Александр Владимирович Плетнев

Адмиралы Арктики: Вскормленные льдами

© Александр Плетнев, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Карское море

Сначала время шло, потом остановилось,

Затем исчезло вовсе. Где? – Чу, во все глаза!

Одумалось, вернулось – на выбор и на милость.

Смолчать? Ответить «против»?

Иль без оглядки «за»?

Изумительно прозрачный воздух Арктики добрасывал взгляд до самых до окраин, где на линии горизонта лежали далёкие и призрачные «острова» облаков.

На палубе левого (наветренного) борта, прикрытого стеной высокого полуюта, почти блаженный комфорт солнечного, лёгкого на мороз денька.

Следы ночного тумана красивой белой бахромой обвили леера и антенны, под прямыми лучами вытягиваясь в сосульки со срезов ярусов и палуб.

«Ямал» неторопливо скользит по белому ледяному полю, лишь немного отдавая вибрацию подошвам ботинок – плавучее многотоннье атомного ледокола с мягким хрустом сминало ледовую кору Карского моря.

К полудню ветер и без того заметно утих. В небе даже появились птицы, видимо привлечённые заметной красной надстройкой – молчаливая стайка с чуть слышимым свистом крыльев облетала ледокол.

«Глупыши, – узнал эту разновидность буревестников капитан ледокола Андрей Анатольевич Черто́в, – а давешний приблуда пернатый безбилетник, наверное, уже давно упорхнул, пересидев непогоду!»

Проводив птиц взглядом, достал (в который раз) сигарету и снова засунул её обратно, зарёкшись «не больше пачки в день».

– И чего там?

Вопрос был задан боцману, вылезшему из узкой щели меж двумя контейнерами, куда тот смог протиснуться, лишь скинув с себя тёплый пуховик и толстый финский свитер.

– Так и есть. Я пломбы везде ставил. Но открыть они (скорей уж «он») – открыть они вряд ли смогли. Кроме пломб, остальное выглядит нетронутым.

– Ага, – согласился стоящий подле подшкипер, – туда пролезть и одному-то проблема.

– А ты как обнаружил? – уже у того спросил капитан.

– Да вот собачек выгуливал. Одна туда и вильнула… чего-то пожевать выудила. Наверное, оброненное, – подшкипер присел, почесав за ухом у мохнатой, чем-то смахивающей на росомаху поморской лайки.

Рядом попрошайкой склонил набок умную голову второй блохастый. Почти близнец, только на лбу у пса ещё виднелись остатки синеватой краски – метка, что это «передовой» в упряжке.

Черто́в улыбнулся очаровательному пёсьему жесту. И тут же помрачнел – собаки трофейные, достались после далеко не самой приятной истории с норвежским барком.

«Вот так, собак пожалели, людей – нет».

Собак было куда как больше – почитай с четырёх упряжек. Держать такую свору – «головная боль» и хлопоты. Планировали отдать на «Скуратов», но примерившись взглядом к судну, как к перевозчику собако-пассажиров, заценив «высоких гостей», что прибыли тогда на нём… в общем, отказались от этой затеи.

К тому же оставалась вероятность спалиться, если вдруг четвероногие были взяты в Александровске и кто-то, из тех же поморов, их бы узнал.

Так что (оставив вот этих двух) всю свору мимоходом высадили на острове Вайгач.

Постоянных поселений ненцев там не было, однако самоеды регулярно посещали своих идолов и святилища[1]. Без сомнения, умные пёсики унюхают запах дыма и человека. Найдут себе новых хозяев.

«Вот ещё одна проблема», – мысли кэпа снова скользнули к чьей-то попытке вскрыть армейский контейнер.

Весь военный груз старались ставить впритирку, чтобы исключить свободный доступ к дверям и ручкам запорных механизмов, но вот один нашёлся…

– Мы можем тут как-то устроить наблюдение? – Черто́в взыскательно взглянул на начбезопасности и командира морпехов. – Не бойца истуканом, а скрытое?

– А как? – Почесал шапку Шпаковский. – Не вариант. Воткнуть тут её по дистанции, чтоб разрешение было соответствующее, негде. А ближе засветится – штукенция же не микрошпионская. Факт. Если только пару проводов кинуть, да на размыкание сигналку…

– Вот и займитесь… если мы ещё не спугнули этого худыша-хитника нашей вознёй здесь. И всех на заметку, кто был при погрузке и мог знать про проход, – распорядился капитан, придав голосу ещё бо́льшую строгость.

«А то ишь ты – британца порываются бомбить, „радикальный блок непримиримых“, мать их! А в собственном доме (какой-то ухарь решил прибарахлиться „калашом“) навести порядок не могут».

Снова достал сигарету – теперь можно. Отошёл к планширу, сбивая пушок инея, чтобы облокотиться… затягиваясь, но почему-то без удовольствия:

«Вот же гадство! Вот уж не думал, что придётся доказывать свою капитанскую альфа-самцовость! Получается, что все ближайшие помощники у меня вояки, и им как волчарам подавай вожака стаи. Да чтоб ещё Акела не дай бог не промахнулся».

Нет… ему вообще-то импонировало, как военные, выходя в отставку, поддерживают друг друга, рекомендуя «своих» на работу на вполне приличные должности.

Да и руководство ФГУП «Атомфлот» с удовольствием берёт бывших подводников-атомщиков к себе, что вполне объяснимо – у тех специализация, дисциплинарная школа и исполнительность, вбитая ещё с военных училищ.

«Психика, правда, у ребят из подплава своеобразная, когда в походе по полгода без права всплытия, в стальном бочонке субмарины света белого не видишь (если только в перископ). С „полгода“, конечно, перегнул – полгода это уже дело экстремальное, чай не Советский Союз, но всё же… Н-н-да. А по сути получается, что в стандарте двадцать первого века, мой авторитет как капитана ледокола поддерживается, в том числе и „бе́регом“. Вернёшься на базу – докладную руководству: „тот не соответствует, тот ещё чего…“ И уволят! И… или свои же „накрутят“ со звиздюлинами, что подвёл, не оправдал рекомендации. Премии лишат, да переведут с понижением на другую посудину. А тут закинуло – „бе́рега“ и высшего руководства нет. Вот и приходится лавировать, где прислушиваться к мнению, где упереться рогом, показывая, что ты крутой мужик, капитан и „первый после бога“, так его разэтак».

Что-то привлекло его внимание!

«Тёмное в небе вроде… По-моему, уже видны дымы эскадры Рожественского».

– Я на мостике, если что, – бросил подчинённым и неторопливо зашагал в сторону бака.

Там его уже ждала новость – приятная и не очень.

– Радио с Петербурга!

– Наконец!

Примчал в радиорубку:

– Давай!

Взял гарнитуру:

– Алфеич! Привет. Какими судьбами! Мы уж и не ждали…

Понеслось… Сначала на радостях – «как дела… что там у вас… как жив-здоров?». Обменялись коротко, взахлёб и сумбурно.

Вот на «жив-здоров» Гладков и остудил неприятным:

– Престин убит…

– Ёх!.. То-то я смотрю, «скуратовская» радиостанция молчит…

– Хана той рации, влезли на «Скуратов». Престин хоть и успел там вроде даже поджечь, чтоб супостат не дознался, да сам не уберёгся.

– Вот так дела! Жаль мужи… э-э-э… Константина Ивановича. Кто?

– Островитяне, походу. Разведка…

– Погоди, япы?

– Англы.

– Ты смотри, какие прыткие. Тут один их крейсерок всё крутится, по морям плавать, сука, мешает. Ребята ему сюрприз готовили, да не сложилось… пока.

А вот тут Гладков вроде бы буднично ляпнул про «кафтан» – что-то там про аудиенцию, то-сё, типа приличествующие одежды и всякое-прочее. Но главное было то, что про «одежду». А это значит…

«А это значит, что Гладков под приглядом и язык надо попридержать, фильтруя базар. Но гляди ты… – не без удивления от собственной прозорливости, подумал Черто́в, – а наша-то домашняя заготовка пригодилась!»

Основа идейки была почерпнута у великолепного Херберта – типа «боевой язык»[2]. Не «эзоп», а ключевые слова. Оговаривали всю эту шпионскую хитрость перед отправкой в Петербург, если честно, вроде бы в шутку «под бутылку», но с прицелом на всякий случай.

«И вот надо же, пригодилось – отработали. – Быстро прикинул: – Не „френч“ – это военные, полиция. А „кафтан“ это скорее дворня, прислуга или чиновники-исполнители. Но всё одно говорить откровенно не может, кто-то за спиной стои́т. Хорошо хоть не „пижама“ или „халат“, эти полосатые… „тюремные“. Вот тебе и добрые патриархальные времена. Вот тебе и „неси́ свет прогрессорства“. Вот тебе доверие и благодарность. Хотя предки в своём праве и логика их понятна. А помня видимое неудовольствие его монаршества во время посещения нас? таких правдорубных, то и вовсе не удивительно. А скорей всего, всё ещё прозаичней. Связь! И информация. Тем более что „скуратовский“ приёмо-передатчик накрылся. А если бы нет? Неужели так и зажимали бы радейку? Неужели? Как непрактично. Или я всего не знаю?.. Что там вообще происходит у наших в Питере? Ведь и не порасспросишь доверительно, если пасётся кто над ухом…»

Так и оказалось.

Из динамика чинно и официально поприветствовал, представившись Ширинкин. Заявив, что рад установлению «беспроводной голосовой связи ледокола с дворцом». Что, дескать, государь-император занят важными делами и в настоящее время не нашёл времени для беседы, поручив все интересующие вопросы обговорить с управляющим Морского министерства генерал-адъютантом Авеланом Фёдором Карловичем.

Наверное, с тем же Дубасовым было бы проще, так как с ним уже имелся опыт общения, вполне в рабочем ключе.

Но Авелан… до него, вероятно, никак не доходило, что на данный момент наладить непосредственный диалог с Рожественским не получится.

Могло показаться (в представлении генерал-адъютанта), что он ведёт разговор через что-то похожее на обычную (допотопную) телефонную станцию, потому как однажды оговорился, пробасив «пусть барышня соединит…».

Тем не менее Фёдор Карлович был достаточно деликатен, терпеливо выслушав о системе коммуникации с ледоколом и с эскадрой Рожественского.

Затем настал черёд ознакомления с общим положением дел близ Карских ворот и дальнейшими планами. Включая уже предпринятые действия.

Кстати заметить, Авелан, слушая, ни разу не перебил. Как и не стал раздавать необдуманных советов и распоряжений, намереваясь дождаться доклада Рожественского. О чём чётко попросил: «связаться с флагманом, потребовать отчёта у командующего эскадрой, сославшись на его авторитет и личное распоряжение императора».

Однако быстро закруглился, словно ему было в тягость. Или показалось?..

Тут Черто́в попробовал поставить себя на его место (шестидесятилетнего, обременённого служебной ответственностью человека): «Кто такие эти на том конце провода… непонятные? Лиц не видел… рук не жал… честь по чести́ не представлялся… только лишь искажённые эфиром голоса́».

И наверняка недовольные настроения самодержца уловил… не иначе.

Так что сеанс связи с Петербургом показался неоправданно коротким… и вроде бы деловым, но опять же – ужасно непродуктивным. Недосказанным.

Не объяснишь же Авелану, что упрямец Зиновий не очень разговорчив «точкой-тире» и может вообще проигнорировать запрос.

«В общем, тупо установили контакт и проверили устойчивость канала», – так же тупо продолжал сидеть в кресле Черто́в, уставившись в одну точку на панели радиостанции с «упавшими» индикаторами приёма. Мысли текли тягучей патокой, беседа с абонентом (как со скрытым оппонентом) почему-то напрягла.

Параллельно в голове сидели непонятки (которые подспудно отвлекали): о Гладкове, о морпехе, о котором даже не успел спросить. Да и о Богдановой. Хотя почему-то считал, что женщине будет проще и безопасней в «почтительном обществе господ и дам».

Лишь бы она сама ничего не учудила.

Снова подумал об Авелане – всё ли он ему понятно и доходчиво объяснил? Даже представив, как тот кивает, ни хрена не понимая и не представляя – бородатый в мундире с эполетами дядька в напяленных на голову наушниках.

«Нелепость».

И разозлился: «Да и чёрт с ними! Пусть они входят в наше положение, а не мы в их. А то – Рожественский этот упёрся… и в Петербурге они там тупят, как будто это не их дело и не в их интересах!»

Услышав покашливание, рассеянно взглянул на радиста, наконец, родив:

– Слышал?

Молчаливый кивок.

– Давай составим радиограмму Рожественскому. И про «Скуратов» с английскими шпионами обязательно упомянем, чтоб Зиновий не думал нас продинамить невниманием.

Через полчаса шифровку отстучали.

– Обед пропустил, – как бы себе заметил капитан, не в силах остановить бурчания в желудке. И кивнул радисту. – Потопаю в столовку. Придёт ответ, оттуда меня выдернешь. Хотя, зная как у них там медленно – успею и «первое» и «второе» умять и жирок завязать у себя в каюте.

Однако в радиорубку капитана вызвали буквально с «котлетой во рту».

* * *

– Ответ? Так быстро?

– Открытым, – коротко брякнул радист, протянув расшифровку с Морзе.

– Это не от Рожественского… – бегло пробежался по размашистому почерку Черто́в.

– «Ослябя», как я понял. Потом сигнал забили помехами.

– А что там? – Высунулся из-за плеча капитана начальник безопасности.

– Матросы бунтуют. С революционными народовольцами во главе.

– Так вот что за стрельбу мы с беспилотника видели, – ознакомившись с текстом, догадался Шпаковский. – Сто пудов, Рожественский «благородий» делегацией образумить отправлял, а те не подпускают – палить стали.

И сделав быстро вывод, тревожно взглянул:

– Капитан!!! Если Рожественский до вечера их не усмирит, я бы поостерёгся ночью подходить на «Ямале». Революционеры ж будут именно ночью штурма ждать. А тут мы, представляешь, из тумана с оскалом выплываем. Да они там, даже если не спьяну, так с испугу кэ-э-эк влупят!

– Интересно, на эскадре вообще есть крутые ребята, типа верных царизму казаков, для подавления подобных бунтов? – посомневался Андрей Анатольевич и полуобернулся к радисту: – А Рожественский так и молчит?

– И будет молчать, – опередил того безопасник. – Насколько я его раскусил, Зиновий такой человек, что предпочтёт ходить в мокрых подштанниках, нежели признаться, что обделался. Но нам-то… мы-то что делать теперь будем?

* * *

Не хватило ли авторитета командира Бэра и его офицеров?..

Концевое ли положение броненосца в строю?..

Недавнее неудачное маневрирование корабля?..

Или же удачно лёгшие на почву сухого закона по эскадре и неясных перспектив подстрекательства революционно настроенных элементов, подбивших на выступление явных бузотёров?

Тихий ропот на баке в матросских кубриках вылился наружу.

А дальше сработал эффект толпы.

Офицеров оттеснили, загнав в кают-компанию. Отыскали выпивку. Матросы вооружились, стрельнули из марсовых пушек, отбив охоту у кого-либо из флагманских офицеров явиться на корабль и разобраться со строптивцами.

Рожественский в бешенстве приказал бы открыть огонь по мятежному кораблю, но, к счастью, строгий кильватер полностью исключал такую возможность.

Пришёл запрос по «искровой» от потомков – Зиновий Петрович оставил его без ответа, надеясь, что они, как и обещали, с наступлением сумерек, наконец, подойдут на ледоколе. Эскадра двинется дальше согласно плану. Пьяная матросня уймётся, виновные будут арестованы.

А на атомоходе бы и не узнали ничего, если бы на «Ослябе» подвыпивший и окрылённый идеалист-революционер не явился к телеграфистам и не потребовал отстучать во всеуслышание о свершившейся маленькой революции.

Но всё было абсолютно бестолково – несмотря на революционные лозунги и «долой войну», требования верховодящих агитаторов, как и простое желание остальных матросов, упиралось в очевидное: «Застряли во льдах, вокруг ледяная пустыня, а обещанного спасения всё нет. Помёрзнем, братцы!»

На остальной эскадре мятежный корабль не поддержали и… это был тупик.

Вскоре наступит протрезвление, и многие из нижних чинов уже молились, чтобы появился обещанный ледокол, и всё разрешилось мирно.

А впереди была ночь, и революционный штаб (громко сказано) на броненосце в лице, кстати сказать, нетрезвых от отчаяния «товарищей», ожидал, «что же предпримет командующий?». И то, что адмирал Рожественский будет крут на расправу, никто не сомневался.

А солнце уже нехотя уползало в воду.

* * *

– Время! – известил штурман, колдуя с навигатором. – Двадцать минут.

– Время, – подтвердил Волков, стараясь быть бесстрастным – получалось плохо.

Ещё минуты предполётных проверок и взволнованных напутствий:

– Если неожиданно наткнётесь на интенсивный огонь, сразу уходите…

– Ветер умеренный, ровный…

– Оптимальная высота сброса…

– Постарайтесь с первого раза – эффект неожиданности…

– Навигационная карта архипелага со всеми островами у нас «вбита». По РЛС я его как лишнюю жирную кляксу-железяку однозначно угляжу. Тем более он наверняка сам прожекторами засветится. Даже в тумане, – Шабанов был совершенно флегматичен, словно каждый день вылетал кидаться бомбами-бочками по крейсерам.

– Всё! Время!

А солнце уже нехотя уползало в воду, оставляя за собой багровый горизонт. Вяло слоясь лоскутами, сыростью опускался туман.

Черто́в, накинув куртку, поднялся на мостик. На ют не пошёл: «Там и без меня провожающих хватает. Только лишний драматизм нагонять. Надо показать спокойствие и веру в подчинённых».

Чиркнул. Затянулся: «Последняя на сегодня и… И хрен там! На нервах, один чёрт, ещё за одной потянешься. И всё же… Словно меня всякий раз подводят к этому решению. Чертовщина прямо какая-то. Дожали-таки меня ребята. Вот упыри кровожадные!»

И вдруг с удовлетворением понял, что одобряет и согласен. Что надо не отвечать, а действовать на опережение!

«А и правильно! И поделом козлам. Так и надо! Хотя бы за Престина. Видимо, судьба ему погореть малость. „Бервику“ этому злосчастному».

И кивнул сам себе, утвердившись: «Ещё этот Рожественский. Так до сих пор не ответил. Даже на телеграмму якобы от Авелана. Может, не поверил? Будь ты неладен, Зиновий Петрович». С последней мыслью даже рука дёрнулась в сердцах метнуть окурок.

* * *

Процедура взлёта с подвеской отработана – с мостика было хорошо слышно и видно, как вертолёт завис, натягивая стропы, потом взвыл, поднимая груз, отводя стянутую сеткой связку бочек чуть правее.

Затем набирая высоту и скорость, обогнал ледокол по правому борту и стал удаляться, помаргивая огоньком.

Миг – и пилот потушил демаскирующий маячок – машина медленно пропадала в накатывающихся туманных сумерках.

* * *

– Расчётное время полёта – пятнадцать минут, – известил Осечкин и заерзал, закопошился в своём кресле, суча руками над приборами.

Шабанов молча щёлкал тумблерами, поглядывая на стрелки показателей.

– Автопилот? – спросил бортинженер и предупредил: – Ты присматривай за ним, он в прошлый раз моргал сбоем.

– Это диод глючит. Работает он. Нормально. Тут и автопилот-то ни к чему. – Тем не менее переключился на связь с «Ямалом», сообщив: – Я борт «три полста», в режиме автопилота. Полёт нормальный.

В ответ прохрипело подтверждение приёма.

Ветер умеренный, немного боковой, но с хвоста. Пилот что-то буркнул удовлетворительное по этому поводу.

На тысячеметровой высоте ночь ясная, безлунная, звездится, а внизу провал темноты – туман.

От полной иллюзии зависания в пространстве спасают приборы и внутреннее ощущение вперемешку с вибрацией машины.

Всего десять-пятнадцать минут подлёта к цели, пока машина выводится по курсовому автопилоту.

Бортинженер весь какой-то дёрганый, ему и эти четверть часа – тянучкой ожидания:

– Что ты об этом думаешь – по поводу швырнуть бочки с горючкой в бронированную железяку? Выгорит это дело?

– По́хрен. Чего-нибудь и выгорит, – усмешка. – У британца на корабле всегда есть чему гореть.

– А я думаю, не наше это дело. Машину, ресурс гонять. Керосин палить. Да и рисковать.

Шабанов не отвечал, подсвечивал себе фонариком, перекладывал какие-то листы, разглядывая.

Потянувшись тоже посмотреть, Осечкин увидел распечатки профиля корабля.

– Это наш подопечный?

– Типа того. Они ж в архитектуре все почти одинаковые. Смотрю, куда лучше нашу зажигательную импровизацию положить.

В ответ послышалось скептическое фырканье:

– Дофига ты с полукилометра да в тумане что-то углядишь. Тут бы вообще накрыть.

– Не ссы, не сложней, чем «духов» по ущельям… Положим в аккурат.

* * *

Стучать в дверь вестовой начал деликатно, но командир не отзывался. И матрос, в конце концов, забарабанил, добившись результата – в каюте завозились, что-то упало, послышались какие-то ругательства.

– Сэр, вас срочно вызывают на мостик!

Раздражённый ответ матрос расценил как «иди, я сейчас буду» и потопал обратно.

Командир крейсера «Бервик» кэптен Чарльз Деэ сначала заявился в ходовую рубку, оглядев недобрым взглядом замерших вахтенных. Не увидев старшего помощника, спросил у вахтенного офицера:

– Что случилось? Где все?

– Сэр! – Тот немного озадаченно указал кивком вверх. – Они на мостике, сэр!

Накинув ещё поверх тёплую непромокаемую ветровку, кэптен двинулся на мостик.

– Что случилось? – повторил свой вопрос он уже наверху, ёжась от стылого влажного ветра.

– Мы услышали странный звук… – старпом мотнул головой куда-то влево, спохватился и указал уже более определённо: – Он приближался с норд-оста.

Командир выпятил подбородок, чуть склонившись, дескать – далее.

– Звук исчез! – Старший помощник выглядел виноватым.

Чарльз Деэ красноречиво взглянул на хронометр, тем самым как бы говоря: «Вы меня подняли из-за какого-то пустяка?» И демонстративно выражая недовольство, показал всем спину, двинув на крыло мостика, где была возможность оглядеть корабль вплоть до юта.

Ют мягко терялся в туманной пелене.

Крейсер стоял, отдав носовой якорь. До скальных островов архипелага было не больше полумили. Их тем более уже не было видно. Мазнувший луч прожектора не намного пробил белёсое марево…

«Едва ли на полтора корпуса корабля, – прикинул кэптен, – унылое гиблое место».

* * *

– Цель на пятнадцать к весту! – известил Осечкин командира.

– Вижу его на РЛС! – в свою очередь отчитался на ледокол Шабанов. Потянув ручки управления – машина стала набирать высоту, кренясь в вираже.

– Эй, ты куда? – удивился бортинженер. – Цель прямо по курсу!

– Зайдём с наветренной, – терпеливо объяснил пилот, – чтоб эта собака нас чуть позже учуяла. Верней услышала.

– А потолок?

– Не суетись, – обрезал пилот, – всё для того же. Потом быстро спикируем, с горизонталки роняем и дёру.

– Ё-ё-ё! – только смог протянуть прифигевший бортинженер. – А если жахнет раньше времени?

– Оговорено. Рассчитано. Проверено. Не жахнет.

А тем временем «Миль», рассекая морозный воздух, целенаправленно шёл по большому кругу, обходя цель с южной стороны.

* * *

– Сэр, – подал голос старший смены сигнальщиков, – тот же звук с зюйда.

Все навострили уши, прислушались.

– Похоже, он самый, – помощник даже обрадовался. – Как… как машина стучит!

– Не пойму, откуда он? – Скепсис командира медленно растворился. Он закрутил головой. – Словно отовсюду… Дьявольщина!

Лучи прожекторов шарили по поверхности воды с удвоенной интенсивностью – матросы тоже слышали и тоже не понимали, начиная нервничать.

