Селия Хаддон

Рыжий бродяга Тоби. Кот, подаривший утешение в самые трудные дни

Celia Haddon

Toby the Cross-Eyed Stray

© Celia Haddon 2015, «This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC»

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2018

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается Ронни, несмотря на то что он никогда не сможет прочитать этот роман…

Глава 1. Кот, живший под машиной

Грязный, маленький, худой рыжий кот стоял посередине сада. Животное будто замерло от страха и в то же время надеялось на любовь и внимание. Кот, готовый бежать от камня, брошенного в его сторону, или окрика, умолял глазами: «Я прошу о помощи!». Если б коты умели разговаривать, то из кошачьей груди мог раздаться вопль.

При взгляде на кота можно было сразу понять, что животное дошло до предела: шерстка тусклая и бледная, с меха спала вся рыжина, хотя усы и рот сохраняли белизну, теперь они были темно-серыми от пыли; воротник, уже не пышный, местами повылезал и свалялся, хвост остался пушистым, но печально повис, будто кот не мог его поднять.

Животное было голодным, даже изголодавшимся, и с надеждой глядело на остатки кошачьей еды, которые отъевшиеся кошки Гейнор не доели, а может быть, просто с презрением отвергли. Остатки женщина принесла в сад и отправила под скамейку – для ежей.

Какое-то время кот робко переминался с лапы на лапу, пристально глядя на миску. Потом, собрав всю решительность, осторожно прошел вперед, осматриваясь вокруг, ткнулся в миску и сразу поглотил все ее содержимое. Затем, даже не умывшись, он быстро скрылся в ветвях кустарника.

– Сегодня он жутко голодный, – произнесла Гейнор, наблюдавшая из теплицы и старавшаяся остаться незамеченной.

– Кот опять вернулся, – сказала Гейнор маме, входя с ней на следующий день в теплицу. Рыжий бродяга бегал по саду. Сегодня он пробрался поближе. – Принесу тебе еды, – улыбнулась женщина.

Гейнор удалилась в дом и вскоре принесла миску со свежим кормом для кошек и поставила ее на дорожку недалеко от дома. Когда она выходила, рыжий кот опять очутился в кустах, но стоило ей отойти, как он кинулся к миске и начал с жадностью есть. Чувствовалось, кот немного осмелел, так как после еды он тщательно вылизал всю миску. Удостоверившись, что миска пуста, он вновь кинулся в кусты, но убегать не стал. Кот присел и начал тщательно облизываться, чтобы на мордочке не осталось ни крошки еды.

Рыжий бродяга уже приходил в этот сад. Мама Гейнор видела его и раньше – кот не раз скользил вдоль стены и таился в кустах. Наверное, так он пытался уберечься от холодного ноябрьского дождя. А может быть, всего лишь ждал ночи, когда в доме задвинут ставни и его жители мирно уснут. В этом случае можно пробраться ближе к миске для ежей – вдруг там оставили еще что-то.

Гейнор ценила котов, и все окрестные кошки это понимали. Даже когда она отправлялась в отпуск, к ее порогу, где бы она ни оказалась, прибегали кошки. Наверное, на пороге, деревьях или соседних кустах возникал какой-то таинственный знак – царапины от когтей или отпечаток лапы, – по которому все кошки знали: «Здесь простая добыча».

Давно странники, нищие и путешественники оставляли такие метки камнем или ножом на дверях или калитках домов, где к ним были добры. Этот секретный знак не видели прохожие, но те, кто считал чашку чая или небольшую милостыню благодатью, отлично понимали его значение.

Видимо, кошки, жившие поблизости от дома Гейнор, поступали также. Поэтому-то бродячий рыжий кот, так резко нуждавшийся в пище, заглянул именно в сад в прибранном частном поселке в Котсволдсе. Кот понял – или понадеялся – что тут его выручат.

– Напротив моего дома есть фермы, – говорит Гейнор. – И их кошки ко мне тоже иногда прибегают.

В доме женщины очень много котов. Бело-рыжему и крупному Перси уже восемнадцать лет. Этот кот – настоящий ветеран. Под его контролем в доме живут две кошки помоложе – угольно-черная Инди и полосатая Лили. Гейнор нашла Лили и Инди на улице, поэтому животные даже сейчас с крайней опаской относятся к незнакомым людям. Перси же, царственно развалившись, добродушно встречает новые лица.

– Все соседи знали Перси, – делится воспоминаниями Гейнор. – Кот традиционно сидел на дорожке, грелся на солнце и приветствовал проходящих мимо детишек.

Излюбленное место Перси – подоконник, откуда он замечательно обозревал всех прохожих – и кошек, и людей.

Только три кошки обитали у Гейнор в доме, но были еще и заходившие в гости. Любая кошка, проходившая мимо, считала долгом к ней зайти – а вдруг перепадет что-то поесть. Двери жилища Гейнор постоянно были открыты, как и у выдающегося писателя Томаса Харди. Как-то раз у Харди спросили, что за кошки сгрудились около его стола, и получили ответ: «Моих здесь всего несколько, а другие просто часто приходят к чаю. Мы их не зазываем, но они в курсе, что чай разливают конкретно в это время».

К Гейнор регулярно заходили две пушистые кошки. Смотрелись они весьма ухоженными, надолго не оставались, любили поиграть в саду и перекусить из миски для ежей. Другим гостем был Сэм, местный кот, всегда навещавший Гейнор, когда его хозяева были в отъезде. Практически каждое утро он забирался в дом и ложился спать на диване – надо было где-то погреться, так как, отправляясь на работу, его хозяева вырубали отопление. Сэм также всегда очень радовался и небольшому перекусу.

– Время от времени нашим ежам вообще ничего не достается, – один раз призналась Гейнор.

Когда-то кот много раз приходил со своей матерью, но впоследствии кошка перестала появляться. Гейнор так и не выяснила почему.

Признано, что отдельные кошки вроде Сэма дурачат хозяев. Как мужья-изменники, эти животные имеют две семьи и два обеда.

Чарли жил в деревне неподалеку. Этот изворотливый кот сумел найти троих хозяев и тройной обед. Хитрец имел официального хозяина, неофициального хозяина и также дом, где проводил кучу времени в течение дня. Я поняла это, когда скиталась по деревне, ища своего потерявшегося черного кота.

– Чарли – наш кот, – сообщили мне в одном саду.

– Я нашла Чарли, – произнесла женщина через два дома.

– Чарли – не мой кот, – добавил хозяин следующего дома, – но он находится со мной практически весь день.

Я сберегла тайну и не сообщила о ней никому из многочисленных друзей-хозяев.

Перси, живший у Гейнор, служил замечательным примером животного, способного закрепиться там, где ему понравится, или сменить дом, если он решит, что жилище не соответствует кошачьим запросам. Выкинутые или бесхозные собаки будут плутать по округе и мучиться, а кошки всего лишь меняют хозяев. Перси так и поступил. Человеческие «родители» этого кота разошлись пятнадцать лет назад, и Перси стал жить с хозяином. К огорчению, хозяин приобрел собаку! Перси мгновенно перешел к Гейнор.

Но очередной бедный рыжий гость не выглядел как животное, имевшее хозяев, даже самых плохих. Он походил только на бродягу, который изо всех сил борется за существование. Он явно нуждался в срочной помощи. Ноябрь – плохой месяц для котов, обитающих на улице. Листья опали, стало холодно и сыро.

– Он производил впечатление совершенно отчаявшегося существа, – вспоминает Гейнор.

* * *

Я давно знаю Гейнор. Она – фитнес-инструктор: раз в неделю женщина приезжает ко мне на большой машине, доверху набитой гантелями, ковриками, большими резиновыми мячами и другим снаряжением для тренировок.

В тот момент, когда рыжий кот пробрался в сад Гейнор, я ухаживала за мужем. Ронни страдал раком простаты с метастазами в кости и болезнью легких. Он был и до сих пор остается любовью всей моей жизни. Когда мы познакомились, Ронни работал военным репортером и дипломатическим корреспондентом. Говорят, женщины и собаки следуют за марширующими мужчинами. Муж, служивший во время Второй мировой войны морским пехотинцем, на всю жизнь остался в моем сердце неотразимым моряком. Большой, высокий мужчина, так нежно меня обнимавший… Сейчас он этого больше не мог и постепенно уходил от меня. Силы Ронни истощали и рак, и последствия крушения вертолета. Муж в 70-е годы вел хронику войны в Османе, сломал позвоночник во время несчастного случая, но ему удалось восстановиться и тридцать лет жить без боли. В пожилом возрасте боль вновь появилась, и позвоночник, поясница ныли практически постоянно.

Ронни приходилось каждый день существовать с болью. Он не жаловался, но исчезал на глазах. Муж проводил основное время на кресле в гостиной, мог проходить из одной комнаты в другую, однако лестница была для него непреодолимым препятствием. Раз в неделю проходили мои тренировки в гостиной на первом этаже, чтобы Ронни мог за мной наблюдать. Так в нашей жизни возникли тренер Гейнор и рыжий кот.

Естественно, мы с Гейнор стали общаться на почве фитнеса, а не котов. Я перенесла мастэктомию из-за рака груди. По стечению обстоятельств мы оба, и я и мой муж, оказались раковыми больными, но я не могла оставлять Ронни одного без присмотра. Гейнор предлагала пилатес и услуги инструктора по фитнесу, занималась выпечкой пирожных и тортов, и, поскольку я не могла ходить на ее занятия, она сама стала приезжать в мой дом.

Гейнор вовсе не инструктор с идеальной фигурой как из телевизора, рядом с которой сразу ощущаешь себя уродливой и старой. Она не из тех преподавателей, смело берущихся за подобную работу, не имея опыта и никакой специальной подготовки. Мой инструктор специализируется на занятиях с людьми с особыми потребностями, кому не подходят традиционные спортивные залы.

Пусть я моложе Ронни и мое положение было не таким ужасным, но все-таки чувствовала я себя очень тяжело. Мне сразу понравилась Гейнор, так как она прекрасно понимала всю трудность занятий после серьезной операции. Инструктор сама пострадала от нашего государственного здравоохранения после неудачной операции на колене, когда ее мучили боли, и ей пришлось выдержать еще две непростые операции. Несмотря на это, Гейнор сумела восстановиться и вновь заняться фитнесом.

Мы занимались раз в неделю, обращая пристальное внимание на правую руку, чтобы она снова нормально функционировала. Во время операции кроме груди мне удалили еще и подмышечные лимфоузлы и часть мышц, ведь если их оставить, под мышкой образуется желвак величиной с кирпич, а если убрать, то со временем они постепенно в той или иной мере восстанавливаются.

Я чувствовала, как в больную руку благодаря занятиям с Гейнор возвращается сила, хотя мне до сих пор иногда больно тянуться за банками, стоящими на верхней полке.

Я сопела и пыхтела, занимаясь с гантелями: вверх, вперед, вниз, снова вверх, вперед, вниз…

– Ты тренируешь спинные и грудные мышцы. Самое главное – укреплять большую мышцу над грудью, – повторяла Гейнор. Она считает, клиенты должны точно понимать, что делают и для чего нужны эти упражнения. Я должна была тренировать правую грудную мышцу, чтобы поднимать тяжести не только левой, но и правой рукой.

– Давай теперь сделаем упражнение, которое я показывала тебе на прошлой неделе. Кстати, не хочешь завести еще одного кота? В моем саду поселился бродяга…

Гейнор объясняла смысл, цель упражнений и любила поболтать про котов. И то, и другое мне страшно нравилось. Было достаточно одной мысли о животных, и мое настроение поднималось. Гейнор любила их с тем же трепетом, что и я.

– Думаю, найду место для еще одного кота, – ответила я, не отрываясь от тренировки. – Правда, он должен быть маленьким, чтобы не напугать Тилли.

Тилли часто валялась в гостиной, наблюдала за упражнениями, но не спешила присоединиться. Мои занятия ее развлекали. Кошке нравилось смотреть с высоты кресла, как я трудилась на коврике для занятий.

Конечно, Ронни был любовью всей моей жизни, но Тилли занимала в ней почетное второе место.

Я взяла кошку из приюта, где она провела полтора года. Почему-то ее никто не хотел брать домой. Кошка была маленькой, серо-бурой, и, когда я только познакомилась с Тилли, безумно напуганной. В нашем доме она три месяца провела под кроватью, боясь выбираться на свет. Я хотела немного реабилитировать Тилли, чтобы кто-нибудь все-таки увидел в ней своего будущего домашнего любимца, но когда она немного успокоилась, осмелела и превратилась в нормальную кошку, я сама невероятно полюбила ее и не захотела с ней расставаться. Из временного опекуна я превратилась в ее хозяйку.

Когда Гейнор упомянула о своем рыжем бродяге, вмешался Ронни. Он меня любил и всегда наблюдал за занятиями, не смеясь над моей неуклюжестью, хотя порой я замечала на губах мужа легкую улыбку.

– Я хочу котенка, – сказал он. – Или кошку, только на этот раз красивую.

Если бы Тилли понимала человеческий язык, ей могли не понравиться слова Ронни. На мой взгляд, кошка была очаровательна, но, должна признать, никто больше так не думал, иначе она, никем не замеченная, не провела бы в кошачьем приюте целых полтора года.

– У этого бродяги очень красивая рыжая шерсть, – с надеждой ответила Гейнор.

Слова тренера прозвучали многообещающе. Ронни довольно поздно полюбил кошек, а соблазнили они его своей красотой и грацией. Лучше всего муж относился к Уильяму, элегантному серо-белому полосатику, которого он выбрал из целой корзины котят. Уильям казался Ронни превосходным котом – поразительно красивым, грациозным и с колоссальным чувством собственного достоинства. Тилли красотой не отличалась, да и грацией тоже, не говоря уже о достоинстве. Одним словом, стандартам мужа она никак не соответствовала, и он не хотел заводить в доме еще одну Тилли.

Тем утром кошка плохо выглядела, так как всю ночь гонялась за мышами в соседнем амбаре и вынужденно вернулась домой под дождем. Мокрая Тилли производила кошмарное впечатление: бурая кошачья шерстка слиплась, и как бы я ее ни вычесывала, ничего не помогало.

Тилли – очень маленькая кошка, чуть больше сингапурской – одной из самых мелких кошачьих пород. Полудлинная, мягкая шерсть делает ее пухлой и коротколапой. При хорошем освещении, когда солнце играет на серо-бурой шерстке, выхватывая отдельные рыжие волоски, кошка может показаться красивой, на мой взгляд, такой же симпатичной, как Уильям.

– Отлично справляешься, – одобрительно произнесла Гейнор, глядя, как я орудую гантелями. – Месяц назад тебе это было не по силам.

Мой инструктор не только прекрасная кухарка, отличный тренер и любительница кошек, но и человек, умеющий поддержать в нужный момент, потому что она замечает даже небольшие успехи. Такая мотивация заставляет больших неумех вроде меня мечтать о новых встречах с Гейнор.

– Не хотите посмотреть фотографии кота? – спросила Гейнор, переключаясь с тренировки на питомца.

Подобная хитрость была простительна, ведь ей очень хотелось найти для Тоби хороший дом. Кошатники не могут устоять перед фотографиями любимцев. Этот факт доказывают миллионы снимков, видеозаписей, блогов и сайтов в Интернете.

Сначала Гейнор протянула фотографии Ронни, чтобы завоевать его сердце. Она отлично знала о моей симпатии к Тоби, а вот мужа придется уговаривать. На маленьком экране мобильного Тоби выглядел удивительно милым. Худые топ-модели на фотографиях всегда смотрятся отлично, как и это животное.

Ронни понравился ярко-рыжий окрас Тоби, его пушистый хвост и воинственно торчащие усы, а пышные бакенбарды, переходящие в воротник, смотрелись еще лучше.

– У него бакенбарды, как у Дэмиена Льюиса, – заметил муж, часто смотревший телевизионный сериал «Родина».

Точно подмечено! Впрочем, кот и без этого показался мне красивым.

– Мне кажется, он похож на Орландо из «Мармеладного кота», – ответила я.

Я всегда любила детские книжки с героями-животными: «Маленький серый кролик», «Черный красавец», «Говорила кошка собаке», «Кот в сапогах» и, конечно же, «Орландо, мармеладный кот». Это была моя любимая книжка. Честно говоря, я до сих пор ее нежно люблю.

Тоби имел такие же яркие рыжие полоски, белые усы, белую грудку и даже белые кисточки на ушах, как у Орландо, но бакенбарды у бродяги оказались пышнее, да и вообще, похоже, он был более пушистым. Мне особенно понравились глаза-крыжовины, в точности как у Орландо: эдакая зелень недозрелого крыжовника, который невозможно съесть сырым. Впрочем, и здесь имелось небольшое отличие, незаметное на крохотной фотографии – Тоби был косоглазым!

Зрачки ярко-зеленых глаз клонились к носу. На первой фотографии он косил почти незаметно, но потом я обнаружила, что этот недостаток под абсурдным научным названием «сходящееся косоглазие» то появляется, то исчезает. Если бы он был человеком, ему понадобились бы очки.

Гейнор не стала привлекать наше внимание к глазам кота, а вместо этого сказала:

– Он очень маленький. Чуть больше Тилли.

Очень умное замечание, ведь тренер понимала, насколько меня волнует безопасность малышки Тилли и то, как она поладит с другим котом. Я уже успела об этом сказать.

– Отлично, – кивнула я. – Если он уже взрослый, то это лучше, чем брать котенка, способного вырасти в слишком крупного кота.

Замечание оказалось совершенно ошибочным, но мое сердце уже завоевали.

– Я могла бы взять его себе, – сказала Гейнор, – но это будет нечестно по отношению к Перси. Он слишком стар. Перси отлично ладит с котятами, и Инди его просто обожает. Но, думаю, еще один взрослый кот станет для Перси слишком опасным соперником.

Гейнор оказалась прозорливей, но, как я уже сказала, мое сердце уже принадлежало этому бродяге. Даже на крохотном мобильном телефоне я видела, что рыжик очень худой, а его шерстка выглядит не лучшим образом, за исключением роскошного пушистого хвоста и классных усов.

– Не думаю, что он переживет зиму, – подытожила Гейнор.

Она не смогла бы так долго работать личным тренером, не умея мотивировать людей. Поддержка и ободрение были коньком Гейнор. Эта женщина точно знала, как залезть мне в голову и нажать на кнопку синдрома «еще одной кошки». Впрочем, это оказалось не так уж и трудно.

– Становится все холоднее, – продолжала Гейнор, усиливая нашу мотивацию. – Думаю, кот спит под машиной или где-то в кустах перед домом. Он такой несчастный…

Конечно, я знала, и тренер сама отлично понимала, что если я не возьму Тоби, она все равно найдет ему дом, но этот специалист по мотивации сумел заставить меня действовать.

– Почему бы нам не взять его и не посмотреть, как пойдет? В конце концов, я смогу его куда-нибудь пристроить, если ничего не выйдет…

Я могла договориться взять Тоби в местный кошачий приют, но знала, что там могут и не согласиться. Наш приют «Солнечный луч» затевался как небольшая благотворительная организация, и денег там всегда не хватало.

Этот кот мог стать соломинкой, ломающей спину верблюду, но мысль о том, что бедное животное зябнет в кустах или дрожит под машиной, была для меня невыносимой.

Машина может защитить от моросящего ноябрьского дождя, но от луж на дорожке она не спасет. Кошки же терпеть не могут, когда у них мокрые лапы. Бедному бродяжке приходилось постоянно жить и спать с мокрыми конечностями…

В моем доме есть и место для животного, и деньги для оплаты счетов ветеринаров, хотя в итоге сумма оказалась значительно больше, чем я рассчитывала. Сейчас я почти все время проводила дома. Я даже за покупками ходила молниеносно: точно составляла список всего необходимого, врывалась в магазин, покупала и мчалась домой, поэтому не тратила деньги на всякие глупости. Я вполне могла позволить себе вылечить Тоби. Еще один кот, даже если потом я его кому-то отдам, был для меня позволительной роскошью.

Самое главное, я просто не могла остаться безразличной и предоставить этого бедолагу его судьбе. Гейнор считала, что долго на улице Тоби не протянет. Защита от холода и сырости для кошек так же важна, как и полноценное питание, ведь даже довольно регулярно питаясь из миски для ежиков, ему будет трудно пережить зиму. Все кошатники уже, наверное, давно поняли, что я безумно хотела завести еще одного кота и искала для этого любые оправдания. Гейнор же не дала бы ему голодать!

Однако что почувствует Тилли, если в нашем доме появится новенький питомец? Ее жизнь началась довольно сурово – вместе с другими кошками они жили в сарае, продуваемом всеми ветрами, где укрыться можно было только в мусорных баках. Потом она провела полтора года в кошачьем приюте в ожидании так и не появившегося хозяина. Плюс ко всему она терпеть не могла соседку, с которой ей пришлось жить в приюте. Вряд ли можно ожидать, что Тилли будет в восторге от открывающейся перспективы жизни с котом. Мы с ней находились в такой близости, что новый питомец мог испортить потрясающие отношения.

Тилли была мне особенно дорога, потому что пришлось долго завоевывать ее доверие. Когда я ее взяла, она забилась под кровать в свободной спальне и выходила оттуда только по ночам, но даже тогда, стоило мне направиться к ней, как кошка тут же убегала. Остановить ее можно было одним-единственным способом – убежать самой! Тогда Тилли не убегала, потому что я делала это за нее.

Чем больше я пыталась приручить кошку, тем больше влюблялась в нее. Как говорил Лис из «Маленького принца»: «Люди давно об этом забыли… Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил».

Большинство людей понимает: если мы кого-то любим, то должны приложить усилия для заботы об этом человеке. Впрочем, они забывают, что, начав заботиться о ком-то, еще не полюбив, обязательно полюбишь, и собственные усилия, а не усилия того человека заставляют нас любить еще сильнее. Объект нашей заботы становится объектом любви. Такое развитие любви, по-моему, является внутренним путем любых отношений и, в частности, отношений со всеми моими кошками. Они научили меня очень многому.

Приручение Тилли вызвало именно такую любовь. Когда кошка начала постепенно расцветать и превращаться в настоящего домашнего любимца, я почувствовала глубокое удовлетворение. Я видела, как из дикой, напуганной кошки, даже не ухаживавшей за собственной шубкой, она становилась спокойным и счастливым животным, готовым часами вылизывать себя и прихорашиваться.

Тилли стала выходить на улицу и охотиться, а потом начала играть. Когда она только появилась в нашем доме, по ночам я иногда слышала, как она играет с клочком старой газеты. Постепенно она стала более уверенной и начала играть в моем присутствии: гоняла мышку, набитую кошачьей мятой, сбивала мои очки с тумбочки, разматывала шнурки штор в ванной, гонялась за бантиком на веревочке.

Освоившись в доме, Тилли дала мне бесценный урок. В то время Ронни становился все слабее, я медленно восстанавливалась после собственной операции и поняла, что мне нужно вести себя подобно Тилли: чем менее напуганной была кошка, тем лучше она начинала ухаживать за собой. Поведение любимицы стало для меня примером. Подражая кошке, я начала постепенно заботиться о себе. Я начала долго гулять на свежем воздухе – в одиночку или со своим археологическим клубом, но, конечно, только когда можно было спокойно оставить Ронни дома. Это доставляло мне удовольствие и вносило в жизнь элемент игры. Такому расслаблению меня научила кошка.

Все же ухаживать за мужем было очень тяжело, даже мучительно. Я постоянно жила в тревоге. Однажды вернулась домой с прогулки и увидела, что Ронни лежит на полу под лестницей. Он упал с лестничного лифта. К счастью, крови я не заметила, и муж был в сознании. Я попыталась поднять его, притащила кучу подушек с кресел и дивана, но мне это не удалось. Я начала обзванивать друзей и просить о помощи. Кое-как мы справились, и вызывать «Скорую помощь» не пришлось.

Некоторые подумают, что появление в доме инвалидов голодного, больного кота должно усугубить стресс от и без того непростой ситуации, но я позволю себе не согласиться, нужны способы бороться с недугами. Пить я давно бросила, алкоголь бы не помог. У меня и без того имелся лишний вес, так что переедание тоже не подходило. Новый кот – вот и все потребности! Кошки снимают стресс, а вовсе не повышают его. Новый домашний любимец отвлек бы меня от постоянной, гложущей тревоги за Ронни.

– Думаешь, Тилли поладит с другим котом? – спросила я Гейнор. – Как он общается с твоими кошками?

– Он катается перед ними, – ответила Гейнор. – Никогда на них не нападает. У нас не было ни одной драки. Инди и Лили неплохо уживаются с этим котом. Все дело в Перси. Я беспокоюсь из-за его возраста. Ну, ты понимаешь… Рыжик – очень нежный кот. Тилли он понравится.

В глубине души я понимала, что моя кошка предпочла бы быть единственной в доме. Кошки могут ужиться друг с другом, но это для них неестественно. Они часто хорошо контактируют с родственниками, кошками, которых знают с детства, однако многие с трудом сходятся с незнакомыми котами.

Я твердила себе, что Тилли выросла в окружении других кошек, поэтому спокойно поладит с новым обитателем нашего дома. До этого я дважды брала в дом кошек, становясь их опекуном. Обе они жили в пустой комнате, и Тилли проявляла к ним интерес, а не отвращение и страх. Когда у меня появился пожилой больной рыжий Джеймс, Тилли вела себя осторожно, но заинтересованно. Как я понимала, жить ему оставалось недолго, поэтому выпустила его из свободной комнаты в дом. Кот был очень нежным, с удовольствием ластился к людям, а на Тилли просто не обращал внимания, что ее вполне устраивало. Когда после Рождества я взяла домой еще одного старого, больного кота Честера, Тилли стала заглядывать в его комнату. Кот шипел, и она ретировалась, но, судя по всему, Честеру не удалось запугать Тилли. Она осмелела и даже стала воровать его еду. Оба раза я брала домой котов в надежде, что и с третьим котом Тилли поладит.

Я повернулась к Ронни.

– Как считаешь, – спросила я, – мы можем назвать его Гасси Финкноттлом в честь приятеля Вустера?

Я страшно люблю книги Вудхауса.

– Нет, – покачал головой муж. Против кота он не возражал, но вот имя… – Это имя мне не нравится.

– Возможно, Бинго Литтл? Он маленький котик…

– Нет, мы назовем его Тоби, – был твердый ответ.

Ронни дал коту имя и тем самым принял в свою жизнь сильного мужчины, ослабевшего от болезни. Я понимала, что его существование подходит к концу.

– Почему Тоби? – удивилась я. – Это же собачья кличка…

– «Двенадцатая ночь», – улыбнулся муж. – Перечитай ее.

Я прочитала. У Шекспира сэр Тоби Белч – комический персонаж, выпивоха, любитель повеселиться от души. В жизни Ронни было мало приятного, поэтому муж выбрал это имя. Может, маленький рыжий пушистый компаньон хоть чуть-чуть облегчит жизнь моего мужа-инвалида. «Если все получится, – подумала я, – то Тоби будет его котом, а не моим. Ронни нужен этот кот».

Небольшой размер рыжего кота стал решающим фактором. Он был слишком мал, чтобы напугать Тилли. Кроме того, я твердила себе следующее: если они с Тилли не поладят, я просто оплачу его лечение у ветеринара и отдам в кошачий приют.

– Посмотрим, что получится, – сказала я Гейнор и Ронни. – Если у них с Тилли не сложится, то я всегда смогу найти ему новый дом.

Не угадала ни одной буквы!

Глава 2. Если кого-то любишь, то будешь убирать за ним

– Селия, я его поймала. Он в моем офисе. Хочешь приехать и забрать кота?

Решение было принято. Ронни поддержал меня. Теперь Гейнор окончательно отрезала нам пути к отступлению. Мы договорились, что я возьму кота, а если он не поладит с Тилли, найду ему новый дом. Я все-таки была преисполнена решимости обеспечить комфорт Тоби, чтобы ему больше не пришлось жить под машинами на улице. Стоял холодный и сырой ноябрь. Гейнор была уверена, что кот долго не протянет. Ему требовалась срочная помощь.

Гейнор не собиралась давать время на размышления и позвонила на следующее же утро, поймав кота.

Она жила в десяти минутах езды, поэтому я могла забрать бродяжку немедленно. Обычно я не оставляла Ронни надолго по утрам. Он принимал лекарства, и мужу часто приходилось ходить в туалет, поэтому мне нужно было ему помогать. Через час после приема таблетки начиналось самое тяжелое.

Я подумывала перенести прием лекарств на вечер, но тогда пришлось бы каждый час просыпаться, чтобы сходить в туалет, а я и так вставала четыре-пять раз за ночь. Перенос приема лекарств означал бы, что подниматься пришлось бы еще чаще, возможно, раз семь за ночь. И я остановилась на утреннем приеме, чтобы ночью иметь возможность немного поспать.

Я схватила кошачью переноску с твердым дном на случай, если напуганный кот не справится с кишечником, постелила в нее полотенце, чтобы питомец не запаниковал по дороге домой, и отправилась к Гейнор. Тоби позволил поймать себя вечером, так что, скорее всего, он был не диким, а домашним, но этот кот мог никогда не ездить в машине. Если кошачий кал или моча попадут на сиденье, то даже чистка паром не поможет полностью избавиться от запаха. Когда машину придется продавать, цена ее окажется гораздо ниже, чем могла бы быть. Вот такими мелочами кошки влияют на нашу жизнь!

– Ночью он воспользовался лотком, – с гордостью объявила Гейнор. – Думаю, я с легкостью смогу посадить Тоби в переноску.

Так она и сделала. Гейнор вынесла кота из своего кабинета в гостиную, где уже дожидалась я с переноской. Остальные животные наблюдали за процессом весьма заинтересованно, а пожилой Перси совершенно спокойно сидел на подоконнике. В конце концов, постороннего кота, вторгшегося в дом, кто-то забирает. Молодые Инди и Лили выглядели не так уверенно. Похоже, их беспокоил не Тоби, а я. Они обе были дикими кошками, и у них отсутствовал первый контакт с людьми, столь необходимый, поэтому им пришлось долго привыкать к присутствию в доме посторонних.

Увиденное меня потрясло. Я готовилась к тому, что кот будет потрепанным и несчастным, но я не ожидала обнаружить полное его поражение.

Тельце Тоби не напряглось от страха, но тем не менее он не был ни расслабленным, ни счастливым. Он обвис в руках Гейнор как тряпочка, беспомощно подчинившись судьбе. Похоже, кот был слишком болен, чтобы думать о чем-то еще, казалось, что он даже не собирался бороться за жизнь.

По дороге домой я думала, стоило ли мне спасать Тоби. Ведь и без того приходилось день и ночь ухаживать за смертельно больным мужем, а тут еще и несчастный кот. Потом я вспомнила, как здорово иметь еще одного кота. Мне не нравится, когда в доме слишком много кошек. Я не хочу превращаться в безумную кошатницу. Но две кошки в доме – совершенно нормально. Если Тоби оправдает свое имя, то он внесет в нашу жизнь немного веселья.

Я собиралась поселить новичка в большой спальне. Сама я теперь там не спала. Мне пришлось перебраться на диван в гостиной, чтобы ночью быть поближе к Ронни. Если Тоби ручной, как предположила Гейнор, то он наверняка захочет спрятаться в коробке, которую я поставила.

Это была обычная картонная коробка из-под вина. Я постелила в нее мягкий коврик и прорезала в боковой стенке проход. Идеальное место для кота, оказавшегося в новом доме. Другие питомцы прятались в свободной комнате под кроватями, но в этой спальне стояла большая, двуспальная кровать, которой, увы, мы с Ронни больше не могли наслаждаться. Она была закрыта до самого пола, так что испуганный кот не мог под нее забраться.

Я поставила Тоби два лотка с мелким наполнителем. По-моему, Гейнор говорила, что ночью он воспользовался лотком? Звучит многообещающе. Лотки тщательно разместили в двух стратегических местах – один в небольшой ванной, рядом с душем, а другой в спальне, как можно дальше от места кормления. Я поставила миску с едой на чайный поднос: даже если кот неряха, ему не удастся разбросать пищу по ковру. Миску с водой я поставила подальше, прямо на ковер. Если вода и прольется, неважно. Она, в отличие от еды, пятен не оставляет.

Я все просто замечательно спланировала.

Нового кота нужно было подержать в карантине. Когда освоится, а я надеялась, что пары дней ему хватит, Тоби можно будет обработать от блох, ушных клещей и глистов, сделать анализы и чипировать. Пока все это не сделано, Тилли следует держать подальше. Особенно важны были результаты анализов.

Если анализ на вирус кошачьего иммунодефицита окажется положительным, то будущее домашнего питомца представлялось неясным. Я не могла подвергать здоровье Тилли опасности. Если заболевание действительно передается только через слюну и кровь, то она вряд ли заразится, только если кошки подерутся. Что, если они, на самом деле, станут конфликтовать? Пока я не могла сказать, сойдутся мои питомцы или нет.

Вряд ли животное в таком состоянии возьмут в кошачий приют. Этой маленькой, независимой организации хронически не хватало денег, поэтому больной домашний любимец грозил стать для них непосильным бременем. Пристроить такого кота быстро не удастся, потому что держать его можно только в доме. В больших городах эти животные так и живут, но в сельских районах, подобных нашему, это редкость. В основном англичане предоставляют им возможность погулять, поохотиться и как следует развлечься на природе.

Тоби предстояло вынести еще одну ветеринарную процедуру. Он все еще оставался мужчиной, то есть настоящим котом. Несомненно, благодаря Тоби в округе появилось немало очаровательных рыжих котят, но этому пора было положить конец. К счастью, питомец не знал, что я задумала. И Ронни тоже. Муж всегда неприязненно относился к этой стороне содержания кота в доме.

* * *

Когда я привезла Тоби домой, к Ронни пришла педикюрша. Она обрабатывала ему ноги. Я показала Ронни кота прямо в переноске и поднялась наверх.

– Красивый цвет, – сказал муж. Судя по всему, кот ему приглянулся.

Я вошла в спальню, поставила переноску на пол и открыла дверцу. Кот вышел. Выглядел он ошеломленным. Я не могла больше оставаться вместе с Тоби. Нужно было спуститься и посмотреть, что там с ногой Ронни. Он ушиб палец, по-видимому, о ходунки.

– Селия, вам придется десять дней менять повязку, поэтому смотрите, что я делаю, – сказала мне педикюрша.

Когда женщина ушла, я снова поднялась наверх проведать нового кота. Тоби исчез! Под кровать он забраться не мог – там не было ни щелочки. Я заглянула под комод, думая, что кот протиснулся в узкую щель, но и там моего друга не оказалось. Может, он выпрыгнул? Окна были закрыты.

Потом я подумала – пусть я не вижу кота, но, возможно, его найдет Тилли. Ведь ищейки же чуют взрывчатку… Кошечка слонялась у двери спальни, снедаемая любопытством. Я впустила ее, и Тилли направилась прямиком к гардеробу. В дальнем углу сидел Тоби. Он спрятался за длинным платьем среди туфель. Я сразу же выгнала Тилли из комнаты – свое дело кошка сделала. Тоби был на карантине, поэтому физические контакты следовало исключить. Потом я посмотрела на кота – нашего будущего компаньона.

Малыш съежился между туфель. Его почти не было видно из-за платьев. Грязный и напуганный, Тоби явно серьезно болел. Кот был страшно худым, все ребра торчали наружу. Я видела ребра даже сквозь пушистую шерсть. Шерсть вся покрыта грязью и машинным маслом. После того как я взяла питомца в руки, мне пришлось мыть их с мылом. Я видела грязные колтуны. Относительно чистыми были только лапки, пушистый хвост и пышные бакенбарды. Я вспомнила «Историю мистера Тода» Беатрис Поттер – про рыжего лиса с такими же бакенбардами. Они придавали животному своеобразный вид. Ронни был прав – в этом коте явно было что-то от Тоби Белча!

Домашний питомец оказался всего на дюйм выше Тилли, а Тилли отличалась миниатюрностью. Белые усы кота оказались удивительно короткими, а на кончике хвоста красовалось маленькое белое пятнышко. К грудке и ушам прилипли какие-то черные кусочки, и я подумала, что это просто грязь.

Да, животное явно находилось в плохом состоянии. Я подумала, он почти умирает от голода, а может, эта худоба связана с раком. Возможно, и вирус иммунодефицита сделал свое дело.

Я решила, что должна дать коту шанс. Если у него иммунодефицит, то такая худоба говорит о стремительном развитии болезни, и тогда животное лучше будет усыпить. Нужно будет спросить совета у ветеринара, но если иммунодефицита у кота нет, значит, истощение просто связано с недостатком еды. Как только Тоби обработают и кастрируют, он точно найдет дом. Рыжих котяр все любят.

«Если он поладит с Ронни, мы оставим кота себе», – подумала я. Должно же быть в жизни моего мужа хоть немного веселья и безмятежности.

Тоби не станет меньше любить Ронни только из-за старости и болезни мужа. Ронни полюбит кота, потому что он красивый. Или будет красивым, когда отмоется.

Тилли никогда не заменит нам Уильяма, роскошного серо-белого кота, любимца мужа. По мнению моего Ронни, эта кошка некрасива, да и хозяйку она признала только во мне. Когда Тилли появилась в доме, муж уже был болен, и это не позволило ей к нему по-настоящему привязаться. Глава семейства больше не мог наклоняться, чтобы погладить кошку. Тилли боялась его, потому что Ронни ходил сначала с палкой, а потом с ходунками.

Я простила его нелюбовь к моей кошке. Тилли боялась высокой больничной постели Ронни. Она не могла на нее запрыгнуть. Не нравилось кошке и сидеть на коленях у мужа в специальном кресле, поэтому он просто не получал от нее достаточно любви. Тилли берегла любовь для меня.

* * *

Примерно за четыре года до появления Тоби Ронни поставили диагноз «рак простаты с метастазами в кости». «Средняя продолжительность жизни после постановки такого диагноза, – сказал молодой доктор в онкологической клинике, – два года». Ронни сам спросил, но я видела, как он побледнел от потрясения.

Меня и мужа направили к медсестре, симпатичной, доброй женщине. «Сделайте все, что вы хотели, но не решались или не было времени», – сказала она, желая нам помочь, но и эта мысль отнюдь не порадовала.

На следующий день семейный врач нас с Ронни немного успокоил: «Гораздо больше людей умирает с раком простаты, чем от этой болезни». Утешительные слова, и, наверное, с мужчиной за восемьдесят произойдет именно так. Рак – это болезнь стариков, но чем старше вы становитесь, тем медленнее развивается заболевание. Мужу выписали лекарства. К моменту появления в нашем доме Тоби он уже вдвое перекрыл прогноз того молодого врача.

За год до появления кота Ронни поставили еще один диагноз – рак легких. Неудивительно, если учесть, что муж практически всю жизнь курил трубку! На этот раз он поступил мудрее – не стал спрашивать о прогнозах. Надеюсь, Ронни не понимал, как мало ему осталось, а я знала.

Мой мужчина всегда был крупным и высоким – выше 190 см. Широкоплечий, массивный, тяжеловатый, но не тучный. Когда-то врач сказал ему: «Ронни, вы толстый, но крепкий». Как корреспондент и военный репортер, Ронни изъездил Ближний Восток и Северную Африку, побывал на всех войнах с середины 50-х годов. После войны в Персидском заливе в 1990 году с карьерой пришлось завязать. Мужу было уже 64 года, и компания не могла застраховать Ронни по разумной ставке. Так что зарубежные поездки прекратились.

Крупная фигура, лишние килограммы и поврежденная спина после вертолетной катастрофы в Омане не мешали мужу ездить на войну. Я привыкла возвращаться домой и обнаруживать в старой, потрепанной пишущей машинке моего любимого человека листки с неполиткорректными заголовками, например: «После турецкого вторжения на Кипр». Как старый боевой конь, готовый мчаться в бой при первом звуке боевой трубы, Ронни был готов собраться и исчезнуть в любую минуту. Я даже не успевала узнать, что в какой-то стране началась очередная война.

Теперь же этот крупный мужчина буквально наполовину усох. Из-за перелома позвоночника в вертолетной катастрофе он потерял десять сантиметров и перестал быть выше меня. Мы с мужем оказались практически одного роста. Рак сожрал еще сантиметров пять, и теперь Ронни стал ниже меня. К тому же он потерял больше тридцати килограммов. Медсестру в больнице шокировало, когда Ронни усмехнулся: «Борись с жиром: заболей раком – и сбрось вес». К тому времени, когда в доме появился Тоби, трудно было сказать, кто из них двоих более истощен.

Может, кот сможет сделать для Ронни то, чего не смогла Тилли. В конце концов, Тоби выглядит или будет выглядеть, когда придет в себя, получше, чем она. Мой муж был влюблен в предшественника Тилли, Уильяма – красивейшего длинношерстного кота с золотыми глазами, окаймленными черным. Конечно, Тоби не станет равным своему предшественнику по красоте, ведь так везет немногим котам, но, несомненно, когда он поправится, то станет очень симпатичным. Ронни одобрит появление в доме красивого животного.

Если повезет, Тоби сможет дать мужу ласку и внимание, в которых он так нуждается, но не может получить от Тилли. Конечно, в первый день вряд ли можно рассчитывать на любовь с первого взгляда. Ронни не мог даже подняться и посмотреть, как кот спрятался в шкафу. Муж уже не мог подниматься на второй этаж даже с помощью подъемника.

– Я не могу даже посмотреть на него, – огорчался Ронни.

– Кот обязательно спустится, – утешала его я. – Гейнор говорит, он дал себя поймать, значит, он не так боится людей, как Тилли. Через несколько дней Тоби будет носиться по всему дому. Недели ему не понадобятся.

Впрочем, я была чрезмерно оптимистична. Тоби вообще не вышел. Он так и остался в шкафу, прижавшись к задней стенке. Два первых дня кот выходил поесть, но лишь тогда, когда меня не было в комнате. Впрочем, ел он за десятерых! Тоби кушал с жадностью, по четыре пакетика кошачьего корма в день, и после каждого пакетика миска вылизывалась дочиста.

Еда проложила мне путь к его сердцу. На третий день кот вылез из шкафа, когда я положила сухой корм рядом с ним и отошла подальше. Тоби не убежал, когда я подошла поближе, но он был настолько слаб, что просто не верилось. Когда я погладила его по спине, клочья шерсти упали на пол.

Задние лапы Тоби выглядели слегка странно, и его походка была необычной. Да и вообще, сильным казался только хвост, а весь кот был очень хрупким. Поначалу я думала, это связано с тем, что Тоби не кастрирован. У таких котов голова и грудь обычно плотнее и массивнее, чем задняя часть тела. Потом я подумала, что проблема может быть серьезней.

* * *

Прожорливость малыша приводила к кое-каким последствиям. К сожалению, Тоби страдал хронической диареей. Это было совсем плохо, потому что кот не пользовался лотком. Писать он туда ходил, но все остальное делать отказывался.

Сначала Тоби слегка испачкал коврик в ванной, рядом с лотком. Я вырезала небольшой кусочек намоченного коврика и положила его в третий лоток. Я думала, он по-прежнему будет пользоваться ковриком, но теперь уже в лотке, а потом привыкнет и к обычному лотку, но Тоби так не поступил.

В следующий раз кот перепачкал пол в ванной. Это меня не слишком напугало, и я решила, что дальше все пойдет нормально. У меня не было запасных фрагментов винилового покрытия, чтобы положить в лоток, и пришлось с трудом выколупливать кусочки прямо из пола. С другой стороны, если уж маленький шалун решит пользоваться винилом, то его хотя бы легко мыть.

Винил Тоби тоже использовал лишь раз. На следующий день кот воспользовался постелью. Он оставил кучку экскрементов на одеяле и там же написал. Когда кошки делают нечто подобное на постели, это может быть знаком того, что они помечают своим запахом те места, где чуют запах любимого хозяина. Лично мне подобное предположение кажется слишком оптимистичным.

На третий день Тоби забрался на пресс для брюк и наложил кучу с высоты.

Его поведение противоречило всем теориям кошачьих привычек. Теория очень проста. Эти любимцы привыкают во время туалета ощущать под лапками определенную субстанцию и делают свои дела именно на такой поверхности. Тоби доказывал правоту теоретиков, когда справлял малую нужду. За исключением несчастного одеяла, он всегда писал в лоток, и это было неплохо.

Однако в отношении экскрементов у него предпочтений не оказалось. Это был ковер, пол ванной, одеяло, а теперь еще и вертикальный пресс – четыре совершенно разные поверхности.

На следующий день Тоби поэкспериментировал с ковром в спальне возле шкафа. Через день он облюбовал ковер возле небольшого книжного шкафа. Слишком много для кота, у которого должны быть прочные предпочтения!

Встав на четвереньки, я обиженно чистила ковер. Я натянула резиновые перчатки, как и во все предыдущие дни. Во время операции мне удалили лимфатические узлы под правой рукой, а ведь это главный источник иммунных клеток, поэтому приходилось проявлять повышенную осторожность при работе с неприятными жидкостями тела – человеческими или кошачьими. Я всегда все делала в перчатках.

Я привыкла убирать экскременты. Вытирать и ухаживать за Ронни поначалу было труднее, чем мыть использованный кошачий лоток. У кошек-то экскременты мелкие. Для меня никогда не было проблемой чистить лотки. Обычно я делала это два-три раза в день. Уход за мужем вызывал у меня больший стресс, и приходилось бороться с рвотными позывами, но через несколько недель я ко всему привыкла, и ухаживать за ним мне стало так же просто, как убирать кошачьи принадлежности.

