Яков Жигалин

ПАРТИЗАНСКИЕ ОТРЯДЫ ЗАНИМАЛИ ГОРОДА

ПОСВЯЩАЕТСЯ ТОВАРИЩАМ

ПО БОРЬБЕ ЗА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ

НА СОПКАХ ЗАБАЙКАЛЬЯ

И В СТЕПЯХ АЛТАЯ

Яков Павлович Жигалин

Я. П. Жигалин — один из виднейших руководителей партизанского движения на Алтае в 1919 году. Сложный путь прошел Жигалин в огненные годы революции и гражданской войны.

Он родился и вырос в Забайкалье, в казачьей станице Зоргольной, где работал учителем. Профессия пришлась по душе Жигалину.

Грянула первая мировая война. Забайкальские казачьи полки пошли на фронт. Скромный сельский учитель покинул школьный класс — его призвали во 2-й Читинский казачий полк. Шли годы тяжелых фронтовых испытаний. Рядовой казак, позже прапорщик военного времени, Жигалин жадно ловил слова большевистской правды о войне и сам стал страстным пропагандистом этой правды. Казаки увидели в Жигалине своего учителя и друга.

После февральской революции Жигалина избрали членом полкового комитета. При замене старого командования новым по воле казаков Жигалин становится командиром 2-го Читинского полка. Сельский учитель встал в ряды активных борцов против контрреволюции в Забайкалье. Полк под его командованием участвовал в ликвидации эсеро-меньшевистского Народного Совета и установлении Советской власти в Чите.

Иностранные империалисты, недобитая русская контрреволюция не могли мириться с потерей Забайкалья. Против Советской власти здесь выступил атаман Семенов.

Создается Забайкальский (Даурский) фронт Красной гвардии с легендарным главкомом Сергеем Лазо.

Жигалин возглавил штаб одного крупного красногвардейского отряда. В крылатом полете боевых будней крепла революционная воля, мужал характер, росло мастерство начальника штаба. На совещаниях командного состава Жигалин не раз встречался с Лазо, выполнял его указания. Этому в настоящей книге посвящены многие страницы.

С ликвидацией Забайкальского фронта и временным торжеством контрреволюции в Сибири Жигалин с подложным паспортом на имя рабочего Бурцева Виктора Павловича появляется на станции Рубцовка Алтайской железной дороги.

Все отчетливее до него доходили слухи о партизанском движении против Колчака.

15 сентября 1919 года после короткого боя с колчаковцами партизаны под командованием Мамонтова вошли в Рубцовку победителями. С этого момента Жигалин находился в их рядах до полного разгрома колчаковщины на Алтае. Здесь в полной мере у него проявился талант партизанского полководца. По инициативе и под руководством большевиков отряды красных партизан Алтая объединялись в крупные соединения с централизованным руководством.

С 7 октября 1919 года Жигалин — начальник штаба партизанского корпуса, а с конца ноября — Западно-Сибирской крестьянской Красной Армии под командованием Е. М. Мамонтова.

Наиболее грамотный среди других командиров в военно-тактическом отношении, Жигалин являлся мозгом и душой многих боевых диспозиций, умным советником главного командования партизанской армии. Не одну бессонную ночь вместе с Мамонтовым, Громовым и другими командирами провел Жигалин над картой. Рождались смелые, дерзкие и вместе с тем умные, продуманные до конца планы больших и малых боев.

И партизаны степного Алтая одерживали в этих боях неизменные победы над врагом. Можно смело сказать, что в том у Жигалина одинаковые заслуги с Мамонтовым и Громовым.

Он многое сделал для повышения боеспособности, укрепления дисциплины в партизанской армии и военно-тактического мастерства ее командного состава. Тонкое понимание тактики вождения войск, умение трезво и правильно оценить боевую обстановку у Жигалина особенно ярко проявились в Солоновском бою красных партизан против колчаковцев 14–17 ноября 1919 года. Начальник штаба заблаговременно приказал отрыть окопы на выгодных позициях у села Солоновки. Тактическая обстановка сложилась так, что пришлось дать бой колчаковцам не в Малышевом Логу, а в Солоновке. Предусмотрительность Жигалина помогла партизанам одержать блестящую и решающую победу в Солоновском бою…

Нет надобности подробно освещать этапы славного пути Жигалина в борьбе за власть Советов. Об этом сказано в книге.

Гражданскую войну он закончил в родном Забайкалье, где был военкомом дивизии, членом Военного совета Амурского фронта, начальником политуправления, временно комиссаром Народно-революционной армии Дальневосточной республики.

Жигалин был скромен. Он не старался выделиться среди других командиров, был прост в обращении и чуток к рядовым партизанам. Один из руководителей партизанского движения на Алтае большевик Архипов Ф. И. писал:

«Жигалин был боевым офицером и оказался мастером вождения таких соединений, какими были партизанские дивизии. Наши победы на фронтах в первую очередь обязаны таланту Жигалина, но во всех книгах об алтайских партизанах он проходит малозаметным, тогда как фамилия Жигалина должна стоять высоко, как имена Мамонтова и Громова». Справедливые слова!..

И вот перед нами книга «Партизанские отряды занимали города». Ее автор Я. П. Жигалин на фоне великих исторических событий рассказывает не только о себе, а показывает политическое становление, судьбы многих тысяч людей, пришедших в лагерь борцов за власть Советов.

Яков Павлович выступает не только как участник и свидетель описываемых в книге событий, но и как исследователь. То, что стерлось в памяти, он восстановил и уточнил по архивным документам, многочисленным печатным источникам, воспоминаниям.

Поэтому события и факты в книге отличаются документальной достоверностью, имеют большое познавательное и воспитательное значение.

Автор книги в настоящее время персональный пенсионер, живет в Ленинграде.

П. БОРОДКИН

Предисловие ко 2-му изданию

О гражданской войне в Сибири и на Дальнем Востоке написано немало книг. Но тема эта неисчерпаема, так как события тех дней имеют поистине эпохальное значение в истории борьбы народных масс за свободу, за лучшее будущее, за социализм.

Многие важные события, о которых надо бы написать целые книги, у меня описаны очень сжато, скупым, почти протокольным языком. Иногда я прибегал к вольному стилю изложения событий, в которых сам не участвовал, но и тогда я пользовался газетами того времени или рассказами очевидцев.

Мне хотелось донести до сознания потомков все величие эпохи революции и пафоса гражданской войны. Мой скромный труд не является повторением уже написанного другими, а служит как бы дополнением и новым штрихом к картине нашей борьбы.

Главной целью своей книги я поставил соблюсти историческую правду в описании фактов, событий и лиц. Там, где это было необходимо и возможно для подкрепления своих воспоминаний, я прибегал к исторической литературе и документам. Например, мне пришлось просмотреть много материалов, чтобы написать главу о партизанском движении в Сибири и на Дальнем Востоке. Так что приведенные в книге цифры не надуманы мною, а взяты из документов. В книге я описал путь 2-го Читинского казачьего полка, но считаю, что он, в общем, характерен для большинства казачьих полков. Следуя с Кавказского фронта до Читы, этот полк пережил полосу общефронтового разложения; в Иркутске по совету Центросибири сменил командиров на выборных и четко определил большевистскую позицию.

На примере организации красногвардейских отрядов я хотел показать расслоение забайкальской деревни и казачества, то, как казачья беднота и вернувшиеся с фронта середняки дружно поднялись на защиту Советской власти. Кроме того, заслуга Зоргольского, Газимурского и Копунского красногвардейских отрядов состоит в том, что они преградили Семенову путь в Приаргунье и Восточное Забайкалье и тем самым намного сократили сферу его влияния.

История революции и гражданской войны в Забайкалье показывает, что забайкальское казачество в основном встало на сторону революции и еще в 1917 году на первом казачьем съезде решило отказаться от казачьего звания. Потом, в 1918 году, из восьми казачьих полков только два (первый Читинский и первый Нерчинский) полка вернулись с фронта под командованием старых царских офицеров. Остальные шесть сменили старых командиров на выборных.

В 1918 году Забайкальцы не пошли за атаманом Семеновым, а насильно мобилизованные, в 1919 году целыми частями переходили к партизанам. Атаман Семенов держался у власти только при поддержке японских войск.

Революционные настроения забайкальцев исторически обоснованы тем, что Забайкалье являлось краем политической каторга и ссылки, что идеи свободы и революции проникали сквозь тюремные решетки в народ главным образом через интеллигенцию и, в первую очередь, через учителей, сыгравших огромную роль в революционных настроениях казачьих полков.

Пройдя через тайгу в подполье, я ходом истории оказался в центре партизанского движения в Сибири, на Алтае, как начальник главного штаба 40-тысячной партизанской армии, поэтому не мог не показать, как в тяжелых условиях, почти безоружные алтайские партизаны били хорошо вооруженные колчаковские войска. Тем самым они оказали помощь Красной Армии в разгроме Колчака. Это была подлинно народная война. Во 2-м Читинском казачьем полку, а также в сельских красногвардейских отрядах в 1918 году не было ни одного коммуниста, но там были революционно настроенные молодые прапорщики Сафронов, Черепанов, Жигалин и другие, которые проводили политику большевиков. Огромное значение в установлении в полку большевистских настроений имел Д. С. Шилов — пехотный офицер, забайкалец, находившийся на Кавказском фронте. В Тифлисе он присоединился ко 2-му Читинскому полку и ехал с ним до Забайкалья. Д. С. Шилов коммунист с 1917 года, активный агитатор. Во время пути он проделал большую пропагандистскую работу, опираясь на прапорщиков и передовых казаков.

В сельских красногвардейских отрядах, например в Зоргольском и Газимурском, также не было коммунистов, но отряды шли за Советской властью. В этом и сказался дух времени, непреодолимая потребность народа сбросить цепи тяжелого прошлого, стремление к новому, светлому будущему.

Первый раз эта книга была издана в 1965 году Алтайским книжным издательством в Барнауле.

ЯКОВ ЖИГАЛИН

В родной станице

По широкой долине между высокими лобастыми сопками тихо течет река Аргунь. Она отделяет русскую землю от китайской. На левом берегу, у подножья высокой сопки, раскинулась станица Зоргольская. Здесь в 1880 году я родился, здесь вырос и вступил в жизнь. А жизнь в нашей станице текла так же тихо и спокойно, как вода в Аргуни. Во всей станице ни у кого не было даже часов, и люди узнавали время днем по солнцу а ночью по звездам.

Вот в такой обстановке и рос я. Восьми лет начал учиться. Только не в школе, так как школы в Зорголе не было. Учились в избах учащихся, по очереди, по неделе. Учил нас отставной станичный писарь так же, как дед Каширин учил своего внука Алешу Пешкова, т. е. «аз, буки, веди, глаголь…» и т. д.

На одиннадцатом году отец послал меня учиться в город Нерчинский Завод, в городское четырехклассное училище. Здесь же учили по всем правилам тогдашней педагогической науки.

С трудом закончил я шестилетний курс обучения, но пристрастился к чтению книг. Читал много и без разбора, просил отца послать меня в Читу, в гимназию, но он воспротивился моему желанию, и порешили мы с ним, чтобы я стал народным учителем. Нанял отец учителя. Подготовился я и экстерном сдал экзамен на звание народного учителя. В 1907 году началась моя педагогическая деятельность. Я полюбил свою работу. Из книг и из общения с передовыми людьми, в частности с политическими ссыльными, я уже «заразился» идеями свободы и служения народу и честно старался передать ученикам свои скромные знания и, в первую очередь, свою любовь к книге, к чтению.

В 1909 году я женился, сестры мои повыходили замуж, мать же была больна.

Мирное течение деревенской жизни было нарушено войной с Японией и революцией 1905 года. На войну ушли многие родственники и знакомые, но вместо радости победы война принесла нам горечь поражения. Вернувшиеся с войны казаки рассказали правду о бездарности командования, о воровстве и хищениях начальства. А тут еще и до наших глухих углов доносились порывы первой русской революции. В Нерчинском Заводе состоялись митинги, на которых выступали политические ссыльные и передовые интеллигенты. Приехавшие из Читы гимназисты привезли в деревню листовки и прокламации РСДРП.

В 1910 году мне удалось поехать в Петербург на месячные учительские курсы и прослушать лекции лучших, прогрессивных профессоров. Надо ли говорить, какое огромное впечатление произвел на меня Петербург! И, самое главное, — увиденное, услышанное в Петербурге значительно расширило мои знания.

В Петербурге я познакомился с кооперативными идеями. Не имея понятия о классах и классовой борьбе, я возмечтал прийти к социализму через кооперацию. Набрал книг и брошюр о кооперации и, вернувшись домой, принялся за организацию потребительского общества, кредитного товарищества и маслодельной артели. Этому делу я отдавал много времени и сил.

Работа в кооперации сильно захватывала меня, скрашивала деревенскую жизнь и приносила мне большое моральное удовлетворение. Приходилось участвовать в любительских спектаклях, общаться с учителями соседних сел.

Знания я пополнял чтением книг. У меня была своя библиотека — более сотни книг. Выписывал газеты и журналы. Особенно любил читать журнал «Вестник знания», который стал моим университетом.

Так и шла моя жизнь, жизнь скромного сельского учителя. Но я не был удовлетворен ею. Порою меня охватывала тоска по иной — широкой, свободной жизни.

В конце июля 1914 года мы с дядей выехали на покос. Стояла чудная погода. И вдруг со стороны села показался быстро скачущий всадник с красным флажком.

— Война! — сказал дядя.

Подъехавший всадник подтвердил:

— Да, война!

Он не знал, с кем война, но передал приказ станичного атамана — немедленно всем молодым казакам явиться в станичное правление.

Как народный учитель, я был освобожден от военной службы в мирное время. Но во время войны вместе с другими казаками меня призвали и направили в уездный город Акшу, за 500 верст от Зоргола. В Акше, расположенной в верховьях реки Онона, формировался 2-й Читинский полк, в 6-ю сотню которого меня и зачислили рядовым.

Началась моя военная служба.

В конце августа наш полк походным порядком перешел в Читу для доформирования и вооружения, а в декабре 1914 года в одно ясное морозное утро полк разместили в отепленных товарных вагонах и направили на запад. На станции Поворино наш эшелон повернул на юг. Мы поняли, что нас везут на Кавказский фронт.

Кавказский фронт

Эшелон прибыл в Тифлис 6 января 1915 года. Мы, сибиряки, удивлялись: стоял ясный теплый день. Толпы нарядных тифлисцев заполняли улицы. Ради праздника крещения нас пустили в город. Население Тифлиса относилось к нам приветливо.

Затем полк проследовал через Закавказский хребет и Армению и в районе Адрианополя перешел турецкую границу. Началась трудная походная жизнь. Перевалив через Чингильский перевал, мы вступили в предгорья Арарата.

Мы дошли до города Ван на берегу большого одноименного озера.

В городе остались только армяне, составлявшие половину всего населения. Они встретили нас очень тепло, как избавителей от турецкого засилья. Зазывали в гости. В честь русских устраивали вечера. Но недолго нам пришлось пользоваться гостеприимством ванских армян. Вскоре наша бригада получила приказ обойти озеро Ван с южной стороны и ударить во фланг турецких войск. Тяжелое воспоминание осталось у меня от этого рейда. Высокие скалистые горы, глубокие ущелья, полное бездорожье, отсутствие фуража, провианта. Мы совсем оторвались от наших баз снабжения. Питались трофейными баранами. Без хлеба и соли мясо опротивело всем. Многие болели дизентерией.

Узнав о нашем рейде, турецкое командование начало стягивать к западу от озера Ван значительные силы, и когда наша бригада обогнула озеро, то попала в тяжелое положение. Люди и лошади были истощены, нам пришлось думать уже не о наступлении, а об отходе. Бригада с боями прорвалась и отошла на восток.

Узнав о нашем отступлении, армянское население Вана, боясь резни при возвращении турок, оставило город и двинулось на север, к русской границе. Я до сих пор не могу без содрогания вспоминать этот «поход». Десятки тысяч людей на арбах, а большинство пешком устремились по узким грязным дорогам, загромождая путь нашей бригаде. Стоял шум от плача детей, крика женщин, от скрипа арб. Нужно было пройти более сотни верст. Люди от истощения и усталости падали и умирали. Казаки подбирали маленьких детей и везли на седлах.

Нашу бригаду на этом участке сменила другая часть, а мы были направлены в Персию (Иран) и с месяц стояли в резерве в городе Маку. Потом наш полк перевели в город Тавриз. В это время меня взяли в канцелярию полка. Однажды помощник командира полка вызвал меня к себе и предложил, как учителю, давать уроки русского языка сыну одного перса, купца, поставлявшего для полка фураж. Мой ученик, мальчик 12–14 лет, знал разговорный русский язык и стал хорошо воспринимать русскую грамоту.

Февральская революция

В декабре 1916 года меня и несколько других бывших учителей командировали в Оренбургское военное училище. Но мы опоздали к очередному набору, и нас из Оренбурга направили в Иркутск. И вот мы после жаркой Персии опять попали в суровую стужу. Но нам не привыкать к морозам. 1 февраля 1917 года нас зачислили юнкерами Иркутского военного училища. Началась военная муштра. Странно было видеть, как солидные люди в возрасте 30–40 лет маршировали по площади и по иркутским улицам с залихватскими солдатскими песнями или пытались десятки раз проделать разные гимнастические упражнения на снарядах.

Нас держали в строгом казарменном режиме и только по воскресеньям пускали в город. Вскоре из города стали проникать к нам разные слухи о царице, о Распутине и т. д. Конечно, передавались они с большой осторожностью. Еще казалось, что старые, веками сложившиеся порядки крепки и царский трон незыблем. Однако в гуще солдатской массы все чаще рождался вопрос: а зачем война? Если вначале ее у солдат и казаков наблюдался некоторый национально-патриотический подъем, то к 1917 году он выветрился. Скитаясь по диким горам Турции и Курдистана, наши казаки не могли понять, зачем и кому нужна война.

Мы, бывшие учителя, жили с казачьей массой одной жизнью, думали одними мыслями. Мы не были марксистами, но имели представление о революционных идеях.

В конце февраля 1917 года в военном училище создалась какая-то напряженная обстановка. В воскресенье не пустили в город. Офицеры вели себя как-то особенно: были молчаливы и не так строго придирались к нам. Однажды после вечерней поверки всех юнкеров неожиданно вызвали и построили в большом зале. Сказали, что сейчас приедет начальник училища, полковник Гловацкий. Стояли больше часа, недоумевали: в чем дело? Наконец раздалась команда: «Смирно!» Появился начальник. Он был очень взволнован и хриплым, прерывающимся голосом обратился к нам:

— Господа юнкера! Я только что был у генерал-губернатора и должен сообщить вам неприятные известия. Нашу родину постигло тяжелое испытание. В Петрограде произошли большие и прискорбные события. Толпы народа, подстрекаемые темными и безответственными лицами, вышли на улицу и вызвали беспорядки, сопровождаемые человеческими жертвами. Во избежание дальнейших беспорядков и кровопролития наш обожаемый монарх счел за лучшее отречься от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича, а временно управление страной передал Государственной думе. Возможно, что некоторые антигосударственные элементы попытаются воспользоваться беспорядками для покушения на основные устои нашей страны и для свержения существующего строя. Поэтому начальник нашего края, генерал-губернатор, поручил мне передать вам, что рассчитывает на вас, как на надежную опору в пресечении всяких беспорядков. Я призываю не поддаваться разным слухам и быть готовыми к выполнению своего воинского долга.

То было известие о февральской революции. Оно произвело на нас потрясающее впечатление.

Политическая жизнь Иркутска забила ключом. Начались митинги, демонстрации, собрания. Большие перемены произошли и в нашем училище. Отношение начальства к юнкерам стало более вежливым. Мы были словно пьяными от наступивших перемен.

Снова на Кавказе

Окончив училище 1 июня, я получил назначение в свой 2-й Читинский казачий полк, на Кавказский фронт. Перед отправлением мне дали двухнедельный отпуск для поездки в Зоргольскую станицу.

В июле 1917 года мы добрались до своих полков.

Революция почти ничего еще не изменила здесь. Та же палочная дисциплина. Те же отношения между офицерами и «нижними чинами»: «точно так» и «никак нет». Только вместо «ваше благородие» стали говорить «господин сотник», «господин есаул» и т. д. Казаки имели самое смутное представление о событиях в России. Газет не получали. Офицеры никаких бесед с казаками не проводили, и поэтому нас буквально забрасывали вопросами: «Что такое революция? Кто же будет управлять страной без царя?» И самое главное — «Скоро ли кончится война?» Боевых операций, учений и занятий на нашем участке не было. Свободное время я проводил с казаками своей сотни. Многие знали меня еще до войны как учителя, а позже — по тяжелым годам походной жизни. Целые ночи я вел с ними разговоры не только о революции, но и о многом другом. Мне, как учителю, доставляло большое удовлетворение передавать свои знания жадно слушавшим меня казакам. Конечно, далеко не на все политические вопросы я мог дать им ответ. Я, например, очень слабо разбирался в политических партиях и отличить большевика от меньшевика еще не мог. Только твердо знал, что Россия должна стать республикой демократической, где были бы всем обеспечены свобода слова, собраний и т. д. Я считал, что войну необходимо немедленно прекратить.

Слухи о моих беседах дошли до командира полка. Он потребовал прекратить их. Но беседы продолжались, и командир полка вторично учинил мне «разнос» в офицерской палатке, упрекая меня в разложении дисциплины среди казаков, в якшании с нижними чинами и в подрыве офицерской чести. Старые кадровые офицеры поддерживали командира полка. Они относились к нам, прапорщикам, свысока, пренебрежительно и при всяком удобном случае с Гудевной говорили: «Курица не птица, а прапорщик не офицер».

Вскоре нашу бригаду отвели в тыл, в город Нахичевань Эриванской губернии. Здесь уже все казаки приобщились к революции. Был избран полковой комитет, в составе которого оказался и я. Меня избрали от 2-го Читинского полка депутатом Нахичеванского горсовета. Политическая жизнь в полках забила ключом. Рос мой авторитет среди казаков, что раздражало командира полка.

Командир полка решил изолировать меня от казаков, направил со взводом казаков в Персию, в город Хой, для несения службы «летучей почты». Целые две недели я бездельничал здесь. Тут не было ни книг, ни газет. Единственное, что у меня осталось в памяти от пребывания в Хое, это жуткие сцены мусульманского праздника «шахсей-вахсей». Страшно было смотреть, как фанатики с дикими криками избивали себя цепями или ударяли себя по голове кинжалами и кровь из ран стекала по лицам и телам. При взгляде на эту картину было больно и стыдно за человека.

В сентябре 1917 года я вернулся из Хоя в Нахичевань. Командование решило предать меня военному суду за большевистскую агитацию и разложение казачьих масс. Но такой суд в Нахичевани мог встретить единодушный протест и недовольство казаков. Тогда командир под предлогом представительства в фронтовой военный совет послал меня в Тифлис. Здесь меня не арестовали, т. к., кроме донесений командира полка, доказательства вины не было, а только отобрали подписку о невыезде из Тифлиса и обязали ежедневно являться в комендатуру для отметки.

Опять я оказался изолированным от своих товарищей казаков. Но Тифлис не Хой, и скучать здесь не приходилось. Тут митинги, собрания, газеты, театры. А вскоре я познакомился со своим земляком Дмитрием Шиловым, социал-демократом, большевиком, который стал моим политическим наставником.

Только позднее я узнал, для какого «представительства» меня направили в Тифлис. По требованию полкового и бригадного комитета в Нахичевани командование сняло предъявленное обвинение, и комендант Тифлиса освободил меня от подписки о невыезде. Но командир полка и тут нашел повод, чтобы не допускать меня в полк. Он поручил мне получать обмундирование для полка, чем задержал в Тифлисе до декабря.

Домой в Забайкалье

Старая царская армия разваливалась. Особенно быстро процесс разложения проходил после Октябрьской революции. На Кавказе еще не было Советов, но отголоски Октября дошли и до Кавказской армии. Части самочинно покидали фронт и уходили в Россию. 2-й Читинский полк не был исключением. Продав лошадей и с боем захватив вагоны, полк двинулся на родину, в Забайкалье. В Тифлисе к нему примкнули я и Д. С. Шилов. Снова среди своих казаков! Д. С. Шилов — прекрасный агитатор-большевик — возглавил революционно настроенных прапорщиков и передовых казаков и систематически проводил беседы на политические темы.

На Северном Кавказе уже была провозглашена Советская власть. Подъезжая к станции Тихорецкая, наши офицеры сняли свои погоны.

Первая задержка произошла в Царицыне. Получив известие, что в Царицын прибывает казачий полк, Совдеп дал указание не пропускать его дальше, пока не сдаст оружие. Мы с Шиловым пошли в Совет, с трудом пробились к его председателю Минину и едва убедили, что наш полк настроен революционно и оружие ему необходимо для защиты революции в Забайкалье. Потом нас задержали в Сызрани. Здесь нам удалось связаться по прямому проводу с Петроградом, и кто-то из членов Реввоенсовета дал указание о пропуске полка с оружием. В Самаре наш эшелон встретили красногвардейцы пулеметами. Опять мы с Шиловым пошли в Совдеп и после длительных и горячих разговоров добились пропусков полка дальше, но пришлось сдать наши пулеметы. Эшелон продвигался медленно, не хватало паровозов. На одной из станций в Западной Сибири мы простояли более суток. Скопилось много эшелонов и неорганизованных солдат, самовольно ехавших с фронта. После наших многочисленных просьб и требований напуганный начальник станции дал нам понять, что паровоз надо «брать силой». Тогда один из наших казаков под дулом нагана вывел начальника станции из помещения, подвел к паровозу, и… мы поехали дальше.

Многие казаки за всю войну не были дома и рвались к семьям. У Ачинска наш эшелон встретила цепь красногвардейцев с пулеметами. От нас потребовали сдачи всего оружия. Мы пытались говорить о революционных настроениях полка. Но никакие уговоры не помогли. Нам сказали, что есть категорическое указание из Иркутска от Центросибири (высшая революционная власть Сибири) о разоружении полка и пояснили, что прошедший до нас с Западного фронта с оружием 1-й Читинский полк по прибытии в Читу пытался разоружить рабочую Красную гвардию. Мы, посоветовавшись, решили сдать оружие, хотя некоторые горячие головы из наших ораторов предлагали пробиваться: с боем. Нам оставили только одну винтовку для часового.

В половине января 1918 года мы подъехали к Иркутску. Везде мы наблюдали огромный подъем революционной волны. Это был период победоносного шествия Октябрьской социалистической революции. Правда, наши наблюдения ограничивались тем, что мы видели на станциях и вокзалах. Больше всего нам приходилось общаться с солдатами, бросившими фронт. Общее положение мы знали лишь по газетам. Напуганные офицеры вели себя сдержанно. Большинство из них были настроены контрреволюционно, но, зная настроения казачьих масс, открыто не выступали, а исподтишка вели свою агитацию через преданных им службистов — казаков и урядников. Значительная часть молодых офицеров военного времени шла за нами, но считать их твердыми сторонниками Советской власти было нельзя. Они занимали выжидательную позицию. Да и в полковом комитете не было полного единства. Мы здесь все сходились на вопросе о признании Советской власти. Но ведь сама Советская власть была еще в стадии становления, еще не все правильно понимали основы новой власти. Шли споры по таким вопросам, как диктатура пролетариата, отношение к Учредительному собранию. Идею поддержки Учредительного собрания упорно защищали председатель полкового комитета А. А. Софронов и бывший председатель М. П. Подойников. А мы с Д. С. Шиловым и А. В. Черепановым были против.

В Ачинске мы были поставлены в очень неловкое положение таким вопросом: «Вот вы говорите о революционных настроениях полка, тогда почему же вы не признаете выборности командного состава? Почему у вас до сих пор командуют старые царские офицеры? Уверены ли вы, что, придя в Читу, ваш полк не будет разоружать Красную гвардию?»

Мы ничего не могли возразить. И этот вопрос стал предметом наших горячих обсуждений. Часть членов полкового комитета проявляла нерешительность.

Когда подъезжали к Иркутску, Д. С. Шилов предложил полковому комитету определенно выявить наше отношение к Советской власти и внес проект резолюции. После долгих, жарких споров была принята такая декларация:

«В грозный час, переживаемый нашей родиной и революцией, мы твердо заявляем, что мы, казаки, будем действовать в полном единении со всей остальной революционной демократией: рабочими, солдатами и трудовым крестьянством, оберегая все завоевания революции. Ни один из нас не пойдет за ставленниками буржуазии, есаулом Семеновым и генералом Хорватом, считая их предателями не только революции, но и родины. Признавая, что власть Советов выявляет истинное народовластие и является единственной авторитетной и приемлемой в настоящей политической обстановке, мы требуем немедленного созыва съезда забайкальских казаков в Чите. На этом съезде мы будем отстаивать советскую организацию власти, на основах тесного единения всей революционной демократии в лице Советов рабочих и крестьянских депутатов. Требуем скорейшего созыва Всероссийского Учредительного собрания при непременном условии, чтобы оно точнее отражало волю и политические настроения страны в текущий момент, чем прежний состав его…»[1]

22 января 1918 года наш полк прибыл в Иркутск и остановился на станции Иннокентьевская. Мы с Шиловым поехали в Центросибирь, чтобы выяснить наше положение и, самое главное, узнать, что делается в Чите. Здесь впервые я встретился с Сергеем Лазо. Он как член военного отдела Центросибири рассказал нам о положении дел в Чите, но сказал, что у него нет более подробных сведений. Кроме него, в военном отделе были еще Блюменфельд, Зотов и Башаев. Мы информировали их о положении в полку и познакомили с декларацией полкового комитета. Нам посоветовали срочно сменить старых командиров и двигаться в Читу, так как установление Советской власти там задерживается, ибо у читинских большевиков нет реальной военной силы, на которую они смогли бы опереться.

Мы заявили, что сменить старых командиров будет нетрудно, двигаться в Читу, готовы, так как казаки рвутся домой, но полк безоружен, поэтому не может служить опорой для переворота в Чите. «Дайте нам оружие, — сказал Шилов, — и полк немедленно двинется на Читу».

Не знаю, почему нам не дали оружия в Иркутске: его не было, или по другой причине, но заверили, что немедленно затребуют из Ачинска наши винтовки и вышлют вслед нам в Верхнеудинск, где полк может задержаться на некоторое время. Прибытие с фронта революционного полка будет иметь большой политический эффект.

Для проведения общего полкового собрания с нами на станцию Иннокентьевская поехал Башаев, который сделал краткий доклад о текущем моменте. Затем была оглашена и единодушно принята собранием резолюция полкового комитета. А потом приступили к вопросу о смене старого командования. Как мы и ожидали, этот вопрос не вызывал особых возражений. Председательствующий на собрании Софронов предложил называть кандидатуры на должность командира полка. В полковом комитете этот вопрос не был подработан, и с выдвижением кандидатуры получилась заминка. Тогда Шилов предложил мою кандидатуру. Послышался одобрительный шум. Меня предложение Шилова застало врасплох, и я от неожиданности растерялся. Но потом попросил слова и сказал, что отказываюсь, так как не могу командовать полком, и со своей стороны предложил кандидатуру Шилова. Но Шилов отвел свою кандидатуру, заявив, что он не казак, а выбрать надо своего, казака, которого все знают. Вопрос поставили на голосование. Я был искренне огорчен избранием, так как не чувствовал себя способным принять на себя такой ответственный пост. Полковой комитет и Шилов обещали мне полную поддержку и свое обещание сдержали. С полковым комитетом мы работали очень дружно. Особенно близко сошлись с его председателем Софроновым.

На собрании казаки потребовали ареста нелюбимых офицеров. Были арестованы и оставлены в Иркутске командир полка полковник Силинский, его помощник войсковой старшина Темников и хорунжий Еремеев. Остальные офицеры оставались в полку, но многие из них лишались командных должностей. В этот день казаки особенно хорошо почувствовали, какие права им дала революция.

В тот же день мы двинулись дальше.

Долго ночью не спал я, размышляя над событиями дня. Мог ли я, простой сельский учитель, думать о таком большом повороте в моей судьбе. Я никогда не мечтал даже о том, чтобы стать хотя бы инспектором народных училищ, тем более мне показалось бы диким, если б кто-нибудь сказал, что я буду полковником. Даже будучи прапорщиком, я, как сугубо мирный человек, никогда не думал о военной карьере. Еще в 1906 году при окончании городского училища мой товарищ одностаничник, поступивший в военное училище, усилено звал туда же меня. Но я отказался, так как вообще не любил военных. И вот революция сделала меня командиром полка.

23 января наш полк прибыл в Верхнеудинск (Улан-Удэ). Здесь нас встретил 1-й Верхнеудинский казачий полк во главе с выборным командиром В. Кожевниковым, бывшим вахмистром. Оказалось, что всего несколько дней назад в Верхнеудинске была установлена Советская власть.

В Верхнеудинске

В полковом комитете 2-го Читинского полка шло бурное заседание. Стоял вопрос, идти ли дальше в Читу, где заседал эсеро-меньшевистский Народный Совет, не признававший Советской власти, или ждать в Верхнеудинске прибытия с Западного фронта 1-й Забайкальской казачьей дивизии.

— Ехать в Читу нам нельзя, — говорил, заикаясь, председатель полкового комитета Софронов. — Чита не признает Советской власти. А мы безоружны. Пришедший до нас в Читу 1-й Читинский полк нагадил нам. Он разоружил в Чите рабочую Красную гвардию, и поэтому нас разоружили дорогой. Мы признали власть Советов Народных Комиссаров, и идти в Читу — это значит устанавливать и там Советскую власть, а как мы ее установим, когда у нас нет оружия? Нет, надо подождать здесь подхода с Западного фронта 1-й Забайкальской дивизии, в которой настроение революционное и старые командиры заменены выборными.

Выступивший за ним Д. С. Шилов сказал:

— Не доверять нам и разоружить наш полк у Красной гвардии были достаточные основания. Ведь весь наш полк шел под командой старых царских офицеров. Ведь командиром полка был все тот же полковник Силинский, который выслал теперешнего командира т. Жигалина из полка с фронта в Тифлис для предания военному суду за большевистскую агитацию. Известны также контрреволюционные настроения и многих других офицеров полка. Ясно, что по прибытию в Читу они продолжали бы грязное дело 1-го Читинского полка по разоружению Красной гвардии и при первой возможности открыли путь в Читу атаману Семенову. Хорошо, что мы догадались в Иркутске сменить старых командиров на выборных. Я не согласен с товарищем Софроновым, чтобы здесь ждать подхода 1-й дивизии. Когда она подойдет, еще неизвестно. Нам в Иркутске обещали затребовать из Ачинска отобранное у нас оружие и прислать сюда. Да, кроме того, надо и здесь поискать оружие. Верхнеудинский Совет обещал нам помочь в этом.

Я поддержал предложение Шилова и добавил:

— Учтите, товарищи, что наши казаки сейчас рвутся домой. У них боевое настроение. Но долго сидеть здесь без дела опасно. Уже были отдельные случаи самовольного отъезда из полка. Надо послать представителей в Иркутск и поторопить Центросибирь с оружием. И здесь надо еще поговорить с Кожевниковым. Наше дело общее, и верхнеудинцы должны помочь нам, поделиться оружием. Кроме того, надо съездить в Березовку, там в запасной сотне осталось мало народу и должны быть лишние винтовки.

Решили послать Шилова и меня в Верхнеудинский Совет, в 1-й Верхнеудинский полк и в запасную сотню. Начали собирать оружие.

В это время из Читы прибыла делегация Народного Совета в составе меньшевика А. А. Войлошникова, правого эсера Г. П. Перфильева и социал- демократа — интернационалиста Н. М. Матвеева, стоявшего на платформе Советской власти.

На закрытом заседании полкового комитета Матвеев рассказал о том, как 1-й Читинский полк, придя с фронта в Читу, разоружил рабочую Красную гвардию, о том, что офицерство и буржуазия втайне ждут прихода атамана Семенова, а меньшевики и эсеры устроили в Народном Совете говорильню и мечутся между двух огней. Они не хотят прихода большевиков и боятся Семенова, так как он обещал вместе с большевиками перевешать и меньшевиков.

Договорились с Матвеевым: полку необходимо принять все меры к быстрейшему вооружению, а читинские большевики должны разработать план переворота, подготовить Красную гвардию и рабочих и сообщить о том условной телеграммой.

Полковой комитет 2-го Читинского полка помещался в классном вагоне. Тут же ели и спали. В один из январских вечеров в купе, занимаемом Шиловым и мной, собрались А. А. Сафронов, Л. В. Черепанов, Григорий Эпов, Абрам Федоров и Кузьма Литвинцев. Обсуждали итоги дня. Оказалось, что полк мог рассчитывать на получение из разных источников всего трехсот винтовок. Часть из них — заграничные с небольшим запасом патронов. С таким вооружением идти на Читу, где был хорошо вооруженный гарнизон, рискованно.

После долгих разговоров Шилов горячо сказал:

— В Чите есть рабочая Красная гвардия, большевистская партийная организация, казаки, которые ненавидят офицеров и поддерживают нас. Впрочем, нужна осторожность. — Подумав, Шилов предложил: «Я поеду в Читу один, узнаю настроение в гарнизоне, как готовятся читинские большевики к встрече нашего полка. Обо всем сообщу вам…»

— Правильно говорит Митя! — заявил я. — А мы пока здесь будем собирать оружие и готовиться по первому сигналу из Читы двинуться туда.

На том и порешили.

На другой день из Иркутска в Верхнеудинск приехала делегация в составе Бялыновича — от Центросибири, С. С. Киргизова — от 1-й Забайкальской казачьей дивизии и еще трех представителей от других полков. Делегация направлялась в Читу нелегально, чтобы прощупать настроения частей читинского гарнизона и принять участие в подготовке советского переворота. Ознакомившись с положением в Верхнеудинске, делегация двинулась в Читу. От 2-го Читинского полка в ее состав были включены А. А. Черепанов и Абрам Федоров.

Как-то поздно вечером меня и Софронова вызвали на станцию к прямому проводу. Состоялся примерно такой разговор с военным комиссаром Читинского народного Совета Афанасьевым:

— На проводе Афанасьев. Когда вы, товарищи, думаете двинуться в Читу? Мы вас ждем.

Софронов. Зачем же нам ехать в Читу? Чтобы арестовали наших выборных командиров?

Афанасьев. Ведь ваше назначение — Чита. Здесь ваш полк должен расформироваться. А насчет ареста выборных командиров ваши опасения напрасны. Народный Совет гарантирует им полную безопасность.

Жигалин. Мы приедем в Читу тогда, когда там будет Советская власть. Думаете ли вы признать власть Совета Народных Комиссаров?