А звук, изменив тональность, вдруг стал приближаться.

– Сверху! – несмело промямлил старший офицер и сам опешил от своего предположения: – Дирижабль?!

Кэптену Деэ почему-то тоже так показалось. В его голове быстро выскочили запомнившиеся газетные упоминания об успешных полётах этих неуклюжих надутых газом летательных аппаратов.

Однако, поднимая голову к небу, где пока никакого присутствия воздухоплавательной машины и не замечалось, подумалось почему-то не об опасности, а о «плевке сверху». Как будто прямо по лицу!

«Какая гадость! И ерунда! У русских на эскадре точно не было никаких аэростатов или чего-то подобного».

И всё же с направлением определиться было трудно – ветер рвал туман, делая его неоднородным, звук то тонул, то пробивался. Отражался от близлежащих островов, внося совершеннейшую путаницу. В какой-то момент он вдруг стал стремительно усиливаться!

В мозгу Чарльза Деэ ещё бродили мысли о дирижабле, но в его понятии этот летательный аппарат нечто совершенно ненадёжное и медленное, а потому кэптен всё же уверял себя, что это приближается скоростной катер.

Именно это представление о неуклюжести не дало времени среагировать!!!

Звук нарастал быстро! Неприемлемо быстро, чем наконец вызвал тревогу! Буквально упав на голову!

– Сэр! – прокричал кто-то из офицеров, указывая за корму. – Там! Что-то выше!

– Сверху!

С момента первого предположения «Сверху!» прошло не более пятнадцати секунд!

* * *

– Уже́? – Осечкин смотрел на показания дистанции радара.

Увидев, что Шабанов пристегнулся, чего тот в полётах делал не часто, бортинженер следом тоже потянулся за ремнями.

Пилот тем временем быстро, но цепко удостоверился в нормальных показаниях приборов.

По-настоящему летать он научился в Афгане, где… в общем, как говорится, «хочешь жить, умей вертеться», вот они и «вертелись» там, обходя инструкции и запреты, действующие в строевых частях.

Ми-8, в отличие от «затяжелённого» в пилотировании «крокодила», более лёгок и «летуч»[3]. Пологое пикирование для этой, пусть и транспортной машины, вполне осуществимо. Правда, при таком манёвре имеют место быть всякие неприятные нюансы… Например значительная просадка при выводе из пикирования. На что имеются необходимые таблицы: соотношение горизонтальной скорости и потери высоты. Единственным непредсказуемым фактором оставалась висящая под брюхом байда в виде связки бочек, что потребовало лишней головоломки расчёта веса груза и его сопротивляемости набегающему потоку воздуха.

Шабанов заученно засучил по тумблерам и кнопкам:

…устанавливая шкалу авиагоризонта в нулевое положение…

…выводя вручную значение высоты начала вывода из пикирования…

…фиксируя угол шага винта…

…снимая нагрузку с ручки управления, тем самым балансируя машину…

Ввод в пикирование осуществляется плавным отклонением ручки от себя. Но получилось немного резковато (видимо, из-за груза), и не предупреждённый Осечкин ахнул, подавив мат, ощутив на некоторое время приступ невесомости.

Вертолёт пошёл в пологое пикирование.

Двигатели выли чуть в новой тональности – при вводе в пикирование наблюдается уменьшение частоты вращения несущего винта.

– Угол пикирования – двадцать! – бортинженер уже вёл свой контроль.

– Высота!

Ответ…

– Скорость?!

– Оптимально. Идём!

Вертолёт нырнул в пелену.

– По логике, крейсер должен стоять носом к ветру, а стало быть – заходим с кормы?

Шабанов не ответил. Он был занят управлением, удерживая машину от крена, следя по авиагоризонту за углом тангажа.

Скорость росла, и чувствовалась увеличивающаяся тяга винта – на ручке появилось давящее усилие. А также закономерное лёгкое скольжение влево. Компенсировал. Управляемое падение было стремительным.

Запищал сигнализатор высоты радиовысотометра.

– Командир! Выходим! Высота!

– Слышу. Вижу, – голос пилота совершенно спокоен.

– Скорость – двести пятьдесят.

Шабанов плавно потянул ручку управления на себя. Почувствовалась перегрузка.

Обычно при скорости до 250 км/ч вертолёт легко и охотно выходит из пикирования, но в этот раз просадка всё же оказалась больше расчётной.

– Командир – высота!

Поверхность летела навстречу.

«Да! Перебор, – не теряя самообладания, подумал Шабанов, потянув на пробу ручку чуть сильнее. Машина сразу задрожала, что говорило – надо уменьшить угловую скорость. – Тут ещё Слава паникует. И не заткнёшь его».

Слава паниковал:

– Командир! Высота! Сбросим балласт?

– Дурак! «Подпрыгнем» и лопастями (прогнутся вниз) вдарим по хвостовой балке.

«Миль» держался уже почти горизонтально, но продолжал снижение.

– По-моему, я его вижу!

Внизу рассеянные, пожираемые туманом лучи – мишень сама себя выдавала мельтешением прожекторов.

– Вот тебе и цель! Готовься к сбросу.

Английский крейсер – вид почти идеально с кормы. Лучи прожекторов джедаевски полосуют туман и поверхность моря. Но ни одного вверх.

Вертолет, наконец, вышел на горизонталь, и теперь пилот снова тянул его выше. Выше мачт корабля.

Всё внимание было на переднюю полусферу.

– Сброс по моей команде! – Спокойствия и у Шабанова как не бывало.

– Мачты! – почти воет Осечкин. – Мачты зацепим!

– Сброс!

Мачту… грот-мачту задела сброшенная связка бочек. Разорвалась сетка, рассыпая груз от миделя до носовой надстройки.

* * *

Это было нечто совершенно невообразимое – примерно в двухстах ярдах со стороны кормы из тумана вывалился нечто, воя, казалось, совершенно невыносимо давящим, бьющим по перепонкам звуком. Кэптен Деэ орал, но сам себя не слышал!!! Лишь что-то больше похожее на «А-а-а-а!».

Оборвав свой бесполезный крик, подумал: «Господи Иисусе, всё-таки дирижабль?! Он несётся прямо на нас! Да он падает!» Чарльз Деэ замахал руками, пытаясь хоть так отдать какие-то распоряжения оцепеневшим офицерам.

Он и сам на мгновение замер, глядя, как неузнаваемый, а потому невообразимый аппарат, грохоча с жутким свистящим пришёптыванием, пролетает выше. И часть этой непонятной конструкции цепляет топ-мачты, падая… падая прямо на крейсер.

А потом пыхнуло оранжевым клубком огня, захлёстывая брызгами жидкого пламени и мостик.

* * *

– Твою мать! Хренов камикадзе! – орал бортинженер.

Заложив разворот, Шабанов смотрел на результат атаки – бело-розовое зарево внизу просматривалось отчётливо. Доложился:

– Я борт «три полста», груз сбросил. Наблюдаю обширный пожар.

– Добро, – ответили с ледокола.

Снова вернулось спокойствие. Заткнулся и бортинженер.

«Миль» послушно полез на тысячу метров вверх. Стрелка гирокомпаса выставилась почти на восток.

– Возвращаемся.

* * *

Лишь одна из бочек бездарно канула в море. Сработавший в ней инициатор подрыва успел воспламенить содержимое, и у борта «Бервика» расползлась горящая маслянистая лужа.

Остальные «гостинцы» рассыпались, раскалываясь, расплёскивая сгущённую субстанцию. Огонь почти мгновенно перекинулся от одной горючеопасной лужи до другой, охватив довольно большой участок от миделя до фок-мачты.

Экипаж до утра боролся с возгораниями, столкнувшись с неведомой для себя проблемой – липучей, никак не желающей тушиться дрянью. Пожарные расчёты выбывали, получая ожоговые травмы. Доставалось матросам и от детонации боеприпасов артиллерии среднего калибра, поданных к орудиям, как ранее думалось, «продуманно заблаговременно».

Офицерам и кептэну Деэ поначалу повезло – их лишь заляпало с разбившейся бочки, наполненной только бензином. Позже их, обгоревших в разной степени, разместили в лазарете.

Но основным коварством оказались выделяющиеся при горении напалма ядовитые газы, от которых люди умирали на лазаретных койках уже по пути домой.

Флагманский «Суворов»

В ночь корабли подсвечивались топами, перемигивались дежурными огнями брандвахты, щетинились лучами прожекторов, высвечивая, пугая тенями торосов.

Туман едва позволял высмотреть ближайшего мателота, курящегося дыханием топок, гоняющих пар кочегарок – обогреть утробу корабля и людей.

В адмиральском салоне подле стола с разложенной картой застыла всё ещё подтянутая, закованная во флотский мундир фигура командующего.

«Подтянутая» сказать было бы не совсем правильно, скорей всё ещё крепкая. Однако годы брали своё, и некогда бравый адмирал погрузнел усталостью почти шестидесятилетнего человека, вся бравость которого трансформировалась в невыносимый характер.

А спустя всего три часа Зиновий Петрович совсем расклеится под действием напряжённого ожидания, частично алкоголя и дрянного состояния хронического недосыпа.

Но не полетят, разбиваясь, пресловутые «зрительные трубы». Историю как всегда любят приукрасить или, наоборот, извалять в неправде.

Рожественский, несомненно, был крайне вспыльчив, нетерпелив, авторитарен, но никаких адмиральских жалований не хватит возмещать ущерб короне (сколько их там упоминалось – «труб зрительных – 50, биноклей – 100»). А потому количество расколошмаченной именно Зиновием оптики можно смело минусовать, а то делить на два… три.

Ныне же он, находясь в салоне, где у него имелись свои… личные (милые сердцу) вещи, и вовсе не давал волю рукам, выплёскивая и одновременно гася свой гнев (рюмку за рюмкой) коньяком.

Имея общее представление, как ледокол будет вызволять эскадру, адмирал намеревался предъявить пьяной матросне на «Ослябе» ультиматум: «Коль не сдадите зачинщиков, не восстановите дисциплину и порядок, останетесь сидеть во льдах, тогда как остальные уйдут к чистым во́дам».

Бросать корабль, конечно, ни в коем случае он бы не стал, но думал, что бузотёры вряд ли будут долго упрямиться.

Но прошёл час! И если следовать логике и нежеланию потомков показывать своё уникальное судно наблюдателю-британцу, громадине-ледоколу уже давно следовало заниматься кораблями его эскадры, освобождая из ледового плена.

Час назад сигнальщики докладывали о наблюдаемом свечении в той стороне, где должен был торчать британский крейсер.

Рожественский поднимался на мостик, долго глядел в бинокль, в темноту. И вроде бы даже что-то видел, когда гонимый умеренным ветром туман открывал прорехи в своей пелене.

«Действительно – похоже на зарево. Не значит ли это, что потомки всё же поступили по-своему и подожгли крейсер?»

И почти тотчас, переступив через упрямство, приказал отбить телеграмму за разъяснениями. Так как, если диверсия имела место быть, то…

Тут в голове у командующего выскакивали разные домыслы: «Какова эффективность воспламеняющих средств, которыми попотчевали „англичанина“? В каком он будет состоянии после локализации пожара? Не ответят ли на вызов британцы, открыв огонь по эскадре (не сейчас, а когда рассветёт)»?

А тактическое преимущество перед обездвиженными, вытянутыми в колонну кораблями у «Бервика» имеется.

Но прошёл ещё час – ни ледокола, ни ответа по «искровой».

«Надо же! Отомстили. Не отвечают», – на удивление без злобы подумал Рожественский и было потянулся к распределительному блоку, чтобы в который раз вызвать радиорубку – спросить «есть ли ответ?», но понял, как унизительно он будет выглядеть в глазах телеграфистов, – словно с протянутой рукой.

И протянул руку к ополовиненной бутылке.

«Что ж, – слегка поморщившись от крепости напитка, решил адмирал, – уместно будет зарядить орудия. Перед рассветом. И если поведение англичанина покажется угрожающим…»

И прождал-промаялся ещё час, пока не пришёл в то самое «расклеенное» состояние.

И в итоге, раздав наставления флаг-офицерам, увалился спать. Мучаясь остаток ночи тяжёлым и дёрганым сном.

А утром, почти не отдохнувший, с набрякшими мешками под глазами с нескрываемым удовлетворением и удивлением выискивал (и не находил), глядя в бинокль, английский корабль.

«Вот черти – сработало!»

Настроение адмирала стало настолько благодушным, что он приказал отправить телеграмму на ледокол: «Можете быть довольны – британский крейсер ушёл».

И тут же получил лаконичную квитанцию: «Крейсер стоит за островами архипелага. Наблюдаются небольшие очаги задымления».

Как потом выяснилось, зализав раны, «Бервик» побитой собакой двинул в обратный путь только после полудня.

Но все, от кочегарки до ходового мостика, не видя приевшийся силуэт «британца» на горизонте, надеялись: «Можа убёг лихоимец?» И ждали: «Интересно, господа, как скоро теперь подойдёт обещанный адмиралом американский ледокол?»

А спустя тройку часов сигнальщики радостно проорали, что наблюдают на горизонте с оста красную точку. Вскорости выросшую до размеров судна.

Ледокол был ещё не виден невооружённым глазом, а спасительная новость побежала с корабля на судно, с парохода на броненосец.

На «Ослябе» протрезвевшая, образумившаяся матросская толпа, надеясь заработать себе «индульгенцию», скрутила, измордовала всех пастырей-народовольцев. Выпустив офицеров, притихнув (кто стыдливо, но в основном под страхом), ожидая закономерных наказаний и репрессий.

А чужак-ледокол был уже как на ладони.

Напрасно офицеры пытались разогнать свободных от вахты по кубрикам – матросы, как тараканы, вылезали из всех щелей, только бы поглядеть на чудо-корабль. И галдели, галдели, восхищённо, почти благоговейно, глазея, как быстро (не меньше десяти узлов), совсем без дыма (точно призрак), словно по маслу скользит он по ледяной равнине.

И лишь усилился ропот, когда наконец высмотрели нарисованную в носу пасть, сочтя (большинство), что это «улыбка», всё же для верности осенив себя крестным знамением.

Читали приветственные флажные знаки, когда «красавец» вышел на траверз к флагману. («Красавец» с лёгкой руки прицепилось исключительно за цвет надстройки. Непривычные формы судна у многих вызвали вопросы.)

Удивлялись:

…что надписи на борту по-русски, катая на языке знакомое слово (как правильно поняли) название судна – «Ямал», кто-то и неумело по слогам «росатомфлот».

…что триколор на грот-мачте, в то время как никакой тряпицы с символами Североамериканских Штатов не наблюдается.

– «Ямал», «Ямал», – повторяли офицеры и нижние чины – слово добегало до трюмов, до «прикованных» к своей вахте кочегаров.

А на верхних палубах продолжали жадно пялиться на детали, когда ледокол мягко встал борт в борт с «Суворовым».

На броненосец по перекинутым сходням сошли люди.

Совещание с командующим длилось больше часа.

* * *

«Ермака» «чужак» вывел играючи, взяв «за усы», выписав полукруг, пройдя вдоль всей колонны, потратив на четыре мили до открытых вод Баренцева моря и обратно чуть больше получаса.

Многие теперь завидовали братушкам с «Ермака»:

– Домой возвертаются, а мы, вестимо, дальше пойдём.

– Не бои́сь! Видал, силища какая. Даром что «Я мал». Эх-ха!

Вернувшись, «Ямал» поочерёдно с ювелирной осторожностью обколол каждую боевую и вспомогательную единицу эскадры.

Наконец закачались на воде перегруженные пароходы, заворочались перетяжелённые броненосцы, малыми оборотами винтов отгоняя битый лед.

А ледокол, став во главе колонны, призывно дал гудок «за мной!», на который воспрявшая эскадра, словно стадо мастодонтов, загудела своими воображаемыми хоботами, топорщась зачехлёнными бивнями орудий.

Двинули.

На восток.

Ещё не хоженным в этом веке Северным путём.

Но наконец-то уверенно.

С верою.

Теперь на каждом корабле и пароходе был человек с ледокола – опытный судоводитель, который не только имел права и особые полномочия, но плотно обучал этой премудрости вахтенных офицеров. Непосредственным опытом.

Ещё в телеграфных рубках установили коротковолновые радиостанции (УКВ, если уж цепляться за точность). Секретные. В отдельных выгородках. А к ним приставили молодых, но толковых офицеров – обучались пользоваться. Так как было условлено и велено (из самого Петербурга), что по приходе эскадры на Тихий океан эти средства связи останутся на кораблях. С выведенной гарнитурой прямо в ходовую и боевую рубку радиостанции обещали быть чертовски удобными для управления эскадрой в бою.

А операторы этих чудесных радиостанций получили особый приказ, если не дай бог что – секретная аппаратура должна быть уничтожена.

Ещё Рожественский получил возможность непосредственной голосовой связи с Петербургом. Сигнал с коротковолновой радиостанции на флагмане коммутировался и ретранслировался ледоколом.

Зиновий Петрович уже имел несколько неприятный разговор с самодержцем.

И кстати, как оказалось, адмирал не собирался «закладывать» потомков, что они провели диверсию против английского корабля, чем порядком удивил капитана ледокола.

– Почему, – напрямую и по-простому спросил Черто́в, – не стоило ли предупредить императора, чтобы дипломатическая служба была готова выставить контраргументы на претензии британцев?

– Будучи в неведенье, искренней будет возмущение на «ложные обвинения», предъявленные Англией, – продуманно ответил Зиновий Петрович и неожиданно улыбнулся, став даже симпатичным (в восприятии). – Признаться, поделом им. А то привязался этот «британец» как репей.

Обеспокоенные столицы

Пока «Ермак» тихо чапал в Александровск, везя рапорт Рожественского, радиосвязь опередила бумаги.

Обозлённый на своих болтливых «великих» родственников, Николай II потребовал каких-нибудь обязательных мер по этому поводу.

В кабинетах, подведомственных господину Ширинкину (не без подачи идеи потомками), вызревал план дополнительной дезинформации окопавшихся в Петербурге прикрытых дипломатической неприкосновенностью британских шпионов.

Ждали только приезда Дубасова с докладом Рожественского.

* * *

Особое совещание в Петергофе подходило к концу. То самое, на котором собрались излишне речистые великие князья. И главное уже было сказано – американский ледокол подло (или намеренно) удрал, заведя эскадру Рожественского глубоко в полярные льды, а в воздухе повисло задохнувшееся возмущение великого князя Алексея Александровича.

Совещание ещё будет продолжаться: что предпринять? Как спасать эскадру?

Но какое-то странное настроение будет витать за столом: негодование генерал-адмирала Алексея Александровича, вялое спокойствие вице-адмирала Авелана, равнодушие к флотским делам генерал-адъютанта Николая Николаевича, хмурое непонимание министра Ламсдорфа.

В конце концов, утомившись, император тихо хлопнет ладонью по столу и распустит совещание. Велев самостоятельно, основательно обдумать и завтра (!) принести свои предложения.

А дальше, после того как отшаркают выдвигаемые стулья и зал опустеет, оставив только самодержца и начальника охраны… между ними произойдёт доверительный диалог. Где Ширинкин опишет примерно, как оно будет:

– Сандро… ах, простите, великий князь Александр Михайлович сегодня же вечером похвалится, поделившись новостью со своей новой пассией. Дескать, самодур самодержец опростоволосился.

– Он так говорил? – Свёл брови Николай.

– Нет. Дословно подслушать ни один разговор не удалось, но это явно звучит из контекста. А вот Алексей Александрович, кстати, тот позволяет себе подобные высказывания.

– Я хочу знать, – упрямо и болезненно морща лоб, настаивал император, – Сандро, он точно это делает не намеренно… передаёт секреты английской короне?

– Ваше величество! Мужчины зачастую делятся со своими любимыми женщинами самым сокровенным. Доверяя ли, бравируя… – терпеливо и вкрадчиво молвил Ширинкин. Евгений Никифорович, произнося это, как раз заглядывал в свои бумаги и не видел, как передёрнуло Николая, который примерил эти слова на себя – он-то как раз таки почти во всём откровенен со своей Аликс.

– Далее, говорите, – нервно сглотнул самодержец.

– На следующий же день известная мадемуазель при посещении одного шляпного салона, якобы случайно, пообщается с одной из дам, которая, как выяснилось, оказывает некие услуги британскому послу.

– Не слишком ли сложная комбинация? Не достаточно ли было просто сло́ва капитана «Ермака» и уж тем более подтверждения с английского крейсера? Как там его? «Бервик».

– Если честно, я бы ещё чего-нибудь эдакого выставил, нагромоздив кучу всего, чтобы господа из Лондона окончательно запутались.

* * *

А в Лондоне, после получение диппочты, прозвучали именно эти слова (на другом языке, естественно):

– Джентльмены, мы окончательно запутались. Известно, что американцы, как и мы, многое поставили на Японию. Если кого-то интересуют цифры, я могу предоставить вам суммы займов от «Кун, Леб и компания». А не может быть такого, что пока мы ставим русским палки в колёса по мелочи, американцы провернули целую операцию, защищая свои инвестиции?

Высокими широтами

Наше первобытное лишь таится в генах.

Цепочка кораблей втягивалась, углублялась в географию Карского моря, в срединные просторы Арктики.

Мало кто из экипажей (тем более из нижних чинов) представлял себе масштаб и размах пути, который им предстояло пройти – на карты с действительными расстояниями могли взглянуть только командиры, капитаны и старшие офицеры. Ну и конечно, штурмана́, тихо даваясь диву от тонкости подробностей, спрашивали себя: «Где, когда успели такие нарисовать? Кто проводил такую доскональную картографию?»

И мало кто из моряков, несмотря на то что с приходом мощного ледокола вновь появилась уверенность, спокойно взирал на окружающую белую бескрайность.

Тоскливей всех, наверное, было «черноморцам», тем из них, кто плавал только в тёплых морях.

«Балтийцы», те были более-менее привычны, всё-таки зимой кронштадтский рейд замерзал, и ледоколы на Балтике – штатные суда.

Что касается «Ямала» – руководители всех служб и экипаж ледокола работали практически в обычном режиме, в соответствии и с соблюдением требований безопасности. Единственную сложность «ямаловцы» видели в неопытности конвоируемых экипажей.

Это на совещании, устроенном самодержцем для ушей своих легкомысленных родственников, по легенде было сказано, что эскадра встала под проводку «американским ледоколом» только к вечеру, когда якобы в ночном тумане «американец» и ушёл в неизвестном направлении.

А на самом деле до заката было ещё уйма времени. И с ходу, в первые же часы похода, на этом достаточно лёгком, всего лишь полуметровом и не особо заторошенном льду стали обрабатывать взаимодействие в караване. На разных режимах – «полный ход», «малый», «стоп машина», «реверс». Приноравливаясь к тягучести исполнения и репетования команд на этих бронированных, многотонных… далеко не рысаках. Да и обучали народ из «местных» – вахту себе на замену. Людям когда-то надо же и отдыхать.

Массивная ту́ша атомохода (тридцать метров ширины против двадцати трёх броненосца проекта «Бородино») и без того оставляла за собой основательно широкий канал. При аккуратном следовании точно по оси фарватера сопровождаемые могли не опасаться соприкосновения с кромкой льда.

Иногда из-под кормы ледокола выныривали крупные обломки льда – «Суворов» встречал их форштевнем, разбивая, так как следующие за ним тонкостенные пароходы при неудачном маневрировании могли пропороть скулу или борт.

В целом все корабли и суда были перегружены, просев, опустив дейдвудные части много ниже слоя льда, но всё равно оставалась опасность особо поднырливым куском льдины повредить винты. Несмотря на специальные защитные отводы и кольцевые насадки, что были смонтированны перед отправкой эскадры.

При малейшем подозрении на подобный исход следовало в обязательном порядке стопорить машину, отбивая сигнал о своём манёвре, дабы избежать наката на корму идущих сзади.

Радовало то, что на паровых поршневых машинах допускалась большая гибкость в выборе числа оборотов, и после остановки ход машине можно было давать постепенно, начиная с «самого малого», струей отгоняя обломки, тем самым предохраняя винт от ударов.

