранах почернели; в воздухе, влажном после дождя, висела вонь гнилого мяса. Рваные и колотые раны нанесли, скорее всего, мечом-двуручником, причём с нескольких сторон сразу. Убили, разумеется, и лошадь, и всадника.

Мера всех вещей. Эти, в общем-то, избитые слова встретились ему недавно в сочинении одного ти'аргца и почему-то зацепили. Ему нравилось, как это звучит на ти'аргском — чужом для него, но таком привычном.

Боль есть мера всех вещей, если быть точным. Так выразился философ — но удачная мысль повисла в воздухе, не получив продолжения. Люди во всём таковы: часто не доводят до конца то, за что берутся. Помогают вполсилы, грешат исподтишка, лгут с боязливой оглядкой… Ему это не казалось пороком, даже наоборот. Просто сам он не умел бросать что-либо на полпути. Иногда хотел, но ничего не получалось: игра затягивала его, страсть и жажда требовали воли, ходы сами собой просчитывались в уме.

Жизнь — это охота. Он никогда не останавливался.

Он спешился и присел рядом с разбухшей тушей, изучая следы на земле. Чёткие и крупные, они вели на север, к Старым горам. Под животом того, что прежде было лошадью, виднелся втоптанный в грязь край плаща, подбитого соболем.

Ему не нужно было сдвигать тушу, чтобы узнать: плащ альсунгский. А тело они увезли с собой, в предгорья — судя по запаху.

Зачем? Вариантов масса, на самом деле. Люди неподражаемы.

Мера всех вещей. Знание правды мешало ему полностью согласиться с философом. Боль… Суть уловлена верно, но с грубой прямолинейностью. В ти'аргском есть похоже звучащее слово — страдание. Тут уже чувствуется, так сказать, процесс переживания, его лихорадочный пульс; однако из глубины прорастает ошибка.

Любовь.

Вот что может зваться мерой всех вещей. Только она.

Он любил людей и агхов, драконов и кентавров, и тех, кто родился с таким же лукавым, двойственным духом, как у него. Он любил всех живых тварей в Обетованном, а заочно — и в Мироздании за его пределами. Любил и хотел узнать лучше, как можно лучше, обесценив покровы тайн. Эти тайны, разнообразнейшие способы лгать о себе и других, восхищали его.

Он обрёл свою дорогу, нащупал её в темноте, когда понял и принял эту жестокую любовь. Когда стал первым оборотнем-барсом, который устремился к людям лишь потому, что сам возжелал их.

Оказавшись на востоке Обетованного, на чужой и странной земле, он сначала не хотел помнить: если уж начинать что-нибудь, то лучше — пустым. Будто ничего до этого не было. Будто он ни разу не бежал по снегу в горах на севере Лэфлиенна, задыхаясь от льдистого воздуха, не преследовал на охоте хромую ламу, не складывал песен, не любил, не дрался до первой крови с Двуликими из волков… Не лежал ночами без сна, вновь и вновь задавая себе одни и те же, измотавшие нутро вопросы. Кто я, зачем здесь? Сколько ещё ликов — правдивых и ложных, прекрасных и жутких — можно во мне найти, вырастить, а потом уничтожить, втоптав их в прах? Отчего мне-человеку не стыдно за растерзанную просто так, без голода, жертву, а мне-зверю — за ложь, похоть, гордыню, не знающую границ?

Помнилось всё. У Двуликих до злорадности цепкая память.

Он с одинаковой силой любил эту мёртвую лошадь и мёртвого человека, который вгонял ей шпоры в бока; но всё же сбежавших убийц-«коронников» — чуть сильнее. Потому что они были победителями. Потому что крепче держались за чудо жизни.

Это не значит, конечно, что они способны довести игру до конца, наделить её красотой, вознести до произведения искусства. На это мало кто способен; встречая таких счастливцев, он был счастлив и сам.

Он поднялся, всматриваясь в даль — в склоны Старых гор на горизонте, в неровное, тёмное пятно деревни у оврага. Осень выпила краски из небес и травы; он вдруг понял, что давно не жил столь печальной осенью.

Может, всё дело в том, что он слишком зажился, даже для своей расы?…

Лошадь за спиной нетерпеливо фыркнула, напоминая, что пора в путь. Окрасом она походила на ту, что лежала у обочины под роем мух. Неплохой сюжет для рисунка. Снова, что ли, взяться за кисть или тушь?

Возможно, но не сейчас. Он ещё не завершил эту партию.

Он запрыгнул на лошадь, не потрудившись затолкать ногу в стремя: всё равно ведь никто не видит. Лошадь всхрапнула, но покорно дожидалась команды. Животные всегда любили его.

— Устала? — тихо и ласково сказал он ей, проводя ладонью по гриве. — Ничего. Скоро сделаем привал.

Он чуть-чуть наклонился вперёд, сжав коленями бока животного — слегка, чтобы не причинить боли. И лошадь пошла. Разбухший труп соплеменницы не пробудил в ней никаких чувств; истинно философское равнодушие.

Эйджх внутри шевелился, ворчал, намекая: пора пробуждаться. Времени не хватало, и он не оборачивался уже третий день. Пора бы сегодня ночью плюнуть (временно) на свою забавную псевдослужбу, разрешив себе обратиться и поохотиться. Хотя бы вон в том крошечном ельнике…

Он проследил за лордом Иггитом, новым предводителем «коронников», от Хаэдрана до родового замка Р'тали. Люди лорда разъехались оттуда на другой день, причём по разным дорогам. Его догадки подтверились: эти люди, считающие себя бунтовщиками (о, они не видели настоящих бунтов — вот он был в Минши в пору Восстания…), обрели влияние в разных частях королевства, а их число за последние месяцы выросло в разы. Так растёт семя, вскормленное дождями и потом пахаря. Так растут перемены.

Наместник недооценивает их — не берёт в расчёт семя до тех пор, пока не увидит росток. Но тогда будет уже поздно.

Восхитительно. Люди восхитительны, как и узоры, что ими плетутся… Узоры красоты, предательства, смерти. Он упивался всем этим, удаляясь в блёклый мир Волчьей Пустоши. Упивался своей любовью, какой бы безумной она ни была. Разве это — не единственный подлинный смысл Обетованного, не мера всего и вся?

Ни наместник, ни, тем более, лорд Иггит не интересовали его сами по себе. Однако они уже стали элементами узора, проявили себя в игре, и дороги назад для них не было.

Лениво размышляя, он снова ехал на север — в замок одного из приятелей Р'тали. Туда вели следы шайки «коронников», оставившей на тракте убитых альсунгцев; лишь тело последнего зачем-то скрыли, на два других он наткнулся вчера. Очень ожидаемые расправы, итог накопившейся злобы. Большинство людей поступает ожидаемо.

Ожидаемо поступает и наместник с напыщенным именем. Умирающий, носящий обречённый на гибель титул. Жаждущий любви и успокоения.

Он понимал — да и наместник скоро поймёт, — как важны они в судьбах друг друга. Чувство этой важности никогда не обманывало его. Особое напряжение, особый голод.

Лошадь, наслаждаясь свободой и ровным участком тракта, поскакала быстрее. Он приник к седлу и радостно засмеялся, представив, как наместник наконец-то попросит его о последней любви, о последнем милосердии в своей жизни. Об исцелении от её болей и тягот.

Он смеялся, смеялся, и слёзы текли по лицу — от хлещущего навстречу ветра.

ГЛАВА XXXII

Лэфлиенн. Селение боуги под холмом Паакьярне

Пространства под холмами, где ютятся боуги, Уна всегда представляла себе неким изнаночным, неправильным миром. Ей казалось, что всё там должно быть далёким от живого, «поверхностного» Обетованного, как сны далеки от реальности. Но там росли те же сосны, та же трава, а воздух так же (разве что чуть настойчивее) гудел от магии. И всё это — камни, деревья, их вздымающие землю корни — тонуло в непроглядной темноте.

Мрак, однако, рассеялся уже через полсотни шагов, когда стайка их изящных низкорослых провожатых замедлила свой полубег. Окошки в соснах горели тёплым янтарным светом; над просторной поляной, весь центр которой занимал плоский, как стол, пень, парили светлячки и бледно сияющие сгустки чар (Индрис звала такие нехитрые заклятия «свечками»). Сердце Уны всё ещё сильно билось — особенно после того, как пришлось передать Инея одному из боуги: отдаляться от него даже на такое расстояние было неудобно до мучительности. Лорд Ривэн крепко держал её под руку, но Уна надеялась, что и сама не позволит себе споткнуться.

Горящие и тёмные, точно провалы глазниц, окна виднелись и вне поляны, в глубине сосняка. Место отдавало пустотой, но не заброшенностью; Уну не оставляло ощущение, что за ней наблюдают.

Мерзкое ощущение — почти как перед нападением на тракте. Или перед тем, как раскрылись доносы Бри.

Или после признания матери.

Она так задумалась об этом, что не сразу осмыслила увиденное. А когда осмыслила, поддержка лорда Ривэна действительно понадобилась…

Окна в соснах. Окна.

В ночи проступали ещё и двери — круглые и квадратные, заросшие мхом и увитые дикими цветами, — и маленькие ступеньки, ставни, какие-то столбики… Они что, живут внутри деревьев? Почему-то это обескуражило Уну сильнее, чем гигантская божья коровка, сонно ползущая впереди.

— Не нервничай так заметно, — шепнул Лис, подкравшись из темноты. Уна сердито отодвинулась от его голоса. — Боуги хорошо улавливают чужие чувства.

Может быть, он и прав — если делать выводы на основании того, что их до сих пор не убили отравленными иглами из трубочек. Пообщавшись со странными пришельцами, боуги всего-навсего вежливо пригласили их встать на плиту-портал и следовать за ними. Что случилось потом, Уна помнила смутно: стоя между Лисом и лордом Ривэном, невольно прижимаясь к костлявому плечу одного и бархатной куртке другого, она будто ненадолго провалилась в мутное, туманное нечто, где время не то чтобы не двигалось — в принципе не существовало. Она не чувствовала себя — лишь чистую магию, с жадностью голодного грызуна порвавшую плоть и мысли. Складывать себя по кусочкам, очутившись на новой, точно такой же, плите, мешал скрутивший её приступ тошноты. Зеркало и кулон полыхали; кое-кто из боуги взглянул на Уну с почти человеческим сочувствием. Один из них — вертлявый, зеленоглазый, усыпанный мелкими, как брызги, веснушками — приподнял круглую шляпу, достал из-под неё монетку и, улыбаясь, протянул ей.

Сейчас, на пути к соснам-жилищам, Уна проверила карман. Монетка, конечно, исчезла.

— Всё хорошо, Уна, — прошептал лорд Ривэн: решил, наверное, что она ёжится от страха. — Они хотят поговорить с тобой, вот и всё.

— Знаю.

— Тебе вернут Инея, как только убедятся, что он не опасен.

— Да, — скованно сказала Уна, усомнившись в последнем утверждении. Сосны уже расступились; боуги остановились у одной из них — огромной, в пять-шесть обхватов — и тихо совещались о чём-то, почти соприкасаясь зелёными шляпами и рыжими прядками волос. Из горящего окна наверху донеслось чьё-то хихиканье; ему вторили крики совы вдалеке. — Но почему их… так мало? Если здесь целое селение. Разве боуги спят по ночам?

— А ты думала, навстречу леди Тоури вышлют герольдов с трубами? — протянул Лис, бесшумно огибая сосну правее. Он когда-то успел нацепить свою глупую серьгу с чёрной бусинкой; Уне вдруг захотелось выдрать её — так, чтобы Двуликий скривился от боли. — Или расстелят под Паакьярне ковровую дорожку?… Боуги не жалуют людей с востока.

— А оборотней жалуют?

Лис раздумчиво присвистнул. Он встал поодаль от шепчущихся боуги, боком вальяжно привалившись к «нежилой» — без окон — сосне.

— Ну, больше, чем тех, кто приплывает сюда, дабы разобраться с личными проблемами.

С личными проблемами?! Он о поисках отца?

Уна задохнулась от внезапной обиды: она и не предполагала, что Лис способен так сильно её задеть — словно швырнув в лицо комок грязи. Плохо, что она так реагирует. Очень плохо.

— Напомню: я не отклонила союз с Иггитом Р'тали, — процедила она, бездумно пытаясь вырваться из хватки лорда Ривэна. — И, если это намёк на равнодушие к судьбе Ти'арга…

Лис хохотнул и ловко перебросил флейту из одной руки в другую. В золотистом свете из окошек его глаза и волосы сияли ещё упрямее, чем днём.

— И с каких же пор тебя волнует судьба Ти'арга? Смешно. Ты здесь с одной-единственной целью, и сама знаешь это. Зачем лгать, особенно если лжёшь не слишком изысканно?

Уна сжала кулак свободной руки; ногти вонзились в ладонь, и боль, как всегда, её успокоила. Огненная воронка вкручивалась в сознание, силясь добраться до зеркала — до хрупкого, податливого стекла, готового впитать мощь Дара. На этот раз её удалось удержать; но долго ли это продлится?…

Терпеть тебя не могу! — чуть поостыв, мысленно призналась Уна Лису. Призналась от всей души. Иная, менее разумная её часть попыталась было опровергнуть это утверждение — однако сегодня её лишили права голоса.

Лорд Ривэн кашлянул и произнёс спокойно, но многозначительно:

— Уважаемый менестрель, в моём родном городе, Дьерне, люди говорят: дурак не может удержать язык, вор — руку, а палач — топор. Мудро, не правда ли?

Боуги, за которым ползала апатичная божья коровка, распрощался с приятелями (один из них, ухмыляясь, стукнулся с ним лбами — видимо, так выражалась теплота дружбы), вновь подошёл к ним и заговорил. Шун-Ди, встрепенувшись, начал переводить; наблюдая за перепалкой Уны и Лиса, он явно разволновался не меньше их обоих.

— Он представился и назвал по именам своих соседей, — сказал Шун-Ди, когда боуги умолк, с лукавым прищуром глядя на него снизу вверх. Светло-зелёные, цвета весенней травы, глаза будто просвечивали миншийца насквозь. — Нас нашли Толстый Трамти, Гёрнель Поедатель Жуков, Вирнио Фокусник…

— Необязательно всех, — осторожно перебила Уна; ей стало не по себе от монотонного перечисления, а после второго из прозвищ испарились последние остатки храбрости. — Как зовут его самого?

— Маури. Маури… — Шун-Ди замялся: не мог подобрать перевод. — Не Спящий? В-Ночах-Без-Сна?

— Бессонник, — весело подсказал Лис. Он любил выдумывать слова, бессовестно извращая ти'аргский.

Шун-Ди с благодарностью улыбнулся.

— Да. Пожалуй. Маури зовёт нас к себе в дом — как гостей. Точнее, зовёт подругу дракона… — Шун-Ди выслушал концовку речи. — И меня, для перевода. Ему любопытно, зачем ты здесь, Уна. Он клянётся, что не причинит тебе вреда.

Уна сглотнула горькую слюну. С недавних пор она не доверяла существам, которые общаются загадками и сверкают глазами в темноте.

— Спроси у него, как быть с Инеем?

— Иней пока останется у Трамти. Если же мы хотим забрать его, то должны будем немедленно уйти с Паакьярне… В доме Трамти, как и вообще среди их народа, ни одно дитя Эсалтарре не пожалуется на дурное обращение и негостеприимство. Это действительно так, — добавил Шун-Ди уже от себя; но Уна видела, что он тоже не в восторге от этих условий.

Уна вздохнула, провожая глазами крепенького, как пончик, боуги в полосатых бриджах; Иней сидел у него на плече и любознательно обнюхивал бант на шляпе — сделанный, кажется, из крошечных шишек.

…Так же, как со всеми, кого уважаешь. Будь собой, вот и всё. Так Индрис подбодрила её перед тем, как они расстались; на её щеках танцевали ямочки. Правильно: следует уважать боуги, а не бояться их. Так же, как людей.

А людям наподобие этого Маури Уна ни за что не стала бы в открытую возражать. Это же не лорд Иггит. Она приняла бы их правила, а потом, постепенно, обрезала и подворачивала бы их так, как ей удобно.

Она кивнула Шун-Ди.

— Скажи ему, что я согласна. Но пусть безопасность пообещают и остальным, не только мне и Инею.

— Разумеется, — перевёл Шун-Ди короткий ответ.

— А нам что делать? — лорд Ривэн нахмурился, неохотно выпуская локоть Уны.

— Вас, милорд, и Лиса просят подождать здесь. Либо пройти в дом Гёрнеля, где вы также найдёте достойный приём… Простите, — пробормотал Шун-Ди, точно сам был в чём-нибудь виноват.

— Гёрнеля Поедателя Жуков? — рассеянно переспросил Лис. Он знал наречие боуги, но почему-то тоже предпочитал дожидаться слов Шун-Ди. — Нет уж, спасибо. Я лучше прогуляюсь по Паакьярне.

Маури Бессонник кивнул своим мыслям и бодро посеменил к той самой гигантской сосне. На ходу он продолжал говорить, так что Шун-Ди пришлось тараторить:

— Он предупреждает, что живёт с женой Руми и Льёни — питомцем, божьей коровкой. Льёни абсолютно безобидна. Ещё, возможно, к ним вскоре наведается его двоюродная тётка, старая Шэги. Иногда она странно себя ведёт; он просит тебя не пугаться, Уна. У них с Руми есть сын — Тимтам… Тимтан… Тимге… — Шун-Ди смешался и умолк. — Ох. Пожалуйста, извини. Я не смогу повторить.

— Неважно, — отмахнулась Уна.

Они добрели до сосны следом за Маури. Уна пообещала себе не оборачиваться, но лорд Ривэн крикнул ей вдогонку:

— Удачи, Уна! Пусть Льер сохранит тебя, а Шейиз придаст сил!

— Ни ваши боги, ни Прародитель не властны здесь, — тихо и грустно возразил Шун-Ди. Он уже стоял перед низкой круглой дверью в сосну; дверь отъехала в сторону, повинуясь щелчку пальцев Маури. Уна заметила, что между ними — как у русалок — натянуты перепонки. — Идём. Нас ждут.

* * *

Внутри пахло смолой и хвоей (а чего ещё, собственно, ожидать от сосны?…), но на внутренней стороне двери висел светящийся, окружённый незнакомыми Уне знаками — или рунами? — дубовый листок.

Под ногами лежал ковёр из хвои, травы и мелких веточек; по нему были разбросаны синие цветы. Божья коровка звучно протопала к дальней стене и безучастно замерла возле неё, как красно-чёрный комод.

Потолок был низким: Уне пришлось слегка наклониться, а Шун-Ди — согнуться в полупоклоне. Если не считать хвойного же покрывала на постели, Льёни, обёрнутых птичьим пухом подушек и зеленоватых огней, треплющих угольки в камине, комната могла бы сойти за человеческую. Хотя…

Хозяин сел в крошечное кресло-качалку и теперь смотрел на них, задумчиво подперев рукой впалую щёку. Уна решилась оглядеться — и поняла, какому сильному заблуждению поддалась. Зеркало дождём осколков билось в её мысли, крича о магии, магии повсюду, в каждой жилке этой сосны. Особой, древней и чистой магии, волшебства-игры, которое люди обречены не понять. Чтобы играть, им (нам, исправилась Уна) не хватает мудрости или отваги.

Может, Лис прав? Может, она даже сейчас себе лжёт?…

Щёку Уны задело что-то пушистое; она подняла голову и увидела жёлтые перья, сыпавшиеся с потолка, как медлительный снегопад. Они появлялись из пустоты над лампой — роем светлячков — кружились и плавно опускались на ковёр, а после таяли.

— Канарейка, — выдавила она, когда ещё несколько перьев упали ей на ладонь. Шун-Ди серьёзно кивнул:

— Много канареек. Боуги часто умеют говорить со зверями и птицами. Те могут отдать или посмертно завещать им свой мех, кости или перья — если захотят.

Посмертно завещать… Уна зябко скрестила руки на груди: звучало не слишком приятно. Но, возможно, в чём-то честнее, чем бойни, устраиваемые людьми.

Шун-Ди столько всего знает о западе. Странно, что ей — с её педантизмом одинокого подростка, захотевшего изучать философию, — до сих пор не пришло в голову брать у него уроки. Со злобным удовольствием она представила, как скривился бы Лис.

Из тёмного угла за берёзовым (и откуда тут берёзы?) чурбачком послышался вопрос. Голос был звонким и чистым, как у девочки лет десяти.

— Хозяйка спрашивает, не желаем ли мы земляничного варенья, — улыбнувшись, перевёл Шун-Ди. — Думаю, лучше согласиться.

Уна нервно заверила его, что согласна целиком и полностью. Из-за чурбачка выступила низенькая женщина-боуги — с рыжими кудряшками и внимательным, цепким взглядом раскосых глаз. В острых ушах, покрытых пушком, покачивались серьги-ящерицы; Уне показалось, что одна из них шевелит хвостом, и она понадеялась на игру света. Зелёное платье женщины едва прикрывало бледные коленки; она подошла к креслу Маури и вдруг, не смущаясь посторонних, поцеловала мужа в губы. Отведя взгляд, Уна заметила на чурбачке глиняную чашу, наполненную светло-красной, источающей сладость массой. Ложка, помешивая её, двигалась сама по себе. В часах-ходиках на шкафу — сплетённом из веточек, будто корзина, — возилась явно живая кукушка.

Маури со смехом отстранил жену и заговорил.

— Хозяйку зовут Руми Ягодка, — потирая смуглый лоб, сообщил Шун-Ди. — А нам, из уважения, нужно звать её просто Руми… Нам предлагают присесть.

Уна ещё раз растерянно осмотрелась. От волнения её начало потряхивать; переполненное магией, чужим воздухом и усталостью тело требовало отдыха. Но в доме Маури не было видно ничего, пригодного для сидения, — кроме постели и пола, естественно.

Они должны сесть на колени или скрестив ноги, как делают в Минши? Стыдясь своей беспомощности, Уна потянула Шун-Ди за рукав.

— Он сказал: куда хотите, — вздохнул купец.

— И что это значит?

— Не знаю. Боуги любят пошутить.

Уна оценивающе взглянула на рыжую чету, уместившуюся в одном кресле — они тихо ворковали, точно юные влюблённые. Невидимая раньше дверца растворилась на берёзовом чурбачке; четыре блюдца друг за другом вылетели оттуда, и ложка бодро принялась раскладывать по ним варенье. Интерес к гостям, казалось, иссяк. Уна почувствовала, что начинает злиться.

— Я хочу сесть на стул, — громко сказала она, как бы невзначай прикоснувшись к зеркалу. — Обычный деревянный стул. Сейчас же.

Прямо за её спиной по ковру зашуршали ножки; Уна села, не оборачиваясь и не изменившись в лице. Боуги благосклонно прервали воркотню. Глаза Шун-Ди округлились от восхищения.

Уна знала: это не её магия, а дома-сосны, зачарованного холма боуги. Но не грех показать остроухим созданиям, что и они — отнюдь не жалкие, ни на что не годные великаны.

И не совсем те, кто переплывает океан, дабы разобраться с личными проблемами.

— Моему другу — такой же, пожалуйста, — спокойно сказала Уна. Эта просьба тоже исполнилась; ещё через секунду она обнаружила перед собой и Шун-Ди маленький, но удобный столик — перья несчастных канареек, казалось, скоро заменят на нём скатерть. Ни одно перо, впрочем, не попало в посуду, аккуратно выстроившуюся тут же: в блюдца с вареньем, корзинку со свежим хлебом (серебряный ножик кромсал его, кровожадно посвистывая в воздухе) и горшок золотистого, мягчайшего на вид масла — как слышала Уна, главной гордости боуги.

Руми соскочила с колен супруга, одёрнула платье и, подавая пример, подошла к столу. Её пухлые, детские на вид руки замелькали над хлебом; Уна, забывая моргать, смотрела, как чары боуги наполняют всё новые и новые миски какими-то кореньями, ягодами и тушёными грибами в облаке дивного запаха. Уна поняла, что нестерпимо проголодалась, а о корабельной еде ей даже вспомнить противно (странно, почему раньше об этом не задумывалась?). Шун-Ди, как обычно, достал свои чётки и шёпотом прочёл короткую молитву Прародителю — лишь потом, почтительно кивнув Руми, взялся за хлеб. Уна, остерегаясь снова проявить дерзость, повторила за ним.

Сладковатое, нежное масло таяло на языке. Через комнату перелетел пузатый медный чайник (интересно, откуда они берут медь?); Руми удостоила его короткого взгляда, и из носика полился травяной отвар. Уна узнала запах мяты и ромашки — совсем как в детстве, в Кинбралане… А потом запретила себе расслабляться и отставила чашку.

Маури, оставшийся в кресле, по-прежнему раскачивался в нём с однообразием маятника. Откуда-то к нему подлетела горстка сосновых шишек, и теперь боуги забавлялся с ними: приняв крайне серьёзный, озабоченный вид, силой мысли складывал в спирали, круги, треугольники… Иногда шишки задевали его нос, длинный и острый, точно клюв цапли, но никакой реакции за этим не следовало.

Люди, пожалуй, сочли бы его сумасшедшим.

А ошиблись ли бы?…

— Спроси, могу ли я изложить свои вопросы и просьбы, — попросила она Шун-Ди. Для убедительности официального тона пришлось представить на месте рыжих коротышек лорда Иггита (тоже, да простят её боги, не особенно высокого).

— Он готов слушать, — перевёл Шун-Ди, когда Маури лениво промямлил ответ. Он был так поглощён своими шишками, будто принимал людей с востока каждый вечер.

Руми, наколов на вилку пару грибов, непринуждённо плюхнулась на постель. Она не прекратила жевать. И вряд ли можно надеяться, что прекратит ради истории чумазой чужеземки с драконом-недорослем.

Уна выпрямилась, вздохнула и начала рассказывать. Она настроилась на долгое повествование, нудное и подробное — на нежеланную исповедь о своей крови и семье, о «коронниках», о Даре, о том, как к ней попал Иней… Однако вскоре Маури небрежным жестом прервал её. Одна из шишек упала на пол, откатилась и немедленно скрылась под жёлтыми перьями.

Шун-Ди в замешательстве обратился к боуги. Маури и Руми переглянулись и захихикали, как заговорщики; в Уну вкрался непрошеный страх.

— Маури говорит, что не верит тебе, — напряжённо сказал Шун-Ди. Две пары глаз напротив — зелёных и бледно-жёлтых — впивались в его татуировки: то в павлинье перо на лбу, то в полувыцветшие волнистые линии, видневшиеся из-под рукавов. Миншиец, владеющий их языком, явно увлёк боуги сильнее, чем невзрачная, похудевшая за время болезни Уна. Она не стала спрашивать себя, что чувствует по этому поводу; едва ли зависть, как в ситуации с Шун-Ди и…

В какой ещё ситуации?

Уна с досадой прикусила изнутри щёку.

— Чему не верит? — уточнила она, вместе с хозяином созерцая плавающие в воздухе шишки. Есть в этом нечто завораживающее, трудно отрицать. — Что я не крала Инея? Что ищу отца?

Боуги ответил донельзя весело, точно оценив шутку. Шун-Ди растерянно прочистил горло и переспросил.

— Просто не верит. Он говорит, что ты и сама не веришь в свои слова. Что… — он посмотрел на Уну и умолк. Тёмные глаза блестели красивым, но сдержанным блеском — ничуть не похоже на лучи, беззаконно бьющие из-под век Лиса.

Наверное, ничуть.

— Переводи, господин Шун-Ди, — Уна выдавила улыбку и положила ладонь на его предплечье. Шун-Ди удивлённо вздрогнул: коснуться миншийца вот так — значит решительно заявить о своей к нему близости. Они ни разу не назвали себя друзьями; возможно, пора. — Переводи всё.

— Твои слова идут не от сердца, говорит Маури, — пробормотал Шун-Ди. Боуги довольно закивал, постукивая себя по груди; Уна очень надеялась, что он в самом деле не знает ти'аргского. — Он думает, что ты повторяешь заученный урок. Он хочет услышать полную правду, чтобы ты могла предстать перед селением на сходке…

— На сходке?

— Да, этой ночью под Паакьярне сходка. Местная, небольшая. Это просто пир с танцами, Уна: ничего опасного. Разве что немного магии.

Пир с танцами? В наигранной беспечности Шун-Ди сквозила тревога; сомнительно, что она вызвана только его нелюбовью к шумным увеселениям.

— И чего же он хочет? Чтобы мои слова шли от сердца? — Уна честно попыталась сказать это без язвительности. Руми, доедая третью порцию грибов, показала два пальца.

— Она имеет в виду, что у боуги два сердца, — нервно пояснил Шун-Ди. Судя по лёгкому отчаянию на лице, раньше его в это не посвящали. — И такой же полной должна быть твоя искренность.

Непроницаемая полуулыбка Маури беспокоила Уну всё сильнее. Так улыбается игрок, жульничающий в «лисьей норе» — или фокусник, знающий секрет чьих-то серёжек, которые пропали во время его представления.

— Какие у него предложения?

— Он предлагает… Ох, ну конечно! — горестно вырвалось у Шун-Ди; он, однако, быстро опомнился и собрался. — Предлагает сыграть в «верю — не верю». Боуги обожают игры, в том числе с вопросами и ответами.

Познания в играх Уна почерпнула только от тёти Алисии, Бри и немного — от дяди Горо. Другими словами, небогатый запас.

— Скажи, что я не против, но прошу объяснить правила.

Руми издала восклицание, чуть подпрыгнула на кровати (Уне вообще казалось, что женщине-боуги некуда деть прорву потаённых сил, вечно приводящих в движение её маленькое тело — этим она неуловимо напоминала Лиса) и трижды хлопнула в перепончатые ладошки. Посуда тут же отправилась прочь со стола — в другой угол, где стояла лохань для мытья… Ох, нет: большая, почему-то сиреневая кувшинка. Льёни посторонилась, чтобы чайник не врезался в неё в полёте; чёрные усики длиной с ладонь Уны шевелились всё так же безучастно.

Пояснения, естественно, поступили от Руми раньше, чем Маури успел раскрыть рот. Вместо того, чтобы разозлиться, он звонко чмокнул жёнушку в щёку; Шун-Ди и Уна обменялись грустными взглядами.

— Вы по очереди излагаете какие-то сведения о себе, заведомо правдивые или ложные, — Шун-Ди переводил чётко и размеренно; если бы Уну до сих пор не потряхивало от волнения, она восхитилась бы его по-миншийски изящным слогом. — Противник должен догадаться, истинно ли то, чем ты делишься. Если он угадывает верно, ты получаешь право задать ему любой вопрос и получить ответ — полный и честный. Если нет, это право, соответственно, переходит к нему.

Уна прикусила щёку ещё раз, больнее. Подобные развлечения пришли в Ти'арг не так давно, в основном из Кезорре и Минши, где менестрели, поэты и аристократы во всех смыслах любят играть в слова. Кузина Ирма со своими подружками, бывало, охотно убивали так время: узнавали что-нибудь по описанию (их фантазия, впрочем, обычно не забредала дальше розы, радуги или пышного бала, что наместник Велдакир ежегодно устраивает в Академии-столице в честь знати), загадывали загадки или, краснея, вытягивали друг у друга скучные секреты. По своей воле Уна никогда в этом не участвовала — и не ожидала, что придётся начать сейчас.

— Я попробую, — сказала она. И, снова втолкнув в себя напутствие Индрис, учтиво добавила: — Отдаю честь первого хода хозяину.

Маури улыбнулся, а кончик его длинного носа польщённо порозовел. Затем он откинулся на спинку кресла-качалки и сложил пальцы домиком, вперившись в Уну изучающим взглядом.

Фраза была короткой и немного пугающей, хоть Уна и не понимала ни слова. Шун-Ди взволнованно повернулся к ней.

— «Я был лично знаком с Повелителем Хаоса». Так он сказал. Если хочешь, Уна, я мог бы сам…

Он — сыграть за неё? Уна почти расхохоталась, но вовремя отчитала себя. Мало достойного том, чтобы смеяться над чужим неумением лгать.

Она положила руки на стол, прислушиваясь к Дару. Чутьё молчало — лишь потоки древней магии, чар сосны и золота, незримо витали вокруг. Зеркало отвечало на них, но вело себя в целом спокойно: значит, у боуги нет коварных намерений.

По крайней мере, пока.

Руми сняла серёжку-ящерицу и, будто потеряв к Уне всякий интерес, шептала ей что-то, ласково поглаживая. Каждые две-три секунды ящерка, вспыхнув, плавно меняла цвет. Похоже, у них с мужем нечто вроде смены караула… Тщательная работа: говорят, вот так — в паре — частенько действуют мошенники.

На остром личике Маури, как и раньше, невозможно было что-либо прочесть; шишки теперь исполняли свой беспорядочный танец у него над головой.

Беспорядочный.

Хаос… Был ли Маури с ним связан? Он мог видеть Альена Тоури в том Храме бессмертных, о котором твердил ей лорд Ривэн. Он мог быть там, только если разделял их жажду власти двадцать лет назад. Дорелиец не посещал Паакьярне, но ведь боуги и другие жители запада, по его словам, сходились туда со всего материка… Сходились, чтобы служить великолепным, полубожественным господам.

Хотел ли Маури Бессонник такой жизни?

Если и хотел, по нему не скажешь. Однако и это может быть блефом, маской: все боуги выглядят весёлыми и свободными, но кто знает, что кроется за забавными выходками? В конце концов, у самых независимых, гордых людей есть свои слабости и ошибки — у того же лорда Заэру, например… Или у Моры Тоури. Что помешало бы Маури оступиться — ему, смертному, как люди?

Думает ли он, что в запальчивости она не поверит ему и проиграет?

Думает ли, что она обманется надеждой, потому что хочет найти лорда Альена?

Ты слишком всё усложняешь, Уна, — у неё внутри снова раздались слова Индрис — давние, с одного из уроков. — Иногда стоит поменьше размышлять и просто делать то, что считаешь нужным. Доверять себе. Доверять жизни. Ты — зеркало; не тащи в себя ничего лишнего — только то, что вокруг. Только истину.

Только истину. Я — зеркало.

— Не верю, — решилась Уна, глядя в узкие глаза Маури. — Передай, Шун-Ди. Лично он не знал Повелителя Хаоса.

Шун-Ди перевёл, сомневаясь: один раз он запнулся, а над верхней губой, обрамлённой чёрным пушком, не к месту выступил пот.

— Это правильный ответ, — вскоре выдохнул он и просиял. От того, что Шун-Ди так искренне радуется её успеху, Уне стало приятно — до сентиментального тепла в груди. Лис на его месте язвил бы и рисовался.

А она ведь всё это время считала, что Шун-Ди относится к ней не лучшим образом… Отчасти — как к сопернице. Верю — не верю.

Уна со стыдом прогнала эту мысль.

Наматывая на палец кудрявую прядь, заговорила Руми, и к Шун-Ди вернулся озабоченный вид.

— Хозяйка уточняет: Маури действительно не знал Повелителя, зато она знала. Когда у нас началась Великая война, она жила в Храме тэверли.

Уна ненадолго забыла, как дышать, и не сразу изобрела ответ.

— Я… Она… Ты мог бы… — миски, блюдца и чашки с перестуком занимали прежние места; из соседней комнаты, куда вела тёмная, укромная ширма из мягких иголок, раздался протяжный зевок. Старая Шэги или сын этих двоих? По басовитому, вымотанному полурёву не определить. — Спроси у неё, как они познакомились. И… как, по её мнению, найти его сейчас.

Сердце колотилось, как у потерявшейся девочки — потерявшейся где-нибудь в снегах Старых гор, ночью.

— Это и есть твой вопрос? — во взгляде Шун-Ди металось раздражающее сочувствие. Несложно было угадать то, чего он не произнёс: ты на самом деле так его любишь? Уна стиснула зубы; канареичьи перья стали с удвоенным упорством сыпаться ей на колени. — Нужен только один, не забудь.

Колкий намёк Лиса на то, что ей безразличен Ти'арг… С ним трудно спорить: ей даже не пришло в голову спросить о помощи «коронникам». Едва услышала заветное имя — и рванулась, будто лошадь, почуявшая овёс.

Удручающе.

— Да, это мой вопрос. Другого пока не будет.

— Она видела его дважды, издали, — Шун-Ди, волнуясь и потея, принялся за новый перевод. Руми трещала беспечно, но своим недознакомством явно гордилась. — Сначала — рядом с одной из тэверли. Боуги зовут их тауриллиан. Он просто шёл куда-то. Спускался по лестнице Храма. Она не знает, куда.

Спускался по лестнице Храма с женщиной-тэверли. Этих скудных слов хватило, чтобы в воображении Уны сложилась картинка и с десяток вариантов её продолжения.

— Человек в чёрном, очень красивый. Говорила бессмертная, а он молчал. Хотя Руми находилась на расстоянии, от давления его Дара ей захотелось убежать ещё дальше: аура его была прекрасной и жуткой, как ночное небо, если смотреть в него лёжа, — Шун-Ди порозовел и добавил, оправдываясь: — Она сама так выразилась.

— Понятно, — Уна со вздохом потёрла виски. Почему проклятое сердцебиение никак не уймётся?! — А во второй раз?

— Он снова был не один, но уже в садах у Храма. Прогуливался с девушкой, которая… — Шун-Ди замялся и, видимо, попросил Руми повторить. Боуги поджала губы и шутя запустила в него шишкой с покрывала, но промахнулась. — Кхм. Она выглядела как человек, но Руми видела, как кровоточат её бескрылые лопатки. Я не понимаю, Уна, — он пожал плечами. — Может быть, это оборот речи?

— Может быть, — даже если и так, не хотелось раздумывать о том, что он означает… Маури, не прислушиваясь к словам жены, складывал крест из шишек. — А что с ним случилось потом? Как его найти? Я спрашивала и об этом.

Шун-Ди покачал головой.

— Только один вопрос, Уна. Мне жаль. Мы оскорбим их, если нарушим правила.

Значит, теперь её очередь. Обмануть боуги — задачка не из элементарных. Профессор Белми решил бы, что для такого она слишком глупа.

Интересно, был бы он лучшего мнения о задатках Риарта Каннерти?…

Маури спрыгнул с кресла (крест из шишек многозначительно завис в воздухе), подошёл к очагу и деловито поворошил угольки кочергой. Кочерга почему-то была увита виноградными лозами. Уна ждала, не собираясь обращаться к его спине.

Нужно что-нибудь широкое, чтобы ему было сложнее догадаться. Что-нибудь… Более-менее случайное и в то же время значимое для неё. Сомнительно, правда, что сейчас она может ввести в заблуждение кого бы то ни было — не то что Маури Бессонника.

Под столом Шун-Ди толкнул её ногой. Надо отдать должное, он попытался сделать это незаметно, но увесистая пряжка на его сандалии заставила Уну поморщиться.

— Бри, — произнёс он одними губами.

Честно рассказать, как друг детства предал её наместнику? Солгать в деталях — назвать его, например, лордом-соседом, а не слугой?

Не то. Она чувствовала, что боуги хотят услышать что-то более важное — что-то равноценное истории Руми: ведь та, по сути, призналась, что бессмертные овладели её разумом. Что была на их стороне.

Как выглядело бы Обетованное, если бы тэверли победили? Кем был бы теперь лорд Альен?…

За этой мыслью раскрывалась бездна, куда Уну не тянуло заглядывать. Этот мир опасен. Им правят тёмные боги, — сказал он ей.

По дому-сосне пробежал холодок; зелёное пламя под кочергой Маури съёжилось и опало. Будто сжалившись над гостьей-пленницей, опять заговорила Руми.

— Она раскаивается в том, что делилась с бессмертными своей силой, — перевёл Шун-Ди. — В том, что чествовала их, как господ, и мечтала, чтобы им подчинился весь мир. Тогда это казалось ей единственно верным выбором. Немногие из селения под Паакьярне сумели воспротивиться их воле.

Маури, не оборачиваясь, проворчал что-то с доброй сварливостью. Шун-Ди улыбнулся.

— Он сказал: «Это всё потому, что ты спишь по ночам. Сон мутит мысли, топит душу в тумане».

Да уж, с этим не поспоришь. И не найти подтверждения лучше, чем её сны о лорде Альене.

— Это в прошлом. Скажи, что я не придаю этому значения, — солгала Уна, хоть Руми и не выглядела виноватой. Пока Шун-Ди выговаривал протяжные, прерываемые резкими долгими гласными цепочки звуков, она продумала свой ход. — Я ненавижу своего отца. Утверждение для Маури.

Шун-Ди молча воззрился на неё, оглаживая бородку. Пауза так затянулась, что хозяин, вернувшись к столу, намекающе забарабанил по нему крючковатыми ногтями. Как оказалось, это был сигнал для Льёни: божья коровка на секунду исчезла в соседней комнате, а потом приползла назад с чем-то блестящим на спине. Уна, уже ничему не удивляясь, узнала пенсне в золотой оправе. Наверное, нет смысла спрашивать, откуда эта вещь, редкая даже в Ти'арге (профессор Белми упоминал, что пенсне позволяют себе только самые именитые и состоятельные профессора Академии да кое-кто из придворных), появилась в сосновой глуши.

Маури натянул пенсне на спицеобразный нос и уставился на Уну. Едва ли у боуги бывают человеческие проблемы со зрением; для солидности?… Серьёзно поизучав её некоторое время, он потряс головой.

— Не верю, — озвучил Шун-Ди то, что и так было ясно.

Уна подалась вперёд.

— Почему?

Маури ответил, буравя её зелёными пятнами глаз; Руми вторила жёлтыми. Должно быть, если перемешать их, получится цвет луны, немощно бледнеющей сейчас над холмом Паакьярне.

Всё же зря она не наглоталась са'атхэ-храбрости перед тем, как сойти с корабля…

— Он уточняет, за что.

К чему? Уна почувствовала, как злой жар прихлынул к щекам.

— За то, что он оставил мою мать ещё до моего рождения. За то, что отрёкся от меня, — она с нарочитой скорбью опустила ресницы, стараясь саму себя убедить.

— Не верю, — повторил боуги.

— Почему?!

— Потому что ты не из тех, кто будет ненавидеть по этой причине, — растерянно перевёл Шун-Ди. — К тому же ход был нечестным. Нельзя выносить в игру то, о чём сама не знаешь, правда ли это.

Что ж, похоже, её размазали — как говорил дядя Горо о проигравших в кости на крупную сумму… Ни поправить, ни возразить.

— И любовь их сильна отчаянием, ибо чем свирепее ненавидят, тем безмернее любят ненавистного, — хрипло сказал Шун-Ди. Он обращался к одной Уне, но в тишине — слышно было только тиканье часов с кукушкой и побряцывание серег Руми, когда та вертела головой, — фраза всё равно разнеслась по всей комнате.

Уна вскочила со стула и мысленно прижалась к зеркалу, распласталась по глади его стекла. Это вышло почти инстинктивно. Между её пальцами и столом треснула и умолкла короткая молния.

— Уна? — Шун-Ди тоже поднялся, выставив руки ладонями вперёд. Румянец, покрывавший его щёки, обратился меловой бледностью. — Что с тобой? Ты испугалась? Прости, я…

— Откуда это? Чьи слова? — выпалила Уна, еле-еле не срываясь на крик. В виски застучала боль; её собственная магия схлестнулась с природной, сосновой, царившей здесь, и закружилась с ней в жестоком танце.

— Это из учения Прародителя, из второй книги, — попятившись, пробормотал Шун-Ди. — Перевод на ти'аргский. Я просто процитировал. Уна. Посмотри на меня. Всё хорошо.

Напор Дара схлынул так же резко, как и возник. Уна повалилась на стул, от стыда не смея взглянуть на боуги. Руки тряслись мелкой дрожью.

Что со мной? Что со мной, отец — ты ведь должен знать? Эти слова звучат как твои, от них пахнет твоими мыслями, твоим треклятым тёрном, твоим жасмином; скажи, они переплелись в вечности, как ты хотел?

— Извини меня, Шун-Ди. Пожалуйста, извини. Я… — она подняла глаза; край столешницы обуглился, тонкие струйки дыма вились над ним. Под ногами валялась горсть обгорелых жёлтых перьев. — Извини.

Маури прищурился с уже не скрываемым интересом. Руми, странно улыбаясь, послала Шун-Ди воздушный поцелуй; миншиец опять покраснел, а обгорелый кусок стола посветлел, как исцелённая рана.

— Хозяйка сказала: никакая игра не обходится без испорченной мебели, — натянуто усмехнувшись, перевёл Шун-Ди. — Всё в порядке.

— Благодарю, — у Уны не было никакого желания углубляться в эту тему. — Маури угадал правильно. Я готова выслушать вопрос. Или… — она поколебалась. — Могу выдержать даже два — в качестве наказания.

— Хорошее решение, — кивнул Шун-Ди. Вопрос Маури снова оказался неожиданным, но наверняка продуманным заранее. — Ох. Он спрашивает… — миншиец покосился на неё с обидной опаской. — Спрашивает, уверена ли ты в отцовстве Повелителя Хаоса. Ты представилась его дочерью, но точно ли ты это знаешь?

Внутри у Уны ещё раз что-то оборвалось, но ответила она ровно.

— Абсолютно уверена. За честность своей матери я ручаюсь.

Руми, что-то радостно воскликнув, вдруг бесцеремонно перелезла с постели на стол. Её крепенькое, обтянутое платьем бедро теперь было прямо перед лицом несчастного Шун-Ди.

— Эмм. Хозяйка говорит, это похвально и необычно — искать своего отца, с которым ни разу не виделась, — вежливо отстраняясь, произнёс он. — Среди боуги родители обычно ищут непослушных детей, а не наоборот.

Почти забавно. Уна пожала плечами.

— У людей вообще, похоже, всё не так, как у боуги. Каков следующий вопрос?

Маури спросил что-то очень серьёзно; его взгляд из-за стёкол пенсне, казалось, проникал внутрь её черепа. Божья коровка устроилась у подлокотника кресла, и боуги то поглаживал её, то трепал, как любимого пса на охоте.

— Ты говорила, что женщина из народа Эсалтарре, Рантаиваль Серебряный Рёв, добровольно передала тебе яйцо из своей кладки. А ещё — что у людей, мечтавших заполучить его, были другие планы. Какая участь ждала бы драконье дитя, достанься оно им, а не тебе? — Шун-Ди помрачнел. — На это, Уна, я и сам могу ответить…

— Не стоит.

Она изложила всё вкратце, надеясь, что не перебарщивает с подробностями. Великая война на их материке — долгая, растянувшаяся уже на двадцать лет. Альсунг и Дорелия, делящие Обетованное. Медленно гибнущее Кезорре. Захваченный Ти'арг — с одной стороны и Феорн — с другой. Минши, наблюдающее за схваткой издали, из влажного жара своих островов. Отражения, которые изредка и вяло помогают Дорелии, и агхи Старых гор, которые давно и упрямо никому не помогают.

— Светлейший Совет Минши собирался использовать Инея в Великой войне, — говорила Уна, втайне ликуя из-за того, что ими отброшена тема каких бы то ни было семейных отношений. — Похоже, они сговорились и с людьми, желающими вернуть Ти'аргу независимость (Шун-Ди, не переводи слово «коронники»)… — ты и так настрадался, добавила она про себя, — …и с королём Хавальдом Альсунгским. Так или иначе, Иней стал бы просто оружием, военной марионеткой. Его жизнь не была бы им дорога.

Маури задал ей требовательный, по-профессорски строгий вопрос.

— А сама ты готова предложить Инею что-то иное, подруга дракона? Не втянешь ли ты его в ту же свару, если оставишь на востоке Обетованного?

— Я… — Уна замялась. Маури ударил по больному месту: это и её саму давно мучило. — Думаю, что…

— Иней? Иней?!

Хвойная ширма взметнулась, и из соседней комнаты вылетел взъерошенный, потирающий глаза боуги — меньше своих родителей, меньше человеческого ребёнка. Уне не верилось, что такое крошечное существо ничем не больно и может передвигаться. Его рыжая шевелюра вилась ещё неистовее, чем у матери, а глаза отливали зеленью, как у отца. На плече у мальчика сидел ёж.

Руми затараторила с обвинительными интонациями, но мальчик тоже не умолкал; оба отличались голосистостью, так что Уну вскоре потянуло заткнуть уши. В речи ребёнка повторялось чужеземное слово — Иней.

— Это, видимо, Тим. Он говорит, что Кринкри, его друг-Двуликий, разбудил его, чтобы сообщить о людях и маленьком драконе, — взглянув на ежа, Шун-Ди тепло улыбнулся. Ещё бы дружба с оборотнем не умиляла его. — Спрашивает, верно ли расслышал имя. И как нас с тобой, Уна, зовут. И будем ли мы на сходке. И дышит ли Иней огнём… — улыбка Шун-Ди стала беспомощной. — Слишком много спрашивает. Полагаю, продолжить придётся не здесь.

* * *

Ночь выдалась нечеловечески долгая. Уна подозревала, что под холмом боуги могут замедлять время по своей прихоти. Что ж, для их сходок удобно — при свете дня эти буйные скачки, хороводы и заигрывания меж мужской и женской частями посёлка (без учёта супружеских связей — если они тут вообще имеют весомое значение) любого ти'аргца ужаснули бы неприличием.

И всё-таки хорошо было сидеть у костра, положив ноги на сосновые корни, и вдыхать горький дым. Звёзды перемигивались в небе — созвездия располагались иначе, чем привыкла Уна. Боуги веселились, болтали или грустили кому как вздумается — свободы им было не занимать; по кругу ходили бутыли и чаши с золотистым, искрящимся напитком, который сначала обжёг Уне горло, но потом разбежался по телу теплом и прояснил мысли. Шун-Ди использовал его название на языке боуги — такое длинное и малопроизносимое, что она не отважилась повторять.

— Похоже на хьяну, но крепче, — заметил миншиец, сделав большой глоток. Несколько капель попало ему на бородку; Уна ощутила глупое, немного злое желание — смахнуть их на глазах у Лиса… Жаль, что его тут нет.

Пожалуй, если встать, её будет пошатывать.

— Я ни разу не пробовала хьяну, — задумчиво призналась Уна. Иногда, разжившись лишним золотом, миншийскую роскошь покупал дядя Горо — но племянницу, естественно, и близко не подпускал.

— И не нужно, — проворковал лорд Ривэн, осторожно забирая у неё полупустую чашу. — Нет в ней ничего особенного. Слухи преувеличивают.

Он что, считает её пьяницей после того обморока в замке Заэру?… Эта мысль рассмешила Уну. Нет уж, скорее — не умеющей пить хмельное.

Она подтянула к себе ноги, обняв колени, и стала смотреть на парочку, кружившуюся в танце по другую сторону костра. Языки огня — вновь зеленоватого, сотворённого магией — то скрывали их, то опадали. Башмачки пухленькой девушки-боуги, казалось, не касались земли; у её кавалера пол-лица было чем-то перемазано (возможно, вареньем, сиропом или ореховой пастой — плоский стол-пень посреди поляны ломился от сладостей), но он, как истинный аристократ духа, не обращал внимания на этот изъян.

— Маури беседует с другом, — заметил лорд Ривэн, склонившись к ней. В тени сосен, около знакомой Уне сухопарой фигурки, виднелась тень рогов. — С тем, который… Хм…

— С оленьими рогами, — Шун-Ди выручил растерявшегося лорда. — Его зовут Агапи, они соседи. Маури нас представил.

— Вот как, — без выражения сказал лорд. Ему, видимо, было всё ещё сложно ничему не удивляться — по привычке, приобретённой в Дорелии за годы благополучной жизни. Уне стало жаль его.

— А вон тот, с животом как бочка, — это ведь Толстый Трамти?

Шун-Ди кивнул. Его смуглое лицо блестело от испарины после изнурительных переводов: кожа отражала извивы костра. Имя напомнило Уне о чём-то важном, и она вздохнула.

— Иней сейчас у него, верно? Когда я… мы сможем его увидеть?

— Когда боуги решат, как им поступить с нами, — смиренно ответил Шун-Ди. — Когда определятся, не будем ли мы угрожать Лэфлиенну, если они нас отпустят.

Кривые брови лорда сошлись на переносице.

— С какой стати они решают это? Мы что, их слуги или пленники?

— Нет, мы — гости, которые явились под холм незваными, — миншиец грустно улыбнулся. — Для них это подчас хуже, чем пленники или рабы.

Уна волновалась по иному поводу:

— Но они же не могут забрать Инея?

Шун-Ди помолчал, прислушиваясь к простеньким, но жизнеутверждающим звукам дудочки: боуги в куртке с яркими рубиновыми пуговицами играл и приплясывал вокруг стола-пня. Пытается уловить Лисовы напевы?… Уну смутила собственная досада от этой мысли.

— Не знаю. Правда, не знаю. С их точки зрения, у тебя мало прав на него, — мягко, но прямо сказал он. — А у народов запада — достаточно. Иней принадлежит этой земле.

— С чего бы, раз он вылупился в море? — запальчиво икнув, воскликнул лорд Ривэн. Он тоже успел захмелеть — то ли от искристого питья, то ли от воспоминаний. — В море у нашего материка!

— Иней вообще никому не принадлежит, — сказала Уна, тщетно стараясь привести в порядок голос. Ей не хотелось показаться развязной, а тем более — уязвимой для трюков боуги. — Он свободен, как всякое разумное существо в Обетованном.

Здесь правят тёмные боги, — снова прошелестело у неё в голове.

Верно: не только в Обетованном. Есть другие миры с другими судьбами. Пройдёт, наверное, немало времени, прежде чем она сможет это осознать.

И она договорила то, что до этой ночи боялась признать вслух:

— Пусть выбирает сам. Если захочет остаться на западе, я не стану препятствовать. Но и боуги не должны мешать, если Иней захочет остаться со мной, — она уронила голову на чьё-то плечо (вроде бы Шун-Ди); от огненного тепла, напитка и длинных, вразнобой, песен горластых жителей Паакьярне её начала морить дрёма. — Единственный выход — поговорить с ним… Шун-Ди, передай мне, пожалуйста, сливу.

Шун-Ди опешил, но сливу передал.

— Ты разговариваешь с Инеем? Давно?

— Нет, с корабля, — Уна, не глядя на него, надкусила тонкую кожицу. Почему мысли путаются, именно когда нужно столько всего обдумать? — А потом мы пойдём к драконам… Так, Шун-Ди? Маури сказал — они должны знать, где мой отец. Помнишь? На седьмом вопросе, если я не путаю…

— Правильно, — чтобы ей было удобнее, Шун-Ди ссутулился и терпеливо смахнул с ворота сливовый сок. — На седьмом. Но от Паакьярне не так просто добраться до жилищ Эсалтарре, и к тому же они разбросаны по всему материку. Нам понадобится проводник.

— Замечательно! Хоть какое-то разумное дело! — лорд Ривэн с громким хлопком потёр руки; поющие боуги-подростки, посчитав, что он выражает восторг, безудержно захихикали. — Вот и займёмся этим завтра. Выясним, кто здесь знает, где ближайшее поселение драконов, — и в путь.

— Едва ли нам подойдут любые драконы. Я слышал… — Шун-Ди осёкся, дёрнул плечом, и Уна недовольно зашипела. — Вон та почтенная госпожа, по-моему, идёт к нам.

«Почтенная госпожа» оказалась маленькой морщинистой старушкой — древней даже по меркам долгожителей-боуги. Половина её волос вылезла, но всё ещё оставалась рыжей, точно горнило кузницы. К подолу зелёного платья — длинного, не в пример боуги помоложе — прилипла трава, сухая хвоя и несколько шишек. Ожерелье из орехов клацало на старушке при каждом шаге, а острые уши степенно подрагивали.

Уна улыбнулась со всей приветливостью, на которую пока была способна, но улыбки в ответ не последовало. Старуха остановилась, ткнула себя кулачком в грудь и проскрипела:

— Шэги.

Родственница Бессонника. Нужно быть начеку — вот и всё, что Уна смогла заключить.

Глаза старушки — травянисто-зелёные, с россыпью золотых крапинок — были на одном уровне с её, хотя та стояла. Лорд Ривэн подвинулся, чтобы дать ей место, но та молча и внимательно смотрела на Уну. За её спиной начался новый танец — с забавными кувырками и приседаниями; кто-то принёс блюдо с яблочными пирожками; Тим мешал взрослым, шныряя по поляне вместе с ежом-оборотнем. Половину Уны всё настойчивее скребло дурное предчувствие (навязчиво казалось, что веселье затеяно боуги, исключительно чтобы скрыть их истинные намерения), в то время как другой половине было уже просто безмятежно и хорошо.

Лорд Ривэн любезно кивнул Шэги и пробормотал:

— Не знал, что они вообще стареют… Представь-ка меня, Шун-Ди, а то неудобно.

Шун-Ди назвал сначала имя Уны, затем дорелийца и под конец — своё. Нервно оглянулся (наверное, в поисках Лиса) и, неосознанно сжав в кармане чётки, приготовился к новой пытке переводами.

Старуха так и не села, но её хмурое лицо стало чуть добрее. Пробурчав что-то невнятное, она взмахнула широким рукавом, и на подставленную сухую ладонь упала серебряная монетка. А потом — приземлилась у ног Уны.

Среди рыцарей (по крайней мере, в Ти'арге) бросить что-то другому под ноги — значит вызвать его на поединок. Вдруг у магов так же?… Уна привалилась к Шун-Ди, растерянно глядя на кругляш серебра. Ни зеркало, ни кулон не уловили в нём колдовства.

С противоположного конца поляны на неё внимательно смотрел Маури. Его рогатый сосед махал руками, отчаянно что-то доказывая.

— У боуги это обычно знак благосклонности, — сказал Шун-Ди, которому явно было неловко поддерживать теряющую равновесие Уну. Она прислушалась к себе и грустно поняла, что угрызений совести не испытывает. — Так они показывают, что готовы сделать для тебя что-нибудь. Как-то помочь. Зависит от того, что отчеканено на серебре.

Уна наклонилась к монетке, но лорд Ривэн оказался проворнее.

— Весы… И что это значит? Суд? — он хмыкнул. — Похоже, многие тут видят в нас похитителей Инея.

Дурное предчувствие Уны окрепло и подбоченилось.

— Не думаю, — вздохнула она. — Весы часто символизируют…

— Судьбу, — закончил Шун-Ди. Естественно, он знает: значения большинства символов Уна обнаружила в трудах миншийских философов. А судьба, личная или общая — то, на чём строится всё учение Прародителя. — Она предлагает погадать тебе, Уна. Женщины-боуги в этом непревзойдённы.

— Ну уж нет! — отрезал лорд Ривэн, с собранным видом ценителя пробуя монетку на зуб. — Категорически не советую, Уна. Во-первых, любые гадания — чепуха; а во-вторых, после одного отталкивающего знакомства я таинственным старушонкам не доверяю… В той, правда, жил разум тэверли, но это не меняет сути.

Шэги, не внимая его многословию, вдруг наклонилась и взяла Уну за руку. Ладошка была маленькой, сухой и тёплой. Ни Руми, ни Маури не дотрагивались до неё, а их сынишка вёл себя так, словно кроме Инея и татуировок Шун-Ди его вообще ничего не интересует. По намёкам боуги Уна смутно догадывалась, что люди (наверное, купцы из Минши или Кезорре — а может, просто искатели приключений) уже бывали под Паакьярне. Так что для этого мальчика с бесконечным именем они не в диковинку.

Как и для его матери. «Многие из нас не отказались бы помочь вам, я думаю, — сказала Руми, когда разговор добрался до щепетильного (на взгляд Уны) вопроса о коронниках. — Под холмами, знаете ли, часто бывает скучно, а баснословные слухи о востоке Обетованного никуда не исчезли и после деяний Повелителя Хаоса. Но я, — (она посмотрела на Тима, который застенчиво прикармливал маслом исполинскую божью коровку), — не прощаю личных обид. Вы, люди, слишком часто допускаете недопустимое».

Допускаете недопустимое. Только сейчас, в тени нависающей над ней Шэги, Уна поняла, что могло подразумеваться действительно личное, вполне конкретное оскорбление. Нечто жёсткое, жутковато-звериное мелькнуло тогда в женственных чертах Руми. Люди сделали что-то её сыну? Или пытались сделать?

А учитывая нравы, царившие, судя по сплетням, в Минши, — и то, каким миловидным Тим должен был показаться гурманам-островитянам…

Уна аккуратно освободилась от хватки. Что-то вроде чутья, нашёптывающего ей истину — то, что она заметила в своём Даре раньше всего другого, — твердило о крови, пролившейся здесь в недалёком прошлом. О том, что рыжие низкорослики резвятся и играют словами на чьих-то костях.

Человеческих.

— Я принимаю то, что ты предлагаешь, — медленно сказала она, глядя в зрачки между золотыми крапинками. — Веди меня, куда нужно, Шэги.

Шун-Ди начал было переводить, но старуха кивнула и махнула рукой в сторону чащи. Услуги толмача ей явно не требовались.

Уна молча встала и пошла за ней. Лорд Ривэн и Шун-Ди заговорили одновременно, но ей не хотелось принимать их слова как обращённые к ней. Лес плыл в огнисто-зелёном тумане; дым от костра жёг ей ноздри. Следовать за мелкими шагами Шэги казалось чем-то совершенно нормальным — несмотря на то, что даже боуги, завидев их вместе, принимались шушукаться.

— Уна! — Шун-Ди сгрёб ткань у неё на плече — необыкновенно грубо для него, — когда поляна осталась далеко позади и их обступили сосны с тёмными, тоскующими без жильцов окнами. Две сосны росли рядом — похожие, как близнецы, зеркально вжившиеся друг в друга. Шэги остановилась и обернулась, как будто миншиец позвал её; губы гадалки беззвучно шевелились, но ничего жуткого в этом не было. Шёпот леса под холмом Паакьярне, шёпот магии, оплетающей Лэфлиенн. — Что ты делаешь?

— Пусти.

— Мне жаль говорить такое, но эта женщина сумасшедшая, — сдавленно зашептал Шун-Ди. Его дыхание пахло хмелем и ягодными сладостями боуги; одной из частей Уны (иногда ей мерещилось, что с каждым днём их становится больше — особенно здесь) отчаянно хотелось, чтобы на его месте был Лис. Другие части порицали её за это. — Она бормочет что-то о прошлом… О давнем прошлом. Постоянно. Имена вождей, королей, воинов из кентавров. Имена тауриллиан. Он умер на снегу в горах, и снег пропитался кровью, и его женщины рыдали над ним; лишь одна, самая красивая, заливалась смехом, — Шун-Ди перевёл дыхание. — Пойдём отсюда, Уна.

— Я не боюсь. Историки тоже говорят о прошлом. Ты говоришь о прошлом. И я, — она снова вырвалась. — Я вообще живу прошлым, всегда. Я пересекла полмира ради прошлого — как мой отец.

— Твой отец? Но ты же почти ничего не знаешь о его прошлом, — Шун-Ди так растерялся, что отпустил её без возражений. Шэги терпеливо ждала. — В Кинбралане и на корабле ты постоянно твердила об этом.

Фиенни.

— Я знаю, что он искал чего-то, — (Здесь правят тёмные боги). — Что желание совершить невозможное привело его к Хаосу. Желание повернуть время вспять. Изменить мир, — она заглянула в глаза Шун-Ди — тёмно-карие, но сейчас мерцающие глянцевой чернотой. — То есть любовь. Почему бы не услышать о своей судьбе, если появляется шанс?

— Потому что смертным не позволено это слышать.

Уна отвернулась к Шэги.

— А я хочу.

Прильнув к сосне, старая боуги поманила Уну поближе. Она наклонилась, и тонкий шершавый пальчик заскользил по лбу, вычерчивая руны; зеркало жаром отозвалось на магию.

Уна не возмутилась, когда боль ужалила её, — а может, сознание, захмелевшее от красоты, свободы и нарочитой чудесности этого места, просто не придало этой боли веса. В кулаке Шэги осталась довольно толстая прядь её волос. Старуха снова пробормотала что-то неясное и швырнула волосы себе под ноги, в топчан слежавшейся хвои; Уна смотрела, как чёрное нечто (уже не часть её тела — как странно) исчезает в другой, ночной черноте. Ей вспомнились перья заколдованной в Хаэдране чайки; где же лорд Ривэн, почему за ней пошёл один Шун-Ди? Неужели он самом деле вовсе не волнуется за неё так, как стремится показать?

О Лисе и спрашивать нечего. Тот совершенно не волнуется — но и не притворяется никогда.

Зелёное, в золотых прожилках пламя охватило участок хвои и волосы Уны. Как только опал последний огонёк, Шэги собрала то, что осталось — пыль? пепел? — и жадно, словно миншийский дурманящий порошок, втянула в ноздри. Зрачки боуги сузились, почти пропали; острые уши напряглись и встопорщились, усилив сходство с одряхлевшим зверьком (как подумалось Уне, с выдрой или енотом), и Шэги заговорила.

— Тебе доступна истина обо всех, обо всём, кроме тебя самой. И истина о том, кого ты полюбишь больше жизни, больше поисков её смысла, тоже останется от тебя сокрытой. Он предаст тебя. Я вижу тебя летящей. Вижу небо, что скользит навстречу, и молочные облака. Вижу, что ты выше их, и свет солнца задевает тебе спину, а внизу — только воздух, до земли далеко. Полосы гор коричневеют на зелени, внизу мельтешит жизнь: ветшают дома и замки, пасутся стада, круглятся купола храмов, отцы дают оплеухи детям… Крыло, под которым живёт всё это, словно выплавлено из серебра. Оно не принадлежит тебе и твоим никогда не станет. Твой полёт завершится падением, падение — новым полётом. Странная судьба. Странные совпадения и чередования. Счастье твоё не будет долгим, время не исчерпает боль, но многое ты поймёшь и испытаешь. Падение — цена полёта. Боль — цена красоты. Ты найдёшь и то, и другое, если заплатишь.

Шун-Ди всё переводил и переводил — испуганно, точно захлёбываясь, — хотя Уна понимала почти всё наперёд. Дождавшись конца, она задала вопрос, на который не получила ответа от Маури Бессонника.

На этот раз ответ поступил, причём разумный и ёмкий. Уна не дерзнула бы заявлять, что его дала сумасшедшая.

— Мне настоящее безразлично, но могу сказать, гостья с запада, что под нашими холмами ты едва ли найдёшь помощников. Если тебе нужны драконы и проводник к ним, ты должна знать: не все Эсалтарре сопряжены с Хаосом. Не все смогут сказать тебе, куда направился Повелитель и как вернуть его теперь. Тебе нужны древесные драконы — те, что испокон веков живут возле ущелья Эсаллар. Их природа сродни Хаосу так же, как природа грифов или Двуликих.

— Двуликих?

Уна почувствовала, что недалеко появился Лис, за мгновение до его первого слова. Она обернулась. По какому-то особому ореолу (запаху?), плывшему вокруг него, догадалась, что недавно — а возможно, и только что — он превращался.

— Двуликие сродни Хаосу — какое глупое представление, — промурлыкал он, подкрадываясь. Шун-Ди опустил голову. — Давно не виделись, Уна. Между прочим, ты выглядишь пьяной: эти боуги кого угодно собьют с пути…

Лис подошёл и — прямо при Шэги и миншийце — пренебрежительно поцеловал её в лоб.

ГЛАВА XXXIII

Ти'арг. Замок Кинбралан

— Какая рухлядь, — пробормотала леди Мора Тоури, брезгливо счищая паутину с пальцев. — Почему, ради всех богов, старик не избавился от неё?

То, о чём она говорила, полустояло-полулежало, прислонённое боком к стене. Леди Мора затеяла уборку на чердаке южной, гостевой башни. Отражения, странный менестрель и купец из Минши наконец-то покинули её, что не могло не радовать, — но вскоре леди Мора поняла, что обязана избавиться ото всех следов их пребывания здесь. Промыть стены и лестницы, выбить пыль из штор, разобрать хлам, грудами копившийся в Кинбралане под строгим взглядом веков. Разобрать немедленно, пусть даже хлам этот не имеет никакого отношения к Индрис и её сыночку.

И к тому, что Уна уехала.

Статуя — очевидно, кезоррианская — была тяжёлой. Леди Мора не поднимала её (с какой стати ей надрываться ради древнего мусора?), но тяжесть ощущалась и так, от одного взгляда. Белый мрамор чуть пожелтел, однако черты статуи не стёрлись — сколько бы времени ни прошло с тех пор, как какому-нибудь чудаку вздумалось её высечь.

А времени, как предполагала леди Мора, прошло немало. Трудно представить, что старый лорд Гордигер мог купить вот это — бесполезно-забавную рухлядь с точки зрения любого ти'аргца, да к тому же скорее пугающую, чем красивую. Кезоррианский мрамор он бы не стал и на чердаке держать: перепродал бы или пустил на какие-нибудь хозяйственные нужды. То же, собственно, наверняка касалось его отца, и деда, и прадеда. Все Тоури одинаковые.

Точнее, почти все.

Леди Мора вздохнула, вытерла руки платком (придётся отдавать прачке) и, обмотав им ладонь, попыталась сдвинуть статую с места. Бесполезно. Одной не поднять, но выбросить эту гадость важно и нужно. Просто необходимо. Чем-то вне здравого смысла статуя напоминала Море безумных гостей, устроивших в замке безумную, под стать себе, осень. Тех, кто притащил сюда свои зеркала, звуки чужих языков, тёмное колдовство и (пик сумасшествия!) детёныша-дракона. А взамен забрал её дочь.

Она бегло, с опытным хозяйским прицелом осмотрела чердак. Мешки мусора — щепок, сломанных стульев, свитков с выцветшими чернилами, старомодных изношенных платьев, женских туфель и мужских бриджей — скучковались в углу, у двери; не осталось ничего лишнего, кроме пыли на полу и злополучной статуи. Пыль выметет Савия, а вот вынести статую должен кто-нибудь из мужчин… Да. Во-первых, у служанки не хватит сил, а во-вторых, Мора давно подозревала, что эта вертушка всё-таки понесла ребёнка от Эвиарта. А может, от старшего сына конюха. Или псаря. Или от менестреля по прозвищу Лис, который поглядывал на неё (от Моры никогда не скрывались такие вещи), будто на кусок мяса.

Нет, в общем-то, никакой разницы. Раньше Мора выгнала бы из замка любую опозоренную девушку или упросила бы старого лорда сделать это, но сейчас не приходится придираться. По всему Ти'аргу бесчинствуют бунтари: говорят, на их счету уже несколько боёв с рыцарями наместника, да и жертвы из числа приезжих альсунгцев прибавляются и прибавляются. Только вчера леди Мора сожгла второе письмо от лорда Иггита Р'тали — сожгла не прочитав, в отличие от первого. Она уже знала, что представляет собой этот тип и его сторонники, на что они подбивают честных людей.

Чепуха. Абслютная чепуха. Мору, откровенно говоря, нисколько не занимало, кто будет править королевством — альсунгец или ти'аргец. А уж рисковать для этого своей жизнью, своим благополучием — рисковать искренне и бездумно, не потому, что так принято, не из приличия изображая скорбь… Это было выше её понимания. Точнее, ниже: эти мальчишки просто не ведают, что творят. Во всей их с Уной истории — запутанной и обидной, как затяжная болезнь, — Мора винила себя лишь в том, что не проверила всё досконально, прежде чем устроить помолвку с Риартом Каннерти. Если бы она знала, что за крамольные мысли он вынашивал — хотя бы половину из них, — всё сложилось бы иначе. Почему-то она не сомневалась, что нашла бы Уне мужа получше, та бы остепенилась и начала, наконец, вести нормальную жизнь. Да и дубине Горо не пришлось бы умирать, чтобы защитить их.

А главное — Уна не встретилась бы с Отражениями.

Но в пережёвывании всяческих бы нет никакого проку. Мора давно, ещё в первые годы брака, усвоила это и предпочитала страдать о настоящем, а не о прошлом.

Статуя же была воплощённым прошлым.

В чётких, немного громоздких чертах женщины застыл какой-то немой вопрос — живая мысль, обращённая в вечность. Казалось, сейчас она приоткроет белый рот и задаст его. Белым языком, глядя в никуда белыми глазами под тяжёлыми веками. Зашевелятся кудри, уложенные в пучок (и как можно столь тонко вырезать каждый локон?), приподнимется грудь под тонким задрапированным одеянием… Что верно, то верно: кезоррианцы не знают себе равных в воссоздании складок на одежде, ногтей, мелких изъянов кожи.

О бездна, эта женщина словно живее её самой. Вглядевшись в мрамор, леди Мора невольно попятилась. Какое мерзкое чувство.

Мерзкое?…

Кто это — знатная чара, мудрая богиня (Мора забыла её имя — кажется, Велго), какая-нибудь поэтесса? Серьёзной разницы не было, но безымянность усиливала страх. К тому же статуя была выше Моры почти на голову, и это подавляло. Придавливало к земле.

Наверное, Уне понравился бы этот заброшенный кусок камня. Уне и её родному отцу. Тот вообще, наверное, плакал бы от восторга внутри, сохраняя снаружи полное равнодушие.

Мора одёрнула платье — своё любимое, цвета фиалки. Откуда такие мысли? Она давно не думала об Альене Тоури, а в последние недели приучила себя — отчасти — поменьше думать об Уне. Уна приняла решение. Она предала свою мать, её любовь и заботу; кто теперь ей указ, кто сторож? Пусть поступает, как хочет.

Чепуха, трижды чепуха. Вздор.

Надо позвать Бри. В Кинбралане, пожалуй, нет другого человека, достаточно сильного и плечистого, чтобы выбросить непостижимую статую и расколоть её на куски.

Леди Мора ещё раз взглянула в белое, мертвенно осмысленное лицо. Ей вдруг почудилось, что статуя похожа на Уну.

Какая чушь. Трижды чушь. Всё дело — в блёклом свете из чердачного окошка. В дождях осени. В материнской тревоге и женской хандре.

Спускаясь по витой лестнице, Мора поднесла к носу запястье и вдохнула запах собственной кожи — всё ещё (или пока ещё?) гладкой, с нежным розоватым отливом. Шиповник с мятой и терпкими нотками мёда. Успокаивает. Одно из масел, подаренных Шун-Ди.

Леди Море хотелось бы иметь в запасе побольше его благовоний (всё-таки жаль, что Кинбралан стоит в забытой богами глуши), но при этом никогда не видеть самого Шун-Ди. Нет совершенства в Обетованном, действительно.

Мать Бри она нашла на кухне: та запекала тыкву к ужину, смахивая пот с пухлого лица. Прикормленный котёнок, изрядно подросший за лето, лизал сливки у её ног; леди Мора, брезгливо вздрогнув, замахнулась на него, и тварь сгинула. Не хватало ещё жевать тыкву с клочками шерсти.

— Миледи, — кухарка присела в реверансе. Вышел он неуклюже: возраст не тот, да и восемь родов (все дети, кроме Бри, умерли во младенчестве) дают о себе знать. — Что Вам угодно?

— Бриан, — леди Мора сказала это со всей возможной небрежностью. Слуги не должны почувствовать, что хозяева действительно нуждаются в них; она никогда не забывала об этом. — Три дня назад я выпустила твоего сына из-под ареста. Где он сейчас?

Кухарка часто заморгала.

— Так он уехал, миледи. Ещё вчера.

— Уехал без позволения? — бровь леди Моры поползла вверх — и страх, с которым кухарка следила за этой бровью, потешил её тщеславие. — Куда же?

— В Делг, миледи. Капусты и моркови купить, ничего такого, — кухарка осклабилась; у неё не было двух передних зубов. Сломанная, как всё в Кинбралане. — Не сегодня, так завтра вернётся, ежели боги не разгневаются.

Опять и опять объяснять очевидное… Мора сцепила зубы. Усталая и раздражённая, она едва сдерживалась, чтобы не накричать на кухарку.

— Он должен быть здесь, когда нужен мне. Всегда.

— Да, миледи.

— Слуги не покидают замок без моего разрешения.

— Конечно, миледи. Может, позвать Гроальва? Или Эрка?

Младший сын псаря, семилетний мальчишка, и привратник, которому ревматизм всю осень не даёт встать с постели. Сомнительные помощники.

— Мне нужен именно твой сын, Ильда. Пошли его ко мне, когда…

Мора внезапно умолкла, глядя в разводы дождя на запотевшем окне кухни. За шкафом с посудой испуганно скрёбся котёнок. Где-то над горами рыкнул и сразу же застенчиво умолк гром.

Бри уехал вовсе не за овощами в Делг. Он сбежал.

Сбежал либо к наместнику Велдакиру, либо к тем, кого лорд Иггит Р'тали зовёт братьями, крестьяне — коронниками, а сама она — чудаками, обделёнными разумом. Первый вариант ещё можно пережить, но второй…

Поражение. Новое поражение. Ничего страшного, впрочем: леди Мора привыкла к ним. Ей всего-то суждено подыхать в одиночестве, вместе с этим проклятым замком. Иногда ей казалось — он развалится в тот миг, когда она испустит последний вздох.

Даже если Уна погибнет, это будет не на её совести.

И — на её. Всегда, всегда, всегда. Неизбежно, как смерть и продолжение Великой войны. Как ржавь, разъедающая железо.

— Ничего, Ильда. Забудь. Пойду поищу Эвиарта.

Он, конечно же, снова примется ныть, что ещё не оправился от раны и не может поднимать тяжести, — но надо же, разнообразия ради, поступать так, как следует.

Мора подумала, что этой ночью Эвиарт любой ценой постучится уже не в спальню Савии… И эта мысль, вопреки всему, заставила её улыбнуться.

ГЛАВА XXXIV

Западный материк (Лэфлиенн). Сосновый лес к северу от Паакьярне — равнина Чар — степь, садалак Арунтая-Монта

Что-то жёсткое ударило Шун-Ди в спину, пока он возился с кресалом, разжигая костёр. Никогда толком не умел это делать, и даже полтора года экспедиции не изменили плачевное положение. Шун-Ди в принципе не был уверен в своём уме (судьба и Прародитель отмеряют каждому долю мудрости — и что поделать, если торговцу мазями досталось немногое?…), а в бытовых вещах, с которыми нужно обходиться напрямую, руками, и вовсе чувствовал себя отсталым. Он до сих пор не мог забыть, как старик-опекун — то терпеливо, то со злостью — бился, объясняя костлявому мальчишке, чем чистый доход отличается от доходов с издержками. Много лет спустя, когда Ниль-Шайх (да, кажется, это был он) не меньше десятка раз открыл и закрыл перед ним дверь со сложным замком — терпеливо, как перед дурачком, — Шун-Ди вспомнил те наставления.

Мир един, неделим и неизменен. Мир есть капля воды, набухающая в дожде; человек есть ворот колодца, разбивающий каплю. Преображая облик, он оставляет суть прежней.

Так сказано в последней книге Прародителя — Книге Пути. Много раз Шун-Ди убедился, что в жизни никогда ничего не меняется. Этот вывод, однако, скорее пугал его, нежели успокаивал.

Короче говоря, от разведения костра Шун-Ди лучше было не отвлекать. Особенно если остальные участники похода сочли возможным во время каждого привала поручать эту обязанность именно ему.

— Научился у боуги? — не оборачиваясь, спросил он. Лис фыркнул.

— Чему? Не желать без конца доброго вечера, как принято у вас в Минши?

— Нет. Подкрадываться сзади и бросаться шишками.

Лис обошёл его и сел по другую сторону от кучи хвороста, скрестив ноги. Сегодня он был в красной блузе с зелёными вставками, а вдобавок нацепил чёрно-белый шейный платок. Мало кто из менестрелей Обетованного посмотрел бы на него без (как минимум) сильного изумления.

Хорошо, что они уже не на востоке. Шун-Ди был влюблён в воздух Лэфлиенна; странная красота этого места поддерживала его, как снадобья поддерживают больного.

— Бросаться шишками… Да, Уна рассказала мне об этой Руми. У женщин из боуги есть чувство юмора, не находишь?

— Не нахожу, — искру наконец-то удалось высечь, и огонь занялся. — Что ещё она рассказала?

Лис придирчиво оглядел свои ногти.

— Не так уж много. Нам, как бы сказать, было слегка не до этого.

Боль. Много, невыносимо много боли. Шун-Ди смотрел, как прожилки пламени бегут по сухим веткам; сосны лесов Паакьярне стояли вокруг него и, разумеется, хранили молчание. Это право всегда было за ними — не то что у обвиняемых перед судом Светлейшего Совета.

— Та старуха, Шэги, не только отправила нас к древесным драконам. Она гадала Уне, — он прочистил горло. — Гадала по пряди волос.

Лис дёрнул плечом.

— Древний способ. И один из самых простых, — он подсел поближе к костру: пламя едва не лизнуло узкие голые ступни. Ему всегда, сколько помнил Шун-Ди, нравилось сидеть так — хоть и было явно жарче, чем людям. — Не переводи тему, Шун-Ди-Го. Тебя не устраивает то, что случилось?

Где бродит лорд Ривэн? Сколько можно, в самом деле, вещать Уне о своих приключениях с Повелителем Хаоса? Ей, конечно, ничего и не нужно, кроме этих вещаний, но могла бы подумать не только о себе…

Шун-Ди стало стыдно от этой мысли. У него нет права винить Уну — вообще винить кого бы то ни было, за исключением себя. Этому учил Прародитель. Это подсказывает совесть.

Жаль, что иногда трудно справиться с беспорядком, с нарушением всеобщей гармонии, прорастающим изнутри. Так в сладкие ноты вина с острова Алийям врывается неуместная горечь. Так он сам проводит вечера под чистейшим небом, овеянный хвойным воздухом, когда над маленьким озером где-то неподалёку трепещут прозрачные крылья стрекоз, — проводит без сна, мучаясь своей порочностью и её бесправием.

Или всё-таки нет. Мучаясь большим, много большим, чем эта порочность.

— Я не знаю, что случилось, — сказал он. Желтизна глаз Лиса сегодня была особенно режущей — наверное, в тон подросшей луне.

Его друг недоверчиво улыбнулся.

— А хотел бы знать?

Шун-Ди вздохнул и поворошил хворост.

— Если хочешь рассказать мне что-нибудь, Лис, рассказывай. Что угодно, и я тебя выслушаю. А если не хочешь… — он умолк.

Где Уна, Иней и лорд Ривэн?

Где, в конце концов, их маленький, но не по годам вдумчивый проводник? Мальчишка-боуги с разящим наповал именем увязался за ними сразу, как только Уна сообщила Маури Бессоннику, что уходит к драконам. Шун-Ди знал, что семейные связи для боуги не так важны, как для большинства других созданий запада, — но всё равно удивился спокойствию, с которым Маури и Руми отпустили сына на поиски проводника.

В первый же день Тим (Лис немедленно стал перекручивать его имя на свой манер: Тим Как-то-там-дальше, Тим Майтэ-не-пропоют, Тим Овса-кентавров-мне-на-язык… Его настроение вообще заметно улучшилось после праздника боуги) скрупулёзно осмотрел татуировки на руках и лодыжках Шун-Ди, его чётки, амулеты и клеймо на лбу. Досталось, разумеется, также чёрной серьге Лиса, его лире и флейте. Гораздо больший интерес их остроухий спутник испытывал, естественно, к Инею; но Уна при каждой попытке погладить дракона или угостить его чем-то неподобающим (вроде грибов и орехов) примеряла свою любимую ледяную маску.

— А если я скажу, что тот поцелуй был последним? — с непонятным выражением спросил Лис. — Что потом мы просто беседовали?

— После того, как она ударила тебя, или до? — не сдержался Шун-Ди. Лис расплылся в торжествующей улыбке — с видом игрока в кости, который дождался куша.

— Так и знал, что ты начнёшь язвить. Она рассказала?

— При первой из пощёчин я ещё присутствовал, — Шун-Ди поправил под собой одеяло-подстилку, чтобы Лис не видел его лица. — А то, что было после, касается лишь тебя и её.

— Благородство и доблесть героев ведут — но туда, где не место героям, — то ли вздохнул, то ли пропел Лис, склонив голову набок. — Ты прав, Шун-Ди-Го. Всё это суета сует. Ничто в Обетованном не сможет противостоять женщине, тем более когда женщина в подпитии и смятении… Так что Шэги поведала нашей маленькой леди? Что её ждёт, конечно же, великая судьба?

Не договорив, Лис напряжённо подался вперёд; спустя пару секунд Шун-Ди тоже услышал голоса и хруст веток. Лорд Ривэн и Уна. Наконец-то — можно дождаться Тима и устраиваться на ночлег. Шун-Ди ничуть не надеялся, что уснёт, но это, по крайней мере, избавит его от необходимости откровенничать с Лисом.

— Я не знаю, стоит ли… — осознав, что Шун-Ди у костра не один, Уна осеклась на полуслове. Лис смотрел на неё, как и всегда — спокойно, с дружески скрытым подначиванием. Она на него не смотрела вообще: прошла и села бок о бок с лордом Ривэном, перекинув через плечо чёрную косу.

Но её щёки атаковал румянец, а руки сжались в кулаки. Новое, страшноватое допущение встревожило Шун-Ди: что, если Лис превращался при ней?… Он не знал больше ни одного «двуногого», при котором Лис пошёл на такое. Никого, кроме себя.

Это задело его сильнее лжи, и равнодушия, и иронии. Сильнее тысячи пренебрежительных поцелуев. Лис в полном праве целоваться с кем угодно — хоть с этими соснами, хоть с вон той фиолетовой ящерицей, мелькнувшей между корней, — но не принимать же, в самом деле, при этой ти'аргской девочке свой истинный облик?!

А почему не принимать? — растерялся Шун-Ди. И не сумел сплести ответ, достойный миншийца.

— Мы обсуждали древесных драконов, — сухо сказала Уна, обращаясь к нему. — Лорд Ривэн не встречал ни одного из них.

— Я тоже, — признался Шун-Ди. — Они сторонятся чужаков. Насколько мне известно, лес у ущелья Тан Эсаллар — их единственная обитель. Говорят, даже тауриллиан дотуда не добрались.

— Древесные драконы очень живые, — задумчиво протянул Лис. — Они так тесно срастаются с деревьями и землёй, что в зрелости напоминают духов-атури. Хоть кое-кто из моих соплеменников и пересекался с ними, в целом они закрыты, как ваш восток… Впрочем, и на востоке, — он по-кошачьи потянулся, хрустнул пальцами и встал, покосившись на Уну, — как показывает опыт, не так уж много таинственного.

— Значит, у кентавров с ними больше общего, чем у вас, — бесстрастно, на первый взгляд даже не язвительно, сказала Уна. — Шэги отправила нас в ближайший… ближайший…

— Садалак, — помог ей лорд Ривэн. — Нечто наподобие племени у кентавров.

Племени… Садалак — это братство ума и духа. Шире, намного шире племени. В целом Шун-Ди нравился лорд Ривэн, но иногда он, увы, слишком узко мыслит. Очень самонадеянно думать, что понимаешь западный материк, если прожил здесь не больше пары лун.

Хотя и сам он едва ли его понимает. Можно ли вообще понять кого-то, кто привык совсем к иной жизни — пище, погоде, сравнениям, надеждам и страхам? Потому Шун-Ди и удивляла тяга Лиса и Уны друг к другу. Они были разными, как море и скованная им суша, как молния, чьё прикосновение убивает, и медленно назревающий град. С другой стороны, возможно, это несходство всё и объясняет.

От вглядывания в разгоравшийся костёр у Шун-Ди начала ныть голова. Лис как раз мурчаще рассуждал о том, чем садалак отличается от племени у Двуликих и семьи у людей. Шун-Ди в таком случае прибегнул бы к возвышенным фразам — духовное братство, особая общность — и, конечно, получил бы от Лиса несколько словесных оплеух.

Если бы Лису не было наплевать.

— Где Тимтанье… Тимтиан… — он прокашлялся. — В общем, Тим? Нам с ним нельзя разминуться. Он знает, где сейчас стоянка кентавров. Они постоянно перемещаются, и уследить трудно.

— Он с Инеем, — Уна открыла сумку и вытащила походную лепёшку — пышную, нежно-золотистую, выпеченную лесной магией боуги. После Паакьярне их запасы утроились — а Руми, её подруги и родственницы до последнего рвались добавить ещё. Наверное, так их ненавязчиво торопили с уходом. — Они хорошо поладили.

— Дружба, об которую можно обжечься, — ревниво пошутил Лис. — Или порезаться.

— Как любая дружба, — обращаясь к лепёшке, отметила Уна. Шун-Ди жестом попросил передать ему тоже; лорд Ривэн присоединился к их трапезе, разнообразив её маслом и каким-то травяным соусом. Довольно долго все ели в молчании. Судя по плотному покрывалу тьмы, час Соловья уже миновал. Было свежо и тихо.

— Наша миледи придумала, что именно скажет древесным драконам? — поинтересовался Лис, пережёвывая ломтик оленины. Боуги не жаловали мясо, но ради гостя-оборотня делали исключения. — И попросит ли их помочь лорду Иггиту?

— У миледи есть имя, — прохладно улыбнулся лорд Ривэн. — И откуда же ей знать это, любезный менестрель?

Лис хмыкнул.

— От уважаемого к любезному… Наши отношения стремительно развиваются, милорд. Итак?

Уна стряхнула крошки с верхней губы. Шун-Ди почему-то отметил про себя, что она выглядит намного лучше, чем на корабле: уже не такая усталая и осунувшаяся. Может, дрожащий от магии воздух и запах сосен оживляют её так же, как и его?

А может быть, дело в Лисе. Или в очаровательных проказах Тима — очаровательных ровно до тех пор, пока Шун-Ди не приходится переводить его объяснения после фокусов… «Я положил шишку за ухо, вот и достал её оттуда. А как же иначе?» — удивлённо и медленно, точно слабоумным, пояснял боуги. Зелёные глаза с детской непосредственностью, снизу вверх, смотрели то на Шун-Ди, то на Уну. Тиму было невдомёк, что они просто не успевают заметить его движения. И что не для всех использовать магию так же естественно, как дышать.

— Отказ боуги был весьма однозначным, — вздохнула Уна. — Даже не знаю, стоит ли пытаться ещё раз.

— Это разумно! — закивал лорд Ривэн. — Я бы тоже не стал, знаете ли, лишний раз навязываться в друзья кентаврам или драконам. Они не пойдут за людьми.

Дорелиец ел изящно и аккуратно — хотя, слава Прародителю, без отставленного мизинца, как многие из вельмож Минши. Шун-Ди вспомнил раздушенного, напомаженного Ар-Эйха — и то, как стоял напротив него, пристыженно опуская голову. Ненависть к другому — грех, порицаемый Прародителем — подошла совсем близко и приобняла его скользкой рукой. Раньше Шун-Ди не чувствовал, что ненавидит Светлейший Совет. Даже к хозяину, к размытой фигуре с плетью из детских воспоминаний, он не испытывал ненависти…

Прозрачный воздух Лэфлиенна, помимо всего прочего, заставляет быть честным. Старая Шэги была права, когда взялась гадать Уне.

И Лис был прав, когда поцеловал её.

Все они были честны перед самими собой. Только Шун-Ди лгал.

Что мне даёт эта ложь? Я познал подлинную боль, как учит Прародитель, или лишь тщеславно кичусь этой болью?

Ухмыляясь, Лис ликующе поднял длинный палец.

— Ага, значит, красивая клятва у моря больше ничего не значит? Бедняжка лорд коронников останется без поддержки?

Уна молча проглотила остатки лепёшки, глотнула воды из фляги, встала и направилась к палатке. Расшитую цветными бусинами палатку им подарил Толстый Трамти; по ночам бусины звенели, наигрывая нежные успокаивающие мелодии, а колышки из чьей-то кости светились мягким серебром. От самого Паакьярне палатка по какому-то бессловесному соглашению доставалась Уне — как единственной даме в их отряде.

Шун-Ди понял, что больше не хочет и не может сдерживаться.

— Лис, перестань, — попросил он на языке Двуликих. Лорд Ривэн уязвлённо нахмурился. — Не надо так. Нам всем нелегко.

Лис фыркнул, смешно наморщив нос.

— Это тебе нелегко, Шун-Ди-Го. Лично я просто наслаждаюсь моментом. Иногда это важно, знаешь ли.

Он бесшумно перепрыгнул через бревно и скрылся в чаще. Лорд Ривэн с сочувствием покачал головой. В свете костра Шун-Ди показалось, что веснушки у него на скулах проступили чуть ярче, а морщин поубавилось. Почти мальчик, если подумать. Больший мальчик, чем он сам.

— Ну что, доброй ночи? — неуверенно спросил дорелиец. — Раз уж все разошлись…

Шун-Ди улыбнулся, но улыбка получилась вымученной.

— Я дождусь Тима с Инеем, милорд. И послежу за огнём.

* * *

К вечеру следующего дня исполинский сосновый лес начал наконец редеть. Почва стала рыхлее и холмистее; попадались кедры с раскинутыми, будто в объятьях, ветвями и похожие не огоньки лучин кипарисы. На запах ароматических палочек, которые Шун-Ди методично возжигал в честь Прародителя, сползались ящерицы, а крошки от лепёшек мгновенно расхватывали сойки или мелкие птицы с тускло-красным оперением — Тим называл их гьётуми. Однажды, когда Шун-Ди набирал в роднике воду для мытья, ему показалось, что среди струй заблестели, моргая, три живых глаза, расположенных треугольником. Он отпрянул и решился уже позвать Лиса, но не успел: диковинное видение растаяло.

Возможно, то был один из духов атури. Но если и так, это мало тронуло Шун-Ди. Западный материк погружал его в блаженный, солнечный покой — в забвение, родственное простому наслаждению от безделья, но всё же ему неравное. Выше, несравненно выше. Он был рад, что вернулся сюда, и хотел пропитаться настоящим, как можно глубже вдохнуть его.

И совсем не хотел замечать, как Уна и Лис старательно избегают друг друга.

Они оба, заодно с лордом Ривэном, торопили время: неосознанно ускоряли шаг, выходя на открытое место, пытали Тима (а соответственно, и Шун-Ди — с его горьким долгом переводчика), долго ли ещё идти и в какую сторону, часто (каждый на свой лад) вспоминали о коронниках, наместнике Ти'арга, лорде Альене Тоури… Последний был особой темой. Шун-Ди пытался, но не мог понять одержимость, с которой Уна и дорелиец мечтали найти его. Да, отец, да, друг — однако было в этом что-то нездоровое. Игривое любопытство Лиса (мол, что выйдет, если лорд Иггит всё же добьётся своего и Ти'арг вновь обретёт свободу?) он считал более естественным.

Хотя не ему рассуждать о «нездоровом» и «естественном». Безусловно, не ему.

Как-то раз Тим, сидя на траве, раскладывал перед Инеем золотые монетки из своих припасов. Для дракона монетки явно пахли магией: он заинтересованно внюхивался в каждую из них и возбуждённо дёргал хвостом, когда они исчезали по щелчку пальцев боуги. Со стороны это напоминало обучение собаки — несмотря на то, что Шун-Ди как никто другой знал, насколько Иней умён. Дракон сильно вырос и набрал в весе. Он уже едва помещался на плече Уны, а серебряная чешуя обрела новый, слепящий блеск. Крылья, пожалуй, почти сравнялись длиной с руками Шун-Ди; он вспоминал яйцо, горячую скорлупу под своими пальцами — так недавно, — и ему становилось не по себе. Все ли драконы так быстро растут?

— Раз — за треснувшее зеркало, — бормотал Тим, подёргивая острым ухом. Пухлые детские губы едва шевелились, так что Шун-Ди с трудом разбирал слова. — Два — за нож и за платок. Три — за сон при свете солнца. Четыре…

— Что это? — перебил Шун-Ди. Уны и лорда Заэру поблизости не было, что позволяло говорить с боуги без утомительных переводческих повторений. — Заклятие?

Тим поднял на него зелёные блюдца глаз.

— Почему? Я не творю магию. Это считалка, — он улыбнулся — плутовато, как любой боуги. — Очень старая считалка. Шэги научила меня.

— И ты понимаешь, о чём она?

— Нет, какая-то бессмыслица, — Тим хихикнул. — Но Шэги всегда читала её под истории об Исходе.

— Об Исходе?…

— О том, как мы ушли из Обетованного на востоке. Как последние из нас вернулись сюда, — Иней, озадаченный паузой в игре, выпустил пар через ноздри, но Тим не выказал волнения. — Как нам пришлось оставить тот материк вам. Кажется, да.

Не «наши» и «ваши предки», но вы и мы… Шун-Ди задумчиво застегнул вещевую сумку.

— Но причём тут зеркала, платки и прочее? И…

— И Дуб, — со значением закончил Тим. — В основном речь там — о Дубе. О сокровищах, несокрушимом оружии, которое спрятано там. Где-то на востоке мы оставили клад. Он был скован чарами, которые не давали пересечь море. Там оружие, выкованное агхами, но покрытое нашей магией. Тот, кто овладеет им, выиграет любую битву.

Мальчишеское восхищение в личике Тима смешалось со вполне взрослым знанием вещей. Впечатление несколько смазалось, когда он отбросил рыжую чёлку с бровей и добавил:

— Жаль, что это только легенда. Шэги часто несёт всякую чушь, вот ей никто и не верит.

Шун-Ди, однако, заметил сожаление за безразличием — или, возможно, хотел заметить. Клад с несокрушимым оружием… Где-то на материке. Первый порыв — немедленно рассказать Уне — быстро сменился тревогой: а что случится, если он скажет? Что будет в Ти'арге, если коронники откопают заколдованные доспехи и мечи?

Видимо, то, чего хочет Лис.

Тим всё ещё выжидающе смотрел на него, а Иней — на Тима. Шун-Ди кашлянул.

— Знаешь, на днях я видел глаза в роднике… Тут есть духи стихий?

— Есть, наверное, — Тим легкомысленно пожал плечами; на зелёной курточке цветком желтела заплатка. — Мы ведь уже в Долине Чар. Через день-другой выйдем к степям кентавров, — он грустно переглянулся с драконом. — Но я не хочу расставаться с вами и Инеем. Вы не возьмёте меня и дальше с собой? Матушка и батюшка будут не против. Пожалуйста, господин торговец!

Шун-Ди не знал, что ответить.

* * *

Скоро сосняк Паакьярне действительно расступился — это случилось как-то резко, будто в сомнении переплетённые пальцы сосен растворились в открытом пространстве и свете. Инею здесь было привольнее: с распростёртыми крыльями, выдыхая пар, он проводил время в полётах. На лице Уны порой проступало странное выражение — лёгкая, задумчивая улыбка, как при воспоминании о старом друге, — и Шун-Ди догадывался, что в эти секунды она мысленно общается с драконом.

Какая древняя, красивая магия. Это восхищало его, но заставляло ещё острее ощущать своё одиночество. Днём оно отступало, зато неизменно возвращалось под вечер, а ночью, не терпя возражений, обнимало его сухими горячими ручками Шэги-гадалки, прижимало к впалой груди. Шун-Ди опять видел сны о матери, о тонком одеяле в пристройке для рабынь, пропахшей потом и испражнениями, о хозяйских объедках вместо обеда… Это не нравилось ему: они уже давно не приходили. Пожалуй, в экспедиции исчезли в первый же месяц.

И, что закономерно, появились снова теперь — когда из прекрасного сна пришлось упасть в жутко-подлинную действительность.

Хотя Шун-Ди всё же рассказал Уне о кладе, она, казалось, не придала этому значения. Пожала плечами, спокойно поблагодарила и ответила:

— Я подумаю об этом. Может быть, даже знаю, о чём речь… А может быть, Тим просто унаследовал от матушки богатое воображение.

Тим, вприпрыжку сбегавший с холма впереди, многозначительно почесал затылок, но ничего не сказал. Услышал своё имя.

— Это вполне вероятно, — сквозь зевок отметил лорд Ривэн. Его щёгольски подстриженные волосы теперь напоминали воронье гнездо, а кожа сапог заметно потускнела. Шун-Ди отстранённо подумал, что и сам, наверное, выглядит не лучшим образом. Не всех запад красит так, как Уну и Лиса… О Прародитель, и вечно это их объединение в одно! Некстати вспомнилось, что на языке оборотней признание в любви звучит как Роми нунн тарга. Если дословно — мы одна вещь. Шун-Ди стало смешно и грустно. — Боуги ведь обожают клады. Жаль, нельзя отправить голубя лорду Иггиту.

— И зачем так кричаще показывать, что Вы на стороне коронников, милорд? — промурлыкал Лис, появляясь, как всегда, из ниоткуда. — Мы и так помним, что падение Альсунга снится Вашему королю по ночам.

К уголку его губ прилипли чьи-то перья, а в ухе снова качалась серьга. С охоты. Шун-Ди отвёл взгляд, чтобы погрузиться в травянисто-коричневый вид впереди, в волны холмов, колонны кипарисов и кедров. Красивее домов знати на острове Рюй, красивее дворцов Кезорре… Пожалуй, в жизни он не видел ничего красивее западного материка.

Почти ничего.

— Никогда не интересовался, что снится его величеству, — весело отозвался лорд Ривэн и, поразмыслив, добавил: — Честно говоря, и не хочу интересоваться. Король Инген — весьма своеобразный человек.

— И мы здесь не для того, чтобы говорить о политике, — холодно напомнила Уна, тоже не глядя на Лиса. Тот осклабился и подчёркнуто медленно, словно менестрель (словно?) на выступлении, смахнул с лица перо. Уна, похоже, не дала ему озвучить только что изобретённую колкость.

В этот момент Иней вдруг изменил направление полёта и, развернувшись серебристым всполохом, ринулся к замершей Уне. А Тим в десятке шагов впереди повалился ничком на траву — без единого звука, только рыжая макушка мелькнула.

И лишь после сдавленного вскрика Уны Шун-Ди понял, в чём дело: над этой макушкой просвистела стрела.

Топот копыт в невысокой траве казался неправдоподобно тихим. Шун-Ди обречённо прикрыл глаза — перед тем, как увидеть, что лорд Ривэн, блестя голенищами сапог, испуганно бросился к Уне, а между пальцев его подзащитной затрещали угрожающие синеватые искры. Едва ли она так беспомощна, как думают окружающие…

Тим тоже не казался особенно встревоженным — смотрел на группу кентавров с пытливым прищуром, лишь чуть-чуть оторвав голову от земли. Все они вышли из-за кипарисов, впивавшихся корнями в покатый холм; глянцевая листва надёжно скрывала лошадиные ноги, хвосты — и, разумеется, луки. Туго натянутые, не предвещавшие ничего хорошего. Один, два, трое… Четверо. Лис враждебно оскалился; Шун-Ди поймал его взгляд и слегка качнул головой, а потом поднял руки.

— Встань, — коротко бросил один из кентавров. Он был светлой масти, с одутловатым и сонным лицом; Шун-Ди успел заметить, что взгляд Уны — наверное, неосознанно — впился в то место, где конская шкура переходила в человеческое тело, крепкое и жилистое. — Кто?

— Кто мы? — облизав губы, переспросил Шун-Ди. Кентавры редко отличались немногословностью, поэтому он удивился. — Просто странники. Мы безоружны.

— Лихгииз, — пренебрежительно сказал другой кентавр — гнедой, подошедший сбоку. Одна из прядей в его кудрявой шевелюре серебрилась сединой, и Шун-Ди растерялся ещё сильнее. Дряхлая Шэги, седеющие кентавры… Почему два года назад, в экспедиции, ему казалось, что на западном материке во всех жадно бьётся молодость?

В ответ Лис оскорблённо вздёрнул подбородок. Наречие кентавров он знал не безупречно, но это слово, конечно, понимал. Чужаки. В том садалаке кентавров, где их группа из Минши прожила почти целую луну (безуспешно: вожак садалака наотрез отказался иметь какие-либо дела с королевствами людей, хоть и был вполне любезен лично с Шун-Ди — отмечал даже, что беседы с ним действуют на него так же расслабляюще, как прогулки по степи перед сном), Шун-Ди быстро выучил это слово. Быстрее многих других.

Почему, интересно? Должно быть, потому, что в нём слышится отзвук лихейн. Шун-Ди коснулся коралловых чёток в кармане.

— Что он сказал? — хрипло спросила Уна, отодвигаясь от лорда Ривэна. В тени кипариса она была ещё бледнее обычного. Иней сел у её ног и зашипел на кентавра с поднятым луком, сердито приподняв крылья — точно мартышка, у которой вероломные товарищи отобрали банан. Тим встал, отряхнул зелёную курточку и в два прыжка оказался рядом с ними. Шун-Ди даже позавидовал его выдержке.

— Что нам здесь не место, — ответил Лис. Он неотрывно смотрел в глаза третьему кентавру — самому молодому, со свежим шрамом на груди. След от когтя?

Двуликие. Шун-Ди много слышал о вражде кентавров с племенами лесных оборотней — особенно здесь, в восточных степях — и крепче сжал чётки. Да будет на всё воля твоя, Прародитель; а точнее — воля нитей судьбы, узор которых никому не ведом…

— Мы просто странники, — повторил он. — Нам нужна помощь.

— Наш язык. Откуда? — протянул сонный кентавр. Шун-Ди опять понадобилось время, чтобы достроить фразу про себя. Его, как миншийца, коробило такое косноязычие.

— Я был среди вас, скачущие по дороге Гирдиш, — сказал он со всей возможной вежливостью, на всякий случай поднимая руки. Лис тихо хохотнул. Лорд Ривэн, приблизившись, деликатно постучал по лопатке Шун-Ди.

— Ты не хочешь переводить, господин торговец? Когда я не понимаю, о чём говорят стражи границы со стрелами за спиной, меня мучает, хм, неудобство…

— Откуда? — вторично осведомился светло-серый кентавр, на этот раз ткнув пальцем в Инея. Тот приподнял серебристую губу, демонстрируя клыки. — И боуги. Не промахиваюсь. Невозможно. Чары везения?

Тим только улыбнулся в ответ — вероятно, подразумевая, что для везения боуги не требуются никакие чары. Хвост Инея плёткой обвился вокруг колен Уны; он ещё сильнее оскалился. Лис в зверином облике делал это почти так же. В последнее время их сходство с драконом почему-то раздражало Шун-Ди.

Хотя, если подумать, Лис давно не превращался при нём. Наверное, теперь только Уна удостаивается такой чести… Северянка, заменившая всех старых друзей, вместе взятых. Да и что могут значить для оборотня старые друзья?

Шун-Ди осознавал несправедливую озлобленность этих мыслей, но не мог их остановить — как нельзя остановить струйку песка в песочных часах или воды в клепсидре. Разве что разбив, в бездну, стекло. Он вздохнул и снова перешёл на ти'аргский.

— Подождите немного, милорд. Я должен объяснить, что был принят в садалаке Метея-Монта: может быть, это их задобрит.

— Метей-Монт? — повторил гнедой кентавр, медленно опуская лук. Он переглянулся с товарищем со шрамом. Тот выразительно мотнул головой в ту сторону, где обрывалась гряда холмов в кипарисах — на север. Туда, где простиралась равнина Чар, а за нею — степь. — Отец Арунтая.

Лис вдруг вцепился в предплечье Шун-Ди — внезапно и слегка больно. Жестокая радость проступила на его лице.

— Ах, Арунтай-Монт, ненавистник Двуликих… Похоже, мы нашли нужное место без всяких проводников. Соскучился по лошадкам, Шун-Ди-Го?

* * *

— Оборотень! Оборотень в садалаке! — разъярённо вскричал вороной кентавр — юный, почти подросток, — едва они приблизились к неплотным рядам навесов-шатров. Для Шун-Ди навсегда осталось загадкой, как он узнал оборотня в Лисе, который, за исключением глаз, неестественно плавных движений и цветастой одежды менестреля, мало чем отличался от людей в их безумной компании. Может, кентавры их чуют по запаху, как гнилую траву?

И он снова не смог предотвратить то, что случилось дальше: просто замер на месте под жарким солнцем, обливаясь потом, проклиная своё бессилие. Кентавр-подросток поскакал к Лису, издавая нечто вроде воинственного ржания, и косноязычный серый лучник отступил, давая ему дорогу (подлец! — мысленно вырвалось у Шун-Ди — быстрее, чем он успел задуматься)… Вместо того, чтобы бежать или уклоняться, Лис подобрался и по-звериному прыгнул навстречу — впрочем, не превращаясь.

О бездна. Что ты делаешь?

У Шун-Ди вырвался стон. Но иначе — не существует иначе; иначе Лис не был бы Лисом.

Уна властно удержала Инея, чтобы он не вмешивался в схватку; лорд Ривэн прижал пальцы к губам. Время остановилось, качаясь в мареве. С нарастающей жутью Шун-Ди увидел, как чёрные копыта чуть не обрушились на грудь Лиса — и как тот, извернувшись, откатился по земле в сторону…

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

Трава зеленела пронзительно, как киви на столе Хозяина — и как ткань, складками натянувшаяся на коленях матери. Кентавр ржал, осыпая ударами и пинками худое тело; по виску Лиса струйкой сбегала кровь.

Больше Шун-Ди не думал. Отпустил себя и кинулся кентавру наперерез.

Он ждал боли, тяжёлых пинков, но тёмная шкура лишь на миг затопила зрение — а потом опала, как холщовое покрывало в кезоррианском уличном театре. Кукольные представления. Шун-Ди видел их каждый раз, приплывая с торговыми рейдами в буйную южную Гуэрру, и нередко грубые шутки и перепалки весьма предсказуемых персонажей — Толстого Жреца, Студента, Уличной Девки, Ростовщика — заставляли его улыбаться. Как ни странно. Вопреки себе и внутреннему достоинству. Уж что-что, а повышать настроение кезоррианцы умеют. В отличие от кентавров.

Вороной подросток, опустившись наконец на все четыре копыта, смотрел на Шун-Ди сверху вниз и тяжело дышал. Колчан сполз ему на спину, и несколько стрел рассыпалось. Шун-Ди сознательно не оглядывался на Лиса и смотрел только кентавру в лицо. Загорелое, с жидкой бородкой. Почти его собственное лицо — и выражение, наверное, у него сейчас столь же идиотски растерянное.

— Что ты творишь, Лурий-Гонт?! — вскричал кто-то, и со стороны моря травяных навесов, трепещущих над степью на ветру, появился седой грузный кентавр. Он свирепо жестикулировал (под стать кезоррианцам, которых Шун-Ди так некстати вспомнил) и тыкал пальцем в стушевавшегося подростка. — О глупец с кривым путём Гирдиш! Этот лис не поднимал на тебя оружие!

Как он, кстати, понял, что Лис — именно лис?… Шун-Ди провёл рукой по лицу, и ладонь сразу стала влажной и липкой. От пота, а не от крови.

За собой он услышал шорох шагов по траве и догадался, что кто-то — Уна или лорд Ривэн — склонился над поверженным Лисом.

Не оборачиваться. Он не выдержит, если обернётся.

Сердце уже не колотилось — наоборот, сжималось и падало куда-то, еле-еле вынуждая себя сокращаться.

— Мы с восточного материка. Из Обетованного, — выговорил Шун-Ди, не сразу вспомнив нужные слова. За спиной старого кентавра, среди навесов, назревало движение: новые и новые копыта ступали по весенне светлой зелени. Лица, хвосты, загорелые шеи и локти… Ни женщин, ни детей (за исключением слишком вспыльчивого подростка) Шун-Ди не заметил. Навесы разбросались по равнине, насколько хватало глаз — от покатого холма в кипарисах, с которого они спустились, до леса на горизонте. Кое-где между ними виднелись кучи травы или сена, слабо обозначенные тропки и тёмные пятна кострищ. Стоянка выглядела новой. Неудивительно: здесь был только краешек степей Лэфлиенна — не их сердце. А значит, без иссушающего солнца, бесчисленных мелких цветов (хотя обилие нежно-лилового вереска уже ощущалось) и вездесущих мышей. Степь, конечно, но пока очень близкая к лесам и многоводной реке Мильдирмар, что течёт севернее. Совсем не то, что помнилось Шун-Ди по садалаку гордеца Метея-Монта. — Мы прибыли не как враги, но как послы и просители помощи.

Седые брови кентавра поползли вверх.

— И где же ты, пришелец с востока, выучил наше наречие?

— Метей-Монт, — обрубил немногословный светло-серый кентавр. У Шун-Ди заныли скулы; он нечасто жалел о том, что не силён телом, но сейчас такой момент наступил. Слишком уж отчётливо запомнилось, как этот здоровяк отступил, освобождая вороному дорогу к Лису… И отчего у него нет ни клинка, ни магии — только слова и деньги, которые в этой части мира полезны меньше ржавых железок? — Был уже. Королевства.

Старик прочистил горло. В его тёмных глазах, до этого удивлённых и укоризненных, возникло что-то вроде презрения. Ещё одна неприятно изумляющая деталь: раньше Шун-Ди казалось, что кентавры не способны на такие чувства к братьям по садалаку.

Он слышал, как за спиной Уна бормочет что-то над Лисом и как тревожно попискивает Иней. Не оборачиваться. Он не сможет перевести переговоры, если обернётся; и без того колени подкашиваются.

Только дыши, Лис. Пожалуйста. Умоляю. Просто дыши, как учит нас всех Прародитель. Иначе смысла не будет ни в чём, никогда.

— Кхм, Гесис-Монт, не сочти за грубость, но тебе бы не помешал второй цикл обучения ораторскому мастерству. Я ничего не понял.

Воин поскрёб в бугристом затылке.

— Ну, то есть…

— Думаю, не время сейчас это обсуждать, — стряхнув вместе последние крохи терпения, сказал Шун-Ди. — Моему другу требуется помощь.

— Я виноват, досточтимый Паретий-Тунт, — краснея, пробормотал юный Лурий. Извинялся он — без всяких потаённых замыслов — не перед раненым чужеземцем, а перед старцем, не одобрившим его поведение. Одно слово: кентавры. — Не сдержался. Просто они ведь, они…

Позади кто-то зашевелился.

— Скажи, что Лису нужен целитель, — замороженным голосом произнесла Уна. — Скажи это. Сейчас же. Он ранен в голову.

Нет, всё. Это уже слишком.

Шун-Ди покорно сказал всё старику по имени Паретий, а потом обернулся и бросился на колени, чтобы помочь Уне придержать голову Лиса. Она приложила к его виску платок, который уже пропитался кровью; голова Двуликого запрокидывалась, а глаза были плотно закрыты. На шее, над смуглой ключицей, наливался багровый синяк. Лис дышал, но часто и очень слабо.

— Лис, очнись, — на языке оборотней пробормотал Шун-Ди, чувствуя себя полным дураком. — Лис. Лис, слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста.

Его уже не волновало, что подумают Уна, притихший Тим, дорелиец и, тем более, кентавры. Паретий-Тунт отдавал кому-то распоряжения своим гулким голосом; слышался топот копыт. Солнце мягко светило среди облаков, а трава шелестела от ветра, как покрывало, полное зелёных колосков, тысячелистника и вереска. На вереск рядом с Лисом попали алые брызги. Ничего не существовало для Шун-Ди, кроме этого обескровленного, с обмякшими чертами лица; серьга в ухе Лиса теперь тоже стала красной и липкой, и его волосы, и…

— Хватит трещать, Шун-Ди-Го. От твоей болтовни голова болит больше, чем от копыт этого парня.

Лис усмехнулся разбитыми губами; под веками жидкой смолой загорелись глаза. Шун-Ди убрал руку из-под его шеи, сдавленно засмеялся, но смех перешёл во всхлип. Уна поспешно поднялась с колен; лорд Ривэн сделал вид, что поглощён видом стоянки и обступавших их (на безопасном, впрочем, расстоянии) кентавров. Его чувство такта оценили бы даже в Минши.

— Всегда считал, что с гостеприимством у лошадок проблемы, — Лис приподнялся на локтях. — Донимают нудятиной о своих степях и отвратной едой из травы. Хуже, чем кезоррианцы, когда примутся обсуждать, какая прекрасная у них кухня, вино и погода… Те хотя бы не лягаются.

— Так ты в порядке? — спросила Уна, разом охладев.

— Как видишь, миледи. Но, если бы ты продолжила плести своё исцеляющее заклятие, — Лис осклабился, — этого нельзя было бы гарантировать. Делаешь это впервые, так ведь? В следующий раз ставь опыты на ком-нибудь другом.

Уна оскорблённо побледнела и скрестила руки на груди. Иней фыркнул, потеряв к раненому всякий интерес, и вновь подлетел к хозяйке.

— Я думала, что ты умираешь!

— А, то есть это единственное основание? В случаях менее серьёзных Тоури до подобного не снисходят?

— Придержи язык, когда говоришь о Тоури, менестрель, — сухо сказал лорд Ривэн. Шун-Ди встал; он впервые слышал, что дорелиец обращается к Лису в таком тоне.

Опять затопали копыта; молчаливый лучник и вороной Лурий-Гонт (наконец-то — с искренне виноватым лицом) подскакали, держа сплетённые из веток носилки. Кучка пожилых кентавров — не моложе Паретия-Тунта, но не столь статных — обеспокоенно шепталась у ближайшего большого навеса. Шун-Ди попытался разобрать слова, но ничего не понял. Неудивительно: если местные жители говорят друг с другом, а не с чужаками, они старательно оберегают свою речь. Хотя ему встречались кентавры-педанты, любители старины, считающие разнообразие говоров чем-то вульгарным (возможно, Паретий тоже к ним относится), они охотно прибегали к ним, когда важно было провести незримую границу «мы — они».

— Вы сможете поднять своего друга? — спросил Паретий-Тунт, задумчиво пропуская между пальцами серебряную паутину бороды. — Мы отнесём его к целительнице. И не бойся так, толмач с востока: Двуликие — на редкость живучие твари.

* * *

И Шун-Ди, и лорд Ривэн готовы были тащить Лиса самостоятельно, но кентавры молча выхватили у них носилки и мелкой рысью поскакали в глубь стоянки. Толпа расступалась перед ними. Лис почёсывался и что-то ворчал, покачиваясь на своём ненадёжном ложе: наверное, возмущался тем, что ему не позволили встать. В этом Шун-Ди с кентаврами был полностью согласен — мало ли какие кости этот скудоумный Лурий мог сломать своими копытищами…

— Они носят всё это с собой, когда перекочёвывают с места на место? — тихо спросила Уна, косясь на навесы разных оттенков зелёного и коричневого. Большие, семейные, и поменьше, для одиноко живущих кентавров, они раскинулись по равнине, как приличных размеров военный лагерь. Наверное, её пугает эта широта и открытость — особенно после лесной деревушки боуги под холмом, с её соснами и светлячками. Там всё, вплоть до гадалки Шэги и исполинской божьей коровки, напоминало сказочный сон; здесь приходилось возвращаться к реальности — к её оружию, недоверию, противоречиям… И крови. Ужас до сих пор не выпустил Шун-Ди из своих скользких зловонных объятий; он всё ещё был там, над Лисом, который казался мёртвым.

— Да. Ни разу не видел перехода, но, думаю, всё это легко складывается и сворачивается, как только иссякают запасы травы, — так же тихо ответил он. Иней, летевший над Уной (на плечо к ней он пока умещался, но, видимо, стал слишком тяжёлым), по-приятельски тяпнул его за рубашку. — Кентавры живут так тысячелетиями.

Уна кивнула. Она явно старалась не смотреть на кентавров подолгу, но не могла себе в этом отказать. Шун-Ди не винил её: помнил собственные чувства в тот день, когда сам впервые увидел людей с лошадиными ногами и крупом. Их не знали даже миншийские легенды — в отличие от ти'аргских и дорелийских, — поэтому тогда он всерьёз испугался, что сходит с ума.

Кентавры, впрочем, тоже еле подавляли любопытство, глядя на их странную компанию. Больше всего их смущали юный боуги и не менее юный дракон, сопровождавшие грязных и жалких, пропахших лесом восточных путников.

— Это не очень удобно — жить без своего дома, — заметила Уна чуть погодя. Носильщики уже свернули к скромному навесу из мягких прутьев — наверное, ивовых, — присыпанному травой. — Хотя, говорят, в Шайальдэ осталось нечто подобное.

Лорд Ривэн вздохнул.

— Точно, леди Уна. Моя мать — наполовину шайальдианка, и она рассказывала, что и там люди несколько раз в год кочуют по жаркой степи. Ужасно.

Уна задумчиво прищурилась, но ничего не сказала. Вероятно, пытается осмыслить сложную историю рождения лорда.

Похоже, не проще её собственной.

Но ему ли судить — не знающему отца и бесславно потерявшему мать? Шун-Ди впервые подумал, как все они безродны в этом запутанном путешествии. Каждый по-своему. Эта простая мысль чуть не заставила его споткнуться на ровном месте.

— На этом основана их жизнь, — объяснил он, будто оправдывая кентавров — или себя. — Всё в мире для кентавров есть скачка. Путь. Они говорят «гирдиш».

— Да, но в чём смысл пути, если он никуда не ведёт? — Уна горько улыбнулась краешком губ; лорд Ривэн, как всегда, незаметно задержал дыхание, глядя на эту улыбку. — Дорога меняет, иногда до неузнаваемости. Но ведь понять это можно, только когда возвращаешься домой.

Домой. Значит, вот чем для неё обернулись поиски отца?… Шун-Ди не стал спрашивать — просто согласно склонил голову.

Под ивовым навесом стояли двое кентавров: рыжая женщина (рыжая полностью, точно пламя: от волос, заплетённых в две толстых косы, до бархатистой шкуры) и молодой гнедой мужчина. Он поставил ногу на перевёрнутый чурбак, и женщина бинтовала её, преклонив колени. Лиса положили чуть дальше, у травяной «стены»-занавеси (Шун-Ди вдруг с новой остротой почувствовал, как соскучился по ширмам и циновкам своего уютного дома); тот лежал на спине, вытянув худые ноги, и недовольно ждал своей очереди.

По крайней мере, можно было предположить, что недовольно.

— Простите за вторжение, — Шун-Ди поклонился, когда целительница и больной уставились на них с одинаковым удивлением.

— Ах, ещё один переводчик? Чудно, — неизвестно чему улыбнулась женщина. Она была очень смуглой, как миншийки с южных островов — но, естественно, в разы более мускулистой и ширококостной. — Подождите немного, пока я закончу с Фарисом-Энтом. С вашим другом нет ничего опасного: я уже осмотрела его. Звёзды светят ему, и трава гладка под его шагами.

— Осмотрела так быстро? — вырвалось у Шун-Ди, но он тут же виновато осёкся. Целительница туго затянула узел на повязке, поднялась и отошла к кадке с водой, чтобы отмыть руки от жирной мази.

— Долго лекарь смотрит на тех, кто действительно нуждается в помощи. Например, на тебя.

— На меня?

— Да, человек с востока. Я вижу, что твой Гирдиш неровен, что ты сбился с пути, — женщина оглянулась на него через плечо. Шун-Ди стало не по себе от такой проницательности; и ещё — впервые — оттого, что грудь женщины не прикрыта ничем, кроме кос. Лис наверняка заметил это гораздо раньше. — И твоей красивой спутнице тоже не помешало бы исцеление. Настоящее исцеление, я имею в виду.

«Красивая спутница» каким-то чутьём немедленно поняла, что речь о ней, и коснулась локтя Шун-Ди.

— Что она сказала?

— Что с Лисом всё будет хорошо, — Шун-Ди предпочёл передать усечённую версию.

— А вожак? — Уна скептически приподняла бровь. Не зная её, можно было решить, что участь Лиса её совершенно не интересует. — Я могу поговорить с их вожаком?

— Эмм. Не думаю, что прямо сейчас…

— Добро пожаловать в наш садалак, — вмешался кентавр с перевязанной ногой. На его бледном скуластом лице по-юношески играл румянец; бинты и примочки покрывали ещё предплечье и часть груди. Раны, вдруг дошло до Шун-Ди. Боевые раны. О Прародитель, что тут случилось? Неужели они так не вовремя? — Всегда хотел увидеть кого-нибудь с востока Обетованного. И не слушайте Нгуин-Кель, — кентавр робко улыбнулся. — Она славная женщина, но иногда говорит Хаос знает что.

— Спасибо, — кисло сказал Шун-Ди. Кентавр осилил два хромающих шага вперёд и протянул ему руку.

— Меня зовут Фарис-Энт, сын Дитуса-Энта и Триан-Тиль.

Шун-Ди представился, пожав шершавую, но слабую ладонь. Потом представил — по очереди — всех, кто ввалился под тесный навес за ним следом. Уна и лорд Ривэн удостоились почтительного кивка, Тим — удивлённой гримасы, Иней — робкого возгласа восхищения.

— С вами Эсалтарре, подумать только! Но как…

— У Фариса слабость к драконам, — Нгуин-Кель, наконец-то направившись к Лису с какой-то глиняной чашечкой, по-девичьи хихикнула. — Извини, Фарис-Энт, я не хотела тебя обидеть.

— Как всё мило. Вам только переобниматься осталось, — проворчал Лис со своей лежанки. И тут же ослепительно улыбнулся целительнице.

— Почему бы и не проявить вежливость, если кто-то из моих братьев по садалаку уже сделал наоборот? — прохладно произнёс Фарис-Энт.

Произнёс на идеальном языке Двуликих.

«Ещё один переводчик». Вот оно что. Шун-Ди стало жутко от такого количества совпадений.

Улыбка Лиса растаяла. Он пружинисто подался навстречу чашке с мазью, но тут же зашипел от боли и откинулся назад.

— Поверить не могу! Копытные владеют нашим наречием — куда катится этот мир?… То есть дети степей, конечно. Не копытные.

Израненный кентавр, к прискорбию Лиса, не оскорбился. Даже не посмотрел в его сторону, продолжая оглаживать взглядом крылья, шею и искрящуюся чешую Инея. Нежность в его лице походила на нежность влюблённого.

— Я из касты Энтов, толмачей, — застенчиво напомнил он. Каста. От этого слова Шун-Ди внутренне дёрнулся, будто на спину ему, мальчику, опять опустилась хозяйская плеть. — Поэтому обучался языкам с детства. Но постичь наш язык для выходца с востока — куда более поразительно. Сколько лет тебе понадобилось, Шун-Ди из островного королевства?

О нет. Только не комплименты кентавров. Иногда во многословии они не уступали соотечественникам Шун-Ди, и его это угнетало.

— Мм. На самом деле, несколько лун. Но я знаю лишь азы.

Нгуин-Кель осторожно ощупывала рёбра Лиса в поисках повреждений, а тот уже мурчал ей что-то ласковое. Уна сцепила руки в замок, но не изменилась в лице; они с лордом Ривэном молча ждали, когда слова конелюдей будут переведены. Тим, юркий, как зелёно-рыжий зверёк, уже успел обойти всё нехитрое жилище целительницы, потрогать плошки, травы и котелок. Его личико казалось разочарованным: обидно, должно быть, когда покидаешь родную страну чудес, чтобы натолкнуться на обыденность.

Светло-карие глаза кентавра расширились — искренне и сильно, как у ребёнка; ещё чуть-чуть, и займут пол-лица. Шун-Ди никогда не мог устоять перед таким взглядом. Кем бы ни был этот Фарис-Энт, от него веяло добротой — так тепло, что трудно было поверить. Напряжение не отпускало Шун-Ди: он всё ещё был натянут, как струна, и готов в любой момент защищать от новых атак Лиса или Уну; но здесь, под ивовыми прутьями, среди запаха трав и цветов (скромный букетик клевера лежал рядом с плошками Нгуин-Кель), это напряжение переносилось легче, чем снаружи.

— Несколько лун?! Невероятно! У тебя большой дар, человек с востока. Ты не должен запускать его. Прости, — спохватился Фарис, отступая на полшага; его улыбка стала растерянной. — Я допустил бестактность. Конечно, у всякого свой Гирдиш, и решать тебе. Но я не встречал никого, кому наш язык дался бы столь быстро. И, похоже, — он указал глазами на Тима; тот как раз сосредоточенно нюхал то клевер целительницы, то увядшую кувшинку, которую достал из кармана (в карманах у него всегда обнаруживалось всё что угодно — сокровища, составом пестрее легендарных кладов). Делал он это серьёзно, будто учёный шайх, проводящий сопоставительный анализ, — этим твой запас не ограничивается?

Лис зашипел во второй раз, уже громче; травяная кашица, которую Нгуин-Кель накладывала на его синяк, наверное, была жгучей. На секунду Шун-Ди показалось, что он и сам ощущает боль.

— Ах, разумеется, нет! — прощебетал Лис. Что ж, болтовня — не худший способ отвлечься. — Наш путешественник с переменным успехом понимает русалок, а ещё свободно говорит с частью моего народа и народа вот этого очаровательного столетнего сорванца.

— Мне сто четыре, — с достоинством заметил Тим.

— Сточетырёхлетнего, — послушно исправился Лис. — Как бы там ни было, мы все за взаимодействие культур. Мирное взаимодействие. А я так вдвойне за, — он улыбнулся Нгуин-Кель ещё шире — а может, просто щёки свело оскалом от боли. — Это ведь прекрасно — когда все вокруг такие разные. И тебе, Шун-Ди-Го, неплохо удаётся роль посредника, что бы ты там ни думал.

Посредника, не участника. Конечно. Всё как всегда. Он способен перевести слова Лиса, но не спасти ему жизнь. Присутствовать при переговорах Уны, но не определять судьбу Великой войны.

Почему-то у Шун-Ди создалось впечатление, что Фарис-Энт угадывает ход его мыслей. По крайней мере, на лице кентавра проступило сочувствие.

Уна раздражённо вздохнула и скрестила руки на груди.

— Для смертельно раненного он слишком разговорчив. О чём шла речь?

— О языках Лэфлиенна. И о… — Шун-Ди поперхнулся, увидев, как Лис в новой (настоящей ли?) болезненной судороге якобы случайно задел пушистую косу Нгуин-Кель. Та спокойно отстранилась. Всё-таки невозмутимость женщин-кентавров удивительна. — О взаимодействии культур.

— Вот как? — Уна хмыкнула. — Значит, Лис точно здоров. Мы теряем время.

Она боится, что за несколько часов, нужных Лису для восстановления, положение дел в Ти'арге или с её отцом сильно изменится?… Шун-Ди готов был взорваться и едва сдерживался. Странно: подобной злости к Уне он никогда не испытывал… Это всё усталость и проклятые копыта Лурия-Гонта, да помилует его Прародитель.

Словно защищая Уну, лорд Ривэн встал между ними.

— Отчасти это верно, Шун-Ди. Пока уважаемая целительница занимается Лисом, мы могли бы пообщаться с тем, кто тут главный, и сказать, что прибыли без угроз… Ну, и о проводнике к драконам, в котором нуждаемся, конечно.

Фарис-Энт как раз в этот момент взглядом попросил у Уны разрешения коснуться Инея. Та, помешкав, кивнула; кентавр наклонился и трепетно, кончиками пальцев притронулся к шишковатому серебристому лбу. Шун-Ди помнил наощупь, что чешуйки там — маленькие и тонкие, а кое-где пропадают совсем, оголяя дымчато-серую кожу. Иней недовольно заурчал, но не стал ни кусаться, ни дышать паром: высшая степень благосклонности.

— Знаете, милорд, мне кажется, что проводника мы уже нашли… Но хорошо бы ещё выяснить, почему в этом садалаке так ненавидят Двуликих.

— Разве это не свойственно всем кентаврам? — едко спросила Уна. Кулон, зачарованный русалками, сурово синел у неё на груди, как предгрозовое небо. — Даже для меня это очевидно.

— Свойственно, но они никогда не позволили бы себе напасть на гостя. Кем бы он ни был, — Шун-Ди помолчал. — Статус гостя садалака свят. Для них это так же немыслимо, как для тебя — остаться здесь подольше ради Лиса.

Уна побледнела и отвернулась. Лис, скрытый под заботливой вознёй Нгуин-Кель, драматично цокнул языком.

— Не суди о том, чего не понимаешь, Шун-Ди-Го. Никогда не суди.

ГЛАВА XXXV

Альсунг, наместничество Ти'арг. Академия

Осень тянулась ненастная, с грозами и дождями — тоскливая, как погребальный плач. Наместнику довелось побывать, естественно, на многих похоронах, где ушедшего чествовали по традициям веры в четырёх богов: с водой Льер, огнём Шейиза, птичьим пухом Эакана и землёй старухи Дарекры — и он никогда не понимал, зачем и без того мрачный обряд дополнять обязательными плакальщицами. Их вой казался ему ещё более отталкивающим, чем зарезанные утки и козы, которых подносят своим богам альсунгцы.

Редкое исключение.

Нудные дожди, кроме всего прочего, ухудшали самочувствие. Велдакир изменил своим правилам и почти в полтора раза увеличил дозу лекарства, но это лишь ненадолго смягчало боль. Он старался меньше ходить; всех гостей, послов и просителей принимал сидя, надевая дежурную извиняющуюся улыбку. А гостей и просителей становилось, увы, с каждой неделей больше: «коронники» распоясались.

По просьбе наместника (он уже и в мыслях не отважился бы сказать: по приказу) Тэска наведался в замки Элготи, Лейнов и ещё нескольких фантазёров, позабывших о том, что такое присяга и здравый смысл. Наведался успешно. После происшествия с молодым Нивгортом наместник предпочитал не вдаваться в подробности; ему достаточно было коротких новостей. Барс сделал то, что должен был сделать, оставив корону вне подозрений. Это главное.

Правда, подобраться к Иггиту Р'тали — судя по всему, «преемнику» Каннерти (преемнику — неужели им самим не смешно?…) — оборотень не рискнул. Велдакир не просил его убивать, но даже собрать побольше сведений не получилось: коротышка засел в своём горном замке и редко покидал его, окружив себя немыслимым количеством охраны. Досадно. Впрочем, лучше оставить в живых его, чем рисковать Тэской. Один мало что меняет.

Мало что меняют глазные капли, когда поражён зрительный нерв — как когда-то у бедняги Дорвига. Или соблюдение чистоты, когда человек уже заражён чумой.

Или лекарства — в его собственном случае. Когда опухоль разъедает уже всю правую сторону утробы (наместник был почти уверен, что при желании может вычислить место, где заканчиваются её владения), а число отмеренных себе лет приходится отстранённо уменьшать с каждым днём. Уменьшать до месяцев.

Помимо прочих дурных новостей, Тэска сообщил, что крестьяне лорда Алди — того самого, чей фермер приходил к наместнику с жалобой об опозоренной дочери — примкнули к «коронникам», раздобыли где-то мечи и убили лорда вместе с охраной. Слуги не защитили его. Редкий, похоже, был подонок и пьяница; но всё равно обеспечен большой скандал. Наместник знал, что ему не избежать столкновения с двуром Браго, если эти двое действительно были приятелями. А следовательно, и с самим Хавальдом.

Жаль, что он не верит в богов и не может молиться.

Чтобы немного разбавить всё это, наместник принял давнее предложение из Кезорре: на пару недель приютил у себя менестреля. Велдакиру редко удавалось наслаждаться музыкой, в особенности хорошей, и он оправдал это как неуклюжую попытку себя побаловать. В конце концов, он уже стар, а старики имеют право почудить — хоть в быту, если не в политике.

Менестрель оказался типичным кезоррианцем: высоким, смуглым, но не до бронзовости, с профилем портрета и ухоженной бородкой. Ненавязчиво подыгрывая себе на лире, он пел о любви простого рыцаря к Интерии, королеве Ти'аргской; о кезоррианском волшебнике и о зачарованном хрустальном замке, который тот возвёл в память о своей погибшей невесте; о злосчастной судьбе и смерти короля Конгвара, развязавшего Великую войну. Негромкий шёлковый голос вселялся то в миншийского эйха, слушающего соловья в розовом саду, то в дракона, что в полёте сжигает торговый корабль. Иногда певцу аккомпанировал мальчик-флейтист, приехавший с ним вместе; песни-разговоры — чирчулли — они пели дуэтом, и два голоса, повыше и пониже, сплетались в изящный узор.

После вечернего часа музыки наместник полюбил беседовать с кезоррианцем. Тот был далеко не глуп, но простодушно открыт и влюблён в жизнь, как подросток. Академия восхищала его не меньше Вианты (ныне — Города-у-Красной-реки), северный эль — не меньше ароматных вин урожаев Ариссимы, грубоватая ти'аргская кухня — не меньше фигурных фруктовых десертов и неповторимых южных закусок из сыра, тончайших хлебных лепёшек и овощей.

— Ах, я был бы счастлив остаться здесь навсегда! — восклицал менестрель, всплёскивая маленькими руками.

Он был готов говорить, не уставая, о чём угодно — не из лести, а просто так, чтобы выразить свою сердечность и порадоваться чужой. Он с участием справлялся у наместника о его здоровье, но через две минуты забывал ответ, переходя на новую тему. Вскакивал и ходил (почти бегал) по комнате, когда пересказывал по ролям поединки рыцарей или увиденные уличные бои; ещё — когда разговор, жаля его, заходил о кезоррианской политике. Менестрель не был сторонником новой власти, установившейся после Виантского бунта, и проклинал «Народных правителей», не стесняясь в выражениях.

Он так много и бурно жестикулировал, что заставил наместника (исключительно как врача, конечно) впервые задуматься об этой разновидности языка. Например, «подрезание» воздуха ладонью снизу вверх означало нечто вроде «не хочу их или его видеть», сверху вниз — «это заслуживает наказания», а с отставленным большим пальцем — уже грубое ругательство. Угол, под которым целовались кончики пальцев, выражал разную степень женской красоты; а если при этом закрывались глаза, то речь шла, по меньшей мере, о легендарной супруге Ниэтлина Завоевателя — той, что, по преданию, вела свой род от духов стихий и в древности была прекраснейшей из женщин Обетованного. Ну, или об одной из известных красавиц Вианты. Порой наместнику думалось, что видеть собеседника менестрелю важнее, чем слышать; а ещё — что люди этой страны, пожалуй, могут общаться друг с другом и без помощи слов.

Не очень удобно: трудно солгать.

Рядом с солнечным менестрелем Велдакира чуть-чуть отпускала боль. Отпускала, но не покидала, конечно. Тэска порой подшучивал над присутствием менестреля в резиденции и наедине с наместником без обиняков называл того «обезболивающим». Велдакир молча принимал эти насмешки, потому что оборотень был прав.

И потому что менестрель был так не похож на него.

Впрочем, один случай подправил это впечатление. Тот вечер выдался особенно дождливым: ливень начался вскоре после полудня и не успокоился до темноты. Ледяные потоки поливали Академию и её предместья; сточные канавы быстро переполнились и вышли из берегов, как реки в паводке. Наместник не видел, но представлял, как над широкими прямыми улицами квартала аристократов вода ручьями несётся по булыжникам и плиткам, как над ней расцветают выпуклые прозрачные сферы брызг; как с четырёх рынков и из узких улочек бедноты та же самая вода несёт кожуру, гнилые овощи и фрукты, обглоданные куриные кости и рыбьи головы, а ещё — птичий помёт и конский навоз (тут наместник внутренне ёжился от отвращения). Как жрицы Льер поют в своём храме из голубоватого камня, а жрецы Шейиза в храме из песчаника, наоборот, закрывают двери: бог огня гневается в дожде. Как профессора Академии хмурятся, если студенты слишком часто отвлекаются на сердитые раскаты грома снаружи. Разве что биологам, должно быть, несладко: ни занятие в теплице не проведёшь, ни в лес Тверси не выведешь надежду науки Обетованного…

Наместник тоже собирался изучать биологию — до того, как понял, что ему ближе медицина. Может быть, поэтому мысли о теплицах Академии и лесе Тверси навевали глупо-сентиментальную грусть.

Впрочем, сейчас уже не сезон для «полевых» занятий: листва буков, дубов и вязов почти облетела, и последние цветы завершают свой жизненный круг. Скоро ударят предзимние заморозки, а потом со Старых гор спустится белая, всё затмевающая пелена. Золотая пора Альсунга.

— Ваши мысли сегодня далеко, господин наместник, — мягко сказал менестрель. Велдакир вздрогнул и улыбнулся:

— Вы правы, простите. Увы, этот стук по стёклам и крыше заглушает Ваш голос.

Они сидели у камина в «запасном» кабинете наместника — там, где он не хранил яды, самые ценные документы и письма; в кабинете для посторонних. Трещал огонь; свечи медленно оплывали в серебряном канделябре на столе. Менестрель играл и пел стоя (ему вообще сложно было подолгу сидеть на месте), а сам наместник утопал в мягком кресле, раз в несколько минут стабильно сжимая зубы от боли в боку.

Менестрель улыбнулся в ответ.

— И правда. Видимо, стоит подобрать нечто более… осеннее? — и он вопросительно пробежался пальцами по струнам, взяв печальный аккорд.

Менестреля звали Нальдо, но, как и многие странствующие музыканты, он предпочитал представляться прозвищем. Прозвище с кезоррианского наместник перевести не смог, и менестрель с готовностью просветил: в говоре его родного селения так называют синюю кобру — редкую змею, что водится только в западном Кезорре, в Малых горах. Особенно много таких, по его словам, было на берегах дивного озера Вигония, огромного, как маленькое море. Наместника кольнула алчность коллекционера: он мельком слышал о синей кобре, но пока не сумел её заполучить. Прискорбно, конечно, хоть сейчас и не до этого.

И ещё наместник не мог взять в толк, как этому светлому мальчику могло прийти в голову взять столь кровожадное имя. Странно. Компенсация за то, что осталось невоплощённым?…

— Видимо, — сказал он. — Хотя в Вашей стране, похоже, в любое время года поют о любви.

Менестрель хихикнул и пренебрежительно встряхнул кистью.

— Да уж, иногда мы невыносимы, верно? — он посмотрел на лиру; вскоре тёмные глаза потускнели, а улыбка померкла. Вспышка молнии снаружи отдалась укусом в правом боку; наместник незаметно пересел так, чтобы надёжнее опираться на подушку. Молния так близко — как бы не ударила в сад резиденции или вообще в сам его кабинет. Смертельно больной, убитый молнией… По-своему забавно. — Однако у меня есть и более трагические песни. О судьбе нашей Вианты, например.

— Города-у-Красной-реки, — машинально поправил наместник. Нальдо гневно тряхнул головой (возможно, трепетное отношение к лире повелело ему оставить в покое руки).

— Это мерзкое, лживое имя, господин наместник! Простите, но, как только я слышу его, меня переполняет ярость. Оно отбирает у нас историю.

— Нельзя отобрать историю, господин мой. Прошлое всегда с нами.

Наместник задумался; он не хотел примерять это к «коронникам», но иначе не получалось. Нельзя отобрать историю, и кое-кто чересчур к ней привязан. Кое-кто, не доверяющий реальности — тому, что можно увидеть, услышать и потрогать. Объективным фактам. Неизбежности. Простому закону жизни и смерти.

Историю не отобрать — и не всегда это к лучшему. Не когда во имя раздутых идеалов могут погибнуть тысячи.

— С нами, но Вы не видели, во что они превратили наш город, — Нальдо снова потряс головой, как щенок, и, если бы не лира, определённо зажал бы уши. — Наш, да простит меня Академия, прекраснейший город в Обетованном!

Наместник хмыкнул.