Афанасьев. Вопрос о признании власти большевиков у нас не стоит. Ваш приход в Читу необходим, чтобы защищать Читу от Семенова. Да и дома вас ждут семьи.

— Надо кончать этот бесполезный разговор, — шепнул я Софронову.

Софронов. Хорошо, мы подумаем о вашем предложении. До свиданья.

На совещании полкового комитета было решено переговоры с Афанасьевым продолжать, но определенного ответа не давать и в то же время ускорить вооружение полка.

Получив условную телеграмму от Матвеева, 2-й Читинский полк 2 февраля (15 по н. с.) выступил из Верхнеудинска. Железнодорожники устроили нам «зеленую улицу», и рано утром 3 февраля полк прибыл на станцию Чита — 1-я. Настроение казаков было приподнятое. Более трех лет назад, в январское утро 1915 года, мы отсюда уходили на фронт, на Кавказ.

Но домой еще нельзя, совесть не велит. Надо закончить начатое великое дело — революцию. Как можно ехать домой, когда еще буржуи не добиты, когда Чите угрожает контрреволюционный атаман Семенов и в родном Забайкалье еще не установлена Советская власть!

Переворот в Чите

Читинский Народный Совет уже был политическим трупом, и не он решал судьбу революции. Забайкалье и, в частности Чита, все более становились местом столкновения двух непримиримо-враждебных социальных сил: контрреволюция — в лице атамана Семенова и революция — в лице Советов, опиравшихся на широкие народные массы, на революционно настроенных казаков-фронтовиков. Народный Совет был как бы раздавлен между этими борющимися силами.

В начале января 1918 года читинская буржуазия и белогвардейщина ликовала, встречая пришедший с Западного фронта 1-й Читинский казачий полк.

Семенов уже высчитывал дни, когда торжественно вступит в Читу.

Но в это время с запада подул другой ветер.

В Верхнеудинск прибыл с фронта 1-й Верхне- удинский казачий полк под командой выборных командиров. Узнав об этом, войсковой атаман Забайкальского казачьего войска Зимин 20 января 1918 года послал в полк телеграмму: «Прошу арестованных офицеров освободить. Приказания офицеров исполнять беспрекословно. Войсковой атаман Зимин». В ответ на эту телеграмму 1-й Верхнеудинский полк на общем полковом собрании вынес такую резолюцию: «Общее собрание 1-го Верхнеудинского полка категорически протестует против, приказания войскового атамана Зимина и находит, что время для таких приказаний прошло… собрание выносит атаману Зимину порицание за недемократическое обращение к полку»[2].

☆ ☆ ☆

На дальнем вокзале наш полк 16 февраля встретили представители штаба переворота во главе с Киргизовым. Встреча была теплая, но без помпы. Обстановка требовала, чтобы город пока не знал о приходе полка. В плане переворота элемент внезапности мог иметь очень большое значение.

На кратком совещании полкового комитета и командиров сотен мы ознакомились с хорошо разработанным планом захвата власти. Было намечено занять вокзал, почту, телеграф, телефонную станцию и другие важные объекты, арестовать наиболее видных контрреволюционеров, в первую очередь офицеров. Штаб переворота находился в бывшем (губернаторском) доме.

Я с сотней казаков должен был занять реальное училище, где, по сведениям, находился штаб белогвардейцев и хранилось оружие. Но на самом деле там ни того, ни другого не оказалось. В это время командир 1-го Читинского полка и начальник гарнизона полковник Комаровский с женой вышел на свою обычную утреннюю прогулку. У реального училища его задержали казаки 2-го Читинского полка. Он громко возмущался и грозил им арестом. Но ему сказали, что они казаки 2-го Читинского полка и подчиняются только своему командиру. Он был крайне удивлен, узнав, что 2-й Читинский полк прибыл в Читу. Полковника привели ко мне.

Комаровский слышал, что я являюсь выборным командиром полка и, подойдя ко мне, подчеркнуто грубо отрекомендовался:

— Я полковник Комаровский! По какому праву ваши казаки задержали меня?

— А я командир 2-го Читинского полка, — ответил я. — Задержали вас по праву революции.

— Я протестую и требую освободить меня! — возмущался Комаровский. — Это незаконно!

— Напрасно горячитесь, полковник, — ответил я. — Мы хотим установить Советскую власть, которую вы не признаете, и поэтому мы вас обязаны пока задержать, а там видно будет, что с вами делать. Жена же ваша может быть свободна.

В гостиницах «Даурия» и «Селект» было арестовано несколько десятков офицеров, которые беспечно спали после обычных ночных кутежей.

Штаб переворота представлял собой развороченный муравейник. Приходили и уходили казаки в фронтовых потрепанных шинелях и папахах и красногвардейцы в рабочих куртках и пальто, группами и в одиночку. Приводили арестованных. Сновали взад и вперед посыльные. Отдавались распоряжения и приказания. Все спешили, говорили, кричали, и трудно было понять, что тут происходит. В двух комнатах наспех опрашивали арестованных. Записывали только имя, фамилию, должность, адрес и отправляли в задние комнаты, временно отведенные для арестованных, а затем — в тюрьму.

В это время шло заседание партий и организаций, стоящих на платформе Советской власти. Постановили организовать временную власть Комитета Советских организаций, куда входили представители большевиков, левых эсеров, социал-революционеров-максималистов, анархистов, а также представители казачьих частей и отрядов Красной гвардии. Руководящая роль в Комитете принадлежала большевикам. Были организованы комиссариаты — военный, внутренних дел, финансовый, продовольственный и другие. Председателем Комитета был избран член РСДРП с 1898 года В. Н. Соколов.

В. Н. Соколов выдвинул мою кандидатуру комиссаром финансов, но я решительно отказался, заявив, что я ничего не понимаю в финансах и что освобождать меня от обязанностей командира 2-го Читинского полка в данный момент нецелесообразно, так как в полку очень сильны демобилизационные настроения. Кроме того, меня беспощадно трепала малярия, привезенная мною с Кавказа. Но в состав финансового комиссариата я был включен.

Да, это было горячее время! Бесконечные заседания разных комитетов, дни, наполненные кипучей революционной работой. И лишь изредка выпадали минуты краткого отдыха. Иногда они проходили в обществе Соколова и его жены Елены Демьяновны (тоже старого члена РСДРП).

Чашка чая в скромной квартире Соколовых казалась верхом домашнего уюта после походной и казарменной жизни. Сам Василий Николаевич, скромный и простой, являлся хорошим хозяином и чутким товарищем. Как часто, бывало, он поддерживал меня советом, подбадривал. Когда у меня возникали сомнения в правильности жестокой политики по отношению к контрреволюционному офицерству и буржуазии, то он просто и убедительно объяснял мне, что это в политической борьбе необходимо: если мы их не согнем, то они нас уничтожат.

Народный Совет продолжал заседать, призывая гром и молнии на голову большевиков. Наконец, Комитет решил распустить Народный Совет, что с успехом выполнил С. С. Киргизов.

Становление Советской власти в Чите проходило в сложной обстановке. Приходилось преодолевать совершенно непредвиденные трудности и отражать неожиданные удары.

Через неделю после установления Советской власти в Читу прибыла с германского фронта 1-я Забайкальская казачья дивизия. Выборным командиром дивизии оказался бывший вахмистр М. П. Яньков, человек, не имевший определенных политических убеждений, но большой демагог, крикливый оратор, пользовавшийся среди казаков своей дивизии популярностью за свою личную отвагу. По прибытии в Читу Яньков, как старший по воинской должности, объявил себя начальником гарнизона и начал проявлять свои диктаторские замашки, не признавал над собой никакой власти. Под предлогом борьбы с буржуями он проводил самочинные аресты и обыски, присваивал себе отобранные при обысках ценности, устраивал кутежи. Правой рукой Янькова и его «идейным» вдохновителем был некто Триполитов, политический «авантюрист». К ним примкнули председатель Читинского Совдепа Е. П. Попов, а также начальник Красной гвардии анархист Перцев.

Эта шайка в своей преступной деятельности находила поддержку среди части красногвардейцев, зараженных анархизмом. Сразу же возник конфликт между Яньковым и Комитетом Советских организаций, переросший вскоре в открытую борьбу. Яньков угрожал расправой большевистским руководителям Комитета, и они вынуждены были ночевать не дома, а у знакомых. Своими выступлениями против Янькова я также обострил отношения с ним и ночевал в казарме своего полка. Однажды днем Яньков со своей личной охраной из 10–15 человек пришел в полк и предложил мне совместно бороться против Комитета.

Когда же я сказал, что считаю его действия неправильными, он выхватил револьвер и хотел меля арестовать. Но, видя, что за мной плотной стеной стоят казаки моего полка, круто повернулся и вышел.

Я был плохой оратор, и если в простой беседе еще мог высказать казакам свои мысли и убеждения, то на собраниях и митингах не мог противостоять демагогическим выступлениям Янькова. Поэтому я решил послать нарочного к Шилову, который в это время находился в Нерчинске. Я знал, что Шилов — прекрасный оратор-массовик — лучше может разоблачить Янькова и повести за собой казаков. Шилов немедленно приехал. В это же время приехал в Читу и Г. Богомягков, прапорщик, большевик, пользующийся в 1-й дивизии большой популярностью. На общегарнизонном собрании в городском театре Яньков дал своим охранникам указание арестовать Шилова, чтобы не допустить его выступления, но это ему не удалось. Шилов в своем выступлении разоблачил преступную деятельность Янькова, и собрание подавляющим большинством приняло резолюцию, осуждающую Янькова, который в ту же ночь бежал из Читы вместе со своими собутыльниками.

4 марта 1918 года состоялась областная конференция РСДРП-интернационалистов, в решениях которой, между прочим, записано: «До сих пор Забайкальская областная организация ни к какому центру не присоединялась… такое положение недопустимо. Семью голосами против одного было признано присоединение к Центральному Комитету Российской Социалистической Демократический Рабочей партии большевиков и решено именоваться: РСДРП большевиков»[3].

После ликвидации яньковщины мы занялись подготовкой к созыву съезда Советов Забайкальской области. Решили созвать III областной съезд 24 марта и разослали на места сообщение об отмене съезда, назначенного на февраль Народным Советом. Но это сообщение в некоторых местах было получено с запозданием, и делегаты — около сотни — на февральский съезд уже выехали. Эсеры и меньшевики решили объявить съезд, чтобы попытаться вернуть к себе власть. Комитет Советских организаций постановил 20 февраля собрать съехавшихся делегатов и объявить им, что съезд не состоится. Поручили это мне. Пришлось пережить немало неприятных минут. Проникшие на собрание меньшевики и эсеры забросали меня многими каверзными вопросами, ответить на которые я по своей неопытности не мог. Тогда я просто объявил собрание закрытым и предложил делегатам разъехаться на места и приезжать в Читу в марте, если их изберут на новый съезд.

Вскоре после переворота в Чите собрались представители всех девяти казачьих полков, пяти батарей и запасного дивизиона, приняли пространное воззвание к казачьему населению Забайкальской области, в котором разоблачались ложь и обман соглашательских партий меньшевиков и эсеров, а также буржуазного временного правительства, говорилось об установлении подлинно народной Советской власти во главе с Лениным и призывались все казаки к борьбе с атаманом Семеновым.

Атамановщина

В то время, как Октябрьская социалистическая революция победоносно двигалась на Восток, в Маньчжурии вспухал гнойник контрреволюции — белогвардейская банда есаула-забайкальца Г. М. Семенова. Этот заклятый враг большевиков в 1917 году получил от Керенского поручение сформировать в Забайкалье отряд для борьбы против немцев на фронте. Не встретив поддержки у казаков, Семенов набрал в Маньчжурии отряд из китайских хунхузов и полудиких монгольских племен баргутов и харченов. Но пока Семенов набирал отряд, произошла Великая Октябрьская революция. Тогда Семенов объявил себя атаманом Забайкальского казачьего войска с целью борьбы против Советов. К нему стали стекаться бежавшие от большевиков царские офицеры.

Организация Семеновым контрреволюционного отряда проходила далеко не гладко. Помимо материально-финансовых трудностей перед атаманом стояла сложная задача по объединению и сплочению самых разнообразных элементов — от аристократов-офицеров типа князя Кекуатова и барона Унгерна до полудиких кочевников. Конечно, ни о какой единой политической платформе здесь не могло быть и речи. Даже среди наиболее, казалось бы, однородной части отряда — среди офицеров, бежавших от большевиков, — наблюдались различные политические убеждения. Тут были и откровенные монархисты и эсеры-учредиловцы.

Один из бежавших к Семенову офицеров — прапорщик Попов — разобрался в антинародных целях атамана Семенова, разочаровался в нем, вернулся к нам и рассказал, что наблюдал у Семенова. Мне особенно запомнился его рассказ об одном случае, свидетелем которого ему довелось быть и который заставил его задуматься, правильно ли он поступил, сбежав к Семенову.

В отдельном кабинете дешевого ресторана на станции Маньчжурия сидело несколько офицеров. На столе стояли бутылки с харбинскими винами, на тарелках лежала маньчжурская колбаса. В воздухе плавали клубы табачного дыма от японских сигарет.

В кресле, в расстегнутом офицерском кителе сидел плотный есаул Семенов, с плоским четырехугольным лицом, бурятского типа, его черные маленькие глаза в упор смотрели на сидящего перед ним худощавого, с нервно подергивающимся лицом, есаула барона Унгерна.

— На казаков-фронтовиков нам рассчитывать нельзя, — говорил Семенов, — они, как и солдаты, разложились. Я был и на Западном, и на Кавказском фронте и знаю их настроения.

— Не согласен, — перебил его Унгерн, — не все же разложились, возьмем, например, 1-й Читинский полк. Вы слышали, как они разоружили Читинскую Красную гвардию. 2-й Читинский полк тоже идет с Кавказа со своими старыми командирами.

— Ваши сведения устарели, господин барон, — сказал только что вошедший хорунжий Власьевский. — Из Иркутска телеграфируют, что казаки второго Читинского полка арестовали командира полка Силинского, его помощника есаула Темникова и некоторых других офицеров. Командиром полка избран какой-то Жигалин. Вот вам и надежные части. Нет, господа, на фронтовиков нам рассчитывать нечего. Они слишком устали и сейчас никакими калачами обратно на фронт не заманишь.

— Да, Власьевский прав, — сказал Семенов, — это мы учитывали с Керенским. Сейчас с фронтовиками ничего не выйдет. Нужно дать им окончательно разложиться и разойтись по домам, а потом мы их мобилизуем. Да и не может быть, чтобы в них в наших забайкальцах не заговорила казачья кровь. Ведь поймут же они наконец, что с большевиками им не по пути.

— Позвольте, есаул, — вставил прапорщик Эпов, бывший народный учитель, еще не растерявший своих демократических убеждений, — с кем же вы собираетесь воевать, с большевиками или с немцами? Для чего вы набираете отряд?

— Во-первых, не есаул, а господин есаул, — резко обрезал прапорщика барон Унгерн, — не забывайте, что вы не в большевистской России, и извольте соблюдать субординацию. И, во-вторых, что за близорукость? Разве вы не видите, что большевики и немцы одно и то же и поэтому воевать с большевиками, значит, воевать с немцами.

— Бросьте, господин есаул, ваши старые баронские замашки, — вскипел Эпов, — я вам не мальчик и кричать на себя не позволю.

Унгерн вскочил со стула, лицо его нервно задергалось, но тут вмешался Семенов: «Оставьте, господа, не время ссориться, надо дружнее действовать. Время не ждет, большевистская зараза широкой волной разливается по всей России».

В это время в кабинет вбежали несколько полупьяных женщин, таща за руки молодого хорунжего.

— Вот наш атаман, — сказала одна из женщин с густо затушеванными ресницами, села к Семенову на колени, обхватив его за толстую, как у быка, шею.

— Честь имею явиться, господин есаул, — сказал хорунжий.

Семенов резко оттолкнул женщину и быстро встал.

— Колька, откуда? Какими судьбами?

— Бежал от большевиков. Нас прибыла целая партия — полковник Нацвалов, князь Кекуатов и даже генерал Шильников.

— Где Шильников? — резко спросил Семенов. Он хорошо знал умного и хитрого генерала, который может быть ему серьезным конкурентом в борьбе за власть. Шильников пользовался большим влиянием и авторитетом среди казачьего офицерства. Перед Семеновым встала еще одна забота: не повредит ли ему приезд Шильникова? Но он понимал, что в данной обстановке японское покровительство значит больше, чем старшинство в чине.

— Ну, к черту политику, давайте выпьем, господа, выпьем за войну до победного конца, ура! — провозгласил Семенов.

Пили, ели, пьяные целовались…

Унгерн был откровенный монархист и считал, что лозунгом борьбы с Советами должно быть восстановление монархии. Более же умный и азиатски хитрый Семенов говорил, что прямые монархические лозунги сейчас не встретят поддержки масс — не только крестьянства, но казачества. Об этом судил он по возвращении с фронта. Он видел, что разложение царского двора, неудачи на фронте, хозяйственная разруха в тылу, являвшиеся результатом политики царя Николая, были хорошо известны и поэтому идея монархизма не популярна среди народа. Семенов знал, что даже среди офицерства очень распространены либерально-демократические идеи и что некоторые офицеры примыкали к партии эсеров. Учитывая эти настроения, Семенов выступил под лозунгом «защиты Учредительного собрания от большевиков». Под тем же лозунгом объединились вокруг Семенова бежавшие от большевиков офицеры.

План Семенова был простой: сколотить на станции Маньчжурия вооруженный отряд и выступить против большевиков. Атаман Семенов рассчитывал на поддержку казачества. Средства на авантюру охотно дадут купцы и промышленники, а также иностранные капиталисты и правительства Японии, Англии и Франции. В расчете на поддержку иностранных покровителей Семенов особенно широко афишировал свой мандат, полученный от Керенского в 1917 году на организацию «монголо-бурятского» отряда для борьбы с немцами на Западном фронте. Поэтому, наряду с лозунгом защиты Учредительного собрания, Семенов провозгласил войну с Германией. Со стороны Советов Семенов не думал встретить серьезного сопротивления, считая, что большевики вообще не способны долго удержаться у власти.

Время показало, что расчеты Семенова не оправдались. Забайкальское казачество, за исключением зажиточной верхушки, пошло против Семенова, а большевики оказались хорошими организаторами и «не оправдали» надежд атамана Семенова на скорое падение Советов.

Полученные Семеновым от Керенского деньги быстро таяли. Пожертвования манчжурской буржуазии были незначительными. Иностранные представители прежде, чем дать денег, требовали реальных действий, подтверждающих, что дело Семенова серьезно.

Показ своей «деятельности» Семенов начал с того, что 1 января 1918 года со своей бандой разоружил солдат дружины станции Маньчжурия, арестовали членов Совета рабочих депутатов и объявил себя начальником гарнизона. Следующим «реальным действием» Семенова была «конфискация» или попросту грабеж денег и товаров в русской таможне на станции Маньчжурия. Эта «операция» дала Семенову несколько десятков тысяч рублей и много ценных товаров. Большинство захваченных в таможне товаров разошлись по рукам офицеров.

Вскоре Семенов назначил в таможню своего уполномоченного есаула Токмакова, который аккуратно забирал доходы таможни на организацию антибольшевистского «особого маньчжурского отряда» (ОМО).

В январе 1918 года отряд оформился в составе 577 человек, в том числе 74 офицера, 3 чиновника, 300 баргут, 80 монголов и 120 казаков и бурят[4].

Уже одно это краткое перечисление состава ОМО достаточно говорит о реальной силе, на которую опирался Семенов. На две трети отряд состоял из наемных полудиких монгольских племен, пришедших к Семенову исключительно из-за жалованья. Вторая по численности группа — казаки и буряты — состояла из обманутых Семеновым людей, соблазненных возможностью легкой, пьяной и сытной жизни; лишь незначительную часть этой группы составляли зажиточные казаки, защищавшие от большевиков свои тысячные стада баранов, рогатого скота и табуны лошадей.

С этими «силами» 29 (16) января Семенов перешел границу и повел наступление вдоль железной дороги Маньчжурия — Чита. Свою «боевую» деятельность атаман Семенов начал с разгона Совдепа станции Маньчжурия. Несколько человек были повешены. Получив сообщение об убийстве их, эсеро-меньшевистский Читинский Народный Совет послал Семенову запрос, правда ли, что им расстреляны члены Маньчжурского Совдепа? Семенов телеграфировал, что они «не расстреляны, а повешаны». А затем в запломбированном вагоне трупы их прислали в Читу.

Дойдя до станции Оловянная, Семенов со своим «войском» не рискнул идти на Читу и занялся мобилизацией казаков. Но она проходила туго. При своем продвижении семеновские банды бесчинствовали, грабили, избивали население и этим еще более оттолкнули от Семенова бедняцко-середняцкую часть казаков.

С установлением в Чите Советской власти перед нами вплотную встал вопрос борьбы с Семеновым. Но кого послать против него? Казаки 1-го и 2-го Читинских полков разъехались по домам. Рабочая Красная гвардия была малочисленна и не обучена. Сохранил боеспособность только пришедший позднее 1-й Аргунский полк. Вот его и решили послать против Семенова.

Для отпора атаману Семенову был создан штаб фронта в составе: командующего фронтом С. Г. Лазо, недавно прибывший из Иркутска, его заместитель Ф. Е. Балабин, помощника командующего по восточному флангу Г. Н. Аксенов, комиссар штаба Г. П. Богомягков и начальник штаба П. К. Голиков. Позднее, в связи с наступлением белочехов, П. К. Голиков стал командующим Прибайкальским фронтом. А начальником штаба был назначен Русские.

В конце февраля 1-й Аргунский полк и отряд Красной гвардии под общим командованием С. Лазо выступили против Семенова.

Сосредоточив свои силы на станцию Андриановка, Лазо повел энергическое наступление, выбил Семенова из Оловянной и гнал до станции Даурия, которая и была занята 1 марта 1918 года. С. Лазо доносил Центросибири: «8-го заняли пустую станцию Мациевская. Отступая, семеновцы взрывают пути, увозят аппараты, кассы, билеты и частные грузы. 8-го разъезд № 86 занят китайскими солдатами. 9-го с полномочиями Центросибири ездил в Маньчжурию для переговоров с китайским главнокомандующим. Китайцы заявили, что в течение семи дней семеновцы не будут пропущены через границу. Китайские войска за разъезд 86-й не переходят, о дальнейшем запрошен ими Пекин. Официально предложил китайцам или разоружить Семенова, или выдворить из Маньчжурии. Нами даны гарантии неприкосновенности китайцев. Гражданская война не перейдет границу. Китайцы заявили, что ими запрещен набор семеновцев в Китае и что они строго нейтральны. Сейчас Семенов свободно хозяйничает на дороге. Семидневный перерыв, который кончается 14-го, даст возможность противнику только оправиться после разгрома и стянуть свои силы. Я вынес впечатление, что китайцы Семенову не помогут и даже тяготятся им, но за Семеновым стоит чья-то сильная рука. Даурия — удобная база, положение наше прочно, но мы лишены возможности преследовать врага за границей. Семеновцы вооружены винтовками и пулеметами. Теперь у них имеются орудия. Лично подтверждаю факт бесчеловечных истязаний, грабежей и расстрелов над мирными пассажирами со стороны семеновцев. Начальник отряда Сергей Лазо»[5].

Отступление Семенова при численном превосходстве над красными можно объяснить только полной небоеспособностью его отряда из-за разнородности его состава, отсутствия внутренней спаянности. Лазо правильно понял, что изгнание Семенова— только передышка, которую надо использовать для подготовки к новым боям.

Так же понял это и происходивший в Чите 3-й областной съезд Советов Забайкалья. 28 марта съезд отметил опасность нового выступления Семенова и постановил избрать областной Военно-революционный штаб в составе семи человек, в который вошел и я[6]. Съезд постановил объявить мобилизацию в Красную Армию казаков и крестьян, призываемых в 1918 году, и призывников 16 и 17 годов, не бывших на фронте.

Получив от своих хозяев — японцев и других империалистов — большую помощь деньгами, вооружением и снаряжением, Семенов начал лихорадочно готовиться к новому походу против Советов. По данным, опубликованным в книге «Атаман Семенов», написанной одним семеновцем и изданной за границей в 1919 году, приступая к организации ОМО, Семенов имел в кассе «всего-навсего 83 390 рублей 55 копеек». Но потом к нему начался широкий приток денежной помощи. В феврале и марте Семенов получил от Англии 500 тысяч рублей, от Франции с марта по август — 4 071000 рублей и от Японии в течение 1918 года — 3 106 428 рублей. Таким образом, только денежное содержание семеновской банды Англии, Франции и Японии в 1918 году обошлось в 7 677 428 рублей. И это не считая мелких подачек, полученных от отдельных японских капиталистов Сираказа и Катаока и от русских харбинских, владивостокских и других купцов и промышленников. Причем характерная деталь: японские капиталисты «оказались куда выше русских», жертвовавших по подписному листу суммой от 500 рублей до 3 тысяч рублей[7].

Разумеется, помимо денежных подачек, Семенов получал большую помощь вооружением и обмундированием. Так, десятитысячная семеновская «грабьармия» была вооружена японскими винтовками и пушками и, не жалея, стреляла японскими патронами и снарядами.

От казаков-богатеев Семенов также получал пожертвования. Так, богач Почекунин дал на содержание ОМО 20 лошадей и 30 быков, казак Белокопытов — 200 лошадей.

Не закончив полностью формирования нового отряда, Семенов 5 апреля снова перешел границу и начал продвигаться вдоль железной дороги к Чите. Конечно, не случайно, что это выступление совпало с началом прямой интервенции Японии и Англии, высадивших во Владивостоке свои первые вооруженные отряды. 5 апреля 1918 года во Владивостокский порт вошли крейсера: японский — «Ивами» и английский «Суффольк».

К моменту выступления отряд Семенова насчитывал примерно до трех тысяч человек при 15 орудиях.

Опрокинув небольшой красногвардейский отряд на станции Даурия, Семенов начал быстро продвигаться вперед. Его первоочередной задачей было занятие узловой станции Карымская, чтобы отрезать Амур и Приморье и остановить вывозку грузов из Владивостока.

Выступление Семенова застало Забайкальский облисполком неподготовленным. Мобилизация проходила медленно и кое-где стараниями белогвардейцев встречала противодействие. Чтобы приостановить движение Семенова, наши части при отступлении взорвали железнодорожный мост через реку Онон и начали срочно стягивать свои силы на станцию Андриановка. Семенов же, не чувствуя себя достаточно сильным для немедленного наступления на Андриановку, занялся пополнением своего отряда путем мобилизации. В богатых станциях 2-го военного отдела по Онону и верхней части Аргуни он добился некоторых успехов. Его отряд к маю 1918 года вырос до 9 тысяч человек. Менее успешно мобилизация проходила в бедных станциях 3-го и 4-го военных отделов. Здесь вербовщики Семенова встретили определенное противодействие, а вооруженный отряд под командой сотника Беломестнова в станице Донинская встретился с отрядом Красной гвардии и после боев вынужден был отойти обратно к Маньчжурии.

Формирование сил

11 апреля, когда семеновцы уже дошли до Оловянной, облисполком выпустил воззвание к населению о борьбе с Семеновым. Был избран Военно-революционный штаб в составе Шилова Д. С.,И. А. Бутина и Н. М. Матвеева с чрезвычайными полномочиями.

Основным резервом, откуда вербовалась Красная гвардия в Чите, были железнодорожные мастерские. В особо трудные моменты здесь выносились решения о поголовной записи в Красную гвардию. Приходилось сдерживать массовое вступление в отряд, так как это могло вредно отразиться на работе железной дороги. Большинство рабочих, незнакомых с военным делом, приходилось наспех обучать. Обучением руководил сам Лазо, и мне не раз приходилось видеть его за этим делом.

Самыми боеспособными красногвардейцами были бывшие военнопленные венгры и немцы. Они знали военное дело и были дисциплинированны. Поэтому они сыграли значительную роль в борьбе с семеновцами. Отряд интернационалистов под командованием Зингера и Омаста насчитывал до 900 человек.

По указанию Центросибири в Читу начали прибывать отряды Красной гвардии из Иркутска, Черемхова, Ачинска, Новониколаевска, Барнаула, Омска и даже Кургана. Все они направлялись в Андриановку, где Лазо формировал из них боевые группы и готовился к встрече с Семеновым.

По окончании 3-го областного съезда Советов депутаты разъехались по местам и занялись организацией отрядов Красной гвардии. В казачьих станицах обсуждались два документа: приказ Семенова о мобилизации в его отряд и воззвание областного съезда Советов об организации Красной гвардии Как правило, везде фронтовики, поддерживаемые беднотой, выносили решение в пользу Советов.

Так, в апреле 1918 года организовались отряды Красной гвардии в станице Копунской под руководством П. Атавина и С. А. Бутина, в станице Зоргольской — под руководством П. Г. Пешкова и Я. Жигалина, и в Газимурском заводе — под командованием В. Г. Кожевникова. Позднее эти три отряда объединились в одну кавалерийскую бригаду известную под названием Копзоргаз (первые слоги названия отрядов).

В Нерчинске сформировался отряд под командованием Тетерина (Петрова). В Александровском заводе была организована одна из самых боеспособных революционных частей —1-й Советский пехотный полк под командованием позднее прославленного полководца забайкальских партизан П. Н. Журавлева.

Так, в тяжелой классовой борьбе рождалась Красная гвардия в забайкальской деревне, выковывались и закалялись ее командиры. Четырехмесячный опыт борьбы Красной гвардии Забайкалья против банд атамана Семенова в 1918 году широко и успешно использовался забайкальскими партизанами в тяжелой затяжной войне с белогвардейцами и японцами в 1919–1920 годах.

Зоргольский почин

После установления Советской власти в Чите в апреле 1918 года я поехал в родную Зоргольскую станицу в отпуск. Давно не был дома. Мечтал повидать родных, отдохнуть после тяжелой фронтовой жизни и бурных революционных событий. Но отдохнуть не пришлось. Станица бурлила. Ломались старые традиции, привычные отношения между богатыми и бедными, между начальниками и подчиненными и даже между старшими и младшими в семье.

Как обычно после долгого отсутствия, нужно было повидать многочисленных родных и знакомых. Да так, чтобы никого не обойти, не обидеть. Конечно, после первых расспросов о здоровье разговор переходил на политику. Что делается в городе? Кто такие большевики? Из-за чего воюют с атаманом Семеновым?

Зоргольская станица преимущественно скотоводческая. Хлеба здесь сеяли мало. Решающее значение в земельных отношениях играли не посевные площади, а покосы, которые делились ежегодно по душам. Поэтому многосемейные бедняки часто продавали свои покосы богачам, имеющим машины- сенокосилки и наемных батраков. Классовая вражда между богачами и бедняками в период революции обострилась. Основной прослойке в станице — казакам-середнякам — не нравились старые порядки, при которых они были обязаны нести военную службу, а коня, обмундирование и даже шапку заводить за свой счет. Наконец, они не хотели дольше терпеть на службе офицерского мордобития. Это предопределило политическую позицию середняков.

Когда был получен приказ самозванного атамана Семенова о мобилизации казаков для борьбы против большевиков, то станичный атаман собрал сход, чтобы выявить отношение казаков к семеновскому приказу.

Ярко светит апрельское солнце. Необычна ныне пасха. И на нее революция наложила свой отпечаток. Народу на улице много, но уже нет былого беззаботного веселья. У большинства лица озабочены и сосредоточены. То тут, то там вспыхивают жаркие споры. Многие идут на сходку в станичное правление.

Станичный атаман, бравый вахмистр Егор Иванович Кычаков, с большими рыжими усами, тщетно старается навести порядок; его никто не слушает. Крепкий табачный дым плавает, как густой туман. Но его никто не замечает. Обсуждаются два документа: обращение Забайкальского облисполкома рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, призывающих казаков к борьбе против бандита Семенова, и приказ есаула Семенова о борьбе против большевиков.

Атмосфера все более накаляется.

Перевес явно на стороне большевиков. Во всяком случае, подавляющее большинство фронтовиков — бедняков и середняков — определенно не хотели примыкать к Семенову и вообще не хотели воевать. Слишком устали, не успели еще отдохнуть и отмыть окопную грязь.

— Идти к Семенову, — значит идти против всей России, — говорили фронтовики. — Мы только что вернулись с фронта. Там все солдаты за большевиков. Словом, весь русский народ за большевиков, а мы против? Нет, этак нельзя. Нам не устоять против всей России. Да и не к чему.

— Что же вы хотите? С большевиками идти против своих братьев казаков? — горячился старый казак, бывший писарь Илья Перебоев, нервно передвигая на носу старые очки. — У Семенова казаки. Вся Чиндатская станица, и Кайластуй, и Абагайтуй пошли к Семенову. Гляди, завтра и дуроевцы пойдут к нему. А за большевиками кто? Солдаты да крестьянская голытьба.

Кулаки-богатеи Бакшеевы и Пешковы сами не выступали, а выпускали за себя подкулачников, вроде Перебоева. Они были, конечно, на стороне Семенова. Они недоумевали, почему станичные учителя их же казаки, Я. Жигалин, П. Г. Пешков и, в особенности, осторожный И. Е. Лесков — на стороне большевиков, а с ними и станичный фельдшер И. Е. Эпов.

Станичная интеллигенция действительно была на стороне большевиков. Я только что вернулся с Кавказского фронта. Прапорщик Пешков тоже недавно вернулся с фронта и был делегатом 3-го областного съезда Советов.

Мы с Пешковым считались руководителями зоргольских большевиков, состоящих из части фронтовиков и казачьей бедноты. Мы сидели в стороне, воздерживаясь пока от выступлений, старались определить настроения массы и учесть силы противника.

— К Семенову, говоришь? — кричал молодой фронтовик Тереха Ольховский. — За золотые погоны? За «ваше благородие»? Нет, спасибо. Довольно с нас! Будет! Я не хочу, чтобы офицеры били меня по морде, не хочу стоять часами под винтовкой! А с рабочим и крестьянином делить нечего, коров у меня мало, а земли вона сколько, на всех хватит.

— Верно! Правильно! — раздавались голоса в толпе.

— Как хватит? А если населят к нам новоселов? Нагонят из России, там, говорят, курицы негде выпустить. Вот тебе и хватит! — выкрикнул Перебоев.

— А что же, ты есть будешь землю-то? Или как собака на сене — сам не ешь и другим не даешь! Сколько мы пашем? Сколько ее еще остается? Почему не дать, у кого ее нет совсем?

Последние слова вызвали протест у многих казаков. Нужно было отвести спор от земли. Да и момент достаточно назрел, чтобы поставить вопрос прямо. Я встал и подошел к столу. Шум стал затихать. Всем хотелось послушать, что скажет большевик. Знали, что я должен сказать что-то важное, так как считали меня ученым.

— Товарищи станичники, — начал я. — Мне кажется, много здесь говорить не приходится. Надо решать. Надо выбирать — или с есаулом Семеновым назад к старым порядкам, о которых так заботится Илья Григорьевич, назад к офицерскому мордобою, к войне за чужие капиталы, за интересы буржуазии, или с большевиками, т. е. со всем русским народом, к новой, светлой, свободной, лучшей жизни, где не будет голода, нищеты, где все будут равны и не будут за чужие интересы убивать друг друга на войне. Мне кажется, выбор ясен. Советская власть— это власть трудящихся, и мы тоже трудящиеся, и не пойдем против своих братьев — трудящихся — рабочих и крестьян. Довольно с нас позора 1905 года, когда наши несознательные и обманутые казаки помогали генералу Ренненкампфу расстреливать читинских рабочих. Этому больше не бывать. Мы часть России, русского народа и отделяться от нее не будем. А есаулу Семенову надо дать отпор и сказать: пусть он убирается обратно в Маньчжурию и не мешает нам строить новую жизнь.

С минуту стояла тишина. Казалось, все ждали, что я должен еще что-то сказать. Тогда Перебоев, желая «поддеть» меня и использовать недавнее настроение по земельному вопросу, быстро вскочил и ехидно спросил:

— Позвольте, Яков Павлович, задать вам один вопрос. Как же насчет земли-то? Населят к нам крестьян или нет?

Я, возмущенный ехидством Перебоева, резко ответил:

— Не беспокойтесь, российским крестьянам хватит теперь земли, которую Советская власть отняла у помещиков и передала им, вашей же земли не тронут. Да и много ли вам нужно земли, ведь вы уже одной ногой стоите в могиле?

— Го, го, го! Верно! Три аршина хватит, — раздалось из задних рядов.

Сход затянулся дотемна. Казаки устали.

— Голосовать, — все чаще раздавались голоса.

Учитывая настроение фронтовиков и бедняцко-середняцкой части сторонники Семенова не рискнули поставить вопрос о присоединении к Семенову и, в расчете привлечь на свою сторону колеблющихся середняков, с их помощью провалить предложение большевиков, внесли предложение о «нейтралитете», т. е. ни за Семенова, ни за Советы. Но несмотря даже на эту уловку, предложение о поддержке Советов и борьбе против Семенова получило большинство голосов.

На другой день на вторичное собрание не пришел станичный атаман. Тогда большевики провели резолюцию о ликвидации станичного управления и об организации Советской власти. Семеновские отряды уже появились в соседней Быркинской станице и не сегодня-завтра могли быть в Зорголе. Учитывая это, создали военно-революционный штаб, наделив его всей полнотой власти.

Начальником штаба избрали меня. Почти единогласно собрание голосовало за организацию отряда, но когда началась запись добровольцев, то записалось около 30 человек. Некоторые казаки уклонялись от вступления в отряд по различным предлогами. Командиром отряда, по моему предложению, был избран учитель П. Г. Пешков.

Многие казаки, записавшиеся в отряд, являлись бедняками и не имели своих лошадей. Где их взять? Тогда добровольцы сами выдвинули вопрос о реквизиции лошадей и седел у богачей.

— В чем дело? — горячился бедняк Губин. — У одного Моти Бакшеева хватит коней на весь отряд.

— А у Николая Перфильевича? А у братьев Пешковых? — подхватили другие, — на целый полк хватит!

Предложение было принято. Тут же послали богатеям приказ ревштаба о выдаче для отряда хороших лошадей.

Кулаки рассвирепели. Не желая выполнять приказ, они прибегали к разным уловкам. Угоняли коней подальше в степь и говорили, что не могли их найти. Тогда красногвардейцы сами пригоняли со степи хороших лошадей.

Николай Парфильевич Бакшеев, матерый зоргольский кулак, вечером вернулся домой злой, но довольный, что далеко загнал своих лошадей в степь, теперь большевики не найдут их там. Но дома его ждала другая неприятность: жена передала ему повестку из ревштаба с предложением немедленно внести на организацию красногвардейского отряда контрибуцию в сумме 150 рублей. С ожесточением порвав повестку, он приказал жене достать все деньги из сундука.