Но пока никаких жёстких эксцессов не случалось, да и (на взгляд «ямаловцев») не должно было при таком скоростном режиме и той лёгкости ледяного покрова.

Так что прикомандированные «лёдопроходчики» «гоняли» корабли эскадры просто вхолостую, шлифуя реакцию капитанов и исполняющие действия экипажей.

К вящему неудовольствию Рожественского – эта тренировка съедала лишние узлы скорости. Тем более что в тёмное время суток ход и без того падал – рисковать не хотели.

Поэтому от Карских ворот до траверза острова Белый, до которого было больше (или всего) пятисот вёрст (если по-сухопутному), – на этот перегон потратили практически четверо суток.

Ближе к острову Белый, вследствие подвижки льда то тут, то там образовывались места открытой воды – разводья. Стали появляться полыньи, где покрытые серо-зелёной рябью, где покачивающиеся густым ледяным крошевом. И те и те были удобной дорогой – каким бы тонким ни был лёд, путь по чистой воде или разреженному льду выгоднее, чем ломиться напролом.

Маршрут стал извилист. Широко лавируя, шли от полыньи к полынье, легко и с треском ломая перемычки между льдинами. Одна из таких перемычек, кстати, оказалась с сюрпризом – толстой «бородой» подводного айсберга. Такой, что «Ямал» неожиданно тряхнуло. Впрочем, не остановив движения. Только голос судоводителя стал громче, по рации предупреждая коллегу на идущем вслед «Суворове».

Ближе к Белому уже шли совсем ходко – насобачились. Кочегары пары́ держали на марке, дымили густо. Для арктической живности этих мест (как оказалось, особо непуганной) такое количественное нашествие человека было неожиданным. Шалели крикливые полярные чайки, спешили и не спешили нырнуть в воду ленивые ластоногие. Однажды увидели целое стадо нарвалов («единорогов»), плывущих по дальнему краю огромной полыньи. Редкая, кстати, животина в двадцать первом веке.

Приходили «в гости» белые медведи. Один зверюга, явно считая себя хозяином здешних территорий, до последнего стоял на пути ледокола, задрав морду, раздражённо втягивая носом воздух, убравшись в сторону практически из-под ломающего лёд форштевня.

Ветер был умеренный, температура держалась в пределах «минус пяти», что не мешало матросам императорского флота с любопытством высовываться на палубы, поглазеть на ледокол, да и на интересных, невиданных досель животных.

Не упускали случая проявить интерес и выходцы из будущего.

– Ты гляди, Вадим Валерьевич, какие «единороги»! Давненько не видел столько много и зараз! – не отрываясь от бинокля, воскликнул капитан. – Эх-эхех! Повыбили их в наше время. Это сейчас тут лишь самодийцы-поморы, немного норвеги шастают, ещё реже англичане.

– Ага, англичане прям так и реже, – щерясь, возразил Шпаковский, имея в виду последние стычки с островитянами.

– Я же про звероловов.

– А почему единороги? Где? – С интересом закрутил головой стоящий в компании старлей.

– Не видишь? На, – Черто́в протянул бинокль и указал рукой: – Во-о-н они, вдоль края полыньи. У этих морских животных, весом доходящих до полутора тонн, один из зубов вырастает в бивень. Длина до двух-трех метров. Килограммов на десять тянет. Закручивается спиралью. Левой.

– Далековато, – сожалением опустил бинокль Волков и переспросил: – А почему единороги?

– Ещё в пятнадцатом веке прохиндеи-купцы впаривали европейским королям зуб нарвала под видом мифического бивня коня-единорога. За бешеные бабки. Потом, конечно, как сюда повалили мореплаватели, секрет раскрылся. А самим нарвалам эта костяшка (а растёт она только у самцов) нужна лишь для оспаривания самок.

– Вот такой вот хрен моржовый, – улыбаясь, поддакнул начбезопасности.

– Не понял, – потупился старлей, – для оспаривания или спаривания? При чём тут тогда хрен, тем более моржовый?

– У-у-у, тут загадка природы, – веселясь, вздёрнул брови Вадим. – Не-не, ты не подумай! Естественно, морж стои́т своей нетривиальностью отдельно. Но это ещё один изыск полярных морей. У него своя судьба.

– Чего?

– Ты, морячок пехотный, кадысь собирался служить в Арктику, – заржал Шпаковский, – хотя бы почитал по ней чего? У моржа, в отличие от нас – хомо, в члене имеется так называемый бакулюм. Кость длиною сантиметров пятьдесят! Смекаешь, отчего присказка про «хрен моржовый»?

– Чего-то ты больно весел… – буркнул Черто́в, уже давно заметив, что хоть его помощник и лейтенант по-своему спелись, но иногда Валерьич откровенно подначивает качка-морпеха.

– Не говори, – Шпаковский аж прослезился от смеха, – точно буду битым.

– Лучше скажи, как они тебе… эти бронечемоданы? – перевёл тему капитан – он уже видел, что у Волкова стала вытягиваться челюсть. А это признак, что лей начинает заводиться.

Последний раз такая пикировка между этими двумя закончилась… боксом. С обоюдного согласия и под овации всех уместившихся в спортзале. Победила молодость, хотя и жилистый пенсионер-Валерьич был неплох. Произошло это аккурат после отъезда царя-батюшки – пожелтел, позабылся фингал под глазом у Шпаковского, как, видимо, и преподанный урок.

– Так как тебе «Суворов»? – переспросил Андрей Анатольевич.

На боевые корабли и суда уже понасмотрелись. Вблизи, когда поочерёдно обкалывали вмёрзшую эскадру: на однотипных, но немного не одинаковых «бородинцев», на по-своему изящных с клиперными носами «черноморцев», на высокие борта «Осляби».

И в фас и в профиль, и с тылу… уж прости господи, сказать бы по-морячески, по-флотски – с кормы.

Но это так – первое впечатление… с широко открытыми глазами. Как будто утолить первую жажду. А всё равно – интересно же!..

И не наевшись глазами, этими бронированными реликтами, подбитыми изморозью, словно сединой, нет-нет да и выхаживали на ют или мостики шкафута. С биноклями и так.

А потом уже смаковали… обсуждали меж собой изыски кораблестроения и детали, «заглянув в чёрные жерла орудий главного калибра», как сказанул кто-то с подвешенным языком для красного словца.

Зачехлены они были. Орудия. Плотно.

Как, кстати, и обтянутая водонепроницаемой, а главное не дубеющей на морозе тканью винтокрылая машина на корме «Ямала».

Пока тянулись «по ниточке», вслед-вслед, «Суворов» за кормой практически перекрывал обзор, являя свой широкий «лоб». Потом пошли извилисто и стали открываться боковые проекции.

– А тебе как… этот монструозик? – спросил кэп теперь у морпеха – помощник так и не ответил. Молчал. Видно, слов ещё не подобрал.

– Что-то в нём есть… – почему-то тоже закосноязычил лейтенант. – Военная техника всегда имеет свою особенную привлекательность. Она… красивая!

– Понятие «красивая техника» субъективно, – наконец родил задумчивый Шпаковский. – Это то же самое, что твоя физиономия, которая примелькалась для тебя каждодневным смотрением в зеркало. Ты ж к ней привык, ты себе нравишься (если не с бодуна поутру). Заполони мир автокракозябрами – люди привыкнут к поначалу нелепым линиям и обводам. И станут находить в них изыск и изящество. Это будет называться модой. По мне, так броненосцы эти… утюги они и есть утюги.

– Интересно, – с наивностью в голосе спросил Волков, – а нас… «Ямал», в смысле, как он им видится?

– Мы однозначно судно покрупнее, но из-за окраски, по отсутствию вооружения… думаю, что как игрушка, – предположил кэп. – Гладкая (ни тебе грубых заклёпок), яркая, броская. Пусть и большая.

– Ага, «игрушка», – усмехнулся начбезопасности, – если бы не надстройка наша – что та домина с окошками.

* * *

А уже перевалив траверз острова Белый и оставив его за правой раковиной концевого «Осляби», обнаружили, что ледяной массив совсем уже дробился и фрагментировался отдельными полями.

А ещё дальше, где пресные во́ды Енисейского залива разбавили солёное Карское море, образовалось обширное пространство (даже полыньёй не назовёшь), чистое ото льда, цвета свинца и индиго с белыми вкраплениями айсбергов.

На случай встречи с этими бродягами в тёмное время суток на ледоколе имелась парочка РЛС и автоматизированный индикатор предупреждения столкновения.

А взмывший вперёд беспилотник…

Стоит заметить, что всякий раз запуская летающую машинку, с ледокола оповещали по радио, предупреждая. И командиры (старшие вахты) императорского флота загоняли всех лишних внутрь кораблей, дабы не видели того, чего им не положено видеть.

В общем-то, сомнительная попытка обеспечить секретность, учитывая уже упомянутые тараканьи повадки матросиков эскадры. Но да ладно…

Возвращался беспилотник, уже опускаясь на парашюте.

Как правило, его подбирали, снаряжая за ним снегоход с двумя седоками.

Ребят отправляли хорошо вооружёнными, после того как однажды пришлось отгонять от хрупкой крылатой техники медведя – любопытный «миша» долго обнюхивал интересную штуковину, прежде чем потрогать лапой, повредив при этом крыло. И улепётывал недотёпа, получив в соседний сугроб фыркающий фонтан огня и дыма из ракетницы.

Ну, так вот, взмывший вперёд беспилотник показал вообще прекрасную картину, насколько хватило дальности его полёта и «глазастости» его поискового комплекса «Взор».

Опыт старого полярника говорил Черто́ву (и с ним соглашались старожилы из экипажа), что до самого пролива Вилькицкого, соединяющего Карское море с морем Лаптевых, скорей всего сплошного льда не будет. Совсем без сложностей, естественно, не обойдётся, но обстановка радовала и обнадёживала пройти этот участок довольно быстро.

Зиновий Петрович, в свою очередь, узрев чистое море до самого горизонта, воспрял из состояния «придушенного льдами покладистого душки», опять почувствовав себя уверенным и независимым начальником и даже пожелав устроить «развлечения» в виде маневрирования броненосцев.

Однако кто-то (как бы не Коломейцев) всё же вразумил сурового флотоводца, напомнив поглядеть на карту, где было видно, что это едва ли половина пути. И не самая сложная его часть. И тренировки на данном этапе нужны другие.

Так что караван по-прежнему подчинялся командам с мостика ледокола.

* * *

Курсовая линия так и продолжала немного петлять. Шли, опустившись чуть к югу, к приматериковым водам, рассчитывая избежать частых встреч с айсбергами и крупными дрейфующими льдинами. Их, отрывая от папочки-массива, гнал ветер и течения. Вела за собой приливными волнами лупоглазая луна, прикасаясь своей физикой к соседке-планете.

Днём их величавая хрустальная красота находила своих многочисленных поклонников, а вот ночью эти плавучие глыбы могли доставить неприятности. И на мостике ледокола звучала команда взять ещё на два румба к «зюйду», огибая этих лишенцев, проходя совсем рядом, всего в пятидесяти километрах от размытых в дымке берегов Таймыра и острова Диксон.

Близость материка ощущалась, проявлялась наглядно. Уже на рассвете, двигаясь в створ между скалами Свердрупа и Каменными островами, наблюдали местных – коренных… звероловов-рыболовов на лодках – колданках, выдолбленных из цельного куска дерева… среди мелькающей белыми спинами стаи белух.

Самоеды так и стояли (бинокль хорошо приблизил детали), опустив гарпуны, обронив сети, открыв рты, глядя на такое количество невиданных кораблей, которых в другой жизни вряд ли бы увидели.

Эскадре до очередной ключевой точки – пролива Вилькицкого – предстояло пройти ещё пятьсот миль.

* * *

Ночью Черто́ва выдернули с койки.

– Товарищ капитан!

(Бойцы Волкова так его и называли.)

– Товарищ капитан!

К голосу служивого и стуку в дверь примешивался звук вызова по общесудовой связи.

– Ща! Уже встаю.

Оказывается, сработала «сигналка» у армейского контейнера. По-тихому к месту стянули охрану, но «по-тихому» не получилось – злоумышленник умело притаился, пришлось подымать морпехов, устраивая оцепление и облаву. Но один чёрт, безуспешно.

И начался аврал… с беготнёй-топотнёй по трапам. Однако этот проныра ускользнул.

Капитан (злой) появился минут через тридцать после срабатывания импровизированной сигнализации, к са́мой раздаче звездюлей, которые и отсыпал щедро, шипя на старлея:

– Как так «ушёл»? Завтра же с утра гонять своих по трапам и ярусам как сидоровых коз. А потом ночью! Чтоб во всех закоулках судна, как в пуговицах собственной ширинки, ориентировались!

Ходил, дымя сигаретой, даже не пытаясь осмотреть место происшествия. Затем, покрутив головой, оглядывая палубу в притушенном свете огней, спросил:

– А где начальник безопасности?

Тут выяснилось, что Шпаковского нигде найти не могут.

– Он был со мной, – недоумённо оправдывался Волков, – потом когда закрутилось и стали обшаривать все закутки, я его потерял из виду.

Началась новая суматоха – искали начбезопасности. Капитан приказал провести перекличку.

– Только тревогу не поднимайте. А то на «Суворове» сду́ру палить по бедным тюленям начнут. Всё! Ищите!

Сам Черто́в решил проверить каюту помощника, хоть и говорили, что на вызов оттуда ответа так и не было. Но почему-то пошёл. Хрен его знает – чуйка.

А «Ямал» тем временем уверенно вел вереницу кораблей, мощно вырубая прожекторами в ночи световой коридор. Ходовая вахта неслась исправно и как положено. Если РЛС фиксировала засветку на курсовых углах, принимали на румб вправо или влево, чтобы обойти дрейфующее препятствие.

Подойдя к каюте помощника, подёргал ручку – заперта.

– Вадим, ты там?

Молчание, но прислонив голову к двери – «что-то есть»! Хотел достать свой «универсальный», но ещё раз спросил:

– Валерьич? Ты? Открой.

И на всякий случай – чуть в сторону. Мало ли…

За дверью что-то звякнуло, грюкнуло. Клацнул замок, впуская.

Зашёл – в нос сразу шибануло спиртным.

Шпаковский сидел за столом и… выглядел страшно. Не из-за разбитой скулы и длинной запёкшейся царапины на лбу. Его словно вывернуло наизнанку. Глаза дикие и пустые.

– У-у-у-у! Водочка, – попытался смягчить Черто́в, увидев на столе пустую бутылку, – а повод?

– Портосу повод не нужён, – скривился помощник. Совсем не пьяный.

– Ой ли? – сказал, понимая, что просто так за час (а то и меньше) полулитру не высосешь. И стал потихоньку догадываться, что всё дело в недавней заварушке. Тем более эти отметины на его лице…

Присел рядом, ничего не говоря, ожидая, что тот сам всё расскажет.

Шпаковский засипел чуть погодя. А откашлявшись, заговорил пусть дёргано и рвано, но понятно. Лишь иногда прерываясь сглотнуть комок, ставший в горле:

– Ребята Волкова обложили нарушителя с толком, как надо, но всех лазеек не знают. А я сразу просёк – куда он рванул. И за ним. Хотел предупредить, да рукой мац, мац, а рации нету, мля. Сам побежал. Уйдёт ведь. Успевал – спину его разглядел. Он грохочет башмаками, я грохочу вслед. Но ему затаиться – делов-то… По топоту вычислил, что я один, и как налетит на меня из-за бочек. С ног сбил, двинул ещё, видимо… бок болит. Я извернулся, откатился, вскочил. Только и успел чуть присесть, отпрянуть – блеснуло, по лбу чиркнуло. Как я его отпихнул – не помню. Он отступил и снова на меня. Думаю: «Ну всё! Швах!» У него нож, у меня ни фига. Если бы он не оскользнулся…

Шпаковский опустил голову и на мгновение прервался – тягучий комок изжоги провалился обратно, двигая кадык… Затем продолжил:

– А потом я бил, бил… по голове. Топтал, топтал, пока его голова… бля-я… глянул и не поверил, что череп можно так сплющить. Не знаю, что на меня нашло. Осатанел за бельмом ярости.

– Когда у тебя пытаются отобрать жизнь, отвечаешь тем же. И более. Потому что есть оправдание, – пожалел, понимая капитан.

– А он шёл на меня именно прикончить. Там всё – в глазах в полумраке, как в прицелах. И нож он держал, прижав к бедру, как профи.

– Урка, – вспомнил Черто́в. Накануне, после попытки взлома контейнера, он просматривал досье экипажа и наткнулся на одного типа. Был у того один пунктик…

– Урка, – повторил капитан, – брат у него сидел. Только это он и есть тот брат. Он по его документам прошёл.

Шпаковский отстранённо кивнул, словно это уже не имело значения:

– Знаешь, я же себя всё крутым мужиком считал. А чтоб вот так своими руками… ногами убить…

– Где он?

Помощник почти уронил руку, показывая вниз.

– В трюме?

Тот отрицательно покачал головой:

– На дне. У леера всё было. Там наледь… так и скользило, – скривился, как отпрянул. – Всё это… Надо бы пойти, посмотреть. Там кровь наверняка осталась. Хорошо хоть, что у нас всё покрашено цветом таким. Сразу и не заметишь. А там смоем и…

– Э-э-э, нет, брат. Завтра собирать экипаж, свободных от вахты. Надо народ вразумить и объяснить. Если у нас тут такие типажи попадаются… А ты давай спать. Чтоб завтра цепным псом выглядел. Чтоб прониклись, что будет с дураками и иудами.

Санкт-Петербург

Изменяться это хорошо. Но, даже перестав изменяться, это тоже – измениться.

Пресса. Наверное, больше всего бесновалась пресса. Потому что это было то, что выступало открыто и публично. Остальные – исподволь.

В арктической авантюре обвиняли Морской штаб, Морское министерство с высшими начальниками, обзывая адмиралов «самотопами» и как там ещё было можно не стесняясь. Однако, не тыкая пальцем конкретно в «царя-батюшку» (побаивались), но в контексте это угадывалось так явно, что, читая очередную статью-опус, император приходил в состояние глубокого и беспомощного расстройства.

– Даже зная, что наши якобы промахи всего лишь фальсификация, дабы запутать противника, – говорил он Ширинкину, – я не ожидал, что будет так неприятно выглядеть полным… извините, идиотом.

И уже раздражённо бросив пачку газет на столик, самодержец не сдержался:

– А некоторые из этих писак порой переходят все границы! Цитирую: «безволие, доверчивость, глупость…» – и это с явным намёком на мою персону!

– Этих мы взяли на заметку, – без тени угодливости заверил начальник безопасности.

– Я каждодневно чувствую глумливые взгляды и шепотки за спиной среди чиновников, военных и…

– Эти тоже на учёте…

– …и иностранных дипломатов.

– Этим сам бог велел над нами покуражиться. Единственное, что бы я вам сейчас посоветовал, проявить терпение и-и-и… не меняться.

– Что-о-о?!

– Постарайтесь соответствовать тому, что о вас написали эти газетные похабщики. Противник тоже должен видеть, что вы совершенно растеряны и не контролируете ситуацию. Зато… Зато когда Рожественский объявится в Тихом океане, представляете, какими жалкими дураками окажутся эти хитрые крысы-атташе и прочие злопыхатели! Ваш же авторитет, наоборот – поднимется. Сейчас о вас в народе анекдоты да частушки складывают…

– Расскажете?

– Чуть погодя, – замялся Ширинкин, понимая, что зря напомнил. И отведя взгляд, быстро соображал, как бы увильнуть от озвучивания непотребства про царя – того это только ещё больше расстроит: – Народ, он прямодушен и бесхитростен. Ныне хает, а едва узнает, как вы лихо всех объегорили, горы за вас свернут.

Немного успокоившись, Романов вернулся к морской теме:

– Только бы Зиновий Петрович там, на Тихом, не оплошал. Так или иначе, Небогатов докладывал, что через неделю, максимум две, готов выйти в море.

– Я не очень силён в делах флота, – чуть склонил голову Евгений Никифорович, – но решение не посылать в поход всякий тихоходный и устаревший балласт – верное.

Лучше несколько крепких бойцов, собранных в кулак, нежели разрозненная и неуправляемая толпа… инвалидов.

Государь закивал головой:

– Да, да. Будем надеяться на лучший исход. Но даже если Рожественскому и Витгефту (помоги ему Бог выстоять в Артуре и прорваться на соединение), – самодержец перекрестился, – удастся хорошенечко потрепать То́го, пусть и понеся некоторые потери, отряд Небогатова подоспеет свежей силой возмездия.

Ширинкин не стал комментировать, в такте и сдержанности понимая, что ход войны на Дальнем Востоке отражается на делах всей державы. Однако все эти генералы, заведшие кампанию в тупик, а тем более адмиралы с их истинно флотской кастовостью, у него ничего кроме неприятия и отторжения не вызывали.

Он не знал, благодаренье ли это Господне, что им на голову свалились (буквально) потомки, или кара очередная небесная (на данный момент с этими «арктическими играми» только подгоняющая события к революционному моменту), но…

«Но как удобно и удачно можно предвосхищать события, зная фамилии, методы и основные планы этих разрушителей империи. Хотя…» – Евгений Никифорович вспомнил, как, выложив перед шефом корпуса жандармов имеющиеся эксклюзивные факты, увидел, что не особо-то и удивил. Тот лишь всхрапнул, как конь, приняв всё к сведению. А попросту уверился в своих полномочиях, получив своеобразный карт-бланш действовать как ему вольно. В интересах государства и самодержавия, естественно.

Словно прочитав его мысли, царь неожиданно выстрелил наболевшим вопросом:

– Ваше мнение, почему потомки, по сути, покрывают многих революционных деятелей?

– За заслуги, как я понял. Они высыпали на нас ворох данных по откровенным негодяям, бездарностям и убийцам. Но тот же Джугашвили…

– Господи! Да что ж с этим грузином? Чего все так с ним носятся?

– На данном этапе, – Ширинкин подчеркнул: – Этапе! Этот ещё весьма молодой человек всего лишь бандит. Но в нём есть потенциал. И насколько я понял, имперский потенциал. При определённых задатках, стратегическом уме и скорости решений.

– Оставьте! – почти ревностно крикнул монарх и насупился.

«Как ребёнок, право, – мелькнуло в голове у Евгения Никифоровича, – его давит мысль, что какой-то выпускник семинарии может быть лучше… Эх, Николай Александрович».

Ширинкин, терзаясь сомнениями, загнал свои крамольные мысли как можно глубже. Впрочем, нынешний, прибывший с северо́в (тут к месту подвернулся оборот пришельцев) государь ему нравился больше, чем прежний.

– Хорошо, – чему-то для себя соглашаясь, нахмурился император, – а гости из будущего? Которые тут у нас в Петербурге. Как они себя ведут?

– Военный… он у нас и проходит под обозначением «морпех», целенаправленно и, кстати, успешно создаёт штурмовое подразделение. Такое впечатление, что ничто иное его и не интересует. Немного занимается экипировкой и вооружением. Встречался с неким Фёдоровым, который практикует с разработкой стрелкового оружия. Господин Гладков больше специализируется на заводах и лабораториях, внедряя новые технические изобретательства.

– Не замечены ли в каких-либо подрывных либо неподобающих разговорах, высказываниях?

– Нет. Но господин Гладков…

– Смелее.

– Посещая завод Лесснера…

– Немец, – скривился Николай, но вспомнил специфику завода. – Автомобили.

– …и в разговоре с этим самым Лесснером критически отзывался о нашей (российской) системе управления государством. Бюрократии чиновников…

– И что немец?

– Я передаю сказанное господином Гладковым с его слов.

– Вот как? Интересно. Странная логика у немца. Я так понимаю, Гладков пришёл к нему с перспективными прожектами…

– Тут я снова вторгаюсь в сферу, в коей не очень силён, но, по-моему, всё дело именно в этом – в каких-то технических проектах.

– Поясните.