— Академия простит. В молодости мне довелось побывать в Вианте, и могу это засвидетельствовать, — он потянулся к столу и сделал глоток из бокала — подогретое вино напополам с водой и каплей лимонного сока. То, что нужно в холодный вечер тому, кто не должен злоупотреблять хмельным. — Ваши сады и храмы поразительны. Ещё мне помнится живописный пруд…

— Пруд Симиссо, — закивал менестрель. — Там, где плавали чёрные лебеди, и лимоны были высажены вокруг? Рядом с библиотекой кезоррианской Академии?

— Да, именно он.

— Сейчас это просто большая лужа, господин наместник, — усмешка менестреля была непривычно горькой. Он упал в кресло напротив, прижав лиру к груди, и опустил голову в знак печали. — Большая и зловонная, заросшая ряской. За ним много лет никто не ухаживает. И лебеди давно мертвы.

Новая молния с «подпевкой» раската грома подтвердила его слова. Хорошо, что сегодня с ними нет мальчика-флейтиста: такие темы не для детских ушей.

— Но, в любом случае, ваши стены и разноцветная плитка улиц на месте, — попытался сгладить положение наместник. — И те дворцы с колоннами, что словно парят над землёй… Непросто забыть их.

— Дворцы? — подвижные руки менестреля изобразили нечто вроде отжимания мокрой тряпки. — Вот что сделали и с ними, и с их владельцами. Не со всеми, конечно, но с большинством. Некоторые стоят в развалинах и заброшены, в других тюрьмы, лечебницы или лавки купцов побогаче, — он закрыл глаза. — Ничего не осталось от нас. На всём — пятна разложения, господин наместник, как чёрные пятна на белом Дворце Правителей. Тот самый, круглый и парящий, дворец тысячи колонн… Все его барельефы и портики — в копоти от заклятий, от огненных шаров и, — он криво усмехнулся в сторону окна, — молний. Дня не проходит в столице без стычки последние двадцать лет. Сторонники старых Правителей тщетно враждуют с новыми, почитатели прежних богов — с верящими в Прародителя, одни кланы чаров и эров с другими… И Высокие Дома, разумеется. Разрушили всё, что не разграбили и не перепродали, господин наместник. Мы гибнем. Остаётся лишь ждать, когда до Вианты дойдут кочевники из Шайальдэ, — менестрель помолчал. — Дойдут и положат этому конец.

Наместник долго не отвечал, подыскивая нужные слова и пытаясь понять, чего тут больше: утрированного, пафосного юношеского пыла или искреннего горя. Допил бокал; горло согрело изнутри сочетание лимона с нотками корицы и вишни. Непозволительное расточительство, если подумать — как и пение Нальдо. Тэска прав: пора собраться и плотнее заняться «коронниками».

Хотя, если подумать, Тэска никогда не говорил ему так. Он вообще никогда не давал открытых советов, каждой фразой оставляя наместнику обширное поле для толкований.

— Я наслышан о делах в Кезорре, и мне на самом деле жаль. Но…

— На самом деле? — подавшись вперёд, переспросил Нальдо. Его широко расставленные глаза пытливо блеснули.

Всё ясно.

Наместник откинулся назад, будто защищаясь. Честно говоря, он ожидал большего. Даже грустно в каком-то смысле.

— Должен ли я рассматривать Ваше пребывание здесь как посольство? — бесстрастно спросил он.

Менестрель издал смешок на грани с кошачьим шипением, встал и бережно положил лиру на стол — между стопкой документов из казначейства и городским планом Академии. Струны издали низкий надрывный стон. Нальдо теперь стоял на фоне окна, и его поджарая фигура в бордовой куртке и красно-коричневых бриджах (что поделать, менестрели обожают броские вещи — а кезоррианцы и вовсе уделяют одежде слишком, на взгляд наместника, большое внимание) казалась в полумраке кабинета вторым, отражающим камин, всполохом пламени.

— Скорее как крик отчаяния, господин наместник. Народные Правители никогда не назначили бы меня официальным послом.

— Да, но кто-то другой мог назначить Вас неофициальным, — Велдакир говорил с той же прохладной вежливостью, глазами оценивая расстояние до двери и до ящика стола, где лежал кинжал. Ближайший пост охраны — этажом ниже, у архива. Прискорбно. — Что Вам нужно, Нальдо? Давайте начистоту. «Без позолоты», как у вас говорят.

Менестрель блёкло улыбнулся.

— Только в южных землях. Там много нищих селений у истощённых виноградников, и золото для них — главный эталон красоты… Поскольку несбыточно. Как всегда, — он помолчал. — Я приехал попросить помощи, вот и всё. Помощи Ти'арга. И я не убийца.

— Звучит обнадёживающе, — пробормотал наместник, утомлённо проводя рукой по лицу — стирая испарину, выступившую от боли. Или от страха. За спиной Нальдо по-прежнему рыдал дождь: казалось, что створки полукруглого окна тоже обращаются в жидкость, растворяются. — И всё-таки что мне помешает арестовать Вас? Вы обращаетесь к королевству Альсунг с просьбой, которая может исходить только от властей Вашей страны. В противном случае Вы…

— Изменник, — по-кезорриански сказал — точно выплюнул — Нальдо. И запустил пальцы в густые чёрные волосы. Вновь чересчур картинно: будто актёр уличного театра, декламирующий стихи. Наместник терпеть не мог уличные спектакли, считая их жуткой вульгарностью и бессмыслицей. Хотя бы в этом его вкусы совпадали со вкусами Хавальда и двуров его двора. — Знаю. Но я никому не угрожаю. И обращаюсь именно к Ти'аргу, не к Альсунгу.

Ах вот оно что. Наместник вздохнул. Что за вечная обязанность усмирять мальчишек? Неужели это оттого, что природа не подарила ему собственного сына?…

— Сдаётся мне, Вы оговорились. Вы обращаетесь к Альсунгу, Нальдо, и ехать Вам следовало не сюда, а в Ледяной Чертог. У меня нет права решать такие вопросы в обход короля Хавальда.

— Да-да, — Нальдо прошёлся по кабинету и озабоченно сложил кисти у подбородка. Лицо у него исказилось, как у обиженного подростка — и правда, полная противоположность каменной сдержанности Тэски. — Понимаю. Но беда в том, что я не могу обратиться к королю Хавальду.

— Почему?

Наместник спросил, уже почти зная ответ. Менестрель взглянул на канделябр, на секунду опустил веки, и три свечи разом потухли. Темнота уплотнилась, наползла изо всех углов и щелей — непроницаемая, как глаза Тэски в облике барса; только робкий огонёк в очаге теперь пытался её разогнать. Выждав несколько мгновений, Нальдо сделал неуловимое движение рукой, мало похожее на его обычные размашистые жесты. Свечи загорелись снова, но бледно-зеленоватым светом.

Не природное, неправильное пламя.

— Из какого Вы Дома? — помолчав, спросил наместник.

Нальдо шагнул к его креслу и подул на ладонь. На смуглой коже проступила татуировка — флейта в окружении волн с гребешками пены.

— Дом Марторис. Маги-музыканты.

Что ж, не самый могущественный из Высоких Домов, но и не самый слабый. Наместник кивнул, скрывая досаду: что мешало ему догадаться раньше? Самообман?

— И Вы учились у Отражений?

— Естественно, — менестрель приподнял куртку, показав маленькое зеркало на поясе. — Я провёл четыре года в их Долине и ничуть не жалею об этом.

— О, не сомневаюсь, — Велдакир со вздохом, уже не скрываясь, вжался правым боком в подушку. Нужно лечь, но сейчас это было бы неуместно. Не просить же, в самом деле, менестреля-волшебника проводить его в спальню?… Добрый дедушка-наместник. Защитник магов перед лицом тирана-короля. Вот, значит, как иногда о нём думают. — Поэтому «синяя кобра»?

— Да, — Нальдо улыбнулся и рукой провёл в воздухе извилистую черту. — Её шипение красиво и порой даже мелодично. У нас говорят — «поёт как синяя кобра».

— Но яд, конечно, смертелен.

— Конечно.

Где-то в резиденции хлопнуло распахнутое ветром окно. Наместник слышал, как ветер с дождём рвут ветви вязов и осин, швыряя их в мокрые кучи палых листьев. Интересно, что сказал бы Нальдо, если бы увидел его коллекцию змей?… Глупая мысль. Он и Тэску пока не допустил туда.

— Итак, чего именно Вы хотите?

— Поддержки войском, разумеется. У нас есть магия, но наши противники, преданные Народным Правителям, тоже ею владеют, — улыбка Нальдо стала немного жалкой. — Есть магия, но нет стольких мечей и стрел. Переворот помог бы навести порядок в Вианте и в стране. Настоящий переворот, а не та бестолковая грызня, что идёт сейчас… Переворот и сильный удар по Шайальдэ: кочевники уже покорили часть наших полей и виноградников. Их набеги разоряют юго-запад вот уже двадцать лет. Их нельзя допускать дальше.

Звучит внушительно. Наверное, Риарт Каннерти толкал такие же речи перед друзьями, нахватавшись из хроник и песен красивых слов.

— Но кого Вы представляете? Есть ли серьёзные силы, противостоящие Народным Правителям?

Нальдо выпрямился и сложил руки на груди. Сейчас он выглядел едва ли не величественно — если забыть об общей смехотворности ситуации.

— Наш Высокий Дом и ещё несколько, находящихся с нами в союзе. Жрецы Велго, Тиэрдис и других наших старых богов. Много знатных семей — чаров, иров и эров. Крестьяне и мастеровые, наконец.

— Крестьяне и мастеровые тоже против Народных Правителей? — усомнился Велдакир, не скрывая скепсиса. — Но они сами привели их к власти. Бунт в первый год Великой войны подняла виантская беднота — при небольшой поддержке заговорщиков из Правителей и магов. Разве не так?

— Да, но с тех пор многое изменилось! Народ сам не понимает, как Правители обманывают его! — Нальдо сложил пальцы в возмущённо-объясняющий «щепок» и тряс ими перед лицом наместника, явно слегка забывшись. — Они тянут из нас соки куда более жестоко, чем прежний Совет! Фанатики Прародителя притесняют магов не хуже его величества Хавальда, их армия не способна защитить людей от шайальдцев, а…

— И Вы мечтаете вернуть справедливость — без войска, без плана, без чётких идей? — устало перебил наместник. — Нальдо, послушайте меня. Бросьте всё это, пока не поздно. Играйте на лире, пойте, творите магию — благо она Вам не запрещена, — но оставьте дела государства. Не нужно лить напрасную кровь.

Ненадолго наместнику померещилось, что перед ним не кезоррианец, а светловолосый, голубоглазый Риарт Каннерти. Или его юный друг — тот, от миловидности и веры которого остались (по милости Тэски) только клочки. Клочки мяса.

Менестрель отшатнулся. От нового рыка грома задрожало стекло, и струны лиры тоже откликнулись тонкой дрожью.

— Светлейший Совет Минши уже отказался помочь нам. Хотя к ним мы обращались лишь по поводу кочевников… То есть Вы тоже отказываетесь?

Наместник развёл руками, стараясь не очень высоко поднять правую. От боли мысли путались, мутнело сознание; ему хотелось не то поскорее лечь, не то — почему-то — срочно увидеть Тэску.

— Я уже сказал, что не мне решать. Можете попросить аудиенции у его величества, против воли которого я, разумеется, не пойду; но я бы не советовал. Всем известно, что магов он не жалует. Как и бунтовщиков. Нальдо, — прибавил наместник, увидев очередной жест отчаяния, — если бы Вы знали, как неспокойно сейчас здесь, в Ти'арге, и сколько напастей преследует нас самих, Вы не стали бы просить об этом. Больного не просят вспахать поле, а беременную женщину — перенести мешок. Возвращайтесь в Кезорре и уймите своё недовольство.

Менестрель схватил лиру — таким судорожным движением, что Велдакиру опять стало не по себе, — и сыграл короткое, резкое созвучие.

— Вы не слышали балладу о Чаячьем Замке, господин наместник?… Огромный серый замок — огромный, как город — стоит у самого моря, и вокруг всегда вьются чайки. Кричат, кричат, точно им больно. С отвесных стен видно, как волны бьются о камни берега, и от высоты захватывают дух. Небо над замком лазурное, а море синее до черноты, — Нальдо прикусил губу. — Ну, а потом замок разрушают и захватывают враги. Заурядный сюжет, но мелодия необычная… Я слышал, что этот замок действительно существует, но где-то на западном материке. Построенный не людьми.

Наместник смотрел на ссутулившегося Нальдо, на его подвижное смуглое лицо. Жаль делать то, что он должен сделать, но выбора, как всегда, нет.

— Что ж, возможно. Почему бы и нет.

Он уже знал, о чём попросит Тэску сегодня ночью.

* * *

Служанка — белокурое создание из Альсунга с тяжёлой челюстью и грустным взглядом — заканчивала расправлять постель, когда наместник вошёл. Испуганно, будто ошпарившись, отшатнулась от серой бахромы на покрывале и поклонилась.

Наместник вздохнул: все слуги, особенно девушки, прибывают из-за Старых гор слишком затравленными. Им трудно привыкнуть к каменным домам и мощёным улицам, к крепостным стенам и пёстрым краскам города — к каретам и гербам лордов, изобилию рынков и садиков, цветастой женской одежде вместо простой шерсти и мехов. К тому, что снег лежит не круглый год, что в помещениях всегда тепло, так как не нужно отчаянно беречь дрова, а на столе бывает что-то помимо рыбы, жёсткой козлятины и лепёшек из скудной ржи напополам с древесной трухой. Вдобавок ко всему, их крайне сложно отучить бросаться в ноги. Обычно наместник предпочитал держать в прислуге ти'аргцев, но Хавальд настаивал — да и сами северяне охотно заполоняли Ти'арг в поисках лучшей доли.

Он кивком поблагодарил девушку и, морщась, упал в кресло. Главное — не вскрикнуть. Нельзя кричать.

Но, бездна, как больно.

— Моё лекарство, Хольда, прошу тебя. Скорее.

— Конечно, господин наместник. То, вечернее? — пробормотала служанка, испугавшись ещё сильнее из-за его застывшего голоса.

Сил хватало только на ещё один кивок. Хольда подскочила с подносиком, и наместник опрокинул в себя весь флакон, не удосужившись пересчитать капли. Вчера было три четверти — так какая уже, к злым духам, разница? Беспричинное раздражение глодало его. Хорошо, что Хольда закрыла обтянутые синим бархатом внутренние ставни окна, приглушив непогоду.

— Позови ко мне господина Тэску, — наместник выдавил улыбку; выдавил — поскольку лекарство ещё не успело подействовать. — И на сегодня ты свободна. Спасибо.

— Г-господина Тэску, хозяин? — растерянно переспросила девушка, вновь сбившись на рабское обращение. — Сейчас?

Судя по массивным часам на столе (работы знаменитых дорелийских часовщиков; наместник купил их ещё в юности, когда был простым лекарем при дворе Тоальва), уже миновала полночь. Поэтому ничего странного нет в её удивлении; но почему же так кипит и булькает в груди злость?…

Хольда поклонилась и исчезла в дверях. Однако добраться до места назначения ей явно не пришлось: уже через несколько мгновений ручка повернулась, и в спальню скользнула чёрно-белая тень.

— Добрый вечер, наместник, — Тэска бесшумно уселся на кровать, положив ногу на ногу. По его мраморному лицу, как всегда, невозможно было что-либо прочитать, но Велдакиру почему-то казалось, что от оборотня веет довольством — будто он только что съел нечто живое, нечто несуразное и не настолько совершенное, как он. — Извини моё вторжение. Подумал, что сегодня ты испытываешь нужду в моём обществе.

Снова этот старомодный язык — этим невыносимым мурчащим тоном… Нальдо гораздо чаще делал ошибки в ти'аргском, но они не наполняли наместника таким тяжёлым, тревожным ужасом. Иногда, наоборот, умиляли. Смешные ошибки, нормальные. Человеческие.

Когда он слышал Тэску, казалось, что с ним монотонно беседует мертвец.

Что за глупая впечатлительность?… Нужно будет выпить мятного чаю за завтраком. И добавить листья боярышника. Именно.

— И откуда выводы о моей нужде?

— Ну, — Тэска надломил в усмешке тонкие губы. — Я видел, как твоя певчая птичка бежит к выходу в плаще и в слезах. Едва ли он тоскует из-за несчастной любви. Да и влюблённый, пожалуй, воздержится от прогулок под звёздами в такой ливень.

— Ты о Нальдо?

— Это не его имя, — Тэска безучастно смотрел на свои ногти. Холёные, как и у кезоррианца, но слишком острые и длинные. — Его зовут Анисальдо Чирро, если тебе интересно. Отпрыск бывшего главы Дома Марторис. Я знавал его отца, когда жил в Кезорре зим тридцать назад, — оборотень покачал головой. — Мироздание тесно.

Проклятье. Наместник не мог и предположить, что они знакомы — пусть даже так, косвенно. Проклятая осень. Проклятая опухоль в боку. Проклятый барс, отродье Хаоса. Он везде, и нет от него спасения.

В последнее время наместник боялся совпадений. Совпадения неподвластны разуму и заполняют жизнь, как сорняки — сад, а желтизна старости — древний кезоррианский мрамор. Раньше он в них не верил, но теперь, увы, пришлось признать их существование и тёмную, неразумную, внеморальную силу. Теперь — то есть после Тэски.

Неужели миром (или мирами, по словам оборотня) правят и в самом деле не законы разума, а бесчисленные, совершенно идиотские на вид случайности, которые нельзя ни предотвратить, ни повернуть в свою пользу?…

Отвратительно.

— В любом случае, его слёзы — не твоё дело, — хрипло сказал наместник.

— Конечно, — с издевательской серьёзностью кивнул Тэска. — Исключительно твоё. Он ведь хнычет после вашего вечернего свидания. Крах прекрасных надежд, не так ли? Отлично известный тебе диагноз?

Наместник аккуратно перенёс вес на левую ногу и приподнялся. Впрочем, аккуратность не помогла: от боли перед глазами ударила белая вспышка. Точно одна из молний снаружи, вопреки ставням, всё-таки проникла в резиденцию.

Проникла — и сейчас сидит на его кровати.

Сцепив зубы, наместник выбрался из кресла и отнёс пустой флакон на прикроватный столик. Тэска, конечно, понимает все детали его состояния — и пусть. Не хотелось демонстрировать ему свою немощь.

На днях, на приёме знати (многих лордов и леди, живущих в Академии, ситуация с коронниками лишала спокойного сна, и в этот раз они попросили о приёме сами), наместник слышал, как одна злобная курица — наверное, леди Бекести, известная вздорным нравом — отчитывала свою служанку. «Вы никогда ничего не можете, милочка, — ледяным тоном твердила она. — Никогда. Не можете не так сильно шуметь столовыми приборами, не можете донести корзину с бельём, не можете отличить одни мои туфли от других… Разве трудно понять, что с тёмно-розовым бантом — не значит с красным? Трудно, ответьте?!» — «Нет, миледи», — полуплачущим тоном лепетала служанка. — «Тогда почему у Вас это вызывает столь бесплодное напряжение мысли?! Я ведь ясно сказала, что сегодня предпочитаю тёмно-розовый!» — «Да, миледи, но Энош запер тот ящик, и я не смогла открыть…» — «Вот я и говорю: ничего Вы не можете, ни-че-го! — сварливый голос срывался на визг. — Не надо, милочка, подчёркивать свою бытовую немощь и думать, что все вокруг должны Вам потакать. Никого это не красит, а девушку — в особенности».

Подчёркивать бытовую немощь. Изображать жертву. Наместник втайне считал леди Бекести просто старой дурой, но точность выражения понравилась ему.

Может быть, теперь кое-что сближает его с незадачливой безымянной служанкой.

— Можно и так сказать. Он просил привести в Кезорре несколько военных отрядов, чтобы припугнуть Шайальдэ и атаковать Правителей.

— Всего-навсего.

— Да.

— И ты отказал.

Наместник медленно, как пьяный, обошёл кровать и уселся рядом с Двуликим. Со стороны могло показаться, что они старые друзья — не хватает только вина с закусками и улыбок. Очаровательно.

— Конечно же, отказал. Тебе ли не знать, что гарнизоны всех крепостей приведены в боевую готовность, — наместник провёл рукой по лицу. — И что тринадцать рыцарей, каждый с группой мечников и лучников, отлавливают коронников по всей стране.

— Да, — Тэска кивнул. Он был бледен, как призрак, и нечеловечески белая рубашка усиливала это впечатление. Под пряжками простых ботинок были следы земли: всё-таки он выходил в дождь. На охоту, куда-нибудь в лески предместий? Почему тогда не промок?… Наместник задумался — и не сразу вспомнил, что нет смысла задаваться подобными вопросами, если имеешь дело с оборотнем. — Охота на коронников, наместник, не позволяет делиться войском. Это разумно. И, однако, твой менестрель теперь вернётся в Кезорре и расскажет своим сообщникам (со вскриками и ужимками — эмоциональное существо, что поделать), что ты целиком и полностью поддерживаешь их новую власть… Народных Правителей, или как они себя называют. Не помню, честно говоря.

Наместник молчал, признавая его правоту. Тэска снял с плеча невидимую соринку.

— И что ты покорная марионетка Чертога. Это ты, допустим, и не скрывал, но немалые силы в Кезорре теперь будут настроены против тебя… Они либо Хавальд. Дурное положение, действительно. Просто двойной тупик.

— Двойной тупик, — наместник улыбнулся. — Не знал, что ты умеешь играть в «лисью нору».

— Чем ещё было заняться в вонючей клетке Хавальда? — Тэска улыбнулся, но пропасти глаз не изменили выражения. Выглядело жутко. — Научился у стражников. К тому же я не поклонник лис. Итак?

Наместник облизал губы: из-за лекарства пересыхало во рту. Он чувствовал горький и затхлый медицинский запах — запах старости, — исходящий от собственного тела. И полное, стерильное отсутствие запаха в Тэске. Как и всегда.

— Итак. Если ты сам знаешь, о чём я прошу, то зачем спрашивать?

— Уточнение, — обронил Тэска. — Когда?

— В ближайшие дни, — наместник отвёл глаза, почему-то не в силах выносить это. Ему вообще было проще говорить с Двуликим, обращаясь к углу или ковру на полу. — Думаю, он уедет завтра-послезавтра. Как только прервутся дожди. Можешь проследовать за ним по тракту. Можешь здесь. Как угодно.

— Он едет сушей или морем?

— Морем, из Хаэдрана.

— Ах, бедная птичка не долетит до волн, — в глумлении Тэски не было задора — только безмерная усталость и равнодушие. Наместник вдруг осознал, что начал надоедать ему. Что ж, время пришло. — Как жаль. Знаешь, наместник, — он тягучим движением поднялся и подошёл к ставням. В щели между ними не виднелось ничего, кроме мокрой от дождя темноты. — Я не понимаю лишь одного.

Раскаты грома куда-то уплыли — должно быть, чтобы пошуметь вдоволь над Меертоном, лесом Тверси и студентами Академии. Интересно, сколько из них (хотя бы в мыслях) поддерживают коронников? Наверняка многие. Молодым нравится бунтовать.

— Чего же? — тихо спросил наместник.

— Почему ты удержал в живых Иггита Р'тали? Почему попросил только выследить его?

Вот он, этот вопрос. Наконец-то. Наместник закрыл глаза, почти благодарный оборотню за то, что тот сам подвёл к этому разговору.

— Потому что его убийство спровоцировало бы их. Разозлило. Лучше расправиться с ними по одиночке.

— Ложь, — пропасти сузились под чёрно-белой чёлкой.

— Ну, ещё у меня была мысль купить его. Предложить золото, замок в землях побогаче. Может быть, выгодный брак или титул при дворе Хавальда. Я сомневался, насколько это возможно.

— Ложь, — Тэска мгновенно и без единого звука — как тень — опять оказался рядом с постелью. — И ты сам знаешь, что это ложь.

— Да, — наместнику хотелось, чтобы Тэска обратился в барса — хотелось ещё раз, единственный раз, увидеть эту ненависть и непозволительную свободу. — Ложь.

— Тогда скажи это, — мягко приказал Двуликий. Руками он упирался в перину и шептал прямо в ухо Велдакиру. — Скажи сейчас, наместник. К чему тянуть?

Наместник безропотно, почти нежно, посмотрел в точёное бледное лицо.

— Ты прав. Есть ещё одна просьба. Просьба насчёт меня.

ГЛАВА XXXVI

Западный материк (Лэфлиенн). Восточные степи, стоянка садалака Арунтая-Монта

Ветер стих, и трава снисходительно прервала своё колыхание. Уна сидела в ней, окружённая зелёными стеблями и колосками, как часовыми, и наслаждалась короткой передышкой. Кажется, она никогда не видела такой высокой травы.

Разве что во снах.

Солнце уже не палило, как днём, и степь заливали мягкие сумерки — но небо всё равно осталось неправдоподобно синим, будто его жирно, в несколько слоёв, прокрасили лазурью. Так красиво и спокойно. Уне давно не было просто спокойно, и она с удивлением прислушивалась к себе, не доверяя новому ощущению.

Мимо, не глядя на неё, прошла троица кентавров: двое вороных и чалый, с песочным отливом, как у её Росинки. Хотя здесь сравнение с лошадью наверняка оскорбительно. Забавно.

Кентавры тихо беседовали на своём непроизносимом наречии; Уне казалось жутко нелогичным, что такие свободные существа, всю жизнь скачущие по открытым просторам, вкладывают мысли в резкие, шероховатые звуки и фразы, которые до утомительности долго тянутся. Может, это способ ненадолго остановиться — хотя бы так?…

С другой стороны, кентавры понравились ей. Понравились их медлительная поступь, основательность и серьёзность, ненавязчивое гостеприимство, так не похожее на бесконечные игры боуги. Им хотелось доверять, как мудрецам; с такой же гордой осанкой вышагивали иногда профессора в Академии-столице — их синие мантии маленькая Уна замечала издалека. Позже профессор Белми разочаровал её: мечта об Академии, навсегда недоступной для неё из-за самой глупой и самой упрямо-неизменной причины в мире — пола, — растаяла, оказавшись яркой пустышкой. Выяснилось, что профессора тоже бывают заносчивыми, ограниченными и даже не особенно умными людьми. Что они — возмутительно — могут вытягивать из чужих кошельков деньги, почти не готовясь к занятиям и вовсе не обожая науку. Это долго не укладывалось у Уны в голове — лет, по крайней мере, до четырнадцати.

С кентаврами было иначе. Мудрость здесь почиталась; астрономы, историки и переводчики уважались (по-своему, конечно) сильнее воинов. Мудрость не дополняла жизнь, а оставалась её естественной частью — ступенью к свободе, которой на этой стоянке было пропитано всё. Всё, вплоть до мальчика (жеребёнка?), который днём завёл разговор с Тимом, а потом просто так, не задумываясь и не спрашивая разрешения у взрослых, принёс ему и Уне глиняную плошку с творогом. Творог был облит диким лесным мёдом — скорее горьким, чем сладким, — но почему-то оказался не менее вкусным, чем лакомства боуги. После жеребёнок ускакал прочь и, наверное, вскоре забыл о странных чужаках — его вела спонтанная, лихая радость жизни.

Кентавры вообще, кажется, радуются красоте и магии Лэфлиенна больше и искреннее, чем Лис. Не рвутся на восток и не живут в вечном напряжении на грани с истерикой. Этому раненому следовало бы у них поучиться.

Как и мне самой, собственно.

Случай с Лисом совершенно выбил Уну из колеи. Она всего лишь ждала (уже, наверное, пару часов), пока Шун-Ди закончит переговоры с вождём садалака и позовёт её под его навес. Слушала топот копыт, вдыхала запах травы и смотрела в безмятежное, как зеркало (но не зеркало Отражений, разумеется), небо. Казалось бы — расслабиться, и всё; но до конца не получалось. Страх, пережитый в те несколько минут, выпил до дна её силы; Уну недавно перестало трясти.

Она не думала, что так сильно, до бессмысленной паники, боится за Лиса. Что так сильно привязалась к нему.

Почему бы ей, впрочем, не привязаться к нему? Он, конечно, хам и самовлюблённый лицемер, но он привёз ей Инея, и помогает искать лорда Альена, и проделал с ней долгий путь…

Нет, не то.

Уна смотрела на пчелу, кружащую над белой головкой тысячелистника, и тщетно пыталась в себе разобраться.

Боялась бы она так же за Шун-Ди? За Индрис? За лорда Ривэна?

Она вспомнила об ужасе на тракте — когда дядя Горо тоже лежал на земле, тоже окровавленный. Но вспомнила, увы, только потом. В те секунды был только Лис и чёрные копыта, терзавшие его тело. И струйка крови на его виске.

Та самая струйка, на которую после, под навесом кентавра-целительницы, обезумевшим взглядом смотрел Шун-Ди.

В общем, дело явно не в ассоциациях. Тогда в чём? Может ли кто-то стать настолько важным за то жалкое время, что они с Лисом знакомы? Голос изнутри подсказывал Уне: может. Может и быстрее. Хоть за пару дней. Так уж глупо устроены люди.

Но есть одна немаловажная деталь: Лис не человек.

НЕ ГРУСТИ.

Уна подняла голову. Иней кружил над ней — не очень высоко, — распластав по воздуху серебристые крылья. Он почти не взмахивал ими — ложился и парил, как чайка. Её прекрасный Иней. Лучшее в Обетованном утешение.

«Я не грущу. Просто размышляю».

НЕТ. ТЫ ГРУСТИШЬ.

Иней повёл хвостом, наклонил корпус вперёд (шея, наоборот, изогнулась и приподнялась — плавно, как тетива серебристого лука) и начал снижаться. Между его когтями Уна разглядела клочки серой шерсти: степной мыши недавно не повезло. Ему явно больше нравится охотиться здесь, чем жевать жёсткое вяленое или сушёное мясо. Ещё бы: азарт погони, соколиного выглядывания жертвы с высоты.

Кентавры реагировали на Инея мягче, чем боуги. По крайней мере, в похищении — если верить переводам Шун-Ди — её пока никто не обвинил. Здесь на дракона смотрели с почтением, без скидки на возраст (будто бы он уже был размером с гору, а не со среднюю гончую), и не пытались общаться с ним. Может быть, боязливое уважение к драконам у кентавров воспитывают с детства? Надо было спросить у того жеребёнка.

Исключение, однако, тоже обнаружилось: молодой кентавр-переводчик, почему-то покрытый свежими шрамами, сиял от счастья, когда Уна единственный раз позволила ему коснуться Инея (тот был не в восторге, но милостиво разрешил погладить себя по спине, возле гребней). У переводчика были светло-карие, очень блестящие глаза — грустные, как у Шун-Ди, хотя не такие потухшие. Если бы не эти глаза и повязки, он бы мало чем выделялся среди десятков гнедых собратьев по садалаку. Но Инеем любовался, как знаток; Уна долго ругала себя за то, что в первую очередь в голову к ней приходят сравнения с выбором лошади на ярмарке: помнилось, как дядя Горо и его друзья щупали жеребятам ноги, заглядывали в зубы, похлопывали по крупу. Говорил переводчик застенчиво и взахлёб, как мальчик; быстро ушёл, чтобы не мешать им решать свои дела, а Лису поправляться.

Почему-то Уне казалось, что он болен или влюблён.

Иней сел рядом с Уной (трава прильнула к земле от поднятого им вихря), сложил крылья и ткнулся мордой ей в бок. Первое проявление нежности с тех пор, как они вышли из-под холма Паакьярне. Наверное, радуется, что они (хотя бы относительно) наедине — ближайший ряд навесов был шагах в двадцати, и они пустовали. Большинство кентавров паслись в центре стоянки, прогуливались, беседуя, или возились с жеребятами. Уна видела, как группа женщин под охраной двух лучников удалилась в темневший на западе лес — должно быть, для сбора ягод или орехов. Чуть позже пожилой кентавр-пастух пригнал с севера небольшую отару овец, которые весь день, видимо, наслаждались травой в стороне от стоянки. Было и так очевидно, что кентавры не едят мяса, но дотошный Шун-Ди зачем-то сообщил это ещё раз. Вероятно, овец здесь держат только для шерсти и молока.

«Я не грущу, Иней, правда. Волнуюсь из-за переговоров, вот и всё. И из-за того, что Шун-Ди не дал мне сразу в них участвовать. Он, конечно, лучше знает, что и как говорить им, но все просьбы мои, и ответственность тоже».

Вертикальные зрачки дракончика сузились.

ТЫ НЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО ВОЛНУЕШЬСЯ.

Уна вздохнула. Начинало темнеть, и над навесами поднимался дымок первых костров: их разведением, как и приготовлением пищи, мужчины и женщины занимались наравне. Днём на глазах Уны пятнистый кентавр плёл корзину, а женщина у его навеса — наверное, жена — вычёсывала толстую безмятежную овцу. Идеальная жизнь. Идеальное общество.

Жаль, что не для неё. Она бы повосхищалась круглобокими овцами пару дней, а потом повесилась на первом попавшемся дереве…

Глупости. Мрачная и глупая мысль.

«А из-за чего, по-твоему?»

ИЗ-ЗА ЛИСА. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ОН РАНЕН СЕРЬЁЗНЕЕ, ЧЕМ ХОЧЕТ ПОКАЗАТЬ, — Иней куснул её за пояс из мягкой кожи. — И ЧТО ТЫ ТОЖЕ РАНЕНА СЕРЬЁЗНЕЕ.

«Я не ранена».

ТЫ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЁМ Я.

Уна скрестила руки на груди, решив выстоять до конца.

«Нет, не понимаю».

Я ВИЖУ ТЕБЯ ИЗНУТРИ, — в гремяще-серебряном голосе у неё в голове послышалась усмешка. Уне померещилось, что Иней на самом деле лукаво улыбается. Она понадеялась, что это игра света. — ЧЕРЕЗ ЭТО, — он осторожно ткнул носом её зеркало. — И ЧЕРЕЗ ТЕБЯ САМУ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МЕНЯ ОБМАНЫВАТЬ.

«Я и не пытаюсь».

ПЫТАЕШЬСЯ.

Надо же — и их разговоры, оказывается, могут переходить в обычные перепалки. Уна хмыкнула, вытянула ноги и легла. Усталая спина блаженно расслабилась на травяном ложе. Иней, после недолгого колебания, водрузил голову к ней на живот. Идиллия.

Интересно, что сказала бы мать, если бы видела их сейчас? На траве в степи (на грязной траве), под вечереющим небом Лэфлиенна?…

Уна не знала, что она сказала бы. Похоже, это хорошо и правильно — совершать иногда безумные поступки.

«Ну и в чём же, по-твоему, моя «рана»?»

В горле Инея родилось мягкое урчание.

НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ В ОБЕТОВАННОМ СИЛЬНЕЕ ТЕБЯ И ОТ ТЕБЯ НЕ ЗАВИСЯТ. ТЫ ИХ БОИШЬСЯ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ИМИ УПРАВЛЯТЬ.

«Да ты философ, — удивилась Уна. Чьи-то копыта затемнили ей обзор справа, но через секунду пропали. — Но это неправда. Я знаю, например, что наместник Велдакир сильнее меня. Или король Дорелии. Или магия. Это нормально, и я не сказала бы, что боюсь».

Я ОБ ИНЫХ ВЕЩАХ. О ТЕХ, ЧТО В ТВОЁМ СЕРДЦЕ.

Уна привстала на локтях, чтобы заглянуть в раскосые янтари его глаз. Иней мирно зажмурился. По его крылу полз перебравшийся с травинки муравей.

О тех, что в сердце. Старая Шэги предрекла, что её предаст тот, кого она полюбит «больше жизни и больше поисков её смысла». Странная формулировка, но ужасающе подходящая.

Естественно, что Иней говорит и думает о Лисе — увы, естественно. Но Уна уже знала: оборотень — лишь часть общей картины, кусочек витража, крошечная деталь исполинского мраморного храма из тех, что, как поют менестрели, белеют в королевстве Кезорре. Наверное, днём они горячи от солнца, а ночами особенно тихи от обильных молитв. Уна слышала, что резьба и барельефы иногда покрывают их полностью, с крыши до фундамента — скульптурные портреты королей и Правителей, богов и богинь, древних магов верхом на драконах перемешиваются с барельефами в форме деревьев, овец и свиней, торговых сценок с участием кожевников, зеленщиков и стеклодувов. Немыслимо. Иногда части этих храмов покрыты мозаиками и позолотой, иногда, наоборот, аскетично просты. Есть храмы с куполами — белыми, синими, изумрудно-зелёными… Вот бы хоть раз увидеть. Единственный большой храм, на который ей довелось взглянуть, был храмом Льер в Академии — прекрасным, но не особенно старым и, может быть, из-за этого не потрясающим величием.

В общем, её храм был возведён не Лисом. И главное, центральное помещение этого храма — с алтарём, свечами и царящей там благоговейной тишиной — было посвящено другому богу. Безумному и, возможно, тёмному — как боги, правящие миром с ядовитыми деревьями из её сна. Тёмному, как тёрн и камни Кинбралана. Как смысл, который вечно манит и который не удаётся постичь. Как хриплые, повторяющие ритм волн речи русалок.

«Дело в лорде Альене, Иней. В моём отце. То есть… В основном в нём».

Иней грустно выдохнул через узкие ноздри, и облачко пара (слава небу, не раскалённого) коснулось её лица.

ЗНАЮ. НО И В ЛИСЕ ТОЖЕ. А ТЫ ОТРИЦАЕШЬ.

«Прости».

ПРОСТИ ТЫ СЕБЯ, УНА ТОУРИ. ТЫ НЕ ПРОЩАЕШЬ СЕБЕ ТО, ЧТО ЧУВСТВУЕШЬ, ДАЖЕ ЗДЕСЬ, В САМОМ ДИВНОМ МЕСТЕ НА СВЕТЕ. ТЫ СЧИТАЕШЬ ЛЮБОВЬ ХАОСОМ.

Уна попыталась улыбнуться. Вышло нечто жалкое, вроде нервно дёрнувшейся мышцы.

«А чем же ещё считать её? Сплошной Хаос, по-моему. Посмотри на лорда Ривэна, на Шун-Ди. На мою мать. Иногда мне кажется, что люди способны любить, только продавая души Хаосу без права вернуть их. А Лис… Лис вообще не умеет любить никого, кроме себя».

Иней не ответил — вдруг оторвал голову от её живота (Уна разочарованно вздохнула), встопорщил крылья и попятился. Трава за спиной Уны зашуршала; в поле зрения вторглись зелёная курточка и шапка рыжих волос. Тим дёргал её за рукав, со звонкими фразами показывая в сторону навесов; крошки творога прилипли к его веснушчатой щеке.

— Шун-Ди передал мне твои слова о кладе с оружием на востоке, — сказала Уна, поднимаясь и глядя в распахнутые глаза боуги. — Возможно, именно о нём мне однажды пришло видение… Во дворе одной гостиницы, под дубом. Нужно сообщить лорду Иггиту: думаю, это может ему пригодиться. Точнее, нам. Спасибо тебе. Знаю, что ты не понимаешь, но спасибо.

Тим ухмыльнулся, вытащил из кармана золотую монетку — одну из своих вечных спутниц в фокусах — и, неводомо как удерживая, покрутил на кончике пальца. Потом подул на неё, и монетка исчезла, описав с десяток мгновенных оборотов; в зеркале Уны, откликаясь на магию, тревожно заволновалось стекло. Тим с удвоенной силой потянул её за руку. Что ж, похоже, Шун-Ди закончил переговоры с Арунтаем-Монтом. Остаётся надеется, что он не рассердил кентавров своим миншийским красноречием и заступничеством за Лиса… И что пациентов под навесом целительницы не прибавилось.

* * *

Навес вожака не отличался от других ни размерами, ни материалом: то же диковинное, неустойчивое сооружение, напомнившее Уне смесь их походной палатки — щедрого подарка боуги, расшитого (само собой) бусинами и лентами — и прилавка с рынков Веентона, Академии или Хаэдрана. Четыре крепких сосновых шеста поддерживали сплетённое из трав полотнище, которое сверху закреплялось нехитрыми верёвочками — наверное, из овечьей шерсти. Как это непохоже на стремление людских властителей непременно выделиться… Даже наместник Велдакир, сколько бы слава о его лекарской скупости и скромной жизни ни разносилась по Обетованному, всё же построил себе более чем миловидную резиденцию.

Хотя это в людской природе. Не только король Хавальд, но и мастеровые и купцы Академии-столицы, вероятно, не поняли бы наместника, поселись он в обычном доме. В детстве Уну всерьёз озадачивал вопрос: почему крестьяне Делга и Роуви должны жить в тесных деревянных домишках, а они — в гигантском Кинбралане? Неужели семья Тоури раньше была такой многолюдной?

«Конечно, — смеялась тётя Алисия в ответ на её расспросы. — Когда-то здесь устраивались блистательные пиры, и гости к нашим предкам съезжались со всего северного Ти'арга. Иногда и не только северного — в низовьях Реки Забвения у них тоже были друзья. В хрониках Кинбралана сказано, что у нас охотно гостили и короли».

Говоря о предках, тётя Алисия всегда переходила с них на нас. Чувство крови вообще было очень сильно в ней — сильнее, чем в Уне. Возможно, поэтому она не замечала, что в хрониках Кинбралана содержалось много других, менее радостных подробностей.

В любом случае, при нелюдимости дедушки, болезни отца и склонности дяди Горо к хмельному, с каждым годом растущей, как ядовитый куст, Уне трудно было вообразить, что в их замке могла находиться толпа людей. Весёлых, в ярких одеждах, а порой — владеющих магией. Странно.

Уна отвлекалась на посторонние мысли, потому что перед входом под навес что-то в животе сжалось в противный комок. Глупо. Она не должна бояться. Лорду Альену и в кошмаре бы не привиделся страх перед кентаврами.

Может быть, у Инея это и означает «простить себя»? Всего-навсего перестать бояться, прекратить вечное напряжение, вечную внутреннюю войну?…

— Уна! — воскликнул лорд Ривэн, как только она вошла. Как всегда, по-мальчишески упруго вскочил и улыбнулся. — Наконец-то! Слава богам, с тобой всё в порядке.

После нападения на Лиса и откровенностей с Инеем Уна не была в этом уверена, но улыбнулась в ответ. Пожалуй, её паника днём и так оказалась слишком очевидной для лорда.

— Проходи, Уна, — тихо сказал Шун-Ди. Он сидел, скрестив ноги (всё же непросто избавиться от национальных привычек), у шерстяной скатерти, которую расстелили на притоптанной траве, и синяки у него под глазами скорее напоминали плоды драки, чем усталости. — Мы с досточтимыми кентаврами пришли к соглашению.

Сам хозяин навеса, в компании ещё двух кентавров, стоял над скатертью, нетерпеливо помахивая хвостом. Шкуру Арунтая-Монта покрывала россыпь чёрных и белых пятен (день и ночь в устах растерзанного коронника, рассказы Лиса о барсе-убийце — проклятье, почему сейчас?…), густые брови срастались на переносице. Суровый и по-своему красивый, с окладистой курчавой бородой; а такие тонкие ноги впору изящному скаковому жеребцу южных пород. Уна поклонилась, слегка робея. Арунтай-Монт медленно кивнул и произнёс что-то на своём языке. Голос был низкий и звучный — такой низкий, что не услышишь и у самых басовитых людей-мужчин. Почти вой ветра в степи.

— Он приветствует Уну Тоури из Ти'арга, — перевёл Шун-Ди, разумно не разбрасываясь ни «королевством», ни «наместничеством». — И рад, если ей пришлись по душе восточные степи Лэфлиенна.

— Уверяй, что да, — шепнул лорд Ривэн, шагнув к ней. — Они все здесь помешаны на красотах Лэфлиенна. Если не заверишь — вида не покажут, но будут считать тебя неполноценной.

Уна кивнула, сдерживая нервный смешок.

— Скажи, что я в восторге от степи, от равнины Чар и холма Паакьярне. И благодарна за гостеприимство. Мне жаль, если своим приходом мы побеспокоили садалак.

Лорд Заэру оценивающе почесал кривоватый нос и пробормотал:

— Чересчур кратко. Но для первого раза сойдёт.

Арунтай молча выслушал ответ через Шун-Ди. Вороной кентавр слева от него — некрупный, с тёмно-голубыми глазами — изрёк:

— Сосны Паакьярне и южное побережье прекрасны, но они — лишь стенки ларца, таящего сокровища. Смотрите на наше небо, дышите нашим воздухом, ешьте нашу еду, пока можете, — он кивнул на скатерть, уставленную большими глиняными чашами; их доверху наполняли ягоды, орехи, творог и мелкие белые шарики, напоминающие сыр. В двух чашах по центру зеленели салат и какие-то поджаренные треугольные листья. На них лорд Ривэн косился с плохо скрываемым омерзением. — Ибо нет в Обетованном более дивной, исцеляющей земли.

Шун-Ди переводил спокойно, но слегка удивлённо, лицо кентавра же сияло восхищением. Лис смеялся именно над этой любовью кентавров к своей земле, доходящей до исступления, словно любовь к женщине. А Уне теперь казалось, что ничего смешного в этом нет.

Арунтай улыбнулся одними глазами.

— Верголис-Линт — наш поэт и один из мудрейших братьев в садалаке, — перевёл Шун-Ди. — Также представляю тебе, Уна из Ти'арга, звездочёта Паретия-Тунта.

Старый кентавр, днём отдавший приказ о носилках, угрюмо кивнул ей. Верголис-Линт открыл было рот, чтобы продолжить свою поэму в прозе, но почтительно умолк, когда вожак опять заговорил.

— Мы приносим извинения за случай с оборотнем и берём на себя ответственность за его лечение. Лурий-Гонт виновен и заслуживает строгого выговора, а также ряда внеочередных дел.

Дел. Сплести лишнюю корзину или пару верёвок? Попасти овец два дня подряд? Или (страшно подумать) провести торги с боуги? Ему, бедняге, наверняка придётся несладко.

Уна осознала, что всё ещё зла на юного вспыльчивого кентавра. Зла из-за Лиса. Это открытие не обрадовало её.

Шун-Ди смотрел на неё с немой просьбой о сдержанности. Даже обидно: всерьёз считает, что она способна перечеркнуть все его старания?… Она ведь не Лис, чтобы сверкать здесь злопамятным шутовством.

— Я принимаю извинения и предлагаю забыть об этой неприятности, — с улыбкой сказала Уна, самой себе до отвращения напоминая мать.

Лорд Ривэн наклонился к скатерти и — якобы от скуки — выбрал себе два ореха покруглее. Один протянул Уне и быстро пробормотал:

— Есть кое-что ещё. Личные мотивы. Оборотни из местной части Леса растащили останки его старого отца. Арунтай сказал нам: тот умер несколько дней назад.

Растащили. Уна стиснула зубы и ощутила, как сияющее сознание Инея прикоснулось к ней с сочувствием.

— Ясно.

Голубоглазый Верголис выдал длинную, ритмичную фразу, на мгновение грустно повисшую в воздухе. Шун-Ди кашлянул и попытался перевести:

— Он говорит, что никому не под силу сохранять самообладание, когда мир… Не знаю толком, как это передать. Сломан? Вывихнут? Что боль и утрата любого толкают на безумные вещи.

Ещё бы. Это она знала, к сожалению, слишком хорошо. Когда землю выбивает из-под ног, когда рушатся все опоры — не так уж важно, заканчиваются эти ноги ступнями или копытами. Когда уходит кто-то, на ком держалось все.

Взгляд Верголиса-Линта теперь её настораживал. В блеске этого взгляда было не меньше безумия, чем у Маури Бессонника. А может, и больше, потому что оно не сглаживалось ложью и игрой.

— Спроси, в чём же, по его мнению, этот вывих.

— В восхождении Хаоса, — пресекая новую тираду, ответил Арунтай. Сказав это, Шун-Ди убито потёр костяшкой пальца своё клеймо.

— Мы уже обсудили это с ними, Уна. Судя по всему, за последние луны силы Хаоса окрепли и возросли. Его Цитадель никогда не была особенно сильна в Обетованном, но баланс снова кренится, как двадцать солнечных циклов назад. Так сказал Верголис.

Уходи. Здесь правят тёмные боги.

Услышав о Хаосе, что-то в Уне встрепенулось в тревожном ожидании — как чёрная, загнанная в глубину чащи птица. Сова, что вдруг кричит среди дня в цветущем саду. Шун-Ди как-то сказал, что слышал такую в Кезорре, среди жасмина и бело-розовых вишнёвых деревьев; и что кезоррианцы видят в этом предвестие беды.

— В чём это выражается?

— Нападения оборотней и грифов. Странное поведение некоторых духов стихий, атури, и древесных драконов, — той же скороговоркой пробормотал лорд Ривэн, а потом, как ни в чём не бывало, попросил Шун-Ди дипломатично восхититься вкусом орехов. Тот пожал плечами, но просьбу выполнил.

— Угощайтесь, — сказал Арунтай. — Всё это в вашем распоряжении.

Уна вежливо поблагодарила и осталась стоять. Набивать живот, сидя в тени трёх кентавров, которые и без того глядят на неё, как судьи на воровку, сверху вниз? Нет уж, спасибо. Никакого аппетита у неё не было.

Заговорил старец Паретий. Жестами величественными, как у короля (такого Уне легко было представить за астрономическими расчётами), он указал на пару блюд и что-то пояснил. Голос звучал внушительно, как и у Арунтая, но с призвуком каркающей враждебности.

— Он говорит, что это — солёный творожный сыр. Кентавры зовут его степным жемчугом, — Шун-Ди улыбнулся. — А эти листья — с деревьев Гаар. Очень вкусны и питательны.

— Потрясающе! — закивал лорд Ривэн, а Уне брезгливо шепнул: — Сыр неплох, а вот листья лучше не пробуй. Нечего и прикасаться к такой гадости.

Паретий-Тунт, прищурившись, задал язвительный вопрос; Верголис и Арунтай усмехнулись. Шун-Ди озабоченно завозился на своём тюфяке.

— Досточтимый Паретий слышал, что на восточном материке люди варят мясо, а потом едят его с водой, в которой варили. Он интересуется, правда ли это.

Уна подтвердила и любезно добавила, что это называется супом или похлёбкой. По крайней мере, в Ти'арге.

— И туда же вы добавляете зелень? — морщинистое лицо Паретия-Тунта всё больше искажалось от отвращения. Верголис задумчиво созерцал полотнище навеса — возможно, складывал изысканную строку о похлёбке.

— Да, часто, — осторожно ответила Уна. — Лук и другие овощи.

— Пища богов, — вздохнул лорд Ривэн, тоскливо глядя на листья и ягоды.

— И всё это потребляется вместе?

— Совершенно верно.

Паретий-Тунт промолчал, уже даже не скрывая отвращения. Уна прикусила губу, силясь не засмеяться. Видимо, лучше не говорить, что бедняки и воины в походах нередко варят похлёбку из конины.

Арунтай-Монт провёл по земле копытом, оставив глубокую тёмную борозду. Будто показал, что перерыв окончен.

— Итак, Уна Тоури, Хаос силён и преследует нас. Много дней нашему садалаку нет спасения от грифов и оборотней — лис и волков, — куда бы мы ни отправились. Они воруют наши запасы, нападают на нас, оскверняют тела ушедших дальше по пути Гирдиш… И уверяют, что мы не имеем права вторгаться на «земли Хаоса».

— Земли Хаоса? — растерялась Уна. — Разве в Лэфлиенне есть нечто подобное?

— Нет. Но, видимо, эти Двуликие считают иначе, — Арунтай помолчал. — Поэтому одна из двух ваших просьб нас смущает.

— Они обе нелепы, — отрубил Паретий.

Звучит удручающе.

— Им не нравится просьба лорда Иггита, да? — спросила Уна, презирая себя за звенящую в тоне надежду. — Они не могут помочь коронникам из-за проблем с оборотнями и грифами? Скажи, что мы понимаем и не настаиваем. Что для нас более значимо…

— Нет, Уна, — серьёзно перебил Шун-Ди. — Им не нравятся поиски твоего отца. Они боятся Повелителя Хаоса и верят, что его возвращение способно уничтожить Обетованное.

Под навесом сгустилось молчание. Лорд Ривэн стоял, безучастно покачиваясь с носка на пятку. Уна заставила себя снова дышать и повернулась к нему:

— Это правда? Его возвращение настолько опасно?

Дорелиец долго смотрел на неё — взглядом острым, как лезвие, — и ей показалось, что вскоре снова придётся хватиться кулона или чего-то ещё. Так смотрят воры, подбирая слабые места в броне богатенькой жертвы.

— Если даже и да, ты бросишь искать его?

— Я не знаю.

Они оба знали.

Заговорил Паретий-Тунт. Речь звучала долго и возмущённо; Уна несколько раз услышала своё имя, обозначение драконов — «Эсалтарре» — и слово «Хаос», мало отличавшееся от ти'аргского варианта. Седые кустистые брови кентавра всё больше хмурились, а скулы залил раздражённый румянец. Арунтай-Монт сначала слушал его, в немом согласии склонив голову, но потом вмешался и сам. Они оба явно забыли о милосердии к переводчику-человеку: Шун-Ди впитывал звуки, замерев и не дыша, чтобы не упустить ничего важного. Ворот застёгнутой наглухо тёмной куртки впивался ему в шею — наверняка больно; Уну вдруг скрутила жалость.

Он переводит, пытаясь достичь недостижимого совершенства, передать непередаваемое. Шун-Ди ничего не умеет делать со здоровой умеренностью, без самоотдачи — впрочем, как и она сама. Странное чувство к Лису, помощь ей, любовь к Лэфлиенну, вера в Прародителя вырастают в одержимость фанатика. И отчего судьба сделала его не рыцарем или жрецом, а торговцем?

— Паретий-Тунт утверждает: никто не может предсказать, чем именно приход Повелителя грозит миру, но баланс обязательно будет изменён. Он уже сдвинут: Великая война и наши долгие неурядицы вызывают наращение Хаоса, как и… — Шун-Ди виновато вздохнул. — Как и то, что Повелитель зачал в Обетованном ребёнка с магическим даром. Ребёнок родился, входит в силу, и магическая ткань мира отвечает на это. Драконы и духи стихий острее всех реагируют на начавшиеся изменения, поскольку они издревле близки к Хаосу и Порядку как изначальным, чистым субстанциям. Упрощённо можно сказать, что драконы и атури всегда привержены какой-то из двух Цитаделей. Поэтому, как полагает Паретий, они и держатся в последнее время столь обособленно либо, наоборот, агрессивно.

Воздух под навесом нагрелся за солнечный день, но Уна ёжилась от зябкости. Онемевшие ладони не потеплели, даже когда она на пару секунд приложила их к горящим щекам.

Значит, глупость (или очередной эксперимент?) лорда Альена с жёнушкой брата из глуши подтолкнула нечто более широкое, чем он предполагал… Хотелось горько смеяться. Её Дар и сам факт её существования — угроза целому миру. Что ж, почти повод для гордости. Спасибо, отец.

Думать о самой себе было как никогда противно.

«Прости себя», — уже не в первый раз попросил её Иней. Но разве это возможно?

— А что сказал Арунтай-Монт? — её голос был куда более спокойным, чем у старого кентавра — и куда более безжизненным. Было жаль, что Иней остался снаружи и не летал рядом: его присутствие всегда согревало её, точно маленькое серебристое солнце.

— Добавил, что некоторые племена Двуликих, особенно лис и волков, по-прежнему считают себя служителями Хаоса. Что их взгляды мало изменились со времён Исхода тауриллиан, который устроил Повелитель, и что они едва ли не молят о его возвращении. Потому и смелеют теперь, чувствуя, как Хаос разливается в земле и воздухе. Предвкушают его новое воцарение.

Интересно, кого поддерживает племя Лиса?… Но вслух Уна спросила о другом:

— И каково их итоговое решение?

— Да, между прочим, — ухмыльнулся лорд Ривэн. Он продолжал покачиваться с носка на пятку, но уже с каким-то остервенением. — Нас хотя бы живыми отпустят? Или принесут тут в жертву всемогущему Порядку и сыру в шариках?

Потрясая жилистой рукой, Паретий-Тунт прокаркал нечто короткое и злобное — будто комок ругательств. Шун-Ди прочистил горло.

— Звёзды давно твердили ему о приходе чужаков, опасных для садалака: оборотня, боуги и женщины с тёмным Даром. Он всецело за то, чтобы немедленно изгнать нас. И говорит, что кентавры не должны иметь с нами никаких дел… Прости, Уна.

Уна хотела сказать, что ему-то определённо не за что извиняться, но её опередила новая ритмичная фраза Верголиса-Линта. После выкриков Паретия его речь звучала музыкой — отдохновением, сродни чуть давящему блеску голубых глаз. Шун-Ди напряжённо выпрямился.

— Он один из рутникар — так кентавры называют тех, кто тоньше чувствует магию. В нашем понимании они не обладают ею сами, но чутки к колебаниям баланса. Верголис говорит, что не чувствует в тебе злых намерений — лишь боль, а боль не всегда ведёт к разрушению… — на Уну Шун-Ди целенаправленно не смотрел. — Повелитель, вернувшись в Обетованное, вряд ли пробудет здесь долго: так герои древности приходили, чтобы разрушить или основать город, выиграть войну или сотворить иное чудо, а затем уходили вновь. Даже если предположить, что часть сил Хаоса всё ещё с ним, Повелитель не станет жить в одной вселенной, подобно простым смертным. Он будет в вечном пути.

— Да уж, — тихо сказал лорд Ривэн. — Это на него похоже.

— То есть он настроен иначе? — Уна слегка поклонилась поэту и получила безумную улыбку в ответ. — Ты передал, что нам посоветовали боуги? Насчёт древесных драконов?

— Да. Верголис-Линт предлагает выделить для нас проводника, знакомого с дорогой до леса Эсаллар, где гнездится клан древесных драконов. И… подожди… добавляет, что мог бы и сам проводить нас, ибо поэты обречены быть проводниками. Прости, Уна, это довольно туманная мысль.

Удивительная благосклонность. Может быть, ещё раз ему поклониться?

Шун-Ди вздохнул.

— Это не всё, Уна. Проводник не достанется нам даром. Вторая часть предложения Верголиса — отвести нас сначала в племя красной лисицы, чьи братья и сёстры принесли кентаврам столько бед.

— Но что мы можем сделать? Не сражаться ведь с ними?

— Нет, конечно. Провести переговоры и убедить оставить в покое кентавров, — увидев поражённое лицо Уны, Шун-Ди, словно защищаясь, достал из кармана чётки. — Я понятия не имею, почему это пришло ему в голову. Поэты вообще необычно мыслят.

— Наверное, он надеется, что оборотней убедит твой Дар и, как бы сказать, оттенок Хаоса в нём? — нерешительно предположил лорд Ривэн. — Ну, или фамильное сходство.

— Несмешно, милорд, — сказала Уна.

— Знаю. Извини.

Верголис, усмехаясь, прибавил ещё пару фраз. Паретий тут же оскорблённо прищурился, топнул тяжёлым копытом и, обойдя скатерть, направился к выходу из-под навеса. Уна посторонилась; прошествовав мимо, Паретий обдал её запахом травы и кислого пота.

— Сказал, что не желает больше участвовать в этом бреде, — смиренно перевёл Шун-Ди, перебирая чётки. — Пусть ведут нас хоть к самому Повелителю. Ему кажется, что он дожил до дня, когда разум покинул вождя садалака.

Лорд Ривэн издал обиженный возглас.

— Разум покинул тут кое-кого другого, клянусь клюкой Дарекры!.. А что ещё сказал наш добрый поэт?

— Что смертным свойственно восхищаться чужим и стремиться к далёкому, но близкое и подобное себе понять всегда легче, — Шун-Ди замялся. — Думаю, это значит, что к Двуликим мы должны пойти вместе с Лисом. Что он лучше сможет договориться с ними.

Арунтай-Монт, давно хранивший молчание, поднял длиннопалую ладонь. Белые пятна на его шкуре из-за соседства с чёрными казались полными блеска, как молоко.

Он говорил размеренно, но недолго. Уна расслышала своё имя — чуть искажённое в местной протяжно-горловой манере. Сколько зависит от точки зрения. Диковинное чувство: называют будто тебя и одновременно не тебя. Иного человека — дочь могущественного тёмного мага, храбрую путешественницу, пересёкшую океан, несостоявшуюся невесту человека, который должен был стать королём… Не её. Кого-то ещё.

Вдали от дома значительно проще играть и притворяться. Может быть, поэтому лорд Альен не вернулся в Кинбралан?

— Он сказал, что вынужден принять сложное решение, за которое будет отвечать перед всем садалаком, — принялся переводить Шун-Ди. — И что, каким бы ни было это решение, не все поддержат его. Самым правильным было бы обсудить всё с учёными и старейшинами, но…

Лорд Ривэн в нетерпении хрустнул пальцами.

— Не тяни, господин аптекарь. Это всё и так понятно по его кислой физиономии. Что в итоге?

Шун-Ди посмотрел на него с кроткой укоризной. Переводчику, наверное, трудно собраться с мыслями после перебива — особенно если общаются двое людей и кентавр. Особенно последовательному переводчику-миншийцу. Бедный Шун-Ди.

ЭТО ЕГО ВЫБОР, — прозвенел в сознании Уны голос Инея. Она не видела и не слышала дракона, но откуда-то знала, что сейчас он летает наперегонки с бегающим Бри. Они обожают эти соревнования, даром что победитель заведомо известен. — ЕГО НЕ НУЖНО ЖАЛЕТЬ. ХОТЯ И ОН ТОЖЕ НЕ МОЖЕТ ЗА ЧТО-ТО ПРОСТИТЬ СЕБЯ. ВЫ, БЕСКРЫЛЫЕ, СТРАДАЕТЕ ДАЖЕ ТОГДА, КОГДА МОЖЕТЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМИ.

«То есть мы глупы?»

Я ТАКОГО НЕ ГОВОРИЛ.

— Его расстраивает необходимость возражать Паретию-Тунту и старцам садалака вообще, но сейчас он на стороне Верголиса-Линта, — Шун-Ди по-прежнему перебирал чётки, и светло-жёлтые бусины пощёлкивали в тишине. Слышно было, как недалеко от навеса громко и сварливо — старый ворон — спорит с кем-то Паретий. В ответ этот кто-то совершенно по-лошадиному ржал, выражая не то насмешку, не то возмущение. — Он согласен дать нам шанс, но лишь потому, что наше вмешательство действительно может помочь садалаку. И условия ужесточаются. Проводник к драконам достанется нам, только если переговоры пройдут успешно, — Шун-Ди со вздохом покачал головой. — Что, добавлю от себя, почти невозможно. Похоже, нам всё-таки придётся самим искать дорогу к лесу Эсаллар. Я слышал, что он рядом с восточными горами, с каким-то ущельем…

— А если всё получится? — перебила Уна, отметая непрошеное сочувствие к переводческой доле Шун-Ди. — Если мы убедим оборотней оставить садалак в покое?

Миншиец поднял на неё глаза. Арунтай и Верголис вполголоса совещались о чём-то.

— Тогда нам достанется не только проводник к древесным драконам, но и отряд лучников для отплытия на восток. В благодарность Арунтай-Монт поддержит дело лорда Иггита.

Лорд Ривэн хихикнул.

— Стрелы кентавров против наместника Велдакира… Проклятье, да это великолепно! Представляю лицо этого бедолаги. Он же подумает, что свихнулся.

— По рукам, — Уна поклонилась Арунтаю — не так, как раньше, а в пояс. В Ти'арге она, леди Тоури, не должна была кланяться так никому, кроме короля: никому, включая наместника. Но времена меняются, и правила игры тоже. Было бы чудесно, если бы это дошло и до Лиса с его дерзким языком. — Скажи, что мы благодарны и принимаем условия, — она потянулась к чаше с листьями дерева Гаар и взяла один. Надкусила. Наощупь он был кожистым и тёплым, а на вкус — что-то вроде сушёной сливы, но слегка солоноватое. Странно, конечно, но не так уж и мерзко. — А ещё поблагодари за отменное угощение. Скажи, что я давно не пробовала такой вкусной пищи.

ГЛАВА XXXVII

Лэфлиенн. Восточная часть Великого Леса (на границе со степью)

Бук был раскидистым и пышным — под зелёным шаром кроны едва угадывался ствол. Корни поднимали землю, как узловатые вены кожу. Шун-Ди даже растерялся: пристепной подлесок был чахлым и, в общем, не впечатлил его — росли здесь в тис, низкие искривлённые сосны, казавшиеся тенями тех, что высились на Паакьярне и в лесу рядом с ним, и деревья Гаар. Буки попадались, но крайне застенчиво; листва их нижних веток лишь несколько раз пощекотала Шун-Ди. Он вспоминал великолепие Леса в сердце Лэфлиенна — дубы размером с дом, кедры, вскинувшиеся вверх, точно тёмно-зелёное пламя, свечи пирамидальных тополей… Что уж говорить о серебристых оливах в местах посуше, о елях с нежными голубыми иглами, о прелых зарослях джунглей на юго-западе, в низовьях реки Мильдирмар? Всё там цвело, стреляло побегами, источало агрессивные ароматы. Самые изысканные цветы и самые яркие плоды, конечно, оказывались ядовитыми, и миншийская экспедиция никогда не выбралась бы оттуда без подсказок Лиса.

Тот странствовал вместе с ними — вместе с Шун-Ди, — на время покинув своё племя, и был на самом деле незаменим. Лиловая бабочка, севшая на бороду мага Аль-Шайх-Йина, как выяснилось, могла бы стать последним объектом умиления в его жизни, если бы Лис вовремя не согнал её. А уж та история со стаей Двуликих-журавлей, когда Шун-Ди по глупости заговорил с местной девушкой… Дипломатия Лиса спасла его — или, по крайней мере, оставила оба глаза в целости и сохранности. А в одном из гнездовий майтэ — вроде бы у Алмазных водопадов — именно Лис начал обучать его основам их языка, состоящего сплошь из трелей и гласных звуков разной высоты.

Лис открыл ему Лэфлиенн, а потом отвернулся, наигравшись. Тогда Шун-Ди сам не знал, что вопрос о том, как жить после этого открытия, повергнет его в полное недоумение.

Как и много других вопросов.

Сейчас Лис шёл впереди, осторожно переступая через корни красавца-бука. Его босые ноги шагали совершенно бесшумно; он заранее, с необычной для себя серьёзностью, попросил всю группу идти строго за ним, след в след. Лорд Ривэн счёл, что это чересчур: разве оборотни и без следов не учуят приход чужаков?

Лис вздохнул:

— Ну разумеется, милорд. Я, например, знаю, что сегодня на завтрак Вы отведали черники. Пахнут Ваши зубы, руки и вон то пятнышко на щеке, — он задумчиво потянул носом. — Угостила Вас, скорее всего, Нгуин-Кель, потому что целебными травами тоже отдаёт сильно. Возможно, повязки или сумка Шун-Ди-Го вводят меня в заблуждение, но… — он победно осклабился, увидев, как порозовел лорд и побледнела Уна, — ветер с Вашей стороны.

Лорд Ривэн достал платок и демонстративно долго тёр щёку. Щетина у него росла разбросанными островками, похожими на карты Минши — отвык (да и привыкал ли когда-нибудь?) бриться самостоятельно.

— Я наслышан об обонянии Двуликих, спасибо. Но в чём тогда смысл этих предосторожностей?

Лис перебросил через шею ремень маленькой дорожной сумки и шагнул в заросли кустов. Из-за повязки, прикрывающей лоб и висок, его бравада была смешной и грустной.

— В том, что они учуят не всё, милорд. Наше местонахождение — да, но не количество. И могут не понять, кто мы, — он красноречиво посмотрел на Уну и Инея. — Хотя я ничего не обещаю. В эйджхе запахи обостряются, и есть мастера нюха гораздо искусней меня.

— Эйджх? — дорелиец тоже обошёл куст, постаравшись, как Лис, не задеть его.

— Другой облик, — без выражения сказал Лис. — Короче говоря, сохраняйте бдительность.

Главное правило в Великом Лесу.

Уна шла, опустив голову; Иней летел так низко, что иногда задевал когтями её волосы. Шун-Ди давно понял, что никакие разговоры, касающиеся звериного облика Лиса (а после селения боуги — и Лиса как такового) она не поддерживает.

Встреча с буком удивила и её. Лес, вначале редкий, сгустился, воздух потяжелел. Всё затаилось от их присутствия: редко переговаривались птицы, не показывались мелкие животные. Лис двигался медленно, нащупывая тропу по одному ему известным законам, поэтому шли они долго и утомительно. Шар бука стал первой крупной неожиданностью.

— Красивый, — тихо, как учил Лис, произнесла Уна. Тим подобрался ближе и восхищённо застыл: круглая крона привела его в восторг.

— Да, — кивнул Шун-Ди. — Редкость в этих краях: им нужно много влаги. Значит, мы уже довольно далеко от степи.

Лис повернулся к ним и поморщился, на миг прижав локоть к ребру. Гримаса была мгновенной, и, похоже, никто кроме Шун-Ди не заметил её.

— Точно, Шун-Ди-Го Наблюдательный. Мы сильно взяли на северо-запад.

— Но племя врагов Арунтая до сих пор не нашли, — сказала Уна.

Лис тут же ощерился: казалось, золотые космы скоро встанут дыбом, будто у злого кота.

— Намекаете на мою медлительность, миледи, или просто нервничаете? Обнять Вас, чтобы Вы успокоились?

Уна положила ладонь на зеркало; Шун-Ди напрягся. И зачем Лис вечно ищет себе неприятностей? Неужели без них так скучно?

— Попробуй — и больше никого никогда не обнимешь.

— Ох, — Лис с тем же оскалом поправил рукав канареечно-жёлтой рубашки. — Звучит двусмысленно, знаете ли. Я не однолюб.

Лорд Ривэн пробормотал какое-то дорелийское ругательство, а Иней обречённо снизился и сел на землю, возле большого папоротника; тень бука скрыла блеск его чешуи. Шун-Ди разделял чувства их обоих.

— Это очевидно, — хмыкнула Уна. Уязвлённой она не казалась. — Нгуин-Кель с тобой очень мила.

— Кентавриха! — в наигранном ужасе прошептал лорд Ривэн, закрыв руками лицо. Видимо, симпатия между представителями разных видов плохо укладывалась у него в сознании. Хотя, если вспомнить его собственные улыбки в адрес русалок, всё не так уж просто…

Лис закатил глаза. Вопреки синяку, красовавшемуся под одним из них, получилось это высокомерно, как прежде.

— Взаимодействие культур, господа. Слышали о таком? И потом, есть кезоррианское присловье: никого нет ласковее лекаря и жёнушки в первую неделю брака. Нгуин-Кель — лекарь.

— А я не лекарь, — отчеканила Уна, многозначительно приподняв бровь. Лис, позабыв об аккуратности, беззвучно расхохотался — и снова с шипением схватился за рёбра.

— Потрясающая фраза, миледи! Теперь буду так на всё отвечать. Спросите Вы что-нибудь о Лэфлиенне, Шун-Ди-Го опять не сможет развести костёр или вот этому недоразумению с именем длиной в свиток понадобится помощь — «а я не лекарь»… — Лис совсем разошёлся: тряхнул головой и хлопнул ладонью по тугой коре бука. — Эх, не хватает лиры. Я бы сейчас мелодию подобрал.

Уна не ответила, но всё в ней — от сжатых губ до собранных на затылке чёрных волос — ясно твердило: шут. Шун-Ди осознал, что пора вмешаться.

— Может быть, пойдём дальше? Не думаю, что разумно здесь надолго задерживаться.

Но колесо судьбы — образ, который часто используется в учении Прародителя — уже было запущено: лорд Ривэн, как всегда, кипел рыцарским негодованием и рвался отомстить за Уну. Шун-Ди, Тиму и Инею оставалось только ждать, пока эти трое выяснят отношения. Всё осложнялось тем, что Шун-Ди испытывал острую потребность поговорить с Лисом самому — вывести его на откровенность, расспросить о подлинных целях, о том, чего он ждёт от Повелителя Хаоса и Великой войны, а главное — зачем втянул в свою партию никчёмного аптекаря из Минши?… Но для этого нужно было, как минимум, хотя бы на пару часов остаться с Лисом наедине (в их положении — почти невыполнимо), поймать тот зыбкий момент, когда он уже не кривляется и ещё не раздражён (а раздражён он, собственно, уже с Кинбралана), и, наконец, набраться храбрости. В последнем пункте Шун-Ди был уверен меньше всего.

Храбрости… Он хранил флакон с искристо-фиолетовым зельем са'атхэ — прощальным подарком Индрис. Ни разу даже не откупорил пробку, чтобы втянуть запах: незнакомая магия настораживала. Разве сочетание каких-то колдовских компонентов способно дать ему то, чем не одарила природа и что он не развил в себе сам? Сомнительно.

Шун-Ди всегда молчал, пока молчал другой. Мог ответить, но не сказать первым. Поэтому расположение и дружба Лиса (проявленные им самим!) полтора года назад были для него музыкой с небес, упавшим в руки солнцем.

Но сейчас это солнце так далеко ушло в мир своих фантазий и загадочных мыслительных комбинаций, что становилось труднее и труднее его понять.

— То местечко в лесу Эсаллар, о котором ты рассказывал, — тоже часть «взаимодействия культур»? — ехидно протянул лорд Ривэн.

И случилось невероятное: Лис слегка покраснел.

— Какое местечко? — нахмурилась Уна.

— Ах, ты не посвятил Уну в эту скользкую тему? Вот незадача, — тоном палача промурлыкал лорд Ривэн. — Пойдёмте, действительно. По-моему, нас слышно на весь лес.

— Но я тоже ничего не знаю, — осмелился сказать Шун-Ди.

Лис посмотрел на него. Пожалуй, никогда в его жёлтых глазах не плескалось столько досады.

— Ох, ничего особенного. Сами увидите. Понятия не имею, с чего милорду было угодно именно сейчас вспомнить об этом… Руины маленького храма и ещё нескольких зданий, построенных тауриллиан. Таких полно по всему материку, — Лис по рассеянности пнул бук той ногой, где была перевязана щиколотка, и поморщился. — Ну ладно, ладно. Немного, гм, необычные руины. Ходят слухи, что там много фресок и статуй определённого содержания, к примеру…

— Мы поняли, — быстро сказала Уна. — Можно обойтись без деталей.

— Но тебя, господин менестрель, эти слухи чрезвычайно интересуют, верно? Я слышал, как ты расспрашивал кентавра-переводчика о том, видел ли он эти руины и находит ли их увлекательными, — добил лорд Ривэн. Он, похоже, давно мечтал о безоговорочной победе над Лисом и впервые одержал её.

Эта беседа, к большому сожалению Шун-Ди, наверняка продолжилась бы, если бы не тоненький возглас Тима. Он уже пару минут зачем-то ползал на четвереньках у корней дуба, подрагивая кончиками острых ушей.

— Он говорит, что что-то нашёл, — перевёл Шун-Ди. Лис перелез обратно через бугристый корень и в два прыжка оказался рядом с боуги.

— Что такое, о Тим — Проклятье-любого-заики? Ах, следы, — Лис наклонился, обнюхал землю, мох и мелкие папоротники, кивнул и поднялся, отряхивая колени. — Лисы и волки. Следы ведут на север, и мы уже близко. Так что…

— Уна, твой кулон! — из голоса лорда Ривэна пропала всякая ирония. — Он… Это нормально?

Уна схватилась за цепочку на шее. Шун-Ди обернулся к ней и впервые заметил, что сапфир, зачарованный русалками — синий, как море в предполуденный Час Обезьяны — стал красным. Алым, точно светлые рубины — или большая капля крови.

— Не знаю, — тихо сказала Уна, зажав сапфир в кулаке. Иней заурчал и встревоженно взлетел на высоту её роста. — Но, думаю, это предупреждение.

— Об опасности?

— Или о том, что рядом тёмная магия, — Уна взглянула туда, где на земле таились следы Двуликих. — Очень тёмная.

* * *

Ближе к вечеру Шун-Ди и сам понял, что с лесом что-то не так. Чем дальше они углублялись в чащу, чем плотнее сходились над головой её своды, тем упорнее на виски давила смутная, беспокойная тяжесть. Это не походило на обычную головную боль: гудело где-то внутри, не смолкая ни на секунду, будто твердило — прочь. Во всём Великом Лесу, конечно, было нечто устрашающее — неважно, сосняк это или извилистые южные деревья, покрытые змейками лиан, — но никогда в нём не мерещилась Шун-Ди такая откровенная неприветливость. Лес здесь был не просто равнодушен к смертным, как равнодушно к ним море, птицы или руины древних храмов, костями белеющие на солнце (даже того храма с раскованным содержимым, о котором говорил Лис); он был враждебен, он отторгал. В сумраке, затоплявшем воздух между красноватыми стволами сосен, пухлыми боками буков, кустами дикой земляники и тиса, затаилась угроза, направленная именно и только на них.

Шун-Ди старательно наступал в следы Лиса и Уны (Тим семенил за ним, а лорд Ривэн и Иней замыкали процессию), но всё равно то спотыкался о корень, то со вздохом вытаскивал колючки и репей из штанов. Однажды ему отчётливо послышался шёпот на неизвестном языке; в своём странном полудремотном состоянии Шун-Ди почему-то решил, что рядом кто-нибудь из духов стихий. Он уже остановился, чтобы предупредить остальных, но из зарослей слева выскочило нечто маленькое и светлое; пронеслось, мелькая лапами, через их импровизированную тропу, и скрылось. Заяц. Крупный, насыщенного песочного цвета — но всего-навсего заяц, о Прародитель.

— В чём дело? — сердито прошептал лорд Ривэн из-за спины.

— Ни в чём, милорд, — столько лет прошло, но Шун-Ди до сих пор вздрагивал от этого возмущённо-повелительного тона. Тона, которым хозяин обращается к рабу. Он провёл рукой по лицу, отгоняя наваждение. — Простите.

— Да нет, Шун-Ди-Го прав, — вдруг сказал Лис. Он тоже замер и помолчал, прислушиваясь. Нездорово бледная Уна пошатнулась — упадёт?… Шун-Ди шагнул вперёд, чтобы поддержать её, но она покачала головой. Сапфир по-прежнему алел у неё на груди, игнорируя все законы природы — как, собственно, и положено магии. — Этот заяц — не то чтобы заяц.

— Двуликий? — Уна с долей сожаления (не успела рассмотреть) взглянула туда, куда убежал зверёк. — Тогда, наверное, нам лучше пойти за ним?

— Не обязательно: семейство Двуликих-зайцев, скорее всего, живёт отдельно от тех, кого мы ищем. И не сегодня, — Лис показал вверх: небо, едва видневшееся из-за сплетавшихся крон, наливалось по-вороньи синеватой чернотой. — Я, конечно, не настаиваю, господа, но настоятельно советую не заявляться в племя ночью. Тем более — с благостным нытьём на тему «не обижайте бедных жеребят».

— Ты предлагаешь заночевать здесь?

— А есть другие варианты, миледи? Прошу, — Лис, мужественно не морщась от боли в рёбрах, попытался изобразить поклон с приглашающим взмахом руки. — Можете идти дальше. Хоть одна, хоть со своими верными рыцарями. Но на моё присутствие там не рассчитывайте.

Лорд Ривэн глотнул воды из фляжки и пренебрежительно хмыкнул.

— Боишься своих же сородичей, уважаемый менестрель? А кентавры нам говорили нечто, как ты выражаешься, благостное: мол, тебе будет проще понять их, потому что… Ох, потом была какая-то закрученная мысль.

— Потому что смертным свойственно тянуться к чужому и далёкому, но своё и близкое понять проще, — произнесла Уна, теребя кулон. — Так сказал Верголис.

Надо же, запомнила наизусть. Чем её так зацепили эти слова? Шун-Ди задумался.

— Ах, они мудры, как всегда, эти лошадки. Вот Шун-Ди-Го притянулся ко мне, на свою голову, хотя мог бы сейчас спокойно кушать рис и засахаренные персики с честными друзьями-купцами, — отшутился Лис. — И не смотри на меня так, Шун-Ди-Го: все знают, что в Минши слишком любят поесть.

— Мне кажется, они говорили о другом. О том, что люди часто выстраивают идеальный, прекрасный образ чего-то чужого и незнакомого, — Уна посмотрела на Лиса. — Мечтают о нём. А потом это чужое становится ближе, и они разочаровываются. Мечтать проще, чем достигать.

Жёлтые глаза Лиса сузились до щёлок. Он изобразил, что хлопает в ладоши, и поправил повязку на лбу.

— Великолепно, миледи. Проштудированные Вами книжки по философии, очевидно, не прошли даром… Так или иначе, выбор простой: хотите торопить события — идите вперёд, но без вашего главного дипломата. Или остаёмся на ночлег здесь. Итак, мнения?

Шун-Ди, как всегда, промолчал. Пусть высказываются те, кому пристало это делать. Теперь не только на виски, но и на лоб давила тупая тяжесть; было трудно дышать. Неужели дело правда в тёмной магии? К каким же силам обратились эти Двуликие — и, главное, для чего?

Красный камень Уны притягивал взгляд. Почему она не снимает его? Потому что так чётче чувствует, откуда исходит угроза Хаоса?

Или потому что ей нравится это чувствовать?…

Нет. Глупая, запретная мысль. Да простит меня Прародитель.

— Решать Уне, — сказал лорд Ривэн. Ожидаемо. — Мы здесь ради её королевства и её отца.

Уна молча сняла с плеча дорожную сумку.

* * *

Расположились на подстилке из мха, на свободном клочке земли (вряд ли это можно было назвать поляной) между буками, колючими кустами и парой зловеще-тёмных деревьев Гаар. Они наблюдали за лесом так внимательно, что, казалось, в коре скоро распахнутся глаза.

Поужинали наспех и молча: настроения для болтовни ни у кого не было. Кроме, пожалуй, Тима — безмятежность никогда не покидала его, и только барьер языка останавливал. Подарки боуги закончились, так что пришлось жевать горькие лепёшки кентавров на травяной муке вприкуску с мёдом и ягодами; Лис, конечно, заявил, что лучше поголодает. Шун-Ди не осуждал его: сам с мысленным вздохом вознёс очередную благодарственную молитву Прародителю, который когда-то, как говорят в низших кастах, благословил миншийскую кухню.

Уне не хватило места, чтобы поставить палатку, и она уснула прямо на мху, завернувшись в плащ. Уснула мгновенно, пробормотав что-то невнятное и не шевелясь — как безмерно уставший человек. Шун-Ди хотел попросить её создать на ночь какое-нибудь защитное заклятие, пусть самое простое, но постыдился, увидев, как она обессилена. Бедная девочка. Даже старик Аль-Шайх-Йин в экспедиции был более вынослив.

Всё-таки юная ти'аргская леди, воспитанная в замке, где служанки стирали ей платья и укладывали волосы, а повара готовили ужин — не лучший кандидат в боевые маги на время путешествия. Хоть с драконом, хоть с сильным Даром. Шун-Ди много раз объяснял это Лису — терпеливо, точно замечтавшемуся ребёнку, — но тот не послушал его, а теперь уже поздно.

Шун-Ди удивлённо поймал в собственных размышлениях нотки сочувствия и — правда, нежности?… Раздражение, возникшее в садалаке, незаметно прошло: он вообще не раздражался на Уну подолгу и делал это лишь тогда, когда её поступки угрожали здоровью или покою Лиса (если допустить, что тот когда-нибудь бывал спокойным). Ему было жаль Уну, и эта жалость не была снисходительной. Жалость на равных, сострадание с уважением — возможно, с уважением друга.

Наверное, у Лиса хватило бы глупости назвать это любовью, если бы Шун-Ди поделился с ним.

На этой дикой мысли он уснул — под бормотание Лиса: тот на наречии Двуликих шептал что-то Инею, привалившись спиной к буку. Костёр они, естественно, не разводили (всё равно что зажечь сигнальные огни); было прохладно и сыро. Где-то придушенно покрикивала ночная птица. Лиса на карауле должен был сменить лорд Ривэн, а самого Шун-Ди в этот раз припасли напоследок, к рассвету. Редкий подарок — проспать без перерывов почти всю ночь.

Впрочем, подарком не удалось воспользоваться. Хотя Шун-Ди заснул с чётками в руках, головная боль не прошла, а сны пришли тяжкие и тоскливые — как осенняя слякоть в Ти'арге. Он слышал в них тот же шёпот на незнакомом языке, который днём принял за голос атури; кожа горела от жара, во рту пересохло. Шун-Ди бежал прочь от жара, к морю и тени, затыкал уши, чтобы не слышать порочные голоса, а они всё звали его рабским, презрительным именем — Шун-Ди-Го, Шун-Ди-Го…

— Шун-Ди-Го. Шун-Ди-Го, проснись, но очень тихо.

Он открыл глаза и сразу узнал на плече цепкие пальцы Лиса. Пальцы другой руки бесцеремонно зажимали ему рот.

— Не будешь кричать? Теперь приподнимись. Медленно.

Шун-Ди подчинился и, разлепив припухшие веки, сдавленно охнул. Их крошечный лагерь окружали жёлтые и зелёные, мерцающие в темноте огни.

Два таких же огня горели за плечом Шун-Ди. Глаза Двуликих.

— Можешь встать, но потом не двигайся. И, главное, не поднимай руки, — выдохнул Лис ему в ухо и бесшумно шагнул к спящему лорду Ривэну, чтобы проделать ту же операцию с ним.

Шун-Ди встал, ощущая всё тот же жар и мерзкую сухость во рту. Воздух гудел от магии; камень на груди Уны пламенел, будто мак — знак невесты. Он не мог рассмотреть, кто именно к ним пожаловал, но во мраке угадывались гибкие, стройные тела и узкие морды; лисы или волки. А может, все сразу — если Арунтай-Монт был прав насчёт их союза…

Всё плохо. Всё очень плохо. В горло Шун-Ди позорной петлёй впился страх.

Лорд Ривэн вскочил сразу; Уна спросонья вскрикнула и испуганно вцепилась в Лиса, но тут же опомнилась и отпрянула. Из темноты донёсся утробный низкий рык. Волки. После короткого замешательства Уна коснулась зеркала, сделала какое-то неуловимое движение, и над её ладонью вспыхнул голубоватый огонь. Свет был не мягким, как у заклятий Индрис, а острым — точно от городского фонаря; по глазам полоснула боль.

Когда к Шун-Ди вернулось зрение, он разглядел гостей. Две лисы и несколько волков; сколько именно, он не понял — думать мешала липкая хватка страха. Лисица, стоявшая ближе всех, прижала уши к голове и пружинисто вытянула передние лапы, словно приготовившись к атаке. Её шерсть отливала тёмно-красным, цветом спелого граната — и, подобно кулону Уны, источала мрачное потаённое сияние. Вторую лисицу, обыкновенного рыжего окраса, он бы вряд ли принял за Двуликую при встрече — если бы не чёрная отметина на лбу, по форме напоминающая звезду. Свои, лесные рабские клейма?… Эта мысль почти толкнула на нервный смех.

Волки были серыми и чёрными, очень крупными; под роскошной шерстью (такую впору соболям или диким кошкам) бугрились мышцы. Один из них, самый юный на вид, оскалился и со вполне очевидными чувствами медленно помахивал хвостом. Эти равномерные, чёткие движения почему-то наводили большую жуть, чем поблёскивающие в голубом свете клыки. Шун-Ди на глаз сравнил их длину с длиной клыков Лиса, и ему стало вдвойне не по себе.

Они не похожи на тех, других, полтора года назад. Они озлобленны. Они жаждут крови.

— Уна, держись поближе ко мне, — сдавленно распорядился лорд Ривэн.

Он выхватил кинжал — лезвие блеснуло, как серебристая рыбка, — и красная лисица, припав животом к земле, ответила гневным тявканьем. Шун-Ди облился новой порцией пота; если сейчас отжать его одежду, то наверняка наберётся полный бочонок, в каких на миншийских торговых галерах перевозят вино.

— Не надо, милорд.

— Да, уберите оружие, — поддержал Лис.

— Но…

— Сейчас же.

Лорд Ривэн неохотно сунул кинжал в короткие ножны на поясе, однако не бросил на землю и не убрал в сапог. Шун-Ди это не понравилось. Ему вообще не нравилась эта ситуация, целиком и полностью.

— Иней? — обронил Лис.

— В лесу, недалеко, — сказала Уна. Она стояла очень прямо, неотрывно глядя на оборотней, и в своём колдовском огне казалась бледной, как призрак или утопленница. Шун-Ди заметил, как то ли от ужаса, то ли от возбуждения расширились её зрачки. Сапфир полыхал пронзительно — сигнал к бою или приветствие родственному Хаосу?… — Вместе с Тимом. Я предупредила его, чтобы пока не прилетал.

— Отлично, — Лис вздохнул, золотой тенью скользнул вперёд и встал на одно колено напротив красной лисицы. Близко, едва не прикасаясь лбом к её носу. Стук собственного сердца оглушал Шун-Ди. — Я кровный ваших кровных из рода Снатхэрреи. Коготь за коготь и жизнь за жизнь. Мы не враги.

Он заговорил, естественно, на языке Двуликих, но перевести никто не попросил. Тот редкий случай, когда всё ясно без перевода.

Красная лисица обнюхала Лиса — повязку на лбу, смуглые скулы, волосы. Чёрный волк клацнул зубами в его сторону и вновь низко зарычал; Уна подалась вперёд, но Лис тут же процедил:

— Я ведь велел стоять на месте. Всем.

Давно Шун-Ди не видел Лиса таким серьёзным и не склонным к балагурству. Удобный момент для разговора — тот самый, которого он ждал. Вот только цена его не устраивала.

Лисица коротким урчанием подозвала товарку, и та тоже приступила к обнюхиванию. После недолгих переговоров (Двуликие отвечали тявканьем, но Шун-Ди подозревал, что параллельно они общаются мысленно, без звуков) Лис кивнул, встал и начал расстёгивать рубашку.

Разумеется. Он должен надеть эйджх.

— Что происходит? — прошипел лорд Ривэн.

— Особо впечатлительным просьба отвернуться, — сухо ответил Лис.

Шун-Ди, стараясь обойтись без резких движений, поднял с земли плащ Уны и бросил ему.

— Завернись. И, пожалуйста, Лис… Осторожно.

Лис поморщился. Жёлтая рубашка упала на мох, обнажив бинты и россыпь синяков, до сих пор багровых. Властная боль затопила Шун-Ди; чтобы не видеть, он прикрыл ладонью глаза.

— Задуши в себе курицу-наседку, Шун-Ди-Го, — сказал Лис. — Или это когда-нибудь сделаю я.

Потом были прыжок, ослепляющая вспышка и дрожь магии в воздухе; лорд Ривэн притянул к себе Уну, уже не заботясь о приличиях. Высокомерно игнорируя боль — как всегда, — Лис совершил свой любимый кувырок — и приземлился на четыре золотистых лапы. Столько дней Шун-Ди не видел их точёного рисунка… Двуликие подобрались ближе, изучая его; один из волков пытливо склонил голову набок.

Шун-Ди покосился на Уну; она не мигая, с застывшим лицом смотрела на Лиса. Реакция на первое превращение очень важна, и Шун-Ди терзало нездоровое (наверное) желание угадать, что она сейчас чувствует. Трудно судить: с таким потрясением можно смотреть и на самую красивую, и на самую ужасающую вещь в мире. На статую, например — из тех кезоррианских мраморных шедевров, у которых искусно вырезан каждый ноготь, каждая складка одежды, или из драконов, зверей и растений работы агхов, что кажутся живыми и дышащими.

Почему-то не к месту вспомнилось, что Двуликие из племени Лиса рассказывали о маленьком древнем городе, возведённом тауриллиан где-то за лесом Эсаллар, там, где река Мильдирмар расходится со своими северными сёстрами-притоками. О печальном и прекрасном городе, где дома когда-то стояли прямо на воде, отражаясь в ней, и каналы заменяли шумные улицы. Где бессмертные слагали свои песни, вырезали статуи, устраивали прогулки на лодках — и, быть может, признавались друг другу в любви.

Осталось ли хоть что-нибудь от этого города — или всё смыло время?…

Скалящийся волк явно не желал оставить Лиса в покое: зарычал и подобрался, собираясь прыгнуть на него. Шун-Ди не успел и подумать о том, что делать, — а от голубого пламени Уны уже отделилась тонкая, как плеть, линия. Она хлестнула волка по спине; тот попятился, жалко скуля. Внимание других Двуликих немедленно переместилось с Лиса на Уну.

Лисица с чёрной отметиной прижала уши к голове, но не агрессивно, а испуганно. Волки, напротив, пошли в наступление: кто-то показал зубы, кто-то перебежал за спину лорда Ривэна, чтобы отрезать им путь на север, кто-то зарычал — длинно, с перекатами, точно (а может, и действительно) в раздражённом монологе… Серые и чёрные тени метались вокруг, и Шун-Ди не мог уследить за ними. Двое волков с двух сторон обступили Лиса, который, судя по нервным движениям хвоста и головы, тоже начал паниковать. Повязка слетела с него, и на пушистой голове, недалеко от уха, теперь виднелась запёкшаяся кровь.

— Уна! — закричал лорд Ривэн, опять выставляя вперёд кинжал; Шун-Ди увидел прыжок и понял, что случилось непоправимое. Один из волков — огромный, как телёнок, почти по грудь Шун-Ди — прыгнул на Уну, как только «розга» втянулась обратно в её голубой огонь. Лорд Ривэн выбросил вперёд руку так, что ещё немного — и волк напоролся бы на лезвие; но тот ловко швырнул себя в сторону, перекатился и клацнул зубами у бедра Уны; она попятилась, сжимая зеркало.

Лис вздрогнул всем телом и тявкнул, но не сумел прорваться сквозь кольцо волков: один из них тяжело боднул его головой — прямо по ране, — второй бесцеремонно наступил на пушистую роскошь хвоста. Лис вскрикнул. У Шун-Ди потемнело в глазах: он мог представить, насколько болезненно любое воздействие на хвост — продолжение позвоночника… Болезненно и опасно. Странно, что Лис не потерял сознание от такой тяжести.

— Лис!..

Уже ни о чём не думая, он бросился туда — к дереву Гаар, у корней которого эти твари мучили Лиса, — но низкое гудение и дрожь воздуха остановили его. Шун-Ди обернулся.

Огромный волк лежал у ног Уны и тонко скулил, перебирая лапами по земле; его всего, от шеи до хвоста, скручивали судороги боли, из пасти выступила пена. Кулон вспыхнул алым ещё пронзительнее, чем прежде; Уна медленно подняла руку, и два языка голубого пламени устремились к захватившим Лиса волкам. Меньше чем за мгновение голубой цвет обратился в красный — и волки тут же забыли о Лисе: барахтались на земле, бились рёбрами о корни, задыхаясь от боли. Шун-Ди зажал руками уши, чтобы спастись от низкого, пробирающего внутренности гула магии; на ладони брызнула кровь.

Магия, но не такая, какой умела или училась пользоваться Уна. Древняя, тёмная магия. Порождение Хаоса.

Красно-голубое сияние залило Уну с ног до головы, волосы растрепались. Лорд Ривэн уже выпустил её, не выдержав гула и жара. Тонкая бледная рука, воздетая к кронам деревьев, была оружием, воплощением силы — и Уна уже не казалась просто усталой девушкой, обычным смертным существом. Чем-то безнадёжно чужим и могущественным. Это могущество не вдохновляло, как мощь и свобода драконов, а подавляло, прижимало к земле, заставляя корчиться от страха. Шун-Ди боялся смотреть ей в лицо.

Светящаяся граница прочертила землю, мох и мелкие ветки, и не задетые заклятием Двуликие сжались у этой линии, не в силах её переступить. Шун-Ди на четвереньках подполз к Лису и обнял его, запустив пальцы в золотую шерсть, зажимая вновь кровоточащую ранку. Они вместе ждали, когда кончится это безумие. Лис дрожал.

Вскоре свечение стало бледнеть и постепенно исчезло, вернувшись к зеркалу и кулону Уны. Какой-то невнятный шорох заполнил лес; Шун-Ди не сразу сообразил, в чём дело, но потом почувствовал, что Лис почему-то весь мокрый, да и его одежда липнет к телу. Капли били по ветвям и листьям, стекали по тёмной коре. Запах влажной земли приносил облегчение, как утро после ночи, испитой кошмарами.

Дождь.

Кулон Уны опять стал синим — синим, как и полагается сапфиру. Синим, как её глаза. Значит, всё это время копил силы, напитываясь царствующим в этой части леса Хаосом? Или она сама управляет им?…

Уна стояла, тяжело дыша, и обозревала сжавшихся от ужаса Двуликих, точно королева-завоевательница — подданных. Вода с её волос лилась на уже неподвижного волка-великана: тот или умер, или впал в беспамятство.

Лис высвободился из объятий Шун-Ди и стал зализывать новое ранение — кровавые царапины от волчьих когтей на боку. Лорд Ривэн сидел на земле, не реагируя на растущую вокруг лужу, и улыбался с восторгом сумасшедшего.

— Скажи им, Шун-Ди, — тихо попросила Уна. Шун-Ди слегка удивило, что голос её звучит, как всегда — без грома и рокота подземного пламени. — Скажи им, кто я. На их языке.

И Шун-Ди сказал.

— Перед вами дочь Альена Тоури, кровь от крови Повелителя Хаоса. Она приказывает выслушать нас. Любой, кто попытается причинить ей вред, умрёт.

ГЛАВА XXXVIII

Лэфлиенн. Великий Лес, племенной союз Двуликих

«Этот мир пропитан ядом. Тёмные боги правят им», — сказал её отец. Он явно знал, о чём говорит. Иногда Уне казалось, что он сам и был одним из тех тёмных богов. И что, возможно, доля этой божественности передалась ей — по лишённым логики и света законам, страшным в своей непреложности.

Иногда — как сейчас.

Как только она вырвалась из боли, жара и вспышек чёрных молний в сознании — молний, несущих нездешнее, хмельное могущество, — её охватило счастье от того, что она жива (животное, инстинктивное счастье: я дышу, я слышу, как бьётся сердце — спасибо, спасибо, успокоить себя, это был просто морок, новый ночной кошмар), а затем — стыд. Стыд, точно чудовище с гигантской пастью, поглощал её, смачно пережёвывая кости, кожу и сухожилия, выплёвывая ненужную одежду. С ней будто сделали нечто ужасное, унизительное, лишающее достоинства — нечто не обсуждаемое ти'аргскими дамами и отныне известное всем.

И ведь действительно это случилось. Даже кое-что худшее. Уна впустила в себя темноту, и темнота объяла её. Шагнула навстречу Хаосу, и Хаос её признал.

Зеркало на поясе прекратило исходить трещинами от напористой Силы, а цепочка кулона — жечь шею. И не глядя на сапфир, Уна знала, что тот вновь посинел. Исполнил своё предназначение: защитил её и показал, кто тут главный.

Прикоснувшись к нему на корабле, после колдовства русалок, Уна поняла, что ей подарили древнюю, изящную магию — изящную, как старое, начинающее чернеть серебро или афоризмы кезоррианских философов. Она заглядывала в синеву, в переливы граней и чуяла теперь не только прошлое камня — то, как агхи добыли его у себя в горах и как вставили в оправу, — но и эту магию: волны морского прилива, лесной ручей, весенняя капель в Кинбралане… Власть над стихией, пусть не абсолютная и непредсказуемая — какая защита может быть надёжнее, какая связь с миром прочнее? Поэтому Уна ждала ливня, хлынувшего на Лес, и благодарила его за каждую каплю, за каждый круглый прозрачный «зонтик», который набухал, когда капли отскакивали от листьев и ветвей.

Она ждала ливня, но не того, что произошло перед ним. Не мрачного бреда, не извивающихся в боли живых существ — извивающихся у её ног. Вид бездыханного волка в клочьях пены и ещё двух его собратьев — чёрного и светло-серебристого, почти белого — поверг Уну в ужас. Она смотрела на себя, на свои руки и ноги, и не верила, что силы, овладевшие ей недавно, избрали вот это заурядное тело своим вместилищем. И тело, и зеркало, и подарок русалок, впитавший цвет Хаоса — ничего не избежало этих сил, их пряного тлетворного дыхания.

Отвратительно. Это сделала я. Я отвратительна.

Уна помнила, что рассказывала Индрис о борьбе Цитаделей Порядка и Хаоса; убеждала себя, что Хаос — не зло и такая же естественная часть Мироздания, как всё другое. Но это не помогало. Было противно. Есть силы, извращающие всё, с чем связываются; неужели они извратили и её, её магию, оттого что изначально в ней были их семена?

Хуже, чем огонь и тот человек на тракте. Гораздо хуже — ибо оборотни не заносили меч над её роднёй и не были убийцами, подстерегавшими жертву в засаде. Они защищали свою землю от чужаков, они не доверяли людям и имели на это право. И то пламя она вызвала своим гневом, хотя бы отчасти могла управлять им; сейчас о каком-то «управлении» было смешно и думать. В ней жила тьма, которая ликовала, оказавшись в запятнанном Хаосом месте.

«Дочь Повелителя Хаоса», — сказал Шун-Ди, и Двуликие поклонились. Две лисицы и волки, что могли стоять — поникли, подогнув лапы, склонили головы, едва ли не припали животами к земле. Унизительно и неправильно. Не так. Уне хотелось, чтобы они перестали преследовать кентавров и помогли их отряду сами, по осознанному решению — не из тупого страха. Не потому, что она — просто-напросто дочь своего отца.

Просто-напросто?…

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил лорд Ривэн. Уна пожала плечами.

Они брели за Двуликими, и в чащу нехотя просачивался рассвет. Стволы деревьев становились всё темнее и выше; стая ускоряла бег. Точнее, уже не совсем стая: красная лисица сменила облик, обратившись в коренастую невысокую женщину с сальными волосами. Она бежала впереди всех, не оглядываясь на Уну, и несла самого пострадавшего волка на плечах, будто он весил не больше воротника. Остальные не перевоплотились в людей. И хорошо: Уна не испытывала никакого желания смотреть в лица тем, кто корчился от боли из-за её магии. Тёмной магии.

— Терпимо.

— Не верится.

Уна попыталась улыбнуться.

— Что Вы чувствовали, сделав что-нибудь очень плохое?

Лорд Ривэн поразмыслил.

— Ну, обычно удовлетворение. И гордость. Я радовался, если удавалось стянуть кошелёк потолще или выпить крепкого вина. Включая те случаи, когда выпито было лишнего…

— Я о другом. Что-нибудь, что и сами считали очень плохим.

Лорд Ривэн приобнял её за плечи. Слишком часто он это делает. Уна отстранилась.

— Ты не должна винить себя, Уна. Это магия. Порой она сама принимает решения.

— Необязательно это мой случай.

— Необязательно, — легко согласился лорд. — Но, согласись, вероятно. И потом, — он понизил голос, кивнув на волков и пушистый хвост рыжей лисицы, — все они живы. Ты не убийца.

И правда. Потрясающее утешение.

Лис тоже бежал чуть впереди и, несмотря на раны и прихрамывание, ловко перескакивал через низкие кусты, кочки и корни. Он был прекрасен — настолько, что нелепо было отрицать это даже перед самой собой. Опрятность, плавная текучесть движений, сверкающая, почти неправдоподобная чистота (Уну иногда удивляло, почему от него пахнет землёй и хвоей, а не мылом и ароматическими маслами из товаров Шун-Ди) — всё это оставалось и при нём как человеке; но лисий облик придавал всему этому завершённость и тёплую золотую полноту. Маленькое тонколапое солнце, невесть зачем спустившееся в Обетованное. Невыносимо было видеть, как это солнце то кричит, то шипит от боли; может, поэтому Уна и не сдержала родственную Хаосу магию?…

Но ещё более впечатляющим оказался момент превращения. Магия древняя, как само Обетованное, и столь же непостижимая. Сейчас, закрывая глаза, Уна видела сначала красные лучи, рвущиеся из зеркала и кулона, потом — волков, которых поработили эти лучи, и, наконец, самое запретное. То, как вытягивается смуглое лицо, заостряются уши, а синяки и шрамы на коже скрывает густая, по-королевски великолепная мантия меха. Совершенное, алхимически точное изменение формы. Слава Порядку, Лис предпочёл не заметить произведённое впечатление — или был слишком устал, зол, шокирован поклоном Двуликих, чтобы его замечать.

Столько времени Уна тайком ждала и боялась его превращения (тоже тайком) — а оно наступило так внезапно и в таких малоприятных обстоятельствах… Хотя какими ещё могли быть эти обстоятельства? Неужели самая идиотская из её частей — девчонка не умнее кузины Ирмы — всё же надеялась, что когда-нибудь Лис превратится специально и только для неё?

— Я вижу костёр, — выдохнул Шун-Ди, нагоняя Уну; он запыхался от быстрой ходьбы. И по-прежнему не смотрел ей в глаза — самое очевидное, для скрытных миншийцев, выражение ужаса и отвращения. — Вон там, за деревьями.

Чуть впереди, действительно, полыхал кровавый обод. Его оттенок заставил Уну вздрогнуть.

Лорд Ривэн издал нервный смешок.

— Ты хотел сказать — над деревьями? Побери меня бездна, они что, деревянную башню подожгли?

— Нет. Они ждут нас. Чем выше костёр у Двуликих, тем важнее событие, которое… — Шун-Ди перебил холодный, вкрутившийся в ночь волчий вой — совсем недалеко. Голод и утробная, неизбывная тоска звучали в нём. — В общем, для них прибытие Уны — это примерно как…

— Коронация? — с улыбкой подсказал лорд Ривэн. — Они ждут его дочь, ведь так?

Деревья Гаар и буки расступились. На большой поляне, вокруг костра (и впрямь высокого — зловещий огненный столб — и сильно дымящего), лежали, стояли и сидели Двуликие — волки, лисы, пара пятнистых рысей с кисточками на ушах (раньше Уна видела их лишь в книгах по зоологии). На ветвях блестели чёрными глазами вороны; она насчитала не больше дюжины, но и в таком количестве их странно было видеть молчащими. Это величавое достоинство никак не соотносилось с граем, суетой и вечным голодом ворон на полях Делга, Роуви или Волчьей Пустоши. С другой стороны к огню приблизился ёж — однако такой крупный и с таким угрожающим блеском на иглах, что Уна грустно вспомнила о милых ёжиках в селении боуги. Подтвердив её озабоченность, ёж на миг исчез во вспышке магии — и стал мужчиной с низким лбом и недоверчивым взглядом. На поясе он, не скрываясь, носил набор ножей.

Уна коснулась шеи: в горле вырос колючий ком.

— Надеюсь, что нет.

— Напрасно надеешься, — справа подошёл Лис — уже с наглой улыбкой, растрёпанной шевелюрой и длинными худыми руками менестреля. Уна решила, что в зверином облике он нравится ей больше, и постаралсь поглубже спрятать эту мысль. — Среди своих я слышал слова навгхи дес. «Его дочь».

Лис по-собственнически завернулся в её плащ. Шун-Ди протянул ему комок пёстрой одежды.

— Держи, это твоё. И у тебя кровь.

— Знаю, — беспечно отозвался Лис. Он зашёл за дерево, чтобы натянуть штаны; поразительная тактичность. — Скоро остановится. Хочется верить, что это последняя кровь на сегодня.

Ночь сменилась предрассветным серым сумраком, но никто и не думал тушить костёр. Клубы дыма поднимались и улетали в высокое небо — вместе с уверенностью Уны. Коренастая женщина с волком на плечах подошла к костру и бережно опустила ношу на землю, что-то шепча. Её обступили несколько волков и людей, в чертах которых проглядывало нечто волчье.

— А это ещё кто? — спросил лорд Ривэн. В десятке шагов от них, из-под толстых корней дерева Гаар — наверное, из норы — выбрался зверь с тёмной шкурой и жуткой длиной когтей. Уна тоже растерялась: медвежонок? Барсук?

— Росомаха, — ответил Лис. Он завершил свой туалет и вышел из-за дерева, застёгивая зелёную безрукавку. — Обычно это те ещё типы. Лучше держитесь подальше, милорд.

— Росомаха?! Вот эта, мне по пояс ростом?!

— Молодая росомаха, — осклабился Лис. — Бывают и больше, если из наших… Не кручиньтесь, милорд: вернётесь Вы в свою изобильную яблоками Дорелию, под крылышко к безумному королю. Осталась пара формальностей.

Лорд не слушал его, с безопасного расстояния разглядывая лапы и когти росомахи. Вздохнул.

— О боги. Уна, если найдём Альена и вернёмся на восток живыми, я готов взять тебя в жёны. Честное слово.

Ненадолго Уне показалось, что язык прирос к нёбу. Лорд выдал это, не меняясь в лице, и нельзя было сказать, шутит ли он. Хотела выдавить улыбку, но губы словно онемели. На него что, Хаос в этом лесу так подействовал?

Лис, конечно же, рассмеялся — вопреки тому, что обстоятельства мало располагали к смеху.

— Ах, милорд, боюсь, у Вас будут соперники. Иггит Р'тали, например, да и не он один. Правда, Шун-Ди-Го?

Уна принципиально не стала поворачиваться к Шун-Ди. Незачем глумиться над его смущением и растерянностью: эта роль безоговорочно принадлежит Лису.

Я ЛЕЧУ К ТЕБЕ.

Серебристый голос дракона был преисполнен решимости. Интересно, он уже знает о силах Хаоса в ней?… Скорее всего. Уна стиснула зубы.

«Нет, Иней, побудь пока с Тимом. Пожалуйста».

Я НЕ ПРОШУ РАЗРЕШЕНИЯ, — уточнил Иней. — ПРОСТО ГОВОРЮ, ЧТО ЛЕЧУ.

Уна вздохнула. Им можно устраивать турнир в упрямстве с Лисом. Причём неизвестно, кто победит.

Одна из преображённых волчиц — высокая, с копной светлых волос — выкрикнула рваную фразу. Лис указал на костёр.

— Они просят тебя войти в круг, Уна. Нельзя отказываться.

Конечно, нельзя. Как и всегда. Странно, но она уже успела привыкнуть: этому поспособствовали перекручивающая сознание игра с Маури Бессонником и переговоры с кентаврами. В этом видимо, суть любой политики — когда можно подстраиваться, а отказываться нельзя.

Тогда и наместника Велдакира можно понять. Уна представила, как он чувствует себя, стоя перед королём — наверное, не лучше, чем она бок о бок с этими жуткими, красивыми, живущими кровью и свободой существами. Что ему остаётся, бедняге, кроме как пластаться на животе, изъявляя преданность Альсунгу?

А если всё же сам наместник послал на Нивгорта Элготи того, кого Лис называл Тхэлассой, — посочувствовать нужно вдвойне. Значит, он точно так же столкнулся с Хаосом и точно так же перед ним растерян.

Уна прошла немного вперёд. Из тёмного чрева чащи появлялись новые и новые Двуликие — в основном поодиночке, реже парами. Иногда кто-нибудь исчезал в яркой вспышке, и зеркало Уны содрогалось от магии, как посуда подпрыгивает от бушующей снаружи грозы.

К ней обратился человек, недавно бывший чёрным волком. На его кожаной безрукавке виднелись следы не до конца соскоблённой оленьей шерсти.

— Он говорит, что союз их племён рад приветствовать дочь Повелителя и её спутников, — перевёл Шун-Ди, поневоле тоже приблизившись. Здесь его знание языка оборотней никого не заинтересовало — как, впрочем, и он сам. Взгляды Двуликих, хмурые и настороженные, изучали только Уну — внимательно, будто выслеживали добычу или стремились вычислить в стаде больную овцу. — Они хотят знать, чем обязаны такой чести.

Сзади раздался громкий и одновременно нежный звук. Музыкальный выдох перерос в трель, перелив мелодии в такт движениям пальцев по дереву. Даже не оборачиваясь, Уна догадалась, что Лис поднёс к губам флейту — а точнее…

— Тутовая дудочка, — с чем-то вроде благоговения произнёс Шун-Ди. — Та самая, твоя?

— Такому счастью, Шун-Ди-Го, — хмыкнул Лис, не удостоив вопрос ответа. — Он сказал — ги'рейн тарси. В конце фразы это ближе к «счастью», чем к «чести».

— Может, отложите ваши переводческие дискуссии? — вздохнула Уна, глядя в жёлто-карие, прищуренные глаза Двуликого. Они и сейчас были какими угодно, только не человеческими. — Скажи, что мы извиняемся за вторжение и за… — она покосилась на лежавшего волка: тот всё ещё не очнулся, и коренастая женщина по-прежнему шептала над ним, запустив пальцы в серую шерсть. Два мелких быстроногих волка, обнюхав его, зачем-то скрылись в лесу — за деревьями и лохматой бахромой папоротников. — За причинённые неудобства. Мы пытались себя защитить.

— Нытьё, — бросил Лис, резко дунув в тутовую дудочку. — Не переводи это, Шун-Ди-Го, не позорь мои воинские раны.

— Он будет переводить всё, что я говорю, — спокойно возразила Уна. Посмотрела на Шун-Ди; как она и предполагала, тот разнервничался и достал чётки. — Пожалуйста.

Человек-волк выслушал слова Шун-Ди и на миг зажмурился. Зеленоглазая женщина в шкуре — руки и ноги её были мускулистыми, как у мужчины, а шею удавкой обвивал шрам — прибавила что-то своё, и одна из лисиц утвердительно тявкнула.

— Они сами сожалеют, что не сразу узнали кровь от крови того, кого ждут долго и напрасно.

— Великолепно! — лорд Ривэн обошёл её слева и, улыбаясь, на кезоррианский манер поцеловал кончики пальцев. Двуликие смотрели на него с мрачным недоумением. — Видишь, Уна, наконец-то достойный приём. А то одни в плен берут, другие стреляют и топчут… Хотя бы у этих господ хватило сообразительности.

«Господа» не относились к тем, чьему гостеприимству была бы рада сама Уна. А её происхождение не относилось к причинам такого гостеприимства. Однако здесь и сейчас она не собиралась это озвучивать.

— Они спрашивают, когда он вернётся, — Шун-Ди перевёл реплику юноши-лиса — тонкого и гибкого, как тростник, — тщетно пытаясь спрятать волнение в голосе. — Когда Повелитель вернётся в Обетованное и вновь принесёт с собой огонь и силу? Наш мир чахнет без него. Двадцать раз листва на северных деревьях стала красной и опала, двадцать раз отшумел сезон дождей, двадцать раз солнце описало свой круг с тех пор, как Повелитель ушёл… Та женщина сказала: не пора ли ему прервать свои странствия? Не пора ли вернуться и править нами, как ему подобает? Ты должна ответить, если ты кровь от крови его.

Ропот, пробежавший по поляне, стал громче; хором с ним по земле поползли солнечные лучи. Уна не знала, как отвечать на всё это, не знала, скорбеть или ликовать.

Что ответил бы сам лорд Альен? Что перевесило бы — гордость от собственного могущества, честолюбие или стыд? Хотел бы он снова стать Повелителем — или, собственно, никогда не переставал быть им, и люди-звери правы?

— Я не могу ответить, потому что не знаю, — сказала она и добавила, глядя в землю — ощущая себя так, будто прилюдно раздевается по чьему-то приказу: — Я сама ищу его, как и они. Как и они, я боюсь и в замешательстве. Я пока мало знаю о Хаосе и о магии — знаю лишь, что хочу найти своего отца. Переведи это.

Намотав на запястье чётки, Шун-Ди покачал головой.

— Не уверен, что такая прямота здесь полезна, Уна. Но — как ты считаешь нужным.

— Ещё скажи, что у нас есть просьба, которая связана с поисками Повелителя, — спохватилась Уна. — Скажи, что это просьба кентавров, но и мы присоединяемся к ней, ибо только они способны помочь нам.

Пока Шун-Ди переводил, Лис наиграл на дудочке короткую мелодию. Она звучала проще, однотоннее и бодрее — совсем не как на лире или ти'аргской флейте, — но Уна узнала «Венок дочери мельника».

Любимая песня матери. Почему сейчас?…

Подойдя, Лис заставил Уну смотреть, как мечутся по отверстиям золотисто-смуглые пальцы. Двуликие либо не придавали музыке никакого значения, либо — как некоторые лисы помоложе — переглядывались и тявкающе хихикали. Похоже, здесь, в отличие от мест Лиса, такие развлечения не были распространены.

— Ты забыла про бедного Иггита Р'тали, — в паузе между куплетами подмигнул Лис. — Опять. Коронникам не помешает подмога, а в Лэфлиенне нет воинов более опытных и сильных, чем мой народ.

Росомаха, точно услышав его, раскрыла пасть и на кого-то зашипела — возможно, на другом краю поляны намечалась ссора. Её маслянисто блестящая шерсть встала дыбом, когти казались опаснее заточенных ножей. Уна вздрогнула.

— Более опытных, сильных и жестоких, — (и уже благодаря тебе там предостаточно неразберихи). — Я не хочу везти их в Ти'арг.

Лис презрительно сморщил нос.

— Определись тогда, чего ты хочешь — беречь здоровье альсунгцев с наместником или победить?

— Дело не в наместнике, Лис. Что они сделают с простыми людьми? Не все Двуликие готовы щадить их, как ты.

— Ты разве ещё не поняла? — Лис наклонился и зашептал ей в ухо; Уну швырнуло в жар. — Они сделают всё, что ты скажешь. А ещё вернее — всё, что скажет твой отец. Ни больше, ни меньше.

Лорд Ривэн осторожно оттянул Уну в сторону; она возмущённо вырвалась. Долго ещё он будет хватать её, словно свою лошадь за поводья?

— Ей нужно подумать, Лис. Это нормально. Я бы тоже не сумел быстро принять такое решение для своей страны.

— Но бывает, что появляется необходимость именно в быстром решении, милорд. Нас никто не приглашает с недельку погостить в чужом логове… Итак, Шун-Ди-Го, у нас две просьбы. Если ты устал, переводить могу я.

— Смотрите, — тихо и грустно сказал Шун-Ди, кивая на костёр.

Уна ухватилась за шанс избежать перепалки, но зрелище оттолкнуло её. Молодые волки, недавно ушедшие в чащу, вернулись с двумя задушенными кроликами в зубах и водрузили тушки на землю, рядом с поверженным здоровяком. Женщина-лисица встала на колени, сдёрнула с пояса короткий нож и полоснула по кроличьей шейке. Хотя Уна много раз была на охоте и видела свежевание, к горлу подкатила тошнота.

— Какой-то обряд? — морщась, спросил лорд Ривэн.

— Она возвращает его к жизни из забытья, — Лис с жутковатой улыбкой смотрел, как женщина набирает полную горсть крови кролика и смазывает ею пасть волка. Остатками она обрызгала его шкуру, а выжатую тушку бросила молодняку; юные Двуликие тут же избавились от человеческого облика и набросились на «перекус». Они толкались и ворчали, обступив тушку — видимо, не могли поделить самые лакомые куски. Уна отвернулась. — Из царства теней и смерти. Смотри на всё, Уна. Полагаю, второй кролик для тебя.

— Для меня?!

— Тот, кто нанёс рану в бою, должен разделить её с проигравшим врагом, — Лис убрал дудочку. Кровь из другой кроличьей тушки уже лилась в деревянную плошку, заботливо кем-то подставленную. Дурнота усилилась; Уна ощутила, как слабеют колени. — И потом, так ты станешь частью племени… Формально, разумеется. Прости, что не предупредил.

Разделить рану. Она не разделяла рану ни с тем сожжённым, ни с другими, кому причиняла боль. Но в этом, пожалуй, есть своя честность и даже красота — как и в том, чтобы породниться с помощью крови.

Уна не испытывала никакого желания заключать узы с Двуликими (глупой привязанности к одному из них ей хватало с лихвой), но при взгляде на плошку с кроличьей кровью под кожей встревоженно забился жар магии.

Давай.

Шёпот, услышанный ею, не принадлежал ни Инею, ни Лису, ни Шун-Ди. В нём сливались сотни алчущих, истекавших желанием голосов — и она не была уверена, что призыв прозвучал на ти'аргском.

«Тёмные боги». Хаос? Говорил ли Хаос так же с её отцом?…

Высокий, по-подростковому нескладный юноша-волк с пепельными волосами, кланяясь, поднёс ей плошку и оскалился. Точнее, это, наверное, означало улыбку — если можно улыбаться с таким напряжённо-вызывающим выражением. Края плошки были жгуче-алыми и блестящими, будто их обшили красным шёлком. Уна сглотнула надоедливый ком и протянула руки.

— Не стоит, Уна, — лорд Ривэн положил одну ладонь ей на плечо, а другую — как бы невзначай — опустил к поясу, где висел кинжал. Он тоже шептал ей на ухо, и Уна мысленно прокляла эту их общую с Лисом идиотскую привычку. — Ты не знаешь, что это за чары. Лучше вежливо откажись, они поймут.

Лис снова достал дудочку — специально, чтобы гневно дунуть в неё — и прошипел:

— О да. Поймут, простят и перегрызут нам глотки. Оставьте её, милорд.

Дорелиец одарил его тяжёлым и мрачным взглядом; веснушки потерялись в бледности.

— Это не твоё дело, менестрель. Я просто даю совет.

— Будете давать советы королю Ингену, — Лис ухмыльнулся. — Или той, кого осчастливите своим браком по возвращении на восток — раз уж у Вас есть такое намерение… Пей.

В его голосе звучали господские, откровенно повелительные нотки, которые в другое время оскорбили бы Уну, но сейчас разбудили щекочущее волнение в животе. Она взяла липкую плошку; пальцы на мгновение соприкоснулись с пальцами Двуликого — тоже липкими и горячими. За его спиной скупой лучик солнца карабкался по дереву Гаар. Мужчина-росомаха — отсюда было видно — надсадно дышал, не отрывая взгляда от них. Несколько женщин-лисиц у костра возбуждённо переговаривались.

— Ну же, — поторопил Лис. — Не тяни.

Паренёк-волк сказал что-то с тем же почти полуприветливым оскалом. Лис хихикнул и ответил на своём языке. Уна вопросительно повернулась к Шун-Ди.

— Мм. Он сказал — наконец-то я вижу того самого, знаменитого золотого лиса, что изведал большую часть Обетованного, — Шун-Ди запустил пальцы в бородку, чтобы скрыть улыбку — точно польстили не Лису, а ему самому. — Лиса с голосом, похожим на дикий мёд. Лиса, знающего столько наречий.

— Не представлял, что так известен в здешних кругах, — хмыкнул Лис, горделиво расправив плечи. — Как думаешь, Шун-Ди-Го, они и о нашей миледи наслышаны? Ну, например: девица с кожей белой, как молоко, и нравом вздорным, как морской ветер. Та, что приручила дракона и не приручила собственную матушку. И не знает, увы, никаких наречий, кроме родимого.

Если бы Уна не держала плошку с кровью, Лис наверняка получил бы новый синяк. Судя по всему, ему кажется, что на сегодня ещё недостаточно.

— Хорошо, что хотя бы не «спутница Того Самого лиса», — сухо процедила она. Лис сверкнул глазами и поднял руки, как сдающийся в плен.

— Заметь, это не я сказал… И пей.

Уна подняла плошку к губам, стараясь отвлечься от тошноты.

Кровь была тёплой, неприятной на вкус и безумно солёной — солью обожгло рот. Уна сделала два или три больших глотка. Это нормально. Почти нормально. Дядя Горо, допустим, охотно ел мясо с кровью, а в дорелийских трактирах им с матерью подавали кровяную колбасу. Ничего ужасного.

Наверное.

На двух глотках, однако, остановиться не удалось: все разговоры смолкли, стихла даже возня молодняка вокруг кроличьих тушек. Двуликие наблюдали за ней с пытливым вниманием. Мужчина-росомаха подался вперёд, его волосы встали дыбом — маслянистые, чёрные, как и мех.

Было без слов ясно, чего именно они ждут. Уна закрыла глаза и осушила чашу до дна; зеркало задрожало, впитывая волны чужой магии. Лорд Ривэн придушенно вздохнул.

Уна подняла пустую плошку над головой, демонстрируя её всем — сначала собравшимся на одной, потом на другой стороне поляны; раздались рык, тявканье, карканье и приветственные крики. Волк, лежавший у костра, заскулил и открыл глаза. Красная лисица в человеческом облике удовлетворённо согнулась в новом поклоне.

— Как ты? Что-нибудь чувствуешь? — обеспокоенно спросил лорд Ривэн.

— Н-нет, — пробормотала она. — Нет. Ничего особенного.

Она лгала. Новый приступ властного, жгучего наслаждения на короткие секунды скрутил её — бездумного, запретного наслаждения, сводящего внутренности. То же животное чувство могущества, что и при нападении оборотней. Уна знала, что так нельзя, но нечто жуткое в ней не считало так и молило о продолжении.

Странно. Уна всегда думала, что лишь более отвлечённые, не самые земные вещи могут сделать её счастливой — книги, остроумная беседа, мечты о далёких землях… Но всё это время, оказывается, хотела совсем другого счастья. Животного восторга от тёмных чар, полёта, подобного тому, что нагадала ей старая Шэги — полёта, где под серебристым крылом дракона ей откроется пульсирующая многоликость мира. Хаоса.

Это счастье было не от света и разума, не от Порядка.

И ещё — глупо отрицать — оно было очень близко поцелую Лиса.

Женщина-лисица произнесла нечто краткое и внушительное. Шун-Ди провёл рукой по влажному лбу.

— Теперь они видят, что ты и вправду дочь их Повелителя. Они готовы выслушать твои просьбы и служить тебе, если прикажешь.

Уна посмотрела в светлеющее небо над лесом. Уже где-то рядом был Иней, несущийся к ней над деревьями; под ним, наверное, бежал Тим, мурлыча какую-нибудь песенку в ожидании нового приключения.

Она просто выпила кроличьей крови, и ничего не должно было измениться. Но, по странным законам этой земли, изменилось сразу и многое.

— Спасибо, Шун-Ди, но я поняла её. Поняла без твоего перевода.

* * *

Пару часов спустя Уна, Шун-Ди, Тим и лорд Ривэн (Лис остался у костра) сидели под ещё одним буком — огромным и тенистым, точно зелёный шатёр. У боуги он вызвал тихий восторженный вздох; наверное, восхищение усугублялось соотношением их размеров. Тим тут же запустил перепончатую руку в карман курточки, достал горсть золотых монет (их всегда было ровно столько, сколько ему требовалось) и принялся выкладывать на подушке мха очертания дерева с шарообразной кроной. Под тонкий перезвон — будто звякали невидимые колокольчики — монеты ползли друг к другу, чтобы срастись краями и после создать единое золотое дерево, красивую безделушку. В исполнении Тима Уна уже видела подобную магию и знала, что деревце растает, как только пожелает боуги; это в значительной степени рассеивало очарование.

ТЫ ИЗБАЛОВАЛАСЬ, — шутливо упрекнул Иней, устроившийся у её ног. Казалось, что дракон дремлет, обернув вокруг тела гибкий хвост, но между веками виднелись полоски желтизны. Двуликие, пришедшие сюда вместе с ними — женщина с обликом красной лисицы и ещё несколько лис, молодых, бесшумных и переливчатых, как огонь, — держались от Инея на почтительном расстоянии. — МАЛО ЧТО ТЕПЕРЬ МОЖЕТ УДИВИТЬ ТЕБЯ ИЛИ ПОРАДОВАТЬ. РАЗВЕ К МАГИИ МОЖНО ТАК ОТНОСИТЬСЯ?

Уна пристыженно вздохнула.

«Нельзя. Ты прав, я «заелась», как говорят наши крестьяне».

МОЖЕТ БЫТЬ, ТЫ ПРОСТО ПРИВЫКАЕШЬ К ЛЭФЛИЕННУ? — серебристые ноздри смешливо дрогнули. Уна уже знала, что на ночной охоте Иней полакомился каким-то мелким зверьком, вроде белки, и сейчас был бы совершенно доволен, если бы не тревожился за неё.

«Нет, это хуже. Нужно с этим что-то делать».

Не только с этим. И с наследием Хаоса у неё в крови. Уна не стала обращать эту мысль к Инею, но они оба понимали, о чём на самом деле идёт речь.

ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ КРОЛИКОМ. ПОДЕЛИШЬСЯ СО МНОЙ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ?

Уна обречённо улыбнулась и прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Шун-Ди склонился над ручьём, шумно выбегавшим из-под корней бука, и жадно пил. Похоже, не одну её измотала эта ночь.

«Обязательно. Только кровь больше пить не буду. Если честно, меня до сих пор мутит».

ПРАВИЛЬНО. КРОВЬ ОСТАВИМ ЛЕТУЧИМ МЫШАМ.

— Госпожа говорит с Эсалтарре? — спросила женщина, бывшая красной лисицей. Она назвала своё имя, но Уна не запомнила его и не сумела бы воспроизвести; возможно, Шун-Ди, с его переводческим опытом, преуспел бы лучше. — Мы отвлекаем вас?

— Нет-нет, — Уна подняла глаза. Женщина сидела у ручья, преклонив колени, прикрывая мирно сложенными локтями ножи с костяными рукоятками. На её смуглых ногах, животе, предплечьях бугрились мышцы, достойные ти'аргских рыцарей. Да что там рыцарей — свирепых наёмников, о мощи которых ходят легенды. — Простите меня. Но в общих чертах я всё рассказала.

Женщина задумчиво кивнула, опустив пальцы в бормочущий ручей. Прозрачной косичкой он убегал дальше на северо-запад, вилял между деревьев, папоротников и потаённых нор — наверное, чтобы потом стать одним из притоков знаменитой здесь реки Мильдирмар.

— Итак, тот человек, что взял королевство госпожи, ненавидит Силу?

Уна всё ещё не привыкла к тому странному колдовству, которым одарили её жар и соль крови. Она понимала все слова Двуликих — но подбор этих слов и манера выражаться пока ставили её в тупик. Не захватил, а взял, не магию, а Силу… И, проклятье, почему никто из них не зовёт её просто по имени?!

— Да, можно так сказать. Король Хавальд запрещает её в любом виде.

— Но почему те, кто владеет Силой, не собрались и не убили его? — с недоумением воскликнул бледный юноша, наслаждавшийся прохладой ручья чуть ниже по течению. В зверином облике он был стройным лисом с мехом цвета молока — не таким совершенным, как Лис, но ещё более тонким и быстрым.

Лорд Ривэн, стоявший за плечом Уны, смущённо кашлянул: видимо, упоминание Хавальда выбило его из колеи. Шун-Ди оторвался от ручья, шагнул к дорелийцу и начал шёпотом переводить для него — передышка была недолгой.

— Потому что не всё так легко. Он законный хозяин нашей земли, способный защитить нас от других врагов, — попыталась объяснить Уна. — У него много воинов, и он — король. Наши маги слабы и малочисленны, они не могут сопротивляться ему в одиночку.

— Но всё-таки есть те, кто сражается против? — с надеждой уточнила одна из девушек-лисиц. Она уже давно с интересом поглядывала на Шун-Ди — на его бородку, тёмные глаза и бронзовые от загара руки. Он, конечно, искренне этого не замечал.

— Есть. От их имени я говорю с вами. Они хотят отвоевать свободу для нашего королевства и для магии. Потому я и прошу вашей помощи.

Красная лисица торжествующе улыбнулась, сверкнув клыками.

— И, когда госпожа вернёт Повелителя Хаоса, он сам займёт трон?

На миг Уна забыла, как дышать. Иней встрепенулся и поднял голову; пластинки чешуи на концах его челюстей и на шее напряжённо встопорщились. Лорд Ривэн, выслушав перевод Шун-Ди, ахнул и захлопал в ладоши; Двуликие посмотрели на него с откровенным раздражением.

— Это гениально, Уна! Очевидно и гениально! Почему мы сами не догадались? Если Альен вернётся, это лучшая из перспектив, — тоном бывалого политика затараторил он. — Всё сходится: сильнейший Дар, армия созданий Запада, происхождение, ум (в отличие от Хавальда, да простят меня боги) и…

— И отсутствие прав на трон, — перебила Уна; в ней почему-то бурлящим ручейком вскипал страх. — В последний раз Тоури породнились с королевской династией не меньше десятка поколений назад.

— А разве у Р'тали прав больше? — вкрадчиво прошептал лорд Ривэн, присаживаясь рядом с ней. Он сиял от счастья, словно глашатаи уже возвещали о великолепной коронации Альена Тоури и грядущем возрождении Ти'арга. — Или лорд Иггит станет лучшим правителем? Как и любой из коронников? Уна, подумай сама, прошу тебя. Когда трон свободен и страна на перепутье, нельзя упускать шанс.

— Но пока он занят, и перепутья не наблюдается, — отрезала Уна, немного отодвигаясь. — И потом… — она вздохнула и добавила на языке Двуликих: — В любом случае, сначала Повелителя Хаоса нужно найти. И я не знаю, хочет ли он сам править.

Ей стойко казалось, что нет. Слишком мелко для лорда Альена — так фонтанчик в саду мелок для морской рыбы. Он, видевший столько чужих миров и переживший столько боли, рассмеялся бы в ответ на такое предложение.

Или нет?

— Конечно, мы сделаем всё, чтобы госпожа отыскала Повелителя, — сказал юноша — молочный лис. — Без него Обетованное оскоплено, лишено силы и сути.

Оскоплено… К оборотам их речи всё же сложно привыкнуть.

— Верно, — кивнул другой оборотень, прохаживавшийся вдоль ручья. Его ступни были длинными и узкими, совсем как лисьи лапы, и не оставляли глубоких следов. — Уход Повелителя — великая потеря для нас.

Уна переглянулась с Инеем и осмелилась возобновить тему, с которой они начали.

— Но для его возвращения вы должны не нападать больше на садалак Арунтая-Монта. Я не приказываю, но прошу.

Бледный юноша зашипел, скорчив презрительную гримасу. Девушка-лисица хмыкнула и потянулась, красиво прогнувшись в спине; она явно рассчитывала на внимание Шун-Ди, но тот был занят переводом по другую сторону ручейка.

— Почему госпожа думает, что кобылы могут указать ей дорогу к Повелителю? Боюсь, госпожа ошибается.

— Кесис Маарх права, — сказала мускулистая женщина. В своём молодом племени она, очевидно, обладала немалым авторитетом по праву старшинства. — Я знала Повелителя Хаоса в храме бессмертных. Его Сила была огромной, как океан, а слова острыми, как жало лесной осы. Такой, как он, не доверил бы тайну своего убежища копытным. Настоящая Сила непостижима для них.

Иней легонько стукнул Уну хвостом по бедру — только тогда она заметила, что взволнованно сжала кулаки.

— Ты знала его? Говорила с ним?

— Я не помню её, — недоверчиво протянул лорд Ривэн, тоже зачерпывая воды из ручья. — Из оборотней помню другую, с пурпурной шерстью. Здоровую, больше волчиц.

— У вас могли быть не только общие знакомые, — пробормотала Уна — а потом запоздало сообразила, что это наверняка уязвило лорда. — Так ты говорила с ним?

— Увы, нет. Лишь видела издали. Он часто был в обществе одного поэта из бессмертных или женщины-птицы.

— Женщины-птицы?…

В памяти Уны услужливо зазвенели серёжки-ящерки на фоне рыжих кудрей. Руми, мать Тима, упоминала нечто подобное — девушку, что выглядела как человек, но у неё «кровоточили бескрылые лопатки». Похоже, это было нечто большее, чем фигура речи.

Она повернулась к лорду Ривэну, но тот демонстративно, с равнодушным лицом, смотрел в журчащую воду и камешки, видневшиеся на дне. Кажется, им предстоит обсудить ещё кое-что важное.

«Женщина-птица» не была случайным эпизодом… Не как её мать. Возможно, где-то рядом с ней кроется причина прихода лорда Альена в храм бессмертных, что навсегда покинули Обетованное незадолго до её рождения. Рядом с ней и с его умершим учителем из Отражений.

Что за страшное, запутанное наследие ей досталось. И впрямь лабиринт из тёрна.

Уна стиснула в ладони по-прежнему синий кулон.

— Ты не знаешь, чем именно он занимался в Храме?

— Ах, нет. Но все мы, конечно, надеялись, что он освободит бессмертных и начнёт новую эпоху, — зрачки женщины сузились, потерявшись в желтизне. — Эпоху владычества магии на обоих материках. Эпоху свободы.

— И Хаоса, — еле слышно выдохнул Шун-Ди. К счастью, Двуликие проигнорировали его.

— Ещё ходили слухи, что Повелитель дрался с одним из кентавров, — мечтательно промурлыкал бледный юноша. Он лёг на живот, и теперь пушистый чубчик его волос почти касался воды. — Говорят, то был удивительный поединок. Не знаю, почему он произошёл, но слышал, что у Повелителя был тёмный меч, не ведающий промаха, а у кентавра — простой посох… И всё же Повелитель пощадил копытное. Этот скот и заслуживает лишь пощады, не битвы на равных.

Ещё одна интересная подробность. Битва с кентавром; правда, зачем? Видимо, кентавр знал что-то, что ему знать не следовало, или мешал лорду Альену в воплощении его планов. На этот раз даже лицо лорда Ривэна изумлённо вытянулось.

— Непохоже на Альена, — тихо сказал он. — Он не любил махать железом. Обычно избегал этого.

— А если на него напали?

— Кто-то из копытных философов? — лорд Ривэн фыркнул. — Смешно.

— Но на Лиса напали в садалаке.

— Твой отец — не Лис, Уна, — глубокомысленно изрёк лорд Ривэн, поднося палец к мордочке вновь задремавшего Инея. Тот, якобы во сне, вяло клацнул зубами, и дорелиец отпрянул. — Не пытайся их сравнивать. К Альену никакие враги, кроме тауриллиан, и близко бы не подступились.

Пусть так, но не тауриллиан выставили его из Обетованного. Судя по известным кусочкам мозаики, случилось как раз наоборот. Но тогда почему он ушёл?…

Уна потёрла занывшие виски. Полубессонная ночь начинала заявлять о себе.

— Если они заслуживают пощады — пощадите их. Оставьте в покое их овец, жеребят и припасы. Не нападайте на них. Пусть степь принадлежит им, а лес — вам, как и должно быть.

Красная лисица нахмурилась.

— Но они пришли в наши земли. Здесь властвует наша Сила, Сила Хаоса. Здесь мы собрали союз племён, как только почуяли, что Сила госпожи пробудилась. Как могли мы ждать госпожу и её отца бок о бок с этим сбродом, с их блеющими речами о Порядке и спокойствии?

— Кентавры разбираются в звёздах, картах и древних записях. Они могут указать нам дорогу к Эсалтарре, — Уна провела рукой по чешуе на боку Инея — медленно, чтобы все видели. Чешуя была влажной и прохладной из-за долетавших до неё брызг. — К тем Эсалтарре, которые знают, как найти моего отца. Как привести его из мёртвых миров, где правят тёмные боги.

Красная лисица по очереди заглянула в глаза каждому из молодняка: либо общаются мысленно, либо их так впечатлили слова о мёртвых мирах. Потом женщина встала одним прыжком, отряхнула колени и сказала:

— Мы дадим слово, что не тронем больше копытных, если госпожа даст слово, что приведёт Повелителя. И даст нам сражаться за него на востоке.

— И скрепит эту клятву своей Силой, — улыбнулся бледный юноша.

— Сейчас, — уточнил его подвижный приятель.

Несмотря на слабость и смятение, Уна заставила себя закрыть глаза и прочертить узоры заклятия, каким научила её Индрис. Гудящая волна поднялась у неё внутри; как всегда, призывно закололо кончики пальцев. Теперь магия прошла не только сквозь зеркало на поясе, но и сквозь кулон русалок — необычно… Кулон есть власть над водой. Уна представила холод севера, холод зимы в Старых горах, не дающий дышать и промораживающий до костей. Ведь она приплыла сюда, принесла свой холод в эти благодатные земли.

Когда она открыла глаза, вся часть ручья до первой видимой излучины была покрыта тонкой ледяной коркой. Брызги застыли в воздухе, словно рваные белые кружева.

— Я даю своё слово.

* * *

День в лесу летел быстро, как на одном выдохе. Уна говорила с Двуликими, всё ещё ощущая соль крови у себя на губах — говорила и осознавала, что древние зелёные чары, царящие здесь много тысячелетий, день ото дня отступают перед Хаосом. Юркие тени между стволами, неясные шёпоты в листве, мгла, клубившаяся в кустах — всё было захвачено им, взбудоражено, точно воины перед битвой. Иногда Уну бросало в жар, а в мысли снова вторгалось что-то властное и чужеродное; в такие моменты с ней, будто всё предугадывая, начинал беседовать Иней. Зеркало почти непрерывно исходило дрожью, тщетно пытаясь ограничить агрессивный напор колдовства, а на кулоне время от времени выступали алые прожилки.

Волк, которому сильнее других досталось в стычке на поляне, пришёл в себя. Уна лично извинилась перед ним — в присутствии одобрительно кивавшего Лиса, — а затем пообщалась с его соплеменниками. Они присоединились к союзу племён, поскольку считали себя наследниками и служителями Хаоса. Повелитель и для них стал кем-то вроде особо почитаемого бога: произнося его имя, Двуликие в человеческом облике с трепетом умолкали на несколько секунд, а в волчьем — запрокидывали голову, чтобы огласить лес раздирающим душу воем.

Огромный, ростом с молодого бычка, вожак волков был белым, как свежий снег. Уна заметила его ещё у костра, но всё равно сжалась от ужаса, когда эта белая гора двинулась к ней. Иней тревожно сел на землю между ними, расправив крылья, но его помощь не понадобилась: волк уселся в десятке шагов от Уны, изящно обернул лапы хвостом и — превратился в высокого седеющего человека с орлиным профилем. Вспышка на миг ослепила Уну, но сразу после вожак коротко сказал, что готов служить Повелителю Хаоса как угодно и может никогда больше не подпускать свою стаю к кентаврам, если тот так желает.

Неправдоподобно просто. Уне это не нравилось. Не нравилось ей и то, что Двуликие предпочитают обращаться скорее к лорду Альену или к Хаосу, чем непосредственно к ней.

А меньше всего нравилась перспектива вести их в Ти'арг. Лучших союзников для лорда Иггита трудно найти, но кто сказал, что Двуликие не потребуют награды? И что они сделают с людьми наместника? Думая о расправе над Нивгортом Элготи, Уна каждый раз вздрагивала от дурноты. Это сотворил Двуликий.

Но, с другой стороны, с этими Двуликими у неё есть преимущество, о котором с любыми другими воинами нечего и мечтать. Абсолютное повиновение. Повиновение, основанное на магии.

И разве не прав Лис? Она должна выбрать: жалеть людей наместника или победить. Звучит невероятно глупо, но выбрать должна именно она.