Тоби никак не хотел ходить в лоток. Вид его экскрементов говорил о том, что у кота явное расстройство желудка. Малышу нелегко было переварить четыре пакетика кошачьего корма. Возможно, месяцы, проведенные на улице, полностью расстроили пищеварение Тоби. Кроме того, эти проблемы могли быть связаны с гипертиреоидизмом, распространенным заболеванием у кошек среднего и пожилого возраста. Может, и истощение – признак болезни, а не голодания.

Как и Ронни, котик не мог позаботиться о себе сам, но мужа-то я любила гораздо больше! Я обожала своего мужчину и была готова ухаживать за ним, несмотря ни на что. Я просто чувствовала в этом необходимость.

Что мне было делать с Тоби? В тот момент мои чувства к коту стремительно менялись – от искренней любви к полной холодности. Мы слишком недолго знали друг друга, и я не могла его так быстро полюбить. Я чувствовала только жалость. Забившийся в гардероб Тоби не вызывал никакой любви да и сам не спешил с благодарностью. Его туалетные привычки начинали меня раздражать. В спальне появился неприятный запах. Мне пришлось выстирать одеяло. Каждый день я чистила и терла ковер и винил.

Меня беспокоила гигиена. Ронни был слишком болен, и его иммунная система ослабла. Я чувствовала себя лучше, но и моя больная рука не выдерживала ежедневной энергичной уборки.

Может, поместить Тоби в туалет, где пол покрыт винилом, а коврика вовсе нет? Поскольку я всегда надевала резиновые перчатки, уборка меня не пугала, но крохотный туалет с душем рядом с моей спальней слишком мал для двух лотков, мисок с едой и водой и кошачьей подстилки.

Конечно, у меня была другая ванная, побольше. Она вполне могла подойти, поскольку имела двойную вместимость. У меня появилось бы время приучить кота правильно пользоваться лотками, и я смогла бы сократить время на уборку. Полы в ванных комнатах чистить легко – это вам не ковер и не пресс для брюк.

Это помещение было мне нужно для сиделки. Она приходила к нам на неделю, раз в месяц, чтобы я немного отдыхала и занималась делами. До приезда этой женщины оставалось три дня. Вряд ли сиделка согласится делить ванную с котом, который выполняет потребности прямо на полу.

Я надеялась, мне сможет помочь Тилли. Невозможно терпеть подобное поведение. Она сумела превратиться из несчастной, страшной, маленькой кошечки, которая даже не ухаживала за своей шубкой, в пушистую аккуратистку. Тилли показала, что уход за собой – ключ к здоровью и, возможно, счастью. Под влиянием этой малышки я стала уделять больше времени и сил уходу за собой. Я не могла отказаться от услуг сиделки ради бродячего кота.

В это время появление нового сородича Тилли интриговало, а не пугало. Поскольку я твердо решила выдержать карантин, то не пускала кошечку в комнату к Тоби. У него наверняка были всяческие паразиты – и внешние, и внутренние, Тоби мог быть носителем вируса иммунодефицита, а проблемы с лотками говорили о возможности и других инфекций. Он оказался ходячей коллекцией всевозможных медицинских проблем.

Я понимала, что подобрала кота как раз вовремя – зима просто убила бы его. Судя по всему, он далеко не идеальный домашний питомец. Я уже подумывала отправить Тоби в сад, где можно было устроить специальный вольер с лежанкой, но по ночам стало слишком холодно. Даже при нормальном питании кот мог там умереть.

– Почему бы тебе на время не отправить его в гостиницу? – предложил мне племянник, и я подумала о Джулии, хозяйке нашей местной кошачьей гостиницы.

В отличие от других заведений, здесь принимали кошек с диабетом, котов на специальной диете и тех, кому требовались регулярные инъекции и прием лекарств. Кроме того, Джулия спасала уличных котиков. Она подбирала их, лечила и помогала найти постоянный дом. В этом Джулия не знала себе равных. Люди постоянно обращались к этой женщине за кошками, и у нее всегда находился подходящий любимец.

Грандиозный успех – две бездомные британские голубые, брат и сестра Цезарь и Клео. Они появились в пятницу вечером, и Джулия разместила их фотографию на специальном сайте. Животные нашли новый дом на следующий же день!

Секрет хозяйки этой своеобразной гостиницы очень прост: она рассказывала клиентам о кошках, которым был нужен дом, и просила сообщить об этом своим друзьям, а те рассказывали своим и так далее. Новости о таких несчастных животных распространялись по всей округе, пока дом не находился. Это как нецифровой Facebook!

Естественно, всех своих кошек Джулия подобрала на улице. Джима она нашла возле нашего спортивного зала. Гарфилд оказался вылитым Гарфилдом из известного комикса. Белый котенок Тай, обожавший овсянку, жил на мусорной свалке. Черного Триппса с белым пятнышком на носу просто выбросили из дома…

Да, кстати, к моменту появления Тоби Джулия подобрала еще и немецкую овчарку, которая наконец-то обрела настоящий дом, а ведь до этого она сменила девять семей! Когда-то эта женщина спасла подбитую птичку, которую нужно было кормить каждые полчаса – днем и ночью. Одним словом, бродячий рыжий кот с дурными привычками выглядел для нее сущим пустяком.

Но сначала нужно было отвезти Тоби к ветеринару, а для этого его надо было поймать и посадить в переноску. Как кот к этому отнесется?

Пока я его не трогала. Когда приносила сухой корм, Тоби осторожно вылезал из шкафа и начинал есть. В это время кот терпел мое присутствие и даже позволял себя чуть-чуть погладить. Впрочем, съев корм, Тоби тут же забирался обратно в свой шкаф. Оттуда малыш выходил только для того, чтобы поесть и воспользоваться лотком или любым другим местом. Все это он делал в мое отсутствие.

Я приготовила переноску, положила на дно мягкий коврик, принесла его в спальню и поставила на кровать с открытой дверцей. Потом подошла к шкафу, опустилась на колени и мастерски выудила Тоби. Он не сопротивлялся. Не царапался. Не кусался. Кот лишь немного напрягся, а потом обмяк. Засунуть его в переноску оказалось чуть сложнее, но я все-таки сделала это и закрыла дверцу.

Тут он спохватился. Тоби несколько раз кинулся на дверцу, а потом залез под коврик и свернулся там с самым несчастным видом. Всю дорогу до ветеринара кот даже не пошевелился.

На столе у врача Тоби тоже не двигался – на этот раз от ужаса. Все манипуляции он вынес стоически и ни разу не укусил ветеринара. Уильям всегда кусал ветеринара, ухитряясь выворачиваться из самых невероятных позиций, даже когда ему ставили термометр, а мой новый бедный котик храбро вынес все страдания и унижения.

Я с радостью узнала, что Тоби слишком молод, чтобы страдать гипертиреоидизмом. Худобу ветеринар списал на глистов. Анализ на иммунодефицит мы сдали, но, судя по всему, он должен быть отрицательным. У кошек в таком состоянии обычно есть раны, и через них вирус попадает в тело. Тоби не был кастрирован, но он никак не походил на бойцового котяру: он не имел шрамов, и уши были целыми.

– Боюсь, пока его нельзя кастрировать, – сказал ветеринар. – Кот должен окрепнуть для наркоза.

Поэтому Тоби дали глистогонное, обработали от блох и сделали первую прививку. Все удовольствие обошлось мне в 150 фунтов!

Котик был готов для гостиницы Джулии. Я не хотела, чтобы Джулия искала ему новый дом. Пусть она подержит Тоби у себя, пока малыш не привыкнет пользоваться лотками. В таких условиях у него просто не будет выбора.

Я позвонила Джулии спросить, сможет ли она это сделать:

– У тебя найдется место для моего питомца? Мы еще не сделали вторую прививку.

– Сейчас тихо. Все начнется в Рождество. Я могу поместить кота в карантинную зону, но тебе придется забрать его, если мне неожиданно понадобится место для клиентов, – ответила Джулия.

– Я привезу Тоби днем.

Теперь я почувствовала себя более уверенно. Бедолага кот по-прежнему неподвижно лежал в переноске в состоянии полного ужаса.

Дом Джулии находился совсем близко. Всю дорогу несчастный не двигался и молчал. Когда я вышла из машины с переноской, Тоби снова стал бросаться на дверцу, пытаясь вырваться на свободу.

Мы посадили кота в клетку, и он свернулся калачиком на лежанке.

– Он напоминал рыжий мешочек с тряпками, – вспоминала Джулия позже. – Тоби был очень худой, не хотел общаться, не смотрел в глаза…

Он походил на кота, потерявшего всякую надежду.

Глава 3. Спасение и выздоровление

Несколько дней бедный Тоби находился в состоянии страха и депрессии.

– Ест он хорошо, но в полном ужасе, – сообщала мне хозяйка кошачьего заведения. – У кота продолжается диарея, но малыш уже начал пользоваться лотками.

Я решила снова отвезти Тоби к ветеринару. Пусть вторую прививку делать было рано, но проблемы с кишечником меня беспокоили.

Кот снова лежал под одеялом на своей лежанке. Я вытащила его из клетки и посадила в переноску. Тоби вновь не сопротивлялся. В этот раз я не стала стелить коврик, потому что в прошлый раз Тоби попросту забрался под него. Я несла переноску так, чтобы корпусом блокировать коту весь обзор.

Он вел себя покорней, в прошлый раз Тоби кидался на решетку, а теперь даже не пытался это сделать. Такое состояние специалисты называют «усвоенной беспомощностью»: кот переживал настолько сильный стресс, что просто ни на что не реагировал.

У ветеринара мне пришлось ждать около получаса. Я накрыла переноску одеялом, чтобы Тоби не нервничал из-за присутствия в приемной собак и других кошек.

У доктора котик снова вел себя стоически. На столе он практически не шевелился. Судя по всему, Тоби решил примириться с судьбой.

Я была уверена, после такого усиленного питания кот начнет поправляться. Все же четыре пакетика в день! Ветеринар сказал:

– Он похудел, а не поправился.

Глядя на несчастного маленького Тоби, еще более истощенного, чем раньше, я радовалась, что не стала ждать, а сразу обратилась к ветеринару. Как же он мог похудеть, так хорошо питаясь? Малыш ел все, до чего дотягивался. Для столь истощенного кота каждая унция была на счету. Требовалось срочно что-то делать.

– Если это инфекция, она бы уже проявилась, – сказал ветеринар.

– Возможно, стресс от кошачьей гостиницы? – спросила я.

– Может, но, скорее всего, проблемы с пищеварением. Тоби ест, но пища не усваивается.

Ветеринар продал мне большой мешок дорогого специального корма для кошек с проблемами пищеварения.

У Джулии крошечный любимец снова спрятался в своем кошачьем домике, который я принесла специально для него. В этой закрытой со всех сторон коробке Тоби чувствовал себя в безопасности. Внутрь я постелила коврик с запахом Тилли. Котик должен был привыкнуть к запаху своей подруги и соединиться с ним. Кошки распознают друзей и врагов именно по запаху. Тоби и Тилли должны соединить свои запахи в единый. Кошачьи запахи и запахи двух людей, живущих в доме, могли стать отличительной особенностью их территории. Чувствуя этот запах, они понимали бы, что они дома.

Когда Тоби получил возможность прятаться в кошачьем домике, он почувствовал себя спокойнее. Стресс ослабел. Джулия пообещала мне докладывать о состоянии малыша каждый день.

Я не была уверена в своих дальнейших действиях. Лотком Тоби стал пользоваться лучше, но все же еще не на пятерку. Врач прописал ему каолин с пробиотиками и новый корм. Я купила успокаивающий спрей, который мы каждый день распыляли в клетке, чтобы коту было легче справляться со стрессом. Учитывая все это, крошечный друг обошелся мне уже в 300 фунтов. Иногда спасение бездомного бродяги обходится дороже, чем покупка породистого котенка!

Через пару дней пришли хорошие известия от ветеринара. Иммунодефицита у Тоби не нашли, поэтому его можно было забирать домой и знакомить с Тилли. Вирус ей не угрожал. Джулия сообщила, что новый дорогой корм дал результаты, и теперь кот нормально пользуется лотком.

Малыш двигался в верном направлении, но пока до конца не поправился. Несмотря на специальную диету и ежедневный прием пробиотиков с каолином, диарея у него так и не прошла. Поэтому в свободный день, когда можно было оставить Ронни с сиделкой, я снова повезла кота к ветеринару.

На этот раз Тоби оказался не таким покладистым. Когда я попыталась засунуть его в переноску, кот начал карабкаться по стенкам клетки. Я схватила одеяло, лежавшее в клетке, и буквально стащила Тоби со стенки. Во время борьбы он расцарапал себе нос.

Однако у ветеринара кот снова вел себя робко и безразлично. Без всякой борьбы он дал усадить себя на весы, хотя явно был этим недоволен.

– Он прибавил 200 граммов, – с удовлетворением сказал ветеринар. Я попросила врача оценить состояние Тоби по шкале от одного до десяти.

– Наша шкала от одного до девяти, – ответил ветеринар, – и я оцениваю его на троечку.

Это было даже больше, чем я ожидала. Котик поправлялся, хотя выздоровление шло медленно. Наконец-то его организм стал усваивать питательные вещества из корма.

Потом я обратила внимание на странное поведение Тоби у ветеринара. Похоже, физический контакт, несмотря на страх, доставляет ему удовольствие. Когда кот, не двигаясь, сидел на весах, мы оба его гладили, и я заметила, что передняя лапка Тоби слегка сгибается. Несмотря на весь пережитый ужас, несчастный бродяга оказался потенциально ласковым котом.

Наступил декабрь. На улице стало холодно. Я стыдилась, что снова оставляю Тоби у Джулии, но там явно было лучше, чем на улице.

Дату кастрации мы не назначили. Ветеринар сказал, что этот малыш все еще слишком худ и болен. Требовалось собрать его кал за три дня для анализа и выявления характера проблем с пищеварением. Моя подруга героически согласилась это сделать, а потом я отвезла бы все к ветеринару. Нужно проверить кал на лямблии и бактерию кампилобактер, так как у бездомных котов часто встречаются подобные инфекции. Это обошлось еще в 100 фунтов, но я чувствовала, что эти деньги потрачены не впустую. По крайней мере, проблемы Тоби можно было решить, в отличие от болезни моего бедного мужа.

Тем вечером я лежала в постели и думала о Ронни. Вдруг меня поразила ужасная мысль. Что, если у моего нового друга кошачья лейкемия, а не иммунодефицит, и он умирает от рака крови?

У меня обнаружили рак груди за год до появления Тоби. Я просто не вынесу, если рак окажется еще и у несчастного кота! Эта мысль была невыносима.

Потом я напомнила себе, что иммунодефицита у животного нет, и вероятность лейкемии крайне мала. Спасение Тоби просто обречено на успех. Спасение Тилли стало моим триумфом. Запуганная, несчастная кошка превратилась в любящего и нежного друга. Потом я вызволила себя из стресса, связанного с ухудшением здоровья любимого мужа.

* * *

Я от природы настоящий спасатель. Не думайте, что говорю такое с гордостью. Я делаю это не из сочувствия, а из некоей глубинной, внутренней потребности. Помогая другим, начинаю чувствовать себя лучше, но если не проявить осторожность, то ситуация способна выйти из-под контроля.

Когда я была моложе, то помогала не кошкам, а людям. Помню, как занималась молодой девушкой, сбежавшей из дома. Игги – весьма популярное в определенных кругах в 60-е годы имя – сказала, что ей нужно где-нибудь остановиться, иначе придется спать прямо на улице. На ней была мини-юбка – настолько короткая, что виднелись трусики. Грязные волосы выкрашены черными и белыми полосами с отросшими русыми корнями. Выглядела она, мягко говоря, очень неопрятно. Мы познакомились в журналистском пабе, где слишком много мужчин могли бы предложить Игги постель. Именно поэтому я решила сделать ей хорошее предложение: лучше провести ночь в свободной комнате моего дома, чем оказаться в постели кого-нибудь из пьяных мужиков из паба.

У этой девушки явно имелись проблемы, но поскольку я редко ее видела, то так и не выяснила, в чем дело. Девушка вставала так поздно, что по утрам я с ней не пересекалась. Еще позже она возвращалась, поэтому вечерами мы с Игги тоже не встречались. Она приезжала домой позже меня. В доме девушка провела две недели, а потом сбежала, прихватив мою лучшую одежду. Больше я Игги никогда не видела.

Полагаю, в молодости я отличалась безнадежной наивностью, и обвести меня вокруг пальца было проще простого. Один мой коллега рассказал душещипательную историю, смысл которой заключался в том, что ему жизненно необходимы 200 фунтов – весьма солидная сумма для 60-х годов. Поговорив с другими коллегами, я узнала бы, что этот человек – заядлый игрок и одалживать ему деньги – не самая лучшая идея. Он жаловался на отсутствие денег для оплаты телефонного счета и даже не просил их у меня напрямую, но в двадцать один год я была готова помогать всем вокруг.

– Сколько вам нужно? Я могу одолжить немного, – вызвалась я.

– Я все отдам, – поклялся он. – Откройте для меня счет в почтовом банке, и я буду переводить вам по двадцать фунтов в неделю.

Счет я открыла, но деньги игрок так и не перевел.

Самый серьезный спасательный проект моей жизни – первый муж. В те дни вышел фильм Антониони «Фотоувеличение» про фотографа глянцевого журнала. Любители фотоискусства стали почти такими же харизматичными и популярными, как кинозвезды. Совершенно неудивительно, что я влюбилась в фотографа.

В этом не было ничего плохого, но объектом моей страсти оказался мужчина с проблемами. Он сотрудничал с той же газетой, что и я, вечно мрачный и несчастный, и это сделало его неотразимым в моих глазах. Ему постоянно не хватало денег, он много пил – очень, очень много… Ах да, совсем забыла! Еще у него был кот! Это делало его еще более притягательным, хотя в то время я больше любила собак.

Не буду врать, что он меня не предупреждал. «Я полный козел, – сказал он мне. – Ты меня не изменишь». Слова эти меня только подстегнули. Это был вызов, а я люблю вызовы – идет ли речь о бедном, тощем коте вроде Тоби или о несчастном фотографе. Я не собиралась отучать его от пьянства. Я просто думала, что смогу сделать этого мужчину счастливым.

Тогда я не понимала, а это оказалось очень важным – невозможно решить ни одну его проблему, если он не разберется со своим пьянством. Я думала, он пьет по причине депрессии. Возможно, он и сам так думал – кто знает. Теперь я понимаю, что он пил по причине алкоголизма. Счастье или несчастье – на потребность в алкоголе это не оказывало ни малейшего влияния.

Одной из причин, побудившей меня заняться спасением кошек, а не людей, было то, что кошки не пьют и не употребляют наркотики. Нет, наркотики, то есть кошачью мяту, они употребляют с удовольствием, но могут вовремя остановиться. Кошки не подсаживаются на свою травку раз и навсегда. Обычно, поиграв с мышкой, набитой кошачьей мятой, и придя в состояние легкого опьянения, они поднимаются и уходят. У кошек даже вид становится смущенным. Да, они употребляют кошачью мяту, но знают меру.

После кошачьей мяты они не устраивают драк. Этих животных не тошнит. Они не валяются в канавах. Кошки потребляют наркотики цивилизованно, просто для расслабления.

В отличие от наркоманов и алкоголиков, домашние любимцы не жалуются на жизнь. Сочувствие к себе им неведомо. Кошки не обвиняют весь мир в своих несчастьях.

Разве не очевидно, что спасать таких животных гораздо приятнее, чем людей?!

Кошки делают все для своего выживания. Даже в самых экстремальных обстоятельствах они сохраняют привязанность к человечеству, которое так плохо с ними обращается.

Вот взять хотя бы Тоби. Когда я хватала его и запихивала в переноску, кот ни разу не укусил и не оцарапал меня, хотя явно находился в ужасе от всего происходящего.

Когда я спасала несчастных мужчин, я не понимала, как легко и приятно заменить их кошками. Даже когда я вышла замуж за Ронни, а его-то спасать не пришлось, и научилась не спасать людей, я все еще не испытывала к этим животным никакой симпатии. Когда в подвал лондонского дома провалился маленький черный котенок, я просто вытащила его и отнесла в местный приют для котиков. Мне даже в голову не пришло оставить малыша у себя. Я ни разу не поинтересовалась, какой была его судьба. Я сделала минимум возможного для этого существа, а ведь в 70-е годы кошачьи приюты просто-таки наводняли бездомные животные. Может, малыш так и не нашел себе дом.

Думаю, подобное безразличие было связано с собственной зависимостью от алкоголя. Пьянство порождало эгоизм, и это состояние усиливалось с каждым днем. Алкоголь захлестывал меня с головой. В жизни не осталось места для увлечений и интересов – одна лишь бутылка. Спиртное заглушило даже мою страсть к спасению всех и вся. Я работала и пила.

Конечно, я в этом себе не признавалась. Обычно твердила: «Я много работаю, и мне нужно как следует расслабиться», этими словами пытаясь оправдать свое поведение. Я не понимала и не хотела понимать, что делает со мной спиртное. Болезненные зависимости – единственные болезни, не позволяющие понять, что с тобой происходит.

Естественно, так жить нельзя. Я уже была замужем за Ронни. Он – моя самая большая любовь. Мы решили начать нашу совместную жизнь с отпуска на Кипре. Но поначалу складывалось все неважно: я забыла, что потеряла паспорт.

– Я знаю, ты взял билеты, но мне, наверное, не удастся поехать, – призналась я. – Я забыла оформить новый паспорт.

Для Ронни не было ничего невозможного. С неподражаемой уверенностью он заявил:

– Я попрошу министерство иностранных дел срочно выдать тебе новый. У нас есть несколько часов до отлета.

Я не могла поверить в то, что это возможно.

Через час, когда муж кому-то позвонил, мы уже подъезжали к паспортному департаменту Вестминстера.

– Мисс Хаддон – моя помощница, – объяснил Ронни молодому чиновнику министерства, в тот вечер дежурившему в отделе экстренного оформления документов.

Я не стала спрашивать Ронни, как ему удалось добиться этого приема, ведь офис был уже закрыт. Мы сидели, и я старалась не хихикать. Молодой человек куда-то ушел, а вернулся уже с моим паспортом. На следующий день мы были в отеле Ledra Palace в Никосии, пили виски, хохотали, плавали и занимались любовью.

Я любила Ронни за его потрясающую возможность проникать туда, куда никто попасть не может, за эту отличительную особенность отличного журналиста. Я любила его за смелость. Ронни долго был военным корреспондентом. Он работал под пулями и снарядами. Однажды моего мужа даже похитили алжирские террористы и заперли в каком-то гараже.

– Я думал, что меня убьют, – рассказывал Ронни. – Мне удалось их уговорить. Я отдал им все деньги, какие были.

Потом он спокойно вернулся в отель и передал статью в газету. Тогда все передавали по проводам. Про историю с террористами Ронни упомянул лишь вскользь, а ведь мог показать себя в наилучшем свете.

Может, здесь сыграло роль то, что в годы Второй мировой войны муж был морским пехотинцем. С юности Ронни считал недостойным хвалиться собственным мужеством. Он предпочитал подшучивать над такими историями. Некоторые журналисты с гордостью рассказывали о том, как вокруг них падали бомбы и снаряды, но большинство военных репортеров согласятся, что такое поведение недостойно хорошего корреспондента. Представители этой профессии погибали в горячих точках, хотя, конечно, их работа отличалась меньшей опасностью, чем у солдат и офицеров. Трое наших друзей погибли на разных войнах. Я любила Ронни за его смелость.

Я любила мужа за остроумие и умение рассказывать истории. Ронни был дивным рассказчиком. Я просто не могу рассказывать те же самые истории так, как это делал он. Ронни часто заставлял меня по-настоящему хохотать, почти до слез.

Если в мире была счастливая женщина, то это я. Я любила мужа. Он любил меня.

Мне нравилась работа в глянцевом журнале. У меня были друзья и деньги. Да, у меня не было детей и кошек, но многие люди живут долго и счастливо без детей, а некоторым удается даже быть счастливыми без домашних любимцев-кошек.

Все же… что-то шло неправильно.

Я знала, со мной что-то не так. Я не хотела иметь детей. Я не хотела даже заводить кошку. Думаю, подсознательно я понимала, что не смогу нести такую ответственность. Пьяная я не могла стать ни матерью, ни ответственной владелицей кота или кошки. Животные, обитающие у хозяев-алкоголиков, очень страдают. Собаки всегда выглядят очень несчастными и напряженными. Домашние кошечки и коты еще чувствительней. Часто они просто не остаются в таких домах и уходят куда глаза глядят.

Конечно, мое пьянство не было настолько ужасным. По крайней мере, я сама себя в этом убеждала. Да, я пила слишком много, но все журналисты пьют. Когда Ронни находился дома, мы вместе отправлялись в знаменитый бар «Эль Вино» на Флит-стрит и глушили виски до закрытия. Потом шли домой, ужинали или отправлялись в ресторан и заказывали еще бутылку вина. После, дома он выпивал последнюю стопку, а я две или три.

Разумеется, до этого мы оба успевали пообедать с коллегами по Флит-стрит, то есть выпить по полбутылки вина, а то и больше. В те дни журналисты много работали и своеобразно расслаблялись. Мое пьянство практически не выделялось на таком фоне, так как в нашем кругу все вокруг сильно пили.

Спустя много лет Ронни сказал мне:

– Вообще-то я поражался тому, что ты можешь в конце вечера выпить полбутылки грушевого бренди…

Однако тогда он мне ничего не говорил. Муж отлично знал мой характер: стоило ему сделать мне замечание, и у нас началась бы нескончаемая ссора. Стыдно признаться, но я до сих пор веду себя точно так же, хотя стараюсь все же держать себя в руках. Ронни был очень спокойным, уверенным в себе человеком. Он позволял людям вести себя так, как они считали нужным. Любимый муж достаточно силен, чтобы не контролировать свою женщину.

* * *

Мое пьянство усугублялось, когда Ронни уезжал освещать очередную войну, революцию или другое событие. В начале вечера я не могла сказать, что со мной будет и чем я займусь. Если я просыпалась в собственной постели или где-то поблизости, то испытывала глубокое чувство облегчения. Облегчение слегка омрачалось возможностью того, что я могла быть не одна. Если так и оказывалось, то возникал вопрос: я знаю этого человека или он совершенно мне незнаком? Когда же я просыпалась в одиночестве, то чувство облегчения становилось просто колоссальным.

Иногда я начинала пить в пабе на Флит-стрит с друзьями и знакомыми из журналистского мира и оставалась там до самого закрытия. В таком месте всегда найдется, с кем покутить. В те времена журналисты работали до самого утра. Они могли выйти из редакции в любое время, и им нужно было выпить. В те дни редакции почти всех газет располагались очень близко друг к другу. Флит-стрит напоминала сообщество племен, принадлежащих разным газетам. В каждом пабе существовали свои завсегдатаи. В «Белом лебеде» (мы называли его «Грязной уткой») и в баре «Борона» собирались печатники, а пабы за ним облюбовали журналисты Daily Mail. «Король и ключи» и «Фальстаф» были вотчинами Daily Telegraph. «Белый олень», который чаще называли «Удар в спину», считался пабом Daily Mirror, а парни из Express любили напиться в «Альбионе».

Журналисты употребляли много алкоголя, но я ухитрилась скатиться еще ниже. Иногда я приходила в себя в чужих домах. Ранним утром я выходила на очередную лондонскую улицу, ища табличку с ее названием, чтобы хоть как-то сориентироваться. Порой я не могла вспомнить, как сюда попала и что происходило накануне вечером. Я стыдилась расспрашивать собутыльников. Лучше было ничего не знать.

Иногда по каким-то намекам и мелочам я могла припомнить, что со мной было прошлым вечером. Когда я, например, нашла спички из клуба «Плейбой», то вспомнила кроликов «Плейбоя», подавших мне какую-то еду. Поскольку я не была членом этого клуба, то, наверное, меня кто-то туда привел. Я заглянула в сумочку. Судя по всему, я не играла, потому что деньги остались в кошельке. До сих пор не знаю, кто привел меня туда и зачем.

Общество других выпивох всегда приятно успокаивало. Несчастье любит общество – зависимость тоже. Помню один вечер, начавшийся в «Эль Вино». Моими спутниками были известный политический комментатор и не менее известный редактор. Мы отправились в ресторан ужинать. Утром редактор позвонил и спросил:

– Ты не знаешь, кто платил за ужин? Я помню только, что мы с тобой были слишком пьяны для выписки чека.

– Не помню, – призналась я. – Все плывет…

Так я завуалированно дала понять, что у меня произошла настоящая алкогольная амнезия. Я вообще ничего не помнила – даже как назывался ресторан, но звонок меня успокоил. «Вот и славно, – подумала я, – не одна я такая».

В пьяном виде меня часто посещали странные мысли: «Врезать ему или просто послать к черту?» Я однажды даже ударила Ронни в состоянии страшной воинственности. Мы поссорились, я начала кричать, а потом подошла и несколько раз ударила мужа в грудь кулаками. Надо отдать ему должное, ведь даже в такой ситуации мужчина не поднял на меня руку. Он просто схватил меня за плечи, приподнял и хорошенько потряс.

– Прекрати это, – сказал он очень спокойно.

Я тут же прекратила.

Вспоминая прошлое, я не понимаю, почему он меня не бросил. Когда Ронни был в Лондоне, он присматривал за мной. Помню, как муж останавливал машину у обочины, когда меня начинало тошнить. Он отвозил меня домой, когда становилось ясно, что я вот-вот отключусь. Ронни ввязывался в драки, когда я слишком громко кого-то оскорбляла в алкогольном угаре, но никогда не ругал меня за это безумное поведение.

Почему? Наверное, муж просто меня любил.

Возможно, это было как-то связано с его отношением к жизни. Ронни можно назвать отъявленным циником или, скорее, реалистом. Он считал, что у людей есть своя голова на плечах, а непрошеные советы – пустая трата времени и сил. До нашего знакомства Ронни двадцать лет проработал корреспондентом в Париже и усвоил там чисто французское отношение к сексу и браку.

В конце концов, я была его третьей женой, а он – моим вторым мужем. Мы не были святыми, и никто из нас не представлял, что такое «пока смерть не разлучит нас». Возможно, сексуальная верность не играла никакой роли – у нас ведь уже были другие партнеры. Внимание, доброта и товарищество – вот самое важное.

Но даже этого я не могла ему дать. Я стала отъявленной эгоисткой, грубой и порой чудовищно жестокой. Расскажу вам об одном случае, который показывает, насколько ужасно я вела себя по отношению к любимому мужчине, и ведь я действительно любила Ронни!

Мой муж находился в Омане, делал репортаж о терроризме, захлестнувшем в те годы эту страну. Вместе с другими журналистами он вылетел на вертолете в зону действия британских десантников, помогавших армии султана. На обратном пути их вертолет разбился в пустыне.

Позже Ронни сказал мне:

– Когда вертолет падал, нарезая круги, я думал о тебе. Я даже попытался написать записку, чтобы ты знала о моей любви…

К счастью, никто не погиб. Все выбрались живыми, но получили тяжелые травмы. Ронни особенно сильно пострадал. Его доставили в Англию на военном самолете и поместили в госпиталь военно-воздушных сил в Уилтшире. Я приехала навестить мужа, а через несколько дней его перевели в лондонскую больницу имени короля Эдуарда VII. Первые две недели я навещала его почти каждый день, но потом узнала неприятную новость: Ронни придется провести в больнице еще месяц.

– Я не смогу навещать тебя, – заявила я ему. – Сидеть здесь страшно скучно. Я встречу тебя дома.

Это воспоминание до сих пор меня мучает. В следующем месяце я каждый вечер проводила на вечеринках, хотя мой мужчина находился на больничной койке.

Даже его серьезная болезнь не помешала моему алкоголизму. Спиртное было важнее всего, даже собственного мужа.

Впрочем, Ронни не слишком страдал в Офицерском госпитале имени короля Эдуарда VII, как он сегодня называется. Обстановка в палате с тремя соседями, включая виноторговца, была очень свободной. В холодильнике дежурной сестры у них всегда хранилось шампанское к обеду. В их распоряжении всегда имелись снотворное, лед и виски, так что господа офицеры не скучали.

Поскольку я не собиралась навещать Ронни, он решил выбраться в бар «Эль Вино» на Флит-стрит, чтобы пообщаться с приятелями. Как-то ему удалось уговорить больничное руководство, и мужа привезли в бар на носилках. «Такого никогда еще не случалось, – вспоминал бармен. – И не случалось с тех пор!» Я узнала об этой эскападе гораздо позже, так как слишком увлеклась собственным пьянством, чтобы думать о происходящем с Ронни.

Конечно, в те дни у меня не было никаких кошек. Если я к собственному мужу относилась подобным образом, то что могла сделать с животным?! Мой мужчина оставался рядом, но, думаю, никакой сознательный кот в подобном доме не поселился бы.

Я забыла обо всех своих интересах. Я перестала читать. Целыми вечерами я пила, поэтому на книги просто не оставалось времени. Я не смотрела телевизор по той же самой причине. Несколькими годами раньше я начала интересоваться старинной классической музыкой, но и это осталось в прошлом. У меня не было ни хобби, ни интересов. Только работа и пабы.

С течением времени мое поведение становилось все хуже и хуже. Как-то вечером я очнулась с разбитыми локтями. Из ран текла кровь, смешанная с каменной крошкой. Я понятия не имела, как это случилось. На следующий день соседка сказала, что вечером нашла меня валяющейся в канаве, помогла подняться на ноги, открыла входную дверь моими ключами и уложила в постель, где я и отключилась.

Я ничего этого не помнила. Сплошная черная дыра. Опять. Чем же я занималась? Как ухитрилась разбить локти? Я понятия не имела. Такая потеря самоконтроля начала меня пугать. Если я такое с собой сделала, то что будет дальше?

Я решила поговорить с наиболее известной журналисткой Флит-стрит, тоже любившей выпить. Мэнди выпивала поразительное количество виски. Ее можно было увидеть в пабах Флит-стрит и Сохо практически в любое время дня и ночи. Когда пабы закрывались после обеда, ведь в те времена так было принято, Мэнди частенько перебиралась с Флит-стрит в «Парик и перо», где собирались адвокаты из расположенных поблизости судов. Выйдя из «Парика и пера», эта журналистка порой оказывалась такой пьяной, что буквально ползла на Флит-стрит и с трудом забиралась на стул перед очередной барной стойкой.

Лучшего специалиста и консультанта найти было невозможно. Она не стала бы меня осуждать. Мэнди обязательно все поймет. Я пригласила ее на обед. Мы пообедали, но выпили больше, чем съели. Я рассказала ей о том, насколько не могу держать себя в руках, когда Ронни уезжает в командировки. Я рассказала, что не знаю, где закончу вечер и с кем.

– Разве ты с ним несчастлива? – спросила Мэнди.

– Конечно, счастлива, – ответила я.

– Тогда почему же ты так себя ведешь? Он замечательный человек.

Журналистка не только не поняла меня, но даже была шокирована. Если уж мне удалось шокировать саму Мэнди, то что другие люди думали о моем поведении? Тот обед поверг меня в отчаяние, и он же стал началом пути к восстановлению.

Луч надежды блеснул в моей работе. Свое столетие отмечала английская Армия спасения, и мне поручили написать об этом. Я отправилась в головной офис данной организации, где мне рассказали о ее деятельности. Я прочла книгу основателя Армии спасения «В мрачнейшей Англии». Я узнала, что все офицеры Армии спасения подписывают обязательство никогда не брать в рот спиртного. Меня тронуло доброе отношение этих людей к окружающим, настолько оно отличалось от моего собственного эгоизма. Контраст между их жизнью и моей был разительным.

Через несколько дней, пока Ронни находился за границей, я задумалась над тем, сколько пью и как ужасно себя веду на людях. Чувство вины и стыда стало просто невыносимым, и избавиться от него можно было только с помощью спиртного. Я не могла больше мириться с пьянством, но в то же время не могла и отказаться от алкоголя. Я пила для избавления от чувств вины и стыда, но пьянство еще больше усиливало эти чувства.

Как-то ночью я с трудом доползла до постели и провалилась в сон без сновидений. Проснулась я рано утром. Был апрель. Я услышала пение дрозда за окном, и это стало для меня настоящим откровением.

«Я должна бросить пить, – подумала я. – Если хочу сохранить отношения с прекрасным мужем, то обязана взять себя в руки. Мне нужно полностью бросить алкоголь. Я не могу контролировать себя в пьяном состоянии. Я не могу отслеживать количество употребленного. Мне нужно просто бросить пить, раз и навсегда».

Глава 4. Трезвость и бродячая кошка

Первый день новой жизни стал настоящим кошмаром. Я не смогла позавтракать, за исключением чашки сладкого чая. Так начался медленный процесс борьбы с похмельем.

Я все еще чувствовала себя пьяной со вчерашнего вечера. Спуститься из спальни на кухню я смогла, только крепко держась за перила, иначе просто свалилась бы. Добравшись до кухни, я приготовила чай, но руки у меня так тряслись, что подняться с чашкой обратно в спальню я просто не могла. Выпив вторую, я смогла подняться обратно, хотя и с большим трудом. Я направилась в ванную.

Ванная комната стала началом процесса очищения. Я смыла с себя запах алкоголя, всю вчерашнюю одежду запихнула в корзину для грязного белья, надела все чистое, спустилась вниз и села за стол.

Похмелье было ужасным, но не самым худшим в жизни. Бывали случаи, когда голова кружилась так, что я вообще не могла оторвать ее от подушки. В этот раз меня даже не тошнило, а это редкость. Сев за стол, я могла вспомнить, что делала накануне вечером. Впрочем, лучше бы я не помнила. Алкогольная амнезия куда лучше, чем воспоминания, наполнявшие меня чувством стыда и вины.

Мои похмельные утра, как и вечерние попойки, были ужасны. Иногда я так плохо себя чувствовала, что не могла добраться до работы: дорога дальняя, а справиться с тошнотой мне удавалось не всегда. Я садилась в свой автобус, но потом сходила, потому что меня страшно мутило. Когда мне везло, свежий воздух и прогулка улучшали состояние, и я садилась на следующий автобус, но и его иногда приходилось покидать по той же причине. Сегодня же все было по-другому. Та песенка дрозда придала мне решимости и сил. Да, я по-прежнему терзалась чувствами вины и стыда, но на этот раз отчаяние отступило перед намерением все изменить.

Я все смогу. Сегодня не буду пить.

Тот момент, когда стыд и страх превращаются в решимость все изменить, становится поворотным моментом в жизни любого алкоголика. В этот миг он выбирает жизнь и отказывается от смерти. Данную болезнь недаром называют «медленным самоубийством», хотя многим это кажется преувеличением, но это действительно так. Я до сих пор оплакиваю друзей, которых свела в могилу эта зависимость. Диана совершила самоубийство, приняв лошадиную дозу парацетамола; Хелен повесилась в гараже, оставив ребенка у бабушки; Полина умерла в своей квартире и пролежала там целый месяц, прежде чем ее тело обнаружили.

Алкоголь побеждает даже чувство самосохранения, в то время как этим инстинктом обладают все животные. Они, в отличие от людей, не совершают самоубийств. Жажда жизни у братьев наших меньших сильнее. Запуганный Тоби выбрался из-под машины в сад Гейнор, чтобы съесть пищу для ежиков.

Люди говорят о триумфе человеческого духа, словно у них есть монополия на смелость. Я видела, как животные одерживали такой же триумф, когда желание выжить пересиливало боль и страх.

Как-то я видела в Лондоне бродячего кота. Он вылез из подвала огромного здания министерства окружающей среды – настоящего бетонного монстра, построенного в 60-е годы и ныне снесенного. Полосатый бродяга поджимал поврежденную лапу, но даже на трех лапах боролся за жизнь, разыскивая съестное в мусорных баках.

Воспоминание об этом несчастном малыше преследовало меня долгое время. Я вернулась к тому зданию и оставила там кошачий корм, но он так и остался нетронутым. Я не знаю, что случилось с ним. Кот перебрался в другое место? Его кто-то подобрал? Удалось ли коту прожить еще несколько дней, прежде чем умереть от голода и боли? Я никогда не узнаю этого.

Если простой бродячий котик может заставить себя жить, несмотря на сломанную переднюю лапу, которую никто не собирался лечить, то как мы, люди, можем жаловаться на жизнь? Проблему с алкоголем создала я сама. В этом отношении бродячие кошки, которым я помогала, морально стояли выше меня – в их жизни трудности возникли не по вине самих животных.

Пьянство довело меня до такого состояния, когда нужно было признаться в том, что я – алкоголик и не могу позволить себе упасть еще ниже в собственных глазах. Я поняла, что означает дойти до последней черты.

Так для меня открылась новая дорога. За тридцать четыре года до появления в моей жизни Тоби я бросила пить и решила стать хорошей женой для Ронни.

Через несколько дней в мой сад вместе со своим котенком пришла черно-белая кошка Толстая Ада. Я бросила пить и теперь могла завести кошечку. Я пристроила ее малыша в хорошую семью, а Аду оставила себе. Она стала первой кошкой в моей взрослой жизни.

В то наше первое знакомство я заглянула под навес и увидела, что в старой картонной коробке устроилась большая черно-белая кошка с котенком. Она выстелила коробку своей шерстью, как я заметила позже, чтобы ее малышу было тепло и уютно. Каждый раз, когда я выходила в сад, кошка начинала тревожно ворчать, подзывая своего крошку поближе.

Мне пришлось отправиться в магазин для покупки кошачьего корма. Естественно, в моем доме ничего подобного не водилось. Я положила корм на блюдечко и сразу поняла, что моя гостья страшно голодная. Она вылезла из коробки и съела все до капли, осторожно поглядывая на меня, но все же решилась поесть в моем присутствии. Поддавшись импульсу, я взяла кошку на руки и принесла в дом, а потом вернулась за ее малышом.

Затем нужно было пойти в зоомагазин за кошачьей лежанкой. Моей гостье она не понравилась, и кошка решила вместе с котенком поселиться под кухонной раковиной, рядом с канализационной трубой. Я устроила там лежанку, и гостья провела под раковиной несколько недель.

Я не собиралась заводить кошку и вообще не думала, что мне она нужна. Я просто подкормила малышку, а потом одно за другим, и стала котовладелицей: сначала накормила, потом принесла ее вместе с котенком на кухню, а потом стерилизовала и окончательно оставила у себя. Все это время я совершенно не понимала, что кошка полностью изменит мою жизнь.

Иногда я думаю, что появление Ады в тот момент было не простым совпадением. Возможно, Ада, ставшая страшно толстой и счастливой, стала мне наградой за трезвость. Я боролась с собой, чтобы не взяться за бутылку, а кошка внесла радость в мою жизнь. Было ли это событие первым шагом на пути любви к этим животным? Возможно. Толстая Ада помогла мне забыть о прежней пьяной жизни.

Бросать алкоголь – дело трудное и неприятное, и в этом я убеждалась каждый день, неделя за неделей. Выпивка стала неотъемлемой частью моей социальной жизни – практически все трапезы, за исключением завтрака, сопровождались вином, а зачастую им предшествовала пара стопок виски. Алкоголь помогал мне расслабиться, преодолевать усталость, жить весело и бодро.

Самыми трудными были первые три месяца трезвой жизни. Я постоянно чувствовала себя усталой, все забывала, могла оказаться в метро и неожиданно понять, что не знаю, куда еду и зачем. Я сходила с поезда, садилась на скамейку и ждала, когда память вернется и можно будет продолжить поездку.

Нормальные люди, способные контролировать, сколько и когда они выпивают, подумают, что я преувеличиваю свои страдания, но те, кто пытался бросить курить – иногда не раз, – прекрасно поймут, о чем я говорю. Желание употребить алкоголь усиливалось, когда я испытывала сильные эмоции – злилась или чего-то боялась. Мне стало ясно, что бросить пить было легко, труднее всего не начать снова. Однако с помощью тех, кто уже поборол эту болезненную зависимость, я сумела преодолеть себя.

В первые несколько месяцев со мной произошло нечто вроде духовного пробуждения. Это не было связано с религией, так как я просто осознала свой внутренний дух. Я выглянула из окна и увидела Сомерсетский лес. Мы с Ронни часто гуляли по нему, когда там цвели колокольчики, и я всегда восхищалась их красотой. Сейчас была осень, и листья на деревьях стали красными и золотыми.

В этот момент я ощутила течение времени и свое малое место во вселенной. Листья были прекрасны из-за своей недолгой жизни. Близость смерти окрасила их в золото и пурпур. Быстротечность, ощущение того, что ничто не длится вечно – вот в чем заключалась тайна этой красоты.

Те, кого я любила, и люди, и кошки, и сама я, являлись частью этой быстротечности, изменчивости жизни, которая должна закончиться смертью. Я сумела с радостью принять это. В тот момент, который я уже не могу воссоздать в памяти, я приняла свою жизненную роль – роль странника на пути, неизбежно ведущем к смерти.

* * *

Я сумела справиться с собой. Отказ от пьянства вознаградил меня сторицей. Наша с Ронни любовь стала еще сильнее. Нам обоим нужно было привыкнуть к мысли о том, что муж будет проводить свое время за болтовней и виски с друзьями в «Эль Вино», а я не смогу его сопровождать. Не потому, что не люблю своего мужчину, а потому что мне не стоит проводить время рядом со спиртным. Ронни имел право наслаждаться отдыхом и алкоголем в обществе друзей. Он мог пить вино за обедом. Я же лишилась этого права.