— Зачем же тебе все? Ведь они просят только 150 рублей.

— Дура! Ни копейки не дам, а спрятать надо подальше, если с обыском придут. Никаких денег нет у нас, слышишь?

Спрятав деньги на чердаке, он слез оттуда озлобленный и пыльный, протирая свои больные трахомой глаза.

Бакшеева вместе с другими кулаками, не внесшими контрибуцию, вызвали в ревштаб и арестовали. Но контрибуция была небольшая, и все внесли деньги, за исключением упрямого Бакшеева. На другой день его отправили под конвоем в Нерчинско-заводской уездный Совет. Жена перепугалась за мужа и с плачем принесла в ревштаб 150 рублей. Бакшеева вернули с дороги и освободили. От всего этого обстановка крайне обострилась. Богатеи распускали разные небылицы о большевиках и о скором приходе атамана Семенова. Но выступить против нас открыто не решались, зато постановили учинить расправу с руководителями отряда. Как- то, проснувшись ночью, я услышал возле дома подозрительный шум. Лаяли собаки. Наскоро одевшись, с револьвером в руке, я осторожно вышел во двор. У забора увидел двух человек. Приготовился стрелять и спросил: «Кто тут?» — «Это мы!»— услышал я. Узнал бойцов из нашего отряда. Они рассказали, что случайно узнали, как богачи поили вином и подговаривали одного хулигана ночью из-за угла убить меня, и поэтому решили организовать тайную охрану моего дома, чтобы предупредить покушение.

Отряд испытывал острый недостаток оружия. Боевых трехлинейных винтовок имелось три, случайно вывезенных с фронта в разобранном виде, да пяток винтовок, конфискованных на таможенном посту. Патронов к ним тоже было мало. Остальные бойцы вооружались старыми берданами, взятыми из станичного цейхгауза.

На общем собрании было решено послать письма в соседние поселки с призывом включиться в борьбу против атамана Семенова. В поселки Буринский и Средне-Борзинский я поехал сам и провел там собрание. В Буринском сразу же записалось несколько человек во главе с бывшим вахмистром 6-й сотни 2-го Читинского полка Губиным, с которым мы вместе провели всю войну 1914–1917 годов на Кавказском фронте.

В начале мая мы узнали, что отряд семеновцев появился в соседней Донинской станице. Решили перехватить инициативу и не дать семеновцам провести мобилизацию в станицах Донинской и Быркинской. Наш небольшой отряд выступил из Зоргола под плач провожавших матерей и жен. Так было положено начало славному походу Зоргольского красногвардейского отряда.

Прямой связи с Читой у нас не было. Мы не знали положения на семеновском фронте и не имели из Читы указаний и никаких оперативных задач. Но мы знали, что атаман Семенов — враг Советской власти, значит, надо его бить.

Вскоре нас догнали и влились в наш отряд человек 20 из Ново-Цурухайтуя во главе с фронтовиком Абрамом Федоровым и бывшим гимназистом А. Л. Пинигиным. Многие из них были вооружены трехлинейными винтовками, конфискованными на таможенной заставе. Настроение у нас поднялось. Значит, мы не одни!

На другое утро отряд прибыл в станицу Быркинскую. Здесь нас встретили радостно.

В Бырке наш отряд значительно пополнился. Кроме того, к нам прибывали небольшими группами и в одиночку казаки из других поселков.

Перед нами встал вопрос о снабжении отряда. До сих пор бойцы в основном питались еще продуктами, захваченными из дома, теперь же надо было думать о регулярном снабжении в походной обстановке около двухсот человек. Денег у нас не было. Ревкомам, организованным на местах, было поручено собирать продукты, в первую очередь от купцов, кулаков и зажиточных казаков.

В Бырке наш Зоргольский отряд получил первое боевое крещение. В начале мая Семеновский отряд Беломестнова повел наступление на Бырку. Мы быстро заняли боевую позицию по гребню горы. Наскоро вырыли окопы и приготовились к обороне. Подпустив противника шагов на 200, мы открыли огонь и сбили двух семеновцев. Артиллерия белых обстреливала село. Снаряды перелетали через наши окопы и рвались в селе.

Часть семеновцев пошла в обход нашего правого фланга. Учитывая превосходство белых в численности и вооружении, мы решили отвести отряд в село Талман-Борзю, а оттуда через Нижний Калгукан пойти на Доно, чтобы ударить по семеновцам с тыла.

В Доно мы встретились с конным отрядом. Сначала думали, что это семеновцы, и приготовились к бою. Каково же было наше удивление и радость, когда мы узнали, что это Газимурский отряд!

Отряд организовался в Газимурском заводе из казаков, живших по реке Газимуру. Командиром был избран Кожевников, бывший вахмистр, а потом выборочный командир 1-го Верхнеудинского полка, с которым мы встречались в Верхнеудинске в январе 1918 года. Нечего и говорить, как поднялось настроение обоих отрядов от этой встречи. Вскоре мы встретились с еще одним отрядом, организованным в Копуни Прокопом Атавиным.

На совместном совещании решили: в один отряд пока не объединяться, но действовать согласованно: держать направление к железной дороге, на станцию Мациевская и Даурия, чтобы отрезать от Маньчжурии семеновские части, действующие около Оловянной, и в то же время парализовать влияние Семенова в станицах Дуроевской и Цаганолуевской. Это были скотоводческие станицы с зажиточным населением, и Семенов рассчитывал здесь на широкую поддержку. Но его расчеты не оправдались. Хотя кулацкая часть казачества и поддерживала его, казаки-середняки, в особенности бывшие фронтовики, шли к нам.

Вскоре к нам прибыл отряд в несколько десятков человек, организованный из рабочих Нерчинского завода.

Узнав о нашем приближении, семеновский отряд ушел в направлении станицы Манкечурской, а мы двинулись к железной дороге. Наш путь проходил по крутым безлесым сопкам, покрытым сочной зеленой травой. Но здесь можно было проехать десятки верст и не найти воды. Не было ни родников, ни колодцев. Лишь изредка попадались небольшие озерки с соленой водой, совершенно негодной для питья. Даже лошади, изнывавшие от жажды, недовольно фыркали, отведав этой воды. Не только ненависть к врагу, но и жажда гнали нас вперед к железной дороге.

К июлю 1918 года Зоргольский отряд вырос до 700–800 человек. Так же росли — и другие отряды.

Организация красногвардейских отрядов проходила в условиях острой классовой борьбы. Большевикам приходилось преодолевать упорное, скрытое, а порой и открытое сопротивление деревенских кулаков, купцов и попов. В Красную гвардию шли главным образом бедняки, не имевшие лошадей, шашек, седел. Все это приходилось брать у богачей. У них же приходилось брать и деньги, необходимые на мелкие расходы по организации отрядов. Продовольственное снабжение отрядов также ложилось главным образом на зажиточных. Все это создавало дополнительные причины классовой вражды и расслоения деревни.

Очень сложным делом было вооружение отрядов. Лишь в конце мая или начале июня берданы удалось заменить трехлинейными винтовками, полученными из Читы. Интересно, что эти винтовки были изготовлены в Америке по заказу правительства Керенского и по дороге перехвачены большевиками в Чите и Иркутске.

Даурский фронт

В апреле 1918 года на Даурском фронте было затишье, если не считать мелких столкновений разведочных групп и мобилизованных семеновских отрядов. Красные сосредоточивались на станции Андриановка, а семеновцы — в Оловянной. Обе стороны накапливали силы для наступления.

В Андриановку прибывали отряды Красной гвардии из Сибири. Тут были красногвардейцы из Омска, Кургана, Новониколаевска, Томска, Канока, Красноярска, Ачинска, Черемхова. В начале мая прибыл 1-й Дальневосточный социалистический отряд, сформированный из рабочих Владивостока, Хабаровска, Благовещенска, Свободного, — в 1000 человек, с артиллерией.

Кроме того, непрерывно приходили отряды, сформированные из рабочих Читы, Арбагарских и Черновских копей и других мест Забайкалья.

Точных сведений о численности советских войск, поступивших под командование Лазо, не сохранилось. Но бывший тогда председателем Забайкальского Военно-Революционного штаба Д. Шилов, имевший самое близкое отношение к штабу фронта, в сборнике «Как мы боролись за власть Советов в Иркутской губернии» (Иркутск, 1957 г., с. 296) определяет общую численность советских войск в 13 тысяч бойцов, из них свыше 6 тысяч — кавалерии при 30 орудиях. Сюда входили:

Отряды рабочей Красной гвардии до 3500 штыков и сабель. В том числе: Забайкальские—800 штыков; Сибирские—1700 штыков и сабель; Дальневосточные — 1000 штыков.

— Забайкальские крестьянские отряды (1-й пехотный полк Журавлева, Нерчинские и Акинский отряды) — до 2000 штыков.

— Забайкальские казачьи отряды — до 5500 сабель, в том числе: 1-й и 2-й Аргунские полки — 1700 сабель, 1-й Забайкальский революционный кавалерийский полк — 800 сабель, Копзоргаз — 3000 сабель.

— Интернационалисты (из бывших военнопленных) — 900 штыков.

— Отряд китайских добровольцев — 400 штыков.

— Отряд анархистов Каландаришвили — 400 штыков.

— Бронепоезда и артиллерийские части — 500 человек.

Но это была еще слабо организованная, плохо обученная военному делу масса людей, горящих революционным гневом к врагу. Перед Лазо стояла трудная задача — создать боеспособные воинские части, сплотить и направить на выполнение поставленных задач. Обычным для того времени недостатком были выборность командиров и их слабая воинская подготовка.

Душой армии были, несомненно, партийные и непартийные большевики. Большевиков, имеющих партийные билеты, было очень мало. Сам комфронтом Лазо тогда формально еще не был коммунистом. Незаурядный организатор и агитатор-массовик, Лазо сумел при широкой помощи большевиков организовать и повести полки на бой с хорошо вооруженной белой армией Семенова, имевшей опытные офицерские кадры.

Семенов в это время располагал армией примерно в 9 тысяч человек. Он имел перед Лазо значительные позиционные преимущества. Ближайший тыл семеновцев имел хорошее прикрытие в виде большой реки Онон, командными высотами. Силы Семенова были расположены более компактно, что давало ему большие возможности для маневрирования. Семенов имел хорошую базу на станции Маньчжурия для снабжения продовольствием и боеприпасами и удобную коммуникацию — железную дорогу.

Силы Лазо оказались растянуты по фронту. На главном железнодорожном направлении сосредоточивались основные части Красной гвардии.

Телефонной связи со штабом по фронту не было, телеграфная связь осуществлялась через Сретенск и Читу. Фронт не отличался стабильностью.

Обе стороны спешили закончить формирование и взять инициативу в свои руки.

1-й Дальневосточный социалистический отряд

Во Владивостоке готовились справлять традиционную пасху.

Рабочим было не до праздника. Чуть не каждый день — митинги, собрания. Политическая жизнь била ключом. Развертывались грозные события. 5 апреля 1918 года японцы ввели в бухту Золотой Рог крейсер «Ивами», а за ним не отстали и англичане на крейсере «Суффольк». Эсеры и меньшевики подготовляли контрреволюционный переворот.

И все же Владивостокский Совет горячо откликнулся на призыв Забайкальского исполкома и решил послать против атамана Семенова отряд Красной гвардии.

27 апреля собрали красногвардейцев и объявили о выступлении в Забайкалье. Командиром отряда был назначен В. А. Бородавкин, комиссаром — М. И. Губельман. После коротких сборов красногвардейцы попрощались с семьями. Женщины по обыкновению плакали: «Куда? Зачем так далеко? Почему тебя, а не другого?»

Красногвардеец Жамков твердо ответил жене: «Раз надо защищать революцию, значит, надо идти. Посылает Совет, а там свои, большевики». Напутствовал отъезжавших председатель Совета Суханов. Все рабочие знали его и верили ему. Погрузились в вагоны. Ехали долго, с остановками.

Наконец и станция Андриановка. Впереди фронт, белые. Командир Лазо горячо встретил Бородавкина и Губельмана.

— Обстановка трудная, — говорил, слегка картавя, Лазо, — наши красногвардейские части вследствие неудач на фронте настроены неважно. Часть из них находится под влиянием своих командиров-анархистов. Подразвинтились ребята. От вашего отряда жду хорошего примера, чтобы переломить настроение наших частей. С вашей помощью я надеюсь постепенно установить твердую дисциплину. Приходите завтра за получением боевой задачи. Время терять нельзя.

Справился о настроении отряда, численности, вооружении.

— Настроение у моих ребят хорошее. Рвутся в бой. Правда, военной подготовки мало, но революционного энтузиазма — хоть отбавляй, — отвечал Бородавкин, стараясь держаться по-военному.

— И на дисциплину пожаловаться нельзя, — дополнил его Губельман.

— Ну посмотрим, проверим на деле, — сказал Лазо, отпуская командира и комиссара Владивостокского красногвардейского отряда.

— Вот тебе и командующий фронтом. Я представлял себе его другим.

— Да, это не старый военный спец.

Так рассуждали между собой Бородавкин и Губельман, возвращаясь от Лазо.

Действительно, молодой и скромный Лазо в серой солдатской шинели и смятой фуражке не производил впечатления грозного боевого командира.

— Знает ли он военное дело? — усомнился Бородавкин. — Очень уж молод. А руководить фронтом — не шутка…

— А ты-то знаешь? — перебил его Губельман. — Тоже только в кузнице воевал. Однако доверили тебе большой отряд. Таки и он, Центросибирь, партия знают, кого посылают. Главное — что свой.

— Да, чувствуется, что этот не продаст, — подтвердил Бородавкин.

В это же время на фронт прибыли отряды Красной гвардии из Омска, Черемховских копей, Иркутска, Хабаровска и Благовещенска.

Хабаровцы и благовещенцы слились с владивостокцами и образовали единый 1-й Дальневосточный социалистический отряд численностью свыше 1000 штыков с достаточным количеством пулеметов, при 14 орудиях и 250 человек кавалерии.

Весна в 1918 году была холодная, и даже в мае ночью замерзала вода. Красногвардейцы спали кто в вагонах, кто на улицах, у костров.

Получив боевое задание, 1-й Дальневосточный социалистический отряд холодной и ясной ночью выступил со станции Булак по направлению к Оловянной. В его задачу входило вести наступление вдоль железной дороги.

Лазо уехал на броневике вперед.

Артиллерия отряда ушла на позицию вперед без прикрытия. Бородавкин заметался, торопя пехоту. Хотел сам поехать на машине, но шофер не спустил вечером воду из радиатора и разморозил его. Вдруг раздался орудийный выстрел, и невдалеке разорвался снаряд. Оказывается, белые также повели встречное наступление.

В тылу послышалась пулеметная стрельба. В чем дело? Что такое? Положение нашего командира было незавидное: артиллерия впереди, на позиции, пехота в пути, а командир… на станции. Через головы, сверля воздух, проносятся неприятельские снаряды. Связь с другими частями потеряна. Стрельба усиливается. Бородавкин побежал догонять пехоту.

Впереди полз бронепоезд. Чей? Свой или нет? В это время снаряд разворотил путь. С бронепоезда выскочили люди, среди них Лазо. Бородавкин узнал его по голосу и подошел.

— Как видишь, противник опередил нас и сам повел наступление, — спокойно сказал Лазо, — по- видимому, мы окружены. Но у противника недостаточно сил, чтобы сжать и раздавить нас, если у нас не будет паники.

Разговор прервал разорвавшийся снаряд. Лазо бросился на бронепоезд и приказал продвинуться вперед, по направлению к противнику.

Бородавкин побежал искать пехоту. Начальник пехоты Канторович, получив направление, повел пехоту вперед и потерял связь с артиллерией, с соседними частями и даже со своим командованием. Сразу сказалось незнание элементарных правил войны о поддержании постоянной связи. Рвались снаряды, в тылу бил чей-то пулемет. Со стороны противника к станции тихо прополз бронепоезд. Создалась путаная, непонятная обстановка. Слышались тревожные вопросы красногвардейцев:

— Куда идем?

— Где наш командир?

Но ответить никто не мог. Настроение падало. Начинался ропот.

Начальник пехоты Канторович не мог толком объяснить происходившее вокруг, не знал, где Бородавкин, и чувствовал свою вину в потере связи.

Вскоре небо на востоке чуть посветлело. Красногвардейцы решили идти назад, к станции. Скоро встретили Бородавкина. С левого фланга наседал противник. Стало светло, и на горах показались цепи противника. Не успели красногвардейцы принять боевой порядок, как слева от станции показалась кавалерия противника.

Что делать? Налетит — перекрошит. В этот момент красногвардейцы увидели на платформе трехдюймовое орудие. Быстро стащили и установили его, нашли снаряды, зарядили. Кавалерия уже ясно видна, начинала развертываться в лавину.

— По кавалерии! Прямой наводкой, огонь! — скомандовал Бородавкин.

Без прицельного прибора три снаряда не попали в цель, но четвертый и последующие легли хорошо. Белая конница смешалась и повернула обратно. На участках 1-й и 2-й красногвардейских рот слышались ружейная стрельба и крики «ура!».

Бородавкин бросился туда, взбежал на ближайшую горку. Сердце заколотилось от увиденного: на плечах отступавшего врага — красногвардейские роты. Слишком резка была перемена. Всего какой- нибудь час тому назад Бородавкин беспомощно искал свои части и не знал, что делать в окружении врага. Сейчас же от чувства беспомощности и угнетенности не осталось и следа.

— Вперед! — заорал Бородавкин во все горло бежавшим с ним красногвардейцам и бросился вслед за ними.

Спускаясь с сопки, он заметил группу красногвардейцев, столпившихся у пушки.

— В чем дело? Чья пушка?

В ответ радостно послышалось:

— Белых, товарищ командир!

— Вишь, как приперло их, не успели и постромки отстегнуть, обрубили, пленных оставили.

Два человека в солдатской одежде из японского сукна стояли, окруженные красногвардейцами. Молча, по-волчьи озирались кругом. На плечах были защитного цвета погоны и на них буквы ОМО.

— Ах, сволочи, значит, вы и расстреливали станцию! Ну мы с вами еще поговорим! — вскипел было Бородавкин и бросился догонять цепи.

Лазо оказался прав. Белым не удалось раздавить красногвардейцев, и они отступали к Оловянной. Но победа досталась нелегко. Оказались разбитыми несколько штабных вагонов. Были убитые и раненые.

Первое боевое крещение отряда выявило недостатки в рядах красногвардейцев: слабую военную подготовку комсостава, низкую дисциплину, разговоры о предательстве.

— Надо посмотреть, не орудует ли здесь классовый враг, — говорил комиссар Губельман.

Больше всего разговоров о предательстве было во 2-й роте. Собрали митинг, на котором Бородавкин резко поставил вопрос:

— Кто говорил о предательстве командира?

Красногвардейцы молчали, потупив глаза.

— Сами выбрали, а теперь не доверяете. Нате, стреляйте! — Бородавкин дернул воротник гимнастерки, распахивая грудь.

— Не знаю, кто первый заговорил о предательстве, — сказал рабочий, — а поискать надо. Но вина здесь и твоя, и наша. Твоя, что оставил нас ночью без связи, а наша — что допустили такую бузу. Мы тебя знаем и верим, а ты покрепче бери нас в работу. По-военному, как на войне. Правильно я говорю?

— Верно! Правильно! — послышалось со всех сторон. — Грей нас, Володька! А зачинщика мы найдем.

И действительно, не прошло и дня, как выяснилось, что по дороге, на одной из станций, под видом деповского рабочего к отряду примкнул один человек. А ночью он и пускал разговоры о предательстве командира.

Провокатора расстреляли. Оказалось, что не только в отряде, но и в штабе, и на станции белые имели своих агентов.

Один из работников штаба Лазо сообщал белым верные сведения о наших частях. Он же, зная о концентрации белых на нашем левом фланге, сообщал в штаб, что они якобы готовят наступление на правый фланг.

Дежурный по станции Булак сознательно забил все пути вагонами, чтобы задержать переброску частей к фронту.

Полезные, но тяжелые уроки были учтены.

Планом, разработанным Лазо, предусматривался захват Оловянной и уничтожение противника на переправе через Онон. Но для нанесения главного удара надо было очистить от белых промежуточные станции Бурятская, Могойтуй и Ага. Утром 12 мая наши части сильным ударом выбили белых из Бурятской и заняли Могойтуй. Семенов решил задержать продвижение красных под Могойтуем и направил туда большой отряд.

Ход боев за Могойтуй и Агу виден из сводки Лазо: «12 мая 1918 года в б часов утра завязался бой с семеновцами. Неприятель подошел к станции и начал обстрел наших войск, прибывших для операции против врага. Наши части перешли в наступление, под меткими первыми ударами нашей артиллерии артиллерия противника замолчала. Было подбито нами и брошено противником одно орудие. Наша пехота наступала цепями широким фронтом, на флангах казаки Аргунского полка. Вскоре одна рота неприятеля попала под перекрестный огонь пехоты, кавалерии и бежала, оставив одного убитого нами. Войска преследовал и бегущего противника, не оказавшего никакого сопротивления, на протяжении 23 верст до станции Ага. В 6 часов вечера наши войска подошли к Аге. Наш бронированный поезд с артиллерией и пулеметами ворвался на станцию, и произошел непродолжительный, последний бой. Противник в панике бежал. Станция Ага закреплена нами. Силы неприятеля определяются в три орудия, до тысячи пехоты и кавалерии со многими пулеметами. Наши потери ничтожны. Убит один казак, несколько ранены. Потери противника выяснить не удалось. Пока найдено 200 трупов. Наши войска вели себя великолепно. Сотни вновь сформированного Аргунского полка принимали горячее участие в разведке. Перед боем и в самом бою проявили большую устойчивость и оказали незаменимую помощь нашим войскам. Пленных и раненых семеновцев нет. Захвачены на станции Ага запасы овса, сена, мяса и оружия. 13 мая наши части преследуют неприятеля, который отошел к Булаку. На других участках Забайкальского фронта без перемен. Прифронтовое казачество поднялось на защиту Советской власти и спешно мобилизует новые силы.

Командующий Лазо»[8].

Таким образом, Семенов не только не задержал красногвардейцев под Могойтуем, но и потерял Агу. Бои за Могойтуй и Агу являлись пробой сил. Но они имели большое значение для подъема и укрепления морального состояния советских войск и явились залогом дальнейшего успеха.

Предстояла схватка главных сил в Оловянной.

Бой за Оловянную

Из-за отсутствия достоверных данных у нас нет возможности дать подробную картину боя за Оловянную. Приведем только краткое описание участника этого боя М. И. Губельмана:

«…Бойцы молодой Красной Армии, матросы и красногвардейцы, начав утром 17 мая бой, в 2 часа ночи ворвались на станцию Оловянная. Семеновцы в панике бежали на другой берег реки Онона, понеся большие потери убитыми и ранеными. В этом бою советские войска захватили много оружия патронов, провианта, фуража, лошадей и разного снаряжения»[9].

Военный историк С. Н. Шишкин в своей книге «Гражданская война на Дальнем Востоке» пишет: «После поражения под Ага Семенов пытался стянуть все свои отряды в район станции Оловянная, чтобы здесь организовать сопротивление. Но быстрым продвижением вперед и одновременным ударом по центру и флангам противника войска Даурского фронта нанесли семеновцам новое поражение и отбросили их за реку Онон. Утром 18 мая Дальневосточный социалистический отряд овладел станцией Оловянная, где захватил много оружия, боеприпасов и снаряжения, оставленных неприятелем при спешном отступлении». (с. 24).

Разумеется, победа под Оловянной красным досталась нелегко. Семеновцы оказали упорное сопротивление и все-таки были сломлены.

Но, выполнив первую часть плана, т. е. захватив Оловянную, советские войска не смогли уничтожить живую силу противника. Основным силам семеновцев удалось переправиться через Онон.

Как же это случилось?

Ответ на этот вопрос мы находим в воспоминаниях участника этого боя А. Г. Плисова, где сказано: «Наши части, наступавшие по сторонам железной дороги, подошли к реке Онон неодновременно. К тому же наша артиллерия сумела потопить только один паром; два других парома (один выше, другой ниже станции Оловянная) оставались в руках противника, что и дало белым возможность переправиться через реку»[10].

Очевидно, при составлении плана штабом Лазо были допущены просчеты или при его выполнении помешали какие-то непредвиденные обстоятельства. А тот факт, что два парома не были разбиты, говорит о плохой разведке красных.

Отступив за Онон, семеновцы решили закрепиться на правом берегу реки. Командные высоты правого берега и широкая водная преграда в виде реки Онон при отсутствии мостов и средств переправы давали противнику большие позиционные преимущества. Перед Лазо стояла трудная задача: форсировать реку под огнем противника.

Учитывая боевое настроение красногвардейцев, Лазо решил сочетать смелый лобовой удар с глубоким обходным движением в тыл противника. Операция была очень рискованная. Предстояло основные силы Красной гвардии перевести по разрушенному железнодорожному мосту и переправить на нескольких небольших лодках под сильным перекрестным ружейным и пулеметным огнем белых.

Семеновцы за Ононом сосредоточили свои главные силы: пехоту, кавалерию, артиллерию и бронепоезд. Очевидно, чувствуя себя в полной безопасности, они успокоились и допустили потерю бдительности, что обошлось им очень дорого.

Задача — первым перейти через мост и захватить плацдарм на правом берегу — была поручена лучшему Дальневосточному социалистическому отряду. Лазо вызвал несколько матросов Амурской речной флотилии, осмотрел с ними взорванный мост и установил, что с большим трудом, но по одному человеку перебраться все-таки можно. На мосту установить пулеметы; ночью тихо перейти мост, снять сторожевую заставу, захватить плацдарм для дальнейшего накопления сил.

В ночь на 28 мая 1918 года добровольцы из матросов начали осторожно карабкаться по фермам моста.

Один из участников этой операции в своих воспоминаниях застенографированных на собрании Дальневосточного землячества участников гражданской войны при Центральном Доме Красной Армии, так рассказывает об этом: «Отдан приказ командиру пехоты товарищу Канторовичу повести наступление через взорванный мост. Ночь. Одиночными вылазками повели наступление. Каждый чувствует, что здесь все зависит от его осторожности. Каждый понимает, что малейший стук, который услышит противник, будет служить сигналом ему, что мы наступаем, а это вызовет лишние жертвы с нашей стороны. Каждый красногвардеец стремился к выполнению задачи. Достаточно привести такой факт: при вылазке на мост не оказалось начальника части вылазки, тогда рядовой боец отряда товарищ Котов, рабочий Дальзавода, берет инициативу руководства в свои руки и проводит эту операцию. Напряженность, внимательность, ловкость, преданность — вот что требовалось от нас. Получил донесение, что на мосту уже приличное количество. Сигнал. Артиллерия открывает ураганный огонь, пулеметы заработали, винтовки застреляли, и громкое „ура!“ раздалось у самых ушей неприятеля. Неприятель сбит с позиции, наши бьют убегающего врага»[11].

Конечно, сбить семеновцев с позиции было не так просто. Бой был упорный. Успех можно объяснить только тем, что враг был застигнут врасплох и что разложение, царившее в его частях, сильно понизило его боеспособность.

Большую роль в разгроме врага на Ононе сыграл 1-й Аргунский полк под командой З. Метелицы, которому было поручено зайти и ударить в тыл семеновцам. Вечером 27 мая полк, состоящий в основном из опытных казаков-фронтовиков, вплавь переправился через Онон в 15 километрах ниже Оловянной. Оружие и боеприпасы перевезли на самодельном пароме. Зайдя в тыл, полк выпустил сигнальную ракету. Началось общее наступление.

Аналогичную картину рисует в своем донесении и начальник штаба Забайкальского фронта Голиков: «Оловяннинский район. Подробности наступления 26, 28 мая. Части, расположенные у Оловянной, согласно ранее разработанному плану, ночью 27 мая повели фланговое обходное наступление на высоту, занимаемую противником, на противоположном берегу Онона. Одновременно был открыт ураганный артиллерийский огонь по позиции противника. После артиллерийской подготовки, вызвавшей панику неприятеля, резервы под прикрытием артиллерии двинулись к разрушенному железнодорожному мосту через реку Онон в наступление. Переправа эта представляет редкий случай в истории войны. Пехота под обстрелом неприятеля по одному человеку пробиралась по разрушенному мосту на глазах неприятеля. Только беззаветной преданностью делу революции можно объяснить самоотверженность наступающих частей. Это наступление окончательно деморализовало войска противника, повергло их в паническое бегство. Бегущие бросали оружие, патроны и консервы. Появилось много перебежчиков, принудительно мобилизованных казаков. По нашим расчетам, привести в боевой порядок войска, участвовавшие в бою около Оловянной, Семенову не удалось. В тылу Семенова идут сражения между станицами и семеновцами. Насильно мобилизованные казаки после последних поражений семеновских войск, несомненно, отложатся от Семенова.

Нач. штаба Заб. фронта Голиков»[12].

Действительно, в тылу и на флангах у Семенова было неблагополучно. П. А. Аносов в своих воспоминаниях (сборник «Партизаны», Чита, 1929, с. 56) пишет, что штаб 4-го района красных находился в Иле на реке Онон. Отряд состоял из рабочих Читы, Черновских копей и крестьян Усть-Илинской волости. Когда к ним на подкрепление подошли Омский интернациональный отряд и Ачинский отряд Красной гвардии, в мае они перешли в наступление и заняли Дулдургу, Усть-Илю, Могойтуй и Акту. Значит, прогнали банду генерала Шильникова и очистили почти весь район по реке Онон.

Особенно плохо обстояло дело у Семенова на правом фланге. Его попытки мобилизовать казаков 3-го и 4-го военных отделов потерпела полный крах. Отряд сотника Беломестнова, столкнувшись в поселке Шаракан Донинской станицы с красным Копунским отрядом, был вынужден отойти к железной дороге. В деревне Мулино копунцы разгромили семеновский отряд и захватили обоз, пулеметы, грузовую автомашину и лошадей.

В Мулино произошло объединение Копунского, Зоргольского и Газимурского отрядов.

Нерчинским красногвардейским отрядом совместно с Газимурским в селе Ключевском был истреблен семеновский отряд. Из 300 человек удалось спастись бегством только 16.

Разгром семеновцев на Ононе и Оловянной показал способность советского командования к проведению больших операций в сложных условиях, при явных преимуществах противника. Необходимо также учесть, что советские войска не имели возможности как следует отмобилизоваться и организационно оформиться в правильные боевые соединения. Они еще представляли собой разнородные по составу и численности отдельные отряды, в которых порою еще проявлялся дух «партизанщины» и анархизма.

С другой стороны, бой на Ононе показал, что противник оказался неспособным использовать свои преимущества. Наличие массы перебежчиков говорило о серьезном разложении в семеновских частях.

Разгром семеновцев на Ононе, по сути, предрешил бесславный конец семеновского выступления на данном этапе. После этого семеновцы быстро покатились к границе, не оказывая серьезного сопротивления.

2 июня советские войска почти без боя заняли станцию Бырка. Тогда Семенов пытался задержать красногвардейцев на станции Борзя. Подтянув силы, Лазо комбинированным ударом 9 июня выбил противника из Борзи, и семеновцы покатились дальше. На Борзе нами были захвачены большие запасы продовольствия и фуража[13].

В то же время Копзоргаз с боем занял с. Соктуй (Милозан). Противник на этом участке отступил к Маньчжурии. Занятие Борзи сильно сужало территорию, занятую Семеновым, и давало возможность более тесной связи штаба Лазо с частями по фронту, в частности, с Копзоргазом.

Следующей за Борзей была станция Даурия. Учитывая наличие в Даурии военных казарм, Лазо ожидал встретить там упорное сопротивление противника. После тщательной подготовки наши войска 19 июня с боем взяли Даурию и, энергично преследуя врага, с ходу заняли станцию Шарасун и разъезд 84-й.

На станцию Шарасун к Лазо прибыла делегация китайского командования и просила не нарушать границу и, со своей стороны, обещала не пускать Семенова в Китай, а при самовольном переходе — разоружать. Китайцы сообщили, что ими занят железнодорожный разъезд 86-й, расположенный у самой границы на русской территории, чтобы не пустить Семенова за границу.

Лазо понимал, что задержать семеновцев на границе или разоружить их при переходе на китайскую территорию китайцы не могут; это зависит не от них, а от японцев, хозяйничавших тогда в Маньчжурии. Но делать было нечего, приходилось соблюдать дипломатическую вежливость.

Кулаки, попы и белогвардейцы активно помогали Семенову. Они вели агитацию в деревне против молодых и неокрепших Советов; скрыто, а иногда и явно, тормозили мобилизацию в советскую армию, подсыпали битое стекло в муку, из которой выпекался хлеб для фронта. А 19 июня в Чите белогвардейцы пытались выступить против Советов и вызвали беспорядки. Быстро принятыми мерами мятеж удалось ликвидировать в зародыше.

Бои за Мациевскую

В конце июня советские войска пытались овладеть станцией Мациевская, но после упорного боя отступили в Шарасун. Семенов укрепился в Мациевской и готовился взять реванш за поражение в Борзе и Даурии.

Начальник штаба Русские в телеграмме от 15 июля сообщал: «13 июля рано утром Семенов начал наступление из Мациевской на станцию Даурия. В первый день все его силы были брошены на наш левый фланг, который не дрогнул от натиска противника. На другой день бой продолжался с такой же ожесточенностью, но все главные силы на сей раз противником были брошены на наш правый фланг. Несмотря на ураганный огонь наступающего противника, наши войска проявили большую стойкость и непоколебимость. Сегодня начал в сильной степени ослабевать наступательный пыл противника, оказалось, что вчера Семенов наступал с пьяными людьми. Он понес от нашего меткого огня и контратак сильные потери. Пулеметы работали, допустив к себе близко наступающие цепи. На нашей стороне за эти дни шесть убитых, несколько десятков раненых. Одна наша правофланговая батарея сегодня подбила два семеновских броневика, а остальные два заставляла держаться за разъездом 84-м. Пленные семеновцы передают, что Семенов перед наступлением отдал приказ во что бы то ни стало взять Даурию и развивать дальше наступление. Его наступательное движение было остановлено в первый день, инициатива перешла в наши руки. Семенов, воодушевляя свои банды чехословацкой помощью, рассказывал, что чехословаки уже заняли Читу и в скором подоспеют на помощь. Семенов со своим штабом сидит в Мациевской.

Нач. штаба Заб. фронта Русскис»[14].

Сильнейший дождь вынудил стороны прекратить сражение, а на другой день, т. е. 14 июля, советские войска перешли в наступление и вновь оттеснили противника за Шарасун[15]. Используя большой уклон от 84-го разъезда к Мациевской, Лазо направил туда минированную, груженную балластом платформу. Платформа вдребезги разбила броневик и навела на семеновцев панику. Было убито шесть человек, в том числе японский офицер[16].

19 июля, после двухдневного боя, противник отступил из станции Мациевская к разъезду 85-му и начал укрепляться на горе Тавын-Тологой[17].

Семеновцы отчаянно сопротивлялись и бросались с одного фланга на другой. Красная кавалерия сковывала их маневры. Кольцо вокруг врага сжималось теснее. Его попытки прорвать окружение на флангах терпели крах. Русские в бюллетене от 16 июля сообщал: «Семенов оказался не в силах вести наступление. Наши части оттесняют его дальше и дальше за разъезд 85-й. Сегодня в Абагайтуе Зоргольский отряд отбил у Семенова орудие. Семеновцы отступили. В Абагайтуй прибыла китайская делегация и заявила, что китайцы во время наступления семеновцев усилили свой пост и разъезды, которые не пускают семеновцев на китайскую территорию и в Маньчжурию. Этим можно объяснить ожесточенный характер наступления семеновцев вдоль линии железной дороги — стараются во что бы то ни стало выйти из этого положения, в каком очутились они. Советские войска твердо сдерживают наступление врага и прилагают силы и умение держать врага в своих железных руках…»[18].

Переговоры с китайской делегацией в Абагайтуе пришлось вести мне. Китайцы старались заверить нас, что они не пустят Семенова в Китай, и чувствовалось, что они действительно не любят Семенова и хотят установить с нами хорошие отношения, но кто-то мешает этому. И этим «кем-то», несомненно, были японцы. Китайцы настаивали, чтобы мы, преследуя семеновцев, не переходили границу, и обещали разоружить их, если они перейдут на китайскую территорию. Мы обещали не переходить границу.

Тавын-Тологой

Высоки крутолобые, безлесые сопки Забайкалья, покрытые крепкой сине-зеленой травой — острецом. Если смотреть на них сверху, то они кажутся в беспорядке застывшими волнами необъятного зеленого моря. Однообразие зеленого цвета не нарушается ни черными или желтыми прямоугольниками пашен (в этой части Забайкалья раньше не сеяли хлеб), ни серыми громадами скал и утесов. Лишь кое-где торчат из травы камни.

Привольно степным забайкальским коням пастись на свободе и выбирать любую травку, но, наевшись крепкого остреца, им негде утолить жажду: вода здесь — большая редкость. Можно объехать десятки километров и не найти ни родника, ни озерка, ни дождевой лужи.

Целыми днями мы. ездили в районе железной дороги Даурия — Маньчжурия в поисках воды. На станциях были колодцы, но броневики семеновцев не пускали нас туда.

Под самым Тавын-Тологоем, в каком-нибудь километре от наших позиций, был хороший родник- ключ, но он находился на виду у белых батарей. Пользоваться им приходилось только ночью с большими предосторожностями.

Уже несколько дней мы стояли под Тавын-Тологоем. Шла артиллерийская дуэль, да на флангах происходили мелкие стычки кавалерийских разъездов.

Приходилось «подбирать ключи» к Тавын-Тологою. Брать его прямым ударом в лоб было очень трудно, так как открытые склоны горы хорошо простреливались противником. Одной стороной гора прилегала к китайской границе, что исключало возможность взять семеновцев измором, так как Лазо издал строгий приказ ни в коем случае не переходить границу, чтобы не давать повода японцам для вмешательства.

Нужно было скорее кончать с Семеновым, развязать себе руки для борьбы с более сильным врагом — чехословаками, наступавшими на Иркутск.

Сибирские красногвардейские отряды уже были сняты с Даурского фронта и брошены против чехословаков. 1-й Дальневосточный социалистический отряд отозвали во Владивосток, где ожидалось выступление второго атамана-бандита Калмыкова. На Даурском фронте остались только читинская Красная гвардия и вставшие за Советы забайкальские казаки и крестьяне.

Сергей Лазо приехал на левый фланг в Копзоргаз для знакомства с обстановкой. С начальниками отрядов Атавиным, Пешковым и Кожевниковым тщательно осмотрел подступы на Тавын-Тологой, потом в крутом распадке за сопкой собрал командиров на совещание. На земле лежала карта-двухверстка.