– Насколько я знаю, сами потомки и господин Гладков говорили об осторожности с выкладыванием технических новинок на рынок. Объясняя это тем, что более развитые промышленности европейских стран быстро обойдут Россию с их внедрением. С Лесснером… у меня сложилось впечатление, что он что-то там узрел такое, что, почувствовав большие деньги… – Ширинкин устало потёр висок, – вероятно, решил вести свою кампанию.

Император с минуту сидел за столом, задумчиво играя зажигалкой – подарком из будущего.

Он помнил все аргументы о технической отсталости России. Признаться, поначалу впопыхах подумал, что эти разговоры велись потомками сугубо в меркантильных интересах, в желании набить себе цену и иметь возможность контроля.

Вскоре своё мнение пришлось изменить, ознакомившись с фактами и показанным для пример элементарным технологическим процессом производства тех же газовых зажигалок. Было ужасно обидно, уж очень хотелось совершить рывок вперёд, обогнав западных конкурентов. Пришлось согласиться, не делать резких движений в плане открытий-нововведений-патентов, особенно в том, что может быть использовано в военной сфере. А постепенно налаживать научно-производственную базу. Единственно, в чём решили показать приоритет России, – это медицина.

Наигравшись с зажигалкой, Николай сделал себе пометочку: «обязательно выяснить (дать задание), чем там так заинтересовался Лесснер», и спросил ещё об одном госте из будущего. Точнее гостье, которую старался избегать, хоть та, занимаясь медицинским уходом за наследником, была всегда в шаговой доступности. Виной этого намеренного игнорирования была «дражайшая Аликс», что-то там заподозрившая и вообще в последнее время ревностно и с подозрением взирающая на любое внимание супруга к противоположному полу.

– А эту дамочку, э-э-э… Наталью Владимировну…

– О! Она далеко пойдёт. Манерам подучится и…

– Может, женить, э-э-э… выдать замуж её?

* * *

А дни капали, набегали струйкой ожидания, отмеряя седмицу… вторую.

Для спасения «застрявшей во льдах эскадры Рожественского» делалось всё, что надобно и… не делалось ничего!

По большому счёту организация спасательной экспедиции под шумок являлась дополнением к планированию и основанию на севере в Кольской губе военной базы. И секретного объекта, о котором вообще знали единицы.

Так что ничего впустую сделано не было. Пригодится всё!

Доверенным людям было дано указание всячески оттягивать предпринимаемые меры, в частности задержать отправку судов на разведку к Карским воротам.

А кому-то и приказывать ничего не надо было – чиновничья бюрократическая медлительность съедала всю оперативность.

В том же случае совершенно не понадобилось намеренно препятствовать совершению сделок по покупке ледоколов в Великобритании и Североамериканских Соединённых Штатах. Достаточно было дать чёткое ограничение по цене покупки.

И если со стороны Форин-офиса и было какое-то желание оттянуть продажу ледоходных судов, чтобы с концом хоть какого-то подобия навигации (впереди была зима) русские уж наверняка «заморозили» свои корабли, то десяток посредников, специализирующихся на сделках по перепродаже судов, буквально оббивали пороги российских посольств.

Не меньше комиссионеров разных национальностей появилось в Петербурге.

Ширинкин докладывал, что некоторые из них действуют под покровительством великих князей – всё тех же Алексея Александровича и Александра Михайловича, прибавив к компании Кирилла Владимировича.

Однако Николай категорически отказался покупать что-либо втридорога.

* * *

Радиоотчёты с далёкого Севера в Петербурге теперь получали регулярно, и это хоть как-то нивелировало тот пресс порицания, что шёл со стороны общественности.

Неожиданно откуда-то просочилась информация о революционном бунте на «Ослябе».

Ширинкин как мог провёл следствие, подозревая всех и вся, кто хоть близко был знаком с истинным положением дел.

Считая, что известие могло просочиться только через приёмо-передающее устройство, находящееся под тщательной охраной в одной из комнат Петергофа, допросил в том числе и «гостей».

Но вскоре удалось установить, кто действительно баламутит воду! Оказалось всё прозаичней…

Вырвано из ретроспективы

– Сэр, мне бы следовало извиниться за своих людей, но это действительно оказалось неожиданным! Как вам известно, телеграфная рубка крейсера «Бервик» регулярно перехватывала переговоры телеграфистов эскадры Рожественского. Сообщения, естественно, были кодированными и не поддавались дешифровке. А вот это (на стол лёг текст перевода), оказывается, шло открытым текстом, что только сейчас удалось случайно обнаружить. Суть в том, что на одном из броненосцев команда подняла революционный мятеж.

* * *

И российскую общественность заколыхало. Революционные ячейки, поймав струю, активизировались. Горело крестьянскими бунтами по губерниям, митинговало рабочими стачками (в основном в столице).

Хуже то, что стали роптать в строевых частях, а морячки так и вовсе искренне считали, что «братушек бросили там замерзать».

И категорически ничего не понимали флотские офицеры, в том числе и высшие: «Почему до сих пор не отправлены ледоколы на выручку?»

Это ломало графики выхода отряда Небогатова.

А император, принимая плановый отчёт шефа жандармерии…

Генерал-майор свиты Его Величества командующий Отдельным корпусом жандармов К. Н. Рыдзевский на докладе перед государём был сух и лаконичен: там подавили… сям разогнали… кого выявили… арестовали… за кем плотная слежка… кто под контролем агентов «охранки»… где на данный момент самые одиозные фигуры, в том числе и скрывающиеся (в открытую) за границей.

И рекомендовал: ужесточить… усилить… ввести… урезонить…

Хмурился государь, казалось, снова уходя в свои мысли, как будто пропуская мимо ушей, витая в своих самодержавных облаках, не реагируя.

А хотя надо бы было.

Революция выглядывала из-за угла, облизываясь в предвкушении вкусить, насытиться… кроваво. Граждане-народ едва ли не открыто, за столом, на площадях шептались, выкрикивая исподтишка: «Царь дурак! Даром, что кровавый сатрап и плач» – всё как в агитках народовольцев.

Остаётся дело за малым – проиграть в войне.

Карское море

И по старым следа́м…

Я полцарства отдам…

До пролива Вилькицкого прошли рекордно быстро, разомкнув интервалы, что позволяло держать приличный ход (следовало наверстать вынужденное стояние у Карских ворот).

Ночью, что ледокол, что броненосцы, что «черноморцы» освещались по максимуму, так что даже концевой «Ослябя» в редком молоке тумана видел огни мощных прожекторов головного «Ямала».

Попадающиеся айсберги, заблаговременно упреждая по подсказке РЛС, обходили по большой дуге. Эти ледяные кочевники могли «разбросать» вокруг себя кучу отколовшихся кусков, от мелюзги до весьма приличных. Налетев на которые, тот же любой из «черноморцев» на 10–12–15 узлах мог покалечиться, пропоров обшивку.

Накануне на ледоколе прошло тяжёлое собрание, вместившее практически всех попаданцев (кроме вахты) в конференц-зале.

«Тяжёлое», так для себя однозначно определил капитан. Из-за мрачных лиц и немногословности экипажа. Многие уже были в курсе произошедшего. Возможно, не совсем имея полную картину, как именно «отыграл» финальную часть в этой драме Шпаковский, но в воздухе витало… даже не слово, а сочетание – «первая смерть». И из-за спины этого неоднозначного… «первая» выглядывал пугающий намёк, что «не последняя». Люди перешёптывались, бросали тревожные взгляды. От былого задорного оптимизма не осталось и следа. Жизнь подала себя уроком, как всегда лупя почти наотмашь, возюкая носом в са́мом вонючем.

Да что там почти.

Не удивительно было, если бы грешные мыслишки посещали едва ли не каждого. И не из-за того, что в каждом сидит «сука». Так просто предзаложено в человеке – выбор!

Ещё любители Библии толковали, дескать, человеку Богом дано право выбирать – «как». Как поступить. И компьютер-мозг индивидуума зачастую неосознанно просматривает все варианты, хотя бы просто для того, чтобы тут же отбросить исключительно неприемлемые, прикрываясь избитым «да мне подобного даже в голову бы не пришло!». Вот только где-то там (в подкорке) оставался, прятался осадочек. Скребя, дёргая ниточки нервов, примеривая на себя: «А вдруг?!»

Кэп говорил. Резко. Хлёстко. Аргументированно. Проникновенно. Пробирая до косточек.

И придумывать ничего не надо было. Рассказал всё как есть, о подмене документов с уголовным следом. О найденных в каюте припасах и бумагах с технической документацией – однозначно тип готовился «делать ноги». О попытке взлома армейского контейнера, опустив, может, уж совсем одиозные подробности. Однако свирепый видок Шпаковского – в порезах, ссадинах, в том числе на костяшках пальцев, что нервно сжимал-разжимал, говорил сам за себя.

Капитан понимал, что человеку от коллективного состояния круговой поруки до «спасайся сам» недалеко – один толчок – и начнут разбиваться на группы. Увидят, что «вот оно – уплывает из рук» – кинутся в крайности. Обособятся. А при совсем гадком раскладе расползутся, как крысы.

И от таких мыслей Черто́в иногда не сдерживался и на эмоциях начинал перескакивать с одного на другое:

– …или кто-то думает, что мы сразу кинемся зарабатывать на патентах, например, p-n-транзистора и-и-и… Да чёрт там знает ещё чего «и»? Что тут же возьмётся противником (далеко не потенциальным) с патентом или без и немедленно используется в военной сфере? Тогда как аграрная Россия будет только лапу сосать? А вот хрена! Всё, что «двойного назначения», будет скрыто до сроку. И «военное» будет далеко не массовым – будет исключительно за «колючкой», для обеспечения собственной безопасности в том числе! И наверняка поначалу эксклюзивно, почти штучно, при технологиях нынешнего века. Бабло мы станем качать с мелюзги, типа дисковых тормозов, синхронизаторов в коробках и, бляха-муха, прикуривателей в авто. И то я загнул. …И не надо кривиться. Заработать на этом будет проще и не меньше, чем на эхолоте, который, естественно, сразу поставят на вражеские корабли. И вот тут…

И вот тут, друзья мои, появляется крыса! Которая хотела лишить нас не только копейки! А по сути, подвергнуть нас риску быть загнанными в угол и размазанными тут же набежавшими по нашу душу эскадрами бриттов, франков, немцев… А то и свои расейские замочат, чтоб никому не досталось. Не доверяю я особо царю. И тем, кто… мало ли кто там будет, если история пойдет, как шла («временное», эсеры, большевики), и подавно. В их вполне оправданной логике нас всех прибрать к рукам с потрохами. А уж одиночку-двоих распять и вытряхивать наизнанку, мордуя, и того легче!

Про «двоих» было сказано неспроста – народ уже косился на машиниста трюмной команды, с которым злоумышленник чаще всех общался. А тот сидел сам не свой (с ним уже поговорили «по душам»).

* * *

На перегон потратили чуть больше суток. Тридцать часов.

Уже на подходе к проливу Вилькицкого двигались осторожней. Справа на горизонте показалась приземистая серость полуострова Таймыр, слева нависало суровое величие архипелага Северная Земля, а вот впереди холодным безмолвием надвигался лёд.

А попозжа́ воздушная разведка предоставила совсем уж неприятную картину – пролив был забит торосами, наверняка севшими на грунт мелководья. Складывалось такое впечатление, что накануне был сильный штормовой ветер, гнавший ледяные поля, которые наползали друг на друга, создав непроходимую «пробку».

– Наломало дров, – штурман уже елозил взглядом по карте, выискивая другой маршрут, – пройти этим проливом нам дорого станет.

– Что предлагаешь? – спокойно спросил Черто́в.

– Нормальные герои всегда идут в обход, – безо всякого юмора продекламировал помощник. И пояснил: – В обход архипелага.

– Так далеко на норд, – покачал головой капитан, – там вероятней пак.

– Но без торосов, – стоял на своём штурман, – ко всему прочему, высокоширотный маршрут сокращает километраж до Берингова пролива почти на треть.

– Шли бы мы одни. А с таким хвостом… Предлагаю обследовать ближайший пролив между островами. Вертолётом.

В течение следующего получаса Черто́в, переговорив лично с Зиновием, объяснил ситуацию и необходимость провести основательную разведку большим летательным аппаратом, показывать который было нежелательно. Для чего ледокол уйдёт за пределы видимости.

* * *

В этот раз Рожественский предусмотрительно приказал донести до всех экипажей («чтобы самое распоследнее трюмное дурачьё знало»), что ледокол всего лишь отправился отыскать более удобный путь во льдах.

– Часа два-три у нас есть. Вполне возможно, что и более, – отметил для себя время командующий и почти рекомендательно бросил командиру корабля: – Можно провести малую перегрузку угля на броненосцы. Чтоб занять матросню делом. Чтоб вся эта сволочь дурью меньше маялась!

Зиновий Петрович спешил вернуться к себе в каюту.

Вместе с радиостанциями и лазерными армейскими дальномерами (этих – по штуке на каждый броненосец) адмирал получил личный подарок от потомков – специально для него подобранные материалы. Целую кипу бумаг с распечатанными фотографиями, схемами – все, что отыскали на ледоколе по морской тактике, разборе эскадренных сражений Русско-японской и двух последних мировых войн. После поверхностного ознакомления с которыми, просмотрев первые листы, скептицизм Рожественского быстро улетучился. А последние сутки он и вовсе практически не появлялся на мостике, запираясь у себя.

В этот раз вслед за адмиралом в стойкую, не выветрившуюся накуренность вошёл капитан 2-го ранга Коломейцев – ныне один из флагманских офицеров при штабе на эскадре.

– Взгляните… – указал хозяин кабинета на стол, где на россыпь листов с узнаваемым печатным шрифтом потомков навалились большие лоскуты ватмана.

На них Рожественский начертил какие-то эскадренные движения, со стрелками курсов, пунктирами перестроений, линиями артиллерийского огня и эллипсами накрытий.

– Значение вот этих документов для разработки тактики морского боя даже не берусь оценить. Я тут поэкспериментировал немного. И знаете… – заговорил, зачастил Зиновий Петрович с воодушевлением, – скоро линейный бой устареет! И даже кроссинг-Т. Однако не в нашем случае, конечно. На этот самый кроссинг То́го всегда можно применить контр-кроссинг. А ещё возможен не только обхват головы колонны противника, но и удар по концевым, с хвоста. Управляя отрядом из трёх достаточно быстроходных броненосцев… С имеющейся на наш случай идеальной связью… Применяя дальномеры, которые нам предоставили потомки, способные в два счёта не только выдавать дистанцию, но и вычислять изменение скорости хода кораблей противника… Можно не то чтобы совсем уйти от принципа линейного боя, а гибко маневрировать, меняя необстрелянные борта, выбирая выгодные позиции. Я не могу пока проверить заверения Николая Ивановича[4], что он изрядно попрактиковал экипажи и офицеров вверенных мне кораблей на манёвр и эволюции. Нет, к сожалению, времени и на «пострелять». Но я надеюсь, ещё будет возможность.

Коломейцев кивал, показывая полный интерес, в чём был совершенно искренен, хотя, признаться, не все понимал. Догадываясь, что Зиновию Петровичу просто надо с кем-то поделиться, а он тут единственный, кто из офицеров эскадры имел нужный уровень доступа к секретам.

Скосив взгляд, Николай Николаевич углядел сиротливую стопочку листов, скреплённую в уголке тонкой проволокой, где в заглавии всё тем же без «ятей» было отпечатано: «Анализ повреждений, приведших к потоплениям ЭБР от артогня».

А ниже первым подпунктом шёл «Суворов».

И поразился этим «потоплениям» (не «потоплению»), догадываясь, что такое «ЭБР» – извращённая аббревиатура «эскадренный броненосец»!

«Святые угодники! Это ж чего я ещё не знаю? Это что же – утопнет „Суворов“… и не только? Там? – Понимая, где это „там“. – А что Рожественский? Судя по нетронутости именно этой стопочки – с ней-то он ознакомился?»

– А взгляните-ка сюда, – продвигал между тем далее адмирал, – качество фотографий на удивление – не очень, против обыкновения того, что предоставляли потомки. Смею предположить, что это просто графика, но как нельзя лучше передаёт реальную картину наблюдаемых на горизонте кораблей.

Коломейцев один за другим просмотрел чёрно-белые изображения – словно зебры в полоску замысловато изломанную углами разрисованные борта и надстройки кораблей.

– Это маскировка из ближайшего будущего, – Рожественский говорил таким тоном, будто бы это его личные художества. – Забавно, не правда ли? Вблизи, может, немного аляповато, но издалека уверяют, этот «ослепляющий, деформирующий камуфляж», как он тут называется, будет искажать представление о корабле в целом. А также дистанции до него. Особенно примечательны пририсованные буруны на форштевнях, что визуально добавляет кораблю скорость. Более светлые оконечности (носовая и кормовая) – хитрость немного сомнительная, пригодная лишь для определённого времени суток и светимости дня. Тем не менее…

– Вы хотите перекрасить броненосцы сейчас? – Всё ещё обескураженный Коломейцев и не заметил, что перебил адмирала. – Но простите, сейчас это будет весьма затруднительно – влажность, обледенение…

– Да будет вам, конечно, не сейчас, – благосклонно заверил Рожественский. Однако неожиданно показал, что это добродушие держится на тонких равновесиях.

Взгляд его упал на заглавие «Анализ повреждений…», переход к дурному настроению был почти неуловим, но с каждым чеканным словом только распалялся:

– Не след командам расхолаживаться! Всё едино надлежит подготовить под маскировочную раскраску. Все три броненосца. Это приказ. Вот, возьмите общие контуры «бородинцев» и «Осляби». Я тут примерно кое-что набросал, пусть и грубовато. Подкорректируете. И быть готовым к выполнению покраски в первое же удобное время. Что же касательно обучения пользованию лазерными дальномерами и радиостанциями… Чтобы не полетела с нас клочьями немытая шерсть, требую от господ судовых командиров изучения в кратчайший срок в том числе и семафорного разговора[5]. И про наши беспроволочные телеграфы не забывать – проводить тренировки. Совершенствоваться. Так как в бою может всякое случиться: разобьют исключительный прибор, контузят шальным снарядом и… впросак! Так что пусть сверят все эскадренные дальномеры «Барра и Струда» и репетируют. Чтоб по первому разряду мне были! Бездельники!

* * *

Ледоколом отошли ровно на столько, чтобы не светиться вертолётом, обогнув юго-западную оконечность архипелага Северная Земля (мыс Неупокоева). Стали на якорь у входа в пролив Шокальского.

Пролёт «вертушки» вдоль всей его длины с промерами толщины льда и далее на ближайшие километры над морем Лаптевых показал, что пройти там будет вполне удобоваримо.

Скинули «квитанцию» на эскадру: «следовать к ожидающему их у пролива ледоколу».

На флагмане как всегда отреагировали с небольшим запозданием (всё та же цепочка инстанций), но на связь вышел сам Рожественский.

Пролив Шокальского пролегал между островами Большевик и Октябрьская Революция. На картах, предоставленных предками, дабы не нервировать их революционной тематикой, эти названия просто чуть подрезали – лишь бы самим было понятно, о каком объекте идёт речь.

Рожественский же, изучив маршрут северного похода, подошёл к картографии со своим взглядом на географическую ономастику – творческим и верноподданническим[6].

– Ты гляди, чего Зиновий предлагает. Видите ли, «Шокальский» ему звучит неблагозвучно, – штурман, как всегда, привычно расположился над картой. – И надо же, угадал, один в один, как было.

– Ты о чём? – Капитан не успел к сеансу связи с адмиралом – завтракал.

– Да бузит, типа «чё за Шокальский? Кто таков? Почему не знаю?». А архипелаг предлагает назвать в честь царя, аккурат как в своё время до какого-то там года он и был назван. «Большевик» – в «Цесаревича Ляксея». Фигеть! Так и в судьбу и предопределённость поверишь[7].

– Да и по барабану бы… – отмахнулся кэп.

– Путаница только будет, если совместные хождения и планирования тут будут в дальнейшем. Мы ж привыкли к прежним названиям. Кстати, не знаешь, кто такая Ольга Николаевна? Зиновий намерен в честь неё остров Крупской переименовать.

– Пёс его знает…

– По-моему, жёнушку его так звали, – вмешался Шпаковский, – я вчера проштудировал биографию нашего адмирала.

– Во как. Стало быть, и себя не забыл… умник.

– Похрен. Хоть горшком назови, только в печь не ставь, – всё так же неожиданно покладисто реагировал Черто́в. – Меня сейчас больше льды в Лаптевых волнуют. Ох, и намучаемся.

– Это да!

* * *

Вот тут и пригодилась вся учёба-тренировка в Карском море… и «на» и «по» и «через».

На полуметровом льду…

По битому, сплоченному…

Через торосы и перемычки.

А ещё и «в» – в разных режимах. Так как совместное маневрирование боевых и грузовых судов имеют свои нюансы и сложности.

Разведку провели с особой тщательностью, не ограничившись дистанционным промером толщины ледяного покрова. Приходилось, как говорится, «ручками-ножками» – с посадкой вертолёта на поверхность. При боковом ветре, когда «вертушку» предательски сносит над сплошным белым полем, где и глазу зацепиться не за что, да при поднявшейся снежной пы́ли от молотящих винтов – та ещё задачка.

Для ориентира кидали вымпел, а то и вовсе прихваченные для такого дела старые автомобильные покрышки.

А иногда вообще делали виртуозный финт без посадки – пилотяга ставил «Миля» на одно колесо, на лёд, без выключения двигателя, в режиме зависания. Парни-гидрологи прямо из грузового отсека делали промер, давали отмашку-добро – дело сделано, и Шабанов уводил машину к следующей точке. Ну и конечно, без джипиэсов-глонассов летали по счислению, с помощью компаса и секундомера, естественно, греша в общей навигационной точности на десяток миль.

Что пока было не критично – Новосибирские острова подкорректируют.

* * *

Упала температура, стекля окна ходовых рубок узорами. Мороз теснил туманы. Ветер дул умеренный, сухой, морозный, колючий. Северный. Тем не менее весь опыт «ледорубщиков» говорил, что в восточной части моря Лаптевых обстановка обещает быть полегче. Даже с оглядкой на более холодные температуры нынешнего века.

Так что прихватить хоть какой-то участок «Великой Сибирской полыньи» всё же рассчитывали[8].

Формировали караван несколько в иной ордер (порядок следования) – «черноморцев» объединили и поставили за двумя «бородинцами», которые должны были «трамбовать» за ледоколом дорогу, дабы льдины не успевали заползти в ледовый канал. «Ослябя» так и оставался концевым.

Протяжённость моря Лаптевых (кстати, в это время носящего имя Норденшёльда) с запада на восток, а в нашем случае от выхода из пролива Шокальского до ориентировочной точки – траверза острова Котельный архипелага Новосибирские острова, чуть меньше тысячи километров[9].

Пролив Шокальского (хрен тебе, Зиновьишко, привычней нам именно так) форсировали достаточно легко, вышли в море Лаптевых и там сразу как-то с ходу прогрызли с десяток-полтора миль. А потом началась мутотень со всеми «прелестями» прохождения в тяжёлых льдах.

Выше к норду действительно лежали паковые льды. Но и к югу спускаться смысла не было – ледяное покрытие тоньше не становилось. А так хоть можно было сократить путь высокими широтами.

Шли тяжело, делая порой каких-то десять навигационных миль за все те же десять часов, так как даже это, несравнимое с паком ледяное поле оказало достойное сопротивление.

Искали слабины (незаметные трещины между ледяными полями) и двигались по их кромкам, зигзагами, чуть ли не петляя.

Были и совсем напряжённые моменты: случались облипания судов (адгезия), когда по бортам судов образовывалась снежная «борода», как свинцовым грузом стопорящая движение.

Однажды «Ямалу» пришлось покидать своё место в ордере и выкалывать изо льда завязший концевой броненосец, включая пневмообмыв. А потом поочерёдно оббегать все корабли, так как те успевали застрять в ледовой каше.

Но в целом для «ямаловцев» шла, что называется, рутина… чуть морока, а где, конечно, и геморр. И то только из-за ответственности за идущих позади.