Когда я протрезвела настолько, чтобы осознать все, что происходило вокруг меня, я начала еще больше ценить смелость военных корреспондентов, таких как Ронни. Да, они не принимали участия в боях. Во время войн военным корреспондентам всегда помогали военные, на какой бы стороне они ни находились. Им не приходилось, как фотографам, лезть прямо на передовую, но эти люди постоянно сталкивались с опасностью.

Конечно, никто из них не стремился быть убитым. Мертвый журналист не может донести до читателей свою статью – серьезный недостаток подобного состояния. Успешные представители этой профессии шли на риск, но вовсе не ради прилива адреналина. Ронни считал самым главным передать статью в газету с помощью всех доступных средств. В те времена журналисты диктовали материалы машинисткам, сидевшим в редакциях. Появление спутниковой связи облегчило им жизнь, но, чтобы передать информацию, нужно было оставаться живым.

Я знала трех военных репортеров, погибших на посту. Молодого австралийца – работника агентства Reuters Брюса Пигготта убили во Вьетнаме в 1965 году. Замечательная, яркая, незабываемая Мэри Колвин погибла в Хомсе в 2012 году во время гражданской войны в Сирии. Редактор моего отдела Sunday Times Николас Томлин отправился на войну Судного дня в 1973 году и погиб от сирийской ракеты.

Ронни тоже работал во время войны Судного дня вместе с другом и соавтором Кристофером Добсоном. Их репортажи были настолько острыми и содержательными, что смогли превзойти газеты, которые отправили на Ближний Восток не менее шести журналистов. У меня до сих пор хранится фотография, где мой муж и Крис сняты с генералом Ариэлем Шароном.

Любой журналист мечтал бы о приглашении в палатку генерала. Шарон рассказал Ронни и Крису о ходе войны и планах. Жена постоянно присылала ему корзины с едой со своей фермы в Израиле, и Шарон с удовольствием угощал гостей.

– Генерал, у вас очень аккуратное поле боя, – сказал Ариэлю Шарону Ронни за виски. Типичная журналистская шуточка, но за плечами моего мужчины была военная подготовка и участие во Второй мировой войне в качестве морского пехотинца. Шарон просто рассмеялся.

Военные репортеры – особая порода людей. Они работают в разных газетах и странах, но объединяются на войнах, революциях и восстаниях. Конечно, все знают друг друга. Ронни познакомил меня с журналистской элитой. Хилари Браун, изящная блондинка из American Broadcasting Corporation, постоянно заставляла оператора и звукооператора подбираться поближе к месту действия, несмотря на опасность. Граф Паоло Фило делла Торре – автор книги под роскошным названием «Маргарет Тэтчер: Железная кукла». Боб Вудвард прославился тем, что сумел вскрыть грязную игру Никсона. Его расследование позже стало основой для фильма «Вся президентская рать». Майкл Николсон и другие телевизионные репортеры не слишком хорошо известны зрителям, но всегда пользовались заслуженным уважением среди коллег. Благодаря Ронни мне удалось прикоснуться к этому великолепному миру.

Иностранные корреспонденты всегда знают, кто на самом деле хорош, а кто только пытается произвести впечатление. Они терпеть не могут популярных телевизионных комментаторов и «звездных» писателей, создающих свои репортажи в лобби дорогих отелей, расположенных в самых безопасных местах.

– Помню одного такого типа, – вспоминает Крис Добсон, вместе с которым Ронни написал много книг. – В самолете он изучил вырезки из разных газет, потом засел в гостиничном номере и написал статью. Он передал ее в газету, даже не посмотрев, что происходит на самом деле. Есть иностранные корреспонденты, идущие прямо на передовую. Все знают истинную ценность их репортажей. Конкуренты таких людей просто ненавидят.

Бессмысленно было волноваться, когда Ронни исчезал в очередной горячей точке. Он вел себя как кот-бродяга: всегда приземлялся на лапы и находил дорогу домой.

Больше всего я боялась за мужа, когда Ронни освещал вторжение турок на Кипр. Именно там, в отеле Ledra Palace, мы провели медовый месяц. Тут я узнаю, что отель разбомбили. В те времена Интернета не существовало, и я не могла узнать о происходящем на самом деле, но когда я не получила никаких иных известий, то решила, что с ним все в порядке – наверное, отель находился где-то в поле. Я оказалась права. Через четыре дня в Лондон вернулся один из наших телерепортеров. Он передал мне письмо. Письмо начиналось со слов: «Дорогая Селия…» Я так и не прочла остальное. У Ронни был такой ужасный почерк, что разобрать мне удалось всего несколько слов, но я до сих пор храню это любовное письмо, так и оставшееся непрочитанным.

Ронни и Крис Добсон писали не только о войнах и революциях, они считались признанными экспертами по терроризму – занялись этой темой они одними из первых и написали четыре книги. Я же боролась с тягой к алкоголю, присматривала за первой взрослой кошкой и писала колонку о домашних животных для Daily Telegraph. Каждый из нас занимался своим делом. Более разных интересов быть не могло – войны, террористы и мирные домашние любимцы.

Наши профессиональные интересы расходились, мы часто не видели друг друга долгое время, но нас неизменно тянуло друг к другу. Мы соединялись при любой возможности.

Возвращение Ронни каждый раз становилось новым медовым месяцем. Я никогда не забывала – и не забуду – что этот смелый, сильный мужчина не бросил меня в те годы, когда я была настоящей алкоголичкой. Ведь уйди Ронни тогда, и никто не осудил бы его. Муж остался.

Точно так же, как меня совершенно не интересовала тема терроризма, Ронни абсолютно не интересовался кошками. Когда я бросила пить, ему пришлось привыкнуть к кошкам, вошедшим в мою жизнь. Мой любимый человек вырос в доме, где не было домашних любимцев – ни собаки, ни кошки, ни даже волнистого попугайчика.

Нет, нельзя сказать, что Ронни не любил животных. Просто он считал наличие кошки, собаки и даже попугайчика затрудняющим реализовать свою главную цель жизни. Муж должен быть готов бросить все, мгновенно метнуться в аэропорт и отправиться в очередную горячую точку. Ронни понимал, что домашнее животное – большая ответственность. Поэтому если я хочу иметь кошку, то и отвечать за нее должна я, а не он. Мы ссорились из-за этого, но через несколько лет муж даже стал мыть кошачий лоток! Полагаю, в этом споре победила я.

* * *

Первое общение Ронни с кошками произошло примерно за два года до появления в нашем доме Ады. У нас был загородный коттедж в Сомерсете, где мы проводили выходные. Местный фермер любезно позволил Ронни поохотиться на его землях. Не думаю, что Ронни кого-то подстрелил – там и дичи-то никакой не водилось. Однако каждый раз, когда Ронни с ружьем отправлялся на охоту, за ним увязывался местный кот Джаффи.

Джаффи был кастрированным котом. Его имя, англизированное французское слово «жуффе», означало разновидность пшеницы. Назвали Джаффи так за палевую шерсть, напоминающую цвет созревающей кукурузы. Его кормили каждый день, но больше о коте никто не заботился. Он жил в хозяйственных постройках, а не в доме. Задача Джаффи заключалась в охоте на крыс и мышей, и он справлялся с ней весьма эффективно. Каждое утро жена фермера обнаруживала у порога несколько мышиных трупиков, аккуратно разложенных на бетонной дорожке.

Джаффи никогда не был у ветеринара – туда его отвезли только, чтобы кастрировать. Коту не делали прививок. Поскольку он жил на природе, в маленькой деревушке, состоящей всего из пяти домиков, где имелась только одна престарелая кошка, шансы заразиться чем-либо у кота были минимальны.

Джаффи выглядел очень здоровым. Наверняка у него имелись глисты и блохи, но догадаться об этом было невозможно. Раз кот никогда не заходил в дом, то жену фермера это не волновало. Судя по всему, паразиты жили в гармоничном симбиозе с котом, и их число было невелико, ведь кот находился в прекрасном состоянии. Кошки, у которых много блох, обычно истощены или больны. Они слишком слабы, чтобы истреблять блох, ухаживая за собой.

Кот был типичным фермерским котом, жившим рядом с людьми тысячи лет. На ферме присутствовало много построек, где можно было укрыться от дождя или холода. Кот мог зарыться в душистое сено или солому, и холод ему не угрожал. Хозяин регулярно кормил Джаффи. Кроме того, ему доставались питательные грызуны – идеальная кошачья диета, сложившаяся за долгие века эволюции.

Кот имел все возможности удовлетворять свой охотничий инстинкт. Охота на мышей для кошек – «видоспецифическое поведение», если говорить научным языком. Кошки созданы для этого и получают от этого колоссальное удовольствие – этого удовольствия лишены животные, живущие исключительно дома.

Джаффи был очень уверенным в себе котом. В теплую погоду он лежал посреди дороги, греясь на солнышке. К счастью, по дороге никто особо не ездил. Случайные машины останавливались и гудели, чтобы кот освободил им дорогу. С непередаваемым достоинством Джаффи лениво поднимался и отходил в сторону, позволяя машине проехать.

Кот отлично чувствовал себя с коровами. Фермер разводил мясных быков традиционным способом, без искусственного осеменения. Его спокойный и дружелюбный бык Трубач отлично ладил с коровами породы «абердинский ангус». Телята росли на свободном выгоне в полях, под присмотром матерей, тогда как сегодня большинство телят отнимают у матерей сразу после рождения. Некоторых коров оставляли в стаде, а бычков продавали, когда они достигали определенного веса.

Джаффи совершенно их не боялся. Он каждый день обходил свою территорию, осматривал поля, коров, уделял внимание телятам, с любопытством взиравшим на невиданного зверя. Джаффи усаживался среди них и начинал невозмутимо умываться. Если телячья морда приближалась слишком близко, кот ударял по ней мягкой лапкой и продолжал приводить себя в порядок.

Естественно, Джаффи посещал и нас – убедиться, что в коттедже все в порядке. Особый интерес мы представляли для него во время трапезы. От меня коту всегда перепадало что-нибудь вкусненькое. Хотя кота кормили в двух домах, он не толстел, возможно, из-за глистов. В теплую погоду Джаффи любил спать в корзинке садовника на нашей террасе.

Несмотря на то что кота подкармливала я, Джаффи явно предпочитал Ронни. Когда тот выходил в сад, кот сопровождал его, держась примерно в метре от мужа. Коту нравилось спокойно сидеть и наблюдать, как Ронни работает в саду. Он следовал за ним и во время прогулок, а почувствовав, что Ронни слишком удалился от фермы, Джаффи начинал жалобно мяукать. Его территория простиралась на три поля от дома. Ради удовольствия прогуляться с Ронни Джаффи был готов покорить и четвертое, но каждый шаг сопровождался громкими жалобами и стенаниями. На пятом поле он замирал, продолжал мяукать и наблюдал, как Ронни уходит все дальше. Все же кот героически дожидался его, чтобы вместе вернуться домой.

Больше всего кот любил, когда Ронни выходил из дома с ружьем. Джаффи был достаточно умен для понимания: с ружьем Ронни далеко не уйдет – будет бродить только по тем полям, что принадлежат фермеру. Поэтому-то кот увязывался за Ронни как верный лабрадор, держась в трех шагах позади. Если Ронни отправлялся без него, Джаффи галопом мчался по полям, чтобы догнать Ронни.

– Это глупо, – говорил муж, – я выгляжу как идиот, который отправился на охоту с котом.

В глубине души ему была приятна такая привязанность.

Приносил ли кот Ронни добычу? Вряд ли, как мне кажется. Джаффи был достаточно уверенным в себе котом, чтобы не приходить в ужас от выстрела, но я ни разу не видела, как он тащит домой фазана. Не уверена, что они вообще там были. А кролика? Возможно. Кот точно убивал и поедал местных кроликов, крыс и мышей. Я иногда натыкалась на клочки кроличьей шерсти или лапки, оставшиеся после трапезы Джаффи.

Общение с котом смягчило сердце Ронни, и он смирился с появлением Ады – нашей первой собственной кошки. Именно Джаффи заронил в душу Ронни первые семена любви к котам. Поэтому когда в нашем саду появилась Ада с котенком, Ронни отнесся к этому благосклонно. Правда, сначала он сурово заявил: «Или уйдет эта кошка, или я», но очень быстро Ронни к ней привык и частенько пел кошке песенки, а она тихонько ему подпевала. Когда же Ронни уезжал в очередную горячую точку, Ада была моей верной спутницей и подругой.

Насколько сильно Ронни полюбил кошку, стало ясно, когда наступил конец. Ада начала терять вес. Она была довольно массивным животным, и поначалу я ничего не замечала. Сегодня мне это кажется ужасным, но до ее появления у меня никогда не было кошки. Я заметила, когти Ады стали длиннее, но не поняла, что это связано с ее похудевшими подушечками и лапками. Когда я осознала это, то приняла ее похудание как возрастное.

Когда Ада заболела кошачьим гриппом, несмотря на все прививки, я подумала, что ей не повезло или появился новый вирус. Ветеринар, к которому я обратилась – теперь я пользуюсь услугами другого специалиста – тоже не заметил ничего ужасного. В те дни ветеринары больше знали о собаках, чем о кошках, и к кошкам они относились, как к собакам второго класса.

Сегодня, когда я уже много знаю, я понимаю, что у Ады были проблемы с иммунной системой. Во время жизни на улице она спаривалась и, судя по всему, заразилась вирусом кошачьего иммунодефицита. Этот вирус передается через кровь, половые жидкости и слюну. Когда коты спариваются, они кусают кошек за загривок. Достаточно одного укуса зараженного кота в сочетании с сексуальным проникновением, и вирус проникает в организм кошки. Аде любовь принесла смерть.

Я подобрала ее вскоре после рождения котенка и стерилизовала. Ада прожила у меня шесть лет. Несколько лет вирус дремал, а потом проявился. В те времена не было теста на этот вирус, и понять, есть ли он у животного, было практически невозможно. Тогда вообще очень мало знали об этом заболевании. Вирус СПИДа, то есть иммунодефицита человека, открыли незадолго до болезни Ады.

Оглядываясь назад, я понимаю, что горевала по ней больше, чем по любой другой моей кошке. Я слишком поздно распознала болезнь Ады. Да, она перестала быть подвижной, но я связывала это с возрастом. Теперь я понимаю – долгие часы сидения в одной и той же позе означают, что кошка страдает от боли. По-видимому, у Ады был рак. Из-за моего невежества она мучилась слишком долго.

У кошек, страдающих раком, есть выход, в котором отказано людям. Мы заставляем людей проживать жизнь до самого конца, порой очень мучительного и горького. Животным позволено избавляться от боли.

С тяжелым сердцем я повезла Аду к ветеринару в последний раз. В этом кабинете в Белгрейвии я была одна, так как Ронни, на глазах которого не раз гибли люди, не мог смириться со смертью кошки. Это лишний раз доказывает, насколько он ее полюбил. Впрочем, доказательств и не требовалось. Тем утром я по глупости накормила Аду ее любимой едой – сырой крольчатиной.

– Мы усыпим ее газом, – сказал ветеринар, желая избавить кошку от страха и боли.

Мужчина любил животных. В его доме было полно собак и кошек, спасенных от преждевременной эвтаназии, но газ не усыпил Аду. Она задрожала, кошку начало рвать. Мне пришлось держать ее.

– Вы кормили кошку утром? – спросил ветеринар. – Ей не следовало ничего есть.

Мне пришлось признаться, что я накормила Аду. Ветеринар хотел усыпить животное, прежде чем сделать смертельную инъекцию, но теперь от этого плана пришлось отказаться. Я хотела порадовать Аду последним завтраком, но это оказалось ужасной жестокостью. Кошка дрожала, ее тошнило, и в этот момент ей сделали смертельный укол.

Это было ужасно. Ужасно для меня, ужасно для нее, и стало для меня откровением.

В нашей семье уже случались смерти, но меня от них защищали. Я никогда не видела, как кто-то умирает. Родители не пускали меня к смертному одру моих бабушек. Я даже не знала, от чего они умерли. Не присутствовала я и при смерти моей тети по материнской линии. Нэнси всю жизнь курила и умерла от рака легких.

Да и про смерти кошек моего детства мне ничего не рассказали. Я никогда не отвозила их к ветеринару для смертельной инъекции. Отец иногда пристреливал больных собак, говоря, что это для них легче, чем мучительная поездка к ветеринару. Лишних котят в нашем доме тоже топили, как было принято в 50-е годы, а белому кролику Снежку просто свернули шею.

Детям не разрешалось обсуждать эти смерти. Нас держали в стороне, и все было окутано молчанием. Мы могли немного поплакать, но больше говорить об этом не следовало. В те времена люди не разговаривали ни о сексе, ни о смерти.

Люди покупают кошек и собак и позволяют им иметь котят и щенков, чтобы дети узнали о сексе и рождении. Никто не покупает ребенку домашнего любимца, чтобы ребенок узнал о смерти, но это необходимо.

Поэтому-то я не имела никакого представления о смерти, пока не пришлось усыпить Аду. Я не знала, что умирание – тяжелый путь и для животных, и для людей. Точно так же, как тяжелы роды, так же тяжела и смерть. Я была в гневе и ярости. Кошка не прожила те самые двенадцать лет, а то и больше, обычно отведенные домашним любимцам, окруженным любовью и заботой. Я не могла смириться со столь ранним концом ее жизни. Меня охватила злоба от того, что Бог позволил ей так страдать. Ада не заслужила такой смерти. Это просто несправедливо. Я отказывалась смириться с тем, что все произошло именно так.

За шесть лет Ада превратила нас с Ронни в настоящих кошатников. Эти годы были временем трезвости. Я научилась наслаждаться жизнью без спиртного и заново открыла свой брак, понимая, что с Ронни я намного счастливее, чем с бутылкой. Я поняла, как это замечательно – жить без постоянного чувства вины и стыда. Я научилась позволять мужу в одиночку расслабляться вместе со своими друзьями.

Смерть Ады меня потрясла. Думаю, она была мне ближе бабушек или тети. Ада стала мне по-настоящему родной. Я злилась на то, что вирус оборвал жизнь кошки слишком рано, что Ада не прожила столько, сколько должна была прожить в счастливой семье. Я очень злилась и постоянно оскорбляла Бога в своих молитвах. Это были уже даже не молитвы, а сплошной поток оскорблений в адрес высшей силы.

Когда Ада умерла, я терзалась чувством вины, что раньше не распознала ее болезнь. Для избавления от этого чувства у меня присутствовало одно лекарство – алкоголь. Если я снова начну пить, чувство вины исчезнет. Я смогу избавиться от него с помощью одной большой бутылки скотча.

Я не сделала этого.

Нет, я продолжала жить, не ища утешения в бутылке. Мучительно было мыть и убирать миски Ады. Я рыдала, стирая кошачью лежанку, на которой Ада каждый вечер устраивалась поудобнее. Я убрала лежанку и миски подальше в шкаф. Мучительно даже пылесосить ковры – на них еще остались волоски ее шерсти. Я думала, что никогда в жизни не буду жаловаться на линяющих кошек. Мама написала портрет Ады – кошка сидела на пеньке в нашем саду. На несколько недель я развернула картину лицом к стене. Я просто не могла на нее смотреть.

Вернувшись домой, я открыла дверь и бессознательно стала ждать, когда Ада выбежит мне навстречу. Мое сердце сжалось, когда я поняла, что никогда больше не услышу ее мурлыканья и не увижу пушистого хвоста. Мне долго казалось, что я вижу ее движение уголком глаз. Я поворачивалась, но никого не видела. Я чувствовала ее присутствие каждый день.

Полгода я жила без кошки. Завести новую казалось мне оскорблением ее памяти. Я не могла просто взять и заменить мою пухленькую черно-белую Аду кем-то другим.

Если бы кто-нибудь сказал мне: «Тебе нужно завести новую кошку», я бы, наверное, его ударила.

Однако именно это я и сделала – завела новую кошку!

Глава 5. Маленькая толстенькая мурлыка и мучительная вахта

На фотографии – черно-белая кошка, нежно вылизывающая четырех маленьких черных котят. Моя подруга Пенни, с которой мы когда-то делали куличики из песка на заднем дворе нашей фермы, прислала мне этот снимок. Каждый кошатник знает, как нелегко найти дом для котят, особенно для черных. Лучший способ найти котятам хозяев – разослать их фотографии. Кто сможет устоять перед снимком с котятами?

Пенни и Дэвид подобрали черно-белую кошку в Уэльсе, в городке Огогоронви. Они назвали ее Эронви, откинув причудливое «огого». Эронви и несколько других кошек сидели на вегетарианской диете, но, поскольку они имели возможность охотиться на мышей, то не слишком страдали от подобного эксцентричного образа питания. Кошки были стройными и вполне здоровыми.

– Эронви – нежная, покладистая кошка, отличная мать, – вспоминает Пенни. – Мне понравилось, как она позвала помочь справиться с родами. Я поставила для Эронви уютную коробку, уселась рядом и гладила кошку, пока не появился первый котенок. Потом она занялась котятами, непрерывно мурлыча. Кошка была такой очаровательной, что я позволила ей завести пятнадцать котят.

Нелегко найти дом для такого количества котят. Неудивительно, что Пенни активно уговаривала друзей взять хотя бы одного, рассылая им фотографии.

– Ронни, посмотри только на этот снимок, – сказала я за ужином. – У Пенни появились котята.

На ужин мы ели тушеное мясо с картошкой по-ланкаширски: Ронни просто обожал такую еду. Мне хотелось показать ему фотографию, когда у него будет хорошее настроение, а если Ронни вернется домой расстроенным и ворчливым, то об этом просто не заговорю. Муж принял Аду и даже научился о ней заботиться, но я боялась, что любовь к свободе от обязательств может перевесить весьма скромное желание завести другую кошку.

– Знаю, к чему ты клонишь, – ответил Ронни. – Отлично вижу, что вы с Пенни задумали.

– Они такие очаровательные, Ронни. Ты полюбишь котенка. Я знаю, ты обязательно его полюбишь.

Такое откровенно неправильное толкование эмоционального состояния партнера было частью моей стратегии управления. В сложные моменты решительный шаг вперед мог оказаться весьма позитивным. Сработала ли моя уловка?

– Я сказала, мы приедем к ней в субботу и посмотрим на котят, – сказала я самым теплым и нежным голосом, какой только был в моем репертуаре. Тон очень важен при дрессировке собак, кошек и мужей!

– Думаю, мы сможем съездить, – ответил Ронни.

Тут я сменила тему. Мне хотелось думать, что муж согласился не только из любви ко мне, но и потому что вполне допускал возможность, что котенок ему понравится. Как бы то ни было, цель была достигнута. Мы отправились посмотреть на котят и вернулись домой с одним из них. Разве это странно?

Маленькая Мурлыка не была уличной кошкой. Она появилась на свет в хорошем доме, отличалась и физическим, и эмоциональным здоровьем.

Ту ночь я провела в обществе котенка, а не с собственным мужем.

– Она такая крошка, – сказала я Ронни. – Мурлыка скучает по маме.

– Котенок для тебя важнее любимого мужа, – воскликнул Ронни, наполовину шутливо, наполовину серьезно. – Это добром не кончится.

Я совершила первую ошибку в общении с новым котенком, когда пустила Мурлыку в свою постель. С этого момента кошка стала всегда спать в постели со мной. Она даже меняла позу, когда я поворачивалась во сне. Я чувствовала, как кошка карабкается по моему телу, выискивая удобное местечко возле моих рук, а не у спины. Я боялась случайно придавить ее, но этого не случилось.

Казалось, кошка предугадывает мои движения и подстраивается под них.

В этом был и серьезный недостаток. Мурлыка сворачивалась рядом со мной на кровати и успокаивалась, когда была чем-то напугана или просто находилась в состоянии стресса. То есть, когда она заболевала или, например, съедала что-то неподходящее, то лезла в постель, чтобы расстаться с этой гадостью.

Многие котовладельцы проклинают момент, когда, поднимаясь с постели, они случайно наступают босой ногой на маленький комочек шерсти. Мурлыка оставляла такие комочки прямо на моей груди в моей собственной постели! С того времени я перестала позволять своим кошкам спать под моим одеялом.

Я совершила еще одну ошибку – позволила Мурлыке грызть и кусать мои пальцы. Она была такой крохотной, что я просто не могла устоять перед напором кошки. Я шевелила пальцами, и она набрасывалась на них, хватая пальцы маленькими коготками, а иногда и крохотными зубками. Я заваливала Мурлыку на спинку, а она отбивалась. Кому могут повредить зубки крохотного котенка?

Через полгода зубы и когти котенка-подростка впивались в мои пальцы весьма ощутимо. Мурлыка играла со мной так, как я ее научила – выпустив когти и оскалив зубы, а все мои руки покрылись полузажившими царапинами и укусами.

Со временем игры Мурлыки стали настолько неприятными, что мне пришлось избрать новую тактику. Я запихивала кошку в наволочку и играла с ней, обеспечив рукам хоть какую-то защиту. Кошке это безумно нравилось, и она напрашивалась на игры каждый раз, когда я меняла постельное белье. Сегодня, когда я уже многое знаю о кошках, я понимаю, что смогла бы научить ее не выпускать когти, но тогда еще не знала, как это сделать.

Удивительно, но именно эта агрессивность котенка и завоевала сердце Ронни.

Мурлыка постоянно охотилась на него, подстерегая в засаде: пряталась за дверью и набрасывалась на мужа, а иногда прыгала на него с высокой мебели. Муж искренне восхищался ее смелостью.

– Не могу поверить, что такая малышка осмеливается нападать на меня! – восклицал он, отбиваясь от очередной атаки.

Больше всего Мурлыке нравилось прыгать на спящего Ронни с книжного шкафа. Кошка всегда целилась в пах – самую чувствительную зону. Если ей это удавалось, то просыпался Ронни мгновенно.

Когда Мурлыка подросла и стала понимать, что нападать на тех, кто больше ее, неблагоразумно, она перестала бросаться на Ронни. К этому времени муж успел много от нее натерпеться. Мурлыка стала довольно робкой маленькой кошечкой. Она не любила посторонних и совсем не была ручной – даже на коленях не любила сидеть. Мурлыка унаследовала застенчивость матери.

Зато кошка с удовольствием путешествовала с нами в загородный коттедж в Сомерсете. Я спросила у профессора Питера Невилла, считавшегося признанным специалистом по кошачьему поведению, как приучить кошку спокойно путешествовать в машине. Профессор посоветовал взять двухмесячного котенка и сразу же приучать его к машине.

Именно так я и поступила с Мурлыкой. С первой недели, как она появилась в нашем доме, я стала брать кошку с собой в короткие поездки, и скоро она совершенно спокойно путешествовала с нами в своей переноске. И в Лондоне, и в Сомерсете кошка чувствовала себя как дома. За городом было замечательно охотиться, а в Лондоне – греться на батарее. Приучив Мурлыку к машине с самого раннего возраста, мы смогли сделать так, что она чувствовала себя в машине в безопасности. В самые первые недели жизни кошка привыкла к машине и приноровилась кусать меня за пальцы, и эти привычки остались с ней навсегда.

Когда Мурлыке было около пятнадцати недель, я попыталась приучить ее к шлейке, но не знала, как это сделать. Стоило мне водрузить на кошку шлейку, она сразу приобретала несчастный вид и отказывалась гулять. Я не понимала, что шлейку нужно сопровождать лакомствами. Если бы я это сделала, то, скорее всего, кошка привыкла бы к шлейке точно так же, как и к машине.

Я не настаивала, потому что связывала неприязнь Мурлыки к шлейке со страхом перед машинами. В Лондоне у нашего дома есть небольшой задний дворик, входная дверь которого открывается на проезжую улицу. Однажды я вышла с кошкой на руках, но надела на нее шлейку для безопасности. Однако Мурлыка была в полном ужасе.

Сегодня я понимаю, что глупо приучать кошку к дорожному движению. Гулять она могла и на закрытом со всех сторон заднем дворике. На нашей улице жил черно-белый кот, любивший сидеть у порога дома, гулять по улице и забираться на игровые поля соседней Вестминстерской школы. А однажды он исчез – его сбила машина. Хотя Мурлыка спокойно путешествовала в машине, было неплохо для нее бояться всех остальных машин на улице.

* * *

В первый год жизни Мурлыки умер мой отец – не в больнице, а дома. Я находилась у него накануне, но мне позволили провести рядом с отцом всего час. Мачеха выгнала меня из комнаты, где он лежал: она хотела, чтобы отец не осознавал свою смерть, и боялась, что я могу проговориться или он сам поймет свое положение из-за моего приезда. Такими были отрицание и страх смерти в нашем обществе.

Папа не возражал бы, скажи я что-то подобное. Он очень спокойно и трезво относился к смерти, и я всегда этим восхищалась. Отец понимал, что конец неизбежен. За год до его смерти я приехала к отцу в гости, увидела отслаивающиеся обои в гостиной и сказала:

– Тебе нужно переклеить обои, папа.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Я все равно скоро умру. Они увидят, как меня выносят.

К счастью, в тот день мачеха отправилась к своей тоже больной матери, поэтому я смогла побыть с папой подольше.

– Не бойся смерти, – сказал мне Ронни, когда я собиралась к отцу. Он-то видел немало смертей, когда служил в армии. – В мертвецах нет ничего страшного. Ты видишь тело и понимаешь, что человека уже нет здесь.

Через день мой отец умер, но меня не было рядом с ним. Мачеха оставила отца для себя.

Похорон в традиционном смысле слова не было. В завещании папа написал, чтобы с его телом «обошлись максимально дешево, насколько позволяет человеческое достоинство». Уважая его последнюю волю, мы отправились в крематорий и наблюдали, как гроб исчезает за дверцами. Не было произнесено ни одного слова прощания. Моя мачеха, брат и мы с Ронни вошли, сели, увидели, как гроб исчезает, и разошлись.

Момент смерти отца совпал с превращением Мурлыки в опытную и опасную охотницу. Казалось, она унаследовала эту страсть папы: в молодости он много охотился при любой возможности, в среднем возрасте шесть дней в неделю. У нас были две стаи гончих, которые чередовались. Уверена, при возможности отец занимался бы этим и по воскресеньям. Я не одобряю охоту – ни у людей, ни у кошек, но понимаю, что у кошек нет морального выбора: охотничий инстинкт у них врожденный.

В Лондоне Мурлыка поймала только подбитого голубя. Возможно, там просто нечего было ловить. В Сомерсете же она начала охотиться на мышей. Крыс кошка никогда не трогала, а кролики жили на холме в двух полях от нас, и эту территорию охотница не считала своей. Так что животные были в безопасности.

Одно лето мы провели не в Сомерсете, а в Оксфордшире, и там Мурлыка открыла для себя фазанов. Местный фермер каждый год выпускал в лес сотни фазанов для охоты. Первые недели жизни они проводили в специальных загонах, а потом могли жить, где хотели. Птицы были совершенно не приспособлены для существования в природе, и большинство из них никогда не видело кошек.

Поскольку фазаны привыкли, что люди регулярно их кормят, они приходили к нашему дому и часами бродили в саду как обычные куры, а не как охотничья дичь. Мурлыка была от них в восторге. Все лето она безжалостно бросалась на фазанов, как только они оказывались в пределах досягаемости. Затем кошка останавливалась, отряхивалась и шла прочь, словно ей и в голову не приходило никого ловить.

Фазаны были для нее слишком крупными. Я буквально видела, как над головой Мурлыки появлялся пузырь, словно в комиксе, с надписью: «Лучше не стоит!» Я всегда веселилась, наблюдая за смущенным отступлением кошки, она отступала с видом оскорбленного достоинства, стараясь не встречаться со мной глазами. Мой смех ей явно не нравился.

Мурлыка оставалась маленькой по общим размерам, но животик у нее был большой. Другими словами, она была пухленькой. У меня уже имелась Толстая Ада, а теперь появилась другая такая же. Еще у меня был тучный муж. «Плотный, но крепкий», – каждый раз поправлял меня Ронни. Он был очень крупным, но у мужа не было большого живота. Скорее, он напоминал большое дерево с мощным стволом – от плеч до бедер.

– Во мне 115 килограммов сплошных мышц, – заявлял муж, когда я предлагала Ронни сесть на диету.

Толстая кошка и толстый муж были на моей совести, поскольку еду готовила именно я. Я начала разрабатывать план здорового питания. Мы стали есть много зеленых овощей, хлеб из муки грубого помола и пасту. Мяса я готовила немного, и никакого сливочного масла или сливок. Я немного постройнела, а со мной и Мурлыка. Ронни вообще не похудел. Я заметила, что муж просто стал есть больше, да еще и подкармливал Мурлыку со стола! Это было ужасно. Постепенно в наш рацион вернулось сливочное масло, потом мясо, а за ним и сливки. Я проиграла эту битву.

Мурлыка остерегалась посторонних котов, но в Оксфордшире у нее появился друг. В нашем саду стал появляться большой черный кот. Его шерсть всегда была покрыта пылью, словно он спал в грязи. Впервые я встретила этого кота на стене сада, выходящей на улицу. Я как раз несла небольшой пирог с мясом, поэтому отщипнула кусочек и положила на стенку. Кот мгновенно набросился на еду.

Соседка, жившая за несколько домов от нас, спросила, не хочу ли я зайти посмотреть на котят. Она не успела вовремя кастрировать новую кошку, и у нее появились пять котят – разумеется, все черные. Я устояла перед искушением взять еще одного котеночка. Маленькие черные котята были похожи как две капли воды на нового приятеля Мурлыки. Кот времени даром не терял. В один из домов он попросту вломился и съел всю еду, приготовленную для домашней кошки.

Естественно, я подкармливала кота при любой возможности, и скоро он стал наведываться в наш сад регулярно. Людей незваный гость недолюбливал и никогда не подходил близко, чтобы его не поймали. К этому времени я уже знала о кошках достаточно, поэтому понимала, что кот представляет потенциальную угрозу для Мурлыки. От него моя кошка не только набиралась блох, но еще и могла заразиться вирусом кошачьего иммунодефицита, если они подерутся.

Вряд ли животные подрались бы, потому что Мурлыка явно с ним заигрывала. Летом она сидела на пороге при открытых дверях и любовалась котом, расхаживающим перед ней по дорожке. Он ее очень интересовал. Мне казалось, кошка в восторге от мужественности кота. Конечно, я уже ее стерилизовала, но способность восхищаться котами осталась. Он снизошел до того, чтобы ее заметить, но заинтересовать гостя Мурлыке не удалось.

Мне нужно было обеспечить безопасность своей кошке и помочь выжить бродячему животному. Некастрированные коты ведут довольно опасную жизнь. Они слоняются по улицам в поисках нестерилизованных кошек, постоянно рискуя оказаться под колесами машины, дерутся друг с другом и вламываются в чужие дома, а по ночам громко орут. Те, кто не любит кошек, кидаются в котов тяжелыми предметами. В результате жизнь их оказывается недолгой.

Кастрация повышает шансы котов на выживание, даже если они остаются на улице. Большинство кастрированных животных в первые месяцы после операции набирают вес. Поскольку выработка мужских гормонов уменьшается, они начинают вести более спокойный образ жизни, перестают драться и не так часто попадают под машины. Дикие коты после кастрации прибиваются к какой-нибудь ферме, и это самый верный способ спасти им жизнь.

Полтора месяца я ставила миску с едой все ближе и ближе к себе. В конце концов, кот подошел достаточно близко, чтобы я смогла его поймать. В миску я положила совсем немного еды. К моему удивлению, кот особо не сопротивлялся, когда был схвачен, и я без труда запихнула его в переноску. Далее я отправилась к ветеринару, чтобы его кастрировали, потом попросила ветеринара обработать кота от блох и глистов и сделать ему первую прививку.

Мы вернулись домой, вышли в сад, я выпустила пленника из переноски и ждала, что он стремглав бросится прочь, в свою пыльную нору, но кот спокойно вышел из переноски и сразу же направился к миске с едой. Я незатейливо назвала его Чернышом. Он был не диким, а очень голодным. Из-за подготовки к кастрации кот пропустил свой завтрак!

Итак, теперь у меня было два питомца – кошка, жившая в доме, и кот, обитавший где-то еще, но проводивший много времени в моем саду. Я прорезала для него лаз в стенке уличного туалета – реликта викторианских времен, который больше не использовался по прямому назначению, но стал полезным кошачьим убежищем. По выходным, когда мы приезжали за город, я ставила там миску с едой и миску с водой, а также устроила для него лежанку. Черныш отъелся и избавился от пыли на шерсти, но по-прежнему старался держаться подальше от меня. Может быть, он помнил, что в прошлый раз, когда я его поймала, коту пришлось расстаться со своей мужественностью!

Мне казалось, что он никогда не станет настоящим домашним котом, ведь кот отличался довольно суровым нравом. Однажды, когда я сидела во дворе, он неожиданно прыгнул мне на колени с громким мурлыканьем. Это был решительный переход от страха и осторожности к настоящей любви. Я не раз видела, как запуганные кошки обретали уверенность, и каждый раз это доставляло мне искреннее наслаждение.

Черныш оказался очень ласковым котом и гораздо уютней Мурлыки.

Для этого ему достаточно было просто избавиться от страха.

Я отвезла кота для повторной прививки. Наконец-то был готов результат анализа на вирус кошачьего иммунодефицита, и Черныш оказался совершенно здоровым.

Свою привлекательность для Мурлыки он потерял. Кошка больше не смотрела на кота с восхищением и не любовалась проделками Черныша. Она ясно дала понять, что теперь, когда кот лишился мужественности, для него нет места в ее жизни. Возможно, раньше Черныш привлекал ее своим сильным запахом, а теперь запах заметно ослабел. Кошки различают друзей и врагов по запаху, и сильный запах самца, как запах лосьона после бритья, остается привлекательным даже для стерилизованных кошек.

Конечно, Черныш в глазах Мурлыки и для ее носа изменился к худшему. Несмотря на то что сексом она вовсе не интересовалась, этот новый асексуальный самец ей вовсе не нравился. Теперь кошка отворачивалась от кота, хотя раньше ее к нему тянуло. Как бы то ни было, я знала, что не смогу взять его в свой дом, хотя Черныш туда явно стремился. Он постоянно сидел возле задней двери с самым печальным и умильным выражением на мордашке.

К счастью, кот понадобился моему племяннику. Конечно, сам он об этом не догадывался, но когда я попросила племянника присмотреть за Чернышом, пока мы съездим на месяц в отпуск, он согласился. Я знала, что в детстве племянник обожал книжку «Уличная кошка», в которой рассказывалось о кошке, мечтавшей стать домашней.

Племянник оказался идеальной целью для моего плана. К концу месяца он переименовал черного кота в Мака и согласился со мной, что для уюта и радости в доме ему не хватало только этого кота. Мак долго и счастливо жил у него – и все благодаря нечестной игре одной тетушки, то есть меня!

Без него Мурлыка стала счастливее, да и Ронни тогда еще не был эмоционально готов ко второму коту. Толстая Ада и Толстая Мурлыка приучили его любить себя. Ронни любил обеих, но еще не превратился в преданного кошатника, готового влюбиться в любое пушистое создание с пышным хвостом. Он любил конкретных кошек, а не весь кошачий род. Мне было над чем раздумывать, вырабатывая в муже нежное отношение к кошачьим.

* * *

Образ жизни Ронни не располагал любить домашних животных. Хотя он по-прежнему выезжал в горячие точки, характер этих командировок изменился. Теперь муж занимался темой угонов самолетов. Террористы поняли, что стоит угнать самолет, и они привлекут к себе всеобщее международное внимание. Не все угоны заканчивались гибелью пассажиров, поскольку большинство террористов в то время вовсе не собирались заканчивать жизнь самоубийством. Тогда терроризм был политическим, а не религиозным.

Ронни и его друг Крис Добсон делали репортажи с пары угонов. Это подтолкнуло друзей к идее написать книгу о терроризме – «Комплекс Карлоса». Позже темой занялись разные американские специалисты, но именно Ронни был одним из первых, кто обратил внимание на эту проблему.

Работая над книгой, муж много времени проводил дома, конечно, в промежутке между командировками, и у него появилось больше времени для дневного ухода за кошкой. Когда моей матери поставили диагноз «рак», я смогла три дня в неделю проводить с ней. В мое отсутствие Мурлыка спала вместе с Ронни и, похоже, получала львиную долю его еды: мужу страшно нравилось кормить кошку с вилки. Мое отсутствие пагубно сказалось на ее фигуре!

Болезнь матери научила меня мириться со смертью во всей ее чудовищной силе. Наше общество не умеет принимать смерть. Когда-то большинство людей умирало дома, и друзья приходили к ним проститься. Сегодня люди умирают изолированными от всех за стенами больниц, домов престарелых или, если им повезет, в хосписах. Лично я испытывала необдуманный оптимизм относительно способности медицины снимать боль и облегчать страдания.

Мамина смерть стала для меня шоком, неприятным открытием того, как умирают люди. Мама упала осенью и со Дня святого Валентина находилась в медицинском доме престарелых. Официально ее диагноз звучал так: «плоскоклеточный рак языка». Через неделю врачи сказали мне, что ей не становится лучше. Похоже, рак распространился на какой-то внутренний орган, возможно, поджелудочную железу. Попытки выяснить это были бы слишком мучительны для умирающей 80-летней женщины.

Мама категорически не хотела признавать, что у нее рак в терминальной стадии, и поэтому слышать не хотела о хосписе. В результате она умирала медленно и мучительно: день за днем, час за часом у мамы отказывали разные органы. Она умерла через семь дней и четыре часа после того момента, когда перестала пить воду. Я дежурила у маминой постели, и это были худшие дни в моей жизни. Я не готовилась к такой смерти, однако весь этот мучительный процесс и агония проходили на моих глазах.

Мы с братом сидели у материнской постели день и ночь, прислушиваясь к ее дыханию, и ожидали конца. Иногда к нам присоединялась местная черепаховая кошка Кэнди. Она садилась в изножье постели и мурлыкала, а иногда просто спала. Ее глаза открывались, моргали и закрывались снова. Кэнди была настоящим утешением для моей матери, пока та еще находилась в сознании. Теперь присутствие кошки успокаивало нас с братом.

Мамины глаза ввалились, кожа обтянула скулы. Зубной протез вынули, поэтому ввалились и щеки, нос заострился – стал «острым, как перо», по выражению Шекспира. Постепенно индивидуальные черты, которые делали эту женщину моей матерью, стирались и заменялись чем-то абсолютно безличным. Кожа на лице сначала была белой. Потом дни сменяли друг друга, и кожа желтела, превращаясь в старый пергамент. На щеках появились красные пятна. Такие же пятна появились и во внутренних уголках глаз.

Этот переход от жизни к смерти был непростым. Мама отказалась пить, поэтому не могла принимать обезболивающие препараты. Я заказала для нее морфиновую помпу, но возникла задержка с доставкой самого морфина. С большим трудом я уговорила маму выпить растворенные в воде обезболивающие через соломинку. За прошлый год я часто насильно заставляла ее есть и пить, и на этот раз мама, к счастью, согласилась сделать для меня то, на что ее не могли уговорить медсестры и врачи.

Я не знала, что ее перевели на «ливерпульский уход». Согласно этому методу, человеку не дают есть и пить, и ему становится легче умереть. В доме престарелых меня попросили больше не давать маме воды. Я боялась дать ей воду, так как она могла подавиться. Мне нужно было не обращать внимания на ее приказы, то есть слушать врачей и сестер.

Я сидела рядом с мамой, и морфиновая помпа иногда вздыхала. Каждый такой звук означал, что мама получает очередную дозу наркотика. Я не знала этого, а некоторые сестры не умели обращаться с помпой. Поэтому я рассказала о звуках и спросила, все ли нормально.

Маме делали дополнительные инъекции какого-то обезболивающего в связи с ненадежной работой помпы. Действие укола длилось четыре часа, и все это время мама спала, а приходила в сознание, только когда не делали уколов.

Мамина речь была неразборчивой, хотя однажды она попыталась мне подпевать, когда я запела колыбельную: хотела, чтобы она снова заснула. Некоторым гостям мама улыбалась. Мне казалось, она о чем-то умоляет.

У мамы пересох рот, и она пыталась облизать губы. Язык распух, покрылся сухими чешуйками. На внутренней стороне щеки образовалась огромная серая язва. Я пыталась смачивать мамины губы смесью сидра с лимонным соком и купила для этого в аптеке маленькую кисточку. Жидкости оказалось слишком много, и мама начала давиться.

В тот момент я могла думать только об одном: я хотела, чтобы мама умерла поскорее и ее страдания закончились. Конечно, я могла положить им конец сознательно, ведь маме достаточно было просто подавиться. Однако я не могла решиться убить ее таким образом. Я перестала давать ей жидкость, но мне было мучительно видеть, как мама страдает от жажды.

Я до сих пор виню себя за то, что позволила врачам и сестрам контролировать ее умирание. Я должна была хоть как-то помочь маме.

Каждые четыре часа сестры двигали ее для ослабления давления на страдающее тело. В эти моменты я выходила из комнаты, но слышала, как она говорила: «Не делайте мне больно» и «Я не могу продолжать». Я видела, как мама страдает, когда мочится в постель, наклонялась к ней и говорила: «Все нормально, мама, не волнуйся», но мама очень нервничала и протягивала ко мне свои тонкие, как спички, руки, отчаянно пытаясь подняться. Запрет мочиться в неположенном месте усваивается в первые месяцы жизни. Даже умирание не ослабляет его силы.