В последнюю очередь Уна посовещалась с супружеской парой рысей (мужчина и женщина были желтоглазыми, смуглыми и тонкими, как Лис, но от них веяло вдвойне большей опасностью) и с племенем ворон. Двуликие-птицы оказались ещё сговорчивее, чем их когтистые и зубастые соплеменники — вот только отметили, что за грифов-падальщиков ручаться не могут: мол, пусть лучше кентавры хоронят своих мёртвых порасторопнее.

— Грифы были сильнее всех нас связаны с бессмертными тауриллиан. Те ловили их на границе с Пустыней и вселялись в их разум, чтобы наблюдать за материком, — доверительно сообщил ей воронёнок-подросток — растрёпанный и безобидный на вид, но с трубочкой, наверняка предназначенной для плевков ядовитыми иглами. — Так что с тех пор, как Повелитель изгнал бессмертных из нашего мира и закрыл разрыв в Хаос, они слегка… Ну, госпожа понимает. Повредились рассудком. Кр-р-ра — крайнее потрясение!

Когда в переговорах возник промежуток, Двуликие пригласили их отведать зажаренной на костре оленины. Лис накалывал кусочки мяса на деревянный шампур и едва ли не пел от удовольствия.

— Ах, всё же как важна кухня! Как она выражает особенности тех, кто её создаёт! Ведь правда, Шун-Ди-Го? Просто и со вкусом. Не то что листья трёхсот растений, полдня тушившиеся и поданные под тремя соусами.

— Особенно листья деревьев Гаар, — кисло согласился лорд Ривэн. Шун-Ди молча кивнул.

— Я всегда считал, что переусложнённость кухни — один из первых знаков упадка, — продолжал разглагольствовать Лис. Он говорил громко, с возбуждёнными жестами — то на ти'аргском, то на своём языке. Вожак волков, вновь принявший человеческий облик, смотрел на него, как на заигравшегося детёныша, что ловит собственный хвост. — Каких только изысков нет у кезоррианцев, чего они только не добавляют в свои рагу и десерты — и вот результат! Виантский бунт и многолетний хаос.

От последнего слова Уна вздрогнула, хотя Лис явно не имел в виду дремавшие в ней силы.

— Ты не видел Виантского бунта, — вздохнул Шун-Ди. Девушка-лисица, уделявшая ему столько внимания, всё утро крутилась поблизости, но в жаркий послеполуденный час удалилась в свою нору — подремать. — Он случился больше двадцати лет назад, до того, как пал магический барьер между нашими материками.

— Зато я был в Кезорре после, и мне хватило, — парировал Лис, вытирая губы буковым листком. В волосах у него снова запутались колючки и веточки; значит, какая-то его часть всё же устаёт от образа вечно ухоженного щёголя-менестреля. — Если положение в Ти'арге и Минши, да и в Дорелии (простите, милорд), можно назвать запутанным, то в интригах Кезорре не разобрались бы даже боуги.

Тим в ответ на это загадочно хмыкнул. Его не слишком интересовала оленина, зато, видимо, опечалила необщительность и суровость Двуликих-ежей. В этой части Леса они мало напоминали его друга Кринкри.

— Наш брат говорит о бедах в землях востока? — спросил кто-то из Двуликих-ворон. Он сидел на могучих нижних ветвях дерева Гаар, свесив ноги, и определённо не боялся упасть.

Уна попыталась перевести. Она хотела и боялась узнать, сколько продлится действие магии крови. Сможет ли она понимать Двуликих так же хорошо, когда покинет лес?

Сможет ли всегда понимать Лиса?

— Может, ваши неурядицы — тоже от нарушения баланса, и приход Повелителя положит им конец? — предположила красная лисица.

Или, наоборот, усугубит их. Если вспомнить, что Великая война, судя по всему, родилась примерно в то время, когда эксперименты лорда Альена открыли разрыв в Хаос…

ОН ТВОЙ ОТЕЦ. ТЫ ДОЛЖНА ВЕРИТЬ ЕМУ.

Уна с благодарностью коснулась мордочки Инея. Он уже был не меньше любой из гончих дяди Горо (конечно, без учёта раскидистых крыльев).

«Если бы он сам говорил так и думал. Если бы сам. Но он не хочет видеть меня и не хочет возвращаться».

ЗАХОЧЕТ, КАК ТОЛЬКО ТЫ ОБЪЯСНИШЬ, ЧТО НА КОНУ СУДЬБА ЕГО СТРАНЫ.

«Надеюсь. Но до моей судьбы ему нет дела».

Так же, как Лису. Может быть, это и наделяет их нелогичной притягательностью в её глазах?

Вожак волков наспех закончил свою порцию мяса и поднялся.

— Пора провожать наших гостей. Я слышу Дуункура, и он не в настроении.

— Дуункура? — с опаской переспросил лорд Ривэн.

Точно в ответ ему, из зарослей тяжёлой поступью выбрался Двуликий-росомаха. При дневном свете — точнее, в мглистой лесной полутени — он выглядел не так устрашающе, как ночью, в рыжих отблесках костра. Но всё ещё был похож скорее на небольшого медведя, чем, к примеру, на барсука (а к их роду Уна, никогда особенно не увлекавшаяся зоологией, и склонна была относить росомах): так же косолапил при ходьбе и злобно приподнимал голову с крошечными ушами.

Однажды в детстве Уна видела медведя — на ярмарке в Веентоне. Он вызывал жалость, а не страх: исхудавший, со свалявшейся шерстью и проржавелым кольцом в носу. Медведь вяло переваливался, присаживался на задние лапы и кряхтел, повинуясь рывкам хозяина. Его таскали с собой бродячие артисты, потешавшие кувырками и фокусами публику из простонародья; значит, это случилось до того, как наместник Велдакир официально запретил подобные развлечения в ти'аргских городах. Наместник старательно борется с бродяжничеством — этого у него не отнять.

С бродяжничеством и любыми другими нарушениями порядка. В том числе с такими, как она сама.

Росомаха замерла, оскалилась и, на миг исчезнув во вспышке света, обернулась мужчиной в меховой безрукавке. Прядки чёрных и маслянистых, как его же шерсть, волос, обрамляли бледное лицо с болезненно впалыми щеками. Ни чёрные, нечеловечески большие глаза, ни нахально искривлённые губы не предвещали хорошего. Двуликий громко хмыкнул и шагнул к бревну, на котором сидели, утоляя голод, Уна, Тим, Шун-Ди и лорд Ривэн. Лис, привалившийся спиной к дереву неподалёку, напряжённо подался вперёд.

Зеркало хрустнуло, отвечая на очередной призыв тёмной магии. Волны Хаоса бурно ярились вокруг человека-росомахи — если бы Хаос был ароматом, он бы благоухал, будто фруктовые и цветочные масла Шун-Ди. Наверное, сильнее, чем все остальные в союзе племён. Даже сильнее красной лисицы и белого вожака волков.

Может, зря Уна увлекалась философией, а не зоологией?…

— Мм, а у вас тут неплохо пахнет. Оленина? — Двуликий встал напротив Уны, уперев руки в бока. Она заставила себя невозмутимо смотреть ему в лицо. — Одиночек уже не приглашают разделить трапезу с гостями? Так, Эиссен Белый Стон?

Имя вожаку весьма шло. Он вздохнул с лёгкой досадой.

— В союзе племён нет одиночек, Дуункур Шайта. Мы уже обсуждали это. Ты можешь охотиться и есть где угодно на нашей территории.

Дуункур дёрнул худым плечом.

— Одиночки всегда есть, Эиссен. Я никогда не жил и не дрался в стае. И надеюсь, что не придётся, — чёрные глаза с непроницаемым выражением (как знать, не такие ли у Тхэлассы — мастера-убийцы, художника смерти, о котором рассказывал Лис?) равнодушно скользнули по Уне и задержались на Инее. — Но законы стаи здесь определяют всё, не так ли? Вы ещё кое-что важное решили без моего участия. С дочерью Повелителя.

— Я готова ответить на все твои вопросы, — спокойно сказала Уна, поставив плошку на землю. Она не успела съесть много, но мясо не лезло в горло под этим взглядом. — И никого не принуждаю поддерживать меня.

— В чём суть конфликта? — прошептал лорд Ривэн.

— Видимо, в том, что его не позвали к столу.

— Действительно, жуткая нелюбезность. Скажи, что мы извиняемся, — лорд мило улыбнулся Двуликому, но улыбка быстро погасла. — Пусть присоединяется, в чём дело?

Дуункур прищурился. Он был безоружен, но длинные, вычищенные ногти навязчиво напоминали о недавних когтях. Уне ненароком вспомнилась старая книга об оборотнях из домашней библиотеки: если память не обманывает, там, среди кучи откровенного вздора и выдумок, встречались и дельные места. Кое-что было и об оборотнях-одиночках — самые жестокие, не ведающие пощады… Кажется, так. Уна часто дословно запоминала формулировки из текстов, но сейчас предпочла бы забыть их.

— Не принуждаешь, госпожа с востока? И какой же у меня выбор? — ногтистые руки Дуункура скрестились на груди. — Просвети меня. Я, как часто тут происходит, оказался не у дел и не слышал ваших переговоров.

Лис встал, танцующей походкой прошагал к Дуункуру и бесцеремонно похлопал его по плечу; многие лисы и волки нахмурились, а кое-кто, прихватив остатки оленины, скрылся в зарослях. Тревога возилась в Уне, как дремлющее чудовище.

— Если не ошибаюсь, никто не прогонял тебя, мой ехидный друг. Ты был у костра и видел, как дочь Повелителя испила крови, чтобы постичь наш язык.

Уна опустила глаза, чувствуя возвращение тяжёлой тошноты. И зачем было напоминать об этом?…

— Не припомню, чтобы мы были друзьями, — сухо ответил росомаха, стряхивая с плеча золотые волосы Лиса — невесомые пряди всюду лезли от любого ветра и движения. — Никто не прогонял меня, но никто и не приглашал. Союз племён изобилует всем, кроме уважения.

Женщина — красная лисица по-кошачьи зашипела и оскалилась.

— Клевета смутьяна! С каких это пор одиночкам нужно особое приглашение?

— Братья и сёстры, давайте не будем ссориться, — Лис воспроизвёл самую очаровательно-дружескую из богатого арсенала своих улыбок. Имелись очаровательные и не по-дружески, но они предназначались, по опыту Уны, симпатичным служанкам в тавернах, Савии и Нгуин-Кель. И, может быть, иногда — её матери. — Сейчас всё разъяснится. Итак, это дочь Повелителя Хаоса с восточного материка. Она ищет отца и обратилась к вашему чудесному союзу за поддержкой. Поддержка заключается, во-первых, в том, чтобы вы пока воздержались от нападений на соседей-копытных… — Лис встал полубоком к Дуункуру, доверительно наклонился к нему и понизил голос. Якобы случайно коснулся безрукавки росомахи, и Уна увидела, как блеснул кончик потайного лезвия. Дуункур всё-таки не безоружен. — Пока, говорю я — ибо меня совершенно не волнует, что случится после того, как они проводят нас к древесным Эсалтарре; да-да, Шун-Ди-Го, не надо укоризненных взоров… И, во-вторых, в том, что те воины из вашего союза, которые этого захотят, могут приплыть на запад и сражаться вместе с Повелителем за свободу его королевства. Так, пустяки, — Лис хихикнул, незаметно ставя ногу перед искривлённой вовнутрь стопой Дуункура — чтобы тот не мог беспрепятственно рвануться к бревну. — Не то чтобы это звучало заманчиво и не то чтобы я подразумевал, что ты тоже этого хочешь, однако…

— Слишком много болтаешь, лис-чужеземец, — чёрные глаза Дуункура сузились до щелей; он сгрёб рубашку Лиса на спине и почти отодрал его от себя. Лорд Ривэн тихо охнул, Шун-Ди вскочил. — Болтаешь много, как двуногие. И на дудке играешь, как они. Очеловечился, пока гулял на востоке? Растерял нюх?

Лис, отлетевший шага на три, одёрнул рубашку и натянуто улыбнулся. Кажется, такого отпора он и сам не ожидал.

— Надеюсь, что не растерял… Шун-Ди-Го, сядь и жуй, во имя твоего Прародителя. Не ухудшай ситуацию.

Дуункур, не отрывая взгляда от Лиса, чуть согнул ноги в коленях. Похоже на боевую стойку, очень похоже. Другие Двуликие поспешно покидали пространство у костра. Уне стало совсем не по себе.

— Я не спорю с тем, что эта девица — дочь Повелителя. Допустим, так и есть, хотя доказательств, кроме её сильного Дара, я не вижу. Есть ещё сходство. Да, в Храме бессмертных я видел Повелителя лично и горжусь тем, что навсегда запомнил его лицо. Всё это не гарантирует правды, но… — Дуункур едко улыбнулся, и в каждой из его рук тут же оказалось по ножу. Ножи были длинными и тонкими, как стилеты — или как когти; такими вскрывают доспехи или убивают в темноте. Уна не заметила даже движения, с которым Двуликий достал их. Так, не паниковать. Нельзя паниковать. Она медленно встала и начала мысленно подбирать символы и слова для заклятия. — Но допустим. Я верю. И всё же она пошла сначала не к нам, самым верным слугам Повелителя и истинной Силы, а к копытным и боуги. Разве это не смехотворно? — Дуункур фыркнул, направив на Лиса один из ножей. — Ты бы ещё к майтэ завёл её, чужеземец — к тем, кто вообще не знает слова «война». Это нелепо и подозрительно. И почему мы не можем драться с нашими исконными врагами? Она не даёт нам сражаться за Хаос — так какая же она предводительница?

— Она и не зовёт себя предводительницей, о мой сварливый друг, не считающий себя моим другом, — Лис не пытался принять боевую стойку в ответ — возможно, потому, что раны и ссадины мешали свободно двигаться. — Повелитель Хаоса — отец Уны, а не она сама.

Дуункур стал ещё бледнее, чем был: Лис будто нанёс ему личное оскорбление.

— Тогда с какой стати она впустила в себя священную Силу Хаоса? С какой стати чары Леса так взбунтовались от её появления? Если она и впрямь дочь того, чьё имя я не дерзаю произносить, отрекаться от Хаоса — надругательство! Я поплыву на восток, но за самим Повелителем, а не за мягкосердечной девчонкой!

Лис цокнул языком.

— Ну, уважаемый, с такой категоричностью тебе нечего делать за океаном. Там и без тебя хватает проблем. Перевес баланса в сторону Хаоса так же опасен, как и обратное явление. Повелитель умён и, полагаю, понимает это, в отличие от тебя.

— Речи предателя!

Дуункур кинул один нож в Лиса, а другой перехватил крепче и бросился вперёд. Лис отклонился; лезвие вонзилось в ствол дерева Гаар у него за спиной, но оцарапало щёку. За пару секунд чёрный сгусток сцепился с золотым, и они покатились по земле; тонкий нож сверкнул ещё раз, но Лис впился зубами в плечо Дуункура, и тот издал полувизг-полурёв.

— Превращайся, Лис! Скорее! — Шун-Ди рвался туда же, но его предусмотрительно держал лорд Ривэн; из оставшихся Двуликих в схватку никто не вмешивался. — Почему ты не превращаешься?!

Дуункур ударил Лиса по лицу и локтем прижал его шею; тот высвободил левую руку и умудрился швырнуть в росомаху горсть земли, но попал только в ухо — не в глаза.

— Не могу, — прохрипел он. — Его магия… треклятый… колдун…

— Пустите, я заберу у него нож! — крикнул Шун-Ди, но осторожного лорда Ривэна не так легко было переубедить.

— Сами разберутся.

— Что?!

Однако разбираться не пришлось. Новый крик сотряс лес; теперь — крик боли и жара. Нож расплавился в руке Дуункура, а сама рука… Не было больше руки — по крайней мере, ладони. Нечто красное и обуглившееся, казавшееся бесформенным; он непрерывно кричал, глядя на это. Капли металла покрыли мох, как неправильная роса. В воздухе заклубился запах горелой плоти.

Иней закрыл пасть, Уна спрятала зеркало. Она не предполагала, что струя драконьего пара столкнётся с её молнией и двойной удар обварит Дуункура заживо. Но случилось именно так, и ничего уже не исправить.

Очень хотелось верить, что она в последний раз спасла Лису жизнь.

ГЛАВА XXXIX

Альсунг, наместничество Ти'арг. Окрестности Меертона

Утро выдалось солнечным, но по-осеннему холодным. Бри простуженно кашлял, кутаясь в плащ. В Кинбралане он мало времени проводил вне замка, особенно когда повзрослел: с каждым годом количество дел на кухне, в кладовых и конюшне возрастало, а свободные от них часы испарялись, как роса к полудню. Поэтому в последние недели простуда из редкой гостьи в жизни Бри превратилась в постоянную спутницу. Его горлу и лёгким, видимо, было труднее привыкнуть к новой жизни, чем голове.

Листья путались в пожухлой траве и похрустывали под ногами. Хрустели сухо, ибо дождя не было уже третий день. Даже странно для этой осени: крестьяне, страдающие от бездорожья, уже прозвали её Гневом Льер. Лишь поистине гигантские репа с морковью да кочаны капусты неслыханной пушистости утешали их. Первый месяц осени закончился, начался второй — и оба не поскупились ни на дожди, ни на урожаи.

Бри никогда не нравился хруст листьев. Точно кости мертвецов или старая бумага, буквы на которой он всё равно не сумел бы разобрать. Осень вообще вгоняла его в тоску. Непонятно, почему её всегда так любила Уна.

Леди Уна, точнее.

Бри прокашлялся ещё раз и присел, чтобы завязать шнурок на сапоге. Сапоги достались ему от Келдара, главного в их отряде; раньше Бри и мечтать не посмел бы о такой роскоши. Простые ботинки и башмаки — всё, что ему полагалось. Но, едва он явился в ставку Келдара («в ставку» — громко сказано, конечно; на палаточную стоянку, которую ближайшая к Кинбралану кучка коронников разбила в Волчьей Пустоши), тот заявил, что бегать придётся немало, «а ног у тебя, парень, всего две». Бри был благодарен, хоть и подозревал, что сапоги сняты с какого-нибудь убитого альсунгца. Как и многое другое на его новых братьях по оружию.

Сейчас они — двое лучников и шесть меченосцев — ждали на вершине холма у деревушки Иллен. Пришли по торговому тракту, с севера, и до Бри не сразу дошло, почему деревушка так называется: ни лип, ни липововых рощиц на окрестных холмах он не заметил. Но поднявшись сюда, сразу увидел несколько тонких, нежных стволов; их округлые листья и хрустели теперь под ногами, перекатываясь золотыми монетами. Кроме того, липы окружали сам Иллен, будто кудрявая тенистая стена. Листья с них почти полностью облетели, и отсюда, сверху, деревья казались чёрными — чёрные терновые шипы, скрывающие заколдованный город. Так было в сказках, что рассказывала Бри в детстве кухарка-мать.

И ещё леди Алисия. Как ни удивительно, их сказки мало различались.

Иллен ютился в ложбинке меж двух холмов, почти у обочины тракта. Пара часов конного пути на юг — и ты в Меертоне, а оттуда и до Академии недалеко. От этой мысли у Бри хмельно кружилась голова. Он всегда отчаянно хотел побывать в Академии; единственным городом, который он посетил, был крошечный Веентон в предгорьях, а столица и всё, что с ней связано, оставалась мечтой, чудом волшебнее сказок. Да что говорить, волшебнее легендарной Долины Отражений — потому что живее и доступнее.

В основном деревни в предместьях Меертона принадлежали наместничеству: земель лордов здесь было немного. Их владения начинались севернее, южнее и восточнее, в сторону моря; здесь же царили такие вот деревеньки домов на тридцать и маленькие богатые городки. За Илленом, к юго-востоку, чернело три поля — два ржаных и одно пшеничное. Урожай уже собрали, и солнце золотило только сиротливые пугала да молодые липки, высаженные на границах полей. От крыш двух-трёх домишек поднимался дым — поднимался и таял в сухом ясном воздухе. Бри видел темноволосую женщину, которая, позёвывая, вышла спозаранку в огород — может быть, нарвать бобов для похлёбки. У подножья холма стояла мельница; откуда-то заливисто доносился собачий лай.

Ничего примечательного не было в этой деревне. Ничего, помимо того, что здесь альсунгцы заканчивали свой регулярный сбор дани: кольцо вокруг Меертона и Академии было их последним кольцом по стране. И Келдар яро настаивал на том, чтобы наладить связь именно с жителями Иллена — так, точно от этого зависел исход большой войны.

Если всё происходящее, конечно, можно назвать войной.

— Долго их нет, — с зевком протянул Дауш — здоровый детина из северных крестьян. Он переминался с ноги на ногу и то и дело бесцельно доставал меч. — А обещали на рассвете… Так можно и отморозить себе что-нибудь ценное.

— Да чего тебе там отмораживать, — хихикнул лучник Тилбо. Он присоединился к отряду ещё позже Бри и обожал плоские шутки. — Боялся бы альсунгских клинков — вернее отрежут.

— Не галдите, — лениво осадил их Келдар. — Вон, наш рыцарь лордов Тоури уже покраснел.

Услышав это, Бри тут же покраснел — несмотря на то, что не испытывал никакого смущения. Он знал, что румянец очень глупо смотрится на его широком большом лице, в сочетании с отросшей щетиной, мозолистыми руками и по-щенячьи опущенными уголками глаз. И знал, что часто краснеет. Что нашла в нём Эльда? Непостижимо. Девушки ещё более непостижимы, чем политика.

— Неправда.

— Ага, неправда, — Дауш вздохнул и опять убрал меч. — Ещё скажи, что не боишься.

— А чего бояться? — их второй лучник — смешливый сын портного из Академии — прыснул в кулак. — В этот раз деревенские знают о нас. Если что, помогут. Мы договаривались.

— Всё равно их будет больше, — хмуро возразил Дауш. — А от деревенских помощи, как от этого солнца — жары.

Бри вспомнил две последние деревни, где крестьяне не поддерживали их — просто прятались по домам и ждали, пока всё закончится. Обложенные двойным налогом, ти'аргским и альсунгским, запуганные и двурами, и людьми наместника, они не осмеливались сопротивляться.

Почти всегда не осмеливались.

Почему-то в память ему запал плач ребёнка — девочки лет четырёх в одной из крохотных деревенек Волчьей Пустоши. Девочка плакала, потому что альсунгский дружинник за какую-то пустяковую дерзость ударил её отца по лицу, выбив ему зуб. Смотрела на шмоток крови и зуб на земле — и рыдала отчаянно, словно всё понимала. Осеннее солнце — золотое, как сегодня — блестело на её перетянутых ленточкой волосах.

Потом этот плач снова и снова, однообразным проигрышем, звучал в его снах. Бри думал, что кошмары прекратятся, когда он придёт к коронникам и искупит свою вину. Но этого не случилось. Он не мог спать так же, как и в ту пору, когда отправлял отчёты о кинбраланской жизни в Академию.

Однако в целом ему повезло: Келдар никого не расспрашивал о прошлом. Принимал всех, кто клялся четвёркой богов, что хочет видеть Ти'арг свободным, а Альсунг — мёрзнущим за Старыми горами, как и было испокон веков. Ему хватало такой вот наивной клятвы да пары рук, способных держать меч. Подобно большинству новичков, Бри не умел обращаться с оружием: то, чего он подростком успел нахвататься у Эвиарта и — в более благоприятные времена — у других рыцарей, служащих роду Тоури, едва ли шло в счёт, а кухонные ножи и вилы для конюшни в бою были бесполезны. Так что Келдар учил его — сначала на заточенных палках, затем на мечах. Учил терпеливо, как ребёнка. Он дрался за коронников с первых недель их существования, и это чувствовалось в его терпении.

Келдар хвалил силу Бри и то, как быстро он всё схватывает, но ругал за неповоротливость и полное отсутствие хитрости. У Бри никогда не получалось предугадать, что противник сделает в следующий момент, поэтому обычно он отвечал, а не атаковал первым. По словам Келдара, в поединках с альсунгцами такую тактику следовало забыть.

— Ты слишком ведомый, парень. Нельзя так, — хмыкал он, щуря хитрющие, серые с прозеленью глаза. Келдар тоже был из крестьян, но глаза придавали ему сходства с мелким купцом или ростовщиком-плутом. — Они чуят, если ты готов прислуживаться. С волками надо показывать зубы.

Но Бри не хотел убивать.

По приказу лорда Иггита Р'тали, нового предводителя движения, они двигались в центр Ти'арга, стягивая кольцо вокруг Академии. Бри ничего не знал о расположении других отрядов, но знал, что число их растёт с каждым днём. Недавняя расправа с лордами-лидерами, по следам которых наместник послал убийц, только подстегнула недовольство крестьян и их интерес к коронникам. Кроме простых земледельцев, в отряды шли теперь фермеры, городские лавочники, лесорубы и мастеровые с лесопилок у угодий Тверси, хаэдранские рыбаки… Бри не слышал о таких, как он сам — о слугах из замков, — но предполагал, что и они могли затесаться в войсках лорда Иггита. Не всем из них, в конце концов, так уж здорово живётся при власти альсунгцев.

И не всех из них перекупил наместник. Сам Бри попался к нему очень банально — через бродячего торговца мелким скарбом. Он пришёл купить гребень для Эльды: та давно мечтала о новом гребне, но скромничала и не решалась попросить в открытую. Это так умиляло Бри, что он собрал несколько медяков — половину своего недельного жалованья — и пошёл в Делг одним летним утром: на кухне говорили, что там объявился торговец из Академии с резными ясеневыми гребнями, шёлковыми лентами и ароматным мылом. Савия, служанка миледи, мечтательно закатывала глаза.

Торговец оказался человеком наместника, и всё произошло так быстро, что Бри не сразу осознал. Он вообще никогда не отличался сообразительностью. В ладонь ему лёг золотой — неслыханное, недопустимое богатство, от которого перехватывало дыхание. А в обмен требовалось всего-навсего пару раз в месяц диктовать местному писарю послание о том, чем занимаются хозяева, в особенности леди Уна. И о том, как развивается её помолвка с Риартом Каннерти. И о том, нет ли чего-то странного в её поведении.

Бри затянул шнурок и вновь стал смотреть на деревню. Иллен просыпался, тревожно ожидая сборщиков.

— Сколько их будет, как думаешь? — спросил Тилбо.

— Не меньше дюжины, — невозмутимо сказал Келдар. — Как всегда в горячку. Поэтому готовимся, парни.

Время сбора налогов весной и осенью Келдар не зря называл «горячкой». Говорил, что и в прошлом, и в позапрошлом году движение в эту пору оживлялось: произвол северян становился совсем очевидным. Приграничные стычки у перевалов продолжались, а хором с ними — нападения внутри страны. Бри был среди тех, кто поджёг телеги с оружием, которое от кузнецов Академии везли прямёхонько в Альсунг, для вояк короля Хавальда. Он помогал вытаскивать из телеги мечи-двуручники, короткие мечи, щиты и луки, а потом сам поднёс факел к полотнищу. Но кучера и охрану убил не он. Удалось уклониться от этого и тогда, когда они помогали замученным деревенским.

Но сегодня — Бри знал — он больше не сможет уклоняться. Было что-то особенное в этом тихом утре, в прелом запахе листвы и чёрных липках внизу, под холмом. Что-то зловещее. Почти как в том утре, когда на него напал детёныш-дракон леди Уны, а магия Отражений изобличила его.

Когда он наконец избавился от своей страшной вины, от стыда, пожирающего сон по ночам. Ни миншийский купец, ни менестрель по прозвищу Лис, ни Отражения не знали, что на самом деле не повергли, а спасли его. Он долго упрашивал мать — умолял, даже вставал на колени, — чтобы она помогла ему сбежать из заточения без ведома леди Моры. И мать уступила. Возможно, она думала, что Бри отправится на службу к наместнику, и поэтому не была против. А возможно…

Нет. Ерунда. Бри в очередной раз повторил про себя, что мать не могла догадаться о его намерениях. Ни она, ни Эльда не знают, что он среди бунтовщиков. Бедные, славные — они умерли бы от беспокойства. Нет.

Главное — теперь он делает то, что должен. Он больше не предатель. Больше не трус. Ведь правда?…

Неясно только, почему спать по-прежнему так тяжело.

— И чего мы не соберёмся для удара по столице? — задумчиво протянул Арон. Если верить тому, что шёпотом рассказывал Келдар, альсунгцы изнасиловали его мать, когда брали Академию в первый год Великой войны. Поэтому к ним у него были собственные счёты. — Эти наши вылазки для них — что воробьиные когти для дракона.

— Лорду Иггиту виднее, — сказал Келдар.

— А чего ждёт лорд Иггит, зимы? Уже скоро середина осени. Зимой альсунгцы будут сильнее, — Арон стиснул рукоять меча. — Говорят, эти твари питаются холодом.

Келдар хохотнул.

— Вот ещё. Они питаются ти'аргскими хлебом и мясом! — воскликнул Тилбо — и вдруг упруго подался вперёд. — Смотри!

На горизонте показалась цепочка всадников; за ними громоздко тянулся обоз. Ехали с юга — с того ответвления торгового тракта, что ныряло в юго-западные земли. Купцы, заезжавшие во владения Тоури, обычно называли тот тракт Дорелийским. Но всадники явно не имели отношения к врагине-Дорелии — об этом кричало бело-голубое знамя с драконом, затаившимся на стопке книг. На шлеме ехавшего впереди предводителя бронзовели витые рога, похожие на бараньи. Жуткая штука, но почему-то в особенном почёте у альсунгцев. Нагрудники и поножи всадников сверкали так, что издали казались серебряными — именно нагрудники и поножи ти'аргской работы, не кольчуги. Воины короля Хавальда давно облюбовали ти'аргский доспех.

Как и Ти'арг в целом. Альсунгцы ехали бодрой мелкой рысью; чуть погодя стало слышно, что они переговариваются и хохочут. У Бри свело скулы. Краем глаза он видел, как побледнел Арон и напрягся, точно перед прыжком, Келдар.

— Три, четыре… Пять телег. Дела-а, — присвистнул Эннет — ещё один мечник, скупой на слова и замкнутый. Он говорил с сильным хаэдранским акцентом, а его одежда источала неистребимый запах морской соли — вот и всё, что можно было сказать. В отряде носились слухи, что он лично знал Риарта Каннерти. В ответ на такие заявления Бри только молча усмехался: не мог же он трубить о том, что видел Риарта не единожды — причём даже прыщавым мальчишкой, что, скучая, грыз ногти на похоронах старого лорда Гордигера. Видел и его растерянность, и равнодушное отчуждение, с которым они с Уной смотрели друг на друга.

Вряд ли, впрочем, последнее хоть кому-нибудь здесь интересно. Да и ему, Бриану Марли, интересно быть не должно.

— И, по-моему, все пять забиты до отказа, — прибавил Дауш. Всадники почти достигли холма, так что можно было рассмотреть оттопыренные полотнища на телегах. — Хорошо они проехались.

— Иллен — последний пункт, сказано же тебе. Потому и добра много, — полушёпотом произнёс Келдар, сел на корточки и пригнулся к земле — почти распластался по грязным листьям. Тень липы чернила его лукавое лицо. — Но лучше вы бы их считали, а не телеги.

— Я посчитал. Пятнадцать, — тихо сказал Арон. Он сжимал рукоять меча до побелевших костяшек — Бри подумал, что, будь рукоять не простой, как на их мечах, а по-рыцарски украшенной, он мог бы поранить себе ладонь. — А нас восемь.

— Слюни Дарекры им в эль! — Тилбо сплюнул, будто овеществляя своё проклятие. — Боятся. Не могли не тащить на сбор налога такую толпу?

— Переживаешь, что число нечётное и не на всех хватит по парочке? — хмыкнул Келдар. — Так, все пригнулись, заткнулись и смотрим. Вмешиваемся только в случае нужды. Всё ясно?

— Нужды… — со странным выражением повторил Арон.

— Приказ лорда Иггита. Нам не нужна напрасная кровь.

— Ох, сдаётся мне, лорд Иггит или слишком добр, или всерьёз надеется на помощь из-за океана, — прошептал Тилбо, и Бри не удержался:

— Помощь из-за океана? С зачарованного материка?

Тилбо смерил его разочарованным взглядом.

— О нет, не говори, что ты тоже в это веришь. В драконов, русалок и кентавров… Что, да? Серьёзно?!

Бри не стал говорить, что в Кинбралане несколько недель прожил бок о бок с менестрелем, которого все слуги вполне всерьёз считали оборотнем. И что его леди — та, что когда-то вдобавок являлась подругой детства, — уехала постигать колдовство в Долине Отражений.

Бри не знал точно, куда уехала Уна. До него долетали обрывки хозяйских семейных скандалов — о магии Уны и почему-то об её отце (причём тут бедняга лорд Дарет?…), — но он не вникал в них. Отчасти — чтобы не было соблазна отчитаться перед наместником за новую круглую сумму, отчасти — чтобы не раздражать Эльду. Она до сих пор не могла простить ему дружбу с Уной и морщилась каждый раз, когда Бри упоминал её имя. Самые пылкие уверения в любви и самые нежные поцелуи (сдержанные, тем не менее — Бри слишком берёг Эльду, чтобы позволять себе что-нибудь, не поощряемое вне брака) не убеждали её в том, что иногда дружба действительно означает лишь дружбу.

Было, конечно, и ещё кое-что. Эльда не понимала, что горькая смесь утраченной дружбы, вины и долга привязывает сильнее любви. Бри искренне любил Эльду, но столь же искренне не мог полностью выбросить из головы Уну. Она была частью и наследницей семьи, которой он служил — пусть не рыцарем, пусть так, как умел. Той, чьим умом и стойкостью он столько лет восхищался.

Той, кого предал и чьи глаза безумного цвета теперь укоряли его во снах.

В конечном счёте, он здесь из-за Уны — не в меньшей степени, чем из-за Эльды. Он здесь, чтобы защитить страну, много веков принадлежавшую таким, как она. Чтобы не быть больше трусом.

Тилбо пихнул его локтем в бок, вырывая из забытья. Он уже встал на одно колено и натянул тетиву лука, целясь вниз, на Иллен.

— Гляди. Спорят.

И правда: альсунгцы въехали в круг из лип, окаймляющий деревню, и один из них — в рогатом шлеме — уже разговаривал с кем-то в заношенной льняной рубахе. Поверх рубахи, однако, была натянута тёмно-красная шерстяная безрукавка — по крестьянским меркам почти роскошь. Наверное, местный голова.

Северянин, естественно, не сошёл с седла: высокомерно ронял слова, пока его подручные пустились в рейд по домишкам. Бри смотрел, как они деловито вламываются без стука, топчут грядки на огородах, ловят и со знанием дела ощупывают кур… Кто-то уже тащил к обозу жирного белого гуся, и до вершины холма доносились протестующие птичьи крики. Двое несли мешок, доверху набитый какими-то овощами. Деревенский голова протянул альсунгцу что-то круглое — видимо, кошель; тот развязал тесьму, пересчитал деньги и брезгливо швырнул их в грязь. Парень с гусём, гогоча, протопал прямо по монетам. Голова стоял, мял свой пояс и не двигался с места — будто до него не доходило, что случилось.

— Мало ему, ублюдку, — выдохнул Келдар. — Ну, сам захотел. Давайте. Стрелы!

Тилбо скрипнул зубами; второй лучник закивал радостно, как застоявшийся жеребёнок. Миг спустя воздух прорезал короткий свист. Лошади предводителя сборщиков и знаменосца взвились на дыбы: стрелы вонзились им в ноги. Здоровяк наспех бросил гуся в телегу и вытащил меч. Остальные альсунгцы кинулись к обозу, чтобы скорее впрыгнуть в седло и получить преимущество над невидимым врагом; кто-то заодно вытащил из дома сундук — за ним, заливаясь слезами, бежала растрёпанная женщина; марево воплей и суматохи затопило Иллен.

— Пошли! — гаркнул Келдар.

И Бри «пошёл» — точнее, кубарем побежал с холма. Липовые ветки хлестали его по лицу, листья с шорохом разлетались и продолжали по-костяному хрустеть, прославляя старуху Дарекру. Тилбо с напарником неистово посылали в сборщиков стрелы. Собака на мельнице вместо лая принялась за вой.

У подножья холма Бри обежал липку, переглянулся с Даушем — тот рванулся к ближайшему всаднику, чтобы подрезать сухожилия его коню, — и выхватил меч. В двух шагах от него, за другой липой, спешился воин в рогатом шлеме, и Бри обрушился на него внезапно, как ураган… Вернее, так бы ему хотелось. Иногда Бри мысленно говорил о себе не «я», а «он» — так все его действия обретали угрожающую весомость. И слово «обрушился» соответствовало этому ощущению.

Вот только альсунгец, увы, не испугался. Двинулся на него — огромный, как закованный в железо медведь. Бри пригнулся, и над ним пронеслось лезвие двуручника; воронёная сталь была так близко, что внутри что-то противно оборвалось. Он попятился назад, к липе, а альсунгец невозмутимо наступал. На его одутловатом, покрасневшем от злобы лице с младенческой наивностью голубели глаза. Странное сочетание.

Бри принял на меч его выпад, потом ещё один, и ещё. Перехватил свой короткий клинок двумя руками — только так можно было сопротивляться зверской силе, с которой альсунгец давил на сталь. Со стороны домиков летели крики — в основном женские, — лай, кудахтанье и запах гари… Гари? Бри потянул носом: в холодном воздухе и вправду наметился дым. Эти твари уже подожгли что-нибудь в отместку за то, что дани было мало?

Альсунгец с рёвом направил меч сверху вниз, целясь Бри в голову — такой удар запросто раскроил бы ему череп. Закрыться, сейчас же закрыться! Но щита не было, поэтому он просто прыгнул в сторону; клинок развернулся в полёте, удар плашмя пришёлся ему по плечу. В глазах потемнело от боли.

— Кто вы такие? — прорычал альсунгец; вопреки прохладе, светлые пряди волос, торчавшие из-под его шлема, слиплись от пота. Он не переставая сыпал ударами, и Бри едва успевал выставлять меч для защиты. Левая рука онемела от плеча до локтя. Вскоре он увидел — впервые в жизни, — как от силы толчка на палую листву полетели искры. На клинке осталась маленькая щербинка, и Бри с нарастающей жутью понял, что обречён. — Что вам тут надо, шлюхины дети? Жить надоело, а?!

Хорошо говорит по-ти'аргски. Наверное, двур. Отклонившись назад и почти запрокинувшись на спину, Бри отбил очередной выпад; лезвие его старого меча жалко задрожало и зазвенело, будто готовясь рассыпаться. Вторая щербинка не заставила себя ждать.

— Не твоё дело, — процедил он. Голубые глаза, взирающие на него сверху, чуть ли не вылезли из орбит.

— Не моё? Да ты знаешь, с кем говоришь, вонючая крыса?! С двуром Браго, владетелем равнины Урду, дружинником короля!

Как же крупно он вляпался. Бри не хотел показывать, что напуган, но и желание бахвалиться сразу пропало. Личная дружина короля. Если он убьёт его, назад дороги не будет.

Убьёт? Смешно. Чернёный меч вновь вознёсся над ним — и вновь был принят дряхлой железкой. Пятясь, Бри наткнулся спиной на какой-то забор; с другой стороны к обтёсанным кольям, задыхаясь, приник кто-то из деревенских.

Неподалёку раздался сдавленный вопль — и прервался омерзительным бульканьем: возле крытого соломой сарая (возможно, того же хозяина), как подкошенный, рухнул нелюдим Эннет. Из его перерубленной шеи хлестала кровь — билась, заливая рыжие и коричневые липовые листья. Альсунгец, ударивший его с лошади, с гоготом поскакал к обозу; Бри почувствовал, что его мутит.

Предводитель осклабился. Рога на его шлеме победно сверкали под солнцем. Краем глаза Бри видел, как убивший Эннета северянин, спешившись, вытаскивает из дома молодую женщину и тут же, повалив на землю, задирает ей платье. Женщина истошно орала, пока не получила удар в челюсть.

Бой распаляет их — так всегда говорил Келдар. Распаляет, и они теряют рассудок. Пусть они захватили Ти'арг, но остались теми же, кем были до Великой войны — жестокими северными разбойниками.

— Ну что, мальчик, приветствуй своих богов, — негромко, почти ласково сказал альсунгец, занося меч над Бри. — Из твоих, думаю, уже никого не осталось. Разве что тот смельчак, что стреляет с холма, но я уже послал туда двух ребят… Не надо ходить на воинов Альсунга меньшим числом. Так и передай своим дружкам из бунтарей. Если намерены драться с нами, пусть приходят зимой к Ледяному Чертогу. Хочу посмотреть, как они сдохнут от холода. Ти'арг наш, и так будет всегда.

Лезвие — разящее, как чёрное солнце — уже летело на Бри. И вместо того, чтобы опять уклониться, он подался вперёд со своим мечом: истекая угрозами, альсунгец подошёл чересчур близко и подарил ему долю секунды… Ту самую долю секунды, решающую всё. В такой же миг мать Бри выпустила его из своего чрева. В такой же он впервые осмелился поцеловать Эльду — перед этим скользнув губами по её мягкой, пахнущей яблоками щеке. Над ними тогда высилась мрачная громада Кинбралана, но Бри представлял храм — белый, резной, воздушный, как те, о которых поют менестрели.

— Посмотрим, — сказал он, толкая меч вперёд — снизу вверх, нырнув под чёрное лезвие, прямо под подбородок. Туда, где между ремешком шлема и нагрудником крылось беззащитное горло. — Посмотрим, будет ли так всегда.

Чернёный меч прорубил забор у него над ухом. На губах двура Браго, владетеля Урду, выступила кровь, и его голубые глаза навсегда закрылись.

ГЛАВА XL

Западный материк (Лэфлиенн). Восточное побережье — предгорья хребта Райль и ущелье Тан Эсаллар

Дорога, по которой повёл их Фарис-Энт, шла по степи, прочь от леса, и всё круче уходила на восток, пока не достигала побережья. Кентавр сказал, что так можно быстрее добраться до горного хребта Райль с той стороны, где находится ущелье Тан Эсаллар (от одного названия на Шун-Ди накатывала мечтательная задумчивость) и нужный им лес. Поэтому вот уже третий день они брели на север вдоль океана, любуясь мягкими линиями холмов, поросших кипарисами и кедрами. После зарослей, где завершились их странные переговоры с Двуликими, собранные, строгие кипарисы, похожие на огоньки тёмно-зелёных свечей, радовали глаз. А за их пирамидальными кронами, внизу, раскинулся берег — и океан, беспредельный, словно смятение и усталость Шун-Ди. Он был спокоен и тихо впитывал солнце. Ничего не нарушало его сна — кроме разве что чаек, но и те виднелись обычно поодиночке, не стаями, и их крики не доносились так далеко.

Шун-Ди нисколько не удивило, что в проводники им дали именно Фариса — хотя Верголис-Линт, поэт, тоже был определённо не против. Фарис, с его блестящими грустными глазами, знал о драконах всё или почти всё. И его, в отличие от братьев по садалаку, не пугала ни связь Уны с Хаосом, ни её (теперь откровенно тёмная) магия. Казалось, его не пугает вообще ничего — так он был погружён в свои мысли, рассеянно отмахиваясь хвостом от мошкары.

Закатный золотисто-розовый свет заливал берега; крутые и каменистые, они обрывались прямо в воду. Желтоватую песчаниковую почву покрывали широкие мазки зелени — бледной там, где была трава, и тёмной — где вытянулись, будто воины перед боем, кипарисы. Берега сходили к океану волной: побережье то выгибалось в воду, то возвращалось назад, и, когда Шун-Ди видел с высоты пенистую границу воды и суши, ему иногда мерещилось, что эта граница — мираж, иллюзия, что они идут по отвердевшей воде.

Этим вечером океан был особенно, пугающе бескрайним: громоздился везде, докуда дотягивался тонущий взгляд — тонущий, потому что не за что было зацепиться в этой розово-золотой глади, — и прижимался к небу на горизонте. Дрожащее пятно солнца почти опустилось в воду и отдавало океану последние лучи. Неизбывная тишина снисходила на душу от этого вида — вместе с неизбывной печалью.

Запах диких ягод — наверное, ежевики — ударил в нос, и Шун-Ди понял, что опять, забывшись, открыл флакон с зельем са'атхэ. Искристая фиолетовая жидкость пока оставалась нетронутой, но он не знал, надолго ли ещё хватит его стойкости. Со стойкостью у Шун-Ди всегда было плохо.

— Пахнет колдовством, брат по долгу? — спросил Фарис-Энт. Он шёл рядом, негромко переступая копытами, и тоже смотрел на океан. «Братом по долгу» он величал Шун-Ди с первого дня пути — почему-то вбил себе в голову, что чужак с запада, как и он, живёт переводами. Шун-Ди попытался объяснить, что он вовсе не толмач, а торговец, но Фарис, естественно, не придал этому значения. Кентавры вообще редко придают значение вещам, столь далёким от сущностного — вроде торговли или статуса, данного кому-то чужим, не имеющим отношения к садалаку обществом. — Ты часто достаёшь это зелье, но не сделал ни одного глотка. Что тебя останавливает?

— Ты даже не знаешь, как оно действует, — сказал Шун-Ди, с усилием отворачиваясь от океана и пряча флакон в карман. Солнце на миг скрылось за изящным кипарисом. — Так зачем спрашиваешь?

Фарис-Энт улыбнулся с выражением непостижимым, как у всех кентавров.

— Думаю, магия служит, чтобы восполнять недостачу чего-нибудь или, наоборот, убирать лишнее. В тебе много робости и мало решимости, брат по долгу. Может, это зелье должно сделать тебя храбрее?

Шун-Ди взглянул на тонкие гнедые ноги Фариса, с чуткой осторожностью ступавшие по камням. Во время прошлого визита в Лэфлиенн он уже понял, насколько умны кентавры, но проницательность именно этого иногда просто пугала.

— Может, и так. Надеюсь, досточтимый Фарис-Энт не хотел назвать меня трусом?

Кентавр со вздохом покачал головой.

— Ты во всём изыскиваешь оскорбления и обидные намёки, брат по долгу. Это тоже знак излишней робости.

Уна шла впереди, с лордом Ривэном, и изредка перебрасывалась с ним одной-другой бессодержательной фразой. Ещё дальше, перед ними, бежал Лис — в зверином облике, каждой шерстинкой отражающий солнце. Незримый барьер был пройден: Лис уже превращался в присутствии Уны, так что теперь, не стесняясь, обращался в зверя при всех. Несмотря на заботливое лечение Нгуин-Кель, он всё ещё прихрамывал, а рёбра и лапу стягивали тугие повязки; семенящий бок о бок с ним Тим время от времени гладил роскошный мех — и почему-то не встречал возражений. Даже белый «воротник» на груди Лиса беспрепятственно трепал своими перепончатыми пальчиками, вызывая приступы глухой зависти в Шун-Ди.

— И для чего же, по-твоему, мне не хватает решимости? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. Кентавр ответил так, как он и предполагал:

— Это дело только твоё, и у меня нет права знать. У всякого свой Гирдиш, — Фарис помолчал и добавил: — Но если ты позволяешь мне поделиться впечатлением… Когда есть что сказать, всегда лучше сказать, чем терпеть, нося в себе боль и растерянность. Я и сам в это раньше не верил, но меня научила Возлюбленная. Она очень искренняя.

Возлюбленная? Необычно. Насколько знал Шун-Ди, кентавры сразу выбирали себе жену — причём обычно на всю жизнь. Процесс выбора был долог и мог тянуться годами, но затем женщина просто переходила жить под навес мужчины, без каких-либо обрядов и формальностей. До этого называть её «Возлюбленной» было, скорее всего, слегка неуважительно.

В садалаке он не заметил, что у Фариса-Энта есть жена. Она бы наверняка вышла его проводить… Что-то здесь не сходится.

Но Шун-Ди, как и Фарис, не хотел лезть в чужие дела. Возможно, это и сблизило их — помимо переводов.

— Спасибо за совет, Фарис-Энт. Я учту.

И он снова отвернулся к розово-золотой, волнистой глади океана.

Может быть, не придётся пользоваться зельем. Может быть (если бы!), Лис сам наконец-то захочет поговорить с ним — до того, как они придут к древесным драконам и узнают, как вернуть отца Уны.

Лёгкие редкие облака на горизонте собирались в дымку, сумеречную завесу, казавшуюся входом в другой мир.

* * *

На ночном привале Лис и Уна снова поссорились — причём так решительно, что оскорблённый Лис удалился спать в кипарисы, растущие вдоль прибрежного плато. Шун-Ди, как всегда, разводил костёр и старался не прислушиваться к их разговору, но был слишком близко, чтобы не слышать. Лис напел кусочек какой-то старой ти'аргской баллады — тот, где некий рыцарь страдал от ран после битвы — а потом, картинно охая, начал менять свои повязки. Лорд Ривэн только добродушно посмеивался (в последнее время Шун-Ди всё больше ценил его за способность разряжать обстановку), зато Уна не могла реагировать спокойно.

Она сидела на расстеленном тюфяке Шун-Ди и кормила Инея полосками оленины; дракон сыто урчал, положив голову ей на бедро. Отсветы костра плясали на бледном исхудавшем лице, на кожаных штанах, блузе и длинных пальцах. Шун-Ди никогда не видел лорда Альена Тоури, но подумал, что Уна становится всё больше похожа на него. От неё уже не исходили те удушливые, подавляющие волю потоки силы, что ужаснули его в лесу — но что-то в её взгляде и выражении лица изменилось бесповоротно. Шун-Ди было трудно описать это, даже мысленно.

Пожалуй, она стала сильнее и жёстче. Дальше ото всех. Опаснее. Напряжение натянутой струны, раньше таившееся внутри, выбиралось наружу — и Шун-Ди не был уверен, что хочет знать смысл этого напряжения. Жаль, что Лис этого не понимает, упрямо заглядывая в поросшую тёрном и осинами пропасть. Времена, когда Шун-Ди видел в Уне наивную избалованную девочку, не знающую, что делать со своими Даром и происхождением, давно прошли. Иногда он испытывал нечто вроде тоски по ним: лучше бы всё на самом деле было так.

Сквозь зубы, с вечной холодностью, предназначенной лично для Лиса и ни для кого больше, Уна заявила, что в случае с росомахой Дуункуром никто не просил его лезть на рожон. Что, поведи он себя иначе, драки бы не произошло — а теперь этот костлявый оборотень с силой трёх волков затаил на них злость. У Шун-Ди было что возразить на это, но он не вмешивался и возился с кресалом, повернувшись к Лису спиной.

Возможно, зря: Лис мог бы образумиться под его укоризненным взглядом. Шанс был, пусть и крошечный.

Лис не стал отшучиваться, как обычно. Серьёзно и раздражённо напомнил, что большая часть его ран и синяков — от копыт кентавра-подростка (Шун-Ди не видел, но догадался, что Лис издевательски поклонился Фарису) и от встречи с первым отрядом оборотней, когда он, между прочим, защищал шкурку одной спесивой леди, которая не сумела вовремя воспользоваться своей магией.

Вспыхнув, Уна выдала что-то аристократически завуалированное и едкое; суть, впрочем, сводилась к простому упрёку в неблагодарности. Лис отчётливо клацнул зубами (признак крайнего гнева, который нечасто одолевал его) и отметил, что он не имел в виду ничего подобного, а Уна во всём ищет тайный умысел и двойное дно — точно правитель, которому везде мерещатся заговорщики. Что иногда нужно жить, а не анализировать. Шун-Ди вздрогнул, вспомнив свой недавний разговор с Фарисом-Энтом.

Уна почти затолкала в пасть Инею последнюю полоску мяса и громко прошептала:

— Иногда нужно делать хоть что-то полезное, а не страдать напоказ. Не спорю, это приятно — бахвалиться тем, как тебе больно.

— Естественно, Вы знаете это лучше всех, миледи, — вскакивая, прошипел Лис. — Вы бахвалитесь своей болью постоянно — только всерьёз и не песенками, как я.

Уна съёжилась, будто от удара, и молча прижала к себе Инея. От ответа она, к счастью, воздержалась, но и отвечать было некому: Лис уже убежал.

Лорд Ривэн, тяжко вздохнув, развязал мешок с едой и достал один из горшочков, подаренных им Нгуин-Кель.

— Остынет и вернётся. Не бери в голову, Уна… Будешь творожные лепёшки?

— Нет, спасибо, — замороженным голосом отказалась Уна.

Шун-Ди закончил с костром и сел рядом с ней. Он отвратительно себя чувствовал.

— Почему ты не пошёл за ним? — спросила она спустя несколько секунд.

Пальцы скользили по серебристой чешуе, споря с мрамором изяществом формы. Уна вытянула ноги, и распластанные крылья Инея покрыли их полностью, как тонкое одеяло. Дракон жмурился, пытливо косясь на Шун-Ди. Лорд Ривэн и Тим ужинали лепёшками, ягодами и овечьим сыром из подарков кентаврихи, усиленно делая вид, что всё в порядке.

— Лису не нравится, когда его утешают. Излишняя забота раздражает его.

Уна тускло улыбнулась.

— Вот как. Видимо, два случая в лесу он тоже считает излишней заботой с моей стороны. Непонятно, как тебе не досталось.

— Мне?

— Да, ты ведь бросился между ним и тем молодым кентавром. Он мог бы тебя покалечить, — Уна задумчиво потёрла рукавом своё зеркало. — Некоторые не ценят то, что другим не наплевать на них.

Шун-Ди отвернулся. В тёмной громаде океана — отсюда она, будто картина в раме, открывалась между двух кипарисов — отражались звёзды. Белыми мотыльками дрожали и покачивались на волнах.

Она, конечно, права. Это «не наплевать» — вовсе не данность, а чудо, за которое нужно каждый день благодарить Прародителя. Но Лис давно привык ко всеобщему обожанию и даже этого не скрывает.

Тем не менее, въевшаяся привычка защищать друга взяла верх.

— Он ценит. Только… не хочет выражать это. Может быть, ему сложно.

— Это Лишу шложно што-то выражить? — усомнился лорд Ривэн, воздавая честь творожной лепёшке. Он проголодался за часы пути и, кажется, окончательно позабыл о придворных манерах. Тим щипал лепёшки опрятно, маленькими кусочками, и тайком хихикал над лордом. — Ш его вешными прибаутками — шложно шкажать «шпашибо»?

Пока Шун-Ди подавленно изобретал ответ, послышалась поступь копыт по редкой траве, и справа, из-за деревьев за Уной, вышел Фарис-Энт. Глаза кентавра блестели ещё пронзительнее обычного; он нёс пучок цветов с округлыми розовыми лепестками и забавно торчащими тычинками. Шун-Ди видел такие в лесах юга и центра материка, в экспедиции, но не помнил названия.

— Чуть дальше уже видны пики гор, — взволнованно сообщил кентавр. — Завтра утром мы спустимся с плато, а к вечеру, если духи будут благосклонны к нам, достигнем ущелья. Пройдём сквозь него и выйдем прямо на дорогу к лесу Эсаллар.

Если духи будут благосклонны… Значит, Фарис-Энт, в духе кентавров «старой школы», сохранил уважение к атури. Лис будет счастлив, если в горах или в лесу вдруг встретится кто-то из них.

Шун-Ди перевёл новость для остальных. Лорд Ривэн заулыбался; на его кривоватом носу блестело пятно черники. Уна лишь кивнула и поблагодарила проводника.

— Ты не рада? — спросил Шун-Ди, чувствуя, что печаль Уны почему-то расстраивает и его. — Мы почти у цели. Возможно, ты скоро вернёшь отца.

— Возможно, — Уна продолжала рассеянно гладить Инея. Кентавр бережно сложил цветы на стопку своих вощёных табличек с переводами, отошёл в тень, встал ровно и склонил голову на грудь — приготовился ко сну. Все они спят стоя. И зачем ему понадобился букет? Принести загадочной «возлюбленной» в садалак? К тому дню, когда он вернётся туда, цветы успеют завять раз десять. — Но я не уверена, что это повод для радости.

Брови лорда Ривэна совершили причудливый танец на лбу.

— Почему? Мы проделали такой путь и…

— Я не уверена, что делаю всё правильно. Не уверена, что в этом пути был смысл. Как и в том, чтобы… открываться тем силам, которым я открылась, — Уна коснулась зеркала, и начавший гаснуть костёр вспыхнул ярче. — Древесные драконы могут вернуть лорда Альена, но он не желает возвращаться в Обетованное и воевать за Ти'арг. Для чего ему это сейчас? — улыбка Уны была горькой, как тоскливые, немногословные песни рабов, и поныне любимые на родном острове Шун-Ди. — Для чего всё это вообще? Может, Лис прав. Может, я просто кичусь своей болью.

Где-то на плато уныло вскрикнула ночная птица. Лорд Ривэн вздрогнул и покачал головой.

— Не желает? — беспомощно повторил Шун-Ди. — Но ты говорила, что видела сон с ним. Или… видение. Значит, он захотел связаться с тобой.

— Значит, я достучалась до него своей магией. Это как кричать у входа в дом — кричать и кричать, пока тебя не услышат на чердаке, — Уна без выражения посмотрела на него. — Больше ничего. Он ясно дал понять, что возвращаться не жаждет.

Лорд Ривэн взъерошил пятернёй волосы и кивнул Тиму; тот сразу вскочил и прыгнул к дорожным сумкам. Обратно прибежал с зубочисткой, полотенцем, куском мыла и флягой воды. Во время вечернего туалета лорда между ними царило особое, безмолвное взаимопонимание.

— Ты ошибаешься, Уна, — дорелиец закончил с зубочисткой и подставил ладони под флягу; боуги, закатав рукава зелёной курточки, щедро полил их водой. — Альен любил свою семью, Ти'арг и Кинбралан. Действительно любил, пусть и странновато… Кровь — не пустое слово для него. А вернувшись, он полюбит и тебя тоже. Навсегда, полагаю, не останется — что поделать, он такой, — но полюбит дочь и защитит королевство.

— Не думаю, милорд. Но спасибо за Вашу веру, — Иней задремал на бедре Уны, смежив веки на жёлтых глазах. Птица вскрикнула снова, ближе. Шун-Ди уже знал, что не сможет побороть искушение и отправится к Лису; флакон с зельем храбрости он из кармана так и не достал. — Иди к нему, Шун-Ди. Иди и поговори с ним. Выясни всё, что гложет тебя.

Гложет? Как она догадалась?

— Но… сейчас…

— Сейчас, — Уна смотрела в костёр; огонь отражался в синеве её кулона, точно звёзды — в иссиня-чёрном чреве океана. — Завтра у нас не будет на это времени.

Шун-Ди кивнул, встал и, обойдя костёр и сумки, вступил в темноту за кипарисами и колючими кустарниками. Прошёл немного наощупь, в темноте, вытащил флакон, вынул пробку. Сделал большой глоток. Зелье оказалось неожиданно горьким.

* * *

Он нашёл Лиса довольно скоро. У подножья одного из окрестных холмов — каменистого, как и берега — притаилось маленькое, шагов тридцать в длину, озеро. В неподвижной воде мерцали звёзды и темнели отражения кипарисов. Здесь было выше, чем на месте их привала; Шун-Ди слегка запыхался, пока шёл в гору. Повернув голову, увидел очертания скал Райль, черневшие дальше к северу. Что ж, кентавр прав.

Шун-Ди не знал, почему забрался именно сюда. Просто ненадолго представил себя на месте Лиса — и попробовал придумать, куда идти. Способ подействовал безотказно. Крошечное озеро в предгорьях — что может быть красивее и загадочнее? Такие места всегда нравились Лису.

Тот сидел у самой воды и ловил стрекоз, светящихся в темноте нежно-голубым светом. Ловил, потом отпускал, и стрекозы продолжали кружить над озером, вычерчивая замысловатые узоры по ткани мрака. Светящиеся насекомые и цветы — один из знаков Лэфлиенна — очаровали Шун-Ди уже в первом путешествии, но ночных стрекоз он ни разу не встречал.

— Ты странно пахнешь, Шун-Ди-Го, — не оборачиваясь, сказал Лис, когда Шун-Ди подошёл достаточно близко. — Ежевикой и ещё какой-то дрянью, не разберу. Вроде вороньих перьев.

— Может быть.

Шун-Ди сел рядом, скрестил ноги и некоторое время наблюдал, как Лис заключает в плен из ладоней очередную стрекозу. Свет от её тельца и трепещущих прозрачных крыльев просачивался сквозь его пальцы.

— Может быть? — Лис хмыкнул. — И с каких это пор тебе нужно глотать колдовские варева, чтобы поговорить со мной?

— С недавних, — честно признался Шун-Ди.

Лис кивнул и выпустил стрекозу; та немедленно присоединилась к товаркам. Ночная птица — та же, что слышалась на привале — повторила свой скорбный выкрик.

— Я тебя слушаю, — янтарные глаза, сияющие не бледнее стрекоз, внимательно скользнули по нему. Хвост Лиса, перетянутый тесьмой, покоился на плече; в ухе покачивалась пресловутая серёжка. Шун-Ди прислушивался к себе, но не чувствовал из-за зелья ничего особенного — и всё же его решимость не таяла сразу же, как обычно. — Если хотел что-то спросить, спрашивай.

— Не спросить, а сказать. Ты слишком резок с Уной, — Шун-Ди отвёл взгляд: вопреки зелью, смотреть на танец стрекоз было гораздо проще. — Так нельзя. Мы должны держаться вместе, раз уж ввязались во всё это.

— Ах вот как. Защищаешь честь прекрасной дамы, — Лис улыбнулся. — Не в традициях твоей страны, Шун-Ди-Го.

— Я просто хочу помочь.

— В чём? Миледи доставляет удовольствие ругаться со мной, так пусть себе тешится, — Лис потянулся, хрустнув пальцами, и тут же с гримасой схватился за рёбра. — Я не стану препятствовать.

— Это не доставляет ей удовольствие. Ей больно от того, что ты делаешь.

— А что я делаю?

Взгляд Лиса был совершенно невинным — чистым, словно воды этого нетронутого людьми озера. Шун-Ди вздохнул. И правда, что? Остаётся собой и ведёт себя с ней, как со всеми?

— Это ты из всего делаешь трагедию, Шун-Ди-Го. Я не привык к такому, — Лис приподнялся, чтобы поймать самую крупную из стрекоз. — Мне весело.

Шун-Ди подумал о зелье са'атхэ, о горьком ягодном привкусе у себя во рту — и решил послать в бездну тактичность. Хотя бы на одну ночь.

— Потому ты и хочешь развязать войну в Ти'арге? Чтобы было «весело»?…

— Я не развязываю эту войну. Она не моя, — Лис подул на стрекозу, и она протестующе дёрнулась всем своим членистым тельцем. — Коронников, короля Хавальда, наместника… Вероятно, миледи. Но никак не моя.

— Тогда почему ты здесь?

— Ты это знаешь. Из-за Инея. И из-за того, что при победе Альсунга в Великой войне магию ждёт судьба юного петушка, зарезанного к ужину.

— А ещё? Скажи мне правду, Лис. Всю правду.

Лис выпустил и эту стрекозу. Вытянул ноги — босые ступни теперь почти касались воды.

— А миледи неплохо сварила зелье, Шун-Ди-Го Робкий. Ты намного смелее обычного.

Шун-Ди отогнал непрошеное смущение.

— Скажи мне.

Лис дёрнул плечом.

— Да нет никакого «почему», собственно. Не усложняй. Я считаю, что это правильно, что так нужно. Нужно, чтобы в Обетованном была магия. Чтобы выжили драконы. Чтобы в Ти'арге правил ти'аргец, в Альсунге — альсунгец, а мои родичи довольствовались Великим Лесом с его сочными ланями… Может, всё это бесполезно, — Лис заломил руки в притворном горе. — Вполне может быть. Но разве жизнь без прекрасно-бесполезных вещей не лишается цвета и запаха? Без музыки и драконов. Без украшений агхов, которые они всё равно не продают никому за пределами гор. Без твоих, Шун-Ди-Го, терзаний.

— И это всё? — Шун-Ди до спазма в горле был поражён простотой и благородством этих слов. Их шутливая оболочка только усиливала впечатление. — Больше никаких причин?

— Никаких.

— Ни личной выгоды, ни секрета?

— О Хаос, разумеется, нет. Думал, что я дурачу тебя, Шун-Ди-Го Мнительный? — Лис погрозил ему пальцем. — Плохо. Очень плохо. Я вру только тогда, когда больше ничем не спасти ситуацию, и только тем, с кем можно это делать. Лгать тебе — всё равно что ребёнка пинать, честное слово. Щекастого такого, темноглазенького.

Шун-Ди был так сбит с толку, что даже обидеться не сумел.

— А отец Уны, лорд Альен? Зачем тебе его возвращение?

— Мне — абсолютно незачем. Но обстоятельства заставили поспособствовать, и я был не против, — ухмылка Лиса стала шире. — Интересный был, видимо, человек. Наверняка мы бы с ним поладили… И нет, Шун-Ди-Го, я не продавал душу Хаосу. Вообще не факт, что у лисиц есть душа. Ещё вопросы будут?

Озеро по-прежнему сверкало чернью и серебром; в кроне кипариса над Шун-Ди кто-то завозился. Та самая птица? Он набрал в грудь побольше воздуха.

— Да. Один.

— Валяй, — торжественно разрешил Лис. Улёгся на землю, подпёр голову рукой и ещё раз изучающе оглядел Шун-Ди. — Хотя погоди. Кажется, догадываюсь. Это тот вопрос, о котором я сейчас мучительно размышляю?

У Шун-Ди резко пересохло во рту. Он бы выпил воды из озера, будь возможность не делать это при Лисе.

— Н-не знаю. Я не Отражение, чтобы читать мысли.

Лис фыркнул от смеха — и смеялся долго, подпинывая прибрежные камыши.

— Ты пытаешься шутить, надо же. Зелье точно волшебное, — он успокоился и прочистил горло. — Итак… Если это Тот Самый Вопрос, то мы оба знаем, в чём он состоит. И оба знаем, каким будет ответ.

— Не уверен, — выдавил Шун-Ди. Ему хотелось провалиться сквозь землю — прямо в ту раскалённую жидкость, что вечно клокочет под ней, как рассказывал старик-опекун. Жаль, что нет зелья, способного в этом помочь.

— А я уверен, — Лис вздохнул. Его острое лицо, залитое звёздным светом, вдруг погрустнело. — Жизнь сложна и проста одновременно, Шун-Ди-Го. Не гонись за тем, что на самом деле тебе не нужно.

— Я не понимаю.

— Понимаешь.

Шун-Ди сжал в кармане полупустой флакон. Ладонь вспотела, будто он писал в расчётной книге весь жаркий день на острове Рюй. Происходящее навязчиво напоминало игру в «верю — не верю» с Маури Бессонником — наверное, степенью своего безумия.

— Ты любишь Уну? — тихо выпалил он.

Лис сморщил нос.

— Это не тот вопрос.

— Не тот, — согласился Шун-Ди. — Но я хочу, чтобы ты ответил.

— В Кинбралане ты уже интересовался чем-то подобным.

— Интересуюсь заново.

Лис помолчал. Пружинисто сел, запустил руку за пазуху и вытащил что-то маленькое и блестящее. Острый треугольник из металла.

— Знаешь, что это? Наконечник для стрелы работы кентавров. На нём заклятие боуги. Копытные верят, что поэтому никогда не промахиваются в битвах. Потому что боуги зачаровывают им стрелы, — Лис потрогал наконечник пальцем. — Все всегда ищут объяснения не в удаче или таланте, а в чём-то, пришедшем со стороны. Глупо, да?

— Нгуин-Кель дала тебе его?

— Точно. Не учла, увы, что я не умею стрелять, — Лис закрыл наконечником один глаз — и сразу, в сочетании с серьгой, стал похожим на отчаянного разбойника. — Но я подумал: забавно будет использовать эту штуку в заварушке с наместником Ти'арга. Столько сюрпризов для него… Подарю кому-нибудь из лучников Иггита Р'тали. Впрочем, успеха не гарантирую. Выстрел зависит не от стрелы, а от того, кто натягивает тетиву.

Одно из созвездий на небе напоминало петлю. Как грустно, что петля ненастоящая.

— Ответь мне, Лис. Пожалуйста.

Лис убрал наконечник.

— Я ответил.

— То есть тот, кто стрелял, промахнулся?

— Только не в твоём случае, Шун-Ди-Го. Это ты влюблён.

Шун-Ди перестал дышать.

— Я… Что?!

— В Уну, — промурлыкал Лис, изящно опрокидываясь на землю. И бессовестно подмигнул: — А ты что подумал?

Шун-Ди вскочил.

— Но ничего… Лис, я…

Тихо хохоча, Лис опять повернулся набок; тесьма успела развязаться, и его волосы рассыпались по камням.

— Да ладно тебе, Шун-Ди-Го. Это была шутка… Почти. Кстати, ты чётки раздавил. С са'атхэ нужна осторожность — оно, между прочим, в первую очередь увеличивает физическую силу.

Сначала Шун-Ди не понял, о чём он, но потом взглянул на свою руку — и увидел, что держит изуродованные чётки. Половина бусин превратилась в деревянную труху. Коралловые лежали в сумке у костра. Более ценные чётки — жемчужные, доставшиеся от опекуна, — он оставил дома, но и эти, походные, всегда очень берёг… Он не заметил, как взял их. Не заметил, как опилки больно вонзились в кожу.

Лис прав: с этим са'атхэ нужна осторожность.

— Но ты понимаешь, как всё это опасно? — пробормотал он, не в силах длить эту тему. Говорить о себе и Лисе, о том, насколько он Лису неважен (важен?…), было невыносимо — как ковыряться в рубцах от плётки хозяина. — Понимаешь, что мы можем проиграть?

— Проиграть наместнику? — удивился Лис. — С кентаврами, этим полоумным союзом племён и, возможно, Повелителем Хаоса? Ты о чём, Шун-Ди-Го?

— Пусть не наместнику. Пусть королю Хавальду, — Шун-Ди снова сел, выравнивая дыхание и стряхивая труху с ладоней. Железная сила наполнила его мышцы, а он даже не ощутил. Интересно, сейчас он сильнее Лиса? И что было бы, если бы он, допустим, ударил его?… Глупая мысль. Глупая и мерзкая. — Ему мешают коронники, и он не расстанется с добычей вот так легко. Если он введёт в Ти'арг свои войска, от наших шансов мало что останется. Об этом ты не подумал? Мы можем умереть, — он сглотнул горькую слюну. Стрекозы спустились к самой воде, замедлили свой полёт, и теперь в дрожи их крыльев ему чудилось недоумение. — Все мы. И ты тоже.

Лис помолчал. Потом ответил рассудительно и серьёзно:

— Но это нормально, Шун-Ди-Го. Все смертны, и каждый наш день может стать последним. Потому и следует делать то, что желанно или необходимо, ни на миг не откладывая. Разве не тому же учил ваш Прародитель? И кроме того, — он хмыкнул, — когда-нибудь наши пути разойдутся, ибо не только смерть, но и жизнь их разводит. На редкость умело, надо сказать. Ты хочешь знать заранее, что случится завтра, или после нашего возвращения на восток, или через десять лет, — но так не бывает. Прекрати строить планы.

— Я не Двуликий, — выдавил Шун-Ди. — Я человек, а люди нуждаются в надежде. Когда её нет, нас ломает отчаяние.

— Знаю. Но опасность не отменяет надежду.

— Правда? Ты сам сказал, что жизнь разводит пути. Значит, когда-нибудь ты… исчезнешь?

Зрачки Лиса сузились, будто чёрные нитки. Он сел, опираясь на локти, и одарил Шун-Ди спокойной, почти братской улыбкой.

— Необязательно. Но ты должен быть готов и к этому. К тому, что из-за этого Обетованное не рухнет, и твоя жизнь продолжится, — Лис вздохнул. — Научись жить сам, Шун-Ди-Го. Сам и для себя. Ты честный и добрый, но слишком зависимый.

Шун-Ди припал плечом к кипарису, глядя на озеро, еле заметно волнуемое ветерком. Внезапный протест поднялся в нём: с какой стати все они его учат — Лис, Уна, Индрис, Фарис-Энт, приятели из Минши, Советники? Слишком зависимый, слишком робкий, слишком ответственный — слишком, слишком… Кто проводит эту грань? С чего они взяли, что знают, как должно быть?

Нелепое устройство мира, где он не имеет права ответить, но обязан выслушивать. Может быть, Альен Тоури был прав в своём дерзком бунте?

— Спасибо за откровенность, Лис. Доброй ночи.

* * *

К костру Шун-Ди вернулся далеко за полночь. Будь они в Минши, сказал бы, что примерно на границе Часа Вора, когда всё замирает в тревожном ожидании и лиходеи выходят на свою тонкую работу в темноте, и Часом Моря, когда на мир спускается тишина и смертных смаривает сон. Смолкла ночная птица, не было слышно ни насекомых, ни даже моря — благодаря ослабшему ветру. Казалось бы, идеальное время для сна; но кожа Шун-Ди горела, а мысли путались. В голову пришла глупость: если бы он писал стихи, то сейчас, в кипарисах, около дремлющего моря, наверняка написал бы что-нибудь — длинное, однообразное и тоскливое, как жизнь.

Раздавленные чётки он выбросил где-то на склоне холма, недалеко от озера. Их вряд ли можно починить. Уже потом Шун-Ди понял, что Уна могла бы поколдовать — но потом отказался от этой мысли. Придётся ведь объяснять, как он умудрился раскрошить их.

Уна уже спала — или убеждала себя, что спит, — под одним из кипарисов, завернувшись плащ. Было влажно и довольно душно (хоть и не так, как летними ночами на острове Рюй — а про дни, до желтизны раскалённые, когда чаши и бутыли с водой на вес золота, нечего и говорить), поэтому палатку она не расставила. Лорд Ривэн тоже спал — на спине, умильно приоткрыв рот и забросив руки за голову. Тим сопел в обнимку с Инеем, как с любимой игрушкой; иногда дракон недовольно ворчал во сне, и боуги освобождал его случайно задетое крыло.

Шун-Ди сел на землю у потухшего костра, пытаясь успокоиться. Все старые страхи, желания, обиды пробудились в нём заново — вопреки словам Прародителя о том, что прошлое всегда остаётся за спиной и человеку не пристало жить им. То, в чём он, как ему думалось, давно разобрался, опять предстало неразрешимо сложным, и никакие зелья не могли тут помочь.

— Как там оборотень? — шёпотом спросил кто-то у него над головой. Шун-Ди вздрогнул: он считал себя единственным бодрствующим, но кентавру, оказывается, тоже не спалось. Увы. Шун-Ди всегда нравилось это чувство особого уединения — приятно было работать, когда опекун забывался в послеобеденном сне, или читать какие-нибудь свитки в гостях у Ниль-Шайха, пока тот похрапывал, побеждённый выпитой хьяной.

— Как обычно, — коротко сказал он. Фарис-Энт провёл копытом по скрытой во мраке земле и неизвестно почему сообщил:

— Мне жаль, брат по долгу.

Шун-Ди не ответил. Они оба долго молчали; Фарис отступил обратно, в тень деревьев, и почти слился с этой тенью своим большим телом. Руки его, кажется, были по-прежнему скрещены на груди. Все кентавры так делают, засыпая; так почему же, о бездна, этому никак не уснуть?

— Я вижу, что боль гнетёт тебя, брат по долгу, — наконец вымолвил Фарис-Энт. — Прости, что вмешиваюсь в твой Гирдиш. Но Возлюбленная говорит, что боль преодолима, а отчаяние ни к чему не приводит. Что лучше простить себя за любые ошибки и двигаться дальше, вперёд.

— Твоя Возлюбленная мудра, — сказал Шун-Ди, не зная, как ещё на это реагировать.

— О да! — с жаром согласился кентавр. В его голосе звучала улыбка. — Мудра, будто старица. Но при этом замечательно смеётся — как девочка. Долго и искренне. Её очень легко рассмешить.

Как же он восхищается этой кентаврихой. Впору растрогаться. Интересно, какой она масти и чем занимается в садалаке — готовит еду, лечит, ухаживает за овцами?…

— Для неё ты собрал те цветы?

— Для неё. Ей нравятся такие — дикие и яркие.

— Извини, Фарис-Энт, но они ведь умрут уже завтра.

— О нет, брат по долгу! — лорд Ривэн пошевелился во сне, и кентавр, опомнившись, понизил голос. — Эти цветы живут как раз три-четыре дня, но не растут ближе к ущелью Тан Эсаллар. Потому я всегда собираю их здесь, если готовлюсь к встрече с Возлюбленной.

Шун-Ди запутался окончательно.

— Но твоя Возлюбленная… Разве она живёт не в садалаке? Не кочует в степях?

— Зачем же ей жить в степях? — изумился Фарис-Энт. — Ветер носит её везде, где она хочет. Но предпочитает она, конечно, леса, чаще всего Эсаллар.

— Необычно для женщины твоего народа, досточтимый Фарис-Энт.

— Возлюбленная не из моего народа, — с благоговением прошептал кентавр. — Говоря о ветре, я имел в виду крылья. Её прекрасные крылья — зелёные, как молодая листва.

Шун-Ди подавился вдохом и закашлялся. Повернулся к тому непроглядно тёмному месту, откуда говорил Фарис. Тщательно затушевать слова или спросить напрямую?

Собирая их компанию сумасшедших, Прародитель явно решил повеселиться.

— То есть твоя Возлюбленная… из народа Эсалтарре? Она дракон?

— Разумеется, брат по долгу. Она самое дивное из творений Обетованного. Надеюсь, скоро и ты познакомишься с ней.

ГЛАВА XLI

Долина Отражений

— Мастер Нитлот, а правда, что в Ти'арге началось восстание?

Нитлот вздрогнул и оторвался от книги. Он читал «Магию и волю к власти» Фоско Шестипалого — знаменитого кезоррианского волшебника, который половину жизни провёл в Долине, — и оторваться было не так-то просто. Нитлот сам не заметил, как его увлекла и завела в свои дебри кудрявая философская мысль. Странно: за свои годы он прочёл столько, что мало кому из авторов (тем более беззеркальных) удавалось его удивить.

Наверное, дело в том, что мельком он был знаком с Фоско. Очень давно: тот умер седым старцем в ту пору, когда к Нитлоту только прилипла — вместе с первыми прыщами и первыми приступами неуверенности в себе — кличка «Зануда». Состарился и погас мгновенно, как огонёк свечи на ветру. Нитлот уже тогда теоретически знал, что беззеркальные живут меньше и стареют быстрее. Но знать — не значит увидеть. Эта смерть поразила его, хоть тогда он и понятия не имел о том объёмистом труде, что лежал сейчас на столе перед ним.

Да, беззеркальные быстро гаснут. Слишком быстро: Обетованное словно выталкивает их, столь скудно подпитанных магией.

Быстро гаснут — и не берегут даже тот крошечный срок, что им дан. Растрачивают его впустую, вспыхивают и сгорают без цели и смысла. Не все, конечно, но многие.

Нитлот слышал о бунтах в Ти'арге и считал, что неумелые, плохо организованные борцы за его свободу относятся именно к таким людям. К тем, кто горит неизвестно зачем. Но этой осенью бунт обрёл штормовой размах, а действия отрядов восставших теперь явно планировались заранее. Нитлот отмечал кружками те точки на карте, откуда приходили неспокойные вести, и уже мог точно сказать: бунтовщики подбираются к Академии-столице. Торопливо и довольно успешно зажимают её в тиски.

Но сидящий напротив подросток, естественно, не знал всего этого. Просто забросил схему, которую чертил, и смотрел на Нитлота широко распахнутыми глазами.

— Кто тебе сказал?

— Дамиан. Его отец, торговец, недавно ездил в Ти'арг и написал ему оттуда… Что там, мол, везде полно солдат и рыцарей наместника, а ещё альсунгцев. Что какого-то лорда ухлопали его же крестьяне и…

— Убили, — сказал Нитлот.

— Что, Мастер? — подросток захлопал ресницами.

— Убили, а не ухлопали, — Нитлот вздохнул и временно прикрыл размышления Фоско. Речь его нового ученика звучала отвратительно, и с этим нужно было что-то делать. Мальчик приехал из Феорна (точнее, «Феорна в составе королевства Дорелия», как он стал именоваться в документах) и говорил в общем-то свободно, но его родной язык, напоминающий искажённую версию дорелийского, временами вторгался непрошеным гостем. Нитлот не имел ничего против феорнского как такового, но эта грубая смесь лишала его душевного равновесия. — Я понимаю, что тебе трудно говорить на чистом дорелийском, но хотя бы пытаться — в твоей власти, Элтир, не так ли?

— Да, Мастер, — Элтир нетерпеливо заёрзал на стуле, потирая край столешницы острым локтём. — Простите. Так оно взаправду началось? Восстание?

— Нет. Я ничего об этом не слышал. И, в любом случае, это нас не касается. Есть отдельные очаги недовольства — не больше, чем всегда и везде.

— Но Дамиан…

— Будешь слушать Дамиана — поглупеешь, — пригрозил Нитлот.

Угроза не подействовала.

— А было бы хорошо, — мечтательно протянул Элтир, принимаясь по привычке грызть карандаш. — Вот бы они скинули альсунгцев. Моя бабушка говорит — лучше уж король Инген, чем эти северные ублю…

— Элтир.

— Варвары, мастер Нитлот. Я хотел сказать «варвары».

— Это слово начинается по-другому.

Нитлот подвинул к себе схему для исцеляющего заклятия, которую по его инструкциям готовил Элтир. Мальчик делал успехи. Его рано пробудившийся Дар оказался таким сильным и ярким, что принёс родным немало неприятностей перед тем, как они додумались отправить чадо в Долину. Отец Элтира был богатым фермером — выращивал и продавал знаменитый феорнский лён, — так что мог себе это позволить. Нитлот, как Старший, был не обязан обучать лично кого бы то ни было, но, увидев первые заклинания Элтира, решил сделать исключение. Такого сильного Дара он не видел уже давно, разве что…

Да, разве что у Альена Тоури. И его (о Хаос, до сих пор в голове не укладывается) дочери.

Нитлот старательно выставил мысли о них обоих на задворки сознания. Дел и без того невпроворот, а члены семьи Тоури — так уж получалось — обладали редким талантом выбивать у него почву из-под ног. Вплоть до втягивания в Великую войну.

— Вот эта часть не доведена до конца, Элтир. Я же говорил: линия света должна составлять около половины линии сумерек, а это что за мышиный хвост? Так ничего не выйдет. Ты не снимешь боль, а усилишь её.

Элтир на миг погрустнел, но тут же заулыбался.

— Зато вчера лихо я всё уладил с той совой, да, мастер Нитлот? Вправил ей крыло, но не прикасался. Всё как Вы учили.

— Не «лихо», а удачно или хорошо, — сказал Нитлот, собирая последние крохи терпения. — Не «уладил», а исправил. Итак, бери и перечерчивай здесь и здесь.

— Простите, что прерываю сеанс скучной строгости, Старший. Можно войти?

Нитлот знал этот бархатный голос лучше собственного, но сейчас предпочёл бы его не слышать. Неужели это обязательно — подрывать его авторитет в присутствии учеников?

— Войдите, госпожа зеркальщица.

Индрис нырнула в комнату и по-кошачьи мягко прикрыла дверь. Её волосы — сегодня бледно-жёлтые, как пшеница — напоминали о промозглом осеннем холоде за окнами. Хотя осень — весьма логичное состояние для Долины; она ей, так сказать, к лицу. Чёрные пятна зеркальных домов, Меи-Зеешни, в тени голых деревьев, на пожухлой траве… Нитлот не то чтобы любил, но одобрял это время. А дождями оправдывал своё устойчивое нежелание выходить на улицу.

— Я с важной новостью, Старший. Только что прилетел голубь из Ти'арга, где Мастер Нарэ набирает учеников, — Индрис присела на край стола, как делала всегда, и почти сдвинула чертёж Элтира пышным бедром. Бедняга залился краской. Нитлот кашлянул и предупреждающе толкнулся в сознание Индрис, но та с улыбкой проигнорировала его. — Он пишет, что лорд Иггит Р'тали, новый предводитель восставших, собирает войска под Меертоном.

— Ух ты! — выдохнул мальчик. Даже его русые кудряшки, казалось, встали дыбом от восторга. — Под Меертоном? Это ж совсем рядом с Академией! Ну, теперь достанется этим недонос…

— Элтир.

— Недоумкам, Мастер. Знаю, это грубо. Простите.

Нитлот заглянул в глаза Индрис, казавшиеся более тёмными из-за пушистых ресниц. Она улыбалась лукаво и задумчиво, не снимая зеркально-гладкого блока с сознания, глядя на него сверху вниз. Если плутовку и изумили эти вести, то изумление явно не было неприятным.

— Давно? — спросил он на наречии Долины. Элтир пока не освоил его в достаточной мере, так что говорить можно было беспрепятственно.

— Несколько дней. После заварушки у какой-то деревни все её жители перешли к коронникам. Нарэ пишет, что в благодарность за свою защиту, но, сдаётся мне, дело и в личных убеждениях, — Индрис прикусила губу; с её мелкими острыми зубами это всегда выглядело немного агрессивно. Агрессивно и волнующе. Порой Нитлота приводило в отчаяние то, что присутствие Индрис спустя столько лет волнует его по-прежнему — разве даже у зеркального народа чувства не блёкнут со временем?… — И ещё, говорят, там особенно отличился некий мечник по имени Бриан. Убил двура, близкого королю. Ох уж этот сбор дани.

— Я не знаю никакого Бриана.

— Зато я знаю. Это долгая история, — Индрис положила ногу на ногу и рассеянно щёлкнула ногтем по чернильнице в форме петушиного гребня. Подарок Мервита: изобретатель обожает странные вещи. Сам Нитлот не жаждал бы такой пользоваться. — Потом расскажу, Зануда.

Нитлот хмыкнул.

— Пытаешься заставить меня ревновать?

— А разве у меня не получается?

Нитлот откинулся на спинку стула. Элтир напряжённо прислушивался к их разговору, стараясь уловить знакомые слова; Нитлот указал глазами на чернильницу, а потом на лист с чертежом, и мальчишка, вздохнув, взялся исправлять сектор сумерек и света в схеме заклятия.

И достался ведь Дар такой силы этому остолопу. Иногда магия совершает глупые промахи.

Не всегда, впрочем. Фаэнто, помнится, лелеял магию Альена, как садовод — прекрасное хрупкое дерево, а художник — неоконченное полотно. Лелеял, хотя не подавал виду и никогда не разбрасывался лишними комплиментами. Фаэнто был хорошим учителем, не то что сам Нитлот. Таким, как он, положено возиться в пыльных архивах, а не работать с беззеркальными-детьми…

Снова эти навязчивые мысли об Альене и Фаэнто — почему они не выходят из головы? Спустя столько лет. Спустя столько ран.

Наверное, некоторые истории не умеют заканчиваться.

— Что ж, это скверно. Очень скверно. Только внутренней войны в Ти'арге нам не хватало. Баланс и так страдает от всех этих войн.

— Дело не только в Порядке и Хаосе, Зануда. Дело в судьбе магии как таковой. В жизни и смерти.

Индрис нарисовала в воздухе знак Справедливости, похожий на глубокую чашу — элемент многих заклятий. Он вспыхнул голубым светом и через секунду погас.

— Знаю, к чему ты клонишь, Индрис. Но мы не должны вмешиваться. Это не наша война.

Она прищурилась.

— Двадцать лет назад ты тоже так говорил. И после. Много раз. Но в итоге мы вмешивались.

— На этот раз ты меня не переубедишь. Магия здесь не причём: это не война с Альсунгом, а война народа с наместником. Мы не имеем права.

Индрис заправила за ухо воздушную соломенно-жёлтую прядь. Элтир усердно чертил, силясь не задеть её балахон.

— Отговорки. Ты отлично знаешь, чья ещё судьба на кону. И понимаешь, почему именно я сообщаю тебе об этом.

Она об Уне, конечно. Нитлот ещё в Кинбралане заметил, как сильно Индрис привязалась к этой девочке. Непозволительно сильно для наставницы. Такая привязанность приносит только беды — что и подтверждает та самая не сумевшая завершиться история.

Нитлот встал, подхватил тяжёлую «Магию и волю к власти» (иногда ему казалось — чем увереннее крепнут мозг и магия, тем больше слабеют руки) и водрузил её на стеллаж позади стола. В комнате для занятий, которую облюбовали они с Элтиром, хранилось много свитков и книг; по какому-то негласному договору, будто сами собой, постоянно добавлялись новые. В Долине мало кто держит книги у себя — как и, например, еду или деньги. Общие трапезные и бесконечные, расширенные заклятиями коридоры зеркальных домов отлично решают эту проблему.

Труд Фоско Шестипалого Нитлот тоже привёз недавно. Купил в книжной лавке в Академии — не удержался и заехал туда на обратном пути из Кинбралана. Нужно было срочно проветрить голову и подумать о чём-то другом, а способа лучше книг он не знал.

О чём-то другом. Не о запутанных родственных связях Альена Тоури — запутанных, как лабиринты и чащи в его голове. Не об ослепительно ярком, похожем на чёрное пламя Даре его дочери. Чёрно-красном, непреложной судьбой влекущемся к Хаосу. Порок уже жил в этих невинных глазах — порочная жажда мыслить по-своему, сражаться одиночкой, идти наперекор. Нитлот превосходно помнил этот сдержанный и вдумчивый, как у змеи перед броском, взгляд. И не предполагал, что ещё когда-нибудь встретит его в мире живых.

— Я понимаю. Но ты сама сказала мне, что она уплыла на запад. Там мы никак не можем ей помочь.

— Можем, если здесь будем биться за её дело.

Индрис. Сколько бы веков ни прошло — такая же огненная и вдохновлённая, всегда готовая рваться в бой. Точно правила и законы, написанные скучными мудрецами, существуют не для неё.

— Ты говорила, что она не связана с этими… как же их, это забавное слово…

— Коронниками, — соскользнув со стола, Индрис подошла к нему; знак Справедливости по-прежнему дрожал у неё над ладонью. Пустые столы и скамьи тёмного дерева безмолвно впитывали её тепло. — Кое-кто нашептал мне, что Уна заключила союз с их главой, Иггитом Р'тали, — (из-за этого имени Элтир забыл о бдительности и поставил кляксу на пентаграмму). — Так что, думаю, её мнение изменилось. В любом случае, — улыбка Индрис стала предвкушающей — как у кошки, которую манят сливки, — если её батюшка вернётся, он вряд ли останется в стороне от такой игры. Это не в его правилах.

Старая ревность, дремавшая где-то на дне сознания Нитлота, в тёмной ледяной воронке под пластами пещер, подняла голову и нахмурилась. Альен забрал у него сестру, друзей — и прихватил бы Индрис, если бы остался. Они никогда не говорили об этом, ибо расклад был очевиден: кто предпочёл бы его, когда рядом был Альен? Смешно.

Нитлот давно не видел в Альене ни врага, ни соперника — по крайней мере, с тех пор, как тот выходил его, изранненого, в своём тесном домике на ветвях дуба. Выходил, а не бросил умирать, хотя они от всего сердца друг друга ненавидели. Но он понимал, что в одном и том же мире места им, как и раньше, нет. Не осталось ни зависти, ни желания отомстить, зато унизительный страх — он вернётся и вытеснит меня навсегда отовсюду а я слаб и не смогу противиться этой лавине — увы, остался.

— Создаётся впечатление, что ты его ждёшь.

Индрис щёлкнула пальцами, и знак растаял голубой дымкой. Красивое округлое лицо (о, как Нитлот когда-то хотел просто прижаться щекой к этим мягким линиям и стоять рядом, закрыв глаза) почерствело в приступе упрямства.

— Я не верю, что по-своему его не ждёшь и ты.

— Мы не ввяжемся в эту войну, — с нажимом сказал Нитлот. — Теперь Старший — я, а не Мервит. Мне нелегко говорить это, но, раз вы избрали меня, то и решать буду я. Нет никаких оснований подвергать Долину гневу короля Ингена — а если хоть кто-то из наших магов полезет в Ти'арг, так и случится…

— Королю необязательно знать. Есть такая волшебная штука, знаешь, Зануда? — Индрис щебетала по-прежнему мило, но было слышно, что она уже порядочно раздражена. — Умолчание.

— Он всё равно узнает.

— Да, позже. Когда власть наместника и северян падёт — а она падёт, если Альен вернётся. Тогда будет уже неважно.

Нитлот отвёл взгляд, и на деревянной панели, прикрывающей стену, проступило горелое пятно. Зеркало на поясе потрескивало от напряжения. Похоже, и ему надо бы поумерить злость: недоставало им ещё поссориться при ученике.

— Ты не понимаешь, Индрис.

— Да ну? — Индрис вдруг шагнула вперёд и взяла его за руку. — Пойдём, я кое-что тебе покажу. Кое-что интересное. Есть шанс (хоть и маленький, признаю), что это тебя убедит.

— Но куда?…

— В Меи-Валирни. Тот, что у дома Сиол. Сегодня я пришла туда, чтобы обработать новую партию зеркал, и увидела это… Ну что ты стоишь?

Нитлот беспомощно показал глазами на Элтира.

— У меня урок.

— Подождёт твой урок. У ученика есть чем заняться, — Индрис уже тянула его к дверям с настойчивостью маленького тарана.

— Вы в Меи-Валирни, Мастер? — встрепенулся Элтир, услышав название зеркального дома и уже известное ему слово «ученик». — А можно…

— Нет, — скрепя сердце отрубил Нитлот. — Закончи схему. Я скоро вернусь.

Снаружи было ещё холоднее, чем утром. Нитлот набросил капюшон балахона, но влажная морось уже уселась на плешь. Благо есть где усесться, и с каждым годом всё больше…

Небо затянуло серое кружево туч. Некрасиво изгибались голые вязы и клёны, высаженные у дома для занятий. Листья здесь никто не убирал, и они лежали мягкими потемневшими грудами — ржавая медь, призванная удобрить землю. Мужчина на каменной скамье (Нитлот узнал Мастера Инраба) кормил взъерошенную ворону каким-то цветным порошком — очевидно, собственного изготовления. Нитлота не восхищали магические опыты над животными, но, став Старшим, он закрывал на это глаза. Во многих заклятиях и впрямь не обойтись без некоторой доли жестокости.

В конце концов, всё лучше, чем некромантия Альена. Отвращение с примесью гнева поднималось в Нитлоте при одной мысли о ней. Вот только для Индрис это почему-то не имеет никакого значения — будто прошлое можно отбросить, как мусор, и простить Альену все грехи.

— Добавь ещё «за его синие глаза и дивный голос». Для полноты картины не хватает.

Нитлот подавился возмущённым восклицанием и, коснувшись зеркала на поясе, вышвырнул Индрис из своего разума.

— С какой стати ты подслушиваешь?

— Ни с какой, — Индрис уже приближалась к чёрным блестящим стенам Меи-Валирни. Ни ветер, ни горластая кучка ворон в садике неподалёку, казалось, нисколько не смущают её. Дом зеркальщицы Лоис чуть левее прятался в тени деревьев и живой изгороди; он был приметен из-за кошек, которых Лоис обожала. Две из её питомиц — рыжая и чёрная, слегка облезлая — дремали на пороге, под мокрым от дождя козырьком. Нитлот вспомнил, как лет тридцать назад, ещё до Великой войны, Лоис задумала с помощью заклятий и зелий научить одну из своих кошек разговаривать… О том, что случилось с бедным животным после, лучше было не вспоминать. — Входи, достопочтенный Старший. Меня удивляет твоё постоянство: столько лет проклинать Альена и не устать от этого.

— Я не проклинаю его, — Нитлот открыл высокую дверь, не прикасаясь к ручке. — Просто не понимаю, почему ты так хочешь его вернуть. Переживаешь за семейное счастье Уны?

Индрис с вызовом хмыкнула.

— Почему бы и нет?

— Я серьёзно, Индрис. Без него в Обетованном куда спокойнее.

— О да. И скучнее.

Скучнее? Нитлот не понимал тех, кто не ценит успокаивающую, уютную повседневность. Повторяемость одного и того же, покой — разве не в этом подлинное счастье? Зачем все эти бури и потрясения, опасности, предательства, боль?… Альен был зависим от боли, не мог без неё жить — и, возможно, ухитрился заразить этим добрую половину Долины.

— Последствия будут непредсказуемыми, — обречённо сказал он в спину Индрис, которая уже пружинисто шагала по коридору.

С двух сторон тянулись двери мастерских и хранилищ зеркал; у одной из них, чёрно-серебряной, стояла завешенная полотнищем заготовка. Изнутри доносились бормотание и тихий смех зеркальщиков. Индрис свернула налево — во второй, точно такой же, коридор: магия расширяла Меи-Валирни изнутри, как и почти все здания в Долине.

Нежный и грустный перебор струн наполнял следующий коридор, обитый синей тканью. За дверью, приоткрывшейся от сквозняка, Нитлот увидел ученицу-кезоррианку — тоненькую смуглую девушку — и её Мастера. Арфа, стоявшая между ними, играла сама по себе и множилась в десятке зеркал, безмолвно слушавших музыку.

— У Альена сейчас нет того могущества, которое давал ему разрыв. И он больше не якшается с тауриллиан из-за океана, — Индрис ответила, не оборачиваясь (Нитлота чуть уязвила эта небрежность), потом наспех стёрла защитный знак, начерченный на очередной двери, и незримый механизм тихо щёлкнул в замке. — Проходи, Зануда.

— Какая-то часть этого могущества с ним навсегда. Увы. И ты представляешь, что будет с Хаосом после его возвращения? Представляешь, как всколыхнётся Сила?

— Представляю ли я? — Индрис фыркнула, отступая на полшага. Её глаза призывно блестели в полумраке, и арфа, казалось, играет для неё одной. — Смотри сам. По-моему, подтверждение уже есть.

Что ж, заурядное хранилище. Оно довольно глубоко в Меи-Валирни, значит — древнее. Нитлот ожидал увидеть то, что видел множество раз — тишина, ряды зеркал в пыльных рамах, витающая над ними потускневшая магия…

Но в нос ему ударил особый, сладко-гниловатый и в то же время приятный запах. Чёрные розы. Их шипы, стебли, нераскрывшиеся бутоны оплетали больше половины зеркал, составленных плотными рядами. Карабкались по стенам. Толстым коконом затянули стол в центре комнаты — так, что колбочек с зачарованными жидкостями и инструментов для работы со стеклом не было видно. Под подошвой что-то хрустнуло; Нитлот брезгливо отдёрнул ногу. Раздавленный бутон казался воплощением черноты — проглатывал свет без единого отблеска.

Будто сделан из тени.

Нитлот не знал, что сказать.

— Они появились за ночь, — вздохнула Индрис. — Ещё вчера ничего не было.

— За ночь, — повторил он, осторожно касаясь ближайшего стебля — его начало вилось по ножке стола и уходило куда-то в глубину помещения, к потайным углам. Гладкий и холодный наощупь, непроницаемо чёрный. Дрожь тёмной магии вокруг него была такой отчётливой, что Нитлот ощутил нечто вроде гадливости. — Ты думаешь, что это?…

— Да, — Индрис прошла вдоль ряда зеркал и сорвала покрывало с одного из них. Оно тяжёлыми складками обрушилось на стебли; кое-где шипы сразу же прокололи ткань. Нитлот близоруко прищурился — и рассмотрел на зеркале авторское клеймо, а потом и небольшой изъян, нарушавший магический рисунок. В раме не хватало фрагмента стекла.

— Это же…

— Точно. Последний шедевр Фиенни, — за усмешкой Индрис пряталась старая боль. — Зеркало воспоминаний. Оно хранится здесь. И розы только здесь. Чуешь запах?

— Чую, конечно, — Нитлот обошёл стол и попытался приподнять край чёрного кокона. Опрометчиво — руку ему сразу ужалил шип, и под большим пальцем выступила капля крови. Невесело. — Запах Хаоса. Он здесь повсюду. Они выглядят, как те тени, что просочились тогда из разрыва… Из-за Альена.

— Это ли не предвестие? — голос Индрис, тихий и серьёзный, звучал словно издалека. Нитлот смотрел на набухающую каплю, на розы, и страх всё сильнее сдавливал голову… Ох, Альен. «Магия и воля к власти». — Он скоро вернётся, Зануда. И ты прав — никто не знает, что это может означать.

— А Уна одержима его возвращением.

— Да, — Индрис подошла, взяла его руку в свою и прижала платок к ранке. — И именно поэтому мы не должны бросить её. Не должны.

ГЛАВА XLII

Западный материк (Лэфлиенн). Ущелье Тан Эсаллар

Их путешествие тянулось восьмой день. Небо было прекрасного лазурного оттенка, воздух — одуряюще чист и свеж, невысокие горы Райль покрывал мягкий мох, стройные факелы кипарисов и кусты с ягодами, которые Лис называл диким виноградом. Ничего, кроме редких и некрупных камнепадов где-то в вышине (снизу казалось, что кто-то забавы ради пересыпает гальку) да надрывных криков птиц по ночам, не нарушало блаженную тишину. Степь и лес Двуликих вспоминались смутно, как страшный сон, навсегда оставшийся в прошлом. В других обстоятельствах Уна наслаждалась бы всем этим.

Совсем в других обстоятельствах. Без давящих снов по ночам. Без шёпота Хаоса в голове. Без клятвы, данной союзу оборотней и кентаврам — клятвы, которая обязывает её привести их прямёхонько в Ти'арг, к ничего не подозревающим осинам Кинбралана, слугам, матери и тёте Алисии.

Без восторженно-поэтичного кентавра, который день и ночь вещает о какой-то Возлюбленной и любую тему сводит к ней, точно помешанный. Будто здесь хоть кому-нибудь интересна его личная жизнь.

Без одиночества, что червём точит сердце.

Без убитого взгляда Шун-Ди, у которого, похоже, совсем опустились руки.

Без Лиса, который напрочь прекратил разговаривать с ней.

Без всего этого она наслаждалась бы. Наверное. Но сейчас мечтала, чтобы дорога скорее закончилась — и неважно, что будет дальше.

Только Иней утешал её: Уне казалось, что она может бесконечно наблюдать за его пируэтами и петлями в воздухе над низкими скалами и покатыми плечами холмов вдоль побережья. Днями, неделями — и это никогда не надоест. Иней летал теперь низко, чтобы быть к ней поближе (атака оборотней приучила его к осторожности), и так становился заметнее его сверхъестественно быстрый рост. Если раньше, глядя с земли, как он стремительно поднимается к нижним слоям облаков — будто котёнок, льнущий к пушистому брюху бело-серой матери, — Уна мысленно сравнивала его с молнией, то теперь для молнии он был слишком крупным и мощным. Удивительный местный воздух так действует на него или просто настало время?… Кости тяжелели, мышцы набухали под серебристой чешуёй, размах крыльев увеличивался; однажды Уна представила, в кого Иней превратится пару лет спустя, и ощутила странную смесь ужаса (до дурноты), восторга и тревоги. Как он будет жить в Кинбралане, да и вообще в Ти'арге? Есть ли ему место в мире людей? И место, и пропитание: диких коз в Старых горах ему не хватит, а крестьяне вряд ли привыкнут к тому, что их скот вместо волков ворует крылатый ящер. Аристократы куда проще, чем они, принимают всякие безумные нововведения, и здоровая грань «хорошо — плохо» у них больше размыта.

Может, поэтому коронников поддержало так мало знати и так много мастеровых, крестьян, рыбаков… Порой, вспоминая приятелей лорда Иггита в бухте Хаэдрана, Уна думала, что не все из них умеют писать и читать.

Вероятно, иногда это даже к лучшему — не уметь. Будь безграмотной она сама, ей бы в голову не пришло искать лорда Альена и отправляться на другой конец света в погоню за миражом.

ЗНАЕШЬ, ВСЕМУ ЕСТЬ ПРЕДЕЛ, — как-то раз обиженно заметил Иней, пролетая у Уны над головой. Они шли по узкому ущелью Тан Эссалар; по обе стороны коридором вздымались скалы, с которых свешивались то побеги дикого винограда, то мох, похожий на растрёпанные зелёные бороды. Здешнее эхо мгновенно передразнивало любые оттенки звука — нельзя было ни слова произнести, не почувствовав себя в громадном (куда больше кинбраланского) приёмном зале какого-нибудь замка. Голоса повторяли все камни ущелья, впереди и позади, и Уна, так и не приспособившись к этому ощущению, предпочитала молчать. — Я ЖЕ НЕ ГОВОРЮ, ЧТО ТЫ РОВНО В ТРИ С ПОЛОВИНОЙ РАЗА МЕНЬШЕ СРЕДНЕЙ КОРОВЫ.

«То есть?» — растерялась Уна. Перед очередной кучкой камней лорд Ривэн протянул ей руку. Она с улыбкой отвергла его помощь, поставила левую ногу на нижний валун, правую — на верхний и, задохнувшись, спрыгнула с другой стороны. Это путешествие определённо укрепило её телесно, в силе и выносливости, хоть и непоправимо расшатало во всём остальном.

ТЫ ПОДУМАЛА, ЧТО Я ВЕЛИЧИНОЙ ПОЧТИ С ТЕЛЁНКА, — Иней фыркнул, и крошечное облачко пара качнуло мох. — ГОНЧИХ ТВОЕГО ДЯДИ Я ЕЩЁ МОГ СНЕСТИ, НО ТЕЛЁНОК — НЕМНОГО СЛИШКОМ.

Уна смутилась. Иногда она забывала, что не способна спрятать от Инея ни одну свою мысль. В этом были и плюсы — например, ей даже не надо было морально готовиться, чтобы поговорить с ним (да и вообще — редкое счастье — не приходилось прибегать к словам); но минусы… Да, минусы. Из-за их связи она никогда не оставалась наедине с собой, однако нуждалась в этом не меньше, чем в прошлом.

«Прости. Я не хотела тебя обидеть».

ЗНАЮ, — Иней поднырнул под новой бородой мха, выписав изящный «уголок» в воздухе. — ТЫ ПРОСТО УСТАЛА. И РАСТЕРЯНА.

«Да, — Уна поправила дорожную сумку на плече, глядя на камешки, перекатывающиеся под подошвами сапог. — Я не могу понять, правильно ли поступаю».

ЭТО НОРМАЛЬНО. ВСЕ КОГДА-НИБУДЬ ЭТОГО НЕ ПОНИМАЮТ.

«Даже драконы?»

РЕЖЕ, — не без самодовольства ответил Иней. — НО ЭТО ПОТОМУ, ЧТО У НАС БОЛЬШЕ ВРЕМЕНИ НА ОБДУМЫВАНИЕ. МОЖНО НИКУДА НЕ ТОРОПИТЬСЯ.

Больше времени… И правда. Уна почему-то ни разу целенаправленно не размышляла ещё об одной разнице между ними — более серьёзной, чем размеры. Иней переживёт и её, и всех, кого она знает. Переживёт на сотни лет.

Совсем как её отец.

«Иней… А тебе будет не хватать меня, когда я умру?»

Иней возмущённо ударил кончиком гибкого хвоста по скале. Удар, напоминающий удар хлыста, тут же зеркально повторился ущельем — и, пронёсшись дюжиной упругих прыжков, стих вдали. Фарис-Энт, шагавший впереди, обернулся к Уне и приложил палец к губам.

ЧТО ЗА ГЛУПОСТИ? ТЫ ПОКА НЕ СТАРА, ЧТОБЫ ОБ ЭТОМ ПЕЧАЛИТЬСЯ.

«Да, но ведь дело не в старости. Просто… Я думаю, тебе лучше остаться здесь, — ну, вот она и сказала. Не так уж это и сложно. В целом. — В Лэфлиенне. Здесь ты будешь счастливее. Сможешь найти свою мать, сородичей и…»

Я ПОНЯЛ ТВОЁ МНЕНИЕ. ТОЛЬКО ВОТ ОДНА ТРУДНОСТЬ: У МЕНЯ ЕСТЬ СВОЁ.

Вдруг Лис, бесшумно пробиравшийся по ущелью справа от кентавра, замер и поднял руку.

— Что-то не так? — не глядя на него, спросил Шун-Ди.

— Я что-то чую. Что-то… Необычное. Живое и большое, — Лис помолчал, вдыхая ветер. Золотые космы полностью скрыли рюкзак у него за спиной. — Очень большое.

— Думаю, здесь много пещер, — заметил лорд Ривэн, запрокидывая голову, чтобы обозреть горы. В ущелье ему, столичному жителю, явно было не по себе — хоть и не до такой степени, как в лесу или в море. — Может быть, не все из них пусты?

Я ПРОЛЕЧУ ВПЕРЁД И РАЗВЕДАЮ, — заявил Иней. — ПЕРЕДАЙ ИМ.

Уна повиновалась. Лис кивнул, но Шун-Ди тревожно нахмурился.

— Может быть, не стоит? Не хочу давить на Инея, — (тут Уна не сдержала нервной улыбки: «надавить» на Инея миншиец при всём желании не смог бы), — но горы Райль, как я слышал, неспокойное место.

— Пока мне так не кажется, — сказала она, глядя на серо-коричневый, испещрённый зелёными пятнами скелет ущелья. Точно остов огромной змеи, он тянулся вперёд и вперёд между скал — пока не сворачивал вдалеке, у кучи камней. Было тихо — лишь над кустиками дикого винограда застенчиво гудели насекомые да перекрикивались какие-то хищные птицы в высоте. Наверное, коршуны. — И Иней сумеет за себя постоять.

— Конечно, пусть летит. Не нам решать за Эсалтарре: они всегда сами пишут свою историю, — Лис послал Инею взгляд, в котором почтительность смешалась с фамильярной насмешкой. Так советник короля мог бы смотреть на юного принца-наследника, который перемазался, поедая пирожное: улыбнуться вроде бы нельзя, но кое-что всегда выше барьеров общества. — Хоть и то, что Райль и Тан Эсаллар — неспокойные места, — совершенная правда. Раньше, помнится, слава у них была не менее мрачная, чем у Пустыни Смерти.

Иней, уже не слушая (разглагольствования Лиса быстро надоедали ему), серебристым всполохом улетел вперёд и скоро скрылся за поворотом. Лорд Ривэн запустил в волосы пятерню.

— Прямо-таки у Пустыни Смерти? А ты не преувеличиваешь?

— Нет, — ухмыльнулся Лис. — Разница только в том, что Пустыня пугала, естественно, пустотой и бесплодием, а эти горы — своей странной живностью… Иногда не знаешь, что хуже — наполненность или пустота, — он пнул босой ногой камешек (стены ущелья тут же ответили на стук эхом) и вздохнул. — Прямо как в сердце смертных — верно, Шун-Ди-Го?

Шун-Ди с досадой поморщился, но Уна очень хорошо понимала, о чём говорит Лис. Она сама порой хотела стать «пустее» внутри — но потом, избавившись от какой-нибудь боли, бежала за нею снова, чтобы спастись от пустоты. Боль дарила полноту жизни. Так и после смертей в Кинбралане, и после предательства Бри, и… и сейчас, с Лисом — она любовно, с упоением зарывалась в свою боль, не желая отпустить её.

Почему так? И был ли таким же отец?

— Я могу пойти за Эсалтарре, — робко пискнул Тим. Его рыжая макушка едва приподнималась над рюкзаком с провизией: лорд Ривэн нещадно нагружал боуги, будто маленького слугу в своём замке. — Если вы за него волнуетесь.

Неожиданное предложение. Но приятное — учитывая, что боуги может бегать быстрее их всех, когда захочет.

— Ступай, — голос звучал суховато — почти против воли Уны. Какой-то своей частью она постоянно забывала о возрасте Тима: он казался ребёнком, а она совершенно не умела общаться с детьми и подростками. Чувствовала себя неуклюжей, как сапожник, которого затащили в стеклодувную мастерскую и заставили работать с чем-то более тонким и хрупким, чем колодки и кожа. Чтобы загладить резкость, Уна наклонилась и протянула руки: — Только рюкзак отдай мне, с ним тяжело… бегать.

Договорила она с заминкой, потому что смуглая жилистая рука подхватила рюкзак со спины Тима, один за другим расстегнув ремни. Боуги благодарно фыркнул, потёр веснушчатый нос и унёсся вперёд по ущелью — лишь мелькнула зелёная курточка.

Фарис легко забросил рюкзак на одно плечо. Уна инстинктивно отступила: вблизи кентавр был так огромен, что вся она пропадала в его тени. Подавляющее чувство. Странно, что раньше она не думала о его силе — только о грустных, мерцающих лихорадочным блеском глазах поэта и виртуозном знании языков.

О его силе — и о силе его сородичей. Они не только астрономы, философы и врачеватели. Они воины, способные без особых усилий переломить человеку позвоночник ударом копыт или попасть ему стрелой в глаз с громадного расстояния.

И теперь, когда бунтующие племена Двуликих покорились её крови, кентавры тоже придут в Ти'арг.

Уна вымученно улыбнулась. Хорошо, если Фарис не догадался, куда зашли её мысли.

— Спасибо. Ты очень любезен.

— Нам нельзя терять время, — проницательный, но простодушный Фарис никогда не отвечал на комплименты. — Может быть, какое-то создание и избрало Тан Эсаллар своим убежищем, но мы не должны тревожить его.

— Безусловно, пока оно не потревожило нас, — Лис провёл ладонью по шершавому боку скалы, продолжая принюхиваться. Он чуть наклонился, подобравшись, как кошка перед прыжком. — Иней прав, досточтимый толмач: лучше разведать дорогу. Понюхать траву перед скачкой, так скажем.

Темы травы, степи и копыт теперь возникали в шутках Лиса постоянно; впрочем, Уна почти привыкла к его бестактности. Фарис не ответил — просто медленно побрёл дальше по каменистой земле, и остальные двинулись следом. Лис жался к скале и то наклонялся, то выпрямлялся, пытаясь уловить терзающий его запах угрозы. Под рубашкой (сегодня малиновой) на худой спине проступали узлы повязок.

Уна впервые подумала, что в нём много жалкого — особенно в моменты напускной храбрости. Больше жалкого, чем завораживающе-прекрасного.

Эта мысль отрезвляла. Неприятно, с одной стороны, а с другой — так гораздо легче. Наверное, порой полезно разочаровываться.

Хищная птица снова вскрикнула, расколов тишину над горами, и её крик продлила другая. Словно предупреждение. Уна провела рукой по лбу — влажный. Всё же как жарко. Странно думать, что в Ти'арге уже недалека пора первого снега.

— Они долго не возвращаются, — напряжённо сказал Шун-Ди.

И правда: они дошли уже почти до той кучи камней (кстати, подозрительно напоминающей последствия обвала — хоть Фарис и клялся, что крупных обвалов в Тан Эсаллар не бывает), за которой ущелье поворачивало, резко надламываясь вправо, а Инея и Тима всё ещё не было.

Уна на мгновение закрыла глаза, мысленно потянувшись к тёплому костерку драконьего сознания. На этот раз вышло просто и привычно — неужели она наконец-то научилась?… Волна Силы скользнула к зеркалу, незримо впиталась в зачарованное стекло — но Иней не отозвался.

— Думаю, с ними всё хорошо, — сказала она, успокаивая скорее себя, чем Шун-Ди. — Я бы почувствовала неладное.

Вскоре она расслышала далёкий гул — мягкий, будто шуршащий. Вода? Шум доносился из-за ребристых выступов скал и с каждым десятком шагов становился громче.

— Мы близки к спуску, — обернувшись, провозгласил Фарис-Энт; его светло-карие глаза сверкали предвкушением. — Слышите поток? Эта речка берёт начало здесь, в горах Райль, и течёт на восток к океану. Вдоль водопада идёт тропа вниз, к речной долине и лесу.

— Тропа? А кентавр уверен, что она существует? — со вздохом спросил лорд Ривэн, услышав перевод Шун-Ди. Он остановился, чтобы стряхнуть каменную крошку с подошвы сапога — уже не такого блестящего, как в начале путешествия. Эта крошка в ущелье была повсюду, а ещё приходилось то и дело переступать через крупные камни, отколовшиеся от скал. Один из валунов дотягивался Уне почти до пояса — он казался живым существом, покрытым изумрудной шёрсткой мха и лишь до поры до времени погружённым в спячку. — Если там столько же камней и склон отвесный, то, простите, пусть ломает ноги в одиночестве. Для него и риск, кстати, больше… Прости, Уна.

— Тропа надёжна, — произнёс Фарис-Энт. — Я спускался по ней много раз.

Стены ущелья разомкнулись, впустив больше света в каменный коридор. Кентавр уже не глядел ни на кого из спутников — только вперёд, на лазурное небо и терявшиеся в дымке склоны гор — громадные, дремотно-неподвижные, присыпанные зеленью кустарников и штрихами кипарисов. Внизу, совсем рядом, лежит то, что притягивает его сердце. Его сокровище.

Уна слышала ту ночную беседу Фариса и Шун-Ди — от слова до слова. И то, что кентавр служит драконице, как рыцарь служит своей даме, лишь в первый миг показалось ей безумием. Потом она подумала о Лисе и себе, о Шун-Ди, лорде Ривэне, матери — и с новой силой поняла, как глупо разграничивать «безумное» и «нормальное». Какие могут быть нормы в любви?…

— Фарис — наш проводник, милорд. Мы должны доверять ему.

— Да-да, — лорд виновато улыбнулся. — Конечно.

Под укоризненным взглядом Уны он всегда стушёвывался. В отличие от Лиса: тот не реагировал на изменения чужой мимики, как ни в чём не бывало играя по своим правилам.

И в этом ведь тоже немало жалкого, вдруг подумалось Уне. Лис до последнего идёт напролом, резвится и играет — но не меняется. Она легко могла представить, как он будет повторять всё те же шутки про кентавров, петь всё те же непристойные песенки, заниматься всё тем же безобидным самолюбованием десять, и двадцать, и тридцать лет спустя — не изменившись даже внешне, ибо Двуликих долго не касается старость. Он кажется Шун-Ди непостижимым, но на деле предсказуем, как и все смертные.

Все — кроме, быть может, её отца.

Прямо-таки день внутреннего развенчания Лиса. Замечательно, что Иней отлетел и не слышит её мыслей: он бы долго насмешничал по этому поводу…

Надо бы посоветовать Шун-Ди устраивать себе такой день. Раз в месяц, к примеру.

Вода теперь шумела ещё ближе, где-то справа: гул непрерывно стоял у Уны в ушах, до щеки долетели мелкие брызги. Она вдохнула влагу, висевшую в воздухе, вслед за кентавром шагнула вперёд, обогнув очередной выступ — и увидела.

От этого зрелища стало трудно дышать. Перед ними, всего в нескольких шагах, скала обрывалась; стены ущелья крыльями распахивались с двух сторон. Справа белым шумящим вихрем низвергался водопад — неширокий, но резкий, будто бурно доказывающий свою правоту, с высоты он обрушивался в долину, и пенные струи грохотали, задевая замшелые камни гор Райль; снизу куполом вздувалось плотное облако брызг. И там же, внизу, лежала долина: серебристой, слепящей бликами лентой вилась река, но её подавляли и прятали густо-зелёные заросли; лишь кое-где виднелись бледные пятна бездревесной земли. Строптиво тянулись к небу кипарисы (отсюда их острые кроны казались тёмными точками), а бок о бок с ними росли кудрявые и раскидистые соседи, перевитые шнурами не то лиан, не то плюща — их названий Уна не знала. То тут, то там пушились под солнцем белые и желтовато-розовые, цвета персика, участки: деревья цвели. Речка, петляя между покатыми холмами, уносилась на восток — к изгибу хребта, и горы пропускали её, точно строгие стражи. Вблизи, во время пути, они виделись не очень большими — но на самом деле были огромны, необъятны, и это простое ощущение впервые заставило Уну вздрогнуть и оробеть. Так же огромна была и долина, хранящая лес Эсаллар, как корона хранит самоцветы. Земля спокойно, сосредоточенно дремала под ничем не скованным небом — чистейшей, чуть позолоченной голубизной, по которой лишь изредка проплывали, распластавшись на ветре, хищные птицы. Земля лежала, просто была — и судьбы смертных, их боли и радости нисколько не занимали её.

Что значат по сравнению с этим её поиски и метания, и страдания Шун-Ди, и раны на переменчивом теле Лиса? Да куда там — что значит сама смерть?… Карие глаза сожжённого магией человека, полуживой полуволк из племени Двуликих, мёртвые тела её неродного отца и родного дяди — почему-то маленькие, почти детские, и грустные, и непоправимо неподвижные, когда хочется обнять и укачивать и обливаться слезами а ты просто стоишь не зная что делать и что сказать и внутри стучит только никогда никогда никогда…

Уна стиснула сапфир на цепочке, заставляя себя дышать. Она поняла, что уже несколько минут стоит у края обрыва и смотрит то вниз, то вперёд — стоит, хватаясь за воздух, будто ища в нём опоры. Остальные, впрочем, тоже молчали; она надеялась, что дело не в её обострённой впечатлительности и вид потряс не её одну.

— Вот и он, — тихо сказал Фарис, благоговейно касаясь земли копытом; он стоял близко, поэтому Уна расслышала сквозь шум водопада. Дотронувшись до ворота блузы, она с удивлением почувствовала, что та промокла почти насквозь — облако брызг дарило долгожданную прохладу, но создавало и свои неудобства. — Лес Эсаллар. Идёмте к спуску.

Узкая тропка, выныривая из ущелья, тянулась налево и пугливо льнула к скале — рядом даже двоим не пройти, сколько же храбрости нужно кентавру?… Никакое зелье са'атхэ не дало бы её в таком объёме.

— Осторожнее, Уна, — предупредил Шун-Ди, выбирая место для следующего шага. Вопреки обещаниям кентавра, тропа была каменистой и крутой. — Не поскользнись.

Спуск требовал непрерывного напряжения; Уна медленно шла, едва ли не вжимаясь в скалу, и старалась не смотреть вниз. На секунду отвернувшись после очередной ямки, она прошептала заклятие и начертила на блузе маленький знак огня под жирной чертой: Индрис научила её вот так «придерживать» магию, чтобы её хватило, например, только на подсушивание одежды или маленький огонёк. Зеркало откликнулось на призыв, и высохшую блузу с шипением окутал пар.

Пожалуй, скоро отец сможет ею гордиться. Если вернётся. Уна боялась думать о «если нет».

Лис присвистнул.

— А миледи недурно освоила бытовые чары. Впору домовитой хозяйке. Может, брак с Иггитом Р'тали и корона Ти'арга — не такая уж плохая идея, а?

Уна продолжала спуск, не оборачиваясь. Пусть себе веселится дальше, расшвыривая камешки босыми ногами. Но Лис не сдался и тихонько запел:

— Покорились враги королеве прекрасной, и побед ледяной разгорелся пожар…

— Это же песня о Хелт! — с отвращением воскликнул лорд Ривэн. — Что ты несёшь, уважаемый менестрель?

— Тише, — Фарис вдруг замер, встал вполуборота и поднял руку; Уна еле удержала равновесие, чтобы не налететь на его гнедой круп. — Слышите?

— Я слышу только воду, но это слишком очевидно, чтобы… — Уна не услышала даже — почувствовала, как Лис тоже напрягся и приник к скале. — Да. Что-то движется. Что-то большое.

— Большое? — такое совпадение с чутьём Инея ей не очень понравилось. — А где именно, в нашей стороне или за водопадом?

Уна осторожно повернулась, силясь не оступиться. Лис смотрел на неё свысока (в буквальном смысле — тропа между ними ныряла вниз на один коричнево-серый ребристый выступ), со своим холодно-игривым прищуром, и ухмылялся краем рта. Она впервые задалась вопросом, до каких всё-таки пределов дошла в ту ночь откровенность Шун-Ди — и тут же запретила это себе. Не особенно интересно.

— В нашей стороне. И вон тот пар едва ли похож на брызги.

— И правда, — лорд Ривэн приставил ладонь ко лбу, заслоняясь от солнца. — Пар я тоже вижу. Кажется, это…

— Иней, — сказала Уна, с досадой прикусывая губу. Почему она не заметила раньше их обоих — ведь Иней… Её? Как глупо. Сама ведь недавно внушала себе, что скоро им придётся расстаться.

Идиотская привычка к самообману. Впрочем, наверное, она свойственна всем людям — и даже (хотя её спутники могли бы поспорить) не только женщинам.

Впереди — там, где тропа плавно поворачивала вслед за изломом горы, — от одного из многочисленных тёмных провалов (такие места — трещины, впадины, подобные неглубоким нишам, или маленькие пещеры — попадались и в ущелье, и до него, на горной дороге) отрывалась струя жемчужно-серого пара. Вот она иссякла — время для вдоха, — а затем в воздух вкрутилась новая. Из-за шума водопада Уна не слышала знакомого шипения, но всё равно узнать этот пар ей было легче, чем голос друга в гомоне толпы.

— Значит, он в той пещерке, — она выбрала место, чтобы поставить ногу без риска проехаться по камням, и решительно (насколько было возможно) двинулась вперёд. — Идёмте туда. Думаю, так он нас подзывает.

— Или предупреждает, чтобы мы держались подальше, — опять озаботился Шун-Ди. — Вдруг там опасно?

Уна взглянула на сапфир — безмятежно-синий, без следов красноты. Что ж, поблизости хотя бы нет Хаоса.

— Вряд ли. Он ведь нас дождался.

ИДИ СЮДА! ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ. ЭТО ПОТРЯСАЮЩЕ!

Ну наконец-то. Уна прошагала мимо задумавшегося кентавра, с облегчением вздохнув.

«Разве можно так внезапно пропадать? Что потрясающе?»

Вместо толкового ответа Иней коснулся её сознания. В пылающем серебристом мареве его мыслей Уна ощутила странный разброд — восторг, удивление, лёгкая примесь испуга… Он был возбуждён, его разум носился кругами — как щенок, который, завидев хозяина, высовывает язык и неистово виляет хвостом в ожидании угощения или ласки.

Щенок. Почему-то она вспомнила Гау — приблудную дворовую собаку, которая неведомо как очутилась в замке и которую дядя Горо строго не подпускал к своим охотничьим псам, дабы не испортить чистокровное потомство. Гау подкармливали сердобольные слуги, а с особенным усердием — Бри. Она любила его так же, как более сдержанная (сообразно своей кошачьей природе) Мирми: бросалась навстречу, едва завидев, и, блаженно закрыв глаза, крутобоким золотистым мячиком ложилась то на спину, то набок, позволяя Бри чесать и трепать себя, где ему вздумается. В детстве Уна могла долго созерцать это умилительное зрелище. Бри и Гау были одинаково довольны, и столь взаимная любовь повышала ей настроение.

Животные вообще всегда тянулись к Бри. С ней всё было наоборот — исключая Росинку.

Может быть, поэтому вместо пухлой золотистой собаки ей достался дышаший паром дракон?…

СЮДА! — не унимался Иней, призывно метавшийся по её сознанию. — НУ СКОРЕЕ ЖЕ!

Уна шла к тёмному провалу пещерки, не проверяя, следуют ли за ней остальные. Если боятся, пусть не входят — а у неё нет права бросить в таком состоянии впечатлительного дракона.

— Уна, а ты уверена… — начал было лорд Ривэн, но осёкся: она уже наклонилась, подныривая под неровной каменной «аркой» над входом в пещеру, и шагнула в темноту.

Мрак внутри сначала казался непроницаемым, воздух — по сравнению с разреженным из-за высоты, пропитанным водопадной прохладой воздухом снаружи — затхлым. Но вскоре глаза привыкли к темноте; Уна выпрямилась. Пещерка была довольно тесной: со всех сторон напирали бугристые стены, потолок усыпали каменные «сосульки». Свет от прохода захватывал первые их ряды — но глубже, во мраке, наверняка скрывалась ещё целая замшелая армия. Где-то с монотонным звяканьем капала вода — будто печальное напоминание о шуме бурливого потока, оставшегося позади.

Иней подлетел к ней, хлопая крыльями, и уселся на выступ каменной стены. Ноздри на узкой мордочке подрагивали, кончик серебряного хвоста метался маятником — под стать нетерпению Гайи. Уна протянула руку, чтобы коснуться его чешуи, но дракон почему-то отстранился.

ПОТОМ. СНАЧАЛА ВЗГЛЯНИ.

«На что? Я вижу мох и камни… И, кстати, не вижу Тима».

БОУГИ ТАМ, В ГЛУБИНЕ. ИДИ ВПЕРЁД.

Уна послушалась, хотя её благоразумная часть — та, по которой она в последнее время почти скучала, — настойчиво советовала вернуться. Шаг, ещё шаг; мох был толстым и мягким, точно ковёр. Потом под сапогом зашуршало что-то ещё — что-то нежное… Кустик? Пучок травы? Уна положила ладонь на пояс, рядом с зеркалом, воззвала к Дару и мысленно прочертила знак света. Голубоватый огонёк, похожий на большого светлячка, вспыхнул над её плечом. Что ж, хоть какие-то чары получаются у неё теперь не менее непринуждённо, чем у Индрис… Ну, насколько это вообще возможно для тех, кто не родился Отражением.

Это действительно была трава — причём с мелкими белыми цветами, напоминающими колокольчики. Цветы в горной пещере, в темноте? Уна снова напряглась.

— Уна? — голос лорда Ривэна гулко скользнул по каменным сводам. Где-то рядом застучали копыта Фариса; обернувшись, Уна увидела всех четверых спутников — их силуэты заслоняли и без того скудный свет. Она чувствовала, что лучше бы ей быть здесь одной, но не смогла бы объяснить, почему. Тоска по привычному одиночеству? Неужели даже этот поход не излечит её от бессмысленного (на взгляд матери — и вовсе болезненного) стремления быть одной? — Всё хорошо?

— Да, милорд. Я сейчас…

Её отвлекло дыхание.

Глубокое, размеренное — и такое мощное, что в камни, мох и необъяснимые «колокольчики» просачивалась слабая дрожь. Уна ощущала, как что-то живое, огромное, неподвижное дремлет перед ней, в темноте. Дремлет с тем же пугающим спокойствием, что и долина у подножья хребта Райль. И не так-то просто расколоть эту дрёму.

Оно дышало. Замерев, Уна смогла уловить ритм вдохов и выдохов — раз в шесть или семь реже, чем у неё. Зеркало вжалось в пояс; предплечья, спину и бёдра защекотали мурашки.

— Во имя Хаоса! — громким шёпотом произнёс Лис. Потом бесшумно подошёл сзади и, наклонившись, сорвал что-то крупное, красное. Мак. Знак любви и брака в кезоррианских легендах — их сборник, так впечатливший её в четырнадцать лет, Уна помнила не только по содержанию, но и на вид, и наощупь. Вроде бы писала о нём в дневнике — смешная детская привычка… — Сколько здесь цветов!

Лис втянул носом хмельной аромат и подал мак Уне — не то машинально, не то с издёвкой, как и всегда. Она взяла цветок, не касаясь пальцев Лиса, и взмахом руки заставила огонёк подняться повыше, чтобы тот осветил новую часть пещеры. Собственно, предугадать можно было по запаху — влажному, глинисто-дикому запаху земли, травы и лепестков. Тут уже не осталось чёрного и серо-коричневого — всё скрыла густая зелень: мох, трава и цветы, цветы, цветы — внизу и на стенах пещеры, и, кажется, даже на некоторых каменных сосульках… Маки росли возле непритязательного тысячелистника, ядовито-розовый шиповник тянулся к ромашке, цепкие побеги вьюнка оплетали бугры и выступы. Уна приподняла ногу, стараясь не потоптать траву — ласковую и беззащитную, будто вскормленную круглогодичным солнцем, волнуемую дыханием незримого громадного существа. Почему-то это растрогало её почти так же, как вид на долину — как если бы после долгих странствий она вернулась домой. Домой — необязательно в Кинбралан.

Уна растерянно сжала стебелёк мака. Что это такое — древние чары самой земли?… Пожалуй, ни один фокус боуги, ни один миншийский философский трактат не поразили её так сильно. Цветы в чреве пещеры были вполне настоящими, но одновременно казались частью сна. Такое же чувство одолевало Уну в ту ночь, когда мать рассказала ей правду. Или когда Лис поцеловал её на празднестве под холмом Паакьярне. Чувство мнимой реальности.

Может, её и сюда привёл Хаос — то тёмное, порочное, жуткое, что до поры до времени спит в ней и жаждет выхода? То, что она пока не сумела в себе принять?

— Я не понимаю, — сказала Уна. Шун-Ди тоже приблизился, удивлённо глядя на траву и цветы. — Что это за магия?

Из зелёной пахучей темноты раздался голосок Тима:

— Не бойтесь. Она не желает нам зла.

— Она? — оглядываясь, переспросил Шун-Ди; смуглая рука непроизвольно потянулась к кармашку с чётками. — Да спасёт нас Прародитель… Странное место.

— Вот именно, странное, — согласился лорд Ривэн и, повернувшись на каблуках, зашагал к свету. — Поэтому, думаю, самое время его покинуть. Непохоже, что древесные драконы радостно летят нам навстречу — так не лучше ли поторопиться?

Здоровое желание сохранить себе жизнь в нём всегда было сильнее, чем в других участниках их полубезумного похода. Возможно, сказывался богатый опыт… Но Уна подозревала, что отступило бы это желание как раз лишь ради человека, который этот опыт обеспечил. Ради того, кого все они ищут. Порой жизнь полна нелогичностей.

Личико боуги сморщилось, будто в досаде. Он привалился боком к заросшему травой и вьюном выступу, щёлкнул перепончатыми пальцами и вытянул из воздуха (всё как всегда) крупную золотую монету. Попробовал её на зуб и бросил лорду — тот как раз обернулся, чтобы поманить за собой остальных. Дорелиец поймал монету на лету и непонимающе уставился на Тима. Ещё бы — мог ли он не поймать золото?… Пожалуй, даже с учётом всех богатств Заэру эта одержимость никуда не ушла — как не уходят все главные одержимости. Воин не может забыть о мече и горячке боя, поэт — о чернилах, больно перемалывающих каждый крошечный сдвиг внутри, а вор — о золоте.

Хотя до знакомства с лордом Ривэном Уна не склонна была думать о ворах так возвышенно.

— Теперь платите ей, человек с кривым носом и кривыми словами, — заявил боуги, явно пользуясь тем, что лорд не понимает его. Глазки Тима сверкали почти что мстительно; на лице Шун-Ди обозначилось замешательство — видимо, переводчик в нём заранее не знал, как выбраться из столь щекотливого положения. — Платите зачарованным золотом. Вы кричали так, что разбудили её.

— Кого её, Тим? — мягко спросила Уна.

Она уже привыкла к тому, что Тим иногда видит и слышит то, о чём не имеют представления другие. Вообще, появись он среди людей, его могли бы принять за умалишённого — вроде одной нищей старухи из Веентона, которой всюду мерещились рассыпанные волосы. Каждый год, когда семья Тоури приезжала на ярмарку, старуха бродила среди прилавков и фермерских телег, с остервенением подметая прутиком землю, и брезгливым шёпотом повторяла — «Волосы, везде волосы! Неужели эти потаскушки не могут собирать их в пучок?» В детстве Уна боялась её — не помогал даже заразительный басовитый смех дяди Горо.

Провидица Шэги из селения Тима, конечно, тоже не отличалась нормальностью, но почему-то оставляла более приятное впечатление о себе.

— Её, — повторил Тим, поглаживая бархат травы. — Атури, что хранит горы Райль.

Как только он умолк, пещера пришла в движение. По крайней мере, так показалось Уне. Задрожала, вздыбилась земля под травой и цветами; со стен посыпалась каменная крошка; «сосульки», угрожающе нависавшие с потолка, покрылись сеточкой трещин. Уна отпрянула, хватаясь за зеркало; Лис и Шун-Ди, не сговариваясь, встали справа и слева от неё; лорд Ривэн был уже на полпути к выходу, ускоряя шаг. Один Фарис стоял неподвижно, скрестив руки на груди и глядя на каменный выступ, у которого сидел Тим.

Этот выступ выгнулся и двинулся вверх. Травинки и вьюны осыпались; их стебли натягивались и рвались; мелькали тонкие нити корней. Так же зашевелился выступ у другого края пещеры, и зелёный бугор земли дальше — в глубине. Что-то огромное выбиралось из-под камней. Нет, не так: что-то огромное было самими камнями. И поднималось, неся на себе шиповник и маки, иссиня-лиловые кустики медуницы и задиристые пучки травы. Уна различила нечто вроде лапы — почти с неё всю длиной, — и узкие каменные борозды на ней, напоминающие когти. Потом — гигантское, раздавшееся вширь туловище, округлую голову, макушка которой подпирала свод пещеры, замшелые камушки-уши…

А после оно открыло глаза — конечно, зелёные, как и полагается глазам самой земли. Очень древние глаза. Настолько древние, что с одного взгляда Уна упала в них — как если бы её толкнули в спину, сбрасывая с горной вершины.

Каменные складки век опустились и вновь медленно поднялись: оно обозревало незваных гостей. Каменный нос, на котором буйно цвели ромашки, с хрустом подрагивал — оно принюхивалось. Зеркало Уны тоже хрустело, исходя трещинами — пьянело от обилия чар, древнее которых нет в Обетованном. Зелёных, прелых чар самой жизни — травы, воды и скал.

— М-медведь, — придушенно пробормотал лорд Ривэн, когда существо выпрямилось, заняв половину пещеры (впрочем, в темноте трудно было определить, где заканчивается это исполинское тело). Он побледнел и больше не рвался к выходу. — Побери меня Дарекра…

— Медведица, — поправил Шун-Ди. — Тим сказал — «она».

Лис фыркнул.

— И зачем ты вечно придираешься к словам, Шун-Ди-Го? Что-то мне подсказывает, что сейчас это не столь важно… — он бросил сумку с вещами на мох, тряхнул золотыми космами и поклонился, церемонно приложив руку к груди. — Здравствуй, о великий дух земли. Прости, что потревожили тебя. Если хочешь, мы немедленно удалимся.

Медведица не ответила. Со скрежетом повернула каменную голову, и зелёные лучи глаз осветили Тима. Тот поспешно застегнул все крючки на курточке — будто студент-первокурсник из Академии, впервые оказавшийся перед строгим профессором, — и подобрался, подрагивая острыми ушами в рыжем пуху. Он глядел на цветущую громаду медведицы с благоговением, как на великое чудо. А это что-нибудь да значит, учитывая, что для боуги чудеса — сплошная обыденность. Одна приручённая божья коровка чего стоит…

Уна вспомнила, как однажды, лепеча с лордом Ривэном (конечно, при переводческом посредничестве Шун-Ди), Тим признался, что мечтает встретить атури. Что они показываются боуги не более охотно, чем любым другим смертным, и что под Паакьярне до сих пор бытует поверье: если увидишь духа стихий — всю жизнь будешь счастлив.

Правда, когда медведица приоткрыла пасть, обнажив светло-серые, присыпанные налётом мха каменные клыки, Уна на миг усомнилась в своём везении.

— Кто вы?

Рокочущий голос, казалось, донёсся из недр пещеры — из древней плоти гор Райль. Уна чувствовала, как от зова этого голоса, магии и камней всё внутри неё исходит дрожью. Над ними возвышалась подлинная сила, подлинная древность, подлинная власть. Всё в прежней жизни — от вражды коронников с наместником Велдакиром до собственных надуманных и не совсем страданий — было незначительней и мельче. Раньше Уна думала, что такой трепет может охватить её только перед каким-нибудь великим произведением искусства — например, если когда-нибудь ей всё же удастся побывать в Кезорре и увидеть те невесомые храмы, воздушные дворцы, статуи из оживлённого резцом мрамора, о которых с упоением поют и рассказывают менестрели.

Лэфлиенн её переубедил. Здешнее море и горы, леса, степь и духи — всё это било по нервам ничуть не слабее любого людского творения.

Иней подлетел и сел на мох рядом с Уной — так его серебристый лоб с чешуйчатыми надбровными дугами доставал примерно до середины её бедра. Легко представить, каким крошечным видится этой медведице детёныш-Эсалтарре.

НАВЕРНОЕ, ВОПРОС БЫЛ К ТЕБЕ, — настойчиво намекнул Иней.

«Она смотрит на Тима».

ОН ОНЕМЕЛ ОТ СЧАСТЬЯ — ТЫ РАЗВЕ НЕ ВИДИШЬ? ОТВЕТЬ.

«Мне страшно».

И ЧТО ЖЕ? С ЛЮДЬМИ ТЕБЕ ТОЖЕ СТРАШНО РАЗГОВАРИВАТЬ, НО ТЫ ВЕДЬ КАК-ТО ЭТО ПРЕОДОЛЕВАЕШЬ.

«Люди — не бессмертные духи из камня».

ЭТО УЖ ТОЧНО. НИКАКОГО СРАВНЕНИЯ.

У Уны не было времени раздумывать над нелестным смыслом этого ответа, поскольку Лис выпрямился и сказал:

— Мы — просто путники, великий дух, и направляемся в лес Эсаллар, к древесным драконам.

Зелёные лучи метнулись к Лису. Что ж, он исполнил своё неизменное желание — обратил на себя внимание.

— Зачем? Эсалтарре из леса не любят гостей. Последним на моей памяти к ним приходил один из них… — медведица помедлила, словно припоминая имя, и с каменным скрежетом улеглась поудобнее; закачались стебельки цветов. — Да, точно. Цидиус. Он зашёл ко мне посоветоваться перед тем, как спуститься в лес, и после этого я снова спала… Много, много лун назад это было. После никто из будивших меня не ходил к древесным Эсалтарре.

Слишком много. От грохота этого голоса Уна ощутила боль в ушах; всё внутри с каждым словом по-прежнему потрясала магия — древняя, как сам мир, каменно-кровавая, не выразимая ни знаками, ни словами. Разве что песнями.

— Цидиус? Она сказала — Цидиус? — хрипло переспросил лорд Ривэн.

Шун-Ди кивнул.

— Вам знакомо это имя, милорд?

— Да уж, — лорд, хмыкнув, провёл ладонью по лицу. Даже в полумраке Уна видела, как он побледнел. — Более чем. Один из тауриллиан, изгнанных Альеном. Он выглядел как белый волк. В смысле, предпочитал выглядеть. Я хорошо помню его, но лучше бы не помнил.

— Изгнанных, — прогудела медведица. Уна вздрогнула: она понимает ти'аргский?… Но тут же посмеялась над собой: было бы странно, если бы духи-атури не понимали хоть какое-то из наречий мира. И для этого им совсем не нужно пить кроличью кровь, поднесённую оборотнями. — Да, правильно. Вновь изгнанных. Я больше не слышу их песен, не вижу их лиц… Давно, очень давно. Цидиус был здесь ещё до того, как Пустыня Смерти оградила их.

Значит, до того, как люди заточили бессмертных тауриллиан своей магией — а Индрис говорила, что случилось это около двух тысяч лет назад… Уна сглотнула ком в горле.