Для остальных же (следующих за ледоколом «новичков») реальный напряг. Мандраж.

И скребло кому-то по ушам-мозгам-по сердцу, когда скребло по борту. Особенно тем, кто не с верхотуры мостика на вахте, а сидел непосредственно «за стенкой», слыша весь ледовозубовный скрежет эхом от переборки к переборке.

Ледовую разведку снова проводили лишь беспилотниками, гоняя их и в хвост, и… в крылья, и… в электронную начинку. Вот в один из таких полётов техника, наконец, взбунтовалась – случилось происшествие, имевшее знаковое продолжение, которое оклемавшийся в психическом плане Шпаковский прокомментировал: «Не одна я в поле кувыркалась, не одной мне ветер… дул!»

Третьи сутки пути морем Лаптевых

– Кто о чём, а эти всё о бабах! – Черто́в «подкрался» на правое «крыло» мостика, где на рулях стоял старпом, перекидывая ручки с «малого» на «средний», перекидываясь фразами со Шпаковским.

Несмотря на чёткий график вахт, капитан всегда находится как бы «над» и «вне» этих расписаний. Когда мог – «балдел» целый день, а когда вынужден был подскочить среди ночи, при тряске ледокола на сложном участке, проторчав на мостике до утра. И завтрак пропустив.

– Да. До обеда ледовая ситуация была «недетская», но сейчас нащупали – трещина хорошо идёт и практически на восток. Так что пяток миль пройдём шустро, – вольно доложил старпом, – сам же видишь.

Широкие прямоугольные иллюминаторы, как засвеченные экраны – полярное солнце роняло на белую равнину тысячи искринок, слепя, заставляя щуриться.

Заявленная трещина, сужаясь в тонкую изломанную линию, терялась, уходя на милю вперёд.

– Ща ещё «птичка» должна стартовать, – помощник, не отрывая взгляда от передней панорамы, качнул головой в сторону центра мостика, где над выносным пультом склонился оператор. – Впереди ночь. Дорожку следует основательно просканировать.

Черто́в покивал, соглашаясь: «Беспилотники. Радарчик там на них килограммов на пять-семь, а выдача супер. Оказались на редкость удачными машинками. Без них пилотяг бы точно замудохали».

И напомнил, отвлекаясь:

– Ну и? Что там о бабах?

– Да рассказываю я о своей бывшей, – воспоминание было, видимо, так себе, потому как старпом криво усмехнулся. – Закладывать она хорошо стала, когда у нас ещё всё нормально было. А мне чё? Мы тогда ещё молодые были – весело, непритязательно.

– Погоди, – прищурился кэп, – это та полукровочка с Тикси?

– Ага. А ты помнишь?

– Ну, так стишок экспромтный про водовку разве забудешь.

– Гля! А чего я не в курсе? – делано возмутился Шпаковский. – Декламируй.

Старпом глянул на кэпа, получив подбодрение:

– Давай, давай. Я и сам дословно уж не помню. Тряхни стариной.

– Мэ-э-м, – потянул малость помощник, смущаясь с ухмылочкой, – примерно так…

Напилась бы ты водки, родная.

И лежала б с похмелья – больная…

Я в беде бы тебя не покинул,

Я скормил бы тебе анальгину.

И компресс бы на лобик холодный…

Знай, как пить наш напиток народный!

– Ва-а-ах, дарагой! Да ты жжёшь, романтик! – заржал Шпаковский. – Пушкин с Есениным отдыхают!

За смехом слышали, что парень с казанского ОКБ, который корпел за дальним пультом у экрана беспилотника, подал голос, зашумел и даже рукой что-то изобразил, привлекая внимание. Думали – тоже на «поэзию» отреагировал, поддержав веселье. А он уже громче:

– Товарищ капитан! Андрей Анатольевич! У нас проблема!

* * *

Картинка была чёткая – высота полёта у «птички» всего с километр. Шли данные со сканеров. А вот курс – вместо восточно-оптимального, практически на норд.

– Мы его на ветер подняли, – объяснял инженер с «Сокола», – стали выводить на курсовой, а он чуть добрал к востоку и всё. Такое впечатление, что не принимает команд.

– И что с ним будет?

– Будет идти по прямой до выработки горючего. Километров двести, если высота прежняя останется. Часа три. Вот ведь невезучий – то мишка его покоцал, то вот теперь…

– А потом упадёт? Кирдык машине?

– По программе после выключения двигателя должен автоматически раскрыться парашют. Воткнётся радиомаяк. Так что найти и подобрать мы его вполне сможем.

Капитан переглянулся с помощником:

– Двести кэмэ. Это только вертолётом – гнать винтокрыла, сжигать ресурс и…

– Но там же уникальная аппаратура, – заболел за свою технику инженер, – один радар чего сто́ит!

– Я понимаю. Подумаем.

Думали. Совещались – сомнения были. Жаба душила – радар (как минимум) было жалко. Во-вторых, пусть тут места недоступные, но а вдруг техника из будущего попадёт в нежелательные руки?

Тем не мене ресурс вертолёта тоже был не безграничным. К этому примешивалось ещё нежелание подрывать «Миля» на глазах у эскадры.

Однако повод отправиться за потерей нашёлся… и буквально огорошил – когда гоняющих туда-сюда «за» и «против» кэпа со старпомом оператор заставил сфокусироваться на экране:

– Вот смотрите. Это в записи, он проходил ещё на тысяче, минут двадцать назад.

– А приблизить нельзя?

– Я на компе хотел обработать, но… – оператор перещёлкнул, ставя картинку онлайн, – у него как раз выработалось горючее. Опускается. Он уже на парашюте. Его ветром опять понесло к югу. Немного крутит, но вот… стоп-кадр удачный. Видите – длинное, немного возвышается над торосом. Хрень-оглобля какая-то.

– Не оглобля, – приблизив лицо к экрану, уверил Шпаковский, – это фрагмент борта или обшивки корабля. Снегом сильно прибито, запорошено, очертания не разобрать. Чёрт меня подери! Это буква «S» там проглядывается? Или…

– «Сомов»? – моментально предположил старпом, выглядывая на экран из-за голов. – Или шхуна затерянная.

– Не похоже. С какой это высоты?

– Метров восемьсот – пятьсот.

– Не похоже, – повторил капитан, – крупная уж больно. Вполне, что и не буква «S», а цифра «5». Но и не старина́ вековая. Когда это на борта́ парусников и пароходов наносили такие крупные надписи?

– Красненькое, или мне кажется? – заметил кто-то.

При вращении «парашютиста» удалось ещё пару раз под более низким углом что-то увидеть, но совсем уж нечётко.

Вскоре беспилотник встретился с поверхностью и камера автоматически (через секунд двадцать) отключилась.

– А ведь он недалеко упал, метров триста от этой штуковины. А? Так? – заводился Шпаковский.

– По маяку мы легко отыщем, – видя, что капитан всё ещё раздумывает, поддакивал инженер.

– И даже ночью, – переглядывался с тем Шпаковский, находя полное взаимопонимание, – до заката час с небольшим. Туманов практически нет.

– Это ты к чему? – Черто́в переместился к штурманскому столу, шевеля губами, чуть склонив голову, что-то прикидывая.

– А к тому, что можно и ночью смотаться, чтобы вертолом не рисоваться. Льды такие, что далеко от эскадры, конечно, не отбежишь, но по темноте, если только с «Суворова» чего и увидят…

– Да я не против, – капитан всё ещё глазел на карту, – я просто взвешивал шансы отыскать на обратном пути… и артефакт, и нашу вещь. Не вариант. Маяк умрёт. Льдина удрейфует чёрт знает куда.

И, определившись, дал добро:

– Да! Работаем! Только надо Рожественскому объяснить. Пусть хоть сам за штурвалом на мостике стои́т, но чтоб без посторонних глаз.

* * *

Как стемнело, расчехлили «Миля», подготовили к полёту. Новость уже пробежала по ледоколу, и градус любопытного возбуждения зашкаливал. Ужин в столовке умяли, слизав с тарелок, не заметив за фантазиями и версиями, в говорильне.

Примчал Волков – грудь вперёд-де: «И я полечу!»

Черто́в кряхтел, завидовал – тоже хотел, но не везде ж капитан должен быть затычкой. Оставлять судно не с руки.

Шпаковский с Рожественским лялякал минут сорок. Вышел из радиорубки – отдуваясь, аж вспотел:

– Вот странный этот типэло Зиновий! То как собака злодейская… неадекватная…

– Что там опять? – интонацией взрослого к ребёнку спросил капитан.

– Да хотя бы с «Ермаком». Я на досуге в ночную вахту потрепался с нашими на эскадре. Оказывается, по его приказу (Рожественского), с матом и угрозами, «Ермака» на торосы и погнали, запоров.

– Не удивлён, – кивнул Черто́в, – стрелять хоть не стали в бедного Фельмана? С Зиновия станется[10].

– А тут я ему подробно о находке, чтоб он сдуру не заупрямился. Расписал всё с вдохновением, загадочно. Так он едва ли не с нами хотел помчаться. Видно, и у него… в попе романтика открытий взыграла.

Старшим полетел Шпаковский. Взяли Волкова и, естественно, спеца-инженера.

Не включая бортовых огней (до поры), «Миль» ушёл в ночь.

* * *

Специалист с казанского ОКБ сидел на штатном месте штурмана, на нём же были единственные свободные шлемофоны. На коленях он держал свой планшетник, следя за сигналом радиомаяка:

– Всё, мы над ним!

Включили прожекторы, зависнув на высоте, чтобы не поднимать снежную пыль.

– Нашу машинку я вижу, – доложил бортинженер, – ищем артефакт.

Вертолёт пошёл кругами, расширяя поиск. Минут через двадцать наткнулись на искомое. Прожектор бил пятном, не давая даже тени, и оценить, что же это всё-таки увязло во льдах, пока не удавалось.

– Садимся. Сначала забираем беспилотник. Потом топаем к объекту.

Отыскали даже отстегнувшийся парашют – тот был ярко-красный и обнаружился неподалёку. Всё снесли на борт.

Потом всей толпой, орошая всё вокруг светом фонариков, двинули по направлению к загадочной находке.

Сверху казалось, что идти будет недалеко, однако ковылять, постоянно вязнув в снеге, пришлось неожиданно хлопотней, чем рассчитывали.

Подошли ближе, и теперь было видно, что это что-то длинное, присыпанное снегом. Один фрагмент, видимо тот, который и разглядели с воздуха, немного возвышался надо льдами, закругленным концом чётко выделяясь на фоне серого горизонта. Ветер очистил его от снега, и он матово поблёскивал в рассеянном свете луны.

Ещё на подходе Шабанов завороженно проговорил:

– Я как в детстве очутился, когда смотрел «Туманность Андромеды»! Так и хочется выкрикнуть: «Звездолёт!» Как там он звался? «Парус»!

И первым же сообразил, выхватив характерные детали:

– Это не корабль!

Санкт-Петербург

Тоска. Унылое ощущение бездарной пустоты.

Стол аккуратно «завален» бумагами. Расстелена, чуть свисая за край, карта. Полупустой забытый стакан остывшего чая. Ленивая рука и взгляд перебирают страницы и буквы.

Сверяя ход войны на Дальнем Востоке – сложившееся на сегодняшний день положение с хронологией из будущего, император всея Руси Романов Николай поражался, что, несмотря на все предпринятые шаги, особых сдвигов так и не случилось.

Топталась армия в районе Мукдена.

Уже обстреливался Порт-Артур. Не регулярно, не прицельно, пока редко и безрезультатно (как заверяли) – ни одного попадания в корабли порт-артурской эскадры не было.

«Господи, только бы Рожественский дошёл благополучно. И быстрей! Новые снаряды, дополнительно для идущей Северным проходом эскадры уже отправлены во Владивосток».

Сформирована 3-я Тихоокеанская эскадра…

Романов по памяти поимённо стал перечислять корабли, не заметив, что забормотал вслух:

– «Бородино», «Орёл» – броненосцы. Крейсера: «Аврора», «Олег», «Светлана», «Жемчуг»…

Помнил, потому что дела флота преобладали. Так как, в связи с «главным секретом», к императору ближе оказались именно адмиралы.

«А вместе с тем то, что происходит на суше, в армии не менее важно! А что сделано? И немало бы, однако как же недостаточно».

Пропускная способность железной дороги не позволяла насытить армию войсковыми частями, артиллерией и боеприпасами в должной мере.

Отправленные на Дальний Восток подкрепления и новые (более перспективные) офицеры, которых присоветовали подсказки потомков, а также кадровые перестановки в действующей армии (едва ли не супротив ценза), не смогли переломить ход войны и лишь вызывали недоумение у высшего генералитета. Впрочем, как и у самих назначенцев.

И на самом деле, это был весьма смелый, если не сказать сомнительный ход со стороны государя. Так как молодые офицеры не имели ни опыта, ни навыков командования большими соединениями, ни, что уж там говорить, авторитета.

Взять того же генерала Брусилова, Алексея Алексеевича. Не имея практики командования даже полком, тем не менее он не посмел отказать царю, лишь осторожно высказал своё сомнение: «справится ли?». Но, так или иначе, получив от государя: «Я в вас верю!», полномочия и целое собрание наставлений, ещё пахнущих свежей типографской краской, с примерами и разбором тактических приёмов, которые ему следовало изучить, генерал отбыл на новое место службы.

Алексей Алексеевич и не догадывался, что часть из того, что он штудировал по пути на Дальний Восток, запершись в отдельном в купе, взято из опыта его же будущих блистательных побед.

А пока ход военных действий на востоке не радовал!

Императора успокаивали, говоря, что так сразу, с налёту не получится. Изменения будут накапливаться, в итоге дав результат.

«Но когда же?»

Русский царь не знал, что именно сейчас, после массированной артподготовки, тщательно подготовленный генералом Брусиловым удар на узком участке близ реки Шахэ проломил японские порядки. В прорванный фронт устремились кавалерийские части, казаки, обходя японцев с флангов, ломая сопротивление и сея панику.

Забегая вперёд, надо сказать, что это было первое столь успешное наступление русской армии в войне. Во фланговые «котлы» попали несколько тысяч японских солдат. Некоторой части их удалось вырваться, но японцы «откатились» на сотню километров, успев, правда, вовремя закрепиться.

Примечательно, что одним из плененных офицеров при штабе генерала Куроки был британский военный агент, целый генерал… как там его (почти с испанским поимённым «иконостасом») – Ян Стэндиш Монтин Гамильтон. Ну и «сэр» ко всему ещё.

Однако вернёмся к нашим ба… э-э-э, к тяжёлым царским думам.

На днях Романов сподобился посетить полигон одной из стрелковых школ близ столицы. Поглядел на экзерсисы «морпеха» – этого военного из будущего, носящего звание, равное, как ему объяснили, всего лишь старшему унтер-офицеру.

«Сержант, – припомнил император, – молодой (лет тридцать), всегда гладковыбритый „под англичанина“, уверенный в себе. Крепко сбитый и рослый».

Романов заметил, что они – выходцы из будущего, за редким исключением, практически все не носят бород и усов.

«И что ж – передовое подразделение в новых методиках и тактике ведения войны произвело впечатление. Да-с».

Комиссия Генерального штаба, офицеры военных академий взяли под козырёк и взялись изучить и проработать новые приёмы в боевом применении стрелкового, пулемётного, гренадерского оружия…

«Но что-то они долго рассусоливают… господа генералы. Время идет, а возок и ныне там. И прав тут Ширинкин, высказавшийся о нецелесообразности посылать это новаторское подразделение на восток… к генералам, которые просто не понимают его тактическую ценность. Прикажут самодурно идти в штыковую под пулемёты и?.. Да и что их – горстка в масштабах задействованных сил. А потому баловство это всё». И как сам этот сержант-морпех обмолвился, «мы готовимся к будущей войне».

Тут и вовсе стало тошно.

«К будущей войне. Как бы избежать её, эту будущую войну? Да вот только всё говорит о том, что остаться в стороне не удастся. Придётся принять ту или иную сторону. И привести Россию к гибели?»

И что-то ему подсказывало, что события будут развиваться так, как было предначертано.

Император дёрнулся. Нервно допил остатки чая, выдохнул, как после «сорокоградусной». Снова и снова тревожась мыслями.

Не так уж спокойно было и в столице. Как бы ни «резвились» жандармы и полиция, производя превентивные аресты, это только вызывало дополнительные возмущения и ропот. Введённое особое положение на время войны тоже не осталось без язвительного внимания со стороны общественности.

По императорскому велению взялись за коммерсантов, чиновников и интендантов, бессовестно наживавшихся на военных поставках. Всё бы ничего, да в деле всплыли высокие фамилии и ранги. Пробежавшись по докладной, оценив масштабы и суммы, которые проходили по ведомостям, Романов вообще пришёл в замешательство.

«Как так можно-с?!»

И от этого опять только тоска, тоска.

Раньше он бы нашёл утешение в мягких плечах супруги. Но попытавшись представить себе это сейчас, неожиданно понял, что что-то сломалось в их доверительных отношениях. И это, наверное, опечалило ещё больше, нежели иные (государственные) неурядицы.

«Господи! Ну почему мне? Почему этот чёртов ледокол с его чёртом-капитаном не свалился на нашу голову при папа́. Он-то уж быстро нашёл возможности и принял правильные решения».

И снова предательски кольнуло мыслями: отречься, уехать…

И вполне осознавал, что если бы не тот же Ширинкин, Авелан, Дубасов и ещё кое-кто из подобранных ими людей, которые реально радели за державу… как бы он себя повёл? Только они его и подстёгивали, заряжая энергией к действию.

Стало стыдно.

«Вон Дубасов уже думает о будущей войне. Ах… если бы её избежать».

Фёдор Васильевич уже готовил проекты укрепления Балтики, изучая опыт минных постановок. Намереваясь в том числе перевооружить старые броненосцы береговой обороны новыми дальнобойными орудиями. Те самые старые броненосцы, которые должны были погибнуть в злополучной Цусиме.

Ныне же туда, на тихоокеанский рубеж ушло всё, что считалось пока ещё современным, новым. И все что с появлением британского «Дредноута» безнадежно устареет.

«Продать бы их… после этой постылой войны с японцами. Если уцелеют. Иначе где денег на новые линкоры-дредноуты брать? Особенно если ещё городить все проекты, что задумали потомки».

С отправлением 3-й Тихоокеанской эскадры возникла задержка. Вернувшийся с Севера адмирал Дубасов вихрем, начальственным катком понёсся по верфям, приказом убирая всё лишнее (мелкую артиллерию и прочее), установив на корабли всё, что необходимо.

«Необходимо, по его мнению. Эти его выводы сформированы послезнанием. Всё получено оттуда – от потомков. Не слишком ли много они нам навязывают?»

И самодержец бесконтрольно вспыхнул гневом:

– Я не позволю мной манипулировать!

Захотелось выпить рюмку-две коньяка, оправдывая себя, что для бодрости. И уже потянулся к колокольчику – просить прислугу, но адъютант, деликатно высунувшись, доложил:

– Генерал Ширинкин.

«Хм, и часу не прошло. Что у него опять?» – удивился Николай, не без сожаления отставив желание выпить.

– Просите.

– Ваше императорское…

– Оставьте, – обронил слегка раздражённо, не вставая из-за стола. Увидел в руках генерала сложенный вдвое лист. – Что там у вас?

– Мы подслушиваем все переговоры господина Гладкова с ледоколом. До сего момента ничего примечательного не было. Вот только что произошёл сеанс связи. Они вышли в море Норденшёльда…

– Это где? – Николай подсунул к себе карту.

– Оно у них обозначено как море Лаптевых.

– О! А они практически на полпути.

– Да. Только там весьма плотные льды и ход замедлился.

– Да, – с неопределённым сожалением промолвил царь. Поднял голову, отрывая взгляд от карты. – А что там ещё подслушали ваши люди?

– На ледоколе случилось убийство. Один из членов экипажа умышлял побег. Я…

– Побег? – перебил император. – Побег там? Насколько я понимаю, среди холодных и безлюдных льдов? По силам ли такое в одиночку? Возможно, у него был сообщник.

Николаю моментально припомнился подслушанный на ледоколе разговор двух негодяев, которые о нём отзывались в возмутительных выражениях. И ему почему-то захотелось, чтобы убитый был одним из них.

– Я до конца не знаю. Побег мог планироваться по прибытию на Тихий океан, – Ширинкин даже растерялся от хода мыслей государя. – Примечательно другое. Получается, что команда на судне неоднородна в своих взглядах и устремлениях. А это чревато…

– Но этот-то был явно мерзавцем. И наверняка стремился если не к прямым нашим врагам, я имею в виду японцев, но вероятно, в Америку? Или же в одну из британских колоний? А? Что ещё?

– Собственно всё. Счёл нужным обязательно вас проинформировать, – Евгенией Никифорович выжидательно напрягся.

– Спасибо, можете идти.

Дверь за начальником охраны закрылась, а император глубоко задумался: «Интересно, а как вообще с порядком и дисциплиной на ледоколе? Сможет ли капитан удержать экипаж в повиновении, если там начнутся недовольства? А если кто-то действительно сумеет сбежать? Конец всей секретности, которая и так трещит прорехами. Я просто не представляю, что предпримут англичане… французы. Как поведёт себя братец Вилли? О, да! Теперь, зная его стратегию будущей войны против России… а ведь, наверное, именно сейчас Шлиффен шлифует свой план, – Николай горько усмехнулся на подвернувшееся ему на язык „Шлиффен шлифует“, – в общем, Вильгельм лживый лицемер. Видеть его не желаю. Так вот…»

Император откинулся на спинку и просто представил, что группа недовольных с ледокола сбегает, прихватив технические документы и исторические материалы… Или того хуже, команда, взбунтовавшись, уводит судно… не важно куда и к кому. Важно…

«Важно, что России от этого „пирога“ остаётся лишь то, что мы имеем непосредственно тут в Петербурге – сержант-морпех с его выучкой и образцами оружия. И господин Гладков с компактным прибором – с этим „ящиком Пандоры“, наполненным тайными и перспективными знаниями. Так или иначе, последствия могут быть ужасными. И не следует ли принять меры? Заранее…»

Неожиданная собственная прозорливость ему понравилась. А решительные планы, что вдруг назрели в его голове, прибавили уверенности, развеяв хандру.

Небольшая оговорка была лишь в том, что на нечто подобное ему ранее намекал и Ширинкин, но на то они и нужны – советники да помощники.

Взялся за колокольчик – вернуть генерала… а тот, оказывается, далеко не ушёл, терпеливо ожидая в приёмной.

Море Лаптевых. Находка во льдах

– Самолёт! – вскричал Шабанов. – Это же крыло торчит на изломе!

Кто-то присвистнул, кто-то матернулся от избытка в голове и ограниченности на устах.

Поспешили подойти ближе (бежать по снегу не получалось), узнав в одном из сугробов отваливавшийся от крыла двигатель с огрызком лопасти пропеллера.

Шабанов склонился над ним, расчистив снег, разглядывая. Постучал по дюралю:

– Это как бы не начало… середина двадцатого века. То бишь он не с нами одновременно сюда свалился.

– Он разбился?

– Посадка была жёсткой, но посадка, – навскидку оценил пилот, – хвост отвалился сразу. Потом надломило крылья, сорвало движки. Но дура здоровенная, сразу даже не определю тип. Но красным покрашен – полярник.

– Тут номер на крыле! – прокричал подлезший под плоскость Волков. – «Эн» или «ха» двести девять! Короче, сами гляньте.

Метались лучи фонариков. Метнулся под крыло Шабанов:

– Ёшкин кот! Н-209. Не может быть! Ребята, это самолёт Леваневского! Во дела!

– Кто такой Леваневский?

– Погоди, – Шпаковский тоже убедился, сунувшись под плоскость, – я в тырнете читывал, что его вроде бы уже где-то в Канаде обнаружили. Или я чего-то путаю?

– Ага, – покривился Шабанов, – обломки его четырёхмоторного ДБ-А случается – находят. То тут, то там. А он здесь, оказывается!