Мне пришлось попросить сделать маме еще один обезболивающий укол. Однажды сестра ответила мне: «Как только смогу, сразу сделаю». Этого было достаточно для нее, но не для меня. Брат справлялся с мамиными страданиями лучше, чем я. Он чувствовал, что она не испытывает физической боли, хотя явно несчастна.

Я спорила с братом – не позволила бы ни одной кошке или собаке умирать так медленно и мучительно. К счастью, для них эвтаназия вполне доступна. Врачи же не обладают той свободой, что ветеринары. В чем бы ни заключался «ливерпульский уход», но «ухода» в нем было слишком мало.

Этот кошмарный переход от жизни к смерти стал мучительным не только для мамы, но и для меня. К этому времени мама была сильно обезвожена. Ее ресницы слиплись. Когда-то она называла это «сонями». Когда мама открывала глаза, веки поднимались очень медленно, так как ресницы слипались от высохших слез.

Мама уже три дня находилась без жидкости. Ее хрупкое, старое тело должно было уже умереть, но не умирало. Ее «слабое» сердце билось ровно, температура поднималась. По-видимому, в мочеполовом тракте развивалась инфекция. Врач согласился не лечить ее, чтобы ускорить конец, но когда я просила, чтобы последние мамины дни были спокойными и комфортными, я вовсе не хотела продления ее жизни… Без антибиотиков у мамы поднялась очень высокая температура.

Весь день у нее было дыхание Чейн-Стокса. При таком дыхании за глубоким вдохом следует несколько мелких вдохов, а потом кажется, что дыхание прекращается вовсе. Сразу за моментом тишины следует новый глубокий вдох. В горле у мамы начало что-то трещать. Мы посчитали это окончательной агонией, и брат устроил так, чтобы следующие сутки быть рядом с ней.

Во вторник температура поднялась еще больше, и, по-видимому, развилась пневмония. Ее тело сотрясали периодические спазмы. Так иногда случается перед засыпанием, когда человеку кажется, что он падает. Дыхание мамы стало шумным, иногда вдох превращался в глубокий стон, но этот звук был бессознательным.

Медсестра сказала мне не отходить от мамы ни на минуту – смерть может наступить в любой момент, но смерть никак не приходила. Священник пришел соборовать маму. Помолиться за нее пришел местный викарий и еще одна близкая подруга. Третий полуслепой викарий, которому и самому было за 80, приезжал на автобусе через весь Оксфорд два-три раза в день, чтобы посидеть с мамой и дать мне возможность передохнуть. Викарий сидел и читал псалмы на английском языке.

Я много раз смеялась над англиканскими викариями. Мне нравились глупые викарии в романах Барбары Пим. Теперь я оказалась в том месте и в тот момент жизни, когда они были мне необходимы. В отличие от других посетителей, которые приходили и уходили потрясенными, напуганными и в слезах, эти люди сохраняли невозмутимость и были полны сочувствия. Они принимали смерть и загробную жизнь как должное.

В среду случилось маленькое чудо. Мамина рука лежала на одеяле. Кожа на руке приобрела синеватый оттенок. Я взяла маму за руку и почувствовала легкое пожатие. Лицо мамы напоминало лицо призрака, глаза были плотно закрыты. Ничто не выдавало, что она в сознании, но она точно держала меня за руку.

Я почувствовала глубокую радость. Мы просидели так шесть часов. Я говорила с ней, рассказывала о своей любви, обещала счастье впереди. Я верила, что она меня слышит. Мамина рука из синеватой стала розовой, и мама не умерла. Я не собиралась задерживать ее уход, наоборот, но в тот момент я бессознательно укрепила ее связь с жизнью.

В четверг брату пришлось вернуться на работу, а мама еще жила. Дыхание перестало быть шумным, стало поверхностным. Медсестры восхищались ее выносливостью. К моей глубокой радости, больничная кошка Кэнди снова пришла на мамину постель. Врачи перестали предсказывать, когда мама умрет. Она должна была умереть три дня назад. Без присутствия Кэнди не знаю как бы я выдержала эту мучительную вахту.

Следующие сутки я провела рядом с мамой, ожидая конца. Иногда я пела гимны – немного ее порадовать. Мама никак не показывала, что слышит меня. Только легкие движения в ответ на мои слова или слова других людей свидетельствовали, что мама все еще слышит нас.

Наступил четверг. В восемь вечера что-то изменилось. Я не знаю, что это было. Дыхание и тело мамы остались прежними, но к этому времени я предельно настроилась на странный язык ее умирания, поэтому улавливала мельчайшие изменения тона.

Я подошла к ней и взяла за руку. Запястье было холодным. Мертвенно холодным. Этот холод совсем не напоминал холод живой руки, касавшейся меня в детстве. Проходившая мимо сестра померила ей давление и сказала, что давление упало. Я спела маме гимн и сказала, как сильно люблю ее. Потом спела детскую колыбельную «Сладкий сон целует твои глазки». Еще один глубокий вдох – и мама перестала дышать навсегда.

Я не смогла помочь маме, когда она больше всего нуждалась в моей помощи. Я ушла из дома престарелых, предоставив им самим организовывать погребение. Это была уже не моя мать.

Клянусь, я никогда больше не позволю никому из своих любимых умирать подобным образом!

Глава 6. Уильям и Джордж

Именно Уильям по-настоящему покорил сердце Ронни и превратил его в истинного кошатника. Те, кто ненавидит кошек, решат, что Ронни перешел на темную сторону, но я предпочитаю считать, что он выбрал свет и радость. Из человека, который не интересовался кошками, он превратился в того, кто научился сначала любить двух конкретных кошек, Аду и Мурлыку, а потом полюбил весь кошачий род.

Говорят, мужчин не переделаешь. Женщинам не советуют выходить замуж в надежде на то, что мужчину удастся изменить. Я не меняла Ронни, но моим кошкам это удалось, а Уильям стал котом, окончательно завершившим этот процесс. После него Ронни стал полноправным членом бригады мужчин, любящих кошек.

Сильные, смелые мужчины тоже могут любить кошек, уж поверьте!

Весь секрет заключался в грациозности и красоте Уильяма. Перед ними невозможно было устоять. Серо-белый Уильям отличался невероятным обаянием – длинношерстный, с великолепными золотыми глазами, обведенными черной каймой. Казалось, что он пользовался подводкой для ресниц.

К нам кот попал от заводчика, поэтому обладал хорошо развитыми навыками общения с другими кошками. Когда к нам принесли крохотного котенка, Уильям сразу же попытался подружиться с Мурлыкой, но ей эта идея совсем не понравилась – она вовсе не хотела ни с кем дружить.

Я поселила Уильяма в кошачьем домике в гостиной, поэтому Мурлыка могла общаться с котенком в любой момент. Однако кошка предпочитала полностью его игнорировать и вообще практически переселилась наверх, чтобы находиться от Уильяма как можно дальше. Первые пять дней Мурлыка просидела на кровати в одной из свободных комнат, отказываясь признавать тот факт, что в доме появился новый обитатель. По ночам котенок оставался внизу, поэтому кошка могла спокойно спать в моей постели. В первую ночь после появления у нас Уильяма она отказалась присоединиться ко мне, впервые решив спать где-то в другом месте.

Я не понимала реакции кошки, так как в то время еще слишком мало знала о кошачьих повадках. Я думала, она обрадуется новому приятелю или, по крайней мере, доброжелательно примет маленького, симпатичного котенка. Одна из соседских кошек, полосатая Винчестер, сразу же приняла котенка и начала вылизывать его через час после знакомства. Я надеялась, что и Мурлыка станет матерью для Уильяма. Но Мурлыка ясно дала понять, что ей это не нравится, она несчастна и смертельно обижена. Ее реакция заставила меня понять две вещи: у каждой кошки свой характер, и я совсем ничего о них не знаю. В том числе факт, что можно было познакомить ее с Уильямом с помощью запахов: нужно заранее сделать так, чтобы новый обитатель дома обладал семейным, а не каким-то чужим запахом. Короче говоря, я подвергла Мурлыку слишком сильному стрессу, хотя могла этого избежать.

Мурлыка так никогда и не полюбила Уильяма. Как большинство кошек, она научилась жить рядом с ним, стараясь максимально игнорировать кота, избегать его общества и спать в другом месте. Я даже не понимала, что нужно кормить кошек в разных местах, чтобы они не пересекались во время еды, но Мурлыка все же ела из общей миски, когда Уильяма не было поблизости. Это сработало, потому что в нашей миске еда была всегда, и кошки могли подойти перекусить в любое время.

Теоретически кошки могут регулировать потребление пищи. Большинство моих кошек этой теории не понимали. Им и в голову ничего подобного не приходило. Мурлыка вообще не умела себя контролировать. С возрастом, а Уильям появился у нас, когда ей было восемь лет, кошка превратилась в настоящую обжору и выросла до впечатляющих размеров. Лично я думаю, что это наследственное, поскольку ее мать, Эронви, была маленькой, но очень толстой кошкой – пушистым вариантом маленькой валлийки, слишком увлекающейся уэльскими кексами.

Неограниченный доступ к пище следовало прекратить. Я перевела Мурлыку на диетический корм и попыталась кормить своих любимцев отдельно. Мурлыка так и не похудела, но после перехода на диетический корм перестала быть тучной. Впрочем, это не оказало благотворного влияния на ее характер. С этого момента она жила, чтобы есть.

Уильям, которого было трудно назвать обжорой, увлекался совсем другим – охотился на мышей, кроликов и даже на ласок. Мурлыка же совсем забросила мышиную охоту, целиком сосредоточившись на краже еды. Ронни тоже любил поесть и фигурой напоминал Мурлыку. Он никак не мог устоять перед ее обаянием и постоянно незаметно от меня подкармливал кошку, а я вечно забывала, что миску Уильяма нужно ставить в недосягаемости для Мурлыки.

Надеюсь, камни в мочевом пузыре у Мурлыки образовались не из-за отсутствия пищевой дисциплины. Их у нее обнаружили через неделю после того, как я решила отказаться от медицинской страховки животных. К счастью, я оказалась слишком забывчивой, чтобы сделать это. Страховка все еще действовала. Забывчивость пошла мне на пользу, ведь Мурлыке понадобилась операция – избавиться от камня с помощью диеты не удалось бы. Плата за операцию, а мы делали это в Лондоне, превысила тысячу фунтов, поэтому после нее Мурлыку пожизненно следовало держать на диете.

Новым кормом для кошки стали консервы с весьма неприятным запахом. Я смешала новый корм со старым и стала постепенно увеличивать пропорцию нового питания. Постепенно Мурлыка привыкла к нему, но потом произошла беда. Я обнаружила в саду полусъеденный труп птички, а у Мурлыки начались серьезные проблемы с желудком.

Пришлось снова ехать к ветеринару. К несчастью, страховщик не оплатил даже части прошлого лечения. Ветеринар предположил, что кошка чем-то отравилась, возможно, птицей. Реакция Мурлыки оказалась неожиданной. Получив новый особый консервированный корм, она наотрез отказалась даже попробовать его – руководствовалась инстинктом, который есть у нас всех – и у кошек, и у людей. Если мы отравились чем-то после того, как что-то ели, то убеждены в том, что причиной отравления была именно эта еда. Большинство из нас больше никогда к ней не прикасается. Мурлыка решила, что вся проблема заключалась в кошачьем корме, а не в дохлой птице, и больше его есть не желала.

Все было еще хуже – она вообще перестала что-либо есть. Я отправилась к ветеринару и получила прописанный кошке корм в сухом виде. Мурлыка съела пару штучек и больше не стала. Несколько часов я скармливала ей по две штучки сухого корма каждые двадцать минут. На следующий день аппетит у кошки улучшился, и она стала съедать по четыре штучки за раз. Я смогла кормить ее раз в полчаса. На третий день она стала есть нормально. Самое главное – она согласилась есть специальный корм, который должен был защитить ее от мочекаменной болезни в будущем.

Кошка старела, Уильям же расцветал на глазах. Он неважно начал и ухитрился собрать практически всех паразитов, известных ветеринарам. Наверное, это было связано с тем, что Уильям вырос в доме, где жили еще пятьдесят четыре кошки. Зато такое воспитание привило ему навыки, которыми не обладает большинство кошек. Уильям никогда не проявлял враждебности в ответ на враждебность Мурлыки.

Кот сумел справиться даже с соседским котом Гизмо, наводившим ужас на всех котов в округе и на несчастную толстую Мурлыку в том числе.

Гизмо был настоящим деспотом, атаковал без жалости. Убегавшую прочь Мурлыку Гизмо кусал за хвост, и у нее образовались большие абсцессы. После этого Мурлыка категорически отказалась выходить на улицу без меня. В то время кошек еще не чипировали, и я не могла сделать кошачью дверцу с электронным управлением, поэтому в мой дом могли входить и выходить из него любые кошки.

Хотя Уильям был уравновешенным котом, он сумел справиться с Гизмо. Уильям никогда не убегал, когда тот пытался на него наброситься, а просто падал на бок и демонстрировал все свои когти и зубы, показывая, что готов защищаться. В таком поведении был элемент покорности. Гизмо видел, что перед ним слишком маленький кот для нападения. В то же время подобная поза показывала, что этот маленький кот обладает зубами и когтями и будет отбиваться, если на него нападут. Мы мало знаем о кошачьем языке телодвижений, чтобы понять, какой из сигналов играл более важную роль.

Впрочем, Гизмо все понимал и после пары демонстративных поз – выгнутая спина, распушенный хвост и подкрадывание к изготовившемуся к обороне Уильяму – он просто уходил прочь. Секрет успеха Уильяма заключался в том, что он никогда не убегал.

Выждав какое-то время и убедившись, что Гизмо не вернется, Уильям поднимался на лапы и продолжал жить собственной жизнью. Я думала, что Уильям отличается образцовым поведением, пока, навещая соседку, не увидела, как он с жадностью поедает корм Гизмо! Кот спокойно пробирался в дом через кошачью дверцу. Я убедилась, что Уильям обладает еще и удивительной пронырливостью и почти крысиной хитростью. Он прекрасно умел получать то, что ему нужно, и ему за это ничего не было. Такие качества присущи любому хорошему журналисту, и любовь Ронни к новому коту еще более усилилась, когда он почувствовал в нем столь характерные для журналистов особенности.

Единственными, кого Уильям не терпел, были ветеринары. Особенно кот не выносил, когда ему измеряли температуру под хвостом. Однажды, когда Уильям сожрал около сотни витаминных таблеток, скинув флакон с кухонного стола, мне пришлось везти его к ветеринару, ведь он мог отравиться. Как только ветеринар поставил Уильяму термометр, тот ловко извернулся и весьма ощутимо укусил «мучителя». «Вряд ли он уж настолько болен», – заметил ветеринар, бинтуя руку. С этого времени я стала предупреждать врачей о враждебном поведении кота в ответ на столь неприятную и унизительную для него процедуру. Ни одна из моих кошек не любила, когда ей мерили температуру, но кусался только Уильям.

Кот и меня однажды укусил, когда я, поднимая его с пола, случайно причинила коту боль. Впрочем, укусив, Уильям начал мурлыкать и лизать меня в знак извинений. Выяснилось, что у него был абсцесс, возникший на месте укуса. Может, его укусила крыса, а может, Уильям неожиданно наткнулся на Гизмо и не успел подготовиться к встрече. С гордостью могу сказать, что абсцесс находился на передней части его тела – он встретил своего врага грудью и не сбежал, как трусливая Мурлыка. Ее абсцессы всегда находились в области хвоста. Уильям был котом доброжелательным, но доброжелательность эта проистекала из уверенности и силы.

Мурлыка, в конце концов, начала видеть в нем члена семьи, хотя и не самого любимого. Я была ее любимицей, за мной шел Ронни, а Уильям занимал последнее место. Его она скорее терпела, чем любила.

* * *

Следующая болезнь Мурлыки началась с полной потери аппетита. Еда всегда была для нее важнее всего. Я поняла, что нужно ехать к ветеринару, когда Мурлыка начала есть совсем чуть-чуть и, спрыгивая с постели, жалобно мяукала, словно это движение причиняло ей боль. Кошки редко плачут от боли, поэтому это ее состояние меня встревожило.

– Как вы думаете, что с ней не так? – спросила я с тревогой, когда ветеринар поставил кошку на пол для наблюдения за походкой Мурлыки. По его мнению, кошка явно испытывала дискомфорт. Кошки редко хромают, но Мурлыка шла неестественно напряженно.

– Нужно сделать рентген, – предложил ветеринар.

Рентген показал, что у Мурлыки обострение артрита, и ей прописали болеутоляющие препараты. Аппетит вернулся к кошке. До этого она не могла есть из-за постоянной боли. Мурлыка стала с большим интересом относиться к жизни, меньше времени проводить на кровати и чаще выбираться на улицу, но, конечно, в моем присутствии.

Я постоянно терзалась чувством вины. Когда она была котенком, я часто кормила кошку то сырой курицей, то сырым мясом. Я думала, что питание Мурлыки в первый год жизни не позволило ей получить все необходимое для здорового развития костей. Может быть, это стало причиной кошачьего артрита? Теперь я стала внимательно следить за питанием котят, кормила их только специальным сбалансированным кормом, не увлекаясь неподходящими лакомствами. Здоровое питание – вопрос слишком сложный, и обычным котовладельцам трудно справиться с ним.

Я превратила наш дом в удобное для кошки-инвалида жилище. Сначала я купила обогреватель для котов. Это была специальная металлическая труба, напоминавшая торпеду с лазом для кошки. Такое устройство сейчас уже не продается. В нем Мурлыка могла спать в тепле и уюте, а Уильям не мог тревожить кошку по ночам. Рядом со своей кроватью я поставила мягкий пуфик, чтобы кошка могла спрыгивать и запрыгивать на кровать в несколько приемов, но постепенно Мурлыка стала предпочитать обогреватель моей постели.

Я купила два пандуса для кошек: один вел на диван, где я устроила специальную мягкую лежанку из старого одеяла, обшитого специальной тканью, другой – на мой стол. На столе располагалась еще одна кошачья лежанка без трубы, но с электрическим подогревом, а подогреваемый пол покрывала мягкая ткань. Мурлыка теперь могла дремать рядом со мной, пока я работала на компьютере. Это было удобно и мне, поскольку кошка больше не мешала печатать, предпочитая нежиться в тепле.

До появления артрита Мурлыка любила валяться на солнышке на подоконнике в гостиной. Я уже установила пандусы на диван и стол, и покупать еще один к подоконнику мне не хотелось. Дом был битком набит приспособлениями для кошки-инвалида, поэтому я подвинула к окну кресло, а рядом с ним поставила еще один мягкий пуф. Теперь кошка могла добраться до подоконника за несколько невысоких прыжков.

Пришлось подумать и о лотках. Для каждой кошки у меня был свой лоток. Людям-инвалидам часто нужно высокое сиденье для унитаза, однако кошкам-инвалидам требуется другое – низкий лоток. Мурлыка могла пользоваться своим, но ей было трудно в него забираться, поэтому я сняла с лотка крышку.

– Наш дом превратился в кошачий госпиталь, – как-то раз заметил Ронни, оглядев гостиную.

Он был прав. Полка над камином превратилась в кошачью аптеку. Там лежало средство от запоров и небольшая коробочка с жидким обезболивающим. На диване, к которому вел специальный пандус, расположилась очень большая и мягкая кошачья лежанка. Мягкий пуф располагался у кресла, стоявшего у окна. Здесь мы устроили еще одну мягкую лежанку. На журнальном столике лежали щетки – мягкая и жесткая – и расческа для ухода за теми участками, до которых Мурлыка больше не могла дотянуться.

Все это обустройство так насмешило Ронни, что он даже написал книгу «Сто способов жить с заядлой кошатницей» и в ней рассказал обо мне!

Книга совсем не походила на его прежние книги о террористах. Ронни с недоумением и раздражением узнал, что продается она так же хорошо, если не лучше, как и его серьезные труды.

Тогда я смеялась над мужем, но сегодня при этом воспоминании слезы наворачиваются на глаза. Прошло десять лет, и наш дом превратился в госпиталь для самого Ронни – лифт для инвалидного кресла, ходунки вверху и внизу, специальное кресло, с которого ему удобнее было подниматься, и даже больничная кровать. К этому времени муж постоянно жил с болью, как когда-то Мурлыка, и даже обезболивающие не всегда ему помогали.

Мурлыке, как и самому Ронни, все эти приспособления – пандусы, теплые лежанки и обезболивающие – позволили прожить еще три года вполне достойно. Она стала ближе ко мне: счастливой Мурлыка себя чувствовала только в одной комнате со мной, кошка переходила следом за мной из комнаты в комнату, несмотря на боль и необходимые усилия.

Потом Мурлыка перестала есть в третий – и последний – раз.

– Боюсь, у нее что-то с почками, – вынес свой вердикт ветеринар. – Если вы оставите ее на двое суток, мы сможем промыть ее почки, и она проживет еще месяца три.

– Не могли бы вы дать мне это лекарство с собой, чтобы я могла забрать Мурлыку домой и она провела двое суток дома? – спросила я.

Маленькой Мурлыке к этому времени было уже тринадцать лет. Она почти оглохла и очень нервничала, оказываясь вне дома. Кошка настолько зависела от меня, что хотела постоянно меня видеть, да и я не хотела оставлять ее на двое суток в ветеринарной клинике – пугающие воспоминания, странные запахи, соседство с собаками причинили бы ей страдания.

– Мне не хотелось бы подвергать ее лишним испытаниям, – сказала я. – Давайте все сделаем сейчас.

На этот раз я все сделала правильно. Я не могла объяснить кошке необходимость лечения, любая ветеринарная процедура – испытание, потому что животное не понимает ее смысла. Я начала мириться с тем фактом, что все кошки и все люди умирают. Важно то, как это происходит, а не почему. Я держала маленькую Мурлыку, когда та переходила от жизни к смерти, туда, где нет скорби и страданий, где больше никогда не придется плакать от боли.

* * *

Мы с Ронни страшно скучали по нашей кошечке. Я снова замечала ее движения уголком глаза, как это было с Толстой Адой. Мне казалось, что я слышу шаги кошки на лестнице. Это приносило мне утешение, потому что Мурлыка покинула нас не навсегда. Наверное, ее дух остался в нашем доме. Нам повезло – у нас в тот момент был Уильям.

К этому времени я стала активно помогать местному кошачьему приюту. Я знала, как необходимы дома нежеланным кошкам и котятам, знала, что нам нужна еще одна кошка – лучше всего котенок, чтобы Уильям быстрее и легче мог с ним поладить, и не стала мешкать с решением. Я подумала, стоит взять кошечку, а не кота, но когда это сообщение появилось на моем сайте, я не смогла реализовать свой замысел. Желание завести еще одного кота перевесило все соображения здравого смысла.

В нашей семье появился Джордж. Его вместе с братьями и сестрами подобрали в амбаре, когда кошка-мать бросила своих котят. Джорджа выкормили из бутылочки, он был маленьким, черненьким и очень смешным.

Поскольку выкормили Джорджа люди, то всех людей он просто обожал. Когда к нам пришел газовщик проверять отопительный котел, котенок проверял его вместе с рабочим. Он сел рядом, серьезно посмотрел на котел так, словно сам мог сказать, что нужно проверить или заменить. Порой казалось, что Джордж подражает нам, людям. Возможно, он и сам считал себя человеком.

Джордж был абсолютно бесстрашным – маленьким котенком он смело запрыгивал на сиденье унитаза, скакал там, а потом проваливался. К счастью, я всегда находилась под рукой, чтобы спасти его, но с того времени сиденье нам приходилось закрывать крышкой ради безопасности котенка. Джорджа очаровывал шум спускаемой в туалете воды, он вообще очень любил играть с водой и часто залезал в кухонную раковину.

Когда котенок стал чуть старше, то провалился под лед на пруду. К счастью, я снова оказалась рядом и сумела вытащить его специальным сачком. Потом Джордж стал сам запрыгивать в этот сачок – посмотреть, что выйдет. Я позволила ему плавать в пруду, зная, что смогу вытащить. Как-то раз кот прыгнул в пруд, так как почувствовал, что я не наблюдаю за его смелым поступком, а я к этому времени уже знала, что он умеет плавать, но больше он ничего подобного не повторял.

Джордж обожал лужи – он непременно подходил к ним, любовался собственным отражением или мешал воду лапой. Иногда даже опускал в лужу хвост! Котенка страшно интересовала грязь. Он любил по ней ходить, а потом с разбегу прыгать Ронни на колени. Крик «Убери немедленно этого чертова кота!» Джорджа совершенно не пугал: для него это была часть веселья.

Он с разбегу забирался на большой дуб в нашем саду. Котенком Уильям делал то же самое: добирался до первой ветки, а потом шагал по ней до тонкого конца, пока тот не начинал прогибаться под весом кота. Несколько секунд котенок беспомощно висел на ветке, а потом с жалобным писком падал на землю и спокойно приземлялся на лапки.

Джордж был смелее и любопытнее. Он не останавливался на первой ветке, а забирался все выше и выше, пока не оказывался примерно в восьми метрах над землей. Это его совершенно не беспокоило, зато беспокоило меня! Однажды Джордж забрался на дуб в морозный день, и я не могла дождаться, когда он спустится самостоятельно.

– Джорджи, Джорджи! – звала я.

Кот посмотрел на меня сверху вниз, словно говоря: «Посмотри-ка на меня!», и забрался еще на несколько веток выше, чтобы показать мне, что он умеет. Ни я – в силу боязни высоты, ни Ронни, которому было уже за восемьдесят, не смогли бы залезть туда за Джорджем.

Примерно полчаса я трясла под деревом мисками и контейнером с сухим кормом, но тщетно, и уже начала отчаиваться, как вдруг услышала, что мимо проезжает трактор – прямо по дорожке, ведущей к нашему дому. Я энергично замахала, и он остановился.

– Вы не могли бы помочь мне с котом? – спросила я у мужчины.

– Что случилось? – спросил он, вылезая из кабины.

– Мой котенок забрался на дуб и не может спуститься.

Тракторист – благослови его Бог! – согласился спасти Джорджа. Он забрался на восемь метров и спустился, пользуясь всего одной рукой, поскольку другая была занята Джорджем, кстати, совсем не сопротивлявшимся. Этот опыт котенка ничему не научил. Джордж был преисполнен чувства удовлетворения и спокойно наблюдал, как я от всего сердца благодарю отважного тракториста.

Палка, с которой ходил Ронни, немного беспокоила Уильяма, а Джордж обожал с ней играть. Он забегал вперед, потом разворачивался и несся назад, стараясь пробежать между Ронни и его палкой. Джордж запрыгивал на ворота, чтобы его погладили во время их открытия. Он обожал, когда его гладила почтальон. В первые четыре недели в нашем доме я познакомила Джорджа с разными людьми. Кот настолько привык к людям, что полюбил их всех – и никакого страха!

В воспитании кошек я металась из одной крайности в другую. Маленькой Мурлыке я позволяла кусать себя за пальцы и почти ее не воспитывала. Джорджа я превратила в ласкового котика, обожавшего людей.

Ронни по-прежнему предпочитал полосатого красавца Уильяма с золотыми глазами с темным ободком, а я без памяти влюбилась в стройного черного Джорджа. Он был невероятный забавник!

Я увлекаюсь садоводством и обычно устраиваю в саду теплицы для ранних овощей. Джордж очень быстро их обнаружил и устроил подкоп, чтобы проникнуть внутрь. Кот хотел посмотреть мою реакцию, когда я увижу его среди только что высаженной рассады. Когда я засмеялась, Джордж почувствовал свой долг исполненным.

Ему нравилось привлекать к себе мое внимание. Если я бросала на газон мышь, набитую кошачьей мятой, кот начинал играть с ней, подкрадываться, бить лапой, подбрасывать в воздух, совершать невероятные прыжки, выворачиваясь самым невообразимым образом перед тем, как приземлиться на лапы. Иногда Джордж падал на бок, зажав мышку в передних лапах, а потом перехватывал ее задними.

Джордж всегда веселил меня до слез, но стоило мне перестать смотреть на него, кот тут же бросал свою мышку. Если же я смотрела и, еще лучше, смеялась, Джордж удваивал свои усилия. Он любил прятать мышку в странных местах – в кроличьей норе или в щелях между планками садовой скамейки. Однажды кот даже ухитрился засунуть ее в расщелину на центральной ножке садового стола, а потом падал на спину и старался вытащить мышку лапой, глядя на нее снизу вверх.

Став старше, Джордж начал приставать к Уильяму. Он вообще довольно агрессивно относился к другим котам. Возможно, это было связано с тем, что кота выкормили и вырастили люди. Джордж был точно убежден в своей человеческой сущности, причем сущности человека, который ненавидит кошек. Уильям стал осторожным и запуганным. Конечно, до кровавых драк не доходило, но стычки были. Более мелкий и спокойный Уильям заболел – на почве стресса у него развился кошачий идиопатический синдром.

К этому времени я уже настолько влюбилась в Джорджа, что и подумать не могла, чтобы отдать его кому-то другому. Да и Ронни тоже не требовал от меня этого. Я постаралась отделить котов друг от друга: кормила их в разных местах и запирала Джорджа в спальне на ночь, чтобы Уильям мог спокойно гулять по дому, не боясь наткнуться на него. Я так привязалась к Джорджу, что порой под утро выскальзывала из нашей постели и уходила в свободную комнату к нему.

Этот кот превратился в настоящего охотника. К сожалению, его первой настоящей добычей стала маленькая птичка-зеленушка. Если бы это была мышь, кот, наверное, сосредоточился бы на мелких млекопитающих, но это была птичка, и Джордж стал настоящим охотником на птиц – ни одно пернатое не могло чувствовать себя рядом с ним в безопасности. Кот охотился на зеленушек, зарянок, дроздов, куропаток… Однажды он даже убил очень крупного и неповоротливого фазана.

Я приходила домой и видела сад, весь засыпанный перьями. А иногда перья залетали даже на кухню. Это было ужасно. Я ничего не могла сделать, разве что запереть Джорджа дома. Я пыталась выпускать его после заката и запирать в доме днем, чтобы обезопасить дневных птичек, натягивала проволочную сетку под кустарниками, где он устраивал засады на дроздов.

Когда Джордж не смог больше прятаться в кустах, он заинтересовался кроликами. В то время в нашем саду жила довольно большая колония. Джордж начал с маленьких крольчат и постепенно перешел на подростков. Порой кот ловил и убивал настолько крупных кроликов, что притащить их домой ему удавалось с трудом.

Я люблю птичек, а кроликов просто обожаю. Каждый раз, когда я видела, как Джордж тащит большого кролика, останавливается, чтобы перевести дух, а потом тащит его дальше, я терзалась чувством вины. Как я могу любить этого серийного убийцу? Почему я позволяю ему убивать диких животных? Почему я даже испытываю извращенную гордость за охотничьи таланты моей маленькой черной пантеры?

На кошачьем корме в сочетании с сырой крольчатиной Джордж вырос в крупного, стройного, сильного и бесстрашного кота. Я кормила котов по вечерам: звала их из сада, а потом запирала кошачью дверцу на ночь. Уильям приходил беспрекословно, однако Джордж стал приходить все позже и позже. Еда ему была не нужна – он сам мог добыть себе ужин.

Кот стал приходить часа в три ночи, прыгал на мою постель и будил меня. Его усы подрагивали от возбуждения после ночной охоты в лунном свете. Где был кот и чем занимался, я не имела ни малейшего представления. Как нервная жена мужа-гуляки, я долго звала его в темноте. Джордж редко возвращался, да и не слышал меня, потому что охотился на ежей в трех полях от нашего дома.

Однажды вечером Джордж вообще не вернулся.

Я плохо спала, ожидая хлопка кошачьей дверцы, и представляла, как стройная черная фигура выскальзывает из темного сада. Кот так и не пришел. В четыре утра я встала, оделась и отправилась по дороге с фонариком. Я звала Джорджа и светила фонариком под кусты, но нигде не блеснули кошачьи глаза. Кота нигде не было.

Я вернулась в постель и с трудом задремала до утра. Джордж не пришел и утром, правда, он иногда задерживался надолго, но к завтраку всегда приходил.

Кот исчез.

Всю следующую неделю я бродила по окрестностям, разыскивая Джорджа. Я облазила все овраги и заглянула под все изгороди. Я надеялась, что кот лежит где-нибудь раненый. Может быть, он попал под машину… Я надеялась просто найти тельце Джорджа, чтобы больше не мучить себя мыслями о том, как кот медленно умирает без моей помощи. За это время я прошла, наверное, миль двадцать пять, обошла все поля и соседнюю рощу. И все звала и звала Джорджа.

На всех досках объявлений и фонарных столбах я расклеила объявления о пропаже кота. Я объехала всех соседних ветеринаров, перерыла Интернет, оставила сообщения на разных сайтах, поговорила со всеми соседями. Когда почтальон сказал мне, что видел черного кота в соседней деревушке, я отправилась туда.

– Он живет у нас уже четыре года, – сказали мне.

Я так хотела вернуть Джорджа, что не поверила им. Кот выглядел в точности как Джордж. Впрочем, похож он был и на всех остальных черных котов в округе. Я даже хотела изловить местных черных котов, отвезти их к ветеринару и проверить на чип Джорджа, но потом поняла, что тем самым не только разозлю хозяев, но еще и причиню им те же страдания, что испытываю сама.

Боль от потери кота несравнима с той болью, которую чувствовала я из-за незнания, что случилось с Джорджем. Раньше я даже не понимала, насколько нам, людям, нужна определенность. Мы должны знать исход трагедии.

Из-за неизвестности меня мучили кошмары: мне снилось, что я вижу Джорджа в капкане, поставленном охотниками, снилось, как он медленно ползет по колее, волоча за собой парализованные задние лапы, снилось, что кота заперли в каком-то амбаре, где он медленно умирает от жажды.

– Я не могу больше выносить неизвестности, – сказала я Ронни, когда тот обнял меня.

Муж заплакал. Мой большой, смелый Ронни плакал по коту!

Уильям тоже нервничал. Он стал очень осторожным и, прежде чем войти через кошачью дверцу, заглядывал внутрь. Кот обходил все кусты в нашем саду, тщательно принюхиваясь и помечая определенные точки, чего раньше никогда не делал.

– Думаю, он скучает по Джорджу, – сказал Ронни.

– Вряд ли, – ответила я. – Может, он просто проверяет, не устроил ли Джордж на него очередную засаду.

Примерно через месяц стало ясно, что права я. Уильям не только не скучал по Джорджу, а был счастлив, что тот исчез. Кот стал более жизнерадостным, катался по ковру у наших ног в гостиной, а раньше лишь просто прыгал и сидел на подоконнике, стал залезать к нам в постель. Он пришел в себя, если можно так сказать. Прежнюю осторожность сменила расслабленная уверенность.

Впервые в жизни Уильям был единственным котом и не собирался упустить ни минуты этого счастья.

Ему очень нравилось фотографироваться. Когда меня фотографировали для того, чтобы разместить фотографию в статье или на обложке книги, Уильям непременно должен был стать частью снимка. Он просто приходил и оставался.

Помню, как давала интервью о кошках небольшой телевизионной компании. Они прислали оператора, который и снимал, и задавал вопросы. Впрочем, тому мужчине мало что удалось – оператор просто перестал снимать меня и целиком сосредоточился на Уильяме. Кот и сидел, и катался, и забирался на камеру. Он был счастлив стать звездой этого шоу. Я так и не увидела, что вышло из той съемки. Если ее кто-то и использовал, то зрители увидели лишь исключительно красивого серо-белого кота и услышали не столь красивый женский голос за кадром.

От потери Джорджа Ронни оправился быстрее, чем я. Он всегда отдавал предпочтение Уильяму – тот был ему дороже любой кошки, хотя Джордж его часто веселил.

К этому времени муж стал плохо ходить, а Джордж вечно крутился у него под ногами, и это заставляло Ронни нервничать. Уильям был старше и спокойнее. Они с Ронни часто уходили прогуливаться по проселочной дороге: оба шли медленно, и это устраивало обоих. Уильям иногда задерживался, чтобы разнюхать, что творится за очередной оградой, но потом обязательно догонял Ронни.

Последние месяцы жизни Уильяма – это череда сказочных закатов, которые бросали золотистые отблески на его шкурку и посверкивали в его золотых глазах. Я отдала бы все на свете, лишь бы вернуть их обоих – увидеть, как эти коты идут ко мне по проселочной дороге и закатное солнце светит им в спину…

Глава 7. Дружба сильнее смерти

Грация и красота Уильяма превратили Ронни в настоящего кошатника. Превращение было настолько кардинальным, что однажды в морфиновых галлюцинациях он посмотрел вниз и увидел на полу маленького серого котенка.

– У меня нет котят, я их просто вижу, – сказал муж.

– Наконец-то ты стал настоящим кошатником, как я, – пошутила я.

– Ты обратила меня, – ответил Ронни.

На самом деле, обратил его Уильям, а вовсе не я. Красота этого кота изменила отношение мужа к кошкам – мне это никогда не удалось бы. Уильям его абсолютно очаровал.

После Уильяма в нашем доме несколько месяцев жил кот Бумер. Потом мы нашли для него дом и какое-то время жили без кошек, а в 2010 году я взяла маленькую темно-коричневую черепаховую Тилли. Бедная кошка полтора года прожила в местном кошачьем приюте, но затем у нас из запуганного животного превратилась в нежную, любящую кошку. Она любила и меня, и Ронни, хотя не слишком демонстрировала любовь к последнему.

Думаю, муж чувствовал себя немного исключенным из наших отношений.

– Когда я слышу, как ты по-настоящему нежно что-то говоришь, – сказал он однажды, – я точно знаю, что ты разговариваешь с Тилли, а не со мной.

Тилли помогала мне оправиться после операции по поводу рака груди и заботилась о Ронни, у которого обнаружилось целых два рака.

Конечно, мне помогали. Каждое утро в семь часов приходили сотрудники агентства, помогавшие Ронни умыться и одеться. Сначала они спускали его на лестничном лифте в душ на первом этаже. К сожалению, позже муж слишком ослабел, чтобы пользоваться душем – не мог сидеть даже на стуле, и тогда его стали мыть с головы до ног прямо в постели.

Эти женщины были очень заботливы – Кэрол, Мэри, Ева, Габриэла, Джорджи и другие. Я восхищалась безграничной добротой и удивительными навыками сиделок. Работа не слишком хорошо оплачивалась, но они выполняли свои обязанности спокойно и вежливо, а ведь некоторые обязанности были весьма неприятны. Доброта этих женщин вдохновляла меня – и тогда, и сейчас. Думаю, а точнее, я уверена в том, что они любили Ронни. Я слышала, как он рассказывал им истории из жизни военных корреспондентов.

Мы никогда не знали, кто придет на следующий день, да нам это было неважно: они все нам нравились.

– Даже интересно, когда приходит кто-то новый, – с обычным оптимизмом говорил Ронни. – Я бы наскучил им своими старыми историями.

К нам приходили не только сиделки, но и медсестры. Когда у Ронни на ноге образовалась язва, они стали приходить два-три раза в неделю, а когда с язвой удалось справиться, медсестры навещали его дважды в неделю. Мы встречали медсестер трижды, когда язва увеличивалась. Она то увеличивалась, то уменьшалась в течение двух лет – по-видимому, ее состояние отражало состояние иммунной системы Ронни. Медсестры научили меня бинтовать ноги мужа, поэтому в экстренных случаях и по выходным я могла справиться с этой задачей и без них.

Почти у всех сиделок и сестер были кошки. У Хелен жили два прекрасных бирманских кота Морс и Льюис. Они получили имена в честь героев сериала. Морс доказал мне, что коты обладают уникальной индивидуальностью. Льюис умер от старости, и Морс остался один.

– Мы хотим взять котенка, – сказала мне Хелен.

– Он может не принять котенка, – предупредила ее я. – Коты не слишком общительны. Возможно, ему лучше жить одному. Вам придется знакомить их очень медленно и осторожно.

Чаще всего кошачьи знакомства должны проходить именно так, потому что коты не слишком общительны, и если вы просто заведете еще одного кота, то в доме начнутся жестокие драки. Домашние кошки всегда видят в новичках угрозу своей территории и будут ее защищать. Ведь даже люди не любят, когда после смерти партнера в доме появляется кто-то новый и незнакомый. Люди индивидуальны, и новый человек не сможет возместить ушедшего любимого. Кошки часто отказываются видеть в новых жильцах дома друзей, поэтому идея Хелен заменить Льюиса новым котенком могла и не сработать. Я научила ее методу запахов, посоветовала знакомить котов медленно и осторожно, подчеркнув, что Морс должен привыкнуть к запаху котенка еще до любых контактов. Мои советы были традиционными и должны были возыметь эффект.

Как же я ошибалась! Морсу достаточно было лишь взглянуть на нового котенка Фрости и он тут же начинал вылизывать его, как родная мать. Они с первого дня стали спать на одной лежанке. Я чувствовала себя полной дурой – кошки часто вызывают у людей такое чувство! Уникальная индивидуальность кошек способна обмануть любого специалиста.

Три другие медсестры, приходившие к Ронни, тоже давно держали кошек, поэтому им очень нравилось общаться и с нашими. Тилли поначалу до ужаса боялась всех людей, но к медсестрам относилась с поразительной симпатией. Она выходила, чтобы встретить их, хотя всегда держалась на почтительном расстоянии, примерно в метре от медсестер.

Тилли тоже была сиделкой, но только для меня. Она вносила в мою жизнь истинную радость – с утра, как я просыпалась под ее мурлыканье, и до самого вечера.

Я и засыпала вместе с кошкой. Она облегчила мою жизнь, но, к сожалению, слишком мало помогала Ронни. Тилли боялась его больничной постели, остерегалась ходунков и никогда не была близка с моим мужем так же, как со мной. Она была моей кошкой, а не кошкой Ронни.

С каждым днем Ронни слабел все больше. Четыре года назад ему поставили диагноз рак простаты, мужа удалось перевести в ремиссию. Теперь у него обнаружили рак легких. Болезни измучили Ронни, он ослабел и плохо держался на ногах. Я больше не могла полагаться на помощь друзей, когда он падал – мне приходилось вызывать «Скорую помощь».

Почти каждый вызов заканчивался поездкой в больницу, потому что при падении Ронни всегда что-то себе повреждал. Я ехала за каретой «Скорой помощи» в своей машине. Я начала к этому привыкать, набирала 999 и, ожидая врачей, старалась устроить Ронни на полу поудобнее с помощью подушек и одеял. Тилли обычно держалась поблизости, гадая, почему это хозяин лежит на ковре. Потом я собирала его лекарства и всегда брала с собой список заболеваний мужа, чтобы ничего не забыть.

Каждый кризис сопровождался выбросом адреналина. Адреналин поддерживал меня в больнице, но когда через несколько часов мы оказывались дома, я не имела возможности расслабиться и всю ночь не могла заснуть. Мне приходилось подниматься, чтобы помочь Ронни с туалетом, и из-за выброса адреналина уснуть было просто невозможно. Я находилась на взводе все следующие сутки. Обычно на следующий день приходилось обращаться в другое отделение больницы из-за полученных травм.

Мы постоянно ездили в отделение рака легких и проходили разные обследования. К счастью, простата мужа не беспокоила, поскольку рак находился в ремиссии.

Онкологи решили, что Ронни нужно пройти месячный курс облучения. В то время он еще мог ходить с ходунками. Я помогала мужу надеть пальто и шляпу и клала в задний карман бумажник, потому что на ходунках Ронни не мог до него дотянуться. Когда мы возвращались домой, я вытаскивала бумажник и убирала его.

Я обычно шла позади, когда Ронни шел к машине, а затем наступал сложный момент – ему нужно было помочь сесть в машину. Я держала дверцу открытой, а он осторожно поворачивался в нужную позу, отпускал ходунки и буквально падал на сиденье. В больнице я ставила ходунки перед дверцей, а потом вытягивала мужа из машины за специальный ремень. Мне нужно было обнять Ронни, чтобы он смог подняться. Иногда муж снова падал на сиденье. Я каждый раз боялась его падения на асфальт и по выражению лица Ронни понимала, что он тоже этого боится.

В отделе радиологии существовала собственная, необычная культура. Установки назывались «Вэриан-1», «Вэриан-2» и так далее – как героини фантастических романов. У каждой установки была своя приемная. На небольшой доске объявлений было написано, кому и на какую установку отправляться. Если пациенты не обращали на это внимания, то могли оказаться не в той приемной. На той же доске было написано и время ожидания. Бегущая строка располагалась над входом, и ее тоже можно было пропустить. Часто на доске объявлений и на дисплее информация противоречила друг другу. Впрочем, это было неважно, поскольку реальное время ожидания никогда не совпадало с тем, что было указано на доске и дисплее.

Оценить время ожидания можно было в одной из приемных. Достаточно было спросить тех, кто уже в ней находился, как долго они здесь. Я обычно брала с собой какую-нибудь толстую книгу, но Ронни больше не мог по-настоящему сосредоточиться на чтении. Если он брал книгу, то обычно терял нить повествования на второй странице. Иногда муж листал журнал «Hello!», а чаще всего просто сидел и ждал. Многие поступали точно так же.

Приемная была своеобразным клубом. Пациенты и их спутники встречались друг с другом постоянно. Там был высокий эктоморфный мужчина – его жена постоянно решала кроссворды. Другому мужчине требовалось пятнадцать минут работы морфиновой помпы, чтобы хоть что-нибудь проглотить. Еще один пациент приходил с женой и дочерью, которые очень трогательно за него волновались. По-видимому, ему облучали шею или горло, потому что он мог питаться только через трубочку и выглядел очень больным, однако он похудел не так сильно, как Ронни, и это, наверное, было хорошим знаком.