— Товарищи, — сказал Лазо. — Перед нами задача: взять Тавын-Тологой, добить врага, не дав ему возможности уйти за границу. Время не терпит. Общая обстановка вам известна. Вы знаете, что с запада двигается новый враг — чехословаки. Нам надо поскорее развязать руки здесь. Задача трудная, но мы должны выполнить ее. Наши силы достаточны для этого. На стороне врага большое позиционное преимущество. Зато у наших гвардейцев боевой дух, революционный порыв и уверенность в победе, а у врагов — растерянность и моральное разложение. У меня складывается, в общем, такой план: рабочая Красная гвардия, Советский полк Журавлева, и отряды Титова и Тетерина атакуют Тавын-Тологой в лоб; Аргунский полк пойдет в охват противника справа, а Копзоргаз слева, чтобы замкнуть врага в кольцо и отрезать ему путь за границу. Такова общая схема. Мне хотелось бы послушать ваши соображения. — Лазо снял выгоревшую фуражку и вытер потный лоб. Июльское солнце ярко сияло на безоблачном небе.

— План правильный, — сказал командир копунцев Атавин Прокоп. — Но надо основной удар направить в тыл противника, а для этого в помощь Аргунскому полку придать всю кавалерию, чтобы не дать Семенову уйти за границу.

Крепко сложенный Атавин то и дело нетерпеливо поправлял на голове меховую островерхую бурятскую шапку, с которой не расставался даже на жаре.

— Все это верно, — сказал высокий, сухощавый и рассудительный командир газимурцев Василий Кожевников, — но надо еще все взвесить и проверить. Уже очень выгодная у противника позиция. При лобовой атаке у нас будут большие потери. Кроме того, у нас мало артиллерии и снарядов, чтобы подавить огонь врага и подготовить путь атакующей пехоте. А как у вас с резервами, товарищ Лазо? Ведь нельзя же бросать все силы, не имея в тылу резервов.

— Что же ты предлагаешь? — вскипел Атавин. — Еще сидеть здесь без воды и смотреть на бандитов? Нет, я не согласен с твоей осторожностью.

Командир зоргольцев, небольшого роста, скромный П. Г. Пешков, внимательно слушал и молчал.

— А что скажете вы? — обратился к нему Лазо.

— Я считаю, что ждать дальше нельзя, — сказал Пешков. — А чтобы избежать больших потерь, надо ночью скрытно подвести наши атакующие части как можно ближе к позиции белых, на исходные рубежи. Тогда орудийный огонь врага для нас будет совсем не страшен и пулеметный — менее опасен. Атаку надо начинать на рассвете. Очень важная задача ложится на нас и на аргунцев, чтобы не дать врагу бежать в Маньчжурию.

Лазо в заключение сказал:

— Я учту ваши замечания при разработке окончательного плана. А теперь я должен ехать в штаб. Кому-то из вас надо поехать со мной, чтобы привезти вам боевой приказ. Товарищ Жигалин, не возражаете поехать со мной?

Я охотно согласился.

День клонился к вечеру. Стала спадать жара.

Молодой шофер подъехал на старой, видавшей виды машине. Мы сели.

Шофер спросил: «Куда ехать?»

Лазо задумался и как бы про себя сказал: «Да, это задача. Если поехать прямо, то можно попасть под обстрел семеновских батарей, а если в объезд, то сделаем липших 20 верст и засветло не доберемся до штаба».

— Давай прямо!

Виляя между сопками, машина выехала в широкую падь. Слева открылась вершина Тавын-Тологоя. Лазо в бинокль, который он всегда носил при себе, стал разглядывать вражеские позиции. Не успели мы проехать полверсты, как на горе блеснул огонь и через несколько секунд раздался орудийный выстрел.

— Заметили нас, — сказал Лазо. — Нажимай, Миша!

А Миша и без того уже дал полный газ.

Вскоре позади разорвался снаряд. Второй снаряд— впереди. Шофер заметно нервничал. Да и мне, не раз бывавшему под обстрелом, было не по себе.

А Лазо совершенно спокойно сказал:

— Они берут нас в вилку. Ты, Миша, езжай не прямо, а зигзагами, чтобы они не пристрелялись по нам. Да смотри, не переверни нас на повороте, — шутливо добавил он.

Шофер круто повернул машину вправо, а на прямой, куда должна была пойти машина, разорвался снаряд, и осколки с визгом пронеслись над нами.

— Неплохо стреляют, — спокойно отметил Лазо.

Его спокойствие передалось шоферу, и он умело вел машину, объезжая тарбаганьи норы, благо по здешним местам можно было ехать без всякой дороги.

Белогвардейцы выпустили еще с десяток снарядов, но безрезультатно. Вскоре мы выехали из зоны обстрела и еще засветло приехали в штаб фронта.

О многом переговорили мы с Лазо дорогой: и о штурме Тавын-Тологоя, и о том, какая хорошая будет жизнь, когда мы победим белогвардейцев и займемся строительством новой жизни. Я поражался широкой эрудиции С. Лазо и его простоте выражения мыслей. Он интересовался моими походами на Кавказском фронте и настроениями солдат и казаков.

Вызвав к себе начальника штаба фронта Русскиса и своего заместителя Ф. Е. Балябина, и помощника Г. Н. Аксенова, Лазо принялся за разработку плана штурма Тавын-Тологоя. На другой день я вернулся в Копзоргаз с приказом, который сводился к следующему:

Рабочая Красная гвардия наступает вдоль линии железной дороги на разъезд 86-й, левее 1-й Советский полк Журавлева и отряды Титова и Тетери- на непосредственно атакуют высоту Тавын-Тологой, слева их активно поддерживает и заходит в тыл врагу Копзоргаз, с правого фланга в охват противника идет 1-й Аргунский казачий полк.

Задача заключалась в том, чтобы захватить семеновцев в клещи и уничтожить, не дав им уйти за границу.

Весь день перед наступлением наши батареи пристреливались к опутанным колючей проволокой окопам противника, а батареи семеновцев «шарили» снарядами за каждой горкой в поисках наших батарей.

Лежа на горе, меж камней, я наблюдал, как на левом фланге противника из-за далеких синеющих гор появлялись наши конные разъезды и как возле них вздымались столбы черного дыма от неприятельских снарядов или рождались и медленно таяли в воздухе облачка белого дыма от японских шрапнелей.

Я перешел на другую горку с круглой и гладкой вершиной, чтобы узнать обстановку на нашем левом фланге. В поисках нашей батареи белые хорошо пристрелялись к этой горке и следили за ней: не прошло и пяти минут, как я услышал выстрел с ближайшей неприятельской батареи. «Опять наши ребята дразнят белых», — подумал я. Секунды шли, и по резко нараставшему сверлящему звуку я определил, что снаряд должен разорваться где-то близко от меня. Но я почему-то не верил в это и только в последние мгновения понял, что снаряд предназначался точно для меня.

Всякий находившийся под артиллерийским огнем знает то неприятное ощущение не страха, а жуткой сковывающей беспомощности. Отвратительный сверлящий воздух звук быстро нарастает, как бы предупреждая об опасности: берегись, мол, сейчас разорвусь. Мозг лихорадочно работает: что делать? Бежать? Но куда? Вправо? Влево? А может быть, как раз там-то и разорвется. «Лежи, все равно не убежишь», — с усилием говорю я себе и плотно прижимаюсь к земле, ища у нее защиты.

Где-то рядом раздалось «б-бух!» Меня обдало газами и землей. Я неподвижно лежал, ожидая еще чего-то. Постепенно придя в себя, установил, что цел и невредим. Только тупо болела голова и звенело в ушах. В четырех шагах от меня была разворочена земля и еще дымились горячие осколки снаряда. Белые больше не стреляли, полагая, что уничтожили меня.

Я осторожно подполз к яме и только тут понял, почему остался жив и даже не контужен: из-за неправильно поставленной дистанционной трубки получился «клевок», т. е. шрапнельный снаряд вместо того, чтобы разорваться в воздухе, зарылся в землю. Земля поглотила всю силу запоздалого взрыва. Земля спасла меня.

Копзоргаз отдельными сотнями расположился в крутых падях между гор. Заседланные кони мирно щипали траву. Люди, нагруженные патронами, сидели и лежали на траве, не обращая внимания на редкую орудийную стрельбу белых. Снаряды пролетали над головами и рвались в тылу, в соседней пади.

Приказ Лазо внес необычное оживление. Все готовились к ночному бою, хотя и готовиться-то было нечего: кони заседланы, винтовки в руках.

Спускалась теплая июльская ночь. В темнеющем безоблачном небе зажигались звезды. В воздухе — спокойная и мирная тишина. Тихо отдавались последние распоряжения. Сквозь приглушенный шорох приготовлений слышалось фырканье лошадей, звяканье стремян.

Наконец все готово. Винтовки заряжены всеми пятью патронами. Проверены патронташи у людей и крепко подтянуты подпруги у лошадей.

— Сади-и-сь! — протяжно раздалась команда.

— Справа по три ма-а-арш! — И в ночную темноту поползли живые цепи.

Время тянулось убийственно медленно, расстояние, отделявшее нас от противника, казалось бесконечно большим. Люди нервничали. Хотелось закурить, руки привычно тянулись к кисету.

— Не курить! — раздался сердитый, заглушенный окрик командира сотни.

— Эх, и закурить-то нельзя, — ворчал молодой партизан Деревнин, — ведь курева-то не услышат.

— Зато увидят и пошлют тебе огонька прикурить. Эх, ты, зелень! — ответил ему опытный казак-фронтовик Бочкарев.

Ехали молча. Но молчание невыносимо, Деревнину хочется отвести душу в разговоре.

— Однако, паря, седни жара будет. Как к ним подползешь! Вишь, как высоко. Гладко-то, ни кустика, ни камня.

— А ты не прячься. В тебя стреляют, а ты иди вперед. Пуля редко в лоб попадает, она все больше в зад любит, в мягкое место. Вот если побежишь назад, — обязательно влепят.

Вдруг ночную тишину разбудил гулкий звук орудийного выстрела, и через несколько секунд правее нас в воздухе на миг вспыхнул огонь разорвавшейся шрапнели. За первым выстрелом раздался второй, пятый, десятый, и от ночной тишины осталось одно воспоминание.

Заговорили наши батареи, и над окопами противника по гребню горы вспыхивали разрывы снарядов.

Жуткая, но незабываемо красивая картина. Десятки одновременно рвущихся снарядов и вспышки выстрелов десятков батарей создавали волшебное, фантастическое зрелище. Глаз не мог оторваться от этого фейерверка. Но любоваться им было некогда.

Красногвардейцы спешили вперед, ближе к подножию горы. Здесь, защищенные от неприятельского огня округлыми склонами горы, быстро спешились, бегом бросились в гору.

Правее, на участке 1-го Советского пехотного полка, уже жутко хохотали пулеметы и беспорядочно стучали винтовочные выстрелы.

Вскоре послышалось громкое «ура!» атакующих, крики раненых…

Расстояние между противниками стало незначительным, и батареи замолчали. Красногвардейцы падали, чтобы передохнуть несколько секунд от быстрого бега и криков «ура!», и снова устремлялись вперед. Боевой порыв наших войск был очень силен. Несмотря на ураганный ружейный и пулеметный огонь и проволочные заграждения, они ворвались в окопы противника. Завязалась упорная рукопашная схватка. Через 3–4 часа семеновцы, не выдержали натиска, бросились бежать, сдавались в плен.

Рано утром 27 июля Тавын-Тологой был взят.

Что в это время происходило на флангах?

1-й Аргунский полк ночью напал на разъезд 86-й, где стоял вагон Семенова, офицерские палатки и было много разного имущества. Неожиданное нападение вызвало среди семеновцев панику, беспорядочную стрельбу и бегство. Сам Семенов один из первых бежал в Маньчжурию. Но эта операция задержала аргунцев, и они опоздали с выполнением своей основной задачи — отрезать путь отступления семеновцам за границу.

Копзоргаз примыкал к левому флангу главных сил. Первыми от центров шли зоргольцы, левее их — копунцы и на крайнем левом фланге — газимурцы. Одновременно с главными силами они должны были к рассвету выйти на исходный рубеж для атаки. Когда началась атака главных сил, копунцы пытались установить связь с аргунцами, но это им не удалось, так как аргунцы задержались на 86-м разъезде. Избегая окружения, китайские хунхузы и харчены из семеновского отряда бросились к границе и напали на копунцев, которые не выдержали бешеного натиска этих орд и стали отходить назад, увлекая за собой газимурцев. Поэтому большей части семеновцев удалось бежать в Маньчжурию.

Что дело обстояло именно так, подтверждает «Бюллетень штаба Копунско-Зоргольского отряда» об изгнании семеновских банд из Забайкалья 26 июня 1918 года:

«Общее наступление наших частей пехоты и кавалерии. После атаки взяли гору Тавын-Тологой — главную высоту. Взято несколько пулеметов, провиант. Потери со стороны противника большие, потери есть и с нашей стороны. Из-за бездействия кавалерии правого и левого флангов совсем семеновцев захватить не удалось, вследствие этого противник повел наступление на левый фланг. Копунцы и газимурцы далеко отступили с занятых позиций. Во время наступления на Тавын-Тологой аргунцы сделали набег на 86-й разъезд, где захватили много семеновских лошадей, имущества и многих перебили. Остальные бежали в Маньчжурию.

Штаб Копунского и Зоргольского отрядов»[19].

Какие выводы можно сделать при разборе сражения на Тавын-Тологое? Какие факторы влияли на исход операции?

Силы обеих сторон были примерно равны — по 8000 человек. Но у семеновцев было большое позиционное преимущество, превосходство в вооружении и обеспеченности боеприпасами. Следовательно, все решило политико-моральное состояние бойцов. Состояние деморализованной наемной семеновской банды не шло ни какое сравнение с высоким революционным энтузиазмом наших бойцов. И все же мы не выполнили задуманный план. Основные силы семеновцев бежали в Маньчжурию. Захваченные на Тавын-Тологое трофеи были малы. Семеновцам удалось увезти всю свою артиллерию.

Факт невыполнения аргунцами и Копзоргазом поставленной перед ними задачи говорил о недостаточной слаженности действий и дисциплинированности, о слабости чувства ответственности за выполнение боевых заданий. Сил Аргунского полка и Копзоргаза, составлявших около четырех тысяч сабель, было достаточно, чтобы отрезать путь отступления семеновцев или, по крайней мере, не дать увезти артиллерию.

Изгнав Семенова с родной земли, трудящиеся Забайкалья не могли заняться мирным трудом. С запада наступал новый грозный враг. Обманутые Антантой и своими офицерами, чехословаки подняли мятеж и вместе с русскими белогвардейцами захватили Сибирскую железную дорогу. Сергей Лазо был отозван на Прибайкальский фронт, вместо него командующим остался Фрол Балябин.

20 августа белочехи заняли Верхнеудинск, а из Маньчжурии со дня на день ожидалось новое выступление семеновцев и японцев. В таких условиях сопротивление Красной гвардии значило бы ее истребление. Было решено: армию распустить с оружием, партийному и советскому активу перейти на нелегальное положение и продолжать борьбу другими методами.

28 августа на станции Урульга Забайкальской железной дороги состоялась конференция партийных, советских и военных работников Забайкалья и Центросибири, на которой постановлено:

«1. Борьбу с врагами организованным фронтом ликвидировать.

2. Признать, что формы дальнейшей революционной борьбы должны сообразоваться с создавшейся международной политической обстановкой и должны быть направлены к использованию всех легальных и нелегальных возможностей и дезорганизации всех усилий наших врагов закрепить в пределах Сибири власть буржуазии и иностранного капитала и разгромить Советскую власть в России…»[20].

На этом закончился первый этап борьбы трудящихся Забайкалья за Советскую власть. Красные казачьи полки и отряды Красной гвардии были распущены по домам. Им посоветовали до поры до времени спрятать винтовки, пока изменится политическая обстановка, и большевики снова позовут народ на борьбу против атамана Семенова и иностранных интервентов.

Тайга и подполье

С тяжелым сердцем расходились мы с Даурского фронта. Я поехал в Читу, чтобы сориентироваться в обстановке и получить указание, что делать и куда направиться. Но в Чите готовились к эвакуации, и мне предложили получить «липовый» паспорт на имя Бурцева Виктора Павловича и 300 рублей деньгами. Я ломал голову над тем, что же делать. Наиболее подходящий путь — ехать на восток. Но с Владивостока уже движутся японцы. Уйти в тайгу? Но в тайге долго не просидишь — голод выгонит. Я решил взять направление на запад, попытаться пробраться в большевистскую Россию. Но для этого надо где-то отсидеться, пока пройдет суматоха перемены власти. Я получил в арсенале винтовку, сотню патронов и поехал к знакомым на покос за Яблоновый хребет. Весь сентябрь я прожил на покосе. Помогал косить и убирать сено. Первое время отдыхал душой от шума, от людей, от постоянного высокого нервного напряжения, в котором находился с начала революции.

Но сенокос кончился. Мои знакомые уехали домой. Я остался один. Снова со всей остротой встал вопрос: что же делать? Знакомые приезжали за сеном, рассказывали про террор в Чите, привозили мне продукты. Я снова один, если не считать оставшейся со мной собаки. Конечно, собака не человек. С ней не поговоришь, не поделишься мыслями. Но вот однажды моя собака убежала и пропадала целый день. И я почувствовал полное, настоящее одиночество.

Удивительное дело. Давно ли я искал одиночества! Теперь же оно опротивело, стало невыносимым. Тяга к людям властно овладела мной. Я хорошо сознавал опасность своего появления в Чите, но оставаться на покосе уже не мог. Становилось холодно. Как только мои знакомые приехали за сеном, я с ними поздно вечером поехал в Читу. В Чите семеновская контрразведка охотилась не только за большевиками, но и за всеми подозреваемыми в сочувствии Советам. Я сбрил бороду и усы, но и с изменившимся обликом показывался на улице лишь поздно вечером. Прожил в Чите с неделю — то у родственников, то у одного рабочего. На мое счастье, в семеновской милиции оказался мой родственник, который устроил мне прописку в паспорте и помог выехать из Читы.

Темной октябрьской ночью в вагоне-теплушке выехал на запад «рабочий Бурцев В. П.» Я забился в угол вагона и не вылезал почти до Верхнеудинска. Несколько раз была проверка документов, но мой паспорт не вызывал подозрений, я только боялся встретиться с кем-либо из знакомых. И все- таки встретился. Кажется, на станции Тонхой, когда пошел с чайником за кипятком. И лицом к лицу столкнулся с однополчанином, бывшим учителем П. И. Силинским, моим близким другом, с которым мы провели всю войну на Кавказском фронте.

— Паша, ты куда? — наконец спросил я.

— Хочу пробраться в Иркутск. А ты куда?

— Я хочу дальше на запад, а если удастся, то постараюсь пробраться в Советскую Россию.

Поехали вместе.

В Иркутске на вокзале мы увидели одного товарища по Кавказскому фронту — Шустова, эсера… «Не выдал бы». Посоветовавшись, все же решили подойти. Он знал, что мы большевики, и понял, почему находимся здесь. Разговорились. Он посоветовал нам ехать немедленно дальше на запад. Шустов возвращался из Новониколаевска с кооперативного съезда и написал нам рекомендательное письмо в союз сибирских кооперативов Закупсбыт. По этому письму нас приняли на инструкторские курсы и устроили в общежитие.

Странное зрелище представляли собой жильцы этого общежития. Вместе с нами проживали и беженцы от большевиков из Самары, Симбирска, Казани. Они всячески ругали большевиков, изрыгали потоки лжи и клеветы, а мы вынуждены были молчать и уклоняться от споров на политические темы.

Нам очень хотелось знать, что делается в родном Забайкалье, и как бы в ответ на наше желание в Новониколаевск приехал С. П. Днепровский, наш земляк, большевик, забайкалец, вынужденный жить в Амурской области. Он работал в Амурском союзе кооперативов и приехал по делам в Закупсбыт.

Днепровский рассказал, что многим нашим землякам, бежавшим от Семенова, он помог устроиться в кооперативах на Амуре. Вскоре уехал обратно. Через два года нам опять придется встретиться, но уже далеко, на Амуре, и не в условиях тяжелого подполья, а на VIII съезде Советов Амурской области.

Однажды я зашел в столовую, сел за стол. Напротив меня сидел человек и изредка поглядывал на меня. Мне показалось знакомым его лицо. Мы узнали друг друга. Это — бывший заместитель председателя Забайкальского областного исполкома Совета депутатов Никитин. Он тоже скрывался в Новониколаевске. Позднее его арестовали и расстреляли. В Новониколаевске я встречался с большевиками-подпольщиками Бердниковой Е. В. и Антоном Бобра.

По окончании курсов меня с Силинским назначили инструкторами в Змеиногорский союз кооперативов на станцию Рубцовка Алтайской железной дороги.

Рубцовка являлась крупным торговым пунктом. Сюда тяготели горные волости Змеиногорского и некоторые степные районы Славгородского уездов. Здесь находились правление и склады Змеиногорского союза кооперативов. Знакомый с кооперацией по Забайкалью, я скоро освоился с ролью инструктора, и мне пришлась по душе эта живая, интересная работа. Постоянные разъезды, встречи с новыми людьми, а главное, — возможность наблюдения за настроениями широкого круга крестьян и сельской интеллигенции доставляли мне внутреннее удовлетворение и отвлекали от тяжелых размышлений о поражении Советов в Сибири и родном Забайкалье. Верилось, что это торжество буржуазно-военной диктатуры Колчака — временное явление, что, в конечном счете, революция победит.

Я внимательно изучал политические настроения людей, с которыми встречался. Конечно, с большими предосторожностями. Члены правления, счетоводы кооперативов, с которыми мне прежде всего приходилось беседовать, особенно не стеснялись в своих высказываниях о власти. В первое время часто можно было слышать, как ругали и большевиков и Колчака. Но вскоре Колчак объявил мобилизацию лошадей и людей, увеличил налоги, и люди стали больше ругать Колчака. Сибирские крестьяне-бедняки, а за ними и середняки начинали просыпаться. Крестьянские восстания в Шемонаихе Змеиногорского уезда и Чернодольское в Славгородском уезде вызвали посылку карательных отрядов. А бесчинства карателей, в свою очередь, породили взрыв ненависти и подъем революционного движения крестьян, позднее вылившегося в массовые вооруженные восстания и в организацию партизанских отрядов. Но процесс этот проходил медленно и проявлялся в различных формах.

Весной 1919 года я был назначен заведующим организационно-инструкторским отделом Змеиногорского союза кооперативов. П. И. Силинский уехал из Рубцовки в Иркутскую губернию. Я почувствовал себя одиноким. Мне не с кем было поговорить по душам. Жестокий террор все усиливался. Шли аресты заподозренных в сочувствии большевикам. По Алтайской железной дороге часто проходили вагоны с эмблемой смерти и надписью: «С нами бог и атаман Анненков». Арестованных увозили в этих вагонах и расстреливали. Но вскоре, по моему предложению из Новониколаевска, в Рубцовку приехал молодой большевик Антон Бобра, с которым я встречался в Новониколаевске. Я устроил его на работу в союзе кооперативов в качестве практиканта. Бобра — хороший товарищ, всегда готовый вступить в драку с политическими противниками. Как часто мне приходилось сдерживать его порывы! В разъездах по сельским кооперативам и дорогой мы с Бобра отводили душу в откровенных беседах. Позднее в Рубцовку приехал из Омска еще один большевик — И. Е. Кантышев, скрывавшийся под фамилией Яковлева. С ним я познакомился тоже в Новониколаевске на кооперативных курсах. Его по окончании курсов послали на работу в Кольчугино Томской губернии. Там он участвовал в восстании рабочих-шахтеров против Колчака и после подавления восстания был вынужден бежать. Он тоже устроился в союз инструктором, и нас, большевиков, уже стало трое.

Мы предполагали, что в Рубцовке имеется подпольная большевистская организация среди железнодорожников, но связаться с нею не могли. Позднее мы установили связь с одним портным, знакомым Бобра по Новониколаевску. Но и он был большевик-одиночка. Мы собирались у портного и вели откровенные разговоры.

В августе 1919 года распространились слухи о волнениях среди крестьян. Мы еще не знали, где и как проходят эти волнения. По железной дороге все чаще стали ходить воинские поезда. Из вагонов высаживались вооруженные отряды и уходили от Рубцовки на север, в сторону Касмалинского бора.

В конце августа мы узнали, что в Волчихинской волости появился большевистский отряд, который разоружил местную милицию, что против него послан карательный отряд. Из газет стало известно о наступлении Красной Армии на Урал. Дышать стало легче. Мы жадно ловили слухи о крестьянских восстаниях и между строк в колчаковских газетах выуживали сведения о наступлении Красной Армии. Нам страстно хотелось чем-нибудь помочь Красной Армии и партизанам, сбросить ненавистную колчаковщину, ускорить приход Советской власти. Но как и чем? Мы томились от вынужденного безделья. Особенно Бобра. Но куда? Ведь мы ничего не знаем о партизанах. Да и примут ли они нас, не зная, кто мы такие? Приходилось ждать.

Вступление в партизанский отряд

В начале сентября в Рубцовку вернулись остатки карательного отряда, разбитого партизанами.

15 сентября 1919 года утром партизаны повели наступление на Рубцовку. Колчаковцы засуетились. Они не ожидали такого наступления и не подготовились к его отражению. Никаких оборонительных сооружений не было. Линия обороны колчаковцев проходила по окраине станции, по железной дороге. Партизан еще не видно, а артиллерия белых била по степи, в сторону бора. Я несколько раз поднимался на крышу дома и вглядывался в степь. Там рвались снаряды. Часов в 12 вдали на ровной, как стол, степи задвигались черные точки. Партизаны медленно, не неуклонно приближались к станции. Вскоре стали заметны движущиеся цепи. Снаряды рвались между ними. А люди все шли и шли, будто столбы земли и дыма от разрывов снарядов не мешали им. Часто среди цепей появлялся всадник, очевидно, командир, подбадривающий партизан.

Белые подошли ближе. Раздались выстрелы из винтовок и дробовиков. Затакали пулеметы партизан.

Вид наступавших партизанских цепей, ощетинившихся пиками, наводил страх на колчаковцев. Партизанская конница пересекла линию железной дороги и пошла в обход Рубцовки с юга. У колчаковцев началась паника, и они в беспорядке отступили на Семипалатинск, потеряв до 200 человек убитыми, ранеными и пленными. Партизанам достались богатые трофеи.

Партизаны вели себя хорошо. Не было ни грабежей, ни насилий над мирным населением. Толь- ков у купцов и в кооперации были конфискованы необходимые партизанам товары, в частности мануфактура, кожи. Мы узнали, что партизанами командует Мамонтов и выступают они под лозунгом «За власть Советов».

Вечером мы трое — Кантышев-Яковлев, Бобра и я — решили пойти в партизанский отряд разыскать Мамонтова. Не добравшись до него, обратились к его помощнику Захарову с просьбой принять нас в отряд. Захаров сначала категорически отказал, но когда я сказал ему, что я большевик из Забайкалья и живу в Рубцовке нелегально и что Кантышев и Бобра также скрывающиеся большевики, он согласился нас принять. Так мы стали партизанами.

Нужно ли говорить о нашей радости, когда мы очутились среди своих по духу товарищей и могли снова свободно выражать свои мысли, снова открыто бороться за свою Советскую власть.

Захаров дал мне револьвер и поручил препроводить в Солоновку, где находился главный штаб, одного арестованного буржуя, оказавшего сопротивление при конфискации его товаров. Так я попал в главный штаб партизан.

Здесь в первую очередь постарался узнать, что. представляет собой партизанское движение, как широко оно развернулось, кто им руководит и каковы его цели и перспективы.

Политика террора и грабежа, проводимая Колчаком, резко изменила настроение сибирских крестьян. Создалась благоприятная почва для большевистской агитации. Этим умело воспользовались большевики-подпольщики и сторонники Советской власти. Связанные с городскими подпольными большевистскими организациями, они развернули широкую агитацию и организовали в деревнях подпольные ячейки, ставившие перед собой задачу — подготовить массовое восстание против Колчака.

В степном Алтае было три очага антиколчаковского движения. Один из них — в районе села Солоновка Покровской волости Славгородского уезда. Организаторами партизанской борьбы здесь были бывшие матросы-большевики Н. М. Прилепа, А. Л. Копань и местный крестьянин-фронтовик Е. М. Мамонтов.

В районе города Камня-на-Оби возник второй крупный очаг под руководством бывшего председателя Каменского Совдепа большевика И. В. Громова, имевшего связь с каменской подпольной организацией большевиков.

Позже возник третий очаг повстанческого движения более крупных масштабов в районе села Зимина. Главные организаторы и руководители движения — большевик с 1908 года Г. С. Ивкин и местный учитель большевик Ф. И. Архипов. С ними имела связь группа села Боровское, руководимая крестьянином большевиком-фронтовиком Р. П. Захаровым. Зиминская группа была связана с Барнаульской подпольной организацией большевиков. В августе 1919 года в Зиминском районе вспыхнуло массовое восстание, охватившее около ста сел. Против восставших двинулись крупные карательные отряды. После ряда боев плохо вооруженные повстанцы оставили свой район и отошли на запад, чтобы соединиться с крупным отрядом Мамонтова. Объединение состоялось 29 августа. Был создан главный штаб партизанской армии Алтайского округа, начальником которого избран Ф. И. Архипов, а командующим объединенного отряда — Е. М. Мамонтов.

Результаты объединения не замедлили сказаться в полном разгроме большого отряда колчаковских егерей в селе Мельникове 8 сентября. Эта победа имела для повстанцев огромное значение. Она вселила в них веру в свои силы; они на практике убедились, что могут воевать с хорошо вооруженным врагом и побеждать. Конечно, главные надежды партизаны возлагали на Красную Армию, которая в это время дралась с колчаковцами на Урале. Они считали своим долгом всеми средствами ослабить силу Колчака, чтобы помочь Красной Армии освободить Сибирь.

Главный штаб

Главный штаб был выборным органом из представителей двух объединившихся отрядов: Солоновского и Зиминского. Он размещался в селе Солоновка. При штабе действовали отделы: агитационный, снабжения и судебно-следственный.

Агитационный отдел разъяснял партизанам и населению задачи партизанского движения. Состав агитаторов отличался пестротой. Тут были и большевики Кантышев, Бобра и эсер Усырев. Но большинство были беспартийными, считавшими себя большевиками. В агитотделе часто вспыхивали жаркие споры на политические темы между большевиками и эсерами.

Агитаторы пробирались далеко на территорию врага, рискуя попасть в руки колчаковской милиции. Часто организовывали на местах ревкомы, проводили в жизнь решения главного штаба, вели запись добровольцев в партизанские отряды.

Главный штаб уделял много внимания укреплению боеспособности, повышению воинской дисциплины среди партизан и налаживанию агентурной разведки. Разведчики проникали далеко за пределы занимаемого партизанами района и сообщали о настроениях в тылу врага и, в первую очередь, сведения о движении его войск. Это позволяло партизанам своевременно подготовиться к встрече с врагом и произвести соответствующую перегруппировку своих сил, как это было, например, в ноябре 1919 года перед Солоновским боем.

Позже при штабе армии был организован информационный отдел, который выпускал небольшой листок «Известия штаба», где сообщалось о положении на фронтах, боях с колчаковцами, потерях и захваченных трофеях, о положении в колчаковском тылу. Редактором и составителем бюллетеня был заведующий информационным отделом штаба большевик И. Е. Кантышев. Бюллетень печатался на пишущей машинке и распространялся по полкам. Всего в ноябре и декабре было выпущено более десятка номеров. Вот выдержка из информационного листка от 13 октября 1919 года:

«Гилево-Логовский район. В ночь на 7 октября 7-й полк Красных орлов товарища Колядо напал на находившуюся в селе Гилевка белую банду из поляков численностью 400 человек, разбил ее, забрал семь возов патронов, воз гранат и обоз с награбленным у крестьян имуществом. Бандиты бежали по направлению села Сидорского для соединения с другими своими отрядами.

Сидорский район. 7 октября противник, сгруппировавшись в один отряд численностью около 1550 человек, при четырех трехдюймовых орудиях провел наступление на село Сидорское и после 12-часового ожесточенного боя был обращен в бегство. Захвачены пленные. Много патронов, пулеметные ленты, а также отбито несколько подвод с награбленным крестьянским имуществом.

Мельниковский район. Противник численностью около 2000 человек при трех орудиях повел наступление на деревню Малышев Лог, после суточного ураганного боя противник вынужден был отступить с большими для него потерями по направлению села Новичиха. Противник, собрав убитых, сложив всех в 2 мельницы, сжег. По окончании боя противник отступил… в село Мельниково… выяснилось, что противник отправил раненых 52 подводы, на которых было человек по пять. По прибытии противника в село Малышево им была произведена масса насилий…»[21]

Яркой фигурой среди деятелей партизанского движения был главком Ефим Мефодьевич Мамонтов, местный крестьянин, старший телеграфист царской армии. Человек смелый и решительный, он жил интересами солдатской массы, у которой пользовался большим авторитетом. Об этом говорит избрание Мамонтова делегатом на 1-й съезд Советов, где он слышал выступление В. И. Ленина.

Когда сибирские крестьяне поднялись на борьбу против Колчака под лозунгом «За власть Советов», Мамонтов решительно встал в ряды борцов. Недостаточная политическая подготовка являлась иногда причиной колебаний Мамонтова, свойственных крестьянину-середняку.

Мамонтов, несомненно, обладал способностями командира-самородка. Он умел быстро ориентироваться в обстановке и принимать правильные решения, а своим личным примером увлекать партизан в бой и этим решать его исход. Под ним несколько раз убивали коня, но сам он оставался невредим.

Мамонтов не любил произносить речей. Так вскоре после Солоновского боя мы получили известие, что Красная Армия заняла Омск. Нужно ли говорить, с какой радостью мы встретили эту весть? Сбывалась наша мечта о соединении с Красной Армией. По этому случаю собрали партизан на митинг, на котором должен был выступить главком. Но он отказался и попросил меня: «Выступи, Павлыч, и скажи, что нужно».

Странной фигурой в мамонтовском окружении был «комиссар» армии Романов. Человек среднего роста, коренастый, с квадратным лицом, большой головой, коротко остриженными волосами, насупленными бровями над глубоко сидевшими темными глазами, с сиплым голосом, Романов производил неприятное впечатление. Я не знаю, откуда и как он появился в отряде, но слышал, что до революции он служил письмоводителем у мирового судьи в Петрограде. Наиболее развитой и грамотный, Романов втерся в доверие к Мамонтову. Мастер демагогических революционных фраз, Романов вместе с тем никогда не раскрывал своих политических убеждений. В чем выражались «комиссарские» функции беспартийного Романова, я никак не могу вспомнить. Он не вел с партизанами никакой политической работы. Я не помню ни одного его выступления на митинге или собрании.

Фамилия Романова служила поводом для насмешек над ним, как над однофамильцем царя Николая II. Поэтому он решил переменить ее. После долгих обсуждений решено было присвоить ему новую фамилию: Богатырев.

Единственным большевиком при Мамонтове был местный крестьянин, в прошлом матрос, А. Л. Копань, один из организаторов Солоновской подпольной группы. До прихода в отряд Романова он считался комиссаром при Мамонтове, а потом стал его адъютантом. Из-за своей слабохарактерности и узкого кругозора Копань не выполнял роли, которая возлагалась на него в беспартийном окружении главкома. Он не мог противостоять вредному влиянию на Мамонтова со стороны Романова и эсера Полищука. Последний обычно появлялся в штабе после боев, когда производился учет трофеев.

С самого начала и до конца движения при Мамонтове находились его верные соратники и односельчане братья Константиновы; которые считались членами штаба и выполняли обязанности адъютантов Мамонтова. Они ничем не выделялись из партизан, но отличались преданностью Мамонтову.

Таков был штаб главкома Мамонтова. В нем недоставало начальника штаба.

Несколько в стороне от этого окружения стоял помощник главкома Р. П. Захаров, деревенский большевик, представитель Зиминской части объединенного отряда, один из организаторов подпольных большевистских ячеек. Человек передовой, но чересчур скромный и нерешительный, Захаров не играл роли, которая отводилась ему как помощнику главкома и большевику.

Главный штаб направил меня работать в следственной комиссии, так называлась партизанская чека. Здесь, как и в других комиссиях, работы было много. Больше всего через ЧК проходило дел местных контрреволюционеров, попов, кулаков и спекулянтов. Приходилось разбирать немало дел о пьянстве, мародерстве и нарушении боевой дисциплины. Высшую меру наказания ЧК выносила редко и только за особо опасные преступления против партизанского движения. За пьянство партизан наказывали обычно арестом и отнятием оружия.

Вскоре меня перевели в штаб и назначили заместителем секретаря. Здесь я впервые увидел Мамонтова. Шло заседание штаба. Вдруг на дворе послышался шум и, громко топая по лестнице, быстро вошел Мамонтов. Он был сильно взбудоражен и, не поздоровавшись, обратился к Чеканову:

— Где Архипов?

Чеканов спокойно ответил, что Архипов уехал в облаком. Мамонтов постепенно успокоился. Я не знал причины волнения главкома и с любопытством разглядывал его.

Он был в кожаной тужурке. На голове серая папаха, сбоку висел револьвер. Движения порывисты. Чеканов предложил ему сесть, но Мамонтов, нетерпеливо разговаривая, ходил по комнате. Мне понравилось простое, открытое лицо главкома. Особенно располагал к себе взгляд его светло-голубых глаз. Это первое впечатление навсегда осталось в моей памяти.

Здесь я имел возможность близко ознакомиться с работой штаба.

По замыслу его организаторов главный штаб должен являться высшим коллективным руководящим органом, обладавшим всей полнотой военной, политической и хозяйственной власти. Вся деятельность его практически складывалась на личных взаимоотношениях. Практически получалось так; главный штаб во главе с начальником Архиповым заседал в Солоновке, а главком Мамонтов с отрядом воевал, отбивая наскоки врага, почти все время находился вне Солоновки, единолично разрешая боевые оперативные вопросы. Главному же штабу оставалось заниматься вопросами политическими и хозяйственными. Эта оторванность главкома от штаба вызывала непонимание между ними и привела к крупным недоразумениям.

Руководители штаба — его начальник Ф. И. Архипов, заместитель И. Ф. Чеканов и член штаба Г. С. Ивкин.