— Я Бергарот, — произнесла медведица. Имя было рычащим, большим и древним, как эти горы; Уна и без того чувствовала себя жалкой, немощной букашкой во время пути через них — как и раньше: в море, в степи кентавров, в лесу… Слишком огромным, прекрасным и сильным было всё это — такие красота и сила подавляли её человеческую сущность. Это било по её уверенности, и без того сходящей на нет. — Дух горной земли. Я храню это место и хочу знать, кто вы и зачем явились. Я вижу, что никто из вас не замыслил подлости. Но, быть может, вам вовсе не место в лесу Эсаллар, — медведица помолчала, шумно дыша; пучки травы на её боках вздымались и опадали. — И вы столь разные. Малыш-боуги, Эсалтарре с горячим дыханием, кентавр, лис-перевёртыш… Это необычно. А таких, как вы трое, я не видела ещё дольше, чем Цидиуса. Давно, очень давно.

Уна уже предчувствовала, как будет просыпаться по ночам от этого рокочуще-печального «давно, очень давно». Новая деталь в кошмарах.

— Это люди, о Бергарот, — сказал Лис, тайком поправляя повязку под рубашкой. Другую, на лбу, он уже не носил: ранка от копыта Лурия-Гонта почти зажила — лишь маленький шрам и синяк остались. Вот кому впору сражаться с рыцарями короля Хавальда. — Из смертных, покинувших эту землю. Они приплыли с востока, ибо им нужна помощь древесных Эсалтарре.

— Им всем? — прогудела медведица.

— Мне, — вдруг — неожиданно для самой себя — решилась Уна. — Только мне. Я ищу своего отца. И… — она осеклась под взглядом с этой круглой каменной морды (лица?…), покрытой зелёным мехом-травой, но поняла: говорить надо всё и сразу. Как бы сильно она ни любила откладывать самое главное и трудное на потом. — Он — тот, кого здесь называют Повелителем Хаоса.

Уна ждала рыка возмущения, или снисходительного смеха (если каменная медведица умеет смеяться — интересный вопрос…), или равнодушия — какой угодно реакции, кроме той, что последовала. Бергарот задумчиво склонила на грудь пушистую тёмно-зелёную голову — Уна только что заметила, что на одном из маленьких круглых камешков-ушей желтеет одуванчик, — и мягко сказала:

— Вот как. Ты ищешь отца. Это хорошее дело.

Лис скептически выгнул бровь. Уна и сама усомнилась, что поняла правильно.

— Да, но… Он…

— Хорошо, когда дети рядом с родителями, — из каменной пасти вылетел вздох — тяжёлый и протяжный, как рокот далёкого горного обвала. Снаружи — где-то над тропой и пещерой — опять закричали коршуны: будто слышали Бергарот и приветствовали её пробуждение. — Раньше у меня было много детей в горах и в лесу. Я видела, как каждый из них пришёл в Обетованное и ушёл отсюда. Неправильно, что мы порознь.

И медведица склонилась ещё ниже — в безутешной печали, почти приминая лбом головки цветов. Уна растерялась: она с трудом представляла, кем могут быть дети духа. Другими духами — но почему тогда они покинули Обетованное? Ещё какими-нибудь магическими созданиями, что живут в горах своей таинственной, каменисто-корневой жизнью? Обычными медведями?

А может, теми самыми бессмертными тауриллиан?…

— Да, но её отец — человек, о Бергарот, — уточнил Лис, будто намеренно желая всё испортить. — Тем, кто, кхм, некоторое время назад — небольшое для тебя, разумеется — нарушил баланс сил и открыл разрыв в Хаос. Он впитал толику могущества Хаоса и связал себя с ним — с тех пор его так и называют. Часть моих сородичей, например, до сих пор ждёт, что он вернётся и воцарится в Обетованном.

— Эта лекция была обязательной, менестрель? — кисло спросил лорд Ривэн. Уна промолчала, но на языке у неё вертелся тот же вопрос.

Бергарот, шурша по камням и мху, чуть продвинула вперёд когтистую лапу; Лис с опаской попятился. Уна невольно залюбовалась тонкостью и идеальной, отточенной формой её когтей. Наверное, агх-резчик, который погиб в путешествии с лордом Альеном, был бы рад взглянуть на медведицу.

Что он чувствовал, когда за него умирали друзья? А когда оставил Мору Тоури — одну, с незаконным ребёнком под сердцем? Только боль — или к ней остринкой примешивалось удовольствие?…

Так же, как много иного — странного, страшного — примешивалось к её дочерней любви.

— Я поняла, лис-перевёртыш, — проговорила Бергарот. — Я просыпалась в ту пору, когда разрыв был открыт, а потом — раз или два после. И ничего в этой истории не потрясло меня. Всё шло так, как должно было идти, и кончилось так, как должно было кончиться, — медвежьи глаза в опушённых травой впадинах снова остановились на Уне. — Воля многих определяет ход событий, дитя. Никогда — одного. Обетованное живёт, и солнце восходит каждое утро. Твой отец ничего не изменил. Если бы наш мир должен был умереть, он бы умер. А если ты стоишь и боишься здесь и сейчас — миру суждено было жить.

Ничего не изменил? С точки зрения духов — пожалуй. Уна отвела взгляд.

— Знаю. Но теперь его имя…

— Повелитель Хаоса, да, — медведица всё ещё говорила с ней почти ласково, и цветы приветливо качались на её теле. — Но суть важнее имени. Стал ли он кем-то другим оттого, что его зовут так?

Лорд Ривэн вздохнул и потёр подбородок, покрытый раздражением из-за походного бритья наспех (ещё и без слуг). Слова Бергарот явно затронули в нём больную струну.

— Наверное, не стал, — тихо сказала Уна. — Для тех, кто знал его, — нет. Но я никогда не знала. И… и он впустил в себя Хаос, о дух. Я хочу позвать его назад, но не знаю, что он может принести в наш мир. Меня мучает это незнание.

Она отважилась на полную откровенность — пусть это и грозит им запретом пройти в лес Эсаллар. Бергарот не хотелось лгать, как не хотелось лгать самой природе. Уна будто исповедовалась перед осинками Кинбралана — как, бывало, делала в детстве, если находила хандра. И никто из спутников не мешал ей. Даже Лис.

Медведица смотрела на неё, не моргая. Где-то под сводами пещеры с прежней равномерностью капала вода.

— Тебя мучает и кое-что ещё, верно? То, что в тебе.

— Да, — Уна стиснула сапфир на цепочке, старательно не глядя на притихшего Лиса. — Хаос. Он вошёл в мою кровь и в мой Дар, и я ничего не могу с этим поделать.

— А нужно ли? — пророкотала Бергарот, теперь продвигая каменную лапу поближе к Уне. Она уже не паниковала: догадалась, что атури просто так потягивается. Надо ведь размять каменные кости после долгого сна? — Мы — те, кто мы есть, дитя с востока. Ни больше, ни меньше. И Хаос, и Порядок есть в сердце каждого. И среди нас, хранителей земли — тоже.

— Среди атури? — опять не выдержал Лис. Уна ощутила острое желание испробовать на нём заклятие немоты: на самом деле, лучше объекта и не придумаешь. — Но в Великой войне вы бились против королевы Хелт и тауриллиан. Это они заключили договор с Хаосом.

Его довод, естественно, не обескуражил Бергарот.

— Часть из нас сделала такой выбор, — спокойно сказала она. — Часть — иной. Жизнь состоит из выборов. Никогда нет полностью правых и виноватых, о раненый лис-перевёртыш, — медведица помолчала, изучая Уну из-под присыпанных мхом век. — Один мой друг — Эоле, хранитель воды — рассказывал мне о твоём отце, дитя. Точнее, о женщине, которая ради него отдала свои крылья и свою жизнь. О женщине из народа майтэ. Духи испытывали её, и она прошла испытания, чтобы в конце умереть. Это тоже был выбор.

Женщина из майтэ?… Уна снова вспомнила игру в «верю — не верю» с родителями Тима и злосчастные слова Руми о «кровоточащих бескрылых лопатках». Значит, она не додумывает и это всё же не было игрой слов?

Шун-Ди стал полушёпотом переводить. Выслушав, лорд Ривэн издал тихий возглас, привалился к стене пещеры — словно стараясь не упасть — и ещё отчётливее побледнел.

— Так вот оно что, — прошептал он, обращаясь к траве и мху под ногами. — Тааль, — лорд поймал вопросительный взгляд Уны и добавил: — Объясню позже.

— Да, так её звали, — сказала медведица. — Тааль. Я вижу в тебе ту же силу, что в ней, смертное дитя. Силу, спрятанную под слабость.

Силу? Уна отпустила кулон и едва не рассмеялась сквозь слёзы.

— Скорее наоборот. Я слабая, о великий дух, — она почувствовала пронзительный взгляд Лиса и быстро добавила: — Слабая, как все люди.

— Слабый не скажет такие слова.

Красивая мысль, но, к сожалению, бесполезная. Быть может, каменная медведица и видит её насквозь — но не знает, как часто она бежит от своих желаний и страхов, как всю жизнь прячется от них в книгах, чувстве долга и монотонных привычках повседневности. Духи наверняка видят силу магии — но не ту, другую, которая даётся или не даётся от рождения. Или выковывается волей: Уна никогда не знала, чего в этом больше. В любом случае, той силой судьба её обделила — и ничего не поделаешь.

Иней подошёл к лапе Бергарот и уткнулся носом в покров травы и молочных кисточек тысячелистника. Медведица со скрежетом приподняла другую лапу — будто хотела приласкать дракона (Уна вздрогнула), — но потом, к счастью, передумала.

— Тебе сопутствует Эсалтарре, дочь Повелителя Хаоса, — в рычащем рокоте послышалась улыбка. — Едва ли он летал бы за той, чьи намерения бесчестны. Он покинул яйцо рядом с тобой?

— Не совсем, но мать завещала его этой смертной, о Бергарот, — патетично произнёс Лис. Уна чувствовала, что ему уже не терпится достать лиру и сочинить балладу об их беседе с медведицей. — Я не решился пойти против её воли.

Маленькое облачко пара, выпорхнув из пасти Инея, на миг пригнуло тысячелистник. Протестует, что Лис не сказал о его собственном желании остаться с Уной?…

— А кто отправил вас к Эсалтарре из леса?

— Мои старшие сородичи, — пискнул Тим и порозовел от благосклонного взгляда медведицы, точно счастливый влюблённый — так, что под румянцем исчезли веснушки. — Из-под холма Паакьярне.

— Паакьярне… — прогудела Бергарот. Иней уже бесцеремонно улёгся на склоне её мягкой замшелой лапы, свесив хвост. — Красивый холм на юге. Я помню запах и голос его сосен. Давно это было, очень давно. Значит, плуты-боуги направили вас к древесным Эсалтарре? Возможно, это верный совет: встарь они хранили знания о границах между мирами. Свобода Хаоса и его страсть к жизни была им ближе, чем иным. Они парили, не боясь его пламени… Но то было давно, очень давно. В ту пору эти земли были живее, а мы, их хранители — гораздо счастливее. Теперь же иссякает магия, уходят бессмертные, и постоянно клонит в сон… — медведица помолчала, глядя на Инея. Тот уже свернулся, как всегда сворачивался для сна, прикрыл янтарные глаза и явно собрался подремать на зелёном ложе. — Возможно, я и сама знаю, какой способ предложат вам древесные Эсалтарре. Есть один — самый надёжный. Но он жесток, как любая подобная магия. Обряд такой силы всегда требует жертвы.

— Чьей жертвы? — быстро спросил Лис.

— Не твоей, перевёртыш, — с долей насмешки отозвалась Бергарот. — И не той, на чей зов должен будет откликнуться Повелитель.

— Но тогда…

— Всему своё время, — в каменном голосе медведицы — до сих пор по-своему мелодичном — впервые послышалась суровость. Та же сдержанная суровость, что прозрачным ореолом окружала горбы здешних гор — особенно по ночам. — Вы узнаете всё сами, если они пожелают говорить с вами… А они наверняка пожелают. Среди вас я вижу одного с одержимым любовью сердцем. Такую любовь лесные Эсалтарре чуют издалека и на многое ради неё готовы.

Сначала Уна предположила, что Бергарот говорит о Шун-Ди. Сейчас, вот сейчас он начнёт краснеть и хвататься за чётки… Но вместо этого покраснел и потупился Фарис-Энт.

Да, его загадочная крылатая Возлюбленная и вправду может стать им подспорьем. Почему она раньше не задумалась о том, что и это высокое чувство можно использовать?…

— Как твоё имя, дочь Повелителя? — вдруг спросила Бергарот, великодушно не заставляя кентавра отвечать.

— Уна. Уна Тоури.

Зачем она прибавила «Тоури»? Будто мрачная история её рода имеет какое-то значение здесь, в зелёных пещерах запада.

Лис ухмыльнулся и прошептал:

— А где же «из Кинбралана»? Все жаждут услышать Ваш полный титул, миледи.

Уна не отреагировала на эту жалкую попытку укола. Бергарот — тоже.

— Подойди, Уна Тоури.

Приказу, отданному таким голосом, трудно было сопротивляться. Уна шагнула к цветущей, трепещущей от дыхания травы каменной массе; сияющие глаза Бергарот, не мигая, упирались в неё. Она вопросительно заглянула в них снизу вверх.

— Прикоснись ко мне.

Уна слегка опешила. Тим, услышав такое распоряжение, тихонько вздохнул — не то от зависти, не то от умиления — и, сорвав один из маков, подул на него; мак покрылся чёрными полосками, те за загнулись, вытянулись — и обратились в полупрозрачные паучьи лапки. Красные лепестки съёжились, опушились, и новоявленный паук бодро пополз к выходу из пещеры.

Как символично.

— Не бойся. Прикоснись.

Она снова подумала, что неправильно поняла. От каменной темноты впереди пахло зеленью и влагой; голубоватый огонёк едва разгонял мрак там, где должна была находиться грудь Бергарот. Уна сделала ещё один шажок, оказавшись почти в объятиях медведицы — между широких лап.

— Дотронься до меня, Уна Тоури, — в третий раз попросила-приказала Бергарот. Иней уже уснул, и не с кем было посоветоваться. Уна тщетно пыталась собраться с мыслями. Просто протянуть руку — и коснуться?…

Почему-то это казалось немыслимым кощунством. Примерно как ставить своё имя под словами, написанными кем-то другим, или целовать чужого возлюбленного.

Или носить в себе Хаос, осознавая, что какой-то части тебя это нравится. И что дело тут не столько в магии, сколько в чём-то другом.

— Ну же, — нетерпеливо прошипел Лис. — Сейчас не время не подчиняться.

Причём здесь неподчинение? Неужели он не понимает, что ей страшно?…

Ничего не бойся, — говорила ей Индрис. Но легче сказать, чем переступить невидимую черту. Уна заметила, что всё чаще многое в её жизни зависит от того самого шага — маленького, но бесповоротного. Она допустила его, например, с матерью, когда вытянула из неё признание с неумолимостью палача, или с Двуликими, в лесу — когда показала, что и сама обладает не одним лицом. И не допустила с Лисом.

Наверное.

Лорд Альен дотронулся бы. Он касался и чего-нибудь пострашнее, ведь так?

Эта мысль словно подтолкнула Уну в спину. Она положила ладонь на распластанное пятно мха — между двумя кустиками тысячелистника. Там, подо мхом, был холодный вздыбленный камень, а ещё глубже — медленно билось бессмертное сердце духа.

Уна зажмурилась. Свет и сила снизошли на неё — первозданные, пульсирующие соком и ростом. Магия из всего её существа потянулась к этому свету — отчаянно и бездумно, как дитя к матери, росток к солнцу; поток Силы властно смыл все препятствия, сомнения и вопросы, зудевшие внутри. Похожий восторг охватил её, когда она впервые коснулась сознания Инея — но там это был юный восторг, яркое, исполненное порывистой мощи мировидение дракона-детёныша. А теперь на Уну словно бесстрастно, со снисходительной ласковостью смотрело само время — армии, волны дней, один за другим улетавших в вечность.

Может, четвёрку богов люди тоже принесли отсюда, с земель запада? Может, говоря о богах, они имели в виду атури?…

И вдруг то, что она отвергала в себе — больное, жестокое, рвущее душу на части, накрепко связанное с силами роста, рождения и умирания, но не имеющее ничего общего с разумом и Порядком, — присмирело перед этой вечной бесстрастностью. И она увидела его горение, его право на жизнь — такое же, как у всего в Мироздании.

Синь глаз — терновые шипы — далёкая старая боль — смех водяного духа по имени Эоле, его отражение в сапфире на кулоне — «Ты совсем как та майтэ, но, возможно, будешь покрепче — хотелось бы! В любом случае, мне уже достаточно весело».

Уна выдохнула, открыла глаза и отняла ладонь от груди Бергарот. Кулон на шее горел алым — совсем как мак, сорванный для неё Лисом.

— Иди дальше, Уна Тоури, — проговорила медведица. — Если правда хочешь вернуть отца, соглашайся на любую цену. Иди, и найдёшь его. Зови, и он отзовётся.

ГЛАВА XLIII

Альсунг, наместничество Ти'арг. Академия

Наместник не заметил, как началась метель. Она возникла будто бы не сверху, а снизу: жалкая белая труха, отторгнутая землёй. Мошки снега закрутились в подмороженном воздухе, ветер проник под плащ и длинную куртку, подбитую мехом. Корявые раскидистые вязы, дубки и липы, росшие в саду, исчезли за молочно-белой пеленой; пурга на миг затянула даже тот кусок блёклого неба, что мог видеть наместник.

Он остановился у куста сирени (точнее, помнил, что здесь растёт именно сирень — теперь куст превратился в растрёпанное шарообразное нечто), чтобы накинуть капюшон и прокашляться: глотнул ледяного воздуха, и горло сразу сдавил спазм. От кашля, как обычно, усилилась боль в боку. Зря он вышел на прогулку в сад — нужно было остаться в постели.

Раньше, когда днём или вечером выдавался свободный час (то есть крайне редко), наместник любил пройтись по саду резиденции — вне зависимости от времени года. Сад был маленьким, его план при разбивке обсуждался с наместником, так что расположение деревьев, кустов, скамеек и фонтанчиков он помнил наизусть. Но смотреть на них никогда не надоедало — почти как на змеек в лаборатории. Наместник прохаживался по узким аллеям — зелёным летом, золотисто-коричневым осенью или застывшим под белыми шапками зимой — и думал о делах. Постепенно мысли прояснялись, а к телу возвращалось умиротворение; к концу прогулки — примерно у кустов шиповника возле кованой ограды — наместник уже знал, как следует поступить в волнующем его положении. Приняв решение, он возвращался внутрь и потом чувствовал себя гораздо лучше, даже если приходилось работать допоздна.

Так было раньше — до того, как болезнь окончательно скрутила его.

Наместник побрёл мимо сирени и вязов, наклонившись, чтобы снег не летел в лицо. Деревья проглядывали из-за пурги, точно белые звери в засаде…

Точно снежные барсы.

Наступившая зима была сурова к Ти'аргу: резко пришли холода, и за несколько дней Академия и предместья покрылись снегом. Снегопады валили отчаянно — словно в предгорьях или Волчьей Пустоши, а не в благополучных столичных землях. Впрочем, расчистка снега на подъездных дорогах к Академии и внутри города была ежегодной проблемой, к которой наместник привык; а вот торговцам и фермерам на трактах придётся несладко… Студенты Академии веселились, как дети: не раз, проезжая по городу, наместник видел, как они — раскрасневшиеся и замёрзшие, но довольные — играют в снежки или лепят белые рассыпчатые фигуры. Да и дети, собственно, не отставали от них. Леди и жёны богатых купцов обзавелись новыми меховыми плащами, муфтами и рукавицами; в трактирах увеличился спрос на горячие закуски и подогретое вино с пряностями. Приезжие торговцы, менестрели и простые путешественники из Кезорре и Минши кутались в меха и шерсть так, что виднелись только блестящие тёмные глаза, и простуженно гнусавили. Слуги в резиденции с удвоенныи рвением топили камины и часто засиживались на кухне — рассказывали страшные истории (когда это делать, как не зимой?), судачили о наместнике и короле Хавальде, о коллекции статуй изо льда в Ледяном Чертоге и о коронниках…

О коронниках — особенно часто. Наместник не понимал, как люди могут столь спокойно предаваться ежедневным занятиям, когда по всей стране множатся вооружённые отряды бунтарей. Он думал, что расправа Тэски над предводителями истребит их под корень — но всё оказалось не так просто.

Точнее, совсем не просто. Крестьяне, мастеровые, фермеры, мелкие лавочники, рыбаки стекались к коронникам со всё большей страстью — будто всерьёз надеялись изменить свою жизнь. За осень и первые недели зимы их число, похоже, как минимум утроилось. В стычке у какой-то деревни, во время сбора налогов, погиб двур Браго; Хавальд, судя по письмам, был в бешенстве. Наместник приказал привести войска, крепости и городские гарнизоны по всему Ти'аргу в боевую готовность — но пока это мало чем помогло, потому что коронники не нападали большим числом и в открытую, по-прежнему предпочитая точечные уколы.

Самое скверное — наместник не мог не согласиться, что это верная и умная тактика.

Вдобавок к прочему, сегодня утром он получил новость о том, что отряды Иггита Р'тали, кажется, собираются неподалёку от Меертона. От городка, который все привыкли воспринимать как крыльцо дома-Академии. Откуда до столицы меньше суток конного пути.

Потому наместник и вышел в сад — желая хоть немного успокоиться. Наивный порыв. Вот и метель согнала его, точно провыла в уши: ты всё ещё пытаешься изменить что-то, старый дурак? Смирись — ты обречён так же, как и они. Хавальд скор на расправу.

Хотя, судя по боли, от которой всё чаще темнеет в глазах и трудно дышать, с ним расправится вовсе не Хавальд…

К тому же наместник отлично помнил о своём уговоре с Тэской. Осталось лишь определить срок. Мысленно он относил его к концу зимы или началу весны — к поре мягкого воздуха, капели и новых упований молодых, — но часто думал, что не дотерпит. Слишком велико искушение, и слишком мало весомых причин ему не поддаться.

«Вы, люди, любите себе лгать, — в одном из недавних разговоров сказал оборотень. — В этом ваша беда и ваше очарование. Знаешь, наместник, порой это ставит меня в тупик: я должен бы презирать людей за глупость и легковерие, но этим они привлекают меня ещё больше. Странно, да?»

Лгать себе. Конечно, наместник себе лгал — и все якобы срочные и необходимые меры, принимаемые сейчас в Ти'арге, были сплошной ложью. Он знал, что не выстоит между этими двумя жерновами — Хавальдом и простыми ти'аргцами во главе с коротышкой Р'тали, гневом владыки и гневом оскорблённых проигравших, подданных поневоле. Что они разотрут его в пыль, которую ветер подхватит и унесёт так же, как вот этот снег… Что совсем скоро от него ничего не останется.

Озвучив это про себя, наместник почему-то почувствовал облегчение. Так же пусто и легко ему было в тот день, когда Тэска убил менестреля, что звал себя Нальдо.

Больше под его крышей не звучат кезоррианские напевы. Никаких больше вспыльчивых жестов и восклицаний, никаких слов о вине и любви, о луне над заливом Гуэрры — только суровая правда жизни. Только гноящиеся нарывы, которые нужно лечить — или хотя бы пытаться.

Наместник шёл через метель, один за другим одолевая хрустящие сугробы. Дорожки в саду ежедневно расчищались, но сейчас это приносило мало пользы: снегопады лишь изредка позволяли себе отдохнуть. Ветер свистел в ушах; сквозь пургу наместник едва различал аккуратное, приземистое здание резиденции. Пора посылать гонца с приказом к градоправителю и городскому Совету Меертона: пусть опускают ворота и поднимают знамёна, пусть выставляют на стены лучников и готовят оружие для пехоты… Пусть созывают рекрутов-крестьян из окрестных деревень, пусть лорды приводят свои ополчения, если у Р'тали слишком много людей. Пусть будут готовы биться.

Альсунгский Ти'арг против Ти'арга бунтовщиков.

О боги, как же всё это отдаёт бредом. И как он устал.

Слева, за голыми заснеженными вязами и клумбами, скрывшимися под белым покровом, виднелись те самые кусты шиповника. Вспомнив о них, наместник невольно вспомнил ещё одни слова Тэски (вспоминать его по многочисленным поводам и без оных уже входило в привычку — и он смирился): «Ты как те дорелийские маги, что чарами заставляют шиповник и яблони в садах короля и лордов цвести, когда им уже пора плодоносить. Им нравится насиловать природу. Им кажется, что так они утверждают свою власть — что творят красоту, преобразуют мир… Но на самом деле это не так. Насилие — это просто насилие».

Наместник тогда возразил, что никогда не был для Ти'арга насильником, что пытался хранить и защищать его, как мог… И тут же понял: это очередная ложь. И прежде всего — именно себе.

Иногда слова оборотня раскрывали ему глаза, иногда, наоборот, сильнее запутывали — но никогда не дарили надежду.

Надежда избаловала его. Сделала слишком человеком.

Наместник шёл через белое марево снега, и боль не покидала его — вгрызалась глубже и глубже, поглощая всю правую сторону тела. Сегодня он уже дважды принимал обезболивающие снадобья, но ей всегда было мало.

Он не заметил, как это случилось — так же, как не заметил миг зарождения метели. Из-за ближайшего дерева, в вихре снега, вырвалось что-то тёмное. Вырвалось, прыгнуло на наместника — и через секунду он лежал на земле, придавленный чьей-то тяжестью.

Наместник наугад выбросил вперёд руку, но человек тут же перехватил её, умело (как врач, он не мог не отметить это) выкрутил запястье — и в глазах потемнело уже от другой боли. Путаясь в плаще, наместник пытался приподняться, дёргал ногами — тщетно: человек навалился на него всем весом; сапоги, меха и пурга тоже пригибали к земле; снег забился в капюшон и леденил шею. Наместник глубоко вдохнул, чтобы закричать, позвать стражу — как злоумышленник пробрался через охрану в сад, как это вообще возможно?… — и подавился комком снега, который бесцеремонно засунули ему в рот. Он бился, как кролик бьётся под операционным скальпелем студента; постигая медицину в Академии, наместник быстро привык к этому зрелищу.

Ибо крысы и кролики бьются ровно до тех пор, пока позволяет человек. Таков закон.

Из-за плотной ткани метели наместник не видел лица нападавшего — зато увидел, как блеснуло лезвие ножа.

— Ну, прощай, предатель Ти'арга, — молодой, здоровый парень, судя по голосу. Что ж, хотя бы так. Наместник был до странности спокоен. — Хорошо повеселиться со старухой Дарекрой!

И правда, пусть лучше так. Лучше так, чем ждать до весны. Наместник закрыл глаза…

И ощутил на своём лице горячие брызги.

Из груди убийцы показался кончик тончайшего лезвия — серебристое жало рапиры проткнуло тело насквозь, точно пуховую подушку. Парень выронил нож и, захрипев, ничком повалился на наместника. Кто-то рывком перевернул его и уколол рапирой ещё раз — теперь в горло, с точностью, достойной врача или швеи-мастерицы. Снег обагрился новыми брызгами.

— Надо бы повнимательнее следить за безопасностью резиденции, наместник, — протянул Тэска, встряхивая рапиру. Кровь стекала с неё щедро, даже по-своему красиво — как молодое вино. Метель унималась, и теперь наместник видел матово-чёрные, спокойные глаза оборотня. — Сей юноша нанялся в помощники к твоему садовнику несколько дней назад. Я видел его — разгребал тут снег… Из мальчиков Р'тали, наверное. Твоя охрана никуда не годится. Наместник? Наместник, ты меня слышишь?

Он слышал, но боль не давала ответить.

* * *

После этого он так и не смог подняться. Слуги перенесли его в спальню — ослабленного короткой схваткой, задыхавшегося, в промокшей от снега одежде. Первым словом, которое сумел выговорить наместник — выплюнуть, будто комочек яда, — было слово «лекарство». Старая служанка, прибиравшаяся в его «особом» кабинете, со знанием дела выстроила на прикроватном столике ряд флаконов, баночек и коробочек с порошками. Хольда наспех поменяла простыни и растопила камин.

Собравшись с силами, наместник продиктовал секретарю письмо для градоправителя Меертона, перепоручил охрану резиденции Тэске и попросил его, собрав слуг в большом зале, допросить всех до единого, дабы выяснить, кем был «помощник садовника» и как проник в Академию. Жаль, что уже нельзя допросить его самого — ничего не выяснить о войске Иггита Р'тали…

Если, конечно, прямо сейчас в этих стенах нет других коронников. Если его же слуги, или стражники, или воины из гарнизона Академии не перешли на их сторону. В полулихорадочном состоянии наместнику мерещилось, что из-за каждой портьеры, из-за каждой кезоррианской картины или напольной вазы в коридорах могут выйти прислужники Р'тали. Выйти и захватить столицу изнутри.

Тэска удалился, и из-за двери наместник услышал, как он холодно приказывает закрыть все ставни, задвинуть портьеры, закрыть главный, боковой и чёрный входы в резиденцию, а всем стражникам вернуться на свои посты. Наместник зажмурился, глубоко и размеренно погружаясь в волны боли. Что ж, резиденция — да, по сути, и город — в надёжных руках.

Или в когтистых лапах?…

Наместник уснул — если это тяжёлое и горячее, полное бредовых видений забытье можно было назвать сном. Во сне боль тоже не покидала; бросало то в жар, то в озноб, горло раздирали хрипы. Вокруг ходили и шёпотом переговаривались слуги, стража, пару раз заходил плешивый секретарь; наместник видел их всех, как в тумане, и с трудом связывал одного с другим. Он принимал лекарства по обычному плану, но в удвоенных дозировках, и выпил, кажется, несколько графинов воды.

Он не знал, какой сейчас час и даже день, когда сознание вдруг снова просветлело, а предметы — полог над кроватью, шкаф, серое покрывало, трепещущий в камине огонь — обрели чёткость. Наместник выпростал из-под одеяла руку, чтобы смахнуть пот со лба; рука дрожала и плохо слушалась.

Похоже, и в самом деле пора.

Он велел Хольде позвать Тэску. Бывшая рабыня поклонилась (всё-таки в ноги уже не бросалась — постепенно привыкала к ти'аргским порядкам; так, глядишь, скоро начнёт пользоваться дешёвой пудрой, носить бусы с серёжками и почаще поднимать глаза), исчезла за дверью, и вскоре наместник услышал — хотя скорее почувствовал, чем услышал, — знакомые мягкие шаги.

— Не буду осведомляться о твоём самочувствии. Полагаю, это было бы слишком жестоко.

Наместник попытался улыбнуться.

— Жестоко? С каких пор это тебя останавливает?

Голос звучал, как чужой. Тэска хмыкнул.

— Того юношу звали Арон. Он пришёл в город один, и узнать пока удалось немногое. Возможно, местный. В кармане у него, правда, нашлась записка для некоего Келдара — а точно так же, по моим сведениям, зовут одного из главарей отрядов Р'тали. На другом клочке — «вернуть Бри шесть медяков». Возможно, Бри тоже один из них, но нам от этого мало проку. От твоего имени я приказал усилить караулы, особенно у тех ворот, что со стороны Меертона. Ты ведь не возражаешь, наместник?

Вторые Восточные ворота, или — в основном среди студентов и профессоров Академии — Ворота Философов. Наместник вздохнул.

— Не возражаю. Но мы всё равно не можем полностью закрыть въезд в город. Коронники проникнут внутрь в любой момент, если захотят.

— Стражники уже получили приказ не впускать людей с оружием, если это не рыцари, лорды, двуры или воины армий Ти'арга и Альсунга, — бесстрастному голосу Тэски подвывала вьюга снаружи. Наместник смотрел на его бледный профиль, на смешавшиеся чёрно-белые пряди — и впервые чувствовал нечто вроде пугливой нежности. Он спас ему жизнь. Он — может быть, самый опасный убийца в этой части мира. Зачем?… — А также — группы мужчин более десятка человек. Меры, конечно, слабые, но хотя бы что-то.

— Они верят тебе? — тихо спросил наместник, протягивая руку за снадобьем. Тэска поднял бровь. — Люди. Они верят, когда ты отдаёшь приказы от моего имени?

— Да, — чёрные глаза-провалы чуть сузились. — Ведь ты всё это время держал меня при себе. Я лишь пытаюсь слегка улучшить положение, ибо в целом оно, уж прости, близко к безнадёжности. Никто не мешает и не может помешать им ни осадить Меертон, ни явиться в Академию поодиночке. Они добрались досюда и напали на тебя — это уже многое значит… — Тэска помолчал, глядя в камин. Его стройная фигура в чёрном казалась слишком подтянутой, слишком юной для этой пропахшей лекарствами комнаты. Для комнаты, где умирает старый, уставший от всего и всех человек. Наместник снова закрыл глаза, чувствуя, как люди и дела утомили его — как хотел бы он просто остаться один, живя тихой, бережно укрываемой внутренней жизнью. Жаль, что и в последние часы нельзя это себе позволить. — Как писал один кезоррианский поэт, «холодная рука возлюбленной» в песне значит всё что угодно — от девичьего волнения до прихода смерти. Вот и в твоём случае, наместник, это покушение значит что угодно. От несчастливого совпадения до их нового плана.

— «Холодная рука возлюбленной»… — медленно повторил наместник, глотая горькую жидкость. Смерть — возлюбленная. Как верно сказано. — Я уже не встану, Тэска. Болезнь поглощает меня, — он подождал ответа, но оборотень молчал. — Я составил завещание — ты знаешь, какое. И хочу, чтобы подписал его. Мы уже это обсуждали.

Наместник боялся увидеть торжество в этих точёных, полных жестокого изящества чертах. Но оборотень сохранил невозмутимость.

— Завещание. Значит, сегодня?

Наместник слабо кивнул. Лекарство скользнуло в желудок, и он ждал момента, когда притихнет боль. Вдруг отчаянно захотелось взглянуть на часы — почему их нет поблизости?…

— Ты хочешь, чтобы я сделал это сегодня? — будто уточняя, ещё раз спросил Тэска. Он кивнул ещё раз.

— Сколько сейчас времени?

— Два часа до полуночи.

— Через три… нет, четыре часа, когда все уснут, приходи в мою лабораторию. Я попрошу перенести меня туда. Скажу, что со змеями мне лучше спится. Приходи.

— Со змеями, — тонкие губы дрогнули с непонятным выражением. — Остроумно… Ты вообще далеко не глуп, наместник. Пожалуй, мне довелось познакомиться только с одним человеком умнее тебя.

Неужели? От этой внезапной — первой — похвалы хотелось смеяться сквозь слёзы. То самое последнее утешение — святое право умирающего.

— И кем же он был? — почему-то наместник не сомневался, что это не Хавальд и не кто-нибудь из его двора.

— Его звали Альен. Мы познакомились в Кезорре, по твоим меркам — довольно давно. Лет тридцать назад или чуть меньше, — Тэска умолк, будто остановив себя. — Но это неважно. Подозреваю, что его уже нет живых.

Альен. Слегка старомодное имя — и очень ти'аргское. Что-то зашевелилось в наместнике от его звучания — что-то помимо боли. Слушая приглушённый гул вьюги, он пытался понять, но не понимал.

— А родовое имя? Ты знал его?

Тэска по-кошачьи повёл плечом.

— Знал, но какая теперь разница?… Говорю же: он был умнее тебя, наместник. Возможно, поэтому раньше тебя пожелал покинуть Обетованное.

* * *

Устроившись на подстилке с пуховой периной, наместник смотрел на змей снизу вверх. Непривычный ракурс — но по-своему привлекательный. В тусклом свечении масляной лампы ящики из стекла, где таились змеи, казались призрачными окошками, входами в другие миры — или глазами теряющего зрение человека. После ухода за слепым Дорвигом наместник обрёл славу знатока глазных болезней: многие двуры, лорды, богатые купцы обращались к нему — в то время ещё простому лекарю, — когда краски для них начинали тускнеть, а формы распадаться. Он навсегда запомнил этот особый взгляд — внимательный, старательно-цепкий и вместе с тем расплывчатый. Теперь свет, размыто вторгавшийся в грани стекла, создавал такое же ощущение.

Часть змей с шуршанием ползала по своим песчаным ложам, часть дремала, наслаждаясь покоем ночи. Наместник лежал в дальнем конце лаборатории, у стены — так что видел все стеллажи с ящиками, как на ладони. Две зеленовато-бурых змейки спали: каждая свернулась кольцами в своём углу. Влюблённая парочка. Самка недавно отложила яйца и зарыла кладку в песок; наместник следил за тем, чтобы несколько раз в день песок прогревался. Уж из леса Тверси, что под Академией, тоже затих: он был стар и, как и сам наместник, устал от жизни. Чёрная феорнская гадюка, которую когда-то поймали на севере маленького королевства по личному заказу наместника, по праву занимала самый просторный ящик. Больше локтя длиной, покрытая глянцевитыми чешуйками, она вальяжно переползала с песка на высаженную за стеклом траву и обратно; наместник вот уже около двух часов наблюдал, с какой удивительной плавностью она извивается — словно чёрная шёлковая тесьма. Время от времени из пасти показывался тонкий раздвоенный язык: гадюка была не голодна, но по привычке и из осторожности пробовала воздух на вкус, ощущая присутствие человека.

Однако для себя наместник приберёг другую змею. Свою золотую любимицу из пустыни за океаном. Ту самую, что при движении не извивалась и не сокращалась кольчато, а хитроумными зигзагами-рывками бросалась вперёд; порой казалось, что она не ползёт, а летит, едва касаясь земли.

Как драконы из легенд.

Она тоже спала на песке, издали напоминая струйку расплавленного золота. Наместник вспомнил, как называл её миншийский торговец диковинками, по счастливой случайности задержавшийся в Академии. Убийцей.

Конечно, он подумал о Тэске. И улыбнулся.

Забавно. Тогда он ещё не знал оборотня — но это вновь наводит на мысль о роли случая, об обилии жутких совпадений, которые каждый день строят жизнь и которых не замечают люди. Ещё одно «а если бы не, то…» Оборачиваясь назад, наместник всё чаще видел, как немыслимо важны такие совпадения — и как мало зависят от воли смертных.

Но сейчас он не хотел перебирать эти «если бы не», эти равнодушные цепочки фактов. Если бы он не стал наместником Ти'арга, если бы Риарт Каннерти не поднял друзей на мятеж, если бы королева Хелт двадцать лет назад не захватила Академию… Но всё так, как есть: одно звено порождает другое. Ничего не исправить.

Если бы Тэска не оказался в саду днём, он сейчас не любовался бы змеями. За это наместник был ему благодарен. Ещё пара счастливых часов.

Счастливых?… Чуть изумлённо он прислушался к себе и понял: да, это правда. Здесь, в сосредоточенной тишине, наедине с собой, сверкающей чешуёй и светом, он был счастлив. Он делал именно то, что хотел и что считал нужным сейчас, а право на это — поразительно редкая ценность. Он знал, что многие осудили бы его за такое счастье — «в скорлупе», среди змей и безмолвия, без людей и обязанностей правителя, — но был счастлив вопреки воображаемому осуждению. Наместник наконец-то был там, где желал быть, и предавался тому, к чему так тянулся душой; даже боль больше не мешала ему. Он вкушал покой и свободу.

Его звали Велдакир.

Незапертая дверь в лабораторию тихо скрипнула. Вошёл Тэска. Наместник улыбнулся ему.

— Давно… тебя жду.

Слова выталкивались из груди с трудом, будто сгустки чего-то жгучего. Прислушиваясь к своему дыханию, наместник различал хрипы и бульканье; говорить было трудно даже в те мгновения, когда боль притихала. Он хорошо знал, что это значит: щупальца болезни достигли лёгкого. То есть осталось несколько дней. Может быть, пара недель — при великой благосклонности случая (хотя о какой благосклонности речь, если совсем скоро это превратилось бы в агонию — затянутую, мучительно-скучную, знакомую ему до мелочей?…) Точнее, оставалось бы — если бы он не подвёл к тому, что скоро произойдёт. К тому, чего он так давно жаждет.

К последнему шагу на пути к свободе. К последним минутам в исполненной боли серости.

Он хотел, чтобы именно Тэска принёс ему это освобождение. И немного надеялся, что оборотень тоже этого хочет.

Глаза Тэски — два отполированных чёрных камня, созданных невесть для каких обрядов невесть каким порочным колдовством, — обежали ящики со змеями и надолго задержались лишь там, где и должны были — на золотой красавице с запада. Он не улыбнулся, но — как всегда, хищно-плавным движением — склонил голову набок.

— Богатая коллекция, наместник. Мне попадались такие же в Лэфлиенне — на равнинах к северу от Пустыни Смерти, если не ошибаюсь… Вот, значит, как ты воплощал свои одинокие страсти? Собирая змей?

Если бы Тэска сказал это всерьёз (в чём наместник сомневался), это стало бы ошибкой. У него не было страстей. Когда-то близка к ним была медицина, потом — долг перед Ти'аргом; но оба костерка давно отгорели. Остались лишь пепел и дым.

И боль. И монотонное, всеохватное чувство хода времени. Того, как его жернова перемалывают день за днём, неделю за неделей — и ничего не меняется.

Змеи были похожи на это равнодушие времени. Возможно, поэтому их холодная, мудрая красота так притягивала его.

Поэтому — а не только из-за ядов.

Наместник был бы не против напоследок побеседовать с Тэской, обсудить змей — но не хватало сил и дыхания. Временами сознание мутилось от боли, и тогда он жадно хотел только одного — знать, который час. Шептать кому-нибудь (почему он сейчас один?…) — сдавленно, одними губами: время, время, время? И высчитывать, скоро ли взойдёт солнце — успеет ли он ещё раз обжечь взгляд об его лучи.

Но никого не было с ним рядом, и окон в лаборатории тоже не было. Он мог говорить только со змеями и обжигать взгляд только о тонкий, медленно приближающийся — медленно, как во сне, — силуэт Тэски. Белая, идеально выглаженная рубашка, даже отсюда пахнущая чистотой, чёрная безрукавка, чёрные угли глаз…

Почему он не превращается и не достаёт оружие? Зачем тянет?

Наместник вдруг понял, зачем. Он ведь не сделал главного, старый осёл… Он кивнул на стол, где при свете лампы тускло серебрились медицинские инструменты. Среди них лежал свиток с его личной подписью и гербовой печатью Ти'арга. Хорошо, что он подготовил завещание заранее, хотя и понятия не имел, что всё случится уже сегодня.

Ещё утром — не знал. Строил планы, думал о Меертоне… Забавно.

Тэска шагнул к столу и развернул свиток. В длинных изящных пальцах желтоватая бумага выгядела грубо — как растерзанная добыча в когтях сокола-охотника. Но так уж устроена жизнь: красота в соседстве со смертью.

Наместник лишь недавно начал понимать, как отчаянно его всегда влекло к этой красоте. Как он рвался к ней — огненной, безумной, нелогичной — сквозь тусклую упорядоченность будней, как радовалось что-то внутри него, когда она огромным, необъяснимым вихрем подхватывала и несла его — и он не знал, куда. Часть его желала, чтобы в Ти'арг вернулась магия: мысли об этом всё чаще терзали его.

Дальше — больше. Часть его одобряла продолжение Великой войны.

Он подавлял эту часть, душил её долгом и здравым смыслом, но не убил до конца.

Эта часть, собственно, и стояла сейчас перед ним, бегло читая свиток и улыбаясь острыми уголками губ.

— «Будучи в здравом уме и трезвой памяти, отвечая за свои действия перед четырьмя богами Обетованного и перед подданными королевства Альсунг, я объявляю своим наследником и преемником Тэску с западного материка. Пусть после моей смерти он станет владетелем и хранителем наместничества Ти'арг — до своей смерти или до тех пор, пока не сложит с себя полномочия», — Тэска вздохнул, не глядя на него. — В здравом ли? В трезвом? Надеюсь, ты действительно осознаёшь, что делаешь, наместник. Ты отдаёшь Ти'арг мне, Двуликому-убийце, — Тэска коснулся его взглядом — без насмешки, даже с каким-то затаённым сочувствием. Наместник вдруг заметил, что он пришёл без рапиры. Кинжал?… — Захотелось побезумствовать на склоне лет?

Побезумствовать? О нет. Наместник был убеждён, что совершает один из самых разумных и взвешенных поступков в своей жизни. Что никогда не нашёл бы правителя лучше, чем Тэска — мудрее, опытнее, осмотрительнее… Безжалостнее. Что Тэска сможет подарить Ти'аргу то, что не смог он сам.

Свободу от Хавальда. Магию. Подлинные процветание и могущество, а не жалкую их подделку.

Наместник был уверен, что всё это так — но не мог ответить. Поэтому просто покачал головой.

— Веришь, что мне удастся разбить коронников? — Тэска неторопливо свернул свиток и помолчал. В тишине было слышно, как песок шуршит под беспокойной чёрной гадюкой. — Что ж, возможно. Но что потом, наместник? Хавальд ненавидит магию, а она у меня в крови. Боюсь, мы с ним не поладим.

Хавальд боится тебя, — попытался одним взглядом выразить наместник. Он не пойдёт против тебя, и магия вернётся без лишних жертв. В этом вся суть.

Глаза Тэски под чёрно-белыми прядями чёлки нырнули в зрачки наместника. Он отложил свиток и шагнул к подстилке.

— Тхэласса Си Аддульман. Так звучит моё имя на твоём языке, наместник.

Тхэласса… Будто свист ветра в ночном заснеженном лесу. Куда точнее, чем «Тэска». Хавальд всё-таки очень исказил его имя.

В последнее время наместник думал, что такие, как он, подобны заразной хвори: искажают всё, до чего дотягиваются.

— Исправь, — беззвучно выдавил он. Раскалывающая на куски боль опять затопила сознание; наместник прикусил губу. — Исправь, если хочешь.

— Не стоит, — оборотень хмыкнул, наклоняясь к нему. — В Академии меня знают под этим именем, пусть так и останется… Раз я буду править людьми, решать людям. Я слишком люблю их, чтобы навязывать свою волю, — это внезапное признание удивило наместника. Тхэласса отстранённо смотрел на его бледное, блестящее от испарины лицо. — Но всё же ты странный человек, наместник. Я давно догадался, что ты задумал нечто подобное, но, честно говоря, не предполагал, что у тебя хватит решимости довести до конца… Ты очень странный человек.

Ничего странного, хотел бы ответить наместник. Наоборот — зауряднее некуда.

Но в каком-то смысле — очень глубоко — это мнение полубарса ему польстило.

— Я хотел сообщить тебе ещё одну новость, — помолчав, сказал Тхэласса. — Вечером доставили письмо от твоих осведомителей из Хаэдрана. Там видели нескольких Отражений. Твои люди думают, что они собирают какие-то сведения, а не просто ищут учеников… Якобы крутятся вокруг ратуши и выглядят подозрительно.

Отражения… Что ж, возможно, они тоже чувствуют это. Ощущают приход перемен через свои зачарованные зеркала. Наместник был виноват перед ними — как виноват перед магией в целом. Перед свободой. Перед Ти'аргом.

Перед любовью. Ведь он никогда не любил.

А Тхэласса любит людей. Наверное, поэтому им было так непросто понять друг друга. Причудливо сходящиеся противоположности.

Интересно, тот Альен, которого упомянул оборотень — тот, кто спустя столько лет не стёрся из его памяти, — был магом?… Почему-то наместнику упорно казалось, что да.

Он качнул головой, показывая, что это уже не заботит его. Какие бы цели ни привели Отражений в Ти'арг — хоть сговор с коронниками, хоть поиск волшебников-учеников, — он не хотел их преследовать. Он и так слишком долго заставлял шиповник цвести в ту пору, когда тому полагается алеть ягодами. Хватит насилия.

— Сейчас, — вышептал наместник — вновь одними губами, — глядя в мраморные, овеянные древней магией черты. Черты, которые спустя миг могли покрыться густой чёрно-белой шерстью, изменить форму, как меняет её вещество под руками химика — или любая материя по воле чародея. Как высокое, взлелеянное в сердце чувство превращается в привычную обыденность, толкая к отчаянию и греху. Как жизнь становится смертью. Просто и естественно. — Тхэласса. Пожалуйста.

Оборотень прикрыл глаза; в их матовой черноте отражался огонёк лампы, преломляемый прозрачными гранями ящиков. Лицо его просветлело: ещё больше похож на доброго духа, ибо человек не может быть столь прекрасен. На доброго духа, в чьей крови — Хаос.

На доброго духа, приносящего избавление. В Ледяном Чертоге он вышел из темноты клетки, чтобы изменить жизнь наместника; в саду вышел из метели, чтобы спасти его; а теперь — из света, чтобы за руку вывести его на свободу.

Наместник почувствовал, что по щекам — вдоль канавок-морщин — катятся слёзы, и впервые в жизни это не вызывало стыд. Прошло то время, когда он считал любые слёзы слабостью. Прошло время, когда он был рабом.

Он ждал укола в сердце или зубов у горла. Он был готов ко всему — и всё мог принять с благодарностью, ибо боль просачивалась глубже, пресекая дыхание. Но вместо этого Тхэласса на миг отошёл к одному из ящиков; затуманенным болью слухом наместник уловил стук стеклянной крышки. А потом перед ним появилась узкая золотая мордочка с вертикальными щелями зрачков.

Он смотрел на змею, на её тонкое золотое тельце, переливающееся под светом, словно творение искусного ювелира. А змея смотрела на него — как и Тхэласса, без всякого выражения. Ленточкой мелькнул раздвоенный язык; тихий звук — то ли свист, то ли шипение — вторил кровавым хрипам в горле наместника, его надсадно колотящемуся сердцу. Тхэласса бережно, даже ласково, приложил ладонь к его шее.

— Сайкха, — произнёс он на языке, которого наместник не знал — на языке тех, в чьём теле живут две души. — Кусай.

Прохладная шершавая чешуя скользнула по коже наместника; он хватал ртом воздух, ожидая боли — сердце слабело, лёгкое распадалось, — но почти ничего не почувствовал. Две крошечных ранки-точки — вот и всё, что завтра найдут на теле. Сбежала змея: несчастный случай в лаборатории.

Он задышал ровнее, когда понял это. Покой снизошёл на него чернотой и золотом — беспредельный, подобно ночным небесам. Перед наместником лежало всё Мироздание, тысячи тысяч его дорог.

Он был свободен.

ГЛАВА XLIV

Западный материк (Лэфлиенн). Лес Эсаллар у гор Райль

Фарис-Энт вошёл под купол листвы, и мир вокруг стал зелёным, точно виделся изнутри огромного изумруда. В листьях прихотливо дрожал и преломлялся свет; деревья обдавали тенью и свежестью. Они росли так плотно, что почти выстраивались в стену — и по этой стене уютно, по-домашнему сползал плющ. С плющом сплетались другие ползучие побеги: их мясистые глянцевитые стебли оплетали стволы до самых корней. Лес Эсаллар был спокоен: высился, как и века назад, под ясным солнцем, в окаймлённой горами чаше долины. Даже здесь, в сердце леса, слышался глухой грохот водопада и весёлый говорок пересекающей долину реки — будто двое кентавров, старик и мальчишка, обсуждают ливень в сезон дождей или спорят, всех ли овец мальчик пригнал в садалак.

Ещё Фарис-Энт слышал перекличку птиц и тихую возню насекомых. Мимо пролетела, трепеща прозрачными крыльями, пучеглазая стрекоза — должно быть, от родника, что бьёт неподалёку… Лес кишел звуками, но его главные обитатели — драконы — сейчас не давали о себе знать. Должно быть, потому, что уже получили главное: увели для переговоров Уну Тоури, человека-толмача с рисунками на руках, острослова-Двуликого, к которому так и липнут всяческие беды и увечья (кентавры гуникар сказали бы, неодобрительно качая головами: у него кривой Гирдиш), и того, кого эти трое называют лордом Ривэном — человека с лёгким нравом и взглядом, полным печальной зрелости. Несмотря на обильные шутки и забавную подвижность, Фарис сразу уловил в нём задатки философа: у кентавров на это чутьё. Если лорд Ривэн не сойдёт со своего пути Гирдиш, то скоро станет настоящим мыслителем — тем, кто способен понять и принять мир таким, каков он есть, без жалоб на его несовершенство и трудности. С Уной, конечно, отправился и серебристый Эсалтарре, удостоивший её своей привязанности. Малыш Тим, наглядевшись на драконов, ушёл бродить по лесу: похоже, он всё ещё не мог отойти от восхищения перед атури-медведицей — то бормотал стишки и считалки о медведях себе под нос, то щелчками пальчиков творил цветы и монетки, — и не был настроен на серьёзные переговоры.

Сам же Фарис-Энт пришёл сюда, чтобы встретиться с Возлюбленной. Он выполнил свой долг — привёл в Эсаллар людей — и заслужил хотя бы несколько мгновений блаженства. Пусть оно продлится недолго, пусть его вечная жажда не получит утоления — он будет счастлив уже оттого, что увидит Её и поговорит с Ней.

Фарис знал, что так будет.

Древесные драконы появились сразу, едва они спустились в долину, покинув пещеру Бергарот. Зелёно-бурые стремительные тела, гибкие хвосты, крылья, обросшие мхом и травинками, рваными движениями закружились вокруг, заключая путников в кокон древесного вихря. Фарис мысленно говорил с ними и видел, что Уна — девушка с особой, непостижимой для него магией — тоже понимает их и способна ответить. Он даже не заметил толком, как она скрылась за деревьями вместе с группой молодых Эсалтарре и громадным, медлительным старейшиной, чью грудь и живот покрывал панцирь коры, — скрылась, чтобы наконец-то выяснить, какой Гирдиш подарили ей звёзды. Уна была бледна и серьёзна; видимо, разговор с атури-медведицей придал ей решимости.

Однако, признаться, ни её судьба, ни судьбы её друзей и отца не занимали Фариса-Энта так, как слабый шанс на встречу с Возлюбленной. Он понимал, что это безнравственно (с большинства точек зрения), но ничего не мог изменить.

Он вздохнул. Он давно почувствовал Её присутствие, но не решался заговорить. Она уже здесь, где-то меж ветвей. Ждёт.

ЗДРАВСТВУЙ, ФАРИС.

Голос в его сознании — оглушительно-громкий, но нежный рёв. Единственный в Обетованном голос. Он ни с чем не мог его спутать, ибо каждый звук вызывал дрожь — смешную, от холки до копыт. Не наигранную.

Так нельзя? Возможно. Ему давно было всё равно.

«Здравствуй, Возлюбленная».

Кентавр преклонил колени, и мох мягко спружинил под его тяжестью. В листве что-то шевельнулось — мелкое, неуловимое. Фарис-Энт пока не присматривался: жаждал продлить это мгновение. Миг встречи, миг узнавания Её — есть ли в мире что-то более дивное?… И дело не в зелёно-золотой чешуе, не в прекрасной гибкой плоти, не в крыльях, сливающихся с чащей. Тело Возлюбленной — тоже её часть, конечно, но не её суть. Не вся она.

Вся она — его боль и смысл. Его путь. Его Гирдиш.

Йарлионн, дочь Тианы и Нермендевра из леса Тан Эсаллар. Возлюбленная.

Фарис уже не помнил, когда видел её в последний раз. «Давно, очень давно», как выражается бессмертная Бергарот. Но не так уж это и важно. Ведь Возлюбленная всегда с ним — днём и ночью, в степи и в лесу, в здоровье и хвори. Блаженство быть с нею рядом освещало его, и он тонул в зелёном сиянии. Не страсть, но покой охватывал его здесь — так что насмешки садалака напрасны. Нет ничего грубого, недопустимого в его любви.

Нет ничего, кроме того, что должно быть.

ТЫ ПРИВЁЛ К НАМ ГОСТЕЙ.

— Да, — вздохнул Фарис-Энт. Он чувствовал насмешливое недовольство, исходившее от Возлюбленной — насмешливое, но не гневное. В любом случае, меньше всего на свете он хотел расстроить её. — Гостей издалека. Им сказали, что твои братья и сёстры знают, как вернуть в Обетованное странника по мирам.

СТРАННИКА, — Возлюбленная шевельнулась в ложе из ветвей, и изумрудный блеск чешуи обжёг глаза Фарису-Энту, — ИЛИ ПОВЕЛИТЕЛЯ ХАОСА? ТЫ КЛЯЛСЯ БЫТЬ СО МНОЙ ЧЕСТНЫМ.

Фарис-Энт склонил голову. Сердце его забилось — часто, как у ребёнка; от пота засаднили царапины, нанесённые красной женщиной-лисицей. Подумать только: Возлюбленная помнит клятву, которую он принёс уже несколько солнечных циклов назад. Возлюбленная помнит вообще всё — вплоть до того, западный или восточный дул ветер в тот момент, когда она, поймав кролика, задумалась о смысле жизни… Иногда его всё ещё это пугало.

Непросто привыкнуть к памяти Эсалтарре. Не проще, чем к их красоте.

— Я держу свою клятву.

И КАК ЗВУЧИТ ЕГО ИМЯ? — золотистые когти скользнули по древесине, не издав не звука; на миг Фарис-Энт, замерев, увидел нити плюща, вившиеся прямо из-под чешуек. — ХОЧУ УЗНАТЬ ОТ ТЕБЯ, ИБО МОЙ БРАТ, ГОВОРЯЩИЙ СЕЙЧАС С ДЕВУШКОЙ С ВОСТОКА, СКРЫЛ ОТ МЕНЯ СВОИ ПОМЫСЛЫ. ОН ПОКА НЕ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЯ. НИКТО ИЗ НАС НЕ ПРИНЯЛ.

— Но ты выслушала девушку с востока? — спросил Фарис. Ему было интересно суждение Возлюбленной: она безошибочно определяла, кому можно и нельзя доверять. Ей никогда не нравились, скажем, боуги и Двуликие, побывавшее в союзе с тауриллиан: Возлюбленная говорила, что их души источают смрад срубленной, насильственно убитой древесины. Запах смерти. Сам Фарис-Энт не чуял его, но спорить не собирался.

ВЫСЛУШАЛА. ОНА МНЕ НРАВИТСЯ, ХОТЬ И БОЛЬНА СВОЕЙ СИЛОЙ, — очередное определение, к которому нечего добавить… Фарис мысленно пообещал, что попытается использовать его в одном из переводов. Возлюбленная сдвинула переднюю лапу вниз по стволу, и теперь он видел прихотливый узор зелёного и золотого на её чешуе. — И, КРОМЕ ТОГО, ЕЁ ВЫБРАЛ ОДИН ИЗ НАС. ЮНОША, ДЫШАШИЙ ПАРОМ. Я ЗНАКОМА С ЕГО МАТЕРЬЮ, ХРАБРОЙ РАНТАИВАЛЬ СЕРЕБРЯНЫЙ РЁВ.

— И это довод в пользу? — осторожно спросил Фарис, стараясь высмотреть глаза Возлюбленной. Тщетно: она сливалась с листвой — так, будто вовсе не существовала сама по себе, вне леса. Будто он сошёл с ума и говорит с пустотой (в этом случае, о Порядок, все смеющиеся над ним в садалаке правы)… — Ей и её спутникам нужна помощь.

ЗНАЮ. ТЕМНОТА ЕЁ КРОВИ ГОВОРИТ РАНЬШЕ СЛОВ, — где-то в листве Возлюбленная шевельнула хвостом, и Фарис-Энт всем телом ощутил это простое движение. — СОВЕРШЕННАЯ ТЕМНОТА… ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДУМАЛ, ЧТО МЫ СОГЛАСИМСЯ ВЕРНУТЬ ЕЁ ОТЦА? ТЫ РАССЧИТЫВАЛ НА ЭТО, КОГДА ШЁЛ В НАШ ЛЕС, ФАРИС? Я ХОЧУ ПОНЯТЬ.

Фарис-Энт опустил голову. Он и сам сомневался, что поступил правильно, но знал, что в любом случае отправился бы в это путешествие. Он никогда не мог устоять перед соблазном увидеть Возлюбленную.

Не мог и не должен был.

— Эта девушка хочет вернуть своего отца и верит, что он может спасти её страну. Она страдает. Мне стало жаль её, и я решил помочь.

ДА, НО ДУМАЛ ЛИ ТЫ О ЦЕНЕ СВОЕГО МИЛОСЕРДИЯ? — в мелодичном голосе Возлюбленной зазвучали нотки строгости. По сетке плюща проскользнула маленькая неприметная змейка. — ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПЕРЕД ОБЕТОВАННЫМ? КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО СЛУЧИТСЯ, ЕСЛИ ЕЁ ОТЕЦ ВЕРНЁТСЯ В НАШ МИР?

— Не знаю, — покаялся Фарис, глядя в мох под копытами. — Но я надеялся, что знаете вы. Ты, твои братья и сёстры. Вы свободны в своём решении, как и всегда.

Возлюбленная уцепилась когтями за толстый ползучий побег и мгновенно, как молния, перепорхнула на другое дерево — ближе к Фарису. Теперь он ещё острее ощущал на себе её изучающий взгляд, а не до конца зажившие шрамы ещё сильнее саднили от пота.

НИКОМУ НЕ ДАНО ЗНАТЬ БУДУЩЕЕ. СЛИШКОМ МНОГО СЛУЧАЙНОСТЕЙ СТРОИТ ЕГО. СЛИШКОМ МНОГО ЖЕЛАНИЙ, НАДЕЖД, КАПРИЗОВ… СИЛЬНЫХ И СЛАБЫХ ВОЛЬ. Я НЕ ЗНАЮ, ПОРОЧЕН ЛИ ПОВЕЛИТЕЛЬ САМ ПО СЕБЕ, НО СИЛЫ, ВЕДУЩИЕ ЕГО, ОПАСНЫ ДЛЯ ОБЕТОВАННОГО. МНЕ ТРУДНО ПОСТИЧЬ, КАК СМЕРТНЫЙ СПОСОБЕН ВЫНОСИТЬ ИХ В СВОЁМ СОЗНАНИИ И СВОЕЙ ПЛОТИ. ВОПРОС В ТОМ, МОЖЕТ ЛИ ОН УДЕРЖИВАТЬ ИХ.

Хвост Возлюбленной, мерцающий зелёным и золотым, мерно покачивался из стороны в сторону. Фарис-Энт смотрел на бархатистые травинки, прораставшие сквозь её тело. Бархатистые, конечно, только на вид: ни разу в жизни он не дерзнул дотронуться до Возлюбленной… Древесные драконы так сливаются с лесом, что в старости и впрямь образуют с ним одно целое; к этому состоянию уже близок старейшина — плотно обросший корой дед Йарлионн и предок всех её крылатых собратьев в лесу Эсаллар. А потом становятся его частью. Не умирают, а растворяются в вечной зелени, прелом воздухе, прохладе таинственных теней.

Фарис-Энт не хотел думать о том дне, когда то же самое ждёт Возлюбленную. Наверное, это случится спустя много веков после его собственной смерти. Наверное — и слава Порядку.

— Ты не знаешь, порочен ли отец Уны… Несмотря на то, что он, говорят, чуть не помог тауриллиан? Поступи он так, все мы сейчас были бы их рабами. Даже… Даже вы.

Возлюбленная не то чихнула, не то смешливо фыркнула — над головой Фариса закачались ветви; он спрятал улыбку.

ТРУДНО ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЯ РАБЫНЕЙ… НО ОН НЕ ПОМОГ ИМ, ФАРИС. НУЖНО ОЦЕНИВАТЬ ИТОГ СОБЫТИЯ, А НЕ ПРИВЕДШИЕ К НЕМУ КОЛЕБАНИЯ.

Фарис всегда думал, что Возлюбленная мудра и обладает безукоризненным нравственным чутьём — чистым и свежим, как лес, в котором охотится; но сейчас он не знал, права ли она полностью.

Разумеется, она может быть неправой — ведь она живое существо с яркой и порывистой душой, и душа в ней сильнее ума мыслителя. Фарис принимал это с тем же восторгом, что и всё прочее в ней: холодное, математически-стерильное совершенство обратило бы Возлюбленную в подобие тауриллиан.

МОЖНО НАГОВОРИТЬ МНОЖЕСТВО КРАСИВЫХ СЛОВ, — продолжала Возлюбленная, — И НИЧЕГО НЕ СДЕЛАТЬ, КАК ЧАЩЕ ВСЕГО И ПОСТУПАЮТ ДВУНОГИЕ. КАК ПОСТУПАЛИ ТАУРИЛЛИАН: ОБЕЩАЯ ВСЕМ БЛАГО, НА САМОМ ДЕЛЕ ОНИ ЖЕЛАЛИ ЕГО ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ. ОНИ НАСЛАЖДАЛИСЬ ЖИЗНЬЮ, РАСПЛАЧИВАЯСЬ ЖИЗНЯМИ ДРУГИХ — ТАК, СЛОВНО ОБЕТОВАННОЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ИМ ОДНИМ, СЛОВНО НЕ НУЖНО БОЯТЬСЯ ВОЗМЕЗДИЯ… НО ВСЕ ПОЛУЧАЮТ ТО, ЧТО ЗАСЛУЖИВАЮТ, — эти слова, неожиданно жестокие в устах Возлюбленной, на несколько минут повергли Фариса в задумчивость. То, что заслуживают… Всегда ли это так и правильно ли это? — И ВОЗМЕЗДИЕ ИМ ПРИНЁС ПОВЕЛИТЕЛЬ. ПОТОМУ МОИ БРАТЬЯ И НЕ ЗНАЮТ, ДОЛЖНЫ ЛИ МЫ ВИДЕТЬ В НЁМ ВРАГА. ОН ВЕДЬ ИЗГНАЛ КУДА БОЛЕЕ СТРАШНОЕ ЗЛО — ЗЛО УРАВНЕНИЯ, ПОДЧИНЕНИЯ ПОД НАЛЁТОМ КРАСОТЫ И ОБЕЩАННЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ… ТАУРИЛЛИАН УМЕЛИ ОЧАРОВЫВАТЬ, РАССУЖДАЯ О ВСЕОБЩЕМ МИРЕ, РАВЕНСТВЕ И ПРОЦВЕТАНИИ. ТЫ НЕ НАХОДИШЬ, ФАРИС?

Он снова вздохнул; похоже, это начинает входить в глупую привычку… Жаль, что цветы, сорванные для Возлюбленной, всё-таки завяли в пути. Раньше Фарис никогда не являлся к ней с пустыми руками.

— Тауриллиан были злом, не отрицаю. Но и кара, на которую обрёк их Повелитель, далека от милосердия… Он отлучил их от Обетованного, навсегда отрезал от родного мира — как от плода отрезают гнилую часть. Без жалости. Где они теперь? Чем стали их души на просторах Мироздания? Никому не ведомо. Если и нужно бояться силы Повелителя, то, мне кажется, из-за этого.

НЕ МОГУ СОГЛАСИТЬСЯ С ТОБОЙ, ФАРИС, — он наконец-то заметил тонкие огнистые штрихи зрачков Йарлионн — у древесных драконов они были не чёрными, а янтарно-жёлтыми. Словно под мирным зелёным склоном — радужкой — клокочет лава. — ИНОГДА ЖЕСТОКОСТЬ ОПРАВДАННА. ИНОГДА ЛИШЬ НАСИЛИЕ ПОБЕЖДАЕТ НАСИЛИЕ.

— Надеюсь, не всегда, — выдавил он. — Эта девушка, Уна, просто поговорила с Двуликими к югу отсюда, возле нашей стоянки, и они поклялись прекратить набеги. Мы уладили это, не развязывая войну.

В ТАКОМ СЛУЧАЕ ОНА СОТВОРИЛА ЧУДО. ЭТО СКОРЕЕ РЕДЧАЙШЕЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ, ЧЕМ ПРАВИЛО, — с сочувствием, но твёрдо проговорила Возлюбленная. Зелёный силуэт кого-то из её братьев прочертил небо над переплетением ветвей; Фарис смотрел, как дракон, растянув крылья по волне ветра, летит к хребту — быть может, присмотрев горную козу на ужин. Отсюда он казался крошечным, с ноготь; всё же какая головокружительная высота… Фарис жалел о том, что никогда не увидит мир так, как видит его Возлюбленная — с небес, — а порой, наоборот, радовался этому. Мысль о полёте пугала его не меньше, чем мысль об «оправданной жестокости». — И С ТАУРИЛЛИАН ТАК БЫ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ. НИЧТО НЕ УВЕЛО БЫ ИХ С НАМЕЧЕННОГО ПУТИ. ОНИ ЗАБОТИЛИСЬ ТОЛЬКО О СЕБЕ — И ПОЛУЧИЛИ ПО ЗАСЛУГАМ. В ЭТОМ СМЫСЛЕ Я ОДОБРЯЮ ПОВЕЛИТЕЛЯ. ОН РЕШИЛСЯ.

— Но он не…

СЛОВА НИЧЕГО НЕ МЕНЯЮТ К ЛУЧШЕМУ. МЕНЯЮТ ПОСТУПКИ.

Возлюбленная уловила робкое возражение Фариса — «он не попробовал другие пути, другие развилки Гирдиш» — ещё в мыслях, раньше, чем тот успел его озвучить. Щёки предательски вспыхнули. Фарис давно понял, что Возлюбленная не доверяет словам — написанным или сказанным. Даже словам древних мудрецов, которые он так бережно переводил и хранил на глади табличек. Пожалуй, это их различие было существеннее многих других: сам он мыслил словами, жил словами и был убеждён, что всё Мироздание на них держится.

— Ты права. Наверное, бесполезно было переубеждать их… Но значит ли всё это, что ты не против его возвращения? Ты будто защищаешь Повелителя — вопреки его силе. Примерно так же говорила и Бергарот.

Возлюбленная долго молчала. Фарис уже отчаялся получить ответ, когда услышал в шорохе листвы её вздох — особый вздох, в язычках зелёного пламени и струйках дыма.

НЕ ЗАЩИЩАЮ. Я ЛИШЬ СЧИТАЮ ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЗМОЖНЫМ И СПРАВЕДЛИВЫМ ДЕЛОМ… ХОТЬ И БОЮСЬ ЕГО. МЫ ПРИМЕМ РЕШЕНИЕ ВСЕ ВМЕСТЕ. Я УЖЕ СЛЫШУ МЫСЛИ БРАТЬЕВ. МЫ ОБЪЯВИМ ВСЁ В НАШЕМ ХРАМЕ, НА ЗАКАТЕ, СЕГОДНЯ ЖЕ.

* * *

«Своим храмом» драконы Эсаллара называли руины древнего храма тауриллиан. Когда-то — в ту эпоху, когда лес не разросся в этих краях столь властно, — здесь стоял один из городов бессмертных чародеев. Теперь его останки, точно каменные кости, то тут, то там попадались в тёмно-зелёной глуби леса. Фариса они всегда наводили на печальные мысли — о том, как легко и беспощадно время уничтожило и этот город, и всю жизнь тауриллиан. Целиком.

Что-то злорадное, даже глумливое было в этих развалинах — в поваленных колоннах, обвитых плющом, в изъеденных дождями и насекомыми пористых стенах, в остатках красноватых, желтоватых или белых лестниц, домов, открытых портиков… Иногда попадалась искусная полустёртая резьба, а ещё — следы сползшей краски. Тауриллиан с одинаковым мастерством создавали фрески и руками, и магией; однажды Фарис увидел втоптанную в землю плитку, на которой с удивительной точностью, правдоподобно до каждой мышцы, были изображены беседующие кентавры. Их гнедые, вороные и чалые шкуры блестели под невидимым солнцем, в курчавых бородах был прорисован каждый волосок. Стряхнув землю и налёт мха с плитки, Фарис долго рассматривал её, но потом оставил в лесу. Его не поняли бы в садалаке, если бы он притащил туда образец искусства тауриллиан. Особенно долго возмущался бы старец Паретий.

Больше всего его изумляло то, что посреди леса сохранились и остовы бытовых построек: помимо колонн храмов или круглых площадок непонятного предназначения (для магических поединков?…), вполне можно было встретить развалины лавочек с узкими окошками и каменными прилавками, высокие круглые печи, от которых словно ещё вчера пахло хлебом, сливы для воды и углубления фонтанчиков из купален. Как-то раз Возлюбленная показала ему место, похожее на кузницу агха (точнее, на то, как она, по представлениям Фариса, должна была выглядеть): бесформенное нечто, напоминающее наковальню, огрызки стен и каменных полочек, изъеденные ржавчиной инструменты на земле… Впрочем, тут нет ничего странного: в своих владениях тауриллиан привечали всех, и в эпоху их могущества — до возвышения людей и пленения бессмертных на лоскутке земли за Пустыней — среди мрамора и песчаника их городов на равных звучали наречия агхов и боуги, кентавров и Двуликих, крылатых майтэ и даже русалок (главным образом — в приморских или приозёрных селениях).

И, конечно, драконов. Сородичи Йарлионн сохранили много преданий о том, с каким вниманием и почтением относились к ним тауриллиан, не препятствуя их охоте и иногда — без настойчивости — приглашая в гости. Порой Фарис пытался представить себе, как над многоязыкой суетой широких улиц и лавок, над громадами дворцов тауриллиан, над их ароматными винами, нежными тканями, купальнями в камнях и позолоте бились широкие кожистые крылья — алые, серебристые, а самое главное — зелёные. Уже от воображаемого зрелища на миг захватывало дыхание.

Магия исполняла за тауриллиан почти все повседневные дела, но они любили окружать себя красотой и удобством. В степях Фарис тоже нередко встречал развалины их поселений и всегда ощущал одно и то же: здесь жили создания, умевшие наслаждаться жизнью и обладавшие тонким умом. Как бы он ни был убеждён в порочности тауриллиан, это его восхищало.

Однако главный город тауриллиан — тот, что уже много веков, после их пленения, величали Молчаливым, — исчез вместе с Пустыней Смерти, когда двадцать лет назад Повелитель закрыл разрыв. Ходили слухи, что там жили призраки умерших, но Фарис в этом сомневался. Слишком неправильная, искажающая мироустройство идея — будто чья-то больная мечта. Его отец и мать, например, уже ускакали к предкам по пути Гирдиш, и, хотя он скучал по ним, ни за что не пожелал бы встретить их снова в мире живых. Ибо так и должно быть.

Развалины здесь, в лесу Эсаллар, поражали вовсе не так, как, говорят, поражал Молчаливый Город. Фарис предполагал, что тауриллиан считали этот городок маленьким уютным закоулком на окраине; но это не помешало им возвести тут несколько довольно необычных храмов. В одном из них сородичи Возлюбленной нередко собирались для решения важных вопросов. Почему-то — в том, который (очень в духе тауриллиан) был посвящён любви.

Тауриллиан не верили в богов, и то, как они сами воспринимали свои храмы, оставалось для Фариса загадкой. Возможно, это была уступка представителям других рас — а возможно, они просто так развлекались. В любом случае, руины этого маленького храма всегда казались ему занимательными как часть истории, не более того. Поэтому вечером кентавр растерялся, увидев, как Уна краснеет и старается пореже поднимать глаза, а толмач Шун-Ди то и дело смущённо покашливает.

— Стены? — шёпотом спросил Фарис, как только они оказались внутри. Полуразрушенные, крошащиеся по краям ступени вели в просторный зал из розоватого камня. Крыша, естественно, не сохранилась, но три стены (четвёртая, передняя, отсутствовала — перед входом извилистыми зубьями высились испещрённые резьбой колонны) стояли как ни в чём не бывало, а ветви деревьев и ползучие побеги прикрывали их сверху. — Тебя обескуражили стены, брат по долгу?

— Стены… — замороженно пробормотал Шун-Ди, обегая взглядом фрески в нишах и объёмные барельефы. Свободного от них места здесь просто не было, и содержание каждого из фрагментов этой огромной мозаики соответствовало назначению храма. Все они прославляли радости любви, причём в весьма откровенной форме. Сам Фарис уже привык к этому месту, но и представить боялся, какую реакцию оно вызвало бы, например, у целомудренных женщин его садалака. Что и говорить — культура тауриллиан отличалась скорее изысканностью, чем целомудрием. — Кхм, да. Это немного…

— Слишком, Шун-Ди-Го? — протянул оборотень на своём родном языке. Он вошёл следом за Уной, насмешливо щуря жёлтые глаза; не менее жёлтая рубашка сегодня дополнялась ядовито-розовым шейным платком. Фарис никогда не понимал, для чего двуногие натягивают и накручивают на себя столько ненужной ткани, а пристрастие Лиса к её пестроте и обилию и вовсе считал абсурдным. Как дитя лесов Лэфлиенна ухитрилось так быстро очеловечиться?… — Да уж, представляю, каково тебе здесь, Шун-Ди-Го — Во-Всём-Знающий-Меру… Зато можешь просвещаться, пока мы ждём досточтимых драконов.

С этими словами Лис вытянул из кармана тутовую дудочку и наиграл что-то короткое и весёлое. Тишина храма не ответила ему.

— Ох, и правда, где же драконы? — воскликнул лорд Ривэн, явно хватаясь за возможность сменить тему. Шун-Ди, вздохнув, нехотя перевёл его фразу с ти'аргского — специально для Фариса-Энта. — Полдня терзали нас вопросами, а потом исчезли в чаще… Велели ждать здесь — и больше ни слова. Лично я уже слегка нервничаю.

Обращался он главным образом к Уне, но ответил вновь Лис.

— Не переживайте, милорд, — промурлыкал он, отнимая дудочку от губ. Он остановился возле ниши с полустёршимся изображением парочки под фруктовым деревом; Фарис-Энт принял бы влюблённых за людей, если бы на голове девушки не красовались маленькие рожки, а юноша не казался неправдоподобно изящным. Своевольные изменения в собственной внешности — признак тауриллиан. — Скоро они прилетят. Слаще приключения — лишь его ожидание.

Уна смотрела на своего Эсалтарре — тот кружил вокруг скульптур и барельефов, наверняка не подозревая, что испорченное сознание двуногих находит в них что-то непристойное. Для драконов нагота естественна… Наверное, так же, как и сюжеты храмовых изображений. Общение Уны и Инея было закрыто от кентавра, но он так давно знал Возлюбленную и её собратьев, что успел понять: главная общая черта драконов — огнистая, незамутнённая чистота чувства и разума.

Неудивительно, что только они могут вернуть Повелителя. Такая чистота и свобода сродни Хаосу: Порядок сурово разделяет «хорошо» и «плохо», в нём недопустимы колебания.

— Почему-то я не чувствую сладости, — тихо и грустно сказала Уна — без того жалящего тона, которым обычно обращалась к Лису. Фарис чувствовал в ней особую, жгуче-натянутую тревогу — предвкушение, неразлучное со страхом. Так женщины садалака всматриваются в горизонт через простор степи, когда ждут своих воинов — Монтов, Гонтов, разведчиков-Саринтов — после битвы. Вернутся ли, будут ли ещё кочевать с жёнами бок о бок — или путь их кочевья отныне продолжится далеко-далеко от этого неба? — Они сказали, что смогут ненадолго нарушить границу миров, но для этого нужно…

— Провести какой-то жуткий обряд, — поморщившись, перебил лорд Ривэн. Статуя двух русалок, слившихся в отнюдь не сестринском поцелуе, заставила его задумчиво почесать в затылке. — Мне это не нравится. Когда погиб мой друг из агхов, всё тоже упиралось в какую-то тёмную магию, в какое-то жертвоприношение… И потом, когда он закрывал разрыв, — (Фарис уже заметил, что лорд Ривэн крайне редко зовёт отца Уны по имени: переходит на «он», о ком бы ни шла речь перед этим. Шун-Ди в своих переводах всегда передавал эту особенность — кентавр не мог в очередной раз не восхититься его мастерством). — Насколько я понял, всё заключалось в каких-то магических узах между ним и…

— Женщиной с крыльями, — со странным выражением закончила Уна. — Той, кого медведица-атури назвала Тааль. Верно?

— Да, — лорд Ривэн вздохнул. — Тааль. Запутанная была история. Насколько я знаю, тауриллиан специально ради того обряда превратили её в человека — по крайней мере, внешне. Но наверняка я знаю не всё.

— И она умерла.

— Да, — лорд Ривэн поднял голову: небо над лесом из густо-фиолетового медленно становилось чёрным, покрываясь частыми мурашками звёзд. Сегодняшняя ночь будет раздольем для Тунтов-звездочётов из садалака. — Умерла. И, если верить медведице, именно это помогло Альену… Вот я и говорю — не нравится мне эта идея с обрядом.

Не нравится — но ведь он так мечтает вернуть его… Порой Фариса поражала убеждённость этого знатного человека в том, что Повелитель жив и обязательно вернётся. Даже Уна не была так уверена. Однажды Фарис решился на ужасную для любого кентавра бестактность — через Шун-Ди спросил лорда: почему? Почему он совершенно не сомневается в том, что Повелитель выжил в странствиях по чужим мирам (ведь не каждое тело и не каждое сознание выдержит такое), и особенно — в том, что его всё ещё волнует судьба родного королевства?

— Потому что легенды не умирают, Фарис-Энт, — ответил тот с диковатой — немного обречённой — улыбкой. — Легенды не умирают.

Дерево Дииль, напоминающее иву, росло вплотную к одной из стен, и его висячие ветви косами сползали внутрь храма — будто стыдливо прикрывали фрески и выразительную резьбу. Кончик одной из «кос» теперь почти касался затылка Уны, и периодически она сердито отмахивалась.

— Мне тоже. Драконы постоянно говорили о жертве.

— А Вы чего хотели, миледи? Милого детского праздника? — ухмыльнулся Лис. Статуя русалок привлекла и его внимание, причём разглядывал он её куда более беззастенчиво — явно желая рассердить Уну. — Любая весомая магия требует жертвы: главные силы Мироздания основаны на крови и требуют её. Во мне теплилась надежда, что Вы поняли это ещё в гавани Хаэдрана.

— Уна должна была порезать себе руку, чтобы чары явили нам корабль, — объяснил Шун-Ди недоумевающему Фарису.

Ах вот что. Магия крови. Снова Хаос — за этой девушкой так и тянется его плотный шлейф… Всё же правильно ли он поступил, приведя её сюда? Не свернул ли на торную тропу со своего пути Гирдиш?

И вдруг другая, ужасная мысль пронеслась в нём — точнее, сжимающее сердце предчувствие. Чья жертва имелась в виду? Бергарот тоже говорила (рычала) о жертве — а духи редко ошибаются, даже когда рассуждают о будущем.

Он не успел задать этот вопрос: в листве у храма раздался знакомый звук — тугие хлопки кожистых крыльев. Зелёных, как летняя степная трава. Светящийся огонёк, сотворённый Уной, на этот раз тоже был зелёным — кусочком леса, воспарившим над нескромными творениями тауриллиан. Над теми творениями, что так ярко и настойчиво — спустя столько веков — твердили: мы здесь жили, это по-прежнему наша земля, и не бывать иному.

Драконы появлялись один за другим: кто-то влетал в храм сверху, через отсутствующую крышу, кто-то снижался и гибко проскальзывал между колонн. В сумерках их чешуя, испещрённая мхом, травой и полосками коры, казалась почти чёрной. Иногда Фарис узнавал знакомых — ведь лица Эсалтарре так же неповторимы, как лица других смертных: вон тот брат Йарлионн как-то раз единственным ударом лапы убил при нём оленя, а вон та сестра с золотистой полосой на боку иногда удостаивала вниманием его переводы… Фарис не мог назвать их по именам: для дракона доверить своё истинное имя — значит поделиться сокровенным, в каком-то смысле — подарить другому толику власти над собой.

Он помнил тот день, когда голос Возлюбленной в его мыслях произнёс: Йарлионн. Мягкий свет — благоговение, слитое с желанием — снизошёл тогда на его душу, и пустил корни, и остался в ней навсегда. Уже тогда Фарис знал, что в его жизни не произойдёт ничего важнее и удивительнее этой любви — и ничего больнее. Что она выпьет его без остатка.

Странно, но в тот день (это помнилось отчётливо) Фарис как-то не задумывался о том, что полюбил драконицу. Возлюбленная была Возлюбленной, Йарлионн: он видел её суть, а не чешую, крылья и когти. Впрочем, чешуя, крылья и когти тоже были прекрасны — потому, что облекали живой формой суть… Жаль, что садалак не разделяет его мнения.

Эсалтарре снижались, складывали крылья, подобно огромным бабочкам, и замирали у стен — кто сидя, кто лёжа, скрестив лапы; кто-то оплёл хвостом статую русалок, кто-то пытался вжаться в нишу, тесня боками расшатанные камни. По полу — в щелях между розово-желтоватыми плитками пробивалась трава — защёлкали хвосты; образуя круг, драконы всё больше теснили гостей к центру храма — и Уна, вынужденная стоять между лордом Ривэном и Лисом, почти касаясь их плечами, явно не была от этого в восторге. Иней чинно сидел у её ног: похоже, его тоже утомили долгие переговоры.

Фарис не ощущал присутствия Возлюбленной, не находил её, вглядываясь в вытянутые чешуйчатые лица, полоски ноздрей, светящиеся в темноте глаза Эсалтарре. Они были со всех сторон, источая запах леса и магии — но он не чувствовал среди них того единственного в мире аромата, близостью к которому наконец-то упился сегодня.

Где же она?…

Он не увидит её больше? Счастье, так внезапно подаренное, так быстро оборвалось? Привкус горечи наполнил рот Фариса. Он настолько привык быть вдали от Возлюбленной, что не замечал этого привкуса — но теперь, после дня, проведённого с нею, чувствовал себя несправедливо обделённым. Будто ему, голодному, издали показали пир — сочное разнотравье, холмики очищенных орехов, глянцевито блестящие ягоды, — а потом увели, чтобы он мучался снова, ещё более неистово.

Без Возлюбленной ни в чём не будет смысла. Без неё он наверняка не закончит тот перевод, что начал недавно. Свиток, озаглавленный «Охота на тонкорунных», раздобыл для него Паретий-Тунт — выменял у боуги; сочинение древнего автора на языке тауриллиан было написано вычурно и иносказательно, так что Фарис возился с ним ещё до того, как садалак снялся с прежней стоянки. Главное иносказание заключалось в том, что тонкорунные овцы есть душевные добродетели, за которыми охотятся волки и Двуликие — пороки. Текст показался Фарису странным, чересчур прямолинейным, но от этого ещё больше хотелось преподнести диковинку Возлюбленной.

Но, если он не увидит её ещё раз (всего один раз, ведь так?…), у него не хватит сил закончить работу. Фарис знал это совершенно точно.

Как знал и то, что клятвами о «единственном разе» лжёт самому себе. Ему не хватит одной встречи. Ему всегда будет мало. Да что там: даже если бы Возлюбленная родилась одной из кентавров и вместе с ним шла по пути Гирдиш — было бы мало и тогда.

Будто прочтя его мысли, один из братьев Возлюбленной — молодой, похожий на стройный крылатый ясень, — насмешливо фыркнул.

ГОСТИ ВЫГЛЯДЯТ РАСТЕРЯННЫМИ. МЫ НАПУГАЛИ ВАС?

Голос гремел и перекатывался в сознании Фариса — как ветер, гнущий деревья в чаще. Он хотел ответить, но это сделала Уна — так спокойно, будто говорила не с драконом.

— Нет, досточтимые Эсалтарре. Спасибо, что согласились обдумать мою просьбу.

ВАС НЕ ПУГАЕТ ХРАМ?

В вопросе слышался смех — мягкий, гортанный, немного похожий на смех Возлюбленной. Слыша его, Фарис нередко смущался: не всегда мог угадать, что именно рассмешило её, и на всякий случай подозревал себя — но это ощущение не обижало, а обдавало жаром. Однажды он всё-таки осмелился спросить: «Почему ты смеёшься?» — и получил ответ, унизительный и волнующий одновременно: «Сама не знаю. Ты забавно реагируешь, кентавр».

— Храм красив, — порозовев, сказала Уна. — Спасибо, что дали нам оценить древнее искусство.

— О да, искусство. Тонко подмечено, миледи, — вполголоса промурлыкал Лис.

Другой Эсалтарре, постарше — с густым налётом мха на чешуе, он замер в нише, словно ещё одно (приличное) изваяние, — безмолвно произнёс:

ДЕЛО НЕ В ИСКУССТВЕ. ЭТО МАГИЧЕСКОЕ МЕСТО: СТАРЫЕ МОЛИТВЫ ДО СИХ ПОР ЗВУЧАТ В НЁМ, ХОР ТЫСЯЧ ЖЕЛАНИЙ ЕГО НАПОЛНЯЕТ. ЗДЕСЬ ВЫ И ПОЛУЧИТЕ ОТВЕТ, ИБО ВАШЕ ДЕЛО СОПРЯЖЕНО С МАГИЕЙ.

Сколько же можно тянуть?… Хотя это, конечно, в духе Эсалтарре. Фарис видел, как Уна нервно ломает пальцы; ему, учитывая кое-чьё отсутствие, уже хотелось делать то же самое — сколько бы ни повторяли, что кентавры — образец сдержанности.

Вмешалась драконица, чьи крылья присыпала пахучая хвоя. Она походила на драгоценность — тёмную, сияющую мягким опасным светом.

РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО. МЫ ПОМОЖЕМ ТЕБЕ ВЕРНУТЬ ОТЦА, СМЕРТНАЯ С ВОСТОКА, НО ТЫ ДОЛЖНА ЗНАТЬ, ЧТО ЭТО ПОТРЕБУЕТ ПЛАТЫ КРОВЬЮ.

— Это мне уже ясно, — кивнула Уна. Фарису казалось — он отчётливо видит, как в ней дрожит натянутое струной нетерпение. — Но какой именно платы и как её осуществить?

— «Осуществить»… Какой конкретный подход, — Лис трагически вздохнул. — Я уже говорил, что степень Ваших взрослости и серьёзности пугает даже в сопоставлении с драконами, миледи?

— Лис, не сейчас, — тихо сказал Шун-Ди.

Но Уна смотрела строго на драконицу в хвое; Фарис позавидовал её выдержке. Кентавры гуникар часто говорят: какой бы жар ни плавил сердце и тело, разум должен оставаться холодным. В те минуты, когда ожидание Возлюбленной изводило его, одновременно наполняя каждый вдох искристо-бредовой содержательностью, он хотел бы научиться мыслить так же логически и невозмутимо.

ЧТОБЫ РАЗОРВАТЬ ТКАНЬ МИРОВ, МЫ ДОЛЖНЫ БУДЕМ ОТДАТЬ ЗЕМЛЕ ЧАСТЬ НАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ КРОВИ. ТАК ТОЛИКА ОБЕТОВАННОГО ПЕРЕЙДЁТ В ТОТ МИР, ГДЕ СЕЙЧАС ТВОЙ ОТЕЦ, И СОВЕРШИТСЯ ОБМЕН, — ответила драконица. Смысл её слов до Фариса дошёл не сразу — а когда дошёл, он сам удивился своему спокойствию. — ЭТО ПЕЧАЛЬНО ДЛЯ ВСЕХ НАС, НО ИНОЙ ЦЕНЫ НЕТ. ЭСАЛТАРРЕ — САМЫЕ ДРЕВНИЕ ДЕТИ ЭТОГО МИРА ПОСЛЕ ДУХОВ, ЕГО НАИЧИСТЕЙШЕЕ ВЫРАЖЕНИЕ. ЕГО СУТЬ. КТО-ТО ИЗ ЛЕСА ЭСАЛЛАР ДОЛЖЕН ВЫСКАЗАТЬ СВОЁ СОГЛАСИЕ.

После паузы Уна подавленно уточнила:

— Согласие… отдать часть крови? Или…

На этот раз ответ был скор и безжалостен:

ВСЮ КРОВЬ ЦЕЛИКОМ. УМЕРЕТЬ. ДУША ЗА ДУШУ.

Шун-Ди опустил голову; кончики ушей боуги скорбно задрожали. Лорд Ривэн придушенно закашлялся — точно это расшевелило в нём какое-то давнее личное воспоминание. Сам Фарис не знал, что думать: просто замер в каком-то оцепенении, уже начиная понимать и запрещая себе делать это.

Лис снова достал тутовую дудочку, поднёс её к губам и грустно выдохнул полуаккорд-полусвист.

— Надо сказать, это отдаёт несправедливостью.

ЭТО И НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ СПРАВЕДЛИВО, — теперь в сознании Фариса загремел пронзительный, не имеющий себе равных по мощи голос старейшины. Он улёгся в дальнем конце храма — в полутени, среди пробившихся сверху ползучих побегов; его — древнего, обросшего панцирем из коры — окружали статуи перекрученных страстью тел, чьи поцелуи походили на укусы. В каком-то смысле — забавный контраст. — ЭТО ХАОС. И ЧТОБЫ ИМЕТЬ С НИМ ДЕЛО, НУЖНО ИДТИ НА САМОРАЗРУШЕНИЕ. ЕСЛИ ВЫ ГОТОВЫ НА ЭТУ ЖЕРТВУ, ТО ГОТОВЫ И МЫ.

— Кто готов? — резко спросила Уна. Она явно старалась скрыть, как сильно поражена. — Один из вас, досточтимые, уже согласился?

Ей ответил кто-то ещё из драконов — Фарис не понял, кто. Имя прозвучало, и он услышал его.

Немыслимо — конечно же — Йарлионн. Возлюбленная.

Нет. Не может этого быть.

Фарис беспомощно оглядывался, пытаясь определить, что именно упустил — какие края узорной мысли старейшины не срослись для него. Ведь он должен, обязан был понять что-то неправильно. Ошибиться.

Он так глуп и ничтожен по сравнению с народом крылатых. Он неправильно понял.

Возлюбленная не может умереть.

Он попытался представить мир без неё — всего на секунду, — и не сумел. Обетованное, как ему казалось, легко обошлось бы — и обходилось — без любого из его братьев и сестёр по садалаку, без Двуликих, без этой странной девушки с морозными глазами и тех, кого она привела за собой. Без него самого.

Но не без Возлюбленной. Как мир будет существовать, если её не станет? А главное — зачем? Нелепость. Ещё большая нелепость, чем его бесплодная, невоплотимая любовь.

Он оглядывался не с болью — с недоумением, как мальчик-ученик, который не понял старого кентавра, толкующего о степных травах или созвездиях. Он оглядывался, но никто не давал объяснений. Драконы молчали, молчали и люди — лишь лорд Ривэн поскрёб в затылке, а Уна опустила глаза.

И тогда — может, именно из-за этих опущенных глаз, как это ни глупо, из-за единственного их движения — замешательство Фариса сменил гнев.

— Этого не будет, — он услышал собственный голос раньше, чем успел обдумать слова. — Нет.

Уна подалась вперёд — будто хотела подойти к нему и утешающе коснуться его шкуры, — но не двинулась с места.

— Я тоже против. Я хотела бы сначала поговорить с досточтимой Йарлионн, — её голос, сначала слабый, постепенно креп, всё увереннее отдаваясь от камней храма и зелёной чешуи. — Она не должна идти на такую жертву ради меня и… моей семьи. Это бессмысленно.

— Не ради тебя, а ради Обетованного, — полушёпотом возразил поникший лорд Ривэн. — Для них это отнюдь не бессмысленно. Магия. Дурацкие жертвы всегда необходимы, бездна их побери, так что…

Человек говорил что-то ещё, но Фарис не хотел слушать. Он почувствовал тупую, ноющую боль в висках. Нет.

— Этого не будет, — повторил он, обращаясь скорее к драконам, чем к Уне. — Я…

Он осёкся. Что «я»? Возражаю? Запрещаю? Иду против воли Возлюбленной, которой с наслаждением подчинялся всю жизнь? Предаю её?

Предаю, решил Фарис. Предаю, если нужно её спасти. Он не думал, что когда-нибудь ощутит это, но ощутил — порочная сладость измены, глубокий, горьковатый привкус греха; препятствуя Йарлионн, он словно изменял ей буквально, и это было до дикости правильно. Возлюбленная склонна к безумным поступкам (склонен и он — это их роднит), но сейчас она перешла черту, за которой нужно остановить её.

— Фарис-Энт, мы все понимаем, какая это боль для тебя, — Шун-Ди сделал два шага к нему, попытался заглянуть в глаза; Фарис с трудом удержался от того, чтобы вскинуться на дыбы. Очень, слишком большое искушение — человек так близко, и одно движение копытом раскроит этот хрупкий череп под смуглой кожей… Он попятился, стараясь ровно дышать. — Но пойми и ты. Ради общего блага.

— Общего блага?! — голос больше ему не принадлежал, срываясь на жалкий визг. — Чушь. Этого не будет!

— Но твой садалак одобрил…

— К Хаосу садалак. Мне всё равно, — ещё несколько минут назад у него не хватило бы духу на такое кощунственное заявление. — Я сказал, что этого не будет — значит, этому не бывать. Где она? Я хочу её видеть.

Старейшина Эсалтарре на миг выполз из тени, и его челюсти растянула не то улыбка, не то оскал. Скорее всё же оскал — потому что Иней, встрепенувшись, прильнул к ноге Уны и выпустил облачко пара.

ТЫ ЗАБЫВАЕШЬСЯ, КЕНТАВР. ЙАРЛИОНН НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕБЕ, НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ НИКОМУ ДРУГОМУ. ЭСАЛТАРРЕ ЛЕСА СВОБОДНО ВЫБИРАЮТ СВОЮ СУДЬБУ. ОНА ВЫБРАЛА ТАКУЮ И УЖЕ В ГОРАХ.

— В горах? — затравленно глядя на драконов, Фарис продолжал пятиться к выходу; копыта оглушительно цокали по плитам пола. Шун-Ди и Уна смотрели на него с сочувствием, и даже на насмешливом лице оборотня он уловил тень жалости. — Почему в горах? Это… должно случиться там?

ДА, — прорычал Старейшина. — В ПЕЩЕРЕ БЕРГАРОТ, БЕССМЕРТНОЙ ХРАНИТЕЛЬНИЦЫ ХРЕБТА. ТАК ПОВЕЛОСЬ.

Каменная медведица. Что она сделает с Возлюбленной? Нет, не так — что Возлюбленная позволит с собой сделать?…

Заклание жертвенного ягнёнка. Зубы, рвущие нежную плоть — на грани укуса и поцелуя, как у тех статуй.

Что-то холодно и тяжко оборвалось в Фарисе. Видит небо, это чересчур. Он не выдержит.

— Этого не будет, Уна Тоури с востока, — в третий раз повторил он, глядя в чужие синие глаза. Жалость плескалась в них — безмерное сострадание того, кто знаком с болью не понаслышке; но ему сейчас не нужна была эта жалость, и он даже не испытывал благодарности за неё. Фарис хотел крушить, жечь — жаль, что кентавры не дышат пламенем, как Возлюбленная. Он хотел, чтобы кто-нибудь избил его — больно, до синяков; чтобы на теле открылись шрамы от лисьих когтей. Быть может, хоть это вытащит из кошмара. — Клянусь, этого не будет! Если ты подтолкнёшь её к этому, я убью тебя.

ГЛАВА XLV

Западный материк (Лэфлиенн). Лес Эсаллар — горы Райль. Чаячий Замок

Ночью Уна пыталась заснуть, но вместо этого проваливалась в душное марево из полувидений-полуснов — и снова и снова просыпалась, вздрогнув на грани с судорогой. Она давно не чувствовала себя такой одинокой, маленькой и растерянной, а ещё — после ухода Фариса — безмерно виноватой. Ей не дали поговорить с той самоотверженной драконицей: она так и не явилась в храм. То, на что она согласилась, не укладывалось у Уны в голове. Конечно, она знала и раньше, что драконы (как и вообще магические существа) живут не по людской логике — но чтобы настолько?…

Она бы переубедила драконицу. Должна была переубедить.

Теперь Уна была будто грязной — запятнанной чем-то скользким и гадким, чем-то, что вовеки не смыть. Такого плотного слоя грязи не было на ней даже в лесу Двуликих, после выплеска тёмного колдовства; даже на тракте, где из-за неё погиб человек. Хаос внутри неё ликовал в предвкушении — краем сознания она ощущала это и ненавидела себя. Эта её часть почти добилась своего: заветной, давно желанной, тайно взлелеянной цели. Ничего, кроме этой цели — ни средства добиться её, ни препятствия на пути, ни чужие судьбы — эту часть не интересовали.

Уна не знала, когда и почему это выросло в ней. Не заметила, не угадала.

Может быть, Лис заразил?…

Иней уснул около неё — как всегда, по-кошачьи свернувшись на расстеленном плаще. Всю ночь Уна слушала его ровное дыхание и ловила тепло, источаемое чешуёй. Они почти не разговаривали — да и что тут скажешь? Уна с трудом представляла, как Иней, впервые встретивший воочию сородичей, относится к этой ситуации. Преданность Уне должна была столкнуться в нём с преданностью роду — хоть он этого и не показывает. Маленький и беспомощный, как и она сама. Не поддержка и не помощник.

Над палаткой темно возвышались деревья; редкие ночные шорохи и вскрики птиц ничем не напоминали о близости драконов. Помогая ей расставлять палатку, Шун-Ди и лорд Ривэн сказали по нескольку слов утешения — малозначимых, впрочем; Лис молча ушёл на охоту, едва касаясь своими узкими ступнями земли и корней. Уна задушила в себе порыв пойти за ним или хотя бы окликнуть. Больше всего на свете сейчас ей хотелось, чтобы Лис обнял её — просто обнял, лёжа с ней рядом; но она знала, что никогда не попросит его об этом. Жаль, что самое желанное так часто совпадает с самым невозможным.

А впрочем, не так уж и жаль.

Когда темнота за тканью палатки начала бледнеть, Уна перевернулась набок и мягко коснулась Инея. Пора. Драконы попросили её двинуться в путь к пещере на рассвете — одной, не тревожа никого из спутников. Она спросила, можно ли взять с собой Инея, и обросший корой старейшина ответил утвердительно — хотя и после долгих колебаний.

Серебристые гребни на спине Инея напряглись; он расправился, потянулся (шипастые края крыльев опасной остротой скользнули по палатке) и несколько секунд непонимающе смотрел на Уну. Она вымученно улыбнулась.

«Пора вставать. Нам ещё долго добираться до Бергарот. Может, застанем там ту древесную драконицу и сумеем её отговорить».

Она знала, что Иней не прочь спросить: а так ли уж ты, госпожа лицемерка, хочешь её отговаривать? Но дракончик благородно воздержался от этого. Потянулся ещё раз, зевнул и, выгнув шею, ласково куснул пояс Уны — недалеко от зеркала. Она уже смирилась с тем, что к исходу путешествия (чем бы оно ни закончилось) вся кожа пояса будет в отметинах от укусов.

Не похожих, к счастью, на тот укус, которым когда-то Лис наградил Шун-Ди — судя по рассказам их обоих. Шутливость этих рассказов так щедро была приправлена скрытым смущением и досадой, что Уна давно отчаялась в них разобраться. Поняла только, что Двуликие кусают до крови, выбирая себе названого брата — самого близкого друга из всех. Но, когда об этом заходила речь, Шун-Ди почему-то не казался счастливым.

С какой стати она сейчас думает об этом?… Уна мотнула головой и полезла в сумку с вещами — за гребнем и чистой блузой. Мелкие хлопоты помогают справиться с волнением.

Наверное. Иногда.

ТЫ НЕ СПАЛА.

В сознании раздался сочувствующе-осуждающий голос Инея. Уна не стала спорить.

«Да».

УЖАСНО ВЫГЛЯДИШЬ.

«Спасибо, — вздохнула Уна, стягивая волосы в хвост. — Надеюсь, это не так уж важно для Бергарот: всё-таки она дух».

Иней фыркнул; облачко пара окутало лежанку, сумку и горсть орехов с ягодами, которые Уна намеревалась захватить с собой — зная, что этим утром ни крошки не пролезет ей в горло.

ЗРЯ. ИМЕННО СЕГОДНЯ НУЖНО БЫЛО ПОСПАТЬ.

«Перед обрядом не спят».

Уна прикрепила к поясу пару деревянных амулетов (бесконечные подарки Индрис), сунула за голенище сапога маленький нож (на нём настояли Двуликие), проверила камень в кулоне — синий… Кажется, всё.

Она так спокойно собирается, будто предстоит самый обычный день. Абсурд. Уну разбирал нервный смех, но она сдерживалась, кусая губы: Иней бы испугался.

СКОРЕЕ УЖ ПОСЛЕ ОБРЯДА, — дракончик одним рывком оказался у выхода из палатки. — ТОГДА ТЕБЕ ТОЧНО ПОСПАТЬ НЕ ПРИДЁТСЯ. И ПОТОМ, ЕСЛИ ТЫ ПЕРЕУБЕДИШЬ ЭТУ ДУРОЧКУ ЙАРЛИОНН, НИКАКОГО ОБРЯДА ВООБЩЕ НЕ БУДЕТ.

Что ж, всё-таки они затронули эту болезненную тему.

«Хочется верить, что есть другие пути, — Уна тихо отодвинула полог палатки и приложила палец к губам. — Не шуми. Пусть спят, я не хочу напутствий».

Прелый тяжёлый воздух просочился в лёгкие, едва она выпрямилась. Блестящие ползучие побеги, как и прежде, обнимали стволы деревьев; их ветви волнисто сплетались над головой, пряча светлеющее небо. Вечером они не разводили костёр, и Уна поёжилась от прохлады. Шун-Ди спал в десятке шагов от палатки — у корней высокого кипариса, на боку, притянув колени к груди. Неподалёку лежал лорд Ривэн; он подогнул одну ногу, забросил руку за голову и по-младенчески забавно приоткрыл рот. Ни Тима, ни Лиса не было видно. Их оскорблённый проводник тоже не вернулся.

Ну разумеется.

Подобравшись, Иней оттолкнулся лапами от замшелой земли, расправил крылья и взлетел чуть выше её макушки.

БУДЬ ОСТОРОЖНА. КЕНТАВР УГРОЖАЛ ТЕБЕ.

«Фарис был зол и расстроен. Не думаю, что это нужно воспринимать всерьёз».

Уна обошла спящих и двинулась к узкой тропе — той, по которой они пришли вчера. Несмотря на бодрящую лесную тишину и красоту зарослей, состояние было странное: её почти трясло от волнения, но в то же время — как-то отстранённо, словно можно было понаблюдать за чужой лихорадкой со стороны. То самое неповторимое чувство — когда вот-вот должно произойти нечто безумное, даже непозволительное, а ты не можешь и не хочешь этому помешать. Более того, ты — источник этого безумия, тот, кто подталкивает события. Это пьянило, заряжая пугающей силой: Уне не хватало этого ощущения. Теперь она наконец-то сполна ощущала, что живёт — как на празднестве боуги, рядом с Лисом.

Живёт за счёт опасности, тёмной магии. Своей больной мечты, которая никогда ещё не была так близка к исполнению.

Неправильно. Порочно. Глупо, в конце концов.

Она углубилась в чащу.

Робкое солнце пока не рассеивало лесные тени; в зубчатой куче папоротника возился какой-то крошечный чёрный зверёк; стволы некоторых деревьев покрывали наросты, напоминающие белесые грибы. Уна шла, переступая через бугристые корни и кочки мха, раздвигая ползучие побеги и косички плюща. Она не была уверена, что найдёт дорогу к ущелью и пещере в одиночку, но не боялась. Уже нет смысла бояться.

И ВСЁ-ТАКИ ОН СКАЗАЛ, ЧТО УБЬЁТ ТЕБЯ, — Иней летел следом, подбирая более-менее свободные места для своего — уже довольно широкого — размаха крыльев. — ДЛЯ КЕНТАВРОВ ЭТО НЕ ПУСТОЙ ЗВУК. ЛЮБОЕ УБИЙСТВО ВНЕ БИТВЫ ОНИ СЧИТАЮТ НЕПРОСТИТЕЛЬНЫМ ЗЛОМ. ЕСЛИ ОН ДОПУСКАЕТ ТАКУЮ МЫСЛЬ, ТО НАСТРОЕН РЕШИТЕЛЬНО.

«Он допускает такую мысль, потому что любит Йарлионн».

ЛЮБИТ? ИЗВРАЩЕНИЕ.

Уна покачала головой и не ответила.

Она долго петляла в чаще, припоминая то одно, то другое место пути — у этого цветущего дерева они свернули, а вон на той поляне Лис снова отпустил какую-то идиотскую шутку… Деревья расступились примерно спустя час; Уна запрокинула голову, глядя на горы Райль. Вершины терялись в утреннем тумане — безмолвные, подавляющие огромностью. Теперь ей казалось, что ближайшая гора очертаниями похожа на лежащую медведицу. Прислушавшись, Уна уловила далёкий шум воды; всё верно, нужно обогнуть эту гору — и они выйдут к водопаду, речке и подъёму. Она, в принципе, должна чувствовать себя обессиленной — почему же не сомневается, что вскарабкается наверх без особых затруднений?… Улыбнувшись себе, Уна пошла в нужном направлении.

И не очень удивилась, когда тишину расколол топот копыт.

Иней сразу снизился и сел на каменный выступ — тот болячкой выпирал на замшелом боку горы. Уна видела, как, готовясь к оскалу, дрожат его челюсти. Из-за скалы выступил Фарис; пятна солнца и тени плясали на его гнедой шкуре, светло-карие глаза смотрели с серьёзной решимостью. В них не было того безудержного, почти животного озлобления, которое на всю ночь выбило Уну из колеи, но одна подробность всё же настораживала: кентавр нёс в руке толстую сучковатую палку. Такую толстую, что удара по черепу или по шее хватит, чтобы… Уна заставила себя не продолжать.

— Доброго дня, Фарис-Энт.

— Возвращайся в лес, Уна Тоури, — без предисловий сказал Фарис. Его взгляд — опустевший, остановившийся — был взглядом того, кто уже не повернёт назад. Уна знала, что и сама выглядит так же — сколько бы Иней ни насмехался над её потрёпанным видом. — Я не пропущу тебя дальше.

— Сначала выслушай меня.

— Я слышал достаточно, — кентавр перехватил палку поближе к середине — удобнее для удара наотмашь или броска. На Инея, который враждебно зашипел и расставил крылья, он не обращал внимания. — Не вынуждай меня поступать дурно и искривлять свой Гирдиш, Уна Тоури. Я не хочу причинять тебе боль.

Уна сглотнула сухость в горле. Наверное, было всё же опрометчиво не выпить с утра ни глотка воды… Серо-зелёная громада скалы нависала над ними, вдавливаясь в небо, а справа лес Эсаллар темнел покатым ковром. Земля здесь была влажнее, чем выше в горах, и в воздухе колыхалась морось от речки. На валуне за Фарисом дремала бурая ящерка: ранние лучи ещё не разбудили её. Мирный западный день под ясным, точно отмытый хрусталь, небом, среди цветов и кипарисов, в чаше долины под склонами гор. Такой же мирный, как все прочие — но отчётливо пахнущий смертью.

— Так не причиняй её, Фарис. Я делаю лишь то, что необходимо.

Кентавр грустно улыбнулся в бородку.

— Так думают и говорят все смертные… И бессмертные, наверное, тоже. Но не всегда мы правы, — он покосился на Инея, словно извиняясь, и сделал шаг к Уне. Крошечный шаг — но она с трудом удержалась от того, чтобы броситься наутёк. — Я был рад помочь тебе и твоим друзьям. Я не имею ничего против тебя или твоего отца, покорен воле садалака. Но есть одна мера выше иных, мера сродни безмерности. Я не могу и не хочу идти против неё. Йарлионн не умрёт.

— Я хочу этого не больше, чем ты. И сейчас иду в пещеру Бергарот, чтобы остановить всё это.

— Не верю, — просто и печально сказал Фарис. — Ты хотела бы, чтобы твои намерения были такими, но это неправда. Иногда мы лицемерим так часто, что маски одна за другой нарастают на лицо. Так слабый становится шутом, а сильный — тираном.

— Это твои слова? — впечатлившись, поинтересовалась Уна.

— Нет. Из одного древнего трактата, который я переводил, — Фарис вздохнул, глядя на лес. Ящерка на валуне проснулась и юркнула прочь, блеснув чешуйками. — Трактата тауриллиан. Но я согласен с ними. Ты не хочешь лицемерить, но лицемеришь сейчас, Уна Тоури. Ты не станешь препятствовать смерти Йарлионн, если это вернёт твоего отца. Очевидный расклад.

— Ничего очевидного. Если ты выслушаешь меня, я объясню…

— Здесь нечего объяснять, — Фарис ещё раз шагнул к ней (тук-тук — сдержанно произнесли копыта). — Ты когда-нибудь любила, Уна Тоури?

В вопросе не было ничего обидного, но почему-то он обжёг её, как звонкая пощёчина. Сначала пришла мысль о лорде Альене, потом — тут же — о Лисе. Ни последовательность, ни состав не обрадовали Уну; к тому же она догадывалась, о какой любви говорит кентавр, и подозревала, что оба этих чувства имеют с ней мало общего. Да что там — они вообще далеки от того, что можно назвать любовью.

Или она совсем не понимает, что это. Такой вариант даже вернее.

— Нет. Наверное, нет.

— Тогда естественно, что ты не понимаешь меня. Но я люблю Йарлионн, — Фарис приподнял палку. Его спокойствие после недавнего исступления казалось странным — и в то же время жутковато-логичным. — Люблю больше себя, больше Обетованного. Больше добра и разума. И, если понадобится, пролью ради неё кровь. Ночью я поднимался к пещере медведицы, но не смог войти: вход запечатан, завален камнями, словно его и не было. И изнутри — ни звука. Но это магия, поэтому не сомневаюсь, что перед тобой камни расступятся… И всё же ты не пройдёшь. Поверни назад, пока не поздно.

Уна прикрыла глаза и, мысленно удерживая Инея, коснулась зеркала на поясе. Кончики пальцев закололо привычным предвкушением. Жаль, но толмач напросился сам. Видимо, не только людей любовь толкает на безумные поступки — грязно-безумные, какой бы прекрасной она ни была. Так тёрн оплетает чистые розы. Не из любви ли выросло тёмное могущество отца, его кощунственный игры со смертью?…

— Не думаю, Фарис. Лучше уйди с дороги.

Кентавр поднял палку ещё выше и провёл копытом по земле, оставив тёмную борозду. Над горами тревожно вкрикнул коршун — то ли встречал новый день, то ли спасался от дракона на охоте. Уна выбросила вперёд руку, усилием воли направив жар Дара от мозга и сердца к предплечью, локтю и ладони; цепочка знаков заклятия, которым научила её Индрис, с готовностью вспыхнула в сознании. Между пальцев заплясали язычки зеленоватого пламени — по-колдовскому холодного, цвета весенней травы. Как в очаге в домике боуги.

Глаза Фариса сузились.

— Значит, магия? Что ж, так я и знал. Ты и правда хочешь её смерти, ведьма!

Прежде, чем Уна успела приказать пламени сорваться с руки, он рванулся вперёд — с места в крупную рысь, занося свою палку. Уна отбежала в сторону, подальше от скалы; Фарис свернул следом за ней, но наперерез ему, обдавая всё вокруг горячим паром, кинулся разъярённый Иней. Горестный вскрик Уны потонул в шипении пара, хлопанье кожистых крыльев и глухом звуке удара. Отшатнувшись от пара и когтей, Фарис легко отбросил Инея палкой — так уличные мальчишки в игре отпинывают мяч, набитый шерстью или соломой.

— Улетай! — крикнула Уна, заставляя пламя разрастись в небольшой, но плотный шар. — Лети в горы!

Однако Иней не ответил ей. Странно: ведь всегда отвечает… Он обессиленно сел на свой выступ — скорее рухнув, чем снизившись — и Уна запоздало увидела неестественно обвисшее крыло. Кентавр повредил его своим ударом; может быть, даже сломал. С долей сожаления она ощутила, как тают последние остатки хорошего отношения к Фарису, и, стиснув зубы, швырнула в него огненный шар. Кентавр уклонился — скользнул в сторону лёгким гарцующим шагом, неожиданным для такого крупного тела, — а потом снова поскакал на неё. Уна наспех начертила защитный знак, заставляя воздух вокруг себя сгуститься в подобие щита, и ещё раз бросилась в сторону, приседая; дубинка Фариса просвистела прямо над головой.

Быстрее, быстрее, нужно что-нибудь очень быстрое.

Она задыхалась, понимая, что проигрывает; сложные чары не подойдут, а большинство действенных чар пока для неё сложны. Палка свистела вокруг, копыта тяжело топтали землю. Фарис, конечно, целился в голову, и Уна едва успевала уворачиваться от ударов — на грамотную магию просто не хватало времени. Тесня Уну к скале, Фарис почти обрушил палку ей на плечо. В отчаянии она прижалась к шершавому камню и, схватившись за сапфир в кулоне, прошептала слово «вода» на древнем наречии — том, что было общим для людей и Отражений. Недалеко шумит речка — вдруг поможет?…

Камень вспыхнул синим, зеркало задрожало; Дар откликнулся на её призыв, но всё, что она могла сделать за пару секунд — сотворить водяной пузырь, который в полёте покрылся корочкой льда и устремился к Фарису. Кентавр вовремя заметил его и разбил ударом палки; осколки льда посыпались на землю, будто хрусталь.

Почему Хаос не помогает ей — именно сейчас, когда он так нужен? Подлая сила, подлая и непредсказуемая. Не нужно было мудрствовать, не нужно было ему открываться (а был ли другой выход?…); древняя мудрость Отражений, боуги и кентавров совершенно права — от Хаоса одни беды, одно саморазрушение… Он мог сокрушить тех волков, но спасти ей жизнь не способен.

Умереть от рук кентавра, влюблённого в драконицу. Великолепный сюжет для песни Лиса. Он, может, и погрустит немного, но потом поглумится всласть.

Уне вовсе не хотелось думать о Лисе в последние мгновения — но так уж получилось. Фарис выставил вперёд одну ногу, прижимая копыто к скале — так, чтобы у неё не получилось перекатиться по камню в сторону. Уна просто стояла, глядя, как самодельная дубинка летит на неё; закрыла ладонью лицо…

И поэтому не поняла, что случилось в следующую секунду. Раздался какой-то новый звук, Фарис коротко вскрикнул и — отступил от скалы: его тень больше не загораживала свет перед Уной, а шумное дыхание не оглушало её. Палка выпала из ослабевшей руки. Фарис сделал два-три шага по камням — тонкие гнедые ноги не слушались его — и, простонав что-то невнятное, повалился набок. Светло-карие глаза закрылись; хвост ударил по земле пару раз — и тоже замер, будто кентавра вдруг сморил сон.

«Будто» ли?

Из-за спины кентавра показались острые золотистые уши, потом — очень знакомая Уне морда и, наконец, весь Лис в зверином обличье. Изящно перепрыгнув Фариса, он обнюхал его, тихо обежал вокруг — пышный хвост, сверкая на солнце, мёл по каменной крошке — и вновь исчез за поворотом у скалы. Уна заметила, что к его лапе привязан мешочек из ткани, распоротый зубами или когтями; оттуда высыпались последние крупинки белого порошка.

Ну разумеется. Воздушный порошок, о котором ей рассказывал Шун-Ди. Тот, что в больших дозах может убить, а в малых используется как снотворное, сильное и слегка дурманящее лекарство от бессонницы… Дорогая диковинка из Минши. Фарис уже мирно посапывал, положив голову на ладонь и перебирая копытами во сне; это вполне подтверждало её гипотезу.

Лис наверняка стащил порошок из запасов Шун-Ди. И оказался здесь, у тропы в горы, точно поджидая и её, и Фариса.

Зачем?

Уна провела рукой по лицу, глядя на брошенную палку. Сердце всё ещё колотилось — и не успокоилось, когда Лис, беззаботно улыбаясь, вышел из-за скалы. Уже на двух ногах и полностью одетый. Устроил тут засаду?

— Не переживай, он просто спит. У меня была мысль высыпать ему в нос смертельную дозу, но тогда ты опять начала бы изображать госпожу Милосердие… — Лис подошёл к Фарису и бесцеремонно потрогал его босой ногой. Он был в одной из своих пёстрых рубашек, льняных штанах и зелёном шейном платке; Уна молчала, тщетно пытаясь осмыслить происходящее. — Я всегда полагал, что у копытных не всё в порядке с головой. Вот, пожалуйста, очередное подтверждение. Его ненависть к тебе понятна, но колошматить палкой дракона — это, честное слово, перебор. Я осмотрю крыло Инея, ты не против?

— Н-нет, — выдавила Уна. Вместо голоса получился унылый хрип; она кашлянула и повторила чётче: — Нет, не против. Спасибо, что спас нас. Но… Ты что, ночевал здесь?

— Конечно. Неужели ты всерьёз надеялась подняться к пещере Бергарот, не встретив этого сумасшедшего — при том, что он поклялся тебя убить? — Лис осуждающе поцокал языком. — Крайняя неосторожность. Жизненный опыт ничему Вас не учит, миледи.

Уна проглотила это умозаключение. Действительно, сложно спорить.

Убедившись, что кентавр уснул крепко и безмятежно — будто под родным навесом в степи, — Лис скользнул к Инею, который всё ещё жался к выступу скалы, и бережно коснулся его крыла. Смуглые пальцы танцевали вокруг дракончика не менее воздушно, чем вокруг лиры или дудочки — но Иней всё равно зашипел от боли. Уна подалась вперёд.

«Очень больно?»

ТЕРПИМО. СКАЖИ ЕМУ, ЧТО ВСЁ РАВНО ВОЗЬМЁШЬ МЕНЯ С СОБОЙ.

Она промолчала. Кажется, это тот редкий случай, когда лучше быть на стороне Лиса.

— Плохо дело, — Лис вздохнул и сдул с лица золотую прядь. Он по-прежнему туманно улыбался, но теперь явно скрывал озабоченность. — Крыло сломано. Полагаю, разумнее отнести его обратно в лагерь. Что скажешь, о воительница, избежавшая героической смерти?

Лис взял Инея на руки, точно младенца (Уна задушила в себе готовое расцвести умиление), но дракон красноречиво клацнул зубами и высвободился, стараясь не шевелить больным крылом. Волосам Лиса, как всегда, попутно досталось от его когтей.

НЕТ. СКАЖИ, ЧТО ВОЗЬМЁШЬ МЕНЯ С СОБОЙ. ТЫ МОЖЕШЬ МЕНЯ НЕСТИ.

«Прости, но тебе правда лучше вернуться. Драконы хотели, чтобы я шла одна — вот так и получилось».

ТЕБЕ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ ОДНОЙ В ТОЙ ПЕЩЕРЕ. ЧТО, ЕСЛИ МЕДВЕДИЦА И ТЕБЯ СОЖРЁТ?

И тебя. Уна вздрогнула.

— Унеси его, пожалуйста. Пусть Шун-Ди обработает крыло.

Лис поднял бровь.

— Значит, Шун-Ди-Го всё-таки доверяешь, а мне нет? Ну что ж. Хочется верить, что вы будете счастливы вместе. Ах, не могу дождаться этой прелестной картины: ваш семейный домик на острове Рюй, чернявые детишки ползают по торговым счетам… Если повезёт, кому-нибудь из них передастся твоя магия и книжно-червивая натура, — он задумчиво потёр подбородок. — Понадобится моя помощь в планировке дома или сада — обращайтесь. Предупреждаю на всякий случай: у Шун-Ди-Го странные отношения с бытом.

Уну одновременно одолевали два желания: ударить его и поцеловать, чтобы смыть эту злую ухмылку. Она победила оба.

— Долго же тебе придётся ждать.

— Почему? — лицо Лиса вытянулось в деланом разочаровании. — Предпочитаешь Иггита Р'тали? Неплохой выбор — по крайней мере, в плане обеспеченности, — но тебе с ним будет скучновато. Шун-Ди-Го, конечно, тоже зануда, но хотя бы иногда может размышлять о смысле жизни и поэтично вздыхать, перебирая чётки. С Р'тали всё ещё безнадёжнее.

— Это не совсем то, что волнует меня сейчас, — Уна посмотрела на горы. — Спасибо ещё раз, Лис. И за меня, и за Инея. Я должна идти.

Лис шагнул к Уне, игнорируя предупреждающий оскал дракончика. Глухой шум водопада вдали едва перекрывал шум крови в ушах; она отвела глаза.

— Услуга за услугу. В конце концов, ты дважды спасла меня от моих же сородичей, — он поморщился. Коршун крикнул снова, и, подняв голову, Уна увидела в небе коричнево-золотистый росчерк его крыльев. Туман расступался, провозглашая начало ясного дня. — Хоть я и не жажду относить к ним того росомаху с неизлечимой неуверенностью в себе… В общем, я не сделал ничего необычайного. Воздушного порошка у Шун-Ди-Го навалом.

— Всё равно спасибо, — Уна провела пальцем по замшелому валуну — тот откололся от скалы и теперь жался к ней, как детёныш к матери. После заклятий руки до сих пор пахли копотью. — Я пойду.

— Если вернёшься с отцом, подай какой-нибудь знак — огненный шар сотвори или молнию, — Лис ухмыльнулся. — А то у лорда Ривэна от внезапной радости случится разрыв сердца.

— Обязательно, — заверила Уна. И вдруг призналась: — Я правда спешу. Боюсь, что не успею и Бергарот… — она сделала паузу, но так и не заставила себя произнести это, — заберёт драконицу.

Лис фыркнул; серьга в его ухе залихватски дрогнула, пробуждая в Уне старое глупое желание за неё дёрнуть.

— Забёрет — что за ханжество? Называй вещи своими именами. Сожрёт. Одни поедают других, на этом держится всё. И природа, и общество, — он с царственной небрежностью кивнул на Фариса. — Вот, к примеру, типичная жертва. Всегда нужно выбирать, кто ты — овца или охотник.

— А если я не хочу быть ни тем, ни другим? — тихо спросила Уна. — Если хочу просто жить своей жизнью?

В горах что-то зарокотало — кажется, мелкие камни посыпались. Просто камнепад или возится в полусне Бергарот?… Лис подошёл ещё ближе.

— Так не бывает. Выбирать должен каждый. Пока ты скорее охотник, но игра может повернуться иначе в любой момент.

— Даже не знаю, комплимент ли это в устах оборотня.

Из глаз Лиса била жгучая желтизна; у Уны ослабели колени. Она проклинала себя, но стояла неподвижно, не пытаясь отойти или свести всё в шутку, не пытаясь унять колотящееся сердце. Горы Райль нависали над ними — и никак не препятствовали событиям. Длинные пальцы легли ей на плечо; Лис наклонился и, насмешливо улыбаясь, прошептал:

— Подумай об этом на досуге.

Дыхание опаляло ей шею. Мысленно послав разум в бездну, Уна ждала поцелуя — но ощутила резкую, постыдно волнующую боль: зубы Лиса сомкнулись на её ухе.

— Что?… — выдохнула она, заливаясь краской.

Лис засмеялся и не ответил.

* * *

К пещере Бергарот Уна пришла в состоянии, которое могла бы оценить как нечто среднее между «сама не своя», «не в себе» и «вне себя от злости». Подъём в гору дался непросто — солнце начинало припекать, а сил после стычки с кентавром у неё осталось немного, — но ещё сложнее укладывалось в голове произошедшее.

Лис укусил её за ухо. Совершенный абсурд. Куда больший, чем то, что Фарис попытался её убить.

Водопад бормотал и пенился, обдавая фонтанчиками брызг; тропа то приближалась к нему, то увиливала прочь, и сапоги скользили по мелким камешкам. Серо-синеватые полукружья и пики гор высились дальше, загромождая горизонт; Уне подумалось: поживи она здесь несколько лет — и запомнила бы наизусть их рисунок. Каково это — жить одному, вдали от людей и крепостных стен, наедине с горами, лесом и кричащими коршунами? Индрис упоминала, что после обучения в Долине Отражений отец несколько лет странствовал в одиночку. Даже, кажется, жил в лесу в Волчьей Пустоши. Интересно, он страдал или ему нравилось?

А может, всё сразу? Наверное, в сердце лорда Альена счастье так плотно смешалось с болью, что он разучился их различать. Ей уже было знакомо это чувство.

Когда тропа нырнула на широкий плоский выступ, шаги Уны спугнули семейство горных коз. Те мирно щипали траву у одной из маленьких ниш-пещерок; рога перекручивались, как тугие верёвочные узлы. На рогах козлёнка был заметен красноватый отлив — местная особенность?…

Козы процокали мимо, недоверчиво косясь на неё, и Уна пошла вдоль скалы на шум водопада. Ветер был слаб, и её вряд ли могло бы сорвать с тропы, но она всё равно жалась к камню: тело подводило вопреки отсутствию страха. С Инеем было бы проще.

Не думать о сломанном крыле Инея. Не думать о Лисе. Не думать о Фарисе. Это получилось до странности легко: закрывая глаза, Уна представляла, что скоро увидит отца — и всё прочее отступало, оказываясь вдруг незначительным, почти забавным. Даже если он откажется вернуться, она хотя бы поговорит с ним — как тогда, во сне.

Возможно.

Знает ли он, что она силится до него достучаться? Гонится ли по-прежнему за счастьем-болью? Ответит ли ей, если состоится обряд?

Хаос внутри неё был спокоен — невозмутим, словно море в штиль. Уна едва ощущала его. Наверное, здесь, в разреженном молчании гор, ему мало места. Но как тогда объяснить убийство, которое уже, может быть, случилось — и которое почему-то (если не кривить душой) совсем не волнует её? Жертвоприношение ли, добровольное ли — убийство есть убийство. Забери мою жизнь, и пусть совесть твоя не знает покоя, — слова из какой-то легенды о короле Эгерваре. О нём, известнейшем ти'аргском завоевателе, создали много легенд.

Уна соскучилась по книгам.

Её совесть теперь тоже не будет знать покоя — в этом она не сомневалась. Не из-за уха и не из-за растерзанной драконицы — просто так, в целом. Не будет вовеки веков.

Она сразу узнала нужную пещеру: цветы, мох и вьющиеся побеги теперь оплетали и камни у входа — кстати, ничем не перегороженного. Изнутри пахло землёй и прелой зеленью; было тихо.

— Здравствуй, Бергарот! — остановившись, сказала Уна. Ей никто не ответил; лишь дрогнула от ветра алая головка мака на валуне. — Я пришла к тебе.

Она выждала ещё несколько секунд и, снова не получив ответа, вошла.

Душный полумрак объял её, как и в прошлый раз; как и в прошлый раз, в глубине пещеры было непроницаемо темно, где-то затравленно, второпях капала вода, а с потолка свисали каменные «сосульки». Но кое-что всё же отличалось от прошлого раза. Ступая по ковру из мха и редкой травы, Уна слышала и ощущала какое-то невнятное шевеление — будто камни пещеры роились и переползали друг в друга, распавшись на сотни частиц. Она сотворила голубоватый шар света (зеркало, пресытившееся чарами этого места, отозвалось с готовностью), взмахом руки подняла его над собой — и едва удержалась от крика.

Муравьи.

Они заполонили пещеру: маленькие блестящие тельца покрывали пол и стены, дрожали на траве, ползали по юным росткам папоротника и белым лепесткам тысячелистника. Самые смелые, шевеля усиками, вскарабкивались на сапоги Уны. Она брезгливо попятилась, стараясь не представлять, скольких из них уже раздавила.

— Бергарот, ты здесь? — со стыдом она услышала, что голос истончился и ослаб. Неужели всё-таки страшно? Да, наверное. Но это хорошо, это почти радует. Страх — признак жизни; я боюсь — значит, я живу, значит, делаю это не просто так… Правда? — Бергарот?… Прости, что тревожу тебя. Этой ночью к тебе прилетала драконица из леса? Её имя Йарлионн.

Молчание.

Стараясь перешагивать через муравьёв, Уна снова двинулась вперёд. Из глубины пещеры доносилось тихое монотонное жужжание — мухи? Она начинала догадываться, но догадываться не хотелось.

— Бергарот?

Вскоре она увидела — и сразу отвела глаза. Точно от чего-то непристойного, личного, непозволительного; как в том храме, где бесстыдный резец древних тауриллиан запечатлел так много и ничего. Сразу вспомнились и Савия с Эвиартом в гостиничном саду, и Индрис с мастером Нитлотом, чью воркотню она случайно подслушала в Кинбралане.

Нет. Это хуже, гораздо хуже.

Раньше она не знала, что смерть бывает непристойнее любви.

То, что осталось от Йарлионн, лежало под роем зудящих мух — пустая, выжатая оболочка. Зелёно-золотистая чешуя — драгоценность Фариса — схлопнулась, как мешок, из которого грубо вытряхнули содержимое; шкура валялась на камнях небрежными складками. Кое-где эту шкуру протыкали кости — белые и острые, изломанные под нелепыми углами. Искажённая, поруганная красота — и в то же время такая спокойная, словно спящая после дня полезных трудов. Муравьи ползали по раскидистым крыльям, забирались в приоткрытую пасть и в глаза; Уна поняла, что её мутит, и притянула магический огонёк поближе к себе. Не смотри, не надо.

Быть наедине с мёртвым телом — оказывается, это всегда одинаково абсурдно. Абсурдно до того, что каждая секунда давит на сознание, каждый вдох кажется сделанным из железа. И неважно, кто перед тобой — человек, убитый в бою, или дракон, принесший себя в жертву.

Йарлионн тоже казалась маленькой, невинной и чистой — вопреки деятельным роям мух и муравьёв, вопреки темноте и боли. Дядя Горо и отец — лорд Дарет — выглядели так же; особенно дядя Горо. Может, всё дело в том, что его смерть Уна видела — и это оставило неисцелимую дыру в сердце?…

Боль и сейчас скручивала изнутри, мешала думать, мешала звать Бергарот. Пересилив себя, Уна открыла рот, чтобы что-то сказать, но знакомое каменное рычание перебило её:

— Здравствуй, Уна Тоури. Да, драконица была здесь, и всё, что должно было свершиться, уже свершилось. Подойди ко мне.

Уна пошла на голос. Громадное тело Бергарот пошевелилось, повергнув пещеру в дрожь; с потолка посыпалась каменная крошка. Хотелось плакать, кричать от стыда — но глаза почему-то оставались сухими, а дыхание ровным. Может, Хаос всё же был прав, когда выбрал её — так же, как когда выбрал лорда Альена?

— Мне очень жаль. Я хотела отговорить её, Бергарот… И не успела.

В темноте вспыхнули зелёные, бьющие сиянием глаза. Каменная голова с круглыми ушами, скрежеща, опустилась ближе к Уне. Мох, травинки и мелкие цветы на морде не были запятнаны кровью, как и широкие челюсти; но, может, и не должны? Может, всё было не так, как подсказывает воображение?

Впрочем, лучше бы оно вообще ничего не подсказывало. Уне всегда говорили, что её воображение слишком богато: в детстве от сказок тёти Алисии она могла хохотать до колик в животе или часами плакать — до того, конечно, как начался период подростковой угрюмой сдержанности. Такая же бурная реакция сопровождала сны или просто выдумки одинокого ребёнка — в те часы, когда она представляла себя то отважной воительницей, то волшебницей, спасающей Обетованное, то русалкой или живущей в хижине ведьмой… Тогда она ещё не знала, что как минимум половина бредовых фантазий вполне может стать реальностью. Как бы там ни было, различать зыбкую ткань слов и образов и обыденную, вялотекущую жизнь иногда было сложно.

Как и лорду Альену, пожалуй. Он бы тоже наверняка прокрутил в сознании с дюжину вариантов того, как могла умереть Йарлионн — сам растеребил бы себе душу, чтобы страдать. Нелепая неизбежность.

— Ты можешь жалеть или не жалеть, Уна Тоури, но случившееся уже не исправить. Жизнь выбрала русло и потекла по нему. Плыви по течению, против него, стой на берегу или утони — но ты не повернёшь реку вспять. Я видела много рек, так что можешь мне верить.

Много рек и много смертей… Уна вдохнула земляной запах атури, отступила от кучки муравьёв у зубчатого папоротника и покачала головой.

— Я и не стану её поворачивать. Если это единственный шанс поговорить с отцом, дай мне поговорить с ним. Что нужно сделать?

Бергарот снова пошевелилась, и своды пещеры пробрала ещё более заметная дрожь. Трава и побеги вьюна на вздутых боках медведицы заколыхались; каменные лапы, сместившись, явно погубили не один десяток муравьёв.

— Лишь прикоснуться ко мне, как и в прошлый раз. Эта магия сложна, Уна Тоури. Ты взываешь к запретным и могущественным силам. Поэтому я обязана предупредить тебя о ряде условий.

— Я принимаю все условия, — выпалила Уна. Чего ещё ждать, какое ещё безумие она должна допустить, чтобы наконец-то просто поговорить с ним?!

— Сначала выслушай, — мягко пророкотала Бергарот. Поросший травой бок теперь был совсем близко к Уне; она опять видела маки и старалась не вспоминать тот, что сорвал для неё Лис. Интересно, муравьи уже уничтожили его увядшую головку? — Во-первых, обряд сопряжён с опасностью. Твоё сознание прорвёт границу Обетованного, и ты увидишь отца в том мире, где он сейчас находится. Возможно, это пустой и погибший мир, а возможно — полный жизни. Я не способна предсказать это, и в том мире с тобой может произойти всё что угодно. Ты принимаешь это условие?

— Да, — сказала Уна, глядя на мох и цветы. Она больше ни разу не посмотрела налево — туда, где у стены лежали останки Йарлионн.

— Во-вторых, опасно само преодоление границы. В пространстве между мирами твоя душа может потеряться, магия Хаоса может раздавить её, если моих сил не хватит, чтобы тебя защитить. Тогда и сердце в твоём теле остановится. Проще говоря — ты можешь умереть. Ты принимаешь это условие?

— Да.

— В-третьих, обряд даст тебе время поговорить с отцом, но это время ограничено. Была принесена щедрая жертва — молодая, чистая кровь Эсалтарре, — поэтому времени немало, но ты не сможешь оставаться вне Обетованного столько, сколько заблагорассудится. Когда я не смогу больше удерживать тебя там, я тебя верну. Ты принимаешь это условие?

— Принимаю.

— И, наконец, в-четвёртых, — каменная морда вплотную приблизилась к Уне, словно обнюхивая её. Должно быть, теперь от неё разит грехом и кровью — как и положено. Справедливое воздаяние убийце. Лис говорил, что любая сильная магия основана на жертве, на смерти; так неужели, прибегая к ней, нельзя сохранить то, что зовут душой, честью?… Ещё один вопрос к лорду Альену — ещё один из тех, что она не решится задать. — Тебе дозволяется поговорить с отцом, но никто не обещает, что он прислушается к тебе и вернётся в Обетованное. Он может согласиться или ответить отказом — магия никак не повлияет на его волю. Ты можешь ничего не получить. Ты принимаешь это условие?

Смешной вопрос. Будто есть смысл начинать игру, если нет риска проиграть.

Ещё одна мысль впору Лису. Уна закрыла глаза.

— Да.

— Тогда прикоснись ко мне, Уна Тоури, — прорычала каменная медведица. — И да начнётся обряд.

Уна положила ладонь на камень под буйной зеленью — и что-то огромное, страшное в своей свободе потащило её вперёд.

* * *

Ни тогда, ни после она не смогла бы объяснить, что испытала во время перехода. Это было и похоже, и не похоже на чувства у плиты-портала, ведущей под зачарованный холм Паакьярне — похоже по сути, но дольше, безумнее и болезненнее. Её точно разорвало на мелкие клочки, а потом кое-как собрало заново в извивах бешеного вихря; так ветер кружит снег или листья — с бездумной мощью, не заботясь о правильности форм в своей пляске или о сохранности тех, кого носит. Странные образы — дороги, солнца, трепещущие и мерцающие завесы магии — мелькали перед зрением, но так быстро, что их нельзя было рассмотреть, нельзя было даже осознать, что они такое. Слишком беден был язык людей — или ти'аргский язык, или лично её, Уны Тоури, — чтобы рассказать о том, что случается, когда ценой чужой крови покупаешь право пересекать Мироздание.

Неужели отец привык к этому? Немыслимо. Человек не может и не должен привыкать к такому — разве что «тёмные боги», о которых он говорил.

Очнувшись, она помнила об отце, но не сразу вспомнила своё имя. Просто лежала и смотрела вверх; под ней был тёплый серый камень. Небо сияло ясной лазурью, как и в Лэфлиенне, и безмятежным овечьим стадом по нему неслись облачка. Овцы. «Охотник или жертва».

Лис.

Воспоминания возвращались урывками, голова потяжелела от боли. Уна села, потирая виски и осматриваясь. Какая жуткая сухость во рту — нужно было взять с собой воду… Наверное, если она встанет, будет трудно устоять на ногах.

Она встала, качаясь, как пьяная, и подошла к краю каменной стены, на которой, видимо, находилась. Широкая серая площадка — и старые, местами раскрошившиеся зубцы. Замок? Оглянувшись, Уна увидела башенку с узкими окнами-бойницами и две лестницы, с разных сторон площадки ведущие вниз. Сверху просматривались ещё несколько площадок с такими же башенками и закрытые коридоры-переходы — одинаковые серые стены, грубые валуны. Пройдя немного вдоль зубцов, она наклонилась (голова всё ещё кружилась, но нужно было рискнуть) и уткнулась взглядом во внутренний дворик, из которого вело сразу несколько выходов — тоже с лестницами — в разные части замка.

Или, скорее крепости.

Вокруг простиралось море. Почему-то это не удивило Уну — наверное, за время путешествия она слишком привыкло к нему. Спокойное и сосредоточенное, оно тихо обрамляло эту землю — островок? Полуостров? — с разлапистой серой черепахой-крепостью, плескалось, кудряво набегая на берег, и можно было представить, как по волнам скользят безмолвные рыбьи тени. Уна сделала ещё несколько шагов и наклонилась снова, борясь с тошнотой. Высокая стена — чересчур высокая, чтобы смотреть вниз в таком состоянии; но, раз заглянув, она не сумела отвести взгляд.

Какой-то миншийский философ в своём трактате, помнится, написал, что человека притягивает бездна, что ни один, даже самый разумный и осторожный, не справится с искушением в неё заглянуть. В тексте это было лишь образом, сравнением с чем-то другим, но сейчас Уна поняла и буквальный смысл; по телу прошёл озноб. Вода внизу разбивалась о камни, разлетаясь белыми пенными хлопьями, а стена отвесно спускалась к ней — пожалуй, не ниже стен Кинбралана. Чайки, метавшиеся у разных ярусов стены, с высоты казались светлыми штрихами величиной с ноготь. Чайки добирались и досюда, до верхней площадки — летали вокруг зубцов, то паря на ветру, то, будто ради забавы, неистово размахивая крыльями. Камни и вода отражали их крики. Более крупные — и, кажется, более наглые, чем чайки в Хаэдране. Одна из птиц уселась прямо на зубец, косясь на Уну блестящим тёмным глазом, и сидела не шевелясь; ветер по-свойски ерошил её перья.

Чем они кормятся здесь, ведь крепость явно пустует? Или нет?…

Уна опустила плечи и оперлась руками о стену, чтобы не упасть. Ну конечно. Он уже здесь. Ждёт, когда она первой заметит его.

Теперь она чувствовала его присутствие так же отчётливо, как стук собственного сердца. Не зеркало и не кулон русалок подсказали ей это — что-то другое, больное и жуткое, давно угнездившееся внутри.