Мы входили – с нами никто не заговаривал, впрочем, никто не говорил и друг с другом. Все вели себя по-британски высокомерно. Может быть, люди просто не хотели знать о боли друг друга, чтобы не погрузиться в еще большую депрессию. А может, никто не хотел показать, насколько он болен. Тишина защищала. Британцы вообще не любят говорить о чем-то подобном, а тем более в нашей приемной обычно преобладали пациенты-мужчины. Возможно, в приемной для пациентов с раком груди, где собирались одни женщины, было повеселее.

Но тишина не была неприязненной. Если кто-то начинал клевать носом, все начинали беспокоиться. Облучение – настолько утомительная процедура, что вполне можно заснуть в приемной. Кроме того, она будит жажду: некоторым приходилось постоянно пить воду из кулера. Я приносила для Ронни молоко или жидкое питание, если он не успевал выпить свою порцию до приезда в больницу, а иногда брала с собой сэндвичи – мне нужно было заставить его есть.

Единственный раз атмосфера изменилась, когда появились два новых пациента. Они обменялись парой фраз, а потом затеяли своеобразное соревнование.

– Меня колют золотом, – сказал один из них.

Этому мужчине было слегка за шестьдесят. У него были седые волосы и жизнерадостное, румяное лицо. Он казался слегка полноватым. Обычно небольшой лишний вес говорит о хорошем здоровье, но когда такого человека видишь в приемной радиологического отделения, то понимаешь, что он принимает стероиды. А вот худоба означает, что рак прогрессирует.

– Мне постоянно колют золото, я уже превратился в ходячую драгоценность. В меня вводят золото, чтобы посмотреть, что происходит, – он жестом указал на область таза. Неужели ему правда вводят золото в простату? Или в кишечник? Спросить я не могла.

– А у меня там татуировка, – ответил ему второй, постарше.

Этот скромный, слегка зажатый мужчина рассказал, что живет со своей престарелой матерью и работает на местного миллионера. По его характерным манерам было понятно, что он – камердинер или кто-то из прислуги.

– Не знаю, как долго я смогу работать, – сказал он.

Мужчина так и не объяснил, откуда у него татуировка на простате! Нам всем страшно хотелось это узнать, но, подчиняясь неписаным правилам, мы не спросили.

В дни, когда облучения не было, Ронни заходил в свой кабинет и читал электронную почту. Однако постепенно рак брал свое, да и лечение было не из легких. Иногда муж мог заснуть прямо в процессе разговора.

– Это неестественно – все время спать! – ругался он. – Это мило, но все же это признак слабости. Я почти ничего не могу делать.

После каждого сеанса облучения его слабость нарастала. Я стала бояться, что он не сможет выдерживать эти сеансы, не потеряв сознания. Как-то утром, когда курс лечения был завершен, у Ронни возникла страшная боль в ноге, на которой была язва. Он даже не смог подняться с постели. Всю ночь муж стонал от боли – даже во сне. Утром он не смог сходить в туалет, и пришлось воспользоваться памперсами. Ронни плакал от унижения.

На следующую ночь положение еще больше ухудшилось: приблизительно в шесть утра у него началась страшная диарея. К счастью, благодаря специальным памперсам, он не намочил постель. Мне пришлось подняться и помочь ему добраться до туалета. Там я вымыла его, а затем убралась в туалетной комнате. Я отлично научилась все мыть и убирать, можно сказать, стала настоящим специалистом. Научилась даже мыть Ронни и менять ему памперсы прямо в постели. И это было значительно труднее, чем мыть кошачий лоток.

На следующую ночь я проснулась в четыре утра, именно тогда Ронни простился со мной.

– Я примирился со смертью, – сказал муж.

Я попросила у него прощения за свою несдержанность в течение последних месяцев, сказала, что люблю его, и напомнила нашу старую шутку – все наши болезни от любви. Ронни улыбнулся, вспомнив отель «Пикадилли» в Манчестере, где мы устроили безумную вечеринку, а потом меня стошнило.

Неожиданно Ронни сказал:

– Мне бы хотелось подняться, – потом помолчал, а затем продолжил: – Я забыл. Это было в другой жизни.

Я бы не справилась со всем этим без помощи Лиззи, медсестры из отделения паллиативной помощи. Лиззи тоже была кошатницей – у нее жила взрослая кошка Табита. Она нашла нам больничную кровать, которую мы смогли установить дома. В этот тяжелый период медсестра подобрала нам целую команду сиделок – они приходили к нам три раза в день. В то время я еще не понимала, что эта команда приходила на помощь тем, кто умирал дома. Местная благотворительная организация присылала нам ночных сиделок.

– Я готов уйти, – сказал он одной из сиделок.

Позже эта сиделка подошла ко мне в саду – так, чтобы Ронни не мог нас слышать.

– У вас есть координаты гробовщика? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Думаю, вам нужно запастись координатами на всякий случай. Когда люди говорят, что готовы уйти, это часто происходит довольно быстро.

Мне казалось, что облучение не просто не помогло Ронни, а только отравило его.

В его умирании был еще один очень тяжелый и болезненный момент. Несколько дней к нам приходила ночная сиделка. Однажды она разбудила меня в пять утра. Ронни страшно тошнило. Он лежал в постели, измученный приступами тошноты. Сиделка позвонила ночному доктору. К нам приехал милый африканец, очень компетентный и прекрасно владеющий английским. Он сделал мужу укол противорвотного средства, ведь в таком состоянии принимать таблетки нельзя.

На следующее утро, когда сиделка ушла, я собрала все его лекарства. Ронни стал принимать их по одному, очень медленно. Приходилось ждать, пока он преодолеет тошноту, одолевающую его после каждого глотка. Мы принимали лекарства два часа. Есть муж не хотел, но я уговорила его выпить немного питательной смеси. Теперь он жил только на этой смеси. Казалось, что от смерти Ронни отделяют считаные дни. Я клала таблетки ему в рот, потом подносила к губам стакан с водой. Если он был готов съесть немного нормальной пищи, то мне приходилось кормить его с ложечки, как ребенка.

Я обзвонила всех его друзей, чтобы сообщить, что муж умирает. Если они хотят проститься с ним, то это стоит сделать поскорее. Похоже, он умирал от последствий облучения, которое должно было его вылечить…

Все друзья приехали, чтобы немного побыть с ним. У Ронни было много друзей. Я покинула свое место у его постели, уступив его им. Ронни улыбался, он даже стал более разговорчивым, но потом глаза его закрывались, и люди понимали, что пора уходить.

Украинский журналист Аскольд Крушельницкий специально прилетел из Нью-Йорка для свидания с Ронни. Аскольд – один из тех журналистов в потрепанных костюмах, которые носят галстуки в кармане (на случай, если придется встречаться с высокопоставленными особами). Он побывал на всех войнах, революциях (он освещал «оранжевую революцию» 2004 года на Украине) и во всех горячих точках.

Как и многие иностранные корреспонденты, Аскольд был писателем. Он опубликовал книгу об украинской революции «Оранжевая революция: Личное путешествие по украинской истории». Аскольд – настоящий романтик, веселый и очень добрый человек. Как-то раз он помогал нам освобождать оленя, запутавшегося в проволочной ограде нашей проселочной дороги.

Перед своим приездом он прислал электронное письмо: «Я говорил Ронни, что он – мой герой, но я знаю, что подобные излияния его смущают. И все же я вижу в нем героя артуровских легенд, наделенного характером Джона Бьюкена (только гораздо умнее и забавнее!). Герой, который иногда плачет, настоящий герой!»

Когда я прочла Ронни это письмо, у него на глазах выступили слезы. Да я и сама не смогла сдержаться, хотя плачу крайне редко.

Аскольд приехал к нам на прокатной машине. Я уже приготовила для него обед. После ночного перелета и переезда из Хитроу он выглядел утомленным. Пока гость обедал на кухне, я накормила Ронни, чтобы он не чувствовал себя униженным в присутствии постороннего человека.

– Не хотите, чтобы я немного посидел с ним? – спросил Аскольд после обеда. – Вы могли бы отдохнуть…

Я оставила друга с Ронни на пару часов – мне нужно было хоть немного поспать. Я чувствовала, что Аскольд, усаживаясь у постели дремлющего Ронни, немного волнуется, его желание помочь глубоко тронуло меня. Я никогда этого не забуду. Как и Ронни, я стала испытывать глубокую благодарность за небольшие знаки внимания и доброты.

Не слишком ли утомительными были эти визиты для моего мужа? Я знала, что он устает. Я боялась, не слишком ли это тяжело для него, но даже если эти визиты на день-другой ускорили бы наступление смерти, это было неважно. Ронни заслужил эту последнюю радость, даже если она для него и была тяжела.

* * *

Мои страхи оказались безосновательными. Визит Аскольда стал первым признаком того, что Ронни становится лучше. Та неделя, на которой приехал он и еще несколько друзей, стала переломным моментом.

При появлении старых друзей Ронни оживал. Он боролся с апатией, порожденной морфином, шутил и смеялся с ними. Эти встречи делали мужа по-настоящему счастливым. Я не переставала этому удивляться. В начале недели я оценивала его шансы как 20 на 80, а потом 50 на 50. Старые друзья, в буквальном смысле слова, вернули его к жизни.

Муж не умер.

Я поняла, что он выживет, когда сидела возле его постели с одним из приехавших друзей, и вдруг в Ронни проснулось его прежнее чувство юмора.

Казалось, Ронни крепко спит.

– Селия, как ты будешь справляться без него? – спросил приехавший друг.

– Конечно, я справлюсь, – ответила я, обидевшись на то, что меня считают беспомощной женщиной, не способной жить без помощи мужчины.

– Я бы на твоем месте не был так уверен, – донеслось с постели. Ронни открыл один глаз и улыбнулся нам, а потом снова задремал. Он слышал каждое наше слово!

За несколько дней Ронни сумел выкарабкаться и вернуться к жизни. Он начал понемногу есть – три чайные ложки овсянки, семь вишен без косточек, глоток сливового сока, половинка мороженого с тремя клубничками. На следующее утро он съел немного омлета, выпил кофе и полчашки апельсинового сока. Я по-прежнему кормила его с ложечки, делая небольшие паузы – практически так же, как когда-то кормила Мурлыку.

Кишечник Ронни – орган жизненно важный для благополучия и кошек, и людей – начал функционировать более-менее нормально. Мы с Лиззи постоянно спорили о сливовом соке, слабительном и продуктах, способствующих нормализации пищеварения. Лоточные проблемы играют важную роль в жизни любого кошатника. Те же проблемы важны и в человеческой жизни.

Когда кишечник Ронни начал функционировать нормально, мы все вздохнули с чувством глубокого облегчения.

Через несколько дней Ронни сказал:

– Думаю, я вполне могу воспользоваться своим креслом.

Удивительно, но даже язва на ноге стала подживать. Болеутоляющие избавляли Ронни от боли, а Лиззи и врачи тщательно подбирали нужную дозу. Несколько дней муж принимал стероиды, благодаря чему вернулся аппетит. Противорвотные таблетки помогали бороться с тошнотой.

Специальная команда для умирающих на дому отправилась помогать кому-то другому, а мы вернулись к почти нормальной жизни. Мне повезло – Ронни остался со мной.

Как и раньше, сиделки приходили по утрам помыть и одеть мужа. Все остальное я делала сама.

По ночам мне не хотелось подвергать Ронни унижению из-за памперсов, они оставались лишь на экстренный случай. Я спала в соседней комнате на диване вместе с Тилли. Кошка категорически отказывалась спать на постели Ронни – и днем, и ночью. В хорошие ночи мне приходилось просыпаться лишь пару раз – в три часа и в пять часов, – чтобы помочь ему с туалетом. В плохие ночи просыпаться приходилось раз пять за ночь.

Примерно в 6.50 утра я давала ему таблетку морфина, чтобы муж был готов к приходу сиделок, которые приходили в семь часов, мыли и одевали его. Морфин делал эти необходимые процедуры менее болезненными. Когда Ронни мог дойти до кухни, мы завтракали за столом.

Я готовила завтрак для нас обоих и чай для сиделок, а потом начинала медицинские приготовления – специальный напиток для функционирования кишечника, таблетка по поводу грыжи пищеводного отверстия, мочегонное от давления, гормоны для рака простаты, маленькая таблетка аспирина для разжижения крови и другие обезболивающие, которые дополняли пролонгированный морфин. И маленький пластырь, назначения которого я не знала.

Когда все таблетки были приняты, я доставала Ронни два разных ингалятора, которые должны были облегчить дыхание. Все это занимало много времени.

Потом я поднималась наверх, чтобы переодеться. Почистив зубы, я брала электрическую зубную щетку и помогала сделать то же самое Ронни. К этому времени уже срабатывало мочегонное, и все утро каждые полтора часа я помогала мужу с туалетом.

Теперь Ронни сам добирался до туалета, но мне приходилось помогать ему с одеждой и подмыванием. Затем я убирала всю туалетную комнату, если это было необходимо: снимала высокое сиденье и тщательно мыла все вокруг, а в конце уборки протирала плиточный пол.

Ронни не мог подниматься с кресла или садиться без помощи. Обычно я поднимала его за пояс, если на нем были брюки с ремнем. В других случаях я обхватывала его за грудь сзади, стараясь не тянуть слишком сильно, чтобы не повредить кожу. Иногда я пользовалась специальным ремнем, но он был слишком жестким и неудобным. Позже Лиззи привезла нам специальный стул, который можно было наклонять вперед, чтобы Ронни было легче подняться на ноги.

Все тело мужа постепенно отказывало. Сиделки постоянно лечили порезы и ссадины на руках. Внимания требовала и язва на ноге. После инъекций стероидов на руках Ронни оставались большие темные синяки. Кожа у него стала тонкой и часто повреждалась. В перерывах между визитами сиделок я залечивала и новые раны и синяки, и старые, если в этом была необходимость, научилась медленно отмачивать повязки теплой водой, иначе они отрывались вместе с кожей.

Примерно в десять утра я приносила Ронни жидкое питание. Он редко смотрел телевизор, предпочитая третий и четвертый каналы радио. Потом я помогала ему добраться до кухни к обеду. Есть мужу было трудно. У него сильно дрожали руки, поэтому кусочки еды постоянно падали с вилки на рубашку. Мы обзавелись большим передником вроде тех, что носят мясники, и он стал надевать его перед едой, однако из-за дрожащих рук Ронни часто проливал все на пол.

Грязь на полу меня не беспокоила, больше всего расстраивало его смущение и раздражение из-за собственной неуклюжести. Видеть его страдания было невыносимо.

– Руки – самое ужасное, что есть в моей жизни, – однажды сказал он.

В старости Ронни вернулся к пристрастиям своего детства. До войны он жил в Йоркшире в семье методистов. Еда там была простая – колбаски с картофельным пюре, пироги с мясом, жаркое и жареная рыба. Пищеварение у Ронни нарушилось, поэтому я часто делала молочные запеканки из риса и семолины. Такие блюда было легко глотать, как и, например, мороженое, которое я ему часто давала.

После этого Ронни принимал целый набор таблеток, и я помогала ему лечь подремать после обеда.

* * *

Я постоянно испытывала нечеловеческую усталость. Было ли это связано с моим собственным состоянием (за год до этого я перенесла мастэктомию), стрессом (уход за Ронни) или просто недосыпом (мне приходилось постоянно вставать по ночам), я не знала. Иногда я тоже спала на диване в гостиной после обеда. Частенько компанию составляла Тилли.

Мне повезло – я нашла сиделку, которая могла приходить к Ронни днем два-три раза в неделю. Это были мои выходные – целых три часа! Сначала я тратила это время на покупки, но потом поняла, что продукты можно заказывать через Интернет с доставкой на дом, и стала просто гулять.

Год назад Тилли научила меня заботиться о себе в любом состоянии, и прогулки стали для меня способом позаботиться о себе. Каким же удовольствием было просто выйти из дома и прогуляться по Котсволдсу! Это сразу же снимало любой стресс.

Возвращаясь домой, я заставала Ронни с чашкой чая и печеньем. Они весело болтали с сиделкой, ставшей нам настоящим другом. Женщина поддерживала мужа и давала ему то, чего я дать не могла. Я была слишком утомлена, чтобы думать о его эмоциональном состоянии. В этом отношении я могла думать только о себе, да и это мне не слишком хорошо удавалось.

Постоянные поездки в местную больницу становились для Ронни все более затруднительными. Раньше он мог пользоваться ходунками, добираясь до машины и от машины до больницы, но со временем длинные больничные коридоры стали для мужа непреодолимыми. Теперь он доходил только до машины, а в больнице я возила его на кресле. После каждой такой поездки Ронни валился в постель совершенно обессиленный.

А ведь мне приходилось ездить в больницу и по поводу собственного заболевания! Мне повезло с формой рака. После мастэктомии облучения и химиотерапии не потребовалось, но каждые полгода мне нужно было делать контрольную маммограмму.

Однажды наши с Ронни визиты в больницу совпали. Сначала по длинным коридорам я отвезла мужа в нужный кабинет в его больнице, потом помогла вернуться назад в машину, поехала в другую больницу и по новым длинным коридорам вместе с ним добралась уже до своего врача. Когда мы вернулись домой, Ронни был так измучен, что не смог пообедать. Я устала не меньше, чем он. Каждый день мы оба изматывались до предела. Дом престарелых, каким бы хорошим он ни был, нам не подошел бы. Мне нужно было придумать что-то другое.

Решением стала сиделка с проживанием на неделю в месяц. Так в нашем доме стали появляться замечательные женщины, которые давали мне возможность бывать у друзей или хотя бы лучше высыпаться. Я по-прежнему спала внизу и присматривала за Ронни по ночам, потому что ночные смены у сиделки не были предусмотрены, но зато на целую неделю я не была больше привязана к дому.

К счастью, все сиделки были настоящими кошатницами! Тилли вполне привыкла к сменяющимся сиделкам и появлению в доме медсестер и врачей. Но вот сиделка с проживанием ее нервировала: посещение посторонних она еще могла вытерпеть, но когда чужие оставались на ночь – это было уже слишком!

Теперь у меня была сиделка с проживанием на неделю каждый месяц. В течение трех остальных недель сиделки приходили по утрам, медсестры посещали Ронни днем, как и еще одна сиделка. Ну, и еще к нам приезжала тренер Гейнор.

И, конечно же, мне постоянно помогала Тилли.

Ее присутствие в гостиной всегда меня успокаивало. Сначала ей не нравилось спать на диване – она хотела спать наверху в моей постели, где сама я больше спать не могла. Тут мне на помощь пришла еда. Тилли была и остается одной из самых прожорливых кошек, какие только у меня были, поэтому мне достаточно было всего лишь положить немного сухого корма в кошачью лежанку на диване, прежде чем лечь самой.

Съев корм, Тилли засыпала на моем одеяле. В отличие от меня она преспокойно спала всю ночь, не обращая внимания на мои отлучки к Ронни. Возвращаясь, я слышала ее тихое сопение, и это меня успокаивало. Под такую колыбельную я сразу же засыпала.

Тилли была самой большой радостью моей жизни. Лучше всего я чувствовала себя, когда поглаживала ее серо-бурый животик или когда ее жесткие, короткие черные усы щекотали мне щеку в тот момент, когда Тилли терлась о мое лицо.

Ронни тоже нужен был кот, который доставлял бы ему такую же радость. Я надеялась, что этим котом станет Тоби, но пока мы решали его проблемы с пищеварением, кот оставался у Джулии.

Глава 8. Борьба Тоби за здоровье и счастье

С самого начала было ясно, что, несмотря на косоглазие, Тоби будет красивым котом с пушистым рыжим хвостом и белыми усами. У него не было великолепных золотых глаз Уильяма, окаймленных черным, но зато имелись весьма впечатляющие бакенбарды. Кот напоминал рыжего Брэдли Уиггинса – разве что у него не было грязных ушей и подростковых прыщей на подбородке. Можно сказать, что Тоби был похож на обычного подростка, подражающего Брэдли Уиггинсу!

Я надеялась, что появление обаятельного Тоби, даже если он не сможет соперничать с Уильямом в красоте, сделает жизнь Ронни более интересной. Ронни был абсолютно измучен тремя раками, поселившимися в его теле. Теперь он больше не мог выходить из дома – только в инвалидном кресле. Ему с большим трудом удавалось дойти от постели до кресла в гостиной. С каждым днем он слабел все больше.

А за новым котом он мог бы наблюдать со стороны. Тоби отлично подходил для этой цели, потому что, когда я брала его на руки, никогда не кусался и не царапался. Даже в состоянии смертельного ужаса Тоби просто замирал, а не начинал отчаянно отбиваться. В отличие от Тилли, он сдал экзамен на безопасность на «отлично» – Тилли всегда начинала кусаться, причем весьма ощутимо.

Этот аспект был важен, потому что Ронни стал очень чувствителен к боли. Если я, проходя мимо, случайно его задевала, муж морщился от моего прикосновения. Если я случайно толкала его или наступала на ногу, он буквально кричал от боли. Легчайшее прикосновение причиняло Ронни страдания. От стероидов (он принимал их из-за рака простаты) его кожа стала очень тонкой, если кто-то пожимал ему руку, то кожа могла сойти с кисти, как перчатка.

Ронни сам выбрал имя для Тоби, как когда-то для Уильяма. И это было очень хорошо. Дав животному имя, вы утверждаете свое право на него. Я так считаю. Почему люди дают новые имена подобранным кошкам? Новое имя – символ новых отношений. Кроме того, Ронни даже настаивал на выбранном имени, хотя я предлагала другие. Если нам удастся приучить Тоби к гигиене и укрепить его здоровье, все будет хорошо.

Благодаря опыту Джулии, Тоби постепенно стал поправляться и эмоционально, и физически. Примерно через неделю он научился правильно пользоваться лотком – это было очень важно для дома, где живет человек с ослабленной иммунной системой.

– Как ты этого добилась? – спросила я у Джулии.

– Я поставила в клетку три лотка, поэтому промахнуться ему вряд ли удалось бы, – объяснила она. – А еще я экспериментировала с разными наполнителями. Я попробовала даже газеты вместо наполнителя, но главное было вовсе не в наполнителе. Все три лотка были чистыми, очень чистыми. Как только он ими пользовался, я сразу мыла их, оставляя чуть-чуть использованного наполнителя для запаха. Я была очень настойчивой. Если я видела, как он пользуется лотком, то сразу же вознаграждала лакомством. Сначала он пользовался двумя лотками, а потом научился делать все свои дела в одном.

Кроме того, Тоби начал привязываться к Джулии. В электронном письме она писала мне: «На кухне нашей кошачьей гостиницы я мыла миски в раковине. Тоби вылез из своего домика и залез в лоток, чтобы сделать свои дела. Я медленно подошла к его клетке и, когда он закончил, позвала его по имени. Он подошел к дверце, посмотрел на меня, потом направился к домику и по пути оглянулся. Он не испугался, не скрылся, а спокойно и позитивно пообщался со мной. Здорово, правда?»

В тот же день я получила другое письмо: «Я только что обошла свою гостиницу и сменила пару кошачьих лотков. Как ты думаешь, кто сидел на лежанке и ждал меня (не в домике)? Я подошла к дверце и минут пять разговаривала с ним, а он просто смотрел на меня».

Тоби стал с симпатией относиться и к брату Джулии. Кошки иногда боятся мужчин больше, чем женщин. Я боялась, что и Тоби окажется таким же, но ошиблась. Он просто боялся всех людей, как и многие бродячие кошки. Когда-то кот жил в доме и был дружелюбным котенком, поэтому не был по-настоящему диким котом, который никогда не имел дела с людьми. Мы с Гейнор никогда не смогли бы его поймать, будь он действительно диким.

Страх перед людьми был у Тоби не врожденным, а приобретенным. Его выкинули из дома, люди кричали и гнали его из своих садов. Именно поэтому он разуверился в них: печальный опыт жизни на улице разрушил доверие.

Я еще раз отвезла Тоби к ветеринару для нового осмотра и последней прививки, пока он находился у Джулии. Джулия вытащила его из домика и посадила в переноску. Вытаскивать кота из домика было нелегко, хотя он уже привык к Джулии. У женщины был опыт общения с самыми разными котами, поэтому обошлось без укусов и царапин. Вторую прививку сделали благополучно.

Анализ кала показал, что у Тоби лямблии – мелкие кишечные паразиты. Ветеринар прописал ему пасту, которую нужно было использовать три раза в день. Кроме того, коту понадобился особый дорогой корм. Объедки из мусорных баков испортили его пищеварение, и теперь ему до конца жизни следовало питаться особым образом – по стоимости это равнялось питанию в пятизвездочном отеле.

На столе у ветеринара Тоби замирал от ужаса. Он не кусался, не царапался, не пытался сбежать. Кот немного набрал вес, но когда ветеринар раздвинул ему шерсть, чтобы посмотреть, нет ли там блох, клочья шерсти упали на пол. Тоби явно не ухаживал за собой как следует. Прыщи на мордочке, по-видимому, были связаны с тем, что мы его еще не кастрировали. Настоящие угри! Уши тоже были очень грязными. Мы записались на кастрацию на понедельник, после чего я собиралась забрать его домой.

Всю тяжелую работу за меня проделала Джулия. Благодаря ей я смогла забрать кота домой, не беспокоясь о его гигиенических привычках. Кот более не представлял инфекционной опасности для Ронни. У Джулии я оставила собственный лоток, чтобы подготовить кота к переезду. Этот лоток помог бы ему вспомнить о том, где нужно делать свои дела на новом месте.

Свободная ванная в Рождество оставалась пустой, поэтому я могла держать его там, если у него все же возникнут туалетные проблемы. А вот кошачья гостиница Джулии на рождественские праздники заполнялась, поэтому она больше не могла держать Тоби у себя. Время для переезда на новое и, как я надеялась, постоянное место жительства было выбрано идеально. Я надеялась, что тихая ванная комната понравится коту больше, чем шумная кошачья гостиница.

Последним этапом реабилитации Тоби была кастрация. Ронни всегда двойственно относился к этой процедуре, поэтому я не стала ему даже говорить об этом. Как многим мужчинам, ему не нравилась идея лишения сексуальности – пусть даже и кота. Я решила, что он может узнать об этом, когда все будет сделано, и отвезла Тоби к ветеринару прямо от Джулии, не сообщая Ронни об операции, а домой привезла его вечером и уже без мужского достоинства.

Когда я принесла Тоби в дом, то остановилась в гостиной, чтобы Ронни увидел кота в переноске. До этого он видел Тоби всего лишь раз и то мельком (фотография в мобильнике Гейнор не считается).

– Да, он симпатяга, – одобрительно сказал Ронни. – Настоящий симпатяга.

Я отнесла Тоби в ванную для гостей и поставила там на небольшое кресло с подушками, которыми иногда пользовался Ронни. Защитить кресло было необходимо на тот случай, если Тоби все же решит, что это туалет, а не место отдыха. По тому, что мне было известно, кот мог никогда прежде не видеть кресла. Я поместила кота в ванную, чтобы мне было легче убрать следы его пребывания, если он не воспользуется лотком. Для этого я заготовила в ванной пару резиновых перчаток.

В ванной находился и кошачий домик, в котором Тоби жил в гостинице – здесь он мог спрятаться и почувствовать себя дома в окружении знакомого запаха. Стоило мне открыть переноску, как кот выскочил и тут же залез в домик. Я поставила перед ним миску с дорогим кормом и закрыла дверь, оставив кота в одиночестве приходить в себя после перенесенного стресса. Как и всем новым котам, ему нужно было время, чтобы успокоиться.

Вечером Тоби вылез из домика и поел, и к моему приходу миска была вылизана дочиста. Я поставила ему новую миску с едой. И с ней он тоже справился. Перед сном я насыпала ему сухого корма для ночного перекуса и немного корма насыпала в переноску, чтобы кот привыкал к ней и не пугался. За ночь Тоби съел все – и в миске, и в переноске. Судя по всему, операция на аппетит не повлияла. А потом – о счастье! – кот воспользовался лотком!

Через день он воспользовался тем же лотком по другой нужде. И я вздохнула с облегчением. Значит, ему не понадобятся два лотка, но все же решила оставить на всякий случай и второй. Через сутки, убедившись, что кот научился пользоваться лотками, я перевела его в свободную спальню. Был декабрь, ночи стали холодными, и я подумала, что Тоби комфортнее будет на ковре – ведь он перестал видеть в нем удобный наполнитель для туалета.

Пользоваться подушками больше не было нужды – кот точно знал, где нужно делать свои дела. В свободной спальне он мог устроиться на любой кровати или в своем домике. Я пока не хотела знакомить его с Тилли, дав ему возможность окончательно оправиться от последствий операции. Ему нужно было хорошо себя чувствовать и избавиться от запаха ветеринарного кабинета. Если Тилли почувствует запах ветеринара, она может с самого начала настроиться против него, так как большинство кошек терпеть не может ветеринарного запаха.

* * *

Когда Тоби жил у Джулии, Тилли прекрасно проводила время дома. Я не сразу поняла, что происходит. Все началось с того, что кошка начала целыми ночами бродить по дому, вместо того чтобы спокойно спать рядом со мной. Меня ее измена даже обидела. Чтобы разбудить меня утром, Тилли с разбегу прыгала мне на грудь и начинала скакать в полном восторге.

А потом я поняла, что она обнаружила в доме мышей. Первая пойманная ею мышь жила под уэльским комодом в гостиной, рядом с диваном, на котором я теперь спала, чтобы удобнее было подниматься к Ронни. Как только наступала ночь, Тилли усаживалась возле комода и караулила мышку. В 6.10 утра я услышала звук кошачьего прыжка. Окончательно проснувшись, я увидела счастливую морду прямо возле моего лица. Изо рта Тилли торчал мышиный хвостик. Боясь, что она положит мышь на меня, я с головой накрылась одеялом. Тилли десять минут гонялась за мышью по всей гостиной. В конце концов, мышь все же сбежала обратно под комод.

Я кошачьего восторга не разделяла. Мне и без того приходилось подниматься среди ночи, чтобы помочь Ронни с туалетом. Теперь же меня будила еще и кошка-мышеловка.

Я почти не могла заснуть, боясь, что Тилли снова запрыгнет на меня, чтобы продемонстрировать пойманную мышь. Днем мы обе были без сил. Кошка целый день спала. В отличие от нее, у меня было предостаточно дел.

Третья ночь прошла еще хуже. Тилли всю ночь сидела в чулане, а не в гостиной. Меня разбудил громкий треск. Тилли вбежала в гостиную и начала носиться по ней взад и вперед. Я осторожно всмотрелась в сумрак и увидела, что из ее рта снова торчит мышиный хвост. Тилли поймала другую мышь – а может быть, мышь из-под комода неосторожно перебралась в чулан, считая, что там безопаснее.

Я прогнала Тилли из гостиной, закрыла все двери и безуспешно попыталась выгнать кошку на улицу. Думаю, что ей не захотелось на холод. Я и сама продрогла, стоя возле открытой двери. Увидев, что я приближаюсь, Тилли мгновенно взлетала вверх по лестнице. Под утро я помогла Ронни, после чего не могла больше уснуть – сверху доносились странные звуки. Я отправилась на кухню, чтобы заварить успокоительный чай, потом вышла в коридор, достала из чулана резиновые сапоги – и обнаружила в одном из них мышь! Пришлось выходить на улицу. В саду я вытряхнула мышь из сапога в живую изгородь. Возможно, домовая мышь выживет в природе, а может, и нет. В такое время суток мне не было до этого никакого дела.

Следующая ночь прошла спокойнее. Тилли сидела в чулане, готовая изловить мышь из засады, но та не появилась. Однако на следующую ночь настойчивость кошки принесла плоды. Примерно в пять утра я проснулась оттого, что кошка носилась по гостиной вокруг дивана, превратившегося в мою постель. Спросонья я не поняла, что происходит, но затем по звукам все стало ясно. Я включила свет и увидела Тилли с очередной мышью – на этот раз это была симпатичная маленькая полевка с большими ушками.

Я включила свет, прежде чем Тилли начала очередные мышиные игрища, и мне удалось выгнать кошку с добычей в сад. Она обежала дом, но в саду ей не понравилось. Тилли вернулась в дом через кошачью дверцу, про которую я совсем забыла. Я попыталась поймать ее сапогом, но безуспешно. В конце концов, я снова выгнала ее с мышью в сад, на этот раз предусмотрительно закрыв кошачью дверцу. При свете уличного фонаря я видела, как она упустила мышь в груде осенних листьев. После этого можно было вздохнуть с облегчением. Я вышла, поймала Тилли и принесла ее домой.

Я страшно замерзла. Кроме того, было четыре утра. Забравшись под одеяло, я никак не могла согреться и уснуть, лежа на диване, проклинала тот день, когда взяла эту кошку в дом. Я подозревала, что Тилли поймала в саду беременную мышь, потом выпустила ее, и та на кухонных кормах размножилась в нашем доме. Дом превратился в кошачий парк развлечений, где можно было поохотиться всласть.

Мышиная эпопея завершилась в полдень. Я заметила, что Тилли не отходит от коврика перед входной дверью, то и дело трогая его лапой. В конце концов, я неохотно подняла коврик. Под ним лежала раздавленная и, к счастью, на этот раз дохлая мышь, та самая, которую Тилли поймала в первый день. Наверное, я наступила на нее, когда утром выходила во двор за газетами. При виде дохлой мыши меня затошнило. Я осторожно подобрала и выбросила ее прочь.

Тилли почувствовала, что исполнила свой долг. Она поднялась наверх и улеглась спать на моем принтере. Я страшно завидовала тому, что у нее есть возможность вздремнуть днем. Поднимаясь по несколько раз за ночь, я никак не могла выспаться и постоянно чувствовала себя усталой. Даже когда после туалета Ронни я сразу же ложилась, заснуть как следует мне не удавалось: через пару часов он мог снова позвать меня. А тут меня будил не только Ронни, но еще и Тилли с ее мышами. Несколько ночей у меня не было ни минуты покоя. И все же в этом была своя прелесть. Думая о Тилли, злясь на нее и беспокоясь о том, сможет ли Тоби аккуратно пользоваться лотком, я отвлекалась от постоянной тревоги о Ронни. Хоть на какое-то время мне удавалось думать о чем-то другом, а не о его болезнях.

Больше всего в тот период меня мучил иррациональный страх. Я не знала, надолго ли меня хватит. Не убьет ли меня уход за Ронни эмоционально и физически? Не возникнет ли у меня самой рецидив?

Ронни терпеть не мог больницы, и мне не хотелось снова отправлять его туда. Я не хотела, чтобы он окончил свои дни в битком забитом гериатрическом отделении. Я хотела, чтобы он умер дома, рядом со мной.

Поэтому я очень осторожно общалась с врачами. Как-то вечером я проверила уровень кислорода. Он оказался ниже нормы, но я ничего не сделала. Было уже довольно поздно, и я знала, что приехать сможет только «Скорая помощь», поэтому не стала им звонить и решила ничего не делать.

От недостатка кислорода Ронни не задохнулся бы. Он просто погрузился бы в более глубокий сон. Я подумала, что это будет лучше. Если он уйдет во сне, то о такой смерти можно только мечтать. Я бы хотела, чтобы он умер именно так – думаю, и муж тоже хотел бы для себя чего-то подобного.

Имела ли я моральное право решать вопросы его жизни и смерти, не передав его в руки профессионалов? Я любила Ронни всем сердцем. Врачи – нет. Этот вопрос мучил меня всю ночь, но так и остался без ответа. К счастью (или это было к несчастью?), уровень кислорода поднялся, и утром Ронни проснулся.

* * *

Все это время, пока Тилли охотилась, а я терзалась из-за уровня кислорода, Тоби жил в свободной спальне. Кот много спал. Сон и отдых помогли ему восстановить силы, как физические, так и эмоциональные. Он столько перенес – голод, два новых дома (дом Гейнор и мой), кошачья гостиница, несколько визитов к ветеринару. Тоби нужно было прийти в себя. От операции он уже оправился, лотком пользовался вполне надежно, стресс почти прошел – теперь кот предпочитал спать на кровати, а не в домике. У него не обнаружили никаких инфекций и сделали все прививки. Пока что все шло хорошо.

Настало время познакомить Тоби с Тилли. Тоби был таким маленьким и хрупким, что вряд ли напугал бы ее. Я надеялась, что Тилли с ним подружится. Если же нет, то кот без труда найдет другой дом, где его полюбят – ведь он был таким красивым и ласковым. Он гораздо спокойнее относился к людям, чем в свое время Тилли.

Первая их официальная встреча прошла наверху. Я поднялась к Тоби и позволила Тилли пойти со мной. Кошка вела себя очень осторожно – обошла комнату, обнюхала переноску, заглянула внутрь и съела кошачий корм, который там остался. Потом Тилли уселась на переноску сверху, обследовала лоток, подойдя поближе к Тоби. Тот осторожно развернулся к ней. Никто из кошек не шипел. Оба вели себя очень осторожно – не враждебно, но и не дружелюбно.

Я придержала Тоби, чтобы он не подходил к Тилли, и он послушался меня. Кошка ушла из комнаты, а Тоби позволил мне приласкать его и явно получил от этого удовольствие. Кот повалился на спинку, а я щекотала его животик. Многие кошки не любят, когда им щекочут живот, поэтому такое поведение Тоби показало, что он быстро учится доверять людям.

Поразительно, насколько свободнее кот стал чувствовать себя дома, чем в гостинице. Несколько дней, проведенных в одиночестве (я появлялась только для того, чтобы положить корм и сменить наполнитель в лотке), дали ему возможность окончательно прийти в себя. В гостинице кот чувствовал себя неуютно – там было шумно, пахло другими кошками. Теперь же он признал меня. Первое близкое общение позволило мне как следует осмотреть кота. Шерсть на животе была редкой, сквозь нее просвечивала розовая кожа. Возле ушей и на спине шерсть свалялась в колтуны. Тоби явно плохо ухаживал за собой. Кроме того, месяцы голодания и наличие глистов плохо сказались на состоянии его шубки. Бедный Тоби. Ему явно пришлось нелегко.

Кот начал играть с мышью, набитой кошачьей мятой, которую я оставила в его комнате. Аппетит у него по-прежнему оставался хорошим – он съедал все, что я ему давала, вылизывал миску и ждал еще. Было очевидно, что он не забыл голодные времена, когда радовался даже тем объедкам, которые Гейнор выносила ежикам.

Тоби показал мне, что его уже можно выпускать в большой дом. Кот начал крутиться возле двери спальни и все время норовил выглянуть в коридор. Я решила, что его можно выпустить, но Тилли возражала. Она осторожно поглядывала на Тоби. Его присутствие ее явно беспокоило. Когда кот вышел и направился в мою спальню, кошка наблюдала за ним из-за кровати и при первой же возможности сбежала вниз.

Тилли вернулась позже, когда я загремела мисками. За еду она была готова сделать все и отправиться куда угодно. Погремев миской, я смогла понять, хватит ли ей смелости находиться в обществе нового кота. Смелости хватило – Тилли вела себя осторожно, чуть-чуть побаивалась, но ужаса новый обитатель дома ей не внушал.

Тоби всегда был готов к ласкам. Он падал на спину, задирал лапы и подставлял мне животик, как только я оказывалась поблизости. Живот у него был бледнее ярко-рыжей спинки. Я стала его аккуратно вычесывать, каждый раз собирая целые пригоршни мертвой шерсти, однако кот все еще выглядел весьма непрезентабельно. С колтунами я разобраться еще не успела.

Шерсть Тоби на ощупь была какой-то мыльной. Если бы он был собакой, я бы его вымыла. Кот чувствовал себя гораздо лучше, но до конца еще не освоился. То, что он плохо ухаживал за собой, говорило о сохранившемся стрессе. Помню, когда я только взяла Тилли в дом, она несколько месяцев пряталась под кроватью и ухаживать за собой начала лишь тогда, когда почувствовала себя абсолютно уверенно. Повышенная жирность шерсти Тоби могла быть связана и с тем, что он жил под машиной, где на него могло попадать машинное масло. Может быть, его шерсть имеет такой противный вкус, что ему просто не хочется вылизывать себя?

Даже чистый и пушистый хвост не был в идеальном состоянии. Сначала я его не расчесывала, потому что он показался мне вполне чистым, но когда я все же взялась за щетку, вместе с отмершей шерстью на пол посыпались черные крошки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что под пушистым мехом скрывается слой обычной грязи. Тоби был страшно грязным.

Когда я открыла дверь спальни, чтобы выпустить кота на экскурсию, он осторожно вышел, вытягивая задние лапы, и медленно затрусил по коридору. Походка Тоби была какой-то странной. Ему было интересно, но в то же время он оставлял себе возможность для отступления. Я могла бы легко его поймать.

Тоби никогда не сопротивлялся, не кусался и не царапался. Стоило мне протянуть руку, и он тут же начинал кататься, всячески демонстрируя свою готовность к общению.

Когда-то, видимо, он был милым котенком, которого любили и с которым играли.

Ветеринар сказал мне, что Тоби, скорее всего, года два. Что же могло случиться, чтобы счастливый, маленький котенок превратился в несчастного, голодного кота? Бедный Тоби чуть не умер с голода, его желудок не справлялся с нормальной пищей, а шерсть свалялась в жирные комки. Если бы Гейнор не заметила, как он поедает пищу для ежиков, Тоби так и умер бы.

– Я всегда думал, что умру молодым, – заметил Ронни, когда мы обсуждали короткую и до сегодняшнего дня абсолютно несчастную жизнь Тоби. – Война… Да, и мама моя умерла, когда мне было всего четырнадцать… Удивительно, что я до сих пор жив. Не могу поверить, что дожил до таких лет.

Когда я спросила мужа, как он справляется со своими болезнями, болями (несмотря на морфин) и слабостью, то была уверена, что он станет рассказывать мне о своих страданиях. Но ответ меня удивил.

– Боль – это естественный атрибут жизни, и с этим нужно мириться. Начинаешь много спать, потому что сон приносит облегчение, да и вообще это приятно. Начинаешь испытывать благодарность за простые радости – теплоту и терпение со стороны других людей. Начинаешь ценить человеческую доброту и готовность помочь.

Когда рак стал брать свое, Ронни изменился. Раньше муж порой нетерпимо относился к некоторым людям – ему быстро наскучивали. С теми, кто ему не нравился, он старался не общаться, хотя и был всегда вежлив и добр с ними.

– Я стал ценить мелочи – улыбки в больницах и супермаркетах. Посторонние люди видят, что я страдаю, и стараются мне чем-то помочь.

О некоторых мелочах Ронни помнил очень долго. Один такой случай произошел, когда я привезла мужа в больницу для осмотра. Тогда он еще мог выйти из машины и на ходунках дойти до больницы. На это уходило много времени, но Ронни предпочитал ходить, а не пользоваться больничными инвалидными креслами.

Представляете, насколько он был слаб, если гордился тем, что способен дойти до кабинета врача?! Военный репортер, который всегда стремился в самые горячие точки и никогда не прятался за спины других, превратился в больного человека, с трудом преодолевающего больничный коридор. Во время одного такого похода перед ним шла грязная, беззубая женщина лет сорока. Заметив, что он идет за ней, она задержалась в дверях, чтобы они не захлопнулись перед ним.

– Выглядела она неважно, – вспоминал Ронни. – Думаю, она даже была пьяна. Но, придержав двери, она назвала меня «дорогушей». Это очень много для меня значило. А еще доктор в плевральной клинике, который забрал у тебя кресло и покатил меня сам. Теперь я всегда обращаю внимание на такие мелочи.

Ронни не жаловался на свою судьбу и не зацикливался на страданиях, а постоянно искал хотя бы небольшие радости.

Я думала, испытывает ли Тоби такую же благодарность. Он дошел до крайности – стал есть объедки, на которые нормальная домашняя кошка даже не посмотрела бы, не сопротивлялся и не выпускал когти даже на столе ветеринара, когда умирал от ужаса. Кот ни разу не укусил меня, хотя, расчесывая его свалявшуюся шерсть, я наверняка причиняла ему боль. Он ни разу не оцарапал – даже когда я вытаскивала его из домика в кошачьей гостинице. А ведь Тоби был страшно напуган! Наверное, как и Ронни, он научился терпеть боль и голод и ценить доброту чужих людей.

Со временем я стала чаще выпускать Тоби из его комнаты. Он гулял по второму этажу, но при этом всегда старался находиться в пределах видимости. Кошкам не свойственна благодарность, но этот кот явно был исключением. Куда бы я ни пошла, он повсюду следовал за мной.

Мы с Тилли спали вдвоем. В десять вечера я кормила Тоби в его спальне и закрывала там на всю ночь. Соответственно, у Тилли были восемь часов моего безраздельного внимания. Она могла спать на моей постели, не думая о недавно появившемся новом коте. Думаю, это помогло кошке свыкнуться с ситуацией. А мне пришлось научиться делить свое время между всеми обитателями нашего дома.

Тоби долго жил вне человеческого жилища – год, а может, и больше. Поэтому подобная организация жизни не казалась ему странной: он с удовольствием бежал в свою спальню, где его ждала вечерняя трапеза. Да, его запирали на ночь, но он оставался в теплой комнате с огромной кроватью – никакого сравнения с холодными ночами, проведенными на бетонной площадке под машиной Гейнор.