Федор Иванович Архипов, сельский учитель, большевик, политически грамотный, провинциальный, прямолинейный, прапорщик военного времени; ему не хватало, пожалуй, простоты и гибкости в обращении с людьми. Архипов — один из главных организаторов Зиминского восстания. Игнатий Федорович Чеканов — местный кузнец, типичный простой и умный русский мужик. Беспартийный, но честный и преданный Советской власти. Гавриил Семенович Ивкин — большевик, рабочий-путиловец, приехавший в 1918 году в Сибирь для организации сельскохозяйственных коммун, энергичный и подвижный, несмотря на свою полноту. К сожалению, он не играл в штабе ведущей роли как старый большевик и питерский пролетарий.

На почве борьбы с пьянством и за укрепление дисциплины среди партизан Мамонтова с главным штабом произошли крупные разногласия. Главный штаб вынес решение о применении порки за пьянство. Мамонтов, хотя и принимал участие в принятии такого решения, иногда сам нарушал его. Архипов особенно резко настаивал на применении этого решения невзирая на лица и после применения его к члену штаба Сизову настолько обострил отношения с Мамонтовым, что оказался вынужденным уехать из Солоновки в облаком[22] и уже больше не возвращался в штаб.

Разногласия между главным штабом и главкомом вредно отражались на руководстве движением. Архипов отстаивал правильные принципы: коллегиальность руководства, организованность и дисциплинированность партизанского движения. Он стремился изолировать Мамонтова от вредного влияния Романова. Но для этого требовалось постоянное общение и влияние на Мамонтова, особенно в боевой обстановке. Архипов же заседал в Солоновке и пытался через штаб руководить Мамонтовым, не установив с ним товарищеских отношений. Романов умело использовал эту ошибку и, играя на самолюбии Мамонтова, натравливал его на Архипова, пока не добился их разрыва.

Для устранения конфликта между Архиповым и Мамонтовым в Солоновку приехал председатель облакома Голиков. Эта миссия не имела успеха. Голиков знал меня по борьбе с атаманом Семеновым на Даурском фронте в 1918 году. Тогда он был у С. Лазо начальником штаба фронта, а я — начальником штаба Зоргольского казачьего отряда Красной гвардии.

Я также слыхал о Голикове. Но там мы не встречались и в лицо друг друга не знали. И вот через год с лишним судьба свела нас далеко от Забайкалья. Передо мной стоял высокий человек с черной бородой и острыми пытливыми глазами.

Мы разговорились. Вспомнили Даурский фронт, Сергея Лазо, Дмитрия Шилова и других общих знакомых.

— Как вы попали сюда? — спросил Голиков.

Я рассказал ему о пути в партизаны, он — о себе, о положении в отряде Громова.

— Значит, вы настолько уверены в победе нашего движения, что строите органы Советской власти мирного времени? — спросил я. — Не идет ли это строительство в ущерб основной задаче — вооруженной борьбе?

— Наоборот, облаком очень помогает командованию, так как своей основной задачей считает мобилизацию для фронта всех сил и средств населения через районные ревштабы. Мы ведем большую агитационную работу, организовали разные мастерские и лазареты, помогаем вооружению и снабжению армии.

Я как человек, недавно пришедший в штаб, многого не понимал во взаимоотношениях между штабом и главкомом.

— А почему отряды Мамонтова и Громова не объединяются? — спросил я.

— Переговоры об объединении отрядов ведутся давно и достигнута принципиальная договоренность, но в окружении Мамонтова есть группа лиц — противников объединения — во главе с так называемым беспартийным комиссаром Романовым. Эта группа имеет большое влияние на Мамонтова и боится, что с объединением она лишится его. Вы знаете, что Мамонтов — беспартийный и в его ближайшем окружении имеется только один большевик — Копань. Но Копань бессилен противостоять эсеро-анархистским настроениям Романова, Полищука и других. Правда, Мамонтов является честным, преданным сторонником Советской власти, но плохо разбирается в политике и допускает ошибки, как, например, в конфликте с Архиповым. Погорячился мужик.

Второй, я бы сказал, — объективной, причиной разъединенности отрядов является то обстоятельство, что они действуют каждый в своем районе, успешно отбивают удары небольших карательных отрядов и удачно применяют партизанскую тактику. Но надо ожидать, что колчаковское командование предпримет более решительные меры к подавлению нашего движения и пошлет против нас более крупные силы. Тогда сама обстановка заставит Мамонтова и Громова объединиться. Когда и как это произойдет, сказать трудно, но нашествия колчаковцев надо ожидать в ближайшие дни.

— Значит, надо заменить Романова, — сказал я.

— Да хорошо бы это сделать, — согласился Голиков. — Но кем? Это очень трудный вопрос. Тут нужен человек с широким кругозором, политически грамотный, и главное, тактичный, чтобы не ущемлял самолюбия Мамонтова, стал бы его политическим советником. Кроме того, — как заменить? Кто может снять Романова и назначить другого комиссара? Ведь Мамонтов никому не подчиняется. А Романов вошел в доверие, опутал Мамонтова лестью, стал необходим ему. Тут надо идти по другому пути.

— По какому же?

— Трогать Романова сейчас пока нельзя. Надо сначала хотя бы нейтрализовать его вредное влияние на Мамонтова и постепенно подготовить почву для замены. Но действовать нужно осторожно и тактично, — сказал Голиков.

— А почему бы вам самому не попытаться сделать это? — спросил я. — Такта у вас хватит, за вами авторитет облакома.

— Я сам думал об этом, но сейчас мое присутствие необходимо в облакоме. У меня есть другое предложение к вам, — сказал Голиков и испытующе посмотрел на меня.

— Какое? — недоуменно спросил я.

— Я беседовал с товарищами Ивкиным и Чекановым, — начал Голиков, — мы решили назначить вас к Мамонтову в качестве начальника штаба. Вы — проверенный большевик, имеете военное образование и можете быть полезным советником Мамонтову. Как вы смотрите на это?

Я был огорошен словами Голикова.

— Вы ставите передо мною очень трудную задачу, — сказал я. Надо подумать. Ведь вы знаете, как относятся партизаны к бывшим офицерам, тем более к казачьим. Эта задача не только трудная, но и опасная. Тут каждый мой неверный шаг сочтут за измену. А суд у партизан короткий. Я здесь чужой, кроме вас, меня никто не знает. Задача особенно осложняется тем, что мне почти неизбежно придется вступать в конфликт с Романовым и его сторонниками. Ведь я не могу спокойно смотреть на их безобразия. Вы понимаете, в какое положение ставите меня?

— Да, я прекрасно понимаю всю трудность задачи и тем не менее, думаю, что вы справитесь с ней.

Скрепя сердце, я согласился. Я еще не представлял себе, в чем практически заключалась моя задача в чем конкретно выражалось вредное влияние Романова. Конечно, Романов был достаточно умен и понимал, что открыто контрреволюционные высказывания сразу же разоблачили бы его. Да и был ли он сознательным, идейным противником Советской власти?

Надо сказать, что Мамонтов встретил меня в штабе просто, по-товарищески, но со стороны Романова я чувствовал определенную настороженность.

Вскоре начались бои, походная и боевая обстановка помогла мне быстро и как-то незаметно сблизиться с Мамонтовым и стать для него необходимым советником и товарищем. Вскоре я убедился, что Мамонтов не был уже таким любителем самогона, каким рисовали его некоторые товарищи. Не будь Романова и Полищука — организаторов пьянок, он мог бы совсем обходиться без самогона. За время совместной работы с Мамонтовым я несколько раз видел его выпивши, но пьяным — никогда.

Боевая обстановка не позволяла мне первое время создавать штаб в буквальном смысле слова — с отделами и канцелярией. Весь аппарат состоял из нескольких адъютантов главкома и ординарцев, а канцелярия помещалась в моей полевой сумке.

Начало октября 1919 года. Стоявшая до этого хорошая погода испортилась. Пошел мелкий осенний дождь. Подул холодный пронизывающий ветер. Ночь. Наш 2-й Славгородский полк подходил к селу Леньки, где мы рассчитывали обогреться и отдохнуть. Не успели расположиться в пустых избах на краю села, как на нас обрушился шквал пулеметного и орудийного огня. Это явилось для нас полной неожиданностью и говорило о плохой работе нашей разведки. Оказалось, что до нас село заняли белополяки. Зная враждебное отношение населения, они расположились кучно в противоположном конце села и сразу же заметили наш приход. Застигнутые врасплох партизаны смешались и стали отходить. Мы с Мамонтовым вскочили на коней и собрались с командирами, чтобы оценить обстановку.

Это было первое столкновение с колчаковцами, в котором я участвовал. Оно показало мне слабую организованность партизан и недостаток военных знаний и опыта у командного состава. Особенно плохо была поставлена войсковая разведка и сторожевое охранение. Удивило меня также и то обстоятельство, что противник не только не преследовал нас, но даже не использовал свою артиллерию для обстрела отходящей нашей колонны. Мамонтов снял командира 2-го Славгородского полка Орленко и назначил вместо него А. Р. Шумейко.

Организация корпуса

В селе Утичьем мы встретились с партизанским отрядом Громова, действовавшим в Каменском уезде, по реке Кулунде. В отряде Громова было два полка партизан и рота интернационалистов. Столкнувшись с наступавшими из города Камня белополяками в селах Жарково и Гилевка, партизаны захватили четыре пулемета, несколько десятков винтовок и около 100 тысяч патронов. Но под напором противника отошли на юг для соединения с отрядом Мамонтова.

Принципиальное решение об объединении отрядов Мамонтова и Громова было вынесено еще 9 сентября на совещании представителей штабов обоих отрядов. Но практически оба отряда действовали самостоятельно: отряд Мамонтова — под названием Южного фронта, а Громова — Северного.

Октябрьское наступление колчаковцев ускорило объединение отрядов. Все избы небольшого села Утичье были заполнены партизанами. В одном из домов глубокой ночью 7 октября 1919 года собрались начальники обоих отрядов со своими ближайшими помощниками и руководящие работники облакома.

Объединение отрядов не вызывало никаких разногласий и разрешилось быстро. Уже сложившиеся практически в двух отрядах восемь полков были сведены в две дивизии, а дивизии — в один корпус. Но дальше вставал щекотливый вопрос, кто же будет командиром корпуса? На один пост были две равнозначащих и солидных кандидатуры: Мамонтов и Громов. Каждая сторона хотела видеть комкором своего кандидата. Оба кандидата зарекомендовали себя как опытные командиры и пользовались в своих отрядах любовью и авторитетом. Но, если Мамонтов прославил себя личной смелостью, умением быстро оценивать боевую обстановку и принимать правильное решение, то Громов был более грамотен политически как большевик и умел правильно оценивать политическую обстановку, что в условиях нашего движения имело большое значение.

Вопрос успешно решился с помощью председателя облакома Голикова. Предварительно договорившись с Громовым, Голиков предложил командиром корпуса назначить Громова, а за Мамонтовым оставить пост главнокомандующего партизанской армией. Такое предложение не ущемляло самолюбия беспартийного Мамонтова и в то же время практически во главе корпуса ставило большевика Громова. Обе стороны приняли предложение Голикова. Штаб создали пока один — не при главнокомандующем, а при корпусе. Начальником штаба корпуса Голиков предложил «нейтральную» кандидатуру Жигалина, не принадлежавшего ни к Солоновской, ни к Каменской группе.

В дальнейшем между Мамонтовым и Громовым сложились хорошие, товарищеские отношения. Все оперативные вопросы решались втроем: Мамонтовым, Громовым и Жигалиным. Надо сказать, что оба они всегда прислушивались к моим советам, и между нами за все время не было ни одного крупного разногласия.

Сразу же по назначении меня начальником штаба корпуса начались бои. Я все время находился при Мамонтове, и думать об организации штаба было некогда. Лишь с 15 октября началось формирование штаба корпуса. Хорошим помощником мне оказался И. П. Маздрин, большевик, политически грамотный. Он с успехом заменял меня во время моего отсутствия, активно помогал в разработке диспозиций. В штабе имелся скромный аппарат: адъютанты — Васильев, бывший учитель, прапорщик военного времени, и Соколов, бывший адъютант Громова, секретарь И. И. Зиновьев, инструктор по формированию полка Малышев, прапорщик военного времени.

Каждый адъютант выполнял функции целого отдела, которых при штабе не было. Все делопроизводство штаба состояло из нескольких папок с приказами и оперативными документами и донесениями разведки. Вначале никаких диспозиций не составляли, ограничивались отдельными приказами на имя командиров частей. Первый опыт составления диспозиции относится к 20 октября, при наступлении на станцию Рубцовка. Опыта настоящей штабной работы ни у меня, ни у Маздрина не было, и диспозиция не отвечала многим требованиям. Потом большую помощь в этом вопросе нам оказал П. К. Голиков, бывший начальник штаба Даурского фронта в 1918 году.

Штаб корпуса находился в селе Солоновка, но во время больших походов двигался вместе с главкомом и комкором, например в походе на Семипалатинск.

Функции главкома и комкора переплетались, и часто приказы по корпусу подписывал Мамонтов. Но никаких недоразумений на этой почве не было.

Первый поход колчаковцев

В это же время объединились и польские отряды, выступавшие из Славгорода и Камня и двинулись на Утичье. Мы решили отойти на село Сидор- ки, где были более удобные позиции для обороны. Огородные канавы вокруг села партизаны быстро превратили в окопы и приготовились встретить врага.

Утром 8 октября, перед наступлением на Сидорки, белополяки подвергли его интенсивному артиллерийскому и пулеметному обстрелу. Густыми цепями пошла в атаку пехота. Партизаны не отвечали, строгий приказ командования гласил: открывать только прицельный огонь с дистанции 150–200 шагов. После первых залпов партизан вражеские цепи дрогнули и откатились назад, оставляя десятки убитых и раненых. Подгоняемые своими офицерами, белополяки еще несколько раз пытались атаковать наши позиции, но, встреченные метким огнем партизан, неизменно откатывались назад. День клонился к вечеру, конница противника пошла в обход нашего левого фланга. Чтобы парализовать ее наступление, Громов выслал против нее подготовленную группу крестьян — около тысячи человек на лошадях, вооруженных кольями, косами и самодельными пиками и несколькими дробовиками. Эта «конница» с шумом и криками «ура!» понеслась навстречу вражеской кавалерии, та не выдержала «психической» атаки безоружной толпы и повернула обратно. Такую кавалерию партизаны прозвали «А-ро-ро». И, действительно, истошное «ура!», исходящее из тысячи грудей, напоминало раскатистый звук «а-ро-ро». Наша хитрость, по существу, решила исход боя. Нами было захвачено несколько десятков винтовок, патроны и имущество, награбленное у населения. Очень ценным трофеем оказался приказ, найденный у убитого польского офицера.

Но широко задуманный план колчаковского командования по ликвидации партизанской армии с треском провалился. Генерал Евтин, возглавлявший операцию, был бит ефрейтором Мамонтовым. Партизанское командование доказало свою способность к быстрому оперативному маневрированию.

Успехи вскружили нам голову. Мы переоценили свои силы и возможности и решили предпринять большое наступление на город Семипалатинск. 21 октября вышли на железную дорогу, заняли станцию Рубцовка, а 27 октября — станцию Аул, т. е. подходили к Семипалатинску. Но на этом наше наступление захлебнулось.

Выяснилось, что Семипалатинск хорошо подготовлен к обороне, от Барнаула движутся значительные силы противника, а у нас нет патронов даже на один большой бой. После горячего совещания мы без боя отошли в нашу партизанскую «столицу» — село Солоновка.

С отступлением от железной дороги мы перешли к обороне и потеряли боевую инициативу. Мы хорошо понимали опасность такой тактики, обусловленной острым недостатком патронов — нашей постоянной «болезнью». Единственный источник снабжения патронами для нас — трофеи.

Правда, у нас была организована своя кустарная мастерская для изготовления патронов. Для этого использовались стреляные гильзы и капсюли, которые крестьянские ребята собирали на местах боев. Пули делали из баббита. Порох изготовляли свои химики из местного сырья, он был дымным. Конечно, качество таких патронов было низкое. Наша мастерская давала нам до 1500 штук патронов в день. Там работали бывшие рабочие Путиловского завода, переехавшие из Петрограда на Алтай в 1918 году для строительства сельскохозяйственных коммун. Они же производили ремонт оружия.

Хотя поход партизан на Семипалатинск и окончился неудачей, все же он показал, что они могут повторить его, так как их силы сохранились и представляли серьезную опасность тылу Колчака.

Второй поход колчаковцев

Продвижение Красной Армии на восток создавало угрозу колчаковской столице. Колчаку приходилось думать о обеспечении своего тыла на случай возможного отступления потрепанной армии на новые стратегические рубежи и ее переформирования.

Таким подходящим рубежом являлась река Обь. Но по ее берегам развернулось массовое партизанское движение, особенно в степном Алтае, где к ноябрю 20-тысячная партизанская армия представляла серьезную угрозу Колчаку и могла ударить во фланг его армии при отводе на новые рубежи.

Колчак приказал начальнику тыла своей армии Генералу Матковскому ликвидировать партизанское движение. По плану Матковского основной удар партизанам намечался с востока из Барнаула через станцию Поспелиха силами 43-го Омского и 46-го Томского стрелковых полков, артиллерийского дивизиона, трех бронепоездов и подсобных команд общей численностью до 9 тысяч штыков под командованием самого Матковского. Вторая группировка генерала Евтина направлялась из Семипалатинска через станцию Рубцовка и состояла из казачьего полка, двух полков черных гусар и голубых улан и артиллерии — общей численностью 3–4 тысячи сабель. Кроме того, на охране Алтайской железной дороги находились части белочехов, а в Славгороде — около тысячи белополяков и гарнизон города Камня. Всего в операции должны были принять участие до 15 тысяч колчаковцев, при 18 орудиях, более 100 пулеметах и 3 бронепоездах.

Узнав о замыслах колчаковцев, партизанское командование начало стягивать полки в район Малышева Лога. 12 ноября здесь собрались и приступили к разработке плана действий Мамонтов, Громов и я. После горячих обсуждений была составлена диспозиция на 13–14 ноября.

Диспозиция касалась шести полков, из которых налицо было только четыре (2, 3, 5 и 6-й), а два полка (1-й и 7-й) находились где-то в пути. Причем часть 1-го Алейского полка отказалась выполнять приказ и ушла на Алей.

4, 10, и 11-й полки находились в Усть-Кормихе и Волчихе для отражения противника, двигавшегося с Рубцовки. 8-й и 9-й полки обеспечивали тыл партизан со стороны Славгорода и Камня.

Посмотрим, как выполнялась диспозиция на основном участке.

3-й, 5-й и пехота 2-го полка в 8 часов вечера выступили из Малышева Лога в Мельниково, чтобы там в 4 часа утра 14 ноября занять исходное положение для атаки. Но не доходя 1–2 верст, полки неожиданно столкнулись с противником, выступившим из Мельниково в Малышев Лог. Произошел встречный ночной бой. Противник оказался оперативнее, быстрее развернулся в боевой порядок и открыл орудийный и ружейно-пулеметный огонь. Надо сказать, что из-за темноты огонь противника не причинял особых потерь, но из-за неожиданности так сильно подействовал на партизан, что части их перемешались, командиры потеряли управление, возникла паника. Мы с Мамонтовым пытались остановить отходивших партизан, но безрезультатно.

Повстречались с Громовым. После краткого совещания решили отойти в Малышев Лог и там привести в порядок наши полки. Но как оторваться от противника, наступавшего на пятки? Громов предложил для прикрытия отхода бросить мадьяр. Так и сделали. Молодцы-мадьяры задержали колчаковцев, и партизаны отошли в Малышев Лог. Здесь командиры стали приводить в порядок свои полки, а мы с Мамонтовым, Громовым и Маздриным принялись обсуждать план дальнейших действий. Ставился вопрос: встретить врага в Малышевом Логу или отходить в Солоновку? Выполнение диспозиции было сорвано, и мы ничего не знали о наших 1, 7, 6-м полках и кавалерии 2-го полка.

Вскоре от разведки получили сообщение, что один полк колчаковцев идет на Малышев Лог, а другой пошел на Селиверстово. О наших обходных полках сведений не было.

— Дело ясное, — сказал Мамонтов, — они хотят зайти нам в тыл, занять Солоновку. Надо их опередить. Готовы ли окопы в Солоновке? — спросил он меня.

— Окопы готовы, — отвечал я. — Надо спешить в Солоновку. Предлагаю оставить здесь небольшой заслон, чтобы хотя немного задержать противника, и вызвать в Солоновку 4-й полк. Мне кажется, что основные силы белых здесь. А на Волчихинском направлении оставить пока 10-й и 11-й полки. Там позиции для обороны выгодны, и два полка могут задержать врага, пока мы не справимся с барнаульской группировкой. Кроме того, я уверен, что 7-й и 1-й полки ударят в тыл врага.

На том и порешили. Мамонтов вызвал командиров 2, 3 и 5-го полков, поругал за ночную панику и сказал: «Надо бы разобраться в этой панике, да сейчас некогда. Срочно выступайте в Солоновку, главная баня будет там».

Кавалерия — 10 эскадронов 6-го полка под командой Шевченко и эскадрон 2-го полка под командой Букреева — согласно диспозиции, утром 13 ноября выступила из Малышева Лога в Титовку, а в 4 часа утра пришла в Новичиху и внезапным ударом разгромила тыловое охранение белых, уничтожила около 400 человек и захватила 400 винтовок, 6 пулеметов и 15 двуколок патронов. Из Новичихи красные кавалеристы пошли на Мельниково, но белых там уже не застали, а встретились со своими 1-м полком под командой Кожина и 7-м Колядо. Эти полки 14 ноября пришли в Мельниково вскоре по уходе колчаковцев, разгромили роту 43-го полка и захватили 150 винтовок, три пулемета и 10 возов патронов. Захваченные партизанами в Новичихе и Мельниково, патроны и оружие сыграли в дальнейшем решающую роль в исходе Солоновского боя.

Таким образом, в тылу наступающего на Солоновку врага оказались лучшие, боеспособные 6-й и 7-й полки, более половины 1-го полка и эскадрон 2-го полка. Командование этой группой принял на себя командир 1-й партизанской дивизии Р. П. Захаров.

Село Солоновка расположено на кромке большого бора и отделено от него озерами Соленым, Кабаньим и Пресным, т. е. с востока и юга наши позиции защищала водная преграда. С севера, запада и на перешейках между озерами село опоясали глубокие окопы.

Подошедший первым 43-й Омский полк противника расположился в бору, восточнее села, а 46-й Томский полк стал с северной стороны. Расположенные в бору батареи противника с близкой дистанции начали артиллерийскую подготовку к атаке. Снаряды рвались в окопах, но у партизан было тихо.

Вскоре колчаковцы под прикрытием пулеметного огня сомкнутым строем двинулись к окопам. Под ногами атакующих на озерах затрещал тонкий, запорошенный снегом лед, и они повернули обратно. Остальные же продолжали наступление по суше. Артиллерия перенесла огонь на село. В окопах партизан по-прежнему было тихо, но напряжение среди партизан нарастало.

— Приготовиться. Без команды не стрелять, — раздалась команда по окопам. Уже близок рубеж атаки. Вот-вот колчаковцы с громким «ура!» бросятся вперед. И тут лопнула тишина. Ружейный и пулеметный огонь из окопов хлестнул по врагу. Колчаковцы дрогнули, смешались и побежали назад, оставляя убитых и раненых. Партизаны замолчали, а артиллерия белых опять замолотила по окопам. После этого противник стал атаковать нас не сомкнутым строем, а развернутыми цепями, В течение 15 ноября колчаковцы не раз атаковали партизан, но неизменно откатывались назад с большими потерями.

Мамонтов и Громов больше находились не в штабе, а на передовой линии, в окопах. Там они подбадривали партизан, давали указания о смене частей, о питании партизан.

Мне же приходилось все время находиться в штабе, принимать донесения, отдавать распоряжения, а иногда самому решать важные оперативные вопросы. К ночи атаки прекратились. Стал затихать артиллерийский огонь. Изредка раздавались короткие пулеметные очереди.

Памятна мне ночь на 16 ноября. С неудачного встречного боя под Мельниковым 14 ноября я не спал. От напряжения и усталости мысли путались, глаза слипались и голова клонилась на стол. Я выходил на двор, чтобы освежиться, но меня обратно звали в штаб. Но как только я опять попадал в накуренную и набитую людьми комнату, меня снова неудержимо клонило ко сну. Вошедший Мамонтов приказал кому-то отвести меня на нашу квартиру, в соседний дом. Я повалился на кровать и моментально заснул.

Сколько проспал, не знаю, но проснулся от страшного грохота. Вскочив с кровати, я не мог понять, что происходит. Люди в комнате суетились, и никто не мог сказать, в чем дело. Мне почему- то показалось, что враги ворвались в Солоновку и окружили нас. «Значит, остается подороже продать свою жизнь», — подумал я.

Выхватив револьвер, я бросился на улицу, но там не оказалось врага. По-прежнему методически ухали пушки и рвались снаряды, слышались короткие пулеметные очереди и беспорядочная трескотня винтовочных выстрелов. На небе ярко сияли звезды. Сон отлетел от меня. Я вернулся в дом. Осмотревшись, понял, что вражеский снаряд попал в наш дом, но угодил в верхний венец стены из толстых бревен и разорвался. От взрыва раскололись потолочные доски и щепой ранило спавшего на полу партизана. Распорядившись отнести раненого на перевязочный пункт, я побежал в штаб и опять включился в водоворот боевых событий.

Утром 16 ноября колчаковцы возобновили атаку. Ночной мороз крепко сковал озера, и они уже не могли служить преградой для атакующих. В связи с этим нам пришлось сделать некоторую перегруппировку частей.

В расчете на то, что на участках, прилегающих к озерам, у партизан нет окопов, колчаковцы бросили сюда значительные силы. «Обработав» передний край обороны села артиллерийским огнем, они пошли в очередную атаку. Одна волна за другой катили на наши позиции, но в 100–150 шагах наталкивались на убийственный ружейный и пулеметный огонь партизан. Особенно упорные атаки колчаковцы вели на участке Соленого озера. Здесь у партизан не было сплошных окопов, но в наспех оборудованных пулеметных гнездах лучшие стрелки-мадьяры кинжальным огнем встречали атакующих на близком расстоянии. Лед на озере покрылся трупами вражеских солдат. При общем недостатке патронов Мамонтов приказал их подбросить сюда в достаточном количестве.

От наступления по всему фронту колчаковцы переходили к атакам на отдельных участках. Небольшой группе солдат 46-го полка удалось пробиться к самым окопам партизан. Тогда из окопов с криками «ура!» выскочили партизаны 3-го полка и пиками отбили атаку. Лишь немногие колчаковцы вернулись в бор.

Из-за недостатка патронов заметно слабел огонь партизан.

Все чаще по окопам передавалась команда: «Беречь патроны!» Падало настроение партизан. Мамонтов и Громов ходили по окопам и говорили г «Вот теперь и пикам придется поработать. Еще Суворов учил, что „пуля дура, а штык молодец“. А пика в рукопашной схватке лучше штыка, дальше достанет врага…»

Ослабевал и наступательный порыв колчаковцев от упорства партизан и сильного мороза. Колчаковские солдаты были одеты в английские шинели и все неохотнее поднимались в новые атаки. Среди них рождался ропот. Антиколчаковская организация, существовавшая в 43-м полку, использовала обстановку для агитации.

Агентурная разведка партизан сообщила, что «дисциплина у белых подорвана. Солдаты ропщут на офицеров: „Убить их, они нас ведут своего брата убивать. Довольно проливать братскую кровь“»[23].

При безуспешности лобовых атак колчаковское командование предприняло охват кавалерией левого фланга партизан. Навстречу ей Громов бросил свой небольшой отряд кавалерии, придав ему тысячную «конницу а-ро-ро». Мамонтов же выставил на левый фланг на крайней избушке пулемет и сам открыл огонь по вражеской кавалерии. При виде большого отряда партизанской конницы колчаковцы под пулеметным огнем смешались и скрылись за спиной 46-го полка. Вскоре 6-й полк обогнул правый фланг противника, пришел в Солоновку и привез достаточное количество патронов. Партизаны воспрянули духом.

1, 6 и 7-й партизанские полки, объединившись в Мельникове под командованием Захарова, пошли вслед за 46-м полком в Селиверстово 15 ноября.

Там Захаров колчаковцев не застал. Они ушли на Солоновку. Посовещавшись с командирами, Захаров решил ударить в тыл врага. Но колчаковцы обнаружили партизан и выставили против них сильный заслон.

На ночь партизаны Захарова отошли в Селиверстово, а утром 16 ноября возобновили атаки, которые причиняли колчаковцам серьезные потери, а главное, — отвлекали их внимание от Солоновки. Получилось так, что колчаковцы сами попали в окружение.

4-й партизанский полк по вызову Мамонтова 15 ноября из Волчихи прибыл в Солоновку и получил боевое задание: обойти бором правый фланг противника и ударить ему в тыл. Без проводника полк долго плутал в бору и поздно вечером все же вышел во фланг 43-го полка. Колчаковцы обстреляли его, и он ночью вернулся в Солоновку, не выполнив задания. Мамонтов крепко выругал командира полка Козыря, и приказал ему 16 ноября снова начать операцию.

10-й Змеиногорский полк в это время сдерживал наступление южной группы колчаковцев и с боями отходил из Усть-Кормихи к Волчихе. Необходимо отметить, что напор противника на этом участке почему-то был недостаточно сильным. Иначе он мог бы легко смять наш 10-й полк. 17 ноября на этом участке колчаковцы без боя отступили в Рубцовку.

Вечером 16 ноября в Солоновке наступило затишье. Мы готовились к продолжению боя, Каково же было наше удивление, когда утром 17-го мы узнали, что ночью противник спешно отступил по направлению Поспелихи, бросая убитых, раненых и обмороженных.

Партизаны выстояли и победили.

Солоновский бой явился генеральным и потребовал от партизан полного напряжения физических и духовных сил, и они с честью выдержали это испытание. Здесь в полной мере выявились полководческие способности главного командования, настойчивость и инициативность среднего командного состава и, самое главное, беспримерный, массовый героизм рядовых партизан.

В Солоновском бою колчаковцы потеряли более 500 человек убитыми, около 300 — пленными. Партизаны захватили несколько сот винтовок, 9 пулеметов и много патронов.

Но и партизаны понесли большие потери — убитых 150, раненых — около 500 человек. Здесь геройски погибли многие партизанские командиры. В их числе легендарный командир 7-го полка Ф. Колядо, комбат 2-го полка Жариков, командир кавдивизиона 6-го полка Петрусенко, член облакома К. Морозов, командир кавалерии 1-го полка Стреляев и другие.

Несколько обособленно действовали партизанские отряды, организовавшиеся на севере Славгородского уезда — в Карасукском и Каргатском районах. Одним из главных организаторов партизанского движения в этих районах стал С. С. Толстых, большевик, активный участник Чернодольского восстания 1918 года.

С организацией корпуса этим отрядам были присвоены названия 9-го Каргатского и 12-го Карасукского полков. Командиром 12-го полка был С. С. Толстых.

Эти полки сыграли значительную роль в отражении колчаковцев, направлявшихся против партизанской армии Мамонтова с севера. Так, во время первого похода в октябре 12-й Карасукский полк на станции Бурла пустил под откос воинский эшелон белых. Причем погибло и было расстреляно партизанами более 500 колчаковцев. А во время ноябрьского наступления белых 9-й и 12-й полки задержали белопольские части, и те не могли подойти на помощь белым частям, наступавшим на Солоновку из Барнаула и Семипалатинска. Это помогло Мамонтому выстоять в генеральном сражении и разгромить колчаковцев в Солоновском бою.

Победное шествие партизан

Победа в Солоновском бою по времени совпала с занятием Красной Армией столицы Колчака Омска. По этому случаю созвали митинг, на котором присутствовали все наши полки, находившиеся в Солоновке. По поручению Мамонтова я выступил и рассказал о победном движении Красной Армии, о падении Омска, о значении нашей армии и о наших задачах в деле окончательного разгрома Колчака. Известие о падении Омска и наша победа в Солоновском бою еще выше подняли боевой дух партизан.

Дальнейшие события развертывались с поразительной быстротой и с полным правом могут быть названы триумфальным шествием нашей партизанской армии. В предчувствии близкой и окончательной победы партизаны рвались в бой. Наши силы росли. Поступали сведения об организации новых полков и отрядов. К 26 ноября у нас уже было 15 полков.

Мы поставили перед собой широкие задачи: добить отступавших от Солоновки колчаковцев, занять Алтайскую железную дорогу и двинуться на освобождение Барнаула и Семипалатинска. По разработанному плану 1, 2, 3 и 7-й полки должны захватить Алтайскую железную дорогу и город Барнаул, 4-й и 10-й полки — станцию Рубцовка и Семипалатинск, 5-й полк — Славгород и Павлодар, а 6-й полк под командованием Громова — Камень.

Но добивать 43-й и 46-й полки белых не пришлось. В 43-м полку в октябре сорганизовалась подпольная группа антиколчаковцев, которая на станции Поспелиха в ночь на 28 ноября подняла восстание. К нему присоединились солдаты 46-го полка. Восставшие солдаты перебили своих офицеров, избрали командиром руководителя восстания Семенова, а также полковой комитет. К восставшим присоединились солдаты батареи и бронепоезда. Офицеры бронепоезда и «голубые уланы» пытались подавить восстание, но были разогнаны. 29 ноября станция Поспелиха полностью была в руках восставших, и они в своем донесении начальнику штаба 3-го корпуса Жигалину подробно сообщили о перевороте и присоединении к народной армии. Восставшие послали к партизанам делегацию, а подошедший 2-й партизанский полк встретили с музыкой. Солдаты восставших полков сдали оружие партизанам и были распущены по домам. Только небольшая часть из них пожелала влиться в ряды партизан.

От восставших полков партизаны получили 2 трехдюймовых орудия, 1800 винтовок, 28 пулеметов, 5 550 000 патронов и много другого вооружения и имущества. Много винтовок солдаты передали непосредственно партизанам, и они в акт не попали. Все это значительно улучшило вооружение наших полков.

29 ноября облаком издал приказ о разделении корпуса на два и об организации армии в составе двух корпусов, состоящих из четырех дивизий. Всего в четырех дивизиях было 14 полков. Главнокомандующим армией оставался Мамонтов. Начальником штаба главкома назначался Жигалин, командирами корпусов — Громов и Козырь[24].

Так росла и реорганизовалась партизанская армия. Но эта реорганизация не могла быть стабильной, так как стремительно развивающиеся события не давали такой возможности. Все было в движении. Двигались полки и штабы дивизий. Сменялись и назначались командиры.

1-й и 7-й полки заняли станции Шипуново и Алейская, захватили два бронепоезда «Степняк» и «Сокол» и двинулись на Барнаул. Вновь сформированный Златопольский отряд 19 ноября занял город Славгород, 6-й полк 28 ноября занял Камень.

5-й полк двинулся на Павлодар и 2 декабря встретился там с 227-м и 228-м полками регулярной Красной Армии.

Вскоре навстречу Красной Армии выехал председатель облакома Голиков и некоторые члены облакома.

10 декабря 7-й и 1-й партизанские полки вступили в город Барнаул. В начале декабря 2-й Славгородский полк занял Змеиногорск.

К половине декабря партизанская крестьянская Красная Армия Западной Сибири уже насчитывала 25 полков общей численностью около 40 тысяч человек и имела на вооружении более 17 тысяч винтовок, свыше 100 пулеметов, 11 орудий и 3 бронепоезда. Она уже представляла грозную силу и помогала Красной Армии преследовать и добивать разлагавшуюся армию Колчака.

Когда 4-й Семипалатинский и 10-й Змеиногорский полки, заняв Рубцовку, двигались на Семипалатинск, там среди буржуазии началась паника. Местные большевики-подпольщики провели большую работу среди солдат гарнизона и, опираясь на рабочих, подняли восстание. 1 декабря город был занят восставшими. Штаб 2-го Степного корпуса белых бежал из Семипалатинска в Алаш. Буржуазия и офицерство бежали в Усть-Каменогорск. 3 декабря 10-й Змеиногорский полк под командованием Шумского вступил в Семипалатинск.

В первых числах декабря штаб нашей армии переехал из Солоновки на станцию Поспелиха, как более удобный пункт для связи и руководства основными силами армии, оперировавшей в сторону Барнаула, Семипалатинска и Змеиногорска. Мамонтов выехал на передовую линию к Барнаулу. Громов был в Камне. В штабе я оставался один. Как-то вечером Шумский из Семипалатинска вызвал меня к проводу и, доложив обстановку, сообщил, что в Семипалатинске пойман генерал Бржезовский, палач, руководивший карательными операциями против партизан. Шумский сказал, что партизаны так обозлены на генерала, что с трудом удалось удержать их от расправы над палачом. «Что мне с ним делать?» — спросил в заключение Шумский. Я сказал ому, чтобы он под надежным конвоем направил генерала в штаб армии, для передачи его советскому ревтрибуналу. На другой день я с интересом ожидал прибытия Бржезовского, о зверствах которого слышал много.

Я ожидал увидеть своего врага, человека военного, твердого и гордого. Как же я ошибся, когда ко мне ввели высокого ссутулившегося старика в какой-то серой куртке, подвязанной бечевкой, в старой солдатской папахе на голове, с красным лицом. Войдя, он неловко остановился у двери и снял папаху, обнажив седую голову с коротко остриженными ежиком волосами. Я невольно подумал: «Где же твоя военная выправка? Где генеральская спесь?» Передо мной стоял жалкий старик с трусливо бегавшими глазами. Я отослал конвоиров и остался с генералом вдвоем. Спросил его, почему он так одет. Тогда он распахнул полы куртки и со злобой сказал: «Вот что сделали со мной ваши партизаны». Я увидел, что он был обмотан оберточной бумагой и обвязан бечевкой.

— Вот видите, — сказал я ему, — вы возмущаетесь, что партизаны сняли с вас генеральский мундир, а как же они должны были возмущаться, когда вы снимали с них головы, когда ваши палачи-анненковцы с живых партизан сдирали кожу, насиловали партизанских жен и дочерей и устраивали массовые порки населения?

Генерал стал оправдываться, что он протестовал против жестокостей атамана Анненкова, но последний пользовался личным покровительством Колчака.

Потом генерал отвернулся к стене и стал вытирать папахой глаза. Я увидел, что он плачет. Мне стало противно смотреть на него — жалкого и трусливого старика, но злобного врага и жестокого палача. Я вызвал конвоиров и сказал, чтобы его отвели в арестантское помещение и не трогали, так как его будет судить советский суд.

Моя встреча с генералом Бржезовским очень символична. Она как бы подытоживала борьбу двух сил и являлась очной ставкой представителей старой царской армии и молодой народной революционной армии.