Почему он молчит? Видимо, даёт ей возможность заговорить первой. Выходит, они оба знают друг о друге, но продолжают молчать. Что это, принципиальность? Смешное переусложнение?

Наверное, просто то, что свойственно им обоим. Уна вспомнила, как однажды Лис сказал: «Иногда Вы так туманно выражаетесь, миледи, что, окажись рядом прислужник наместника или, к примеру, короля Ингена (я, разумеется, не о присутствующих, милорд Заэру) — он бы не вынес никаких ценных сведений. Ничего бы не понял из Ваших намёков и дипломатических ухищрений».

То самое стремление увиливать и не говорить простую правду. Уна улыбнулась, не оборачиваясь.

— Ты кормишь этих чаек?

Спустя несколько ударов сердца он ответил — тот самый, нечеловечески красивый голос из её снов.

— Иногда. Но для них здесь много рыбы.

Она вздохнула, повернулась и на этот раз сразу увидела его. Лорд Альен стоял у зубцов, и ветер играл складками его чёрного плаща. Уна заставила себя не дрожать, точно жертвенная овечка, и прямо смотреть в эти синие глаза — тёмно-синие и спокойные. Море.

Странно, что здесь нет терновых шипов.

— Я выбрал место наугад, — сказал он. На поясе под плащом виднелись ножны с мечом — тоже чёрные. Зачем ему обычное оружие? — Это Чаячий Замок.

— Чаячий Замок, — повторила Уна, пытаясь поймать какое-то навязчивое воспоминание. — Я слышала это название. Может быть, в песне или легенде…

— Может быть. Раньше он был частью Обетованного.

— Раньше — до того, как ты изгнал тауриллиан?

— Не стал бы называть это изгнанием, — он улыбнулся — не взглядом, лишь уголком бледных губ. — Но в целом — да.

— То есть сейчас мы в том же мире, где они?

— И да, и нет. Это другой мир и другой Чаячий Замок. Порой миры причудливо отражают друг друга, — он помолчал, оглядывая её — медленно, но не пристально, как нечто в меру интересующее. — И не только миры.

Он что, намекает на их пресловутое сходство? В Уне вспыхнула бессильная злость; она отвернулась, прикусив губу, и с удивлением ощутила солёный привкус — до крови. Глупо.

Но неужели он имеет право упоминать их родство вот в таком насмешливом тоне — он, бросивший её ещё в чреве матери? Хотелось сказать что-нибудь едкое, возмущённое, может быть, даже повысить голос. Но она понимала, что никогда этого не сделает.

Потому что куда больше хотелось упасть на колени и целовать эти серые камни под его ногами — пусть и в следах чаячьего помёта. Она нашла его, и это важнее всех обид.

Наверное, важнее.

— Если это не мир тауриллиан, то где мы? — она указала на море; вдали просматривалась суша с громоздким силуэтом горы. — И что там?

— За заливом? — лорд Альен шагнул к ней. Он выглядел не старше тридцати — красивый и стройный, с прямой спиной и нездоровой бледностью, совсем как в её снах. — Останки этого мира. Он совсем недавно погиб, мы стоим на развалинах. Возможно, не самое лучшее место для встречи, но зато здесь нам не помешают.

Он действительно напоминал лорда Ровейна на фамильном портрете, но черты были строже и чище, без женственного изящества. Впрочем, разглядывать его было трудно: детали терялись, и она видела лишь нечто целое. Нечто сумрачно-прекрасное, двигавшееся с хищной плавностью. Обладающее невероятной, хотя и скрытой силой — и носящее в себе невероятную, хотя и скрытую боль.

Как этот человек может быть её отцом?

Не будь он им, она бы уже влюбилась — со страстью, не сравнимой с тем, что она чувствует к Лису. От этой мысли Уне стало нехорошо.

— Почему останки? Что здесь случилось?

— Много плохого, Уна, — он бесшумно подошёл и встал в трёх шагах от неё, опираясь о камень между зубцами. Теперь она видела его профиль — будто отчеканенный на монете. Породистый профиль Тоури. Дедушка любил это забавное слово — породистый. — Оружие, магия, войны, восстания, предательства, интриги и снова войны… Всё как всегда. Жители этого места погубили себя сами, хотя им и помогло несколько природных бедствий. Например, тот вулкан.

— Вулкан?

— Да. Видишь дым?

Вершину горы и правда окружало плотное серое облако. Сначала Уна приняла его за тучу, но, приглядевшись, поняла, что это и вправду дым — тёмный, как при пожаре. О вулканах она только читала и слышала что-то неопределённое от профессора Белми. Горы, извергающие огонь — они остались на некоторых островах Минши и, говорят, в южном Кезорре.

Горы-драконы.

— Произошло извержение.

— Правильно. Я был там недавно, — лорд Альен мельком посмотрел на неё. От него едва уловимо пахло дымом и ещё чем-то тонким и грустным. Жасмин? — Улицы, дома и храмы под слоем пепла. Люди под его плёнкой. Ты знала, что, когда пепел оседает, формы тел сохраняются под ним, как живые слепки? Серые люди, которые пытались убежать — их ноги всё ещё согнуты, а руки напряжены, потому что смерть настала мгновенно. Серые ладони, закрывающие лица. Серые матери, прижимающие серых младенцев к груди. Серые любовники, сплетающиеся в объятиях, — он покачал головой. — Мне попался даже пекарь в фартуке и его кошка. Это уже странно: обычно животные чувствуют беду и покидают город заранее.

Он говорил ровно и бесстрастно — так можно лениво рассуждать о погоде или планах на день. Но уголки губ дрожали от сдерживаемой усмешки. Усмешки боли, стыда — или это простая жестокость? Наверное, всё сразу.

Уна провела рукой по лбу. Чайка, сидевшая за лордом Альеном, вспорхнула и полетела вниз — к крикливым товаркам.

— Может быть, кошка привязалась к хозяину и не хотела уходить.

— О, не думаю, — усмешка всё-таки пробилась сквозь его ледяную маску. — Это ведь кошка, а не собака или лошадь. Кошке дороже всего её собственная жизнь.

— По-моему, не всегда, — нерешительно возразила Уна, вспоминая ласковую Мирми.

— Всегда. Скорее она понимала, что убегать бессмысленно, — откинув край плаща, лорд Альен положил локоть на камень. Его ладони скрывали перчатки из тонкой чёрной замши; жаль: ей почему-то хотелось увидеть его пальцы. Должно быть, тоже мраморно красивые. Уна вспомнила свою перчатку, которую потеряла в поездке в Дорелию. И, кстати, лорд Ривэн во время их первой встречи теребил что-то в ящике стола — тогда ей подумалось, что это какая-то вещь на память. На память о старом друге. — Но ты явно пришла сюда не для того, чтобы беседовать со мной о вулканах и кошках.

Уна невольно улыбнулась. Он хорошо говорит — как пишет… Её снова преследовало диковатое ощущение, что перед нею не некто, а нечто. Нечто из неё самой, нечто важное и желанное. Как и когда этот человек обрёл такую власть над ней?

Знает ли он, что она сделала ради того, чтобы побеседовать с ним о кошках и вулканах?

— И ты понимаешь, зачем я пришла?

— Чтобы встретиться со мной, — он коротко вздохнул. — Ты искала меня, и даже моё предостережение из отравленного леса тебя не остановило. Это, в общем-то, хорошо. Ты прошла долгий путь, Уна, и заметно выросла. Меня радует, что ты умело пользуешься своим Даром. И, — надменно приподнятая бровь, — умом, конечно.

Даром и умом. Это всё, что тебя радует?

— Спасибо. Путь и вправду был нелёгким. Моё тело сейчас на западном материке — где-то между логовом одной медведицы-атури и лесом древесных драконов.

— Я знаю.

— И зачем я искала тебя, ты тоже знаешь?

— Разумеется, — он опять в упор посмотрел на неё. Уна отвернулась, не выдержав давления синевы — будто пласты океана, ложащиеся на грудь. — Точнее, догадываюсь.

— Не думаю.

— Разве?

У Уны вырвался смешок. Она развернулась и встала к стене спиной: так меньше кружилась голова.

— Потрясающий разговор. Наверное, ради него я тебя и искала… Отец.

— Едва ли. У всего есть внешние и глубинные причины — ствол и корни дерева, — он помолчал. — С чего мне начать? С твоей просьбы или с другого, главного?

Он действительно знает о другом, главном? Уна в панике отмела эту мысль.

— С просьбы. С внешней причины.

Краем глаза Уна увидела, как высокая волна, разбившись о каменистый берег, обдала брызгами чаек, присевших на стену такой же смотровой площадки внизу. Раньше из-за отвесности стены их не было видно, и казалось, что от незримого костра разлетелись искры.

Он, наверное, любит море. И ещё его до сих пор болезненно тянет к смерти — иначе зачем встречаться с ней у разрушенного бедствием города? Чтобы показать тщетность любых надежд и то, чем всё кончится — пепел?

Другой вопрос — зачем ему вообще с ней встречаться. Он ведь наверняка мог не пустить её сюда, в странную полуреальность-полусознание: сила, исходившая от него, так давила на виски и на зеркало, что подсказывала — этот человек мог сопротивляться магии Бергарот, мог сопротивляться чему угодно. Тогда почему?…

Длинные пальцы, обтянутые замшей, неподвижно покоились на камне.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся в Обетованное.

— Да, — кивнула Уна, стараясь угомонить сердцебиение. О Хаос, эта частота стука не сравнится даже с той, что была при недавнем разговоре с Лисом. Даже во время злополучного укуса. — В Ти'арг. Хотя бы ненадолго. Там нужна твоя помощь, — она умолкла, думая, что он продолжит сам, раз уже всё знает — но он смотрел на море и ждал. — Великая война, которую начал при тебе король Конгвар, до сих пор не закончилась. Сейчас в неё втянуты все — в той или иной степени. И Ти'арг остался под властью Альсунга, его не удалось отвоевать. Поэтому с нами часто… — она прикусила губу, пытаясь придумать убедительную и минимально нелепую формулировку. Рядом с ним это было непросто: здесь она вообще соображала ещё хуже, чем в пещере медведицы. — Обходятся несправедливо.

— Несправедливо? — он улыбнулся — на этот раз с неожиданной искренностью, почти смешливо. — Ты всерьёз полагаешь, что кто-либо каким-либо образом может добиться «справедливости»? Это модель, идеальная схема, Уна. Она так же необходима, как «истина» или «добро» — не более того. В чистом виде ничего из этого не существует.

— Знаю. Но, если бы нами правил ти'аргский король и если бы Ти'арг снова был свободен, думаю, это было бы более справедливо, чем происходящее под властью наместника.

Лорд Альен кивнул, глядя на неё вполоборота. Под его взглядом было неуютно: Уна словно оказалась на ладони исследователя, под увеличительным стеклом, и не могла скрыть от него ни одного движения своих лапок и усиков. Нечто вроде игры-допроса с Маури Бессонником — но сильнее, в разы сильнее.

— Значит, меньшее из двух зол. Понимаю. Но, Уна, ты же знаешь, что на самом деле смена правителя мало что меняет для большей части живущих в королевстве. Это всегда на руку какой-нибудь кучке знати, враждующей с другой кучкой — не более того. В прошлом я общался кое с кем из ти'аргских лордов, — его голос стал холоднее и резче — заочно унижающая сталь. Раньше Уна не могла представить, что только тоном, без единого грубого слова, можно так оскорбить. — И не жажду повторять этот опыт. Бессмысленно.

— Да, но это касается не только интересов лордов, — почему, зачем они вообще говорят обо всём этом сейчас? Она нашла отца, а он дочь — к чему здесь отстранённые дипломатические переговоры?… Это было больно, но боль почему-то казалась правильной и заслуженной. Уна знала, что у них — именно у них двоих — не могло быть иначе. — Крестьяне страдают от податей…

Он впервые её перебил:

— Это же старо и избито, как само Мироздание. Чтобы существовало государство, они будут платить точно так же — просто по другому назначению. Есть рабы и есть господа, на этом держится жизнь — по крайней мере, у людей. Она никогда не была и не будет справедливой. Не думал, что ты не понимаешь этого, Уна. Не соответствует впечатлению, которое у меня о тебе сложилось.

Чёрные вихри дыма расплывались по небу над вулканом. Синь и чернота — как он сам.

Когда «сложилось впечатление», если ты меня не знаешь?

— Я понимаю. Но… Это затронуло и меня. Нас. Семью Тоури.

Лорд Альен склонил голову. Ей хотелось, чтобы он встал чуть ближе, может быть, даже обнял её (хотя нет, такое она едва ли выдержит — или просто весь прекрасный морок с Чаячьим Замком развалится в тот же миг, и придётся возвращаться в реальность; не надо, не сейчас, пожалуйста) — но он не сдвинулся с места.

— Вот мы и подошли от ствола к корням, правда? Ты быстро сдалась. Глубинные причины, — совсем тихо он добавил: — Темнота на дне, куда не проходит свет.

Горло стиснуло спазмом.

— Они напали на нас… Люди альсунгского наместника. Нас подозревали в связях с заговорщиками, хотя это было неправдой. И… убили дядю Горо.

Его глаза потемнели — но и только. Никакого изумления или гнева.

— О смерти Горо я знал, — конечно же, без объяснений. — Почему вас подозревали в этих связях?

— Мать просватала меня за их предводителя.

— Всё ясно, очаровательные брачные законы людей Обетованного, — он вздохнул. — Одна из глупейших вещей в Мироздании, прости за откровенность. Но случилось что-то ещё, верно? Ты о чём-то молчишь.

Шершавая опора стены за спиной успокаивала, но не до конца. Уна не знала, читает ли он её мысли, но почти ощущала осторожные прикосновения к своему сознанию. Его Дар был слишком явным, слишком подавляющим — комета, которая кружит вокруг, но не дотрагивается. Всполох пламени.

Интерес — свой или вынужденный? Она не хотела думать об этом.

— Да. Кое-кто из Кинбралана нас предал… Мой друг. Он был осведомителем наместника.

Новая улыбка краешком губ. Мать можно понять, если она теряла голову от этой улыбки.

— Старые сюжеты повторяются, вызывая новую боль… Как всё знакомо. Кто сейчас наместник?

— Ти'аргец, его зовут Велдакир. Говорят, бывший лекарь.

— Лекарь, вот как.

Тем же тоном он мог бы сказать «забавно», или «интересно», или «что за вздор». Абсолютная степень закрытости.

— Так ты вернёшься? — спросила она, послав в бездну условности и ускользания. — Если это возможно. Власть Альсунга влияет и на магию: король Хавальд запрещает её.

— Это заметно, — он нахмурился. — Баланс в Мироздании сильно искажён из-за Обетованного. Едва ли Ти'арг — единственная причина, но, думаю, одна из основных. Дар нельзя подавлять, он должен развиваться, — ещё один режущий синевой взгляд. — Наверняка ты и сама поняла это.

Естественно, поняла. Ведь кто-то передал ей и свой Дар, и своё проклятие.

«Так ты теперь — страж магического баланса?» — вертелось у Уны на языке, но она вовремя остановила себя. Не стоит лезть в то, что заведомо от неё закрыто. Здесь правят тёмные боги.

— Очень нужно, чтобы ты вернулся. Ти'аргу нужна твоя сила, чтобы свергнуть короля Хавальда. Восставшие пойдут за тобой, — Уна сглотнула сухость в горле и добавила: — И некоторые жители запада.

Тёмная бровь приподнялась уже не столько надменно, сколько с лёгким любопытством. Уне показалось, что и море внизу, заинтересовавшись, стало плескаться чуть тише, а в чаячьих воплях возникла пауза… А может, не показалось.

— Ты не теряла времени даром. Кто именно?

— Один садалак кентавров. Возможно, древесные драконы. Возможно, часть боуги. Оборотни.

— Оборотни?

— Да. Они почти поклоняются тебе — как Повелителю Хаоса.

Он усмехнулся, чуть помрачнев.

— Трудно сказать, что мне это льстит.

— Трудно, но я бы сказала, — вырвалось у Уны, и она тут же покраснела от собственной смелости. — Прости.

— Ничего, — рука в перчатке, невесомо соскользнув с камня, почему-то оказалась на рукояти меча. — Здесь ты всё равно вряд ли сумеешь солгать мне, так что нет смысла притворяться… Итак, ты приплыла на запад и набрала сторонников для борьбы, а я нужен вам как главное оружие. Неплохо, — пальцы стиснули рукоять вплотную, как изящная оправа — камень. — Весьма неплохо. Но ведь это неправда, Уна.

С моря повеяло зябкостью. Она испуганно заглянула ему в лицо.

— Неправда? В каком смысле?

— В том смысле, что ты — лично ты — пришла просить не о том. Не того требовать, не о том задавать вопросы. Не бойся, твои мысли я не читаю (всегда был убеждён, что во время разговора это верх бестактности — ты согласна со мной?…), но несколько раз в прошлом касался тебя. То есть твоего сознания. Ты тоже должна была почувствовать это.

Сон на корабле, чердак в четырнадцать лет, ещё пять-семь странных случаев «выпадения», пахнущих жасмином и колких, как тёрн, со вкусом слёз от смеси своей и чужой боли… Касался.

— Да, — сказала она, глядя в сторону.

— Мне было довольно этого, чтобы в общих чертах понять. Ты пришла из-за тех уз, что нас связывают — тех, что ни ты, ни я не в силах разрушить, как бы нам этого ни хотелось. Из-за того, что я сделал двадцать лет назад, — хватка пальцев на рукояти ослабла; красивое лицо вновь застыло, как маска. — Так скажи мне то, что хочешь сказать. У нас не так много времени.

Зачем он так жесток с ней? Зачем спрашивает?

Но — может ли и должен ли он быть другим? Наверное, можно любить и чужую жестокость — особенно если любовь так крепко переплелась с обидой и ненавистью, что и у мудреца не хватило бы смекалки распутать эти узлы.

Уна отвернулась совсем и закрыла глаза: так было проще говорить.

— Ты прав. Я пришла потому, что ты мой отец. Это меня вело. И я хочу, чтобы ты вернулся.

— Но ты же ненавидишь меня. И боишься.

Она улыбнулась сквозь едкую пелену на глазах. Он будто откупорил пробку, и слова хлынули сами — подчиняясь неведомой магии.

— Точно. Ненавижу и боюсь. Ты бросил мою мать беременной. Ради тебя она изменила мужу, а ты оставил её и уехал. Ты знал обо мне, но никогда не пытался нас отыскать. Не думаю, что даже гениям и великим магам такое прощается, — Уна спрятала лицо в ладонях. Её трясло. — Пока хватит?

— Полагаю, да, — он вздохнул, и вздох потонул в рокоте моря. — Решать тебе. Что бы ты ни сказала, Уна, я это заслужил. Признаю целиком и полностью.

Целиком и полностью… Есть ли толк в том, что он чувствует вину? Меняет ли это хотя бы что-то? Наверное, нет. Уна вдруг поняла, что его приход в Обетованное — в самое больное, самое нежеланное для него место Мироздания — стал бы местью, наказанием. Болью, которую она хочет ему причинить — в обмен на свою. Как обряд в обмен на жизнь дракона.

Но хочет ли в действительности? Может, всё-таки будет лучше, если он не вернётся и война не ввергнет Ти'арг в хаос?

Она некрасиво всхлипнула, постепенно успокаиваясь. Ветер с моря усилился, и тонкую блузу продувало насквозь; сапфир в кулоне полыхал красным.

— Есть ещё один вопрос. Я могу задать его?

— Конечно, — сказал лорд Альен — без особой мягкости, но и не равнодушно. Он не пытался встать так, чтобы Уна видела его — эти плечи под чёрным плащом, руки, тяжёлый взгляд синих глаз. Наверное, понимал, что сейчас ей слишком трудно смотреть на него.

Уна смахнула влагу со щёк. Всё-таки расплакалась. Отвратительно. Это испортило всё. Какая же она слабая, просто ничтожество; о чём думали Иггит Р'тали, Иней, Лис, когда на неё полагались?

— Ты любил мою мать, леди Мору?

Чайка вскрикнула и пролетела где-то совсем рядом, судя по хлопанью крыльев — вплотную к лорду Альену. Интересно, птицы напоминают ему о той крылатой женщине? Или о драконах?

— Нет.

Ожидаемо. Уна смотрела на серые камни под ногами.

— А она тебя?

На этот раз он молчал дольше.

— Никто не в силах судить чужое сердце, Уна. Но, думаю, тоже нет.

Замечательно. Просто великолепно. Она чувствовала, как тоска и обида вновь перерастают в злость — бирюзовыми волнами, подобными тем, что пенятся внизу и мокрой тропой приводят к вулкану на горизонте.

— Ясно. То есть я — плод… ошибки? Недоразумения? Или…

Блажи, каприза, хотелось сказать Уне. Она не договорила.

Значит, она всё же боится сделать ему больно? С какой стати?! Да и вообще — если кто-то и способен причинить боль Повелителю Хаоса, то явно не она.

— Не вини свою мать, — попросил лорд Альен. — Это не было ни ошибкой, ни недоразумением. Мы оба знали, на что шли.

— Ах да. Вы оба знали, — Уна тщетно попыталась улыбнуться. — Это утешает.

— Это и не должно утешать, — негромко, но твёрдо. — Это жизнь.

Другими словами — «прими свою судьбу, смирись и иди дальше»? Вряд ли он сторонник благостной философии Прародителя, как Шун-Ди. Уна подняла глаза.

— Как я понимаю, ты принял решение и не вернёшься со мной.

— Почему? — снова бледная тень улыбки — точно призрак из прошлого. — Я этого не говорил. Если бы я решил так, мы не встретились бы. Ты ведь обратилась к духам стихий, верно? Хороший выход, но мне удалось бы избежать той магической воронки, которую они создали.

— Я думала, что ты просто… — она заставила себя закончить. — Пожалел меня.

Лорд Альен отступил от стены и встал напротив неё. Склонил голову набок, не прекращая улыбаться; почему-то теперь Уне было жутко от этой улыбки — будто в ней застыли под пеплом тысячи людских жизней, будто тысячи душ не смогли покинуть развалины.

— Разве странники по мирам могут жалеть? — он стянул перчатку, и над точёной ладонью вспыхнуло чёрное пламя. Непроницаемо чёрное: маленькая дверь в ночь. Плавно покачиваясь, оно изменило форму, сгустилось — и Уна увидела очертания Ти'арга на карте Обетованного. — Нет. И кое-кто скоро в этом убедится, дочь моя.

ГЛАВА XLVI

Альсунг, наместничество Ти'арг. Меертон

Бри отбил очередную атаку мечника и, шагнув в сторону, ухитрился ударить его в предплечье — туда, где над железными наручами не было ничего, кроме толстой кожаной куртки. Увы: руки немели от усталости, и удар пришёлся плашмя. Мечник заскрипел зубами от боли, выругался и снова пошёл на Бри. Проклиная всё на свете, он двинулся дальше, прижимаясь спиной к стене дома.

Вокруг кипело варево боя — крики, лязг оружия, дым и копоть в воздухе… Их отряд дрался в этом квартале Меертона уже второй или третий час, но трубного сигнала победы от ратуши до сих пор не было слышно — значит, город не взят до конца. Нужно продолжать пробиваться к центру, где укрепились городские власти и приличная часть гарнизона. Келдар предупреждал их, что так будет, но и сам не знал, что наместник уже до начала осады успеет собрать в Меертоне такое значительное войско. Можно было подумать, что под стены этого городка приехал сам Иггит Р'тали. Между тем, он, как слышал Бри, то ли возглавил войско коронников где-то в низовьях Реки Забвения, на юге Ти'арга, то ли уже отправился к Академии.

Хотя и без лорда Иггита ясно, почему заволновался наместник. Впервые их было много, они были хорошо вооружены — и почти уверены в победе. Вчера вестник принёс Келдару радостные новости о взятии Веентона и нескольких северных крепостей. Бри забеспокоился о Кинбралане, но потом узнал, что замки войско не трогало: северные лорды либо сами присоединились к коронникам (и таких было большинство), либо предпочитали не обращать на них внимания. Бри не сомневался, что леди Мора осталась в числе последних. Вполне возможно, однако, что несколько парней-крестьян из Делга и Роуви сбежали так же, как он; всё больше и больше простых ти'аргцев решались послать в бездну страх перед Альсунгом и драться за свободу, так что этой зимой их войско росло каждый день.

Они были уже не кучкой бунтовщиков, а армией — и эта армия уверенно продвигалась к столице. На юге, где у них было меньше сторонников, положение складывалось хуже: по слухам, в нескольких сражениях коронников наголову разбили. Но Бри верил, что рано или поздно они одолеют. Их атака сильна и, похоже, внезапна для власти. К тому же сейчас, когда тракты и перевалы через Старые горы засыпало снегом, Альсунгу непросто отправлять в Ти'арг свои тяжело вооружённые войска. Лорд Иггит наконец-то воспользовался моментом.

Они осаждали Меертон несколько дней — и сегодня, слава богам, взяли стены. Снега намело по колено: всю ночь над лагерем и городком выла пурга. Тело Бри до сих пор помнило, как на рассвете он под пронзительным ветром карабкался по приставной лестнице, и хлопья снега летели в лицо, забивались в глаза и в рот, и вокруг свистели стрелы, каждая из которых могла одним укусом забрать его жизнь… Подробно и чётко он не помнил почти ничего — только снежную неразбериху, крики, сталь и кровь.

Внутри, за стеной, продолжилось примерно то же самое. Заполонив улочки и переулки Меертона, они довольно быстро расправились с плохо обученными, перепуганными мальчишками из крестьянского ополчения (разве он сам не был таким же пару месяцев назад?…) и с городской стражей, но после — после их ждали опытные мечники и рыцари. Городские власти созвали окрестных лордов. Альсунгцев здесь почти не было — приходилось биться со своими, а этого Бри терпеть не мог. Уже несколько раз ему доставалось от Келдара за излишнюю доброту: если бой с другим ти'аргцем был неизбежен, он старался хотя бы не убивать — и напрасно надеялся, что никто не заметит его стараний.

— Понимаю тебя, парень, это надо пережить, — сказал Келдар, жмуря свои хитрые серо-зелёные глазищи — когда, вскоре после заварушки под Илленом, им встретился отряд воинов наместника. — Сначала принять трудно. Но переживай уж поскорее — иначе под Меертоном умрёшь.

Сегодня эти слова всё утро звенели в голове Бри.

Мечник оказался упрямым: опять и опять преграждал ему путь, не давая одолеть переулок. Плотный снег тоже замедлял движение; Бри уже так устал, что с трудом поднимал меч для нового удара. За спиной раздался надсадный вопль: быстро оглянувшись, он увидел Дауша, который стряхивал с клинка кровь. Перед ним на снегу лежал мечник-меертонец с огромной рубленой раной в боку — бился, стонал и пытался зажать её окровавленными пальцами. Бри знал, что через секунду Дауш добьёт его, и отвернулся, чтобы этого не видеть. Дауш отлично обращается с двуручником, и сегодня Келдар позволил ему поразвлекаться.

— Дерись, тварь! — прорычал противник Бри, вновь пытаясь дотянуться клинком до его шеи. Их мечи с лязгом скрестились, Бри надавил, напрягся — и отбросил его. — Вам, изменникам, всё это с рук не сойдёт!

Будто поддерживая его, из окошка наверху (дома в этой части города стояли так тесно, что на улочке едва могли разойтись три, а кое-где и два человека) вылетело что-то круглое; Бри еле успел отпрыгнуть. Тяжёлый глиняный горшок упал в сугроб, не разбившись. Бри поднял голову и увидел сморщенную длинноносую старуху — та грозно потрясала кулачком и выкрикивала ругательства. Все он не разобрал из-за ветра, но среди них определённо было и слово «изменники».

Что ж, не весь народ понимает и поддерживает их. С этим не поспорить. И правда: на первый взгляд, что они могут дать взамен спокойной надёжности, воцарившейся при наместнике Велдакире?

— Бри, берегись! — рявкнул Дауш. И вовремя: отвлекшись на старуху, Бри чуть не пропустил новую атаку мечника. Он принял удар на клинок и, обежав врага справа, приготовился защищаться.

Тот опять принялся теснить его к стене, размахивая мечом — довольно бестолково, надо сказать: то ли тоже устал от боя, то ли не был выдающимся мастером. По крайней мере, те же Келдар и Дауш обращаются с мечами гораздо искуснее… Отражая удар за ударом и боком перемещаясь к концу переулка, Бри пытался определить возраст мечника. Из-за шлема это было непросто, но — наверное, лет на десять-пятнадцать старше его. Может, уроженец Меертона, а может, и нет — из войск какого-нибудь местного лорда или присланных из Академии отрядов наместника. Судя по злости, искренне предан королю — или его заставили быть таким? Интересно, он рекрут или вольнонаёмный, есть ли у него жена и дети?…

Бри стиснул зубы, останавливая себя. Нет смысла размышлять о таких вещах. «Никогда не думай о том, как его имя, сколько ему лет и вообще — кто он вне этой битвы, — как-то осенью сказал ему Арон — тот крепкий бледнокожий паренёк, чью мать когда-то изнасиловали альсунгцы. Его лютая, почти звериная ненависть к каждому из них — вне зависимости от того, был ли этот, определённый северянин в чём-то виновен — иногда пугала Бри. Не так давно Арон погиб, выполняя важное задание в Академии. До Бри доносились слухи о том, в чём заключалось это задание; Дауш и лучник Тилбо даже уверяли, что оно пришло лично от лорда Иггита. Жаль, что Арон не увидит конца войны в Ти'арге — каким бы он ни был. — Он твой враг, и это всё, что тебе нужно знать. Ты должен убить его».

Воин замахнулся резко, с плеча, и пришлось хитроумно извернуться, чтобы вовремя встретить клинок (пока Бри так и не научился умело пользоваться щитами и избегал их). Он ушёл от атаки и ударил в ответ — в то же самое предплечье. На этот раз дотянуться удалось, и рукав распоротой куртки обагрился кровью. Воин снова выругался; он альсунгцев научился так выразительно сквернословить?…

Рана получилась глубокой, и мечник, попятившись, бездумно зажал её ладонью, чтобы остановить хлещущую кровь. Меч он, конечно же, опустил — всего на секунду, от боли и неожиданности; но Бри уже по опыту знал, как важно не пропустить эту секунду. Резко прыгнув вперёд, через сугроб, он выставил вперёд меч. Целился в бок — туда, где заканчивался нагрудник. Раненой рукой мечник неуклюже отбил удар (Бри видел застывшую гримасу боли), но от толчка не удержал равновесие и повалился на спину, в снег. Бри ногой выбил оружие из его ослабевшего кулака (раздался хруст — вывих или перелом запястья?) и занёс меч.

Шлем съехал с мечника; он дёрнулся, пытаясь встать, но Бри поставил ногу в сапоге ему на грудь, и сделать это было не так-то легко. Морщась, он продолжал осыпать ругательствами коронников в целом, Бри и «коротышку Р'тали» — в частности. Не задумываясь о том, откуда ему известно о росте лорда Иггита, Бри сказал:

— Да хранят тебя четверо богов, — и начал опускать меч. Он не был уверен, что сталь пробьёт прочный ти'аргский нагрудник, поэтому приготовился к рубящему удару — отсечь голову. Ему уже доводилось делать это. Труднее всего было не смотреть в глаза.

Он только что заметил, что мечник уже был ранен: кровь виднелась на рёбрах, чуть ниже подмышки. Видимо, кто-то постарался до него. Вот почему противник становился тем слабее, чем дальше тянулся крошечный переулок.

— Вы за это поплатитесь, — сухо сплюнув, прохрипел мечник. Бри невольно остановил клинок. — Все вы, помяните моё слово! Наместник Тэска вас на клочки порвёт, — улыбка исказила грязное, обветренное лицо — улыбка, от которой Бри стало жутко. — А недоростка Р'тали, наверное, пустит на ужин. Вот бы на это посмотреть!

Наместник Тэска?…

Бри стоял, не в силах опустить меч — не в силах именно от того, что истекающий кровью человек смотрел на него в упор и улыбался. Никто при нём не улыбался в такой момент. Никто, даже альсунгцы.

Резкая боль отрезвила Бри: собравшись с силами, мечник пнул его по щиколотке. Он покачнулся, но устоял; мечник снова приподнялся, однако встать и обезоружить Бри так и не смог.

Сбоку заскрипел снег: к ним бежал раздражённый Дауш. Бри увидел брызги крови на его лице и светлой чёлке.

— Ну и чего ты стоишь? Прикончи его!

Бри не ответил. Пробурчав что-то вроде «слабак», Дауш оттолкнул его плечом, сам встал над воином и занёс свой двуручник — лезвием вниз, чтобы проткнуть насквозь. Страшный удар, особенно в исполнении здоровяка Дауша. Бри заставил себя смотреть.

«Я защищаю Эльду и мать, — повторял он про себя в подобных случаях, чувствуя, как противно сжимается и тянет что-то внутри. — Эльду и мать. А ещё искупаю свою вину перед леди Уной. Это всё ради них».

Но порой было сложно не отворачиваться.

Дауш опустил меч хладнокровно и точно — как полагается. Громоздкое лезвие пробило доспех и вошло в грудь; по рукам и ногам воина прокатилась предсмертная судорога, рот раскрылся в беззвучном крике. Фонтанчик крови из пронзённого сердца оросил снег, брызги долетели до стены и до сапог Дауша. Наверху воплями и плачем заходилась старуха.

Дауш стряхнул кровь с меча; потом наклонился и вытер его о плащ убитого. Выпрямившись, спокойно оглядел переулок — теперь пустой, если не считать трёх трупов. Ветер стих, и снег уже не заметал их.

— Пошли, — сказал он Бри. — Слышишь, как шумят? До ратуши нам ещё топать и топать.

Бри кивнул и зашагал рядом с ним, не убирая меч. Он знал, что Дауш незлой человек и не станет припоминать ему эту слабость — знал, но всё равно был раздавлен тем, что он видел её.

— Он сказал кое-что странное, — выдавил Бри. Они свернули на соседнюю улочку и шли, перешагивая через сугробы и мёртвые тела — здесь были и коронники, и воины Меертона. Один паренёк — ещё живой — тихо стонал, привалившись к стене дома; возле него валялись меч и порубленный деревянный щит, из распоротого живота время от времени вываливались внутренности. Бри отвернулся. — «Наместник Тэска». Ведь наместника зовут Велдакир?

— А ты не знаешь? — Дауш удивлённо поднял брови. Он хищно вдыхал холодный воздух, точно наслаждаясь запахом крови и близкой схватки: неподалёку, за поворотом, звенела сталь. — Велдакир помер. Уже дней десять назад. Мне Келдар говорил.

— Да?! — Бри опешил. Всё это время он думал, что сражается против человека, за деньги которого продал семью Тоури — а того, выходит, уже нет в живых? — Но… Арон ведь провалился. Я слышал, что он пытался убить наместника, но…

— Да причём тут Арон? — Дауш сердито отмахнулся. — Болел он какой-то дрянью, вроде уже много лет. Вот и помер, слава богам. А преемником назначил какого-то Тэску. Говорят, он того… — и Дауш скорчил рожу, совершая странные пассы руками. — Ну, ты понял.

— Эмм, нет, — переступив через убитого, лежавшего перед входом в таверну — об этом возвещала медная вывеска в форме кружки, — Бри вспомнил угрозу мечника об «ужине». Что за слава у этого Тэски? — Маг?

— Хуже, — Дауш ухмыльнулся. — Оборотень. Получеловек-полузверь.

Значит, просто выдумки. Бри вздохнул с облегчением.

— Вздор. Оборотни остались только на западном материке, за океаном… — он вспомнил менестреля по прозвищу Лис, гостившего в Кинбралане, и осёкся. Савия, служанка леди Моры, рассказывала о нём немало интересного, да и остальные слуги не отрицали. И именно Лис нашёл те проклятые письма наместнику в его комнате… Неужели это может быть правдой? Неужели безумие, накрывшее Ти'арг, так тесно связано с магией? — Где наместник мог познакомиться с оборотнем?

— Да откуда я знаю? — Дауш с досадой дёрнул плечом. Они подошли к повороту, за которым шумела битва, и он прижался к стене, выхватывая меч. — Где бы он его ни отрыл, для нас в этом мало хорошего — клянусь юбками дряхлой Дарекры. Так, стой тихо и гляди в оба!

Бри повиновался, слушая лязг стали, бессловесные выкрики и буханье своего сердца: оно всё ещё не успокоилось после пляски с мечником. Главное — убедить себя, что всё это по-настоящему. Что это происходит с ним. Что это не сон, не бред, навеянный болотной лихорадкой, не безумие.

Он понял это давно и повторял себе перед каждым боем.

Эльда и мать не должны узнать, каково это. Пусть война не придёт в Кинбралан.

Иногда Бри почти готов был поддержать решение старого лорда — сдачу замка, которую тот устроил больше двадцати лет назад. В Кинбралане эта сдача стала легендой, и говорили разное: кто-то — что иначе было нельзя, а кто-то (вполголоса, конечно) — что старик предал короля Тоальва совсем не вовремя, когда у Ти'арга был ещё шанс на победу. Бри не знал, как судить этот поступок. Но именно последние месяцы принесли ему открытие: если зло совершается во имя любви и защиты, оно должно совершаться.

Может быть, четверо богов допустили в чём-то ошибку?…

Гортанный вопль, смешавшийся с лошадиным ржанием, заставил Дауша скользнуть за угол; Бри последовал за ним. Они оказались на довольно широкой улице — после сумрачной тесноты бедного квартала блеск снега на мгновение ослепил Бри, — где сражались два всадника, а вокруг них — кучки пеших. В одном из всадников он узнал Кайлана — двоюродного брата Келдара, которого лорд Иггит за верную службу делу восставших посвятил в рыцари. Кайлан — почти без доспехов, в потёртой куртке — размахивал неказистым, потускневшим мечом, который явно пережил тысячи тренировок; с его противника в сияющих доспехах красивыми складками ниспадал плащ с гербом наместника. Размеренными, чёткими движениями он отбивал удары Кайлана — выдержки рыцарю было не занимать, и, к сожалению, Бри мог предсказать, на чьей стороне тут будет победа. Кони всадников скакали кругами, утаптывая снег, и свирепо грызлись — часто до ранок; Бри не мог понять, от чьей крови — их или человеческой — алеет снег.

В такие моменты он — всегда не к месту — вспоминал конюшню Кинбралана: медлительную Ворону, Росинку леди Уны, Грома — гнедого, одного из любимцев лорда Горо… То, как помогал кормить и чистить лошадей, как они мягкими губами брали с его ладоней морковь или сухари.

Бри и Дауш встали спиной к спине, чтобы в случае чего защитить друг друга. Едва завидев их, навстречу бросились двое меертонцев; одного Дауш повалил в пару ударов, другого Бри взял на себя. Они запетляли по снегу, вращая и взмахивая клинками. Краем глаза Бри заметил, что с дюжину воинов наместника бьётся у каменной арки между домами — наверняка защищают какое-то важное место. Вот один из мечников упал, раненный в живот, и Бри рассмотрел то, что было за аркой — маленькая заснеженная площадь с выключенным фонтаном посередине. А рядом с фонтаном высился белый храм Эакана. Небольшой, но очень красивый, весь покрытый искусной резьбой по камню; шесть или семь острых бело-серебристых шпилей, словно иглы исполинского ежа, протыкали небо, затянутое снеговыми тучами.

Раньше Бри бывал в Меертоне только на ярмарке, сопровождая господ, и не заходил в эту часть города. Храмы и большие города (а Меертон, вопреки общему мнению, казался ему очень большим) всегда восхищали его — и теперь было жаль, что возле этого храма ти'аргцы убивают друг друга. Леди Уна когда-то говорила, что в Академии и Меертоне особенно почитают Эакана — ведь он считается не только богом воздуха, но и покровителем знаний и науки.

Леди Уна. Стиснув зубы, Бри продолжал биться.

Дауш исчез где-то в гуще схватки: от арки иногда доносился его басовитый рык. Бри обманным ударом (один из полезных трюков — спасибо Келдару за обучение) ранил своего противника под колено, подрезав сухожилия, а когда тот упал — обезоружил его. Впрочем, сбоку к нему тут же метнулся ещё один: отдыхать было некогда. Рыцари всё ещё бились; арка по-прежнему была не захвачена.

Вдруг из ближайшего к арке дома — судя по нарядному фасаду, частного, принадлежащего какому-нибудь лорду или богатому купцу, — выбежала женщина. Бри так поразился, что чуть не пропустил атаку: зачем выходить на улицу сейчас? Боги лишили её рассудка?… Запахнув подбитый лисьим мехом плащ, женщина мелкими шажками пробежала вдоль арки и устремилась дальше по улице. Может, к отцу или мужу? За руку она тащила упиравшегося ребёнка — мальчика лет восьми.

Когда они проходили мимо одного из убитых — обезглавленного коронника (Бри не приглядывался к нему, боясь узнать кого-нибудь из своего отряда), женщина ещё усиленнее стала тянуть мальчика за собой, но тот вырвался, занёс ногу в ботиночке и с недетской злобой пнул отрубленную голову. Она откатилась по снегу на несколько шагов, точно кровавый мяч. Женщина, громко ахнув, снова схватила мальчика за руку, и миг спустя они исчезли в одном из переулков.

Столько жуткого, кощунственного, почти непристойного было в этом пинке, но одновременно — столько смешного, что Бри не выдержал и расхохотался. От смеха на глазах у него выступили слёзы. Как он эту голову, вот нелепость!.. Смеясь, Бри продолжал сражаться, и меертонский мечник смотрел на него с испуганным недоумением.

— Ты чего ржёшь, дурень?! — крикнул от арки Дауш. — Иди сюда — я один не справляюсь!

Но попросить было проще, чем выполнить просьбу.

Рванувшись вперёд, Бри наткнулся на новое сопротивление: сразу несколько воинов наместника вынырнули из того переулка, где скрылись женщина с мальчиком, и проворно одолели утоптанный снег. Они так торопились броситься на него, что чуть не попали под копыта коней, всё ещё гарцующих в кровавой пляске. Бри отбил удар одного, другого; в третий раз лезвие просвистело на расстоянии в волос от его шеи; в четвёртый по щеке что-то больно черкнуло, и он увидел вонзившуюся в снег стрелу… Стрелу? На крышах есть лучники?

Он попятился, высматривая их, а кучка воинов всё напирала. Их слишком много, проклятье. И зачем они с Даушем сунулись сюда вдвоём?

— Давай уходить! — позвал он, задыхаясь, силясь перекричать скрип снега, лязг мечей и сдавленное пыхтение тех, кто пытался сбить его с ног или ранить. Трое, и на подходе четвёртый… Плохо дело. Судя по молчанию Дауша, ему не лучше — даже сила крестьянских рук из северного Ти'арга подходит к концу. — Пойдём другой дорогой! Дауш, уходи от арки!

У кого-то из нападавших вырвался презрительный смешок и неясный шёпот — нечто вроде «трусы». Наверное, за утро в Меертоне Бри услышал больше оскорблений, чем за всю свою жизнь. Но в этом слове было что-то особенное: оно действительно разозлило его. Он стиснул зубы и, обойдя защиту врага, вонзил меч над щитом (тот опустил его слишком низко — вечная ошибка новичков), в бок. И был почти рад, когда показалась кровь.

Зато то, что случилось после, точно не радовало. Мечник слева воспользовался тем крошечным мигом, когда Бри вытаскивал меч и проверял, в каком состоянии противник, — воспользовался и ударил. Бри не понял, что именно произошло, но перед глазами у него всё поплыло, а ноги будто превратились во что-то рыхлое и крайне неустойчивое. Мягкое, как сено для лошадей — или как осенний ореховый пирог матушки… Весь замок обожал его, особенно старый лорд Гордигер. Конечно, до того, как растерял половину зубов и уже с трудом ел что-то твёрже каши и супа.

Бри повалился вперёд, тщетно пытаясь сопротивляться — и только потом пришла боль. Её горячие укусы сотрясали сознание; он видел ликующие ухмылки врагов, их мечи и сапоги, но ничего не мог сделать. Бри зажал ладонью бок: лезвие вошло под рёбра, проткнув тяжёлую куртку между железных пластин, безрукавку и рубаху под ней. Пальцы тут же стали красными и липкими.

Вскоре один из тех самых сапог тёмным пятном закрыл ему зрение. Раздался мерзкий хруст, и новая боль перекрыла старую. Бри упал на снег.

Зажмурившись, он ждал новых пинков — и, вероятно, скорой смерти, — но вместо этого почувствовал запах гари. Это в самом деле странно — более странно, чем стрелы… Какие-то огненные вспышки мелькнули перед глазами — почему-то зеленоватые, словно юная весенняя трава, — и все трое его противников упали на снег рядом, охая от боли в ожогах. Потом та же участь настигла четвёртого, подбежавшего, и на этот раз Бри разглядел маленькую зеленоватую молнию.

Как это возможно?…

Он не успел опомниться — а точно такие же зелёные вспышки уже попали в коня ти'аргского рыцаря; конь рухнул набок, как если бы ему серьёзно ранили ноги, и едва не придавил всадника. Тот долго выпутывался из упряжи и наконец выбрался (редкое везение — конь мог переломать ему кости), но сразу оказался связан заново — сияющими густо-фиолетовыми… нитями? Верёвками? Бри не знал. Кашляя кровью, он смотрел, как Кайлан спешивается, невозмутимо обходит рыцаря и вонзает меч в щель на его броне. Как фиолетовые нити разрастаются в сеть-паутину, от которой снег начинает отливать лиловым, а ледяной ломкий воздух гудит от напряжения. Как они оплетают и обездвиживают тех, с кем бился Дауш — уже раненый, близкий к обмороку от потери крови. Как он, явно не веря своим глазам, проходит под аркой и идёт по белой площади.

Три фигуры в одинаковых тёмно-серых балахонах обступили воинов наместника. Воздух вокруг них трещал и искрился, потоки неведомой властной силы — магии — текли через их руки и нездешние серые глаза. В Кинбралане Бри уже видел и такие глаза, и зеркала, прикреплённые к поясам.

Отражения. Сами Отражения пришли к ним на помощь.

Но почему?

Бри не знал ответа. Белизна храма смешалась с серостью балахонов, куртку заливала кровь. Он лежал щекой на снегу — уютно, как на холодной подушке, — и, почти счастливый, терял сознание.

ГЛАВА XLVII

Западный материк (Лэфлиенн). Великий Лес — руины города Лиайя

Раньше Шун-Ди никогда бы — даже в шутку, хоть и не очень-то ладил с шутками, — не подумал, что лететь верхом на драконе — весьма утомительное занятие. Что затекают спина и ноги, вне зависимости от погоды холодно, а ещё никуда не уходит вечный страх, что тебя сорвёт ветром. Трудно было привыкнуть и к подвижной гибкости драконьего тела: позвоночник под Шун-Ди мог в любой момент по-змеиному изогнуться, меняя направление полёта, резко скользнуть вниз или вверх. Он чувствовал каждое движение и этого позвоночника, и крыльев, похожих на кожистые листья громадных пальм — с двух сторон они вздымались и опадали, и за одно их поднятие сердце успевало простучать шесть-семь ударов, не меньше. При опасных поворотах или плотной облачности приходилось крепко держаться за гребни, торчащие впереди, у шеи дракона; о них можно было порезаться, как и об острые края чешуи. Эсалтарре предупредили их об этом и милостиво снабдили сёдлами — очень древние, работы тауриллиан (а кого ещё эти крылатые существа могли удостаивать такой чести, как полёт на собственных спинах?), эти сёдла были сделаны из кожи и обтянуты очень тонкой, но прочной тканью переливчатой расцветки. Седло было удобным, но просидеть в нём несколько часов оказалось сложнее, чем предполагал Шун-Ди.

Наверное, всё дело в том, что он до сих пор поражён предложением древесных драконов донести их до побережья, где Повелитель Хаоса собрался назначить сбор своей армии.

И тем, что Уна легко приняла это предложение — будто напрочь позабыв о жертве молодой драконицы.

И тем, что с гор она спустилась всё-таки не одна, а с молчаливым человеком в чёрном плаще — очень красивым человеком, с такими же сумрачно-синими глазами, как у неё.

И тем, как в храме любви драконы склонились перед этим человеком. И тем, как лорд Ривэн — всемогущий лорд Заэру! — смотрел на него, побледнев от волнения, и ни слова не выдавил, кроме банального «Здравствуй, Альен». По крайней мере, в присутствии остальных.

Всё текло и менялось так быстро, что этот поток не укладывался у Шун-Ди в голове. Он не привык к таким изменениям. Точнее, отчасти привык (всё же его лучшим другом был Лис, а лучшим местом в мире он считал западный материк), но эти изменения всегда были для него лишь временным нарушением, своего рода передышкой в успокаивающей, монотонной рутинности. А теперь они, казалось, превратились в норму — как если бы он вступил в бурлящий, обжигающий Хаос и сам не заметил, когда это произошло.

Самое странное — он сам не мог понять, как относится к этому. Потерял он свой путь или нашёл? Если нашёл, то почему молитвы Прародителю забываются, а ночами страх и тревога мешают спать? Если потерял — почему его иногда охватывает чувство тёплого, подкатывающего к самому горлу, почти безудержного счастья, пьянящего хмелем свободы?

Неясно. Всё уже очень давно неясно.

— Как самочувствие, Шун-Ди-Го? — весело крикнул Лис. Он летел чуть левее — на драконице по имени Саахфараш. Так её имя воспроизвела Уна. Сам Шун-Ди не решался как-либо обращаться к драконам — даже мысленно. Ему хватало того, что сквозь чешую молодого Эсалтарре под ним прорастают дикие цветы и маленькие кустарнички: достаточно прекрасно и безумно, чтобы больше ни о чём не расспрашивать. — Хуже, чем в море?

— Похуже, — признал Шун-Ди, стараясь перекричать бьющий в лицо ветер. Под ними зелёным океаном темнел Великий Лес.

Лис звонко рассмеялся и, зажмурившись, раскинул руки в стороны. Он явно наслаждался полётом.

— Я тут впервые задался вопросом, Шун-Ди-Го: тебе не кажется, что слово «драконица» совершенно невыносимо?

— В каком смысле? — растерялся Шун-Ди.

Правая нога выскользнула из стремени, и он как раз судорожно пытался пристроить её обратно, чтобы не съехать по драконьему боку вниз. Лазурный простор небес только отвлекал своей яркостью — как, собственно, и щебетанье Лиса.

— Оно не выражает всей грозной силы этих созданий. Вслушайся только: драконица! Есть в этом что-то презрительное. Женщина-дракон — дракон вдвойне, к чему эти мелочные усложнения?

— В миншийском языке это слово так и образуется, — Шун-Ди вздохнул, наконец-то нащупав стремя носком обуви. — Женщина-дракон. Тебе прямо сейчас нужно это обсуждать?

— Конечно, — Лис искренне удивился. — Я складываю песню. Поэзия не может ждать, друг мой!

— Иногда это необходимо.

— Предлагаешь сознательно удерживать вдохновение? Как ты скучен!

Шун-Ди проглотил традиционную обиду. В конце концов, Лис прав.

По какому-то немому соглашению они не упоминали тот ночной разговор у озера. Точнее, у Шун-Ди не было ни времени, ни желания это делать, а Лис — Лис, как обычно, несколько раз приближался к рискованной черте намёков и туманных насмешек. Но его игру не хотелось поддерживать. Шун-Ди уже знал, что всё сказанное и услышанное той ночью — пусть и при содействии зелья храбрости — никогда не станет для него предметом игры. Это было слишком правдиво, а правда слишком больно ранила. Порой ему казалось, что на руке начинает ныть старый шрам — то место, куда Лис укусил его в экспедиции, в знак их дружбы-побратимства. Теперь боль была другой, но не менее глубокой. Воронка, которая затягивает — жерло водных часов-клепсидры с протекающим сквозь него временем.

Кроме того, для Лиса все последние впечатления наверняка перекрыло прибытие лорда Альена: он рисовался перед ним изо всех сил, но пока не получил ответного интереса. Отец Уны только кивнул в обмен на поклон Лиса и одарил его парой проницательных взглядов без всякого выражения. Если в них и была насмешка, Шун-Ди не заметил её. Лорд Альен никак не отреагировал и на историю о том, как Лис спас Уну от ослеплённого любовью и ненавистью кентавра — эту историю он в красках поведал в тот же вечер. Слушая, Шун-Ди старался скрыть страх и волнение — несмотря на множество забавных подробностей вроде «гневного грохота копыт», «самого устрашающего оружия в Обетованном — палки» и явно преувеличенного описания заклятий «отважной миледи». Сколько бы ни кривлялся Лис, на деле он подверг себя большой опасности. Снова ради Уны. Хоть что-то остаётся неизменным.

Шун-Ди не стал высказывать одобрение или неодобрение: терпел, даже когда Лис упорно провоцировал его шутками об украденном воздушном порошке. Лису нравилось ошеломлять других и наблюдать за их реакцией после — вне зависимости от того, портило ли это мнение о нём. Так что ему и в голову бы не пришло скрыть эту маленькую кражу.

И вот теперь они летят на юг — к тому же побережью у холма Паакьярне, куда причалил белый корабль. Инея с перевязанным крылом по очереди держат на руках Уна, лорд Ривэн и сам Шун-Ди; лорд Альен, восседающий на самом крупном и сильном драконе, поросшем замшелой корой, иногда вполголоса беседует с дочерью — и, судя по лицам, они обсуждают скорее завоевание Ти'арга, чем семейные вопросы. Ветер доносил до Шун-Ди обрывки фраз: «Хаэдран», «точно ли», «лорд Иггит», «конница и пехота»… Пожалуй, это заинтересовало бы Лиса — но и тот не решался подлететь поближе, чтобы вмешаться в их разговор. Подобно Шун-Ди, лишь издали наблюдал за тем, как умело и мягко лорд Альен управляет своим драконом, как огромное чешуйчатое тело повинуется мельчайшим движениям рук в чёрных перчатках.

Так ведёт себя рачительный хозяин, вернувшийся к подзабытым, но безоговорочно своим делам. Этот человек пришёл домой — и Обетованное готово было гнуться под его пальцами, точно покорная глина, точно строки под пером поэта. Это навевало жуть. Перед такими людьми Шун-Ди всегда хотелось склониться — смиренно, как когда-то под плетью хозяина.

Возможно, поэтому лорд Альен больше пугал его, чем восхищал.

— Хотя, — тряхнув золотистыми лохмами, Лис продолжил ход рассуждений, — бедняга Фарис-Энт не согласился бы со мной. «Женщина-дракон» — чересчур серьёзно для его порывистой Йарлионн… Интересно, куда он пошёл, когда очнулся?

— Может быть, никуда. Или искать Йарлионн, — Шун-Ди вздохнул ещё раз, глядя на серебристую жилку реки внизу. — Вряд ли он поверил, что она мертва. Мне показалось, что он был полностью…

— Сломлен? — подсказал Лис. — Верно, Шун-Ди-Го. Ах, несчастное копытное! Таким он и будет в моей песне — Фарисом Сломленным Толмачом.

Шун-Ди не знал, что ответить.

К вечеру, когда небо подрумянилось закатом, а лес затянуло полупрозрачными перьями облаков, драконы сильно взяли на восток, и вскоре Шун-Ди увидел океан. Теперь они летели над холмистым побережьем; он начал замечать, что холмы становятся всё ближе, и, заглянув за травянистую шею дракона, понял, что началось снижение. Близок ночной привал.

Вот только где на этот раз? С высоты Шун-Ди увидел какие-то новые руины — обломки каменных зданий, лестниц и мостиков. Наверное, очередные следы величия тауриллиан. Однако всё это несколько отличалось от тех западных руин, к которым он привык: вплотную вдавалось в море и раскидывалось на довольно большом пространстве. Древний город? Он смотрел на побережье, изрезанное каналами — суши почти не осталось, всё заполоняла вода, — на останки узких домов и дворцов, стоявших у самой кромки воды, на разрушенные и полуразрушенные мосты разной длины, украшенные затейливой резьбой… Кое-где здания просели, а каналы были заболочены: море накрыло город и, поднявшись выше крыш, переварив камни, обратилось в застоявшуюся зеленоватую жижу. Но когда-то водный город, видимо, поражал красотой, а рядом с ним находилась удобная бухта.

Шун-Ди слышал об этом творении тауриллиан, похожем на изысканный, неправдоподобный сон. Значит, вот где оно — в укромном уголке на северо-восточном побережье… Город на воде, жители которого передвигались на лодках чаще, чем на ногах. Пожалуй, здесь было раздолье для русалок.

Дракон всем телом накренился вниз, вытянув хвост, и от неожиданности у Шун-Ди перехватило дыхание. Скоро он наконец-то будет на твёрдой земле — если это можно так назвать.

Наверняка место для ночлега выбрал лорд Альен.

* * *

Вблизи развалины над сине-зелёной водой казались ещё красивее и печальнее, чем издали. Это была особая красота, не похожая на гармоничную мощь драконов, моря или лесов Лэфлиенна — красота увядания, зыбкая и распадающаяся, но, возможно, даже более родная сердцу Шун-Ди. Его дракон (мысленно он, несмотря на дерзость, всё-таки называл его так) опустился на один из множества каменных островков, и кустики с цветами размашисто закачались над чешуёй. Вцепившись «упряжь» работы тауриллиан, Шун-Ди всё-таки осмелился поднять голову и посмотреть на дом — дворец? — над собой. Узкий и не очень высокий, когда-то построенный из бело-розового камня — маленькая изящная шкатулка с балкончиками в два шага длиной, стрельчатыми окнами и резьбой в виде роз и стеблей, — он отчаянно тянулся вверх, но время брало своё, и часть фундамента уже ушла под воду. Нежность изначального цвета поглотила черноватая прозелень, тонкие столбики-колонны (скорее украшение, чем архитектурная необходимость) кое-где были переломлены и крошились. Шун-Ди заметил, что вода подступает почти к самым ступеням крыльца: наверное, внутрь можно было войти и с улицы, и прямо из лодки. Диковинка. Сколько же ещё чудес Лэфлиенна неведомо ему?

Сбоку к этому дому жался ещё один — напоминающий его и тоже трёхэтажный, — а дальше была «развилка»: два выгнутых мостика перекидывались через канал в двух разных направлениях. У этой «развилки», на более открытом пространстве, сели драконы Уны и лорда Альена; эти двое всё ещё тихо совещались о чём-то, но их голоса поглощались шорохом крыльев и шёпотом воды, вяло скользящей по камням. Уна держала на руках Инея с перебинтованным крылом — с неосознанной, по-матерински заботливой усталостью. Оглянувшись, Шун-Ди увидел Лиса верхом на Саахфараш, а над крышами — ещё не спустившегося дракона лорда Ривэна и Тима. Дорелиец не хотел расставаться со своим «маленьким рыжим слугой», а древесные драконы не хотели жертвовать отдельным седлом для крошечного боуги. Их логика в этом — как и во многом другом — была неясна Шун-Ди: они ведь пожертвовали большим, гораздо большим — и восприняли это как должное, без горечи и протеста. Йарлионн ушла, как уходит солнце в конце дня — естественно и неумолимо, словно так и должно быть.

Дракон лорда Альена поставил лапу на мостик — его серость в сумерках отливала лиловым, — и сразу раздался надсадный треск. Кусок перил — каменные шарики и завитушки — откололся и рухнул в канал, обдав фонтаном брызг драконью морду; золотистые глаза превратились в щёлки, Эсалтарре фыркнул и отступил. Лорд Альен уже спешился, но не обратил внимания на это происшествие. Порой Шун-Ди казалось, что даже пожар или магический взрыв на расстоянии вытянутой руки не испугают эту статную тень — и чёрный плащ будет ниспадать теми же невозмутимыми складками.

— Думаю, сейчас подходящий момент, чтобы обсудить наши планы, — произнёс лорд Альен, обращаясь не то к Уне, не то к дорелийцу: тот уже спешил к нему с прытью, неожиданной для своего возраста и титула. — Нужно выяснить, кого мы будем ждать на юге и как нанесём удар по Ти'аргу.

— Удар по Ти'аргу… Ты как будто торопишься, — лорд Ривэн нервно улыбнулся, растирая затёкшие в полёте колени. — Или хочешь поскорее всё закончить и отделаться от нас.

Лорд Альен улыбнулся краешком губ, но синие глаза по-прежнему ничего не выражали. Эта улыбка по нескольку раз в день темнела у него на лице.

— Безосновательные предположения, Ривэн, — он то обращался к старому другу запросто, по имени, то насмешливо протягивал «милорд» — примерно с той же интонацией, как это делал бы Лис… От сравнений между ними Шун-Ди становилось не по себе. — Растягивают обычно удовольствие, а в войне удовольствия мало.

Лорд Ривэн почему-то побледнел и отвёл глаза.

— Кому как. Некоторые находят удовольствие в боли.

— Это не противоречит истине «растягивают обычно удовольствие», — тон лорда Альена стал суше. — Полагаю, никто из присутствующих не видит особого наслаждения в том, чтобы убивать рыцарей и крестьян-рекрутов на службе наместника. Значит, нам следует быстрее начать и быстрее закончить — завершить схватку с минимальными потерями с обеих сторон, — один из древесных драконов выдохнул облачко пара, пахнущее хвоей; другой фыркнул и зажмурился. Лорд Альен вздохнул; его лоб прочертила озабоченная морщинка. — Эсалтарре хотели бы отправиться на охоту на побережье. Предлагаю не мешать им и устроить привал и ужин в одном из сохранившихся зданий. Никто не против?

Лис ухмыльнулся, но, к счастью, смог промолчать. Лорд Ривэн развёл руками; на его скулах вновь ярче проступили мальчишеские веснушки.

— Кто может быть против, Альен? Ты наш вождь — за тобой и решения.

Это и так было всем очевидно, но всё равно прозвучало как признание. Лис явно едва удержался от язвительно-умилённой фразочки; Шун-Ди послал ему предостерегающий взгляд.

Лорд Альен не ответил. Драконы один за другим взмыли в небо (самый крупный попутно отколол ещё часть мостика ударом хвоста), и Шун-Ди сумел подробнее разглядеть панораму водного города — узкие, печально-красивые дома, выстроившиеся вдоль канала, точно стражники, купола и шпили храмов вдали, тающие в тишине арки мостиков… Интересно, как называлось это место на языке тауриллиан? Должно быть, грустным и нежным именем — текучим, как вода в этих каналах. Фарис-Энт, знаток древних языков запада, наверняка помнил это имя.

Бедный Фарис-Энт.

— Лиайя, — произнёс лорд Альен, и Шун-Ди вздрогнул. — В эпоху тауриллиан этот город назывался Лиайя.

Шун-Ди уже не впервые показалось, что этот человек мимоходом, почти неосознанно вторгается в чужие мысли — насильственным, хотя и неприметно-вкрадчивым рывком. В нём ещё сильнее, чем в Лисе, ощущалась эта вкрадчивая жестокость. Шун-Ди давно не обольщался по поводу Лиса, но был уверен: тот никогда не поступил бы с кем-то жестоко без необходимости, из одного желания развлечься или «поставить эксперимент». Что до лорда Альена — каждый его шаг и каждое слово (пусть он и мало говорил) кричали об обратном. «Чтение» окружающих и опыты над ними не просто были для него допустимы — они стали способом жизни, таким же широким и неизбежным, как странствия по мирам или родство с магией Хаоса.

Глаза Лиса мечтательно затуманились. Шун-Ди знал этот янтарный туман: наверняка сейчас он думает о музыке.

— Лиайя… Вот, значит, как. Среди сородичей я слышал только домыслы и легенды об этом месте, а среди людей — много старых песен. Описательные баллады, в основном на дорелийском и ти'аргском, — он насмешливо поклонился в сторону лорда Ривэна и Уны. Шун-Ди не мог не отметить, что поклон Уне был более глубоким и издевательским; а ещё — что она покраснела. — Всё как всегда: звёзды в каналах, вытянутые лодки, проплывающие под мостиками, робкие рукопожатия влюблённых… Не стоит морщиться, миледи, это ведь Ваша культура. Её нужно принимать такой, какая она есть — не только в философских трактатах.

Лорд Альен кивнул, не удостоив ответом последнюю тираду. Наверное, Уне хочется, чтобы он вступился за неё перед Лисом — подумал Шун-Ди; но взгляд лорда Альена расплывчато скользил по крышам над каналом, погружающимся во мрак, а ладонь в перчатке сжимала рукоять меча. Он кладёт руку на меч часто, будто воин, но ещё ни разу не достал его… Шун-Ди вдруг понял, что ему страшно увидеть лезвие — узкое и смертоносное, пропитанное чарами, поглощающее свет. В рукоять был вправлен большой синий камень с чёрными прожилками; вчера Шун-Ди видел у лорда Альена вторые ножны — для ношения за спиной. Если он обращается с клинком так же, как с магией, это не сулит ничего хорошего. Причём ни наместнику с королём Хавальдом, ни им самим.

— Во времена, когда тауриллиан ещё не порвали со смертными, это было знаменитое место — для людей, агхов, майтэ… А эту воду, — лорд Альен кивнул на мутную, испускавшую слабое зловоние воду канала, — использовали для отливки магического стекла.

— Такого же? — Уна взволнованно коснулась своего зеркала.

— Такого же. Здесь продавали зачарованные зеркала — как, впрочем, и обычные творения стеклодувов, — пальцы, обтянутые чёрной замшей, сползли с рукояти. Лорд Альен двинулся к мостику — тому, который выглядел более целым, — и остальные, точно по зову немой трубы, последовали за ним. — Тауриллиан вообще поощряли торговлю.

— Особенно в Молчаливом Городе? — тихо спросил лорд Ривэн.

Их предводитель не обернулся, но долго не отвечал. Они уже перешли мостик и брели вдоль новых красивых развалин, а от его спины всё ещё веяло напряжением.

— Да, — сжато и сухо — ещё более сжато и сухо, чем обычно. — Особенно там. Он был столицей их империи.

— Молчаливый Город? — от возбуждения Лис даже хлопнул в ладоши; хлопок эхом отскочил от слепых стрельчатых окон и пожираемых влагой стен. — Тот самый, который, как говорят, населяли призраки умерших?

— Именно.

— Ах, милорд, простите, но я сам близок к смерти от любопытства! — босые ноги Лиса готовы были пуститься в пляс. Он догнал лорда и пошёл рядом с ним. — Вы бывали там?

— Да, — неохотно обронил лорд Альен. — Однажды.

Что-то в его тоне заставило Лиса воздержаться от расспросов. Но совсем отступить всё же было не в его правилах.

— А здесь, в этих прекрасных водных развалинах?

— Нет, о Лиайе я знаю понаслышке.

— Он рассказывал тебе? — дорелиец вмешался снова — с той же странно-таинственной, но немного затравленной улыбкой. Уна холодно приподняла бровь (это они с отцом делали совершенно одинаково); лорд Альен промолчал. Шун-Ди не знал, о ком речь, но заранее пожалел лорда Ривэна.

Они несколько раз свернули; переулки переходили в каналы, каналы — в мостики, между тесно сгрудившимися домами то и дело приходилось петлять. Звук шагов гулом разносился по этой водно-каменной темнице. Изредка встречались не застроенные круглые площадки — маленькие площади или большие дворы; над каждой из них высилось пышное здание — возможно, храм. Шун-Ди видел каменные колодцы, каменные скамьи и давным-давно пересохшие фонтаны. Ни одного дерева, никаких следов жизни — лишь камни, вода и молчание.

У одного из «храмов» лорд Альен остановился.

— Кажется, здесь достаточно просторно.

На здании сохранился купол из тёмно-синего камня; его усыпали звёзды — странно, что их позолота не сползла до конца. Над входом громоздились полустёршиеся барельефы: птицы, рыбы, русалки, драконы, а рядом с ними (почему-то) — заурядные фигурки пекарей, пастухов и гончаров. Каждый из них был занят своим ремеслом. Шун-Ди задумался, что же могли почитать в таком необычном храме безбожники-тауриллиан, и его потянуло взяться за чётки. У лорда Альена, пожалуй, лучше не спрашивать: он вряд ли уже оправился от дерзкого вопроса дорелийца. Да и Уна после того вопроса смотрит на отца, почти не отрываясь — будто они продолжают безмолвный разговор, который начали очень давно, до того, как впервые встретились.

Внутри, под тёмными сводами, действительно было много места. Под куполом клубились тени; в глубоких стенных нишах замерли статуи, изображавшие в разной степени человекоподобных существ, драконов и полуптиц-майтэ. Шун-Ди не хотелось приглядываться к ним. Пахло влагой и затхлостью; следы извести съела плесень. Шун-Ди — инстинктивно чистоплотный, как всякий миншиец, — содрогнулся, увидев, как далеко она запустила свои чёрно-зелёные клешни. Ряды скамей из гладкого чёрного камня (часть из них сохранилась, часть была расколота) тянулись к округлому алтарю, напоминающему чашу на возвышении. Над нишами и окнами тускло белели барельефы — такие же разнообразные, как снаружи: русалочьи хвосты перемешались с голубями, копытами лошадей и кентавров, извилисто вырезанными гривами львов. Львов Шун-Ди ни разу не видел ни на востоке, ни здесь; в трактатах по зоологии, которые он читал в экспедиции, говорилось, что они вымерли. Значит, тауриллиан их почитали — или это просто игра с реальностью и воображением, игра бессмертных, которым было скучно?…

— Присядем, — голос лорда Альена эхом метнулся под своды. Он кивнул на одну из чёрных скамей; на её спинку было наброшено выцветшее полотнище — видимо, его когда-то покрывал тонкий узор. — После ужина можем приступить к обсуждению.

Лис и лорд Ривэн, не дожидаясь повторных приглашений, уселись и полезли в сумки с едой. У самого Шун-Ди желудок тоже подводило от голода, но почему-то он не спешил к ним присоединиться: разве не кощунственно есть в храме, пусть и заброшенном?… Уна достала мешочек с вяленой олениной — остатки подарка Двуликих, — села и принялась кормить Инея. Дракончик ел за двоих, и неудивительно: теперь силы ему нужны не только для роста, но и для восстановления крыла. Шун-Ди подозревал, что Иней расстроен переломом и думает, что подвёл Уну. По крайней мере, в последние дни он вёл себя поразительно тихо — не кусался, не шипел, никого и ничего не обдавал раскалённым паром… Печальное смирение. Казалось, даже его серебристая чешуя потемнела, будто старые монеты.

Может, история с Йарлионн так расстроила его?

— Ты не будешь? — спросил лорд Ривэн, расправляясь со второй или третьей лепёшкой. Тим, с ногами забравшись на соседнюю скамью, уплетал сушёные ягоды из гостинца кентавров.

Лорд Альен, казалось, не сразу понял, что вопрос обращён к нему — а когда понял, прохладно улыбнулся и покачал головой.

— Я не голоден.

Если поразмыслить, Шун-Ди вообще ни разу не видел, чтобы он ел… Он поспешно прогнал эту мысль.

— Садись, Шун-Ди-Го, — Лис похлопал по скамье рядом с собой. — Будет мало приятного, если ты упадёшь в обморок от голода прямо верхом на досточтимом Эсалтарре. Высоковато падать, знаешь ли.

Шун-Ди повиновался. С Лисом всегда было трудно спорить, а в отношении еды — особенно. Однако жевать под ожидающим взглядом лорда Альена, который отстранённо прохаживался вдоль скамей и рассматривал барельефы, всё равно было неловко. Он терпеливо ждал, пока они насытятся — как отец семейства ждёт сладкоежек-детей.

Наверное, Уна не одобрила бы такое сравнение.

— Раскройте же нам свои планы, милорд командующий, — глядя в раскрошившуюся плитку на полу, сказал лорд Ривэн. За насмешкой он старался скрыть волнение — впрочем, тщетно; было видно, что обычный обильный ужин не даётся ему, да и побороть искушение оглянуться на тень в чёрном плаще не так-то легко. — Первый удар — по Хаэдрану, верно?

— Верно, — отозвался лорд Альен, проводя пальцами по облезшей позолоте на алтаре. Его губы снова кривила та жуткая улыбка — слава Прародителю, Уна никогда не улыбалась вот так. — Хаэдран удобно атаковать с воздуха. Если к нам присоединится больше Эсалтарре, можно будет одновременно ударить оттуда и с моря. Владея крупным портом, легче наладить связи с вашими бунтовщиками — и, кроме того, мы получим преимущество над наместником: он останется без важной торговой точки и без кораблей.

От Шун-Ди не укрылось словечко «вашими» — и он сосредоточенно занялся ягодами и лепёшкой.

— У Альсунга свои корабли, — грустно сказала Уна. — И в Северном море они прекрасно себя чувствуют. Но в целом я согласна, лорд Иггит наверняка и сам захочет ударить по Хаэдрану.

— Вот только без драконов он ему не по зубам, — хмыкнул дорелиец.

— Мы свяжемся с лордом Иггитом и согласуем действия. Если бои за Хаэдран затянутся (в чём я сомневаюсь), одновременно с нами его люди могут атаковать сухопутные крепости. В предгорьях или на побережье Реки Забвения, например, — красивый голос завораживал глубью и властностью. Шун-Ди не смотрел на лорда Альена, но чувствовал: так может говорить только господин, хозяин положения. Военачальник. — Потом мы объединим силы и вместе двинемся на Академию. Это, конечно, крайне общая схема, но…

— Гениально! Просто и мудро, — заключил лорд Ривэн. Лис подавился смешком. — Сейчас ты похож на себя в те дни на острове Рюй — помнишь, перед восстанием рабов жирного Люв-Эйха?

Теперь подавился уже Шун-Ди. Бунт рабов Люв-Эйха на острове Рюй? Тот самый, с которого двадцать лет назад началось великое Восстание, пожаром охватившее Минши?!

Он не сразу понял, что воскликнул это вслух — только эхо под влажными сводами подтвердило.

— Да, именно оно, — гордо закивал лорд Ривэн. — И его, можно сказать, устроил…

— Глупости, — лорд Альен поморщился. — Просто слегка подтолкнул их, вот и всё. У рабов Люв-Эйха и без меня хватало причин для гнева.

Шун-Ди позабыл и о еде, и о военных планах. Эта новость не укладывалась у него в голове. Перед ним стоял человек, разжёгший Восстание — человек, повернувший историю Минши в другое русло. Человек, из-за которого клеймо у него на лбу — только пустой след прошлого, никому не дающий права пороть его или пользоваться им, как рабочей скотиной.

Живой человек из плоти и крови. Немыслимо.

— Я не знал… Вы… То есть… — он сглотнул непонятный спазм в горле, отложил еду, встал и поклонился. Щёки горели, а Лис, не скрываясь, хихикал, но Шун-Ди было до странности всё равно. — Спасибо, милорд.

Он поклонился глубоко, в пояс, и сложил руки так, как их складывают в Минши, обращаясь к особенно уважаемому человеку или выражая признательность — крепко прижав ладони друг к другу, сведя пальцы. Даже вельможам из Дома Солнца ему не хотелось поклониться с такой же искренностью.

Лорд Альен замер у чаши-алтаря и несколько мгновений, казалось, пребывал в замешательстве. Потом молча кивнул. Синие глаза оценивающе пробежались по Шун-Ди — и он снова ощутил, как они без напряжения читают его, будто давно знакомую книгу. Минутное очарование растаяло.

— Вы бы видели его в тот вечер! — продолжал разглагольствовать лорд Ривэн. Глаза у него лучились ещё больше, чем у Тима, который, ни слова не понимая, восторженно озирался. — Помню, точно всё случилось вчера: факелы, рабы в масках — чтобы избежать наказания, очень умно — и Люв-Эйх, эта связанная туша на перинах… Ты не оставил ему выбора, Альен. Так же надо поступить и с наместником!

Лис поддержал его одобрительным восклицанием — а вот Уна нахмурилась. Иней уже проглотил последнюю полоску мяса, свернулся клубком и сыто заурчал, положив голову к ней на колени. Белая рука Уны рассеянно очертила гребни на его шее; поколебавшись, она сказала:

— Я согласна с идеей напасть на Хаэдран, но не будет ли правильнее сначала попытаться уладить всё миром, через переговоры с наместником? Вдруг угрозы от драконов и оборотней будет достаточно. Король Хавальд боится магии и может отступить.

— Переговоры? — улыбка лорда Альена вновь стала жёсткой. Улыбка насильника. Шун-Ди старался не признаваться себе, что разочарован. Где-то в углу храма, за алтарём, послышалось пищание и топот маленьких ножек — что ж, хоть крысы водятся в дивной Лиайе. — Было бы бесполезно. Я знаю альсунгских двуров, и они вряд ли сильно изменились за двадцать лет. Кроме того, лишь безумец отдал бы Ти'арг без боя.

— Да, — Уна стойко выдержала его взгляд. — Но простое нападение не соответствует принципу «минимальных потерь», разве нет?

— Наоборот, полностью соответствует, — лорд Альен шагнул ближе к скамье, и до Шун-Ди донёсся исходящий от него запах — запах драконьего дыма, холода и (некстати) жасмина. Торгуя ароматическими маслами, Шун-Ди научился неплохо различать запахи цветов. Как странно. Может быть, это и есть запах колдовства? — Разумеется, мы свяжемся с лордом Иггитом. Я заранее пошлю ему весточку, чтобы согласовать наши планы и узнать, сколько воинов сейчас в гарнизоне Хаэдрана и в каком состоянии стены, — весточку? Он имеет в виду магию? Шун-Ди озадачился, но не посмел перебить. — Однако война в любом случае неизбежна. Мирные переговоры вызвали бы в разы больше смертей — потому что у Альсунга и воинов наместника было бы больше времени подготовиться. Они бы бросили все силы на то, чтобы отразить наш удар. При внезапной атаке у них просто не будет на это времени: сражения с участием драконов обычно быстро заканчиваются. Погибнут многие, но выживет больше людей.

— Ваша дочь слишком милосердна, милорд, — протянул Лис, искоса поглядывая на Уну. Они сидели довольно далеко друг от друга, но Шун-Ди, как всегда, ощущал потрескивающее между ними напряжение. Интересно, отец Уны тоже ощущает его?

Писк и топоток в углу повторились; теперь к ним добавилось настойчивое шуршание. Лорд Альен раздражённо дёрнул плечом, и всё смолкло. Шун-Ди хотелось верить, что крыса жива.

— Войну не начинают с милосердия. Когда ваши товарищи ставили перед собой задачу «освободить Ти'арг», они должны были понимать, что этого не добиться переговорами, — он говорил тоном, исполненным ледяного величия — тоном, с которым невозможно спорить. Голосом судьи. — Поверьте. Я видел не одну войну — в том числе с такими смертоносными орудиями и такой магией, которые трудно описать словами нашего языка. И не одну страну, где сменилась власть. Умирает один король, император, кто угодно ещё — и на его место встаёт другой, и это всегда сопровождается кровью.

— Ты говоришь так, будто в конечном счёте всё это не имеет смысла, — тихо произнесла Уна.

Взгляды отца и дочери скрестились лезвиями. У Шун-Ди заныли виски — то ли от этой немой борьбы с заранее известным победителем, то ли от магии. Дорелиец затаил дыхание. Шун-Ди думал, что лорд Альен не ответит, но он сказал:

— Не мне судить. Я не бог и даже не дух из Цитаделей Порядка и Хаоса, чтобы знать, есть в чём-то смысл или нет.

Пытливо прищурившись, Уна откинулась на спинку скамьи. В полумраке храма её лицо сияло мертвенной белизной, а черты казались слишком правильными — жёстко-мраморными, как у отца. Тонкая чёрная прядь упала на лоб — выпуклый и чистый, словно у девочки, — и Шун-Ди вспомнил, как на празднике боуги Лис оставил на этом лбу поцелуй. Вполне невинное событие — но одна мысль о нём почему-то до сих пор смущала, почти пугала Шун-Ди.

— Значит, всё-таки есть те, кто судит? Те, кто знает?

Лорд Ривэн тревожно закашлялся; благодаря эху получилось чересчур громко. Лис промокнул губы лоскутком и достал дудочку — точно собирался разрядить обстановку.

Лорд Альен долго молчал.

— У меня нет права говорить об этом.

Уна отвернулась.

— Хорошо.

Он кивнул и направился к выходу, чуть не задев Шун-Ди краем плаща; почему-то очень хотелось отдёрнуть ногу.

— Устроимся на ночлег здесь, а с рассветом двинемся дальше. Я сам призову драконов.

* * *

Шун-Ди был уверен, что не сможет уснуть в храме, но усталость всё-таки оказалась сильнее уважения к неведомым богам тауриллиан. Если, конечно, эти боги существовали — если тауриллиан, поглощённые собственным совершенством, не поклонялись сами себе, как любил шутить Лис. После ужина Шун-Ди рассеянно размышлял об этом, а ещё о лорде Альене, рабах вельможи Люв-Эйха — первых бунтарях, чьи имена были не забыты, а наоборот, возвеличены в истории Минши, — о предстоящем нападении на Ти'арг… Он перебирал чётки, но в какой-то момент заметил, что покорные бусины щёлкают уже не так равномерно, а пальцы не слушаются. Вскоре имена и названия стали путаться в мыслях; Шун-Ди вдруг обнаружил, что не помнит, откуда родом лорд Ривэн и почему он отправился вместе с ними в это путешествие. Странные образы смешивались, перетекая друг в друга, так что трудно было понять, сонливость это или бессонница: он видел то город на воде, охваченный драконьим пламенем, то каменную медведицу Бергарот с перемазанной кровью мордой, то Лиса — его издевательские поцелуи и вдохновенные укусы, даруемые то ли Уне, то ли всему миру сразу… Шун-Ди охватила слабость; тоскливо и нудно подтягивало сердце. О намерении поискать другое место для ночлега (например, один из тех опустевших дворцов-шкатулок на набережной широкого канала) уже не могло быть и речи. В итоге он скорее провалился в забытье, чем уснул — сидя, неподалёку от алтаря с облезшей позолотой, упираясь лбом в спинку скамьи впереди.

Он проснулся посреди ночи — ещё более усталый, почти больной. Проснулся оттого, что позади, в другой части храма, перешёптывались знакомые голоса.

— Естественно, ты не хочешь рассказывать. Но и мне, и Уне было бы проще, если бы ты рассказал, — убеждал высоковатый и чуть виляющий, но приятный голос лорда Ривэна. Шун-Ди давно понял, что на дорелийском и на ти'аргском тот говорит примерно одинаково — торопливо и взахлёб.

— Было бы проще что? — утомлённо ответил лорд Альен. Всё же до чего глубокий, властный голос, играющий тонами и нотами — ни с чем не спутать. Пробирает до костей, словно ночная дрожь волн за бортом корабля.

— Понять тебя.

— Ривэн, это смешно.

— Ничего смешного. Она твоя дочь, а я — друг, который не видел тебя двадцать лет. Который измучился догадками, выжил ли ты тогда. Ты и представить себе не можешь, что со мной было! — шёпот дорелийца почти сорвался на визг, и Шун-Ди со стыдом услышал в нём придушенные слёзы. О Прародитель. Ни в коем случае нельзя показать, что он проснулся. Лорд Ривэн ни за что не допустил бы такого при нём. — Когда ты пропал, я…

— Могу представить, Ривэн. К счастью или к сожалению, я могу представить гораздо больше, чем ты. Если ты до сих пор видишь во мне друга, то воздержишься от вопросов.

Даже на таком расстоянии было слышно, как лорд Ривэн обиженно засопел.

— Думаешь, я не пойму, если ты расскажешь? Хотя, правда, о чём это я: ты же всегда считал меня идиотом. Глупо было надеяться, что имя лорда Заэру что-то изменит. Как ты там однажды назвал людские титулы — «раскрашенными перьями»?… Мне врезалось в память.

— Перьями, — лорд Альен хмыкнул. — Не помню, когда я такое сказал. Всё это неважно, Ривэн. Ты не поймёшь не потому что я «считаю тебя идиотом», а потому что — не поймёшь. Знания о других мирах не передать словами, и они не для смертных. Я хочу обезопасить вас с Уной, вот и всё.

— Обезопасить от того, чтобы узнать тебя? Мы ведь понятия не имеем, что с тобой случилось. Двадцать лет — немалый срок для человека, Альен, даже если ты теперь мыслишь другими мерками. Если тебе плевать на меня, подумай хотя бы об Уне.

Лорд Альен вздохнул. В тёмном покое храма (только прежние шорохи в углу да возня под куполом — летучие мыши? — нарушали тишь) его вздох прозвучал отчаянно и жутко, как со дна колодца.

— Повторяю ещё раз: дело не в этом. Со мной случилось много чего — хорошего и плохого. Плохого — больше. Но сейчас всё это не имеет совершенно никакого значения. У тебя есть человеческая жизнь, Ривэн, причём жизнь эта лучше, чем у большей части смертных Обетованного. Довольствуйся ею и не проси об иной. Обетованное — вот что должно тебя беспокоить, а не другие миры.

— Но ведь ты обрёл иную жизнь, хоть ты и человек… — лорд Ривэн замялся. — По крайней мере, был человеком. Прости. Я несу бред. Хотел сказать лишь, что ты покинул Обетованное — значит, это возможно и для смертных?

Лорд Альен помолчал. Шун-Ди старался ровно дышать, но всё равно чувствовал, что он наверняка догадался: немой свидетель уже не спит. Зябкость от холодной скамьи проползала под одежду.

— Возможно. В исключительных обстоятельствах — наподобие тех, которые окружали меня. Но это грань, из-за которой нет возврата. Я шагнул за неё, а ты должен остаться здесь… И Уна, надеюсь, тоже. Потому вам и незачем знать о других мирах.

— А что ты знаешь о нашем? — Шун-Ди впервые услышал Уну. В её шёпоте звенела смесь усталости и возбуждения; он ощущал, что она жадно ловит каждый миг общения с отцом. Цепляется за него — будто чтобы никогда не расстаться.

— В каком смысле?

— Ты не видел Обетованное двадцать лет. Многое изменилось. Может быть, это я должна рассказать тебе о том, как живётся теперь в Ти'арге? О наместнике?

— Едва ли я не знаю чего-то существенного, — по голосу было слышно, что лорд Альен насмешливо улыбается. — А наместник… Вы придаёте ему такое значение — ему, марионетке Альсунга, столь тусклому существу. Это странно. Откуда ты вообще знаешь, что он ещё жив?

— То есть? — напряглась Уна. — Ты думаешь, что коронники могли…

— Они или кто-то ещё — какая разница? С таким человеком в таком положении может произойти всё, что угодно. В любой момент.

Шун-Ди вспомнил слова Лиса об оборотне-убийце, который почему-то стал помогать наместнику. Тхэласса Си Аддульман — кажется, так… О Прародитель. Сердце снова наполнилось давящей болью. Главное — не шевелиться.

— Сколько загадок, — сказала Уна, явно оскорблённая недоверием. Шун-Ди услышал тихое движение, с которым она поднялась. — Пожалуй, пойду прогуляюсь. Что-то не спится.

— Не уходи далеко, вдруг здесь опасно, — предупредил дорелиец.

— Город пуст. Здесь нет ни души, кроме нас, — лорд Альен помолчал. — Разве что крысы и водные твари в каналах.

— Я не боюсь, — отрезала Уна, и Шун-Ди услышал её торопливые шаги. Вспомнилась страшная ночь в лесу — воздетая рука Уны, её кулон, грозно полыхающий красным, муки Двуликих… Действительно — чего ей бояться? Особенно с таким батюшкой.

— Вся в тебя, — громко прошептал лорд Ривэн. Шун-Ди не знал, было это сказано всерьёз или в качестве бестактной шутки — но шаги Уны замерли. Он представил, как она стоит в дверях храма: тонкая и бледная, с неестественно прямой спиной, сжав кулаки.

— Лорд Альен.

— Да? — немного лениво, но заинтересованно.

— Я хотела сказать Вам… тебе… наедине, но, наверное, случая не представится. Моё первое воспоминание… думаю, оно связано с тобой, — шёпот прервался: Уна ловила сбившееся дыхание. — Первое в жизни. Я гуляла с нянькой и тётей Алисией по осиновой аллее у замка… Ты помнишь её?

— Да, — глухо выдохнул он.

— И там, на снегу… Почему-то мне показалось, что ты зовёшь меня. Я не знала, кто ты, какое отношение имеешь ко мне и что вообще происходит. Но ты меня звал. В тот миг я поняла, что ты существуешь.

Шун-Ди надеялся, что притихшему лорду Ривэну неловко так же, как и ему. Лорд Альен ничего не ответил. Уна ещё постояла на пороге, а потом её шаги возобновились — и стихли где-то снаружи.

Шун-Ди понял, что совершенно не хочет слышать, о чём лорд Альен и дорелиец будут говорить без неё — да ещё и после такого признания. Невыносимо. Всё это невыносимо.

Он пошевелился, поднял голову от скамьи и негромким кашлем показал, что проснулся. О Прародитель, нужно было сразу уйти.

* * *

Ночная Лиайя тонула в серебряном свете луны. Лунные блики робко дрожали на воде каналов, и, переходя горбатые мостики, Шун-Ди каждый раз представлял, как под ними проплывают русалки. Он прогнал из сознания все лишние мысли и раздумывал только о том, как бы найти относительно целое здание и провести остаток ночи под крышей, не нарушив чьего-нибудь уединения.

Но, конечно, всё-таки нарушил его.

У очередного дома-дворца с изъеденным влажностью фасадом Шун-Ди снова услышал голоса. Уна и Лис — разумеется, вместе. Проклятье. Надо же было пойти с ней в одну сторону!.. Голоса приближались; Шун-Ди, кусая губы, отступил за угол дома. С барельефа на плитке на него таращилось какое-то пучеглазое существо.

Чуть погодя голоса смолкли, но двое не ушли. Тишину сменили звуки немой борьбы… Шун-Ди выглянул из-за угла, не смея дышать. Тень дома-дворца надёжно спрятала его, и он мог видеть то, что происходит.

Пучеглазую тварь на барельефе окружали цветочные орнаменты: то шипы, то шёлковая гладь лепестков. Странные цветы. Странные и не приручённые — но каким ещё можно вырасти, когда над тобой то и дело пролетают драконы, а к ступеням зданий вокруг тебя подкатывает вода?

Странные — совсем как Лэфлиенн. И Лис.

Лис тащил Уну или она разгневанно подталкивала его — этого Шун-Ди не понял. Да и важны ли подробности в этом полутанце-полунасилии?… Он не хотел смотреть, но и обнаружить себя не мог — уже второй раз за ночь. Просто стоял и глядел на безмолвную толкотню, на тычки и дёрганья; двое не разговаривали, сосредоточенно топча камни. До Шун-Ди доносилось напряжённое, непривычно шумное дыхание Лиса — и от этого звука он ощутил То: ужасное, грешное, томительно-тянущее, всегда заставлявшее пылать от стыда. То, что принадлежало одному Лису, то, что делало зверя охотником, а Шун-Ди — беспомощной добычей. Кроликом в клыках.

Это было непозволительно. Было выше его сил, непостижимо, как эта душная ночь и гладко-шипастые цветы на стене дома.

Это было в нём всегда.

Время остановилось. В одно из растянувшихся мгновений Лис схватил Уну за запястье — не так сильно, как мог бы, но достаточно крепко; прядь его золотых волос взметнулась и по-хозяйски, подобно удавке, устроилась у неё на плече. Задохнувшись от такой дерзости, Уна с размаху боднула Лиса в острую ключицу, а потом ещё и ногу ему отдавила… Точнее, попыталась отдавить — ибо Лис вовремя, с нечеловеческой пружинистой мягкостью, подался назад. Он извернулся и дёрнулся влево, после чего (о Прародитель, подлый приём… Шун-Ди скомкал рубаху напротив кольнувшего сердца) всё-таки положил на талию Уны узкую ладонь — правую. Уна зашипела, как разъярённая кошка, и впилась ногтями в голый локоть Лиса. В остро-угловатую косточку — ту самую. Ночь прорезала жёлтая вспышка: так полыхнули глаза Лиса, а зрачки сузились до опасных щелей. Шун-Ди знал это сужение сквозь опущенные ресницы. Признак весёлой злости.

Уна замерла.

Хотя возле неё не было Инея, казалось, что над каналом клубами стоит дым и, треща, разлетаются искры.

Шун-Ди зажал рот ладонью, чтобы не застонать от отчаяния… и от чего-то ещё, имени чему не подберёшь.

Лис наклонился, но совсем чуть-чуть. А Уна, запрокинув голову, сама приподнялась на носки и гибко потянулась ему навстречу — цепляясь за шею и путаясь в волосах, скользя вдоль худого тела, словно плющ вдоль стены. В молоке лунного света Шун-Ди ненадолго увидел её глаза — синие до черноты, широко распахнутые. Она была похожа на человека, который пришёл к обрыву, чтобы прыгнуть в воду, и прямо теперь, вот сейчас, решается сделать последний шаг.

Сердце ныло уже где-то в горле. Так вот что переживал старик-опекун, когда серел и кричал накануне смерти. Вот каково было матери, исходившей кровью от постыдной женской болезни.

Агония. Зачем, почему — неважно.

От боли и тумана в голове Шун-Ди почти не видел того, что случилось дальше. Не видел, как две тени слились в одну, не видел острые белые зубы Лиса на губах Уны. Не видел поединка их языков, целомудренно скрытого темнотой. Не видел, как руки голодно шарили по телам и как отказывались держать ослабевшие колени.

Его самого ноги держали не лучше.

Шун-Ди отвернулся и бросился бежать вдоль канала. Громко, услышат. Плевать.

Будь она проклята. Бедная девочка.

Будь проклято всё Обетованное.

И это сумасбродное путешествие.

И Лис.

Всё в Шун-Ди плавилось, билось вдребезги. Янтарь с золотом испарялись, а их место занимала кровь.

Раньше он не знал, что можно чувствовать такую боль. Что его жалкое тело, жалкая голова способны её вместить. Какое же он слабое ничтожество. Ничем не лучше кентавра-толмача, сошедшего с ума от любви к драконице.

Он был полностью сломлен.

ГЛАВА XLVIII

Западный материк (Лэфлиенн). Руины города Лиайя — восточное побережье — Великий Лес

«Ты боишься жизни, леди Тоури, — с весёлой горечью прошептал Лис той ночью. — Боишься необъяснимым страхом — как мужчина боится женщину. Боишься до безумия, хотя так молода… Тебе нужно прыгнуть в неё, как самоубийца прыгает в реку».

Это сравнение не понравилось Уне — особенно если учесть, что в паре шагов от них блестел под луной канал. Она хотела возмутиться, чтобы возмущение помогло хоть на секунду отвлечься от зубов на своей шее, влажного шёпота и пальцев, с музыкальной виртуозностью бродивших по рёбрам и спине… Не помогло.

Лис был шквалом огня, солнцем, плавящим кости; солнце дрожало в желтизне его глаз, мелкими искрами оседало на уголках губ, бороздило ей позвоночник, нагло рассеивая ночь. От его жара заранее было больно, и Уна смиренно обмирала, готовая принять эту боль. Почему-то она не казалась себе жалкой или униженной — проигравшей. Всё походило на соглашение равных, пусть даже врагов. На перемирие двух королевств — материков? — уставших за годы войны.

И ещё ей так давно было холодно. А близость отца ничуть не согревала.

«Не боюсь, — бормотала Уна, уже нетвёрдо стоя на ногах. На краю сознания билась испуганная мысль: вдруг их кто-нибудь обнаружит? Останется только умереть от стыда… Или улыбнуться. — Просто сейчас не время для жизни… Для жизни в таком смысле».

В ответ Лис хмыкнул и больно — до синяка — прикусил ей кожу на ямочке меж ключиц. А потом подхватил её на руки.

«Но и не время для смерти. Нет времени для смерти в Обетованном».

Эти слова крутились в голове Уны, когда утром она, совершенно разбитая, вернулась в храм с синим куполом в звёздах. «Нет времени для смерти». Как можно жить, думая вот так — если на самом деле знаешь, что именно для смерти время есть всегда?

Хорошо, что никто не встретился по пути. И что разум Инея за ночь ни разу не прикоснулся к её мыслям. По крайней мере, она этого не почувствовала. А вот разум отца…

Уна провела рукой по лицу. Какая, собственно, разница?

Отца бы, наверное, даже позабавила эта история. Он бы больше интересовался ею, если бы знал главное — что об этой встрече они с Лисом договорились ещё в храме. Так, чтобы не слышал никто, включая Шун-Ди.

Шун-Ди она боялась увидеть ещё больше, чем отца. К счастью, в храме не оказалось ни того, ни другого — только Иней и лорд Ривэн, одаривший её обычным весёлым приветствием. Лишь по его хитрой ухмылке, по ямочкам на смуглых щеках Уна поняла: догадался.

— Ты припозднилась. Солнце давно встало, — как бы невзначай сказал он, укладывая в сумку кусок мыла, фляжку воды и свёрнутый плащ. — Альен, наверное, уже ждёт вместе с драконами.

— Да, — как бы невзначай ответила Уна, пряча зевок. Она наблюдала за Инеем, который нежился на прежнем месте, залитый лучами солнца, и, казалось, не собирался прерывать дрёму. — Рассветы на западе ранние.

— И правда, — серьёзно подтвердил лорд Ривэн. Сдул пыльное пятно с рукава рубашки и снова пытливо улыбнулся. — А ты уже стала Двуликой, я полагаю? Превращение совершилось?

Уна задохнулась, краснея. Проклятый дорелиец!.. Зеркало на поясе с хрустом дрогнуло, и она с трудом удержала в себе позыв к магии. Не надо. Лорд Ривэн не заслужил её гнева.

— Превращение? Не понимаю. Вы о той магии, при которой Двуликие оборачиваются в зверей?

Он хихикнул, застёгивая сумку, и воровато сморщил кривой нос.

— Да уж, есть и такой смысл… Пойдём, Уна. Твой батюшка назначил сбор на площади неподалёку. И разбуди, пожалуйста, своего раненого друга, — лорд Ривэн кивнул на Инея. — У меня не получилось.

Уна подсела к Инею. Утренние лучи уже прогрели чёрный камень скамьи, так что можно было понять, почему дракон не хочет просыпаться. Он так блаженно свернулся и так ровно дышал, что ей пришлось побороться с собой. Но отряд взрослых Эсалтарре не станет ждать одного малыша… Если, конечно, среди драконов хоть отчасти действуют те же законы, что среди людей.

Она положила два пальца Инею на лоб — между надбровных пластин, туда, где мелкие и нежные чешуйки почти открывали кожу. Когда она чесала и гладила там, дракончик довольно урчал, как серая широколобая кошка. И сейчас это тоже подействовало: два медовых глаза сразу распахнулись. От удара светом щели-зрачки сузились, едва ли не исчезли; Иней зевнул, потянулся, прогнувшись в спине (кончик хвоста свесился с края скамьи), и попытался по привычке расправить крылья — но тугая повязка помешала ему. Каждую ночь во сне он забывал о переломе — и каждое утро разочаровывался.

Уна провела рукой по серебристой шее. Она была бы рада разделить с Инеем его боль — если бы внутри осталось местечко, свободное от собственной.

«Пора вставать. Скоро полетим дальше».

ЗНАЮ, — Иней обнюхал её ладонь и, уловив чужой запах, оскалился. — ЛИС. Я ТАК И ПОДУМАЛ, КОГДА ТЫ ЗАКРЫЛА ОТ МЕНЯ СВОИ МЫСЛИ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ.

«Да, — Уна посмотрела на мраморный алтарь, посвящённый неведомо кому — когда-то он был белым, но от старости пожелтел. Лорд Ривэн, беспечно насвистывая, уже направлялся к выходу из храма. — Лис. Не говори ничего. Я знаю, что совершила глупость».

МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО И К ЛУЧШЕМУ. ТЫ ДОВОЛЬНО РЕДКО ИХ СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕШЬ.

«Пожалуй, это крупнейшая глупость в моей жизни, — Уна сдержала нервный смешок, чтобы лишний раз не провоцировать лорда Ривэна на намёки. — К тому же сознательно допущенная».

Иней доверчиво уткнулся носом ей в бок.

ТЕМ БОЛЕЕ. БУДЬ ТЫ ЖЕНЩИНОЙ ИЗ ЭСАЛТАРРЕ, Я БЫ ПОЗДРАВИЛ ТЕБЯ СО СТРОИТЕЛЬСТВОМ ГНЕЗДА… ХОТЬ Я И НЕ ЖИЛ СРЕДИ СОРОДИЧЕЙ, НО ЗНАЮ, ЧТО ТАК ГОВОРЯТ. ТАКИЕ ЗНАНИЯ ПЕРЕДАЮТСЯ ОТ МАТЕРИ, ЕЩЁ В СКОРЛУПЕ. А ВОТ ЧТО ГОВОРЯТ В ПОДОБНЫХ СЛУЧАЯХ ЛЮДИ — ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ.

Люди… Уна представила, что сказала бы мать. А тётя Алисия? О боги. Нет, лучше пока не думать об этом.

«Строительство гнезда? — она улыбнулась и глубоко вдохнула: глаза подозрительно защипало, а очертания алтаря-чаши и покрытых барельефами стен медленно расплывались. — Нет, такое мне точно не грозит. В данном случае… Скорее уж новое падение в полёте».

ИЛИ НОВЫЙ ПОЛЁТ.

«Тебе просто нравится Лис, вот ты его и защищаешь. Пристрастность».

КТО БЫ ГОВОРИЛ.

Уна засмеялась сквозь слёзы (всё-таки выступили, нужно поскорее сморгнуть) и, запеленав Инея плащом, взяла его на руки.

«Да уж. Идём, наверняка нас уже заждались».

* * *

Драконы летели на юг то вдоль восточного побережья, то отклоняясь вглубь материка — в зависимости от ветра и (судя по всему) мысленных приказов лорда Альена. Точнее, вряд ли он имел право приказывать им, но Уна склонна была думать именно так. Просьбы? «Досточтимые Эсалтарре, а не свернуть ли нам вон к тем холмам, чтобы не попасть в грозу?» Смешно.

Да и вообще — любая просьба лорда Альена рано или поздно начинала восприниматься окружающими как приказ. Чувствуя это, Уна старательно взращивала в себе неодобрение, но это было не менее бессмысленно, чем критиковать Лиса. Критика критикой, однако внутреннее убеждение в том, что отец имеет право приказывать кому угодно и что угодно, не собиралось слабеть.

Ей нравилось лететь. Во-первых, отрыв от твёрдой земли и бьющий в лицо ветер пьянили свободой; иногда Уна закрывала глаза, подставляясь потокам воздуха — то туго бьющим, то ласковым, как первые вздохи весны. В такие секунды все мысли и страхи исчезали: оставалась только она, небо в облачных перьях и ритмичные движения драконьих крыльев. Может, это и предрекла ей старая Шэги в своём гадании — в пророчестве о жизни, которую ей предстоит провести в полётах и падениях, обретениях и потерях?… Хотя нет: тот дракон должен быть серебристым — Уна это запомнила. «Крыло, под которым живёт всё это, словно выплавлено из серебра».

Значит, речь шла о другом полёте. Значит, когда-нибудь Иней всё же примет её на свою спину? Не останется в Лэфлиенне? От этих мыслей сердце учащало бег, наполняясь нехорошей, собственнической радостью. Иней откажется от сородичей, и будет с ней, и позволит летать на себе… Уна упивалась мечтами об этом, несмотря на стыд перед ним. Неужели она правда рада тому, что Иней готов обречь себя на жизнь чужака и изгоя — того, кого люди непременно будут считать чудовищем? И понимала: да, рада.

Сколько тёмного и дурного, оказывается, можно в себе открыть. Даже без всякой магии Хаоса.

Ей достался спокойный, медлительный дракон. Он осторожничал в полёте и порой отставал от собратьев, зато избегал резких поворотов, щадя свою всадницу. И ещё, кажется, был другом Йарлионн; Уна часто улавливала глухую, ноющую скорбь в его мыслях. Они никогда не разговаривали, но она уже привыкла к его коричневато-зелёной чешуе и привычке плавно взмахивать хвостом перед снижением.

Во-вторых, у полёта было ещё одно несомненное преимущество: в воздухе можно не разговаривать. Попросту неудобно — далеко, мешает ветер, драконы набирают разную высоту… Так было проще давать волю своей трусости, избегая Лиса, Шун-Ди и отца.

Но ей не всегда это удавалось.

Лис вёл себя с нею так, будто ничего особенного не случилось — впрочем, ничего другого она и не ожидала от этого существа без чести и совести. Подшучивал, называл «миледи», пел дурацкие песенки да менял разноцветные шейные платки с пёстрыми рубашками; наверное, даже бдительный ти'аргский суд не заметил бы подвоха. Ни сдержанности, ни — тем более — следов робости по отношению к ней в Лисе не наблюдалось, и Уну это скорее радовало, чем обижало… То есть и обижало, конечно, тоже. Но (она клялась себе) совсем чуть-чуть.

Шун-Ди, больше всех уставший и меньше всех наслаждавшийся полётом, откровенно побаивался лорда Альена и поэтому держался в стороне как от него, так и от Уны. А может, не только поэтому? Ночью в Лиайе Уна чувствовала — через кулон, зеркало и необъяснимую, неприятную щекотку где-то внутри — присутствие третьего. Она не знала, обманул её страх преследования или Шун-Ди действительно мог видеть их с Лисом; но сути это не меняло. Казалось, миншиец знает или, по крайней мере, догадывается. Благоговейный восторг в его взглядах на Лиса окончательно превратился в угрюмую тоску, синяки недосыпания вокруг глаз потемнели, а с Уной он и вовсе предпочитал не разговаривать. Бледнел и терялся, будто перед горбуньей, карлицей или неизлечимо больной — будто видел нечто жалкое и пугающее.

А отец… Отец. Уна не знала, как описать то, что происходит между ними — и ту бурю тревоги, надежды и ужаса, которую поднимали в ней мысли о предстоящей битве за Хаэдран. Наверное, он прав: это будет короткая битва. Ночами Уне снился не Лис, а он — тонкий величавый силуэт в чёрном, верхом на громадном, как небольшая гора, драконе. Она привела его в Обетованное и вызвала поток необратимых изменений, о силе которых пока можно лишь догадываться. Выдержит ли она ответственность за них? И выдержит ли мир эту больную силу?

— Хотел предложить тебе кое-что, Уна, — вдруг сказал он как-то — на одном из ночных привалов, прохладным вечером на побережье. Ветер шуршал в волнах и бросался на стволы сосен; весь день до этого они почти не разговаривали, и Уна вздрогнула, когда он подошёл.

— Что же? — спросила она, заранее понимая, что не сможет не согласиться.

— Пока мы на пути в Ти'арг, я мог бы заниматься с тобой магией. Время есть, а твой Дар требует обработки, хоть он и не слаб, — лорд Альен не пошевелил и пальцем, не приподнял надменную бровь — но костёр за его спиной ярко вспыхнул. Он всегда колдовал так быстро, что Уна не успевала заметить ни знаков, ни заклятия. Даже магическое зеркало нагревалось и «беспокоилось» уже после, когда чары заканчивались: могущество, запредельное Обетованному, было запредельно и для него. — Если ты не против, разумеется.

— Я не против, — она нервно усмехнулась, подумав — неужели хоть кто-то с Даром в крови отказался бы учиться у самого Повелителя Хаоса?… Возможно, любой, в ком остались крохи здравого смысла. — Но я на самом деле слаба. Ты будешь разочарован.

Он улыбнулся краешком губ — и всё тело Уны в тот же миг онемело. Руки, ноги, туловище похолодели; их словно набили изнутри мягкой соломой вперемешку со снегом. Она попыталась сдвинуться с места, сжать руку в кулак, пожать плечами — не получалось. Синие глаза лорда Альена со спокойной уверенностью наблюдали за ней.

— Освободись. Чтобы я не был разочарован.

Освободиться? Да, точно. Магия.

Шумело море; из-за поросшего соснами склона доносились голоса — Шун-Ди, Лис и лорд Ривэн готовились к ночлегу. Судя по тону, лорд Ривэн что-то рассказывал. Наверное, очередные байки о своём первом плавании на запад. Уна старалась сосредоточиться, но ничего не помогало: мысли затопляла паника.

Слишком много. Слишком много всего. Слишком сильно.

Она была совершенно беспомощна — больше, чем среди громадин-гор, в море или на спине дракона. Не слушалось собственное тело; есть ли что-то более странное и жуткое? Уна закрыла глаза и заботливо собрала в узел всю силу, которой обладала — пусть и скудную, но её собственную, выстраданную, — и швырнула этот узел в невидимые путы. И… Ничего не произошло. Слова и символы каких-то определённых заклятий не приходили на ум, зеркало и кулон безмолствовали. Подошвы сапог утопали в мягком песке — но она могла только знать это, не чувствовать.

Лорд Альен улыбался.

— Освободись, Уна. Чего ты ждёшь?

Он снял часть пут, и Уна ощутила, как онемение покидает подбородок и нижнюю часть лица — что-то схлынуло вниз с тёплым покалыванием. Она облизала пересохшие губы.

— Я… не могу.

— Можешь. У тебя есть Дар.

— Не могу. Я не знаю подходящего заклятия.

Носком обуви он провёл черту на песке. Граница. Барьер между ними — прочнее всех чар, когда-то разделявших восток и запад Обетованного.

— Магия заключается не в том, чтобы в нужный момент сказать нужные слова и помахать руками. Магия — это воля. В конечном счёте всё сводится к ней, к силе твоей личности. И к тому, насколько умело ты согласуешь её с другими силами, разумеется, — что-то новое появилось в его улыбке — один из оттенков сложной радуги, который Уна раньше не замечала. — Это как музыка или поэма.

— Знаю. Но я действительно не могу, — мерзкое чувство беспомощности и обездвиженность мешали восхищённо заслушаться. Даже жаль. Не каждый день слышишь такие честные и красивые слова — таким голосом. — Ты не предупредил, и у меня не было шанса подготовиться.

Улыбка вновь стала колючей. Лорд Альен указал на черту затянутой в перчатку рукой.

— Забавный довод. Думаешь, настоящий враг в настоящей битве будет предупреждать тебя? Или стоять на таком вот щадящем расстоянии? Шансов подготовиться не существует. Всё, что на самом деле важно, происходит неожиданно — в той или иной мере. Нужно всегда быть начеку.

Она попыталась снова, уже понимая, что единственный благоприятный момент — момент первого потрясения, когда сильнее всего бездумное стремление сопротивляться, — упущен. Воля лорда Альена была повсюду — подавляющая, как море или горы. Шипами чёрных роз она оплетала её, волнами смывала любые попытки прошептать заклятие. В Уне нарастал ужас: он мог бы убить её уже дюжину раз, если бы хотел.

Значит, вот насколько она слаба. Ничтожество. Противно. Хорошо, что больше никто не видит — хотя видит он, а что может быть позорнее…

— Ты не о том думаешь, — лорд Альен стянул перчатку и бросил её на песок — к ногам Уны. — Сражайся!

— Не могу, — выдавила она. Самой неудобной была невозможность повернуть голову — ни оглядеться, ни осмотреть себя. В реальном бою её уже наверняка покрывали бы раны. Восковая кукла.

— Можешь. На войне за Ти'арг боевые маги не станут тебя жалеть.

— Король Хавальд… — от очередной вспышки Дара у неё перехватило дыхание — но и эта вспышка осталась бесполезной. Напрасная трата сил. — Король Хавальд не использует магию.

— А о наместнике ты можешь сказать то же самое? — вкрадчиво осведомился лорд Альен.

— Да. В Ти'арге почти не осталось магов.

— Неужели? Что ж, тогда тебе нечего бояться, — пальцы лорда Альена — бледные и длинные, отточенной формы — сложились в подобие бутона. — Даже такого, например.

В тот же миг обездвиженность исчезла; Уна рухнула на колени, растирая лицо, бока и плечи: с неё будто сняли кандалы. Перчатка лежала на песке, как растрёпанный чёрный цветок.

Лорд Альен разжал пальцы — и на место онемения пришла боль.

Не сдержавшись, Уна вскрикнула: боль была резкой и всеохватной, будто её швырнули во что-то кипящее или опалили огнём. Мышцы, кости, кожа — неясно было, где её очаг; боль пульсировала во всём теле, сводила с ума. Встать не удалось, и Уна скребла ногтями песок, задыхаясь — потому что горло тоже охватила раскалённая боль.

Пусть это закончится. О боги, что угодно взамен — только, пожалуйста, пусть закончится отец не делай этого со мной мне и так больно за что ты мучаешь меня хотя бы прервись…

— Сражайся, — холодный, строгий приказ. — Сопротивляйся мне. Не терпи.

Ноги сводило брызгами судорог, изнутри терзала тошнота, во рту появился солоноватый привкус — наверное, до крови прикусила губу, пытаясь не кричать. Она билась на песке, словно задыхающаяся рыба. Пожалуйста, отец. Пожалуйста, хватит.

— Хватит. Хватит, по… Пожалуйста.

— Сражайся, Уна. Дерись со мной, как волшебник с волшебником.

— Не… могу так.

— А должна бы. Вся жизнь — это боль. Боли не надо бояться, — он присел рядом; синие глаза смотрели на неё сверху вниз. Уну по-прежнему трясло. — Я даю тебе время. Погрузись в боль, овладей ею. Оберни её против меня. Сражайся.

Она стиснула зубы до скрежета, пытаясь подавить конвульсии. От сосен — точнее, от той линии, где зелёная холмистая низменность плавно переходила в песок — наползали густые, жирные сумерки. Их плотная масса давила на сознание и, казалось, усиливала боль. Искры от костра за спиной лорда Альена (иногда он устраивал себе маленький личный привал, в стороне ото всех) с треском взлетали к небу. С таким же треском исходила болью каждая её косточка, каждый сустав; мышцы на бёдрах, боках, предплечьях пылали и дёргались.

Если он не остановится, она сойдёт с ума… Или умрёт. Странная мысль — можно ли умереть от боли? Наместник наверняка знает, он ведь врач.

Если он не остановится. Уна обессиленно перекатилась на живот (так было чуть проще терпеть боль в спине и между рёбер) и ещё раз заглянула в лицо лорда Альена. Нет, никакого упоения безумца-мучителя нет и в помине — лишь сухая суровость наставника. Он правда хочет, чтобы она сопротивлялась. Но нельзя сопротивляться шторму или урагану — нелепость.

Вскоре и эти мысли исчезли; осталось только тупое, почти животное желание: лишь бы он прекратил, лишь бы ушла боль. Ёжась и скуля — по возможности негромко, чтобы не сбежались остальные, — она схватила единственный предмет, доступный ей сейчас. Перчатку лорда Альена. Бархатистая чёрная замша уместилась в кулак вместе с горстью песка, и Уна рывком отчаяния швырнула её вверх — прямо в лицо отцу. В лицо тому, кто делал ей больно.

Врагу. Противнику.

Сражайся.

Она так и не нашла в себе сил применить хоть какую-то магию и не надеялась, что этот глупый жест — поступок обиженного ребёнка — отвлечёт отца. Но тот, заслонившись от песка, вдруг улыбнулся и… зашёлся тихим смехом. Впервые она слышала, как смеётся лорд Альен.

Странное чувство.

— Неплохо, — он задумчиво кивнул. — Меня ты не отвлекла, но в реальном бою это могло бы сработать. Простые и неожиданные решения — часто самые лучшие.

Сапфир в кулоне вспыхнул красным, будто Хаос запоздало смилостивился над ней. И боль отступила. Не резко, щадяще — слабела несколько мгновений и после ушла совсем. Уна лежала на песке, стараясь дышать глубоко и ровно, как учила Индрис. Сердце всё ещё затравленно колотилось, и встать не было сил.

Лорд Альен снял с пояса ножны с мечом (песок не обнял зловещее лезвие, а точно прогнулся под ним) и встал на одно колено, чтобы помочь ей. Уна вцепилась в него, пытаясь не думать о том, что он, кажется, впервые намеренно к ней прикасается. Руки были сильные, но не давящие. Отец поставил её на ноги, осторожно поддержал, заведя ладонь под лопатки, и сразу отпустил.

— Спасибо, — прохрипела она. Он снова улыбнулся краешком губ — выдался удивительно щедрый вечер.

— Несколько необычно благодарить меня в такой ситуации, не находишь? — короткий вздох — как ей показалось, усталый. Он опять пристегнул меч к поясу; пальцы прошлись по тёмно-синему — темнее и глубже, чем её сапфир — камню в рукояти. Интересно, когда и как он в последний раз пользовался этим мечом?… Интересно, хоть и страшно было бы узнать. — Всё так, как я и предполагал. У тебя недурные способности, но их нужно развивать. Иначе ты так и будешь способна только к неуправляемым вспышкам Дара в моменты гнева или опасности.

Обидно.

Она отвернулась, скрестив руки на груди. Море погружалось в темноту: красно-рыжий ободок солнца с последним пучком лучей опускался за горизонт.

— Неуправляемым вспышкам? Когда на нас напали в дороге, я… убила человека. Магией. И потом, в лесу, когда нас окружили Двуликие, я заставила их отступить… — возражая, Уна поняла, что он прав — и от этого смутилась ещё больше. — Да. Пожалуй, всё это можно отнести к вспышкам. Но у меня мало опыта и…

Проклятье, почему она оправдывается?!

Лорд Альен смотрел на неё пристально, прямо как тогда, в Чаячьем Замке. Ветер шевелил короткие чёрные пряди его волос.

— У тебя любопытный кулон. Мощный амулет — и связанный с Хаосом. Кто накладывал чары?

— Русалки. Они вернули его таким во время нашего плавания, — Уна помолчала и решилась. — И ещё благодаря ему я поняла, что Дар пробудился. Я… увидела его прошлое.

Она хотела, чтобы отец спросил, как это случилось, попросил рассказать о подробностях — но он только кивнул.

— Надеюсь, в Ти'арге он будет нам полезен. Нужно подумать, как именно, — снова этот холодный, деловой тон военачальника. После урока-пытки звучит особенно мило. — Да и тот легендарный клад боуги, о котором ты упоминала, не был бы лишним. Если останется время, надо будет его поискать. Этот боуги, Тим, говорил о зачарованном оружии, верно?

Если останется время… Так небрежно. Неужели для него всё это — и в самом деле пустяк, игра?

— Да. О «несокрушимом оружии, выкованном агхами», если Шун-Ди правильно передал. Но Тим мог это выдумать.

— О, вряд ли, — лорд Альен скептически хмыкнул. — Когда кажется, что боуги лгут, они обычно говорят правду… В отличие от людей. Итак, клад и кулон. А ещё твоё зеркало, — синий взгляд прошёлся по рамке у неё на поясе. — И в том, как ты колдуешь, виден почерк Долины. Кто-то из Отражений учил тебя?

— Да, но в Кинбралане. Зеркальщица Индрис.

— Вот как, — на этот раз его улыбка почему-то была почти довольной. — Мироздание тесно… Я помню Индрис. Её сложно забыть.

— Да уж, — Уна стояла, ёжась от вечерней прохлады. Десяток вопросов вертелся на языке: заедет ли он в замок, когда они будут в Ти'арге? Захочет ли повидать тётю Алисию в Рориглане? Были ли друзьями они с Индрис и какого он мнения о ней — и, что ещё интереснее, о невзрачном мастере Нитлоте?… Но спросила она всего лишь: — Мы продолжим занятия?

Ночная птица вскрикнула где-то в соснах. Может быть, Лис охотится?

— Конечно. И, если хочешь, больше я не буду прибегать к такой… грубой магии.

— Нет, — поспешно возразила Уна. — Учи меня так, как считаешь нужным. Пожалуйста.

* * *

На следующий день в полёте их застиг ливень — такой сильный, что драконам пришлось снизиться: путь не просматривался из-за низко нависших туч и водной завесы. Пролетали над Великим Лесом далеко к юго-западу от степи — над его влажной глубью, не столь далёкой от пышных цветущих лесов в сердце материка, где во время своей экспедиции бродил Шун-Ди. Именно он уже рассказывал Уне, что в этой части западных земель смена сезонов дождей и суши особенно заметна. Впрочем, климат Лэфлиенна всё равно оставался для неё запутанной, лишённой логики тайной. Совсем как его жители.

— Вы только послушайте этот грохот! — весело крикнул Лис, убегая под тёмную, кожистую крону деревьев Гаар. Из-под его босых ног взметались фонтанчики воды и земли, превратившейся в чёрную жижу; штаны и рубашка, промокнув насквозь, облепили худое тело, волосы висели неопрятными патлами. Драконица, только что спустившая Лиса со спины, презрительно фыркнула и отвернулась. — Дождь поёт!

— Лучше бы он пел потише, — вздохнул лорд Ривэн, кутаясь в мокрый плащ. Вслед за Тимом он слез по драконьей лапе и теперь тоже устремился к деревьям. — Мы потеряем столько времени!

— Вы правы, милорд, — без выражения сказал Шун-Ди. Он стоял возле своего дракона — прислонился к чешуйчатому боку и слушал дождь, словно слишком устал, чтобы проявлять радость или досаду.

Лис расхохотался, запрокинув голову и ловя ртом холодные капли. Про себя Уна привычно назвала его сумасшедшим, но почему-то без раздражения. Смирилась?…

— Ворчливые зануды! Это ведь правда песня. Ничего вы не понимаете в красоте!

Вода и в самом деле громко шумела по всему лесу — разбивалась о листья и стволы, корни и камни, о спины драконов, замерших под дождём (они сложили крылья и, казалось, нахохлились, как угрюмые птицы). Шум не был однообразным: ровный гул сменялся взволнованными перекатами, визгом и басом, таинственным рокотом. Вслушавшись, Уна поняла, что Лис прав. Дождь пел, и зелёный покров листвы принимал эту песню.

— Время бежит, как вода, его никогда не поймаешь… — тихо произнёс лорд Альен. Он стоял в паре шагов, так что Уна расслышала даже сквозь дождь. От этих слов на ти'аргском что-то сжалось у неё внутри.

— …В тщетных попытках поймать его мы живём, в тщетных попытках уходим, — дрогнувшим голосом проговорила она. Лорд Альен повернулся к ней.

— Долог путь человека сушей и морем…

— Долог и полон тягот, — она заглянула в синие глаза, прижимая к себе задремавшего под дождь Инея. — Поэма о Лааннане.

— Да. Великая книга.

— Она тебе нравилась?

— Почти знал наизусть, — он чуть улыбнулся. — В юности.

Уна вспомнила дни и вечера, когда мать часами не могла вытащить её из библиотеки, желтоватые страницы с выцветшими чернилами… Эту поэму она перечитывала трижды или четырежды, каждый раз восхищаясь её печальной красотой. Значит, когда-то отец листал те же страницы, читал те же слова — и примерно с теми же мыслями. Ей вдруг стало тепло — вопреки мокрому плащу.

— Поэма о Лааннане — недурная вещь! — подтвердил Лис из своего укрытия. Стена дождя не помешала ему расслышать: проклятый звериный слух. — Но, увы, длинная до безумия. Могу напеть или рассказать её вам, чтобы мы скоротали время.

— Нет необходимости, — вежливо отказался лорд Альен. — Думаю, дождь скоро закончится. И, кроме того, однажды мне довелось познакомиться с автором.

Уна онемела.

— Но… как? Ведь текст древний, и авторство не установлено…

— Он был тауриллиан, — лорд Альен отвёл глаза. — Поэтом-тауриллиан. Долгая история… Я обсудил с маленьким боуги клад и, кажется, знаю, где он. Бывал в тех местах в Ти'арге, иногда там чувствуется особое напряжение Силы.

От такого перехода на другую тему — безусловно, более насущную — Уну укололо разочарование. Но, конечно, показывать его она не собиралась и тоже сменила тон.

— Возможно, и я знаю. Он говорил о старом дубе. Однажды мы остановились в гостинице, и под ним мне было видение… Как раз о кладе и боуги. Кажется, — под его взглядом Уна смешалась: ей снова стало мерещиться, что она несёт полную чушь, лепечет несуразности, как ребёнок. О Хаос, когда же это закончится? — Я не уверена, но это можно проверить. Если будет шанс добраться туда, не опасаясь людей наместника.

— Будет, — сказал лорд Альен — так спокойно, что на миг ей стало жаль ти'аргских воинов. — Если на место сбора явится хоть кто-то из Двуликих — обязательно будет. Он сможет обернуться зверем и доставить то оружие нам, прямо в Хаэдран. Я подберу нужные чары, чтобы клад было проще перенести.

— Превосходный план! — как всегда, восхитился лорд Ривэн. Он вряд ли расслышал всё из-за шума ливня и возни драконов у себя за спиной (Эсалтарре вели мысленную беседу, иногда ненароком подгибая стволы деревьев), но готов был восхищаться любой идеей Альена Тоури — почти вне зависимости от её сути. — Мы вышвырнем наместника и альсунгцев из Ти'арга, я уверен! Вот увидите — через пару недель от них ничего не останется.

— Посмотрим, — лорд Альен, к счастью, был настроен более трезво.

Лис осклабился и приложил ладони ко рту, чтобы перекричать дождь.

— Да, милорды, но в победе нельзя быть уверенным, пока наместник пользуется услугами Тхэлассы Си Аддульмана! Он один стоит маленькой армии.

Лорд Альен приподнял бровь.

— Тхэлассы?

— Да, — Лис явно ждал реакции — со своим вечным лукавством. Его мокрый шейный платок съехал набок, обнажив кончик повязки; значит, раны всё ещё беспокоят или снова открылись… Уна помнила, сколько жутких шрамов на его рёбрах и спине. Теперь — слишком хорошо помнила. — Мой сородич, снежный барс. Пожалуй, самый опасный убийца в Обетованном.

Один из драконов заурчал, выразительно глядя на товарищей. Может быть, они тоже участвуют в разговоре?

— Если это тот, о ком я думаю, то мы мельком знакомы, — сказал лорд Альен, не изменившись в лице. — Не самая лучшая новость, но и не ужасающая.

Уна оторопела — уже во второй раз за сегодня. С кем ещё он вот так «мельком знаком»? С умершими королями древности? С духами вроде Бергарот — бессмертными, ждущими жертвоприношений?

Над лесом зарокотал гром. Дракон Шун-Ди раздражённо потряс головой, раздувая узкие ноздри: ему досталось самое неплотное место древесного шатра, и вода щедрыми потоками поливала буро-зелёную чешую с пучками папоротника и травы на боках. Что-то подсказывало Уне, что всадник дракона разделяет его чувства.

— Мне искренне жаль, милорд! — воскликнул Лис, с удвоенным удовольствием глотая дождинки. — Надеюсь, он не причинил вреда кому-то из Ваших близких? Я слышал о Тхэлассе много мерзостей. Хотя… — он хихикнул. — В таком случае он вряд ли был бы сейчас жив и здоров, не так ли?

В подобные секунды Уну одолевали мысли о том, что сказала бы мать по поводу её выбора. «Этот шут, этот безродный бродяга?! Что он может тебе предложить, кроме своих песенок? И вообще — намерен ли предлагать?»

Кроме песенок, золотистого меха и задушенных кроликов по ночам.

Нелепо даже представлять Лиса, ведущего размеренную жизнь лорда в Ти'арге. Не менее нелепо, чем представлять её саму здесь, в зачарованных лесах запада.

Безумие и неразбериха — больше ничего.

Иней завозился на немеющих от тяжести руках, и Уна укрепила заслоны на сознании. Не нужно ему это слышать.

— Никому из близких, но многим из посторонних, — сдержанно отозвался лорд Альен. Уна только что заметила, что ни одна дождинка не достигает его: невидимый воздушный кокон защищал лучше листвы. Какая изящная магия — естественная, как дыхание; её вдруг охватила восхищённая зависть. — Это было в Кезорре, довольно давно. Он на многое способен, но, так или иначе, я бы справился с ним.

— Ещё бы: ты теперь с кем угодно бы справился! — сквозь смех крикнул лорд Ривэн. Уне показалось, что их с Тимом дракон — крупный, по-змеиному обвившийся вокруг искривлённого дерева — утомлённо закатил глаза.

— Ещё одна «долгая история»? — тихо спросила она.

Лорд Альен кивнул; имя Тхэлассы всё-таки явно заставило его задуматься. Ливень постепенно успокаивался: гул и шум стихали, серебристая стена превращалась в полупрозрачную. Уна вздохнула и решилась:

— Сегодня ночью ты дашь мне ещё один урок?

— Урок защиты от оборотней? — тонкие губы надломились в многозначительной усмешке — чересчур многозначительной. — Почему бы и нет.

* * *

К вечеру драконы пролетели над извилистой лесной речкой — наверное, одной из дочерей великой Мильдирмар, — и закат застал их над чащей, уже полной теней, ночных шорохов и постукиваний. Уна не спрашивала лорда Альена, почему они летят над лесом, а не над степью, но подозревала, что это — вопрос личных предпочтений Эсалтарре. Сухой ветреный простор степи, естественно, привлекает их меньше, чем эта прелая глубь.

В итоге привал разложили прямо в зарослях, недалеко от реки. Вьющиеся побеги оплетали молодые деревца Гаар, спускались к кустам, покрытым мелкими жёлтыми цветами с резким запахом, и дотягивались до деревьев с сетчатой корой и очень крупными листьями — раньше Уна таких не встречала. Шун-Ди удивлённо сказал, что они напоминают пальмы, в изобилии растущие на его родном острове; Лис поделился труднопроизносимым названием на языке Двуликих.

— Красивые, но лучше держаться от них подальше, — сказал он, жадно разрывая зубами полоски мяса. Не верилось, что полчаса назад то же самое существо, глядя в даль, напевало что-то печальное и одухотворённое на кезоррианском. — Даже Вам, милорд Тоури. В них ядовито всё — от коры до сока и мякоти листьев.

— Знаю. Я имел дело с разными ядами. Но спасибо за предупреждение, — лорд Альен — как всегда, почти равнодушный к ужину — приглашающе кивнул Уне. — Пойдём?

Она вышла из общего круга и направилась вслед за ним, не задавая вопросов. Вообще никто не спрашивал, куда и зачем они порой уходят вдвоём — это просто никому не пришло бы в голову. Включая Лиса — при всей его бесцеремонности. Уне уже начинало казаться, что ореол жутковатого могущества, окружающий лорда Альена, перекинулся и на неё.

Воздух был тяжёлым от влаги; плотные ряды деревьев, кустов и папоротников поглощали тропу. Несмотря на поздний час, упорно звенели цикады. Вскоре лорд Альен раздвинул какие-то побеги, будто тёмно-зелёные портьеры, и Уна увидела берег реки. Здесь она была неширокой — с десяток локтей от берега до берега — и несла свои воды медленно, смывая лесную землю. Деревья наподобие ив, растущие у самой воды, купали в ней свои космы; услышав шаги чужаков, с одного из них вспорхнула маленькая чёрная птичка.

— Здесь красиво, — сказала Уна, глядя на покачивающиеся в течении отражения звёзд.

— Да, — признал он. — Начнём?

Не дожидаясь ответа, он отступил назад, за небольшой валун, снял ножны с мечом, перчатки и плащ, а потом — вдруг — опустился на колени и положил руки на бёдра, ладонями вверх. Всё это — в несколько гибких скупых движений. Уна не скрывала замешательства.

— Сделай так же, — в его голосе было больше приказа, чем просьбы. Впрочем, приказа мягкого и завуалированного. — Сегодня попробуем более мирную магию. Но тоже полезную для самозащиты.

Уна послушно села, как он, стараясь унять волнение. По травинке возле неё ползла божья коровка; кто-то копошился в пушистой кроне одной из «ив» — явно кто-то больше той птички. Лес никогда не позволит остаться в одиночестве.

— Я слушаю.

— Тебе нужно учиться открывать своё сознание, но выборочно, не полностью, чтобы противник не смог подавить тебя. Чтобы у тебя всегда оставался путь к отступлению… и шанс на обман, — лорд Альен склонил голову набок. — Пусть он видит твои намерения, но только те, которые ты сама разрешишь увидеть. Иначе будет вдвое проще обездвижить тебя или причинить тебе боль, как я сделал вчера. Твоя воля против чужой — больше в истинной магии ничего нет. Понимаешь?

— Да, — нерешительно сказала Уна. — Хочешь, чтобы я открыла тебе свои мысли?

Смешной вопрос, конечно: они и так открыты для него — все до единой. И они оба знают об этом.

— Лишь отчасти, — краешек бледных губ дрогнул не то с одобрением, не то со скукой. — Покажи мне что-нибудь одно, но заслони остальное. При этом не ослабляй защиту: я должен увидеть только что-то одно. Воспоминание, образ, идею — что угодно. На твой выбор. Это просто маленькое упражнение на концентрацию, — длиннопалые ладони дрогнули, словно призывая открыться. — Попробуй.

Интересно, его наставник из Долины проделывал с ним то же самое?

— А ты не…

— Нет, я не буду делать вообще ничего. Никакой агрессии, не бойся. Жду.

Уна кивнула, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться.

Что выбрать? Свои воспоминания о Кинбралане? Слишком обширно — и слишком больно для них обоих. Иней? Но тогда мысли неизбежно перекинутся на Шун-Ди и Лиса, а ей точно не хотелось демонстрировать это отцу.

Что-то более нейтральное, лёгкое… Что-то из детства? Может быть, та самая поэма о Лааннане?

— Выбрала?

Существо, возившееся в кроне, вдруг проворно сбежало вниз по стволу (в свете звёзд и луны Уна видела лишь тёмный силуэт), в два прыжка перескочило прибрежные камни и — с плеском нырнуло в реку. Течение охотно подхватило зверька; над водой теперь виднелась мордочка с торчащими ушами. Выдра, лазающая по деревьям? Плавучий лесной кот?… Уна растерянно проводила существо взглядом.

— Я…

— Не отвлекайся. Защищать сознание стоит быстро, иначе даже неумелый маг нащупает брешь, — лорд Альен не обратил внимания на зверька — наверное, тот ни в какое сравнение не шёл с его впечатлениями из странствий по мирам.

— Да, выбрала, — сказала Уна.

В темноте синие глаза напротив казались чёрными. Совсем не как глаза Лиса, хищным солнечным блеском разгоняющие мрак.

— Тогда откройся мне.

Индрис никогда не выражалась так на их занятиях, но почему-то она сразу поняла, о чём речь. Выпрямила спину и сильнее раскрыла ладони, позволив тёплому потоку магии протечь от головы и сердца к зеркалу, а оттуда — к кончикам пальцев. Как всегда, в бедре и поясе отдалась звенящая дрожь стекла, а сердце забилось чаще. Как всегда, у Уны вспыхнули щёки — хотя тут, возможно, дело было уже не в магии.

Поэма о Лааннане. Выцветшие чернила, уютное библиотечное одиночество, запах пыльных страниц. Слова о героическом плавании, о битвах на море и суше, о сватовстве древнего героя к одной из прекраснейших женщин Обетованного. О битве с многоголовым чудовищем с запада и спорах со смуглыми, лукавыми мудрецами с островов Минши. О проклятии сероглазого колдуна-зеркальщика.

О первых веках людей, когда королевства Ти'арг ещё не существовало, как и барьера между материками — ведь поэму, оказывается, написал поэт-тауриллиан. Интересно, каково это — создавать что-то, зная, что никогда не умрёшь?…

Мысленно Уна начертила нужный знак — тот же, что использовался при отпирании замков и затворов, — и прошептала несколько слов на древнем языке, общем для людей и Отражений. Отец сказал: «Откройся» — значит, так надо. Поэма о Лааннане. Их общее воспоминание.

Ничего не получилось.

Стоило ей приподнять краешек завесы, как магия лорда Альена — тягучий, искрящийся темнотой поток силы — хлынула в неё, круша препятствия в щепки. Стиснув зубы, Уна поспешно убрала «просвет», но было уже поздно: её снова смяли, она снова открылась полностью и была беззащитна перед этими синими, передавленными болью глазами.

Щёки вспыхнули ещё пронзительнее. Что ж, она опять провалилась. Этого следовало ожидать. Уна разорвала связь, одёрнула блузу и собралась встать; лорд Альен мягко, но крепко удержал её — не сдвинувшись с места. Ощущалось это так, как если бы он схватил её за локоть. Незримые щупальца колдовства.

— Твой Дар сегодня изменился, — произнёс он — негромко, едва заглушая говорливых цикад. — Ты как в лихорадке.

Уна усмехнулась.

— Стал ещё слабее? По-моему, хуже некуда.

Критически приподнятая бровь.

— Он не слабый, а неуверенный. Хотя сегодня скорее наоборот, — он ненадолго умолк, точно давая ей шанс. Скажи-скажи-скажи сама. Нет. — Этот оборотень, не так ли?

Уна отвернулась, глядя на речку и стену деревьев на другом берегу. Сердце отчаянно колотилось.

— А разве тебя это беспокоит? Решил поиграть в заботливого отца?

Он не обиделся.

— Может быть. А ты, значит, в непокорную дочку, — лёгкий вздох. — И, по-моему, эти роли нам не подходят. Примитивно, тебе так не кажется?

Щелчком пальца Уна сбила с травинки ту божью коровку. После знакомства с Льёни в селении боуги её слегка удивляло, что эти насекомые такие крошечные. Если Льёни — урод, как она сама среди людей, это довольно грустно.

— Для тебя всё примитивно. Не знаю, что ещё сказать.

— Я не вижу, что ты влюбилась. Это было бы странно.

Да, потому что я никого никогда не смогу любить сильнее тебя.

Обречённая неизбежность. Нечто на грани извращения. Это выводило из себя.

— Не видишь, потому что примитивно? Слишком низко, слишком по-человечески? — Уна встала, отряхивая колени. Он больше ей не препятствовал. — Чувства меняют мой Дар — только поэтому ты и спрашиваешь, да?

Он непонятно улыбнулся.

— Ты вправе воспринимать это так. И вправе злиться сколько угодно. Но, тем не менее, чувства ослабляют. Особенно перед войной.

— Я не злюсь.

— Злишься.

Уна медленно выдохнула, глядя в темноту. Он прав: это просто смешно. Она ведёт себя как подросток, которому не хватает внимания. И чувства тоже сродни чувствам подростка: ей почти хотелось, чтобы он осудил её за Лиса, прочитал родительскую нотацию. Хотелось спорить, доказывать и кричать. Что угодно — только бы не прохладное равнодушие.

Несколько звёзд на мгновение закрыла крылатая тень с длинным хвостом — и тут же спустилась к чаще. Кто-то из драконов охотится по ночам, составляя компанию Лису.

— Дай мне вторую попытку, — она опять встала на колени и сжала зеркало, восстанавливая защиту на сознании. — На этот раз я смогу.

Лорд Альен помолчал. Потом качнул головой.

— Не сейчас. Ты рассеянна, тебе нужно выговориться. Есть что-то, о чём ты хочешь сказать мне.

Проклятье. Зачем?!

— Тогда, в Чаячьем Замке, ты сказал: «Мы с Морой оба знали, на что шли», — кусая губы, пробормотала Уна. — Вот и я знаю, на что иду. Это всё, что я хотела сказать.

— Это вызов? — спокойно поинтересовался он.

— Нет. Это правда.

Лорд Альен не шелохнулся; его спина под чёрной рубашкой по-прежнему была горделиво выпрямлена. Над плечом вспыхнул голубоватый магический огонёк — от внезапного света перед глазами у Уны заплясали разноцветные пятна.

— Это разные вещи, Уна. У меня нет ни права, ни желания тебя осуждать. Но нет смысла терзаться из-за поступков, которых ты не совершала. Какой бы выбор ни сделали я и твоя мать в прошлом — ты не имеешь к нему отношения.

Она нервно засмеялась.

— Неужели? Похоже на просьбу о прощении. Я поражена.

Несколько секунд стояла тишина — только тихий плеск воды у берега и песни цикад. Уна не слышала даже, как дышит лорд Альен. Раздумывает над ответом — или она не рассчитала силу удара?

— Я не хотела оскорбить Вас… тебя. Просто это заставляет… — никогда она не чувствовала себя такой косноязычной. Будто Бри — просто оратор по сравнению с ней, а Шун-Ди — образец разговорчивости. — Заставляет чувствовать себя полным ничтожеством. Кто я? Почему я? Это не было знакомо тебе, верно? — речь скатывалась в несуразную скороговорку; где-то в зарослях послышался шорох, и Уна понадеялась, что это не Лис разгуливает неподалёку. Он достаточно видел её жалкой. — Ты, по крайней мере, всегда был сыном своих родителей. Ты знал, где твоё начало.

— Не всё так просто, Уна. Сейчас я уже не уверен, что знал это — хоть минуту в своей жизни, — лорд Альен щёлкнул пальцами, и огонёк поднялся чуть выше, осветив ей лицо. — И ты не должна думать так о себе. Ты наследница Тоури.

— Я бастард, — Уна впервые в жизни выплюнула это слово, как бранное. — Просчёт. Ошибка. Не наследница.

Лорд Альен изучающе оглядывал её. Теперь огонёк опустился к нему на ладонь.

— Наследница, Уна. Не в твоей власти отказаться от этого. И к тому же, — лорд Альен отвернулся, взглядом прослеживая узоры созвездий; Уна вновь залюбовалась его жёстким красивым профилем (всё-таки лучше, чем у лорда Ровейна на портрете). Залюбовалась — и мысленно обругала себя идиоткой. — К тому же «ошибку» и «недоразумение» едва ли втянули бы в то, что происходит. Драконы редко ошибаются, а в людях — никогда. Они не отправили бы Лиса по твоему следу. И Иней не выбрал бы тебя. Ничего не делается просто так. Смысл есть во всём — несмотря на то, что мы часто пропускаем его, смешивая с собственными ожиданиями.

— И ты всегда так думал?

— Нет. Я был старше тебя, когда понял это, — он помолчал. — Мы с Морой были молоды, Уна. И я меньше, чем следовало, заботился о горе или счастье других, — он на секунду прикрыл глаза — впрочем, без покаяния. — Намного меньше. Я жил для себя, закрылся в себе, как агхи в своих пещерах и шахтах. И ты, ребёнок с Даром… — он качнул головой, словно прислушиваясь к голосам в голове. — Я просто не думал, что такое возможно. Но сейчас, встретив тебя, я не могу сказать, что сожалею. То есть — было бы не совсем честно, скажи я так.

Уна покачала головой. Его похвалы совершенно не обнадёживали.

— А ты любил кого-нибудь? Когда-нибудь? — спросила она, пьянея от собственной смелости. Это, пожалуй, первая и последняя ночь, когда такой вопрос ей дозволен.

— Разумеется.

— Я имею в виду — не как тётю Алисию. И не как друзей.

Лорд Альен прикрыл огонёк ладонью, но сияние всё равно пробивалось между пальцами. Его лицо осталось спокойным — только что-то незримое надломилось в воздухе, в тишине реки и чёрном небе. На рамке его зеркала блеснул серебряный завиток. Уне померещился тонкий аромат жасмина, невесть как залетевший сюда.

— Да.

Она подождала, но не удостоилась продолжения.

— Что-то не верится.

Лорд Альен вздохнул.