Но сможет ли он нормально поладить с Тилли? Я не была в этом уверена. В первые несколько недель я твердила себе, что, когда он полностью поправится, я смогу найти для него новый дом. Это мой долг перед Тилли – мы должны сохранить нашу близость, и нам не нужен второй кот. Тилли спасла меня, когда у меня обнаружили рак. Она показала, что если я хочу заботиться о Ронни, то должна научиться заботиться о себе.

В нашем доме или в другом Тоби ждало блестящее будущее. А вот у Ронни такого будущего не было.

Глава 9. Кот наверху и внизу

Наступило Рождество. Тоби, живший теперь в тепле и хорошо питающийся, стал выглядеть здоровее. Ронни слабел с каждым днем, однако его положение почти стабилизировалось. Раньше я на Рождество брала домой кошек, но к счастью, в этом году делать этого не пришлось.

Праздники 2011 года стали для меня очень неудачными из-за физического, а не эмоционального состояния. Я заболела: сначала меня тошнило, потом началась ужасная головная боль, потом появился кашель. В сочельник я чувствовала себя абсолютно разбитой и смогла съесть лишь немного овсянки. Я сильно похудела, а поскольку пятнадцать месяцев назад у меня обнаружили рак груди, это меня страшно напугало. Потеря веса часто становится симптомом недиагностированного рака. Раковые больные, сильно теряя в весе, не радуются, а впадают в панику!

А хуже всего было то, что я не договорилась с дневными сиделками, приходившими по утрам умывать и одевать Ронни. О дежурствах в Рождество нужно было договариваться заранее. Решение я приняла полтора месяца назад, когда чувствовала себя еще вполне прилично. Я думала, что будет славно провести праздники вдвоем – только Ронни и я, никаких чужих людей, поэтому решила, что сиделки могут не приходить в сочельник, на Рождество и на Новый год. Это была моя ошибка.

Для Ронни Рождество тоже стало нелегким, хотя он не поддался вирусу, одолевшему меня. Я так плохо себя чувствовала, что утром в Рождество мыла его в несколько приемов. Сначала я занялась верхней частью тела – помогла ему сесть в постели с полотенцем. Потом я почувствовала себя так плохо, что чуть не потеряла сознание. Поэтому я помогла ему улечься обратно, а сама прилегла на диван, чтобы прийти в себя. Затем я вымыла ему ноги, а через двадцать минут помогла ему добраться до кухни, где мы поели овсянки. Эти мелкие заботы полностью лишили меня сил.

После каждой процедуры, необходимой Ронни, мне приходилось отлеживаться на диване. К счастью, Рождество никогда не было большим праздником в нашем доме. Ронни не любил ежегодные праздники, такие как Рождество, дни рождения, годовщины свадьбы. Поэтому на Рождество мы особо не заморачивались – разве что готовили праздничный ужин.

Набравшись сил, я принялась готовить рождественского гуся. Меня почти не тошнило, и я смогла приготовить настоящий праздничный ужин – жареный гусь, запеченная картошка и красная капуста.

Я старалась изо всех сил – ведь это Рождество могло стать для Ронни последним.

Сама я не смогла ничего съесть, зато Тоби и Тилли полакомились вдоволь. К этому времени Ронни ел очень мало, что бы я ему ни предлагала.

День не задался и дальше. Под пылесосом я нашла полудохлую мышь. Хвост у нее был наполовину откушен, задние лапы парализованы, но бедолага была еще жива. Наверное, Тилли поймала ее и решила, что мышь – лучший рождественский подарок для любимой хозяйки. Я этот жест не оценила. Веником я смела мышь в резиновый сапог и отнесла к живой изгороди, чтобы бедный зверек умер с миром. Милосерднее было бы убить ее кирпичом, но с моей тошнотой я и подумать о чем-то подобном не могла.

Тоби не имел к мыши никакого отношения, но его уверенность росла с каждым днем. Он больше не прятался в своем домике, когда я входила в спальню. По утрам кот с энтузиазмом встречал меня у дверей, тоненько мяукая, как котенок – ждал меня, мечтая вырваться из комнаты и отправиться навстречу приключениям. Он явно слышал мои шаги на лестнице. Теперь Тоби гулял по дому гораздо дольше.

Я уже начала смешивать его запах с запахом Тилли. Сначала взяла два дешевых маленьких одеяльца и положила одно в его домик, а другое на свой диван, где спала Тилли. Каждый день я меняла их местами. Оба одеяльца должны были пахнуть обеими кошками, чтобы и Тилли, и Тоби привыкли к запаху друг друга.

Затем я стала распространять этот общий запах по всему дому: взяла чистый носовой платок, потерла мордочку Тилли, потом мордочку Тоби, чтобы их запахи смешались, затем этим платком потерла мебель и стены на уровне кошачьей головы. Я надеялась, что мне удастся создать гармоничный семейный запах обеих кошек. Так я поступила и наверху, и внизу.

Несмотря на все мои усилия, после Рождества Тоби не захотел спускаться, а я слишком плохо себя чувствовала, чтобы разбираться с этой проблемой. Кроме всего прочего, я потеряла голос и могла лишь шептать, когда люди звонили мне, чтобы поинтересоваться самочувствием. В тот день Тилли устроила мне настоящее испытание. Сначала я услышала крик Ронни из туалета:

– Помоги, Селия! Помоги!

Я подумала, что муж упал или у него проблемы с кишечником. Но когда я вбежала, то с Ронни все было в порядке, а вот Тилли носилась между его ногами, ловя очередную мышь. К счастью, мышь не догадалась забраться по ноге мужа, чтобы скрыться от кошки. Я снова загнала ее все в тот же резиновый сапог и выпустила в сад.

Тилли это не понравилось. Судя по всему, кошка не собиралась бросать охоту. Ей нравилось приносить в дом живых мышей, а потом гоняться за ними, но тем самым она лишь увеличивала их количество в доме. Так что не думайте, что кошки избавляют дом от мышей.

– Пока мы не завели кошек, в нашем доме грызунов не было, – напомнил мне Ронни из туалета.

В Рождество Тоби гулял по второму этажу и дважды натыкался на Тилли, которая от него не убегала. Однако позже кот снова наткнулся и подошел так близко, что кошка зашипела, чтобы напомнить новичку, что тот должен держаться на приличном расстоянии. Мне показалось, что я вижу невоспитанного подростка и разумную зрелую женщину.

В субботу после Рождества Тоби наконец-то спустился вниз для обследования дома. Он быстро обежал гостиную, а потом снова вернулся наверх. Наконец-то Ронни смог увидеть кота. Не могу сказать, что Тоби выглядел наилучшим образом: шерсть его все еще была очень жирной, но пушистый хвост, хоть и грязный, был хорош – равно как и бакенбарды.

– Он с характером, – с удивлением заметил Ронни. Ему явно нравился этот худой бедолага.

Когда Тоби снова спустился в гостиную, я подняла его, чтобы осмотреть повнимательнее. Колтуны на животе и задних лапах никуда не делись: он так и не начал ухаживать за собой. У кота неприятно пахло изо рта. Бедный, маленький котик… Тоби терпеливо выдержал мой осмотр и даже повалился на спину, чтобы я могла пощекотать ему живот, и мне удалось отстричь несколько колтунов, до которых было легко добраться.

Ножницы кота напугали. Если бы он начал сопротивляться, я могла его и порезать. Поэтому я решила отвезти Тоби к ветеринару и побрить проблемные участки под легкой анестезией. Несмотря на мои просьбы, медсестра ветеринара просто вычесала колтуны, но через десять дней они появились снова.

Эта процедура была пустой тратой времени и денег. Обычно, когда колтуны вычесывают, они не появляются так быстро, иногда исчезают и насовсем. Я могла лишь предположить, что на шерсть Тоби попало что-то невкусное и липкое. Если бы он ухаживал за расчесанной шерстью, колтуны не образовались бы, к сожалению, кот так и не начал вылизывать себя.

Может быть, на его шерсть попала моча, как это бывает. На кошек этот запах действует завораживающе, но коты его терпеть не могут. Может быть, он попал в какое-то неприятное вещество, и оно осталось на шерсти, потому что Тоби не вылизывал себя. Я беспокоилась, что отказ от вылизывания может быть связан с заболеванием полости рта – например, с болезнью десен.

Через несколько дней к нам приехал мой племянник Джесс, большой кошатник. Он держал Тоби, а я осторожно состригала колтуны ножницами. Кот нервничал, но кому до этого было дело? В крепких руках Джесса пациент не дергался, хотя и не выглядел счастливым.

– Может быть, его нужно вымыть? – спросила я.

Я купила необычный и дорогой шампунь специально для этой цели.

– Не стоит, – ответил Джесс. – Слишком жестоко подвергать его еще и этой травме.

И мы решили дождаться, когда Тоби начнет мыться сам.

Теперь кот пользовался лотком два раза за ночь и три раза в день – понемногу, но вполне прилично. Может быть, у него цистит? Я пыталась заметить следы крови в моче, но их не было. Такое поведение было просто личной его особенностью.

Тоби превратился в кота с весьма странными привычками. Он никогда не рылся в наполнителе и не закапывал следы своей жизнедеятельности. Может быть, отвык от этого, потому что жил на бетонных и асфальтированных автомобильных стоянках? Лично я считала, что это хорошо – меньше наполнителя попадало на ковер.

Тоби стал регулярно спускаться вниз. Испугавшись, он мчался наверх и укрывался в своей спальне. Внизу же постоянно крался, буквально стелясь по полу. Кухня с ее аппетитными запахами еды была излюбленным местом кота, но он заходил и в гостиную, где сидел вместе с нами.

– Не думаю, что он привык к телевизору, – однажды заметил Ронни.

Тоби очень нервно относился к телевизору. Сначала он просто держался от него подальше. Но однажды кот подошел к экрану, на котором велась какая-то дискуссия, а потом спрятался за кресло Ронни с весьма испуганным видом. Если бы это была программа о природе, то он, наверное, мог бы ею увлечься. Позже Тоби по-настоящему полюбил программы Криса Пакхэма!

Муж протянул руку, чтобы погладить напуганного кота, и воскликнул:

– Тоби укусил меня, совсем чуть-чуть!

Я не могла в это поверить, потому что кот ни разу меня даже не оцарапал, хотя я расчесывала его спутанную шерсть, возила к ветеринару и заставляла нервничать. Впрочем, на руке Ронни я не заметила ни следов зубов, ни синяков – он страдал от боли, даже когда я просто к нему прикасалась. Так и сейчас муж отреагировал на легкое касание кота. Может быть, они так и не смогут подружиться, раз Ронни не может даже погладить Тоби?

Реабилитация новичка оказалась сложнее, чем я думала. Характер у кота оказался чудесный, но физическое состояние было очень плохим.

Меня беспокоило абсолютно все: сможет ли Тилли поладить с Тоби, не предаю ли я ее доверие, заводя нового кота, не расстроится ли Ронни, если придется отправить приемыша в другой дом.

Все это не давало мне спать по ночам. Я сама лишала себя столь необходимого мне сна. Но беспокойство о кошках отвлекало меня от главной проблемы – мыслей о том, смогу ли я поддержать Ронни в самый тяжелый его час. Я хотела заботиться о муже до самого конца жизни и избавить его от участи моей матери. Кошки отвлекали меня от этих тяжелых мыслей.

К счастью, через несколько дней Тоби наконец-то почувствовал себя лучше и начал ухаживать за собой. Большинство кошек оставляет хвост напоследок, начиная с мордочки и продвигаясь вниз. Тоби начал свой туалет с него – наверное, потому что шерсть там была самой чистой: там колтунов не было. А может быть, потому что хвост и бакенбарды были самыми красивыми участками кошачьей шкурки.

Я уже тщательно вычесала эти места щеткой, и комочков грязи там почти не осталось. Тоби начал вылизываться с достойным уважения упорством. Он сидел на диване, свесив хвост с белым пятнышком на кончике, который становился все чище и пушистее. Предмет гордости стал просто потрясающим!

Через день-два Тоби переключился на мордочку. Я заметила, что кот лижет передние лапы и аккуратно умывается ими. Затем настала очередь живота, который был цвета кожи рыжеволосых людей – розовым. Если бы кот был человеком, то на нем обязательно появились бы веснушки! Шерсть на животе была мягкой, гораздо мягче, чем у обычных короткошерстных кошек, но более редкой, чем на других участках тела. На животике Тоби не было длинных волосков, и он с радостью демонстрировал это при первой же возможности. Стоило ему проштрафиться, как кот тут же валился на спину, подставляя мягкий розовый живот.

Самые большие и плотные колтуны, которые я срезала ножницами, находились на внутренней стороне бедер, где мех был самым мягким. Тоби уже начал ухаживать за собой – иногда он лежал на спине и хитроумным способом изворачивался, чтобы вылизать свою грудку. В другие моменты кот принимал еще более удивительные позы – закидывал лапку на плечо и вылизывал ее снизу. Постепенно Тоби овладел полной процедурой ухода за собой, уделяя внимание всем участкам тела. Грязными остались только подбородок с прыщами и уши.

Когда Тилли полностью освоилась в моем доме, она стала уделять уходу за собой массу времени. И Тоби поступил точно так же. Дорогой шампунь так и не понадобился. Когда кошка начинает ухаживать за собой, значит, с ней все в порядке. Этому научила меня спасенная мной Тилли. Теперь и Тоби постепенно оправлялся от стресса жизни на улице. Он в буквальном смысле слова смывал с себя все следы прошлого.

* * *

Пока Тоби приходил в себя, Ронни становилось все хуже. Его раковые заболевания либо были в ремиссии, либо находились под контролем. Однако мужа преследовали хоть и небольшие, но весьма неприятные расстройства.

Когда Тоби впервые спустился вниз, у Ронни началось кровотечение в туалете. Двое суток у него не было стула, однако муж отказывался принимать обычное слабительное. В конце концов, мне пришлось заставить его выпить двойную дозу.

Затем Ронни подвели глаза – у него появился инфекционный конъюнктивит. При лечении эта болезнь проходила, но через несколько недель возвращалась вновь. У мужа развились грибковые инфекции – на стопе и в паху (очень неприятная зона для любого мужчины). Похоже, что его тело просто не в состоянии было больше справляться и защищать себя от этих мелких болезней. Я стала настоящим специалистом по мазям, присыпкам и прокладкам, с помощью которых удавалось держать паховую область сухой. Реального лечения не существовало, но через пару месяцев нам все же удалось справиться с этой проблемой.

Потом у Ронни образовалась твердая и весьма болезненная опухоль на внутренней стороне бедра. Нам снова пришлось поехать в больницу – я боялась, что это очередной метастаз. В больнице сказали, что это обычный абсцесс, и дренировали его. После этого мне приходилось делать это каждый день. От абсцесса мы избавлялись несколько недель. Ронни никогда не жаловался, но я видела, что это для него очередное унижение. Его любимая женщина превратилась в сиделку, и муж очень страдал от этого и очень переживал из-за того, что я так устаю.

Другу он как-то сказал:

– Жена очень долго восстанавливалась после рака груди, потому что все это время ей приходилось ухаживать за мной.

Ронни не говорил об этом со мной, потому что отлично знал – я терпеть не могу, когда он плачет. Главная эмоциональная помощь заключалась в том, что муж старался не плакать при мне.

Первые две недели Тоби выходил из своей комнаты и возвращался в нее по собственному выбору. У меня был кот наверху и внизу. Тоби большую часть времени проводил наверху и лишь иногда спускался вниз. Тилли жила внизу. Большую часть времени кошка проводила в гостиной и всю ночь спала со мной на диване. Когда Тоби почувствовал себя увереннее, он тоже стал больше времени проводить внизу.

С котом я ничего не пускала на самотек – боялась, что, увидев открытую кошачью дверцу, он сбежит, поэтому стала запирать дверцу, а Тилли выпускала в сад через дверь кухни. Как многие кошки, она всегда предпочитала, чтобы ей открывали дверь, а кошачья дверца ее не устраивала. Тилли была твердо уверена в том, что я должна исполнять для нее роль швейцара и официанта, поэтому совершенно спокойно отнеслась к тому, что кошачья дверца заперта, а двери ей открывают вручную.

Когда я, наконец, решилась открыть дверь для Тоби, стало понятно, что запирать кошачью дверцу не стоило. Кот вовсе не собирался убегать. Он вообще не хотел выходить из дома, научился пользоваться лотком и твердо решил, что лоток с наполнителем куда лучше холодной клумбы. Сад Тоби совершенно не интересовал – он явно предпочитал оставаться в теплом доме.

Свежий воздух кота не привлекал: я ни разу не видела, чтобы он по собственной инициативе выходил из дома. Когда открывалась дверь, кот тревожно бродил возле нее, отказываясь даже ступить на порог, и постоянно оглядывался на меня, чтобы убедиться, что я не собираюсь выгнать его из дома. Если я выходила в сад, Тоби следовал за мной, но очень быстро останавливался, начинал жалобно мяукать и не хотел и шага сделать дальше. Стоило мне повернуть обратно к дому, как он стрелой несся к дверям и встречал меня уже в доме. Кот явно не хотел вести дворовый образ жизни. Жизнь под машиной чуть не убила его – там было холодно, сыро и голодно, а в доме кормили два раза в день, и он был намерен остаться в этом райском уголке любой ценой.

Некоторые бродячие коты чувствуют себя на улице увереннее, чем в доме, по крайней мере поначалу. Такой была моя первая кошка, Толстая Ада. В состоянии стресса она начинала бросаться на дверь. Тоби же вел себя абсолютно противоположным образом. Когда он стоял в открытых дверях, на мордочке буквально было написано: «Я вышел из дома, и мне это не нравится!»

* * *

В январе стало еще холоднее. Я все еще не поправилась: вирус оказался очень стойким и никак не хотел отступать. Пошел снег. Сиделка приехала на день раньше. Сугробы росли, и я уже не могла выезжать из дома на своей машине. Высота сугробов достигла полутора метров. Ветер сдувал снег с полей, и изгородь практически скрылась из виду – нас в буквальном смысле слова замело.

Я начала подкармливать птиц в саду хлебом и птичьим кормом. Мысль о том, что можно получить дополнительное питание, воодушевила Тоби, и он впервые решился выйти из дома без меня. Пытаясь добыть хлеб, кот дошел до птичьей кормушки и слопал наиболее крупные куски.

Для Тоби с проблемами пищеварения, питающегося исключительно специально подобранным дорогим кормом, это должно было стать катастрофой. Но ничего не произошло. Может быть, его желудок и не мог справиться с обычным кошачьим кормом, но сухой хлеб ему прекрасно подошел.

Живя на улице, Тоби привык питаться объедками, и пищеварительная система прекрасно с ними справлялась. А вот с нормальной пищей желудок не справлялся, поэтому-то нам и пришлось перевести кота на специальный корм.

Тилли уже видела снег раньше. Ей страшно нравилось гоняться по саду за листьями, убегать довольно далеко, иногда даже выходить на дорогу и пару часов охотиться в ближайшем амбаре. Кошка обожала сидеть в засаде под навесом и наблюдать за тем, что происходит вокруг. Тилли была полудлинношерстной, поэтому не замерзала на улице, даже когда ее засыпало снегом.

Шерсть Тоби тоже была полудлинной, но более грубой. Он не имел ни малейшего желания играть в снегу, хотя шубка вполне позволяла не мерзнуть даже в мороз. Кот выходил из дома лишь для того, чтобы воровать птичий корм, а потом быстро возвращался в дом, стараясь ставить лапки на клочки травы, не занесенные снегом. Даже лед нравился ему больше мягкого снега.

Гуляя по саду, Тоби то и дело останавливался, чтобы стряхнуть снег с лапок и отряхнуться, внимательно изучал птичьи следы и подъедал все упавшие крошки. Кот никогда не отходил далеко от дома, и вылазки длились всего несколько минут, а потом он стрелой мчался домой и устраивался на уютной, теплой кухне.

Я тоже не уходила слишком далеко. В прошлом году, когда на Рождество нас тоже занесло, я с удовольствием ходила в наш местный магазин – прогулка занимала около полутора часов. Теперь, к сожалению, я слишком плохо себя чувствовала, чтобы позволить такое удовольствие. Днем я спала наверху, Тилли тоже с удовольствием спала рядом со мной, а рядом с Ронни находилась сиделка.

Когда я поняла, что Тоби прекрасно себя чувствует и не собирается убегать из дома, то открыла кошачью дверцу, чтобы кот мог входить и выходить самостоятельно. Но он так и не понял, как работает это хитроумное устройство. Вот почему так страдал, когда жил на улице. Хитрые бездомные коты спокойно проникают в дома через кошачьи дверцы и поедают еду, приготовленную для домашних кошек. Я не понимала, что даже если бы Тоби умел пользоваться кошачьей дверцей, он все равно не покинул бы теплый дом. Впрочем, из-за постоянно открытой кошачьей дверцы на кухне стало довольно холодно.

Ронни, как и большинство людей, плохо разбирался в кошачьем поведении и сказал мне, что видел, как Тоби «играл» с Тилли.

– Он очень игриво охотился на кошку, – сказал муж.

Я в этом сомневалась. Похоже, кот начал преследовать Тилли.

На следующее утро, когда я выпустила Тоби из его спальни и накормила кошек отдельно друг от друга, Тилли поднялась наверх вместе со мной и стала наблюдать, как я чищу зубы, кот тоже последовал за нами. Он выгнул спину, словно собирался наброситься на кошку. Такое поведение хищника меня очень встревожило. Я вмешалась и прогнала Тоби прочь.

– Не знаю, удастся ли нам оставить его себе, если он и дальше будет так себя вести, – сказала я Ронни.

– Ты не можешь его отдать, – возразил муж. – Он член семьи. Когда Тоби будет больше гулять, то найдет выход своей энергии, например, начнет охотиться на мышей или птиц.

К Ронни Тоби относился доброжелательно, но без особого интереса. В конце концов, он же не кормил его. Поскольку источником пищи была я, кот сосредоточил усилия именно на мне. Он падал у моих ног в дверях, и мне приходилось останавливаться, чтобы погладить и пощекотать его, следовал за мной в туалет, а когда я скрывалась из виду, начинал, словно брошенный котенок, жалобно мяукать. По утрам кот спускался вместе со мной в кухню, потом поднимался наверх, где я умывалась, и снова спускался, когда я сидела рядом с мужем.

Тоби явно считал меня своей спасительницей, и его реакция была единственным случаем кошачьей благодарности в моей жизни. Все остальные кошки воспринимали мою любовь как должное. Они считали, что я просто обязана уделять им внимание и заботиться. В их представлении наши отношения были примером поклонения человека кошкам.

Эмоциональная зависимость кошек меня не устраивает, я чувствую, что независимость свойственна им от природы. Поэтому и ждала, что привязанность Тоби ко мне со временем пройдет, и даже надеялась, что это вовсе не благодарность, а стремление быть поближе к источнику пищи. А может быть, кот боялся, что его снова бросят? Наблюдая за мной, не пытался ли он убедиться в том, что я не предам, как прежние хозяева?

За мной постоянно слонялся мяукающий кот. Такое внимание льстило, но хотела-то я совсем другого. Тоби должен был стать котом Ронни.

Главная проблема в их отношениях заключалась в чисто собачьей преданности кота мне. Он ходил за мной следом и буквально отталкивал Тилли в сторону, протискиваясь между ней и мной – оказался настоящим собственником. Я не теряла надежды, что Тоби полюбит Ронни. Если бы мне нужен был настолько привязанный любимец, то я могла бы подобрать бездомную собаку, а не кота.

Когда неделя с сиделкой закончилась, мы с Ронни снова остались вдвоем на три недели. Я начала приучать Тоби днем сидеть на постели мужа. Тилли не испытывала ни малейшего желания так поступать. Если я сажала ее на постель, она тут же спрыгивала на пол. Кроме того, кошка иногда царапалась. Если ее что-то пугало или кто-то случайно причинял боль, Тилли тут же выпускала когти. Ее вряд ли можно было считать надежным компаньоном человеку, кожа которого повреждалась от малейшего прикосновения.

Тоби же не царапался никогда – он не выпускал когти даже в состоянии полнейшего ужаса. Ронни показалось, что кот как-то раз укусил его, но муж ошибся. Тоби вполне мог стать верным и надежным другом. Мы приучили новичка к лотку, избавили его от блох – он стал совершенно здоровым котом без малейших гигиенических проблем. Настало время проверить, сможет ли Тоби подружиться с Ронни.

Сначала я стала сажать кота на колени Ронни, когда тот сидел в кресле. Ничего не вышло: Тоби просто спрыгивал. Как большинство моих кошек, он не любил сидеть на коленях, не хотел сидеть даже на моих коленях, и мне приходилось заманивать его лакомствами. Но, съев корм, кот тут же убегал. Конечно, я могла удержать его, и он подчинялся, но все тельце напрягалось, и я чувствовала, что при первой же возможности Тоби сбежит.

Конечно, ему нравилось находиться рядом со мной: кот с удовольствием прижимался ко мне на диване, когда я смотрела телевизор по вечерам или дремала после обеда, однако сидение на коленях казалось ему неестественным.

Поэтому я решила подружить их с Ронни по-другому. После обеда муж обычно спал, и это время показалось мне самым подходящим. Я буду поблизости, на диване, и, если что-то пойдет не так, всегда смогу вмешаться. Но все получилось – я посадила Тоби на высокую больничную кровать Ронни, и он сразу же устроился на одеяле, привалившись к боку мужа.

Казалось, кот чувствует боль Ронни. Он просто примостился в удобном месте, не пробираясь в самый центр постели, как это делают многие кошки, и поскольку лежал на одеяле, а не под ним, то не касался тела мужа и не мог причинить ему никакой боли или вреда: одеяло служило надежным барьером.

На постели Ронни Тоби лежал очень тихо – он вел себя гораздо спокойнее, чем на диване рядом со мной. Оба мирно дремали, и по выражению лица мужа я видела, что кот его успокаивает. Я смогла спокойно оставить их вдвоем – мне даже не нужно было постоянно находиться рядом.

Когда Ронни просыпался и звал меня, я просто снимала Тоби с постели, а когда возвращался в постель, то усаживала кота на одеяло, и они оставались вдвоем. Тоби идеально подходил для этой задачи. Он вовсе не горел желанием постоянно носиться по дому, все разнюхивать и принимать участие во всех делах. В этот период жизни кот был просто счастлив ничем не заниматься, а просто спать.

Иногда я заглядывала в комнату и видела, как Тоби валится на спину, выставляя на всеобщее обозрение свой пушистый розовый живот, но при этом лежал на одеяле параллельно телу Ронни. Казалось, кот вполне счастлив, только и ждет, когда его усадят на кровать. Спрыгнуть оттуда сам он не мог: кровать была очень высокой, а задние лапы у животного не отличались силой.

Кот сопровождал мужа и в гостиной, когда я занималась домашними делами или работала наверху за компьютером. В кресле Ронни места для Тоби не было, а на коленях он сидеть не хотел, поэтому просто дремал на соседнем диване или в одном из двух кресел.

Кот стал истинным компаньоном мужа – другом, в котором тот так нуждался. Через год я узнала, что Ронни с удовольствием фотографировал его на свой iPad.

– Тоби – настоящая сиделка, – сказал мне муж. – Он развлекает меня, с ним весело, мне нравятся его проделки, движения. Так приятно иметь рядом кота, за которым всегда интересно наблюдать.

К этому времени Ронни уже чувствовал себя настолько плохо, что не хотел принимать гостей, за исключением двух наших соседей.

– Я не хочу, чтобы меня видели таким, – говорил он. – Хочу запомниться живым и полным сил. Если ты кого-нибудь притащишь, я просто закрою глаза и не буду разговаривать.

Ронни стыдился своей слабости и болезни, с которой не мог справиться.

Впрочем, и гостей стало гораздо меньше. Те, кто уже приезжал проститься, не считали необходимым повторять этот процесс. Некоторые вообще не хотели приезжать, чтобы не видеть, насколько ослабел муж. Посещение умирающего – это серьезное испытание для человека. Это напоминание о нашей собственной смертности. Многим это не под силу. Когда-то весь мир был местом жизни Ронни, теперь его мир сжался до двух комнат.

Молчаливое соседство Тоби именно поэтому было очень важно для моего мужа. Когда-то больничная кошка Кэнди скрасила последние дни моей матери. Теперь ту же роль в жизни Ронни играл Тоби. Его присутствие не требовало от мужа никаких усилий. Кот заменил меня в роли дневного партнера Ронни, а Тилли заняла место рядом со мной на диване ночью.

Те времена, когда мы с мужем спали в одной постели, часто тесно прижавшись друг к другу, ушли навсегда. Теперь я спала с Тилли, а муж днем спал с Тоби.

Глава 10. Лечебные кошки

По ночам Тоби по-прежнему спал в свободной спальне за закрытой дверью. Я хотела, чтобы у Тилли было время побыть со мной наедине. Отношения между кошками начинали меня тревожить. Одной из причин этого были их размеры. Я выбрала Тоби, потому что он был маленьким, почти таким же, как Тилли, но он начал расти. Поначалу кот никак не набирал вес, но после того, как ветеринар прописал дорогой специальный корм, проблема была решена. Во время очередного приема кота взвесили: он весил четыре килограмма. По мнению врача, Тоби нужно было набрать еще граммов триста, поэтому я позволяла коту есть столько, сколько ему захочется. К этому времени он обошелся мне примерно в восемьсот фунтов! За такие деньги я могла купить породистого котенка, впрочем, мне это было совершенно не нужно.

Здоровье Тоби улучшалось. Он стал гораздо красивее и перестал быть хрупким и худым. Я кормила его три раза в день, хотя Тилли получала еду лишь дважды. Первым сигналом выздоровления кота стало состояние его шерстки – шерсть его стала чистой, пушистой и густой. Мягкий, нежный пушок сохранился лишь на животике – сквозь него просвечивала розовая кожа, но задние лапы у него по-прежнему оставались слабыми. Зато дыхание стало гораздо чище. Учитывая, сколько он ел, вдвое больше Тилли, вес у кота прибавлялся очень медленно. Казалось, что его телу пища необходима для внутреннего восстановления.

А потом Тоби начал расти – он рос, и рос, и рос. Я поняла, что происходит, обратив внимание на его лапы. Лапы у него всегда были крупными в сравнении с хрупким тельцем. Теперь же кот вырос. Если бы я увидела Тоби на улице, то решила бы, что передо мной обычный молодой кот. Он наконец-то дорос до своих лап. Ветеринар считал, что коту около двух лет, но когда он неожиданно набрал вес, то стало казаться, что Тоби моложе. У него наступил отсроченный переходный возраст.

После кастрации фигура Тоби стала меняться. Когда он был уличным котом, у него была массивная грудь и более тонкие задние лапы, теперь задние лапы начали набирать силу и вес. Походка у него оставалась странной, словно когда-то его сбила машина. Я решила никаких рентгенов не делать – пусть хоть несколько месяцев поживет спокойно, без постоянных визитов к ветеринару.

Тоби не превратился в крупного кота вроде мэйнкуна или тяжелых британцев, но он достиг средних размеров, то есть стал гораздо больше бедной малышки Тилли с крохотными лапками и тельцем. Тилли окончательно выросла, покрылась блестящим серо-бурым мехом. Очень хороша была ее маленькая черная мордочка. Кошка не становилась крупнее, хотя, судя по ее пухлому животику, вполне могла стать толще! Единственным, что напоминало о ее несчастном, голодном детстве, был слегка слезящийся левый глаз, возможно, результат перенесенного в детстве кошачьего гриппа.

Кроме странной походки и слабости задних лап, у Тоби оставались еще две проблемы – угри и грязные уши. На его подбородке угри не проходили. Я пыталась с этим справиться, покупая специальные салфетки для людей (по совету ветеринара я покупала такие салфетки для Уильяма несколько лет назад), сажала Тоби на колени и начинала протирать подбородок салфеткой.

Кот пытался вырваться, но после такой обработки количество угрей уменьшалось. Я надеялась, что они не появятся вновь. В организме Тоби еще оставался тестостерон: после кастрации уровень гормона снижался постепенно. Считается, что угри возникают в результате влияния мужских гормонов – так у мальчиков неожиданно все лицо покрывается прыщами в переходном возрасте. Если это было так, то Тоби мог бы избавиться от угрей, когда мужские гормоны кончатся. Вначале я на это надеялась, но потом вспомнила, что Уильяма кастрировали еще котенком, а угри на подбородке у него сохранились.

Перестав пользоваться салфетками, я перешла на антисептический лосьон, используемый ветеринарами. Эта процедура была для Тоби менее неприятной. Я протирала его подбородок, расчесывала частой расческой, а потом вновь протирала сухой салфеткой. Расческа и салфетки избавляли кота от угрей, но некоторые из них все же оставались. Не проходило и четырех дней, как все начиналось снова. Судя по всему, Тоби был прыщав от природы.

Очаровательные кисточки на его ушах отросли примерно на сантиметр, но оставались грязными от ушной серы. Ветеринар чистил коту уши ватной палочкой, но сама я не рисковала сделать нечто подобное: случайно могла причинить ему вред. Если бы Тоби мог дотянуться до своего подбородка или ушей, то, не сомневаюсь, он сумел бы справиться с обеими проблемами. Но почистить уши кот не мог, даже если очень захотел бы. Ушная сера и угри выглядели некрасиво, но они не говорили о серьезных проблемах со здоровьем, поэтому я решила не мучить его больше, только если в этом возникнет сильная необходимость.

Настоящим откровением для меня стали белые усы Тоби – они росли и росли, и были гораздо длиннее коротких черных усов Тилли. Со временем они стали пышными и роскошными, как его пушистый хвост. Сначала усы были сантиметров десять, а потом отросли до пятнадцати. Они свисали с его морды словно у турецкого янычара – густые, крепкие и слегка вьющиеся.

С этими пышными усами, великолепным хвостом и чистой шерстью Тоби оказался ярким рыже-белым котом, а не грязным замарашкой. Так у меня появился роскошный рыже-белый кот с постоянно грязными ушами и подбородком. Тоби был похож на прыщавых подростков, в которых красота и обаяние сочетаются с неопрятностью.

– Я буду звать его Кевином, – сказала я Ронни.

– И думать не смей! – возразил он. – Его зовут Тоби. Он – не Кевин.

Итак, Тоби остался. К этому времени он сумел полностью покорить сердце Ронни, мирно похрапывая на его кровати после обеда. Тоби оказался настоящим котом Ронни.

Видеть, как кот поправляется и набирается сил, было очень приятно, но в то же время это внушало мне некоторое беспокойство. Я взяла его отчасти потому, что Тоби был маленьким и слабым. Я думала, что такой кот ничем не напугает Тилли. Теперь же он стал крупнее, гораздо крупнее, и разница в размерах давала ему серьезное преимущество перед моей кошкой.

Когда кот начал делить дом с Тилли, она иногда его гоняла. Когда он был слишком назойлив – приближался слишком близко к ее носу или хвосту, чего она терпеть не могла, – кошка оборачивалась и прогоняла его. Тоби убегал в коридор и сидел там, жалобно мяукая.

Но потом отношения начали меняться. Я никогда не рассчитывала на то, что они станут настоящими друзьями. Кошки обычно начинают дружить только в раннем детстве. Иногда две взрослые кошки сближаются, а иногда взрослый кот принимает нового котенка, как Морс усыновил Фрости. Однако чаще всего взрослые кошки приятелями не становятся. Они просто учатся жить в одном доме, соблюдать правила кошачьей вежливости и избегать конфликтов. Рассчитывать на искреннюю любовь и привязанность обычно не приходится.

Я знакомила Тоби и Тилли постепенно и осторожно, поэтому никаких драк в нашем доме не было. Поскольку Тилли находилась на собственной территории, она относилась к Тоби настороженно, но не враждебно – разве что когда он подходил слишком близко, она отгоняла его, а порой просто убегала.

Серьезный конфликт произошел позже. Я была наверху – кормила Тоби сухим кормом и пыталась его расчесать. Я вычесывала Тоби и Тилли почти каждый день. Тилли привлек звук кормежки, и она проскользнула в спальню за моей спиной. Тоби услышал ее и пошел за ней. Вдруг Тилли вылетела из спальни и понеслась вниз по лестнице. Мне пришлось вмешаться, потому что Тоби явно преследовал ее.

На такое я не рассчитывала. Я надеялась, что кошка хотя бы иногда будет отстаивать свои права на территорию, но когда Тоби стал крупнее, она решила, что лучше не рисковать. Теперь кот был больше, и кошачий здравый смысл подсказывал Тилли, что с котом, который вдвое крупнее ее, лучше не связываться. Когда я запирала Тоби на ночь, Тилли вздыхала с облегчением и сразу же валилась на спину, протягивая лапы ко мне. Она словно говорила: «Слава богу, этого рыжего бандита заперли, и теперь мы можем побыть вместе».

Днем Тоби все чаще гонялся за Тилли. Чем чаще он за ней гонялся, тем чаще она убегала, и чем чаще кошка убегала, тем чаще кот за ней гонялся. Тилли убегала при малейшей возможности столкнуться с ним. Как только Тоби видел ее удаляющийся хвост, то тут же бросался вдогонку. По его поведению я понимала, что ему нравится гоняться за кошкой, но кот никогда не ловил ее и не причинял Тилли вреда.

Для Тоби погоня всегда была приятным развлечением. Он гонялся за листьями. Когда я выходила в сад, кот носился по нему со страшной скоростью, забираясь даже на деревья, а иногда просто бегал по саду без какой-либо цели.

Нравилось ли Тилли, что он за ней гоняется? Главная проблема заключалась в общении со мной. Наша очаровательная сиделка Джейн из Новой Зеландии, жившая в нашем доме целую неделю, буквально влюбилась в Тоби. Ей особенно нравилось, как он лежал с высунутым языком, когда был абсолютно счастлив. Если меня не было дома, она докладывала о каждом его шаге.

– Когда вас нет, – рассказывала она, – он не гоняется за Тилли.

Я не могла этому поверить, но потом все встало на свои места. Дело было не в том, что Тоби было нечем заняться. Кот просто отгонял Тилли от меня – вот в чем заключался смысл его охоты.

Моя подруга, писательница Селия Брейфилд, подтвердила это, когда я приехала ее навестить. Мы с Селией не только тезки, но еще и завзятые кошатницы. В те времена, когда издателям нужны были печатные рукописи книг, на ее рукописях, как и на моих, всегда можно было найти кошачью шерсть и отпечатки лап. Селия безумно любила двух своих котов – очаровательного черного Скарамуша и сиамца Тимоти, или проще Тима.

Ее коты тоже были «котом наверху» и «котом внизу». Когда я приехала, Скарамуш жил наверху и категорически отказывался пускать туда Тима. И это Селию совсем не беспокоило.

– Думаю, это хорошо, что в доме два кота. Когда у тебя один кот, он начинает управлять твоей жизнью, – сказала она.

Конечно, Селия забыла о том, что два кота могут управлять жизнью хозяев с не меньшей легкостью, но мы, кошатники, часто просто не замечаем этого. Слова Селии меня успокоили.

Если Тоби и Тилли объединял общий интерес, они вполне мирно ладили друг с другом.

Когда я вернулась от Селии, они оба решили, что под плитой сидит мышь. Я тоже так подумала. Правда, скорее всего, эту мышь принесла в дом Тилли. Кошка просто сидела и внимательно смотрела под плиту. Хотя Тоби был намного крупнее, он залез под плиту – Тилли никогда ничего подобного не делала. Кот ухитрился залезть в щель всего десять сантиметров высотой, хотя к этому времени был уже раза в три выше в холке. Ту мышь так никто и не поймал. Наверное, она там и умерла.

Общение Тилли и Тоби вселяло в меня то надежду, то тревогу. Мои надежды на разумные отношения между ними укреплялись, когда я видела, что они спят в одной комнате, хотя и поодаль друг от друга. Как-то вечером кошки уселись по обе стороны от меня на диване. В другой раз Тоби отправился вместе со мной и Тилли в сад. Там он загнал ее на дерево – в этом не было ничего удивительного. Но потом она загнала его на то же самое дерево. Вот этого я никак не ожидала.

На следующий день Тоби выгнал ее из дома прямо у меня на глазах. Дело было так. Кот пристально уставился на Тилли, заставляя ее нервничать. Он подошел слишком близко к ней – вторгся в ее зону комфорта. Кошка побежала. Он побежал за ней, и стоило ей сделать хоть какое-то быстрое движение, он тут же бросался в погоню.

Я решила, что Тоби нужно больше играть, поэтому отыскала старую игрушку – золотую рыбку на «удочке». Тоби просто с ума сошел от счастья. Если я играла с ним около часа, он уже почти не гонялся за Тилли. Но даже после таких игр (играть с котом целый час – это непростое дело) Тоби все равно отказывался подпускать Тилли близко ко мне: кот охранял меня, как собака охраняет косточку.

Однажды, когда Тилли лежала на боку, он подошел к ней и тоже повалился на бок. Тоби лежал так близко, что их тельца соприкасались. Тилли встала и ушла – такая близость явно оказалась для нее неприятной. Думаю, он сделал это намеренно – чтобы заставить ее уйти. Тилли вернулась через пару минут и выглядела так, словно вот-вот вцепится ему в горло, если он все еще лежит на прежнем месте. Кошка решительно подошла к Тоби, но потом все же ушла. Неагрессивная назойливость кота принесла свои плоды.

Когда Тоби не спал, он изо всех сил старался привлечь мое внимание и помешать мне заниматься с Тилли. Иногда достаточно было одного его взгляда, чтобы кошка замирала и не подходила ко мне. Кошки умеют запугать одним взглядом. Однако я не могла сказать, что Тилли была безответной, несчастной жертвой. Да, Тоби гонялся за ней, но мне казалось, что кошка вполне с ним справляется.

Я окончательно успокоилась, обнаружив, что, когда речь заходит о еде, Тилли теряет всякий страх. Я постоянно кормила Тоби больше, чем ее, – давала ему больше сухого корма. Для этого я зазывала его в его спальню, куда Тилли не было входа. Вскоре после эпизода с мышью под плитой Тилли стала увязываться за нами, когда я звала Тоби на дополнительную кормежку. Кошка проскальзывала в комнату и пряталась. Кто знает, кто съедал тот сухой корм. Он? Она? Или оба?

Когда нужно было что-то стащить, кошки вполне терпели друг друга, а то и сотрудничали. Однажды я вернулась домой после недолгого похода за покупками (я отсутствовала меньше часа, потому что в тот день у меня не было сиделки) и обнаружила, что кошки объединили свои усилия во имя весьма неприглядной цели.

На полу кухни валялось двадцать маленьких кусочков хлеба и одна половинка. Тоби еще не набрался достаточно уверенности, чтобы прыгать на кухонные столы, поэтому из пластикового пакета хлеб явно вытащила Тилли, и она же сбросила его на пол. Кошки мирно поедали хлеб, сидя бок о бок. Тоби рвал куски на мелкие части, чтобы Тилли удобнее было их поедать. Обычно, когда кошка воровала сухой хлеб, она отгрызала лишь маленький кусочек сбоку.

В тот момент я поняла, насколько мало я знаю о кошках. Я всегда считала себя специалистом по кошачьему поведению, но мои кошки вели себя совершенно неправильно. Да, я действительно не учила их тому, что на кухонные столы забираться нельзя. Конечно, я не поощряла подобного поведения, но Ронни это всегда нравилось. Ему нравилось, когда на кухонном столе сидела кошка и наблюдала за тем, как он ест. Должна сознаться: мне это тоже нравилось и нравится по сей день.

– Посмотри-ка на это, – позвал он меня как-то раз после обеда.

Тоби запрыгнул на подлокотник его кресла, потянулся лапой, выбил из слабой руки Ронни бутерброд с мармеладом, спрыгнул на пол и утащил бутерброд на кухню, чтобы там его спокойно съесть. Ронни лишь рассмеялся.

Все, что доставляло бедному Ронни радость, нравилось и мне.

Тилли давно научилась воровать еду. Еще котенком она привыкла к такой вредной человеческой еде, как чипсы, жареная рыба и засохшая пицца. Кошка ела и сухой хлеб, и оладьи, и вылизывала любую тарелку, которая стояла на кухонном столе. Трудно было представить кошку, которая воровала бы больше, чем она, но Тоби сумел довести кошачий грабеж до уровня высокого искусства. Каждый день он устраивал набег на кухню и гостиную, обшаривал все углы и подъедал все найденные крошки. Как-то раз кот попытался съесть картофельную шелуху и утащил половину упаковки сырого бекона.

Положить этому конец не удавалось. Как-то раз я увидела, как Тоби запрыгивает на кухонную стойку, вытаскивает кусок хлеба из упаковки и тащит его за диван. Когда я попыталась отобрать у него хлеб, он прижал уши и выгнул спину, словно я отбирала у него добычу. Я гонялась за ним по всему дому – из гостиной в спальню Ронни – но безуспешно. Кот забился под постель и ворчал там над своей добычей. В конце концов, я вернулась на кухню, насыпала в миску сухой корм и предложила обменять его на хлеб.

Ронни хохотал. Тоби отлично исполнял свою роль лечебного кота – его проделки всегда веселили Ронни.

Если я забывала поставить масленку в холодильник, Тоби непременно съедал граммов сто. Как-то раз я оставила на столе только что испеченный пудинг из семолины, и он слопал почти четвертинку, проев дыру сбоку.

– Если бы он жил по законам шариата, – с гордостью за злодейства своего питомца сказал Ронни, – ему отрубили бы лапы.