Бржезовский представлял старую военную школу с ее закоснелыми традициями, опиравшуюся на палочную дисциплину, рассчитанную на слепое выполнение приказа солдатом-машиной. Неспособность старых офицеров мыслить свободно, критически мне пришлось наблюдать позднее в разговорах о причинах победы партизан. Они никак не могли понять, почему почти безоружные партизаны, под руководством командиров, не имевших военного образования, побеждали хорошо вооруженные колчаковские войска, руководимые квалифицированными офицерами.

В моем лице было представлено партизанское командование, свободное от догм и канонов старой военной школы и опиравшееся на природный ум и смекалку русского народа, на революционный порыв масс, на смелую инициативу партизанских командиров. Я отнюдь не склонен приписывать наши победы одному высшему командованию партизан. Как ни велики были полководческие способности таких самородков, как Мамонтов и Громов, они ничего не могли бы сделать без проявления высокого революционного подъема и военной инициативы среднего звена командиров.

Квалифицированные офицерские кадры, большое преимущество в вооружении и снаряжении, широкая помощь со стороны иностранных покровителей не спасли армию Колчака от разгрома. А помощь иностранных интервентов Колчаку была огромной и всесторонней. Они поставляли не только вооружение, снаряжение и разные материалы, но и живую силу. По признанию такого авторитетного свидетеля, как французский министр иностранных дел, по далеко не полным данным, на стороне Колчака сражалось: чехословаков — 55 тысяч, сербов — 4, поляков — 14, итальянцев — 2, англичан — 1,6 тысячи и французов — 760 человек. Всего же 77 860 человек. Кроме того, на Дальнем Востоке имелось войск японских—175 тысяч человек и более 10 тысяч — американских и канадских. Эти цифры красноречиво говорят о масштабах иностранной интервенции и о силе восставшего народа, который с помощью Красной Армии одолел интервентов.

Кроме интервентов, для подавления партизанского движения Колчак и атаман Семенов держали огромную армию — более 100 тысяч человек. Из них: в Алтайской губернии — 25, в Енисейской — 22 и в Забайкалье 18 тысяч.

Здесь уместно будет сказать и о размахе партизанского движения. По неполным данным, численность партизан на конец 1919 года составляла:

1. Западно-Сибирская армия Мамонтова — 40 000.

2. Горно-Алтайская дивизия Третьяка — 18 000.

3. Чумышская дивизия Ворожцова —10 000.

4. Томская дивизия Шевелева-Лубкова — 18 000.

5. Армия Кравченко и Шетинкина — 23 000.

6. Тасеевский отряд Яковенко-Буда — 8000.

7. Партизанские отряды Иркутской губ. — 25 000.

8. Забайкальская дивизия Журавлева —15 000.

9. Партизанские отряды Амурской обл. — 10 000.

10. В Приамурье и Северном Сахалине — 6000.

11. Партизанские отряды Приморья—15 000.

Итого: — 188 000[25].

Сюда не вошли многие мелкие отряды Омской, Томской губерний, Семипалатинской области и других районов.

Приведенные цифры показывают, какие огромные масштабы приняла гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке и какие силы белогвардейцев и иностранных интервентов участвовали в безуспешном подавлении партизанского движения. С полным основанием можно сказать, что, только опираясь на штыки интервентов, русская контрреволюция временно захватила здесь власть. Партизаны Сибири и Дальнего Востока своей героической борьбой оказали неоценимую помощь Красной Армии. В. И. Ленин говорил: «Увидев обман, испытав насилия, порку, грабежи от офицеров и капиталистов, уральские рабочие и сибирские крестьяне помогли нашей Красной Армии победить Колчака»[26].

Конечно щедрая помощь Колчаку оказывалась иностранцами недаром, а в расчете на захват и эксплуатацию природных богатств Сибири и Дальнего Востока. Кроме того, Колчак передал золота из русского золотого запаса; Англии — 2883, Японии — 2672, США — 2118 и Франции — 1225 пудов[27].

В Барнаул

Вскоре после занятия партизанами Барнаула штаб нашей армии из Поспелихи переехал туда. Партизаны чувствовали себя хозяевами. Помогали барнаульским большевикам, вышедшим из подполья, налаживать Советскую власть в городе, где был установлен строгий революционный порядок. Давно ли партизаны переживали тяжелые дни и недели и часто были неуверены в завтрашнем дне. Теперь же многие пьянели от ощущения свободы, и каждый по-своему реагировал на это. Своевольные и невыдержанные натуры искали выход своим чувствам в вине. Были случаи самовольного ухода домой. Поэтому вопрос о поддержании дисциплины и порядка стоял для нас очень остро и отнимал у командного состава партизан много сил и времени.

Хороший пример дисциплинированности и выдержки показывали части 26-й дивизии, соседство войск регулярной Красной Армии, вошедших в Барнаул, сдерживало порывы некоторых горячих партизанских натур.

Партизанское командование было радо общению партизан с красноармейцами. Советское же командование боялось дурного влияния партизан на красноармейцев. 15 декабря всем дивизиям и инспектору пехоты штаб 5-й армии разослал телеграмму, в которой предлагалось «во избежание заражения партизанщиной наступавших красных полков и повторения махновщины, принять к исполнению следующее»[28].

Далее шли шестнадцать пунктов, направленных на изоляцию красноармейцев от партизан, ведение «широкой, словесной повальной (подчернуто мною — Я. Ж.) агитации преимущества правильной армии над повстанческими отрядами…» очищение от недисциплинированных и склонных к партизанщине, суровую борьбу со всеми проявлениями бандитизма и т. д. и т. д.

Было ясно, что авторы такого приказа совершенно не знали ни сущности нашего партизанского движения, ни настроений партизан.

Мы тогда не знали об этом ненужном и оскорбительном для партизан приказе, но чувствовали со стороны некоторой части командиров Красной Армии предубежденность и недоверие, а со стороны бывших военспецов — высокомерное и пренебрежительное отношение. Это неизбежно отразилось на взаимоотношениях партизанских и советских командиров и вызвало недовольство партизан. «Что же такое получается, — жаловались они, — мы, как солнце, ждали Красную Армию, а теперь чувствуем какое-то недоверие». Воистину этот приказ был ложкой дегтя в бочке меда и принес большой вред. В нем явно отразились антиленинские установки Троцкого, последователи которого были и в Реввоенсовете 5-й Армии.

В двадцатых числах декабря Реввоенсовет 5-й Армии вызвал Мамонтова в Омск. С Мамонтовым поехали интендант нашей армии Чеканов и я.

Наш путь лежал через недавно освобожденный от белых Новониколаевск (Новосибирск). В городе нас поразило скопление советских войск и плененной колчаковской армии в 30 000 человек, наличие огромных трофеев. Нормальная жизнь еще только налаживалась. Все лазареты и больницы были забиты больными колчаковцами. Сыпной тиф валил их тысячами. Несмотря на принятые меры предосторожности, сыпняк проник в Красную Армию. И вот недавние враги, лежа рядом, метались в горячечном бреду. Для борьбы с тифом была создана специальная чрезвычайная комиссия «Чека-тиф», наделенная большими полномочиями.

Движение по железной дороге было расстроено убегавшими колчаковцами. Даже по вызову Реввоенсовета железнодорожники не могли предоставить нам классный вагон и предложили самим поискать вагон на путях. После длительных поисков мы наткнулись на один хорошо сохранившийся вагон служебного типа. Оказалось, что в нем удирала на восток английская миссия при Колчаке. Проводник вагона был русский, встретил нас очень недружелюбно. Но когда узнал, что Мамонтов — командир партизан, то у него затряслись от страха руки, и он открыл нам все двери. По этому маленькому примеру можно было судить, как страшились партизан колчаковцы и их холуи.

Станция Новониколаевск и железная дорога оказались настолько забитыми, что члены английской миссии, забрав наиболее ценное имущество, удрали на восток на автомашинах. Но кое-что еще осталось из продуктов, одежды и даже ручной пулемет. Надо полагать, что и проводник кое-чем поживился. Мы с Мамонтовым нашли для себя еще хорошие кители и бриджи английского военного образца.

Железнодорожники еле-еле извлекли наш вагон из тупика и прицепили к какому-то поезду. С трудом наш поезд продвигался по одной освобожденной, колее. Вторая была занята эшелонами с замороженными паровозами. Каких только вагонов не было: и классные пассажирские, и товарные — теплушки, и углярки, и открытые платформы с военным имуществом и пушками… И все это стояло без движения на протяжении 60 километров. На станциях и разъездах лежали штабеля трупов колчаковских солдат, умерших от ран и тифа.

Тяжелые, противоречивые раздумья овладели мной. С одной стороны, чувство гордости и торжества за победу над врагом. С другой стороны, было больно, тяжело от мысли, какой дорогой ценой досталась эта победа, как много лучших товарищей погибло в борьбе, сколько слез пролито осиротевшими семьями. И, наконец, какой огромный хозяйственный ущерб причинила война народному хозяйству!

В Омске нас встретили хорошо. На заседании Реввоенсовета 5-й Красной Армии я сделал краткий доклад о нашем партизанском движении, о боевых операциях и их результатах. В Омске меня ожидала приятная встреча со старым знакомым В. Н. Соколовым, с которым мы устанавливали Советскую власть в Чите в феврале 1918 года. Тогда в Омске он был членом Сиббюро ЦК РКП(б).

На другой день, 26 декабря 1919 года Реввоенсовет издал приказ № 1117, в котором, в частности, говорилось:

«Палач рабочих и крестьян Сибири царский генерал Колчак разгромлен…

Навстречу шедшей в Сибирь Красной Армии поднялись тысячи восставших крестьян, соединившихся в полки. Самоотверженная борьба почти безоружных партизан навеки останется в памяти поколений, и имена их будут с гордостью произноситься нашими детьми.

Ныне произошло соединение организованной Красной Армии с партизанскими полками и отрядами по всей Сибири. Из этих двух сил мы должны создать единую могучую армию, способную отразить врагов на всех фронтах Советской России.

Во исполнение этого революционный военный совет 5-й Армии и Сибирский революционный комитет приказывают:

1. Все партизанские полки, объединенные в армию под командованием т. Мамонтова, согласно приказанию Совета Обороны Республики зачисляются в ряды Красной Армии со дня получения первого боевого задания, т. е. с 1 декабря со всеми обязанностями и правами, отсюда вытекающими.

2. Все партизаны с момента зачисления в ряды Красной Армии (§ 1) получают все виды довольствия: жалованье, вещевое, провиантское, приварочное и т. п., наравне с красноармейцами и пользуются всеми правами и преимуществами пособия семьям; пенсии, освобождения от прямых налогов и т. п. красноармейцам определенных.

3. Ввиду расстройства хозяйства и аннулирования колчаковских денег, всем партизанам, не исключая и комсостава, зачисленных в ряды Красной Армии, выдать единовременное пособие в размере 500 рублей.

4. Всех партизан старше 35 лет по примеру Красной Армии уволить от службы.

5. Всех партизан зачислить в запасные полки армии для ознакомления со службой и организацией Красной Армии.

6. Весь командный состав зачислить на особые краткосрочные курсы для расширения кругозора, необходимого каждому начальнику, и для занятия впоследствии командных должностей в Красной Армии.

7. С момента зачисления на курсы партизанский комсостав получает оклад содержания по должности командира взвода, согласно приказу революционного комитета республики за № 1901, т. е. 3000 рублей.

8. До прибытия кадров запасных полков в район Барнаула и Новониколаевска инспекарму 5 выехать с необходимым аппаратом в Барнаул для проведения слияния партизанских полков с Красной Армией, за исключением 4-го крестьянского корпуса, который получит особое указание.

9. Т. Мамонтов, т. Жигалин (начальник штаба армии) и т. Чеканов (интендант армии) назначаются поминспехарма 5.

10. Уплату денег за принесенное собственное обмундирование и лошадей производить согласно приказу по армии за № 893, § 3.

11. Реввоенсовет армии принимает на себя все расходы, ранее произведенные партизанами по довольствию и имуществу.

п. п. Реввоенсовет 5 Эйхе, Смирнов, Фрумкин, Гасилов. Врид наштарм 5 Генштаба Кутырев»[29].

Нужно было выполнять точный и ясный приказ, В беседе с В. Н. Соколовым я рассказал ему о настроениях партизан и о наличии у некоторых партизан кулацко-эсеровских настроений. Но долго задерживаться в Омске нам было нельзя, и мы быстро выехали обратно в Барнаул.

Вскоре в Барнаул прибыл инспектор пехоты армии (инспехарм) 5 Егоров со своим аппаратом. Мамонтов, я и Чеканов, согласно приказу, поступили в его подчинение как помощники. С Егоровым и его комиссаром у нас установились самые хорошие товарищеские отношения. Вскоре меня направили в Семипалатинск командиром 4-го крестьянского корпуса вместо снятого с этой должности Козыря.

В Семипалатинске

Еще до поездки в Омск на имя Мамонтова была получена от Шумского из Семипалатинска такая телеграмма: «Доношу, что я больше не в силах командовать вверенным мне полком, так как я, боровшийся 7 месяцев за идею большевизма и за свободу и революцию, также не могу выносить того, что есть у нас. Командир корпуса Козырь, не признает идей большевизма, а также советские войска. Я этого не выношу, и довожу до вашего сведения, и сдаю полк. Поеду к вам для переговоров»[30].

Мы были удивлены, получив такую телефонограмму, но заняться этим вопросом смогли только по возвращении из Омска. К тому времени из Семипалатинска были еще получены тревожные сигналы о поведении комкора Козыря.

В связи с этим надо сказать несколько слов о политической платформе партизанского движения. Оно возникло и развивалось под лозунгами: «За власть Советов!» и «Долой Колчака!» Когда к партизанам приходил человек, чтобы бороться против Колчака, его не спрашивали, какой он партии, рассуждая: раз против Колчака — значит, свой. Пользуясь этим, в отряд проникали некоторые эсеры, в расчете использовать партизанское движение в своих интересах. Так, примазались к нашему движению эсеры Усырев, Козырь и другие. Они горячо выступали против колчаковщины. Козырь, бывший поручик царской армии, проявил себя смелым бойцом и умелым командиром. Будучи раненым в бою с колчаковцами, он отказался пойти в лазарет. За храбрость его назначили командиром 4-го Семипалатинского полка, где он проявил себя с положительной стороны. Поэтому, когда наша армия разделилась на два корпуса, облаком назначил Козыря командиром корпуса. Эта крупная политическая ошибка выявилась после соединения партизанских частей с Красной Армией. Козырь увидел, что его расчеты на власть советов без коммунистов не оправдались. Он сразу же начал вести контрреволюционную, эсеровскую агитацию против советского командования, против большевиков. Он пытался оказать содействие белым офицерам в побеге из Семипалатинска.

Эти действия Козыря и вызвали справедливое возмущение честного большевика Шумского.

Получив сведения о контрреволюционной деятельности Козыря, командарм 5 приказом № 246/оп от 20 января 1920 года отстранил Козыря от командования корпусом и назначил на эту должность меня.

Приехав в Семипалатинск и ознакомившись с положением дел на месте, я 22 января 1920 года издал приказ по 4-му крестьянскому корпусу повстанческой Красной Армии Западной Сибири, в котором отмечалось присоединение партизанской армии к 5-й Красной Армии и беспрекословное подчинение долгожданной власти. Далее говорилось: «Но к великому сожалению и стыду нашей партизанской армии, не все ее руководители оказались честными и преданными делу революции. К нам примазался и вошел в доверие бывший офицер поручик Козырь.

Он, назначенный т. Мамонтовым командиров 4-го крестьянского корпуса, отказался признать Советскую власть. Он, который будучи командиром 4-го Семипалатинского полка в селе Веселоярском, подвел этот полк под пулеметы с броневика белых. Он, в котором товарищи партизаны еще тогда почуяли врага и требовали у т. Мамонтова убрать его с полка. Он гордился тем, что он был офицером и в своих приказах, воззваниях подписывался „бывший поручик Козырь“.

Бывший поручик Козырь сейчас не признает никакой власти и не подчиняется ни приказу Реввоенсовета и командующего 5-й армии № 1117, ни приказу № 17 главнокомандующего партизанской армии т. Мамонтова. Когда помощник командующего Восточным фронтом т. Дзевялтовский и я приехали в Семипалатинск, то поручик Козырь, уехавший за два дня до нашего приезда в город Усть- Каменогорск, отказался возвратиться в Семипалатинск, несмотря на неоднократные наши приказания, и начал среди крестьян и партизан вести гнусную агитацию против Советской власти, внося рознь и недоверие в наши дружные ряды. А всякий агитирующий против Красной Армии и Советской власти есть контрреволюционер, играющий на руку Колчаку и буржуев и поэтому, как контрреволюционер и провокатор, подлежит суду революционного трибунала.

Приказом по 5-й Армии от 20 января с. г. за № 246/оп бывший поручик Козырь отстраняется от должности командира 4-го крестьянского корпуса с преданием его суду революционного трибунала за неисполнение приказания. Вместо него временно исполняющим обязанности командира корпуса назначаюсь я, бывший начальник партизанского штаба Мамонтова. Вступая в исполнение своих обязанностей, приказываю: никаких приказаний бывшего поручика Козыря не исполнять. Всякого, агитирующего против Советской власти и Красной Армии, считать контрреволюционером, арестовывать и препровождать в Чрезвычайную следственную комиссию по борьбе с контрреволюцией.

Прочесть этот приказ во всех полках, батареях, ротах, командах и сельских комитетах Змеиногорского, Семипалатинского и Усть-Каменогорского уездов.

Подписали: врид. ком. корпуса Жигалин, воен. комиссар корпуса Г. Жигарев, нач. штаба корпуса Баранюк»[31].

Как видно из приказа, Козырь в своей ненависти против Советской власти, против руководства большевиков зашел очень далеко. Став на путь измены и предательства народного дела, он отрезал себе все пути отступления. Отказ от возвращения в Семипалатинск окончательно разоблачил Козыря как контрреволюционера и поставил его вне закона. Поняв, что он остался одинок, Козырь пытался искать защиты у Мамонтова. Из Усть-Каменогорска он тайком бежал к Мамонтову в Барнаул. Мамонтов отказался оказать ему какую-либо помощь, и Козырь был арестован.

Обстановка в Семипалатинске оказалась сложной. Высокомерное отношение некоторых командиров Красной Армии из числа бывших офицеров к партизанскому командованию вызвало чувство обиды у последнего. Это создавало благоприятную почву для распространения антисоветских взглядов Козыря. Особенно зараженным «козыревщиной» оказался 4-й Семипалатинский полк. Если в других полках 4-го корпуса «козыревщина» не получила распространения и наши агитаторы легко справлялись с ее проявлениями, то в 4-м полку агитаторы успеха не имели. Тогда, чтобы прекратить дальнейшее разложение полка, на командном совещании семипалатинского гарнизона было решено 4-й полк разоружить и расформировать. Полк располагался в городе на частных квартирах. В одну из ночей части Красной Армии и 10-й Змеиногорский полк тихо, без шума разоружили партизан 4-го полка, а наиболее рьяных сторонников Козыря арестовали. На другой же день партизан старших возрастов демобилизовали, а остальных — распределили по частям Красной Армии.

Положение в Семипалатинске осложнялось тем, что, по полученным сведениям, с запада, из Оренбурга, на Семипалатинск двигался генерал Дутов, с разбитыми Красной Армией уральскими казаками. К его встрече готовилась отдельная кавалерийская дивизия Красной Армии. Но узнав о занятии Красной Армией Омска и Семипалатинска, Дутов повернул и ушел в Семиречье.

Партийное руководства партизанским движением

Разгул колчаковской реакции вызвал резкое недовольство широких масс крестьянства на Алтае. Создавались благоприятные условия для развертывания революционной пропаганды и подготовки трудящихся к вооруженной борьбе против Колчака. Большевики-подпольщики умело использовали эти условия.

Большевики сталкивались с громадными трудностями в условиях разнузданной реакции. Нередко им приходилось работать в одиночку или небольшими группами в союзе с беспартийными крестьянами и рабочими, сочувствовавшими Советской власти, при соблюдении строжайшей конспирации. В селах почти совсем не было оформленных: партийных организаций. В Барнауле действовал подпольный комитет большевиков, но связь с ним была крайне затруднена. Поэтому сельские большевики и подпольные организации, возглавляемые ими, свою работу строили с учетом требований обстановки и руководствовались редко поступавшими указаниями партийных организаций свыше, чаще же — собственным партийным чутьем.

И все же при организационной разобщенности большевики Алтая успешно проводили правильный курс на вооруженное восстание. Они знали основные установки ЦК РКП(б) по борьбе против колчаковщины. Им были известны тезисы ЦК РКП(б) от 19 июля 1919 года о развертывании массового партизанского движения в тылу Колчака, придании ему организованности с централизованным командованием.

Именно в этом направлении вели свою работу алтайские большевики, когда я встал в ряды красных партизан. Лозунг «За власть Советов!» говорил о четкой политической направленности. От большевиков в работе требовались самоотверженность, доходившая до самопожертвования, умение зажигать в массах революционный порыв и организовывать их в единый коллектив.

Создание сельских подпольных организаций с привлечением в них беспартийного актива являлось характерным для Алтая и обеспечивало тесную связь большевиков с массами.

Подпольные организации создавались в различных районах степного Алтая. В селах Вострово и Солоновка Покровской области Славгородского уезда в январе 1919 года создана подпольная организация большевиками Прилепой, Копанем, Гребневым и беспартийным Е. М. Мамонтовым. С притоком крестьян, сочувствовавшим Советской власти, организация выросла в крепкий партизанский отряд со штабом в селе Солоновка. Большевики Каменского уезда Громов, Маздрин, Данилов, Коржаев и другие путем создания подпольных организаций положили начало партизанскому движению в уезде. В городе Камне действовал подпольный большевистский комитет. В селе Коротояк Славгородского уезда создание подпольных организаций возглавил большевик С. С. Толстых и другие. В Барнаульском уезде действовала крепкая подпольная организация во главе с Г. С. Ивкиным, Ф. И. Архиповым, Р. П. Захаровым и другими.

Организация имела связь с Барнаульским комитетом РКП(б) и возглавила массовое вооруженное Зиминское восстание крестьян в августе 1919 года. Объединение зиминских повстанцев с партизанами Мамонтова в конце августа 1919 года усилило влияние большевиков на партизанское движение. В объединенный штаб Мамонтова пришли зиминские большевики Ивкин, Архипов, Кольцов, Семенихин, Конкорин и другие.

Обострилась борьба большевиков против анархо-эсеровских элементов в лице Романова-Богатырева, Усырева и др.

Позиции большевиков значительно укрепились с организацией 9 сентября 1919 года Западно-Сибирского областного исполнительного комитета Советов крестьянских, солдатских и рабочих депутатов (облаком).

В составе облакома работала значительная группа большевиков: Голиков, Калачева, Архипов, Ивкин, Кольцов, Скиба, Морозов и др. П. К. Голиков— председатель облакома, член партии с 1913 года, один из наиболее подготовленных большевиков — в партизанском движении сыграл ведущую роль.

В своей работе среди партизанских масс большевики опирались на широкий беспартийный актив, который был предан борьбе за Советскую власть и являлся надежным проводником большевистских идей среди партизан. К числу таких активистов относились многие руководители партизанского движения: Мамонтов, Чеканов И. Ф., Воронов 3. С., Коля до Ф. Е., Жигалин и др.

Не имея оформленной организации, большевики иногда собирались на совещания для обсуждения наиболее важных вопросов и выносили устные решения и рекомендации, которые проводили в жизнь. Так, например, был решен вопрос о назначении главкома и командира корпуса нашей армии.

Большевики добились разрешения вопроса об объединении партизанских отрядов Мамонтова и Громова, преодолев противодействие анархо-эсеровских элементов.

Тем самым они выполнили установки ЦК РКП(б) и решения III Всесибирской подпольной конференции большевиков по партизанской борьбе с Колчаком.

При наличии в партизанском движении более тридцати большевиков они не были объединены в единую партийную организацию, а это привело к ряду серьезных ошибок.

Первое. Отсутствие единой партийной организации разобщало усилия большевиков по организации и воспитанию масс и затрудняло борьбу с анархо-эсеровским влиянием среди партизан.

Второе. Оказалось возможным назначение комиссаром армии беспартийного приспособленца Романова-Богатырева и командиром корпуса — эсера Козыря.

Правда, большевики, работавшие в облакоме, пытались создать партийную организацию и разработали устав, но допустили серьезную ошибку, мысля подчинить парторганизацию облакому.

Вредно сказывалась оторванность большевиков- партизан от руководящих центров и отсутствие связи с городскими подпольными комитетами. Если до конца августа 1919 года зиминские повстанцы имели связь с Барнаульским подпольным комитетом, то с сентября эта связь была потеряна, и большевики степного Алтая «варились в собственном соку».

Бывший председатель Барнаульского подпольного комитета РКП(б) Малиновский в своих воспоминаниях писал, что в январе 1919 года посылал связного в отряд Мамонтова, но он попал в руки колчаковцев и погиб.

Голиков и Коржаев два раза посылали в Барнаул связных, но первый не вернулся, а двое вторых вернулись ни с чем, так как не имели явки и не знали пароля подпольщиков в Барнауле.

Используя организационную разобщенность большевиков, анархо-эсеры вели скрытую пропаганду, но открыто не выступали против большевиков.

После разгрома Колчака некоторые из них, например Богатырев-Романов, примкнули к большевикам, а другие, как Козырь и Плотников, открыто выступили против Советской власти. Эсер Плотников даже поднял в 1920 году восстание, которое не имело социальной базы в народе и было сравнительно легко ликвидировано.

Структура, комсостав, вооружение и снабжение партизанской армии

Первые партизанские отряды формировались из добровольцев, а с организацией Советской власти партизанская армия стала пополняться главным образом путем мобилизации.

Через свой военный отдел облаком был связан с партизанским командованием. Хотя в оперативном отношении штаб главкома действовал самостоятельно, но в организационном подчинился облакому, который утверждал структуру армии и назначал старший комсостав, вплоть до командиров полков.

Вначале восставшие объединились в отряды, которые действовали самостоятельно. Позже отряды объединились в полки.

7 октября 1919 года восемь полков были сведены в две дивизии, а дивизии — в корпус. Чтобы запутать колчаковских разведчиков, корпусу присвоили номер 3. В конце ноября из выросшей численно партизанской армии пришлось выделить корпус под номером 2 и создать штаб армии, а самую армию именовать: «Крестьянская Красная Армия Западной Сибири». Наши умельцы изготовили для армии угловой штамп и круглую печать.

По примеру регулярной армии партизанский полк состоял из четырех батальонов, а батальон — из четырех рот и т. д.

В полках имелись команды конных разведчиков, а во 2-м Славгородском полку был сильный эскадрон кавалерии. 6-й Кулундинский полк состоял из кавалерии. Отдельно в непосредственном подчинении командира корпуса числилась рота мадьяр-интернационалистов в 500 штыков. Вот список полков:

1-й Алейский, командиры Тибекин и Кожин.

2-й Славгородский — Шумейко.

3-й Бутырский — Каширов и Блынский.

4-й Семипалатинский — Козырь.

5-й Степной — Киц и Чеканов.

6-й Кулундинский — Голиков и Шевченко.

7-й «Красных орлов» — Колядо и Неборак.

8-й Бурлинский — Попов.

9-й Каргатский.

10-й Змеиногорский — Шумский.

11-й Северный.

12- й Карасукский — Толстых.

Рота мадьяр-интернационалистов, командир Ламберг.

Командиром 1-й дивизии был назначен Р. П. Захаров, начальником штаба — Игнатов.

Командир 2-й дивизии — И. А. Львов-Иванов, начальник штаба Булыгин. Полки 8, 9 и 12-й в состав дивизии не входили и не находились в оперативном подчинении командира 12-го полка С. С. Толстых.

В партизанском корпусе существовал институт полковых комиссаров, которые назначались облакомом. При назначении комиссаров никакого принципа партийности не соблюдалось. Для руководства комиссарам была выработана инструкция.

Для снабжения партизан питанием, одеждой и боеприпасами при корпусе имелось интендантство во главе с И. Ф. Чекановым.

Хорошо работала агентурная разведка, руководимая большевиком Коржаевым. Зато войсковая разведка сильно хромала и не раз подводила нас, как, например, в бою под Мельникове 14 ноября или в Леньках 5 октября 1919 года.

Войсковая связь осуществлялась через конных посыльных. По селам имелась летучая почта, через которую быстро передавались приказы и распоряжения командования. Почти через весь район партизанского движения проходила телеграфная связь от Волчихи на юге до Ребрихи на севере. Телеграфные аппараты имелись и в промежуточных селах Солоновка, Бутырки и других. Телеграфная связь оказывала нам большую службу. Наладил ее нам железнодорожник Почитайлов.

Трудно говорить о постановке санитарной службы в условиях отсутствия врачей, медикаментов и перевязочных материалов, под постоянной угрозой нападения карателей на лазареты.

В отряде Мамонтова был фельдшер-энтузиаст, преданный своему делу, В. С. Левыкин. В трудных условиях он организовал лазарет, подготовил медсестер из местных учительниц и успешно лечил раненых и больных партизан. Даже делал хирургические операции. Сейчас еще живет партизан, которому В. С. Левыкин столярной ножовкой ампутировал охваченную гангреной ногу. Не один раз при наступлении врага раненых приходилось переводить из одного села в другое. Главком Мамонтов проявлял о раненых исключительную заботу и при каждом удобном случае заходил в лазарет и беседовал с ними.

Много внимания командование уделяло дисциплине среди партизан. В многотысячном коллективе партизан находились люди, нарушавшие дисциплину. Были отдельные случаи мародерства, насилия над женщинами. 27 сентября 1919 года военный отдел облакома издал приказ, в параграфе 4-м которого говорится: «Всем командующим фронтами принимать самые строгие меры по отношению лиц, замеченных и уличенных в грабежах и мародерстве и насилии над мирными жителями, вплоть до расстрела на месте без суда, предавая командиров отдельных частей за допущение подобных явлений среди вверенных им отрядов военно-полевому суду»[32].

И приказы не оставались на бумаге, а проводились в жизнь. Так, в приказе по корпусу от 19 октября 4919 года говорится, что «солдат 6-го Кулундинского полка Теба Гельман, согласно постановлению 1-го и 2-го эскадронов, за кражу вещей у жительницы села Волчиха приговорен к смертной казни, приведенной в исполнение по утверждению командира 2-й дивизии».

Характерно, что в приказах партизан часто называли солдатами. Этим подчеркивалось, что они являются солдатами Советской Армии.

Самым распространенным нарушением воинской дисциплины являлось пьянство. С ним боролись путем ареста, отобрания оружия, а при повторении применяли более строгие меры.

Для борьбы с нарушениями дисциплины в полках и батальонах были созданы выборные суды. Отдельные нарушения дисциплины не были характерными для партизанской массы. Партизаны сознавали необходимость дисциплины, в особенности в боевой обстановке.

Вначале командиры партизанских отрядов и их подразделений избирались. С организацией облакома и созданием корпуса командиры дивизий и полков назначались военным отделом облакома, а командиры батальонов, рот, эскадронов назначались вышестоящими командирами.

Комсостав партизан комплектовался из бывших фронтовиков, унтер-офицеров, фельдфебелей, имеющих опыт войны на германском фронте. Они не имели специальной военной подготовки, но практически опыт военной службы помогал им справляться со своими обязанностями. Большинство из них в условиях партизанской войны являлись хорошими командирами, а некоторые выделялись, как талантливые самородки. Это, в первую очередь, Е. М. Мамонтов, И. В. Громов и легендарный командир 7-го полка «Красных орлов» Ф. Е. Колядо.

Хорошими командирами дивизий были большевики Р. П. Захаров, и И. А. Львов-Иванов. Из командиров полков заслуживают быть отмеченными командиры 1-го полка П. Ф. Тибекин, Н. И. Кожин, 2-го полка — скромный Шумейко, 3-го полка — Каширов, 5-го полка — Киц, 6-го полка — Шевченко, 10-го полка — Я. К. Шумский и 12-го — С. С. Толстых.

Из командиров батальонов и рот выделялись Жариков, Стоволков, Стреляев, Е. 3. Зайцев и другие. Недостаток военных знаний у них восполнялся преданностью революции, народной смекалкой.

Партизанские полки формировались по территориальному признаку, и командиры обычно назначались из своих, известных партизанам людей. Но даже при назначении постороннего, незнакомого человека партизаны не протестовали. Авторитет облакома и главного командования был высок, и партизаны знали, что для командования ими не назначат непроверенного человека. Командиры являлись для партизан своими товарищами. Они жили с ними одной жизнью, делили все трудности, а в бою показывали пример храбрости.

Вопрос о продовольственном снабжении нашей армии не представлял больших затруднений. Алтай являлся житницей Сибири. Из-за плохих путей сообщения хлеб не вывозился и лежал в скирдах необмолоченным по 2–3 года. Населению не представляло затруднений прокормить нашу армию. Тем более что она не стояла подолгу на одном месте. Конечно, для питания партизан мы больше всего брали продуктов не у бедняков, а у зажиточных крестьян и кулаков.

Хуже обстояло дело со снабжением партизан одеждой, особенно зимней. Партизаны приходили в отряды в своей одежде. Никаких снабженческих баз у нас не было, и одевать армию приходилось опять-таки за счет населения. Отдел снабжения облакома объявлял частые сборы теплой одежды через волостные ревкомы, прибегал в случае необходимости к реквизиции одежды опять-таки у зажиточных крестьян.

Надо сказать, что на этой почве больших недоразумений у нас с населением не было.

Большим подспорьем для нас оказались трофеи, взятые на станции Рубцовка: более одного миллиона аршин мануфактуры и вата. В организованных нами мастерских мы пошили фуфайки.

Самым больным местом для нашей армии являлся вопрос о вооружении. Чтобы как-то компенсировать недостаток оружия, партизаны прибегали к обману врага путем изготовления трещоток, подражающих звуку пулемета. Делали из водопроводных труб пушки, которые никакого боевого значения не имели, кроме шума, похожего на выстрел настоящей пушки.

У партизан была оборудована примитивная патронная мастерская, которая изготовляла в сутки до 1500 патронов.

Стратегия и тактика партизан

Для партизан существовала единая стратегическая задача — разгром колчаковцев в степном Алтае. Выполнение этой задачи партизаны связывали с общей борьбой советского народа и его Красной Армии против сил контрреволюции. Борьба партизан, следовательно, не носила изолированный характер, но осложнялась неблагоприятными условиями: в полном вражеском окружении, при плохой связи с городами и при отсутствии указаний и помощи от городского большевистского подполья.

Условия борьбы для партизан складывались так, что им почти все время приходилось обороняться. Сначала от отдельных карательных отрядов, а потом от целых войсковых соединений. В ходе обороны у партизан родился испытанный тактический прием — бить противника по частям. В сочетании с широким и гибким маневром этот прием всегда приносил партизанам победу. Так, в первом октябрьском походе партизаны порознь разбили три группировки колчаковцев: в селе Сидорки — 8-го, в Малышевом Логу — 11-го и в Волчихе — 13-го октября 1919 года. Расстояния между этими селами по 60 километров. Партизанская пехота при наличии необходимого количества подвод оказалась очень маневренной. Во всех трех боях участвовали 2-й Славгородский и 6-й Кулундинский полки.

В конце октября 1919 года партизанское командование решило перейти от обороны к наступлению, штаб корпуса разработал широкий стратегический план похода на Семипалатинск. Вначале план выполнялся успешно. Оставив заслон на случай наступления противника из Барнаула, главные силы партизан дошли с боями до станции Аул, но потом без боя отошли обратно. Поход окончился неудачей. Причинами явились некоторые организационные неполадки, а главное, — острый недостаток патронов.

Во время обоих походов колчаковцев в октябре и ноябре 1919 года инициатива находилась в их руках. Но в ходе боев партизаны переходили к активной обороне и часто перехватывали инициативу у противника. Так было во время Солоновского боя, когда 1, 6 и 7-й партизанские полки ударили в тыл 46-го полка, а 4-й партизанский полк: угрожал такими же действиями 43-му полку врага. Создалась реальная возможность полного окружения колчаковцев, и они позорно бежали на станцию Поспелиха.

Из истории Отечественной войны 1812 года мы имели только общее представление о партизанской тактике. Поэтому тактика вырабатывалась у партизан в ходе борьбы, на практике и являлась проявлением народной смекалки и военной хитрости. В зависимости от конкретных условий и обстановки партизаны применяли самые разнообразные военно-тактические приемы.

Наиболее часто и успешно партизаны прибегали к обману противника. В Сидорском бою, говорилось выше, психическая атака безоружной кавалерии «а-ро-ро» принесла победу партизанам.

И вот другой тактический прием. В бою в селе Волчиха ночью 13 октября партизаны, сидя в окопах, громко кричали «ура!», имитируя атаку. Противник открывал шквальный, но безвредный для партизан огонь. «Атака» повторялась несколько раз, пока колчаковцы не израсходовали понапрасну патроны и преследуемые партизанами бежали.

Эффективным приемом зарекомендовала себя атака пикарей (партизан, вооруженных пиками). Над цепями атакующих партизан вырастал лес пик. Между пикарями расставлялись партизаны с винтовками и пулеметами. Цепи безмолвно двигались вперед под орудийным и пулеметным огнем врага. Десятки партизан падали, а тысячи шли. Только с дистанции в 200 шагов партизанские цепи оживали — открывали огонь из винтовок, пулеметов и дробовиков, а пикари с криками «ура!» устремлялись в атаку. Создавалась потрясающая картина. Кажется, не было силы, которая могла бы противостоять этой лавине. Атаки пикарей сильно действовали на психику вражеских солдат, и они срывались с позиций и в панике бежали прочь. Так было в Рубцовском бою.

Много лет спустя я увидел «психическую» атаку белых офицеров в кинофильме «Чапаев» и вполне осознал сокрушающую силу атаки партизан- пикарей.

С успехом и много раз партизаны своей кавалерией совершали рейды по тылам врага, перерезали его коммуникации и захватывали обозы с боеприпасами.

Надо отметить, что в обороне партизаны были сильнее, чем в наступлении. Так, две наступательные операции — на Семипалатинск в октябре и в Мельникове 13 ноября — окончились неудачей. А в крупных оборонительных боях в Сидорках, Малышевом Логу, Волчихе и Солоновке колчаковцы неизменно терпели поражение.

Для обмана врага партизаны применяли трещотки, подражающие звуку пулемета.

Из приведенных примеров видно, как широка и умело партизаны применяли военный маневр и хитрость. Исключительная способность к быстрой переброске целых полков срывала планы противника и приносила партизанам победу.

Партизанское движение на Алтае имело значение в военном, экономическом и политическом отношениях.

Колчак был вынужден в ущерб его главному фронту бросать против партизан Западной Сибири целые войсковые соединения — до 15 тысяч штыков, что, несомненно, облегчало продвижение Красной Армии. Из хозяйственного баланса колчаковской диктатуры выпадал большой и богатый район, включавший части шести уездов: Славгородского, Каменского, Новониколаевского, Барнаульского, Змеиногорского и Семипалатинского. Отсюда Колчак не мог получить ни хлеба, ни солдат, ни лошадей.