— Определись, чего ты больше хочешь, — устало посоветовал он. — Чтобы я помог отвоевать Ти'арг? Или чтобы испытал боль?

Скорее всего, он и сам знает ответ.

— Одинаково, — прошептала Уна, прижимая ладони ко вспыхнувшим щекам. — Того и другого я хочу одинаково.

Лорд Альен серьёзно кивнул.

— Вот теперь я вижу, что ты моя дочь. Безоговорочно.

— Семейное воссоединение — как это трогательно! По всей округе из-за вас витает аромат магии и крови.

Уна вскочила и в ужасе стала оглядываться, не понимая, откуда донёсся голос — вкрадчивый, язвительный и почему-то знакомый. Из зарослей? От реки? Со стороны лагеря? Неужели даже лорд Альен не ощутил, как приближается посторонний?

— Тише, Уна, не трогай зеркало, — он медленно, с хищным изяществом поднялся, всматриваясь в ворох прибрежных кустов за похожими на ивы деревьями. Кусты зашевелились, и вскоре от них отделилась долговязая тень. — Он нам не опасен.

— О, конечно же нет, — высокий худой мужчина шагнул вперёд. — Разве я посмею напасть на Повелителя Хаоса? И потом, разве у меня были бы шансы выжить?

Лорд Альен поднял огонёк повыше; Уна увидела меховую безрукавку, чёрные маслянистые волосы, улыбку-оскал… И руку, от локтя до кончиков пальцев обмотанную повязками.

Дуункур, Двуликий-росомаха. Тот, кто дрался с Лисом и получил от неё не только ожог, но и несмываемое оскорбление — проигрыш.

— Не было бы, — сухо сказал лорд Альен, поднимая с земли меч. — Кто ты такой и зачем явился?

Дуункур поклонился. Раненая рука, висящая на перевязи, была прижата к груди — будто специально для этого поклона.

— Зачем? Чтобы служить тебе, Повелитель. Вот уже двадцать лет у меня нет другого желания, — его тускло желтевшие клыки мало походили на человеческие зубы. Уна представила Лиса с клыками, наползающими на верхнюю губу… Жутко и противоестественно. Хотя, возможно, так было бы даже честнее: без отрицания его звериной части, искусно спрятанной за песнями и весёлым разноцветьем одежды. — Дуункур, сын Рааха из клана Тин. Мой эйджх — росомаха, и мои когти готовы стать твоим оружием, — с той же полубезумной улыбкой Дуункур поднял здоровую руку; ногти на ней были гораздо длиннее и острее человеческих. Прищуренные глаза метнулись к Уне — и она отчётливо поняла, что рядом с ним никогда, даже при лорде Альене, не почувствует себя в безопасности. — Как и оружием твоей дочери… Хоть эта жестокая красавица и обварила меня своими чарами.

Уна хотела ответить, но язык точно прилип к гортани. Лорд Альен выручил её с внезапной жёсткостью:

— Полагаю, было за что. Если хочешь служить мне, все обиды на мою дочь должны остаться в прошлом. Если это не так — возвращайся туда, откуда пришёл.

Дуункур снова ощерился, но уже более натянуто.

— О нет, Повелитель! Не гони меня. Я не злопамятен, — помня его поведение в племени — и славу смутьяна, которого все сторонятся, — Уна сильно сомневалась в этом. Однако предпочла не вмешиваться. — Позволь сражаться за тебя — на востоке или на западе. Я ощутил, что ты вернулся в Обетованное, в тот же миг, как это случилось… Все мы ощутили.

— Кто «все мы»?

— Союз племён. Союз тех, кто годами ждал, когда ты вернёшься и воцаришься, — Дуункур почему-то облизнулся, и Уну опять кольнуло отвращение. — Мои сородичи уже на пути к месту сбора, назначенному тобой. А я пошёл короткой дорогой, чтобы раньше найти вас.

— Назначенному? — в недоумении переспросила Уна. Что за магия позволила ему докричаться до оборотней на восточной окраине леса? Существует ли телепатия такой силы?

Лорд Альен повёл плечом — видимо, это значило «объясню позже».

— Магия Хаоса с рождения горит в моей крови, — севшим голосом сказал Дуункур. — Моя жизнь принадлежит тебе, Повелитель.

Он покосился на чёрную, сверкающую под звёздами воду и, задевая лохмы кустов, опустился на колени. Лорд Альен шагнул вперёд, стиснув рукоять меча. Неужели?…

Уна посторонилась. Он достанет меч? Достанет при ней? Она забыла дышать.

Звон стали разрезал ночь; легко и плавно, не торопясь, лорд Альен вытянул клинок из ножен. Лезвие оказалось вовсе не чёрным, как в воображении Уны — наоборот, пронзительно сияющим, словно ртуть или серебро. Узкий и длинный, резко сужающийся к концу, слегка отливающий синевой — клинок не просто подходил лорду Альену: казался продолжением его тела. Двуликий-росомаха склонил голову, будто ожидая удара; но Уна уже догадалась, что убивать его никто не собирается. Лезвие плашмя легло на его плечо.

Лорд Тоури, принимающий присягу. У неё заныло сердце.

— Тогда клянись мне в верности на время предстоящей войны, Дуункур, сын Рааха. Мне и моей дочери. Вместе с нами ты поплывёшь в восточные королевства людей. Но если нарушишь клятву — умрёшь в муках.

ГЛАВА XLIX

Ти'арг. К северо-востоку от Академии

Нитлот приложил два пальца к шее воина. Сделать это оказалось непросто: мешали светлые волосы, заплетённые в косы (некоторые альсунгцы, следуя древнему обычаю, до сих пор заплетали их по числу убитых в бою врагов), ворот куртки, плотно подбитый беличьим мехом, и уже запёкшаяся кровь. Шлем слетел с воина во время недавней схватки; раны, покрывающие большое тело — такое большое, что склонившийся над ним Нитлот выглядел подростком с пожилым, присыпанным морщинками лицом, — трудно было сосчитать. Собственно, северянин довольно давно истёк кровью, и не нужно было быть ни магом, ни даже лекарем, чтобы сказать, что он мёртв. Нитлот искренне не понимал, зачем крестьяне, мастеровые и нищие рыцари из ополчения лорда Иггита с таким жаром просят его проверять каждого убитого.

Точнее, понимал, но избегал мыслей об этом. Коронникам нужны пленные, чтобы узнать больше о планах короля Хавальда — ведь тот лишь на этой неделе стал настойчиво и организованно вводить в Ти'арг свои войска. Перевалы в Старых горах, предгорья, Волчья Пустошь кишели северянами, и Нитлот знал, что сейчас там идут самые ожесточённые бои.

А ещё им не нужны живые. Ненависть, с которой коронники расправлялись с альсунгцами, казалась почти звериной — даже Нитлот, хоть и был о людях в целом невысокого мнения, не ожидал такого от слывущих просвещёнными ти'аргцев. «Королевство учёных и мудрецов» — и вот, пожалуйста: они рычат, как медведи, оголодавшие после спячки, и готовы драться голыми руками, лишь бы уничтожить тех, кто двадцать лет правил их страной. В битве за Меертон — долгой и изнурительной, несмотря на вмешательство их небольшого отряда из Долины — Нитлот сам видел, как обезоруженный мечник-коронник пальцами выдавил альсунгцу глаз. Выдавил без надежды на победу, из одной бессильной злобы. Выдавил и умер, потому что уже лежал на снегу с огромной раной в боку.

Самое странное — ти'аргцы так долго терпели. Ни одного крупного бунта за двадцать лет. Почему? Неужели только из-за того, что их слишком занимала война с Дорелией?

Чем дольше люди терпят, тем ярче вспыхивают. Чем дольше молчат и лгут, тем неистовее потом открывается жуткая правда. Такова уж человеческая природа. Зеркальный народ может быть сдержанным и равнодушным, как гладь стекла — если это необходимо. Но не люди. Они страшны и в любви, и в ненависти; они не знают границ. Раньше это казалось Нитлоту свинской распущенностью, но благодаря знакомству с немым летописцем Соушем он понял: люди просто не могут иначе. Должно быть, поэтому так быстро и странно пролетают их жизни.

В последние дни он всё чаще думал об этом, вспоминая «Магию и волю к власти» Фоско Шестипалого. А иногда — Альена.

Пульс не прощупывался. Нитлот встал, стряхивая снег с балахона.

— Мёртв.

Двое парней из отряда коронников обменялись кивками, подхватили тело альсунгца — за ноги и под спину — и понесли к покосившемуся забору, у которого уже лежало несколько мёртвых. Неподалёку был приготовлен ворох хвороста для костра. Нитлот отвернулся.

Нападение альсунгцев и воинов наместника на эту взбунтовавшуюся деревню — как и на сотни других — было ожидаемым. С тех пор, как над домом деревенского головы подняли синее знамя с короной, местные, присоединившиеся к восставшим, ждали атаки. Раньше они жили под властью какого-то лорда, но, когда он отказался поддержать Иггита Р'тали, ушли от него. Вряд ли сам лорд принял этот факт — особенно если учесть, что зимой работники на полях не нужны: крестьяне могут сколько угодно изображать гордецов, но земля, на которой стоят их дома, остаётся его землёй. Так что, если к таянию снега коронники не одержат победу, крестьянам придётся вернуться. И жизнь у них наступит несладкая: ти'аргские лорды привыкли ни в чём себе не отказывать — в том числе в наказаниях виноватых.

Так случится, если крестьяне не будут готовы голодать во имя свободы королевства. Но Нитлот знал: не будут. Как только каждый из них увидит измученные глаза жены и выводка детей, все красивые слова о справедливости забудутся. Наверное, поэтому лорд Иггит так спешит.

Спешит и король Хавальд: уже по крайней мере пять-шесть тысяч воинов из тех, что вошли в Ти'арг, разошлись по северо-восточным землям. Большая часть, конечно, устремилась к Академии — необходимое подспорье на случай её защиты; но остальные остались здесь или пробивались на юг. На юге, впрочем, и без них не было скучно: Нитлот слышал, что лорды в низовьях Реки Забвения, разделившиеся на два лагеря, уже с конца осени грызутся между собой, а богатые уютные городки переходят из-под знамени Альсунга под знамя коронников и обратно — летуче, как мяч в детской игре. Где-то там, на юге страны, сражался и лорд Иггит. Беззеркальные надеялись, что скоро он приедет и соберёт всех сторонников в поход на Академию — но зима тянулась, а этого не происходило. К Академии нужно было сначала подступиться. Всё же коронников было слишком мало, и они слишком часто проигрывали.

После захвата Меертона коронниками очаги боёв вспыхивали каждый день — каждый день лорды и рыцари-командующие, за которыми шло простонародье, получали послания о новых битвах. Крупных побед после Меертона пока больше не было, а вот мелких поражений — сколько угодно. Прослышав о вмешательстве Отражений, король Хавальд, видимо, запаниковал и не жалел людей. Ходили слухи, что ещё столько же альсунгцев подойдут морем, высадившись в Хаэдране (жители порта пока не встали открыто ни на ту, ни на другую сторону), и вот тогда-то коронникам несдобровать. Нитлот не знал, правда ли это, но видел, что и сейчас положение не лучшее. Войска наместника и Альсунга окружили их в предместьях Меертона и оттеснили на север; сам город пока удавалось удерживать, но в сочетании с парой северных крепостей и крошечными деревушками — единственным богатством коронников — он мало что давал. Пока лорд Иггит не овладеет низовьями Реки Забвения, предгорьями, Волчьей Пустошью и Хаэдраном, об Академии нечего и мечтать. Его разобьют раньше, чем он к ней подберётся.

И никакая магия не поможет ему. Тем более — если новым наместником действительно стал тот, о ком Нитлот слышал столько зловещего.

Оборотень-Двуликий, называющий себя Тэской. Убийца родом с запада. Убийца, в чьей крови магия — чудовищное сочетание. Нитлот и представить не мог, что доживёт до дня, когда государство беззеркальных возглавит магическое существо. Но это случилось.

Наверное, мир и в самом деле сошёл с ума. Странно, что на снегу Ти'арга ещё не расцвели чёрные розы, пахнущие Хаосом — как там, в Меи-Валирни. Если Альен вернётся или вернулся, в этом не было бы ничего удивительного.

Снег искрился под солнцем, слепил и казался то сиреневым, то голубоватым. Нитлот смотрел, как медленно кружащиеся снежинки, поблёскивая, мотыльками опускаются в сугроб. Вокруг перекрикивались и скрипели сапогами беззеркальные: стаскивали трупы, выуживали из-под снега оружие и порубленные щиты, отводили и относили в тепло раненых. Испуганно ржали лошади. Пахло гарью (несколько огненных шаров, сотворённых кем-то из отряда Долины, во время боя подпалило крыши и стены домов), железом и кровью. Деревню отстояли, но дорогой ценой.

— Как мы их, а, господин маг? — тощий мечник, проходя мимо, молодцевато подбоченился — хоть и тяжело дышал от усталости. — Не скоро теперь сунутся, твари!

— Да, — неохотно солгал Нитлот, шагнув к следующему альсунгцу — тот лежал на расстоянии в несколько локтей, лицом вниз, и тоже был со всей очевидностью мёртв. — Наверное.

— Спасибо, — вдруг сказал мечник.

Нитлот вздрогнул и поднял голову: странно слышать искреннюю благодарность от беззеркального. Почти все они, особенно простонародье, считают народ Долины «Отражениями», порождениями тьмы — просто не понимая, что именно «Отражения» много веков поддерживают хрупкий магический баланс их мира. А уж рассказывать крестьянам, рыбакам и кожевникам о Цитаделях Порядка и Хаоса непросто. Да и будто бы незачем.

— За что? — на всякий случай уточнил Нитлот. Напрягшись и помогая себе магией (совсем чуть-чуть), он перевернул раненого — и увидел ещё одно побелевшее, мокрое от снега лицо с застывшими голубыми глазами. Северяне уже казались ему похожими, точно младенцы — так много их было в последние дни.

Мечник стоял над ним, переминаясь с ноги на ногу.

— За то, что помогли. Что сражаетесь за нас. Без вас нас бы разбили, клянусь Шейизом.

— Едва ли, — Нитлот устало проверил дыхание, сердце, пульс альсунгца и издали кивнул парням, переносившим мёртвых. — Их было меньше, и вы неплохо вооружены.

С одной стороны, это было правдой: совсем недавно люди лорда Иггита доставили сюда мечи, щиты и стрелы из меертонских трофеев. И отряд альсунгцев, напавший на деревню, не отличался многочисленностью — не больше тридцати человек. С другой стороны, на такую крошечную деревушку могло хватить и тридцати… Но об этом Нитлот промолчал. Если коронники сейчас не будут действовать безрассудно, им останется только не действовать совсем.

— Ну, всё-таки… — мечник поскрёб в затылке. — Вы нам здорово помогли. Раньше я косо смотрел на магов — ну, сами знаете… Хоть и понимаешь, что колдовство бывает и в помощь, а всё равно боязно. А теперь… Ну, в общем… — он смутился окончательно; впалые щёки порозовели. Нитлот ощущал смятение, которое расплёскивалось от его сознания, и, как мог, отгораживался от чужих мыслей. — Спасибо.

Зеркало на поясе никак не реагировало на убитого — как если бы перед Нитлотом лежал неодушевлённый предмет; а присутствие живого существа почти всегда можно почувствовать через зачарованное стекло. Почти — потому что есть заклятия и амулеты, способные обмануть это чутьё. Из-за этого Нитлот, собственно, и проверял тела презренными беззеркальными способами.

Ведь, по слухам, тот оборотень, Тэска, сначала служил именно королю Хавальду. После этого нельзя принимать всерьёз ненависть к магии, о которой столь отчаянно кричит Альсунг.

Что могло сподвигнуть оборотня переплыть океан и служить королю людей — причём королю, не принимающему магию ни в каком виде? Или этот Двуликий безумен, или его ведёт какой-то личный расчёт. Или…

Или это кто-то вроде Альена Тоури.

Нитлот мотнул головой, прогоняя посторонние мысли. Убитого альсунгца уже волокли туда же, куда всех предыдущих. Мечник скомканно поклонился в ответ на его «Пожалуйста» и отошёл.

Нитлот двинулся к колодцу — там ничком лежали ещё двое, альсунгец и человек из коронников, — но его отвлёк женский визг. У одного из домов, задетых огненными шарами, суетились деревенские — тушили остатки пожара. Близоруко прищурившись, Нитлот разглядел кучку женщин, а перед ними — повисшие в воздухе вёдра. Разбив корочку льда на воде в колодце, женщины носили её к домам. Вернее, сейчас уже не носили: кто-то из них стоял, прижав ладони ко рту, кто-то визжал, кто-то испуганно пятился; женщины кутались в меховые безрукавки и нервно мяли подолы платьев. Вёдра приглашающе покачивались, готовые лететь к тлеющим краям брёвен, а рядом, размахивая руками, мельтешила знакомая костлявая фигурка в балахоне.

Проделки Гэрхо. Нитлот вздохнул. Когда этот маленький дурень поймёт, что такая «помощь» здесь неуместна? Будто не жил среди беззеркальных — поразительная наивность.

Сутулясь под пляской снежинок, он пошёл на визг.

— Поставьте их, господин маг, поставьте! — чуть не плача, голосила полная краснощёкая особа — кажется, жена деревенского головы. — Да что же это — я к такому и близко не подойду!

— А я и к колодцу теперь не подойду! — отрубила её соседка.

— Колдовство, вот ужас, помилуй нас водная Льер…

— Подождите, дамы, вы не так поняли! — Гэрхо с уморительно серьёзным видом встряхнул рукавом балахона. — Ни с водой, ни с колодцем ничего не случилось. Просто зачем же вам таскать тяжести?

Вёдра, выстроившись в цепочку, одно за другим чинно подлетели к дому и опрокинулись над тлеющим углом; раздалось шипение, и пламя погасло. Гэрхо опустил вёдра на снег и улыбнулся женщинам, но на его хитром большеносом лице улыбка смотрелась не очень-то доброжелательно. Крестьянки косились на вёдра угрюмо, как на затаившихся врагов; кто-то всхлипывал.

— Спасибо, конечно, господин маг, — ёжась от холода, тихо сказала самая молодая из них — девушка не старше двадцати. Чем-то неуловимым — возможно, ти'аргской тонкостью черт — она напоминала Уну Тоури. Нитлоту стало не по себе. — Но не делайте так больше, пожалуйста. Очень уж жутко.

— Извините нас, — Нитлот без церемоний схватил Гэрхо за плечо. Сделать это оказалось сложнее, чем раньше: вымахал, скоро его перерастёт. — Ты что вытворяешь?

Наверное, его отец тоже был высоким. Был?… За много лет Нитлот так и не спросил у Индрис, кто это и жив ли он ещё. Долина невелика, и Нитлот знал там почти всех; он то ли боялся услышать правду, то ли что-то внутри мешало грубо срывать покровы с прошлого Индрис. Народ Долины свободен в своём выборе — как мужчины, так и женщины; и Индрис была из тех, кто беззаботно пользовался этой свободой. По крайней мере, раньше. Вокруг неё всегда увивалась пара-тройка поклонников, но она никогда не называла себя чьей-то женой. Нитлот не любил вспоминать об этом — о временах, когда и сам смотрел на Индрис только издали, с долей презрения, как на легкомысленную кокетку. Не любил вспоминать ещё и потому, что неизбежно задумывался о том, сколько мужчин уже занимало его место с ней рядом — и сколько из них были сильнее, храбрее, с менее скверным характером и без плеши на голове.

Гэрхо нахально осклабился. Теперь они говорили на языке Долины, и женщины, шушукаясь, отошли.

— Да что такого, дядюшка? Разве я плохо сражался и не имею права повеселиться?

Нитлота передёрнуло.

— Прекрати называть меня дядюшкой. Мы это уже обсуждали.

— Ох, простите, Старший, — Гэрхо отвесил неглубокий поклон. Сверкающие на солнце искры-снежинки падали на его балахон и загнутые носки сапог — разъезды с Индрис пристрастили его не только к лакомствам беззеркальных, но и к чудаковатой обуви на миншийский или кезоррианский манер. — Как бы там ни было, я не сделал этим дурёхам ничего плохого.

— Да, но я просил тебя быть осторожнее. Эти люди живут в страхе перед магией много лет.

— Что-то я не заметил их страха, когда сшиб молнией двура-всадника у ворот, — Гэрхо скривился. — Наверное, он уже в той горе трупов, дя… Старший? Попахивает лицемерием.

Неужели наблюдения над беззеркальными не показали ему, что вся их жизнь основана на лицемерии? Недочёт Индрис. Она прекрасная мать, но иногда слишком заботливая. Нитлот потёр ноющие виски.

— Хватит, Гэрхо. Сейчас не до твоих глупостей. Начнём с того, что я вообще просил тебя не лезть в драку без крайней необходимости: ты ещё слишком юн и… Что такое?

Гэрхо вдруг побледнел и схватился за зеркало на поясе; Нитлота скрутила паника. Его собственное зеркало молчало — как и все амулеты, и тонко настроенные каналы мысленных связей.

— Что? Рядом альсунгцы? Магия? Я ничего не слышу.

— Нет, — Гэрхо пошатнулся; Нитлот еле успел поддержать его. Тяжёлый, хоть и кожа да кости. — Матушка… Ей грозит опасность.

На пару секунд Нитлот словно оглох и ослеп. Снегопад, суета беззеркальных, дымок от потушенного пожара, окровавленные альсунгцы, стоны раненых из дома местного лекаря — всё разом перестало существовать, придавленное грохочущим безмолвием.

Он бы испугался, если бы уже не привык. Так случалось всегда, когда он боялся за Индрис.

По крайней мере, с первого года Великой войны.

— Где? Как ты узнал? — он наклонился и чуть встряхнул Гэрхо, который, шатаясь в сугробе, как тающий снеговик, пытался обрести равновесие. — Я не могу до неё достучаться.

Нитлот произнёс слово, которое в наречии Долины использовалось только в одном значении: связанном с магией. Достучаться или коснуться кого-то мысленно — совсем не то же самое, что постучать в дверь или пожать руку. Обилие оттенков — одна из причин того, что переводить книги Долины на языки беззеркальных трудно или почти невозможно.

Защита вокруг сознания Индрис, как всегда, была безупречна. Белая непроницаемая стена — совсем как этот снег. Если, конечно, не считать тех мест, где он стал алым.

Гэрхо бледно улыбнулся и запустил руку за пазуху балахона.

— У меня есть вот это, — Нитлот увидел простенький амулет — маленький медальон на толстой нитке; от него исходили слабые волны магии. Но Гэрхо откинул крышку, и сердце у него сжалось: внутри лежал свёрнутый локон Индрис — тонкая пушистая прядь. Винно-красная. Именно такой цвет она устроила себе пару дней назад. — Матушка дала, ещё когда я ходить не научился.

— Материнский заговор, — с благоговением выдохнул Нитлот. Древняя, утончённая магия.

— Точно, — Гэрхо кивнул. — А у неё — такой же с моими волосами. Я всегда чувствую, когда ей больно или… страшно.

Звонко-гортанный смех Индрис, ямочки на её щеках… Почему-то Нитлот до сих пор иногда забывал, что ей, как и всем смертным, может быть страшно.

— И где она сейчас? Я не видел её после нападения.

— В ельнике, вон там, — Гэрхо махнул рукой в ту сторону, где за заснеженным полем вокруг деревни действительно был небольшой еловый лесок. — Не могу сказать, что именно происходит, но дело плохо.

Нитлот рывком выпрямился и поднял Гэрхо. Потрескивание пламени за спиной сообщило ему, что телам альсунгцев осталось недолго. Над деревней с граем металась стая ворон.

Почему-то ему вспомнилась одна из полубезумных фраз Индрис. В тот день, довольно давно, она обрабатывала зеркало, и он зачем-то зашёл к ней в лабораторию, в Меи-Валирни. «Просто понимаешь, Зануда, бывают личности вкусные и невкусные, — сказала она, ловко полируя стекло губкой из камыша, собранного в полнолуние. — Вот смотришь на кого-нибудь, говоришь с ним — и сразу же это чуешь».

«И я, конечно, не из вкусных?» — после короткого ступора спросил Нитлот.

«Ты? — Индрис хихикнула. — Обычно нет. Разве что на любителя».

Нитлот мотнул головой, подавляя бессмысленный ужас. Что ей понадобилось в ельнике?… Нет, сейчас это неважно. Нужно действовать быстро.

— Пойдём, Гэрхо. Если чувствуешь, где она, то показывай дорогу.

* * *

Вокруг леска было тихо — только ветер шумел, горстями разбрасывая снег. В поле мело так сильно, что даже следы отряда, пару часов назад напавшего на деревню, уже полностью исчезли. Молочно-белая гладь — сама невинность. Будто всё это было сном.

На тёмных остроконечных башенках елей тоже белела снежная бахрома. Нитлот по-прежнему не ощущал присутствия Индрис, и с каждым шагом это всё сильнее обескураживало его. Что за шутки? Вовлечена чья-то магия? Запоздало он подумал, что, пожалуй, нужно было позвать подмогу. В деревне осталось ещё трое из Долины — два зеркальщика и целитель. Все они помогали убирать последствия боя и лечить раненых, но на просьбу Старшего откликнулись бы. А вот Гэрхо… Да, Гэрхо не надо было тащить собой. Но в первые минуты Нитлот слишком плохо соображал от тревоги, чтобы принимать такие разумные решения.

Балахон промок, пока они пробирались через сугробы. Под елями разлился мутный полумрак и пахло хвоей; по ветвям над головой прошмыгнули две белки — в разные стороны. То ли не поделили припасы, то ли просто испугались незваных гостей. Гэрхо растерянно замер.

— Что? — запыхавшись, выговорил Нитлот. — Ты потерял связь?

— Нет, — Гэрхо потёр лоб, всё ещё присыпанный прыщами. Нитлот давно не видел его таким серьёзным. — Но она… Странная. Какая-то прерывистая. Будто магии что-то мешает.

Час от часу не легче. Нитлот загнал панику так глубоко в себя, как сумел. Даже посчитал мысленно до пяти, чтобы не сорваться и не накричать на Гэрхо. Руки до глупого откровенно тряслись. Уже в который раз он подумал, что никогда не смог бы быть целителем: если его так колотит от одной мысли о том, что Индрис — опытной волшебнице, способной за себя постоять, — что-то угрожает, то как он вёл бы себя перед больным или умирающим? Особенно без магии — как делал бы перевязку, зашивал раны, вправлял кости?… Всё же иногда беззеркальным не откажешь в мужестве.

— Куда идти? — спросил он. Гэрхо показал влево.

Они недолго плутали меж елей: скоро послышались крики. Мужские. Кажется, ругательства на альсунгском. Мимо Нитлота пронеслась зелёно-лиловая вспышка — заклятие Ядовитых Пут?… Врезалась в дерево и погасла: для таких чар нужна живая цель. Нитлот оттолкнул Гэрхо в сторону, а сам пошёл вперёд, торопливо сотворяя воздушный щит.

Через несколько шагов, за новым семейством елей, он увидел их — Индрис и трёх вооружённых альсунгцев. Двое были с мечами-двуручниками, один — с боевым топором наподобие тех, что так любят агхи. Нитлот рванулся было вперёд, но остановился: Индрис окружало красноватое сияние, на снегу под её ногами мерцала начерченная силой мысли пентаграмма. Нитлоту сдавило виски. Зачем ей такие мощные чары?

— Стой на месте, Зануда, — спокойно сказала Индрис — и улыбнулась, встряхнув копной распущенных волос. — И Гэрхо сюда не пускай. Чары Взрыва: ступите за границу — сам знаешь, что будет.

Альсунгцы медленно, как стая волков, подбирались к Индрис; она уже почти прижалась спиной к дереву. Один из них морщился — наверное, он и кричал, когда Индрис задела его огненным шаром или Путами.

Нитлот замер, совершенно ничего не понимая. Если на неё напали, она ведь могла убить или оглушить их всех, и довольно быстро — так почему…

— Не могла, — вздохнула Индрис, не отрывая взгляда от альсунгца с топором. Она никогда не изменяла традиции без спросу влезать в мысли Нитлота. — И его не задела. В том и беда. Никакие атакующие заклятия не действуют на них — лишь защита работает. Понятия не имею, что это за чары, но для меня они неуязвимы.

— Абсурд, — прохрипел он, хватаясь за зеркало. — У них нет Дара.

— Нет. И, тем не менее, это так.

Нитлот в растерянности смотрел, как альсунгцы — шажок за шажком — неспешно продвигаются вперёд, к границе заклятия Индрис, искрящейся краснотой на снегу. Мечник справа гнусно ухмылялся. Может, впрочем, и не гнусно — просто Нитлот не мог подумать о нём иначе в таких обстоятельствах. Кожаные ножны за спинами мечников были усыпаны мелкими кристаллами и прошиты серебряной нитью. Наверное, из знатных двуров.

Он сосредоточился и призвал заклятие огня; бой вымотал его, но для маленького огненного шарика всегда можно найти силы. И — ничего не случилось. Будто кто-то в насмешку задул едва зажжённую свечу.

Зеркало возмущённо хрустнуло. Индрис по-прежнему улыбалась, приподняв руки, и между её ладоней дрожало красное свечение; но на висках уже блестел пот. Нитлот кусал губы, пытаясь найти выход. Если эти трое, устроившие тут засаду, неуязвимы для магии, почему на остальных нападавших заклятия действовали? Какая-то нелепость.

Один из мечников — повыше — задел алую границу носком сапога; невидимая стена с угрозой затрещала. Воин выругался и отступил. Нитлот, точно очнувшись, поманил Гэрхо. Альсунгцы молча проводили мальчишку глазами: не нападают, пока не нападут на них. Почему?

— Потому что им нужна деревня, — ослабевшим голосом сказала Индрис. — Разве не ясно? Я не дала им пройти. Случайно наткнулась на них, когда пришла сюда за хвоей для отвара.

— Особый отряд? — предположил Нитлот.

— Возможно, — Индрис на миг зажмурилась, как кошка. Альсунгцы всё кружили вокруг сияющей пентаграммы, выискивая брешь. — Если новый наместник Ти'арга или король Хавальд нашли способ делать свои войска вот такими — дело плохо.

Новый наместник Ти'арга… Оборотни. Сопротивляемость магии. Что-то зашевелилось в Нитлоте — давнее смутное знание, — но он не понял его, как шёпот на чужом языке.

— Сколько можно болтать? — прошипел Гэрхо на наречии Долины. Он стал бледнее снега вокруг — а от его взгляда на альсунгцев Нитлота пробрал холодок. Он не знал, что мальчишка уже способен на такую ледяную, взрослую ненависть. — Убьём их. Всех.

Лишь теперь Нитлот заметил лезвие метательного ножа, торчащее из-под рукава балахона Гэрхо, и схватил его за локоть.

— Нет. Без глупостей. Беги в деревню и приведи помощь.

— Вот ещё!

— Делай, что говорят.

— Они напали на матушку. Бегите сами, если хотите.

— Гэрхо…

Бесконечно долгую секунду Гэрхо смотрел на него — а потом вывернулся, отскочил и по-обезьяньи ловким движением швырнул нож в альсунгца с топором. Свист лезвия потонул в крике Индрис.

Бросок был сделан с силой, которой Нитлот не подозревал в Гэрхо — с силой гнева и боли, что приходит из ниоткуда и быстро покидает тело. Вот как: значит, и его уже опьянила война. Не стоило брать его сюда, не стоило вообще так рано знакомить с беззеркальными — с их грубыми, противоречивыми страстями. Всё дело в упрямстве Индрис: не хотела подольше оставить сына в Долине, рвалась показать ему «настоящую жизнь». Вот и показала.

Нож вонзился в бедро. С воплем, похожим на рычание, альсунгец опустил топор и согнулся, оседая; с дюжину белесых кос закрыли ему лицо. Он явно не хуже Нитлота знал: если вытащить нож, кровь захлещет жадным фонтаном.

Увидев товарища, который стоял в снегу на одном колене и осыпал ругательствами нож, два мечника преобразились. Волчьей выдержки как не бывало. Оба кинулись вперёд — но не к Индрис, а мимо красного свечения, к Нитлоту и Гэрхо. Время замедлилось; Нитлот слышал, как сердце отсчитывает секунды.

— Беги, — велел он, отталкивая Гэрхо, и наспех сотворил щит. Морозный воздух задрожал и сгустился, отвечая на призыв магии, и альсунгцы натолкнулись на невидимую границу. Один с остервенением рубанул по ней мечом; Нитлот напрягся и укрепил щит, но чувствовал, что усталость и паника не дадут ему долго удерживать чары. Гэрхо стоял, растерянно хлопал глазами и, видимо, пытался понять, что за страшная сила заставила его бросить нож. Слава Порядку, хоть это он поймёт не скоро — сначала надо повзрослеть. — Беги, я сказал!

— Но…

— Вон отсюда. В деревню. Я приказываю.

Он посмотрел на Гэрхо, мысленно умоляя, чтобы полуравнодушная суровость вышла достаточно убедительной. Взгляд Старшего. Нитлот долго учился смотреть так же, как смотрел прежний Старший в минуты недовольства. Внушительных результатов, впрочем, не достиг.

Странно, но на этот раз сработало. Гэрхо как-то поник, стушевался и, кивнув, скрылся за елями. На мать он не оглянулся.

Альсунгцы то бессмысленно врубались мечами в щит, то пробегали вдоль него — не больше шести шагов, — надеясь найти зазор между ним и заклятием Индрис. Та уже сдвинула свою пентаграмму влево, чтобы их защита сомкнулась. Индрис по-прежнему выглядела бодро-игривой — стояла, ухмыляясь и красиво откинув голову, — но Нитлот знал, как ей трудно. Каждый миг чар вроде Взрыва вытягивает столько сил, что итог подобен многодневному бою. Сам он в юности проспал почти сутки после того, как впервые опробовал схожее заклятие. Проспал тяжёлым, пустым сном, от которого трудно очнуться — а когда очнёшься, мир будет казаться донельзя мерзким.

Выстоят ли они до тех пор, пока Гэрхо приведёт подмогу? Приведёт ли он её — если учесть, что тут нужны не маги, а именно беззеркальные с их оружием?

Начинали тупо ныть виски и затылок; становилось сложнее стоять. Нитлот обречённо смотрел, как неторопливо истончается щит, как альсунгец с ножом ползёт к дереву, чтобы сесть, а его товарищи, точно сквозь решётку клетки, пытаются дотянуться до колдуна в балахоне… Взгляд скользнул вверх — к шапкам снега на елях.

К шапкам?…

— Индрис, — выдавил Нитлот, вспоминая нужные символы. — Если можешь, расширь пентаграмму. Я убираю щит.

— Ты спятил? — ласково осведомилась она.

— Это необходимо. Пожалуйста.

Индрис не ответила, но граница пентаграммы вспыхнула ярче. Нитлот благодарно прикрыл глаза.

Спасибо, что доверяешь мне.

Снег искрился под нахальным кусачим солнцем — так же беззаботно, как в деревне; тёмная зелень хвои под ним была еле видна. Нитлот мысленно провёл завершающую черту под заклятием щита и усилием воли свернул его — будто скатал в клубок. В тот же миг пентаграмма Индрис распахнулась шире, как огромная роза, залив алым светом ещё несколько елей и часть тропы; красная змея границы почти коснулась сапога одного из мечников. Альсунгцы заслонили глаза ладонями в толстых перчатках.

Нитлот ждал именно этого момента — когда они растеряются. Простым заклятием, которое ученики в Долине осваивают в первый же месяц — для сдвигания и подъёма предметов в разных бытовых целях — он несколько раз «толкнул» разлапистую ёлку над альсунгцами. Нижние и верхние ветви, макушку, у самых корней… Ненадолго ему показалось, что дерево возмущено (может быть, и в этих лесах ещё прячутся духи-атури — как тогда, перед битвой за Энтор?), но извиняться было чудовищно некогда.

Маленькие сугробы сразу со всех «этажей» ели обрушились вниз — бесшумный снегопад, забивающийся за шиворот, в рот и ноздри. Альсунгцы закашлялись, стали по-собачьи отряхиваться, но не выпустили мечей — всё-таки снег был недостаточно тяжёлым, чтобы причинить им серьёзный вред.

И тогда Нитлот ещё раз «толкнул» ель — толкнул изо всех сил, как если бы рубил топором. На этот раз он всё-таки извинился.

Тёмно-зелёная пушистая башня дрогнула и накренилась; по тишине леса разнёсся треск, перепуганно вспорхнуло несколько птичек. Нитлот хотел крикнуть Индрис, чтобы она убрала чары и отошла — но спустя секунду понял, что пентаграммы уже нет, а Индрис бежит в чащу и тащит его за руку.

Нитлот не стал оборачиваться на усилившийся деревянный треск, хлопок снега и вопли альсунгцев. Он давно не бегал так быстро; еловые лапы били по лицу, ноги вязли в сугробах, а впереди темнела винно-красная, присыпанная снежинками шевелюра Индрис.

Странно, что она сама не догадалась. Хотя — возможно, и не так уж странно. Когда нет шансов на магию, народ Долины теряется. Все они зависимы от неё, зависимы от зеркал, луны и собственных призраков. Избалованы. Неудивительно, что Индрис не пришло в голову ничего проще и действеннее, чем чары Взрыва: она слишком не привыкла чувствовать себя беспомощной. А Нитлот слишком хорошо знал, каково это.

«Бессилие» — вот слово, которое так часто повторяла в последний год жизни его сестра. «Нет ничего хуже бессилия, — как-то раз сказала Ниамор. Кажется, в тот вечер они говорили об Альене. «Кажется» — потому что обычно она наотрез отказывалась о нём говорить. — Когда знаешь, что ничего не можешь изменить. Совсем. Вот что страшно».

Конечно, она имела в виду не магию, но это не меняет сути. Без Дара народ Долины бессилен и уязвим — а беззеркальные… Беззеркальные просто живучи.

Ельник становился реже; Нитлоту уже совсем не хватало дыхания, и он отстал. Замер, согнувшись пополам, и морщился от колотья в сердце. Жалкое зрелище. Его дедушка — славный был маг — дотянул до семисот, не поддерживая молодость чарами. Только в день семисотлетия соизволил уйти в Мир-за-стеклом — и до последнего дня бегал куда лучше внука.

Индрис легко пробежала ещё несколько шагов и остановилась. Она улыбалась — вопреки обстоятельствам.

— Беги в деревню, — выдавил Нитлот. — Я догоню… Нужно их… Охх…

— Тихо, отдышись, — она подошла и положила руку ему на плечо. Нитлот наизусть знал это тёплое вкрадчивое прикосновение. — Спасибо, что прогнал Гэрхо. По-моему, за нами не гонятся. Надеюсь, их на самом деле придавило.

Нитлот вымученно улыбнулся, пытаясь выпрямиться.

— Всё-таки ты… Кровожадна.

Индрис сморщила нос.

— Тоже мне новость. Я люблю драться, Зануда. Тебе ли не знать?

— Да уж, — Нитлот прерывисто вздохнул. По горлу и груди точно скребли изнутри жёсткой щёткой. Нет, так не пойдёт: надо следить за собой. Хотя бы вспомнить парочку упражнений на гибкость и ловкость, которые ему когда-то показывали наставники — и которые он долгие годы благополучно игнорировал… Если хватит времени. А его никогда не хватит. — К сожалению… Но нужно предупредить беззеркальных. В засаде могло… Ох… Быть больше, чем трое.

— Я больше никого не чувствовала, — она нахмурилась. — Или ты думаешь…

— Да. Магия возле них как бы приглушается. Любая, не только боевые заклятия, — Нитлот наконец выпрямился, оглянулся и понизил голос — хоть лес и был обманчиво тих. Может, альсунгцы ещё не выбрались из-под ели и снега, но они наверняка живы. — Чары щита тоже давались мне тяжело. И я не мог достучаться до тебя мысленно, пока мы были далеко.

Индрис пошла вперёд, задумчиво подпинывая снег.

— И что это за странная сопротивляемость, да ещё и у беззеркальных? Впервые такое вижу. Они ведь не агхи и не оборотни. На тех действует далеко не всякая магия, но альсунгцы…

Оборотни. Неясный звоночек, появившийся у него в голове, когда Индрис упомянула наместника Тэску, затрезвонил с мощью большого колокола.

— Проклятье.

— Что? — Индрис схватила его за рукав. — Что-то вспомнил?

— Не уверен, что это так, но… — Нитлот не договорил и перевёл дыхание. — Кое-что из прочитанного. Двуликие-одиночки — те, что живут не в стае и не с парой, — обладают едва ли не совершенной сопротивляемостью магии. И, если освоют нужные чары, могут…

— Делиться ею? — закончила Индрис. Он убито кивнул. — Вот видишь, Зануда: даже твоя обширная эрудиция иногда может быть полезной. Значит, дело рук наместника? А ты уверен, что это не просто амулеты или…

— Таких сильных амулетов не существует. Да и откуда они могли взяться у Хавальда? А вот заклятие оборотня-одиночки — да, в этом есть смысл, — Нитлот перешагнул через заснеженный корень. Ему как никогда хотелось ошибаться. — До наместника дошли сведения о том, что мы вступили в войну на стороне коронников, и он готовит козырь против магии. Может быть, что-то вроде личной гвардии из двуров.

— Как делала Хелт?

— Да, но несколько хуже для нас, — хмыкнул Нитлот. Еловые лапы уже расступились, и они вышли в поле; у частокола, окружающего деревню, было заметно движение — наверное, Гэрхо уже собрал людей. — У Хелт была связь с тауриллиан, но она не могла наделить своих воинов полной или почти полной неуязвимостью к магии. А этот Тэска может.

— Разумно с его стороны, — протянула Индрис.

— Весьма. Без магии у коронников не останется преимуществ.

— Ну… — Индрис кашлянула в кулачок и остановилась. Нитлот в недоумении взглянул на неё. — Не совсем. Зануда, я должна кое в чём признаться тебе.

У Нитлота сжалось сердце. Так затравленно оно сжималось нечасто — и он знал, с чем (точнее, с кем) это обычно было связано.

Почему ты говоришь мне только сейчас?

— Слушаю.

Индрис посмотрела ему в глаза.

— Альен вернулся в Обетованное. Два дня назад он связался со мной мысленно, — она смахнула снег с разрумянившейся щеки. — Уна привела его. Она смогла.

Вот и всё.

Нитлот не мог разделить ни откровенную радость Индрис, ни её гордость за ученицу. Просто смотрел, не зная, что ответить. Они оба не представляют, в кого — во что — теперь превратился Альен и какие у него цели в Обетованном. Никто не представляет.

— И… что теперь?

— Скоро он будет на пути сюда. В Ти'арг, — Индрис ухмыльнулась, хотя кислое лицо Нитлота определённо не располагало к веселью. — И, вероятно, скоро наместник Тэска побежит от него, поджав хвост. Только не ври, что ты не хочешь это увидеть.

ГЛАВА L

Лэфлиенн. Великий Лес и восточное побережье — холм Паакьярне

Шун-Ди решительно не нравилось, что к ним присоединился Дуункур. Во-первых, Двуликий-росомаха ещё в племени вызвал у него острую неприязнь. Сварливый, мелочный, вечно разжигающий ссоры, а ещё — презирающий мнение других с демонстративностью, которая наводит на мысли как раз о зависимости от этого мнения. На Рюе, среди знакомых Шун-Ди купцов и эйхов, было немало подобных типов, и он всегда стремился не иметь с ними дел. Впрочем, у тех знакомых хотя бы не было клыков и когтей длиной с ножи, а жажду крови им заменяла жажда наживы и влияния.

Во-вторых, он не доверял Дуункуру и не понимал, почему Уна и лорд Альен поверили так легко. Они действительно думают, что оборотень не затаил обиду? Что на востоке у него нет личных целей — только истовое служение Повелителю Хаоса? Или, возможно, это какой-то план лорда Альена — но тогда почему никто из них в него не посвящён?…

Шун-Ди был в замешательстве. Он по многим примерам (чего стоит тот вспыльчивый журавль, которому померещилось, что «двуногий» заинтересовался его сестрой) знал, что Двуликие не прощают и не забывают — никогда. А особенно Двуликие-одиночки. Барс Тхэласса — Лис по-прежнему говорил о нём со странной смесью уважения и отвращения — тоже был одиночкой, но даже это почему-то никого не встревожило. «Он сильный боец, — пожала плечами Уна, когда Шун-Ди заикнулся о своих сомнениях. — Мы не можем разбрасываться Двуликими, желающими к нам присоединиться. Числом нам всё равно не сравниться с войсками наместника и короля Хавальда, поэтому каждый на счету».

Шун-Ди не стал спорить, ибо не он был полководцем в этом походе и правителем их маленького государства. Лорд Альен мог на какой угодно вопрос ответить просто: «потому что я так решил» — и все бы сразу признали, что это справедливо. Иногда он выслушивал Уну, реже — лорда Ривэна. Шун-Ди был не в счёт. Как всегда и везде, собственно.

И, как всегда и везде, обязан был смириться.

Существовала, однако, и третья причина его недоверия. В той же мере, в какой ему не нравился Дуункур, Дуункуру не нравился Лис. Едва взобравшись в седло — к сожалению, позади самого Шун-Ди: теперь каждый день его затылка касалось зловонное дыхание, а скрежет зубов, зевки и хруст пальцев (у Дуункура была мерзкая привычка хрустеть пальцами) заглушали шум драконьих крыльев, — росомаха начал задирать Лиса и развязал гадкую, отдающую рынком перепалку, которые вскоре стали традицией. Шун-Ди никогда не понимал, почему многим так сложно решить разногласия не варварски, без оскорблений и угроз; его ранило, что хам вроде Дуункура отрабатывает своё хамство на Лисе.

А Лиса, конечно, всё вполне устраивало: отвечая колкостями на колкости, он впадал в охотничий азарт. «Почему тебе это нравится?» — хотелось спросить Шун-Ди, но он с горькой улыбкой себя останавливал. Почему нравится быть униженным, испытывать боль? Не ему задавать этот вопрос. Всё и так ясно.

Однажды — на привале у ручья, который сбегал с крутого и кустистого, похожего на плешивую макушку холма, — Дуункур и Лис чуть не подрались снова. Поводом стал невинный, казалось бы, философский вопрос Лиса: «Если бы ты знал день своей смерти, росомаха — что бы ты делал на следующий день?»

— На следующий? — Дуункур вытер о безрукавку окровавленные пальцы и швырнул в сторону кость. Мясо он ел сырым, и реакция окружающих его не заботила. — Ты хотел сказать «в предыдущий», певчая птичка?

Лис улыбался, но в золоте его глаз уже мерцало желание убийства. «Певчая птичка» — он что, совсем идиот?… Шун-Ди теперь почти боялся за Дуункура. Он поворошил хворост в костре, сделав вид, что не прислушивается.

— Нет, именно на следующий, — Лис вытянул ноги, и Иней, дремавший в круге света от костра, тут же по-хозяйски привалился к его колену. — Мне интересно, что такие, как ты, думают о посмертии. Вечность двух твоих душ? Перерождение? Я слышал, что Двуликие, служащие Хаосу, надеются на какую-то награду за свои… кхм… примечательные поступки.

Дуункур прищурился, выискивая подвох, и рывком встал. Шун-Ди впервые заметил, сколько шрамов на его длинном костистом теле, и ему стало не по себе. Бока, живот, грудь исполосовали бледные змейки — и это в дополнение к перевязанной руке.

Жаль, что лорд Ривэн плещется в ручье, Тим играет где-то сам с собой, а Уна и лорд Альен удалились на одну из своих «бесед наедине». Никто не знал, куда они уходят почти на каждом привале; Лис считал, что лорд Альен учит своё чадо владеть магией Хаоса — а Шун-Ди просто не хотел задумываться об этом.

Иными словами, только он сам, в случае чего, сможет оттащить эту тварь от Лиса. Если сможет.

Тварь?… Шун-Ди растерялся от собственной злобы, и стыд уколол его. Давно ли он стал бросаться такими словами о ком бы то ни было — пусть даже о неприятном и подозрительном оборотне?

Боль очищает, — сказано в одной из книг Прародителя. Это неправда. Боль делает тебя сильнее, но хуже, чем ты был до неё. Заставляет ненавидеть других за своё бессилие.

Одна памятная бессонная ночь в городе на воде принесла Шун-Ди это открытие.

— Глупый вопрос, — процедил Дуункур. Лис тоже встал — непринуждённо, будто лишь для разминки, — и теперь они сверлили друг друга взглядами. — Никто не знает, что будет после смерти. И мне нет до этого дела. Я не боюсь умереть.

— Неужели? — Лис округлил глаза в притворном удивлении. — И предстоящая война тебя совсем не пугает? Риск быть убитым в землях, где ты никогда не бывал, среди чужаков-двуногих…

— Если я погибну, то в бою и за Повелителя Хаоса. Достойная смерть, и бояться её нелепо.

Не в меру острыми ногтями здоровой руки Дуункур почесал один из шрамов — на рёбрах. Шун-Ди заметил это, потому что под безрукавкой росомаха носил ножи. Может, пора достать чётки и мысленно молиться, чтобы Лис не наболтал лишнего?

— Погибнешь — а потом? На следующий день? — промурлыкал Лис. Ну не мог он позволить кому-то победить себя в колкостях. Самомнение полубога.

Шун-Ди снова поймал себя на том, что думает об этом с восхищением вместо ужаса, и сердито поворошил хворост. Он и Уна. Они вместе — не смей забывать это, идиот с клеймом на лбу. Они вместе, он вручил себя ей, как подарок, и никому из них не будет больно, если ты прыгнешь в море или повесишься.

Дуункур захрустел пальцами — всеми по очереди. Какая мерзость.

— Восстану из мёртвых, найду тебя и съем твою печень, — он осклабился. — Чудный повод вернуться, лисёночек.

Лис засмеялся, но Шун-Ди было совершенно не смешно. Он вообще не был уверен, что это шутка.

Из кустов, усыпанных красными ягодами, шмыгнуло что-то маленькое. Зашуршало в траве, засуетилось — и через секунду жалобно пискнуло под стопой Дуункура. Писк сменился хрустом; Двуликий наклонился и поднял за хвост раздавленную мышь. Шун-Ди отвернулся, чувствуя зарождающуюся тошноту.

— Съем вот так.

Сплющенное серое тельце скрылось во рту Дуункура. Шун-Ди старался медленно и ровно дышать.

— Хоть бы кости выплёвывал, — заметил Лис и спокойно, не отрывая взгляда от Дуункура, обошёл костёр. — Печень… Жалкая мечта, надо сказать. Значит, и после смерти твои амбиции дальше не простираются? Ну и скука!

— Скука?

Зрачки Дуункура сузились — по крайней мере, так показалось Шун-Ди, хотя в матовой черноте этих глаз трудно было разглядеть зрачки. Он всё-таки сплюнул кости и остатки шкурки, отбросил в сторону хвост и согнул ноги в коленях.

— Конечно, — Лис протирал тутовую дудочку краем рубашки. — На месте Повелителя я бы тебя и в слуги не взял, не то что в помощники.

Эти слова были лишними. Шун-Ди ощутил, как плёнка тишины над треском костра натягивается от напряжения.

И тогда Дуункур превратился.

Массивная росомаха — чёрная, как сгущающийся над холмом мрак, — прижала к голове круглые уши и прянула на Лиса из комка, которым стали штаны и безрукавка. Шун-Ди впервые видел, чтобы Двуликий превращался так быстро. Он не успел толком понять, что происходит — видел только когти-кинжалы, зубы и лапы с узлами мускулов. И то, как всё это несётся на Лиса.

Как тогда, в садалаке — где он не видел ничего, кроме копыт Лурия-Гонта и струйки крови на вот этом виске.

Или потом, ночью в Лиайе. Где он не видел ничего, кроме рук Уны на этих плечах, не слышал ничего, кроме сдавленного шёпота…

Хватит.

Он вскочил и бросил в Дуункура первую попавшуюся палку, но промахнулся. Иней встрепенулся от шума, отполз с дороги росомахи и выдохнул струю пара — но и она прошла мимо, не причинив тому вреда. Лис стоял, чуть подавшись вперёд, будто ждал Дуункура; по его губам бродила странная улыбка. Шун-Ди попытался крикнуть; крик замер в горле — и Лис в последнюю долю секунды скользнул в сторону.

Дуункур пробежал ещё несколько шагов — разогнался и не мог остановиться. Наконец замер, упираясь тремя лапами (одна была перевязана) в землю, и завертел головой, высматривая Лиса; но тот был уже по другую сторону костра, где-то за спиной Шун-Ди. Всё-таки до сих пор трудно привыкнуть к скорости, с которой он может двигаться.

Думай.

Не помня себя, Шун-Ди схватил вторую палку — крупнее и сучковатее. Хорошо, что Лис у него за спиной; так они, наверное, сумеют потянуть время до возвращения лорда Альена или…

Лис больно сжал его локоть.

— Тихо, Шун-Ди-Го. Похоже, наш обидчивый приятель именно этого и добивается, — Шун-Ди обернулся. Лис помолчал, испытующе глядя на росомаху; та оскалилась и снова припала к земле. — Я не буду драться с тобой, пока мы в одной стае, Дуункур, сын Рааха. У нас общие враги.

Воздух ещё раз — почему-то теперь заметнее — задрожал от магии; костёр, будто вздрогнув во сне, метнулся вверх. Росомаха всё ещё блестела клыками, но через секунду на их месте уже были вполне человеческие (хоть и чересчур белые и острые) зубы Дуункура.

— В одной стае? — невозмутимо отряхнувшись, он натянул штаны. — Забавно, лисёнок. Никогда я не был в одной стае с женоподобным певчишкой вроде тебя.

Шун-Ди подавился возмущённым восклицанием. «Женоподобный певчишка» — надо же додуматься сказать такое о Лисе! Он прочистил горло; руки слегка тряслись.

— Знаешь, Дуункур, я не имею права вмешиваться, но всему есть границы…

— Шун-Ди-Го, — хватка Лиса на локте стала крепче; Шун-Ди услышал странный звук и не сразу понял, что это он сам шипит от боли. С земли ему вторил Иней — тоже шипел, но на Дуункура, который как ни в чём не бывало застёгивал штаны. Мелкие облачка пара клубились вокруг головы и серебристой шеи дракона. Всё же как жаль, что он промахнулся. — Не стоит. Если мы поубиваем друг друга на пути в Ти'арг, лорду Иггиту от нас будет мало проку. К тому же, — Шун-Ди не видел Лиса, но знал, что тот ядовито улыбается, — над «певчишками» обычно язвят те, у кого нет слуха и голоса, а над «женоподобием» — те, у кого проблемы с женщинами. Тебе это известно, росомаха?

Дуункур фыркнул от смеха, но слегка побледнел. Пока он пересчитывал ножи, Шун-Ди услышал, как кто-то поднимается по холму, и с облегчением вздохнул. Слава Прародителю.

Было по-прежнему больно: вытащить локоть из пальцев Лиса он как-то забыл.

— О, ну у тебя-то с женщинами всё прекрасно, не так ли? От тебя, вдобавок к прочему, за полёт стрелы разит человеком, — в голосе Дуункура звучало искреннее отвращение; у Шун-Ди пересохло во рту. — Твои соплеменники знают, что ты спутался с двуногой девкой?

Под чьей-то подошвой хрустнули ветки, с шорохом раздвинулись ягодные кусты. Шун-Ди боялся поворачиваться. Лис выпустил его локоть.

— Полагаю, это в любом случае тебя не касается, — холодно сказала Уна. — Если, конечно, ты имеешь в виду меня.

— И если снова развяжешь драку — вскоре будешь мечтать оказаться как можно дальше отсюда, — добавил лорд Альен. Он шагнул в круг света; чёрный плащ был перекинут через локоть, глаза горели синевой — или, по крайней мере, так померещилось Шун-Ди. Дуункур согнулся пополам, бормоча извинения. — Это не угроза. Это сообщение. Ты понял?

— Да, милорд.

Красивая ладонь лорда Альена улеглась на рукоять меча.

— Хочешь увидеть, что ждёт тебя при непослушании? Могу показать разные варианты.

— Нет, милорд, — Дуункур упал на колени; теперь он был похож на чёрного щенка-переростка, который провинился перед хозяином и поджимает хвост. — Я забылся. Умоляю, простите меня.

Лорд Альен молча кивнул и отошёл от Дуункура, точно потеряв к нему всякий интерес.

— Видишь, Шун-Ди, — шепнул Лис. Шун-Ди обернулся и удивлённо посмотрел на него: уже не помнил, когда Лис в последний раз называл его просто по имени, — иногда необязательно сразу меня спасать.

— Не хочу, чтобы ты умер, — серьёзно сказал он.

— А я и не собираюсь, — не менее серьёзно заверил Лис.

* * *

А уже следующим утром они достигли цели — как-то внезапно и чересчур легко. Шун-Ди так и не привык к мысли, что можно одолеть столь огромное расстояние за несколько дней. Лорд Альен туманно намекал, что в некоторых уголках Мироздания возможно и не такое — намекал неохотно, лишь когда лорд Ривэн слишком донимал его расспросами. Говорил о крылатых механизмах и кораблях, плавающих под водой, подобно русалкам, о летающих шарах, наполненных воздухом, и о странных ящерах, которых используют как лошадей. Но всё это совершенно не укладывалось у Шун-Ди в голове — даже с учётом того, что его другом (вот именно, другом; нужно повторять про себя эти святое, мудрое слово не реже, чем молитвы Прародителю) был оборотень, а путешествовал он в обществе драконов. Гораздо проще воспринимать такие откровения как сказки — по крайней мере, до тех пор, пока не увидишь своими глазами.

Дымка облаков расступилась, и внизу показалась знакомая мгла сосен Паакьярне, его крутой склон, а дальше — каменисто-песчаное побережье, чей плавный изгиб облизывало море. Его тёмная бирюза приветливо смотрела на них, сверкая под солнцем. Шун-Ди был рад морю: оно возвращало душевное спокойствие, дарило — хотя бы ненадолго — силы жить. Он не хотел, он больше не мог страдать (тем более, страдания не имели совершенно никакого смысла), но и прекратить безмолвную пытку было не в его силах. Так недолго привыкнуть к боли и начать упиваться ею — а этого он тоже не хотел.

«Двойной тупик» — как в игре в «лисью нору».

— Нас уже ждут, — сказал Дуункур. Шун-Ди вздрогнул: снова забыл, что это мерзкое существо сидит за спиной. И что ему стоило полететь с кем-то другим?… — Внизу, толмач. Под соснами.

— Кто ждёт? — с опаской спросил Шун-Ди. Дракон резко нырнул вниз; пришлось ухватиться за ближайший к седлу зелёно-коричневый гребень. Ладони кололи мелкие травинки. — Твои сородичи?

— Да, — Дуункур скрипуче хмыкнул. — Не меньше полусотни. Я их чувствую.

Значит, лорд Альен уже призвал их? Но когда и как? Шун-Ди поднял голову, высматривая над облаками самого большого дракона; не видно. Может быть, лорд Альен провёл какой-то обряд или сотворил заклятие, никому ничего не сообщая. В общем-то, похоже на него (хоть Шун-Ди и не был уверен, что имеет право судить — похоже или не похоже; даже лорд Ривэн, знающий их предводителя много лет, вряд ли на это способен).

Сосны становились всё ближе; дракон рассекал воздух решительно, как спущенная стрела. Шун-Ди вцепился в гребень, а Дуункур (к сожалению) — в его куртку. Вскоре их нагнали лорд Ривэн и Тим; дорелиец кричал что-то вверх — там показались огромные, на миг заслонившие солнце буро-зелёные крылья. Дракон лорда Альена.

— Так ты уже созвал наших сторонников? Они все на Паакьярне? Но когда ты успел?!

— По пути, — голос лорда Альена звучал как всегда — спокойно и негромко, но слышался почему-то отчётливо, вопреки высоте и ветру. Снова магия? — Правда, пока не всех. Только тех, до кого дотянулся мысленно.

Лорд Ривэн ошарашенно прокашлялся. Ветер трепал его плащ и ерошил вечно спутанные волосы.

— Но как…

— Одна ночь обряда.

— И ты сделал всё один? — лицо лорда Ривэна ревниво вытянулось. Дракон дёрнулся в сторону, начиная снижение, и он охнул. — Без помощи?

— Не совсем. Мне помогал Тимтаньегьёдалин.

Тим смущённо зарделся: веснушки морковного цвета спрятались под румянцем. Наверное, не привык ко вниманию — как и к тому, что кто-то может полностью произнести его имя.

— Вот как, — лорд Ривэн обернулся и посмотрел на маленького боуги так, словно видел его впервые. — Понятно.

Под солнцем красноватые стволы сосен Паакьярне казались зажжёнными ароматическими палочками; при мысли об этом простом успокаивающем ритуале Шун-Ди понял, как соскучился по нему. Кольнула тоска. Скучать по Лэфлиенну в Минши и по Минши в Лэфлиенне — что за подлое свойство характера? Интересно, этим страдает он один или все люди?

Наверное, все. Всем всегда чего-нибудь не хватает — хоть Прародитель и учил принимать свою судьбу, как священный дар. Неужели это умеют только кентавры, свято верящие в свой Гирдиш?

Драконы неторопливо спускались, вычерчивая в воздухе мягкие петли и круги. Верхушки сосен были уже совсем близко, и Шун-Ди увидел широкий просвет между ними: одна из немногочисленных полян на густо заросшем Паакьярне. Впереди, чуть ниже, теперь парил дракон лорда Альена; над одеревеневшей буро-зелёной спиной взметались чёрные складки плаща. Лорд Альен поднял руку, и дракон отвесно устремился к поляне. Остальные Эсалтарре выстроились за ним клином, точно стая журавлей из неправдоподобного сна. Лис выкрикнул что-то на редкость довольным голосом — Шун-Ди не расслышал, что.

А потом внимательнее посмотрел вниз — и догадался. Их действительно ждали.

Поляну заполонили оборотни — волки и лисы, вороны, рыси, олени в зверином и человеческом обличье. Мужчины, женщины, молодняк. Шун-Ди не знал, сколько их, но мог бы поспорить, что больше, чем сказал Дуункур. Над соснами клубился гул голосов, лай и карканье. Рядом с семейством белок виднелись рыжие макушки двух девушек: видимо, они разошлись с родными во мнениях о том, в каком виде следует встречать Повелителя Хаоса. Под старой сосной в задумчивости замер медведь. Какая-то большая пёстрая птица (попугай?) совещалась с мужчиной в накидке из цветных перьев. Даже с высоты было видно, как белеет шкура огромного волка — вожака союза племён; наверняка это из-за него Дуункур за спиной Шун-Ди досадливо скрипнул зубами.

Драконы снижались, Двуликие ждали — и, наверное, в этом не было ничего особенного, но что-то смущало Шун-Ди. Какой-то изъян, странное общее движение… Миг спустя он понял: оборотни вставали на колени. Точнее, Двуликие-люди вставали на колени, а звери кланялись и падали ниц, ожидая, когда с небес спустится дракон лорда Альена. Гомон затихал. Волки и лисы — в том числе вожак — смиренно улеглись на животы, склонив головы. По поляне будто прокатилась невидимая волна.

Сотня или больше Двуликих — воплощений свободы и непокорности — склонились перед лордом Альеном. Ещё больше, чем перед Уной в ту ночь — и гораздо охотнее. Пожалуй, с учётом обстоятельств всё это было естественно, но Шун-Ди почему-то пробрал озноб.

Как только лапы драконов коснулись земли, Лис выпрыгнул из седла и бросился к кому-то с приветственными восклицаниями. Он вообще не стеснял себя излишествами этикета: если хоть раз поговорил с кем-то, то считал, что с ним уже можно не церемониться, как с любым старым знакомым. Большинство Двуликих, впрочем, смотрели на него прохладно: здесь не было никого из его родного племени. Кто-то и вовсе не взглянул на босого длинноволосого чудака с лирой и дудочкой.

Потому что их внимание было поглощено лордом Альеном. Он притягивал взгляды, как морские водовороты притягивают лодки незадачливых рыбаков. Когда он «спешился», разговоры смолкли окончательно. Они склонились и ждали — ждали его слов.

Он легко спрыгнул на землю возле драконьей лапы; пожилой Эсалтарре фыркнул, и на его боках закачались мелкие кустики. В тишине лорд Альен пошёл вперёд. Он посадил дракона чуть выше по склону, но теперь сходил к ним, ожидающим его — сходил не торопясь, как пророк или бог. Красивый и ужасный бог нового мира. Чёрные розы и терновые шипы вырастали под его шагами; а может, так только казалось Шун-Ди. Он вдруг понял, что всё ещё дрожит.

Наверняка Прародитель был не таким, когда жил среди людей. Он был прост, как они, и ещё более смиренен. Учил их. В нём была нечеловеческая мудрость.

А лорд Альен — сам — был нечеловеческой властью. Шаг за шагом, свободно опустив руки, он спускался к ним среди сосен, и строго ниспадали чёрные складки его плаща.

Уна, как и Шун-Ди, смотрела на него издали. В её взгляде темнело то, чего никогда не появлялось во взгляде на Лиса.

Оказавшись достаточно близко к толпе, лорд Альен остановился, поднял правую руку и заговорил.

— Спасибо, что откликнулись на зов и пришли. Меня зовут Альен Тоури, и когда-то я был человеком — одним из тех, кого вы называете двуногими, — (Дуункур, стоявший недалеко от Шун-Ди, громко хмыкнул). — Теперь это не вполне так, — он помолчал, обегая их взглядом — остроухих лисиц, сжавших челюсти серых и коричневатых волков, ворон с чёрными глазами-бусинками, угрюмых мужчин и женщин в одеждах из шкур и перьев. — Вы знаете, кто я. И я знаю, как долго вы меня ждали. Позвольте поблагодарить вас: мне было приятно знать, что кто-то в моём родном мире так предан магии и, кроме того, помнит обо мне, — (Шун-Ди не поверил в последнее). — Я пришёл по зову своей дочери Уны — и, конечно, по собственному желанию. И, поскольку мне ясно, чего Вы ждёте от меня, вынужден разочаровать Вас. Я не собираюсь ни вручать Обетованное Хаосу, ни изменять его каким-либо коренным образом, как это случилось в прошлый раз. Если вы хотите сражаться за меня, пожалуйста, примите этот факт. Если вы не принимаете его — ступайте с миром.

По рядам Двуликих пробежал ропот; поднялся птичий грай, кто-то оскалился, кто-то возмущённо выпрямился. Лорд Ривэн, подкравшись, постучал Шун-Ди по плечу:

— Можешь перевести, хотя бы суть? Прошу тебя.

Шун-Ди вздохнул. Он очень устал, но не удивился просьбе — даже в какой-то степени обрадовался. Перевод уже стал привычным, как дыхание. Может быть, в самом деле бросить торговлю и сменить род занятий, когда он вернётся в Минши? Эта мысль рассмешила его.

Но, с другой стороны, переводить ведь можно не только торговые переговоры и документы. Лису явно польстит, если он когда-нибудь услышит свои песни на миншийском… Шун-Ди заставил себя вновь прислушаться к лорду Альену.

— Я пришёл потому, что один двуногий — король Хавальд Альсунгский — незаконно захватил трон моей родной страны. Его предшественница, которую поддерживали тауриллиан… — (женщина в пятнистой шкуре дикой кошки зашипела: похоже, не все оборотни из тех, кто восхищается Хаосом, в той же степени восхищались бессмертными), — …завоевала те земли, но сам Хавальд не имеет на них совершенно никаких прав. Я думал, что судьба моего королевства уже ничего или почти ничего не значит для меня, но моей дочери… — он посмотрел на Уну — та подошла ближе и стояла, зажато скрестив руки на груди. Иней уселся на присыпанную хвоей землю у её ног; последним дракончика держал Лис, но тот удрал от него при первой возможности. Здесь Уне вроде бы ничего не угрожало, но Иней считал, что обязан защищать её всегда и везде; порой Шун-Ди немного завидовал такой безоговорочной любви. Может, по возвращении в Минши добавить к переводам ещё одно изменение и завести, например, обезьянку?… — Моей дочери удалось меня переубедить. Поэтому я пришёл — не потому, что хочу сильнее разжечь войну на восточном материке или, тем более, развязать её между востоком и западом. Не ждите этого от меня.

Одна из женщин-лисиц — смуглая, коренастая — рывком вскочила с колен. Шун-Ди узнал в ней ту красную лисицу, которая пользовалась большим уважением в союзе племён. И когда-то напала на Фариса-Энта.

И очень нелестно отзывалась о Дуункуре. Шун-Ди не нужно было смотреть на него: новая порция скрежета зубов всё выразила.

— С каких это пор тебя, Повелитель, волнуют соображения нравственности? — воскликнула она, сверкнув белыми клыками. — Я помню тебя по Храму тауриллиан. До меня доходили слухи о твоих диспутах с ними, да и вообще — о тебе. Ты не был похож на того, кого остановил бы страх перед битвами и смертями.

Лорд Альен кивнул — будто торговец, который любезно благодарит за какой-нибудь вопрос о товаре, лишь бы выгоднее его продать.

— Прости, что не вспомнил твоё лицо. Дело не в страхе. Просто это было бы совершенно бессмысленно и нарушило бы баланс магических сил, который в Обетованном и так расшатан из-за действий Хавальда и той, кому он наследовал. Альсунг недопустимо подавляет магию. Но расширение Великой войны тоже недопустимо — просто потому, что жертв со всех сторон было бы гораздо больше, чем пользы. Не из «соображений нравственности», — он позволил себе слабую улыбку. — Эти годы, наоборот, сильнее убедили меня в том, что нравственность — весьма относительное понятие.

— Но без тебя магия хиреет, а Обетованное гниёт изнутри! — на скуластом лице красной лисицы смешались разочарование и надежда. — Едва ли не все духи стихий уже оставили его, и без огня, крови и Хаоса такая же участь ждёт нас.

— Это правда, — человек в разноцветных перьях громко вздохнул. — Мир подгнивает. Здесь слишком спокойно и скучно. Только войны двуногих что-то меняют, да и те проходят далеко от нас и почти без чар.

— Не в моих силах изменить это, — лорд Альен открыто смотрел в лицо (или в морду) каждому из оборотней, выглядящих недовольными — и они отводили глаза. — И не в силах кого-либо из смертных. Каждый мир развивается по своим законам, и Обетованное — не исключение. Если обстоятельства сложатся так, что миром будут править люди и магия исчерпает себя — так и будет. Если люди сгинут… — он красноречиво умолк.

Шун-Ди невольно подумал, что самого лорда Альена наверняка устроил бы последний вариант.

— Не в силах кого-либо — даже не в твоих? — спросил кто-то из волков.

— Разумеется.

— Но двадцать лет назад ты изгнал тауриллиан! Ты начал новую эпоху!

— Именно поэтому я больше не должен вмешиваться, — лорд Альен помолчал; тень сосновой лапы кружевом ложилась на его бледный лоб. — Моя история закончена.

— Нет, — вдруг сказала Уна — с твёрдостью, удивившей Шун-Ди. Лис усмехнулся и щёлкнул пальцами, точно услышав забавную шутку. — Это не так. Ты здесь, и это доказывает, что она не закончена. Она продолжится в Ти'арге.

Лорд Альен взглянул на Уну; невозможно было понять, угодили ли ему её слова. Раньше такая вера восхитила и растрогала бы Шун-Ди — в конце концов, учение Прародителя предписывает детям безоговорочно почитать родителей и доверять им, — но теперь — теперь он не знал. В том, как Уна смотрела на отца, в том, как говорила с ним, было что-то нездоровое. Что-то похожее на чувства, с которыми утопающий цепляется за прыгающую по волнам доску, спасаясь от рёва бури.

Но у каждого из них здесь — своё нездоровье. Он не имеет права осуждать.

— Может быть, и так, — внезапно лорд Альен протянул руку и снял с плеча Уны белокрылую бабочку — одну из крупных бабочек, что в таком изобилии населяют Лэфлиенн. Мёртвую. Снял и сдул с ладони на землю. На какой-то безумный миг Шун-Ди показалось, что сейчас она полетит. — Однако продолжение всё равно будет отличаться от того, что было прежде. Вы можете, если хотите, поддержать меня в войне за Ти'арг. Можете даже обосноваться на восточном материке, в мире людей — в чём некоторые из вас уже вполне преуспели, — быстрый взгляд в сторону Лиса; тот насмешливо поклонился. Дуункур снова заскрипел зубами (как они у него не сотрутся?…), а лорд Ривэн, выслушав перевод Шун-Ди, одобрительно хихикнул. Если он и был — где-то в глубине души — разочарован тем, что его старый друг не собирается становиться властителем мира, то никак этого не показывал. — Но после войны, каким бы ни был её исход, я покину Обетованное. Баланс не будет сдвинут в сторону Хаоса. И схватки между Лэфлиенном и королевствами людей тоже не будет.

— Лишь потому, что ты так решил? — запальчиво спросил какой-то юный волчонок. Он только что принял человеческий облик и теперь стоял, уперев руки в бока, возле рыжей девушки-белки. На его поясе красовались ножи — не менее острые, чем под безрукавкой Дуункура.

Смиренно лежащая на брюхе волчица — вероятно, мать — клацнула на юношу зубами: мол, знай своё место. Лорд Альен поднял бровь.

— Да, — просто сказал он. — Потому что я так решил.

— Вот и правильно, — шёпотом выдохнул лорд Ривэн. Шун-Ди не покидало ощущение, что он на грани того, чтобы захлопать в ладоши, подпрыгнуть или ещё как-нибудь — совсем не аристократически — выразить свой восторг. — Так они вернее пойдут за ним. Ох, несдобровать наместнику с Хавальдом!..

Судя по серьёзному и задумчивому взгляду Уны, она не воспринимала ситуацию столь же безоблачно. Вдобавок ко всему, лорд Альен впервые прямо сказал, что не останется в Обетованном надолго; это наверняка подкосило её. Сапфир в её кулоне время от времени вспыхивал красным. Шун-Ди заметил, что в такие моменты Лис настороженно на него поглядывает.

А может, не на него.

Хватит. Запретная область.

— Решение за вами, — подытожил лорд Альен и взялся за рукоять меча. Раздался лязг стали, и Шун-Ди на секунду ослеп от блеска узкого лезвия, отливающего синевой. Оно сверкало как солнце — с той же мощью, с какой чёрная одежда лорда Альена поглощала свет. — Если вы пойдёте за мной и мы одержим победу, — он поднял меч двумя руками — будто готовясь нанести удар; некоторые из волков прижали к голове уши, — то ваши имена получат вечную славу в истории Ти'арга. А вы сами — щедрую награду от его нового короля. Я даю вам три дня на размышления: за это время на Паакьярне должны прибыть остальные призванные мной союзники. Думайте.

Красная лисица кивнула; с сосен посыпался одобрительный грай ворон. Белый волк-вожак смотрел на меч лорда Альена с откровенным благоговением. Лис дунул в тутовую дудочку — будто присутствовал не на торжественной речи Повелителя Хаоса, а на празднике где-нибудь в солнечном Кезорре.

— Позвольте уточнить, милорд! — крикнул он, подбираясь поближе. — А как мы проведём эти три дня? Будем просто ждать здесь, в лесу?

— Глупый вопрос, менестрель! — звонкий голосок, раздавшийся между двух дальних сосен, опередил лорда Альена. Шун-Ди повернулся туда и увидел женщину-боуги — маленькую, изящную, в очень короткой юбке и с серьгами-ящерицами. Руми Ягодка. Тим, издав радостный возглас, бросился к матери; они обнялись. Подумать только: сейчас кажется, что они были в её доме очень, очень давно — что Уна играла в «верю — не верю» с Маури Бессонником по меньшей мере год назад. Странно. — Конечно же, вы погостите у нас. Под Холмом.

* * *

Шун-Ди проснулся на вдохе — упиваясь чистым, смолистым запахом сосны. Одеяло в жёлто-зелёную клетку отлично сохраняло тепло; комнату заливал свет из круглого окошка. Шун-Ди понял, что выспался — впервые за много дней. Тело, изнурённое долгой ходьбой и полётом в жёстком седле, сквозь ветра, блаженно отяжелело от отдыха. Он попробовал потянуться, но скоро упёрся пятками в изножье: кровать была слишком маленькой, словно детской.

Как чудно пахнет сосной!.. Он не сразу вспомнил, что находится внутри неё, в доме боуги по имени Толстый Трамти — чуть косолапящего, улыбчивого, похожего на рыжеволосый пузырь. А когда вспомнил — вздохнул. Они среди боуги, а значит, покой продлится недолго. Щедрый ужин с вином и ягодными настойками, которым их потчевали вчера, не ввёл Шун-Ди в заблуждение. Как и то, с каким игривым любопытством боуги Паакьярне (особенно, как ни странно, дети) увивались вокруг лорда Альена. Без малейшего страха, надо заметить.

Над кроватью висела поделка из шишек, орехов и веточек. Наверное, амулет от дурных снов; судя по тому, как крепко проспал эту ночь Шун-Ди — даже действенный. Шун-Ди протянул руку и дотронулся до него, размышляя о том, почему же никто из боуги не боится жуткой силы Альена Тоури. И вспомнил, как безмятежно Руми рассказывала о своём пребывании в Храме бессмертных, как Тим восхищался атури-медведицей…

Возможно, боуги вообще мало чего боятся. Да и дерзости им не занимать: под Холм их на этот раз втащили почти насильно. Деловитые распоряжения Руми казались скорее приказом, чем приглашением. Хорошо хоть оборотней (всех, кроме Лиса и — увы — Дуункура) не позвали заодно, а оставили на поверхности Холма. Селение вместило бы такую толпу только при помощи мощной магии, а ради оборотней боуги точно не взялись бы за такой труд.

— Доброе утро, Шун-Ди-Го.

Шун-Ди подбросило на кровати — в самом прямом смысле.

— Лис?! Что ты здесь делаешь?

— Пришёл поговорить, — Лис притаился в плетёном кресле — сидел, подобрав под себя босые ноги, и с прищуром смотрел на Шун-Ди. Рукава его рубашки были подвёрнуты, и на острых локтях виднелась земля с налипшей хвоей: видимо, ночью дополнил ужин охотой. — О моих сородичах в целом и недоумке-росомахе в частности. Уж извини, что начинаю день с такой малоприятной темы.

Шун-Ди сел и тут же охнул, ударившись макушкой о полочку над кроватью. Лис ухмыльнулся.

— Уютно здесь, да? Меня разместили у какой-то молодой парочки, так что я предпочёл не мешать им и ночевал в лесу, — он вытянулся, взял с низкого стола какой-то горшочек, сунул туда крошечную деревянную ложку и облизал. Судя по довольному лицу, делал он это уже не впервые. — Местный дикий мёд — просто поэма. Надеюсь, Толстый Трамти меня простит.

— Ночевал в лесу? — тупо переспросил Шун-Ди, стряхивая с себя остатки сна. На тесной рубашке ти'аргского пошива (как же ему не хватало удобного миншийского одеяния или хотя бы туники) багровело пятно — наверное, от содержимого кувшина Руми, который вчера так щедро сам собой опрокидывался над чашами. — А…

— Ну конечно, Шун-Ди-Го! — Лис ещё раз облизал ложку и даже причмокнул от удовольствия. — Боуги — обидчивый народец. Если я им помешаю, наведут на меня заклятие забывчивости или подсыпят какой-нибудь слабительной травы в еду. Вот уж спасибо. Лучше проявить осторожность.

Лис не хотел мешать молодой паре. Шун-Ди невольно вспомнил Лиайю, канал, бледный свет луны — и отвернулся, сделав вид, что зевает. Всё, что он видел в ту ночь, и тогда и сейчас казалось сном, наваждением, колдовским мороком — чем угодно, кроме реальности. Уже сотню раз что-то в нём рвалось заговорить об этом с Лисом, и сотню раз он возмущённо останавливал это что-то. Хоть всё внутри и кровоточит, никто, помимо него самого, не должен знать об этой бессмысленной боли.

Тем более — Лис.

— А где остальные? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Тим, само собой, с родителями. Уна и Иней тоже в их доме, — Лис произнёс имя Уны без какого-либо напряжения, загибая липкие от мёда пальцы. — Лорда Ривэна, кажется, приютил Агапи — тот, что с оленьими рогами. Недоумок-росомаха спал в лесу, примерно там же, где драконы, — Лис с отвращением сморщил нос. — Слава Хаосу и Порядку — далеко от местечка, где я приметил кролика… И даже не заметил, что я за ним следил. А лорд Альен… — он отложил ложку и помолчал. Из настенных часов высунулась маленькая чёрная птичка (вполне живая), вяло осмотрела комнату и скрылась, шурша опилками или соломой. Солнце путалось в золотых волосах Лиса, разметавшихся по спинке кресла. Только сейчас, в тишине, Шун-Ди расслышал нечто похожее на монотонный гул шмеля: за стеной храпел Толстый Трамти. — Понятия не имею, где лорд Альен. Просто ушёл куда-то под общий шум. Он вообще спит меньше, чем положено существу из плоти и крови.

— Вчера он сказал, что уже не совсем человек, — вспомнил Шун-Ди. Эта правда — хотя и прежде очевидная — пугала его. Лис кивнул.

— Естественно. Силы, с которыми он имеет дело, не могут не изменить сущность — в том числе тело, — его глаза вновь превратились в сверкающие жёлтые прорези. — Ты же заметил, что он выглядит слишком молодо для своих лет? Уверен, таких мелочей ещё много, а вместе они составляют нечто весьма серьёзное, — Лис вздохнул. Он не принёс с собой ни дудочку, ни лиру — возможно, поэтому длинные смуглые пальцы бегали по подлокотникам, надеясь себя занять. — Но речь не о нём.

— Да. Дуункур. Зачем ты следил за ним? Что-то случилось?

Лис задумчиво покачал головой.

— Нет. Но я ему не доверяю.

Шун-Ди кашлянул.

— Ещё бы. Это очевидно, — и аккуратно добавил: — Было бы странно ему доверять.

— Дело не в личной неприязни, Шун-Ди-Го Осмотрительный. Мне действительно кажется, что он что-то замышляет, — где-то в сосняке — может быть, прямо над ними — простучал своё утреннее приветствие дятел, и Лис с кошачьей чуткостью дёрнулся на звук. — Он отбился от союза племён и сам нашёл нас. Зачем? Чтобы успеть втереться в доверие к Повелителю до отплытия на восток?

— Честолюбие? — предположил Шун-Ди. — В союзе племён его не особенно ценили. Наверное, он хотел доказать им, что чего-то стоит.

Лис повёл плечом, в сомнениях созерцая горшочек с мёдом. Почесал ухо — то, в котором темнела серьга. Шун-Ди знал, что значит это множество мелких движений: Лис старается скрыть тревогу за напускной бодростью.

— Не думаю. Он росомаха, Шун-Ди-Го. Двуликий-одиночка. Таким плевать на мнение стаи. А союз племён, к тому же, не был его кровной стаей. Тут что-то не так, — Лис опять помолчал. — И ещё он хорошо владеет магией. Тёмной магией Двуликих, которые якшаются с Хаосом. Я почуял это ещё в нашу первую встречу: что-то мешало мне превратиться, помнишь?

Разумеется, Шун-Ди помнил. Это трудно было забыть.

— И что ты предлагаешь? Не мы решаем, кого брать в Ти'арг.

— Точно. Но давай просто наблюдать за ним. Вместе, — золото глаз впилось в Шун-Ди. — Когда я не вижу его, будь начеку. Смотри на него и слушай его слова. Отмечай всё, что может указывать на связь с наместником или кем-то ещё, враждебным нашему таинственному милорду, — Лис не назвал имени, но было сразу ясно, какой из двух лордов в их отряде имеется в виду. Шун-Ди не сдержал улыбки. — Поверь мне: это важно. Если узнаешь что-то подозрительное, предупреди меня и милорда…

Он умолк, будто не завершив фразу.

— И Уну, — сказал Шун-Ди.

— И её, — Лис стряхнул землю с локтя. Он был очень серьёзным и, пожалуй, слегка осунувшимся от усталости — даже в золоте лучей. — Справишься, Шун-Ди-Го? Я был бы благодарен тебе, как вор — слепому старому стражнику за то, что тот слепой и старый.

Сравнение в духе Лиса. Шун-Ди снова улыбнулся.

— Конечно. Сделаю всё, что смогу.

Снаружи послышались приглушённые голоса боуги — тонкие, как беличий писк. Кто-то из женщин деревни рано встал после ночного пиршества?… Храп Толстого Трамти на миг прервался, но затем опять загудел гигантским шмелём.

Лис — всё ещё возбуждённо-весёлый — оскалился в ответ на улыбку и легко вскочил с кресла. Кресло, закалённое весом хозяина, даже не скрипнуло.

— С другими тоже, конечно, нужно держать ухо востро. Не сомневаюсь, что все или почти все Двуликие из тех, что сейчас на поверхности Паакьярне, поплывут в Ти'арг. Их придётся сдерживать, но не так старательно, как Дуункура: в их преданность милорду я верю, — он обошёл столик и расслабленно потянулся. — Знал, что на тебя можно положиться, Шун-Ди-Го Стойкий. По-моему, мне пора посвятить тебе песню.

Сердце пропустило удар. Шун-Ди встал, набросил куртку и сделал вид, что ищет чётки в сундучке, куда Трамти безмолвной магией перенёс его вещи. Сундучок украшала роспись — лебеди на воде; блеск воды под белыми перьями и нежным изгибом шей был прорисован так правдоподобно, что картинка казалась живой. Перекладывая пузырьки с маслами, бельё и свитки карт, Шун-Ди отчаянно надеялся, что Лис не заметит его смятения.

Глупая надежда.

— Песню? С чего бы?

— Ну как же? — Лис будто бы удивился. Голоса снаружи стали громче и явно приближались к сосне Трамти. — Ради Инея, по моей просьбе, ты оставил дом и торговлю в Минши, бросился в Ти'арг, а потом сюда. Я уже не говорю обо всех этих хитросплетениях: боуги, кентавры, мои сородичи, драконы леса Эсаллар… Тысяча приключений — и всю тысячу ты перенёс с лицом терпеливого мученика. Разве я не прав?

— Прав, — обречённо сказал Шун-Ди, выуживая чётки из-под тетради, куда вносил — впрочем, всё реже и без былого усердия — новые лэфлиеннские слова. Как бы добиться, чтобы Лис заговорил о другом?

— Но, когда ты вернёшься домой, в покой и благополучие, я ведь могу прийти снова, — Лис бесшумно подкрался и встал рядом, колко шепча. Шун-Ди не смотрел на него. — И принести с собой ещё тысячу бед и опасностей. И ты снова пойдёшь на них — и снова будешь страдать. Ведь так?

— Так, — Шун-Ди щёлкнул первой бусиной, хотя ни одно слово молитвы не прозвучало у него в голове. — Ты что-то ещё хотел? Возможно, нам пора…

— И чем не сюжет для песни? — Лис всегда перебивал очень быстро и непринуждённо — так, что обидеться просто не было времени. — Ты исполнен противоречий, как все двуногие, Шун-Ди-Го. И, если ты считаешь себя нормальным, то горько ошибаешься. Ты напрочь безумен.

Шун-Ди засмеялся, прикрыв рот рукой, чтобы не разбудить Толстого Трамти. Чёрная птичка ещё раз высунулась из часов — кажется, они мешали ей спать.

— Спасибо на добром слове.

— Но это правда. Порой мне кажется: если бы тебе пришлось спать на раскалённых углях или пить растопленный снег — ты был бы счастлив и повторял бы, что заслужил наказание. Именно тоска и страдание толкают тебя вперёд.

Честно и больно. Шун-Ди больше не хотелось ни улыбаться, ни притворяться, что всё это шутка.

Он уронил чётки обратно в сундучок.

— Может, и правда. Но я такой, какой есть, и другим не буду, — он почти с вызовом посмотрел в лицо Лису — прямо в высокий, прикрытый золотыми прядями лоб. — Кто знает — не поэтому ли ты стал моим другом?

Лис потёр подбородок, забавно изображая раздумье.

— Возможно, возможно… Я знаю другое: поэтому ты и достоин собственной песни.

— Так и быть. Если сочинишь, я переведу её на миншийский.

Он сам не знал, всерьёз ли обещает.

Лис не ответил: вдруг напрягся, прислушиваясь, и метнулся к двери. Миг спустя кто-то начал стучать в сосну — судя по звукам, дверным молоточком. Ещё одна странность боуги: зачем молоточки в домах, где двери могут появляться и исчезать по воле хозяев, а о том, кто стучит, им заранее рассказывает природное магическое чутьё?… В любом случае, сейчас Шун-Ди был рад этому стуку.

— Трамти! Трамти, проснись! — он узнал голосок Тима. — Там, на поверхности… Господа с востока должны увидеть!

Храп Толстого Трамти перешёл в невнятное бормотание. Шун-Ди разобрал лишь что-то вроде: «Маргаритки… Убери, много мёда…» Было слышно, как заскрипела кровать. Лис фыркнул.

— Господа с вост… Что? Ох, Тим, и чего тебе вечно не спится спозаранку! — домашние туфли Трамти зашаркали по полу. Чёрная птичка в часах сердито зачирикала: ей явно сбили распорядок. — В чём дело?

— Господа с востока. Позови их!

Тим, как всегда, казался взбудораженным и робким одновременно. Шун-Ди отыскал гребень, обулся и стал лихорадочно заправлять рубашку в штаны: вот и кончился благоухающий сосной покой.

Зашуршал кусок коры — что-то наподобие ширмы, заменяющей дверь (у Трамти её венчали гирлянды из ягод и мелких тёмно-красных яблок), — и Тим затараторил так быстро, что Шун-Ди перестал улавливать суть. Нет, всё же затея о переводах так же бредова, как и прочие его замыслы. Если уж родился под несчастливой звездой — нужно принять это, а не бросаться в новые начинания, которые всё равно закончатся смехотворно.

— Погоди, я ничего не понима-а-ю, — сообщил Трамти сквозь протяжный зевок. — Какие «господа»? У меня тут только… — боуги помолчал, словно прислушиваясь. Шун-Ди прикусил губу, воюя с крючками куртки. Сейчас чутьё Трамти доложит ему о присутствии Лиса, который влез ночью через окошко. О присутствии Лиса в его комнате. Просто великолепно. Лис уже изящно обрушился на кровать и хохотал. — А, нет, ты прав. Двое. Но утверждать, что оборотень «с востока» — это, знаешь ли…

— Я бегал на поверхность — смотреть на рассвет. И видел, как господин Лис шёл сюда. Пропусти меня, Трамти!

Трамти растерянно крякнул.

— Рано тебе ещё высматривать, кто, эм, куда по ночам ходит, юноша… Тебе сотня-то есть?

Лис прикусил косточку на запястье, чтобы не рассмеяться в голос от вида побагровевшего Шун-Ди. К счастью, Тим не задумался над этими словами; лёгкий топоток — и дверь распахнулась. Боуги ворвался внутрь, сверкая широко распахнутыми глазами под рыжей копной волос. Шун-Ди понял, что уже успел соскучиться по этим глазам: у Тима был дар не то чтобы поднимать другим настроение, но — возвращать к реальности, её вкусу, запаху и теплу. Точно так же возвращает к ней детский смех, случайно услышанный на улице, или просто солнечное утро. Возвращает, когда кажется, что ничего, кроме чёрной воронки отчаяния, больше не существует.

— Эсалтарре! — выпалил Тим, не тратя времени на приветствия. — Наверху! Они летят сюда!

— Эсалтарре? — Лис нахмурился. — Ты о древесных драконах? Но они спустились сюда, под Холм. Или… — он подался вперёд, натянувшись, как струна лиры. — Ах, понимаю. Значит, лорд Альен и правда призвал не только копытных и моих сородичей. Это будет занятно, весьма занятно!

Древесные драконы согласились помогать им здесь, в Лэфлиенне, а их страшная жертва вернула Уне отца. Однако о полёте через океан они пока не заговаривали. Шун-Ди подозревал, что лорду Альену не удалось убедить их — или удалось, но не всех. Лис однажды предположил, что драконы полетят с ними на восток, но не станут сражаться — дабы не нарушать баланс мира, столь важный для роста их любимых, пропитанных древними чарами лесов.

— То есть с нами в Ти'арг, через океан, полетят драконы? — что-то плавилось в Шун-Ди под жаром восторга и ужаса. Ужас перевесил, когда он — всего на секунду — представил, что начнётся в Ти'арге. Сможет ли мир людей (а он привык воспринимать Лэфлиенн и свой материк как два разных мира, две половинки причудливой, когда-то треснувшей чаши — Обетованного), столько веков проживший без драконов, принять их и не сойти с ума? — Но это же…

Ладошка Тима с перепончатыми пальцами уже тащила его за собой, не оставляя шанса на возражения. Видимо, можно забыть как о молитве Прародителю, так и о более приземлённых утренних процедурах.

— Возвращайтесь к завтраку! Вы ещё моё масло не попробовали! — крикнул Толстый Трамти им вслед. Но Шун-Ди уже бежал за Тимом и Лисом, перепрыгивая через кочки и корни сосен, бугрившиеся над красновато-коричневой землёй.

Окошки в домах-соснах не горели; кто-то из боуги и вовсе скрыл их магией. По мху и папоротникам скользили длинные тени от подъёма всё ещё дремлющего солнца — чуть более тусклого, чем настоящее, на поверхности. И Тим, и Лис бежали без скидок на то, что за ними следует всего-навсего неуклюжий, тяжелокостный человек. Лис всегда бегал свободно, как дышал — не то чтобы очень быстро, но так, что становилось ясно: его худое тело может пролететь такими же бесшумными рывками ещё много, много часов, не чувствуя усталости.

У Шун-Ди кончалось дыхание и горело в груди, когда наконец-то показалась каменная плита портала. Полустёртый рисунок — орнаменты из растений, драконьи головы, надписи на языке тауриллиан — разглядывал, усевшись на корточки, лорд Ривэн. Выглядел он — спасибо пиру — заспанным и даже слегка опухшим, но успел опять вычистить до блеска сапоги и надеть рубашку из тёмно-зелёного шёлка. На пальцах поблёскивали перстни, а на шее покачивался фамильный медальон владетеля Заэру. Просто сорочья любовь к драгоценностям — или он приготовился к великим событиям? Ведь история его друга шла на новый подъём, упрямо не желая заканчиваться.

— Надеюсь, этот маленький зловредный дух не просто так меня разбудил, — сказал лорд Ривэн, поднимаясь. — Я вроде бы научился говорить с ним знаками, но сейчас ничего не понял… С Альеном всё в порядке?

— Это всё, что Вас интересует, милорд? А если всё не в порядке с моими сородичами? — поддел Лис, уже решительно шагнувший к плите.

Лорд Ривэн мрачно покосился на него.

— Если он на поверхности в обществе твоих сородичей, менестрель, беспокоиться можно за всех.

Тим снова затараторил (таким очумевшим от радостного волнения он был, пожалуй, только в пещере Бергарот), но Шун-Ди позволил себе его перебить и вкратце объяснил, в чём дело. Глаза лорда Ривэна сверкнули предвкушением. Он потёр руки.

— С драконами победа дастся гораздо проще. Альену повезло.

— Может ли не повезти, когда ты сам создаёшь своё везение? — прощебетал Лис, вставая на плиту рядом с Тимом. Шун-Ди сделал то же самое, положив палец на плечо боуги: прикосновение к жителю подхолмья при переходе было не обязательным, но желательным.

В следующий миг его разорвало на куски и унесло куда-то цветастым вихрем. Желудок скрутило — хотя и желудка уже не было; Шун-Ди нёсся в сжавшемся пространстве, не ощущая собственного тела. Гудящая дрожью магия — волна за волной — проходила сквозь него, и это было приятно и жутко сразу. Падая на живот — на мягкий мох поверхности Паакьярне, — Шун-Ди с тоской подумал, что утро могло бы быть и менее насыщенным.

А потом посмотрел вверх, и серебряное сияние будто сказало ему: нет, не могло бы. Да и зачем?

Распахнув крылья, над соснами парили драконы — двое серебристых, как Иней, и один ярко-алый. И один из серебристых — точнее, одна…

— Рантаиваль! — крикнул Лис, и восторг звенел в его крике.

Это и в самом деле была она. Шун-Ди не думал, что ещё когда-нибудь увидит её — ту единственную из драконов, которая, по какой-то странной прихоти заинтересовавшись им, подпустила его к своим словам и разуму. Смертный не может мечтать о большей чести; он откуда-то знал это, хотя никогда прежде не общался с драконами. А потом Рантаиваль, вызвав ступор у Шун-Ди и с десяток язвительно-завистливых высказываний у Лиса, отдала ему своё яйцо. Память о её лебединой шее, о серебристых чешуйках на щеках, о тёмно-золотых глазах, горящих где-то над верхушками деревьев (так, что приходилось до боли в шее запрокидывать голову — и то была приятная боль), осталась в Шун-Ди как послевкусие сна.

Такого же размытого и нереального, как то, что он видел под лунным светом в Лиайе.

И теперь Рантаиваль летела к Паакьярне в обществе двух соплеменников. Шун-Ди из тысячи узнал бы неспешные взмахи её крыльев, оттенок чешуи, заострённый кончик хвоста… И теперь он знал, в ком эти черты — не повторились, но возродились по-новому, словно иначе напетая песня.

Серебристая молния скользнула мимо: Иней, всё ещё не способный летать, бежал к тому месту, куда должна была сесть Рантаиваль. Он вытянул шею и басовито рычал, испуская клубы пара; каждая его косточка так отчаянно рвалась вверх, что на бессильное перевязанное крыло было больно смотреть. С высоты Рантаиваль зарычала в ответ. Сердце Шун-Ди истерически колотилось об рёбра — и вовсе не от недавнего бега.

— Они ведь видятся впервые, да? — прошептал лорд Ривэн, догадавшись.

Конечно, впервые. У Шун-Ди не было сил ответить.

Он смотрел на мечущегося Инея, на Рантаиваль — и думал о своей матери. Когда становилось особенно тяжело, он часто вспоминал её худенькие руки, острые ключицы и нежный приглушённый голос. Ещё — кисловато пахнущий пот от непрерывной работы. Вот, пожалуй, и всё. Из туманных воспоминаний детства он мало что уберёг, и мать всегда сливалась в них с болью утраты, болью каждодневного унижения, болью от плетей хозяина… Просто с болью — любой. В минуты отчаяния он снова и снова думал о ней, звал её — до того, как повзрослел и, осмыслив веру в Прародителя, заменил этот тщетный зов молитвами.

Она никогда не приходила, потому что умерла. Умерла, и этот простой факт долго не укладывался у него в голове.

Наверное, до сих пор не уложился.

Шун-Ди посмотрел в ту сторону, откуда прибежал Иней, и увидел Уну и лорда Альена — они стояли поодаль, где в просветах между соснами виднелись побережье под склоном и синяя гладь моря. За плечом лорда Альена (Шун-Ди вздохнул) стоял, ухмыляясь, Дуункур. Уна выглядела притихшей и почти счастливой.

Наконец когтистые лапы коснулись земли, и Иней бросился к матери. Шун-Ди впервые осознал, насколько он мал — едва ли не до трогательности — по сравнению со взрослыми драконами: возвышаясь над ним, Рантаиваль казалась ожившей горой серебра. Будь оба людьми, они, наверное, заключили бы друг друга в объятия и всплакнули; но кто знает, плачут ли драконы?… Если и да — они наверняка скорее умрут, чем позволят, чтобы это увидели посторонние. К Шун-Ди уже давно пришла мысль, что в чём-то драконы не отличаются от гордых и независимых людей.

Не таких, как он сам.

Рантаиваль вытянулась, улеглась на живот, задевая боками и крыльями стволы сосен, и, изогнув шею, коснулась лба Инея своим лбом. Оба замерли и закрыли глаза. Никто не произнёс ни слова; два других дракона опустились на холм в мягкой, затопляющей слух тишине. В соснах шумел ветер, и Шун-Ди ощущал в воздухе пьянящую дрожь. Магия.

Они беседуют? Или, может быть, мать делится с сыном воспоминаниями? Он не дерзнул гадать.

Лис рядом с ним млел от счастья: зрелище, скорее всего, уже пробудило в нём пять-шесть замыслов для песен. Улыбался, перебирая струны невидимой лиры своими чуткими пальцами. Уна тоже улыбалась, но по-другому. Даже во мраморно-красивом лице лорда Альена что-то изменилось. Это было особое мгновение, слившее их не ведомой прежде близостью.

Шун-Ди не знал, сколько времени прошло, когда драконы разомкнули прикосновение — возможно, пара минут, а возможно, больше часа. Рантаиваль запрокинула голову к небу и издала свой знаменитый рёв; Шун-Ди еле успел зажать уши, но их всё равно заложило. Самые молодые и тонкие сосны пробрала заметная дрожь. Лорд Ривэн побледнел и подался назад.

За рёвом, естественно, последовали клубы раскалённого пара; Иней смотрел на них снизу вверх — как показалось Шун-Ди, с подростковой завистью к силе взрослого. Янтарные глаза Рантаиваль неспешно обежали сосны, лорда Ривэна с Тимом, Лиса, походя — Дуункура, задержались на Уне и лорде Альене, а потом возвратились к Шун-Ди. В его сознании загремел ни на что не похожий голос:

ЗДРАВСТВУЙ, ЧЕЛОВЕК С ВОСТОКА. РАДА, ЧТО МЫ СНОВА ВСТРЕТИЛИСЬ. СПАСИБО, ЧТО УБЕРЁГ МОЁ ДИТЯ.

Шун-Ди поклонился, не поднимая глаз.

— Не стоит благодарности. Это было для меня честью.

А ВОТ И ТОТ, ЧЕЙ РАЗУМ СЛИШКОМ ЗАИГРАЛСЯ КОГДА-ТО, — Рантаиваль повернулась к лорду Альену, и тот без робости встретил драконий взгляд. Шун-Ди впервые слышал, чтобы кто-то говорил о нём так непочтительно. — ПОВЕЛИТЕЛЬ ХАОСА.

Лорд Альен кивнул.

— Рад встрече. Но не припомню, чтобы мы были знакомы.

СО МНОЙ — НЕТ, ХОТЬ ТЫ И МОГ ВИДЕТЬ МЕНЯ В ХРАМЕ ТАУРИЛЛИАН. НО Я МНОГО СЛЫШАЛА О ТЕБЕ.

— Догадываюсь, — лорд Альен смотрел мимо Рантаиваль, на красного дракона. Он был ещё громаднее, но с удивительно изящной формой крыльев и лап — будто рубиновая статуэтка. Дракон — или тоже драконица?… — Андаивиль.

Красная драконица приоткрыла пасть, и оттуда посыпались мелкие огненные искры. Лис присвистнул и пробормотал (без упрёка, однако):

— На Паакьярне опасно играть с огнём. Многовато деревьев.

ОНА САМАЯ. ТА, ЧТО НОСИЛА ТЕБЯ В МОЛЧАЛИВЫЙ ГОРОД. И ЧТО ЖЕ, АЛЬЕН ТОУРИ, СТРАНСТВИЯ ПО МИРАМ УТОЛИЛИ ТВОЮ ЖАЖДУ? ИЛИ ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ ИГРАЕШЬ И ИЩЕШЬ, САМ НЕ ЗНАЯ ЧЕГО?

Молчаливый город. Город мёртвых. Значит, он действительно был там — зашёл и вышел, прикоснувшись к недозволенному. Какой больной ненасытный ум мог пожелать этого — а тем более, осуществить? Шун-Ди и раньше пробирал холод от присутствия лорда Альена, а теперь и вовсе захотелось оказаться где-нибудь очень далеко… Точнее, захотелось бы, не будь здесь драконов.

И Лиса.

Уна тревожно напряглась, но её отец только улыбнулся краешком губ.

— Боюсь, это проклятье всех бескрылых, о Андаивиль. Что привело вас сюда?

Красная драконица фыркнула, обходя Рантаиваль и Инея; под её шагами проминалась земля холма. Те двое урчали о чём-то, прижавшись друг к другу боками и, казалось, напрочь позабыв об окружающих — ни дать ни взять кошка с котёнком в сверкающей чешуе. Иней жалобно рыкнул, пытаясь приподнять перевязанное крыло, и Рантаиваль с нежностью коснулась его кончиком раздвоенного языка. Шун-Ди неловко себя чувствовал (ведь очутился среди тех, кто не даёт им побыть наедине), но знал, что может бесконечно смотреть на трепетную, хрупкую красоту их встречи — и не устать.

ТВОЙ ЗОВ, КОНЕЧНО. И НЕ ГОВОРИ, ЧТО МНЕ ПОМЕРЕЩИЛОСЬ. ТЕБЯ СЛЫШАЛИ ВСЕ СОРОДИЧИ РАНТАИВАЛЬ, А ГЕДИАР, — она посмотрела на третьего дракона — молодого, помельче, — который скромно ждал в стороне, сломав при снижении всего одну юную сосенку, — ДАЖЕ ОТКЛИКНУЛСЯ. СТРАННЫЙ ВОПРОС, АЛЬЕН ТОУРИ: ТЫ ЧТО, НЕ ХОТЕЛ МЕНЯ ВИДЕТЬ?

В её возмущении было что-то очень женское. Лис тихо засмеялся. Мысли Андаивиль гремели и в нём тоже — видимо, она не собиралась держать беседу в секрете. Несчастный лорд Ривэн, ни слова не понимая в этом мелодичном рёве, тёр уши и морщился.

— Конечно, хотел, — серьёзно заверил лорд Альен. — Но, честно говоря, не рассчитывал на отклик. И не думал, что ты…

ВЫЖИЛА? — кончик красного хвоста хлыстом ударил по земле, потрепав ворох папоротника. — НЕ ДУМАЛ, ЧТО Я СМОГЛА ОСТАТЬСЯ В ОБЕТОВАННОМ, А НЕ ПОСЛЕДОВАТЬ ЗА ТАУРИЛЛИАН ПОСЛЕ ТОГО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?

Он помолчал, будто оценивая свои силы, а потом шагнул ей навстречу. Рука Уны испуганно метнулась к зеркалу — но в этом явно не было нужды.

— Да. Не думал. Но теперь понимаю, что заблуждался, — лорд Альен снял перчатку и положил ладонь на лапу драконицы — на маленькие чешуйки возле сустава. Андаивиль вздрогнула, но не отстранилась. — Тебе под силу и не такое, Тишайшая В Полёте. Прости, если заставил тебя страдать.

Послышался гневный гортанный рык.

ЗАСТАВИЛ. УЗЫ, СВЯЗАВШИЕ МЕНЯ С ТАУРИЛЛИАН, ОКАЗАЛИСЬ ТЕСНЕЕ, ЧЕМ Я НАДЕЯЛАСЬ… — зрачки-щели в жёлтых глазах сузились; в переливчатой мощи драконьего голоса зазвучала скорбь. — МЕНЯ ПОЧТИ ВЫТЯНУЛО ОТСЮДА ВСЛЕД ЗА НИМИ, НО ЦЕНОЙ ЖЕРТВЫ МНЕ УДАЛОСЬ СПАСТИСЬ. БОЛЬШОЙ ЖЕРТВЫ, СМЕРТНЫЙ. ТЕПЕРЬ Я НЕ МОГУ ОТКЛАДЫВАТЬ ЯЙЦА. ВПРЕДЬ Я НЕ ПРОДОЛЖУСЬ В ДЕТЯХ, И ИХ ПОЛЁТ НЕ БУДЕТ РАССЕКАТЬ НЕБЕСА, — Андаивиль с тоской оглянулась на Инея и Рантаиваль, но те были слишком поглощены друг другом, чтобы сочувствовать. — И ЭТО ТВОЯ ВИНА.

— Мне жаль, — тихо сказал он. В это даже хотелось верить — хотя кому, как не Повелителю Хаоса, быть мастером лжи?… — Я не нашёл другого способа спасти Обетованное.

СПАСТИ — ИЛИ ПЕРЕСТРОИТЬ ПО-СВОЕМУ? — Андаивиль вздохнула и подалась назад, чтобы по-кошачьи подвернуть лапы и улечься. — ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ ДЕРЗОК И БЕЗРАССУДЕН.

— Не чересчур ли смело? — с недоброй усмешкой пробормотал Дуункур. Никто не обратил на него внимания.

— А ты по-прежнему сурова со мной, — беззлобно упрекнул лорд Альен.

А КАК ЖЕ? НИ СРЕДИ СМЕРТНЫХ, НИ СРЕДИ БЕССМЕРТНЫХ НЕ ВСТРЕЧАЛА ТАКИХ УПРЯМЫХ СУМАСБРОДОВ, КАК ТЫ, — новый пучок искр, наверное, возвещал о смехе. Андаивиль помолчала и добавила: — НО ТЫ СТАЛ СТАРШЕ. И ГРУСТНЕЕ.

Что-то подсказывало Шун-Ди, что под «старше» она имела в виду не только возраст. Лорд Ривэн настойчиво дёргал его за рукав, упрашивая перевести, но говорить в унисон с драконом было непросто.

— Полагаю, эти два состояния у всех наступают одновременно.

«У ВСЕХ», «ПРОКЛЯТЬЕ ВСЕХ БЕСКРЫЛЫХ»… — передразнила Андаивиль. — ХВАТИТ ОБОБЩАТЬ, БУДТО РЕЧЬ НЕ О ТВОЕЙ ЖИЗНИ. ТЫ ХИТРИШЬ, АЛЬЕН ТОУРИ.

— Нисколько.

И ДАЖЕ НЕ СПРОСИШЬ, ГДЕ ОНИ СЕЙЧАС? — вдруг, без перехода, осведомилась драконица. Лорд Альен вопросительно склонил голову набок. — ТАУРИЛЛИАН, ИХ ПУСТЫНЯ… И МОЛЧАЛИВЫЙ ГОРОД? НЕ СПРОСИШЬ, В КАКОЙ УГОЛОК МИРОЗДАНИЯ ИХ ЗАБРОСИЛА ДАРОВАННАЯ ТЕБЕ СИЛА?

Эту часть Шун-Ди скороговоркой перевёл для лорда Ривэна; тот ахнул и чуть побледнел. Уна ждала ответа, не сводя глаз с отца. Шун-Ди уже понял, что для этих двоих Молчаливый Город и тот, кого искал там лорд Альен, означают что-то важное и личное — что-то, чего не объяснить парой слов.

Он молчал недолго:

— Если я смогу и решу найти их, то найду сам. Поэтому — нет, не стоит.

И СНОВА НАРУШИШЬ ГРАНЬ ЖИЗНИ И СМЕРТИ?

— Да, если понадобится. Как и раньше, я не вижу в этой грани особого смысла.

Жуткий вызов. Вызов самим законам жизни и смерти — а ведь даже Прародитель свято их чтил и ушёл, когда настало его время. У Шун-Ди вспотели ладони.

Но Андаивиль лишь недовольно заурчала.

КАК Я И ДУМАЛА. ВСЁ ТОТ ЖЕ БЕЗУМЕЦ. И С ЧЕГО ТЫ ВЗЯЛ, ЧТО Я ЕЩЁ РАЗ ПОТАЩУ ТЕБЯ НА СВОЕЙ СПИНЕ? К ТОМУ ЖЕ — ВТЯНУВШИСЬ В ВЕЛИКУЮ ВОЙНУ НА ВОСТОКЕ?

Синие глаза потемнели, точно небо перед грозой.

— Ни с чего, — вкрадчиво улыбаясь, сказал лорд Альен. — Ты сама только что заговорила об этом.

Лис цокнул языком, восхитившись столь бесстыдной дерзостью: это он умел оценить. Уна склонила голову, пряча смешок, и принялась взволнованно теребить кончик косы. Шун-Ди в очередной раз заметил схожесть их реакций — и разозлился на себя за то, что заметил. И почему в последнее время она постоянно заплетает волосы в косу — неосознанное подражание женщинам-кентаврам, чей простой и вольный образ жизни так отличается от монотонного существования, которое суждено ти'аргским леди?…

Андаивиль оскалилась и зарычала — на этот раз, кажется, всерьёз.

— Зря он так, — сдавленно пробормотал лорд Ривэн. — Нам только пожара на Паакьярне не хватало.

— Он знает, что делает, милорд. Разве Вы не видите, что каждое его слово продумано? — от избытка чувств Лис всплеснул руками. — Он заранее знает, что она согласится, но не показывает этого и не опускается до упрашиваний. Осторожно давит туда, куда нужно давить. А ведь она — дракон, напоминаю… Но позволяет управлять собой. Проклятье, это идеально! Ах, Шун-Ди-Го, вам бы в Минши таких правителей!

— Ммм…

Более внятно выразить свои сомнения Шун-Ди не смог, потому что пышущая жаром пасть приоткрылась прямо над лордом Альеном.

ОСТОРОЖНЕЕ, АЛЬЕН ТОУРИ. ТЫ ИЗМЕНИЛСЯ И СТАЛ СИЛЬНЕЕ, НО ТВОЁ ТЕЛО ВСЁ ЕЩЁ СМЕРТНО. ЕСЛИ Я ОЧЕНЬ ЗАХОЧУ ПОДЖАРИТЬ ТЕБЯ, ТО СДЕЛАЮ ЭТО — ПУСТЬ ТОГДА МНЕ И ПРИДЁТСЯ СРАЖАТЬСЯ С ТВОИМИ МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ПОКЛОННИКАМИ.

— Надеюсь, ты пощадишь меня, Тишайшая В Полёте, — по-прежнему улыбаясь, лорд Альен раскинул руки, и мгла плаща, словно крылья, заструилась вокруг его стройного тела. — Перед тобой я всегда буду безоружен. Ни у кого нет права «втянуть» тебя куда бы то ни было. Но, если ты поможешь вернуть моё королевство законным властителям, в благодарность я выполню всё, о чём ты попросишь. Даю слово.

— Законным властителям, — задумчиво прошептал Лис. — Знать бы ещё, кто они. Королевская династия прервана.

— Народ? — робко предположил Шун-Ди.

— Крестьяне и мастеровые? О нет, Шун-Ди-Го. Милорд ведь не радужно мыслящий подросток, чтобы в это верить.

Андаивиль ещё раз недовольно фыркнула, но сомкнула челюсти.

ЧЕГО СТОИТ СЛОВО ТОГО, КТО ВСЮ ЖИЗНЬ ЛИЦЕМЕРИЛ И ПЕРЕД ДРУГИМИ, И ПЕРЕД СОБОЙ?… ОДНАКО, РАЗ УЖ МЫ ЗДЕСЬ, Я ПОВЕРЮ ТЕБЕ. НО УЧТИ — ТОЛЬКО В БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ИЗБАВИЛ МИР ОТ АЛЧНОСТИ ТАУРИЛЛИАН!

Через узловатые корни сосен вновь перепрыгнул серебристый всполох: Иней метнулся от матери к Уне и уткнулся носом ей в колени. Видимо, им овладело естественное желание познакомить двух самых дорогих существ (Шун-Ди задушил обиду) — но Уна колебалась.

БРОСЬ, СЕСТРА, — с усмешкой в рыке вмешалась Рантаиваль. — ПРИЗНАЙ, ЧТО ТЕБЕ ПРОСТО НРАВИТСЯ ЭТОТ СТРАННЫЙ МАГ.

НРАВИТСЯ?! — Андаивиль резко обернулась, и в Шун-Ди взгрызся ледяной ужас: неужели они станут свидетелями схватки драконов?… Но, к счастью, над соснами не поднялись ни пламя, ни пар. — ВЗДОР! Я ПОМНЮ, КАКИМ ГОРДЫМ УПРЯМЫМ МАЛЬЧИШКОЙ ОН ПРИШЁЛ К ТАУРИЛЛИАН И КАК БЕСЦЕЛЬНО ИГРАЛ С НИМИ СЛОВАМИ — ОСОБЕННО С ПОЭТОМ… ОН СРАЗУ НЕ ПОНРАВИЛСЯ МНЕ. НО НЕВАЖНО, — зрачки-щели стрелами впились в лорда Альена. — ИТАК, К СОЖАЛЕНИЮ, Я СНОВА ПУЩУ ТЕБЯ К СЕБЕ НА СПИНУ. НО ИМЕЙ В ВИДУ, СМЕРТНЫЙ: ЭТО ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! Я НЕ КАКАЯ-НИБУДЬ ЗАМШЕЛАЯ ДЕРЕВЯШКА, ЧТОБЫ ВОЗИТЬ ТЕБЯ, ТОЧНО ЛОШАДЬ!

Лорд Альен кивнул со спокойным и честным лицом. Очень спокойным и честным.

— Разумеется.

ТАК, МОЖЕТ БЫТЬ, ПОЗНАКОМИШЬ МЕНЯ СО СВОЕЙ ХРАБРОЙ ДОЧЕРЬЮ? РАЗ ОНА СМОГЛА ВЫТАЩИТЬ ТЕБЯ ИЗ ТВОИХ ПЕЩЕР И ЛАБИРИНТОВ, ЕЙ ЯВНО НЕ ЗАНИМАТЬ УПОРСТВА.

Я САМА ПОНЕСУ ЕЁ, — миролюбиво предложила Рантаиваль. — И МОЕГО СЫНА, ПОКА ЕГО КРЫЛО НЕ ИСЦЕЛИТСЯ ДО КОНЦА.

Уна, поборов страх, уже шла к драконам; Дуункур враждебно сверлил её взглядом. Лис зевнул, будто вся эта сцена внезапно наскучила ему.

— Ну, вот всё и решилось. У нас прибавилось союзников. Пойдём-ка в деревню, Шун-Ди-Го: я зверски голоден, а тебе ещё надо прочесть свою молитву.

* * *

С прибытием драконов странные неожиданности — как и следовало ожидать — не закончились. За три дня, отмеренных лордом Альеном, Паакьярне и селение боуги под ним из тихого зелёного уголка на берегу моря превратились в кишащий шумом, суетливый котёл, где то и дело вспыхивали разногласия и ощутимо не хватало места. Шун-Ди думал, что слова «сбор союзников» предвещают ожидание небольшого отряда, который поддержит Уну и её отца и, возможно, будет охранять их за океаном. Но «союзники» оказались таковыми в полном смысле — в том, в каком о них говорили вельможи Минши, обсуждая Великую войну.

Это была армия.

Во-первых, постоянно приходили новые Двуликие — поодиночке, парами и небольшими стаями. Шун-Ди и Лис пытались считать их, но вскоре сбились: новые волки и лисы являлись на поклон к лорду Альену чуть ли не каждый час, а оборотни-птицы были слишком похожи друг на друга и многочисленны. Приходили рыси, олени и горные козы (Шун-Ди сначала с досадой задался вопросом, какие же из них воины, а потом присмотрелся к рогам, копытам — и передумал), тигры и даже существа, которых он раньше не встречал. Например, одна женщина с юго-западных просторов материка за Великим Лесом носила обличье кого-то вроде лошади, но с причудливым окрасом — в чёрную и белую полоску. Не будучи хищницей, в человеческом облике она отлично стреляла из лука и метала ножи. Лис, конечно, тут же начал любезничать с ней (ведь нечасто есть шанс пообщаться с такой диковинной гостьей), а Уна — демонстративно это игнорировать.

Среди оборотней были те, кто владел мечом, ножами, луком или боевым топором, но попадались и те, кто предпочитал рукопашную; в основном — кровожадные одиночки вроде Дуункура. Они настораживали Шун-Ди, но он подозревал, что их-то лорд Альен и ждёт больше всех. Все они, добравшись до Паакьярне, вставали на колени перед Повелителем Хаоса — точно приносили присягу. Кто-то пытался поцеловать край его чёрного плаща или воздух вокруг длинных пальцев; такие порывы лорд Альен вежливо пресекал, и в его взгляде мелькало усталое раздражение — но пропадало так быстро, что Шун-Ди сомневался, не померещилось ли ему.

Во-вторых, к берегу подплывали русалки. Их число тоже росло, и на второй-третий день вместо пары рыбьих хвостов в прибрежных водах серебрились десятки. Бледные девы с волосами цвета бирюзы или водорослей приближались к кромке песчаного пляжа у подножья Паакьярне и поднимали руки или шипели что-то на своём пробирающем до костей языке, призывая Повелителя. Он спускался и тихо, подолгу говорил с ними, присев у воды. Шун-Ди не приближался, но понимал, что зачарованный корабль — а может, и несколько кораблей — для пути на восток им снова обеспечен.

Наконец, на третий день пришёл отряд кентавров из садалака Арунтая-Монта. Отряд настолько большой, что Шун-Ди сначала показалось: вожак привёл всех своих родичей. На Паакьярне действительно явились почти все мужчины-воины, включая самого Арунтая, немногословного Гесиса и (Шун-Ди долго не мог оправиться от вспышки злости) юного Лурия, по милости которого Лис только недавно избавился от последних повязок. Было и несколько женщин — воинов и целительниц. Рыжеволосая Нгуин-Кель сразу спросила о Фарисе, и рассказ Уны опечалил её. Кентавры разбили лагерь на побережье и держались особняком: с боуги, русалками и — тем более — оборотнями их мало что роднило.

Миролюбивые майтэ, как и следовало ожидать, на Паакьярне не прилетели — да и в битвах от них было бы мало проку. Сами боуги тоже не рвались на восток; а может, просто хитрили, до последнего момента не желая раскрывать свои намерения.

Но в сумерках третьего дня — на следующее утро лорд Альен должен был выступить со второй речью перед союзниками и посвятить их в детали похода — случилось кое-что, по-настоящему поразившее Шун-Ди.

За три дня, проведённых у боуги, он выспался, надышался спокойствием сосен и, кажется, отогрелся душой, нащупав внутри давно утраченное равновесие. Будто посреди зноя Минши повеяло мягкой прохладой из северной весны. По крайней мере, так ему казалось. Впереди ждало много дел; лорд Альен действовал как умный и уверенный военачальник, а вовсе не как безумец, одержимый тёмной магией; Лис и Уна вели себя совершенно не как любовники — да и времени на это не могло быть: он помогал Двуликим и кентаврам с обустройством лагеря и пропитанием, она часами занималась магией с отцом. В общем, Шун-Ди стал чувствовать себя гораздо лучше.

Тот вечер снова выбил его из колеи.

Шун-Ди вообще иногда удивляло, как легко это происходит. Стоит немного приподнять голову, ощутить себя цельным, занятым и смело смотрящим вперёд — как тебя сметает новой волной ужаса и отчаяния, причём повод часто ничтожен. А иногда его и вовсе нет. Будто людьми управляют чары или воля незримого кукольника — из тех, что устраивают представления в торговых портах Кезорре.

Или он просто слишком слаб.

Отдуваясь от тяжести, они с Лисом принесли на поверхность Паакьярне котелок жареной оленины — для Двуликих-хищников. Охотиться на холме и в сосновом лесу вокруг, конечно, никому не запрещалось, но для такой толпы добычи было мало. Оборотни привыкли к охоте на своих владениях, где никто чужой не мог им помешать; жить вместе на тесном клочке земли, пусть всего три дня, было для них противоестественно. Шун-Ди боялся даже представить, что будет, когда они увидят ти'аргские города — и, главное, когда окажутся за их стенами.

— Что, опять порченая еда?

«Порченым» Двуликие называли любое мясо, если оно было каким-либо образом приготовлено. Из-за двух прильнувших друг к другу сосен вышел волк-подросток — бледный парень с цепким и злым, как у Дуункура, взглядом. Кажется, он же встречал их перед вчерашним ужином; Шун-Ди так забегался, что не помнил точно. Лис, улыбаясь, кивнул ему, и они поставили котелок.

— Почему порченая? Малыши-боуги так старались для вас, — прощебетал Лис, отступая в тень сосен. Из-под крышки котелка поднимался аппетитный запах; волчонок с деланым равнодушием потянул носом. — И вообще — воинам не пристало привередничать. Война есть война, правда, Шун-Ди-Го?

— Правда, — сказал Шун-Ди, хотя всё происходящее, по его мнению, пока мало походило на войну — скорее на затянувшееся дипломатическое посольство.

Двуликий приподнял горячую крышку и облизнулся. Ухмылка коснулась его грязных щёк.

— Ладно, выглядит неплохо. По крайней мере, лучше того коняги, что мы сегодня поймали в лесу, — он с вызовом уставился на Лиса, точно тот был ярым защитником кентавров. — Он какой-то совсем потрёпанный жизнью, кожа да кости. Бежал, наверное, издалека. И по-нашему болтает.

«По-нашему болтает»? Шун-Ди насторожился.

— У нас перемирие с кентаврами, мой юный друг, — певуче напомнил Лис, прислоняясь к сосне. Волчонок пожал плечами.

— Знаю, но он не из лагеря, какой-то пришлый. Ошивался тут и твердил, что должен поговорить с милордом. Ну мы и поймали его — на всякий случай, — паренёк, не смущаясь, почесал себе спину между лопаток, а потом сунул ту же руку в котёл; Шун-Ди поморщился. — Кто их знает, этих коняг. Не волнуйтесь, пока не поджарили.

— Нужно было привести его к милорду, — Шун-Ди переглянулся с Лисом. Тот прищурился и, будто бы бесцельно пиная шишки, пальцем ноги начертил на земле квадрат. Два бурундука, в нескольких шагах поодаль устроившие сражение за орешки, уставились на него вопросительно. — При нём не нашли ничего… необычного? Вощёных табличек, например?

— Табличек? — волчонок уже набивал рот олениной; жир стекал по его подбородку к амулетам на шее — фигуркам из дерева и птичьих костей. — Не знаю. Был мешок с каким-то хламом. Мы проверили, нет ли там оружия, а подробнее я не вникал… Привести вас к нему?

— Да, пожалуйста, — взволнованно сказал Шун-Ди. Лис предостерегающе кашлянул:

— Не доверяй врагу, жене и бывшему другу. Слышал такую пословицу, Шун-Ди-Го? А уж сколько песен на ту же тему…

— Если это Фарис-Энт, если он догнал нас, мы должны его выслушать. Пожалуйста, Лис.

Лис возвёл глаза к верхушкам сосен.

— Твоя наивность поражает. Если это тот переводчик, лично я не жажду его выслушивать. Он уже сделал то, что сделал.

Шун-Ди вспомнил, каким безумным огнём светился изнутри Фарис-Энт, покидая тот храм застывших в истоме статуй. Он был не просто разгневан или огорчён — готов на всё. У него отбирали Возлюбленную — смысл жизни, — и он отшвыривал эту жизнь, как ненужный мусор. А на следующий день попытался убить Уну, что, казалось бы, подтверждает правоту Лиса.

Но…

— Может быть, он передумал.

— Как недоумок-росомаха? — уточнил Лис. Паренёк, водружавший крышку на котёл (явно переборол себя, чтобы хоть что-то досталось сородичам), весело хмыкнул. — Не хватит ли нам таких «передумавших»? Уверяю тебя, Шун-Ди-Го, тот кентавр поссорился со здравым смыслом — причём давно и прочно. Повернись к нему спиной, и он снова начнёт размахивать какой-нибудь дубинкой, безграмотно пытаясь тебя убить. Он, видимо, считает, что это мы сожрали в пещере его драконицу, и…

— Сожрали драконицу?! — волчонок вытаращил глаза. Казалось, что воспитанное в нём с детства презрение к лисам разбавляется долей уважения. — То есть…

— Это образное выражение, — быстро сказал Шун-Ди. О Прародитель, дай терпения. Почему-то ему было очень важно поговорить с Фарисом — будто это поможет разобраться с чем-то в себе. — Отведи нас к тому кентавру. Он в вашем лагере?

— Да, — паренёк подхватил заметно полегчавший котёл и скрылся за деревьями — только тощие ноги мелькнули.

Шун-Ди умоляюще посмотрел на Лиса; тот вздохнул и тоже обошёл сосну. Его рубашку — сегодня ярко-лиловую — уже присыпало хвоей. Два бурундука убежали, наверняка втихомолку потешаясь над всеми ними.

— В последний раз, Шун-Ди-Го, я иду на поводу у твоего мягкосердечия. Не хочу, чтобы до решающего поединка с Тхэлассой меня убило то неуклюжее существо.

— Поединка с Тхэлассой? — в ужасе повторил Шун-Ди, нашаривая тропу во мху и мелких кустарниках. Сосны сходились теснее: волки предпочитали укромные закоулки леса. — Это ведь шутка, да?

Лис не ответил.

Кое-где новые жители уже исчертили лес слабо намеченными тропками. На соснах встречались следы когтей, лохмотья папоротников часто были порваны, кусты — поломаны. Наткнувшись на разорённое птичье гнездо, Лис удовлетворённо хмыкнул: Двуликие не теряют времени зря. Шун-Ди мысленно порадовался, что лорд Альен решил ограничиться тремя днями — иначе роскошный сосняк Паакьярне очень скоро постигло бы разорение. Лес стал бы руинами — в дополнение к каменным скелетам, оставшимся от городов, храмов и мостов тауриллиан.

Как весь этот материк.

Может, поэтому его самого так тянет сюда — из-за странного чувства запустения и потерянности, чувства прошлого, которое не вернуть? И, может, для лорда Альена чем-то подобным было всё Обетованное? Тогда понятно, почему он двадцать лет не возвращался.

Хотя лорд Альен, кажется, как раз из тех, кто держится за развалины.

Паренёк с котлом вскоре пропал из виду, и они шли по следам — лисьим, маленьким, и волчьим, крупнее. Одну из сосен чёрным облаком облепили вороны; кто-то из них переговаривался вялым граем, но большая часть дремала. Рыжеволосые девушки-белки хихикали и шептались, сидя под соседним деревом; когда мимо, приветливо кивнув, пробежал Лис, их хихиканье стало громче. На относительно ровном участке холма кто-то соорудил из среза пня простую мишень. Напротив неё с натянутым луком стояла та самая женщина в чёрно-белой шкуре: упражнялась в стрельбе. Шум голосов и острый запах кострового дыма подсказывали, что они уже близко.

Фариса-Энта Шун-Ди увидел сразу — у небольшого костра, красно-жёлтой бабочкой бившегося в сумерках. Кентавр стоял, понурив голову — чужой среди блестящих хищных глаз. Кучка Двуликих-лис в человеческом облике тихо совещалась о чём-то поодаль. Двое волков, оскалившись, кружили друг возле друга в тренировочном поединке; шерсть на их загривках стояла дыбом. А вокруг Фариса возился молодняк: подростки — вчерашние детёныши — норовили то укусить его, то дёрнуть за хвост, то глумливо швырнуть в «конягу» веткой или шишкой.

Кентавр не сопротивлялся. Смотрел на них своими светло-карими глазами и кротко улыбался — так, будто происходящее действительно веселило его.

Взгляд его был пустым.

Шун-Ди застыл. Эта пустота не была похожа на боль, злость или обиду. Даже на усталость — ту безмерную, отупляющую усталость, когда входишь в дом и в голове ни единой мысли, а телу не хватает сил переменить одежду или прожевать рис; ту, которой уставала его рабыня-мать. Нет, то была абсолютная, совершенная пустота — взгляд высосанной оболочки. Он впервые видел такое, и во рту пересохло от ужаса.

Возможно, потому, что Фарис-Энт слишком напоминал его собственное искажённое отражение.

Лис скрестил руки на груди и вздохнул. Он воспринимал мир как оборотень — в потоках магии, в биении чужой жизненной силы или, наоборот, угасающей слабости. Шун-Ди боялся узнать, не похож ли для него Фарис-Энт — и он сам — на мертвеца или неодушевлённый предмет.

— Ну, что скажешь, переводчик? — Лис закатал лиловые рукава, будто намекая, что при необходимости готов принять бой. Его голос вильнул злой насмешкой — первые ноты песни. — Должен признать, переводы даются тебе куда лучше, чем нападения на беззащитных девушек. Ладно, ладно, леди Уна иногда не так уж беззащитна, но ход был подловатый, согласись.

Подростки отступили, заинтересованно переглядываясь. Фарис улыбнулся — с прежними кротостью и пустотой.

— Да, — бесцветно произнёс он на языке Двуликих. — Соглашусь.

Лис поднял бровь: такая покорность смутила его. На гнедой шкуре Фариса плясали отблески костра; Шун-Ди шагнул ближе и заметил, как жутко он исхудал: рёбра волнисто торчали, щёки ввалились, ноги были точно у измождённой болезнью лошади, которую ни один торговец не сумел бы продать. Сколько же сил он потратил на путь? И вообще — как успел добраться от гор Эсаллар до Паакьярне за такое короткое время?

— Мы можем бежать очень быстро, если позволим себе, — сказал Фарис-Энт, словно прочитав его мысли. Шун-Ди смущённо отвёл взгляд от его выступающих рёбер. Звуки схватки за спиной не стихли, но рычание стало приглушённее, а столкновения и прыжки — реже: волки явно прислушивались. — Если кентавру нужно одолеть много дорог в несколько дней, он бежит как ветер, не помня себя. Это называется Диш-ту-арни — «путь самозабвения».

— Не помня себя, без еды и без сна? — холодно уточнил Лис, тоже осмотрев его ополовиненную фигуру. Щёки Фариса чуть порозовели, но на глубине зрачков по-прежнему расползалась пустота.

— Да, если необходимо.

— И зачем ты пришёл? — Лис бросил недовольный взгляд через плечо, и волки тут же с удвоенным рвением сцепились, покатившись по земле. Двуликие любят гордо подчёркивать, что им нет дела до чужих секретов — даже если это ложь. — Поддержать милорда? Или за своим садалаком?

Фарис склонил голову. У его копыт в изобилии валялись шишки, комки птичьего пуха, обглоданные кости и ещё какой-то мусор — молодняк поразвлекался вдоволь. Ноги сотрясала еле заметная дрожь; до Шун-Ди запоздало дошло, что он ослаб от голода и с трудом стоит.

— Думаю, тебе стоит…

— И то, и другое, — кентавр не дал ему заговорить о пище и отдыхе, будто снова угадал намерения. По его пересохшим, покрытым трещинами губам всё ещё бродила улыбка — пустая улыбка сумасшедшего, от которой холодело внутри. — Узы садалака зовут меня, и я не имею права ослушаться, покуда не изгнан. В садалаке мы связаны друг с другом плотнее, чем вы в стае. Ты это знаешь, певец.

— Но ты не воин, а на востоке разразится война. Тебе там нечего делать.

Фарис-Энт пристально посмотрел на Лиса.

— Я хочу служить Повелителю и его дочери. И хочу увидеть их обоих.

— Зачем?

Глаза Лиса превратились в золотистые щёлки, он подался вперёд — совсем чуть-чуть — и еле видно согнул ноги в коленях. Посторонний наблюдатель не заметил бы этих изменений, но Шун-Ди забеспокоился.

— Лис, не надо. Он безоружен.

— Неужели?

Фарис перестал улыбаться.

— Это правда. Я хочу увидеть их, чтобы принести клятву верности. Я… раскаиваюсь в содеянном. И мне больше некуда идти… теперь.

— Проще поверить в то, что солнце завтра не встанет, чем в эти твои слова, — прошипел Лис. Волки уже не притворялись, что сражаются, и подошли ближе, тяжело дыша. — Теперь тебе нечего терять, и ты способен на что угодно.

Нечего терять. Честно, но жестоко. Шун-Ди приподнял руку.

— Лис. Мы не можем запретить ему поговорить с милордом и Уной — всего лишь поговорить, под присмотром. Если он правда понял, что жертва Йарлионн… — Фарис дёрнулся назад, точно его ударили. Шун-Ди поспешно исправился: — …что не было другого выхода из положения и от Уны ничего не зависело, мы должны его принять.

Лис ещё несколько секунд стоял, напряжённый, как перед прыжком, а потом махнул рукой, повернулся — и пошёл прочь. Волки посторонились; беседовавшие лисы провожали его глазами. Шун-Ди смотрел, как золотые пряди сердито хлещут по обтянутой лиловой тканью спине.

Он знал, о чём думает Лис. Что одержимость Фариса бессмысленна и несправдлива, что она — зло для него и для окружающих. Что он не имеет права предаваться горю, когда вокруг кипит жизнь, которую нужно гнать вперёд каждый день, подобно крови по венам. Что Йарлионн — просто прошлое, как бы она ни была дорога кентавру. А значит, он должен оставить её в прошлом — или умереть.

Но сам Шун-Ди понимал, что прошлое — далеко не всегда «просто». Что оно не умирает.

И всегда возвращается.

Он не пошёл за Лисом. Остался с Фарисом-Энтом, чтобы проводить его на побережье, в лагерь кентавров, а уже потом — в селение боуги, к лорду Альену. В конце концов, Фарису срочно требуется еда, а возможно, и помощь целителей.

ГЛАВА LI

Альсунг, наместничество Ти'арг. Академия

Ему давно стало ясно, что дни делятся на два типа. Наполненные до краёв и пустые. Занятно — обычно это не зависело от событийности: пустыми могли быть и дни, загромождённые бестолковыми делами и суетой, а наполненными — те, когда он просто читал что-нибудь или в одиночестве бродил по городу, размышляя. Пустые дни он терпеть не мог: казалось, что время, отмеренное ему — пусть и довольно долгое время, — напрасно утекает сквозь пальцы.

Стоя в большом зале Академии, скромно, но торжественно убранном к приезду наместника, Тхэласса выслушал приветственную речь господина Ректора, потом — господина первого заместителя Ректора, затем кого-то из профессоров и наконец — представителя студентов, щуплого стеснительного паренька. Это было не только скучно, но и бессмысленно — однако все присутствующие, осознавая это, охотно продолжали церемонию.

Ему всегда нравилось это в людях. Их парадоксальность.

— …искреннюю благодарность за первый визит господина наместника. В это трудное время Академии важна Ваша поддержка и поддержка его величества Хавальда, — студент перевёл дух, сверился с измятым листом бумаги и продолжал: — Мы верим, что сумеем выстоять против бунтовщиков, и надеемся на поддержку господина наместника в будущем. Академия Ти'арга, вершина науки Обетованного, будет рада засвидетельствовать…

«Поддержка в будущем». Он мысленно улыбнулся. Никто из этих перепуганных стариков, мужчин, юношей и мальчиков-подростков в тёмно-синих мантиях не может и предположить, что он не собирается держаться за трон наместника. Скучно. Политика скучна. На самом деле — чем меньше твоё влияние, тем увлекательнее играть с людьми.

Он довёл до конца партию с лекарем по имени Велдакир и уложил её в памяти, будто новый экспонат в коллекции. Выигрыш: всё вышло так, как он и планировал. При этом — непростой и интересный выигрыш. Редкая ценность.

Теперь осталось завершить всё с коронниками и их предводителем — этим смешным лордом Иггитом, чьё самомнение куда выше роста. И с ожидаемыми гостями с запада. Сопоставив ряд фактов, Тхэласса больше не сомневался в том, куда пропала юная Уна Тоури несколько месяцев назад. Велдакир рассказывал, что покушение на неё сорвалось — только ли из-за силы оружия? Если он посылал профессионалов, это было бы странно.

Кроме того, если она действительно его родственница, всё обещает быть гораздо, гораздо увлекательнее. При одной мысли об этом под кожу проползало приятное возбуждение. Много лет назад, в Кезорре, он понял, чего стоит Альен Тоури; такие талантливые игроки редко попадаются даже среди магов. В ту пору они были заодно, но, если сейчас получится наоборот, сложится необычный и красивый узор.

Он пока не решил, как поступит в этом случае. Пока нужно разбираться с насущными делами — например, отражать атаки повстанцев и стараться разжать их кольцо, стянувшееся вокруг Меертона. Их нельзя подпускать к Академии. Пришлось даже встретиться с олухом Хавальдом (на правах «старого друга» — вышло безумно смешно) и выпросить у него три тысячи воинов для подавления беспорядков. С частью из них он воспользовался Даром — всего крупицей: не любил разбрасываться звериной магией своего племени, — так что трёх тысяч пока хватало. У Отражений, влезших без спроса, теперь нет шансов. А вот если лорд Иггит подберётся к Академии или Хаэдрану…

Скупые хлопки вернули его к действительности. Милостивая улыбка — отпустить студента, пусть бедняга идёт на своё место. Кивок господину Ректору. Можно направляться в трапезный зал.

Пир во время войны. И лишь потому, что так полагается: ведь это первый приезд нового правителя в Академию, ритуал. На такое способны только люди.

Трапезный зал располагался в другом помещении — довольно далеко от башни Ректора, где проходили все важные церемонии Академии. Кабинеты и лаборатории профессоров из разных областей, части библиотеки, жилые помещения, архивы — всё это было разбросано, вынуждая студентов и преподавателей целыми днями кочевать от одних дверей к другим через обширный сад и лес Тверси (участок леса лорды Тверси уже несколько поколений назад продали Академии — для занятий зоологией и ботаникой; именно продали, а не отдали бескорыстно — забавно). Такое неудобство казалось ему смехотворно нелогичным — разумные миншийцы или практичные дорелийцы давно перестроили бы эту расползшуюся громадину для своих нужд, — но по-своему трогало. Видимо, не зря науки в течение последних веков расцвели именно в Ти'арге. Страна мечтателей.

Он отметил про себя, что становится сентиментальным. Стареет, вероятно. Впрочем, когда эти «мечтатели» каждый день убивают друг друга в стычках — не грех и посентиментальничать.

Все они ждут от него чего-то. Ждут, что он задушит восстание или, наоборот, поддержит его, сбросив ненавистный гнёт Альсунга. Что отвоюет Меертон у войск лорда Иггита. Он видел, как фанатично блестят глаза у некоторых студентов: юные часто одержимы политикой. Они смотрели на него как на новую надежду — после одряхлевшего, чересчур осторожного Велдакира. Даже слухи о том, что он оборотень, скорее привлекали, чем отталкивали их.

И он не смог бы объяснить им, как мало его волнуют их жизни и смерти, судьба Ти'арга и Альсунга. Не смог бы сказать, что ему просто скучно жить иначе — и скуке нет конца. Только игры с людьми и избавляют от скуки. На какое-то время.

Потому он и покинул запад, и стал убийцей — хотя разве это «стал» не смешно, если он родился барсом и всегда убивал?… Сначала он просто не понимал, почему люди видят в этом что-то недопустимое: ведь сильный убивает слабого. Так устроена охота. Так устроена жизнь.

Пока слуга почтительно набрасывал ему на плечи подбитый мехом плащ, он прятал улыбку. Одна мысль об этом варварстве — надеть на себя мех — долго вызывала у него омерзение: он телом, шкурой чувствовал боль и отчаяние той чернобурой лисы, то, как её загнали на охоте и убили, а потом освежевали, точно оленью тушу — чтобы сшить этот красивый, окутывающий мягкостью плащ. Он много лет провёл среди людей, но не думал, что когда-нибудь решится на это.

И решился. Это вдруг тоже показалось интересным: а что, если позволить себе чуть больше?… И он переступил эту грань. Стал носить мех, как подобает наместнику Ти'арга.