Однажды Тоби украл целую запеченную картофелину, оставшуюся на кухонном столе. Мне приходилось прятать все съедобное, но я часто об этом забывала. Как-то утром я оставила открытым мусорное ведро, и кот съел оттуда все кости и кожу с половины цыпленка и еще ломтик старого, засохшего хлеба.

Я думала, что у Тоби расстроится желудок после костей, но ничего подобного не произошло. Со стулом у кота все было нормально. Поскольку ветеринар сказал, что у него проблемы с пищеварением и обычный кошачий корм ему не подходит, мне оставалось только предположить, что в бродячей жизни ему не раз доводилось рыться в мусорных баках, и он привык к такой еде. Возможно, кошачий корм Тоби и не подходил, но объедки, хлеб, куриные кости и холодная картошка вполне его устраивали. Если другим кошкам подобная еда была не по вкусу, то для Тоби она была настоящим лакомством.

– Тебе нужно кормить его объедками, а не этим дорогущим специальным кормом, который ты ему покупаешь, – разумно заметил Ронни.

Тоби проявил и страстную любовь к овсянке. Обычно мы завтракали овсянкой, добавив к ней немного изюма. На это время мы выгоняли кота из кухни, потому что он непременно норовил засунуть свою мордочку в наши тарелки. Закончив трапезу, впускали кота и позволяли ему вылизать тарелки: овсянка тоже никак не сказывалась на его слабом пищеварении.

* * *

Постепенно Тоби стал спокойнее чувствовать себя на улице. Это стало для нас большим облегчением. Раньше ему было некуда девать свою энергию, и он наматывал круги по дому, как тигр в зоопарке. Хотя я и старалась как можно больше с ним играть, он продолжал при любой возможности гоняться за Тилли – это явно доставляло коту огромное удовольствие.

Тоби отказывался пользоваться когтеточкой, предпочитая мебель. Кошки часто так поступают, но у меня сложилось впечатление, что кот просто не знает, для чего предназначена когтеточка. Наверное, он никогда прежде не видел ничего подобного. Коту еще многому нужно было учиться в человеческом доме. Я оставила возле когтеточки сухой корм и натерла ее кошачьей мятой, но это не произвело никакого действия. Мне оставалось только надеяться на то, что Тоби будет точить когти о деревья, когда станет больше времени проводить на улице.

В феврале он поймал первого грызуна. И это было что-то выдающееся. Тилли поймала землеройку и выпустила ее в гостиной. Кошка загнала ее на штору, откуда землеройка свалилась на постель Ронни, когда тот отдыхал после обеда. Муж проснулся и увидел, что крохотная мышь несется прямо к нему по одеялу. Я бы закричала, но Ронни поднял голову, дунул на мышь и сбросил ее на пол.

Тоби метнулся через всю комнату и поймал ее. Он торжественно промаршировал по комнате той гордой походкой, какой кошки обычно идут с пойманной добычей. Я попыталась выгнать кота на улицу. По дороге он пару раз уронил бедную маленькую землеройку – в коридоре и на кухне – но все же выбрался из дома.

Когда Тоби оказался на улице, мне стало понятно, почему он ронял мышку. Кот держал ее за спину, а не за шею. Естественно, что землеройка извернулась и укусила его за подбородок, он уронил ее, а потом подобрал, ухватив за спину. Не думаю, что кто-то из моих кошек когда-нибудь держал грызуна подобным образом. Все они, даже Ада, которая поначалу вообще не умела охотиться, хватали добычу за загривок. Именно так нужно хватать мышей, чтобы они не смогли укусить.

Каждый раз, когда землеройка кусала Тоби, тот вздрагивал и встряхивал головой. Землеройка взмывала в воздух и приземлялась примерно в полуметре от кота. Кот прыгал и снова хватал ее. Было понятно, что назвать его опытным охотником никак нельзя. Тоби был специалистом по мусорным бакам, а не по грызунам.

Я была рада тому, что первой его добычей стал грызун, а не птичка, потому что до сих пор кот пытался охотиться только на фазанов, прилетавших на кормушку. Они буквально зачаровывали Тоби, и он начинал подкрадываться к ним на животе. Фазаны видели его издали и просто уходили прочь, не удосуживаясь даже взлететь.

Теперь, когда он познакомился с грызунами, может быть, кот переключится на них? Но его неуклюжесть меня изумляла. Как могло получиться, что, живя на улице, он понятия не имел о мышах? Наверняка там, где он жил, водились вкусные мыши. Отсутствие охотничьего опыта еще раз подтолкнуло меня к мысли о том, что ветеринар мог ошибиться относительно его возраста. Мне казалось, что Тоби не два года, а максимум полтора, а то и меньше.

Иногда я думала, что страдания повлияли на его мозг. Кот не только не умел правильно ухватить мышь за загривок, но порой совершал абсолютные глупости.

Как-то солнечным февральским днем я выпустила Тоби и Тилли в сад. Вместо того чтобы изучить высокую траву на краю газона, где наверняка водились мыши, он начал просто бегать взад-вперед как собака с абсолютно глупым видом. Его поведение было настолько странным, что у меня сложилось впечатление, что Тоби понятия не имеет, как следует вести себя нормальному коту.

Я решила взять его с собой подальше от нашего сада и медленно пошла по проселочной дороге к жесткой траве, росшей за амбаром. Обе кошки последовали за мной. Когда Тилли добралась до зарослей, она начала осматриваться, принюхиваться к запаху кроликов – словом, вела себя, как нормальная кошка. Тоби же просто носился вокруг, как возбужденный котенок: он отбегал от меня, поворачивался и несся обратно, врезался в мои ноги и снова убегал.

Когда Гейнор пришла заниматься со мной, Тоби узнал ее и повел себя с ней, как с хорошей знакомой. Он повалился на спину, потом стал тереться об ее ноги. Знал ли кот, что она – его спасительница? Уверена, что кот понимал: она ему знакома. Но был ли он благодарен или просто вел себя дружелюбно? Поскольку я довольно цинично оценивала склонность кошачьих к благодарности, то склонялась ко второму варианту.

Иногда Тоби пытался принимать участие в наших занятиях, крутясь рядом со мной на коврике, хотя ему следовало бы наблюдать за чем-то подобным с кресла. Его желание быть ближе ко мне глубоко меня трогало, но заниматься так было почти невозможно, поэтому мне пришлось вовсе выгнать кота из комнаты. Во время моих занятий Тилли всегда старалась держаться подальше от гостиной, однако Тоби было не удержать.

В конце концов, мне стало ясно, что общество Тоби вряд ли можно считать идеальным для Тилли. Я все еще сомневалась, стоит ли его оставлять. Я ценила его собачью преданность, но это было не то, чего я хотела. Да и мне не нужен был крупный кот, который запугивал бы Тилли.

Но я нужна была Тоби. Может быть, он так никогда и не поправится, и счета от ветеринара напугают другого владельца. В кошачьем приюте были готовы его взять, но они не смогли бы позволить себе содержать такого дорогого кота. Кроме того, было ясно, что Тоби страшно не нравилось в кошачьей гостинице. Он чуть не умер, пытаясь выжить на улице, но и в «заточении» ему было не лучше. Со мной кот почувствовал себя в безопасности и был счастлив.

Я колебалась. Наблюдая, как он гоняется за Тилли, я чувствовала, что от него нужно избавиться. Когда же я смотрела, как рыжий Тоби лежит рядом с Ронни и тихонько похрапывает, то понимала, что его нужно оставить.

– Тилли была бы гораздо счастливее без него, – сказала я Ронни. – Может быть, ему следует найти другой дом?

– Только через мой труп, – мгновенно ответил Ронни, а потом печально добавил: – И даже тогда не отдавай его, пожалуйста…

Конечно, Тоби остался у нас.

Глава 11. Дрессирую Тоби и себя

Кошки не боятся смерти. Они мудрее людей: не стремятся к неизвестному будущему и не боятся смерти. Как и мы, они страдают от старости, болезней, тревог стареющего мозга. Кошки испытывают боль от травм и ран, но они не спрашивают себя: «Не умираю ли я?» Они умеют жить настоящим.

Мы многому можем научиться у животных.

– Человеческая смертность составляет сто процентов, – говорил мне Ронни, когда еще был здоров и счастлив и не вылезал из горячих точек планеты.

Он сидел за столом в нашем общем лондонском кабинете и работал над книгой о терроризме. Ронни любил во время работы делать подобные замечания в никуда. И эти его слова мне запомнились.

Муж видел много мертвых: сначала во время Второй мировой войны, когда был морским пехотинцем, а потом во время войн на Ближнем Востоке.

– Мертвое тело не пугает, – сказал он мне, когда я ухаживала за мамой в последний год ее жизни. – Человека в нем уже нет.

Ронни был прав, и я это поняла, когда мама умерла. Ее тело больше не было тем человеком, которого я любила. Это было просто тело.

Я была рядом с мамой в те тяжелые восемь дней, когда она уходила, и это было ужасно. После ее смерти я три месяца не могла спать, потому что стоило мне заснуть, как эти кошмарные дни снова вставали перед глазами. Я стала читать, пока веки не слипались и книга не выпадала из моих рук. Только так мне удавалось избежать мучительных воспоминаний.

Я пять лет ухаживала за Ронни, видела его на грани смерти. Я безумно боялась того, что он будет медленно и мучительно умирать у меня на глазах, как это было с мамой.

Если бы я могла распоряжаться смертью, то сделала бы так, чтобы он умер легко, чтобы ему не пришлось проходить через то, что стало уделом моей бедной мамы.

Но смогла бы я это сделать? Выдержала бы? Два года назад мне пришлось три недели ждать результатов анализа – инвазивная у меня форма рака груди или нет. Если бы рак оказался инвазивным, мне осталось бы жить не больше двух лет. Я страдала бы от последствий лечения и неизвестно, кто из нас с Ронни прожил бы дольше.

К счастью, рак оказался неинвазивным, и я смогла после операции вести нормальный образ жизни. И я смогла пережить Ронни, который был старше меня на восемнадцать лет. У меня сохранилась надежда на то, что я буду рядом с ним в процессе умирания. И в этом мне постоянно помогала моя дорогая, любимая Тилли. Я наблюдала, как она оправилась от стресса, начала ухаживать за собой и превратилась в нормальную спокойную кошку. Я поняла, что и мне тоже нужно сосредоточиться на уходе за собой. Я постаралась в полной мере последовать ее примеру.

С каждым днем Ронни слабел все больше. Моя жизнь проходила по строгому расписанию. Раз в неделю я совершала хотя бы одну двухчасовую прогулку, каждый день отдыхала после обеда и каждый месяц на неделю приглашала сиделку с проживанием. В эту неделю я могла больше ходить и гулять, хотя ночные дежурства и в этот период все же оставались на мне.

Я начала худеть. Никогда в жизни мне не удавалось похудеть. Каждый год мой вес увеличивался примерно на сто граммов. Теперь же я стала со страхом вставать на весы. Неужели мой рак вернулся? Или появился другой? Я пыталась настроиться более конструктивно. Я напоминала себе, что рак у меня был неинвазивным, и вероятность его возвращения не превышала двух процентов.

Но страх не уходил. В нем была какая-то суеверная логика. В чем бы я себя ни убеждала, мне по-прежнему казалось, что причиной рака груди стал уход за Ронни, и продолжение этого ухода могло стать причиной другого рака. Возможно, у меня уже развивается рак легких – ведь я сорок лет жила рядом с человеком, который курил трубку.

Пока я ожидала результатов рентгена легких, меня не оставляли мысли о Тоби. В отличие от более разумных и спокойных кошек, я не могла не думать о воображаемом будущем. Тоби продолжал гоняться за Тилли, и приходилось постоянно открывать и закрывать двери, чтобы держать их порознь. Я думала о том, что произойдет, если мне самой придется лечиться от рака и еще присматривать за Ронни. Сложности с кошками были мне совсем не нужны.

Мы, люди, терзаем себя, живя в будущем или в прошлом. Я знала, что нужно жить настоящим, сегодняшним днем, но не могла взять себя в руки. Я постоянно думала о том, что ждет меня в будущем. Я не могла избавиться от мысли, что уход за Ронни убивает меня.

Я жила в воображаемом катастрофическом будущем, вместо того чтобы жить настоящим. Меня терзало ощущение, что я сама загнала себя в эту ловушку. Я любила Ронни, но со мной всегда был страх перед собственной смертью, а не перед его уходом. Этот страх постоянно преследовал меня, словно безмолвный притаившийся хищник. По утрам я просыпалась от страха и с тем же страхом ложилась в постель по ночам.

Я уже подумывала о том, чтобы записаться в группу тех, кто пережил рак, но единственная имевшаяся в нашем районе такая группа собиралась слишком далеко от моего дома. Я не могла совместить поездки на собрания с уходом за Ронни. В нашем Центре Мэгги была подобная группа, она очень помогла мне в то время, когда я боролась с раком груди.

Примерно год назад я могла привозить Ронни в больницу на процедуры, и пока им занимались врачи, выпить чая и поболтать с сестрами в этом центре. Эти посиделки были мне очень полезны. Теперь же Ронни был слишком болен и беспомощен. Во время приездов в больницу я все время должна была находиться рядом с ним – толкать его инвалидное кресло, изучать систему назначений, общаться с врачами.

Я стыдилась своего страха, стыдилась своего гнева. Люди должны заботиться о своих партнерах в старости, не жалуясь на судьбу. У меня не было права роптать на свое положение, а нужно было просто примириться с ним и жить дальше.

Страх и гнев в моей душе смешивались с жалостью к себе – самым мучительным и опасным для меня чувством. Оно часто заставляет бывших алкоголиков вновь браться за бутылку. Если я снова начну пить, то не смогу заботиться о Ронни. Я это точно знала. Пьющие алкоголики – абсолютные эгоисты.

В своем блоге я написала: «Все, чего я хочу, это прожить достаточно долго, чтобы немного отдохнуть и развлечься. Я хочу ходить в оперу, встречаться с друзьями, гулять на закате, когда и где мне захочется. Я хочу выходить из дома, не беспокоясь о том, что ждет меня по возвращении. Я хочу вернуть свою свободу!»

Читая эти слова сегодня, я краснею от стыда. Ронни умирал от рака, а я жаловалась на то, что не могу ходить в оперу.

Наступало самое худшее. Самый страшный момент моей жизни произошел, когда я вышла из себя в общении с беспомощным мужчиной, в которого превратился мой муж. Я всегда была раздражительной, но однажды сорвалась и устроила дикую истерику.

– Как ты думаешь, каково мне сейчас? – кричала я на Ронни. – Я не могу выйти из дома! Я не могу встретиться с подругами! Я не могу сходить в кино!

Когда я успокоилась, меня захлестнуло чувство вины и настоящей ненависти к себе.

– Как ты все это выдержал? – спросила я у Ронни, когда, собравшись с силами, извинилась перед ним за свою выходку.

– Ты всегда была раздражительной, – ответил он. – Я к этому привык.

– Но как ты справляешься с этим? Как ты выносишь такое мое поведение?

– Я просто не слушаю, – признался Ронни. – Я не думаю, что выбрал в жены не ту женщину, – сказал он успокаивающе. – Но мне тяжело. Меня мучает чувство вины и печали. Мы были так счастливы… Я безумно благодарен за то, что ты и по сей день рядом.

Оглядываясь назад, я благодарю Бога за то, что та истерика была последней. Вспоминая тот разговор, я понимаю, какая усталость и стресс стояли за моей грубостью и жестокостью, но тот случай заставил меня что-то сделать с собственным самоедством и мучительными мыслями о будущем. Я поняла, что нужно что-то делать с этой жалостью к себе. Всю жизнь близкие подруги советовали мне писать списки того, за что я благодарна жизни. Они считали, что такие списки помогают справляться с жалостью к себе. Я же никогда этого не делала. Писать список того хорошего, что было в моей жизни, казалось глупым ханжеством, предложением из детской книжки викторианской эпохи. Теперь же я почувствовала, что такие списки мне просто необходимы – без них я просто сойду с ума. В отчаянии я составила первый список:

• Я излечилась от рака. У меня 98 % вероятности прожить свою жизнь здоровой. Я должна постоянно об этом помнить. Мне был дан третий шанс – жизнь после рака. Это был такой же подарок, как возможность прожить иную жизнь в эмоциональном и духовном плане после отказа от алкоголя.

• Ронни все еще со мной. Я люблю его. Когда меня одолевает усталость и депрессия, я порой забываю о том, как он мне дорог. Бывают даже моменты, когда я думаю, что лучше бы он умер. Но все же я очень, очень, очень рада, что он все еще со мной.

• У меня есть две замечательные кошки.

• Тоби и Тилли не дружат, но и не враждуют между собой. Драк в нашем доме не было.

• У меня есть деньги, чтобы оплачивать услуги сиделок.

• Я начинаю возвращаться к нормальной физической форме. Когда у нас живет сиделка, я хожу по часу в день хотя бы четыре дня из семи, и улучшения налицо.

• У меня есть теплый дом и любящий муж.

• Я похудела, поэтому мое будущее прекрасно.

Список сработал. Он не был слишком подробным – я просто писала то, что приходило мне в голову. И это улучшило настроение и направило мои мысли в нужную сторону. Я все еще боялась и злилась, но список благодарности избавил меня от жалости к себе. В сравнении со многими другими моя жизнь была прекрасной. Многим людям гораздо хуже, чем мне. Такой список я составляла два-три раза в неделю, и каждый раз это занятие приносило мне эмоциональное облегчение. Теперь я уверена, список благодарности – это отличное средство от стресса.

Иногда такой список включал всего пару мелочей, как, например, этот:

• Тоби утром вышел из дома, он снова учится жить нормальной жизнью.

• Тилли ночью мурлыкала так громко, что я заснула, как под колыбельную.

• Библиотека получила для меня две отличные книги по межбиблиотечному обмену. Если бы я их покупала, то это обошлось бы мне в 250 фунтов.

• Парковка возле библиотеки стала бесплатной на три часа. Я могу съездить туда и обратно меньше чем за час, поэтому это можно сделать в любой день.

• Я приготовила отличную мусаку. Это было труднее, чем я думала. Все вполне могло закончиться настоящей катастрофой.

• Я могу съездить на обсуждение поста, хотя мне придется уйти пораньше. Всегда полезно вспомнить о духовной стороне жизни. Я – нечто большее, чем тело, снабженное мозгом.

Даже такие мелочи мне помогали. Ронни научился ценить даже незначительные проявления доброты в повседневной жизни. А теперь и я научилась тому же. Я стала замечать приятные мелочи и радоваться им. Мой больной муж показал, что я должна делать.

Да, в уходе за больными много неприятного и тяжелого – туалет, уборка, запахи. Но больше всего рвет душу слабость близкого человека.

Я не могла выносить того, насколько слаб и болен мой муж, как он кричит от боли, когда я делаю какое-то неосторожное движение.

В моей семье болезнь считалась позором, а не несчастьем. Отец не выносил больных и считал, что на болезни просто не следует обращать внимания. Не знаю, навещал ли он когда-нибудь друзей в больницах. Знаю только, что когда он сам перенес инсульт, то никому не позволял навещать себя в больнице – он не хотел, чтобы люди видели его таким слабым. Моя мать тоже не навещала больных друзей, особенно раковых больных, ведь от рака умерла ее сестра. Она слишком боялась находиться рядом с серьезно больными людьми.

В этом страхе перед болезнями люди не одиноки. Многие животные испытывают те же чувства. Животные стараются избегать больных сородичей, а иногда даже нападают на них. Здоровые куры клюют больных и даже могут заклевать их до смерти. Друзья, которые не нашли в себе сил навестить Ронни, вели себя совершенно естественно. Стремление избежать контакта с больными – это уловка природы, позволяющая нам не подцепить болезнь. Те, кто избегает общения с больными, могут прожить больше. Эта мысль помогала мне спокойнее относиться к тем, кто стал нас сторониться.

И она же помогла мне простить себя за чувство отвращения, которое я испытывала в процессе ухода за Ронни. Я просто преодолевала это совершенно естественное чувство, а для этого я иногда составляла список тех хороших качеств, которые сохранились у Ронни. Вот один такой список:

– Мне нравится, как он поднимается, когда к нам приходят посетители. Он изо всех сил старается быть милым с посторонними. Это естественно и хорошо.

– Он никогда не жалуется. Он очень смелый.

– Он всегда вежлив и приветлив. Даже когда я выхожу из себя из-за очередной неудачи и готова заплакать, он утешает и поддерживает меня. Он не плачет, потому что знает, что его слезы расстраивают меня. Он изо всех сил старается поддерживать меня, изо всех сил.

– Он до сих пор любит шутки и даже шутит сам. Если бы я перестала сравнивать его с тем, каким он был прежде, то смогла бы увидеть еще много хорошего. А я замечаю то, что исчезло, вместо того чтобы радоваться тому, что осталось.

Списки помогли. Помогло и то, что наш дом стоял возле проселочной дороги, окруженной полями. Я могла совершать короткие прогулки, оставляя Ронни на полчаса или меньше. В это время я была наедине с природой.

* * *

После Рождества выпал глубокий снег. Гулять было трудно, но я все же вышла на дорогу, оставляя глубокие следы в сугробах. Иногда я наступала на лед, а порой чувствовала под ногами глубокие лужи. Случалось, что я проваливалась в грязь, скрытую под снегом. Я слышала, как под ногами хрустит замерзшая трава, а из-под белого снега кое-где проглядывала зелень.

В некоторых местах сугробы были очень глубокими, в других ветер полностью сдувал снег, оставив на виду замерзшие проплешины. Ветер и снег били мне в лицо, но даже в тот момент я ловила снежинки, таявшие на моем языке, как пузырьки шампанского. Листья почти полностью облетели, но на боярышнике остались красные ягоды – дрозды и голуби склевали не все. На кустах ежевики еще остались листья, порой довольно низко – ими могли полакомиться мелкие животные, например, кролики.

Зверьки и птицы из полей перебрались в живые изгороди. Дрозды клевали что-то на земле. Фазаны и куропатки тоже искали пищу под кустами. Шум четырнадцати пар крыльев нарушил снежную тишину – стая куропаток взлетела и направилась куда-то вдаль. Одна птица отстала, наверное, у нее было повреждено крыло. Она неловко приземлилась и скрылась под густым кустарником. Тишину нарушали только крики фазанов. Меня окутывал почти полный снежный покой.

И тут произошло нечто волшебное, что привлекло мое внимание. Слева от дороги на поле выскочил заяц. Он заметил, как я пробираюсь сквозь снег. Заяц бежал параллельно изгороди по глубокому рыхлому снегу, а потом вбежал в ворота и понесся по полю. Кое-где ветер сдул снег, но по большей части снежный покров был очень высоким. Заяц бежал, и его задние лапы поднимали за собой настоящий снежный вихрь. Зрелище было завораживающее.

Эта короткая прогулка была для меня благотворной. И для этого неземного опыта мне не пришлось даже уходить далеко от дома.

Я всегда с особенной любовью относилась и отношусь к зайцам, но увидеть их довольно сложно. Не каждая прогулка приносила мне такое счастье. Когда на холмах становилось ветрено и холодно, зайцы перебирались в долину. Но я часто гуляла по дороге в надежде увидеть их хотя бы издали. Дойдя до ворот, я осторожно выглядывала – а вдруг поблизости сидит заяц. Когда я находилась в тени ограды, зайцы могли меня и не заметить, но все равно нужно было двигаться очень медленно и осторожно.

Как-то вечером я неподвижно стояла у ворот в конце дороги довольно далеко от дома и увидела маленькую темную фигурку. Тилли пробиралась ко мне с другого конца поля, прежде она никогда не заходила так далеко. Немногие мои кошки решались на такое, но Тилли явно хотела присоединиться ко мне.

Подойдя ко мне, кошка беззвучно мяукнула – рот ее раскрылся, но звука не было – и потерлась о мои ноги. Мне показалось, что она выглядит встревоженной. А потом Тилли повернулась и направилась к дому. Примерно в метре от меня кошка остановилась и оглянулась. Мне стало ясно, что Тилли просит, чтобы я следовала за ней. Я не стала оставаться у ворот, хотя мне этого очень хотелось, и пошла за ней к дому. Тилли постоянно останавливалась и оглядывалась, чтобы убедиться, что я действительно иду за ней. Она покинула свою безопасную территорию, чтобы спасти меня и вернуть домой. Это было очень трогательно.

Тоби же с каждым днем становился все увереннее. Он решил, что ему нужно расширить пищевой диапазон. Он начал отказываться от специального корма, хотя продолжал воровать крошки с пола кухни. Голодный бродячий кот отъелся настолько, что стал воротить нос от роскошного обеда!

Как и большинство кошек, Тоби пытался приучить меня давать ему другой корм – желательно самый дорогой в супермаркете. А может быть, он вспоминал мусорную диету, состоящую из объедков. Возможно, именно это отвечало его прихотливому пищеварению. Я могла бы уступить и перевести кота на обычный кошачий корм, но точно знала, что это для него вредно. У Тоби расстроится желудок, а убирать последствия придется мне.

К счастью, у меня под рукой была кошка-обжора – Тилли. Я быстро сумела справиться с причудами Тоби – стала отдавать недоеденный им корм Тилли, которая с удовольствием поедала все остатки прямо на его глазах. Достаточно было поступить так три раза, и кот начал съедать все сам, лишь бы еда не досталась Тилли. Он оставил попытки убедить меня перевести его на другой корм и вернулся к прежней прожорливости. Кто-то прислал мне пищевой контейнер для собак, и испытателями этого устройства стали обе кошки. Идея заключалась в том, чтобы проверить, как диспенсер можно использовать для кошек. Устройство состояло из зеленого пластикового контейнера с вертикальными выступами. Кошкам нужно было забираться наверх, чтобы получить сухой корм. Такой диспенсер весьма полезен для домашних кошек, которым нечем заняться дома. Я подумала, что обжора Тилли, всегда слишком быстро поедавшая свой корм, будет есть медленнее. Благодаря этому кошка быстрее насыщалась бы и ела бы (как я надеялась!) меньше.

Но здесь я не угадала. Возможно, из-за своих маленьких размеров Тилли мгновенно получала свою дневную порцию и сразу же начинала разыскивать что-нибудь еще. Процесс поедания в сравнении с питанием из миски замедлился совсем незначительно.

Тоби же вообще не понял, что нужно делать с этой штуковиной. Несмотря на такую же, как и у Тилли, прожорливость, он просто смотрел на нее и уходил прочь, когда я засыпала туда его специальный сухой корм. Не обратил кот внимания и на сухой хлеб (как кот, привыкший питаться из мусорных баков, он питал к сухим коркам нежную любовь), разложенный вокруг. Может быть, Тоби был настолько косым, что просто не видел диспенсер? Были моменты, когда я начинала думать, что жизнь на улице пагубно сказалась на его мыслительных способностях. (Кошки мыслят, даже если думают не так, как мы.) Может быть, у него поврежден мозг? Или он просто глуп?

В эмоциональном отношении Тоби стало значительно лучше. Он перестал носиться по дому как запертый в клетке маленький рыжий лев. Теперь кот выходил в сад, даже если под кормушкой для птиц не было хлеба. Он по-прежнему был чрезмерно привязан ко мне, но все же стал давать мне больше свободы действий.

В те редкие дни, когда Тоби решал отдыхать со мной, а не с Ронни, он усаживался рядом с моей головой и вытягивался так, чтобы всем своим телом касаться моего. В таком положении кот начинал энергично и шумно намываться и не давал мне заснуть, хотя в то время мне очень нужен был отдых.

Позже, когда кот перестал так сильно зависеть от меня в эмоциональном плане, он перестал спать, соприкасаясь с моим телом. Тоби было достаточно лежать в кресле, а я располагалась на диване. Если я называла его имя, чтобы привлечь его внимание, кот кидал на меня типично кошачий презрительный взгляд: «Даже не собираюсь тебе отвечать». Тоби явно пришел в себя!

* * *

Обычно нежелание кошки откликаться на зов хозяина ни о чем не говорит, но мне нужно было, чтобы кот отличал, когда зовут его, а когда Тилли. Я обратилась к своей подруге Беверли Соуселл из Fetch!. Беверли – специалист по поведению собак. Она предложила мне тренировать Тоби с помощью кликера – небольшого устройства, издающего особый звук. Сигнал нужно подавать, когда животное ведет себя правильно, и сразу же поощрять лакомством. Я проделала это с Тилли, и она научилась выполнять очаровательные, хотя и бесполезные трюки – садилась по команде, просила еду, подавала лапку и прыгала через предметы. Тоби же мне предстояло научить чему-то полезному. Я хотела отзывать его, когда он гонялся за Тилли, а для этого надо было приучить кота по сигналу подходить и касаться моей руки. Поскольку он был столь же прожорлив, как и Тилли, я подумала, что это будет несложно.

Другая моя подруга, специалист по поведению животных, доктор Сара Милсопп предложила заменить звук кликера голосом, чтобы можно было подзывать Тоби и в тех случаях, когда кликера не окажется под рукой. В качестве голосового эквивалента я использовала фразу «бип-бип», поскольку в нормальной речи она никогда не использовалась. Если бы я выбрала обычные слова, то могла бы запутать кота и свести все усилия по его тренировке на нет.

Я не хотела запутывать обеих кошек. Если бы я использовала кликер для обоих питомцев, то Тилли относила бы эти звуки на свой счет, хотя мне нужен был Тоби. Хороших собачьих инструкторов это никогда не волнует, но я-то не была настоящим инструктором. Я никогда не ходила на курсы по дрессировке, а следовало бы. Поэтому и не была уверена в том, что мне удастся выдрессировать обеих кошек с помощью одного и того же кликера.

Если бы у Тоби действительно был поврежден мозг, то моя дрессировка оказалась бы бесполезной. Для начала я научила кота тому, что слова «бип-бип» означают кормежку – еда появлялась через несколько секунд. «Бип-бип», – говорила я и давала ему сухой корм. Так я кормила кота три дня – влажным кормом по утрам, а сухим ближе к вечеру.

Следующим этапом стала дрессировка на цель. Приучая животное следовать за целью, вы можете управлять его движениями по своему выбору. В качестве цели я выбрала предмет для собак – складную палку с большой красной лампочкой на конце.

У такой дрессировки есть два преимущества. Во-первых, мне не приходилось слишком полагаться на еду. Раньше нужно было показывать коту еду, чтобы он обратил внимание на мою руку. В этом методе дрессировки нет ничего плохого, но всегда нужно иметь под рукой сухой корм. Я научила Тилли простым трюкам с помощью кликера, но любой собачий инструктор сказал бы мне, что я слишком уж соблазняла ее едой. Во-вторых, у меня была дурная привычка бессознательно двигать руками, поэтому она следила за моими движениями, а не за вербальными командами, их сопровождающими. Когда же я держала в руках цель, то уже не могла совершать отвлекающих движений руками.

Естественно, поначалу Тоби никак не хотел понимать смысла того, что я пыталась сделать. Тогда я разделила обед на маленькие порции сухого корма и стала использовать их в качестве вознаграждения за правильные действия. Сначала я стала вознаграждать кота кормом, когда он просто смотрел на цель. Потом лакомство Тоби получал при приближении к цели. Через пять-шесть минут мне показалось, что он наконец-то понял, в чем суть. Каждый раз, когда кот приближался к красной лампочке, я произносила «бип-бип» и давала ему лакомство.

За чаем я проделала ту же процедуру, но с меньшим успехом, потому что в комнате находилась Тилли, и Тоби отвлекался. Тогда я дала ей корм, чтобы она держалась подальше. И когда я прогнала Тилли, Тоби начал понимать, что еду он получает, когда приближается к цели.

Кот смотрел на меня, я смотрела на цель, и животное следовало за моим взглядом. Кошки умеют следовать за человеческим взглядом, а Тоби был очень ко мне привязан, поэтому он с удовольствием смотрел туда же, куда и я.

На этот раз я вознаграждала его только в случае, когда он оказывался сантиметрах в десяти от цели. Я не использовала никаких вербальных команд или сигналов, решив, что эти сигналы буду использовать позже. Через два дня Тоби хорошо научился приближаться к цели.

Кот явно не хотел касаться цели носом. Наверное, потому что кошки вообще не любят касаться чего-либо носом – этим они сильно отличаются от собак, которые с удовольствием гоняют носом мячики. По этой причине я решила, что для Тоби будет вполне достаточно лишь приблизиться к цели, не касаясь ее. Следующим этапом стало добавление вербальной команды «коснись».

Это оказалось несложно. Команда «коснись» давала Тоби понять, чего я от него хочу. Фраза «бип-бип» говорила ему, что он успешно справился со своей задачей и скоро получит еду.

Кот научился всему очень быстро, поэтому я отбросила все сомнения по поводу его умственных способностей.

Как только Тоби понял, что от него требуется, я заменила цель собственной рукой. Так я могла подзывать Тоби в любой момент, даже если под рукой не было палки с красной лампочкой, и он оставлял бы Тилли в покое.

Иногда я вознаграждала его солидной порцией корма, а иногда не давала ничего. Так работают игровые автоматы – они то не дают никакого выигрыша, а потом вдруг расщедриваются на джекпот. Хорошо известно, что люди продолжают играть на таких автоматах часами в надежде сорвать куш. Если бы они регулярно получали небольшие выигрыши, не рассчитывая на редкий и случайный джекпот, то интерес к игре быстро пропал бы. Именно поэтому периодические джекпоты оказались отличным способом сохранить заинтересованность кота в том, чтобы по команде касаться моей руки.

Все шло отлично. Но потом я поняла, что мне не удастся отозвать кота, если он уже начал охоту. Я могла отвлечь Тоби, когда он только примеривался и обдумывал план погони, но когда кот начинал двигаться, было поздно. А хуже всего было то, что Тилли часто убегала еще до того, как Тоби начинал за ней гоняться. А стоило ей побежать, как кот переставал обращать внимание на мои команды и призывы.

Догнав Тилли, кот быстро и с готовностью подчинялся команде, но в ходе преследования я переставала для него существовать. К счастью, я заметила, что перед началом охоты Тоби бросает на Тилли взгляд хищника и опускает голову. Когда мне удавалось вовремя заметить эти сигналы, я могла отозвать его и спасти бедняжку.

Вам может показаться, что с моей стороны было бесчувственно беспокоиться о благополучии кошек, когда мой муж с каждым днем слабел все больше. Однако в тот момент я не могла ничего сделать для Ронни. Я всего лишь ухаживала за ним и старалась в меру сил помогать ему сохранять достоинство. Беспокоиться о кошках было гораздо лучше, чем концентрироваться на своих страхах.

Иногда общение кошек доставляло мне истинную радость. Как-то утром я выглянула на улицу. Тоби и Тилли были в саду. Он загнал ее в кусты, а потом нацелился на мой огород. Кот явно собирался сделать свои дела на только что засеянной грядке. Тилли побежала за ним и загнала Тоби на дуб.

Кошки постепенно налаживали отношения. Теперь мне нужно было разобраться со своими проблемами. Я получила результаты анализов. Рака не обнаружили, но какое-то воспаление присутствовало – то ли болезнь, то ли последствия вируса. Рака у меня не было, но я не могла больше жить в состоянии депрессии, жалости к себе и страха, а затем и стыда.

– Не знаю, как долго я еще протяну в таком состоянии, – призналась я Ронни.

– Не думаю, что это продлится очень долго, – тихо ответил он.

Вспоминая этот разговор, я терзаюсь мучительными угрызениями совести. Я не могла отменить его болезнь и умирание. Да, мы не знали, сколько еще ему осталось жить – может быть, несколько дней, а может, лет. И я не могла этого изменить. Но как бы я хотела, чтобы того разговора никогда не было!

Моя жалость к себе и страх за себя возникали из-за неопределенности будущего. Кошки принимали жизнь такой, какова она есть, и мне нужно было научиться у них тому же.

Глава 12. Последние дни с Ронни

– Дорогая Тилли, – пробормотала я среди ночи. – Что же мне делать?

Лежавшая рядом Тилли мягко замурлыкала.

– Тоби, а ты что думаешь? – спросила я утром, когда кот крутился вокруг, выискивая крошки на полу кухни.

Да, я разговариваю со своими кошками. Разве мы все этого не делаем? Самое замечательное в таком разговоре, что кошки никогда не отвечают. Они ничего не предлагают. Они не учат тебя, что делать. Они просто слушают, что ты говоришь, а потом продолжают заниматься собственными делами. Это все равно что беседовать с хорошим психотерапевтом. Им можно сказать все, что угодно.

Разговор с кошками помог, но мне все же нужно было подумать.

Я нашла дневную и ночную сиделок для Ронни и отправилась на четыре дня бродить по заливаемым дождями и окутанным туманами болотам Эксмура на западе Англии. Это удивительное и очень красивое место. Впервые устроила себе продолжительный отпуск за два года: домой я вернулась отдохнувшей и душой, и телом.

Лучше всего было то, что я прекратила мысленно бороться со страхом и стыдом. Направляясь домой по трассе, я точно знала, что ни за что не отправлю Ронни в дом престарелых, чего бы мне это ни стоило.

Он умрет дома, где я буду ухаживать за ним, насколько это будет в моих силах. Я буду с ним до конца. Решение было принято, и я успокоилась и больше не волновалась о будущем, то есть научилась жить с тем, что есть, не думая о том, что будет. Я должна была принять свое положение – и я приняла его.

Ронни в отличие от меня всегда умел принимать жизнь такой, какова она есть. Вот почему я так сильно любила его. Еще до появления Тоби, когда Ронни поставили диагноз рак простаты, мы отправились навестить мою подругу Сашу. Примерно в то же время у Саши обнаружили рак поджелудочной железы с метастазами. Ронни сказали, что ему осталось два года. Саше сообщили, что дальнейшее лечение бессмысленно. Думаю, оба были в состоянии шока.

Я чувствовала, что мое присутствие мешает им откровенно и честно поговорить друг с другом, поэтому и нашла повод, чтобы оставить их наедине в маленьком домике Саши в Уэльсе. Позднее я спросила у Ронни, о чем они говорили.

– Я сказал, чтобы она была смелой, – ответил он. – Мы все умрем.

Муж ничего больше мне не рассказал, но позже все же объяснил, как ему удалось справиться с собственным диагнозом.

– Я находился в состоянии шока лишь первые несколько недель, – сказал он. – А потом оптимизм помог мне примириться с ситуацией. Принятие – вот что главное. Это было не самое плохое, что происходило в моей жизни. – Он помолчал, а затем добавил: – Я не стал погружаться в духовное созерцание. Меня не интересовали последние разговоры на смертном одре. Я понял, что приближаюсь к концу пути, и не боялся умирания, а был готов к этому.

Когда я вернулась, Ронни ослабел, но незначительно. Конечно, я каждый день звонила ему, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Муж не страдал от того, что зависит от других людей, ведь он оставался в собственном доме. Одна сиделка присматривала за ним ночью, другая – днем. Обе говорили мне, что просыпаться по ночам очень утомительно. Их слова помогли мне особенно не терзаться угрызениями совести за то, что я устроила себе небольшой отпуск.

Удивительно, но без меня больше всего страдал Тоби. Когда я вернулась, он прижался ко мне на диване. Я почувствовала жуткий запах, мне казалось, что у нас в доме прорвало канализацию. Два часа кот испускал самые вонючие газы, какие только можно вообразить. Дневная сиделка, которая любила кошек гораздо меньше, чем я, прозвала его «Вонючка». Я обиделась, хотя самому Тоби не было до сиделки никакого дела.

* * *

Через день после моего приезда Тоби заболел. Сначала я подумала, что он подавился шерстью, но никаких комочков не увидела. Может быть, он съел шмеля или жука? Или какие-то испортившиеся объедки? На кухне ничего не пропало. Когда кот раньше воровал еду, никаких газов у него не было – ведь он отлично приспособился к диете бездомных кошек в детстве.

В тот же день я отвезла Тоби к ветеринару, потому что он категорически отказывался есть свой обычный корм. Для такого прожорливого кота это было чем-то из ряда вон выходящим. Похоже, положение было серьезным. На столе у ветеринара Тоби вел себя спокойно, хотя и попытался царапаться. На весы кот уселся без борьбы и выглядел на них весьма элегантно и красиво. Кабинет врача его не беспокоил, однако терпеть поглаживания ветеринара Тоби не собирался. Кот явно овладел многими приемами из человеческого репертуара.

– Накормите его отварной курицей, – сказал мне ветеринар. – Если он не будет есть, приезжайте в выходные. Я осмотрю его на следующей неделе.

Тоби досталась холодная куриная нога, которую я собиралась съесть на ужин. Мясо он съел с удовольствием, но от собственного корма отказался. Я решила, что к ветеринару можно и не обращаться, если холодная курица кота вполне устраивает. В выходные он уже стал есть собственный корм, и по состоянию лотка я поняла, что пищеварительный кризис миновал. К ветеринару мы поехали в понедельник, чтобы подтвердить выздоровление кота и оплатить очередной счет.

Я льстила себе, считая, что расстройство пищеварения у кота было связано с тем, что он скучал по мне. Впрочем, его спокойное отношение к моему возвращению никак не подтверждало страданий из-за моего отсутствия. В общем, это так и осталось тайной.

Неожиданно возникшие проблемы со здоровьем подтвердили правильность нашего решения оставить его у себя. Теперь у меня было две причины оставить кота в доме. Первая и самая важная заключалась в том, что Ронни хотел, чтобы он остался, Тоби честно исполнял свои обязанности кошачьего компаньона. Во-вторых, Тоби нужен был хозяин, который мог позволить себе поездки к местному ветеринару! Для нашего доктора Тоби был неиссякаемым источником доходов.

Первое теплое весеннее утро вселило в меня надежду на то, что кошки начали уже приспосабливаться друг к другу – вместе вышли из кухни, и я видела, как они устроились под навесом в саду. Тоби сидел, а Тилли каталась по бетонной дорожке – она не лежала на боку, изготовив когти и зубы к защите, а вполне дружелюбно каталась. Если бы она боялась Тоби, то не стала бы вести себя подобным образом.

Оказалось, что наедине они прекрасно ладят друг с другом, получается, что источником стресса в отношениях была я. Когда я оказывалась поблизости, Тоби начинал отгонять Тилли прочь, чтобы целиком и полностью завладеть моим вниманием. Он был «мамочкиным котом», который не хотел делиться. Для кота существовала только я, и хотя он с удовольствием дремал на постели Ронни днем, тот никак не мог ему заменить меня.

Я надеялась, что Тоби станет более независимым. Два месяца назад я взяла его и посадила на свою постель под одеяло так, что была видна одна лишь кошачья голова. Тоби был совершенно счастлив. Не думаю, что это действительно ему понравилось, но он вытерпел такое человеческое поведение, лишь бы быть рядом со мной. Впрочем, ласкаться он стал гораздо меньше и больше уже под одеяло не залезал. Как и раньше, кот не любил сидеть на коленях – ему было вполне достаточно касаться меня.

Тоби становился менее покладистым. Когда я поднимала и сажала его на стул, он тут же спрыгивал, давая понять, что сам будет выбирать место и это не мое дело. Он научился демонстрировать нормальное кошачье презрение к простым людям!

Кот все еще соревновался с Тилли за мое внимание: отгонял кошку от меня мягким толчком, если она подходила слишком близко. Мне приходилось делить время между ними не только ночью, но и днем. Я решила, что Тилли можно позволить сидеть на моем рабочем столе. Зимой здесь стояла ее теплая лежанка, а летом коврик. Тоби в моем кабинете мог бродить только по полу.

Я никогда не наказывала и не гоняла кота, когда он запрыгивал на стол. Стоило ему оказаться на столе, как я поднималась и выходила из комнаты. Ему приходилось спрыгивать и следовать за мной. И Тоби понял, что, когда он запрыгивает на стол, я ухожу из кабинета, а когда он остается на полу, я могу его приласкать – но только на полу!

Лишь в одном Тоби не приходилось соперничать с Тилли и он позволял мне определять его движения целиком и полностью: каждый день после обеда я приносила Тоби в комнату Ронни, и он спал на его постели. Кот оставался с Ронни, пока мы с Тилли дремали на диване.

* * *

Вскоре после моего возвращения из Эксмура Ронни сказал:

– По-моему, настало время продать мою машину.

Сначала я почувствовала облегчение. Возле нашего дома стояли две машины – моя маленькая и грязная «Шкода» и большой «Сааб» Ронни. Ронни было легче садиться в «Сааб», но после Рождества он слишком ослабел, чтобы ездить на машине. Муж нуждался в инвалидном кресле, и для поездок в больницу мы вызывали специальное такси.

Кроме того, он решил, что больше не хочет ездить в больницу – онкологи больше не могут ничем ему помочь. Поэтому машина просто стояла возле дома, а я тратила целое состояние на страховку и налоги, но не говорила с ним об этих расходах, потому что знала, что машина много для него значит.

Сказав, что машину следует продать, Ронни показал, что готов к смерти. Машина для него была символом силы, мужского статуса и независимости, но теперь он начал прощаться с вещами. Ронни снял с меня груз ответственности за свой автомобиль, поскольку знал, что я совершенно не умею обращаться с машинами.

Могло показаться, что это я ухаживаю за Ронни, а он принимает мою заботу, на самом деле, он никогда не переставал заботиться обо мне.

Машина была продана. Наступило теплое лето, и Ронни смог выбираться в сад и пить чай с друзьями, но эти усилия были для него настолько тягостными, что муж с трудом следил за ходом разговора.