– Я бы не стал делать столь быстрых выводов, – рассудительно, со значением заметил инженер, – мало ли как время закручивает свою спираль. Могу лишь предположить, глядя на то, как его замело и приморозило – он тут давно. Если логично отступить временно́й промежуток – восемьдесят лет. Примерно. А ведь они могли при ударе погибнуть… и быть всё ещё там!

Никто не стал цепляться к «спиралям времени», хотя обратили внимание.

Просто уже по-иному взглянули на возможно чьё-то «надгробие», невольно замолчав, затаив дыхание. Слышно стало, как ветер тихо несёт морозную позёмку, зернисто щекочущую оголённую дюраль. И аллергическая пятнами луна, выглянув из-за тучи, добавила мертвенной желтизны. А они стояли застывшими фигурами в световых кругах собственных фонариков, ну точно, как в той «Туманности Андромеды», у вроде бы вполне узнаваемого, но такого чуждого летательного аппарата. Потерпевшего аварию. Неизвестно когда и где.

– Эй, парни! – тихо нарушил молчание вездесущий старлей. – Кто-то выжил.

Все с содроганием подумали об одном и том же, кинувшись на другую сторону фюзеляжа, но разочарованно уставились на две запорошенные пирамидки, сооружённые из кусков обшивки. Могилы.

Шпаковский шоркнул рукавицей по плоскости одной, светя фонарём, затем расчистил надпись на другой:

– Кастанаев и Левченко.

– Расскажете, а? – почти моля попросил Волков.

– В 1937 году пропал самолёт, совершавший перелёт из Москвы в США через Северный полюс, – коротко посвятил Шпаковский, – командир Сигизмунд Леваневский. Экипаж…

– Шесть человек, – подсказал Шабанов.

Немного помолчали, стоя над могилами. Наверное, как и положено.

– Они ушли, – тихо проговорил Шабанов, – похоронили своих и отправились на материк. Они не стали бы оставаться тут. У них были нарты, припасы, палатка и даже клипербот.

– Надо пробраться внутрь, – уместно предложил Осечкин (кстати, единственный взявший на всякий случай лопату), – может, удастся узнать чего больше.

– Как? Его совсем засыпало. И лопата твоя побоку.

– Через фонарь кабины, – подсказал Шабанов, – при ударе наверняка высыпались стёкла. Может, поэтому погибли только штурман и-и-и… по-моему, второй пилот. Надо же! Я буквально неделю назад про них читал материалы.

И пояснил, увидев вопросительный взгляд инженера:

– На разведку же ваши беспилотники гоняют. Нам работы минимум. А чем ещё безделье занять. Вот и выискивал все, что есть по пропавшим в Арктике. Ещё подумал – вдруг мы не одни. А знаете! Это ж был коммерческий рейс. Там внутри дорогущая пушнина должна быть, мелочь всякая и даже золото!

– Значит так, – взял бразды правления начбезопасности, увидев, как все стали «хлопать ушами» от возможных ништяков, – первое, что навскидку из ценностей я вижу – это четыре авиационных движка. А то мы хотели одного их своих «Макаров» под разбор отдавать на завод. А тут на тебе – четыре предметных экспоната, да ещё и в культуре производства начала века.

– Согласен, – подтвердил казанский инженер, – по уму, так и весь самолёт надо грузить и везти на материк. Тут тебе и система лонжеронов в наглядности, и механизация крыла…

– В общем, смысл понятен. А потому надо чапать к вертолёту и отзвониться капитану. Что он решит.

– А что решать? – сразу сообразил, во что это может вылиться, Шабанов. – Вертолом мы это не перетаскаем. Тут работы на недели две, всем скопом. Сюда по уму на обратном пути прийти ледоколом и всё по кусочку выгрести прямо на борт. Другое дело – как мы отыщем его, когда будем возвращаться?

Снова все разом замолчали, оценивая объём работ. Затем подал голос казанский инженер:

– Вадим Валерьевич, давайте мы с вами пойдём к вертолёту. Всё равно надо доложить капитану. А я вам пока свои соображения по дороге выскажу.

* * *

К «Милю» отправились втроём. Осечкин с Волковым остались махать лопатой, пытаясь проникнуть внутрь самолёта.

Топали, кряхтя, перешагивая через ледовые борозды и сугробы. Слушали, что им предлагает умная голова.

– На нашей «птичке» есть фотоэлемент – преобразователь-накопитель. Радиомаяк в импульсном режиме кушает мало и батарейки до полной деградации хватит надолго. Сигнал покроет не шибко, но за неимением гербовой… Через сколько примерно мы сможем вернуться сюда?

– Месяц максимум, – сопя, навскидку выдвинул Шпаковский, – да меньше, конечно! Мысль-то дельная. Но ты хотя бы пятьдесят на пятьдесят можешь гарантировать?

– И даже больше. Главное, чтобы панельку светобатареи снегом не засыпало. Но если её прилепить к нижней стороне крыла… Ведь оттепелей тут уже не ожидается? Налипаний при метелях? Тогда вообще идеал. Мне только если в аппарате ковыряться, то желательно в тепле. А то по холоду руки совсем корявые.

– Организуем, – поддержал энтузиазмом Шабанов, – тебе не все же крылья целиком в кабину тянуть? Мозги-голову снял и марш в условия. У нас и паяльник на борту имеется.

– Да особо ни к чему. Там всё на зажимах. И прихватил я кое-что из запаса.

К большой полынье

Арктика… ледяная шапка, белеющая на голубом шарике. Кажется, что она незыблемо умостилась на макушке планеты, а тем не менее постоянно подвержена давлению различных природных сил: ветрам, течениям, смене погоды, притяжениям соседних небесных тел.

Веками сохраняя глубоко под водой спрессованные, не побоюсь сказать, реликтовые ледяные отложения, ледяные массивы смыкаются, расходятся, смещаются к югу и снова возвращаются, гуляя туда-сюда к западу и к востоку. Суровой арктической зимой прирастая молодыми льдами, а в сезон скупого лета откалывая целые ледяные поля и столовые айсберги, уходящие в свой индивидуальный и массовый дрейф.

«Ямал» торил путь по краю одного из таких паковых монстров, прорезая его подбрюшье – не успевший растаять за короткое полярное лето остаточный однолетний лёд, ведя за собой вереницу кораблей и судов.

За неполных пять суток прошли всего двести пятьдесят миль.

До траверза Котельного примерно было столько же, но во льдах пошло некоторое послабление и вышло на денёк быстрее.

Далее немного «потоптались» у самих островов Анжу[11].

Но нашли лазейку, пройдя впритирочку к припаю, и через двое суток выскочили в Восточно-Сибирское море. Наконец увидев впереди открытые воды Великой Сибирской полыньи.

* * *

– Всё мы правильно сделали! – наверное, уже раз в двадцатый заверял Шпаковский капитана.

Тема найденного самолёта, естественно, продолжала оставаться на устах, как и то – не сто́ило ли заморо́читься и сразу, как говорится, «не отходя от кассы», подсчитать прибытки. То есть, совершив пару-тройку рейсов «вертушкой», вывезти хоть что-то.

Всё же могло статься, что вернувшись примерно через месяц в этот район, поиск потерянного самолёта окажется весьма затруднительным.

Особенно некоторым из экипажа ледокола не давало покоя якобы перевозимое на борту ДБ-А золото[12].

То, что этот секретный государственный груз не нашли при беглом осмотре, ещё ничего не значило. Естественно, никто и мысли не допускал, что выжившие после катастрофы и отправившиеся в сторону материка потащат не самый лёгкий металл с собой – в пешем переходе сквозь лютые морозы и льды вся ценность в пище и топливе. Золото в Арктике ничего не сто́ит – только лишний вес.

Сидели у капитана. Гоняли чай. Тянулось время. Неспешное движение ледокола сопровождалось лёгкими вздрагиваниями корпуса, уже привычными звуками, редко переходящими в действительно тяжёлую вибрацию.

– Я по-прежнему считаю, что самым ценным там были движки, то, из-за чего можно было разводить весь сыр-бор, – Шпаковский, выдув уже третью чашку, разомлел и говорил тягуче и с ленцой, – только там их два всего на виду лежало. Те, которые на крыле, ближе к центроплану крепились. Ещё пару могло сорвать при первом касании и ударе об лёд. Или пока самолёт сунуло на пробеге. То есть, сколько бы мы потратили времени на их поиск, неизвестно. А прибавь к этому ночную разгрузку… Но вообще странно, как их на эту сторону занесло, они ж уже пересекли Северный полюс, шли по направлению на Фэрбенкс. По логике, должны были или на Аляске или где-то в Канаде гробануться.

– Да почему? – возразил капитан. – Ты же читал, что там предполагали. Левченко держал курс в хреновых метеоусловиях. Летели в глубоком циклоне. В облаках. Без связи, при неизвестном ветровом сносе. Солнца и звёзд не видно. Пеленга никакого нет. В высоких широтах компасы, что у них стояли, показывают всё что угодно, кроме правильного направления. А потом, судя по всему, с ними случилось тот же, что и с нами – белое свечение и их переносит сюда. Вообще, этот феномен следовало бы изучить…

– Каким ка́ком? – фыркнул помощник. – У нас есть приборы для изучения «зелёных человечков»? Вот пусть они там, в 2016-м и изучают теперь. Куды целый ледокол подевался.

После последней фразы капитан бросил короткий взгляд на собеседника, но промолчал. Сидел, медленно перемешивал сахар, постукивая ложечкой. На столе перед ним лежали пожелтевшие листы оставленного Леваневским письма. Собственно, это был короткий хронологический отчёт, приколотый к двери в грузовой отсек. Что с ними произошло в последние часы полёта и за те шесть дней, которые они оставались на месте падения, прежде чем отправиться в путь. На материк.

– Мне интересно, хоть кто-то из них дошёл?

– Конечно, их кинуло сюда никак не восемьдесят лет назад. Пять, максимум десять. Причины таких выводов понятны, – Шпаковский пожал плечами, – но о них наверняка бы стало известно. Личности яркие, мужики волевые – о себе бы заявили.

Черто́в снова опустил глаза на записи. Строки были немного неровные, в некоторых местах поплыли от влаги, но вполне разборчивые:

«…шли на двух двигателях из-за отказа масляной системы. Постоянно барахлила рация. Кроме треска помех, почти ничего не было слышно. Принимают ли наш сигнал?

21:00 Передняя кабина стала обледеневать, пришлось её покинуть. Это спасло нас при жёсткой посадке впоследствии.

22:3 °Совершенно сбились с курса. Полёт в никуда. Из-за отказа двух двигателей пришлось снизиться. Однажды привиделось, что летим прямо на горы. Оказалось – кучевые облака. Полная потеря ориентации.

В какой-то момент на нас сверху словно обрушилось северное сияние, ослепило белым светом. Потеряли сознание (это показал опрос всех уцелевших членов экипажа).

…На часах 02:00. Самолёт на земле. Точнее на льду. Как падали, никто не помнит. Кастанаев утверждает, что это он посадил машину. Но он плох. Бредит. У него сломаны рёбра и обе ноги.

Левченко при посадке погиб.

…Утро. Думаю, что 14 августа. Похоронили Левченко. Самолёт разбит. Жалкое зрелище. Коля Галковский уверяет, что рацию восстановил, но в эфире полное молчание. Только помехи.

…15 августа. Взяли высоту Полярной. Определились с широтой, а вот долгота вызвала вопросы и немало споров. Поднялся сильный ветер. Наружу не выходим.

…18 августа. Три дня бушует ураган. Сегодня решили, что идём. Надежды, что кто-то ответит в эфире, уже нет. Всё давно готово: нарты, лыжи, припасы, оружие.

…19 августа. Умер Кастанаев. Похоронили. Отложили на ещё один день. Сильный ветер. Завтра.

…20 августа. Выходим. Направление на юго-запад. Не прощаюсь. Леваневский».

Увидев, что капитан перечитывает записки, Шпаковский принялся успокаивать:

– Да найдём! Там льды старые. Основательные, паковые. Мы как взлетели, сразу банку с маркером уронили. Понимаешь, да? Чтоб не возле самого самолёта, но и недалече.

– Ты уже говорил. Но отыскать всё равно будет непросто.

– Отыщем. Никуда он не денется. Из Арктики.

Великая сибирская полынья

– Узэнько, узэнько! – бормотал капитан, рассматривая изображение, передаваемое беспилотником. – Но уж лучше, чем ничего.

Полынья, та, которая «Великая», оказалась совсем не великой – относительно узкая полоска вдоль материковой линии, между припаем и нависающим с севера обширным массивом. Не без сюрпризов… которые уже не пугали, к ним привыкли и со знанием дела, перекладкой руля, обходили – если какую из шальных льдин закручивало течением, затягивало в кильватер или спутным потоком кидало «под колёса» позади идущему.

Так что ход держали хороший. Любо-дорого!

Зиновий Петрович мог радоваться, что, по крайней мере, в кильватерной колонне, на малых и сверхмалых дистанциях, его корабли теперь заткнут за пояс любого, самого разопытного флотоводца. И эта чёткость взаимодействия держалась не только благодаря супер-пуперским радиостанциям. Была уже выстраданная опасностью и льдами практика. Да и Рожественский, что бы там ни говорили по эскадре о его сволочном характере, «накрутил хвосты» бездельникам и неумехам – теперь при маневрировании полагались не только на беспроводную связь, но и на семафоры.

Невзирая на то что до Берингова пролива оставалось пройти чуть больше тысячи миль, все уже мысленно были в Тихом океане. Думая о предстоящих сражениях. Война уже гуляла на устах, она щупалась руками, при начавшихся тренировках орудийной прислуги, зримо глядела медными футлярами полузарядов, стоящих рядками в снарядных кольцах «чемоданов».

Адмирал, дождавшись более чистых вод по курсу, получив на то и подтверждение с ледокола, рьяно занялся эскадренным маневрированием.

Воздушная разведка гарантировала бассейн с не менее чем десятимильной шириной, вытянутый на все тридцать, а то и больше.

«Черноморцы» послушно изображали из себя неприятеля, а отряд броненосцев на больших скоростях «вальсировал» вокруг, накручивая коордонаты.

Впрочем, издалека эволюции особо резвыми не казались.

С ушедшего вперёд миль на шесть «Ямала» броненосцы выглядели, как серые увальни на поверхности моря, пачкающие дымом рассвет. Пожалуй, только «Ослябя» отличался более светлым пятном.

Черто́в с помощником для удобства вышли на открытый балкон сразу за крылом мостика. Стояли, курили, смотрели в бинокли, как эскадренные броненосцы, разойдясь фронтом, накатывали с кормового сектора на створенные в кильватерном строю пароходы, потом резко совершали поворот «все вдруг», выстраиваясь в линию, условно сосредотачивая огонь на концевом «противнике». Потом снова перестраивались, опережали, охватывая голову колонны. И так по нескольку заходов.

Пароходы практически постоянно держали не меньше тринадцати узлов, изредка совершая незначительные отклонения и лишь однажды проделав какую-то контрэволюцию. Явно по приказу с флагмана.

Медленно… постепенно, не прекращая экзерсисов, группа кораблей и судов нагоняла ледокол.

– Слышь… – Шпаковский был без перчаток (а мороз покусывал), поэтому он то и дело перехватывал бинокль то левой, то правой, попеременно грея руки в карманах. – Холодрыга!

– Слышь! – повторил он. – А ребята неслабо насобачились ходить плотным строем. Смотри, и не только хвост в хвост. А и при перестроениях не особо размыкаются.

– Бояться перестали. Понимают друг друга. И пошагово по радио предупреждают о манёвре, – видимо, капитану надоело наблюдать за снующими вдалеке жирными утюжками. Отвернулся, прислонившись спиной к стальному лееру, закуривая. – Всё забываю спросить – что Рожественский сказал о находке? Наверно, ничего интересного, раз ты молчишь?

– Ну да. Поначалу он вообще не впечатлился. Хрен его знает, может, линкор ракетный ожидал. А тут леталка какая-то. Правда, когда я ему привёл длину-размах, массу и скорость этого практически воздушного корабля, он немного покудахтал, охая – оценил.

– Зря ты ему… Нефиг бы ему знать подробности. Меньше знаешь, дольше спишь.

– Да что уж… – Шпаковский снова прильнул к биноклю, в этот раз долго всматриваясь, всё так же шипя на мороз, отогревая руки. И лишь минут через десять подал голос: – Наигрался Зиновий с пароходами. К нам трюхает.

При двенадцати узлах «Ямала» семнадцатиузловый, практически максимальный ход «бородинцев» сближение подзатянул.

Успели перечаёвничать в «ходовой» с прочей послеморозной физиологией. Вышли наружу, когда корабли уже были совсем близко.

Выкрашенный в светлый тон «Ослябя» на льду не особо выделялся, а тут на серых волнах – ну прям красавец! Нагонял по левому борту. «Александр», заметно отстав, обходил по правому. «Суворов» погонщиком телепался по корме. Ещё дальше выдерживали дистанцию транспорты.

«Ослябя» подкатился совсем уж близко, оказавшись всего в двух кабельтовых.

– А всё ж ничего такой, – заметил Шпаковский.

– Ага, – нейтрально ответил кэп, бычкуя, – ща я им… Тоже мне, загонщики.

И нырнул в дверь ходовой рубки.

Через минуту почувствовалось, как «Ямал» наддал, выжав как бы не все двадцать с небольшим узлов, заметно отрываясь от приблизившихся кораблей.

Хлопнула рубочная дверь – капитан выскользнул из тёплых ледокольных внутренностей.

– Ты чего это? – прихохатывая, спросил Шпаковский.

– А чтоб не задавался! Я ещё для Зиновия сообщение оставил, что «То́го так просто догнать себя не позволит. Если только вынужденно – хромая». И что это за свинство – маневрировать в близости, не предупреждая!! Я уж не говорю о радио, но на «Ослябе» даже «набор» не сменили[13]. Ща будет отмалчиваться, как индюк надутый!

Однако, видимо, Рожественский тоже понял, что немного заигрался – ответ пришёл почти незамедлительно.

– Рожественский на связи! – высунулся вахтенный из рубочной двери. – «Намерен выдвинуться вперёд для проведения учебных стрельб». Сообщил.

– А-а-а, козёл! Хорошо, подтвердите приём. Ход на «малый», пусть обходят.

Широкая туша ледокола «приосанилась» увесисто придавливая волну. Броненосцы стали сокращать расстояние. Первым так и шёл «Ослябя», приближаясь на левой раковине, всхлёстывая форштевнем пену.

– Да-а-а. Красавец! Ты видел, как он себе поободрал обводы в носу? Наши тут накопали, что у «Осляби» оконечность совсэ-эм «худая». В смысле не бронированная. Вроде и Зиновушке тему подкидывали, полпачки А4 извели на принтере, а он не чешется. Может того – предложить Зиновию ибн Бэру бригаду со сваркой, чтоб налепить чего-то типа маски в районе клюзов? А то вдруг они сами стесняются попросить?

Посмотрев на уже поравнявшийся «белый броненосец», капитан покивал и скупо заметил:

– Ватерлиния выглядывает – подъели угля. А впереди ещё льды. У Врангеля паркуемся на бункеровку. Рожественский в курсе. Там и потолкуем.

Стоянку у острова Врангеля планировали ещё при обсуждении похода с Дубасовым – как пункт бункеровки, а также для подготовки эскадры к бою. Поскольку не исключали вероятность японского дозора в Беринговом море.

Там же намеревались перекрасить корабли в ослепляющий камуфляж. Может, поэтому «Ослябя» и прошёл весь поход, выделяясь белым цветом – просто не стали в Кронштадте делать лишнюю работу.

На конечном же участке маршрута, а удобней это было сделать во время стоянки, следовало произвести и все пересадки с корабля на корабль… или на судно, как уж там придётся.

К этому времени три морпеха, приставленные учителями к дальномерам, должны были натаскать назначенных офицеров, как обращаться с прибором.

С радиостанциями было и того проще.

А вообще о «службе» чужаков на кораблях императорского флота можно было бы рассказать отдельно. Но вкратце…

В первую очередь все «ямаловцы» были проинструктированы, чтобы не болтать ничего лишнего о своём происхождении. Поэтому изначально «кучковались» обособленно, в том числе и по этой же причине не хаживая в офицерскую кают-компанию.

А господа офицеры, имея, кстати, свой строгий приказ не лезть с расспросами к «новеньким», сразу углядели, что те им не по чину. Впрочем, не отменяя вежливого интереса и просто адекватного общения, а при обучении так и вовсе зауважав за профессионализм. Особенно когда парочка забияк-«благородий» жёстко и хладнокровно огребли люлей от выдрессированных на «рукопашке» морпехов.

Тут надо сказать, что похожие инциденты (при разнящейся степени телесных повреждений) произошли на всех трёх броненосцах. Потому как в мужской компании, с вбитым ещё с военных училищ кастовым превосходством, всегда найдутся разного рода мудаки-снобы.

Что характерно, на «черноморцах», где в экипажах были люди иного склада, никаких трений вообще не возникло. Да и из прикомандированных там – по одному «ледовому» судоводителю.

Но – к стрельбам…

Раскиданные по горизонту айсберги Рожественский оценил как прекрасные мишени.

В рапорте Небогатова указывалось, что проводимая им огневая практика велась на оптимально эффективных дистанциях, при возможностях имеющейся на броненосцах СУО (системы управления огнём) – 40 кабельтовых. То есть 7–8 километров.

Рожественский знал, что это примерно соответствует эскадренному огню японцев, и его это уже не устраивало.

Зиновий Петрович законно полагал, что теперь-то он должен иметь преимущества.

Технически это было осуществимо – при максимальном угле возвышения орудий главного калибра его броненосцы могли добрасывать снаряды на 80–90 кабельтовых.

И пусть пробы Небогатова на 50–60 кабельтовых показали слабые результаты, сейчас на эскадре были досоставлены таблицы стрельб, выведены на новые величины циферблаты дальномеров, скорректированные с помощью «секретного американского дальномерного прибора», а также рассчитаны углы возвышения для орудий. Далее все эти наработки следовало проверить и закрепить практикой.

Однако не всё оказалось так покладисто, как хотелось.

* * *

«Утюги» обошли ледокол, удалившись на полмили, выстраиваясь в линию.

Флагманский «Суворов», повернув носовую башню на левый курсовой угол и задрав стволы, отсчитывал невидимым хронометром минуты до выстрела.

Капитан с помощником, намёрзшись, с радостью перебрались в «ходовой», приготовив бинокли и расположившись в левом крыле у штурманского стола.

– Чего они тянут? – томился Шпаковский. – Судя по всему, метят во-о-от в ту группу айсбергов. А? Далеко!

– Как я понял, Рожественский хочет научить своих стрелять на максимально дальних дистанциях, – обсказал, что знал, Черто́в. – А… здравствуйте. Что-то случилось?

Шпаковский недоумённо оглянулся, но оказалось, что вопрос был адресован не ему – пришёл специалист «по беспилотникам» с неизменным планшетником под мышкой.

Инженеры с «Сокола» поначалу произвели своеобразное впечатление, умудрившись сразу после аномалии уйти в творческий запой.

В поведении неуловимо схожие, напоминающие чем-то Шурика из «Кавказской пленницы» – только частенько меняющие очки на контактные линзы, являли собой образ эдаких чудаков-яйцеголовых.

Однако вскоре снискали уважение, в первую очередь доказав свою неоспоримую полезность. Ко всему оказались толковыми инженерами-электронщиками. А случай с находкой самолёта так и вовсе принёс им местечковую славу.

«Ещё говорят, что они интересные собеседники и тихие… но чертовски аргументированные спорщики», – быстро мелькнул мыслями в голове кэп и переспросил:

– Так что-то случилось?

– Случилось… навроде, – инженер полез в свой планшет, включая, «перелистывая» в поиске, – мы ведь, проводя мониторинг, смотрели только за льдами – искали трещины и полыньи. А после находки самолёта Леваневского я вдруг подумал – а вдруг?! Записи-то я сохраняю, вот и пересмотрел на досуге.