Плащ был слишком длинным и тяжёлым, но люди испугались бы, если он пошёл через сад в шёлковой тунике и лёгкой куртке из чёрного бархата. Не поняли бы, как сейчас можно не мёрзнуть: несмотря на дыхание близкой весны, всё ещё холодно, и снег не желает таять. А в Дорелии, наверное, уже вовсю бегут ручьи.

Они не знали, как он привык к холодам. Не знали, сколько лет провёл в северном Лэфлиенне, в его вечно заснеженных лесах, а потом — на ледяных, застывших под лютым ветром равнинах Альсунга.

Шагая по влажному утоптанному снегу рядом с Ректором, высоким осанистым стариком, он вежливо и спокойно отвечал на его вопросы. О количестве коронников. О шансах на победу. О том, как и чем на данный момент им помогает король.

— Защитите нас от этих бандитов, господин наместник! — вдруг выпалил Ректор, едва перед ними распахнулись двери приземистой округлой башенки из светло-серого камня. — Умоляю именем четырёх богов! Всем нам не по себе, когда они ошиваются в окрестностях и перекрывают тракты, когда бесчинствуют в Меертоне. Долго ли это будет длиться?

Он склонил голову, изображая скорбь. «Бандиты», чернь, не заслуживающая уважения — вот что такое коронники для этого строгого принципиального старика. И это при том, что Академия всегда оставалась молчаливым врагом власти Альсунга — всегда, с самого завоевания. Он знал, сколько раз Велдакир должен был лавировать между волей Хавальда и профессоров Академии: науку северяне уважали лишь чуть больше магии. Знал, сколько усилий тот прилагал, чтобы их примирить. Но кровавые методы чересчур грубы для этих учёных мужей, и лорд Иггит кажется им не менее бесправным узурпатором, чем Хавальд. Что ж, в этом есть доля истины. Как всегда — доля.

Он попытался представить, что сказали бы на это друзья лорда Иггита. Нивгорт Элготи, например — или другие, кого он по заказу своего предшественника задушил или отравил, кому перегрыз горло в облике барса. Хотя какая разница? Они уже ничего не скажут. Они проиграли.

Его никогда не интересовали проигравшие. Добыча, не сумевшая спастись, не стоит интереса.

В трапезном зале было тепло, светло и многолюдно: их уже ждали те профессора и студенты-старшекурсники, кому не посчастливилось присутствовать на речи. Мальчики с младших курсов и слуги из его свиты прислуживали за столами. В воздухе витали соблазнительные ароматы еды — несмотря на то, что большинство окрестных ферм и деревень было захвачено коронниками, Академия умудрилась соорудить богатый обед. Несколько лордов, прибывших вместе с ним из столицы — все они привели свои ополчения для войны против коронников, — сидели за дальним столом на возвышении и тихо переговаривались. Вид у них был мрачный: ти'аргские лорды боятся и коронников, и Хавальда, не поддерживая искренне никого из них. Там погромы, бедность и, возможно, власть какого-нибудь безродного выскочки, да и угроза казни в случае проигрыша; здесь — произвол северян и бесчестная обязанность жить без собственной страны, её законных имени и истории. В наместничестве. Неудивительно, что лорд Эшти хмурится, глядя на курицу в терпком вишнёвом соусе, а сурового лорда Стиунди не веселит даже щекочущий ноздри запах жареной свинины. Лорд Рордери, лишь вчера прибывший из своих изобильных южных владений, выглядел особенно печальным. Кажется, долг перед королём и наместником оторвал его от жены и сына-младенца.

От жены из семьи Тоури. Он не был уверен, но такие подробности редко ускользали из памяти. Обратил внимание, пока перебирал записи Велдакира… Сколько же ниточек сходится к Альену — этому лицемеру с синими глазами и извращённой любовью к смерти?

Пусть он будет жив, пожалуйста. Без него эта партия останется неполной. Ничего нет более отвратительного, чем не довести игру до конца.

Раздавая кивки направо и налево, он прошёл к своему месту во главе стола лордов. Ректор шагал за ним, изредка припадая на одну ногу и незаметно — для человеческого слуха — покряхтывая. Он давно заметил, что старика мучает боль в бедре.

И, вероятно, её разрастание будет таким же мучительным, как болезнь Велдакира. Только у Ректора не хватит ума и силы поторопить события.

— Вы упоминали отряд для нашей защиты, господин наместник, — сказал Ректор, когда все наконец уселись и шеренга мальчиков внесла кастрюльки с первым блюдом — густым овощным супом, традиционным для Ти'арга. Что ж, придётся снова преодолевать отвращение и глотать его вместо мяса. Он привык к этим мелким неудобствам, но, надо признать, в жизни среди людей есть свои минусы. — Когда он прибудет в Академию? Сколько в нём человек? Мы должны знать это, чтобы обеспечить солдат кровом и пищей. Ваши мечи и стрелы сейчас необходимы: мы не можем допустить, чтобы эти варвары ворвались сюда и всё разорили!

Он сомневался, что лорд Иггит позволил бы своим людям «разорить» Академию. Скорее уж такого можно ожидать от альсунгцев: это они сочтут книги, свитки и карты годными разве что для растопки камина. Но спорить не было смысла — отчаявшийся Ректор был уверен в своей правоте. От него разило твердолобостью, как от супа в тарелке — луком.

— В ближайшее время, — ответил он, со всем возможным аристократизмом окуная ложку в суп. Во время трапез ему всегда доставляло удовольствие видеть, как более расслабленные собеседники напрягаются от его подчёркнутой аккуратности. — Я подпишу указ, как только вернусь. Много людей прислать не получится: Вы же понимаете, бои всё ещё идут. Коронники никуда не продвинулись за последние недели, но и сдавать позиции не спешат. В Волчьей Пустоши и в низовьях Реки Забвения воины всё-таки нужнее, чем здесь, — Ректор важно закивал, комкая салфетку рукой с узловатыми венами. Всё-таки нервничает. — Не больше сотни мечей, полагаю. Может быть, меньше. И несколько двуров из Альсунга — из числа тех, кого милостиво направил к нам его величество.

Он произнёс это нарочито небрежным тоном, но седые брови Ректора поползли вверх.

— Альсунгцы? Здесь, в Академии? Но, господин наместник…

— Вы ведь хотели безопасности от коронников? Это лучший способ обезопасить и людей Академии, и её драгоценные знания. Один всадник-двур стоит десятка ти'аргцев, господин Ректор.

Свободной от салфетки рукой старик принялся крошить хлеб: отламывал от куска комочки и зачем-то бросал их в суп. Смотреть на это было уморительно. Лорды и кое-кто из профессоров старательно прислушивались.

— Но, кхм. Господин наместник, ряд студентов и молодых преподавателей… Если позволите…

— Поддерживают изменников? — он убедительно изобразил холодную злость, глядя прямо в глаза Ректору — на своё чёрно-белое отражение. Над переносицей старика выступили капельки испарины. — Вы это хотите сказать? Тогда к чему было лицемерить и просить меня о защите?

— О нет! Клянусь Льер и Шейизом, нет, господин наместник! Однако господа из Альсунга в этих стенах… Это может быть воспринято… Как нечто необычное. Впрочем, мы справимся, — столы начали обносить вторым блюдом, но Ректор даже не заметил, как мальчик забрал его суп, чуть не опрокинув часть на парадную мантию с серебристой окантовкой. — Конечно. Спасибо его величеству. Мы обеспечим им достойный приём.

— Вот и хорошо, — он улыбнулся. Светило науки Обетованного — а давить так же просто, как и на других. Скучно. — Тем более, некоторые полезные навыки господ двуров защитят вас и от тех порождений тьмы и Хаоса, что сейчас сражаются за коронников. Долго объяснять, но некоторые двуры теперь наделены, — он понизил голос, — сопротивляемостью магии.

— Порождений тьмы и Хаоса… — сдавленно повторил Ректор, невидящим взглядом пронзая свинину и тушёные овощи. — Ах, Вы об Отражениях? Да-да, разумеется… Я хочу сказать…

В двух шагах от него, за спиной, кто-то робко кашлянул. Он помнил этот кашель — мальчик-виночерпий, служивший в резиденции ещё при Велдакире. Виночерпий — и шпион, по приказу наместника нередко следивший за теми, кто считался подозрительным. Наверняка далеко пойдёт: он ещё и зрелости не достиг, но хватка хищника уже чуется. Если бы среди людей были хищники и жертвы, как среди его народа, такой родился бы рысью или волчонком.

— Что такое, Эдан? Мой бокал ещё полон.

— Простите, господин наместник. Там какой-то человек на кухне… К Вам. Похож на бродягу, но сказал, что должен поговорить с Вами. Что это очень срочно.

Ректор привстал, уже сам не свой от беспокойства.

— В Академии нет бродяг. Должно быть, это какое-то недоразумение. Я сейчас велю…

Он остановил его снисходительным жестом.

— Не нужно. Если это действительно срочно, пусть его впустят, — сладко улыбаясь, он добавил: — Просьбы народа святы.

Мальчик покраснел и прерывисто вздохнул.

— Я предлагал ему, но он настаивает на разговоре наедине. Говорит, что должен видеть именно Вас. Я сказал, что Вы заняты переговорами и обедом, но…

— Он назвал своё имя?

— Только прозвище. Росомаха. Попросил передать, что «пришёл Росомаха». Сказал, что Вы сразу поймёте.

Вот как. Интересно. Весьма-весьма интересно.

Ещё раз — для закрепления эффекта — улыбнувшись Ректору, он взглядом успокоил лордов и охрану и поднялся.

— Я скоро вернусь, господа. Прошу вас, продолжайте трапезу. Кажется, ко мне приехал знакомый со срочным посланием. Обед изумителен, господин Ректор. Передайте моё восхищение поварам.

Разговоры стихли; профессора и студенты смотрели на него в замешательстве. Он спустился с возвышения и направился к двери в кухню, незаметно нащупывая под курткой кинжал.

* * *

К счастью, «бродяга» ждал его не в самой кухне, откуда исходили чад, звон посуды, чьи-то возмущённые крики и запах подгоревшего яблочного пирога (всё-таки Академия не привыкла к пирам), а в узком коридоре между кухней и залом. Стоял у зарешёченного окна и подбрасывал на ладони маленький медный колокольчик. В Ти'арге и Дорелии такие носят прокажённые и другие заразные больные из нищих, чтобы издали предупреждать о своём присутствии. Раньше, в первые годы Великой войны, их нередко носили и те, кто переболел «чёрной немочью» — пока учёные Академии и лекари не убедились, что следы этой колдовской хвори не живут в людях долго.

Трудно не узнать эти грязные руки с длинными, точно спицы, ногтями. И маслянистые чёрные волосы. Он приглушил брезгливость, убрал пальцы с кинжала — лежать ему там же, под подкладкой куртки, — и тихо отпустил мальчика. Незачем ему слушать язык Двуликих.

— Дуункур.

Гость белозубо осклабился, ещё раз подбросил колокольчик и сжал его в кулаке. Звон замер. Ему почему-то вспомнился другой звон, голоса других колоколов — давно, в одном из воздушных, похожих на облака храмов Вианты, столицы Кезорре. Как он музыкально переливался над площадью, рвался к небу, лаская весенний воздух. Как в узорчатом ритме ударов рождалась мелодия, от которой тянуло остановиться и замолчать, а под ногами гудели камни.

Кезорре. Альен Тоури. Странная вещь — память.

— Тхэласса.

Он неосторожно вздохнул — и сразу поморщился.

— От тебя и впрямь воняет, как от бродяги.

Росомаха хмыкнул.

— А ты всё такой же чистюля. Я, знаешь ли, шёл пешком издалека, — он демонстративно завёл руку за спину и поскрёб между лопаток, — и как-то не было времени помыться. Торопился.

— Зачем?

— Поговорить с тобой, конечно, — Дуункур просунул палец в шнурок, на котором болтался колокольчик, и снова оскалился. — Зачем же ещё.

Мысленно он перебирал возможности — будто перелистывал страницы чужого дневника. Дуункур здесь, чтобы угрожать ему? Предупредить? Показать, что и ему дорога на восток не заказана? А может, с посланием от…

— Как я понял, ты теперь тут правитель, — мимо них испуганно прошмыгнул поварёнок с подносом. Дуункур не подвинулся, чтобы его пропустить. — Высоко забрался, нечего сказать. Бедняги двуногие.

Значит, угрожать или предупредить.

— Это временно. Почти случайность.

— Ох, Тхэласса, ну кому ты врёшь? — костистое обветренное лицо Дуункура перекосила гримаса. — Я слишком давно тебя знаю. У тебя не бывает случайностей: ты сам их себе устраиваешь, лишь бы поразвлекаться. Так ведь?

Предупредить.

— Возможно. Послушай, у меня сейчас нет времени на…

— Сюда идёт большое войско. Морем. Кентавры, русалки, наши. Кое-кто из боуги. Трое драконов, — хриплые рубленые фразы повисали в воздухе, словно сгустки чада с кухни. — Они будут биться за твоих врагов. И их ведёт…

— Знаю. Я уже понял.

— …Повелитель Хаоса, — закончил Дуункур. Он скрыл удивление. Так вот куда того очарованного смертью юношу привела мстительница-жизнь? — Его дочь недавно явилась на запад и всех взбаламутила. Вернула его в наш мир — уж не знаю, как. И вот теперь он летит сюда. Я слышал кое от кого, что ты здесь, и думал найти тебя как воина и убийцу, — дверь в кухню за спиной Дуункура приоткрылась и тут же захлопнулась. Им не хотели мешать. — А нашёл главного противника Повелителя. Вот так совпадение.

Дочь. Уна Тоури. Бездна, сколько открытий!

— У тебя много вопросов, верно, Тхэласса? Не стесняйся. Мы же старые друзья, — колокольчик опять со звяком взлетел и опустился. — Я устал и голоден как целая стая, но, так и быть, подожду.

Он отвёл глаза, рассматривая выщербленные камни стены. «Пустой» день стремительно становился «наполненным».

— Когда и где он высадится?

— В ближайшие несколько дней. В большом городе на северо-востоке, у моря — не помню названия…

— Хаэдран.

— Точно. Так они и говорили — Хаэдран, — грязные пальцы стиснули решётку. — Жди их там. Меня послали вперёд заранее — сам напросился. Меня и ещё кое-кого, на маленьком судёнышке.

— Для чего?

— Для «особого задания». Я должен был кое-что найти и подготовить для Повелителя, — Дуункур таращился на него в упор, ухмыляясь. Его взгляды ощущались как жирные пятна на одежде и коже — и ощущение тоже было знакомым. — И, конечно, не стану этого делать.

— Почему? Почему ты предаёшь его?

Ухмылка росомахи растаяла.

— А вот это долгая история. Спроси что-нибудь понасущнее.

Едва ли столь уж «долгая». Скорее всего, какая-нибудь обида: Дуункур всегда был болезненно самолюбив и злопамятен. Вечный порок тех, кто не верит в свои силы — и делает себя ещё слабее этим неверием. А может, и другое, более увлекательное. Росомаха был из тех редких существ, кто искренне наслаждается злом — смакует его, упивается самим ходом греха, а не совершает его по необходимости или от скуки. Возможно, сначала он и хотел служить Повелителю честно — но потом тот доверился ему, и искушение взяло вверх. Искушение ложью и предательством.

Он знал это чувство, хмелем бьющее в голову. Чувство убийцы, который приставляет нож к горлу жертвы. Чувство предателя, который продаёт своего господина или друга. «Он умрёт, а я буду жить. Его обманут, а меня нет. Он в моей власти».

Жаль, это чувство длится только миг. И миг тот сам по себе обманчив.

— Ну же, Тхэласса, не теряй время. Спрашивай что угодно, — Дуункур сжал колокольчик так сильно, что, казалось, скоро раздавит тонкие стенки. Голоса в зале стали громче — кажется, Ректор кому-то что-то доказывает. Профессора узнали новость об альсунгцах в отряде и пышут праведным гневом? Не хотят, чтобы одни «варвары» заслоняли их книги от других?… — Я расскажу тебе всё, что угодно. Их количество и распределение сил, планы о высадке и нападении на этот ваш Хаэдран. Расскажу, как они свяжутся с твоими врагами. Какие чары применят. Я всё это слышал от Повелителя. Готов служить тебе и биться с тобой бок о бок — как в старые добрые времена.

Старые — да, а вот добрые — вряд ли. В тумане лет — да что там, веков — перед ним проносились снега и сосны, озёра и пальмы запада, битвы племён и кланов, брызги царственной барсовой крови на серых камнях… Таких же, как эти — серых.

Всё это навсегда в нём, хоть и навсегда утрачено. Вместе с тем звоном в Кезорре, с виантскими надушенными ширмами, музыкой и интригами аристократов. Вместе с вонючей клеткой во владениях Хавальда.

Странно — столько всего пересеклось в нём одном. Иногда кажется, что прожил не одну жизнь, а много разных — умирая и рождаясь заново. Интересно, Альена тоже преследует эта мысль?…

В пору их дружбы Альен оставил ему маленький подарок. Амулет со вправленным внутрь кусочком стекла из своего зеркала — особая магическая связь. Поэтому Тхэласса знал, что двадцать лет назад Альен пропал из Обетованного: почувствовал, как почувствовал и разрыв в ткани мира, возникший незадолго до этого. Догадывался, что это вина молодого Тоури — что в своих играх со смертью и знанием он всё-таки перешёл черту, проведённую для людей. Может быть — кто знает? — добрался до западных земель и тауриллиан. И до драконов, которых так жадно искал. Может быть, нашёл способ уйти в другой мир.

Может быть, умер.

Но он не предполагал, что Альен овладел Хаосом, сумел стать его хозяином и подчинить тот тёмный дар, что ему достался. Если это так, то Дуункур — просто глупец. Последний глупец, предавший победителя, чтобы быть рядом с теми, кто проиграет.

Однако ему об этом сообщать необязательно.

— Надо думать, ты так жаждешь помочь мне не потому, что считаешь другом.

— «Надо думать», — усмехаясь, передразнил Дуункур. — У меня нет друзей и нет стаи, Тхэласса. Как и у тебя. Просто эта доченька Повелителя у меня уже вот где, — он красноречиво постучал ребром ладони по шее, а потом закатал рукав своих лохмотьев выше локтя. Стали видны шрамы, краснота и следы сошедших волдырей. — Эта тощая шлюшка обварила меня! Можешь себе представить?! Лицо уже зажило, но было куда хуже. Такого оскорбления я точно не прощу. Да и папаша её хорош — мог бы хоть отшлёпать её в назидание, хех. А он только и делает, что во всём ей потакает да толкает красивые речи о мире, покое и балансе сил. Не того я ждал от Повелителя, когтями клянусь!

Что ж, похоже на него. Альен и раньше любил пофилософствовать.

— Кстати, откуда ты взял эту одежду? — полюбопытствовал он, пока Дуункур возвращал лохмотьям прежний вид. — И колокольчик? Здесь их носят…

— Больные, я уже понял. Какой-то старикашка на дороге увидел, как я превращаюсь, — росомаха дёрнул плечом. — Пришлось убить, что поделать. Узнали бы местные — начали бы травить, а у меня не было времени убегать от них. Ну и эта штука, — колокольчик снова звякнул, — оказалась полезной. Никаких помех по пути, никто не лезет. Я легко узнал, где тебя найти: кто из людишек подавал хлеб и воду — те и рассказывали.

— Но ты ведь не знаешь ти'аргского языка? — Дуункур, хохотнув, ещё раз почесал спину — теперь уже об оконную решётку. Выходит, приплыл не один. — Кто ещё с тобой? Кто-то, кто знает местные наречия, так?

— Ну, не то чтобы прямо «знает». Он тоже не бывал в этих краях раньше. Так, горстку фраз — от нашего общего знакомого. Один лис долго тут шатался и песенки пел — странно, что вы не пересекались.

«Песенки»? Какой-нибудь бродячий музыкант или менестрель? Он был уверен, что на восточном материке уже не осталось Двуликих — после отплытия тех, кто сначала пытался помогать людям и Отражениям в Великой войне. Значит, и это неправда. Ещё одно открытие.

Он не стал признаваться росомахе, что последние несколько лет провёл в полудобровольном, полувынужденном плену у Хавальда. Можно было бы позавидовать тому свободному и, судя по всему, изобретательному лису — если бы он уже давно не утратил способность к зависти.

Из кухни чинно выдвинулась кучка слуг и мальчишек-младшекурсников с десертом; если их и смущали наместник и грязный оборванец, беседующие на незнакомом языке, они никак не показали этого. Один даже попытался поклониться (с подносом получилось неуклюже). Дуункур проводил жадным взглядом гору пирожных с ягодным кремом и яблочный пирог, часть которого, видимо, всё-таки удалось спасти. Придётся накормить его — но сначала, конечно, отправить в местную баню. А ещё лучше заставить принять ванну. Росомаха, конечно, закатит скандал — но лучше уж так, чем скандал с профессорами Академии, который непременно разразится, если это существо сядет с ними за один стол.

— А ещё у него, как бы сказать, мозги на языки славно работают, — со вздохом продолжил Дуункур, когда пирожные и пирог скрылись в зале. — Он толмач. Правда, идти по этим землям с ним было то ещё удовольствие. Шли мы в основном по ночам, старались выбирать пустынные дороги. Милорд Альен дал нам карту, да толку с неё?… Толмачу надо было прятаться, как только рядом показывались люди, а не всегда ведь найдёшь подходящее укрытие.

— Прятаться? Зачем?

Он начинал догадываться; догадки тревожили. Кажется, судьба — эта умная и язвительная дама, — услышав его жалобы на скуку и нехватку сложных задач, решила немного поиздеваться.

Впрочем, почему бы и нет?…

— Затем, что людишки сильно удивились бы, увидев лошадь с человеческой головой, — Дуункур хихикнул и подбросил колокольчик, косясь на мокрый снег за окном. — Он кентавр. И тоже наш союзник. У него свои причины идти против Повелителя.

ГЛАВА LII

Северное море — Ти'арг, Хаэдран

Облака клубились, скрывая солнце, и оно лишь изредка решалось выглянуть — всегда неожиданно, точно пронзая пухлую серость копьями лучей. Робкий воин, прячущийся в бою за спинами товарищей.

Раньше Уна не замечала, что облака так многоцветны: от жемчужного и светло-серого до почти чёрного. Когда появлялось солнце, вокруг него образовывался слепяще-белый ободок. Драконы старались облетать облака, но здесь, над северными водами, их было слишком много; попадались порой и тяжёлые снеговые тучи. Поэтому иногда летели прямо насквозь, через тугую и влажную туманную пустоту. И тогда мысли Уны почему-то тоже становились пустыми — пустыми и спокойными. В последние дни она вообще ощущала себя до странности спокойной и собранной. Будто внутри что-то срослось.

Рантаиваль мерно взмахивала крыльями — грамотно, не торопясь вела полёт, как опытный всадник ведёт лошадь. Иней лежал перед седлом, между гребнями на её спине — на подстилке из памятного кожаного рюкзака, в который больше не помещался. Уна знала, что они мысленно беседуют, но не слушала: нет нужды вмешиваться в драконьи разговоры. Так же, как нет нужды смотреть вниз, чтобы под слоями облаков разглядеть море и зачарованные белые корабли — подарок русалок. Корабли есть — пять небольших быстроходных суден, — и они рассекают волны прямо под ними, пока драконы рассекают ветер и облака. И несут воинов, готовых сражаться за Ти'арг. Тревога и боль не ушли, но ей достаточно было знать это.

Знать, что она справилась. Внутри билась вызывающая, слегка злая гордость.

Она смогла.

Отправляясь на запад, она говорила себе, что делает это не ради того, чтобы кому-то что-то доказать — матери, или коронникам, или самой себе. Но сухая каменная твёрдость, сковавшая её теперь, больше всего походила на триумф доказанности. На успешно решённую задачку — решённую необычно, так, чтобы профессор Белми поскрёб в затылке. На выигранную партию.

Точнее, почти выигранную.

Длинный, до тоскливости длинный путь пройден, и назад уже не повернуть, будто тропу заволокло вот этими облаками. Произошло столько всего — от гибели дяди Горо на тракте до вылета-отплытия с Паакьярне, — что было бы, наверное, неудивительно, если бы это «всё» опустошило её, выпило без остатка. Почему же тогда до сих пор тянет вперёд бредовый непокой, какое-то не названное желание?… Теперь на её поясе — зеркало, сотворённое магией и для магии, в ушах — рассуждения кентавров и песни боуги, на руках — кровь драконицы, пропитанная солнцем и ветром. Несмываемая вина.

Теперь на ней горькие, кусачие поцелуи Лиса — и знание того, что они не повторятся и не продолжатся. Было бы смешно думать по-другому. Они из слишком разных миров, и только девочка в ней — не до конца уничтоженная наивная девочка, которая зачитывалась сказками и легендами в закоулках Кинбралана, — могла верить, что кто-то из них способен поступиться гордостью и привычкой к одиночеству. Лис любит исключительно себя и свои песни. Иначе он не был бы Лисом.

Теперь с ней рядом отец.

Конечно, это «рядом» тоже заслуживает грустной усмешки: рядом разве что его тело, а чувства и помыслы по-прежнему далеко, за незримыми границами Обетованного. Но всё же он пришёл. В речи перед Двуликими он сказал, что она «убедила» его — но это была ложь, очевидная ложь, сделавшая ей больно. Он поддался её уговорам, или настойчивому зову её Дара, или тоске по прошлому, своей цепкой и жадной памяти — как бы там ни было, поддался. Вот как случилось на самом деле. И стена отчуждения между ними — та черта, проведённая им на песке, — никуда не исчезла. И понять его по-прежнему было непросто — если вообще возможно. И верить в то, что он останется в Кинбралане или хотя бы побудет там какое-то время, не менее нелепо, чем воображать, что Лис откажется от своих лесов и менестрельских странствий в обмен на хозяйственные хлопоты ти'аргского лорда.

Но он пришёл. Он рядом. Не полностью, ненадолго — пускай. Всё равно ей удалось срастить осколки, разобрать шёпот призраков Кинбралана. Подлечить, хоть немного, его и свои раны от терновых шипов.

Странно, но его буквальное присутствие вдруг оказалось не менее важным, чем их непонятная, проклятая связь, рождённая Хаосом, магией и кровью. Простая, примитивная близость: можно видеть человека, слышать его голос и дыхание, даже (если хватит смелости) коснуться его. Раньше ей не казалось, что это так значимо. Эта близость, примитивная и очевидная, стала самым драгоценным подарком.

Вопреки тому, что ей всё ещё было тяжело находиться возле него, тяжело говорить с ним, она снова и снова рвалась к этому. Что это — глупая жажда боли, в которой Лис как-то раз упрекнул Шун-Ди?

Может, любовь и есть жажда боли?…

Зеркало вжалось в пояс, словно почуяв тон её размышлений. Волна магии исходила от Рантаиваль: драконица пыталась обратиться к ней сквозь блок, заслоняющий сознание. Теперь, благодаря урокам лорда Альена, она научилась лучше защищать свои мысли — хотя против Отражения или по-настоящему искусного волшебника-человека ей пока не выстоять.

Рантаиваль чуть выгнула позвоночник, облетая очередное серое нагромождение туч. Уна вцепилась в гребень перед седлом, чтобы не упасть, и впустила её в своей разум.

«Что-то не так, Серебряный Рёв?»

ГЕДИАР ВЕРНУЛСЯ ИЗ РАЗВЕДКИ, — голос драконицы, как всегда, звучал женственно и оглушительно-рокочуще сразу. Уна снова подумала, что совсем недавно оторопела бы и не решилась отвечать ей — даже зная, что это мать Инея. Или особенно — зная это. — МЫ ПРИБЛИЖАЕМСЯ К ХАЭДРАНУ. ТВОЙ ОТЕЦ ПОПРОСИЛ ЕГО УСКОРИТЬСЯ И ПОЛЕТЕТЬ ВПЕРЕДИ, ЧТОБЫ ВЗГЛЯНУТЬ НА БУХТУ.

«И в чём дело? Наместник узнал о нас? — горло сжал страх. До этой секунды она почему-то не боялась (или, может, запрещала себе бояться), хотя и представляла битвы лишь по книгам и песням. — Выставил войска?»

ПОКА НЕ ЗНАЮ. ПОВЕЛИТЕЛЬ ХОЧЕТ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ. Я ЛЕЧУ К АНДАИВИЛЬ.

И, резко снизившись, Рантаиваль устремилась вперёд — туда, где среди облачных куч и клочьев сверкали алые крылья.

На миг у Уны перехватило дыхание, а в животе сплёлся тугой узел. Слишком быстро. Как бы ни была заботлива Рантаиваль, она явно иногда забывает, что на спине у неё есть кто-то, кроме крылатого сына… Можно понять лорда Ривэна, который не скрывал свою радость, когда ему было позволено плыть на корабле. «Во имя водной Льер! — смеялся он. — Не думал, что когда-нибудь предпочту море чему-либо, за исключением смерти или болезни!» Лис уверял, что «милорд просто не вошёл во вкус и со временем обязательно оценил бы полёты». Лорд Альен, как всегда, улыбался краешком губ. Должно быть, вспоминал их совместные плавания в юности — Уна подозревала, что тогда лорд Ривэн был ещё более зелёным. Во всех смыслах.

С драконами поступили просто: на Андаивиль летел лорд Альен (это не обсуждалось — в их давние и сложные отношения окружающие предпочитали не лезть; интересно, у отца хоть с кем-то в Обетованном нет «давних и сложных» отношений?…); Рантаиваль, как и обещала, подставила спину ей и Инею, который уже мог двигать крылом, но летать пока не осмеливался; а Гедиар — скромный юный дракон, дышащий паром — остался свободен и, по просьбе-приказу лорда Альена, всегда летел немного впереди. Он был быстрым и зорким — как раз то, что нужно для роли разведчика или корабля-флагмана. Шун-Ди, Лис, Тим и лорд Ривэн на кораблях заняли негласные посты «заместителей» лорда Альена, сообщающих о его воле и подавляющих разногласия. Лис, конечно, рвался командовать, но белый волк и другие вожаки племён Двуликих, при молчаливом согласии Арунтая-Монта, быстро указали ему на его место. Шун-Ди, насколько могла судить Уна, просто переводил, перебирал чётки и повторял своё вечное «давайте решим всё миром». Тим почти всё время проводил среди той небольшой группы боуги, которая всё-таки к ним присоединилась (его родители, рогатый Агапи и кое-кто ещё из селения под Паакьярне), и продолжал прислуживать лорду Ривэну — так спокойно, будто их путешествие не превратилось в военный поход. Только на его зелёном пояске из мягкой кожи появилась трубочка для стрельбы отравленными иглами и маленький — на вид игрушечный — нож.

Впрочем, Уна уже знала, как обманчива может быть видимость в случае боуги, и не очень волновалась за него.

А Дуункур… Дуункур. С одной стороны — хорошо, что этот тип не плывёт вместе с ними. Он был похож на тех людей, кто вызывал у Уны почти физически ощутимое отвращение; такие часто попадались, например, среди их знакомых соседей-лордов в предгорьях или среди знатных приятелей дяди Горо, заезжавших к нему из Меертона и Академии. Тех, кто хамски навязывал свою волю миру, ни во что не ставя чувства и мысли других. Тех, кто видел чужие недостатки и слабости точно сквозь лупу и всегда был рад позлословить, зато позволял решительно всё себе.

С другой стороны — прав ли был отец, отправляя его на поиски того древнего клада боуги, о котором говорил Тим и который она почувствовала той памятной ночью в гостинице?… Росомаха якобы жаждал доказать свою преданность, но верить ему было сложно. А Фарис, отплывший вместе с ним, апатично был согласен на всё.

Фарис. Вот о ком она точно не хотела думать. Видела эти заострившиеся скулы, эти пустые глаза — видела и знала, в чём причина. Моя вина, моя великая вина, — как в старой песне «О ведьме с Волчьей Пустоши и её семи мужьях».

Вина, которую ничем не искупить.

Чёрный плащ лорда Альена развевался на разогнавшемся ветру — стелился над красной спиной Андаивиль, на фоне серых облаков, создавая жуткое и до странности красивое зрелище. Он сидел в седле, как влитой, чуть наклонившись вперёд — с видом умелого наездника. Уна задумалась: хорошо ли он ездил верхом в детстве и юности — до того, как стал Повелителем Хаоса, или даже до того, как отправился в Долину Отражений и странствия? Почему-то ей казалось, что он не ладил со скачкой — как и с любыми другими занятиями вроде бега или рукопашной борьбы. В одном из их последних разговоров тётя Алисия, посмеиваясь, упомянула, что подростком Альен был молчалив, угрюм и погружён в книги, а лазанье по деревьям, игры в разбойников и силки для птиц, увлекавшие младших братьев, мало интересовали его. «Помню: когда он бегал, то быстро начинал задыхаться, злился и прекращал. Потом взялся за это дело всерьёз, но уже позже — в Академии».

Уна кашлянула, скрывая улыбку. Сейчас не время для таких мыслей.

— Через два-три часа — в зависимости от ветра — корабли подойдут к Хаэдрану, — сказал лорд Альен, мельком взглянув на неё. Как и всегда, он не повышал голос, но каждое слово отчётливо слышалось — несмотря на ветер. Магия. Для него она уже естественна, как дыхание. — Будь готова.

Уна кивнула. План битвы много раз обсуждался, и она знала, что должны делать они с Рантаиваль.

Другой вопрос — хватит ли у неё сил и храбрости.

— Лорд Иггит получил твоё послание? — спросила она, перекрикивая ветер.

— Разумеется. Чайка уже принесла ответ, — несколько дней назад он зачаровал чайку так, чтобы в Ти'арге она нашла лорда Иггита. Уне страшно было и представить, магия какой мощи нужна для этого — ведь лорд Альен даже ни разу не видел Р'тали, чтобы вложить его образ в разум чайки. Может, «украл» его из её собственных мыслей, а она и не заметила?… — Часть его армии собрана близ Хаэдрана. Они ждут сигнала, чтобы ударить по городским стенам с суши, как только мы подойдём с моря. Город окажется в «тисках».

— Да, я помню. А сигнал?…

— Огонь Андаивиль.

Кто бы сомневался. Всё же он падок на эффекты.

— Понятно, — она помолчала, наблюдая за тем, как две драконицы стараются не задеть друг друга крыльями. — Но ты звал меня. Что-то пошло не так?

На высокий белый лоб легла тень.

— У меня к тебе два разговора, Уна. Мирный и не мирный. С какого начать?

— С не мирного, — помолчав, сказала она. Наверное, это более насущно. И, наверное, такого ответа он от неё ждёт.

— Кое-что и правда «пошло не так». Пролетая над бухтой, Гедиар видел вдали паруса. С севера приближаются корабли Альсунга.

У неё пересохло в горле.

— Значит, король узнал…

Он прикрыл глаза.

— Дуункур и кентавр. Нас предали.

— Ты уверен? Может быть…

— Абсолютно уверен. Я просчитался, это моя вина.

«Моя» — хотя этот план он обсуждал с ней и остальными. Все согласились с тем, что будет неплохо, если по прибытии их уже будет ждать сундук с зачарованным непобедимым оружием. Но он берёт всю ответственность на себя. Похоже, это вошло в привычку.

За что ещё он корит себя каждый день? Лучше и не представлять. Даже список того, что ей известно по намёкам и недомолвкам, впечатляет: семья, учитель-Отражение, умершая женщина-птица, друг-резчик из агхов, о котором рассказывал лорд Ривэн… А сколько она не знает? Ей трудно нести свой груз вины — а каково же тогда ему? Можно ли вообще это выдержать?

Можно, если он всё ещё жив. Если он здесь и командует войском. Если его история продолжается.

— И что нам делать? У тебя есть идеи?

Лорд Альен потёр переносицу. Сейчас его породистый профиль казался ещё жёстче — профиль полководца, увековеченный на портрете или во мраморе. Ти'аргские крестьяне верят, что переносица ноет к покойнику — так говорила тётя Алисия. Бред, почему она сейчас вспомнила об этом?… Скоро будет много смертей, нужно быть готовой.

Слишком скоро. Всего через два-три часа.

Фарис отомстил. И что-то в ней мешало возмущению и гневу. Что-то упрямо повторяло, что он имел право — пусть и право на то, чтобы упорствовать в безумии. У него забрали смысл жизни, и он предал в ответ. Что может быть логичнее?

Она не отважилась спрашивать мнение отца. Наверное, теперь это не так уж и важно.

— Идеи есть. Меня особенно привлекает одна, но это будет непросто и опасно. И слегка… безрассудно.

Андаивиль фыркнула, и сноп красно-рыжих искр крошками рассыпался вокруг её морды. Будто язвительно протянула: «Никто и не сомневался».

Иней ничего не сказал, но с долей тревоги подобрался поближе к седлу: он бродил по Рантаиваль с мягкой бесцеремонностью, как котёнок по кошке. К лорду Альену он вообще относился настороженно, но, уважая чувства Уны, пока не позволял себе открытых оценок.

— Не имеет значения. Всё равно у нас нет времени.

— Есть одно заклятие. Точнее, система заклятий. Древняя и сложная, — лорд Альен на секунду умолк: драконы облетали тёмную тучу. Уна, замерев, ждала чего-то ужасного, а он явно знал это и чуть-чуть наслаждался моментом. — Она потребует и твоих усилий, потому что мы можем использовать твой кулон. Сейчас это весьма уместно.

«Весьма уместно», вот как. Она растерянно сжала сапфир на цепочке.

— Ты хочешь что-то сделать с водой?

— Со льдом. Море у берегов Ти'арга не замерзает, но воздух холодный, — он вытянул руку, и на чёрной перчатке сразу забелела мелкая снежная крупа. — Здесь всё ещё реют зимние ветра. Это даёт нам кое-какие преимущества.

— Я не смогу заморозить море.

Она услышала паническую деревянность в собственном голосе и смутилась. Губы лорда Альена дрогнули от улыбки.

— Конечно, нет. Я объясню, в чём суть, и начерчу для тебя пентаграмму, — он взглянул вниз — в серое облачное марево. — Нам придётся спуститься на палубу. Если всё получится, мы, по крайней мере, выиграем время, и наши корабли причалят раньше альсунгских. Двуликие и кентавры высадятся и начнут атаку, а лорд Иггит ударит со своей стороны. После начала будет проще.

Он говорил так, словно участвовал как минимум в десятке крупных битв. А и правда — во скольких?… Повелитель Хаоса не может не быть повелителем войн.

Да и Великая война в Обетованном, если разобраться, вспыхнула во многом из-за него. Вспыхнула — и до сих пор никак не угаснет.

— Кстати, — продолжил он, приняв её немое согласие, — с лордом Иггитом к Хаэдрану подошёл небольшой отряд Отражений. Они поддержали повстанцев, так что преимущество и здесь на нашей стороне. Кроме того, среди них и та примечательная особа, что учила тебя в Кинбралане.

— Индрис?! Но как ты… — Уна осеклась: сейчас не время. И всё же — почему Отражения помогают коронникам? Неужели король Хавальд им позволил?… Хотя Индрис-то точно не станет спрашивать чьего-то позволения. Надо же — увидеть Индрис; она и не думала, что такое возможно. Казалось, что с их последней встречи прошла тёмная грохочущая вечность, а не несколько месяцев. — Хорошо. Я готова работать. Спускаемся?

— Ты забыла о «мирном» разговоре, — без упрёка произнёс лорд Альен. — Он не совсем своевременный, но потом будет просто некогда.

Андаивиль и Рантаиваль, повинуясь не высказанной просьбе, наклонились вперёд и поймали другой поток воздуха: готовились к снижению. Уна виновато вздохнула.

— Да. Прости.

— Это касается Алисии, — голос звучал бесстрастно, но она вздрогнула от удивления. Почему именно сейчас, перед боем?… — На твой взгляд, она сейчас в безопасности?

Он помнит сестру, волнуется за неё; что-то внутри легко затрепетало от радости. Значит, обожание тёти Алисии не напрасно. Значит, они в самом деле когда-то были близки. Сказать ли ему о тёзке-племяннике — или это лишь напрасно разбередит нервы?

— Да. Думаю, да. Даже если война с коронниками коснулась Рориглана, дядя Колмар сделает всё, чтобы с ней ничего не случилось.

— Он хороший человек? — задумчиво спросил лорд Альен.

— Мне так кажется, — Уна ответила осторожно: его представления о «хороших людях» наверняка несколько отличаются от общепринятых. — Я не так хорошо знаю его, как хотела бы… Как могла бы, — исправилась она, когда её резнула чересчур проницательная синь глаз. — Но он честный и довольно умный. И… умеет веселиться. Они с дядей Горо часто охотились вместе. Раньше.

— Он заботится о ней? Уважает её?

— Да.

— То есть ты могла бы назвать их брак счастливым?

— Да, — повторила она, изумляясь всё больше. Лорд Альен затуманенным взглядом созерцал облака.

— Итак, Алисия счастлива, — тихо, точно самому себе, сказал он. — Я понял. Спасибо, Уна.

— Она и тебя очень любит! — выпалила Уна, наплевав на условности, страх и нехватку времени. Драконы несли их сквозь слои туч, и снег летел в лицо, и вражеские стены и паруса были уже где-то близко, но всё это вдруг превратилось во вздор, в преходящие мелочи. — Она искала тебя, когда ты исчез. И столько говорила о тебе, когда я спросила. Ты навестишь Рориглан? Или её можно было бы пригласить к нам с дядей Колмаром. Она будет так рада тебя увидеть!

Он смотрел вниз и вперёд — на паруса и белую палубу корабля, показавшиеся из-под облаков. И ничего не ответил.

* * *

Уже полчаса спустя всё было иначе. Лёд. Лёд стал всем, заполнил её изнутри, сковал её мысли, как зимами сковывал озёра и ручейки в предгорьях. Лёд был единственным, что занимало Уну: людские сомнения, страхи, грехи смешны по сравнению с его вечностью.

Лёд и вода. Они напевали ей свою равнодушную песню — песню весны, не желающей приходить.

Она стояла в центре пентаграммы, начерченной лордом Альеном; символы, похожие на бабочек и толстых жуков, рыб и цветочные лепестки, разбегались по доскам палубы, а строгие жирные линии — математически точная паутина — делили их на пять секторов, заключённых в круг. Рисунок мягко сиял изнутри, и от этого пасмурный день казался светлее. Лорд Альен всегда носил с собой кусочек особого мела для подобных случаев и недавно объяснил ей, как зачаровать его при полной луне — так, чтобы каждый след мела откликался на разлитую в мире энергию созидания или разрушения.

Лёд.

Белоснежные паруса надулись от попутного ветра; корабль шёл плавно, покачиваясь на невысоких волнах, влекомый чарами русалок. Краем глаза Уна видела нос другого корабля — тот шёл правее, чуть отставая. Двуликие (кентавров и боуги на этом судне не было) столпились на палубе, вооружённые мечами, ножами, стрелами и боевыми топорами; кое-кого из них защищала простая кожаная броня, остальных — только одежда из шкур. Она не смотрела на них, чтобы не отвлекаться. Знала, что все наблюдают за ней — десятки взглядов, подозрительных, любопытных и восхищённых, скрещивались на пентаграмме и кулоне с камнем, пылающим краснотой, — но не реагировала. Лорд Альен приказал молчать, и они молчали.

Когда лорд Альен был ещё на корабле, Лис спросил его: «Милорд, Вы уверены, что это не слишком?». Уна не стала прислушиваться к ответу. Больше того — ни голос Лиса, ни его тревога не тронули её. В конце концов, Лис живой, как и все. Пожалуй, даже живее многих. А значит, он не должен тревожить её сейчас.

Сейчас есть кое-что поважнее. Лёд. Закрывая глаза, она видела его холодные, гладкие грани, его жестокий блеск. Магия дрожью проходила сквозь тело, пульсируя в кулоне и зеркале. Лёд. Она старалась сосредоточиться по очереди на каждом из секторов пентаграммы — и не прекращала думать о нём. Лёд. Узоры на окнах, и немой вопрос застывшей воды, и гладкость, по которой скользишь и падаешь — беспомощно машешь руками, пока ёкает что-то внутри. Всё это он. Многоликий, как смерть.

Сверху донеслось карканье, потом — хлопанье крыльев и, наконец, человеческий голос. Двуликий-ворона превратился у неё за спиной. Она не обернулась.

— Вижу землю!

Радостные крики, иногда напоминающие лай или вой, были ему ответом. Кто-то потрясал в воздухе кулаком, кто-то обнажил клинок или проверял стрелы в колчане. Многие рванулись к носу корабля, будто это могло приблизить их к заветным восточным берегам.

Вскоре Уна тоже увидела их: каменистое, изрезанное выступами скал побережье окаймляло широкую бухту Хаэдрана. Здесь началось её путешествие — хотя, если разобраться, началось оно раньше, очень давно. В порту стояло несколько миншийских и кезоррианских торговых кораблей; бело-голубые знамёна Альсунга гордо реяли на стене и сторожевых башнях. Восторженные крики Двуликих — кроме развалин эпохи тауриллиан, они не видели каменных стен — заглушил рёв пламени. Уна подняла голову; затянутое тучами небо прочертил огненный столб. Раскинув алые крылья, к городу неслась Андаивиль. Позади неё — слева и справа, подобно охранникам, — летели Рантаиваль и Гедиар, сверкающие серебром.

Величественное и пугающее зрелище — но ей некогда было думать об этом. Опустившись на колени, она прижала ладони к белым доскам палубы — к символам-«воротам», открывающим заклятие. Пора.

Лёд.

Не бойся.

Бархатно-пряный голос, прозвучавший в голове, пробрал её насквозь — ещё сильнее холода, вызванного заклятием. Кто-то вторгся в её мысли. Отец или Лис? Хотя что-то в нём было и от привычной, родной робости Бри, и от успокаивающего тона Шун-Ди, и даже от драконьих ноток Инея. Может быть, это часть её самой — та, которой коснулся Хаос. Тот клубок желаний, что вёл её и тянул — по-разному — к каждому из них.

Моё и во мне. Всё это. Это моя земля. Я не стану бояться.

Стиснув зубы, она терпела ледяные волны холода, и сила её желаний, её надежды и боли текла по символам пентаграммы. Она мысленно шла вслед за этой силой — за меловой круг, к краю палубы, потом — вниз, мимо цепи со сброшенным якорем и лодок, которые шумно швыряли в воду Двуликие, мимо русалок (они останавливали корабль, издавая шипящие звуки от напряжения, и над волнами тут и там всплёскивали их серебристые хвосты), по сине-серым волнам — дальше… К северу. Уна видела их — размытые точки, приближавшиеся от горизонта, — хотя обычным зрением не смогла бы разглядеть их отсюда. Белые и голубые паруса Альсунга, плавные движения вёсел в руках гребцов — рабов-иноземцев. Корабли короля Хавальда — много, больше дюжины. Но войти в бухту Хаэдрана им не суждено.

Она выбрала нужную точку и прочертила по воде линию — длинную, насколько хватало сил. Сапфир в кулоне вспыхнул ещё ярче, как сигнальный факел — будто пламени Андаивиль в небе было мало. Глубоко, на дне, возник еле слышный треск: тонкая, кристально прозрачная корочка. Она ползла выше и выше, повторяя изгибы волн — ладонь за ладонью, локоть за локтем, одолевая всё большее расстояние, пока не достигла поверхности. Волны с треском замерзали, покрывались льдом прямо на пути кораблей; издали Уна видела, как тёмные пенистые гребни светлеют и застывают, обращаясь в ледяную стену. Бесполезно просить прощения у невинных прибрежных рыбок и рачков, которых ранила или убила. Для магии всегда нужны жертвы.

Тащить вперёд и вперёд, потом — в сторону, к кораблям; скорее, чтобы они не успели сменить курс, чтобы оказались в ледяной ловушке. Стена льда поднималась из моря на высоту в несколько локтей, и её бугристая поверхность всё росла и росла; вот она поворачивает ещё раз, позади альсунгских кораблей, и вычерчивает новый изгиб, а затем возвращается к берегу; вот она уже обегает их, подобно ледяной петле, и лёд равнодушно слушает хриплые ругательства кормчих; вот впивается в камни берега, и вёсла прекращают грести. Уна лежала ничком на белой палубе — и была там. Была льдом. Лёд был её силой, её мыслями, её сутью. Это она сотворила его, заперев альсунгский флот — хотя бы на какое-то время.

Она больше не боялась.

Теперь главное — удержать барьер. Подумать только: ведь когда-то не получалось даже покрыть коркой льда маленькое кольцо… Что же с ней сделали? Кто это сделал?

Уна положила ладони на новую пару символов, стараясь не отвлекаться на топот ног Двуликих — обутых в лёгкие сандалии или самодельную обувь из оленьей кожи, а чаще всего — босых, — несущихся к лодкам. Кто-то прыгал в воду прямо с палубы, наплевав на холод и высоту: они слишком изголодались по битвам. Кто-то уже на бегу вытаскивал меч или топор; Двуликие-птицы — стаи ворон, группы чаек и соколов — превращались и летели к берегу, чтобы там впиваться когтями в поражённые лица людей.

Драконы скрылись за стенами. Ти'аргские лучники, выстроившись, дали по ним два слаженных залпа стрелами — но, конечно, ни одна не достигла цели. Андаивиль снова выдохнула струю пламени и на этот раз, видимо, задела несколько крыш — судя по воплям и паническим сигналам труб с берега. Дорвавшись до суши, Двуликие с воинственными кличами своих племён бросались навстречу наспех выстроенным отрядам мечников Хаэдрана; даже на расстоянии было видно, как сверкают лезвия и яростно темнеют шкуры одежд.

Уна удерживала чары льда, но не могла не думать о крови, которая скоро прольётся на этот привыкший к мирной торговле берег — на камни и мелкий песок, на гальку, с шелестом омываемую волнами. И кровь пролилась.

Обзор открывался хороший: корабль бросил якорь недалеко от берега, точно напротив порта. Так что Уна не могла разглядеть детали, но общая картина лезла в глаза и била по мозгу, не спрашивая разрешения. Она никогда не видела рукопашную; тренировочные поединки дяди Горо с Эвиартом, другими рыцарями на службе Кинбралана (в ту далёкую пору — в её детстве, — когда они ещё были в замке) или заезжими друзьями в счёт не шли. Сейчас перед ней бурлил настоящий бой — с настоящими страхом и жестокостью, без притворства-игры. Он оказался красным и чёрным, под серым небом, у серо-синей воды; и ещё — совсем не величественным, как в книгах и песнях.

Ужасным.

Только ли потому, что приближались корабли Альсунга, отец решил оставить её здесь, вне города и побережья? От них нельзя было избавиться никак иначе — или он просто хотел, чтобы она как можно меньше видела?

Что ж, его следует скорее благодарить, чем осуждать. Всего на пару минут она почувствовала себя (снова) несправедливо низко оценённой и оскорбилась; но потом всё отчётливее понимала, что не хотела бы оказаться там. Да — стыдно, неправильно, да — подтверждение всеобщего представления о юных леди-трусихах, которым пристало вышивать и следить за слугами на кухне, а не участвовать в войнах. Лис, наверное, посмеялся бы над ней — хоть и с долей сочувствия. А мать поджала бы губы со скрытым торжеством: мол, неужели ты сомневалась, что я права?…

Но факта это не меняло: она не хотела туда. Не хотела видеть вблизи, как кишат и роятся тела — толпа на толпу; воины из города всё прибывали, а за спинами рвущихся вперёд оборотней вскоре выстроились подоспевшие кентавры. Не хотела опять вдыхать железистый запах крови — как тогда, на тракте, где упал дядя Горо. Не хотела слушать лязг мечей — но ветер всё равно доносил его вперемешку с криками. Много, так много криков — без слов; да и к чему слова? У битвы особый язык, и даже Шун-Ди не смог бы перевести его.

И даже Фарис-Энт.

Пока три или четыре больших отряда мечников под знаменем наместничества Ти'арг бились с Двуликими, зев подъёмных ворот выпустил отряд пеших копейщиков. Ухитрившись обогнуть Двуликих, они ударили сбоку, от скал. Кое-кто не выдержал атаки с двух сторон — Уна видела, как копьё вонзилось под рёбра юноши-волка, как не сумела увернуться юркая девушка-лиса… Копейщик обманул её ложной атакой, и звериной скорости не хватило: наконечник впился в гладкий смуглый живот под безрукавкой из шкуры. Девушку насадили на копьё, как кусок мяса на вертел; горло Уны наполнила тошнота. С хриплым воплем девушка повалилась на гальку, превратилась в красновато-коричневую лисицу — и больше не двигалась.

Лис тоже там и тоже сражается. Уна мельком видела, как он бежал к лодке, видела издали блеск золотых волос. А потом намеренно не высматривала его. Пусть делает то, что должен делать, но она имеет право не видеть этого. Пожалуйста — что угодно, только не это.

Гораздо чаще, однако, бывало наоборот: по всему порту Двуликие бросались на людей, и их сила и нечеловеческая ловкость обагряли берег кровью. Воин-рысь, превратившись, прыгнул на ти'аргского мечника; когти запросто разодрали лёгкий кожаный доспех и впились в грудь; Двуликий наклонился к горлу жертвы, и тут же трое других мечников — товарищей убитого — окружили зверя… Уна отвела взгляд. Но, судя по людским крикам, всё кончилось не в пользу ти'аргцев.

Волки любили атаковать вместе — подступали с разных сторон, не давая жертве уйти. Они быстро поняли, что битва у городских стен, собственно, мало чем отличается от охоты в лесу: нужно так же загнать добычу в тупик и убить её — только и всего. Оставаясь в людском облике, они наносили стремительный удар коротким мечом или обходились ножами; превращаясь — перегрызали горло в прыжке или повалив человека на землю. Часто покрывали укусами и оставляли истекать кровью. Тому копейщику, что убил девушку-лису (по крайней мере, Уне показалось, что это был именно он), отгрызли кисть руки — он, вскрикнув, упал на колено, баюкая кровавую культю. Прыжок волка и зубы, сомкнувшиеся на горле, не заставили себя долго ждать.

Пока на земле шёл бой у стены, Двуликие-птицы занялись сторожевыми башнями. Сначала лучники потоками посылали стрелы из прорезей-бойниц, и кое-кто из Двуликих даже был ранен. Но чем больше безобидных на вид птиц — ворон и чаек, коршунов и соколов с изогнутыми клювами — влетало в башни, тем реже свистели стрелы. Вороны всё охотнее покидали корабли, и вскоре каждую из башен на берегу окружило чёрное каркающее облако. Уна видела, как герольд, поднявший было — в очередной раз — трубу, в панике заслонил лицо от вороньей стаи; новый сигнал так и не прозвучал. Она не стала смотреть туда после того, как вороны разлетелись: догадывалась, что герольду выклевали глаза. Лучников на стене то и дело постигала та же участь; а перелетая за стену, Двуликие-птицы наверняка превращались в людей и тоже вступали в рукопашную схватку.

Кентавры Арунтая-Монта довольно долго выжидали, не сражаясь в полную силу. Уна недоумевала, почему — а затем на берегу появилась первая группа всадников в гербовых плащах. Рыцари Ти'арга. Пока немного — всего десяток или дюжина; но кентавры, казалось, обрадовались и этому. Теперь у них был достойный противник.

За сражающейся толпой, шумным варевом залившей берег, доски причала и входы в сторожевые башни, конных воинов было трудно разглядеть: они защищали ворота в город, не отступая далеко. Кентаврам даже не пришлось прорубаться через строй пеших: большинство мечников и копейщиков отскакивали, точно напуганные зверьки, едва видели несущегося на них конечеловека — гору бугрящихся мышц под лошадиной шкурой и кожей, тёмной от дикого степного загара. Казалось, что от тяжёлого топота копыт камни содрогаются и дрожь переходит к воде; тучи чуть расступились, и мечи кентавров засверкали под нерешительными лучами. Схлестнувшись с рыцарями, они наконец-то пустили их в ход — до этого, против пеших, достаточно было вовремя приподняться на дыбы и опустить копыта на хрупкий человеческий череп.

Надо признать, рыцари бились отчаянно. Удерживали коней, которые ржали в страхе перед новой, странной магической сущностью (наш или нет? брат или враг?… К кому пришла столь извращённая мысль — слепить наше тело, быстрое и сильное, созданное для бега и воли, с лицом и безумным сознанием человека?), и не повернули назад. Снова и снова они отражали удары — от скорости и сокрушительной силы кентавров спасал металл нагрудников и кольчуг, — скакали на врага и отступали, поднимали щиты и атаковали из-под них и под ними, тщетно надеясь обмануть бдительность садалака. Клинки лязгали о клинки, напевая свою кровавую песню — хотя она, заглушённая шумом боя на берегу, не долетала до Уны. Она смотрела на поединок рыцарей с кентаврами, будто на немую движущуюся картину — будто на гобелены с изображениями турниров в спальне отца…

Лорда Дарета.

Глядя на причудливые восьмёрки и петли, вычерчиваемые мечами, на то, как разбегаются и сшибаются всадники и кентавры — почти грудь в грудь, — она думала почему-то не о воинских умениях дяди Горо и Эвиарта, а об уроках Дара с отцом. Вот что это напомнило ей — магию. Там тоже важно предугадать следующий ход противника, и опередить его, и обхитрить. Там тоже сплетаешь в узел всю свою волю, всего себя, чтобы выиграть и выжить — неважно, какой ценой. Сейчас, удерживая ледяной барьер вокруг кораблей Альсунга, она ведь тоже сражалась — с водами моря и теплом солнца. С ходом времени. С собственной слабостью.

Так значит, вся жизнь, от семьи и книг до любви, магии и политики — лишь война? И каждый рассвет — стон трубы, зовущей на битву?…

За первым отрядом рыцарей подоспели новые: ряды плотно стояли в воротах и за стеной, готовые умереть, но не пропустить кентавров. Уна видела, как первый всадник выпал из седла с перерубленной шеей и раной в боку: всё же мягкосердечие кентавров не помешало им. Вороной кентавр вскинул руку в молчаливом торжестве и вновь устремился в схватку. Стрелы немногословного Гесиса-Монта, оставшегося на берегу, свистели почти непрерывно, жаля пеших в бока, шею, грудь — ветер с моря был на руку серому кентавру. На поле боя он преобразился: никакого впечатления туповатости и медлительности — чистый талант и расчёт. Кажется, он и впрямь ни разу не промахнулся. А может, она просто убедила себя в этом — ведь в легенды всегда хочется верить.

Боуги с отравленными иглами остались на одном из кораблей: лорд Альен должен был позвать их, когда они понадобятся. Впрочем, они вряд ли сидят без дела — наверняка творят какие-нибудь чары удачи, судя по тому, как быстро и явно бой складывается не в пользу Ти'арга.

Уна не знала, сколько времени прошло. Она по-прежнему то стояла на коленях, то полулежала в центре пентаграммы, посылая энергию Дара в пульсирующий свет символов. Сердце билось затравленно, пересиливая себя; иногда перед глазами вспыхивали и гасли сверкающие точки. Штаны и блуза пропитались потом; когда она в очередной раз переместилась, чтобы размять затёкшее тело, то с удивлением обнаружила, что руки мелко дрожат.

Уже полдень? Позже? Где Лис и Шун-Ди? Всё ли в порядке с Инеем?

Нет, она не должна думать об этом. Нужно думать о конкретной задаче. Лёд. Лёд не должен исчезнуть раньше положенного.

Но её тело уже истощено заклятием. Её не хватит надолго. Она старалась не задерживаться на этой мысли, чтобы не впадать в панику.

Как только она подумала об этом, в небе над городом — в восточной его части — заалели крылья Андаивиль. Она поднималась всё выше и выше, точно гибельная красная звезда, а потом — застыла, паря, и выдохнула новый столб пламени. С двух других концов Хаэдрана ей «ответили» струями раскалённого пара Гедиар и Рантаиваль. Все целились вниз — отвесно, прямо на улицы. Сначала Уна бездумно смотрела на это, пытаясь угадать замысел лорда Альена; минуту спустя её осенило. Рынки. Сердце торгового Хаэдрана, основа его жизни и процветания.

Драконы атаковали рынки с их уязвимыми деревянными прилавками. А заодно — площади при них, где, по традиции, находились важные для города здания: храмы четвёрки ти'аргских богов, Аргье, местного бога торговли, и божеств Альсунга, королевские суды, казначейства, казармы стражи, крупные лавки богатейших купцов… Аристократы, жившие в городе, тоже нередко выбирали дома поближе к рынкам. Лорд Альен ударил в больное место.

Андаивиль, не снижаясь, полетела к центру города — легко предположить, куда. Ратуша. Резиденция власти — место, где заседает городской совет во главе с градоправителем, представляющим наместника и короля. Само здание ратуши, конечно, из камня, но прилегающие постройки вполне могут быть деревянными. Да и вообще — стоит пламени попасть в окна, стоит лорду Альену направить его заклятием… Хотя кентавры с Двуликими и воины лорда Иггита ещё не добрались до центра, главный оплот города будет повержен без них.

Уна вдруг поняла, что улыбается. Лорд Ривэн и тётя Алисия не преувеличивали. Никто не преувеличивал. Альен Тоури гениален.

Огонь вновь жидким золотом пролился на город — и трубы загудели иначе, низко и скорбно. Ещё быстрее, чем она ожидала.

Это сигнал сдачи.

Победа. Хаэдран взят.

Бой у стены замер; десятники и сотники спешно командовали отступление, и те из ти'аргцев, кто ещё мог двигаться и держать оружие, пропускали захватчиков в город — то ли с отчаянием, то ли с облегчением. Двуликие — даже раненые — хлынули в ворота, воинственно крича и воя; кентавры вошли в город с гордой степенностью. Русалки возбуждённо сновали вдоль облитого кровью берега, будто стремясь заглянуть в измученные лица людей. Кое-кто с испугом тыкал в них пальцами. Вороны с победоносным граем покинули сторожевые башни и устремились за стену. От белого корабля слева отплыли две лодки с боуги; вёсла, конечно, гребли сами собой.

Уна всё ещё не отнимала ладоней от символов пентаграммы, но — скорее потому, что не было сил пошевелиться, чем из чувства долга. Её колотила дрожь, обливал пот — под морским ветром это чувствовалось так, словно её окатили ледяной водой, — однако с лица почему-то не сходила глупая улыбка. Она не могла перестать улыбаться — как если бы щёки свело спазмом. Точно дурацкая размалёванная маска или кукла из кезоррианских уличных представлений, о которых однажды рассказывал Шун-Ди.

Но как не улыбаться, если они победили?

Все вместе — и отец. Отец — и она.

ГОРОД НАШ! — звонкий рёв Инея весенней грозой ворвался в её мысли. — ТВОЙ ОТЕЦ ВЕЛЕЛ ОШПАРИТЬ САМЫЕ БОЛЬШИЕ РЫНКИ И ДЫШАТЬ НА ЛЮДЕЙ В БОГАТЫХ ОДЕЖДАХ, А ГЛАВНЫЕ ВОРОТА ЗАХВАТИЛ ТОТ НИЗКОРОСЛЫЙ ЛОРД С БОРОДОЙ, А ПОТОМ НА ВСЕХ ПЛОЩАДЯХ СОБРАЛИСЬ МИРНЫЕ ГОРОЖАНЕ И ТРЕБОВАЛИ ПРЕКРАТИТЬ БИТВУ… ОНИ СДАЛИСЬ СНАЧАЛА КОРОТЫШКЕ, А ПОСЛЕ И НАМ. БОЛЬШИНСТВО НЕ ХОЧЕТ ЖИТЬ ПОД ВЛАСТЬЮ АЛЬСУНГА, ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ?!

«Да, — ногу прошила внезапная судорога, и Уна поморщилась от боли. Искры перед глазами стали больше и превратились в пятна; было всё сложнее дышать. — Представляю. Хотя твой рассказ весьма сумбурен».

ТЫ УСТАЛА? — она ощутила, как радость Инея сменилась сочувствием и тревогой. — СЕЙЧАС МАТУШКА ПРИЛЕТИТ ЗАБРАТЬ ТЕБЯ.

«Да, пожалуйста. Я вряд ли выберусь отсюда сама. Отнесите меня к отцу».

Тучи окончательно расступились, и солнце озарило Хаэдран венцом лучей. Сквозь плеск моря, трубы и победные крики на берегу до Уны дотянулся знакомый разум — тёмный и странный, пахнущий жасмином и горечью.

Замечательная работа, дочь моя. Ты молодец.

И она снова улыбнулась, глотая жгучую соль.

ГЛАВА LIII

Ти'арг, Хаэдран

Коридор был плотно забит людьми, поэтому Шун-Ди чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что за время похода он уже привык находиться среди людей — и не-людей — постоянно, но изжить потребность в уединении было не так-то просто.

Он смертельно устал и ещё не успел осознать, что битва за Хаэдран прошла так легко и быстро — не закончившись, а словно оборвавшись победой. Несколько дней после неё пролетели в беготне и хлопотах — как, собственно, и весь поход сюда, и сама битва (для него). Шун-Ди помогал лорду Альену и Уне, чувствуя себя одним из тех мальчишек-рабов — ныне слуг, разумеется, — кого в Минши используют для самых разных нужд: от передачи посланий до прислуживания за трапезой, от простой кухонной работы (вроде нарезки фруктов и варки риса) до подстрижки деревьев и кустов в саду и, наконец, вечного «подай — принеси». Переводил, помогал распределять запасы еды, следил за порядком на кораблях и пытался (обычно тщетно) примирять разногласия между вспыльчивыми Двуликими; точил ножи, подавал стрелы, объяснял Двуликим и кентаврам, не знакомым с мореходством, как обращаться с парусами и якорем; и снова — переводил, переводил, переводил. В самом бою он, конечно, не участвовал — только стал бы обузой, — но пригодился женщинам-кентаврам, которые оказывали помощь раненым на берегу. Баночки с мазями, пузырьки с укрепляющими и обезболивающими снадобьями из его походной сумки почти полностью опустели.

Затем иллюзия радости и облегчения быстро сменилась новыми проблемами. Точнее, Шун-Ди даже не мог бы сказать, что обрадовался: бой слишком потряс и ужаснул его, и он делал то, что должен был делать, как заведённый механизм — из тех искусственных попугаев и музыкальных шкатулок, которыми славятся мастера острова Сюэй (одни говорили, что эти навыки они когда-то переняли от кезоррианцев, другие — от механиков-агхов, давным-давно). Он обмывал и перевязывал раны, смазывал ссадины, разливал пресную воду из запасов совершенно бездумно, лишь бы не сосредоточиться на кровавом ужасе вокруг. Он боялся за знакомых и незнакомых, боялся за Лиса — и в очередной раз со стыдом понял, что совершенно не годится на роль воина.

Проблемы возникли разные. Нужно было обеспечить переговоры лорда Альена с лордом Иггитом Р'тали и его людьми (сложно, но выполнимо), а также коронников с лидерами Двуликих, кентавров и боуги (близко к невыполнимости). Иногда Шун-Ди не хватало переводческих навыков, чтобы стороны поняли друг друга — потому что дело далеко не всегда было в языке.

Нужно было где-то расселить войско лорда Альена. Не всех Двуликих и кентавров могли вместить городские казармы и лагерь лорда Иггита, поэтому хозяевам гостиниц в Хаэдране и предместьях, рыбакам из прибрежных деревушек и окрестным фермерам пришлось на время смириться с обществом оборотней, конелюдей и рыжих остроухих созданий. Смирились они, естественно, без восторга, но выбора не было. Исключением мог стать, пожалуй, лишь улыбчивый хозяин «Зелёной шляпы», знающий чуть больше остальных; однажды Шун-Ди показалось, что он заметил его в толпе — но, наверное, лишь показалось. Оставшийся провиант с белых кораблей добавили к запасам лорда Иггита, а фермеры стребовали с Двуликих клятвы, что без спросу те не тронут их кур, коз и свиней. Шун-Ди сильно сомневался, что клятвы будут сдержаны — всё же крупные леса далеко от Хаэдрана, так что возможностей для охоты мало, — и с затаённым страхом ждал скандала.

Нужно было как-то управиться и с драконами. Андаивиль, Рантаиваль и Гедиар, слава Прародителю, вели себя тихо и скромно: лорд Альен попросил их не вылетать далеко за городские стены и, по возможности, не поражать воображение людей. Он проследил, чтобы для них в достаточном количестве поставлялись говядина из окрестных деревень и ферм и оленина из тех лесов, что уже были во владениях коронников. Драконы почти всё время находились в порту, который временно закрыли для чужеземных судов, или в ближайших бухтах. Иней, само собой, оставался с Уной — в доме градоправителя, который лорду Альену любезно предложили в качестве ставки.

Нужно было разобраться с пленными альсунгцами. Когда ледяной барьер, поднятый Уной, растаял без поддержки её чар, их уже ждали корабли с коронниками. Ослабленные голодом (их припасы, рассчитанные на короткое плавание, были невелики и уже заканчивались), отчаявшиеся, альсунгцы не оказали сопротивления. Лорд Альен велел бросить их в городскую тюрьму — в колодках и безоружными, — но с приказом о казни почему-то пока не спешил.

Нужно было устроить встречи лорда Альена с Отражениями, поддержавшими коронников (его разговор с бледным плешивым волшебником и его спутниками, растянувшийся на несколько часов, проходил за закрытыми дверями), властями Хаэдрана (пожилой градоправитель публично сдал ему ключи от города и приказал заменить все альсунгские знамёна на новые ти'аргские), с наиболее влиятельными купцами и простыми горожанами. Торговцы, лидеры гиьдий кожевников и гончаров, оружейников, кузнецов и сапожников — все рвались увидеть лорда Р'тали и новоявленного Тоури («А вы знаете, что он прилетел на красном драконе?! На живом драконе, прямо как из легенд — я своими глазами видел!..»). Все хотели знать, что их ждёт — но поговорить со всеми и выслушать всех было просто невозможно. Так что у объединившихся лидеров восстания быстро образовались «приёмные часы» — у каждого в своей ставке, — а городские ворота стояли открытыми днём и ночью, пропуская люд со всего королевства. Крестьяне и торговцы, бродяги и рыцари — все, кто сражался за коронников раньше или только симпатизировал им, теперь двинулись в Хаэдран. Он, кажется, превращался в столицу бунтующего «государства в государстве», основанного коронниками.

И эта столица готовилась противостоять и Ледяному Чертогу, и Академии. Академии, где теперь правил новый наместник. Тот самый Тхэласса. Наместник-убийца, наместник-Двуликий — в Ти'арге. Шун-Ди готов был вслед за некоторыми миншийскими философами подтвердить, что мир безумен и живёт вне законов гармонии, описанных Прародителем.

Он подозревал, что лорд Альен знал об этом и раньше (хотя бы от кого-то из Отражений, с кем, судя по всему, общался мысленно), но предпочёл не сообщать: часть Двуликих вряд ли шла бы в бой с такой же отвагой, зная, что придётся сражаться против сородича. Однако теперь знали все — и пути назад не было. Да и Тхэлассу большинство Двуликих, насколько видел Шун-Ди, считало «очеловечившимся», жадным до власти предателем.

Для того, чтобы обсудить неминуемое противостояние с ним и с королём Хавальдом — схватку за Академию, — и собрались здесь сегодня все эти люди. В коридоре ратуши было душно и тесновато; рыцари и лорды тихо переговаривались, и гул их чеканной ти'аргской речи стоял в ушах. Шун-Ди прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди, глядя на закрытые двустворчатые двери из тёмного дерева и стараясь не привлекать к себе лишних взглядов. Он был здесь единственным уроженцем Минши, причём явным — с татуировками, клеймом на лбу и в традиционной одежде (сегодня впервые вернулся к ней). Его уже знали как переводчика, мореплавателя и одного из не титулованных «помощников» лорда Альена, но он всё ещё не был уверен, что имеет право тут находиться.

Шун-Ди не любил и не умел подслушивать чужие разговоры, но сейчас, среди приглушённой разноголосицы, ему некуда было деться. Или, может, это проклятье переводчика — сгибаться под потоками чужой речи и тщетно силиться осмыслить её, не умея разобраться даже в самом себе?…

— С минуты на минуту…

— Бедняга Этуан, такие ужасные раны. Да спасёт его поительница Льер.

— Он ведь служит семье Элготи? Кстати, брат Нивгорта за нас или против?

— Не знаю, давно ничего не слышал о нём.

— Может, и домыслы, но слишком многие говорят. Чёрная магия, вплоть до некромантии — мерзость! Потому и пропал на двадцать лет, а вернулся юным, как прежде.

— Экий вздор, уж простите! Тоури — древний и уважаемый род, я никогда не поверю…

— …да и всё бы ничего, но волки — чересчур. Меня от них в дрожь бросает. Вчера разнимали драку в западном квартале, и…

— Отражения…

— Но лорд Иггит не должен претендовать…

— А если наместник и вправду тоже…

Шун-Ди вздохнул. В затылке зарождалась тупая боль. Ему хотелось остаться одному и возжечь палочки с благовониями — что-нибудь успокаивающее, вроде лаванды. Перебирать чётки с молитвой. Может быть, почитать — что-то не очень серьёзное, но и не глупое. Что-то между философским трактатом и пошлыми историями, которые коллекционирует Ниль-Шайх и другие молодые (и не очень) купцы из его компании. Сидеть на террасе при свете масляной лампы или лучины, вдыхать свежесть ночного сада — примерно в Час Цикады или Час Моря — и не думать о войнах и политике.

Хотя — долго ли он смог бы прожить так? «Если ты считаешь себя нормальным, то горько ошибаешься. Ты напрочь безумен». Так сказал Лис в деревушке боуги — и, похоже, снова был совершенно прав. Он убежал бы от покоя и счастья, чтобы ломать себя и страдать в лишениях. Не для того, чтобы найти отца, как Уна; своего родного отца ему точно никогда не разыскать — смешно было бы и пытаться: в ту пору рабыню мог взять кто угодно. Не для того, чтобы спасти своё или чужое королевство, как лорд Альен и Лис. Не для того, чтобы вернуть обман утраченной молодости и старого друга, как лорд Ривэн.

Неужели совсем без цели? Или просто — чтобы почувствовать себя живым?…

На стене напротив, между двумя скобами для факелов, висел потемневший от старости, выцветший гобелен. Чтобы не вслушиваться в раздражающие перешёптывания лордов и рыцарей, Шун-Ди стал смотреть на него. Гобелен изображал море; судя по форме бухты, зубчатой стене и сторожевым башням — порт Хаэдрана, но в далёком прошлом. Безо всякого правдоподобия и соблюдения пропорций, но старательно, с детской наивностью были намечены силуэты кораблей. Довольно много — наверное, гобелен создали в те времена, когда кораблестроители Альсунга и Минши ещё не превзошли местных, а в Хаэдране процветали не только рынки, но и верфи. На берегу, окружённый толпой простонародья, фигурками лордов в ярких одеждах, рыцарей в доспехах, жрецов в тёмных балахонах, стоял человек в красной мантии — видимо, градоправитель. Вот что: значит, гобелен действительно древний — одного из тех периодов, когда Хаэдран был вольным, независимым городом, а не переходил от Ти'арга к Альсунгу, точно мяч в бесконечной игре. Когда он гордился статусом крошечного, но богатого торгового государства и молился собственным богам, главным из которых был лукавый Аргье.

Когда новый правитель города занимал пост лишь после странной и красивой церемонии. Она называлась «брак с морем» — и именно её пытались показать на гобелене давно умершие мастера. Человек в красной мантии бросал в море золотой перстень — в знак того, что город и море и дальше будут жить в союзе, подобно мужу и жене. Шун-Ди несколько раз слышал об этом исчезнувшем обычае от ти'аргских купцов.

И почему-то на месте человека в красном ему представился лорд Альен.

— Здравствуй, Шун-Ди-Го Обязательный. Ты, как всегда, явился заранее?

Лис стоял в паре шагов, возле ниши с напольной вазой, усыпанной ракушками — символами Хаэдрана, — и улыбался. Волосы в золотом хвосте растрепались, к поясу был пристёгнут футляр с дудочкой, а рядом с ним — кинжал. На одежде темнели пятнышки подтаявшего снега, словно Лис шёл или ехал верхом издалека. Они ни разу не виделись в эти дни после битвы: Шун-Ди слышал, что лорд Альен отправил Лиса в предместья — расставлять и вводить в курс дела вооружённые отряды Двуликих, — но подробностей не знал.

Кажется, на Лисе не прибавилось ни новых повязок, ни даже заметных ссадин и синяков.

— Ты не ранен! Слава Прародителю!

Он воскликнул это прежде, чем на ум пришло что-нибудь более сдержанное и умное. Лис хмыкнул.

— Нет, на этот раз повезло. Уже надоело, знаешь ли, попадать под чужие копыта и когти. Должно же в жизни быть разнообразие.

— Я рад.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Шун-Ди не знал, как высказаться по поводу взятия Хаэдрана или того, что они оба живы и невредимы. Или того, что лорд Альен, двадцать лет странствовавший по чужим мирам, вернулся, объединился с предводителем коронников и готовит поход на Академию. Или того, что мальчишки из Хаэдрана и рыбацких деревень в округе уже вовсю бегают на побережье «смотреть драконов» и всё меньше боятся, а фермеры и трактирщики начинают привыкать к тому, что их постояльцы порой рычат или воют по ночам, а ещё предпочитают не прожаренное мясо.

Всё это до сих пор казалось ему сном, смешной и жутковатой сказкой — из тех, что так любят в Ти'арге. О младенцах, похищенных «рыжими человечками» и заменённых поленьями или колдовскими куклами-двойниками (Шун-Ди не верилось, что в древности боуги и вправду позволяли себе это далёкое от невинности баловство); о кровожадных духах ветра в Старых горах, о громадном чёрном петухе, которого убил доблестный рыцарь… Лису эти сказки нравились: пару раз он даже сочинял по ним песни. Да и тем, что происходит сейчас, он откровенно наслаждается. Ещё бы — наступает новая эпоха, приходу которой он поспособствовал. Вопреки морали кентавров и учению Прародителя, по-лисьи нагло изменил судьбу.

Лис щурил жёлтые глаза, и его улыбка медленно превращалась в ухмылку.

— Мы сделали это, Шун-Ди-Го. Мы, своими руками. Трудно представить, правда?

— Правда.

Шун-Ди взглянул в глубь коридора, и несколько коронников отвели глаза, якобы увлёкшись беседой. С ним все поздоровались, хоть и довольно сдержанно (к примеру, высокий, хромающий из-за раны в ноге лорд Фэрли ограничился сухим кивком); а вот с Лисом, кажется, не все. Коронники рады военной подмоге, но это совсем не означает хорошего отношения к оборотням: они остаются дикарями, «полузверьми», и у многих вызывают страх на грани с омерзением.

Особенно если раньше, притворяясь людьми, пели и играли на лире для этих же лордов — за их деньги.

— Это было впечатляюще, конечно, — Лис сладко вздохнул и щёлкнул пальцами. — Пламя в небе, и битва за стену, и то, как стрелял этот Гесис… Красота и смерть. На десяток песен хватит.

— Да, — Шун-Ди оценил бы тот день иначе, но не стал спорить. — А самое сложное — впереди.

Лис кивнул. Его рука, будто бы неосознанно, скользнула по светло-зелёному шёлку рубашки к кинжалу.

— Тхэласса. С нетерпением жду встречи с ним. Наместник Ти'арга — о Хаос, у него есть чувство юмора!..

— С нетерпением? Увы, не могу сказать о себе того же. Лучше бы он просто согласился на переговоры о мире.

Лис скорчил гримасу, кричащую: «что за чушь ты несёшь».

— Не согласится. Это слишком скучно, а Тхэласса — из тех, кто ненавидит скучать… Как и лорд Альен.

— Лорд Альен? — удивлённо переспросил Шун-Ди. Он бы и не подумал сравнивать их — но теперь, когда Лис произнёс это имя, в мысли лезли всё новые и новые соответствия. Оба — одиночки, оторвавшиеся от рода и владеющие тёмной магией. Оба старше, чем кажутся. Оба слишком умны для смертных. Оба наделены большой властью, даже если не добивались её.

Оба умеют убивать.

— Ты забыл? — промурлыкал Лис, созерцая ракушки на вазе. — Они старые друзья. Ну или враги, или враги-друзья. Милорд упоминал об этом на западе. Они были знакомы, и, думаю, он подберёт к Тхэлассе особый подход.

Шун-Ди покачал головой. Сколько всего связано с лордом Альеном. События, судьбы, война — всё реками впадает в его тёмную океанскую глубь. Кажется, будто коронники, Тхэласса, Дуункур и Фарис со своими обидами и планами предательства — все только его и ждали, чтобы начать действовать.

Он не сказал этого, но Лис очень хорошо умел читать по лицам.

— Да уж, Шун-Ди-Го. Большое прошлое давит, как и большое будущее. У лорда Альена есть и то, и другое, — Лис придвинулся к Шун-Ди — широкий рукав верхнего одеяния теперь почти касался щегольской зелёной рубашки. Странно, что миншийскому наряду пока не достался ворох язвительных комментариев. — И я рад, что мы помогли Уне найти его. А Инею — найти её. Знаешь, после битвы я понял, что для этого мы и были нужны. Ты не чувствуешь этого, досточтимый толмач-аптекарь? — Лис хохотнул, задыхаясь; в его улыбке теперь было что-то безумное. — Так блестит роса на заре. Так хлопает дверь за спиной странника. Чувство исполненного предназначения.

Шун-Ди смотрел на него и пытался унять непонятное волнение, горячо разраставшееся в груди.

Пора перейти на язык Двуликих.

— У каждого своя роль, это правда. Если бы мы не помогли Уне и лорду Альену, если бы не спасли Инея от Светлейшего Совета — что бы мы делали здесь, в этой ратуше? Я до сих пор не знаю, могу ли быть здесь. Ты сражался, Лис, ты изначально хотел всего этого, а я… — он запнулся. Желтизна глаз Лиса разгоняла полумрак коридора. — Я просто шёл за тобой. Я подданный Минши — к тому же дурной, неверный подданный. Я никак не связан с судьбой Ти'арга и не должен решать её рядом с тобой, лордом Альеном и Уной, и…

Палец Лиса с шутливой бесцеремонностью лёг на его верхнюю губу.

— Тш-ш-ш. Ну что ты расшумелся, Шун-Ди-Го? Смотри на вещи проще, без этого не одолеть жизнь. Мы — те, кто мы есть, и делаем то, что должны делать. Ни больше, ни меньше.

— Да, но…

— Без нас эта война шла бы иначе. Мы оба сражаемся на ней — каждый по-своему. Причём сражаемся, очевидно, на стороне победителя, а в войнах, прошу заметить, только это и важно, — Лис наконец внял возмущённому взгляду Шун-Ди и убрал палец.

— Но всё-таки говорить, что мы «для этого и были нужны»… Я не знаю, Лис. Я устал и запутался — наверное, поэтому не понимаю тебя. Прости.

— Ты скоро поймёшь, — Лис взглянул на гобелен с морем и древней церемонией; его лицо подёрнулось мечтательной дымкой, давно знакомой Шун-Ди. — Мы делаем то, что нужно. Это история. Это сюжет песни.

* * *

Зал городского совета оказался скромным помещением: не считая мягкого синего ковра, бесконечных гобеленов с кораблями и панелей из дорогой на вид красновато-коричневой древесины, прикрывающих камни стен, в нём не было ничего, напоминающего о роскоши. После золотого великолепия Дома Солнца — его колонн, мозаик, резьбы по янтарю и занавесей из полупрозрачного шёлка — Шун-Ди ощутил нечто вроде разочарования. От Ти'арга он ждал большего. Шун-Ди не бывал при королевском дворе в столице Дорелии или во Дворце Правителей в Кезорре, но подозревал, что там есть на что посмотреть — в отличие от этого предельно делового места, похожего на разросшийся кабинет купца с весами и расчётными книгами.

Простой длинный стол, кресла, под потолком — две люстры с масляными светильниками, много карт — и новых, и пожелтевших от ветхости. Одна из них — подробный план Академии-столицы и местности вокруг — уже лежала на столе, прижатая чернильницей. Наверное, осталась с прошлых обсуждений: ведь лорд Альен и лорд Иггит чуть ли не каждый день беседуют тут с городскими властями. Голая стена напротив входа выглядела неприкаянно: видимо, с неё недавно сняли знамя Альсунга. У стены стояли урны и ящик с камешками, выкрашенными белой и чёрной краской. Для тайных голосований? Шун-Ди сомневался, что они до сих пор существуют в Хаэдране. Может быть, и это тоже — ритуальная дань прошлому, где не было королей и наместников. Прошлому, которое всегда обманчиво кажется лучше настоящего.

Пока лорды и рыцари рассаживались, в зал, настороженно осматриваясь, вошли несколько представителей Двуликих. Шун-Ди знал, что кентавры и боуги отказались участвовать в обсуждении, полагаясь на волю лорда Альена (слишком уж мало их занимала людская политика), но Двуликие — разве они могли упустить шанс повлиять на ход событий?… Он узнал смуглую мускулистую женщину — красную лисицу; она даже здесь не рассталась с коротким мечом на поясе и под плащом носила свою прежнюю мало что прикрывающую одежду. Эиссен Белый Стон — вожак волков — сдержанно кивнул Шун-Ди и Лису. Третий гость, из племени ворон, пришёл весь в чёрном (будто в честь лорда Альена), уселся и стал с блуждающей улыбкой рассматривать убранство зала — наверняка громоздкое и нелепое для него.

Однако было в зале и кое-что, действительно достойное взглядов. Большой ящик — из старого, кое-где почерневшего дерева, обитый железными полосами — стоял посреди стола, возле карты. Тяжёлая крышка была опущена, между досок виднелись следы земли. А около ящика неприметно, точно случайно кем-то забытая, лежала…

Корона.

Да, именно корона — хоть и очень простая, железная. Широкий обруч-венец без камней, позолоты и украшений — если не считать тонких, искусно выкованных веточек с листьями. Они вырастали прямо из обруча и, переплетаясь, создавали подобие ореола — изящная замена традиционным зубцам. И эти округлые листья с волнисто-зубчатыми краями… Шун-Ди знал их. Знал, как трепетно они дрожат на ветру. Конечно, на Рюе или Маншахе не встретишь это северное дерево, но осенью, в Кинбралане, он близко познакомился с ним.

Это были ветви осины.

Чувствуя странный холодок внутри, Шун-Ди сел между Лисом и Эиссеном. Он начинал догадываться, откуда взялся этот ящик и почему он в земле. Зачарованный, неправдоподобно древний клад боуги — тот, о котором говорил Тим и за которым послали предателя-Дуункура? Но если там нашли корону с символом рода Тоури, то лорд Альен…

Нет, это было бы чересчур. Или?…

— А вот и главные герои представления, — прошептал Лис, и он очнулся. Вошли лорд Иггит, лорд Альен и Уна.

Иггит Р'тали со времён их встречи, казалось, стал на пару лет старше и ещё ниже ростом (понятно, откуда взялись эти выдумки о родстве с агхами — да и выдумки ли?). Коренастый, хмурый, он решительно шёл вдоль стола, и каждый шаг точно готов был грудой камней пробить пол. Щёку рассекала свежая царапина — наверное, осталась на память от боя за Хаэдран. Шун-Ди не знал, как всё прошло «с той стороны» — со стороны северного тракта, откуда коронники ударили по главным воротам города, — но слухи говорили, что лорд Иггит бился наравне с простыми воинами, свирепо, как затравленный волк. Глядя на его строгий, но с хитринкой прищур, на кольчугу поверх простой кожаной куртки, в это легко было поверить. Лорд Иггит молча кивал на приветствия и поклоны, на ходу ответил на несколько вопросов, отправил куда-то мальчика-слугу… Так ведёт себя освоившийся хозяин — тот, кто привык управлять. Сам Шун-Ди на это был совершенно не способен — возможно, поэтому его всегда слегка зачаровывали такие люди.

Лорд Альен шёл рядом с Уной, но почему-то не взял её под руку. Не хочет раскрывать тайну их более близкого, чем все думают, родства — или это просто было бы неловко им обоим?… Он окинул всех своим непроницаемым синим взглядом, как бы сделав пару мысленных заметок, и снова повернулся к лорду Иггиту, чтобы дослушать его. С появлением лорда Альена перешёптывания и возня стали громче; кто-то рвался поздороваться с ним, в ком-то явно боролись страх и любопытство. Пожилой лорд, который в коридоре гневно рассуждал о связи «этого новоявленного Тоури» с тёмной магией и некромантией, теперь пожирал его глазами, словно влюблённый. Многие, вспомнив ти'аргскую геральдику, с удвоенным интересом поглядывали на корону (сам лорд Альен её проигнорировал — должно быть, видел раньше). Когда процессия пересекла зал, лорд Иггит посторонился, чтобы уступить ему место во главе стола — однако лорд Альен, качнув головой, сел в свободное кресло справа. Это, похоже, лишь сильнее смутило лорда Иггита, но он не стал устраивать соревнование вежливостей и неуклюже сел.

Уна, несмотря на попытки принарядиться (вместо блузы и кожаных штанов — голубое платье и шаль из тонкой шерсти; даже странно — Шун-Ди уже отвык), была бледной и уставшей. Страшно представить, сколько сил из неё вытянули те чары; Шун-Ди не разбирался в магии, но предполагал, что и опытному волшебнику было бы непросто часами удерживать громадную ледяную стену. Безоружный героизм. Неудивительно, если когда-нибудь Уна станет великой волшебницей; кажется, эта судьба и сейчас привлекает её больше, чем судьба леди. Её щёки впали, под глазами снова пролегли тёмные круги — хотя рядом с лордом Альеном эти глаза и сияли тихим внимательным светом. Она приветливо кивнула Шун-Ди и, как всегда, подчёркнуто отстранённо — Лису. Глядя на её хрупкую, полную надрывной внутренней силы фигурку, Шун-Ди в очередной раз почувствовал что-то странное — какое-то сострадание на грани с восторгом и жаждой понять чужую боль. Понять, а потом разделить.

Нелепость. Он во всём слабее Уны — от ума и воли до положения в обществе. Откуда это вечное желание её жалеть?

Лис тихо вздохнул. Шун-Ди понял, что слишком долго таращится на Уну, и поспешно вернулся к наблюдениям за собравшимися.

— Ах, Шун-Ди-Го, как же ты склонен не замечать очевидное. Если бы в тот день ты дрался на стороне Хаэдрана, тебя бы наверняка потоптали кентавры — потому что именно их ты бы не разглядел.

— О чём ты?

Слава Прародителю, к нему шёпотом обратился Эиссен. Когда он двигался, под мехом одежды что-то постукивало — наверное, деревянные и костяные амулеты. Все оборотни почему-то уверены, что среди «двуногих» необходимо остерегаться сглаза.

— Ты сможешь переводить для меня, путешественник? Я готов разделить с тобой добычу в благодарность.

Высшая форма признательности у Двуликих. Лис фыркнул, но Шун-Ди серьёзно кивнул. Что ж, видимо, ему и в самом деле никуда не сбежать от переводов — по крайней мере, пока идёт война. Значит, так предначертано судьбой, а Прародитель учил не бороться с нею.

— Конечно, Эиссен. Почту за честь.

— Ну что ж, господа, начнём? — басовито спросил лорд Иггит — и тут в зал, очаровательно улыбаясь, влетел растрёпанный лорд Ривэн. Дорелийская привычка опаздывать.

— Приношу свои извинения, господа, — он поклонился на придворный манер, и цепь с родовым медальоном Заэру тяжело качнулась. Сапоги лорда Ривэна слепили блеском; бархатная куртка, вышитая золотой нитью, сидела как влитая. Все эти дни лорд явно наслаждался преимуществами чистоты и удобства — его, как почётного иностранного гостя, тоже разместили в доме градоправителя; поход заметно его утомил, как и битва (Шун-Ди видел, что на берегу он сражался с мечниками — но, кажется, больше старался уберечь себя, чем кого-то убить). Теперь он блестел, точно яркая начищенная статуэтка — да и вёл себя соответственно. — Пожалуйста, считайте, что я тихо прошёл, сел, и никто не обратил на меня внимания! Прошу Вас, милорд Р'тали.

Прищур чуть раскосых глаз лорда Иггита стал раздражённым: знатный дорелиец как бы позволил ему начать. Тем не менее, он учтиво кивнул, и лорд Ривэн вспорхнул в свободное кресло. Лорд Альен постукивал по столу кончиками своих идеальных, как у статуи, пальцев — и, как показалось Шун-Ди, прятал улыбку.

— Дикого кота гладят против шерсти, — прошептал Лис. — Все, кому не лень. Сначала его затмевал Риарт Каннерти, теперь здесь милорд Альен, да ещё всякие чужеземцы вмешиваются… Не позавидуешь бедняжке Р'тали — вечно на вторых ролях.

Шун-Ди думал, что лорд Иггит как раз из тех, кто готов забыть о честолюбии ради долга, и что говорить так о нём, герое народной войны, жестоко и самонадеянно.

Но, конечно, промолчал. Лис умел переспорить кого угодно и без веских аргументов.

— Итак, господа, — лорд Иггит опустил на угол карты широкую обветренную ладонь, и последние перешёптывания стихли. — Боги знают, что в красноречии я не силён. Поэтому обойдусь без долгих возвышенных речей о том, что мы, такие разные, собрались здесь сегодня, — он бросил взгляд туда, где сидели Двуликие, потом посмотрел на Шун-Ди, лорда Ривэна, представителя Отражений (неприметный узколицый мужчина в балахоне сидел в самом конце зала, и кое-кто из ти'аргцев явно старался от него отодвинуться) — на всех, кто не имел прямого отношения к войне за свободу королевства. Хорошо продуманный ход; возможно, лорд Иггит и правда не так уж прост и когда-нибудь станет искусным политиком. — И о том, что за общая цель нас свела. Мы все знаем о ней и боремся за неё: кто-то — много лет, кто-то — с недавнего времени. Эта цель — вернуть свободу нашей земле и изгнать из неё тех, кто не имеет на неё права. Тех, кто не знает нашего языка, не уважает нашу историю, науку и обычаи. Тех, кто наживается на нашем горе, кто двадцать лет унижал нас непомерными поборами и другими — всеми доступными — средствами, — чем дольше говорил лорд Иггит, тем ярче розовели его щёки над тёмной бородой. Рука на карте сжалась в кулак. — Двадцать лет унижения. Каждый день. Они приплывают или приходят через горные перевалы, чтобы убивать мужчин Ти'арга, насиловать его женщин, забирать древесину и золото, мясо и хлеб. А потом — уходят, точно хозяин, который наведался в кладовую. Да, мы не более чем кладовая для Альсунга, его покорные рабы! — лорд Иггит перевёл дыхание. У многих рыцарей и лордов — даже у тяжело раненного Фэрли — уже сурово сверкали глаза. — Но так было не всегда. У наших отцов и дедов была история, была гордость. Они жили в другом Ти'арге — под ти'аргским знаменем, под властью ти'аргских королей, — лорд Иггит вскинул кулак; Шун-Ди почти ждал этого момента. — И настала пора вернуть это. Снова стать теми, кто мы есть!

— Да!

— Верно!

— Слава Ти'аргу! Пламя Шейиза и дожди Льер нам в помощь!..

Выкрики и восклицания разнеслись по залу, взлетая к высокому потолку. Лорд Ривэн одобрительно кивал; какой-то молодой рыцарь с перевязанным ухом даже поднял кулак, повторяя жест вождя. Уна и лорд Альен хранили усталое серьёзное молчание.

— Ну вот, а обещал без долгих речей, — Лис зевнул в зелёный рукав. — Я уж было поверил и обрадовался.

— Что сказал маленький двуногий? — спросил Эиссен.

Шун-Ди понял, что на этот раз готов бессовестно пренебречь дословным переводом, ибо в искусстве «возжигательных» речей лорд Иггит оказался далеко не слаб. Не как миншийцы, конечно; но его гневные рубленые фразы напомнили Шун-Ди времена Восстания, когда в каждом городе Минши, на каждом невольничьем рынке, да что там — просто на каждом перекрёстке дорог — вещали нечто подобное, размахивая знаменем со сломанным кнутом. Людям нужна надежда. Когда они получают её, жизнь не кажется им бессмысленной — хотя бы на какое-то время. Ради этого сладкого обмана — смысла — они цепляются за надежду из последних сил. И в высокий, напряжённо звенящий миг надежды совсем не важно, что она может оказаться ловушкой. Что одно рабство просто сменится другим — новой клеткой для обезьяны, с новыми фруктами.

— Он говорит, что все, кто пришёл сюда, хотят отвоевать это королевство у северян-захватчиков, — сказал он, тщательно подбирая слова. — И что их желание справедливо.

Эиссен кивнул, вполне удовлетворённый ответом, и отвернулся, чтобы передать слова Шун-Ди женщине-лисице и мужчине-ворону. Слегка понизив голос, лорд Иггит продолжал.

— Как вы знаете, за последние месяцы нам немалого удалось достичь. Вряд ли при таком раскладе сил, какой сейчас имеется, можно было бы сделать больше. Мы сражались отчаянно — и получили Волчью Пустошь, почти все земли предгорий и большую часть перевалов в Старых горах, Меертон и его окрестности, около половины земель в низовьях Реки Забвения и южные границы. Сейчас, благодаря союзникам с запада, нашими стали Хаэдран и побережье, — он снова уважительно кивнул в сторону Двуликих; Эиссену явно нравилось такое внимание, а вот женщина-лисица напряглась. Что поделать: лорд Иггит не мог знать, что среди лесного народа долгий взгляд в упор — это знак враждебности и желания напасть. Да и с выбором одежды он просчитался: куртка с беличьим мехом на рукавах и воротнике — довольно неразумно… Шун-Ди опомнился, мысленно обругал себя (кто он такой, чтобы критиковать лорда Иггита — военачальника, государственного мужа, лидера повстанцев?) и стал шёпотом перечислять для Эиссена захваченные коронниками земли. — Остаётся последний шаг. Академия. Мы больше не можем ждать, больше не можем бродить вокруг неё — ибо наместник Тхэласса набирает силы, чтобы ударить по нам. Воины из Альсунга прибывают каждый день; ещё немного — и их хватит, чтобы стереть нас в пыль. Вот почему нужно действовать быстро. Пусть мы проиграем где-то ещё, пусть потеряем половину полученного, но Академия должна стать нашей. Если мы захватим её, Тхэласса и Хавальд будут разбиты. Схема очень проста.

Ладонь лорда Иггита опять оказалась на карте, отстукивая ритм деловых, сухих фраз — это шло ему больше, чем возвышенные речи. Переводя, Шун-Ди невольно задумался о странном, подчас абсурдном течении жизни. Действительно, почему он здесь, среди тех, кто и планирует, и — самое невероятное — совершает дела такого размаха? Среди тех, кто определяет судьбу Обетованного, цвета знамён, облик карт? Разве он не должен, как все, быть игральной костью в их руках, оставаться в Минши, торговать маслами и мазями?

Лис считает, что не должен. Что всё идёт так, как нужно. В это хотелось верить — но Шун-Ди не знал, как. Он слушал, как лорд Иггит описывает стратегию похода и битвы — и ощущал себя точно в другом мире. Наверное, нечто похожее чувствует человек, который возвращается из дальнего странствия и обнаруживает, что его дом разрушен, друзья забыли о нём, а возлюбленная счастлива с кем-то ещё…

Или мертва — как Возлюбленная Фариса.

— …Мы с лордом Альеном считаем, что целесообразно разделить войска. Армия лорда Дангли, недавно покинувшего нас — да хранят боги память о нём, — теперь перешла под командование Келдара. Он человек простого происхождения, но я ему доверяю: в такие времена, как наши, кровь мало что значит. Сейчас Келдар и его люди удерживают Меертон; мы предлагаем стянуть к Меертону больше воинов, прибавив к ним несколько отрядов Двуликих и кентавров — если, конечно, наши досточтимые союзники согласятся. Меертон очень близок к Академии — это даст нам преимущество. Если получится собрать войска без лишнего шума, мы сможем атаковать неожиданно и застать наместника врасплох. С первого раза город захватить наверняка не удастся, но нескольких боёв и кольца осады хватит, чтобы ослабить его. Наместник потеряет часть людей и припасов, его внимание не будет сосредоточено на Хаэдране. И когда это произойдёт, мы нанесём главный удар — отсюда. Это будет поход ключевых наших сил, включая драконов, Отражений и милорда Тоури — а он, господа, является одним из сильнейших магов Обетованного. Остаётся надеяться, что этот удар…

…Он был сыном рабыни, и полуграмотным учеником купца, и одним из самых состоятельных людей на Рюе, и путешественником, выучившим языки оборотней и кентавров. Лис, далёкий как солнце, стал его другом; Фарис-Энт, почти ставший другом и близкий по духу, предал его. Родина стала чужой, а леса и горы Лэфлиенна — родными; боль приносила счастье, а тяга к одиночеству оборачивалась тягой к другим. Какой менестрель написал эту безумную песню? Какой стратег спланировал всё именно так?…

Шун-Ди переводил — и почему-то часто ловил себя на том, что смотрит через стол на Уну. Помимо воительницы-лисицы, она была единственной женщиной здесь (в Минши и присутствие двух женщин на подобном совещании было бы немыслимо), но держалась не робко, со спокойным достоинством. Сидела, сцепив руки в замок, и внимательно слушала лорда Иггита — а может, уже знала всё это и лишь делала вид, что слушала. Шаль иногда сползала с плеч, и Уна неловко поправляла её — наверное, успела отвыкнуть от женской одежды. Время от времени её взгляд мимоходом касался лорда Альена, и тогда в нём появлялось то спрятанное, подавленное выражение, которое Шун-Ди заметил уже на западе. Выражение больной, мучительной любви — той, которая не знает, что она такое, и зачем она, и как себя выразить. Любви, в которой смешались нежность и ненависть, восхищение и многолетняя обида. После того, как их занятия магией стали долгими и регулярными, такие взгляды участились: видимо, обретя статус учителя, лорд Альен сделал ешё крепче странную связь между ними.

Тем больнее будет её разрывать.

Если следовать той логике, по которой сейчас течёт его жизнь — логике Хаоса и бессмыслицы, — то Лис прав и в отношении Уны. Полюбить Уну — самое безумное, самое невозможное, что Шун-Ди только мог себе представить. Значит, пожалуй, именно это и должно в итоге произойти.

Эти мысли привели его в ужас. Лорд Иггит, вычерчивая круги и линии в воздухе над картой, как раз описывал краткий план решающей битвы за столицу. Шун-Ди поймал его идею и вернулся к переводу, но его прервало покашливание лорда Фэрли.

— Простите, милорд Р'тали. С планами по захвату Академии всё более-менее ясно — и, думаю, возражений ни у кого нет. Но нас всех интересует ещё один насущный вопрос. Совсем скоро он встанет перед нами, мы все это знаем, но к ответу пока так и не пришли, — лорд Фэрли сделал паузу, потирая седой висок. — Вопрос о троне.

Неловкое молчание, потянувшееся следом, указывало либо на то, что лорд Фэрли действовал в одиночку и никто не ждал такого поворота, либо на то, что перебивать лорда Иггита здесь было более чем не принято. Кто-то закашлялся, кто-то с усиленным интересом стал разглядывать корабли на гобеленах и потрёпанные края карт. Рыцарь с перевязанным ухом поджал губы и покраснел — будто сама мысль о личных амбициях сейчас, на войне за свободу, казалась ему кощунственной.

— Ах, как это мило и знакомо, — едко улыбаясь, прошептал Лис. — Твои сородичи, Шун-Ди-Го, не меняются даже на пороге смерти. Как думаешь, пристраститься к власти проще, чем к хьяне или дурманящим снадобьям?

Лорд Иггит провёл рукой по лицу и нехотя ответил:

— Верно, лорд Имагер, это вопрос насущный. Но я, признаться, не вижу смысла обсуждать его сейчас, когда Академия не захвачена и даже не атакована, когда мы не можем быть уверены в победе. К чему, как говорится, делить шкуру не убитой добычи… — он осёкся и многозначительно взглянул на Шун-Ди, который уже и так перевёл фразу без этого ти'аргского присловья. Незачем создавать для лорда Иггита лишние проблемы. — Прошу прощения у наших уважаемых гостей, но в горах мы часто охотимся, в том числе ради меха. Таковы наши обычаи.

— Неплохо выкрутился, — пробормотал Лис.

— Боюсь, после взятия Академии — состоится оно или нет — будет уже слишком поздно, — не сдавался лорд Фэрли. Трость, на которую он опирался при ходьбе, отбивала нервный ритм под столом. — Мы должны решить это заранее, чтобы не создавать безвластия и нестабильности. Воинам нужен человек, за которого они будут сражаться, лорд Иггит. Символ нового Ти'арга.

— Я тоже так думаю! — заявил один из рыцарей-сотников, по виду — простой вояка из северных земель. — Вдобавок, наследников прежней династии нет. Никто не имеет несомненных прав на корону.

— Поэтому мы и не можем…

— Я тоже считаю, что этот вопрос нужно решить в ближайшее время, — негромко сказал лорд Альен. Все взгляды тут же скрестились на нём. — История Обетованного не раз подтверждала, что неопределённость такого рода вредит любым начинаниям. Все мы помним масштабы войны, которая разразилась, когда Диннахад Альсунгский не избрал наследника, как это полагается по северным законам. Или многолетние схватки сыновей короля Эгервара с его бастардами и племянниками. Смена власти подразумевает новую фигуру, воплощающую её. Иначе господа повстанцы очень скоро потонут в междоусобицах, а Альсунг и Дорелия, — (лорд Ривэн обиженно вскинул голову), — не преминут воспользоваться этим.

Судя по смущённым лицам присутствущих, многие из них не помнили — да и вряд ли знали — об упомянутых событиях. И лорд Альен наверняка это понимал, но всё равно привёл примеры из древней истории. Зачем? Чтобы указать невежам-коронникам их место? Внести в спор нотку разумной сдержанности? Просто переубедить лорда Иггита?

Отчасти Шун-Ди возмутила такая высокомерная готовность блеснуть знаниями, но отчасти… Отчасти он готов был улыбнуться с тем же торжеством, что и Лис.

— Вы правы, милорд, — протянул лорд Фэрли. «Милорд» — значит, давний отказ от титула всё-таки уже не имеет силы?… Впрочем, это неудивительно. Трудно усомниться в том, что законным лордом Кинбралана должен быть именно этот человек. — Видимо, годы, эм, странствий пошли Вам на пользу… Как и обучение в Академии. Когда-то я приятельствовал с Гордигером Тоури и помню Вас подающим надежды юношей.

«Подающим надежды». Интересно, сколько раз в жизни лорд Альен это слышал — и как давно неискренняя лесть успела опротиветь ему?

— Я тоже помню Вас, лорд Имагер, — коротко сказал лорд Альен и повернулся к лорду Иггиту. Блёклый луч от окна высветлил его красивый профиль и по-вороньи чёрные пряди волос. — Могу ли я внести предложение?

— Разумеется, — с долей обречённости кивнул тот. — Все здесь равны и высказываются свободно.

Лорд Альен сложил пальцы изящным «домиком» — жест размышления, порой присущий и Уне. Почему-то Шун-Ди очень не хотелось, чтобы он назвал имя самого очевидного кандидата на трон — лорда Иггита. И он этого не сделал.

— Учитывая отсутствие законного наследника, полагаю, было бы справедливо вынести общее решение. Например, отобрать несколько кандидатур из командования Вашего ордена, лорд Иггит, и устроить голосование. Или учредить коллективное правление на то время, пока не выявится достойнейший из этих людей. Возможно, после войны это окажется даже уместнее: нужно будет многое восстановить и отстроить. Так бывает всегда.

Он говорил так, словно видел десятки войн… Наверное, не «словно». Шун-Ди опять стало не по себе.

— Коллективное правление? Как в Кезорре и Минши? — нахмурившись, уточнил кто-то.

— Бессмыслица! Зачем нам несколько королей? Это усилит беспорядки!

— Не королей, а всего лишь временных правителей, — терпеливо повторил лорд Альен, — из которых затем будет выбран один король… Если, конечно, это останется необходимым.

— Тогда уж честнее бросить жребий! Пусть боги решают, кому быть королём! — гаркнул рыцарь, сидящий рядом с безмолвным Отражением. — Кроме старой Дарекры, конечно, ну её в бездну, — добавил он после паузы.

Лорд Фэрли поморщился.

— И как определить, кто будет участвовать в жеребьёвке? Что делать, если жребий выпадет кому-то, недостойному такой чести или не приспособленному к такой ответственности?

Гвалт оборвал голос с мурчаще-мягким дорелийским акцентом.

— Господа, простите за вмешательство! — лорд Ривэн улыбнулся. — Я понимаю, что имею меньше всех прав находиться здесь и уж точно не могу влиять на ваши решения. Но… Вам не кажется, что всё достаточно очевидно?

И он указал на корону с осиновыми ветвями. Уна откинулась на спинку кресла, заметно побледнев.

— Очевидно? Что Вы имеете в виду? — робко спросил рыцарь с перевязанным ухом.

— Расскажите о кладе боуги, милорд, — лорд Ривэн через весь стол смотрел на отчего-то поникшего — снова маленького — Иггита Р'тали. — И об этой короне, так удачно соответствующей символу вашей борьбы. Расскажите всё.

Лис напряжённо подался вперёд — в точности как во время охоты, когда готовился броситься на кролика. Шун-Ди почему-то стало жаль лорда Иггита.

И всё королевство — если корона означает то, на что намекает лорд Ривэн. Каким правителем стал бы лорд Альен? Разумным. Эгоистичным. Жестоким. Успешным, пожалуй. Он бы поднял Ти'арг с колен, но — как королевство тьмы. Он, когда-то поднимавший мёртвых, глумящийся над самим таинством жизни своими чарами.

Хорошо, что ему, кажется, не особенно интересен этот трон.

— Я собирался сделать это несколько позже, но, если… — лорд Иггит сбился с гладкой фразы, и его кошачьи глаза остановились на ящике. — Керд, откинь, пожалуйста, крышку.

Рыцарь, которому было удобнее всех дотянуться до железной ручки (насколько успел понять Шун-Ди, он давно служил семье Р'тали — между ним и лордом Иггитом были почти братские отношения), кряхтя, выполнил просьбу. Ножки кресел заскрежетали по полу: многие приподнялись, чтобы заглянуть внутрь. Шун-Ди сидел далеко, но Лис вскочил, и пришлось встать за ним.

Ящик был полон монет и оружия — смесь золота, лишь чуть-чуть потускневшего от времени, и стали, будто только что поднятой с раскалённой наковальни. Монеты, выложенные слоями, сумрачно поблёскивали, точно драконья чешуя; Шун-Ди узнал зачарованные монеты боуги — крупные, без всякой чеканки. Поверх монет грудой лежали старинные, очень тяжёлые на вид мечи-двуручники с громоздкими шарами-навершиями на рукоятях. Разные: с витой чеканкой на рукояти и без неё, с волнистым краем лезвия, с глубоким и обычным долом. Под ними виднелось несколько круглых щитов, наполовину зарывшихся в монеты, и россыпь стрел. Казалось, что внутри ящик больше и глубже, чем снаружи. Тоже магия?…

Лорды и рыцари притихли — ощущали волокнистую дрожь силы и затхлой древности, поднимавшуюся от этих вещей. Коснуться оружия никто не решился. Ноздри женщины-лисицы раздувались, как если бы она чуяла кровь.

— Мои люди отыскали этот клад по просьбе лорда Альена, — сказал лорд Иггит, не приближаясь к ящику. Шун-Ди заподозрил, что он, несмотря на свой союз с Отражениями, боится магии не меньше северян. — Он сообщил нам место — по счастью, оно оказалось в наших землях, — и я послал туда людей. Видимо, создания с запада закопали его для сохранности, когда ещё жили здесь вместе с нашими предками. Больше тысячелетия назад. Бауги… То есть бовги…

— Боуги, — обронил лорд Альен, не поднимая глаз.

— Да, — лорд Иггит натянуто улыбнулся. — Подзабыл я детские сказки… Боуги, господа, наложили чары на это оружие. Оно не знает промаха и, как утверждает лорд Альен, способно противостоять той защите, которой наместник сейчас наделяет своих людей.

— Это правда, — кивнул лорд Альен. — Магия, которую я чувствую на всём этом, сильнее природной магии Двуликого-одиночки.

— Согласен, — прошептал Эиссен, вытянув вперёд жилистую, усыпанную шрамами и полустёртыми узорами руку. Шун-Ди удивился: она дрожала. — Я долго охотился бок о бок с Дуункуром, но меня так не пробирало от его ворожбы.

— Двуликого-одиночки? — дрогнувшим голосом уточнил молодой рыцарь, состоявший при лорде Иггите кем-то наподобие личного секретаря. — Так значит, наместник всё-таки тоже?…

Ему никто не ответил: сейчас всех гораздо больше занимало оружие. Судя по выражениям лиц кое-кого из рыцарей, они уже прикидывали, каково будет сражаться такими тяжёлыми, устаревшими мечами.

— Клинки выглядят внушительно, — хмыкнул лорд Фэрли. — Хотя они, конечно, не для хилых юнцов и не для стариков вроде меня.

— Оперение у стрел соколиное, — добавил кто-то из рыцарей. — Это хорошо.

— Но, лорд Иггит, Вы уверены, что нам хватит такого количества? Ведь силы наместника всё ещё в полтора раза превосходят наши, и это без учёта поддержки Альсунга…

Лорд Иггит развёл руками.

— Придётся использовать то, что есть — у нас нет выхода. Эти мечи и стрелы достанутся только лучшим бойцам. Отражения пообещали нам помочь с наложением чар на остальное оружие, — он благодарно кивнул сероглазому волшебнику, который был занят вычерчиванием каких-то знаков в воздухе над ящиком — наверное, проверял, нет ли в заклятии боуги угрозы. — Дело не в количестве, друзья. По крайней мере, это позволит нам создать наместнику ряд неудобств и изморить его до главного удара.

Кто-то всё же отважился коснуться одной из рукоятей — и тут же отдёрнул пальцы, будто длинный клинок ужалил его змеёй. Лорд Альен скептически улыбался краешком губ. Интересно, в битве за Академию он пустит в ход свой меч? Шун-Ди казалось, что да.

Это было бы подходящим завершением для песни, что пишет Лис. Для «истории». Подходящим и умеренно безумным.

А он сам — что он будет делать в той битве? К каким войскам его присоединят эти вершители судеб — военачальник с дерзкими мечтами и тёмный волшебник с израненным разумом? Если он умрёт, Лис и это без колебаний сочтёт частью — одним из последних аккордов — «истории»?…

Нет уж, хватит вопросов со словом «если». В трактатах миншийских философов они называются «сослагательными вопросами». Шун-Ди вдруг подумалось, что было бы неплохо вернуться к штудированию философии, когда (если) всё это закончится, — хотя обычно философия, в отличие от учения Прародителя, усиливала его мрачное умонастроение.

— О, противная людская деловитость! — шёпотом воскликнул Лис, возвращаясь к своему креслу. — Не могут просто наслаждаться мгновением и гордиться тем, что им досталось такое сокровище. Всё надо высчитывать, обо всём рассуждать…

Шун-Ди не спорил. Гомон вокруг ящика долго не стихал, но он ждал, когда разговор вернётся к короне. И вскоре это случилось: лорд Ривэн снова не выдержал.

— А она? — он кивнул на округлые листья — трепетные и живые, как ладони. Кто бы ни выковал корону, он был мастером. — Она была там же, верно?

Шун-Ди вспомнил, что дорелиец рассказывал о каком-то агхе, резчике по камню — их общем друге с лордом Альеном; не о нём ли он думает, глядя на эту вещь? Не о его ли мастерстве — и смерти?… Корона почему-то напоминала о смерти — но не с угрозой, не зловеще, а тихо и кротко, будто вздохом о невысказанной тайне. Она казалась посланием от кого-то давно забытого — или, скорее, от того, кого пытались забыть, но кто всё это время жил в сердце. Она была слишком хрупкой, слишком волшебной для этого обыденного людского места, где обсуждались титулы и стратегические шаги — кусочком западного материка, даже более несомненным, чем оружие и золото боуги. Видеть в Ти'арге эти осиновые ветви было почему-то не менее странно, чем драконов или кентавров.

Или лорда Альена.

— Да, корона лежала в том же ящике, — подтвердил лорд Иггит. — Мы не знаем, что она означает… Или не означает. Лорд Альен и Отражения обследовали её и не нашли никаких следов магии. Видимо, это… Просто корона. Очень древняя. Возможно, когда улягутся бои, нужно будет отправить её в Академию, историкам.

— Просто корона — и на ней просто ветви осины, — настаивал лорд Ривэн. Его асимметричное лицо — обычно чересчур подвижное, даже склонное к ужимкам — сейчас было серьёзным и почти торжественным. — Это символ рода Тоури. По-моему, господа, это о многом говорит.

— И о чём же, например? — язвительно осведомился лорд Фэрли.

Дорелиец плавно повёл рукой в сторону лорда Альена; он снова был лордом Заэру, а не смешливым путешественником с неясным бедняцким прошлым.

— О том, что порой право короля закрепляют магия и древность, а не наши споры. Не наши решения. Иногда сама судьба указывает на того, кто достоин.

— Говорит, как дорелийские менестрели пишут песни, — хихикнул Лис. — Много красивых слов, но ничего не понятно.

— Милорд, боюсь, Вы слишком… — начал кто-то, но лорд Альен вдруг вздохнул и произнёс:

— Ривэн, прошу тебя. Это лишнее. Совершенно.

Многих удивило такое фамильярное обращение — да и ещё и тоном увещевания-приказа — к одному из самых богатых и влиятельных людей Обетованного. Многих, но не самого лорда Ривэна. Он весь как-то сник и, покраснев, одёрнув свою вышитую куртку.

— Почему? История твоего рода полна магии и тёмных мест, Альен, ты не можешь этого отрицать. Разве осина на этой короне — не знак того, что твои предки правили здесь во времена, о которых молчат летописи? Может быть, в эпоху до основания королевств?… Того, что они были близки с боуги и другими магическими созданиями?

Лорд Альен повернулся к другу и скрестил руки на груди.

— Или просто знак того, что боуги приглянулись осины, — с насмешливой усталостью сказал он. — Или вообще не знак. Не нужно усложнять, Ривэн. Корону могли положить туда гораздо позже, и она абсолютно ничего не доказывает. Мы даже не знаем, чьей она работы.

— Разве это не ясно?! — воскликнул лорд Ривэн, краснея ещё сильнее и явно позволяя себе ненадолго забыть о том, где находится. — Больше тысячелетия назад люди явно не владели искусством ковки на таком уровне! Это работа самих боуги, или агхов, или тауриллиан. Да неважно, Альен, в любом случае — она ведь твоя. Как и… — он взглянул на помрачневшего лорда Иггита и запнулся, но потом всё же продолжил: — Как и победа над Хаэдраном.

По залу пробежал возмущённый шепоток: да как смеет этот чужеземец оспаривать достижения тех, кто столько сражался за свободный Ти'арг?! Эиссен задумчиво ухмылялся, слушая сбивчивые переводы и пояснения Шун-Ди.

Лорд Альен с видимой досадой прикрыл глаза — в зале стало чуть меньше проницательной режущей сини. Облегчение.

— Безосновательные утверждения. Отчасти я понимаю, что ты хочешь сказать, но в этом вопросе нужно опираться на факты. Факты говорят о том, что я не являюсь ни кровным родственником покойного короля Тоальва, ни участником движения лорда Иггита. Я вообще не являюсь ти'аргским лордом и не владею Кинбраланом, о чём уже официально заявлял.

— Это правда, — осторожно поддержала Уна. — Последний брак между Тоури и членом королевской семьи был заключён много веков назад, вскоре после правления короля Эгервара, и остался бездетным. Так что ни я, ни дядя, — (она произнесла это без запинки, но воздух между нею и лордом Альеном дрогнул от протяжения — будто окно распахнулось и в зал ворвался весенний сквозняк), — не имеем кровного родства с династией Тоальва.

Лорд Ривэн сжал кулаки почти с отчаянием: эта математическая сухость бесила его.

— Послушай, Альен… За всю свою жизнь я знал только одного человека, действительно достойного быть королём. И, пусть меня назовут изменником, — он помолчал; кое-кто из присутствующих казался почти испуганным, — это не Инген Дорелийский. Это ты. Ты можешь сделать для Ти'арга — для Обетованного — очень много. Так зачем ты оставляешь нас?!

Потянулось молчание. Похоже, даже Лис в кои-то веки не знал, что сказать, и не мог придумать подходящую шутку.

Синие глаза столкнулись с карими — сверкающими, как угли.

— Если Вы настаиваете, мы обсудим это позже, лорд Заэру. Лорд Иггит, пожалуйста, продолжайте заседание.

* * *

Обсуждение тянулось несколько часов — до тех пор, пока вялый пасмурный день не начал, отяжелев, клониться к вечеру, кое-кто из коронников — откровенно зевать, а Лис — полушутливым шёпотом жаловаться на голод. Когда предстоящий поход на Академию разложили на мельчайшие подробности, лорд Иггит вручил самым преданным и отличившимся лордам и рыцарям мечи, щиты и стрелы из ящика боуги. Корона осталась лежать там же, где и была; никто к ней не прикоснулся. Вопрос о престолонаследии был мягко замят — до поры до времени, конечно.

Как-то незаметно все стали расходиться. Эиссен ещё раз степенно поблагодарил Шун-Ди за перевод и пригласил пообедать вместе. Шун-Ди пообещал присоединиться к Двуликим позже (ему хотелось немного побыть в одиночестве), зато с ними радостно убежал Лис: вспомнил, что неподалёку есть трактир, где «пекут самые невероятные в Хаэдране пироги с рыбой, да и эль вполне неплохой». Лорд Альен ушёл с лордами Иггитом и Ривэном; лорд Фэрли хромал следом за ними, тревожно хмуря седые брови.

Мало-помалу разошлись все — одна Уна осталась сидеть над расстеленной на столе картой. Её взгляд впивался в кружки, обозначающие крепостные стены Академии, но совершенно ничего не выражал; шаль опять сползла с плеч, открыв ткань голубого платья. Шун-Ди тоже хотел уйти — дать ей побыть наедине со своими мыслями, — но что-то будто толкнуло его обратно в кресло.

Как только двери закрылись за спиной последнего из людей лорда Иггита, Уна спросила:

— Он говорил тебе, что хочет сразиться с Тхэлассой?

Она не назвала имя, но в этом и не было необходимости. Шун-Ди ощутил, как мерзко сжимается что-то внутри.

— Лис?

Уна кивнула и, оторвавшись от карты, вскинула глаза на Шун-Ди. Он заметил, как они потемнели — точно море в грозу. И тени под ними, и покатые ямы под скулами — всё лицо Уны теперь было похоже на это море, мрачное и бурливое, испитое волнениями.

В море Шун-Ди всегда было спокойно и одиноко. Может быть, поэтому с нею рядом он чувствует примерно то же самое?

— Это сумасшествие, — выдавил Шун-Ди. — Едва ли он хочет умереть — скорее, просто блеснуть своей силой. Наверное, решил, что с оружием из клада боуги, стрелами кентавров и твоим отцом мы непобедимы.

Уна медленно покачала головой.

— Не думаю, что дело в этом. Его ведёт что-то… Что-то личное, — она вздохнула. — Будто их с Тхэлассой связывает давняя вражда. Но я ничего об этом не знаю. Предположила, что тебе известно больше.

Тхэласса. Тот, кого Лис — не шутя — называл то гением, то маэстро смерти. Убийца. Снежный барс-одиночка.

Возможно, он противен Лису своим циничным вмешательством в дела людей и волей к власти? Возможно, ему важно не столько выручить Ти'арг, сколько уничтожить свою противоположность — зловещую тень, заочного врага?

Шун-Ди понятия не имел, и гадать не было смысла. О том, что творится в непостижимой голове Лиса, знает только сам Лис.

Пока он размышлял над этим вопросом, Уна вдруг встала и пересела ближе. Теперь расстояние между ними было не больше вытянутой руки, и почему-то это смутило Шун-Ди. Взгляд Уны снова был цепким и сосредоточенным, как у учёного во время опыта, за миг до важных измерений.

Почти точной копией взгляда лорда Альена.

— Я поговорю с ним, — пообещал Шун-Ди, сглатывая сухость в горле. — Постараюсь убедить, что это напрасный риск. Нет никакой нужды в личном поединке… Особенно учитывая то, как, по слухам, дерётся Тхэласса.

— Убедить, — серьёзно повторила Уна. — Прости, но это слегка наивно.

— Знаю. Но…

Шун-Ди осёкся под её взглядом. Опустил голову, прислушиваясь к приглушённым голосам с улицы. Этажом выше по полам ратуши грохотали тяжёлые сапоги — наверное, у стражников смена караула.

О Прародитель, будь что будет.

— Я видел вас тогда, — выпалил Шун-Ди. — Тебя и Лиса. Той ночью… В Лиайе.

Уна не изменилась в лице.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Да. Я тоже почти тебя видела. Точнее, вот это, — она коснулась зеркала на поясе, — подсказало мне, что мы не одни. Потом ты ушёл.

— Почему же тогда… — начал Шун-Ди и, вспыхнув, умолк.

«Почему вы не прекратили?» Что за бред он несёт? Что за бред вообще происходит и зачем он это сказал?

— Прости меня, Уна. Прости, во имя твоих богов, я не хотел. Я…

Внезапно Уна подалась к нему — резко, словно змея в броске или дракон на охоте. Привстала с кресла, наклонилась, отвела от лица длинную чёрную прядь — и её губы накрыли рот Шун-Ди. Невозмутимо, будто делали это уже сотню раз. Горячие, сухие губы.

Время остановилось; Шун-Ди подавился вдохом. Он был так поражён, что не отстранился — и даже зажато ответил на поцелуй. Через пару секунд Уна коротко дотронулась щекой до его щеки и отпрянула. Его обдало запахом нежной и чистой кожи; перед глазами мелькнула мгла волос. Ещё миг спустя снова хлопнули двери: она ушла, не удостоив Шун-Ди объяснениями.

Снаружи доносился шум площади; холодный ветер, проползавший сквозь щели в оконных рамах, трепал края карт и теребил гобелены с кораблями.

Это и должно было случиться. Этого не избежать.

Безумие.

Шун-Ди достал чётки — по ладони прошлась успокаивающая коралловая гладь. Хотел вознести молитву Прародителю, но слова не приходили на ум — точно были не его, а чужими, навязанными извне, точно никогда не несли в себе святой правды. Он сидел и молчал, перебирая чётки, а ветер вторил их монотонным щелчкам.

Вечер того же дня. Дом градоправителя Хаэдрана

Ривэн аи Заэру, первый советник Ингена Дорелийского, глава Когтей, носящий титул хранителя королевской печати и защитника Энтора, стоял перед наглухо закрытой дверью. Наглухо — потому что дверь закрыли не только ключом, но и чарами. Стоял и злился: ему не отпирали. Сейчас не помешал бы набор отмычек — крайне полезная вещь, забытая где-то в прошлом. Иногда Ривэн жалел, что пришлось избавиться от них.

Лорд постучал в третий раз, почти не надеясь на ответ — и, конечно, не получил его. Вздохнул. Немыслимо: ну с какой стати он не впускает?! Проклятый гордец. Будто не знает, что от его гордости всегда хуже и ему, и окружающим.

— Альен!

Молчание.

— Альен, старая Дарекра тебя побери! Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста.

Тишина.

— Бездна!.. Если не откроешь, собачки лорда Иггита узнают о твоём пристрастии к дурманящим снадобьям. Я даже травы вспомню, если понадобится! — (аргумент, как и следовало ожидать, не подействовал). — Тогда расскажу им о мертвеце, которого ты поднял в Волчьей Пустоши. Как, ты говорил, звали того бедолагу — Нод?

Спустя пару секунд из-за двери донёсся шорох переворачиваемой страницы и прохладно-насмешливое:

— Если прислушаться к тому, что здесь говорят, то я поднял армию мертвецов. А может быть, две — и натравил их друг на друга. Просто для развлечения. Поэтому, полагаю, этими сведениями ты вряд ли кого-нибудь удивишь.

Ривэн фыркнул, но, опомнившись, снова принял серьёзный вид.

— Как бы там ни было, открой мне. Это, в конце концов, унизительно. Уже половина слуг, наверное, видела, как я топчусь у твоего порога.

— После твоих пламенных речей на заседании этим ты тоже никого не удивишь, Ривэн.

— О боги! Открывай, или я позову кого-нибудь и скажу, что тебе плохо!

— А мне хорошо?…

— АЛЬЕН!

Замок щёлкнул, и дверь со скрипом подалась вперёд.

— Проходи. Титулы титулами, но твои манеры не особенно изменились.

Ривэн перешагнул порог, чувствуя предательскую робость. С той секунды, как Уна пришла в лес Эсаллар вместе с Альеном, ему навязчиво казалось, что за столько лет ничего — совсем ничего — не изменилось. Раньше он и не подозревал, насколько жутким может быть это ощущение. Он по-прежнему робел перед Альеном, как мальчишка, будто все эти годы — служба при покойном лорде Дагале; попытки научиться управлять замком и хозяйством (по совести говоря, тщетные — слава богам, ему достались неглупые управляющие и достаточно честные слуги); жизнь при дворе Ингена с вознёй в бесконечных интригах и бессмысленных заигрываниях; спешное, «по верхам», заглатывание знаний (лорд Дагал мечтал, чтобы он наверстал упущенное и получил хорошее образование, но сам умер раньше, чем смог убедиться в результатах своих трудов, — а напрягаться без контроля извне и без непосредственной для себя пользы было не в правилах Ривэна); ежедневные скучные переговоры с какими-нибудь послами, представителями, жрецами, просителями — будто все они ровным счётом ничего не значили.

Да и значили ли? Если да, почему он почувствовал себя живым лишь этой осенью — лишь когда дерзко, вопреки полупросьбам-полузапретам короля, покинул Энтор, чтобы уплыть вместе с Уной?…

— Ривэн, сегодня ты чудовищно много размышляешь. Это утомляет непривычностью.

Он вымученно улыбнулся:

— Мог бы и не читать мои мысли. Я ведь не маг и не умею их защищать.

— Обычно этого легко избежать по отношению к тем, кто не владеет Даром. Но сегодня твой мысленный поток очень настойчив, — Альен отложил толстую тетрадь в кожаной обложке и встал из-за стола. Как и днём, он был весь в чёрном — сгусток мглы в полумраке комнаты, при огоньках всего двух свечей и задёрнутых шторах. Неизлечимое пристрастие к темноте. Перо, которым он писал, само отряхнуло себя от чернил над заботливо подложенным листком и прыгнуло на подставку. — Я знал, что ты придёшь, но думал, что не так скоро. Признаться, надеялся, что заседание утомит тебя больше.

— Да? — Ривэн не знал, что ещё на это ответить. Всё ещё улыбаясь, кивнул на тетрадь: — Что ты пишешь? Если, конечно, это не очередная страшная тайна.

Альен облокотился о столешницу. Синие глаза ножами резнули по черепу Ривэна (желанная боль — как давно он скучал по ней и как стыдился себе в этом признаться), и он понял: спрашивать бесполезно.

— Не тайна. Но ничего значительного, — тетрадь мягко захлопнулась у Альена за спиной. — Просто заметки.

— Заметки. И скоро ли наши потомки будут переводить их на все языки Обетованного и цитировать, как поэму о Лааннане?

Выражение лица Альена — весьма скептическое: отец-крестьянин смотрит так на сынишку, который, оседлав деревянную лошадь, заявляет, что станет самым отважным рыцарем королевства и прославится в веках, — подсказало Ривэну, что шутка вышла неуклюжей.

Наверное, перед некоторыми его придворная способность изящно шутить до сих пор испаряется.

— Я пришёл поговорить, — он сглотнул сухость в горле, — о той короне из клада.

Бровь Альена приподнялась со знакомым полупрезрительным сомнением.

— Как ни странно, я понял. И?…

— И… Альен, она ведь твоя, — рука Альена, лежавшая на столешнице, дрогнула, и Ривэн продолжил скороговоркой, чтобы не дать ему сделать протестующий жест. — Не спорь. Прислушайся ко мне, пожалуйста. Уна хорошо изучила историю рода Тоури и многое мне рассказала. Твои предки всегда — совершенно всегда — были связаны с магией. Даже очень много веков назад — до того, как Кинбралан перешёл к ним. И ваш символ на короне, которую сотворили существа с запада…

— …слишком тебя задевает, — закончил Альен, вздохнув. Оттолкнулся от стола и отошёл к комоду, на котором выстроились аккуратная стопка книг (Ривэн уже заметил, что его обычная походная библиотека гораздо обширнее — но, как всегда, большая часть вещей закрыта от посторонних в каком-нибудь прочно завязанном, изнутри расширенном магией узелке; отличный образ, чтобы описать всего Альена), несколько флакончиков с пробками из чёрного дерева (дурманящие снадобья?… В путешествии Ривэн так и не понял, балуется ими Альен до сих пор или нет — но что-то навязчиво подсказывало: скорее да) и пять-шесть каменных статуэток разного цвета и фактуры. Ривэн не разбирался в резьбе по камню, но одного взгляда хватало, чтобы угадать, чья это работа. Значит, всё-таки не все статуэтки остались ему и что-то Альен забрал… Даже в другие миры. Почему-то — глупо — это радовало. — Ты напрасно так остро это воспринимаешь, Ривэн. Это просто корона. В конечном счёте, просто древний кусок железа — хотя и искусно сделанный, не спорю. Он никому не даёт никаких прав.

— Искусно сделанный — как эти статуэтки? — он смотрел, как бледный палец Альена скользит по фигурке совы из коричневого крапчатого камня — по тонко вырезанным перьям, крючку клюва, круглым, точно тарелки, глазам… Вряд ли Бадвагур видел много сов в своей жизни (подгорный город Гха'а, лишённый деревьев, мало к этому располагал), но у него было удивительное чутьё на всё природное. Животных и растения он вырезал так, как больше никто не умел — по крайней мере, в памяти Ривэна. — Работа Бадвагура, верно?

Альен не смотрел на него.

— Да. Подарки. То, что я успел тогда прихватить с собой.

— У меня осталась статуэтка замка, похожего на Кинбралан. И ещё несколько.

— Знаю.

— Они в Заэру. Если бы был уверен, что ты вернёшься — привёз бы.

— Знаю, — повторил Альен. — Спасибо, что хранишь их.

Ривэн ещё раз прочистил горло и рухнул в кресло для гостей. Почему-то он был так взволнован, что стоять было тяжело. Хотя, возможно, просто возраст сказывается (рядом с застывшим в молодости Альеном это чувствовалось острее) — но пока он гнал от себя такие мрачные мысли.

— Это я к тому, что «просто кусок железа» — далеко не всегда «просто». Как и камня, и дерева. Вспомни диадему Хелт, например. То, что она значила для тебя… Да и для всех, как оказалось.

Альен блёкло улыбнулся.

— Ловко, Ривэн. Ты и правда повзрослел. Но… Не сработает. Я никогда не хотел быть королём — и сейчас не стану взращивать в себе это желание. Даже если не говорить о правах и крови.

— Но ты был бы лучшим правителем! — (упрямый гордец. Ривэн не знал, кто ещё в Обетованном так же рьяно, всю жизнь, бежит от собственного счастья. Вот ведь оно — рядом: протяни руку и рви). — Лучше, чем все они!

— О нет. Мне претят и политика, и двор. А ещё больше — мысль о том, что кто-то будет вынужден целовать мне руку и падать передо мной ниц. Я не бог и не хозяин чужих жизней.

— А если кто-то сам этого хочет? — тихо спросил Ривэн. — То есть падать ниц и всё прочее? Запретишь?…

Это вырвалось с болью — как кровь брызжет из разошедшейся раны. Альен оставил фигурку совы и долго смотрел на него.

— Объясни свою мысль.

— Шучу, — он улыбнулся и откинулся на спинку кресла, удобно устроив руки на подлокотниках. Надо скорее принять расслабленно-наглый вид и идти на попятный. — Совсем ты шуток не понимаешь.

Откуда-то будто промозгло повеяло сквозняком. Кажется — от двери, из угла, где на крючке висел чёрный плащ Альена.

— Лжёшь. Ведь это была не шутка.

Проклятье. Во имя гнилых зубов старухи Дарекры — этот колдун всё ещё слишком проницателен.

— Пожалуй. Но это неважно, — почти с вызовом глядя на Альена, Ривэн громко водрузил ноги в сапогах на скамеечку. Нечего давать ему новый повод для издевательств. — Корона, Альен. Я хочу знать, почему ты отказываешься от трона. Хочу понять — потому что действительно не понимаю. Сейчас у тебя есть все шансы, и спорить бы никто не посмел.

— Я уже ответил. Это место — не для меня. Да и я не для него. Редкий случай абсолютной взаимности.

— Почему? Разве ты не привык управлять другими? Или, может, недостаточно умён? Или не разбираешься в политике Обетованного? Альен, это просто смешно! Ты отдашь страну, где родился, остолопу Р'тали или одному из тех, кто восхищённо заглядывает ему в рот?

Уголки губ Альена задрожали от задушенного смеха. Когда он улыбался, то казался ещё моложе — едва ли не юношей. Ривэн вспоминал себя и его двадцать лет назад — и рука почти тянулась к карману, чтобы проверить, на месте ли набор отмычек и маленький ножик для срезания кошельков, а дорогие ковры и позолоченные канделябры в доме градоправителя вдруг начинали выглядеть соблазнительно, как ароматные, влажные от сиропа пирожные.

— Ты ведь на самом деле не считаешь его «остолопом», Ривэн. Сколько ухищрений и вранья, чтобы меня переубедить. Я польщён.

— Но ты же не думаешь, что он достоин стать королём?

— А почему нет? В принципе, любое неглупое и в меру честное существо этого достойно. Для высшей власти необязательно быть исключительной личностью, — Альен помолчал, прислушиваясь к вечерней тишине дома. — Я бы сказал наоборот: даже лучше ею не быть.

— Ты привёл сюда армию с запада, прилетел верхом на драконе и наверняка раздавишь этого Тхэлассу. Неужели непонятно, за кем захотят пойти люди? Ты сотворишь — сотворил — чудо, Альен. Ты их спаситель. И теперь ты хочешь всё изменить, а потом снова уйти? Бросить Ти'арг на произвол судьбы?

— Нет никакого «произвола», Ривэн, — в тоне Альена уже не слышалось ни насмешки, ни раздражения — только тяжёлая, окутывающая усталость. — Поверь, со мной Ти'аргу было бы хуже. Я ничего не изменил бы к лучшему и точно это знаю.

Ривэн подавился вдохом и, позабыв о своей псевдорасслабленности, возмущённо вскочил.

— Ты — не изменил бы?! Бездна, Альен, а чем ты всю жизнь занимаешься? Да ты только и делаешь, что меняешь ход событий. Ты определяешь его! Ты Повелитель Хаоса!.. Болотные духи, да ты уже однажды изгнал тауриллиан. Спас Обетованное!

Альен отвернулся.

— Спас, — без выражения повторил он. — От себя самого.

Отчасти — правда. Ривэн снова повалился в кресло, не зная, куда себя деть.

— Может быть. Но ты… исправил содеянное. Искупил свою вину.

— Один раз, Ривэн. Больше мне это не удавалось, — синий взгляд протёк мимо Ривэна — в глубину комнаты. Трудно представить кого-то ещё, в чьём спокойствии было бы столько же кровавой, застарелой боли, которую ничем не исцелить. — Никогда. Поэтому я не хочу рисковать Ти'аргом. Ты знаешь меня и знаешь, о чём я. Будучи правителем, я принесу сюда смерть. Много смерти — и всё. Потому что не смогу остановиться. Я должен быть один.

Можно ли что-то ответить на такие слова? Нужно ли?…

За мрачным обаянием Повелителя Хаоса наконец проявился прежний Альен — потерянный, ни во что не верящий, молча несущий груз своей и чужой вины, пополняя его новыми грехами и подвигами. Сильный и холодный, как сталь. А внутри — одинокий, трепетно рвущийся к красоте и теплу, как…

Осина?

Ривэн проследил за его взглядом и только теперь заметил мерцающую полупрозрачную сферу, зависшую над кроватью с пологом. Шар диаметром примерно с локоть висел, покачиваясь, и источал сдержанную, поразительно тонкую магию — как всё, окружавшее Альена. И, как всё, окружавшее его — немногочисленные книги, снадобья, стопка тетрадей в одинаковых кожаных обложках, зачарованный меч тауриллиан, буднично лежащий на длинной полке, — был странническим, предельно непостоянным. Не навсегда здесь — вечно в пути, без дома. Эта комната не выглядела обжитой.

Иногда на шаре вспыхивали и гасли размытые образы — дома, улицы, море… Ривэн узнал порт и крепостные стены.

— Это Хаэдран?

Альен кивнул.

— Сфера показывает окрестности. Полезное заклятие.

— Ты и этому сам научился? — Ривэн тщетно попытался скрыть восхищение: не был уверен, что даже Отражения способны на такое.

— Не совсем. Одна знакомая ведьма любезно подарила рецепт. Правда, впридачу ещё вот это, — царственно-мягким жестом Альен указал на вазу на прикроватном столике. Там, гордо безмолствуя, стояли пушистые чёрные розы. — У неё было странное чувство юмора. Теперь эти розы порой появляются, когда я творю магию, и всегда, когда… — он на миг запнулся — будто сомневался, стоит ли допускать Ривэна за незримые границы. — Когда я пишу.

Забавно. Тауриллиан по прозвищу Сен-Ти-Йи — та, что притворялась старушкой-рабыней, — любила чёрные розы и, кажется, иногда дарила их Альену. Вспоминая об этом, Ривэн точно вспоминал о другой жизни — и одновременно о том, что было вчера.

— Ты сказал, что не сумел искупить вину и «не сможешь остановиться», — он старался как можно осторожнее подобрать слова — хотя есть ли толк, если его мысли открыты Альену, как букашка на ладони?… — Ты имеешь в виду Тааль? Её смерть, её жертву?

Альен дёрнул плечом и не ответил.

— Я лишь хочу напомнить… Что это был её выбор. Правда — её. В этом нет твоей вины. Даже если бы она не сделала этого с собой, я уверен, что ты смог бы противиться тауриллиан и закрыл бы разрыв, и…

— Нет, — глухо перебил Альен. — Не смог бы. И не закрыл. В этом всё дело, Ривэн. Я не могу быть королём. Моя воля — воля ко тьме, и так было всегда. Поэтому, если ещё веришь в богов, молись им за Иггита Р'тали и его приятелей.

— И всё-таки дело в Тааль, — Ривэн отважился напирать: другого шанса, скорее всего, не будет. — Ты не можешь простить себе её смерть. Её и Бадвагура. И, наверное… — он уставился в пол. — Своего учителя. Я прав?

Альен покачал головой.

— Ты назвал не всех: на моём счету куда больше жизней. Но наконец-то уловил смысл. Да, убийца не должен править. Убийца, некромант, лжец… Не должен, если есть возможность этого избежать. У людей Ти'арга она будет. Им не нужен такой король.