Но наибольшее значение партизанское движение имело в политическом отношении, так как поднимало революционные настроения широких масс трудящихся, укрепляло их веру в победу над реакцией.

Под воздействием партизанского движения разлагались колчаковская армия и административный аппарат. Это подтверждает содержание следующей телеграммы Колчака Пепеляеву:

«Заместителю предсовмина.

Все возрастающее и уже организовавшееся восстание в Баранаульском районе является серьезной угрозой нашему флангу и тылу армий. При дальнейшем отступлении ту же роль в отношении левого фланга армий может сыграть Кузнецкий и Минусинский районы, уже захваченные красными. В глубоком тылу деятельность банд увеличивается, угрожая ж. д. магистрали… Сибирская армия подверглась влиянию пропаганды, и многие части находятся в состоянии полного разложения. Подтверждением служит сдача 43-го и 46-го полков в полном составе повстанческим бандам и задавленный в его начале бунт некоторых частей Новониколаевского гарнизона… Часть офицерства тоже затронута этой пропагандой и даже выступает активно… Добровольческое движение, несмотря на все усилия, слабо и дает незначительные результаты. Мобилизация же населения вследствие его нежелания вести борьбу невозможна, так как она дает только окончательно деморализующий армию элемент. 1 |ХII —1919 г. НР 222|II.

Верховный правитель адмирал Колчак»[33].

Телеграмма ясна, и комментарии излишни.

Строительство ДВР и НРА

В начале апреля 1920 года меня отозвали в Красноярск в распоряжение Реввоенсовета 5-й Армии. Из Семипалатинска я заехал в Барнаул, чтобы попрощаться с Мамонтовым и другими боевыми товарищами. Они тепло проводили меня, и я покатил на восток.

В Красноярске меня принял член Реввоенсовета 5 Позерн и сказал, что я, как забайкалец, направляюсь в распоряжение Дальбюро РКП(б) в Верхнеудинск, где строится буферная Дальневосточная республика (ДВР).

Это не явилось для меня большой новостью. Еще в Омске из разговора с В. Н. Соколовым я понял, что скоро буду нужен в Забайкалье. Это вполне соответствовало моим стремлениям поскорее увидеть родные места и свою семью, о которой я давно уже не имел никаких известий.

Лишь полтора года назад я пробирался по этим местам с «липовым» паспортом в кармане.

Теперь я ехал обратно как хозяин. Я знал, что меня еще ждут трудности и опасности. Но что они могли означать в сравнении с пережитым за минувшие полтора года! Невольно поднималось мое настроение.

…Разгромив колчаковскую армию, 5-я Красная Армия дошла до Иркутска. Остатки колчаковцев, обойдя Иркутск, занятый партизанами и восставшими войсками иркутского гарнизона, по льду перешли озеро Байкал и соединились с войсками атамана Семенова и японскими войсками. Но широко развернувшееся партизанское движение в Прибайкалье, поддерживаемое всем населением, представляло уже огромную силу.

Победа Красной Армии над Колчаком вызвала новую волну партизанского движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке. В январе 1920 года партизаны Приморья вступили во Владивосток. В марте амурские партизаны вынудили японцев эвакуироваться из Амурской области и там была восстановлена Советская власть. Активизировали свои действия партизаны Восточного Забайкалья. В Прибайкалье партизанское движение приняло массовый характер.

Это вызвало растерянность командования интервентов и брожение в их войсках. Идея революции проникла в солдатские массы. Наблюдались случаи неповиновения офицерам у японских солдат. Видя бесперспективность дальнейшей войны, интервенты заговорили о нейтралитете, о невмешательстве в русские дела.

В январе 1920 года в освобожденных районах Прибайкалья в селе Бичура состоялся съезд, который постановил объединить все разрозненные партизанские отряды и объединить под общим командованием Е. М. Лебедева. Партизаны с боями очистили Западное Забайкалье и 2 марта вступили в Верхнеудинск (Улан-Удэ).

Красная Армия не пошла в Забайкалье, так как непосредственное столкновение с японскими войсками могло вызвать войну с Японией, а такая война при наличии врангелевского и белопольского фронтов была для РСФСР очень опасна. Тогда ЦК РКП(б) по предложению В. И. Ленина дало указание большевикам Дальнего Востока временно воздержаться от установления в Забайкалье и на Дальнем Востоке Советской власти, а образовать здесь Народно-демократическую республику с допущением в ней частной собственности и буржуазных политических партий. На съезде в Верхнеудинске трудящихся Прибайкалья 1 апреля 1920 года было решено образовать Дальневосточную республику (ДВР). 6 апреля было сформировано правительство ДВР. Формирование Народно-Революционной армии (HPА), по существу, началось еще до образования Дальневосточной республики (ДВР).

Из Красной Армии в НРА были направлены 50 командиров и политработников, послуживших костяком комсостава НРА. Главкомом НРА был назначен Г. X. Эйхе, бывший командарм. Был создан военный Совет НРА в составе Г. X. Эйхе, М. К. Гончарова, А. А. Ширямова. Для ведения политической работы в частях НРА был создан политотдел (ПАРМ).

26 марта 1920 года в Иркутске из иркутских партизан была сформирована Забайкальская стрелковая дивизия, позднее переименованная в 1-ю Иркутскую дивизию НРА. Начальником дивизии назначен был В. И. Буров, комиссаром А. А. Ширямов. 6 марта дивизия вступила в Забайкалье. Из прибайкальских партизан были сформированы 2-я Иркутская стрелковая дивизия и отдельная кавалерийская бригада. Начальником дивизии был назначен прибывший из Красной Армии С. Д. Павлов, военкомом П. О. Поздеев, а потом Я. П. Жигалин.

НРА строилась по образцу Красной Армии. 11 марта 1920 года принято считать днем формирования НРА.

Одновременно с формированием НРА штаб главкома приступил к разработке плана наступления на Читу. По этому плану части НРА почти без отдыха, преследуя отступающих белогвардейцев, двинулись на Читу. Слабо вооруженные, плохо и пестро одетые бывшие партизаны горели желанием скорее разбить врага и освободить свою землю. Им предстояло пройти сотни километров.

10 апреля 1920 года части НРА вышли на исходные рубежи, а 11 апреля началось наступление на Читу. Главный удар по Чите направлялся с севера. 12 апреля первая бригада 1-й дивизии НРА с боем заняла село Смоленское на подступах к Чите, а части 2-й Иркутской дивизии подошли к городу с юго-запада. 13 апреля народоармейцы вступили уже на окраину Читы. Но тут вмешались свежие японские войска, и части НРА под напором превосходящих сил противника вынуждены были отступить. Используя несогласованность действий 1-й и 2-й дивизий, японцы на автомашинах перебрасывали свою пехоту на трудные участки.

Части НРА отошли за Яблоновый хребет. Так неудачно закончилось первое наступление на Читу.

Дальбюро ЦК РКП(б) 18 апреля 1920 года по докладу Военного совета НРА рассмотрело итоги первого наступления на Читу, отметило причины неудач и наметило меры по подготовке к новому наступлению. Было решено провести неделю фронта под лозунгом «Все для Армии» и объявить мобилизацию коммунистов.

После передышки и перегруппировки частей НРА 25 апреля 1920 года было предпринято второе наступление на Читу. Войска с боями подошли к Чите. Особенно упорные бои развернулись 1–3 мая. Но тут повторилась та же картина. Снова вмешались японцы. Измотанные в многодневных боях части НРА, не имея подкрепления из резерва, отступили за Яблоновый хребет.

Однако неудачи наступлений на Читу имели и положительное значение. Они показали, что НРА представляет из себя серьезную силу, с которой враг вынужден считаться. Кроме того, эти наступления отвлекли значительные силы белогвардейцев и японцев с Восточно-Забайкальского фронта, где партизаны провели ряд больших и успешных операций, нанесших противнику значительный урон.

Приехав в Верхнеудинск, я явился в Военный совет НРА ДВР, где встретил старого знакомого с 1918 года по Чите А. А. Ширямова. Будучи членом Дальбюро РКП(б) и Военного совета НРА, он предложил мне пост военкома 2-й Иркутской дивизии НРА. Я согласился, но тут встретилось препятствие — формально я был беспартийным.

А. А. Ширямов выругал меня и очень удивился, что я, активный участник установления Советской власти в Забайкалье и борьбы за нее с атаманом Семеновым в 1918 году на Даурском фронте, до сих пор не вступил в РКП(б). Тогда я спросил его: «А почему в 1918 году в Чите никто из большевиков не предложил мне вступить в партию? Конечно, плохо, что я сам не догадался, постоянно занятый делами и обессиленный малярией, привезенной с Кавказа». Ширямов согласился, что тогда читинская парторганизация плохо работала по вовлечению новых членов.

— Ну, а потом почему не вступил?

— А где же было вступать? — ответил я. — На Даурском фронте в 1918 году вообще не было партийной организации РКП(б). Даже сам командующий фронтом Сергей Лазо был беспартийным. В партизанской Армии в Сибири также не было партийной организации. Вот так я и не оформил своей принадлежности в РКП(б) до сих пор.

— Ну давай исправим эту ошибку. Пиши заявление. Поручителей найдешь, одним из них буду я, — сказал Ширямов.

В тот же день я написал заявление, взял рекомендации и на следующий день Дальбюро вынесло решение о принятии меня в члены РКП(б) с апреля 1920 года без кандидатского стажа.

Получив назначение комиссаром, я выехал во 2-ю Иркутскую дивизию, расположенную вблизи фронта. Здесь я познакомился с начдивом С. Д. Павловым и вскоре выехал на фронт. Здесь я имел возможность наблюдать массовый героизм бойцов и комсостава дивизии. Плохо одетые, полуголодные, слабо вооруженные бойцы НРА смело, беззаветно шли на хорошо вооруженного врага. В то же время я увидел ряд существенных недостатков, таких как слабая связь частей НРА на фронту из-за отсутствия техники: не было ни телефона, ни радио. Отсюда несогласованность действий между дивизиями.

Отсутствовало оперативное руководство дивизиями со стороны штаба главкома НРА, потому что физически невозможно было руководить на расстоянии 500 км без радио и телеграфа.

Я находился в деревне Притупово под Читой в Тарбагатайском полку, когда японцы повели яростную контратаку. Измотанные в боях и не имеющие резервов, наши части не выдержали натиска врага и стали отступать.

Отходя с бойцами, я испытал всю горечь поражения, но мы отходили организованно, не теряли надежды на победу.

Таежная экспедиция

19 мая 1920 года я получил от Военного совета Народно-Революционной армии ДВР приказ: «Немедленно с получением сего приняться за организацию экспедиции для связи с восточными армиями т. Шилова и т. Каратаева и быть начальником этой экспедиции».

Передо мной была поставлена задача пройти на Амур севернее Читы по сплошной тайге, где незадолго перед тем прошел с Амура т. Лебедихин с двумя товарищами. Мне же нужно было провести 50 человек и установить по этой дороге регулярную связь между Верхнеудинском и Благовещенском. Кроме того, перед Военным советом Амурского фронта, членом которого я был назначен, была поставлена задача реорганизовать амурские и забайкальские партизанские части в регулярную Народно-Революционную армию, для чего необходима было перебросить на Амур командиров и политработников, знакомых с организацией Красной Армии.

Штаб главкома НРА выделил в экспедицию несколько военных специалистов для организации штаба фронта, в частности нач. штаба П. П. Бурина, инспектора кавалерии В. А. Войлошникова, инспектора артиллерии Войтенко, начальника снабжения Дикого, начальника военных сообщений Юдина, комиссара ВОСО — Д. Розанова и др. На должность начальника дивизии предназначен был В. Попов.

Недостатка в политработниках, желающих ехать со мной на Амур, не было. В Верхнеудинске я встретил много старых боевых товарищей, с которыми с 1918 года устанавливал первые Советы в Забайкалье и дрался с бандами атамана Семенова на Даурском фронте. В числе них были А. В. Комогорцев, И. П. Большаков, Т. Бочкарев, П. К. Номоконов и др. — почти все народные учителя.

В общем, экспедиция состояла наполовину из военных и политических работников, наполовину из рядовых бойцов и партизан, пробравшихся из Восточного Забайкалья в Верхнеудинск и теперь возвращавшихся обратно в свой отряд.

Но подобрать людей оказалось легче, чем получить материальное обеспечение.

Военный совет НРА в выданном мне мандате предлагал «всем военным учреждениям и военачальникам оказывать т. Жигалину полное содействие в деле организации экспедиции, в получении вооружения, снаряжения, материалов и припасов, необходимых для экспедиции и в продвижении по всем дорогам». Однако, несмотря на такой строгий мандат, формирование экспедиции в Верхнеудинске в условиях общей организации и реорганизации организовалось правительство и разные учреждения, переформировывались партизанские отряды в регулярную НРА и т. д.), при остром недостатке обмундирования, снаряжения и продовольствия являлось делом далеко не легким. Приходилось с усилием вырывать лошадей, седла, обмундирование. Начснабарм Данилов шел мне навстречу и писал резолюции, звонил по телефону о выдаче для экспедиции всего, что у него имелось, но и с его резолюцией приходилось воевать за каждое седло, каждый ящик галет, каждый мешок крупы и сухарей, так как всего этого было мало.

Наконец все было собрано. Груз, состоящий из патронов и продовольствия, распределен по лошадям. Произведена пробная седловка лошадей. Последнее, что я получил от члена Военсовета НРА Ширямова — это 15 000 руб. (бумажками) и последние директивы. От Лебедихина мы знали, что у амурских и забайкальских партизан острый недостаток патронов, поэтому было решено взять с собой несколько десятков ящиков с патронами для трехлинеек.

Экспедиции предстояло пройти сотни километров по глухой безлюдной тайге, где нет не только хлеба, но даже мяса, так как в ней не водятся ни зверь, ни птица. Поэтому необходимо было запастись сухарями, консервами и прочими продуктами.

В начале июня экспедиция погрузилась в вагоны, и пыльный песчаный Верхнеудинск остался позади. Впереди — далекий, тяжелый и опасный путь по глухой неизведанной тайге, где нет никаких дорог, кроме еле заметных старых заросших троп, проложенных кочевавшими здесь ороченами.

До станции Могзон мы ехали в вагонах. Здесь нам предстояло оторваться от железной дороги, пойти на север и, обогнув левый фланг наших войск, повернуть на восток.

На станции Могзон стоял штаб 2-й Иркутской дивизии HPА, и нас тепло встретили. Начдив С. Д. Павлов принял все меры, чтобы дать возможность людям и лошадям экспедиции отдохнуть перед предстоящим походом и закончить подготовку того, что не успели или упустили сделать в Верхнеудинске.

Наконец нужно было покидать гостеприимный Могзон. Еще раз проверил седловку, вьюки, сфотографировались группой и в походном порядке тронулись в путь. Стоял чудесный июньский день. Только недавно прошли дожди. Было не очень жарко. Дорога шла то лесом, то полем. Иногда веял прохладный ветерок. Июнь, пожалуй, лучшее время года в Забайкалье: все цветет. Идем по широким долинам, покрытым зеленым ковром из душистой травы, с разбросанными скромными полевыми цветами. До поселка Романовского на Витиме примерно 200 километров, дорога идет по редконаселенной местности, где все же есть проселочные дороги и можно ехать на телегах. Потому для сбережения лошадей значительную часть груза везем на подводах, предоставленных нам населением. Лошади наши идут налегке.

Сделав переход 25–30 километров, мы решили остановиться на ночлег. Как ни тщательно готовились мы к походу в Верхнеудинске, проверяли свою готовность в Могзоне, тем не менее в походе выяснилось много мелких недочетов. То нужно было переменить вьючных лошадей с верховыми, то иначе расположить на вьюке груз, то заменить недоброкачественные трочки (ремни для привязки вьюков).

Остановились в лесу, на берегу ручья. Быстро расседлали лошадей. Опытные в походах партизаны принялись растирать травой спины лошадей, а некоторые, сняв с лошадей седло или вьюк, оставляли на них потник, чтобы постепенно дать лошадям остыть. Мне все эти приемы были знакомы еще с детства и в особенности по походам на Кавказском фронте в годы империалистической войны. Это же было предложено сделать участникам экспедиции, незнакомым с правилами ухода за лошадьми в походе. Кстати сказать, некоторые из них вообще впервые сидели на лошади верхом, испытывая в первые дни похода особенные трудности. Поэтому на марше они старались больше идти пешком, а на привалах еле ходили и не садились на землю, а ложились и даже ели лежа.

Это давало повод к бесконечным шуткам над новичками. Много было смеху и недоразумений из- за неумения седлать лошадей, треножить их на ночь и даже садиться на них. Вестовых у нас не было, и всякий должен был сам убирать свою лошадь. Партизанам же, кроме того, приходилось убирать еще и вьючных лошадей. Новички, которым приходилось помогать и показывать, как ухаживать за лошадью, старались быстрее усвоить несложные приемы, чтобы перестать быть мишенью шуток. Кроме того, все были предупреждены, что за плохой уход за лошадью и порчу ее будут отвечать «своими ногами», так как больных лошадей менять негде и придется идти пешком.

Скоро стреноженные лошади паслись на траве. Пылали ярко костры. Вокруг них сидели, лежали люди. Варился незатейливый ужин, кипятился чай. Некоторые, устав с непривычки, уже спали, положив под голову седло.

Слышались шутки, смех.

— Товарищ, начвосо, сядьте как следует и подберите ноги, — шутливо говорил партизан лежавшему у костра Юдину, шагая через его ноги. А тот охал при каждом движении и жаловался, что ему досталась самая «тряская» лошадь.

— Это тебе не в служебном вагоне ездить.

— Ничего, вот помучится, так научится, — острили над ним.

— Ну пока научится, так еще наплачется. С недельку будет болеть место, откуда ноги растут.

— Доктор, вы какую-нибудь мазь придумали бы, чтобы не болела «подушка-то».

Санврач морщился и ворчал.

— Посмотрим, как завтра садиться на коней будете. Вот тогда сфотографировать надо бы.

Замечание вызвало взрыв смеха у бывалых конников, знавших, как особенно трудно бывает новичкам садиться на лошадь после первых дней езды.

Разговоры быстро затихали, и скоро лагерь погружался в сон. Только дежурный и дневальный, борясь со сном, сидели у костра, изредка перекидываясь фразами, да поодаль на полянке, громко фыркая и отбиваясь от комаров, паслись лошади. Отряд был разбит на два взвода. Назначены взводные командиры. На ночь для порядка и охраны лошадей назначался дежурный по биваку и дневальные.

Мы шли к северу, параллельно нашему читинскому фронту. Расстояние до фронта было еще настолько велико, что нам нечего было опасаться нападения противника и не вызывало особой необходимости принимать меры предосторожности.

Чтобы использовать утреннюю прохладу, мы поднялись на рассвете. Лагерь ожил, зашевелился, послышался говор, смех, запылали костры, варили чай, готовили седла, свертывали вьюки. Несмотря на приказ, выступить до восхода солнца не удалось. Люди еще не втянулись в походную жизнь, в особенности новички. Ругаясь и ворча, с трудом поднимались они после короткого сна. Широко расставляя ноги, медленно шли за лошадьми, пасшимися невдалеке. Ноги ныли и болели. Но ехать было нужно и, пересиливая боль, люди седлали лошадей и садились на них. Некоторые, не решаясь преодолеть боль при посадке верхом, тронулись в путь пешком, ведя лошадь на поводу.

Взводным командирам было приказано проверить седловку и вьюки. У некоторых я проверил сам. Сделал практические указания новичкам, и экспедиция в колонне по 2–3 человека потянулась по извилинам проселочной дороги, по горам, долинам, проселкам. Солнце поднималось, и начинало припекать. День обещал быть жарким. Люди снимали верхнюю одежду, оставаясь в одних рубашках. Партизаны пели свои песни, рассказывали о своих походах, боях и приключениях, которыми так богата была партизанская жизнь.

Даже во мне, на себе испытавшем все «прелести» партизанской жизни и борьбы в Забайкалье и в особенности в Западной Сибири, эти простые и бесхитростные рассказы партизан Восточного Забайкалья вызывали изумление и восхищение. А они даже не осознавали всей красоты и величия своих подвигов, рассказывали о героической борьбе партизан под руководством своих самородков, командиров — Журавлева, Якимова и Коротаева — против превосходящих сил противника, как о самых обыкновенных делах, само собой разумеющихся и понятных, как будто иначе и не могло быть. Ими руководило классовое сознание и чувство ненависти к буржуазии, атамановщине, офицерству, чувство солидарности с рабочими и крестьянами Советской России.

Я в свою очередь рассказывал им о героической борьбе сибирских партизан. Да и у каждого из участников этой экспедиции было что рассказывать, так как все были окурены пороховым дымом гражданской войны. Многие были ранены или побывали в плену у белых.

Много говорили о целях и задачах экспедиции, о природных трудностях, которые нам предстояло преодолеть и об опасностях, угрожавших нам со стороны белых. Но ни у кого не возникало сомнения в успехе нашего дела, в достижении поставленной цели. Все были солдаты революции, которым партия большевиков дала опасное задание, и мы обязаны его выполнить. А трудности были еще впереди, непосредственно нас они еще не коснулись да, пожалуй, не всеми сознавались. Но я представлял их ясно и часто мысленно переносился в жуткую глухую тайгу, по которой нам предстояло пройти, где на сотни километров не было человеческого жилья, не встретить ни одного человека, кроме разве разведки или засады белых, которые могли узнать о нашей экспедиции и постараться перерезать нам путь. А разве трудно было заблудиться в этом бескрайнем лесу и умереть с голода? Я гнал от себя эти мрачные мысли. Мы водили пальцем по карте сорокаверстке, изучая маршрут, прикидывали наши запасы продовольствия. Выходило как будто ничего. Но доверяться сорокаверстке на нашем пути было опасно, так как мы знали, что топографы, чертившие карту, вообще не бывали в этих местах.

Командирам взводов было приказано чаще проверять наши запасы и строго запрещалось пользоваться ими, пока шли населенными местами.

Через несколько дней пути мы вышли за линию фронта. Крайний левый фланг наших войск упирался в реку Витим, у села Романовского. Здесь стояла небольшая воинская часть, ведшая глубокую разведку в сторону Читы, но белые так глубока на север обычно не заходили. Отсюда же, из Романовского, поддерживалась агентурная связь с Читинской большевистской подпольной организацией.

Село Романовское расположено на левом берегу Витима, и чтобы попасть в него с юга, нужно перейти реку. В обычном состоянии Витим в этом месте небольшой, и переправиться через него на пароме особых трудностей не представляет, но стоит лишь пройти в верховьях дождям, как вода поднимается на несколько метров, и Витим превращается в большую, бурную реку, переправа через нее на пароме прекращается.

К полудню лишь только мы успели переправиться, как вода поднялась, и перевоз был прекращен. Накануне прошел сильный дождь, к вечеру Витим стал неузнаваем. Вода поднялась на 1,5–2 метра. Паром был сорван. Даже на лодке переправляться было опасно. Чуть выше Романовского Витим вырывается из скал и, как бешеный, мчит свои воды вниз. Я стоял на берегу и невольно залюбовался величественным зрелищем могучей водной стихии, ломавшей на своем пути всякие преграды.

Экспедиции предстояло пройти по левому берегу Витима до впадения в него справа притока Емурчена и там снова переправиться на правый берег. По правому берегу Витима совершенно нет никаких дорог, и, кроме того, там больше риска подвергнуться нападению белых и быть прижатым к реке.

После дождей все притоки Витима вышли из берегов, ручьи превратились в бурные реки, и мы вынуждены были ждать в Романовском, пока спадет вода. Двухдневное ожидание в Романовском мы использовали для проверки и просушки наших продовольственных запасов, подмоченных прошедшими дождями. Значительно пострадали сухари и галеты. Частично нам удалось заменить подмоченные сухари у коменданта Романовского, но восстановить, запасы полностью не удалось. Романовское было последним значительным населенным пунктом, и дальше нам предстояло идти по пустынной местности. Правда, на первом дневном переходе недалеко от Романовского были еще две маленькие деревушки, но население в них было настолько бедное, что получить там что-либо из продовольствия было нельзя.

Кроме того, вынужденный отдых в Романовском был использован нами для перековки лошадей, починки сбруи и окончательной пригонки вьюков, так как дальше на крестьянские подводы рассчитывать не приходилось. В Романовском еще не было, не чувствовалось той грозной сибирской тайги, которую нам предстояло пройти, тайги, о которой у нас сложилось представление как о сплошном глухом лесном массиве с болотистой почвой. При выходе из Романовского перед нами лежала долина, окруженная горами, покрытыми лесами. Справа от нас мчал свои бурные воды Витим. Слева опускались отлогие склоны горного хребта. В перспективе в 10–15 километрах горы правого и левого берегов реки сходились так, что долина казалась замкнутой со всех сторон, и совершенно нельзя было сказать, куда сворачивала река.

Через несколько километров от Романовского дорогу нам преградила неширокая протока, соединявшая реку с озером, тянувшимся влево до самой горы. Добровольцев найти через протоку брод не нашлось. Тогда я сам поехал вперед. До половины протоки я ехал благополучно, вода доходила только до стремян. Но вдруг мой конь провалился, потерял под ногами почву и поплыл. Я очутился почти по пояс в воде. Чтобы облегчить нагрузку лошади, я уже собрался слезать с седла и плыть сбоку коня. Но не успел еще этого сделать: мой конь поймал передними ногами почву и рывком вынес меня на противоположный берег протоки.

Оказывается, посредине протоки была глубокая канава метров 5 шириною. Мои спутники стояли на берегу в ожидании моих распоряжений, боясь, как бы я их не заставил так же выкупаться. И у меня мелькнула мысль заставить принять их «крещение», тем более для жизни эта переправа не представляла особой опасности. Но меня удержала от этого боязнь утопить патроны и подмочить нашу провизию. Поэтому я приказал экспедиции идти в обход озера, по горе, а сам поехал к ним навстречу с другой стороны озера. Этот случай мне показал, что у меня в отряде мало смельчаков, готовых рисковать собою на воде, что подтвердилось позднее при переправах через реки.

Подъехав к горе, я остановился наблюдать, как пойдет экспедиция по склону горы. Склон был довольно крутой и порос лесом. Почва топкая и вязкая от дождей. Люди спешились и вели лошадей на поводу. Вот миновали озеро и стали спускаться в долину. Здесь уже можно было садиться на лошадей.

Через несколько километров нам повстречалась небольшая деревушка, но мы, не останавливаясь в ней, прошли дальше. Витим остался вправо, наша же дорога, вернее тропинка, шла по горам, отлогим, изредка покрытым лесом.

Долины и горы здесь были покрыты густою травой и являлись прекрасными пастбищами. Обилие воды и богатые покосы создавали все усилия для развития животноводства, но край был совершенно необжит. Редкое население, состоящее главным образом из кочевых бурят и орочен, занималось охотой и отчасти скотоводством. Немногие русские поселенцы, кроме охоты, занимались рыбной ловлей. Было жаль смотреть на эти поля, леса и реки, богатые рыбой, на эти огромные природные богатства, пропадающие втуне и не приносящие никакой пользы человеку. Так мы шли несколько дней. На пути повстречалась еще одна маленькая, с десяток домов, деревушка и несколько бурятских юрт.

Горы становились выше, лес гуще, открытых полян все меньше. Колесных дорог не было и в помине. Идти приходилось тропами. На пути встречалось много мелких ручьев и речушек, но ни одна из них не представляла серьезного препятствия для верховых и вьючных лошадей.

Кочевавшие здесь буряты находились под сильным влиянием своих лам и шаманов и поэтому относились к нам недружелюбно. Иногда не хотели продавать нам скот и мясо. Поэтому один раз мы вынуждены были прибегнуть к реквизиции. Была составлена комиссия, которая выбрала одного молодого бычка 3–4 лет и определила его стоимость, насколько мне помнится, в 700–800 рублей. Цена даже по тому времени высокая. Составили акт, и я уплатил деньги. Я сознательно шел на большую переплату в цене, чтобы не давать повода бурятам говорить, что красные обирают население. Ехавший в экспедиции представитель госконтроля пытался даже протестовать против такой высокой цены, но я ему заявил, что делаю это по политическим соображениям и всю ответственность за этот расход беру на себя.

Несмотря на жесткую экономию, наши продовольственные запасы таяли, а главные трудности таежного пути были еще впереди. Основная масса продуктов находилась на руках у людей, и несмотря на категорические приказы о неприкосновенности запасов и предупреждения о грозящем голоде, многие ели больше, чем разрешалось в день.

Да оно и понятно. После 5-70 километров пути, из которых верную треть шли пешком, развивался такой аппетит, что нужно было обладать большой силой воли, чтобы удержаться и не съесть лишнего сухаря или галеты.

Несмотря на то, что стояла уже вторая половина июня, лето здесь еще лишь начиналось. Только что распустились лиственные деревья, зацвели цветы, луга покрылись молодой сочной травой. Лошади питались исключительно подножным кормом. Везти с собой запасы овса мы не могли. Поэтому часть лошадей, привыкших к овсу, значительно ослабела и спадала в теле.

Наконец мы снова подошли к реке Витиму, нам предстояло опять переправляться через него, на правый берег. Здесь на левом берегу Витима жил русский рыбак с семьей, состоящей кроме него самого из его жены, отца и матери и одного или двух маленьких детей. У него был небольшой дом из двух комнат, разделенных сенями, и лодка.

Никаких запасов продовольствия у рыбака не было, а может быть, он скрывал из боязни самому остаться без хлеба. И даже рыбой он нас не накормил, так как в такую большую воду, какая стояла в Витиме, после дождей, рыбу ловить было негде. Это было последнее человеческое жилище на нашем пути. Отсюда начиналась настоящая глухая тайга. Нам предстояло пройти примерно километров 300 по дикой, безлюдной лесной «пустыне», чтобы достичь ближайшего населенного пункта Акимы, в верховьях реки Нерчи.

Здесь, на заимке рыбака, мы устроили дневку. Это было необходимо не только для отдыха людей и лошадей, но и чтобы идущая на убыль вода в Витиме дала возможность подойти к берегу для переправы. Нам очень хотелось дать людям передохнуть еще 2–3 дня. Это было особенно необходимо для лошадей, чтобы немного подлечить сбитые седлами спины, натертые вьюками бока и дать отдых намятым ногам. Хорошо еще, что мягкая таежная почва не снашивала подков и не требовала частой перековки лошадей, а местные забайкальские кони прекрасно обходились и совсем без подков, но дать конским ногам отдых было необходимо.

Следовательно, в интересах отдыха и для удобства и безопасности переправы желательно было пробыть на заимке подольше, но каждый лишний день уносил наши и без того скудные запасы продовольствия, пополнить которые здесь было совершенно нечем. Поэтому нам нужно было спешить поскорее пройти безлюдную тайгу.

Заимка рыбака стояла на крутом и высоком берегу Витима, прижатая к реке высокими горами, поросшими густым хвойным лесом. От заимки открывался прекрасный вид. Внизу шумел быстрый, неукротимый Витим, принявший в себя после Романовского десятки речек и рек, в том числе Конду. По количеству воды Витим здесь казался крупной, судоходной рекой. Но быстрое течение и пороги делали его несудоходным. Противоположный, южный берег Витима был таким же высоким, но более отлогим, чем северный, горы правого берега не так тесно прижались к реке. В километре ниже заимки Витим делал крутой поворот вправо и скрывался за лесом.

Нам нужно было переправиться через большую бурную реку с крутыми и крайне неудобными берегами. Для переправы мы располагали лишь рыбацкой лодкой, поднимавшей 5–6 человек. Переправа людей и груза была обеспечена. Гораздо хуже дело обстояло с лошадьми. Трудно переправить лошадей вплавь, но еще труднее спустить их к берегу, к воде. От заимки до реки было 100–150 метров, но спускаться с лошадьми по крутому обрыву было невозможно.

Я несколько раз обследовал берег реки и обрыв в поисках удобного спуска. В первый день ничего подходящего не нашел. На другой день вода спала на полтора метра, и выше заимки обнажилась небольшая площадка, с которой, хотя и с трудом, можно было спустить лошадей в воду. Чтобы попасть на эту площадку, мы использовали небольшой, но крутой и глубокий овраг, по которому с помощью лопат сделали спуск и приступили к переправе.

Из числа участников экспедиции нашлось мало людей, знакомых с переправами через большие реки на маленькой лодке. Странно было видеть, как некоторые испытанные в боях партизаны ощущали страх перед бурно мчавшейся рекой. Утлая лодка качалась при каждом резком движении и заметно осаживалась глубже при каждом новом пассажире. У некоторых кружилась голова. Ширина реки достигала 200–250 метров. Даже мне, выросшему на большой реке Аргуни и привыкшему с детства переплывать ее ежедневно при всякой погоде, было жутковато при виде такой бешеной реки, как Витим. Нашлось еще с десяток человек, знакомых с переправой через большие реки, на которых и легла вся тяжесть переправы. Не один десяток раз нам пришлось переплыть через реку, чтобы перевести всех людей, седла и вещи. Спины болели. На руках были кровавые мозоли от весел. Но главная трудность заключалась в переправе лошадей.

Некоторые лошади впервые видели такую большую реку. Переправлять лошадей в маленькой лодке было невозможно, и даже возле лодки переправить 75–80 лошадей было чрезвычайно трудно и отняло бы очень много времени, не говоря уж об опасности перевертывания лодки взбесившейся лошадью. Поэтому решили переправлять лошадей гоном. Но площадка берега, с которого можно было спускать лошадей в воду, была мала и вмещала не более 15 лошадей, поэтому пришлось переправлять лошадей несколькими партиями.

Для первого раза мы отобрали несколько лошадей — более спокойных и привычных к воде. Нужно было выслать вперед разведку, чтобы обеспечить переправу от неожиданного нападения белых. Хотя рыбак и говорил, что белые здесь никогда не были, но меры предосторожности всегда необходимы. Кроме того, несколько лошадей нужно был поставить на противоположном берегу, чтобы, видя их, другие наши лошади смелее плыли вперед и не возвращались бы обратно.

Переправив возле лодки с десяток лошадей, мы приступили к массовой переправе их гоном: по одной лошади сводили по обрыву на берег и здесь пускали их, не снимая уздечек, чтобы легче поймать на другом берегу, и заматывая повода, чтобы лошади не запутались в воде.

Втроем мы сели в лодку и, взяв в повод пять лошадей, оттолкнулись от берега. Течение подхватило лодку и понесло вниз. Лошади упирались и не шли в воду, но сзади их подхватили сильные руки партизан и толкали в воду. Самый трудный и опасный момент при переправе лошадей за лодкой — это когда лошадь теряет под ногами почву. Ее передние ноги уже не достают до земли. Тогда она с силой упирается задними ногами и встает на дыбы. При малейшей неосторожности и неопытности она может передними ногами перевернуть лодку и даже ударить человека по голове.

Выбрав сильную и резвую лошадь, я сел в нос лодки. Лошадь упрямилась и крутила головой, но я, резко дернув ее за уздечку, направил на дыбы. Упершись задними ногами, лошадь рванулась вперед и чуть не выдернула меня из лодки, так как задние лошади еще не всплыли и тянули лодку назад. Моя лошадь забилась в воде, но я крепко держал ее за гриву и уздечку, направляя вперед. Люди дружно навалились на задних лошадей, и они поплыли за лодкой. Теперь нужно было не упустить момент, чтобы сразу за этими лошадьми согнать в воду и остальных. С криком и шумом люди навалились на лошадей, толкая их все глубже в реку. Берег был крут, и разбежаться лошадям было некуда. Они напирали друг на дружку. Задние теснили передних. Наконец всплыли, закружились, некоторые вернулись назад, но большая часть шла за лодкой. Один молодой мерин сначала поплыл за лодкой, но потом оглянулся на вернувшихся назад и в нерешительности закружился на месте. Он пытался плыть против воды, но быстрое течение относило его вниз. Расстояние между ним и другими лошадьми быстро увеличивалось. Он тоскливо заржал. С противоположного берега ему откликнулся призывным ржанием его товарищ. Тогда он решительно рванулся вперед. Это спасло его, так как помедли он еще 3–5 минут, его отнесло бы вниз настолько, что из-за крутизны берегов ему уже нельзя было пристать ни к тому, ни к другому берегу, и он несомненно погиб бы. Течение было настолько быстрое, что при переправе лошадей относило на сто метров.

Лошади тревожно перекликались на противоположных берегах, и чем меньше оставалось их на левом берегу, тем смелее они плыли за лодкой, тем легче было их переправлять.

Наконец все лошади были на правом берегу. Их переловили и привязали к деревьям. Осталось перевезти оставшихся людей и вещи. К вечеру переправа была закончена, лошади уже обсохли, и экспедиция двинулась в путь.

Начиная с Романовского, мы уже принимали меры предосторожности. Вперед пускали разведку, а на биваках выставляли сторожевое охранение. Но противник был маловероятен. С переходом же на правый берег опасность нападения увеличилась, меры предосторожности были усилены насколько это было возможно в условиях закрытой и крайне пересеченной местности. Конечно, устроить засаду в такой тайге было очень легко, а обнаружить ее чрезвычайно трудно.

Тайга становилась однообразнее. Лиственные породы деревьев встречались все реже. На высоких и сухих местах преобладала сосна, а в сырых низинах — лиственница.

Погода стояла хорошая. Ярко светило июньское солнце, но не было жарко, так как влажная почва и тень деревьев умеряли жару.

Ехали чуть заметными тропинками, а иногда и совсем без них. Проводником у нас был донской казак, заброшенный революцией на Дальний Восток. Он только что прошел этот путь с Лебедихиным от Амура на Верхнеудинск и так хорошо запомнил его, что мы ни разу не сбивались с пути. Я часто прямо поражался его способности ориентироваться в такой глухой и однообразной тайге.

Горы и лес, лес и горы. Бесконечные перевалы, ничем не отличающиеся один от другого. Часто еду- чи впереди отряда, я останавливался в нерешительности: куда ехать? Ни малейшего признака тропинки. Впереди стеной стоит тайга, сбоку гора или болото. Но проводник ориентировался и по знакомым для него признакам находил дорогу.

Шли дни. Люди давно уже втянулись в походную жизнь. Все разбились на небольшие группы, которые обычно вместе держались в пути, вместе располагались на ночлеге. Устанавливались личные отношения, завязывались узы дружбы. Нигде так скоро не сближаются люди, как в условиях общей опасности, общих испытаний. И как крепка бывает эта товарищеская связь, испытанная в огне гражданской войны, в общих трудах и походах. Даже теперь, спустя много лет, когда встречаются старые боевые товарищи, воспоминания о прошлом воскрешают яркие впечатления и настроения, и мы снова живо чувствуем свою близость.