– Погодь, погодь, погодь! Неужели… неужели ещё что-то нашёл?!

– Да, вот поглядите, – планшетник лёг на штурманский стол, – вот! Это зафиксировано во время пролёта у Карских ворот. Южная оконечность архипелага. Точка возвышенности 66 метров. Видите?

– Да. Люди, – первым разглядел Шпаковский, – местные, самоеды?

– Нет! Рядом, чуть левее…

– Тренога?

– Да! – почти торжественно подтвердил инженер. – А на ней наверняка мощная оптика! То есть! Как минимум один раз британцы с «Бервика» высаживались на остров и с возвышенности наблюдали за горизонтом. Выискивали… нас!

– Ты подумай!!!

Капитан с помощником переглянулись.

– А ты нудил: «далеко ушли, далеко ушли». Видишь – непреднамеренно, а в тему! Иначе нас точно бы вычислили.

– Ну да, – признал капитан и похлопал по плечу инженера, – а вы молодец. Ничего больше не обнаружил?

– Это всё.

В этот момент рявкнул первый пристрелочный, докатившись раскатом и неожиданной, едва уловимой дрожью.

– Ого! – Шпаковский мигом схватился за бинокль. И сразу разочарованно: – Ни черта́ не пойму. Не успел?

– Вполне возможно, что это «холостой» для прогрева ствола, – подсказал инженер.

Практически вслед бабахнуло по второму разу!

В этот раз что-то, видимо, полетело, так как в ожидаемом секторе заметили всплеск. Следующие минуты, позабыв обо всех вопросах, наблюдали за стрельбой. Нашёлся бинокль и для инженера.

– Мажут безбожно, – Шпаковский умудрился, не отрываясь от оптики, покачать головой, – ща покидают, покидают болванки. Зиновий посчитает процент попаданий и скажет: «Ну его нафиг впустую снаряды тратить».

– Я вчера с Мишей разговаривал, – и, видя, что помощник немного не «въехал», что за «Миша», Черто́в пояснил: – С Мишей Воронёнком, что на «Суворове» судоводителем сидит. Говорит, дескать, боец дальномерным премудростям-то обучил, но в остальном там прежняя архаика с логарифмической линейкой.

– Я сразу советовал – надо было им калькуляторов сувенирных подкинуть.

– Они, видимо, не берут в расчёт свою скорость, – мягко сказал инженер, – даже не так. Большая погрешность, и, скорей всего, не учитывают… или не успевают просчитать дрейф айсберга – ветер, течения. А его наверняка влечёт. Насколько я знаю, на ледоколе установлена МР-123. Это прекрасная система для корректировки.

– О! – С интересом уставился Шпаковский. – Знакома?

– Имею опыт.

– Служил? – с удивлением оценивая очкарика.

– Участвовал в модернизации, э-э-э… на прежнем месте…

– И могёшь? Есть навык управления?

– Имею опыт, – скромно повторил инженер.

– А чё? – Шпаковский вопросительно взглянул на капитана. – Предложим Зиновию, а то только порох впустую жгут. Для простоты, наверное, надо будет уравнять наш ход со скоростью эскадры? Не?

– Не обязательно, – буркнул кэп.

– Не обязательно, – подтвердил инженер, – просто надо будет ввести ещё одну переменную. Вообще система позволяет работать по разным векторам. РЛС будет удерживать контакт с целью и огневой позицией. Или, например, с двумя целями и с двумя же огневыми позициями. Бортовой компьютер, выступая в роли ПУО, произведёт быстрый расчёт, как-то: постоянно меняющуюся дистанцию и дирекционные углы, выбирая упреждение и даже учитывая поправки на метеоусловия. Приказ на открытие огня следует производить по выработке огневого расчёта. При корректировке по всплескам следует учитывать изменения по фронту и глубине.

– Ух ты! – Уважительно покачал головой Шпаковский. – Но мы ж не будем постоянно…

– Совершенно верно, – как само собой подтвердил инженер, – в нашем случае, на начальном этапе, просто требуется помочь артиллерийским офицерам и комендорам приобрести определенный навык работать на больших дистанциях.

– Давай на связь Рожественского, – не стал тянуть капитан.

* * *

– Ну, что. Айсберги Рожественский победил! – по прошествии трёх часов «торжественно» заключил Черто́в.

Эскадра выстраивалась в походный ордер. «Ямал» обошёл колонну, занимая своё место в «голове». На кораблях банили орудия.

Инженер сдержанно улыбнулся на сарказм капитана, покачав головой:

– На самом деле одних лазерных дальномеров для успешной стрельбы мало. Броненосцы имеют собственную систему управления огнём, и наши дальномеры просто не вписываются в неё, служа лишь сторонней правкой точности и данных по цели. А все огневые расчёты наверняка производились штатно. То есть, получив необходимые параметры, старший артиллерийский офицер вручную (на бумаге) проводил нужные для наведения орудий вычисления. По уму бы их и калькуляторами оснастить. И для баллистики имеются специальные формулы…

Черто́в неопределённо махнул рукой, соглашаясь:

– Всё верно. Только им это всё до первых залпов, а потом начнут палить по всплескам на глазок. Но, коль уж надо – дадим. И сделаем чего необходимо, – и указал на мерцающий экран планшетника, – вот вы и сделаете.

* * *

Через двое суток увидели скалы острова Врангеля… прибитые снегом, обрамлённые белой подушкой прибрежного льда, который не давал подойти ближе к берегу и укрыться «тенью» возвышенности от усилившегося норда.

Обосновались, став на якоря, в подобии заводи у изогнутой линии припая.

Забереги – полосы льда, вытянувшиеся от скал оконечности мыса Блоссом, образовали удобную акваторию, где тёмно-зелёные во́ды, несмотря на ветер, морщинились лишь рябью, оббегая замершие на стоянке корабли, увлекаемые дальше, дальше, пенясь барашками к середине пролива Лонга в сторону чукотских берегов. И только уж там росли набирающими силу волнами.

Слепило солнце, температура упала ниже десяти, но неожиданно стылый норд пробирал, пронзал, вгрызался под одежды, и казалось, что ми́нуса на все двадцать.

Погрузка угля (а для трёх кораблей такого водоизмещения – это несколько часов работы с участием практически всех членов экипажей) превратила тихую заводь в сущий бедлам, нарушив вековую природную гармонию.

Чадили броненосцы, пыхтели паровики-шлюпки, катера, снующие туда-сюда, набитые мешками с углём. То и дело слышались гудки, свистки, лязг работающих судовых кранов, скрип талей, многоголосый гомон и отдельный лай команд.

Погрузка угля и без того весёленькое занятьице, для матросов – надрывный труд, оседающий пылью, пачкающий лёгкие, сплёвывающий, высмаркивающий тягучее серое, чёрное…

А при коварном морозе, когда первый осиленный десяток мешков разогревает, распаривает… и исходящие по́товым паром расхристанные мужики глотали хрустальный воздух, выстуживая бронхи, подмораживая руки и обветренные лица.

И уже слышались первые сухие покашливания-кашли, простывшие сиплые окрики.

Высунувшийся наружу Рожественский, мгновенно посинев и захлюпав носом, приказал чаще менять матросов, давая им возможность отогреваться в тёплых кубриках. А после бункеровки позволил налить «для сугреву».

И это была не неожиданная гуманность, а трезвый расчёт – адмиралу не нужны были разлёгшиеся по лазаретам с простудами и горячкой матросы. А обещанный «сугрев» добавит прыти.

Не отказался Зиновий и от своих планов перекрасить корабли, несмотря на скверные погодные условия. Так как считал, что уже за углом мыса Дежнёва эскадру могли ожидать японские корабли, и времени на подобные мероприятия у него просто не будет.

Перелицовку, под руководством и режиссурой унтеров, у которых в руках были эскизы нанесения тактической маскировки, начали с надстроек, дымовых труб, мачт.

Корабли облепили матросы с вёдрами, кистями, закрашивая, мазюкая, елозя… превращая белого красавца «Ослябю» в серо-чёрно, грязно-белый хаос из полос и изломанных линий.

Рожественскому подкинули хорошую дизайнерскую подборку – несколько вариантов раскраски, чем адмирал и воспользовался в полной мере. Теперь каждый борт «бородинцев» получал свой индивидуальный рисунок.

Зиновий Петрович щурился на лоснящиеся под лучами солнца, медленно преображающиеся корабли, предвкушая, как он будет вводить в заблуждение противника при повороте на другой галс. И тут же хмурился, поглатывая не успевшую осесть угольную пыль, беря под сомнение: «Так ли уж действенна будет мазня на вражеский глаз?»

А тем временем продолжалась погрузка угля, пополнение пресной водой – по мере потрошения пароходов, броненосцы проседали, пряча под водой ватерлинию.

Бункеровкой дело не ограничивалось – проводили профилактику машин и механизмов.

«Ослябю», которому, как оказалось, больше всех досталось от острых граней ледяных глыб, нагружали в первую очередь в корме, тем самым подняв носовую часть, где матросы восстанавливали ободранную обшивку.

* * *

У чукчей название острова Врангеля своё – Умкипир. «Остров белых медведей».

И даже в двадцать первом веке у этого северного заповедника «имидж» крупнейшего в мире «роддома» белых медведей[14].

Баланс природы предполагал и пищу для их прокорма – крупнейшие в Арктике лежбища моржей.

Нашествие стальных пришельцев нарушило идиллию естества, вспугнув животных. Моржи нашли себе местечки подальше, а вот медведи, о которых уже говорилось, что животные сии крайне любопытные, а за отсутствием естественного врага, бесстрашные, стали возвращаться. Принюхиваясь к новым запахам, глазея на дымящие громады, шевеля ушами на поднявшийся незнакомый шум.

«Возлёгший» тушей прямо на припай «Ямал» держался обособленно, в стороне, но не так чтоб далеко.

Занятые углём моряки императорского флота замечали, как с борта ледокола что-то кидают совсем осмелевшим медведям, а присмотревшись, с удивлением понимали, что странные американцы подкармливают попрошаек. Даже и не подумав поохотиться.

В то время как Рожественский не отказал себе в удовольствии подстрелить один экземпляр. Ради шкуры в том числе.

* * *

С борта ледокола свесилась стрела крана, опустив на воду малый катер, который, мгновенно набрав скорость, в своей лёгкости задрав округлый нос, устремился к «Суворову», оставляя за собой пенный след. При ближайшем рассмотрении «моторка» оказалась настолько диковинной, что офицерам пришлось прикрикивать на раззявивших рты матросов. Впрочем, и сами господа были заинтригованы и удивлены – обводы корпуса у катера были словно из дутой резины, а установленный в транце двигатель не стучал, а буквально выл, настолько у него были высокие обороты.

Помимо того, что планировался сбор своих людей на ледокол, Черто́в нанёс рабочий визит на флагман. Пользуясь паузой стоянки, следовало обсудить дальнейший маршрут, порядок следования и действий. Потому как по радио, без непосредственного общения и наглядности навигационных карт возникали непонятки и недоговорённости. К тому же надо было довести соображения по улучшению качества артиллерийской стрельбы и ещё всяких полезных мелочей, которые отыскались и вызрели во время пути.

До чего-то там продуктивного, в конце концов, и договорились – Андрей Анатольевич ещё изволил обедать у Рожественского, а «Ямал» снялся со своего лежбища и подошёл к борту «Осляби», долго примериваясь боками для удобства к его носовой оконечности.

Затем пошла работа – ледокольным краном цепляли листы котельного железа, и группа людей в ярких рабочих куртках и касках прямо с трапа чего-то там мудрили, искря огнями резаков и сварки, обшивали нос броненосца дополнительной защитой.

Прибывший осмотреть процесс Рожественский согласился, что посредством молотов и заклёпок проделать подобную работу так споро не получилось бы. Но и не удержался – чертыхнувшись, оценив неказистость усовершенствования как «сущее крокодилище»!

А Бэр всё переживал, что теперь гордый нос его корабля значительно «присел» под тяжестью обвеса.

Тем не менее все броненосцы по мере покраски приобретали неописуемый вид, от которого многие матросы крестились. Особенно ближе к вечеру, когда стоящий чуть поодаль «Александр» стал размываться очертаниями, сначала «потеряв» носовую часть, потом словно бы уменьшился в размерах, став к зрителям то ли кормой, то ли носом.

Рожественский же был доволен:

– Определённо, господа! Эта бесовщина достойна удивления.

Зиновий Петрович спешил на театр военных действий. После удачных стрельб и завидного маневрирования был окрылён, уверовав в себя и свой ударный отряд. «Ударный отряд» – иначе он теперь свои броненосцы и не называл. Понятно, где нахватался подобной терминологии. Адмирал рвался в бой.

А время уже закручивалось к вечеру. Небо темнело, и не только от просевшего к горизонту солнца. Ветер натащил тучи, «столбик» опускался, и стоячие воды в разводьях затягивало коркой, местами образовывая сморозь[15].

«Ямаловцы» – опытные полярники, тоже смотрели на небо, мерили влажности-барометры, чувствуя опытом «пятой точки» – надо гнать, гнать.

Не нравился им этот крепнущий мороз.

Следовало поторапливаться – пока были условия для лёгкого прохода…

Пока прихваченная тонкой коркой полынья синела длинной извилистой змеёй вдаль северного побережья…

Пока этот несчастный огрызок «Великой» не наводнили айсберги…

Успеть дойти до важного поворота.

Поворота на юг в проливе Беринга.

Должны успеть.

Корабли эскадры, распугав лучами прожекторов медведей, выстраивались в ордер и выходили в ночь проливом Лонга в Чукотское море.

От Врангеля до Берингова пролива было всего 450 миль.

А Арктика как будто не хотела их отпускать, тихо свирепея ветром.

Пошёл снег.

* * *

Снежная метель ордами белых мух проносилась сквозь снопы света.

Это было хуже, чем туман, если говорить о пределах видимости – уже́ всего лишь в полусотне метров лучи прожектеров пропадали, теряясь в белом зернистом хаосе.

Сравнить можно было только с «белым шумом» усыпанного помехами экрана телевизора. Казалось, что взбрыкнувший Млечный Путь свалился всеми своими мириадами звёздочек на матушку-Землю, и они падали, летели сумасшедшими метеорами, «споря» с упрямыми прожекторными фотонами.

Дистанцию в такой кутерьме держали значительную, согласно скорости, следуя по компасу на курсовом румбе. В постоянном радиоконтакте.

На «Ямале» вахта состояла из самых опытных. При такой видимости шла регулярная сверка данных от гидролога с показаниями РЛС – оценка сплочённости и другие характеристики льдов, лежащих по курсу следования.

Длинная полынья, согласно воздушной разведке, проведённой ещё днём, имела изгибы. Снимки отмасштабировали и наложили на карту, «нарисовав» маршрут.

Но льды никогда не бывают статичными.

При нормальной видимости никаких бы проблем, но снег скрыл все границы, и уже пару раз нос ледокола вгрызался в непредвиденные ледяные наросты. В таких местах с борта сбрасывали световые вешки – плавучие фальшфейеры, предупреждая по радио направление обхода опасности.

Вообще беспилотник «пообещал» 150–170 километров пути доступного фарватера, чистого ото льда. Эти «сто пятьдесят» и прошли без особых сложностей – тонкая свежая корка льда (склянка), присыпанная снегом, не в счёт. А вот потом всё чаще стали попадаться вмёрзшие в полынью крупные льдины. Их кололи, разбрасывали в кильватерные стороны, сначала «Ямал», вслед за ним броненосцы. Ход вынужденно пришлось сбавить, тем не менее в киселе из битого льда и снежной каши отследить притаившийся крупный кусок было практически невозможно.

Ещё пятьдесят… нет, не километров – целых пятьдесят миль прошли, напористо держа темп.

А потом все-таки произошёл «залёт».

Потом, при сопутствующем «разборе полётов», установили, что «Владимир» налетел на закрученную спутными потоками льдину, выплывшую из-под кильватера впередиидущего мателота. Был бы он («Владимир») загружен углём, да хоть чем (!), и имел просадку, опустившую винт глубже…

Но не помогли даже специально наклёпанные поверх винтов защитные туннели!

Удара на «Владимире» не слышали, просто неожиданно пошла вибрация, судно вильнуло, его мигом выправили, но тряска усилилась и вдруг оборвалась. Пароход стал терять ход и руля уже слушался с заметным трудом. Из кормовых отсеков спустя несколько минут сообщили, что повреждена винтомоторная группа. Погнут вал. Замечена фильтрация воды и как бы вообще не потерян винт. Что и оказалось именно – «вообще»!

– Отъездились! – Капитан «Владимира», оценив инерционный курс судна, хоть тут нашёл успокоение – пароход уводило в сторону, давая возможность следующему сзади «Ослябе» беспрепятственно пройти мимо. И, естественно, схватился за «новенькое» средство связи, оповестив об аварии.

Повернувшись к старпому, совершенно безучастно промолвил:

– Теперь нас Зиновий Петрович сожрёт в своей психованности.

И лишь чуть позже понял, что адмирал вообще может счесть отставших и «охромевших» помехой, так как на кону гораздо большее. И похолодел – кровь отхлынула (куда там она обычно отливает? В пятки?) от понимания этого факта!

«Святые угодники! Неужели нас тут оставят, а эскадра помчится дальше?»

Человек с «Ямала» покинул «Владимир» во время стоянки у Врангеля. Опыт хождения во льдах, в том числе и обращению с рацией, имелся уже свой. И хорошо справлялись!

Капитан сокрушённо с подробностями начал докладывать на флагман о случившемся, но с доминирующего в эфире ледокола бесцеремонно перебили – посыпались утоняющие вопросы… сухо… сжато… конкретно…

Велели ждать.

Ждали! Минуты…

Затем пошли распоряжения. Приёмопередатчики на всех судах были настроены на одну волну, и капитан «Владимира» в очередной раз наглядно убедился – кто управляет караваном.

– По эскадре держать ход шесть узлов. Головным – «Суворов». «Владимиру» приготовиться к контактной буксировке. Срубить бушприт, – чётко довёл основное голос в динамике.

Хитрость была в том, что все передачи с ледокола звучали громче, нежели передачи с других кораблей.

Стоял собачий холод. Правильней было бы сказать – «дул» бешеным снегопадом. Огни «Осляби» канули в метели.

Пароход, плавно потеряв ход, мягко воткнулся в кромку льда, застыв, покрываясь снегом, медленно вмерзая.

В свете собственных огней фигуры матросов, посланных на бак с топорами, отбрасывали причудливые тени. Били, били по стылому дереву. Сухой колючий ветер рвал глотки и одежды. Но справиться с толстым бревном бушприта никак не удавалось.

Вскоре из мглы ударили мощные прожекторы, осветив аварийное судно, и громила-ледокол, усыпанный огнями, облепленный снегом, как огромный сугроб навис над «Владимиром».

С его борта спустили трап, на лёд сбежало несколько человек – переговорив с капитаном парохода, уж не стали вызнавать о поломках, лишь объяснив, что следует дальше делать.

Заворочавшийся ледокол, двинув вперёд, по́ходя снёс высоким бортом упрямую деревяшку бушприта. Развернулся кормой, пристраиваясь к форштевню обездвиженного судна.

Так выводили «Ермак» – «за усы».

На «Владимире», перекрикивая метель, капитан раздавал распоряжения – расклепали якорь-цепи и совместными усилиями с «ямаловцами» завели их на борт ледокола.

Пароход воткнулся носом в специальную выемку в корме «Ямала»… в так называемый «привальный брус». Дополнительно закрепились тросами.

* * *

Невзирая на то что ледокол пёр как экспресс, узлов семнадцать, волоча при этом судно водоизмещением в 11 тысяч тонн, эскадру догнали лишь через час.

Обходили караван по траверзу, в стороне, чтоб ненароком не допустить столкновения, однажды зацепив кромку ледяного поля с торчащими клыками ропака так, что на борт «Владимира», смяв леера, сыпануло кусками битого льда.

Став уже в «голове» ордера, выдерживали щадящий восьмиузловый ход и сумели благополучно пройти ещё миль сорок. А потом ветер додавил. Добился своего – ледяной массив сдвинулся, полынья стала сужаться, пошла подвижка льда и… «ловушка» захлопнулась!

На «Ямале» только и успели сообразить, кинуть команду по радио – экстренно сократить дистанцию, когда корабли и суда стало зажимать.

Рожественский на проблему отреагировал логично и предсказуемо. В сложившейся ситуации выжидать улучшения ледовой обстановки можно было не одни сутки – неделю… больше! А выводить караван «Ямалу» с повисшей «гирей» «Владимира» на корме – вообще не вариант. Так как при оценке давления льдов становилось ясно, что ледоколу придётся «бегать» туда-сюда: и торить дорогу вперёд, и обкалывать суда, возвращаясь. И так по нескольку раз. Почти в измор…

Черто́в советовал попробовать взять пароход на буксир другим судном… впрочем, не настаивая, понимая, что когда тросы начнут рваться, а они при такой сплоченности льда – начнут, будет не просто морока, а потеря времени. И как бы не ещё худшие последствия.

Ситуация действительно была куда как не простая.

Капитан связался с пультом управления реактором, дав команду поднять мощность.

– За бронированные утюги я почему-то не переживаю, – устало привалившись на кресло, «ширяясь» в глотку крепким кофе, проговорил Черто́в, обращаясь к старпому, – а вот пароходы в риске – скинув угольный балласт, побить винты и рули могут запросто. Что, видимо, и случилось с «Владимиром». Это Зиновий после вчерашнего «радио» из Петербурга готов и остальными обеспечителями пожертвовать, лишь быстрей пройти… хреново там у Порт-Артура. Но нам, ребята, кровь из носу – не допустить того, чтобы ещё один транспорт потерпел аварию. Не спортивно. Мы обещали провести всех.

Пересаживали людей на ближайший «Суворов», подошедший вплотную к «Владимиру», борт к борту. В то время как «Ямалу» уже пришлось идти вызволять успевших завязнуть «концевых» – «Ослябю» и «Воронеж».

Несмотря на старания офицеров, сумевших организовать снятие и перегрузку с парохода наиболее ценного, люди были на грани паники… в метели, в слепящем свете прожекторов, в подозрительном треске льда или бортов, перепрыгивая с палубы на палубу. Несколько человек покалечилось.

А потрескивание имело место быть – эскадра встала, вмерзая. За время вынужденного стояния льды уплотнились, окончательно затерев корабли.

Началась адова работа. В первую очередь, сведя караван в плотный ордер, «Ямал» ослабил ледовое сжатие – дал «разрядку», пройдясь вдоль наветренной стороны. Пробитая колея под многотонным давлением массива снова сжималась, глыбы наползали друг на друга, смачно лопаясь, торосясь. Словно выстрелами кололись, пробегали по снежному полю трещины, иногда заканчиваясь под бортом кораблей. Зато теперь можно было подходить к судам и проводить обколку без опаски напряжением льдов повредить борта подопечных.

И всё равно – что тяжёлые броненосцы, что облегчившиеся пароходы заметно содрогались, когда в пару́ пневмообмыва атомоход дробил, отодвигал лёд от их бортов.

Медленно… Медленно и очень осторожно двинули вперёд, поочерёдно проходя мимо оставленного парохода. На него смотрели сквозь заиндевевшие стёкла ходовых рубок, оглядывались, наблюдая воочию, что могло произойти и с ними, останься они тут без поддержки мощного ледокола.

Корпус «Владимира» заметно сдавило, возле его кормы дыбилось обломками, проминая борт.

И только уже с «концевого» «Осляби», в лучах прожекторов кормового мостика, увидели, как судно, так и не уйдя под лёд, накренилось, заваливаясь набок. Его до последнего держали в пятне света, пока метель тысячами небесных мальков не «обглодала до косточек» очертания мачт, труб и некогда изящные обводы корпуса.

Арктика, походя, приняла свою жертву.