— Просто о Тааль тебе ведь наверняка напомнила история с Йарлионн. С той драконицей, что принесла себя в жертву… Так? Ты поэтому о ней думаешь?

Он чуть побледнел и ответил не сразу.

— И да и нет. Я думаю о ней потому, что здесь Уна.

— Уна? Ну, — Ривэн заставил себя улыбнуться, — она гораздо больше похожа на тебя, чем на Тааль. За неё нечего бояться. Она сильная и умная. И иногда… Злая. По-хорошему.

— Хорошо, если так. Будет похожа на Тааль — не выживет, — ответил Альен; что-то по-волчьи жёсткое проступило в его красивых чертах. — Так или иначе, сути дела это не меняет. Я не стану править, даже если та корона имеет отношение к Тоури и древним королям. Это моё последнее слово, Ривэн. Я не король. Маг, странник по мирам… Плохой отец. Плохой лорд. Но не властитель.

— Ещё — писатель, — Ривэн поддразнивающе кивнул на тетради. Альен поморщился, но не стал спорить:

— Возможно. Впрочем, тоже плохой.

Какое-то время оба молчали. Было слышно, как снаружи визгливо воет ветер: неспокойное море тревожило город. Перекрикивались чайки, вечно шныряющие по здешним улицам, подобно толстым энторским голубям (Ривэн пока так и не привык к этому). Напрягая слух, можно было расслышать приглушённые голоса, доносившиеся снизу, из столовой: семья градоправителя ужинала, но Альен не присоединился к ним.

Возле тетрадей и чернильницы стояла бутылка тёмно-красного вина и блюдо с нарезанным сыром и фруктами. Ривэн вопросительно показал на бутылку; Альен, всё ещё тонущий в своих мыслях, кивнул. Откуда-то появились два бокала. Ривэн держал прохладное стекло, глотал приятно-жгучую рубиновую жидкость — и медленно отчаивался. Альена, похоже, и впрямь не переубедить. Он редко принимает необдуманные решения и упрям, как толпа фанатиков.

Всё-таки Уна очень, до жуткой неправильности на него похожа.

— А я так надеялся, — вырвалось у него, как только тепло вина вихрем разбежалось по телу. — Если бы ты стал королём, новая эпоха началась бы на деле, а не на словах… Что бы ты ни говорил, я в это верю, — Альен устало отмахнулся, но он добавил: — И в то, что ты смог бы закончить Великую войну… грамотно. Люди больше не умирали бы зря. А я бы помогал тебе: сам знаешь, какие связи у лорда Заэру. Спасибо дяде Дагалу — сейчас все двери мира открыты передо мной.

Жаль, что двери оставались закрытыми в прошлом: когда он был вором, это было в разы нужнее. До чего несправедливой и нелогичной бывает жизнь.

— Говоришь так, будто хотел бы служить мне, — заметил Альен, наливая себе второй бокал. Ривэн хмыкнул.

— А это не очевидно?

— Нет. Замок Заэру находится не в Ти'арге, напомню.

— Стань ты королём — я, конечно, перебрался бы в Ти'арг. Думал, это и так понятно.

— Не говори глупостей, Ривэн. Ты подданный Дорелии и принёс присягу королю Ингену. Тебя связывают обязательства.

— Та присяга, что я принёс тебе, гораздо крепче… и важнее для меня, — голос предательски сел. — Я принёс её много лет назад, и с тех пор ничего не изменилось. Ты это знаешь.

Альен приподнял бокал, глядя на огонёк свечи сквозь вино — кусочек золота, плавающий в крови.

— Если дорога обманывает тебя, верь ей, ибо она лучше знает, как нужно. Если дорога причинит тебе боль — прими её с радостью, ибо без боли нет ни пути, ни жизни, — он помолчал. — Этха из Долины Отражений, «Тайны предназначения». Просто у каждого своя дорога, Ривэн. Свои представления о том, что должно и не должно. Только и всего.

«А твоя дорога — вечно скитаться, быть одному и самому же страдать от этого?» — хотел спросить Ривэн, но не осмелился. Побег Альена от покоя и счастья затянулся, но кто знает — не в этом ли его суть? Наверное, Ривэн снова чего-то не понимает. Наверное, он почти так же глуп, как был в семнадцать, и постичь холодные, умозрительно-отвлечённые закономерности жизни для него по-прежнему сложнее, чем что-то конкретное.

А вот у Альена, похоже, всё наоборот.

— Хотел привести последний довод: так ты мог бы быть с Уной. Но, видимо, это бесполезно?

Альен отставил бокал; всё-таки — с заминкой лёгкого замешательства.

— Бесполезно. Я до сих пор уверен, что ей будет лучше без меня.

— Думаю, она… Не совсем с тобой согласна. Мягко говоря.

— С Уной я всё решу сам, — он переплёл пальцы, и на одном из них Ривэн заметил перстень с крупным чёрным камнем. Кажется, у Альена и раньше был такой — но теперь от него опасно тянуло магией, как от меча и мерцающей сферы над кроватью. — Мы всё обсудим, и она поймёт.

Ривэн позволил себе грустную усмешку.

— Это значит «не лезь не в своё дело»?

— Это значит «не будет никакой трагедии». Не утверждаю, что мы с Уной никогда не увидимся и я не буду… присматривать за ней. Но вернуться насовсем и стать лордом Кинбралана? Этот путь давно для меня закрыт. Это был бы абсурд, никому не несущий добра. Потому я ничего и не обещаю.

— Никогда не обещаешь, — пробормотал Ривэн, глядя на одну из статуэток Бадвагура — дракон, расправив крылья, гордо и гневно вскидывал голову, как на миниатюрах в старых книгах. Настоящие драконы движутся мягко и плавно, крайне редко — с такой агрессией. Но Бадвагуру не довелось их увидеть. — А ему тоже не обещал? Когда был в Молчаливом Городе?

Почему-то заставить себя произнести имя мастера Фаэнто — и, тем более, ту его форму, которая предназначалась будто специально для Альена: Фиенни, — он до сих пор не мог. Альен, разумеется, промолчал — только один из флакончиков ни с того ни с сего лопнул на мелкие осколки; жидкость медового цвета лужицей растеклась по комоду.

— Прости, — быстро сказал Ривэн. — Я идиот. Я понял твоё решение.

Он допил вино и достал платок: хотел промокнуть лужицу, а заодно нарушить неловкое молчание. Но Альен щёлкнул пальцами, и жидкость с шипением испарилась.

— Рад, если это так, — он устало потёр висок и опять потянулся к бутылке. — Сядь, Ривэн. И прекрати панику.

Он послушался, почти не задумываясь, и сменил тему:

— Итак, Иггит Р'тали?

— Кто знает, — Альен пожал плечами. — Полагаю, не он один может быть претендентом. Есть, например, Каннерти — последние родственники королевской семьи через брак.

— Здесь говорят, что Каннерти больше не поддерживают коронников. После смерти Риарта.

— Тогда кто-нибудь другой. В сущности, это не так уж и важно. Главное для людей — чтобы это был достаточно знатный ти'аргец, противник Альсунга с хорошей репутацией… Лучше — не волшебник.

— И не оборотень, — Ривэн фыркнул. Альен слабо улыбнулся.

— Да уж, и не оборотень. Кстати сказать, до конца определяться с кандидатом нет смысла, пока Тхэласса не будет побеждён.

— Но ты победишь его. Разве нет?

Синие глаза Альена зло потемнели.

— Не знаю. Чтобы выиграть, нужно играть.

ГЛАВА LIV

Ти'арг. Академия

Утром в палатку вдруг залетела ласточка. Юрко прорезав воздух, чёрным росчерком покружила над спящим десятком (палатка была общей, и храп разных тонов тяжко висел над походными тюфяками вместе с вонью пота), побила крыльями — и вылетела прочь. Никто не проснулся.

Ёжась от холода, Бри плотнее завернулся в одеяло. До сих пор не верилось, что пришла весна и даже снег в окрестностях Академии уже растаял, обнажив чёрное тело земли. И вправду: на деревьях предвкушающе набухают почки, пробивается молодая трава — но они, уставшие и полуголодные, едва ли могут это оценить. Трудно думать о весне, когда третью неделю безрезультатно таращишься на камни осаждённых стен — пусть даже высоких и величественных.

Бри перевернулся на спину, стараясь не задеть рану, но движение снова отдалось тупой болью в боку, под рёбрами. Скрипнул зубами. Почти заживает, но до конца ещё долго. Иногда уже думалось: может, ну к старухе Дарекре эту войну?… За подарки битвы в Меертоне — эту, опасную, рану и ещё несколько помельче — он получил чин десятника, как один из «отличившихся». Обмен мало утешал. Лекарь сначала думал, что Бри не выбраться.

Хмель весны, вопреки всему, уже пропитывал воздух: нежнел ветер, бесцельно томилось тело, отступали задержавшиеся холода. Все в войске повстанцев — по крайней мере, ровесники Бри и ребята чуть старше — ждали чего-то, и никто не мог объяснить, чего. Боёв за стены не было уже много дней, но Бри трепали то страх, то непонятное возбуждение, то весёлость без причин. Раньше он всегда считал себя спокойным, уравновешенным человеком, а теперь, в двух шагах от столицы, его будто подменили. Часто до ломоты внутри тянуло домой, в Кинбралан — к матери и Эльде; ещё чаще — на стены, в самовольную вылазку. Ему хотелось драться.

Хотелось убивать.

Он боялся этих мыслей и просил за них прощения у богов. Но теперь — хотелось.

Бри слушал храп спящих, подложив локоть под затылок, и смотрел на грязную ткань палатки. Кто-то — наверное, самый юный в десятке, пятнадцатилетний Вайлин из Веентона — храпел забавно, с тоненьким присвистом. Это отвлекало от серьёзного: Бри вспоминал свои сны. В последнее время он спал плохо, тоже как-то лихорадочно. Снилась обычно Эльда, порой — другие знакомые девушки или женщины; чем дольше тянулись бои и осада, тем более смелыми, стыдными становились сны. Но сегодня было что-то другое — что-то значительное. Бри проснулся с ощущением, что этот сон обязательно надо запомнить, но ласточка отвлекла его, и теперь ничего дельного не вспоминалось.

Убитые на его глазах товарищи? Лошади в конюшне Кинбралана? Мать, сокрушённая болезнью? Леди Уна?…

Нет, другое. Во сне были деревья, звери, драконы в небе и всепожирающий огонь. А ещё — почему-то — чёрные розы.

Бри никогда не видел таких. В Кинбралане розы вообще не росли — прохладное, короткое лето предгорий к этому не располагало, — хотя иногда для украшения сада и замка леди Мора покупала на ярмарках их луковицы. Оказавшись среди коронников, Бри перевидал много крестьянских и фермерских садиков; а в землях поюжнее, ниже по течению Реки Забвения (в конце осени его, Дауша и лучника Тилбо отправляли туда в короткую вылазку — причём в вылазке не было особой необходимости: наверняка хитрец Келдар просто хотел, чтобы они получше «пообтесались»), розы и вовсе были обычным делом: их выращивали в специальных парниках и корзинами продавали на рынках. И всё же в целом розы, красивые и бесполезные, считались забавой знати; Бри был уверен, что Эльда только непонимающе улыбнулась бы, если бы он решился подарить ей этот шипастый цветок. Красные, жёлтые, белые, с бежевым мглистым отливом — на глаза ему попадались всякие, но не чёрные.

Почему-то от этой мелочи стало неприятно, почти жутко.

— Ты чего не спишь, десятник? — хриплым спросонья баском пробормотал Дауш. Бри не видел его в полумраке палатки, но знал, что тот смотрит на него цепко и по-вольи настороженно — так же, как смотрит, подбирая цель для удара мечом. После битвы за Меертон и выбора Келдара (было не совсем понятно, почему десятником стал именно Бри, а не Дауш, своей зверской силой уложивший куда больше воинов наместника) между ними появилось какое-то досадное напряжение. Бри было бы гораздо спокойнее подчиняться Даушу, а не командовать им, и решение Келдара для него самого оставалось загадкой. — Рана мучает?

— Нет, — Бри ответил шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Просто…

Его перебил трубный сигнал. Одно долгое, глухое «ду-у», потом — пауза и ещё одно. Кто-то завозился и зазевал; Бри привстал. В горле узлом свернулось волнение.

— Штурм?! — радостно взревел Дауш, откидывая одеяло. Вся его гора мышц была явно готова к бою — слишком надолго её забросили без дела под несгибаемыми стенами Академии.

— Нет, — Бри вздохнул, нашаривая рубаху, куртку и кольчугу. У Дауша было немало достоинств, но хорошая память — даже на сигналы — не относилась к ним. — Это сигнал к построению в центре лагеря. Значит, подкрепление уже в пути. Ребята, подъём!..

— В пути?

— Подкрепление из Хаэдрана?

— Значит, скоро увидим того самого тёмного волшебника? И оборотней?!

И драконов. Бри слышал много нелепостей об армии из Хаэдрана — и очень старался не верить хотя бы половине из них. Довольно уже и того, что перед решительным штурмом к ним присоединится лорд Иггит с большим войском.

И леди Уна. Келдар говорил, что она тоже почему-то там. Но десятку ни к чему знать, что он об этом думает.

— Одеваемся — и на выход! — велел он, в очередной раз пытаясь сделать из своего голоса — от природы мягкого и негромкого — нечто, хотя бы отдалённо похожее на рёв Дауша. — Мечи и щиты — с собой. И слушать внимательно.

* * *

Нитлот удерживал щит. Делать это над движущейся армией было более чем непросто — даже если учесть, что он отвечал только за свой участок, да и тот, по праву Старшего и предводителя боевых магов (и так многовато ответственности), делил с Гэрхо. Полупрозрачный купол, еле различимый — а то и вовсе невидимый — для тех, кто лишён Дара, должен был смещаться вместе со всей многотысячной массой людей, лошадей, кентавров, оборотней и «хвоста» телег в обозе, пока она маршем шла от Хаэдрана к Академии. Задача не из лёгких: это требовало не только непрерывного напряжения сил (Нитлот постоянно хотел спать и есть — весьма непривычное ощущение; а ещё потел так, будто они шли не по запоздалой ти'аргской весне, а по влажно-жарким от морских ветров островам Минши), но и большой аккуратности. В прошлом он всего дважды покрывал щитом такую огромную площадь — в битвах на равнине Ра'илг и под Энтором. Первую армия Дорелии, которую тогда поддерживал народ Долины, позорно проиграла, вторую — выиграла, но лишь благодаря чудесному вмешательству духов стихий. Нитлот не знал, чего ждать теперь. Наверное, судьбу повстанцев решит случай — такой же капризный и непредсказуемый, как их новый предводитель.

Как Альен.

Тогда, в прошлом, поддерживать обширный щит было более напряжённо и рискованно, но не так изматывающе-долго: казалось, что острую, но короткую боль заменили тупой и неизлечимой. Нитлот не был уверен в целесообразности этой идеи — прикрывать армию магическим защитным покровом на протяжении всего похода, а не только во время штурма; но на этом настоял лорд Иггит. Его, конечно, тоже можно было понять: чем южнее и ближе к Академии, тем сильнее земли вдоль торговых трактов напоминают лоскутное одеяло или кезоррианскую мозаику. Кусочек Альсунга, кусочек коронников, не определившийся кусочек (особенно часто это касалось угодий лордов, которые так и не решили, к кому примкнуть, или разошлись во мнениях с родственниками) — и снова заново… Нападения можно ждать в любой момент, а им нельзя терять силы. Пусть даже драконы прикрывают их сверху и могут заранее увидеть любую опасность впереди, а «каймой» вокруг армии стал крепкий заслон из кентавров, осторожность не помешает.

И всё же Нитлот невыносимо устал — уже. Он не представлял, как будет сражаться за Академию, еле держась в седле и слабея от беспричинного голода.

— Ты боишься?

Вопрос застал врасплох. Он был задан тоном Индрис и в целом соответствовал её натуре — но ломающийся низкий голос принадлежал Гэрхо. Всё-таки иногда они так похожи, что это вызывает растерянность.

— Не знаю, — Нитлот со вздохом взглянул вперёд — туда, где тракт нырял за холмы, испещрённые последними мучнисто-белыми пятнами снега. Слева темнел небольшой лесок, на опушке которого виднелись какие-то заброшенные домишки. Справа шёл отряд рыцарей — за нагромождением их копий, мечей и доспехов ничего не было видно. Лошади время от времени ржали и всхрапывали, нарушая угрюмое людское молчание. — Скорее нет, чем да, — он сам с удивлением понял, что это правда. — Хоть это и странно. Не веришь?

На лукавом, чуть вытянутом лице Гэрхо вспыхнула усмешка. Тоже похожая на усмешку Индрис, разве что более… напористая? Агрессивная?

— Ну почему не верю? Трус не стал бы Старшим. Но моё зеркало уже трещит от твоего беспокойства.

И верно: обострённая чуткость Индрис к чужим переживаниям тоже ему передалась. Нитлот осторожно укрепил блок на своём сознании и повёл лошадь ближе к обочине. Впереди, в низине, теперь виднелись крупная, тесно застроенная деревушка, присыпанное снегом поле и мельница; ему смутно помнилось, что скоро они дойдут до одного из пригородов столицы — эти земли заполоняли маленькие зажиточные городки.

— Просто я не уверен… — он запнулся, размышляя, насколько откровенным может быть с Гэрхо. Тот всё-таки ещё мальчишка с неокрепшим Даром, хоть и строит из себя искателя приключений. — Не уверен, что… методы лорда Иггита справедливы и всех устроят. И что наша победа не приведёт к ещё более печальным последствиям, чем власть Хавальда.

— Методы лорда Иггита, да? — протянул Гэрхо, потрепав по гриве свою пылкую вороную кобылку: вчерашний жеребёнок, она всё время рвалась перейти с шага на мелкую рысь и нарушить строй. — А не чьи-то ещё?

Он кивнул вверх — туда, где в затянутом пыльными тучами небе изредка мелькали то алые крылья, то острый кончик хвоста. Драконица по имени Андаивиль летела очень высоко, но было сложно её не заметить. Нитлот представил, какой переполох вскоре поднимется в той деревушке — и даже не потому, что первые колонны пехоты уже достигли её.

— Ты не любишь его, так ведь? Лорда Альена. Это заметно.

— Я… — он прикрыл глаза. Гэрхо ничего не знает о Ниамор и сгубившей её тоске, о Фиенни… Да и незачем ему знать. Слишком старые, слишком тёмные истории — и для объяснений пришлось бы вывернуть наизнанку их темноту. — Долго рассказывать. Между нами есть кое-какие разногласия, но я уважаю его. Он исключительно умён и талантлив.

Гэрхо, всё ещё ухмыляясь, кивнул.

— И привык просто брать то, чего ему хочется. Кажется таким. Он не похож на других беззеркальных.

Нитлот присмотрелся к Гэрхо внимательнее. Может, мальчик не зря так самоуверен и в самом деле далеко пойдёт?

— Это весьма… Точное определение. Но…

Его перебил резкий свист — очень знакомый, совсем не птичий. Виски обожгло болью. В паре шагов от них что-то маленькое и острое ударилось о щит; пелена заколыхалась, как молочный туман от подступающего солнца. Лошадка Гэрхо остановилась и с испуганным ржанием вскинулась на дыбы; вокруг зазвенели мечи, извлекаемые из ножен. Нитлот сосредоточился на щите и всмотрелся в лесок на холме, мимо которого они проезжали; никого не видно, но всё же…

— Стрелы! Трубите тревогу!

Кажется, это крикнул лорд Дангори — один из сотников. Герольд, ехавший далеко впереди, вскинул трубу; рыцари, обнажив мечи и заслоняясь щитами, оттеснили Нитлота и Гэрхо от обочины; от них разило железом и потом. В шуме и давке трудно было что-либо понять, но Нитлот видел — и, увы, чувствовал: враждебные удары сотрясали его заклятие, отдаваясь в зеркале и голове, — что всё новые и новые стрелы летят к туманному покрову и бесплодно от него отскакивают. Они свистели зло, как пчёлы из потревоженного улья, хотя самих лучников не было видно из-за деревьев — вязов, на которых пробивалась молодая листва, лип и молодых ёлочек. Ряды пехоты впереди тоже заволновались — наверное, их атаковали дальше по тракту. Выбираясь из давки рыцарей, Нитлот издали заметил тёмное движение у той самой деревушки с мельницами. Подкрепление для отряда в засаде?

— Вперёд! Поднять щиты!

— Не снижать скорость!

— За свободный Ти'арг!..

Приказы и кличи сливались в неразборчивый гвалт. Рыцари скакали крупной рысью, и их движение увлекало Нитлота вперёд. Удерживать щит под выстрелами и на бегу было отвратительно — вскоре на лбу у него выступила испарина, а руки стали трястись.

Выходит, наместник расположил здесь часть войска ещё до осады Академии? Догадался, что они ударят из Хаэдрана и пойдут именно этим путём?…

— Заранее встречают. Умно, — с недетской рассудительностью сказал Гэрхо.

Нитлот только кивнул, чтобы не тратить силы.

Вопли впереди подсказывали, что пехоте не так легко. С десяток серых пятен скользнули вниз по холму, навстречу поднимавшемуся из деревни отряду. Оборотни. Что ж, тем, на кого поставил наместник, придётся несладко — причём от его же сородичей.

Нитлот удерживал щит, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Обычно ему стоило немалых усилий изгнать из головы все посторонние мысли — но сейчас они выветрились сами, как слишком надолго задержавшийся аромат. Был только он — и заклятие. Он — и сплетение символов, слов, линий, порывов воли, которое нужно контролировать. Нужно просто выиграть эту игру.

Он заставил себя не думать об Альене и об их долгой, сухой беседе в Хаэдране. Разговор был сугубо деловым, в присутствии лорда Иггита и других повстанцев; Альен смотрел сквозь него — как если бы давно забыл о его существовании. Это он умел. Не было заметно даже той ироничной неприязни, с которой он всегда относился к Нитлоту в прошлом.

К слабому, бледному, плешивому, никем не любимому Нитлоту — он, умный и блестящий. К невзрачной моли — он, король, юный гений, из-за которого покончила с собой Ниамор и (ведь всё-таки можно сказать так, правда?) погиб Фаэнто. Из-за которого мир оказался на грани гибели.

И кто теперь Старший, а кто — безродный изгнанник?…

В лицо Нитлоту прилетел влажный ком земли; он увидел, что одна из стрел задела ногу бегущей впереди лошади. Поспешно затянул прореху в щите.

Проклятье, снова отвлёкся. И снова из-за Альена. Он точно Повелитель Хаоса — и воплощение всяческого беспорядка на его, Нитлота, пути.

— Слева! — крикнул Гэрхо. — Смотри!

Дорога обогнула лесистый холм, и войска волнами растекались по открывшемуся простору: поле и заросшая молодой травой низина у деревни скрылись под топотом копыт и сапог, блеском кольчуг и шлемов. Из-за плотных рядов воинов Нитлот по-прежнему толком не видел, что происходит справа и впереди — но слева уже шла схватка. Волки-Двуликие и около сотни мечников дрались с отрядом, который припас для них наместник. Остальное войско тем временем тёмной змеёй ползло вперёд — неумолимо пожирало дорогу; тот случай, когда превосходство в числе делает любое сопротивление смешным и бессмысленным.

И правда, на что рассчитывал наместник — отвлечь их? Замедлить? Немного припугнуть?… Ведь всем давно понятно, что основная часть его армии защищает Академию — иначе город был бы уже взят.

Труба герольда загудела снова, и на этот раз даже Нитлот, вообще-то не падкий на такие вещи, проникся её звонкой торжественностью. Звук спрятал от него шипение и горячий гул: здоровый мечник из отряда в низине с рёвом согнулся пополам, обожжённый огненным шаром. На него тут же набросились двое волков, до этого сражавшихся поодаль; из-под их юрких серых тел букетом разлетелись капли и клочья красного.

Нитлот отвернулся. Смерил Гэрхо в меру строгим взглядом. Тот пожал плечами и, как ни в чём не бывало, подул на пальцы.

— Не сумел удержаться.

— Осторожнее. С такого расстояния ты мог задеть своих, и…

Крик позади — жуткий, скручивающий ужасом — заставил его умолкнуть. Он обернулся и увидел, как один из волков — молочно-белый и крупный, похожий на их вожака — мотнул мордой, разжимая челюсти, и по траве покатилась оторванная голова. Кричал другой воин — детина, неумело держащий боевой топор; он напоминал простого крестьянина. Возможно, убитый был его другом; возможно, именно форма смерти так поразила его — хотя так ли уж важно, в какой форме существа из мира живых уходят в Мир-за-стеклом?… В любом случае, от этого крика, поднявшегося над общим шумом, Нитлота пробрал мерзкий озноб. Явно плохо соображая, крестьянин кинулся на оборотня с топором. Нитлот мог бы помочь Двуликому — хотя бы так же, как сделал Гэрхо, — но почему-то не стал. Белый волк легко прянул навстречу — и его зубы сомкнулись на горле незадачливого вояки; топор тот выронил ещё раньше.

Однако в целом им мешали — это трудно было не признать. Войско продвигалось, а вдоль дороги его снова и снова ждало сопротивление — не очень сильное, малолюдное, но досадное. Снова и снова десятники и сотники отправляли бойцов в низину — и многие из них падали замертво, сражаясь с умелыми, слаженно действующими воинами наместника. Рыцарей, кентавров и оборотней лорд Иггит берёг, а вот пехоту — не особенно. В звоне оружия тонули хрипы и стоны боли; их тёмная энергия трепала щит, как неверный ветер треплет парус. У дорожного указателя — каменный столб обвивали красивые, жадные пальцы плюща — тракт снова повернул, но картина не изменилась. На них опять напали, теперь — из другой деревни. Наместник и впрямь хорошо подготовился, равномерно расставив отряды на подступах к Академии. Это ослабит их.

Насмотревшись на то, как обочина тракта устилается ранеными и убитыми, а изнурённые волки, отвлекаясь, получают сталь то в живот, то в лапу, а то и гибельный рубящий удар меж ушей, по темени и выпуклому серому лбу, — насмотревшись на это, Нитлот решился.

Другие чары. Не невинный щит, раз уж он бесполезен при атаках вблизи.

Это ты вынуждаешь меня, Альен. Всегда ты.

Он сам не знал, почему об этом подумал. Сам ведь снова втянул часть народа Долины в Великую войну, так что глупо винить в этом Альена.

Или не глупо?…

Альен всегда воплощал для него запрет, искушение. Всегда делал то, что нельзя — со своими невероятно сильными для человека способностями, странными зельями, тонко запутанными стихами и холодным умом математика. Он был повелителем хаоса до того, как стал им в буквальном смысле.

Так можно ли — хотя бы косвенно — винить Альена в том, что сейчас ему в голову пришла бредовая идея об Огненной цепи?…

Лошадь Нитлота в ужасе заржала и понеслась быстрее, когда вокруг её морды задрожали красноватые дымящиеся символы. Он натянул поводья и в панике сжал коленями непокорные гнедые бока; никогда не ладил с лошадьми, да и вообще с животными.

— Что ты… — в недоумении начал Гэрхо, но тут же осёкся. — Цепь? Но с такого расстояния…

— Знаю, — процедил Нитлот, стараясь на скаку распределить силы между цепью и чарами щита. Воздух вдоль обочины уже начал трещать; кое-где посыпались алые искры. — Нужно что-то, что принесёт достаточно разрушений вдоль этой части тракта, на большой территории. Если отряды расставлены так до самой Академии, они лишат нас трети войска. Другой дороги нет.

Гэрхо присвистнул — как показалось Нитлоту, с долей восхищения.

— Надо же, а нудел из-за единственного шарика. Разве это менее опасно?

— «Нудел»? Тебе напомнить, что с Мастером и Старшим так не разговаривают?

— Даже на поле боя?… Ладно-ладно, понял. Помогаю.

Нитлот с благодарностью ощутил поддержку: доля напряжения покинула зеркало и сдавленный болью череп. Гэрхо тоже творил заклятие — и тоже безмолвно, лишь изредка бормоча что-то себе под нос. Приник к гриве лошади и нёсся вперёд, обгоняя рыцарей — ни дать ни взять маг-воин из древних песен.

Нитлот впервые признался себе, что иногда очень хочет, чтобы Гэрхо был его сыном, а не чьим-то ещё. Самое глупое и самое безнадёжное желание на свете.

Вдоль тракта уже то тут, то там — прямо на траве — вспыхивали кусачие огоньки; воины наместника отскакивали, опасаясь ожога или просто от неожиданности, а у оборотней и пехоты появлялись лишние секунды для атаки. Нитлот знал, что это только начало: Огненной цепи нужно время, чтобы «разогреться» — и потом она унесёт много, много жизней сразу. Он этого не хотел, но наместник не оставил им выбора.

Он почти закончил сплетение символов, когда небо вдруг расколол гром. Громкий, ревущий — будто кто-то довёл облака до криков отчаяния. Странно, ведь погода с утра довольно ясная…

Вопли и смятение среди воинов наместника сказали Нитлоту, что дело не в громе. Сказало и другое — тень от кровавых крыльев, упавшая на траву.

Над трактом кружила Андаивиль.

Плавный узор полёта опускался всё ниже: драконица будто обозревала окрестности на обычной охоте, в поисках оленя или дикой козы посочнее. Никуда не торопилась. Отлетела к гряде холмов вдалеке, снова к деревне, пронеслась над самым трактом — высоко, но Нитлоту померещилось, что жар задел ему шею… Хвост Андаивиль гибко извивался, баланс тела — крыльев и изящного вытянутого туловища, поджатых лап, хвоста, головы в кружевах чешуи и гребней — был идеален, точно баланс искусно выкованного меча. Нитлот залюбовался. В коротком плавании на западный материк ему так и не посчастливилось увидеть драконов, поэтому, когда Альен ворвался в Хаэдран на этом красном шторме верхом, у него сладко-тянуще перехватило дыхание. И сейчас — тоже перехватило, почти с той же силой.

Но сейчас это совсем не вовремя.

Что ты задумал?

Он попробовал дотянуться до Альена мысленно, но, разумеется, тщетно. Гладкий блок на его сознании походил на стену — безукоризненно белую, без единого пятна. Войско тяжело продвигалось вперёд, поднимая шум и комья грязи, на обочине шёл бой, а красная драконица всё кружила и кружила, будто бы безучастная к происходящему. Беспокоились уже не только воины наместника: мечники лорда Иггита, получавшие приказ идти в рукопашную, нервно вскидывали головы, прежде чем покинуть ряды. Потом, за трактом, им было уже не до драконицы — в бойню, разыгравшуюся там, Нитлот даже вглядываться не хотел.

— Чего он хочет? — Гэрхо в недоумении перестал выстраивать заклятие, когда увидел, что Нитлот остановился. — Атаковать огнём? Но там все вперемешку и…

— Он всегда так делает, — Нитлот вздохнул, постаравшись разбавить бессильную злость в голосе. Андаивиль опять пролетела прямо над ними — так низко, что можно было рассмотреть бледно-коричневые и розовые чешуйки, бронёй защищавшие её живот. За шипастым кончиком крыла мелькнул клочок чёрной ткани — ветер трепал длинный плащ Альена. Почему-то Нитлот был рад, что не видит его лица. — Доводит до напряжения. Заставляет чувствовать, что это… Тот самый, главный момент. Что скоро всё будет иначе. А потом…

— Да, что потом? — подхватил Гэрхо — и вдруг дёрнул Нитлота за рукав. — Смотри-ка, вон там. Тот тип в чернёном шлеме упал, но до него не дотянулись мечом. Я точно видел.

— Может, стрела?

— Наши лучники впереди. И лорд Иггит не выставил их на обочину, — густые и прямые — не материнские — брови Гэрхо сошлись на переносице. — А вон ещё один… Не нравится мне это.

Проклятье. Это ведь Альен. Он может сделать всё — в том числе то, что даже на войне нельзя считать допустимым.

Резкий порыв ветра сорвал с Нитлота капюшон балахона, сбил с ровного бега лошадь. Плащи рыцарей шумно захлопали о спины коней. Нитлот закашлялся — и холодная, острая боль иглой вошла в его сердце.

Альен обратился ко тьме.

Тьма, первозданно-древняя и бесстыдная, прожилками пропитала воздух. Её нельзя было увидеть, но всё внутри поджималось от ужаса и шевелились волоски на затылке — будто сладковатый запах тления из разверзстой могилы коснулся губ. Нитлот чувствовал в этой тьме Альена — его магию, его волю, — видел неповторимый почерк его Дара, но легче от этого не становилось. Обезумевшая от страха лошадь несла его вперёд, кони рыцарей тоже побежали галопом: тьма гнала их, подобно чёрному кнуту с неба. Тень Андаивиль снова накрыла тракт, и её крылья спрятали солнце. Воздух дрожал и полнился низким гулом, который становился всё громче, пробирал внутренности — душное напряжение перед грозой. Рыцари и пехотинцы вскидывали головы, силясь понять, откуда этот беспричинный укол ужаса; проезжая мимо нескольких сражающихся Двуликих — волков и одной лисы, — Нитлот увидел, как они поджимают уши и припадают животами к земле, прерывая бой. Схватка и в целом затихла: реже сделался звон мечей, пропали крики — всем правила властная, готовая к укусу тьма.

И она укусила.

Крики послышались опять, но сдавленные и приглушённые — не крики ярости в битве. Бой на обочине окончательно замер — по крайней мере, насколько видел Нитлот; оборотни, всё ещё испуганно припадая к земле, возвращались в строй, кто-то из них обратился в человека. Мечники тоже отступали: трубы герольдов призывали их назад, в тёмную массу войска. Сначала Нитлот не понял, как возможна столь внезапная победа. А потом увидел воинов наместника, и у него противно вспотели ладони.

Не победа. Убийство.

Люди падали — ничком, один за другим, словно колосья под серпом в пору сбора урожая или крупные капли весеннего дождя. Падали с искажёнными болью лицами, роняя оружие и щиты. Тьма витала над ними, обнимала своими крыльями — и они уходили, чтобы сгинуть в её объятиях. Все они — юноши, мужчины и почти мальчики, в доспехах и без, вооружённые мечами, копьями, топорами, — падали с одинаковым бессилием, не способные сопротивляться. Тьма уравнивала. Бледность разливалась по их щекам, а пальцы в последний раз рвались к сердцу — схватить, удержать, умолять не останавливаться стой погоди о боги только не так… Тщетно.

Заклятие Огненной цепи атаковало бы их, но шанс спастись был бы. Убежать, потушить пламя, обмануть вражескую магию. Сейчас — нет. От тьмы Альена не было спасения, не было противоядия от его яда. Его чары, судя по всему, пробивали даже сопротивляемость, которой наместник наделил часть своих воинов. И красная драконица кружила в небе, а человек в плаще, сидящий на ней, смотрел, как сердца сотен — может быть, тысяч — перестают биться. Как их души улетают во тьму без надежд и имени, в непостижимый Мир-за-стеклом.

Один из упавших мечников-крестьян — большеголовый, с волосами цвета соломы — на миг показался Нитлоту Соушем. Показался. Просто показался, конечно. Немой летописец какое-то время жил в Долине, но потом покинул её и ушёл странствовать — почти как Альен, его кумир. Больше Нитлот никогда не слышал о нём. Он не мог быть здесь.

— Что это? — прохрипел Гэрхо, когда на обочине вырос новый покрытый деревьями холм, а стоны и вскрики отчаяния остались позади. Все воины вернулись в строй, и новых нападений, видимо, можно было уже не ждать. Напевы труб из тревожных превратились в торжествующие — вот только Нитлот сомневался, что нужно торжествовать. — Ни разу не встречал такого. Жутко, как некромантия. Он что, просто остановил их сердца? Прямо взял и… сам? Один?

Нитлот стиснул зеркало на поясе. Его собственное сердце готово было выскочить из груди — молило выпустить, лишь бы не чувствовать больше эту тяжкую, всеохватную тьму.

Не смотри назад. Не смей оборачиваться.

Он не понял, кому принадлежит этот шёпот в голове — ему самому, Индрис… А может быть, Альену?

Хочу увидеть твоё лицо, Альен. Хочу знать, каково тебе, когда ты делаешь это. Хочу знать, есть ли безумие у тебя в глазах — или ты до конца понимаешь, что творишь.

Ответа, конечно же, не было.

— Тёмные чары, Гэрхо. Очень тёмные. И нас это не касается. Смотри вперёд.

* * *

— Подержи его, — мягко попросила Нгуин-Кель, перебросив через плечо копну рыжих густых волос. Как и другие женщины-кентавры, она сражалась с распущенными волосами — так хаотическая свобода и ярость битвы противопоставляются мирным дням труда, когда полагается носить косы. И роль целительницы не освобождала от причастности крови и смерти: кентавры не отвергали войну, но считали её бесспорным злом, вне зависимости от масштабов и целей. Шун-Ди поймал себя на том, что уже привык к странной философии кентавров и во многом даже готов её разделить — особенно в том, что касается неприятия насилия.

Если только не признаваться себе, что в нём есть и другая сторона. Та, что упивается происходящим, несмотря на место простого наблюдателя-помощника. Сторона, которую сводят с ума смесь из запахов крови, железа и гари, музыка криков и свиста стрел, магические огненные шары, оставляющие тёмные пятна копоти на кладке стен, и камни из пращей, летящие сверху. Точно так же, как сводил с ума лес на западе — в пору первого знакомства с Лисом.

Шун-Ди не хотел принимать эту сторону, боялся и не любил её. Она была против правил, против Прародителя. А значит — недопустима.

Он кивнул, сел на корточки и подхватил под мышки раненого мечника, осторожно приподнимая его. Мечник — юный, совсем мальчишка, со следами оспы на лице — тихо заскулил. Его ранили в бедро на том участке под стенами, который коронники уже взяли: женщины-целительницы в компании с Шун-Ди шли следом за боем, точно подбирая объедки чудовища. Рана, к счастью, оказалась неопасной, и Нгуин-Кель с проворством мастера обработала и перевязала её (хоть мечник и явно побаивался целительницы с копытами вместо ступней), но при падении юноша ещё и повредил руку. Теперь нужно было вправить вывих; хотя Шун-Ди знал, что произойдёт в следующую секунду, ему было немного не по себе.

— Держи крепче, — предупредила Нгуин-Кель. Ощупала руку юноши чуткими смуглыми пальцами, обхватила её там, где требовалось — и резко дёрнула. Юноша взвыл так, что Двуликие бы позавидовали; Шун-Ди сильнее прижал его к себе, невольно поморщившись от хруста вправленной кости.

— Отпускай, — велела Нгуин-Кель, когда тело мечника перестала сотрясать дрожь. — Скажи ему, пусть отдыхает. Здесь уже никто не тронет его.

Шун-Ди перевёл её слова для желтовато-бледного мечника; тот вряд ли понял, но кивнул. От стены донеслись грохот и крики: одна из приставных лестниц, щупальцами облепивших светло-серые камни, опрокинулась. Шун-Ди не знал, добились этого воины наместника или дело в недочёте людей лорда Иггита — но в любом случае мысль о том, сколько может быть пострадавших, не радовала.

Кто-то воспользовался моментом, и из бойницы над местом падения опрокинули чан с горячим маслом. Но Отражения отреагировали вовремя: струи гибельной тёмно-золотистой жидкости прямо в воздухе превратились в лёд и застыли. От глыбы причудливой формы повалил пар; воины, придавленные лестницей, судорожно выбирались из-под неё и бежали к новым позициям. Бой за северную внешнюю стену города и, в частности, за Ворота Архивариусов (так эти ворота называл лорд Иггит; Шун-Ди слышал и другие названия — Ворота Астрономов, Философов, Естествознания — и удивлялся неистребимому стремлению ти'аргцев по поводу и без оного прославлять учёность своей Академии), был в разгаре. Нгуин-Кель, почему-то улыбаясь, смахнула пот со лба.

— Вороны и соколы летят в узкие окна, — сказала она, показывая на стену. «Узкими окнами» для неё, очевидно, являлись бойницы — у кентавров не было времени думать о тонкостях ти'аргского языка. — Как тогда, в Хаи… Хаа…

— Хаэдране, — подсказал Шун-Ди, снова берясь за ручную тележку с повязками, бутылками снадобий и мешочками сушёных трав. Они двинулись к следующей группе раненых — или мёртвых: это ещё предстояло выяснить. — Да, это к лучшему. Без Двуликих-птиц было бы сложнее.

Снизу вверх он взглянул на крикливые чёрные стаи со светло-пёстрыми вкраплениями, вившиеся над стеной. Снизу вверх — потому что Академия, как и многие крупные города на материке, стояла на холмах; на склоне одного из них и шла сейчас битва. Рыцари и кентавры одной мощной атакой «в лоб» уже захватили мост через ров, и борьба перекинулась к стене и воротам. Строгие, высокие, из гладко подогнанных друг к другу блоков и с островерхими башенками — стены Академии мало походили на грубо сложенные стены Хаэдрана. Впрочем, их почти не было видно: камни тонули в хаосе из кишащих людей, лестниц, верёвок и крючьев, бой шёл на самой стене и под ней. В первые мгновения это напомнило Шун-Ди рыхлые, многослойные фруктовые пироги из рисовой муки — местное лакомство острова Маншах. Он смутно помнил их вкус: что-то из детства, из задавленного вглубь заодно с матерью и плёткой хозяина. Было стыдно за такое сравнение. Он понимал, что там каждую минуту гибнут люди — и не только люди, — но издали этот громоздкий муравейник казался почти смешным.

Нелепо.

Поток стрел со стены и из бойниц не иссякал (хотя большая часть из них не достигала цели, отскакивая от незримого щита Отражений), а ворота оставались закрытыми: несмотря на то, что драконы и часть Двуликих-птиц уже перелетели через стены, город не спешил сдаваться. Чего ещё ждёт этот Тхэласса — неужели надеется на победу?… Шун-Ди не знал, сколько уже слушает крики и лязг мечей. Он лишь помогал раненым со Нгуин-Кель, но внутри нарастало низко гудящее, тёмное напряжение. С нездоровым вниманием он следил за боем — за тем, как падают навзничь люди, раненные в грудь, живот или шею, как сшибаются в схватке рыцари и щепки разлетаются от их копий, как волки и лисы пружинисто бросаются на врага, чтобы вонзить клыки ему в горло, а кентавры натягивают и отпускают тетиву легко, точно менестрель — струны лиры. В Хаэдране Шун-Ди не чувствовал ничего подобного, да и когда-либо в прошлом тоже — потому и понимал, что это внимание нездорово. Он весь был натянут, как та самая тетива, и откуда-то знал, что вот сейчас, в эти минуты, случается то самое, решающе важное. В чём суть того самого, он не смог бы объяснить.

Да и не нужно было. Холодный ужас, стянувший всё внутри недавно, на тракте (незадолго до этого на них напали воины наместника, но Шун-Ди не видел, чем кончилось дело: ехал в первых рядах, в личном кортеже лорда Иггита), перемешивался с этим непонятным возбуждением, с порывами сделать что-нибудь разрушительное и безумное. Например, броситься в схватку самому — без оружия, не умея сражаться. Или надолго погрузить пальцы в кровь кого-то из раненых, а потом провести ими по лицу. Или, запрокинув голову, кричать что-нибудь в бесстрастное серо-голубое небо, медленно начинающее темнеть. Хотелось жечь и сгорать — но вместо этого Шун-Ди перевязывал раны и подавал листья подорожника Нгуин-Кель.

Наверное, причина — в силе лорде Альена. Наверное, он овладел его разумом — покорил его так же, как Двуликих, людей лорда Иггита и собственную дочь. Шун-Ди понятия не имел, хорошо это или дурно, но был захвачен, будто корабль — строптивой волной, и млел от жара Хаоса в крови, точно от долгожданной свободы. Наверняка воины чувствуют то же самое, наверняка и их ведёт этот тёмный гул. Так правильно ли будет, если они победят? Или они сражаются на стороне тьмы — лживых чёрных роз и призраков прошлого, насильственно возвращённых в мир живых?…

— Смотри, господин толмач, — сказала Нгуин-Кель, поднося ладонь к губам рыцаря, лежащего с обломком копья в животе; багровая лужа расплывалась по траве под ним. Скорбно отвела руку: дыхания не было. — Кажется, твой друг уже на стене.

— Лис? — вскинулся Шун-Ди. — Ты видишь его?

— Да, вон там, — рыжий лошадиный хвост Нгуин-Кель дрогнул с долей насмешки, пока она аккуратно обходила погибшего. На тонких сильных ногах виднелись пятнышки и брызги крови; это странно сочеталось с печальной безмятежностью на лице. — У крайней восточной башни. Трудно не увидеть: он слишком… яркий.

Слово точно подходило Лису — и в целом, и в данный момент. Там, куда указывал палец Нгуин-Кель, в тёмной толпе на стене мелькало золотистое пятнышко — и не потому, что Лис принял свой звериный (иногда Шун-Ди тянуло сказать: истинный) облик, а потому, что поверх куртки набросил короткий плащ цвета солнечных лучей. В битве это было, мягко говоря, чуть неуместно — но когда Лиса заботил подобный вздор?… Шун-Ди знал, что он снова не надел ни шлема, ни доспехов: как и все Двуликие, относился к ним с необъяснимым презрением («Ни к чему защищать живую шкуру железками, если против тебя — такая же живая шкура. В мире один закон: или загрызут тебя, или загрызёшь ты, и железки этого не изменят»).

Лис двигался легко, точно мотылёк, вьющийся вокруг лампы. Оттолкнулся ногой от приставной лестницы (ниже по ней неуклюже карабкались мечники-люди), схватился за выступ под зубцом — и миг спустя, подтянувшись, прыгнул на стену.

Отнюдь не безобидное «солнце» тут же закрыли тучи — тёмные спины защитников Академии. Лис, пятясь, отбивал атаки двух мечников — удары слева и справа, слева и справа, и так без конца; скорости и выносливости ему было не занимать, но узость стены не давала простора в движениях — он мог только пятиться к башенке, как жертва охотничьей травли. Мечники напирали; клинок Лиса сверкал в рассеянном предвечернем свете (оружия из «осинового» клада ему не досталось, но он, кажется, и не стремился к этому, предпочитая драться без помощи древних чар) — не менее ярко, чем сверкали слова его песен. Шун-Ди перестал дышать. Лис ушёл от нового выпада, наклонился — с ловкостью танцора, почти согнувшись пополам — и ударил воина снизу. Лезвие пробило звенья кольчуги и вошло под рёбра; ти'аргец отступил, зажимая рану ладонью, а Шун-Ди едва удержался от торжествующего возгласа. Стыдно. Наверное, так же чувствовали себя миншийские вельможи до Восстания, когда ходили смотреть на бои рабов?…

Нет. Совсем не так же.

Он стиснул зубы и попросил — неизвестно кого, вряд ли Прародителя, — чтобы Лис остался живым. Неважно, что произойдёт, неважно даже, за кем будет победа. Только — главное — живым.

Теперь Лис бился со вторым мечником, атакуя словно со всех сторон сразу — вихрем быстрых, чётких ударов. Ти'аргец отвечал всё более вяло, но тут (Шун-Ди сделал шаг вправо и привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть) из-под арки за спиной Лиса, из башни, выскользнула крупная тень в бело-голубом плаще. Громоздкий двуручник, шлем, украшенный рогами вроде бычьих… Альсунгец. Глотая крик, Шун-Ди смотрел, как эта высоченная туша подбирается к Лису, как заносит меч, как…

Альсунгец рухнул, сражённый по-весеннему зелёной вспышкой — то ли молнией, то ли просто всполохом огня. Вспышка прилетела снизу, из-под стены; Шун-Ди прищурился и увидел там, возле отряда кентавров-лучников, фигурку женщины в тёмно-сером балахоне. Она стояла спиной, да и в противном случае он вряд ли узнал бы её с такого расстояния, но волосы умопомрачительного цвета (синего с отливом бирюзы — точно море у берега в ясный день) говорили о многом. Может быть, все Отражения склонны так самодостаточно безумствовать, но Шун-Ди был почти уверен, что это Индрис.

Индрис, поделившаяся с ним зельем храбрости — которое он, пожалуй, истратил не на те цели… А возможно, и на те. Возможно, Лис прав и суть жизни именно в том, чтобы тратить её так, как хочется.

— Он вошёл в башню, — сказала Нгуин-Кель, поднося к губам очередного раненого флягу с водой. Шун-Ди показалось, что она без особого внимания наблюдала за схваткой — но видела почему-то всё. — Значит, скоро будет в городе. Одним из первых.

— Да, — со вздохом признал он. — Но Академию окружают три кольца стен, и это — лишь внешнее…

— Говоришь так, будто не хочешь, чтобы он попал туда.

Шун-Ди посмотрел в спокойные, улыбчивые глаза целительницы.

— Кто знает. Может, и не хочу… Нгуин-Кель, у меня к тебе просьба. Понимаю, что тебе нужна моя помощь здесь и…

— Спасибо тебе, господин толмач. Но я вполне обойдусь помощью женщин, — перебила Нгуин-Кель. Раненый в полубреду попытался встать, но не смог и бессильно загрёб руками по её крупу; повернувшись, она заботливо уложила его назад. — В чём твоя просьба?

— Видишь ли… — Шун-Ди прочистил горло. — Знаю, она довольно безрассудна. Но когда-то опекун немного учил меня стрелять. Ты не могла бы помочь мне подобрать лук и стрелы? Я тоже хочу сражаться.

* * *

Бри дрался, как никогда раньше. Впервые — без сковывающего движения страха, без подавляемого отвращения к виду крови и внутренностей, без растерянности и вины. Дрался, будто это всегда было в его жизни. Дрался, как если бы в этом была его суть.

Что-то тёмное — древняя, ненасытная жажда — гудело и пело в его крови. Он не считал тех, кто пал от его меча, и не всматривался в них после смерти. Просто шёл вперёд и вперёд, напролом, ведя за собой свой десяток. Даже то, что в сотне шагов сражаются кентавры и люди, превращающиеся в зверей, мало беспокоило его. Он дрался длинным мечом, и руки, как прежде, немели от тяжести — но ныне это было другое онемение. Железо словно стало частью него: холодный металл втянул вены, мышцы и сухожилия. Меч был продолжением его плоти, и он рубил и пронзал, не предаваясь сомнениям.

Он дрался так, как любил бы Эльду. Странно, но именно здесь и сейчас, в битве, его скручивало желание — и часть его знала: лишь много позже он задумается, а хорошо ли это.

Он дрался, пока они пробивались к стене и воротам. Дрался, когда отряд полуголых людей-волков из войска лорда Иггита притащил таран — три связанных сосновых бревна, прикрытых железной пластиной. Ворота Архивариусов были не подъёмными, а створчатыми — старыми, — поэтому таран пригодился. Бри добивал последних защитников этих ворот — рубил, не заглядывая в лица под шлемами, просто отражал и наносил удары. Нескольких дружных толчков тараном хватило, чтобы ворота распахнулись; они побежали внутрь, к следующему кольцу стен, мимо каких-то сараев и оружейных складов. На них снова бросились воины наместника — и Бри снова рубил и пронзал. Ни одно лезвие не дотянулось до него; даже раны почему-то не ныли. Однажды он рассёк кому-то грудь — и поймал взгляд молодого Вайлина, еле различимый сквозь дым и копоть от огненных шаров. Взгляд был полон ужаса и брезгливости. Бри не сразу понял, почему, а потом мельком посмотрел на свои кольчугу и куртку. Он весь был в крови, как мясник.

Матушка, бывало, перемазывалась так же, когда разделывала поросёнка или курицу на кухне Кинбралана.

Бри улыбнулся Вайлину (впрочем, улыбка вряд ли подбодрила его) и вновь занялся делом. Некогда было следить за тем, чист ли он. Теперь все они нечисты.

Под знаменосцем их сотни кто-то убил лошадь — а потом и самого знаменосца настиг крошечный камешек из пращи. Точный удар в висок. Падая, он выпустил древко синего знамени с короной — и Бри, сам не зная зачем, его подхватил.

Воины из десятка на миг замерли, будто случилось что-то исключительно важное.

Мимо с грохочущим топотом пронёсся отряд кентавров: бой бушевал уже у второго кольца стен. Над ними вились кольца дыма и пахло гарью, но Бри не знал, что именно горит. У пустого оружейного склада справа притаилась кучка загадочных рыжеволосых существ ростом с ребёнка (неужто те самые боуги из детских сказок?…); раньше он их не замечал. Время от времени то один, то другой из них подносил к губам тонкую деревянную трубочку, и кто-то из пехотинцев Академии падал, хватаясь за шею. Отравленные иглы?

Бри с усилием оторвал взгляд от рыжих созданий (уши у них были острые, как у котят, и подрагивали — мило, совсем не воинственно), отдышался и поудобнее перехватил древко. Меч, естественно, пришлось опустить.

Дауш шагнул к нему, насупив светлые брови. Его кольчуга и сапоги тоже были забрызганы кровью, но — странно — не так сильно, как у Бри.

— Давай сюда меч, десятник. Раз уж взял знамя, его нельзя выпускать. Это дело чести.

Остальные почтительно молчали.

Бри смотрел на него в недоумении — дышал гарью, слушал чей-то далёкий рык, не совсем понимая, о чём речь. Чести? О чём он? Какая разница, если идёт бой?… На войне ведь нет правил.

Он не знал, откуда пришла эта смелая, страшная мысль. Было в ней что-то чужое.

Пронзило до нутра острое, болезненно яркое воспоминание: он и леди Уна — ещё девочка — где-то в закоулках Кинбралана. Уна склоняется над книгой и пытается учить его читать; глаза у неё синие, как у ведьмы, а щёки разрумянились от волнения. Бри честно старается разобрать чернильные знаки, похожие на жуков, но они не даются ему; он злится. «Вот видишь, это — «в», — пальчик Уны скользит по странице. Она уже сказала, что вытащила из библиотеки сборник стихов какого-то кезоррианского поэта, но Бри не знает, где это — Кезорре, — и пока с трудом представляет, кто такой поэт. — В любви и на войне всё дозволено…» — запнувшись, она умолкает. «Что это значит?» — спрашивает Бри. «Не знаю. Наверное, что на войне люди убивают друг друга, а любовь…» — почему-то она отворачивается и не заканчивает. Бри смотрит на голубую ленту у неё в волосах.

Сейчас он смотрел то на меч, то на знамя — так же потерянно, как на ту ленту. Где-то рядом просвистела стрела, и десяток без команды поднял щиты.

Бри поколебался ещё мгновение — и протянул знамя Даушу.

— Держи. Ты понесёшь его. А я буду драться.

* * *

Рёв дракона сотряс сумерки, пропитанные дымом, копотью и звоном железа. Рёв боли, а не торжества. Уна вздрогнула и посмотрела вниз, но не увидела ничего, кроме улиц и переулков города — расчерченных ровно, точно в математической схеме или книге с хозяйственными расчётами. Только с высоты она по-настоящему оценила, как завершённа и красива планировка Академии; воплощение Порядка в столь неупорядоченном королевстве. Скопления скромных жилых домов и таверны с аляповатыми вывесками, суды и лавки, храмы и бордели — отсюда всё казалось слитым в одну тёмную, порабощённую вечером, дымом и кровью массу. Воины заливали улицы, подобно воде: звон мечей рядом с сушащимся бельём, открытые раны и вспухшие рубцы — в двух шагах от вина и хлеба. Вокруг двух площадей — центральной, где находилась ратуша, и небольшой, вокруг жёлто-красноватого храма Шейиза — бушевал огонь; ещё много лоскутков дымилось там, где пожары уже потушили. Однако никого из драконов видно не было.

ЭТО ГЕДИАР, — мягкий голос Рантаиваль в сознании Уны не соответствовал тому, как тревожно она завертела головой и рассекла хвостом воздух. — ОН НАД ЮЖНОЙ ЧАСТЬЮ ГОРОДА. И Я ЧУВСТВУЮ ЕГО БОЛЬ.

— Его подстрелили? — Уна нахмурилась. Почему-то она по-детски наивно верила если не в полную, то хотя бы в почти полную неуязвимость драконов. Ни разу даже не подумала, что кого-то из них могут ранить или убить… Как Йарлионн. Лучше, чем Йарлионн. От этой мысли стало нехорошо. — Но ведь людские стрелы не пробивают вашу броню.

НЕ СТРЕЛА. ЧТО-ТО БОЛЬШОЕ, — Рантаиваль озабоченно помолчала. Снизу доносились крики и восклицания, отдалённо похожие на конское ржание: они пролетали над кварталом, где кентавры дотаптывали последнее сопротивление ти'аргских рыцарей и альсунгских двуров. — БОЛЬШОЕ И ТЯЖЁЛОЕ. ОНО ВОНЗИЛОСЬ ЕМУ В ЖИВОТ И ВСЕРЬЁЗ ПОВРЕДИЛО.

— Баллиста… — пробормотала Уна, вспомнив десятки книг по истории и военному делу, прочитанных или пролистанных в Кинбралане. Это было в ту пору, когда она — ребёнком и подростком — глотала всё, что покрывало бумагу чернилами, не особо задумываясь над содержанием. С годами сладострастное отношение к написанному слову несколько притупилось (особенно в последнее время, когда о себе так напористо, почти злобно, заявляла живая жизнь) — но зато, кажется, осталось прежним в лорде Альене. В отце. — Или катапульта. Не знала, что у наместника есть что-то подобное.

НЕ ЗНАЮ, О ЧЁМ ТЫ. НО ЗНАЮ, ЧТО БЕСКРЫЛЫЕ ИЗОБРЕЛИ МНОГО УБИВАЮЩИХ МАШИН. ВЫ ДЕЛАЕТЕ ЭТО, КОГДА ВАС ВДОХНОВЛЯЕТ ХАОС — БУДТО МАЛО ЖЕЛЕЗА И ТЁМНЫХ ЧАР, — серебристые крылья Рантаиваль взметнулись с внезапной суровостью; Уна ощутила себя ребёнком, которого отчитала взрослая родственница… Или больше, чем просто родственница. Кто бы мог подумать, что мать Инея напомнит ей собственную. — ЖИЗНЬ МОЖНО ЗАБРАТЬ В ЧЕСТНОМ БОЮ, ИЛИ НА ОХОТЕ, ИЛИ ВО ИМЯ ЖЕРТВЫ. НО НЕ ТАК.

— Летим к Гедиару, если хочешь. Ты обольёшь паром его врагов. И потом, — Уна сжала сапфир на цепочке, — вдруг я смогу помочь. То есть я, конечно, пока мало понимаю в исцеляющих чарах, но…

НЕТ, — сухо перебила Рантаиваль и свернула на север. Облака уже рыжели и розовели, пропуская закатные лучи. — МЫ ДОЛЖНЫ ЛЕТЕТЬ К ТВОЕМУ ОТЦУ. ТАКОВ ЕГО ЗАМЫСЕЛ.

Его замысел… Что ж, хоть кто-то посмел спросить. Мысли лорда Альена были так плотно закрыты, а настроение — порой — так переменчиво, что его планы казались Уне не менее непостижимыми, чем замыслы духов Хаоса. Или другого безымянного, древнего зла, что правит Мирозданием — с большей вероятностью, чем боги или Прародитель.

Спрашивать было нельзя, и она не спрашивала. Просто безропотно шла по тому пути, который лорд Альен начертил для Рантаиваль — да и для остальных участников этого гигантского представления.

Впрочем, снова ложь. Для неё всё это значит больше, чем «представление» или — даже — война. Больше, чем песни значат для Лиса, а Лис — для Шун-Ди. Здесь, в небе над Академией, какая-то давняя рана в ней затянулась — хоть и остался напоминанием белый шрам. Под серебряными кожистыми крыльями лежал охваченный боем город — и это был её личный триумф. Перелом себя, приход к себе.

Сладкая боль возвращения. Счастье от несвободы.

— Хорошо, летим. Пусть будет, как он решил.

* * *

Рантаиваль принесла её к храму Льер — тому, что казался Уне самым красивым в Академии. Правда, немного печальной, больной красотой: раньше, во время кратких приездов в Академию с матерью или дядей Горо, она всегда чувствовала что-то грустное в этой изящной, устремлённой ввысь груде белых, синих и нежно-голубоватых камней. Башни храма заканчивались тонкими шпилями, пронзающими небо, точно в ласковом укоре. Внутреннее убранство Уна помнила мало — разве что алтарь, ряды молитвенных скамей и серебряные чаши с освящённой водой. Порой в проходах между скамьями, на ступенях или из неприметной дверцы за алтарём появлялись безмолвные, тихо ступающие жрицы — и быстро исчезали, исполнив какую-нибудь повседневную обязанность вроде ухода за чашами или замены масла в светильниках. Жрицы богини воды считались воплощением тайны и кротости; Уна впервые задумалась — как жаль, что сейчас всеобщая кровавая лихорадка угрожает и им.

Странно, что впервые. Сегодня она о многом задумывалась впервые — и откуда взялось это безрассудство? Почему теперь так мало кажется ей недопустимым и так много значит — добиться цели?…

Ты знаешь, что случилось на тракте. Просто не хочешь об этом думать.

Уна вздрогнула. Сначала, как обычно, приняла этот голос за собственную мысль — но он был слишком мягким, глубоким и полным привычкой ко лжи, чтобы принадлежать ей.

«Ты о тех отрядах? О нападающих?»

Рантаиваль кружила над мощёной площадью, медленно опускаясь. Внизу, у храма, уже застыла гигантским алым изваянием Андаивиль и мельтешили человеческие фигурки. Возле драконьей лапы Уна увидела знакомый силуэт в чёрном плаще — и почему-то тревожно оборвалось сердце.

В том числе. Ты знаешь, что я с ними сделал.

«Знаю, — Уна попыталась собраться и думать связно; при мысленных разговорах с отцом её часто пробирала подкожная, лишающая логики дрожь. — Убил. Но это война, и они напали на нас».

Не в этом дело. Ты знаешь, как именно я убил их. Чистая магия смерти — такой ещё не знает Обетованное. И я позволил себе её применить.

Она закрыла глаза. Почему-то в темноте слушать это было проще — хотя мгла, сгущающаяся вокруг, и так не обнажала правду.

«Я поняла, что ты остановил их сердца. Но зачем сейчас говорить об этом? Всё ведь уже сделано. Ты помог нам добраться до Академии».

Она услышала его вздох — сквозь расстояние и ветер. Открыв глаза, разглядела подробнее фигурки на площади: рыцари и пешие мечники, плотными рядами выстроившиеся у ступеней храма. Наконечники, по меньшей мере, полусотни копий и лезвия многих мечей были направлены на Андаивиль, а высокие сине-белые двери — закрыты.

Значит, вот где обосновался наместник Тхэласса на время битвы — не в резиденции, а в храме Льер, который захватчики наверняка сочли бы неприкосновенным (ведь ти'аргцы остаются ти'аргцами, под чьими бы знамёнами ни сражались)? Рантаиваль снижалась, размеренно взмахивая серебром крыльев.

Опять ты оправдываешь меня. Иногда мне кажется: что бы я ни сделал — ты найдёшь оправдание. Совершенно чему угодно.

«Не оправдываю, а объясняю. И ты сам говорил, что я не могу простить тебя».

Одно другому не противоречит. Ты готова вытеснить из разума даже то, что я сделал с теми людьми. Твоя любовь нездорова, Уна, и ты это знаешь.

От живота к груди поднялась лёгкая тошнота. Зачем так? Почему сейчас?…

«Я не понимаю».

Лапы Рантаиваль почти коснулись каменных плит, когда Уна услышала то, чего больше всего боялась:

Уже и не нужно понимать. Я исполнил твою просьбу и вернулся в Обетованное. Я дал тебе много возможностей, но ты ими не воспользовалась. Нет смысла давать ещё.

«Что?! — она задохнулась, вцепившись в драконий гребень. — О чём ты?»

Оставайся там, где ты есть, — его голос звучал надломленно и устало — но никто не смог бы поклясться, что эта надломленность искренна. — Там, где сядет Рантаиваль. Просто не вмешивайся, пока я буду беседовать с Тхэлассой. Это всё.

«Не вмешиваться? Мне нельзя помочь тебе?»

Прозвучало жалко, но она больше не хотела притворяться сильной. Единственный из живущих, способный причинить ей такую боль, только что сделал это — вполне сознательно.

Лорд Альен не отвечал.

Щёки горели глупым пламенем. Её швырнуло вперёд: Рантаиваль наконец приземлилась, сложив крылья, возле одного из домов, окружающих площадь. Фасад — в резьбе и лепнине, с роскошными крошечными балкончиками — выглядел бесприютно, а окна были заколочены: возможно, хозяева (семья лорда или богатого купца) покинули город ещё до осады. Из окон храма Льер лился мягкий свет, стража за спинами воинов держала факелы. Несмотря на присутствие двух драконов, кольцо ти'аргцев не размыкалось. Завидев Рантаиваль, многие в ужасе попятились или вскинули мечи (будто она нападала); раздались испуганные восклицания и тревожный сигнал трубы, но никто не убежал и не бросил оружие. Впрочем, и атаковать не пытался; лорд Альен по-прежнему стоял возле Андаивиль, целый и невредимый, и облако теней мерцало вокруг него — чары, не подпускающие врагов. Он расслабленно скрестил руки на груди — словно ждал кого-то; чёрный плащ улёгся на плиты площади, как ещё одна — третья здесь — пара крыльев.

Сумерки смягчали его лицо — отстранённое, почти жестокое. Глотая слёзы, Уна осталась в седле.

«Ты ждёшь его? Он в храме?»

Ни взгляда в её сторону.

Это тебя не касается.

«Почему не касается?! Ты обещал, что я помогу, что буду сражаться…»

Я ничего тебе не обещал, Уна. Вспомни хорошенько: ты сама придумала эти обещания. Оставайся там, или мне придётся сделать тебе очень больно.

Куда уж больнее.

«Останусь, но не понимаю. Ты говорил, что мой Дар будет полезен в битве. И в Хаэдране ты доверил мне задержать альсунгские корабли…»

Снисхождение. Я видел, как ты этого хочешь, и не смог устоять перед жалостью. Но это было ошибкой, в которой я раскаиваюсь. Сделай это я сам или просто опытный маг, можно было бы закончить всё в разы быстрее и избежать многих жертв.

Снисхождение. Жалость. Вот, значит, как. Она стиснула кожаные поводья, обвивающие шею Рантаиваль, стараясь сосредоточиться на вдохах и выдохах. Боль почти проникала в тело, мешая думать.

«Но ты ведь говорил совсем другое… Раньше».

Лгал.

Предельно простой ответ. Ей показалось, что тонкие бледные губы на другом конце площади изогнулись в усмешке.

«Зачем?»

Я Повелитель Хаоса, Уна. В этом моя сущность. Ты действительно рассчитывала найти во мне доброго, заботливого батюшку? Того, кто будет дарить тебе побрякушки и подбирать богатого мужа? — каждое слово хлестало ударом плети. О бездна, это гораздо, гораздо больнее, чем тогда — на побережье. Тогда он делал больно лишь её телу, а теперь — будто достал кровоточащее сердце и наступил на него каблуком. — Очнись наконец. Я тот, кто я есть, и другим не стану. С тобой было интересно играть. Это развлекало меня, и я заигрался… Как часто бывает. Но сейчас игра уже скучна: всё зашло слишком далеко. Я почти отвоевал Ти'арг — и полностью подчинил тебя. Это оказалось разочаровывающе легко — сделать так, чтобы ты была готова ради меня на всё. Как рабыня. Как комнатная собачка. Мне нравится чувствовать, что это так. Больше ничего нет, Уна. Всё остальное — твой самообман, наивные девичьи мечтания.

Она едва дышала от боли — в самом деле, как избитая. Слёзы текли по лицу мерзкой холодной жижей, и она не смахивала их. Сапфир на груди полыхал красным.

«Ты говоришь именно то, что я больше всего боюсь услышать. Ты вынул это из моего разума?»

В мыслях раздался сухой смешок.

Ничего я ниоткуда не вынимал. Я лишь сообщаю тебе то, что вообще-то очевидно и слепому. Хватит бессмысленных надежд, Уна. Ты не нужна мне. Ты ничего не умеешь. Ты избалованна, эгоистична и глупа. Ты не достойна сражаться бок о бок со мной, не достойна жить со мной как дочь. И если до сих пор, за двадцать лет, не достигла этого — неужели ты веришь, что эта жалкая свара что-то изменит?

За что он с ней так? Зачем — сейчас?… Она чуть не выкрикнула это вслух.

«В это… Трудно поверить. По крайней мере, полностью. Ты же пришёл со мной. И стал меня учить. И не отрицал нашу… связь. Как сейчас мне верить в твои слова, если они противоречат всему, что случилось раньше?»

Они не противоречат. Всё очень логично. Просто ты не хочешь видеть эту логику. Ты ищешь в моих поступках любовь — но её нет. Любовь — бесполезная слабость. Я всего лишь играю: мне нравится управлять другими. И правда в том, что твоё сердце я в любой момент могу остановить так же, как сердца тех жалких созданий. И ещё — получить от этого удовольствие.

«Но если ты лгал тогда, то где гарантия, что не лжёшь и сейчас?»

Даже сейчас ты рассуждаешь, как дурочка. Никогда нет гарантии. Тем более — со мной. Я Повелитель Хаоса, — горячий шёпот обжёг ей шею — хотя он по-прежнему стоял далеко и смотрел строго на двери храма. — Я всегда лгу. Я наблюдал за твоими реакциями, и это было забавно. Я использовал тебя, и твоих приятелей, и этих несчастных повстанцев — использовал целое королевство (собственное! Будоражащая мысль, не так ли?…), просто чтобы развеять скуку. И многие уже готовы ползать на брюхе, предлагая мне корону. Мне более чем достаточно.

Она сморгнула едкую пелену, увидев, как приоткрылись двери храма.

«Я не верю. Всё это слишком… Странно. Слишком резко и прямолинейно для тебя. Похоже на часть какого-то плана. Будь это правдой, ты сказал бы мне всё это не так и не здесь».

Не веришь, потому что не хочешь… Люди любят себя обманывать, особенно женщины. Ложные надежды подпитывают их, как дрова — огонь в печи. Но довольно, — он шагнул вперёд, коснувшись рукояти меча. — Я и так немало с тобой возился. Просто оставайся там, не вмешивайся и молчи.

Так просто. Так немыслимо просто ему было добить её — всё это время.

Если он хотел этого, то зачем медлил?…

Боль согнула пополам; она сдавленно всхлипнула, но уже без слёз. Рантаиваль или не слышала их разговора, или тактично притворялась, что не слышит — как и Иней, оставшийся в обозе за стенами. Уна вцепилась в край седла и упряжь, чтобы не рухнуть на камни. Хотя — почему бы и нет: какая разница? К чему теперь вообще всё это?

Теперь — когда отвержена недостойна ничтожество; и ведь она сама знала, знала, что так будет — но лезла, нарывалась на пытку — зачем — за что, отец?… Зачем ты дал мне поверить, что любишь меня — что есть смысл — что есть я; нет, правильно, спасибо, я ведь выпрашивала — но раз дал поверить, зачем отбираешь теперь? Зачем бросаешь во тьму — ты, давший дышать? Лги дальше: можно утонуть в твоей лжи, как в море, как в чёрных розах, как в осинах нашего дома, куда ты не вернёшься никогда — никогда — ни…

Новый трубный сигнал и шум на площади отрезвили её. Уна подняла голову; по ступеням храма спускался невысокий, очень молодой на вид человек, а рыцари и пехотинцы расходились в стороны, выстраиваясь в почтительный коридор. Человек не спешил; чёрные и белые пряди — седина? — смешались в его не прикрытых волосах; рубашка казалась смутно-белым пятном в подступающем мраке. У него была идеальная осанка танцора или воина и хищно-мягкая, текучая походка. На поясе висело оружие (шпага, рапира или, возможно, короткий меч — Уна не рассмотрела), но выглядело как-то небрежно — наподобие тех рапир и кинжалов, которые избалованные сынки лордов иногда таскают в качестве украшения, не умея с ними обращаться.

Это и есть всемогущий Тхэласса, «маэстро убийств»? Этот узкоплечий юноша, почти мальчик?…

Внешность обманчива. Что бы ни случилось — не сходи с Рантаиваль, поняла?

Раньше этот голос бальзамом смягчил бы её раны — но теперь только разбередил их. Слушая его, она слышала лишь те честные, безжалостные слова и готова была с каким-то нездоровым упоением их повторять.

Может, это и имел в виду Шун-Ди, однажды — в тот вечер она зачем-то отвлекла его от молитвы Прародителю — обмолвившийся о «жажде боли»?… Значит, всё это время она была и в ней — жажда боли, надежда на поражение.

Ей дали то, что просила. Наверное, Повелитель Хаоса и должен так поступать — в этом его отличие от богов. Ибо что может быть более разрушительным и беспорядочным, чем исполнение людских желаний?

Уна ему не ответила.

Тхэласса шёл через ряды воинов; площадь застыла в молчании. В том, как он вскинул голову, было что-то дерзки мальчишеское — как и в складках широкой рубашки, которыми играл тёплый весенний ветер. Лорд Альен оставался неподвижным.

Оказавшись шагах в двадцати от Андаивиль (она неприязненно напряглась, по-кошачьи подавшись назад), Тхэласса поднял руку в приветственном жесте и улыбнулся. Закатный свет упал на его лицо, и Уна различила улыбку — чуть неровную, заразительную и… жестокую?

Очень похожую на улыбку Лиса.

Едва она подумала об этом, что-то словно толкнуло в бок. Зеркало вжалось в пояс, отвечая на присутствие ещё одного магического существа. Осторожно, стараясь не привлечь внимание странного наместника (чем же всё-таки он покорил Велдакира — того, кого считали воплощением расчёта и здравого смысла, того, кто купил даже неподкупного Бри?… Хотя — если в нём и правда смешиваются сумрачный властный ум лорда Альена и дикое, солнечно-лесное очарование Лиса, это вполне объяснимо), она повернула голову.

У угла дома с балкончиками стоял Лис. Неприметный в тени — но спутать его с кем-нибудь она не смогла бы даже при желании. Слава богам, жив, да ещё и добрался в самое сердце города… Но облегчение быстро сменилось новой волной страха.

Тяжело дышащий, в грязном жёлтом плаще, Лис вжимался спиной в стену, и хвост Рантаиваль, серебристыми кольцами свернувшийся на плитах, пока скрывал его от наместника. Не прошло и пары секунд, когда он ощутил взгляд Уны: всегда легко это чувствовал. Янтарные щели глаз вспыхнули с игривым предупреждением; Лис бесшумно вытащил меч из ножен и поднёс палец к губам. Она отчаянно замотала головой. Напасть на Тхэлассу — при всей этой охране, когда тот вышел на переговоры? Что за безумие?!

Но не ей было упрекать Лиса в безумии, и не ему — внимать таким упрёкам. Прежде, чем она успела что-то сделать — или хотя бы придумать, что можно сделать, не нарушая отцовский запрет, — Лис молнией прянул вперёд, нагло перепрыгнул через хвост драконицы и побежал к Тхэлассе.

Тот остановился; Андаивиль утробно зарычала; кто-то из рядов мечников кинулся вперёд… Но всё закончилось в миг — быстрее, чем наступает смерть или приходит отчаяние. Теперь Уна знала, сколько времени нужно на то и другое.

Тхэласса встретил Лиса, изящно раскинув руки — будто хотел его обнять. Лис нёсся с нечеловеческой скоростью — жёлтой стрелой, вскидывая меч, уже занося его для единственного точного удара, уже… С силой, неожиданной в таком стройном холёном теле, Тхэласса поймал его прямо в прыжке, на грудь — как если бы Лис весил не больше мешочка со специями. Неуловимым движением руки обезоружил (Уна не поняла, как именно, но Лис вскрикнул, и к ней вернулась тошнота — сломано запястье? Пальцы?), потом по-змеиному дёрнул вперёд красивую голову — и отшвырнул Лиса бесформенной, искалеченной грудой. Лис повалился на плиты под смех ти'аргцев; кровь оросила его шею, живот, золотые волосы. Кровь продолжала течь, когда он ещё пару раз дёрнулся — и замер.

Тхэласса достал из кармана платок, вытер губы и подбородок, затем — очень аккуратно — руки. И спокойно, как прежде, направился к лорду Альену.

Он что, укусил его? Перегрыз горло? И — даже не снизойдя до того, чтобы превратиться в зверя?

— Лис… Проклятье.

Со слабым удивлением она поняла, что выругалась вслух — а отчаяние вдруг сменилось яростью. Всё происходящее отчётливо напоминало какой-то глумливый спектакль — злую сказку о насилии.

— Серебряный Рёв, пожалуйста, подойди ближе, — Уна коснулась прохладного гребня драконицы, тщетно стараясь думать яснее; её колотила дрожь. — Я хочу увидеть, жи… Увидеть, что с Лисом. И услышать их разговор.

Рантаиваль чуть повернула голову; её узкие ноздри затрепетали.

ОН ЖИВ. Я СЛЫШУ ЕГО СЕРДЦЕ. ОН ИСТЕКАЕТ КРОВЬЮ, НО РАНЫ ДВУЛИКИХ БЫСТРО ЗАТЯГИВАЮТСЯ.

Уна выдохнула; что-то внутри всё ещё сжималось, будто её толкнули в спину с высоты — и падение длится и длится. Лис лежал, не двигаясь, под градом оскорбительных жестов и хохота. Она заставила себя не смотреть в ту сторону.

«Спасибо. Но всё равно подойди ближе, пожалуйста, — Тхэласса как раз подошёл к лорду Альену — на расстояние, пригодное как для боя на мечах, так и для приятельской болтовни, — и остановился, всё так же холодно улыбаясь. — Я должна слышать их».

В горле Рантаиваль что-то строго заклокотало; дрожь отдалась в чешую и седло.

ТВОЙ ОТЕЦ ВЕЛЕЛ ИНАЧЕ. ОН ВЕДЁТ НАС, Я НЕ МОГУ НАРУШИТЬ ПРИКАЗ.

«Он велел не сходить с тебя. Мы не нарушим его приказ, если ты просто подойдёшь поближе».

Кончик серебристого хвоста плетью щёлкнул по камням; Рантаиваль снова обернулась (мечники испуганно подались назад), и Уне показалось, что она по-драконьи усмехается.

ХИТРО. ЧТО Ж, Я ПОПРОБУЮ. ДЕРЖИСЬ КРЕПЧЕ.

Рантаиваль гибко выгнула спину, расправила хвост, приподнялась, и когти (каждый — длиной в половину человеческой руки) заскрежетали по камням площади. Уна покачивалась в седле, чувствуя себя всадницей на очень большой и странной лошади (интересно, Росинка простила бы ей такую измену?). Смятение ти'аргцев усилилось: они уже не смеялись над Лисом, а перестраивались в боевой порядок, обмениваясь тревожными возгласами; вновь раздался звон обнажаемых мечей.

Ты опять разочаровала меня. Имей это в виду. У тебя не хватает ума даже на то, чтобы выполнить простейшую просьбу.

Она стерпела эту пощёчину, как стерпела прежние.

«Дело не в уме. И я не буду вмешиваться, обещаю».

Лорд Альен не смотрел на Рантаиваль — точно можно было не заметить движущуюся серебристую гору с крыльями. Он уже говорил с Тхэлассой — негромко и, судя по движениям губ, презрительно растягивая слова.

Ты просто подтвердила то, что я давно уже понял. Ты слишком любишь себя, Уна — гораздо больше, чем всех других. И больше, чем меня. Ты даже в битве не можешь обуздать свою дерзость и делать то, что тебе сказано. Хочется похвалиться силой, да?

Уна стиснула зубы так, что заныли скулы. Прав он или нет? Ложь или жуткая правда?… Она безнадёжно запуталась. Отрицать — значит хнычуще оправдываться, согласиться — значит… Проиграть? Но разве он враг ей?

Рантаиваль остановилась неподалёку от Андаивиль, лорда Альена и Тхэлассы, а площадь у храма окончательно заволокло дымкой мглы. В небе проступил молочно-белый рожок месяца.

«Плохо же ты меня знаешь, если думаешь так, отец».

Он ей не ответил. Зато ответил Тхэлассе — на слова, которых Уна не слышала:

— Я тоже помню тебя. Правда, если не ошибаюсь, в те годы в Вианте ты носил немного иное имя.

Тхэласса склонил голову. На его подбородке и воротнике рубашки — чистейшем, как снег, оставшийся в памяти о зиме, — всё ещё краснели мелкие капли. Он двигался с мягкой пружинистой силой, со слишком плавно-упругими для человека переходами — это так напоминало Лиса, что Уне стало совсем нехорошо. Но от Лиса не тянуло смертью и наслаждением, обретаемым в чужой боли; если иногда и возникало чувство опасности, то другое. Уна не знала, влияет ли услышанное о барсе-одиночке на её восприятие — но сейчас ей казалось, что в нём и нельзя было увидеть никого, кроме убийцы. Как его приближённые не замечают этих налитых сталью мышц — хоть и скрытых юношеской стройностью, — этих зубов и точных, как у музыканта или часовщика, пальцев, а главное — глаз?… Отсюда она разглядела их — две матово-чёрные, невесть что прячущие пропасти. Безумные, как у…

Она перерубила мысль, точно запретную колдовскую ниточку. Он уже достаточно сказал, и слушать больше не хотелось — даже с учётом её извращённой жажды просто слушать его, вне зависимости от слов. Мысленно назвать по имени — почти позвать, а до такого она не унизится. Не сейчас.

Хотя унижение ли это — прощать боль, нанесённую тем, кому служишь как смыслу жизни? Унижение — или особая форма гордости?

Колодец. Я лечу в колодец.

Она встряхнула головой, прогоняя наваждение. Лорд Альен говорил так о мыслях, которые затягивают и уводят от реальности в бесконечности зеркальных коридоров, монотонных, подобно ритму заклятия, — мысли-колодцы. Он называл их одной из основ тёмной магии.

И ещё — письма.

— Тэска, — сказал Тхэласса, внимательно — со странным удовольствием — оглядывая своего собеседника и красную драконицу за его спиной. — Я давно придумал это имя — специально для людей. Им, бедняжкам, трудно произносить настоящее. А люди обычно выбирают путь наименьших усилий.

Лорд Альен поднял бровь.

— Звучит довольно пренебрежительно.

— О нет, — улыбка-оскал; света месяца, дальних окон и факелов хватило, чтобы Уна увидела пятна крови и на клыках. Крови Лиса. Вот бы содрать с черепа это красивое, белокожее юное лицо — как снимают прилипшую маску. — Наоборот, я восхищаюсь людьми… Хоть и не все из них похожи на тебя, Альен Тоури. Надо же, какое удивительное превращение с тобой произошло.

И он добавил несколько певуче-звонких слов — видимо, на кезоррианском.

— От моего Дара пахнет свежей кровью? — переспросил лорд Альен. Хмыкнул, задумчиво покручивая на пальце перстень с чёрным камнем. Уну бесило его равнодушие к раненому Лису — и к ней самой, скованной его приказом. Почему он так жесток сегодня?… Потому что он такой всегда. — Какая грубая лесть. В твоих устах, конечно: в любых других это было бы обвинением. Так или иначе — это ни к чему.

Тхэласса втянул носом ночной воздух. Чутко прищурился; Лис принюхивался почти так же, никогда не стесняясь привычек своей звериной половины.

— Ещё отдаёт миндалём и жасмином. Тут уж не знаю, почему. Возможно, — улыбка стала почти плотоядной, — личное послевкусие.

— А ты не особенно изменился, — устало обронил лорд Альен.

— Ты тоже. Разве что… вырос. Волчонок стал волком — лучшим и худшим из вожаков, — Тхэласса кивнул на Андаивиль; та демонстративно отвернулась, выпустив облачко дыма из ноздрей. — И ты всё-таки нашёл драконов. Даже привёл их сюда, на ваш маленький благополучный материк… Впечатляет. Мои поздравления. Ещё и успел зачать красавицу-дочь.

Глаза-дыры поднялись к ней. Уна встретила их стойко, подавив ужас, и попыталась вложить в ответный взгляд столько ненависти, сколько могла в себе наскрести. Пожалуй, даже прежнего наместника она не ненавидела так сильно — хоть по его вине и погиб дядя Горо. Интересная шкала ценностей. Колодец.

Лорд Альен щёлкнул пальцами, зажигая зеленоватый колдовской огонь. Он взмыл вверх, ярко освещая Тхэлассу и оставляя в тени его самого. Двуликий снисходительно позволил эту маленькую хитрость.

— Дочь? По официальным сведениям в метрических книгах, она моя племянница. Ты теперь должен учитывать такие вещи, раз уж стал наместником Ти'арга.

Ещё один укол боли — и Уна снова проглотила его. Не только нелюбима, нежеланна, унижена — не признана даже в самом очевидном и неизбежном: крови. Но выбора нет — лишь служить, вопреки этой боли.

Идти до конца, постигая взлёты и падения — как в пророчестве старой Шэги. «Тот, кого ты полюбишь больше жизни и больше поисков её смысла, предаст тебя. Истина о нём останется от тебя сокрытой». Она сжалась от внезапного холода.

— Стал — и сам об этом жалею, — Тхэласса вздохнул — неясно, наигранно или всерьёз. — Не моё место, Альен, совсем не моё… Итак, о чём ты хотел поговорить?

В ровный тон лорда Альена прокралось раздражённое изумление.

— А это не очевидно? Ты проиграл, оборотень. Страна почти захвачена, как и столица. Ты можешь представить, на что я способен — так не заставляй меня ровнять этот город с землёй. Сдайся, и прекратим это.

— И почему бы не сровнять его с землёй? — промурлыкал Тхэласса. — Что тебе мешает? Милые храмы наподобие этого?

— Это не входит в мои планы.

— Сколько рисовки, — он усмехнулся, но чёрные провалы глаз остались безразличными. — Так же, как в прошлом. Строишь из себя бессердечного, но сам знаешь, что это не так. Тебе просто жаль этих людей, верно? Бедные маленькие люди. Они умрут ни за что ни про что — и не смогут больше есть, пить и плодиться, бездумно радуясь своему существованию. Ведь так?

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать степень моего человеколюбия, Тхэласса. Ты сдаёшь Академию или нет?

Тхэласса шагнул ближе — беззвучно, как чёрно-белая тень, — и спросил тихо, почти шёпотом (Уна наклонилась вперёд, чтобы расслышать):

— А ты не считаешь, что как раз твоя жалость унижает их? Что я уважаю их больше? Этих несчастных, убогих существ, из которых единицы умеют думать и чувствовать. Единицы вроде тебя, — Тхэласса помолчал, вдруг сделавшись серьёзным; ветер шевелил его лёгкую, словно пух, чёлку. — Признайся: иногда ты завидуешь им? Так ведь гораздо легче жить — не видя сути вещей. Страшной сути.

Лорд Альен чуть отстранился. Почему-то Уна поняла, что он взволнован — несмотря на иллюзию спокойствия. Длинные пальцы сжались в нервный кулак.

— Нет, не завидую. Возможно, поэтому не рвусь ими править — в отличие от тебя… Но хватит пустых разговоров. Ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

Тхэласса по-кошачьи зажмурился, будто погрузившись в размышления. Его ладонь скользнула к поясу — но не к рапире (Уна выдохнула), а к какому-то маленькому чехлу рядом с ней. Неужели зеркало?… Ведь Двуликим они не нужны: их чары другой природы.

— Отвечаю: я сдам Академию, но только если ты победишь. Всё честно. Доведи партию до конца, Альен. Я жив, город пока сопротивляется — значит, всё ещё не кончено. Всё вообще не бывает кончено. Думал, что уж ты-то, с твоим парадоксальным жизненным опытом, это понимаешь.

На черты лорда Альена легла тень. Уна уже знала эту гибельно темнеющую синь в глазах — и готова была советовать Тхэлассе бежать восвояси, каким бы искусным убийцей он себя ни мнил.

— Предлагаешь разрушить город, чтобы доказать, что я сильнее тебя и твоего короля-северянина? Это просто глупо. Сегодня я заставил замереть сердца более чем тысячи твоих людей, и ты знаешь, что это не предел моей силы.

Тхэласса сделал шаг в сторону и ещё раз ощупал противника взглядом — будто впервые видел его.

— Догадываюсь. Так покажи мне предел, Повелитель Хаоса. Ты разделил наш мир, поднимал мёртвых, сам умер и выжил — а теперь не можешь завершить такую мелочь?

Лорд Альен сжал рукоять меча. Слабый отголосок его мыслей — смесь напряжённой тревоги, бесстрастных, почти математических расчётов и чего-то ещё, всегда и ото всех сокрытого — коснулся сознания Уны и тут же исчез. Он шагнул влево, зеркально повторяя движение Тхэлассы.

— Меня не так легко спровоцировать.

— Легко, если знать, на что давить. Я помню.

— Не выйдет. Или ты сдашь Академию, или я заставлю тебя это сделать. Даже ты, с твоей волей, не сможешь противиться. Такой финал твоих игр будет бесславным, Тхэласса — даже если ты служишь королю Альсунга не из чистой преданности, в чём я более чем уверен. Выбирай.

— Чистая преданность… — Двуликий хмыкнул. — Твоя любовь к красивым словам тоже осталась прежней. Я никому не предан, а этому недотёпе Хавальду — и подавно. Его предшественники развязали войну, которая наверняка перекроит Обетованное, а он не в силах её закончить. Люди так часто не постигают, что творят.

— Тем более. Значит, поражение не должно стать для тебя личной обидой. Ты будешь отпущен целым и невредимым. Если веришь моему слову — даю его.

В зеленоватом свете милая мальчишеская улыбка ещё больше напоминала оскал.

— Думаешь, я так дорожу своей жизнью, Альен? Дело отнюдь не в ней, — (Уна уже не впервые заметила его необычную — несколько старомодную — манеру речи; пожалуй, о возрасте тут, как и в случае с Лисом, лучше не думать,). — Плохо же ты меня знаешь, если рассуждаешь вот так… Мне казалось, что лучше. Я ведь всегда был твоей звериной стороной. Той, которую ты держишь в непрочной клетке.

Мраморно-бледный лоб лорда Альена прорезала морщинка — но ответил он насмешливо:

— Боюсь, для «звериной стороны» ты слишком много болтаешь.

— Возможно. Но всё же… — с показной неторопливостью наместник отстегнул от пояса маленький чехол, открыл его и достал что-то маленькое и тёмное. Блеснула крошечная — затерявшаяся — серебистая капелька стекла; зеркало Уны затрепетало, а сапфир сквозь ткань блузы обжёг ей грудь. — Кусочек твоего зеркала. Помнишь свой подарок?

— Помню, — не убирая руки с меча, лорд Альен вздохнул. — Знал, что ты им воспользуешься. Скучно.

— Скучно? — Тхэласса казался всерьёз уязвлённым. — Но ты помнишь и то, что заключено в нём?… Как бы там ни было, с этой вещицей я неуязвим для твоих чар.

— Допустим, — Уна не различила лживого витка в глубине этого голоса — но могла бы поклясться, что он там есть.

— Допустим? — Тхэласса с деланым возмущением поджал губы. — Нет, это правда. И ты это знаешь… Ох, Альен, каким же многообещающим мальчиком ты был тогда, в Вианте! Очень… увлекательным. Тебя хотелось разгадывать, как странную историю, — ещё один мягко-текучий шаг — теперь навстречу. — За одними целями скрывались другие — второе, третье, четвёртое дно… Ты смело играл с границами жизни и смерти (ведь большинство из них, ты прав, надуманны), и мне это нравилось. Нравились твоё сознательное одиночество, твоя одержимость… Так ты нашёл его?

Последний вопрос был задан без перехода — как бы между прочим, в качестве связки; но что-то в лорде Альене натянулось, словно чёрная струна. Он побледнел — серьёзное белое пятно в насмешливом мраке — и долго не отвечал. Они с Тхэлассой стояли перед драконицами, друг напротив друга — разные и похожие, точно искажённые отражения одного предмета. Их роднил какой-то тёмный блеск. Уна впервые поняла: они так близки, что могут быть только врагами — или, наоборот, стать друг для друга всем.

Но второй вариант исключается: слишком темны и переполнены болью — испытанной от других и другим нанесённой — сердца обоих.

— Его?

— Да. В Кезорре ты искал сведения о некромантии и истории, драконах и западном материке, но мы оба знаем, в чём крылась суть… Точнее, одна из сутей. Так нашёл — его, своего учителя? Того, кого однажды назвал лучшим из живших?

Лорд Альен молчал ещё пару мгновений, а потом вдруг вытянул из ножен меч. Сталь, отливающая синим, вскинулась со змеиным шелестом; воздух отяжелел, пропитавшись её мрачной силой. На Уну пахнуло подземной гнилью, жасмином и — почему-то, действительно — миндалём; сотня смутных шёпотов, стонов, касаний призрачных рук закружилась над площадью; шум битвы затих, отдалившись, и ти'аргские воины замерли в беспричинном — как им казалось — приступе ужаса.

Помнишь — забрать — умри — никогда — помнишь…

Неподвижное, нелепо большое тело дяди Горо, распростёртое на земле. Из той же земли — мох и травы на каменной шкуре медведицы Бергарот, а рядом — пустая оболочка, оставшаяся от драконицы. Драконицы, любимой Фарисом — Фарис предал их; почему ей не больно от этого, почему она думает, что его извращённая любовь давала на это право?… Право, которого не дал отец — неужели я правда тебе совсем, совсем не нужна и просто себя убедила, а всё это время ты лгал — почему это заменило мне всю жизнь — это безумие, помешательство — или единственный её смысл, а всё прочее лишь суета и томление духа — я больна или я живу — безумна или понимаю больше других — как выдержать этот гул в голове, этот добровольный костёр, охвативший тело и разум, эту жертву, как у той, ставшей из птицы человеком — давным-давно…

Жертву?

Уна собрала всю волю в один узел, как её учил лорд Альен, и вынырнула из чар. Погружение в тёмные шёпоты заняло не больше секунды. Синеватое лезвие рассекло воздух, и Тхэласса побелел от боли. На его рубашке — на груди, возле плеча — забагровело кровавое пятно.

Однако лорд Альен не подходил и не касался его мечом. Уна потёрла лоб: ведь почти поняла, почти нащупала разгадку… Тхэласса говорил о непроницаемой защите — но она, как видно, не действует. Почему?

Не способна, глупа, не нужна. Жертва.

Может быть, это всего лишь новый шанс — не конец, а новый этап игры-испытания? Может быть, ей следует прикоснуться к его замыслу, чтобы понять суть — как тогда, с кладом боуги и сапфиром?

Или она вновь обманывает себя — отчаявшаяся маленькая девочка, которая плачет от запутанных кошмаров в темноте?…

— Я никогда не говорил тебе об этом, — сказал лорд Альен, опять занося меч. Воины за спиной Тхэлассы забеспокоились, но не решались приблизиться: Андаивиль, возвышавшаяся над площадью, красноречиво зарычала.

— Нет, — зажимая порез ладонью, наместник тускло улыбнулся. — Но я догадался.

— Это не твоё дело.

— Не моё. Но я хочу знать.

Глаза лорда Альена сверкнули нездешним гневным светом. А потом медленно — с кошачьей обречённостью — закрылись.

— Нашёл. Нашёл, но… — и он закончил фразу по-кезорриански. (Всё же сколько музыки в этих звуках; наверное, Шун-Ди прав, и пора всерьёз заняться изучением языков). Тхэласса кивнул.

— Нашёл, но удержать не в твоей власти. Понимаю, — он всё ещё зажимал порез, но кровь шла всё неохотнее: недолговечные раны Двуликих. — Что ж, мне жаль. Я видел, сколько значила для тебя та история.

Лорд Альен помолчал.

— Это недописанная история. Из тех, что не могут закончиться. Такие всегда много значат.

— И всё же, — Тхэласса выпрямился, без всякой враждебности заглядывая противнику в лицо, — ты не убьёшь меня. Я тоже — одна из твоих «недописанных историй»?

— Кто тебе сказал? — и лорд Альен снова рассёк мечом воздух — будто в рубящем ударе.

На этот раз боль согнула Тхэлассу пополам; Уна видела, как желваки заходили на точёных широких скулах. Волна тёмных чар — агрессивная, как бросок змеи или дисгармоничная, режущая ухо мелодия, — снова прошлась по её зеркалу и кулону. Она не должна вмешиваться, но всё-таки что происходит?

Нельзя. Молчи. Всё должно быть так, как он сказал.

Должно ли?…

— Предположение, — выдохнул Тхэласса, рухнув на одно колено. Несколько мечников уже бежали к нему от храма, но он поднял руку в запрещающем жесте — и они остановились, в замешательстве переговариваясь. Видимо, перспектива оказаться между двух драконов и в двух шагах от лорда Альена значительно приглушала их чувство долга. — Тогда убей меня… Сейчас. Бездна, — Тхэласса отвёл ладонь от живота — кровь заливала её, точно красная липкая перчатка. А потом — Уна вздрогнула — улыбнулся. — Но ты ведь знаешь, Альен, что этого не будет. Как знаешь и то, что я не сдам город. Не признаю, что проиграл. Во многом я такой же, как ты — так к чему всё это?

— Во многом, — лорд Альен занёс меч в третий раз. — Но не во всём.

Шепчущие тени по-прежнему метались вокруг него — Уна не знала, одна ли она их видит; пахло затхлыми могильными цветами; его лицо светилось изнутри жестокой решимостью. Клинок опустился — но в ту же секунду Тхэласса съёжился на земле, поглощённый уже знакомой Уне светлой вспышкой. Красивое лицо исказилось, сползая, подобно маске; мышцы застыли узловатыми буграми, а одежда затрещала по швам. И вот (у храма вновь раздались восклицания и проклятья) на месте лживо-юного правителя стоял зверь.

Снежный барс. Уна никогда не встречала их раньше, лишь видела миниатюры в книгах. Королевская чёрно-белая шкура сияла в ночи; порождение небес — но небес ли?… Пятна усеивали её, как буквы — лист; и теми же чёрными пропастями — взрослыми, старыми, древними — зияли глаза. Барс упруго подался назад, готовясь к прыжку. Несмотря на кровоточащие раны, жуткая, сокрушительная сила наполняла его движения. Мягкие лапы ступали по плитам бесшумно и гордо — до самонадеянности, даже откровенного самолюбования, — совсем как…

Да. Как ноги лорда Альена. Уна смотрела, как барс отталкивается от земли и прыгает — как отец ещё раз заносит клинок — как идёт, прорывая ткань мира, время, и тянется шальная весенняя ночь. «Я всегда был твоей звериной стороной». Теперь ясно, почему он сказал это.

Прыжок оборвался на середине: барс неуклюже повалился набок, скуля, точно кот, получивший хозяйский пинок за уничтоженные сливки. И — спустя ещё одну вспышку — заново обратился в человека. Израненного, бледного, унизительно голого; Тхэласса скорчился на земле, истекая кровью — почти так же, как Лис недалеко от него. Уна хотела отвернуться, но не смогла заставить себя.

Лорд Альен шагнул вперёд; там, куда он наступил, между каменными плитами показался стебель, а после — ворох чёрных лепестков. Роза. Он занёс меч отвесно, двумя руками — прямо над дрожащим Тхэлассой. Так готовятся к последнему удару — к тому, что оставляет главный след. К последнему аккорду песни. К последней фразе в истории.

— Ты снял с меня эйджх, — прохрипел Тхэласса. — Ни у кого нет… Такой власти.

— Ну, из всех правил есть исключения. Последние двадцать лет без хвастовства могу утверждать, что я — исключение из многих.

— Но твой…

— Осколок моего зеркала не поможет, — тихо, со сдержанной печалью сказал лорд Альен. — Я тебя обыграл.

Тонкие губы Тхэлассы, измазанные кровавой слюной, растянулись в улыбке.

— Я уже понял. Заклятие… памяти, — он закашлялся — обнажённая грудь судорожно вздымалась и опадала — и выплюнул сгусток крови. — Так? Ты вложил в тот осколок своё чувство… Чувство счастья. Тот день был… счастливым. Для тебя. Впервые после… твоего учителя. Я угадал?

— Именно, — лорд Альен вздохнул, будто в очередной раз удручённый предсказуемостью жизни. Синие глаза были обращены к Тхэлассе — хотя Уна сейчас всё бы отдала, чтобы увидеть, какое выражение мерцает в их глубине. Она мечтала о его взгляде, как жаждущий в пустыне мечтает о воде — и, как жаждущий, знала, что мечта не исполнится. — Но ты не учёл, что магия точна, как музыка или математика. Защитные чары такого амулета снимает противоположное чувство.

— Отчаяние, — пробормотал Тхэласса. — Конечно, — и чёрные провалы глаз поднялись к лицу Уны. — Твоя дочь. Ты довёл её до отчаяния — искреннего, — чтобы… лишить меня защиты. Ловко. Очень ловко, Альен. Я не разочарован.

Что?

Довёл до отчаяния, чтобы…

Уна смотрела на них, и странная тьма заполняла её. Злая, клубящаяся, полная обиды, но в то же время — любви без границ и правил. Свет звёзд и месяца укутывал площадь, и сквозь запахи крови и дыма из садов Академии доносилось благоухание древесной листвы.

— Бить? — рвано спросил лорд Альен. — Я не хочу этого, Тхэласса.

— Неподъёмный груз давит, да? Ах, я всегда думал, что из тебя вышел бы плохой убийца… — Двуликий снова сплюнул кровь. — Не бей, Альен Тоури. Не бей и живи. Ти'арг твой.

ГЛАВА LV

Несколько недель спустя. Ти'арг. Замок Кинбралан

Воздух, пронизанный солнечными лучами, клубился над замком, наполняя окрестности ленивой духотой. Пышные кроны вязов и буков, круглые листья осин в аллее и в леске у склепа за западной стеной, чахлые деревца на склонах Синего Зуба важно застыли в безветрии. Ели, тёмной стражей выстроившиеся возле рва и в леске неподалёку от подъездной дороги, прятали свою тень, как заповедное сокровище. Даже стрекот насекомых, казалось, притих: они молча впитывали свет и тепло, как и древние серые камни, тронутые разводами мха.

Жара лишала всякого желания что-либо делать. Слуги работали на кухне и в комнатах медлительно, с явной неохотой; конюха, псаря и птичницы весь день не было видно — наверное, после утренней кормёжки животных их сморил тяжкий сон. Уна знала, что такая погода не задержится в Кинбралане надолго (в тенистых предгорьях лето обычно не щедро на тепло), но всё равно с утра металась по замку, не находя себе места. Место, впрочем, нашлось довольно быстро — ей всегда было прохладнее на верхних этажах башен и чердаках. Балкон центральной башни оказался отличным прибежищем: узкий каменный навес защищал от пекла, а выступ соседней башни создавал удобную тень.

И ещё отсюда открывался широкий, спокойный вид, от которого теперь странно саднило что-то внутри. Подъёмный мост над тёмным провалом рва, дорога, извилисто убегающая на юг, и поля за тёмно-зелёными заплатами охотничьих перелесков. Если приглядеться, можно было увидеть даже далёкие крыши домишек Делга — ближайшей из двух деревень, оставшихся в скудных владениях рода Тоури. А сильно высунувшись, Уна различила и начало осиновой аллеи: та огибала замок, чтобы за ним упереться в скалистый бок Синего Зуба. К северу на горизонте голубели покатые профили Старых гор; из-за ясной погоды их линии выглядели непривычно чёткими.

Уна провела рукой по бортику балкона — шершавым, пористым камням, впитавшим недолговечную жару. Нет ничего нового и удивительного в этом виде. Нет ничего нового и удивительного в громаде замка вокруг неё.

Или всё-таки есть?…

Сумрачные камни молчали. Они всегда молчали — в ответ на любой вопрос. Не удостаивали смертных разговорами: к чему болтать, если впереди вечность?

Кое-где бортик опушил влажный мох. Стена соседней башни — одной из южных, гостевой, — была более тёмной и гладкой: её достроили позже, странным придатком к центральной. В Кинбралане многое странно. По столбику, поддерживающему навес, задумчиво ползла божья коровка. Уна улыбнулась, вспомнив Льёни. Интересно, Тим уже добрался до Паакьярне? И рада ли ему питомица, которую семейство боуги порой столь бесцеремонно использует в качестве тумбочки или носильщика?…

Где-то внизу, в проёме одного из узких окон, разнеженно ворковали голуби. Хотя собственной почтовой голубятни в замке давно не было (за голубями приходилось посылать в Делг или Роуви, поскольку для ухода за ними не хватало слуг), сизые пухлые птицы по привычке навещали башни — наравне с ласточками, что гнездились под крышами. Воркование навевало давящую дремоту; Уна прикрыла глаза, растворяясь в звуках, запахах и солнечном тепле. Кинбралан.

Века крови Тоури — их грехов и поисков, магии и мыслей. Боли. Надежд.

Дом.

Её отвлекли дрожащие крики коршунов над полями — так не похожие на безмятежные голоса голубей — и хлопанье совсем не птичьих крыльев. Иней резко снизился и уселся на бортик балкона, точно упавшая серебряная звезда. Уна машинально подставила руку, но потом — в очередной раз — сообразила, что не выдержит такого веса. В конце концов, Инею почти год, и он уже, без преувеличений, размером с небольшого телёнка.

— Совсем зажило? — она дотронулась до тонких чешуек на лбу Инея и получила благодарное урчание в ответ. Дракон свесил хвост и уселся, не без труда сохраняя равновесие даже на широком бортике. — Тебе не больно летать?

Иней фыркнул.

ВОТ ЕЩЁ! Я ДЛЯ ЭТОГО СОЗДАН. БОЛЬНО БЫЛО НЕ ЛЕТАТЬ.

— Звучит самоуверенно, — хорошо, что они наконец-то наедине: можно говорить вслух, не терзая сознание мысленными диалогами. Не то чтобы Уна не любила их — тем более, с Инеем, — но всё же это было слишком… Нараспашку. Беззащитно. — Пока лучше поберечься. Как охота?

НЕ ОСОБО УДАЧНО — ПАРА ЖАЛКИХ БЕЛОК. БАРСУКИ И КРОЛИКИ ПОПРЯТАЛИСЬ ОТ ЖАРЫ.

В мысленном голосе Инея было столько неподдельной досады, что Уна еле сдержала смешок.

— Сегодня на ужин ягнятина. Я попросила приготовить без лишних приправ — как ты любишь. Отложу тебе пару кусочков.

Дракон дёрнул головой, презрительно раздувая ноздри; раскалённый пар чуть не ошпарил Уне ладонь.

НЕ ЛЮБЛЮ ПРИГОТОВЛЕННОЕ МЯСО. ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ. СОВСЕМ НЕ ТО, ЧТО НУЖНО ПОРЯДОЧНОМУ ЭСАЛТАРРЕ.

И содержание речи, и насмешливо-высокомерная интонация были очень знакомы. «От Лиса набрался?» — хотела поддеть она, но почему-то не смогла.

СКУЧАЕШЬ ПО НЕМУ? — помолчав, спросил Иней.

Вопрос очень простой и сложный одновременно. Под стать песням самого Лиса. Уна проследила взглядом, как божья коровка скрывается в щели между камнями, и покачала головой.

— Думаю, он поступил правильно. Его место за океаном. Как и твоё, — она ещё раз погладила Инея — теперь по тугому изгибу шеи — и не удержалась от вздоха. Сотню раз они обсуждали эту тему, и она знала, что переубедить его не удастся, — но поднимала её в сто первый, неведомо зачем. — Ты не будешь здесь счастлив. Здесь нет никого твоей крови.

Иней опять пыхнул паром и строптиво вывернулся из-под её руки. Старый привратник (с такой высоты он казался игрушечным: коряво вырезанная бородатая фигурка) выбрался из своей будки возле моста, потянулся и направился к замку. Наверное, на кухню или к колодцу во внутреннем дворе — за холодной водой. Солнце пекло всё беспощаднее, обливая позолотой деревья, поля, башни и переходы Кинбралана.

ПОЗВОЛЬ УЖ МНЕ РЕШАТЬ, ГДЕ Я БУДУ СЧАСТЛИВ. Я ВЕДЬ НЕ ДЕЛАЛ ВЫБОР ЗА ТЕБЯ.

— Да, но твоя мать…

ИНОГДА НУЖНО УЛЕТЕТЬ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ. И ПОТЕРЯТЬ МНОГОЕ, ЧТОБЫ ХОТЬ ЧТО-ТО НАЙТИ, — в голосе Инея вдруг — впервые — зазвучала взвешенная мудрость Рантаиваль. — ТЫ ТОЖЕ ПОКИДАЛА СВОЮ МАТЬ, НО СЕЙЧАС ТЫ ДОМА. КТО ЗНАЕТ — МОЖЕТ БЫТЬ, И Я ОДНАЖДЫ ВЕРНУСЬ В ЗАПАДНЫЕ ЗЕМЛИ. НО СЕЙЧАС Я ХОЧУ БЫТЬ ЗДЕСЬ, С ТОБОЙ. СРЕДИ БЕСКРЫЛЫХ. ТАКОВО МОЁ РЕШЕНИЕ.

Горло снова схватило неуместным спазмом. Отчего она стала такой нервной?… Уна благодарно кивнула, не тратя слов.

И ЛИС НАВЕРНЯКА ЕЩЁ ВЕРНЁТСЯ, — продолжал Иней. — ЕМУ ТУТ НРАВИЛОСЬ. ВРЯД ЛИ ОН КОГДА-НИБУДЬ ПЕРЕСТАНЕТ БЫТЬ МЕНЕСТРЕЛЕМ.

— Разве ты забыл о… — произносить это всё ещё было трудно; Уна потёрла влажную от пота ладонь. — О том, что Тхэласса сделал с его горлом? Безголосый менестрель. Это неправильно.

Не просто неправильно — унизительно. Больно за пределами переносимости. Лис бы так не смог.

Она предпочла не озвучивать очевидное.

КОНЕЧНО, НЕ ЗАБЫЛ. НО БАРС ПОВРЕДИЛ ЕГО ГОРЛО — НЕ МОЗГ И НЕ РУКИ. ПУСТЬ ОН БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕТ ПЕТЬ, НО МОЖЕТ ИГРАТЬ И СОЧИНЯТЬ ПЕСНИ. МНЕ КАЖЕТСЯ, СО ВРЕМЕНЕМ ЕМУ ХВАТИТ И ЭТОГО.

— Значит, ты не так уж хорошо знаешь Лиса, — устало возразила Уна. Золото дня померкло: её тяготил этот разговор. — Ему не хватит. Ему всегда, всегда будет мало. Тхэласса обрёк его на ужасную судьбу. На голод, который не утолить.

Иней — как обычно, проявляющий проницательность, но не сдержанность — утешающе ткнулся горячим лбом ей в ладонь.

ТЕБЕ ОДИНОКО. БЕЗ НЕГО И ШУН-ДИ.

Уна нервно усмехнулась.

— Разве это имеет значение? Я леди Тоури, Иней. И это, — она кивнула на зелёно-серый простор под замком, — всё, что у меня есть. Всё, что у меня будет. Чего бы я ни желала и что бы ни делала.

Иней щёлкнул хвостом по бортику балкона; голуби снизу, встревожившись, шумно вспорхнули и сизыми шариками устремились к западным башням.

ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО ТЕБЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОДИНОКО?

— Нет, конечно. Но…

ЕСЛИ ЛИС КОГДА-НИБУДЬ НАВЕДАЕТСЯ СЮДА, ОН ПРИШЛЁТ ТЕБЕ ВЕСТОЧКУ. Я УВЕРЕН.

В качестве подаяния? Вряд ли. Не в характере Лиса. Хотя сейчас, глядя на поля и кипы деревьев в жарком мареве, Уна почему-то думала, что не смогла бы отказаться от такого подаяния. Наверное, не смогла бы.

— Честно говоря, сомневаюсь. Я уже наскучила ему, — это прозвучало жалко, и она исправилась: — Точнее… исчерпала себя. Всё кончено: Ти'арг освобождён. Лорды в Академии до сих пор решают, кому быть новым королём. Налоги Альсунга сняты, как и запрет на магию, северные войска выведены, и над городами снова реют синие знамёна. Лис добился, чего хотел. Он увидел, как это случилось, и я ему больше не нужна. Песня написана. Теперь он погонится за чем-нибудь новым.

Или за кем-нибудь.

Иней надолго умолк, жмурясь в лучах солнца. Уна смотрела, как привратник медленно ковыляет обратно в будку, а лёгкий порыв ветра покачивает пугало на ржаном поле у Делга и треплет кусты сирени, без ухода разросшиеся у начала осиновой аллеи. Нет, всё же Иней слишком много надеется. После взятия Академии Лис избегал её всеми возможными способами — и дело было явно не только в хрипах и шёпоте, которые пришли на смену его красивому голосу (рана была так серьёзна, что не помогли ни старания Нгуин-Кель, ни исцеляющая магия Отражений). И уплыл внезапно, без предупреждения и прощаний, на первом из кораблей, снаряжённых для жителей западного материка временными правителями Ти'арга во главе с лордом Иггитом. Что ж, его право.

Зато теперь можно вспомнить уроки математики, столь нудные в исполнении профессора Белми, и начать собственное исследование. «Количественная доля спада общительности Лиса в период после того, как он добился желаемого», например. «Результат измерений: доля примерно равна спаду общительности лорда Альена в период…»

Почти в любой период.

Уна могла сколько угодно шутить и храбриться — но вдруг обнаружила, что держится рукой за шею, как если бы стало трудно дышать. Нет, хватит разговоров о Лисе.

— Как же жарко, — заметила она, подворачивая рукава.

ЕЩЁ БЫ — В ТАКОМ ТЯЖЁЛОМ ПЛАТЬЕ. ОНО РАЗА В ДВА ТОЛЩЕ МОЕЙ ЧЕШУИ.

— Это ещё одно из самых лёгких, — она вздохнула и улыбнулась. — Леди Тоури не пристало носить штаны и блузу. Увы. Но ты прав: надо бы наведаться к портному в Веентон.

— Леди Тоури может одеваться так, как ей заблагорассудится. Уж это право ты точно завоевала.

Глубокий голос раздался за спиной — как всегда, неожиданно. Она сумела не вздрогнуть и оглянулась.

Лорд Альен с внезапным мягким вниманием посмотрел на Уну; он выглядел усталым, с темнотой недосыпа под глазами, а ещё — слишком стройным, почти худощавым, без своего плаща. И весь в чёрном, конечно же — вопреки жаре. Уна никогда не могла подолгу выдерживать его взгляд; и теперь тоже отвернулась. Если подумать, раньше она не понимала, что «тяжёлый» и «давящий» взгляд — совсем не только ловкие трюки языка: рядом с Альеном Тоури эта тяжесть ощущалась физически.

Он вышел из-под каменной арки и встал в паре шагов от неё, опираясь локтями о замшелый бортик. Иней вытянул шею, будто желая поприветствовать его, но потом передумал. Уна исподтишка, со скрываемой жадностью осмотрела его задумчивый чеканный профиль и пряди тёмных волос. От него слегка пахло жасмином и душистым мылом (странно человеческий запах), а ещё — почему-то — книжной пылью.

Разумеется. Библиотека.

— Кажется, это право я уж точно не пыталась завоевать.

Она не сразу нашлась с ответом, заглядевшись на то, как лорд Альен, чуть нахмурившись, обозревает знакомый наизусть вид. Он прибыл в замок всего несколько дней назад (вскоре после захвата Академии отправился в Рориглан — повидать донельзя счастливую тётю Алисию и маленьких племянников), но этот донельзя простой факт — он в Кинбралане — до сих пор повергал Уну в подобие ступора. Будто древнее тело замка обрело недостающий орган. Или душу. Или хозяина.

Острая синева глаз, пробежавшись по застывшим в жаре рву, мосту, полям и деревьям, вернулась к ней.

— И всё же оно явно есть среди тех, что теперь тебе полагаются. Едва ли я ошибусь, если скажу, что ты смелее и взрослее большинства женщин Ти'арга — и сделала для освобождения королевства больше их всех.

Её щёки горели — вовсе не от солнца. Остроумный ответ не изобретался, и Уна просто кивнула. Иней фыркнул паром и подобрался, готовясь к взлёту.

ПОЖАЛУЙ, ОСТАВЛЮ ВАС НАЕДИНЕ. А ТО У МЕНЯ ОТ ВАШИХ ЗАУМНЫХ БЕСЕД И НЕДОСКАЗАННОСТЕЙ НАЧИНАЕТ БОЛЕТЬ ГОЛОВА.

— Твой дракон не слишком мне доверяет, — сказал лорд Альен, провожая взглядом серебристый всполох в небе. — Впрочем, это и понятно. Я заставил тебя немало вынести.

— Или я сама себя заставила.

— Лесть или снова меня оправдываешь? — он покосился на неё, улыбаясь краешком губ. — Оправдываешь. Так и я думал… Как бы там ни было, это вполне может совмещаться.

И он снова погрузился в созерцание пейзажа — словно на этой зелёной, разморённой земле Тоури происходило что-то крайне увлекательное.

— Ты ходил по замку? — отважилась спросить Уна.

— Паутина на плечах?

— Нет. Просто… выглядишь как человек, который долго бродил по Кинбралану.

Он снова улыбнулся, но длинные пальцы, обхватившие бортик, судорожно сжались.

— Я очень хорошо его знаю и не смог удержаться. Это место… — он помолчал, глядя куда-то за линию горизонта — сквозь синь небес. — Больное. Несвободное. Когда-то я думал, что ненавижу его. Отчасти это по-прежнему так. А отчасти…

— Любишь? — подсказала Уна, уже зная, что ему всегда сложно произносить это слово.

— Да. Но… Странно люблю.

— Может ли любовь быть не странной? — пробормотала она, думая о Шун-Ди, Фарисе (интересно, что с ним стало? Вернулся ли он на запад и примет ли его садалак?), лорде Ривэне и — себе.

Он ещё раз — чуть сумрачней — посмотрел на неё и сменил тему.

— Ты ведь знаешь, что из библиотеки есть второй выход?

— Ход за историческим стеллажом? Тот, что ведёт в подземелья? Да. Нашла его, когда мне было одиннадцать.

Лорд Альен снова улыбнулся — насмешливо, но с долей (невероятно) гордости.

— Так я и предполагал. Наверное, ребёнком ты залезала в потаённые углы замка не реже меня.

— Да уж. Чем ещё было заняться. Только думать, читать да лазать по замку, — она сглотнула досадный ком в горле и осмелилась спросить. — Есть одно место… Чердак западной башни, бывшая голубятня. Там я почувствовала что-то…

— Следы тёмной магии, — спокойно прервал он. — Всё верно. Она моя.

— Не думала, что ты решался на такое здесь.

— Только однажды. Позволил себе слабость.

— Это было, когда… — внутри что-то резко, почти пугающе вспыхнуло — будто кто-то поднёс факел к сухому хворосту. Уна поняла, что ей долго не хватало единственного звена — его слова слабость, — чтобы замкнуть цепочку. — В первый год войны, верно? Когда…

— Когда мы с твоей матерью зачали тебя, — лорд Альен посмотрел на неё в упор. — Можешь говорить прямо: в этом нет ничего постыдного.

— Я о другом. О целях того, что там совершалось, — круглая приземистая фигурка — кухарка, мать Бри — катилась по мосту с корзинкой. Наверное, понадобилось купить что-нибудь в деревне. Уна проводила её взглядом, чтобы не смотреть на него, и смахнула со лба новую порцию пота. Жара казалась то приятной, то липкой и отвратительной. — Ты ведь говорил с силами Хаоса? Если можно так выразиться.

Он вздохнул; бледные пальцы мягко, почти безвольно, соскользнули с бортика.

— Чары смерти, которыми я… злоупотребил, вызвали разрыв в ткани мира. Поэтому мне пришлось…

— Это я знаю. Имею в виду другие цели, — они смотрели строго в разные стороны; не будь всё это нервно-грустным, было бы нервно-смешным. — Ты сказал «слабость». Дело в твоём учителе? Ты хотел вернуть его из мира мёртвых?

Лорд Альен долго молчал. Тень, затянувшая его черты, казалась непроницаемой, как сумрак под выступами на бугристом теле замка; но вскоре эти черты прояснились. Он бережно поймал пушинку, в жаркой лени пролетавшую мимо балкона — и отпустил.

— Нет никакого мира мёртвых, Уна. Есть просто смерть и то, что к ней приводит. И то, что за нею следует. Память. Вина. Боль, — он снова посмотрео на неё. — Желание.

— Но всё это относится и к жизни. И… к любви.

— Да, — улыбка, стянувшая красивые губы, была похожа на судорогу. — Ты права. Любить больно. Жить больно. Слова причиняют боль, и магия тоже. Всё причиняет боль, если оно настоящее. Это, пожалуй, главное в том, что я вынес из двусмысленного места Повелителя Хаоса. То, что ты любишь, всегда тебя покидает. То, что ты любишь, убьёт тебя.

Тот, кого ты полюбишь, предаст тебя.

Но он уже предал её — там, в битве за Академию. Довёл её до отчаяния, чтобы выиграть поединок с Тхэлассой. И она осталась в живых.

Уна выдохнула, стряхивая обволакивающую магию его слов.

— То есть ты любил его. И он умер. И та женщина из народа майтэ, и твой друг-резчик… — слов не хватало. Она облокотилась о бортик и опустила голову на руки — чтобы он не видел, что творится с её лицом. — И в этом — слабость? В том, что ты их любил и хотел всё исправить?

Ответ прозвучал глухо и холодно — точно из недр фамильной усыпальницы Тоури.

— Да. У меня нет и не было права на это. На жертву, заботу… Любовь. Я сходил с ума, и моё безумие чуть не вывихнуло мир. Я могу только брать, Уна, ничего не давая взамен. Поэтому — да, это слабость. Слабость — даже то, что я сейчас вот так говорю с тобой, хотя…

Ему не удалось закончить фразу. Уна не поняла, как, но в следующую секунду его руки оказались у её губ; руки, влажные от слёз. Он обнял её — или она его? — и кто-то из них тесно прижал кого-то к себе. Они стояли на балконе Кинбралана, и Уна не знала, где кончаются её слёзы и начинается его сдавленное, прерывистое дыхание, где ткань платья переходит в чёрный шёлк из других вселенных.

— Это не слабость, — наконец пробормотала она, мечтая, чтобы он не начал высвобождаться первым. — Не слабость… отец. А если и слабость — пусть так. Ты не бог, и не демон Хаоса, и не бессмертный дух. Ты не обязан всегда быть сильным. И ты можешь остаться, если хочешь. Останься со мной. Это тоже не будет слабостью.

Он усмехнулся ей в волосы.

— Конечно же, будет, Уна. И ты знаешь, что остаться я не могу.

— Ради твоего долга?

— Ради твоего блага. И не только твоего. Так просто не может быть. Мой путь должен продолжиться иначе.

— Знаю. Но мне так хочется…

Договаривать не было смысла.

— Это не значит, что я не хочу, — сказал лорд Альен через некоторое время. Его голос уже не был перехвачен спазмом боли, но руки всё ещё легко лежали на спине Уны. Легко — точно были там всегда, точно их высекли вот так, в одной каменной статуе. — Просто иногда дело не в желании. Ты ведь понимаешь. Я хочу остаться, но впоследствии хуже будет всем — да и мне. И я буду жалеть о том, что поддался искушению. Я так устроен, Уна. Если хочешь, считай это болезнью, — новая рваная усмешка. — Мой отец так и думал, к примеру. Врождённый изъян.

— Это не болезнь, — с неожиданной для себя (учитывая обстоятельства) твёрдостью возразила она. — И не изъян. Ты — тот, кто ты есть.

Мы — те, кто мы есть, — в ушах загремел землистый, пахнущий травами и дикими цветами рёв медведицы Бергарот. — Ни больше, ни меньше.

— Хочешь сказать, я не безумен? И не жесток? — в глубокий голос вкралась лисья насмешка. Поддевает. — И моя близость способна принести добро хоть кому-то?… Ох, Уна. Как же далеко зашло твоё помешательство.

Уна повернула голову, чтобы щекой плотнее прижаться к шёлку его рубашки. Её давно преследовали глупые порывы выяснить, бьётся ли его сердце так же, как у всех людей. Оказалось — бьётся.

— Тогда тётя Алисия тоже помешанная, — парировала она, неубедительно изобразив обиду. — Она говорит о тебе с большим жаром, чем жрецы о богах, а менестрели о музыке.

Высвободив одну руку, лорд Альен вновь провёл по камням бортика. Ноздри защекотал запах гари: мох темнел и обугливался, и вовсе не от свирепого солнца. Что ж, не худший способ «выпустить пар».

— Алисия просила меня остаться. Смелее и дольше, чем ты. В тебе вообще пока ещё слишком много робости. И порой… самоумаления. Это даже отталкивает.

Больно. Она молча проглотила удар.

— Она просила, и ей ты тоже отказал?

— Конечно. Хотя это далось непросто. Алисия любит меня, но не творит из меня полубога. А ты — творишь.

Он явно добивался — в числе прочего — чтобы Уна разорвала объятие. Она обречённо разжала руки и отстранилась.

— А её сыновья? Ты мог бы пожить в Рориглане и учить их. Помогать ей и дяде Колмару. Особенно если не хочешь претендовать на власть в Академии или остаться здесь — если тебе… неловко.

В синих глазах лорда Альена отражались выступы южной башни. Коронная улыбка — призрачная, краешком губ — подсказала ей, что деталь «неловкости» понята и иронически осмыслена.

— Неловко. О да. После моего приезда твоя леди-мать всего раз изволила покинуть свою спальню.

Представив эту сцену, Уна невольно поёжилась.

— И что она сказала?

— Ну, мы поговорили, если можно так выразиться. И, — лорд Альен тихо засмеялся, откинув назад голову, — это был короткий разговор.

— Не сомневаюсь, — пробормотала она, гадая, какие проклятия выбрала мать, чтобы выразить просьбу «освободите Кинбралан от своего присутствия» и любезное замечание «вот незадача: я долго думала, что Вы мертвы, а Вы вдруг вернулись и учинили — ходят слухи — какой-то новый переворот. Говорят, власть сменилась? Хорошо, что я далека от политики». — Потому и считаю, что Рориглан был бы лучшим вариантом. Твои племянники…

— Славные мальчики, но не Тоури. Они все в супруга Алисии. Это ощущается уже в колыбели.

— Это минус?

Он задумчиво дёрнул плечом.

— Не быть Тоури? Нет. Это так, как есть, — её эхом отброшенные слова. — Неизменно. Равно как и противоположное. Быть Тоури — значит быть частью этого замка. Тёрна, камней и осин. Бродить по его коридорам всю жизнь — кем бы ещё тебя эта жизнь ни сделала… И я не останусь с сестрой, Уна. Я вообще не останусь в Обетованном. Так нужно, и да будет так. Кинбралан, Ти'арг, мир — забирай их себе, — кончики прохладных пальцев вдруг коснулись её щеки. — И впиши своё имя в вечность. Ты этого заслуживаешь: хватит прятаться и бояться. Ты заслуживаешь большего, чем просишь. Большего, чем брести следом за мной, лишившись воли.

Она поймала его руку.

— Может, я этого и хочу. Лишиться воли. Может, иногда так и надо.

Он покачал головой. Мельком взглянул на дымящийся мох, и следы обугленности исчезли.

— Ты пока не понимаешь, о чём говоришь. И этого не будет.

— Почему? Ты отвергаешь корону, Кинбралан, нас… — крик коршуна, низко пролетающего над стеной, почему-то заставил его улыбнуться. — Ради одиночества и боли? Ради мыслей о прошлых ошибках и о… тех, кого не вернуть? Это уже не свобода, а пустота.

Он помолчал, глядя на отвесный взлёт коршуна. И с неожиданной ласковостью заметил:

— Ты молодец, Уна. Правда, молодец. Это убедительно. И, когда ты смелее обычного, ты уговорила бы любого… Кроме меня. Есть пустота, которую не изменить и не наполнить. А если наполнить — она просто поглотит содержимое.

— Но я люблю тебя, — почти шёпотом выдохнула она. Зачарованный сапфир хотелось сорвать с цепочки и швырнуть вниз, а следом за ним — и зеркало Отражений. Разве они спасают её от бессилия?

Он вздохнул и достал из кармана что-то маленькое, коричнево-крапчатое. Статуэтка.

— Бадвагур, мой друг-агх, вырезал её во время наших странствий. Он умел создавать прекрасные вещи, — лорд Альен помолчал, будто осмысляя сказанное. Потом кивнул себе — как если бы признал, что высокие слова здесь не украшение, а справедливая оценка. — Именно прекрасные. Можно было бы сказать «как жизнь», но — красивее жизни. Без того страшного и больного, что в ней есть. Чистую гармонию… Наверное, потому наша встреча и казалась мне всегда чем-то до предела нелогичным. Если подумать, я никогда не встречал кого-то, кто был столь полной противоположностью мне и так охотно со мной спорил — всегда, обо всём. Но я… восхищаюсь им. Я слишком поздно понял, сколько значила наша недолгая дружба. Она срастила больше разрывов, чем я один.

Он разжал руку, и Уна увидела мягкие, округлые очертания совы: голову с широко расставленными глазами-монетами, мелкий и точный узор перьев, когти, крючковатый клюв. Сова была вырезана правдоподобно (более чем — казалось, что кусочек камня сейчас заухает и полетит выносить приговоры преступницам-мышам), но с такой любовью к каждой мелочи, что выглядела милым, почти беззащитным существом. Никакого зловещего ореола из поверий и легенд, никакой ночной потусторонности.

Это заставляло улыбаться. И Уна улыбнулась — почти против воли, со щеками, ещё стянутыми от непросохших слёз.

— Чудная сова. Думаю, зоолог из Академии не воплотил бы сходство лучше.

— Зоолог? — улыбка лорда Альена была грустной. Золотые лучи касались складок его рубашки и, робея, пропадали в её черноте. — Бадвагур не был педантичным. И сходство, пожалуй, воспринимал как нечто… условное. Но я ни до, ни после него не видел, чтобы кто-то так же работал с камнем, или кистью, или словами. К тому же оставаясь таким благоразумным, таким… до невероятности правильным.

— Тогда правда немного странно, что вы подружились, — осторожно сказала Уна, любуясь совой. — Но… Думаю, хорошо. Почему именно эта статуэтка и именно сейчас?

Ты ведь ничего не делаешь просто так. Никто из них не произнёс это вслух — но всё было сказано и понято.

— Потому что она твоя, — фигурка — прохладная, хоть и чуть потеплевшая от его прикосновения — легла ей в руку. Твёрдые, приятно-симметричные перья на спинке совы наощупь напоминали чешую Инея. — Подарок. На ней особые чары, моё недавнее изобретение. Хочу, чтобы ты знала, Уна: я ухожу, но не бросаю тебя и не исчезаю из твоей жизни. Если когда-нибудь тебе понадобится помощь, защита или совет — просто поднеси статуэтку к губам и шёпотом позови меня по имени. Я услышу и отзовусь. И, конечно, не только тебе, — добавил он, заглядывая в сторону — в начало осиновой аллеи, в её жаркую, трепетную полутень. — Если что-то будет угрожать Алисии, или её детям, или… Твоей матери. Разумеется. Просто позови по имени.

— Обязательно по имени? А если я позову «отец»?

Она сжалась от собственной дерзости, стискивая сову во влажной от пота руке; клюв и изгиб каменной грудки больно впивались в ладонь. Лорд Альен в насмешливо-оценивающей задумчивости потёр подбородок.

— Полагаю, и это должно сработать.

— А если, — голос сорвался на хрип, — учитель?

Улыбка растаяла. В сини глаз затемнела знакомая строгость.

— Это налагает большие… обязательства. И я не уверен, что они принадлежат мне.

— Конечно, тебе. Больше некому.

Он помолчал.

— Спасибо.

Коршуны кричали, словно соревнуясь — кто закричит болезненней и протяжней, кто вернее разрушит жаркую ленивую тишину. Кухарка с корзиной скрылась, когда дорога нырнула в перелесок; Савия, отчищавшая пряжки на туфлях леди Моры, сонно зевнула; маленький сын псаря тщетно пытался научить пухлого рыжего щенка по команде приносить набитый песком мячик; жук с переливчатой зелёной спинкой вылез из какой-то щели в прохладе винного погреба и — замер в недоумении; кузнечики безудержно пели в траве и пушистой ковыли под осинами; и надо всем этим в мрачных раздумьях высились башни Кинбралана. Замок жил своей потаённой жизнью, и в его глубине невидимое сердце гнало по жилам что-то — не то кровь, не то чернила, не то каменную пыль.

— Я уйду завтра, Уна.

Ещё раз заглянуть в глаза, ещё раз коснуться, ещё — и всегда будут мало. Она уже знала, что все дороги мира приведут её сюда, на этот балкон. Сколько бы слов ни очернило в ночи бумагу, сколько бы клятв ни было дано и нарушено, сколько бы терновых шипов ни вонзилось в сердце, делая его сильнее и безжалостнее, впереди — полёт и вечное возвращение к тому, кто её породил. Впереди страшная, оглушительная свобода.

И история, которой нельзя закончиться.

— Учитель, я буду ждать.

ЭПИЛОГ

Минши, остров Рюй. Два года спустя

Шун-Ди поставил точку и подул на свиток, чтобы чернила быстрее высохли. От усталости болели глаза и ныли кончики пальцев. Переводов сегодня было особенно много: два длинных торговых договора к вечеру дополнились частным письмом (Эниш-Эйх, который продавал оружие наёмникам из Кезорре и завёл там много знакомств, с недавних пор стал у Шун-Ди постоянным заказчиком). Всё удалось закончить в срок, но, кажется, он переоценил свои силы.

Однако и этот тяжёлый день подходит к концу. Такова участь всех тяжёлых дней — слава Прародителю.

Шун-Ди свернул свиток, запечатал его и громко хлопнул в ладоши, подзывая помощника из соседней комнаты. Не помощника, а слугу — с улыбкой напомнил себе. Конечно, официально Тах-Иль-Го — всего лишь его слуга, но на самом деле без его трудолюбия и деловой сметки сеть аптек и косметических лавок уже развалилась бы. Именно ему Шун-Ди хотел передать торговлю, рано или поздно — полностью. Он давно принял решение с головой нырнуть в переводы, а ароматические масла, порошки от кашля и подсчёт золота оставить кому-нибудь другому. Можно только благодарить судьбу за то, что она даёт ему сделать это постепенно и безболезненно, посылая такого исполнительного, верного человека, как Тах-Иль.

Он вообще всё чаще думал, что за многое может благодарить судьбу. И мысль об этом всё чаще вызывала не стыд и жгучие муки из области «я не достоин», а странное удовольствие.

— Шун-Ди-Сан?

Ширма тихо отодвинулась, и Тах-Иль заглянул внутрь — как всегда, чуть украдкой и будто робея. Шун-Ди улыбнулся ему. Юноша просиял в ответ, тонкой смуглой тенью проскользнул в комнату и низко поклонился, сложив ладони у подбородка. Церемонный и уважительный поклон, не похожий, однако, на самоуничижительное падение ничком, которое когда-то полагалось рабам при виде хозяина.

На лбу и левой щеке Тах-Иля тоже темнело клеймо. Лилия. Как и Шун-Ди, он родился рабом и добился чего-то большего лишь благодаря Восстанию и милости судьбы. Наверное, это отчасти объясняет, почему Шун-Ди с первых дней знакомства проникся к нему симпатией.

Отчасти.

— Всё в порядке, Тах-Иль-Го?

Шун-Ди смотрел, как его подчинённый выпрямляется и жестом вечерней усталости трёт округлый, почти женственный в мягкости подбородок. В нём многое было мягко и вкрадчиво: Тах-Иль бесшумно ходил, часто молчал, без повода краснел и никогда не спорил — хотя природный ум позволил бы ему переспорить любого из крикливых зазнаек-купцов на Рюе. Повадки неуверенности в себе, нераскрытости, хорошо знакомые ему самому; впрочем, без надрывного самоумаления. Тах-Илю хотелось помочь, направить — окружить его таланты заботливым уходом, как ценные махровые лилии. А собственная робость Шун-Ди — как он думал — вряд ли могла вызывать у окружающих что-нибудь, кроме раздражения.

— Да, господин.

— Непростой день?

— Немного, — улыбка Тах-Иля была виноватой. Кое-где в складках светлого одеяния виднелись следы пахучего жёлтого порошка. — Я проследил за доставкой абрикосов для новой партии масла: в части лавок здесь и на рынках Гюлеи оно закончилось, а запросы поступают. А вот с топазовой пыльцой вышло не очень удачно… — он смущённо оглядел себя. — Ссору поставщиков не удалось остановить вовремя, мул попался драчливый, и, боюсь, в итоге мы потеряли примерно половину ящика — как минимум два золотых солнца. Но я уже уговорил хозяина мула возместить убытки в обмен на обещание не подавать на него жалобу в Торговый Совет. Тебя устроит такое решение, господин?

Шун-Ди встал с циновки, пересёк комнату и протянул Тах-Илю свиток. Позволил себе легонько коснуться его плеча: неужели он в самом деле выглядит таким грозным и способен вызывать такое волнение? Остаётся надеяться, что дело в обострённой ответственности Тах-Иля.

— Конечно, устроит. Ты молодец и всё сделал правильно. Отмечу, что и два золотых солнца не повергли бы нас в разорение.

Румянец расцвёл на широких скулах Тах-Иля. Он поклонился ещё раз.

— Спасибо, господин мой. Будут какие-нибудь распоряжения?

— Только отнести вот это Эниш-Эйху. Можешь попросить мальчика-посыльного, не утруждай себя сам. И на сегодня всё.

Тах-Иль недоверчиво поднял брови.

— Всё, господин? Так рано? Но ведь ещё и Час Вора не наступил…

— Да. Думаю, на сегодня достаточно, — Шун-Ди положил свиток на раскрытую ладонь помощника. Золотисто-рыжие закатные лучи заливали комнату — обитые шёлком стены, ширмы, дымящуюся курильницу, циновки, низкий столик для бумаг, — и, купаясь в них, он вдруг почему-то почувствовал себя спокойным и счастливым. — День и вправду был насыщенный, нам обоим стоит отдохнуть. И ещё… Тах-Иль, принеси, пожалуйста, письмо из моей спальни. То, что доставили сегодня утром. Из Ти'арга.

Лёгкая тень очернила лилию на лбу Тах-Иля, но миг спустя он снова поклонился.

— Да, Шун-Ди-Сан. Я…

— Отдохни сегодня получше, — мягко перебил Шун-Ди. — И да хранит тебя Прародитель. Ты утопаешь в работе.

— Прости, господин, но не тебе говорить такое, — Тах-Иль потупился. — Иногда мне кажется, что тебя не радуют ни сон, ни вкус пищи — только твои переводы. Или работа с лавками, когда переводов нет.

Только переводы. Только попытка объяснить необъяснимое, совершить превращение, изначально обречённое на провал.

Лис бы понял, почему это так.

Шун-Ди улыбнулся.

— Это не так, Тах-Иль-Го. Я устаю, как все люди из плоти и крови. И порой безвольно балую себя засахаренными персиками, а ещё люблю смотреть на луну… Иногда она красивее солнца.

— Да, — Тах-Иль смотрел на него со странной серьёзностью. — Иногда красивее.

Он исчез так же тихо, как появился, и через минуту вернулся с письмом. Оставшись в одиночестве, Шун-Ди развернул сложенный вчетверо лист (он чуть пах лавандой — тонкий аромат, недавно вошедший в моду у дам северных королевств и повлиявший на компоненты его масел) и в очередной раз пробежался взглядом по строчкам. Резкий, угловатый почерк. Резкие, смелые до дерзости, но сдержанные внешне слова.

Леди Уна мало изменилась.

…и, поскольку надеюсь, что ты меня помнишь, надеюсь и на то, что не станешь пренебрегать моим приглашением. С годами я всё больше убеждаюсь, что дружба — это что-то совсем особенное. Возможно, самый прочный, самый не крикливый вид любви. Могу ли я по-прежнему считать тебя своим другом, купец-толмач?

Здесь всё по-прежнему. Близится осень, и часто идут дожди. Как тебе известно, дороги в Старых горах — сущее наказание, поэтому со дня свадьбы я нигде не была, кроме замка и его окрестностей. Впрочем, мой супруг, как советник королей-соправителей (долго ли ещё они продержатся на троне?…), почти всё время проводит в Академии, так что в подобном уединении есть свои плюсы. По крайней мере, Инею здесь по душе: ещё меньше лишних глаз, чем было в Кинбралане.

Я продолжаю учить кезоррианский и лениво штудирую философию. Недавно закончила «Борьбу и покорность судьбе» Над-Эльх-Йина Мудрого. Это весьма необычно. Жаль, что нельзя обсудить с тобой вслух. С другими и подавно: в недолгий период моей жизни в Академии все столичные дамы успели увериться в том, что я опасная чудачка и мало похожа на женщину.

Индрис порой шлёт мне рецепты зелий и книги с заклятиями поинтереснее. Я продолжаю совершенствовать Дар, но в горной глуши от этого мало проку. Надо бы почаще выбираться.

Ты давно не писал мне, Шун-Ди. Тебе должно быть стыдно.

В общем, приезжай в гости, когда сможешь оторваться от своих мазей, масел и переводов (в переводах тоже есть нечто скользкое, верно?).

На днях я слышала, что в Ти'арге объявился некий примечательный странствующий менестрель с лисьим прозвищем. Говорят, он поёт свои песни шёпотом. Что-то подсказывает мне, что и ты не отказался бы его послушать.

С добрыми чувствами и надеждой на встречу,

Уна, леди Р'тали, в девичестве Тоури

Шун-Ди с улыбкой покачал головой. Совсем не изменилась. И это прекрасно. Он уже знал, что долго будет спорить с собой — и в итоге поедет.

Не в силах больше сидеть в духоте, он спустился в сад. Жар отступал перед вечерней прохладой, напоённой терпкими запахами цветов. Солнце заходило, и Шун-Ди пошёл навстречу золотому свету — навстречу ему и под ним, словно был невзначай коронован.

Content

Юлия Евгеньевна Пушкарева
Осиновая корона

ПРОЛОГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXXI

ГЛАВА XXXII

ГЛАВА XXXIII

ГЛАВА XXXIV

ГЛАВА XXXV

ГЛАВА XXXVI

ГЛАВА XXXVII

ГЛАВА XXXVIII

ГЛАВА XXXIX

ГЛАВА XL

ГЛАВА XLI

ГЛАВА XLII

ГЛАВА XLIII

ГЛАВА XLIV

ГЛАВА XLV

ГЛАВА XLVI

ГЛАВА XLVII

ГЛАВА XLVIII

ГЛАВА XLIX

ГЛАВА L

ГЛАВА LI

ГЛАВА LII

ГЛАВА LIII

ГЛАВА LIV

ГЛАВА LV

ЭПИЛОГ