Политработники В. А. Войлошников, А. Комогорцев, И. П. Большаков, Т. Бочкарев, П. Номоконов группируются вокруг меня. Все они бывшие народные учителя, у нас много общих интересов.

Настроение участников экспедиции было бодрое, несмотря на трудности и лишения, которые нам приходилось испытывать ежедневно, ежечасно. Ехали по тайге то группами, если позволяла дорога, оживленно разговаривая и смеясь, то поодиночке пробирались между деревьями, в сосредоточенном молчании, каждый со своими думами. Вполне естественно, что чаще и больше всего думали и говорили о дороге, о будущем.

— Правильно ли идем? Не заблудиться бы.

— Скоро ли кончится эта тайга?

— Когда же выйдем к своим?

Первый населенный пункт, куда мы должны были выйти, — поселок Акима, в верховьях реки Нерчи.

— А что, если наши отступили на Амур и в Акиме белые? — часто задавали мы себе вопрос.

С каждым днем все более сказывался недостаток провианта. Консервы, колбаса, хлеб уже давно были съедены. Осталась крупа. Варили кашу и заправляли… солью. Ни сала, ни масла не было: хлеб заменяли сухари, галеты, но и тех было очень немного. А ехать еще далеко.

Солнце пригревало все сильнее. Все глубже протаивала таежная почва. Все труднее становилось переходить таежные болота. В местах, защищенных от солнца, земля протаяла на полметра, и наши лошади, увязая по колено, встречали ногами твердую мерзлую почву. Хуже было в таежных болотах, расположенных на солнцепеке. И как часто такие болота были обманчивы. Казалось, — высокая елань без всяких признаков болотной растительности, можно свободно ехать прямо. Но первые же лошади, пройдя несколько метров, начинали вязнуть все глубже по колено, по живот. Лошадь делала еще несколько судорожных попыток вытянуть ноги из липкой грязи, а потом беспомощно ложилась на живот или сваливалась на бок. Всаднику ничего не оставалось делать, как слезать с лошади и вести ее на поводу, благо сверху почва была достаточно крепка, чтобы выдержать человека. Освободившись от всадника, низкорослые, но крепкие забайкалки часто сами вылезали из такого болота. Но более высокие, породистые кони, обессиленные от зеленого подножного корма, без овса, не в состоянии были самостоятельно выбраться из болота. Их приходилось расседлывать и тащить из грязи руками за хвост и гриву, как дохлых.

Такие болота не были трясинами, а представляли собой жидкую глину, покрытую сверху травой и мелким кустарником. Нам они встречались несколько раз. Некоторые из них можно было обойти, а в двух-трех случаях мы затрачивали по нескольку часов, чтобы перебраться через такое болото, так как обойти его стороной было нельзя. Через несколько дней после выхода с заимки рыбака мы подошли к реке Емурчен, правому берегу Витима.

Разлив реки после дождей был в полном разгаре. Река вышла из берегов и затопила низины неширокой долины. Даже проводник растерялся, увидев такую массу воды, преграждавшей нам путь. Давно ли он проходил здесь и свободно переправлялся через реку вброд. Сейчас же об этом нечего было и думать. Лодки у нас не было. Что же делать? Оставалось только вооружиться терпением, подтянуть покрепче пояса, чтобы поменьше есть, и ждать, пока спадет вода.

С трудом пробрались мы на несколько километров вверх по долине, к броду. К счастью, высокий берег здесь не был затоплен водой, и мы расположились на нем в ожидании спада воды. Но сидеть у моря и ждать погоды без дела было невыносимо. Учитывая наши продовольственные затруднения, все рвались вперед. Строились всевозможные планы. Высказывались самые разнообразные предположения, чтобы перебраться через реку. А горная река катила с шумом свои мутные воды, как бы предупреждая об опасности каждого смельчака, пытающегося переправиться на другой берег, до которого было всего 50–60 метров. Но смельчак нашелся. По течению реки было видно, что гребень переката идет наискось, и поэтому нужно было ехать против течения. Партизан достиг почти середины реки. Дальше нельзя было ехать, и он повернул лошадь обратно. Но лошадь не могла справиться с быстрым течением, ее сорвало с гребня переката и понесло вниз. Партизан растерялся и, вместо того, чтобы слезть с лошади и плыть возле нее, держась за гриву и направляя ее к берегу, он сидел на лошади, крепко уцепившись обеими руками за гриву. Бурное течение быстро несло всадника вниз. Задавленная всадником лошадь все глубже погружалась в воду, а обезумевший от страха партизан лез на ее голову. Оставалось несколько десятков метров до слияние этой реки с другой, такой же большой и бурной. Гибель партизана и лошади были бы неизбежна. Я сел на лошадь, чтобы плыть на помощь, но в это время тонущая лошадь поймала ногами землю и медленно пошла к берегу. Партизан, не выпуская гривы, дико озирался по сторонам, не веря своему спасению.

Опытному глазу сразу было видно, что вода идет на убыль. Были поставлены особые знаки, чтобы определить, насколько быстро она спадает. Но нам не сиделось. Решили строить плот. Поднявшись немного выше по течению реки, мы принялись рубить деревья. Топоров было мало. Рубили шашками. Работа трудная, но продвигалась быстро. Хуже, что у нас не было опытных сплотчиков и нечем было вязать плот, не было веревок. Вязали скрученными ивовыми прутьями, но это было медленно и не прочно.

Взяв с собой несколько человек, я пошел вверх по течению искать брода. Километрах в двух выше мы нашли широкий и ровный перекат. По характеру течения можно было видеть, что здесь неглубоко, но оно было настолько быстрое, что при метровой глубине сносило человека с ног. Кроме того, сюда невозможно пройти с лошадьми, так как вода била в высокую скалу, и мы сами с трудом пробрались по тайге горой.

Наступил вечер. Плот еще не был готов. Проснувшись на другой день, мы увидели, что вода сильно упала. Теперь можно было попытаться переправиться через реку вброд. Попытка удалась. Мы отделались потерей лишь одного ящика патронов.

Опять тайга, тайга дикая, глухая, однообразная в своем разнообразии. Казалось, что ей нет ни края, ни конца. Она действовала угнетающе на нервны, подавляла волю, портила настроение, чему немало способствовал и пустой желудок. Я любил и люблю лес, всегда чувствовал себя в лесу прекрасно. Я вспоминал описания леса нашими писателями, поэтами. Но здесь я чувствовал себя нехорошо. Здесь был не лес, а тайга, глухая тайга, которую я никак не мог опоэтизировать. Стройные сосны были чисты от сучьев и высоко вздымали кроны, сплетаясь между собой ветвями, а внизу земля была покрыта толстым слоем сосновой хвои и под деревьями не видно ни травки, ни кустика.

Снова горы, болота, речки. Опять горный бурный поток преградил нам путь. И всего-то в нем было 10–45 метров ширины, но быстрота течения и крутизна обрывистых берегов лишали всякой возможности переправы вброд. Поиски брода не дали положительных результатов. Нужно было искать другой выход. И он был найден.

Мы нашли место, где посреди потока из воды на метр-два торчали два огромных камня. Вода с шумом разбивалась об них. На берегу росли высокие, стройные лиственницы. Мы срубили два дерева и уронили их вершинами в реку, выше камней. Течением их поднесло к камням. По этим деревьям перебрались на камни, подняли вершины, связали их, и мост наполовину был готов. Срубили еще несколько деревьев, опустили их по течению к камням, а концы их уперлись в противоположный берег реки. С риском свалиться в бурный поток наши смельчаки перебрались по деревьям на другой берег, подняли их на камни посреди реки, а на противоположном берегу над водой связали, обрубили лишние сучья и ветки, и мост был готов. Седла и вьюки перенесли по мосту, а лошадей гоном переправили вплавь, пониже моста.

Наши продовольственные запасы истощались. Доедали остатки сухарей. Провиантские вьюки и сумы опустели. Лошади шли налегке. Патроны были распределены по освободившимся из-под продовольствия лошадям.

Люди ослабели. Голод давал себя чувствовать.

Реже слышались шутки и смех. Среди нас было немало охотников, но все поиски какой-нибудь дичи ни к чему не привели. Тайга была мертва. Ее не оживляло щебетанье птиц. На земле не видно было ни одного звериного следа. Пугливая косуля ни разу не перебежала нам дорогу. Тяжелый сохатый не шумел по чаще, уходя от охотника. И хозяин тайги бурый медведь не пугал своим запахом наших лошадей. Угрюмо шумела тайга вершинами вековых сосен и лиственниц, словно ворча на непрошеных гостей.

Все чаще слышались разговоры о конине. Если нет коровы, барана, зверя, то почему нельзя съесть лошадь?

Мне не хотелось прибегать к этому последнему средству, но положение вынуждало, и однажды, после утомительного дневного перехода через болота, пришлось зарезать лошадь. Мяса было достаточно, но, будучи предупреждены об опасности чрезмерной еды после полуголодной диеты, люди ели осторожно. А некоторые впечатлительные натуры и совсем воздержались от конины. У нас в Забайкалье не принято есть конину: здесь всегда было достаточно коров и овец. И действительно, было как-то тяжело от мысли, что лошадь, которая везла нас через горы, болота и тайгу, разделяла все опасности нашего трудного пути, лошадь- друг должна быть убита и съедена.

Мы подходили к Яблоновому хребту. Горы становились все выше. Подъемы и перевалы все круче. Здесь чаще приходилось преодолевать мелкие ручьи и горные потоки, истоки больших рек или идти вверх по руслу ручья, по нескольку раз пересекая его. Шум воды, рокот камней, перекатываемых течением по крутому руслу потока, да стук конских копыт о камни нарушали таежную тишину. Ночью под Яблоновым хребтом, перед перевалом через него, было холоднее обыкновенного, но в дровах недостатка не было. Ярко горели костры. Ближе к ним жались люди.

Яблоновый хребет является водоразделом двух великих бассейнов, Ледовитого и Великого океанов. На север от него стремятся притоки могучей сибирской реки Лены, а на юг и восток текут притоки привольного красавца Амура. Здесь особенна наглядно ощущаешь всю необъятность нашей России, когда мысленным взором окидываешь тысячекилометровые просторы, неисхоженные, неизмеренные, таящие в себе несметные богатства, ждущие своего настоящего хозяина, советского человека. В этом месте хребет не особенно высок. Самые высокие вершины не достигают линии вечных снегов, и в июне здесь уже нигде не видно снега, за исключением глубоких оврагов с северной стороны. Перевал через основной массив хребта занял у нас целый день. Спуск с хребта был отлог, и мы почти незаметно очутились в долине речки Акимы, впадающей в Нерчу, приток Шилки. Теперь мы были уже близко к цели. Еще два дня нормального хода, и мы дойдем до деревни Акима. Люди приободрились. Да и природа здесь пошла приветливее. Чаще встречались лиственные деревья. Долины были покрыты густой сочной травой. Появились лесные птицы. Наконец начали встречаться следы человека, охотничьи тропинки и головешки от костров.

Но вместе с надеждой на скорый конец пути появилась и тревога: а кем занята Акима? Со времени проезда здесь Лебедихина прошло больше месяца. Многое могло измениться. Может быть, наши отступили и в Акиме белые? Что тогда делать? Куда идти, если весь этот район занят белыми? Идти обратно у нас не было ни сил, ни продовольствия, значит, оставалась голодная смерть. Идти вперед — попасть к белобандитам, тоже смерть, причем с пытками, с издевательствами, со всеми ужасами семеновских застенков.

Долго спорили и плохо спали в последнюю ночь перед Акимой. У всех гвоздем в голове сидела мысль: что-то нас ждет завтра? Поднялись раньше обыкновенного. Попили пустого чая, или вернее, — горячей воды. Есть было нечего.

Послали вперед разведку, которая должна была дойти до Акимы и о результатах сообщить нам. Сами медленно двинулись в путь, приняв все меры предосторожности.

День тянулся убийственно медленно.

Дорога шла долиной Акимы. Много раз нам пришлось пересечь эту бурную речку, но, к счастью, уже давно не было дождей, и река была проходима: вот узкая долина раздвинулась. Слева к ней выходила другая речка и долина. На пригорке стояло зимовье. Возле — полуразрушенная изгородь. Первое человеческое жилье после мучительно долгих дней пустынной тайги. Но зимовье было пусто.

Дальше едем уже по заросшей травой проселочной дорожке. Значит, здесь когда-то ездили на телегах. Впереди и по бокам идут дозоры, жадно впиваясь глазами в каждый подозрительный куст, в каждый камень. Здесь уже нет тайги. Невысокие отлогие горы покрыты молодым лесом. По долине у речки густые заросли черемухи, ивы и ольхи. На полянах цветы.

Но никто не обращает внимания на разительный переход от мрачной тайги к жизнерадостному, прекрасному пейзажу лиственного леса. Взоры устремлены вперед. По нашим расчетам, скоро должны вернуться разведчики. В сотый раз встает у всех вопрос: что же нас ждет впереди?

Как мучительно это ожидание! Хоть бы поскорее узнать результаты! Неизвестность, кажется, хуже всего. Но все же хочется верить в благоприятный исход пути. Каждый старается отогнать мысли о том, что разведчики привезут плохие вести или, быть может, совсем не вернутся, попав в руки белых.

Наконец впереди, на дороге, мелькнули два всадника и снова скрылись за изгибом дороги. Словно кнутом, обожгло людей. Все жадно впились глазами вперед. Кто едет? Свои или разведка белых?

Отдаю команду приготовиться.

От напряженного ожидания пересохло во рту. Забыли, что не ели уже два дня и про все на свете.

Свои или чужие?

Минуты казались часами.

Наконец из-за ближайшего поворота показались быстро скачущие всадники.

Все облегченно вздохнули.

Свои! Белые не могли бы ехать так быстро, зная, что впереди красные.

Вскоре всадники приблизились настолько, что уже можно было различить лошадей, а потом и лица людей. Мы увидели, что лошади не наших разведчиков, и один из всадников тоже незнакомый. Но второй всадник, наш партизан, радостно махал папахой. Люди бросились навстречу всадникам.

Начались быстрые, радостные и бестолковые расспросы. Но главное всем было ясно: в Акиме наши.

Быстро поехали вперед. Теперь уже не нужно было принимать никаких мер предосторожности. Лишь бы скорее доехать, поесть и отдохнуть. Но до нее оказалось не так близко, как мы предполагали. Только поздно вечером мы добрались до Акимы.

Небольшая деревушка в несколько десятков дворов. Жители бедные, главным образом охотники. Встретили они нас хорошо и радушно угощали всем, что у них было.

Для них мы были интересные и желанные гости. Как же, люди из далекой Советской России, из страны большевиков, о которой ходило так много разных нелепых, противоречивых, порой фантастических слухов!

Было странно и приятно видеть, как жители этой глухой деревушки, большей частью тунгусы, интересы которых до революции не простирались дальше соседнего села, теперь жадно слушали рассказы и расспрашивали о жизни далекой Советской России, откуда они ждали избавления от кровавых ужасов японской интервенции и атамановщины.

Здесь мы узнали, что наши красные партизаны ведут наступление на японцев, что бои идут в районе станции Пашенная Амурской железной дороги.

Несмотря на усталость, еще долго мы не спали. Далеко за полночь в подслеповатых окнах маленьких избушек светились огни. Но все знали, что мы здесь пробудем несколько дней и отоспимся. Впервые после долгого, тревожного и трудного таежного пути люди спали спокойно. Враг далеко, мы среди своих. Можно спокойно отдохнуть. Какая тяжесть свалилась с плеч! Забота за выполнение поставленной задачи — связаться с Амуром — ответственность за жизнь пятидесяти человек, неимоверные трудности пути со всеми бесконечными болотами, переправами через реки и борьба с голодом — все осталось позади. Можно вздохнуть свободно.

С прибытием в Акиму наш путь еще не был закончен. Нам еще предстояло пройти около сотни километров до станции Зилово Амурской железной дороги. Еще нужно было переправиться через высокий горный хребет. Словом, еще нужно было преодолеть немало трудностей. Но после перенесенных лишений эти трудности показались нам сущими пустяками.

Через несколько дней мы уже соединились с красными партизанскими отрядами, сдали им лошадей, патроны, оставили партизан, пришедших с нашей экспедицией, и часть комсостава и политработников. Остальные же сели на поезд и поехали в центр Амурской области город Благовещенск.

Штаб фронта амурских партизан находился на станции Зилово. Здесь произошла взволновавшая меня встреча со старым боевым другом Д. С. Шиловым, который командовал Амурским фронтом. Он считал меня погибшим и был искренне рад, что я жив. Мы крепко обнялись и расцеловались.

Участники экспедиции недолго задержались в Зилово, выехали поездом в Благовещенск. В Благовещенске нам оказали самый теплый прием. Чтобы подкрепить наши силы после таежной голодовки, нас кормили в особой столовой.

Амурский фронт

В Благовещенске я с головой окунулся в работу. Положение на Амуре создалось сложное. На востоке, в Хабаровске, были белогвардейцы и японцы. На западе, в Чите, — семеновцы и японцы. На юге — полувраждебный Китай. На севере — бескрайняя и почти безлюдная тайга. Дорогостоящая и ненадежная телеграфная связь с Верхнеудинском осуществлялась через города Сахалян, Харбин, Пекин и Ургу (Улан-Батор). На скромные запасы золота амурский ревком закупал в Китае муку и другие продукты и товары, которые приходилось экономить.

Приказом главкома НРА был создан Военный совет Амурского фронта в составе командующего фронтом Д. С. Шилова и членов: С. Г. Вележева и Я. П. Жигалина.

Партизанское движение на Амуре и в Забайкалье получило широкий размах, отличалось упорством и затяжным характером борьбы. Партизаны Амура и Забайкалья покрыли себя неувядаемой славой. Если в Сибири партизанская война тянулась 5–7 месяцев, то на Амуре и в Забайкалье она продолжалась почти два года.

В марте 1919 года большевики-подпольщики и красногвардейцы вышли из лесов и начали вооруженную борьбу с белогвардейцами и японцами и закончили ее только в ноябре 1920 года. Небольшие партизанские отряды в ходе борьбы приняли лучших сынов народа и выросли в грозные партизанские дивизии. Из среды партизан появились прославленные вожаки и талантливые командиры- самородки. Сложились свои порядки и традиции.

Предстояло реорганизовать партизанские отряды в регулярную Народно-Революционную армию (НРА). Некоторые партизанские отряды к тому времени уже были сведены в полки и дивизии.

На востоке, под Хабаровском, сформировалось несколько хорошо дисциплинированных полков. Основу их составляли приамурские партизаны из отряда Шевчука, а также колчаковские солдаты, перешедшие на сторону партизан. Душой этих частей был штаб и политотдел Восточного фронта Амурской области в составе С. Серышева (комфронтом), П. П. Постышева и С. Г. Вележева. Эти большевики проделали большую организационную и пропагандистскую работу и сумели создать крепкую 1-ю Амурскую стрелковую дивизию в составе 9 пехотных и 1 кавалерийского полков.

В Восточном Забайкалье партизанские отряды были сведены в 1-ю Забайкальскую кавалерийскую дивизию под командованием прославленного полководца П. Н. Журавлева.

Длительное пребывание на Дальнем Востоке и соприкосновение с партизанами послужили причиной разложения японских войск. Падала дисциплина. Были случаи открытого неповиновения. Бесперспективность продолжения интервенции, большие потери в боях с партизанами, упадок настроения солдат вынудили японское командование эвакуировать свои войска из Забайкалья. 27 июня 1920 года на станции Алеур Амурской железной дороги со штабом амурских партизан, а 15 июля на станции Гонгота Забайкальской железной дороги с правительством Дальневосточной республики японское командование подписало соглашение, и с 25 июля 1920 года началась эвакуация японских войск из Читы.

Сразу же поднялось настроение амурских и забайкальских партизан и всего населения Забайкальских партизан и всего населения Забайкалья. Дни семеновских и каппелевских банд были сочтены. Мы начали готовиться к широкому наступлению для окончательного разгрома белых и ликвидации «читинской пробки».

Реорганизация партизанских частей шла полным ходом. Большую роль в реорганизации HP А на Амуре сыграли пробывшие со мной из Верхнеудинска военные специалисты и политработники. Они горячо взялись за работу. Правда, не обошлось и без инцидентов. Назначенный на должность начальника штаба фронта П. П. Бурин оказался не на высоте положения, и его пришлось заменить. Военсоветом фронта с согласия Амурского обкома РКП(б) был проделан смелый эксперимент, давший пополнение комсостава. Мы решили попытаться, перетянуть из Китая на свою сторону хотя бы часть бежавших офицеров. Пригласили в Благовещенск их представителей. В результате переговоров трое полковников — Буров и Бондарев (фамилию третьего не помню) — согласились перейти к нам и дали слово честно работать у нас. Бурова мы назначили начальником штаба фронта вместо Бурина, приставив к нему военкомом крепкого большевика Б. Мельникова. Бондарева назначили командиром бригады. Надо сказать, что они оправдали наше доверие. Буров как начальник штаба фронта разработал подробный план разгрома белых войск в Забайкалье, который и был выполнен войсками Амурского фронта в октябре-ноябре 1920 г. Позднее я встречал Бурова в Москве в качестве преподавателя в каком-то военном училище.

Чтобы увидеть, как идет реорганизация на месте, в партизанских отрядах, и проверить ход подготовки их к предстоящим большим боям, я в начале сентября выехал из Благовещенска в Восточное Забайкалье и побывал во многих партизанских частях, где встречался со своими боевыми товарищами. Многие знали меня по Даурскому фронту 1918 года.

К сожалению, меня вскоре отозвали в Благовещенск, и я не мог завершить намеченного маршрута.

Из Верхнеудинска был получен приказ о решительном ударе по врагу.

Началась перегруппировка и сосредоточение войск для наступления.

Вооруженные силы Амурского фронта составляли: 1-я и 2-я Амурские стрелковые дивизии, Забайкальская кавалерийская дивизия в составе трех бригад и 2-я отдельная кавбригада. Общая численность достигла 11500 сабель, 10 000 штыков при 35 орудиях.

Общая численность белогвардейских войск в Забайкалье составляла 20 000 штыков и 15 000 сабель, 40 орудий, 18 бронепоездов и много пулеметов[34]. В полтора раза белые превосходили наши силы как по численности бойцов, так и по наличию военной техники. Наши части постоянно ощущали недостаток патронов, тогда как у белых их было достаточно. Кроме того, белые имели большое преимущество в смысле сосредоточения своих частей на сравнительно небольшом фронте и могли свободно маневрировать, используя железную дорогу от Читы до Маньчжурии. Наши же части были сильно растянуты по фронту и не имели возможности маневрировать по железной дороге вдоль фронта.

Зато в наших руках была инициатива, и мы могли нанести удар в наиболее выгодном для нас месте и удобное время.

Самым же главным нашим преимуществом было высокое политико-моральное состояние наших войск. Охваченные жуткой ненавистью к белым палачам, трудящиеся Дальнего Востока, наши бойцы рвались в бой, чтобы скорее очистить родную землю от белогвардейской нечисти.

Для ясности следует сказать, что в этой схватке мы должны были рассчитывать только на свои силы. Части НРА с запада, от Верхнеудинска, не могли оказать нам помощи, так как по условиям соглашения, заключенного правительством ДВР с японским командованием, НРА не могла переходить демаркационную линию. Нарушение этого соглашения могло вызвать возвращение в Забайкалье японских войск и втянуть ДВР. в войну с Японией. Войска Амурского фронта наступали не как части НРА, а как «партизаны, не подчиняющиеся командованию НРА».

19 октября 1920 года части Амурского фронта начали общее наступление. Основной удар должна была нанести 2-я Амурская дивизия под командованием Попова в районе Китайского разъезда, где расходятся железные дороги из Читы в Маньчжурию и на Амур, чтобы отрезать читинскую группировку белых от Маньчжурии. 1-я бригада 1-й Амурской дивизии наступала южнее и в первый же день заняла станцию Ага. 1-я Забайкальская кавдивизия совершила налет на станции Оловянная и Борзя.

Еще до начала общего наступления в район Читы были посланы партизанские отряды с целью отвлечь внимание противника от направления главного удара, а потом занять Читу с севера. Чита была занята партизанами 22 октября 1920 года.

Упорные бои продолжались до ноября. Белые неоднократно пытались перейти в контрнаступление и даже имели частичный успех. Но когда было прервано железнодорожное сообщение Читы с Маньчжурией, 3-й каппелевский корпус из-под Читы стал отходить на юг, а Семенов на самолете улетел в Маньчжурию.

Занимая железнодорожные станции, наши части захватили богатые трофеи. Так, части Забайкальской кавдивизии на станции Борзя захватили 340 вагонов различных грузов, а на разъезде Соктуй отбили у белых три бронепоезда. Последний заключительный бой с отступающими белыми частями разыгрался на станции Мациевская 19 ноября. Накануне бригада 1-й Забайкальской кавдивизии, состоявшая исключительно из забайкальских партизан, стремительным ударом овладела Мациевской, отбросив расположенные там семеновские части за границу. Здесь были захвачены богатые трофеи и отрезан путь отступления 2-му корпусу белых по железной дороге. Белые решили пробиться и повели яростные атаки. Но, несмотря на численное превосходство, не могли сломить упорства партизан и, понеся большие потери, бежали в Маньчжурию.

За месяц боев — с 19 октября по 19 ноября — белые потеряли 16 бронепоездов, 37 орудий, около 150 пулеметов, 10 самолетов, огромное количество боеприпасов и разного военного имущества.

Так бесславно окончилась карьера самозванного атамана Семенова, мечтавшего еще в 1918 году разгромить большевиков и дойти до Москвы. После трех лет упорной борьбы амурские и забайкальские партизаны разгромили контрреволюционные белогвардейские банды Семенова и Колчака и освободили Забайкалье от белой нечисти, вписав много славных страниц в историю борьбы за Советскую власть. Так была ликвидирована «читинская пробка».

С самого начала боев белые сняли с западного направления почти все свои части, оставив на железной дороге и на перевалах через Яблоновый хребет небольшие заслоны по 200–300 человек. В надежде на то, что Нарревармия не посмеет нарушить соглашения с японцами и не выступит. Семенов все свои силы сосредоточил на восточном направлении против партизан. Японцы в лице полковника Исоме зорко наблюдали за соблюдением правительством ДВР соглашения о перемирии и ждали удобного случая, чтобы обвинить ДВР в нарушении соглашения и вернуть свои войска в Забайкалье. Но части НРА не переходили демаркационную линию, и японцы не могли к ним придраться. Наступление же амурских войск правительство ДВР объяснило японцам как самочинные действия партизан, не подчиняющихся командованию НРА. Едва закончились бои на станции Мациевская 19 ноября, как со станции Маньчжурия приехала группа японских офицеров и усиленно допытывались у партизан, не являются ли они регулярными частями НРА, но, не установив связи между партизанами и НРА, вынуждена была уехать обратно ни с чем.

На примере героической борьбы трудящихся Забайкалья и Амура с белогвардейскими бандами атамана Семенова ясно видно, что только при прямой и активной поддержке японских, американских и других интервентов атаман Семенов мог три года терзать население Забайкалья, нанося ему неисчислимые страдания и бедствия, не говоря уже о материальном ущербе. Жертвами семеновцев, по словам таких беспристрастных свидетелей, как американские офицеры, погибло сто тысяч забайкальцев, в числе их было немало стариков, женщин и детей.

Как только Семенов лишился поддержки японских войск, его армия, даже пополненная остатками бежавшей в Забайкалье колчаковской армии, была разгромлена амурскими и забайкальскими партизанами, то есть силами самого населения Амура и Забайкалья без помощи Советской Армии. Значит, контрреволюция в лице Семенова не имела опоры у населения Забайкалья, и партизанская война в Забайкалье была подлинно народной.

Правительство ДВР переехало из Верхнеудинска в Читу после ее освобождения. 27 октября в Чите собралась конференция областных правительств Забайкалья, Амурской области, Владивостока, Сахалина и Камчатки, на которой было избрано правительство ДВР и принят закон о выборах в Дальневосточное Учредительное собрание.

Штаб и Военный совет Амурского фронта также переехали в Читу. Меня назначили начальником военно-политического управления (ВоенПУР) НРА. Моими заместителями стали Финковский и Сноскарев. В сложной обстановке началась большая агитационная и пропагандистская работа среди бывших партизан — бойцов НРА. Большую помощь в этом деле нам оказала газета «Боец и пахарь», издававшаяся при ВоенПУРе.

Партизаны воевали с белыми под лозунгом «За власть Советов» и мечтали сразу же после победы установить у себя в Забайкалье Советскую власть. А теперь им предлагали строить какую-то Народно-демократическую республику в отрыве от РСФСР. Пришлось ссылаться на указание В. И. Ленина и убеждать бойцов, что ДВР — мера временная, чтобы избежать войны с Японией. Это помогало нашим агитаторам. Но находились люди, даже среди большевиков, которые не верили, что Ленин мог дать такое указание. Многие не понимали необходимости строительство буфера и выступали за немедленное установление Советов. Ясность в этом вопросе была особенно нужна в связи с выборами в Дальневосточное Учредительное собрание. Надо, чтобы бойцы НРА и население умели отличать большевиков от других политических партий на выборах.

Вся политическая работа в НРА строилась по образцу и методам Красной Армии РСФСР с использованием агитационной и пропагандистской литературы из Москвы. В НРА существовал институт военных комиссаров, в дивизиях создавались политотделы. Правительство ДВР уделяло большое внимание политработе НРА. ВоенПУРу предоставили лучшую читинскую гостиницу «Даурия».

Партийных организаций, большевиков и вообще политически грамотных людей в забайкальской деревне было мало. Вся политико-разъяснительная работа перед выборами легла на плечи более подготовленных военных агитаторов.

Выборы в Учредительное собрание проходили в обстановке острой классовой борьбы. Эсеры и меньшевики, пользуясь свободой, развернули широкую демагогию против большевиков. В некоторых местах меньшевики блокировались с кадетами и другими буржуазными элементами, выступавшими под видом буржуазных демократов. Многие большевики выставляли свои кандидатуры по- крестьянскому списку.

Антибольшевистские партии и группы потерпели полный провал. На состоявшихся 9 января 1921 года выборах в Дальневосточное Учредительное собрание голоса распределились так: крестьянская фракция (руководимая большевиками) — 183, большевики — 92, крестьяне меньшинства (кулаки и подкулачники) — 44, эсеры — 18, меньшевики — 14, буряты —13, внепартийные демократы — 8, «сибирские эсеры» — 6, «народные социалисты» — 3, «внепартийные» — 1[35].

Я был избран в Учредительное собрание по списку большевиков от 3-го армейского избирательного округа и принимал участие в заседаниях Учредительного собрания, на которых развертывалась острая политическая борьба. Антисоветское меньшинство пыталось саботировать работу собрания, не останавливаясь перед кулачными драками.

В феврале 1921 года в связи с отъездом в Москву бывшего политкомиссара В. Бельгова я был назначен временно исполняющим должность политкомиссара всех вооруженных сил ДВР. Так называлась должность помощника главнокомандующего HPА по политчасти.

Провести формальную реорганизацию партизанских отрядов в регулярную НРА было сравнительно нетрудно. Но от этого не могла сразу же измениться их партизанская психология. Требовались большая воспитательная работа, чуткий подход, особенно к партизанским командирам. Они не имели военной подготовки и хотя и справлялись с обязанностями в условиях партизанской войны, но не отвечали своему назначению в регулярной армии. Большинство партизанских командиров были просто малограмотными, а такой герой-самородок, как комбриг М. Якимов, — совсем неграмотным. Замена партизанских командиров часто вызывала сопротивление рядовых партизан. Иногда на этой почве происходили крупные недоразумения. Они часто доходили до меня. Партизаны обращались ко мне за помощью. Я видел допущенные командованием ошибки и обращал на них внимание главкома Эйхе, говорил ему о нечутком подходе к партизанам со стороны отдела кадров и новых командиров из бывших офицеров. Но главком обычно брал под свою защиту таких командиров и работников штаба и говорил мне, что партизанщину надо выкорчевывать твердой рукой, что с партизанами церемониться нельзя. Не сумев доказать свою правоту в личных беседах с Эйхе, я выступил против его подхода к партизанам на совещании. Тогда он резко оборвал меня и заявил, что «на киселе дисциплину не построишь, надо твердо бороться с проявлениями партизанщины».

После этого наши отношения с Эйхе окончательно испортились. Я пытался разрешить наш спор в Дальбюро ЦК РКП(б), но и там не получил поддержки. Большую роль в этом сыграл член Даль- бюро председатель правительства ДВР Краснощеков, близкий друг и покровитель Эйхе. По моей просьбе Дальбюро постановило направить меня в Москву в распоряжение ЦК РКП(б).

Жесткая политика Эйхе по отношению к партизанам принесла свои горькие плоды. В некоторых частях произошли волнения. Решением Дальбюро Эйхе был снят с поста главкома, а вскоре и Краснощеков освобожден от обязанностей председателя правительства ДВР, выведен из состава Дальбюро и отозван в Москву.

В начале апреля 1921 года я уехал в Москву и явился в ЦК РКП(б), а оттуда меня направили в Политуправление республики (ПУР), где зачислили в резерв. В это время гражданская война в основном закончилась, и я в начале 1922 года вышел в запас и пошел работать в Центросоюз, чтобы продолжить работу по строительству кооперации в новых условиях.

Так закончился бурный период моей жизни, мой путь в революции.

Годы трудной, но захватывающей революционной борьбы оставили в моей жизни глубокий след. События тех лет так врезались в мою память, что сейчас, по прошествии более 60 лет, они, как живые, встают предо мной. Если б мне пришлось еще раз начинать сознательную жизнь, я, не колеблясь, бы пошел по тому же пути революционной борьбы, но более четко и уверенно.

Я никогда не стремился сделать карьеру, поэтому не хотел стать командиром 2-го Читинского полка, но казаки избрали меня, и я подчинился и оправдал их доверие. Под моим командованием полк послужил основной силой для переворота в Чите и установления Советской власти в Забайкалье в феврале 1918 года. Только моя революционная совесть заставила меня в апреле 1918 года организовать в станице отряд Красной гвардии и бороться против атамана Семенова.

В бурном 1919 году я мог бы спокойно отсидеться в Рубцовке, работая в кооперации, но совесть моя повела меня в партизанский отряд, на путь трудный и опасный. Беспрекословно выполнял я задания партии, когда меня как военкома дивизии послали в 1920 году на фронт под Читу, а потом с экспедицией в глухую тайгу. Я всегда чувствовал и сознавал громадную ответственность, работая членом Военного совета Амурского фронта, начальником военно-политического управления и полит- эмиссаром вооруженных сил ДВР.

Я нисколько не жалею и не раскаиваюсь в избранном мною трудном пути, а, наоборот, счастлив и горд, что и мне удалось принять активное участие в титанической борьбе за правду, за лучшее будущее человечества, за социализм.

Цветет наша Родина, и приятно сознавать, что в этом есть и доля моих сил, моего труда. Значит, жизнь прожита недаром.

Примечания

1

Как боролись за власть Советов в Иркутской губернии. — Иркутск: 1957. — с. 279.

2

Забайкальский рабочий. — 1918. — № 9.

3

Забайкальский рабочий. — 1918. — № 46.

4

Октябрьская революция на Дальнем Востоке. — Хабаровск: 1933. — с. 37.

5

За власть Советов. — Чита: 1957. — с. 178.

6

Там же. — с. 20.

7

Партизаны. — Чита: 1929. — с. 159.

8

Сборник документов. — Чита: 1957. — с. 196.

9

Губельман. Борьба за советский Дальний Восток.—М.: 1958.— с. 88.

10

Красногвардейцы и партизаны. — Чита: 1957. — с. 27.

11

Копия стенограммы имеется в моем архиве. — Я. Ж.

12

Копия донесения имеется в моем архиве. — Я. Ж.

13

Сборник документов. — Чита: 1957. — с. 207.

14

Сборник документов. — Чита: 1957. — с. 216.

15

Там же. — с. 213.

16

Этот случай описан К. Седых в романе «Даурия».

17

Пять голов (Монг.).

18

Сборник документов. — Чита: 1957. — с. 216.

19

Сборник документов. — Чита: 1957. — с. 222.

20

Сборник документов. — Чита: 1957. — с. 230.

21

Сборник документов. — Новосибирск: 1959. — с. 349.

22

Областной исполнительный комитет Советов, организованный на территории, охваченной партизанским движением.

23

ЦГАКА, ф. № 218, оп. 1, д. 27, л. 114.

24

Сборник документов. — Новосибирск: 1959. — с. 426–428.

25

Партизанское движение в Западной Сибири. — Новосибирск: 1959. — с. 22 и Крушанов А. И. Борьба за власть Советов на Дальнем Востоке и Забайкалье. — Владивосток: 1962. — с. 85.

26

Ленин В. И. Полн. соб. соч. — т. 30. — с. 51.

27

Липкина А. Г. 1919 год в Сибири. — М: Воениздат, 1962,— с. 222.

28

Партизанское движение в Западной Сибири. — Новосибирск: 1959. — с. 665.

29

Партизанское движение в Западной Сибири. — Новосибирск: 1959. — с. 676–678.

30

Сборник документов. — Новосибирск: 1959. — с. 462.

31

Сборник документов. — Новосибирск: 1959. — с. 685.

32

Сборник документов. — Новосибирск: 1959. — с. 320.

33

ЦГАОР, ф. 29, см. 14-125, л. 3.

34

Цифры взяты из книги С. Н. Шишкина Гражданская война на Дальнем Востоке.

35

Октябрьская революция и гражданская война на Дальнем Востоке. — М: — с. 219.

Content

Яков Жигалин
ПАРТИЗАНСКИЕ ОТРЯДЫ ЗАНИМАЛИ ГОРОДА

Яков Павлович Жигалин

Предисловие ко 2-му изданию

В родной станице

Кавказский фронт

Февральская революция

Снова на Кавказе

Домой в Забайкалье

В Верхнеудинске

Переворот в Чите

Атамановщина

Формирование сил

Зоргольский почин

Даурский фронт

1-й Дальневосточный социалистический отряд

Бой за Оловянную

Бои за Мациевскую

Тавын-Тологой

Тайга и подполье

Вступление в партизанский отряд

Главный штаб

Организация корпуса

Первый поход колчаковцев

Второй поход колчаковцев

Победное шествие партизан

В Барнаул

В Семипалатинске

Партийное руководства партизанским движением

Структура, комсостав, вооружение и снабжение партизанской армии

Стратегия и тактика партизан

Строительство ДВР и НРА

Таежная экспедиция

Амурский фронт

Примечания