В теплую погоду Тоби выходил в сад и патрулировал свою территорию. Наконец-то он осознал эту часть своей жизни. Кот останавливался и метил те же самые кусты, что и Уильям. У него появились новые интересы и увлечения, поэтому он гораздо реже стал гонять Тилли.

Кошка тоже много времени проводила на улице. По вечерам, когда я уходила по дороге к полям, она сопровождала меня. Как-то прямо перед нами пробежал маленький зайчонок с совершенно детской мордочкой. Для меня этот зверек стал посланцем небес, и я замерла в восторге перед этим подарком природы. Зайчонок был обещанием того, что я могу быть счастливой, несмотря на то, что должно произойти с Ронни. В прошлом году в конце лета в полях поселились два молодых зайца, и в этом году они вернулись, чтобы вывести потомство. После этой встречи в моей жизни настал период покоя и умиротворения.

Тоби тоже стал гораздо спокойнее. Кот становился самим собой, и я понимала, что он необычный. Он любил справлять нужду в кроличьи или крысиные норы, а таких нор в моем саду и на соседних полях было предостаточно.

Для той же цели Тоби использовал высокую траву – она нравилась ему больше, чем мягкая земля в моем огороде. Подобные предпочтения я с удовольствием поощряла. Когда кот был счастлив, он носился по саду, то и дело высоко подпрыгивая, а когда чувствовал себя одиноким, то останавливался и разражался заунывным мяуканьем, словно все еще был настоящим, а не кастрированным котом. А меня Тоби всегда приветствовал не традиционным кошачьим мурлыканьем, а каким-то попискиванием, которое пристало не взрослому коту, а маленькому котенку.

Похоже, с интеллектом у Тоби все было хорошо. Возможно, он был не самым умным котенком в помете, но мне стало понятно, что когда он попал в наш дом, он был слишком болен и измучен стрессами, чтобы трезво мыслить. Я поняла, что кот умен, когда спасла маленькую землеройку.

За долгие годы я спасла немало мышей и землероек, подставляя им резиновый сапог и выпуская за ограду. Ни одна из моих кошек – ни Толстая Ада, ни Мурлыка, ни Джордж, ни Уильям, ни Тилли – ни разу не поинтересовались тем, что я делаю. Сапог с мышью не представлял для них никакого интереса. Они просто не понимали, что мышь сидит там. Кошки начинали слоняться вокруг со смущенным видом, а мышь отсиживалась в безопасности в сапоге.

С Тоби все было не так. Он понял, что мышь не просто исчезла. Она исчезла в сапоге. Все началось с того дня, когда кот с гордостью принес на кухню маленькую землеройку, а за ним с надеждой трусила Тилли, у которой он, наверное, и украл грызуна. Тоби играл со зверьком на кухне, пока я ходила за сапогом. На сей раз спасти мышку было труднее, чем обычно, потому что кот не оставлял ее в покое. Он несколько раз вытаскивал землеройку из сапога.

В конце концов, я загнала зверька в сапог прутиком и понесла его к ограде. Тоби носился вокруг того места, где видел землеройку в последний раз. Вид у него был озадаченный. Я вернулась и продолжила готовить, но когда оглянулась, Тоби снова держал в зубах землеройку!

Как ему это удалось? Он бросился к ограде и случайно наткнулся на свою добычу, которую я выпустила из сапога? Думаю, нет. Похоже, Тоби, в отличие от других кошек, понял, что мышь сидит в сапоге. Кот запустил лапу в сапог и вытащил притаившегося грызуна. А скорее всего, он просто подстерег зверька, когда тот выбирался наружу. Судя по всему, Тоби оказался вовсе не таким простаком, как мне казалось.

Признаки интеллекта кот проявлял и в других ситуациях. Вечером я отправляла его наверх, закрывала в спальне и кормила сухим кормом. Но как-то он, к негодованию Тилли, собравшейся отдохнуть от его присутствия, спустился в гостиную.

Неужели Тоби научился открывать дверь? Нет. Дверь осталась закрытой. А потом я вспомнила, что открыла дверь, чтобы в комнате не так пахло кошками. Похоже, кот выпрыгнул со второго этажа в сад и вошел в дом через кошачью дверцу. А потом он обнаружил, что если я закрываю дверь не слишком плотно, то ее можно открыть, пару раз бросившись на нее.

* * *

Тоби с каждым днем креп, а Ронни становился все слабее. Я замечала, как он слабеет, по бекону и яйцам: есть ему становилось все труднее. Два года каждый день он по вечерам с удовольствием ел яйца с беконом. Теперь же ему приходилось делать над собой усилие, чтобы съесть хотя бы одно яйцо и один ломтик бекона.

Люди слишком часто говорят о «борьбе» с раком – с раком борются их близкие, да и сами больные воспринимают свою болезнь как нечто, с чем нужно бороться. Ронни, который видел настоящую борьбу во время Второй мировой войны и работал на тридцати войнах и военных конфликтах, никогда не любил этой воинственной метафоры.

– Я не борюсь с раком, – сказал он однажды.

А я думала о борьбе с раком, когда заболела мама. Мне не удалось одержать победу, и она умерла. Это стало для меня поражением, а не освобождением.

– Все мои усилия пошли прахом, – сказала я Ронни.

– Это не так, Селия. Своими усилиями ты показала, как сильно любишь ее, – ответил он.

И теперь я знала, что мне делать.

Я не боролась за жизнь Ронни.

Моя задача заключалась в том, чтобы муж был счастлив, не страдал от боли, чтобы ему было комфортно.

Мне вовсе не нужно было искать какие-то волшебные способы лечения.

Я поняла, что жить ему осталось несколько недель, когда утром он не смог выйти на кухню, чтобы позавтракать. От постели Ронни смог добраться только до кресла в гостиной. Потом сиделки его умыли, и там он и позавтракал. Раньше мужу удавалось справляться со своим состоянием, когда никто этого уже не ожидал. Может быть, и сейчас он сможет вырваться из хватки смерти.

Я проверила уровень кислорода. Он был значительно ниже, чем раньше. Два года назад я позвонила бы врачу или вызвала «Скорую помощь», но теперь мне не хотелось отправлять его в больницу. Я позвонила паллиативной сестре Лиззи, и та сразу же пообещала приехать.

– Нет смысла отправлять его в больницу, – сказала мне эта мудрая женщина. – Они уже ничего не смогут для него сделать.

Лиззи предложила давать Ронни кислород и установить возле постели подъемник, чтобы мы могли поднимать его, чтобы помыть. Мы договорились, что на следующий день приедут специалисты по легким и терапевт. Вечером Ронни отказался от яиц и бекона, ограничившись чашкой жидкого питания.

На следующее утро он сумел добраться до кресла с помощью утренней сиделки, но съел лишь полтарелки овсянки. Я не настаивала, чтобы он съел больше, а через полчаса пришла и увидела мужа в очень странном состоянии: Ронни дрожал, и взгляд у него был остекленевший. Он смотрел куда-то вдаль и не разговаривал со мной.

– Кто у нас премьер-министр? – спросила я.

Ронни не ответил.

– Как звали твоего отца?

– Ричард, – пробормотал он.

Я снова измерила уровень кислорода. Он оказался на треть ниже, чем должен был. В панике я позвонила Лиззи:

– Я не знаю, что делать!

Лиззи пообещала приехать утром.

Когда Ронни попытался встать, чтобы пойти в туалет, он завалился назад и остался лежать наполовину на кресле, наполовину на полу. Лицо его страшно побледнело. Он буквально молил о помощи.

Я могла лишь подвинуть стул, чтобы поддержать Ронни ноги, и обложить его подушками для удобства. Мне пришлось вызвать «Скорую помощь», потому что я не могла усадить его в кресло, затем я села рядом и взяла его за руку. Я видела, что мужу неудобно, что он испытывает боль, но Ронни ничего не говорил.

В тот момент я ничего не могла сделать – только быть рядом.

Приехала «Скорая помощь». Врачи помогли мне усадить его обратно в кресло. Ложиться в постель он отказался.

– Посадите меня в кресло, – приказал он.

Ронни был не готов сдаваться.

– Мы должны отвезти вас в больницу, – сказал парамедик.

Ронни замотал головой.

– Я не позволяю вам увозить его, – сказала я. – Он тоже против.

Парамедики действовали по инструкции, но Ронни не хотел ехать в больницу. Он хотел быть дома.

Потом в нашем доме появилось сразу много людей. По графику пришла медсестра – я совсем о ней забыла. Приехала сестра паллиативной помощи, Лиззи. Она организовала дежурство сиделок и кислород. Легочная сестра выписала документы на кислород. Изящная девушка в униформе привезла кислородную установку с маской и установила ее возле постели. Врач выписал рецепты на морфиновую помпу – теперь обезболивающее поступало в организм Ронни через определенное время.

Это был не мучительный ливерпульский протокол, который оказался столь неэффективным и привел к тому, что мама умерла у меня на глазах от голода и обезвоживания. Никто не обсуждал вопроса, жить Ронни или умереть. Кислород и морфин должны были снять боль и любой дискомфорт. И неважно было, ускорят или отсрочат они его смерть.

Затем Ронни, побывавший на всех войнах мира от Вьетнама до Ближнего Востока, отправился в свое последнее путешествие – несколько метров от гостиной до спальни. Ему понадобилась помощь двух специалистов, приехавших устанавливать подъемник, хотя вряд ли он ему понадобится. Эти несколько метров были самыми тяжелыми в его жизни, но как-то муж сумел с ними справиться.

Днем Ронни спал обычным, крепким сном. Благодаря кислороду, щеки его немного порозовели, а морфин избавил его от боли. Казалось, что мужу вполне удобно. Я не позволила Тоби спать рядом с ним, как он обычно это делал. Ронни был таким слабым, что я боялась за него. Четыре килограмма кошачьего тела могли причинить ему боль. Мне пришлось прогнать кота в коридор и на кухню, что его страшно оскорбило.

Мне казалось, что даже гостиная, расположенная по соседству со спальней Ронни, это слишком далеко. Мне нужно было находиться с ним в одной комнате. Я перетащила кресло в его спальню, и на него тут же запрыгнула Тилли. Это было правильно. Тилли могла побыть со мной, потому что она никогда не спала на кровати Ронни.

Я принесла свое одеяло и легла на полу между кроватью Ронни и креслом, где уже уснула Тилли. Мне хотелось ощутить физическую и эмоциональную близость с мужем.

В комнате было тихо, только кислородный аппарат медленно пыхтел, как старинный паровой двигатель. Я уснула.

Примерно через час вернулись Лиззи и Пенелопа. Они привезли лекарства и установили морфиновую помпу. Сиделки, которых называли «больница на дому», должны были приходить три раза в день. К счастью, они оказались из того же агентства, что и те, которые приходили по утрам.

Ронни узнал их и улыбнулся. Сиделкам пришлось поднимать и двигать мужа. Было понятно, что это причиняет ему боль, но на лице Ронни все время оставалось выражение, которое я называла «лицом морской пехоты». Он не жаловался и не стонал. На его лице было написано: «Я это выдержу».

Проведать его пришел Брайан, наш друг, местный священник. Я оставила их – вдруг Ронни нужно о чем-то поговорить с ним наедине. Несколько месяцев назад Ронни сказал мне, что он отчасти верит в Бога.

– Я не верю в загробную жизнь, и это хорошо, – сказал он. – Меньше причин для беспокойства.

Отец Ронни был методистским священником, а мать умерла, когда он был еще мальчишкой.

– В детстве я верил в доброго Бога, – добавил Ронни. – Отец всегда говорил о загробной жизни. Он верил, что встретится с мамой, и искренне надеялся на это. Поэтому у меня есть некая надежда.

Проститься с ним пришли родные и друзья – мой племянник и племянница, его падчерица Хелен, друзья. Он всех узнал и был рад всем, кто пришел. Тем вечером до прихода ночной сиделки я сидела рядом с ним и вдруг услышала какой-то звук – не стон, но просьбу о помощи.

– Тебе холодно? – спросил а.

– Да, – ответил он. Он еще мог говорить.

– Хочешь что-нибудь попить?

– Да, – смог ответить он.

Я поднесла к его губам бутылку с минеральной водой и наклонила ее так, чтобы он мог делать маленькие глотки, останавливаясь после каждого. Паузы становились все длиннее. После очередного глотка он закашлялся, и я надела мужу кислородную маску, он сделал три-четыре вдоха, потом смог выпить еще немного.

Ронни сказал, что ему холодно, поэтому я принесла теплую индийскую шерстяную шаль и укрыла его. Держать мужа за руку было опасно, поэтому я просто положила ее на свою. По выражению его лица я видела, что любое прикосновение причиняет ему боль.

Неожиданно Ронни сказал:

– Не Морс, – потом повторил. – Не Морс.

Имел ли он в виду сериал «Инспектор Морс» или хотел сказать что-то еще.

– Не Морс, – повторила я. – Не волнуйся. Я позабочусь о тебе, – твердо и уверенно добавила я.

Примерно через час ему стало жарко, он начал метаться. Я сняла одеяло, и он остался под одной индийской шалью. Ронни хотел снять рубашку (на нем была рубашка-поло с длинными рукавами), но я решила подождать ночную сиделку. Я боялась, что прикосновения будут для него слишком болезненны.

– Я хочу знать детали, – неожиданно громко сказал он. – Я должен знать детали.

Я подумала, что мысленно он где-то в другом месте, возможно, берет интервью у какого-то генерала. Но тут я могла дать ему хоть какой-то ответ. Я подробно рассказала ему о кислородной установке, о симпатичной девушке, которая привезла и установила оборудование, о том, как все устроено. Мой подробный ответ его удовлетворил. Если это было его последнее журналистское задание, то он с ним справился – получил всю необходимую информацию.

Ронни выпил еще немного воды. Я смочила ватный диск и протерла ему лоб, щеки и глаза, чтобы немного охладить. По-моему, ему понравилось.

Иногда муж вздрагивал. Я не понимала, жарко ему или холодно, но все же решила накрыть его одеялом. К счастью, пришла ночная сиделка Сью, и я смогла передать Ронни в ее опытные руки. Они с Ронни решили, что ему стоит немного выпить. Сью налила немного ячменного отвара и добавила туда каплю виски, чтобы на смертном одре он мог почувствовать вкус кипрских коктейлей с виски, которыми мы наслаждались в наш медовый месяц.

Рано утром я проснулась у себя наверху – Ронни что-то кричал. Сью сидела с ним всю ночь, но я чувствовала, что я ему нужна, и спустилась.

– Тебе приснился плохой сон? – спросила я.

– Это был не просто сон… Это был не просто сон… – повторял Ронни.

– Я люблю тебя… Все в порядке… Я здесь…

Мое присутствие немного успокоило его.

Сью сказала, что морфин иногда вызывает возбуждение, поэтому перед уходом она сделала ему укол успокаивающего. Тем утром из агентства мне позвонили и сказали, что, к сожалению, днем никто прийти не сможет. Я была только рада, что смогу побыть с мужем наедине. У нас осталось так мало времени…

Глаза Ронни были полуоткрыты. Он иногда двигал руками, но сам оставался неподвижным. Его дыхание стало хриплым и неровным. Муж не боролся и не пытался получить кислород, был спокоен. Может быть, сработало успокоительное, а возможно, он просто смирился со смертью и перестал цепляться за жизнь.

Единственное, что было ему неприятно, это туалет. Я наклонилась над ним и сказала:

– Все в порядке. Можешь пользоваться памперсом. Он для того и предназначен.

Ронни узнал мой голос и снова успокоился. Я была рада, что находилась рядом. С ним не было посторонних, только я. Ронни иногда вздрагивал, потом делал пару глотков и качал головой, чтобы я убрала воду.

Пришел Брайан. На этот раз я не стала выходить, пока он читал молитвы. Ронни уже не мог говорить. Слышал ли он меня, когда я наклонилась к нему и сказала, что люблю? Не знаю… Муж уже отправился в путь, приблизился к той границе, что отделяет жизнь от смерти.

Я включила Генделя. Мне хотелось бы слышать эту музыку, когда я сама буду умирать. Приходили разные люди. Их общество поддерживало меня, хотя Ронни, наверное, не осознавал, что они рядом.

Днем пришла сестра, чтобы добавить морфина и успокоительного. Ронни почти перестал реагировать. Глаза его были полуоткрыты, рот тоже. Я не понимала, узнает ли он меня. Муж как-то съежился, словно разум улетел куда-то еще.

Я потеряла чувство времени.

Мы с Ронни были вне времени.

Наша связь была неподвластна какому-либо измерению.

Моя мама задыхалась и боролась за каждый вдох. Ронни дышал спокойно, без усилий, абсолютно ровно, хоть и неглубоко. Он не боролся за жизнь. Днем на его постель вскочил Тоби – я не успела остановить его. Ронни не реагировал. Тоби весь день хотел это сделать, но я отгоняла кота, чтобы его вес не повредил Ронни. Но Тоби будто понял, что Ронни не спит, а умирает. Он побыл лишь минуту и спрыгнул.

Не знаю, хотел ли Тоби понять, что происходит. Может быть, он скучал по той слабой, но нежной реакции, с которой Ронни всегда встречал его днем? Животные чувствуют приближение смерти. Возможно, Тоби тоже это почувствовал.

В десять вечера приехала ночная сиделка Сью. Она наклонилась над Ронни. Я сидела в гостиной. Через пятнадцать минут она позвала меня в спальню. Дыхание Ронни постепенно слабело.

В ту самую секунду, когда Ронни перестал дышать, я подумала, что на той стороне его встречают фанфарами или горнами морской пехоты. Как и все хорошие журналисты, Ронни всегда смело боролся за истину.

Три последних дня очень многое значили для меня. Оглядываясь назад, я думаю, что это были самые драгоценные дни нашей совместной жизни.

Постскриптум. Любовь сильнее смерти – и котята тоже

Я сделала это. Я не подвела Ронни. Больше всего я боялась, что предам в конце и не смогу дать ему умереть спокойно, но так не случилось. Когда он был здоров, нам было замечательно вместе. Когда наступили тяжелые времена, я была рядом. Мы были вместе и в болезни, и в здравии, и в радости, и в горе. Я была верна ему до самого конца. Я компенсировала все те моменты, когда была ему плохой женой. Муж умер достойно, и я помогала ему до самого конца.

В тот день, когда умер Ронни, улетели ласточки, свившие гнездо у нас под крышей. Слишком много людей приходили и уходили – медсестры, врачи, парамедики, гробовщики. Ласточки так никогда и не вернулись. Это показалось мне символично – Ронни покинул меня и больше не вернется. Ласточки улетели вместе с его духом, и это утешило меня, хотя я знала, что природе нет дела до судьбы смертных.

Я всегда думала, почему муж решил умереть естественно, не покончил с жизнью. Почему было не уйти раньше, не терпеть ужасов последних недель, когда жизнь покидала его по капле? Я была готова помочь ему, если бы его решение стало таким. Я спросила об этом одного из его друзей.

– Думаю, он считал своим долгом не совершать самоубийства, – ответил он. – Он хотел пройти весь путь до конца.

И я поняла это – в глубине души Ронни на всю жизнь остался морским пехотинцем, сильным и стойким.

Тоби и Тилли приняли изменения в нашем доме спокойно и без суеты. Я хотела показать им тело Ронни, прежде чем его увезли, считала, что должна объяснить им его отсутствие. Однако ночью, когда тело лежало в спальне, я забыла об этом, а утром посадила кошек на больничную постель, чтобы показать, что Ронни здесь больше нет.

В последние дни жизни мужа я не уделяла кошкам много внимания. Наверное, поэтому в тот день они были особенно нежны со мной. Через два дня после смерти Ронни я прилегла после обеда, так как была абсолютно измучена. Тоби пришел, сел рядом, почти мне на руки (но не совсем – он же был гордый кот!). Когда я уже заснула, пришла Тилли. Она села с другой стороны, чуть пониже. Я проснулась, и рядом со мной лежали две кошки – конечно, не друзья между собой, но животные, способные терпеть друг друга.

Вскоре после смерти Ронни в жизни Тоби произошло историческое событие. Как-то вечером, когда я обычно кормила кошек, Тоби в доме не оказалось. Я обошла все комнаты, проверила все шкафы и ящики – кота нигде не было! Я вышла в сад и стала звать его. Благодаря тренировке на цель Тоби научился подбегать ко мне, когда я его звала, но кот так и не появился. Тилли бродила следом за мной – ее явно больше беспокоило мое поведение, чем отсутствие Тоби.

Я была невероятно расстроена: навсегда потеряла Ронни, а теперь еще и Тоби. Он был не из тех котов, которые любят долгие и далекие прогулки. Да, он привык к саду, но никогда еще не выходил за его пределы, в поля. Потом я вдруг вспомнила про гараж! Я заперла его по ошибке! Кот выскочил оттуда несчастный и обескураженный. После этого происшествия Тоби стал еще более привязан ко мне.

Я решила помочь коту открыть для себя большой мир. Когда я куда-то шла, Тоби следовал за мной, и я подумала, что его стоит вывести за пределы нашего маленького сада. Я отвела его на главную кошачью охотничью площадку за соседним амбаром. Здесь Уильям ловил мышей прямо у меня на глазах, а Тилли охотилась на кроликов. Я уселась среди высокой травы погреться на вечернем солнышке, наблюдая, как Тилли бродила вокруг, принюхиваясь к запахам мышей и кроликов, а Тоби просто резвился. Кот бегал взад и вперед, прыгал, словом, вел себя, как настоящий котенок. Запахи мышей и кроликов его совсем не интересовали.

Тогда я решила отправиться вместе с ним по дороге на ближайшее поле. Тоби преданно последовал за мной, прямо как собака. Он не обращал никакого внимания на окрестности – его интересовала только я. Тилли трусила по обочине, как истинная охотница, выискивая мышей. Тоби послушно следовал за мной. Познакомив кота с внешним миром, я сочла свой долг исполненным и направилась к дому.

Перемены, произошедшие дома, кошки приняли благосклонно. Им никогда не нравилось инвалидное оборудование, в котором нуждался Ронни. Когда я начала постепенно от него избавляться, животные по-настоящему обрадовались. Больничную кровать, специальное кресло и ходунки забрало агентство, которое их предоставляло. Я снова стала спать на удобной двуспальной кровати в собственной спальне. Неудобный диван в гостиной вернулся к своему основному назначению.

Избавление от тяжелого распорядка и громоздкого оборудования должно было бы стать настоящим облегчением, но этого не произошло – каждая перемена еще больше отдаляла меня от Ронни.

Инженер из агентства должен был приехать для демонтажа лестничного лифта, с помощью которого Ронни поднимался на второй этаж. За день до его приезда я сидела в саду и вдруг услышала писк и какой-то шорох в кустах. Наверное, там возилась Тилли, поскольку Тоби играл у меня на глазах. Я не придала звукам никакого значения.

Примерно через полчаса я вернулась в дом и увидела, что у входной двери сидели мои кошки и таращились на маленького крысенка. Когда я подошла, крысенок стремглав бросился к лестничному лифту и скрылся в его механизме. Обе кошки стали носиться по лестнице, выглядывая крысенка в механизме лифта.

Потом они потеряли к этому занятию всякий интерес и убежали по своим делам. Такое поведение меня всегда удивляло. Кошка, которая три-четыре часа сидела возле мышиной норы, ловила свою добычу, приносила ее в дом, выпускала, а потом спокойно уходила прочь. Необъяснимое поведение!

Я могла вынести присутствие в моем доме живых мышей. Но крысы – это другое дело! Я не видела, где именно спряталась крыса. По-моему, она кинулась к лестничному лифту, но вполне возможно, что она проскочила между полозьями и теперь сидит в спальне. Может быть, даже в моей. Я только что потеряла Ронни, а теперь в моей спальне живет крыса! В тот момент я подумала, что если бы у меня был выбор между оплакиванием мужа и страхом перед крысами, я выбрала бы оплакивание.

И тогда я сделала то, что делали кошки. Я просто ушла. На пару часов я ушла к друзьям, а вернувшись, обнаружила кошек в саду. Эти мелкие негодники только что впустили крысу в мой дом!

Кошки пошли следом за мной в дом. И в тот самый момент по какой-то счастливой случайности крыса выскочила из-под лестничного лифта. Тоби кинулся на нее и торжественно промаршировал по всему дому, держа крысу в зубах. Его буквально распирало от гордости за такую замечательную добычу! Мне удалось выгнать его в сад, но даже там он не выпустил добычу из зубов. Выходя на улицу, он сдавленно мяукнул. Наверное, крыса укусила его, но, к счастью, он ее не уронил.

Тоби побежал прочь, следом за ним Тилли. Я закрыла все двери и кошачью дверцу, чтобы кошки не притащили крысу обратно. Через двадцать минут обе кошки стали требовать, чтобы их впустили в дом. Я лежала на диване и смотрела телевизор. Кошки расположились рядом со мной и задремали, утомленные увлекательной охотой. Судьба крысы осталась мне неизвестной.

Конечно, кошки приносили мне не только радости, но и неприятности – их охотничьи повадки меня чаще пугали, чем увлекали. Но без них вся моя жизнь состояла бы из сна днем и ночью, трехчасовых прогулок с местной туристической группой и разборки документов. Тилли будила меня по утрам, чтобы я вставала вовремя. Вместе с Тоби они встречали меня, когда я возвращалась домой. Тоби напоминал мне, когда наступало время кормить его в спальне наверху.

Присутствие любящих кошек – пусть даже продиктованное меркантильными соображениями – помогло мне включиться в обычную повседневную жизнь.

Очень долго центром моей жизни был уход за Ронни. Теперь все стало по-другому. Каждое утро я молилась Богу, некоей Высшей силе, в которую я верила не всегда. Я просила позаботиться о Ронни, раз уж я больше не могу этого сделать. К счастью, у меня остались два существа, нуждающиеся в моей заботе – маленькая пушистая серо-бурая кошечка со слезящимся глазом и крупный пушистый рыжий кот с угрями на подбородке, грязными ушами и косыми глазами. Они нуждались во мне, но и я нуждалась в них не меньше.

А самое замечательное произошло в следующем месяце. Я взяла котенка!

Солнышко (так я назвала этого бедного котенка) нашли слепой и голодной в соседнем городке, где спасением кошек занималась Энни. Она подобрала этого маленького бело-черепахового котенка на пустыре, куда его попросту выбросили. Котенок был голодным и больным. Глаза у него так отекли, что даже не открывались. Солнышку понадобилось два дня в ветеринарной клинике, чтобы оправиться от обезвоживания, голода и хламидий. Еще и операцию пришлось сделать, чтобы глазки открылись.

Поскольку у Энни и без того хватало спасенных кошек, ожидавших пристройства, я забрала Солнышко у ветеринара и привезла ее домой. Котенок намочил все вокруг, потому как мгновенно начал плескаться в миске с водой. Два раза в день малышке нужно было капать в уши и три раза в глаза. Энни сказала, что два дня назад котенок вел себя идеально. Впрочем, медсестры в ветеринарной клинике назвали кошечку «живой».

Определение оказалось неточным. «Живая» кошечка находилась в состоянии полного ужаса. Я приготовила для нее собачий манеж и посадила ее туда. Она тут же протиснулась сквозь прутья и отправилась в гостиную. Я попыталась ее поймать, и она меня укусила. Даже маленькие котята с крохотными зубками могут причинить серьезную боль, когда впиваются ими в подушечку пальца. Солнышко именно так и сделала.

Она спряталась под шкафом. Я наблюдала за ней из дверей между гостиной и прежней спальней Ронни, где решила ее разместить. Из-под шкафа она вылезла только для того, чтобы поесть – котенок явно был страшно голодным. Потом она стала бросаться на окна, отчаянно пытаясь выбраться. То ли она не знала, что такое стекло, то ли у нее была беда со зрением и она его просто не видела. Не добившись успеха, она вернулась обратно под шкаф.

Я вытащила котенка мягкой щеткой и закрыла щель одеялами, чтобы она не могла туда пробраться. Я не могла предоставить кошечку самой себе, потому что по предписанию ветеринара ей нужно было капать капли в уши и глаза. К этому времени волонтер местного кошачьего приюта уже привез мне манеж для котят. Я посадила Солнышко в новый манеж. Она дрожала от страха, когда я брала ее на руки.

Энни поймала ее довольно легко – тогда котенок ослабел от голода и болезни. Может быть, операция на глазах оказалась слишком травматичной, а может, я сама ее напугала. Я не так хорошо умею обращаться с кошками, как может показаться. Специалисты по собачьему поведению проводят специальные занятия по дрессировке собак. Для кошек таких занятий не существует. Кошки просто ведут себя так, как им хочется.

Тоби и Тилли отнеслись к маленькому новичку с интересом. Они наблюдали за котенком через стеклянную дверь. У Тилли интерес смешивался с ужасом! Кошки явно хотели войти и рассмотреть все поближе. Но поскольку у Солнышка были хламидии, ей следовало оставаться в карантине. Я не хотела подвергать своих кошек опасности заражения. Раньше я брала только взрослых кошек из приюта, Солнышко стала первым моим котенком.

Малышка, которой я помогала выжить, помогла выжить мне. После смерти Ронни мной овладело холодное безразличие. Но кошки продолжали жить, и я должна была о них заботиться.

После стресса первого дня Солнышко немного успокоилась. Утром я смогла закапать ей капли в уши и глаза. Естественно, эта процедура ей не понравилась – да и кому такое понравилось бы? Мне пришлось завернуть ее в полотенце – только тогда я смогла уложить ее так, чтобы капли попали туда, куда нужно.

Я решила накормить малышку из рук. Голод помог ей преодолеть свой страх передо мной. После столовой ложки корма она начала даже тихонько мурлыкать. Остальной корм я насыпала в миску в манеже. Но я чувствовала, что такое ограничение свободы котенку явно не по душе. Она бродила по манежу и пыталась выбраться. В обед я снова закапала ей капли и накормила из рук.

Во время кормления Солнышко мурлыкала, но когда я усадила ее обратно в манеж, она наткнулась на миску с водой. Мне показалось, что она частично слепа. Вода была повсюду. Мне пришлось все убрать и переставить миску с водой так, чтобы она не натыкалась на нее. Но это не помогло. Лотком кошечка пользовалась, но каждый раз старалась вырыть яму размером с подкоп из тюрьмы. Наполнитель был разбросан по всему манежу, и большая его часть оказалась в миске с водой. Я попробовала поставить кошке лоток с более высокими бортиками, но тоже безуспешно. Тогда я решила, что проблема заключается в том, что кошке не нравится ограничение ее свободы. Возможно, она разлила воду, изодрала постеленную на пол газету и разбросала по всему манежу наполнитель, потому что просто хотела выбраться из заточения.

Когда я вытаскивала Солнышко из манежа, случался настоящий праздник любви. К концу третьего дня стало ясно, что кошке нравится, когда ее гладят. Для крохотного, больного котенка она мурлыкала очень громко. Она даже каталась передо мной на спине – социальный жест, который кошки используют для привлечения внимания человека. Я щекотала ей животик, а кошка не проявляла никакой тревожности. Она сумела выжить в очень суровых условиях, но не утратила способности любить.

Когда-то люди явно гладили, ласкали и любили ее. Но, когда она заболела, те же самые люди вышвырнули ее, как обычный мусор, позволив медленно умирать на улице. Может быть, они не могли себе позволить оплачивать счета от ветеринара? Или котенок был для них всего лишь игрушкой и они выбросили эту игрушку, когда она сломалась?

Я решила, что кошечке будет лучше без манежа, и оказалась права. Замкнутое пространство кошку беспокоило. Теперь она заходила в манеж, только чтобы воспользоваться лотком. Поскольку еда и вода стояли в других местах, она больше не разливала воду и не рассыпала корм.

На лечение ее глаз ушло еще несколько дней. Нам пришлось побывать у ветеринара и продолжить использование капель. Регулярное питание сделало ее игривой. Сидя в гостиной с Тоби и Тилли, я слышала шум из соседней комнаты, где Солнышко играла со своими игрушками.

Глазки ее пришли в норму, хотя один открывался не так широко, как другой. Она могла видеть, но я не была уверена, что видит она хорошо. Ей сделали прививки. Я впервые впустила ее в гостиную, где она могла познакомиться с телевизором и (я надеялась) с другими кошками.

Получилось неважно.

Тилли заметила кошечку и мгновенно ушла из гостиной. Тоби остался и поначалу вел себя хорошо. Солнышко встретила его забавными прыжками. Она выгнула спину, чтобы продемонстрировать себя во всей красе. Игривая агрессивность сочеталась в ней со страхом. Она подпрыгивала на всех четырех лапках, толкала Тоби носом, а потом стала подкрадываться к нему и охотиться на его пушистый хвост.

Несмотря на то что Тоби был в четыре-пять раз ее крупнее, такое поведение его озадачило и встревожило. Он лег, изготовив все четыре лапы к обороне (на всякий случай). Поскольку кошечка не унималась, Тоби решил подняться, но потом снова лег. Солнышко скакала вокруг, била лапами, отскакивала, подбиралась поближе и снова била его лапой. В конце концов, Тоби поднялся, опустил хвост, прижал уши и трусливо ретировался из гостиной.

Кота Тоби, который безжалостно гонялся за Тилли, прогнал из гостиной десятинедельный котенок! Стыдно признаться, но мне стало очень смешно.

Когда я в следующий раз впустила Тоби в комнату, где находилась Солнышко, произошло практически то же самое. Съев оставшийся корм, кот решил, что в кресле его никто не потревожит, но прогадал с этим. Солнышко запрыгнула на соседний стул, оттуда на спинку кресла и попросту свалилась на сиденье рядом с Тоби. Раздраженному Тоби вновь пришлось ретироваться.

Потом Солнышко стала нападать на него из-под кресла. Кот огрызался, но когти не выпускал. Поскольку котенок не унимался, Тоби бросил на меня умоляющий взгляд, я открыла дверь, и он сбежал.

Солнышко снова одержала победу.

Было совершенно ясно, что ладить с обитателями моего дома кошечка не собирается. Значит, после стерилизации нужно будет искать дом, где она будет единственной кошкой. Взять ее захотел приятный молодой человек в дорогой полосатой рубашке и безукоризненном костюме. Я видела, что ему не терпится забрать животное домой. Похоже, кошечка очаровала молодого человека.

Солнышко опозорила меня, отказавшись даться мне в руки, поэтому заманивать ее в переноску пришлось с помощью сухого корма. Новому хозяину я дала одеяльце с ее запахом, немного использованного и не совсем чистого наполнителя и корма для котят и всячески оттягивала момент расставания – мне не хотелось терять эту кошечку.

Наконец, я сообщила молодому человеку, что в этом крохотном тельце скрывается сердце льва, и кроха может набрасываться на других кошек, не думая о собственной безопасности. Эта кошечка явно отличалась сильным характером. Он забрал котенка и уехал, а я чувствовала, что Солнышко сможет обвести этого простофилю вокруг пальца своими маленькими лапками. Такая решительная, она быстро превратит хозяина в послушного человеческого любимца – молодой человек будет ходить перед Солнышком на задних лапках.

Отсутствие котенка привело Тоби в восторг. Кот обошел обе комнаты, чтобы убедиться, что агрессивной малышки больше нет. Потом устроился на своем кресле – и вздохнул с облегчением. Тилли всегда была более осторожной. Понадобилось несколько недель, прежде чем она снова вернулась в гостиную.

* * *

Я занималась тягостными, но неизбежными делами – общалась с налоговой службой, утверждала завещание, меняла банковские карточки, закрывала счета – словом, забот у меня хватало. Но потом я решила, что нужно выбраться и поинтересоваться, как там дела в нашем кошачьем приюте. В августе, когда люди уезжают в отпуск, некоторые просто выбрасывают кошек, вместо того чтобы договориться с кем-нибудь, чтобы животных кормили. Другие избавляются таким же образом от старых и больных животных, которым нужен ветеринарный уход. А кто-то выбрасывает на улицу котят, которых не удалось продать.

Так я познакомилась с Софи, моим следующим приемным котенком. Софи со своим братиком или сестренкой бродила возле жилого дома, где ее периодически подкармливали любители кошек. Когда я приехала туда с волонтером кошачьего приюта, второй котенок уже исчез – возможно, ночью он попал под машину. А вот маленькая полосатая Софи быстро попалась к нам в руки.

Через несколько недель я вернулась из отпуска и решила взять Софи, чтобы подготовить ее к передаче постоянным хозяевам. Мы поймали кошечку на улице, поэтому не знали, насколько легко она привыкнет к домашней обстановке. Первые пять часов в моем доме Софи провела в состоянии полного ужаса: она забралась в лоток и сидела там неподвижно, потом перебралась на кошачью лежанку. Лоток она использовала по назначению, но от страха не могла есть. Я оставила кошечке корм на ночь, который она все же съела.

Когда я открыла дверцу клетки, Софи забилась в угол и отказалась выходить, пока я находилась в комнате. Похоже, что у нее был небольшой опыт общения с людьми.

Совершенно случайно мне удалось понять, как ее можно выманить. Я не заметила, как в комнату следом за мной вошел Тоби. Как только Софи его увидела, то сразу же вышла из клетки. Кошечка влюбилась в него с первого взгляда: стала кататься на спине, заигрывала с ним хвостом, терлась о кресло, соблазнительно поглядывая на кота, прижималась к его боку – так всегда ведут себя котята со взрослыми котами, которые им нравятся. Тоби не обращал на нее ни малейшего внимания, лишь снисходительно и мягко отодвигал ее лапой, если кошечка проявляла чрезмерную назойливость.

Чтобы приучить Софи выбираться из укромных мест, я стала кормить Тоби завтраком в ее комнате и одновременно с ней. Благодаря Тоби кошечка стала приветливей и со мной, особенно когда я играла с ней золотой рыбкой на веревочке. Однажды, когда Софи пробегала мимо Тоби (он как раз сосредоточенно вылизывал ее миску, где осталось немного корма), я даже погладила ее пальцем по спинке. Та шарахнулась, но под шкафом прятаться не стала.

Кошечке нужно было привыкнуть к человеческому жилищу, поэтому я при первой же возможности выпустила Софи в гостиную, включила телевизор и вышла. Я гладила Тоби у нее на глазах, чтобы кошечка могла видеть, как он ведет себя в таких ситуациях, и копировать поведение кота.

Для Софи я купила качественный сухой корм для котят, с помощью которого подманивала ее ближе. Вскоре она стала есть на расстоянии двух метров от меня, но все равно постоянно поглядывала в мою сторону и отступала, когда я пыталась приблизиться. Этот сухой корм мне очень помог. Я ставила ее миску все ближе к себе, и, в конце концов, кошечка стала есть практически из моих рук.

С этого момента я стала кормить ее с рук, и Софи удивительно быстро привыкла к этому. Я протягивала руку, и она начинала тереться об нее и даже валилась на спину, позволяя щекотать ее животик, а потом подходила ко мне, чтобы я ее гладила. Тоби стал для Софи прекрасным примером для подражания.

Затем нужно было научить ее сидеть у меня на коленях, когда я смотрела телевизор. Благодаря прожорливости кошечки проблем с этим не возникло. Я смотрела телевизор и понемногу подкармливала Софи, а та лежала на моих коленях, подставив свой животик. Но если я пыталась взять ее в руки, она тут же сбегала. Софи продолжала восхищаться Тоби – буквально поклонялась ему. Если кот приходил на свое кресло, когда я смотрела телевизор, она тут же спрыгивала с моих коленей и присоединялась к нему. На кресле кошечка несколько минут вылизывала ему голову, придерживая кота одной лапой. Ему явно это нравилось – Тоби даже глаза зажмуривал от удовольствия и впадал в какой-то транс.

Но потом такая демонстрация привязанности Софи наскучивала, и она любовно кусала его – судя по всему, довольно ощутимо, потому что Тоби подпрыгивал и убегал. Но кошечка просто не могла сдержаться. Тоби никогда не отвечал на подобные жестокие проявления любви. Впрочем, вылизывание доставляло ему такое удовольствие, что кот не мог себе в этом отказать, хотя отлично знал, чем это может закончиться.

Чтобы отвезти Софи к ветеринару для прививок и стерилизации, я поймала ее в самый неожиданный момент – погладила, а когда она расслабилась, схватила и быстро посадила в переноску. А теперь я научилась заманивать ее в переноску с помощью корма. Я просто рассыпала корм, чтобы Софи шла по дорожке, а потом оставалось лишь закрыть за ней дверцу. Все было очень просто.

Тоби оказался отличной няней для кошечки. А вот Тилли всячески избегала общения с маленьким пришельцем. Кошка с отвращением посматривала на нее через стеклянную дверь и выглядела при этом очень комично. После прививки, стерилизации и чипирования Софи отправилась в свой новый дом. И я решила, что мне не следует постоянно брать домой котят, а только тех, кто требует особого ухода. Мне не хотелось подвергать Тилли постоянному стрессу общения с нежеланными для нее гостями.

Тем летом Солнышко и Софи принесли новую радость в мою жизнь. Такие маленькие, простые радости помогли мне справиться с безысходностью, наступившей после смерти Ронни. Ронни унес с собой часть моего сердца. У меня не было выбора. Я должна была вести новую, совершенно другую жизнь. Но Тоби и Тилли были со мной.

Если когда-нибудь мы встретимся на небесах, надеюсь, кошки тоже будут там с нами. В моем личном раю меня должен ждать не только Ронни, но и Моппет, Толстая Ада, маленькая Мурлыка, Уильям, Джордж, Тилли и Тоби. Иначе это будет уже не рай.

Как и у Ронни, у меня есть лишь слабая надежда на загробную жизнь. Я каждый день молюсь и рассказываю Ронни о том, что нахожусь на пути к нему. Даже если впереди нас ждет вечная пустота, я буду в этой пустоте с ним и нашими кошками.

Благодарность

В моей последней книге «Тилли, самая страшная кошка в приюте» должна была быть благодарность Гордону Уайзу, замечательному, абсолютно невероятному человеку, который помог в самый тяжелый момент моей жизни. Я хочу поблагодарить Тревора Дэвиса из издательства Octopus, который помог мне подобрать нужные слова для этой книги. Кстати, он и сам настоящий кошатник. Я благодарна хирургу Майклу Гринеллу, сумевшему справиться с моим воинственным характером, и Ричарду Медланду, гиду из Эксмура (www.exmoorwalkguide.co.uk), который сумел вывести меня из состояния страха и научил принимать жизнь такой, какова она есть.

Я благодарна всем, кто в последние пять лет жизни Ронни помогал ему и мне: Саймону и Никки, Жанетт, Мартину и Анне, Стелле, Трейси, Брайану, Джону и Вивьен, Адриану и Клер, Джейн и Мартину, Тиму, Джейн (она терпеть не может кошек, но во всем остальном совершенно замечательная женщина), медсестре Кэролайн и сестре Хелен, навещавшей Ронни в его последние дни. Я бесконечно благодарна сестре паллиативной помощи Лиззи, сестринской команде Кейт, сиделкам из агентства Heart to Heart и, конечно же, всем моим родным.

Я благодарна друзьям Ронни, которые навещали его, обедали с ним и приглашали к себе, когда он болел. Я хочу поблагодарить всех моих друзей в Картертоне, Сиренчестере и Берфорде, помогавших мне сохранить спокойствие и трезвость рассудка. Особое спасибо Норин – ты заставляла меня смеяться даже в самые тяжелые моменты.

Полезные ресурсы

По кошкам

Мой собственный сайт – www.catexpert.co.uk. На этом сайте вы найдете немало полезной информации по поведению кошек. С течением времени у меня даже собралась информация по поведению кроликов, хомяков и морских свинок. Я также провожу консультации по поведению кошек в Западном Оксфордшире. Связаться со мной можно через этот сайт.

Международная организация по защите кошек – www.icatcare.org. На этом сайте вы найдете информацию практически по всем проблемам и болезням кошек. Кроме того, здесь есть онлайн-курсы по уходу за кошками. Пройти такой курс можно в любой точке мира.

Для людей

Amazon. Здесь вы найдете информацию обо мне и список моих книг. www.amazon.co.uk/Celia-Haddon/e/B001K8EQKG

Блог. На этом сайте живет мой последний кот Джордж. Найти его в сети очень просто: www.george-online.blogspot.com. Он большой специалист по поведению человеческих домашних любимцев. Джордж готов дать совет по поведению Homo sapiens (впрочем, такое название он считает чрезмерно самонадеянным).

Facebook. У меня есть страница в Facebook, где я размещаю фотографии Тилли и Тоби: www.facebook.com/CeliaHaddonBooks. Там же я размещаю информацию и о своих книгах.

Twitter. Вы можете найти меня в этой социальной сети, просто набрав мое имя – Селия Хаддон. Когда я писала эту книгу, мой адрес был таким: twitter.com/TillyUgliestCat, но адрес может и измениться, ведь Тоби тоже должен получить шанс вести свою страничку.

* * *

Content

Селия Хаддон
Рыжий бродяга Тоби. Кот, подаривший утешение в самые трудные дни

Глава 1. Кот, живший под машиной

Глава 2. Если кого-то любишь, то будешь убирать за ним

Глава 3. Спасение и выздоровление

Глава 4. Трезвость и бродячая кошка

Глава 5. Маленькая толстенькая мурлыка и мучительная вахта

Глава 6. Уильям и Джордж

Глава 7. Дружба сильнее смерти

Глава 8. Борьба Тоби за здоровье и счастье

Глава 9. Кот наверху и внизу

Глава 10. Лечебные кошки

Глава 11. Дрессирую Тоби и себя

Глава 12. Последние дни с Ронни

Постскриптум. Любовь сильнее смерти – и котята тоже

Благодарность

Полезные ресурсы