* * *

Остаток ночи дался непросто. Шли – практически ползли. Два-три узла. Дистанция «плавала» от пятидесяти метров до чуть ли не до тридцати – двадцати. Взломанная борозда искромсанного льда норовила тут же закрыться. И хоть на одну единицу в ордере стало меньше, теперь «бородинцы» своими боками раздвигали канал, отклоняясь от середины: «Суворов» – влево, «Александр» – вправо. Иначе «Ослябе» было бы совсем туго.

Неоднократно «Ямалу» приходилось оббегать караван вокруг, чтобы снимать напряжение льда и затем опять же выкалывать каждое судно, выводя в пробитый фарватер.

Сам ледокол при форсировании тяжёлых льдов порой вылезал чуть ли не на метр, наваливаясь своим яйцеобразным корпусом на скованные морозами многолетние пласты, затем грузно проседал, продавливая их.

Вымотались вусмерть. Не выспались даже подвахтенные, учитывая, что многотонную махину весь этот сложный участок постоянно трясло и кидало, звеня и дрожа всем, что было не закреплено.

И как укором где-то там за кормой во мгле остался брошенный «Владимир».

Давно они не теряли суда.

* * *

Рассвет принёс облегчение – пурга наконец выдохлась. Теперь можно было поднять беспилотник. И тут ждала приятная новость – уже всего в двадцати милях аппаратура фиксировала разрушенность льда по пятибалльной шкале на уровне «троечки».

А там уже и до Берингова рукой подать. Всё! Считай, вырвались. Вышли.

Правда, «добить» эту миле-двадцаточку тоже ещё надо было. Но после напряжённой ночи уже как-то не пугало.

К проливу Беринга вышли на третьи сутки.

* * *

И за мысом Дежнёва лежали льды, отличаясь, кстати, немного цветом – сказывались состав и влияние вод Тихого океана.

Льды ерундовые, меньше полуметра, что не являлось препятствием для таранных форштевней броненосцев. Тем не менее «Ямал» как само собой повёл караван дальше.

Потеплело и закономерно над морем тянуло туманом. Его веяло ветром и набирающим силу рассветом.

Чуть позже, когда немного прояснилось (впрочем – наплывами), прошвырнувшийся беспилотник предоставил примерную картину.

На экране в разрывах тумана было видно, что «белая поляна» с проплешинами полыньей раскинулась практически до самого острова Святого Лаврентия и…

…легли на штурманские карты линейки… посчитали-прикинули, сколько ещё до чистой воды – получилось восемь-девять часов, при эскадренном в десять узлов.

В планах – довести эскадру до открытых вод и… практически адью!

– Я на контроле, – доложил начальник связи капитану, пропав надолго в радиорубке – «подслушивать».

Рожественский вроде бы как лично своими планами с «ямаловцами» и не делился, но всё «радио» с Санкт-Петербургом проходило через ретранслятор-ледокол. Соответственно содержание переговоров с Авеланом и замыслы Морского штаба секретом не являлись.

И складывалось такое впечатление, что однозначных и чётких планов-то не было – адмиралы оглядывались на обстоятельства и обстановку. Единственное, что проработав несколько сценариев.

Основная тактическая цель «отряду Рожественского» рисовалась примитивно – способствовать прорыву порт-артурской эскадры адмирала Витгефта.

Разведка «русских» работала из ряда вон плохо, но примерную расстановку японских сил знали.

То́го стережёт Витгефта у Артура и по всей логике никуда ему (псу сторожевому) не деться.

Передовым дозором поблизости от Владивостока «бродит» отряд Уриу, с задачей до подхода Камимуры ввязаться в стычку с крейсерами адмирала Иессена, если те выйдут на японские коммуникации.

Сам Камимура доподлинно где – не известно.

Вот и все сведения.

Ну, а пока… где-то там, а конкретней в бухте Провидения Чукотского полуострова эскадру должен был поджидать угольщик.

Или не должен… если не добрался или вовсе перенацелился на Петропавловск-Камчатский.

Куда, кстати, по планам, составленным ранее – до выхода отряда броненосцев из Кронштадта, обещалось прибытие ещё двух дополнительных судов с углём из Америки.

Опять же – если не произошла утечка информации и их не перехватили японцы.

Откуда утечка? А хотя бы из самих Штатов. Или американских браконьеров, что нагло шныряют у берегов Камчатки.

Вот поэтому все «яйца в одну корзинку» не стали складывать, разделив пункты назначения – хоть какая-то гарантия пополнения топлива.

Операция с угольщиками задумывалась тщательно и с размахом, наплевав на тройную оплату услуг и завышенную страховку американских судовладельцев. Тут ничего не поделаешь – в такой ситуации денег не считают.

Капитаны судов до определённого момента были уверены, что пункт назначения – Владивосток, и только русские представители имели специальные полномочия.

Тем не менее неясность для Зиновия Петровича сохранялась. Адмирал вполне уместно опасался, что, придя в Петропавловск-Камчатский, застанет там сожжённые склады или перетопленные угольщики.

В то же время отсутствие телеграфа в Петропавловске гарантировало, что информация о приходе в порт судов с углём (для кого?) не умчится шпионской «точкой-тире» к противнику.

Ну, а далее, если с угольщиками всё пройдёт по плану, у Рожественского было два пути. Первый – выход к Владивостоку на соединение с отрядом Иессена, с последующим броском к Порт-Артуру уже полноценной эскадрой – то есть с крейсерским прикрытием.

Не исключался проход проливом Лаперуза в Японское море, дабы встретить отряд Иессена уже в море.

Вне всяких сомнений, все эти варианты требовали слаженной координации.

Однако ситуация в осаждённой крепости складывалась так, что…

В общем, как бы Рожественскому не пришлось на всех парах мчать на подмогу Витгефту, не заходя и не тратя время на Владивосток, обогнув Японские острова с восточной стороны Тихим океаном.

В этом случае у Иессена была бы своя отдельная задача – оттянуть на себя часть японских крейсерских сил, по возможности не вступая в заведомо неравный бой.

Посему, пока при флагмане Рожественского присутствовал «Ямал» с его длинноволновой радиостанцией, этим тактическим преимуществом пользовались вовсю – переговоры между «Суворовым» и Санкт-Петербургом шли плотным потоком. А Морской штаб уже слал телеграфом приказы Иессену и, с понятной задержкой из-за осады крепости, Витгефту.

Но главное сейчас для Зиновия Петровича, конечно – определиться с топливом и уже от этого «плясать».

* * *

На мостике ледокола капитан – стои́т у массивной металлической тумбы (РЛС метрового диапазона). Аппаратура ещё советского наследия использовалась редко, хотя во льдах качество давала неплохое.

Посмотрел показания, протестировал… штатно, буднично, с ощущением покоя – после напряга во льдах наступила расслабуха.

Ещё подумал: «Как в музыке перепады: за грустью – веселье и так далее. Чего-то это меня в лирику кинуло?.. Так! Горизонт чист. Нужды гонять беспилотник не вижу… всё одно туманы, обойдёмся эрэлэской».

И бормочет скорей для себя под нос:

– Рожественский опасался, что То́го его будет ждать прямо у входа? …Хм. Полез бы японский адмирал в лёд, как же! Да в такие да́ли – за три тыщи миль.

На месте рулевого вахтенный Миша Воронёнок, «отработавший» судоводителем на флагмане «Суворов», – делится впечатлениями о корабле и экипаже, в контексте «во какие они – предки»:

– Люди как люди… – и хмыкнул, видимо, хотел добавить по-булгаковски, однако не стал, – но воя-я-яки! По-моему, у Марка Твена читал, что со звания майора военные начинают безнадежно тупеть.

– Матереть, – поправил Черто́в, – не вздумай такое при начбезопасности сказать. Обидится.

– Да я и ребят своих с Союза помню, кто по военным училищам подался. Пока молодые были – весёлые живчики. Как за капитана перевалили – начинается… И эти, хоть и императорские, а такие же… До каплеев ещё куда ни шло… над анекдотами хохочут, и всё со всем нашим извечным российским разгильдяйством – «бог не выдаст, свинья не съест».

– В смысле?

– Да я им – учите матчасть! А они всё на «авось» переводят. Хотя косточка белая так и прёт наружу. Сказано – «благородия». А ведь на бойню идут. Я понимаю, что и в известной нам истории многие из них того… Но смотрел я на них и никак не мог понять – ведь своим появлением тут мы что делаем? Меняем прошлое… ради нашего там – в две тыщи шестнадцатом настоящего? Или убиваем это настоящее… ради их лучшего какого-то будущего?

И увидев, как кэп, сменив в лице интерес на лёгкую оторопь от темпоральных загадок, по-простецки заключил:

– И сам запутался, голова я садовая.

Андрей Анатольевич, не находя что ответить, ляпнул невпопад нечто философское:

– Наша благость и наша беда… в голове нашей. В уме и дури.

– Чё за дурь, чё за заумь? – Шпаковский ввалился шумно, запыхавшись, видимо шёл с низов. – Поверьте, господа, и… э-э-э… милостливые государи (это я учусь по-тутошнему), не будь этой восхитительной смеси дури и разума, не видать нам великих книг, картин и… музыки.

– Во-первых, любезный ты наш Вадим Валерьевич, не милостливые, а милостивые. И ты опять в своём муззале пропадал? Ди пёплы гонял? – догадался Черто́в.

– Ага! – Лыбился довольный помощник, в конце концов, могут быть у человека маленькие радости? Чтобы снять напряжение от тяжёлого перехода… переложить на другое плечо груз ответственности (с уставшего правого на левое)… получить заряд бодрости, для новых так-с раз эдак-с великих свершений!

– И уж не остограммился ли случайно?

– Отнюдь, в одиночку не киряю.

– Ладно, – не стал придираться Черто́в, тем более зная, что так оно и есть.

– А вообще, – завёлся Вадим, – всё мной перечисленное якобы великое – лишь последствия. На картины, книги и пение победных маршей людей вдохновляли в первую очередь эмоции – от навязанной ли нам природой любви, до… вплоть до полёта Гагарина. А нередко иногда происходит и обратный процесс! Токката ре минор Баха рождает, например, ракету Циолковского. А?! Как созвучно: токката – ракета! И у меня порой случается – послушаю, и к-э-эк взвивает на всякое эдакое! А ещё суть в том, что вся наша жизнь, людская цивилизация, крутится вокруг людей. От мелочных обид-любви до гениальных атомных бомб. Всё это наше – людское. Живём сами в себе. Сами себя рисуем и сами же восторгаемся. Мы даже в повадках животных подмечаем человеческие черты. Собственно, как и людям приписываем, что-то от собако-кошачьих манер. В общем, всё и вся о себе любимых…

– Только вот Вселенной, которая огромна (в миллиарды раз огромна!), на нас пилювать, – подкинул скептицизма кэп, – мы лишь прыщик на её теле. Нет, не так! Мы прыщик на прыщике, который на прыщике Вселенной.

– О-о-о, – протянул в сарказме Шпаковский, – это уже ил пошёл.

– Охолонись уже.

– Но зачем-то же мы нужны? Вообще люди-человеки?.. – совсем потерялся Воронёнок.

– А тут темы, друг мой, начиная от Библии – до самой извращённой гордыни фантастов! И нам теперь в философии «прыщиков»… – слегка подколол кэпа помощник, – просить нам у Рожественского икону и в «красный угол» её привесить. Или зелёных человечков в лупо-телескопы выглядывать. Так как что-то… или кто-то там с нимбом на башке нас сюда-таки закинул… А?

– Не сто́ило бы углубляться в невероятное, когда есть очевидное, – подумав о приоритетах, пробормотал капитан.

– Ладно, забыли. Вот! Знаете, о чём я вспомнил? – радостно вывел Шпаковский. – О тунгусском метеорите! А?! Как это у нас из головы вылетело-то? Туда же надо экспедицию слать. Уже сейчас готовить – пока они там, в своём Русском географическом обществе расчухаются. И с кинокамерой! Это ж какие кадры будут! Только точные координаты дать и время, чтобы под удар не попали. И дозиметр из наших подкинуть, а то мало ли…

– Действительно, – чуть озадаченно проронил Черто́в, – а ведь забыли. Я на сеансе связи Гладкову обязательно скажу.

Из штурманской, где обычно «базировался» чайник со всеми сопутствующими кружко-ложко-печенюшка, высунулся штурман:

– Э! Ну, я чего, сам всё таскать буду?

– Ща помогу, – вызвался Шпаковский.

Чуть сдвинув карты, расставили всё прямо на штурманский стол – чай, конечно, в пакетиках, печенье из «артелки»[16]. Кружки новые из сувенирных, с логотипом «Ямала», так как «дежурные» во время штурма льдов умудрились частично расколошматить.

– Ты мне вот что скажи, – дуя на горячее, вернулся к впечатлениям Воронёнка капитан, – что они вообще о нас думают? Ты вот говоришь – анекдоты…

Тот сразу понял, к чему клонит начальство:

– Анекдоты я адаптировал под эпоху – соображаю же… Да и нужда была после того, как морпех заломал там одного дворянчика. Я же рассказывал…

– Помню. А в плане футуристики прокололись во многом? Беспилотники… или ещё что?

– Беспилотники ерунда – летает мелочёвка какая-то, – повёл плечами вахтенный, – за вертол интересовались, но я, как и условились, сказал – типа батискаф. Тоже не удивил. А вот когда мы в море Лаптевых с первыми трудными льдами столкнулись… Со стороны же, знаете, как оно выглядит – ледокол тушей всей наползает на лёд, продавливает, снова наползает… словно скользит поверху. Феерическое зрелище! Кое-кто сразу сообразил, что корпус не клёпаный – повылетали бы от таких напряжений…

– Со сваркой мы уж у Врангеля засветились, когда «Ослябю» переваривали, – заметил штурман и потянулся отметить очередную «вешку» на карте. Без навигационных маяков и спутниковой ориентации ему приходилось вручную вести счисления, чаще делая пометки на маршруте.

– Сколько там уже прошли? – по инерции поинтересовался капитан.

– Восемьдесят. Ещё полстолечко и вертеть винты обратно. Здравствуй, полярка.

– Да, – отошёл к иллюминатору Черто́в – смотреть было не на что, снова туман.

«Да-а-а», – повторил уже мысленно, в который раз подумав, что насколько привычным и рабочим был полярный переход, в сравнении с тем, что представлялось в ближайших перспективах, когда они придут на Колу. Начинания на материке вдруг испугали своей грандиозностью, незнанием, с чего начинать, поскольку… ведь главное, что не всё от них зависело.

«Там такой охват, что, сколько ни составляй регламентов и планов, всё равно всего не учтёшь. И как всегда будет не просто геморр, нестыковки и непонимание, а реальные проблемы! Вплоть до фатальных…»

И такой исход не исключал, памятуя о нападении на Престина.

«Как нас встретят… чужаков, практически инородцев? Что ни говори… но́шу мы взвалили ту ещё! Хорошо хоть время ещё есть обмозговать, пока будем идти до Мурмана. Пока, кстати, самолёт будем искать, грузить. Так что подзадержимся. Получается, что нам сейчас во льдах – как дома. Кто бы мог подумать…»

И почему-то захотелось оттянуть это «торжественное» возвращение. Хотя бы для того, чтобы там всё подготовили – жилища, охрану, зону отчуждения. Зная, что за месяц-два нужной инфраструктуры не возвести.

«Иначе как бы не пришлось болтаться в море, ожидаючи».

Звякнул судовой телефон.

– Радиорубка!

– Вижу, – подошёл к аппарату, поднял трубку. – Слушаю.

Говорил начальник связи:

– Мы «искровую» не отслеживаем. А тут Рожественский сообщил, что они перехватили работу беспроводного телеграфа.

– Чего? Может, это их угольщик, который они ждут?

– Они не поняли. Сигнал был слабый и короткий. Но Зиновий сомневается, что на сраном угольщике будет стоять телеграф. Даже на американском.

– Ему японцы мерещатся…

– Не может же это быть береговой станцией – тут, в этих местах, до Первой мировой конь не валялся. Так что это всё же судовая работала. Если им вообще не померещилось.

– Так, а чего Зиновий хотел? На РЛС я ничего не вижу, – не отрываясь от телефонной трубки, Черто́в поглядывал на мерцающий зелёными крапинками экран радиолокатора кругового обзора, – можно и советский метровый включить, но если сигнал был слабый, дальности один чёрт не хватит. На сколько они сейчас бьют, эти телефункены?

– Навскидку – кэмэ сто…

– Запускать беспилотник, при таком поле поиска? Может, подождём с этим?

– Подождём. Тогда пока всё.

– И сами послушайте… – вдогонку втиснул кэп.

– Само собой, – щёлкнуло отбоем.

Трубку можно было и не класть – едва утопилась клавиша, аппарат заверещал опять.

– Есть! Устойчивый сигнал, морзянка.

– Конкретней.

– Только вот фиксируем.

– Ну, так слушайте, по выяснению доложите. Отбой.

Только успели на мостике обсудить-поудивляться, «кто бы это мог быть?», как радиорубка подкинула дополнения:

– Значит так, – докладывал начсвязи, – предположу, что переговаривались два судна, судя по слабому и сильному источнику. Пеленг взят лишь примерно, и не удивлюсь – в нашем курсовом секторе.

– Так… и кто?

– А вот тут ссылаюсь на радистов «Суворова»: сообщения кодировались – уверены, что японским шифром. Передатчик определили как «маркони» – такие стоят в основном у япошек. Рожественский просит провести воздушную разведку.

– Надо же… просит. Быстро он привык к благам цивилизации.

* * *

Беспилотник подняли только через час. За это время продвинулись на двадцать миль вперёд, и на радаре даже что-то забрезжило – если не айсберг, то точно судно. Что вероятней, так как и сами уже шли практически по чистой воде, за редкими участками снежуры и битого льда, среди которого крупных кусков уже и не попадалось.

Дистанцию до цели определили в 63 километра.

«Птицу» вывели ровно на пеленг, но пришлось покружить, выискивая просвет в разрывах тумана.

На мостике сгрудились вокруг экрана, словно забыв, что можно воткнуть шнур в параллельный ноут.

– Но это не военное судно, – определили сразу, уже имея представление об образе самого захудалого парусно-винтового корвета.

Увеличив изображение, мнение сменили:

– Орудие на баке. Вспомогательное корыто. Флаг ни с чем не спутаешь, даже с такого расстояния. Бело-красное.

– Что ж, «обрадуйте» Рожественского, – велел Черто́в. Подкатил себе кресло на колёсиках, усевшись как сыч – типа думу думать. – Этого мы держим на радаре. Так? Второй, судя по затуханию сигнала, далеко вне зоны.

– Так что? – спросил оператор беспилотника. – Возвращаться?

– А ну-ка пройдись чуть западней. Над бухтой Провидения. Надо же глянуть – стои́т ли там угольщик?

Над сушей клубился такой плотный туман, что видеокамера было совершенно бесполезна. Радар «птички» что-то зафиксировал в узкой бухте, но сказать со стопроцентной уверенностью, что это судно, а не скала, торчащая посреди акватории, никто бы не решился.

За тридцать минут, пока кружил беспилотник, наконец, прорезался Зиновий Петрович, изъявив желание прибыть на «Ямал».

– Чего он?

– Просит лечь в дрейф.

– Командуй «стоп машина» по эскадре.

* * *

Металось у Рожественском в голове… накладываясь одно на другое.

Во-первых, продолжая идти караваном, «Ямал» оставался «ведущим» и все корабли эскадры подчинялись приказам с ледокола.

Во-вторых, Зиновий Петрович, будучи военным человеком, понимал правильность единоначалия и строгой дисциплины. К тому же зауважал компетентность «ямаловцев» как опытных судоводителей.

А ещё, пусть это будет, в-третьих, оценил техническую оснащённость «пришельцев».

И, невзирая на почти детское упрямое «я сам!» (в контексте «справлюсь своими силами»), понимал, какое тактическое преимущество эта оснащённость даёт, и не хотел отказываться от такой помощи.

В то же время лезло из адмирала всё его начальственное и властное. И нормально это по логике – командующий таким и должен быть. И не стать бы ему адмиралом без амбиций и командирского стержня. Но уж совсем претило Зиновию идти за гражданским судном, как телок. Тем более что всё уже – арктические опасности позади, и те отдельные льдины, что попадались под форштевень его броненосцев, не страшнее весенних кронштадтских.

К тому же с появлением японской угрозы рисковать уникальным, но безбронным судном, выставляя его «головным», по разумению Рожественского, естественно, было недопустимо.

* * *

Отрабатывать «задний ход» не собирались – ледокол мягко сбрасывал скорость. Все позади идущие отрепетовали команду, а имея меньшую тоннажность (а соответственно и инерцию свободного хода, нежели здоровяк-атомоход), даже чуть подрабатывали машинами для сохранения прежней дистанции.

Затем всё изменилось, но прежде…

– Зиновий оповестил, что выводит два корабля во фланговое охранение, – скупо докладывал старпом, – флагман становится к нам на траверз. Ожидаем катер с адмиралом.

Идущий позади ледокола «Суворов» расцвёл дублирующими адмиральское распоряжение флажными сигналами.

Строгий кильватер рушился, третий в ордере «Александр» выкатился из строя вправо, набирая ход.

Вскоре он прошёл мимо «Ямала», мощно толкая волну.

В итоге, удалившись всего на пять кабельтовых, занял место на крамболе.

Его башни демонстративно ворочались, задирая хоботы орудий, глядящих на курсовые румбы.

«Ослябя» почти симметрично проделал то же самое, выходя на левый фланг.

После нанесения камуфляжа броненосцы русско-японской войны «повзрослели», став одним своим хищным видом на уровень выше. Исчезла тяжеловесность, появилась обманчивая грация.

– Им бы ещё трубы под стремительный наклон установить, да дымили бы поменьше… – сменил своё мнение об «утюгах» Шпаковский. – Короче! Такими они мне больше нравятся.

В полтора кабельтовых по правому борту застопорил машины «Суворов». С талей скользнула на воду паровая шлюпка, закопошились чёрные мундиры, зачадило из длинной трубы – плавсредство тихо почапало к ледоколу.

Зиновия Петровича по понятным причинам сопровождал только Коломейцев.

Капитан стал рядом со Шпаковским, поджидающим гостей у трапа, шумно втянул влажное дыхание Тихого океана:

– Ну, что, Валерьич, прогуляемся по Тихому, – и кивнул в сторону приближающейся шлюпки: – Будут уговаривать пойти с ними дальше. В том числе.

– Откуда знаешь?

– Я только что с радиорубки. Разговоры Рождественского со ставкой в записи слушал.

– Да? И что думаешь?

– Во-первых, справиться… точней, расправиться с парочкой вспомогательных крейсеров японского дозора помочь можно однозначно. Именно в плане обнаружения.

– Парочкой? Откуда такие выводы? А почему бы японцам не раскинуть целую цепочку ретрансляторов до самой до «Микасы». До «Микасы» я образно, конечно – до ближайшего берегового телеграфа. Хотя… это ж целая операция с привлечением десятка судов.

– Во-во! И Зиновий с Карловичем к такому же выводу пришли. По поводу второго судна они думают, что имеют дело с ходким авизо или посыльным крейсером. Увидит дымы и – бежать, бежать на доклад: «Русские идут!» Но дело в том, что Рожественскому пришлось по вкусу наше дальнее обнаружение… воздушная разведка. А Авелану и, как я понял, самому императору – связь и координация действий. Николаша собирается раздать плюшки экипажам за «беспримерный проход через льды Арктики», и нам соответственно перепадёт.

– Решил задобрить висюльками? – фыркнул помощник. – Титулы, имение пожаловать и крепостных душ двести?

– А ещё… они об этом вскользь поминали – наша деза с застрявшей во льдах эскадрой прокатила якобы лишь наполовину. Наверное, поэтому То́го зачесался и прислал сюда дозор. Теперь у Рожественского есть все основания опасаться встретить на маршруте ещё какие-то японские силы.

– Я не очень силён в истории про русско-японскую, и уж тем более про всякие технические подробности, ТТХ кораблей и эскадр, – осторожно вывел начбезопасности, – но против трёх эскадренных броненосцев, что мы имеем сейчас, «пляшут» только эскадренные броненосцы. Разве не так?

– Или стая миноносцев у Петропавловска, куда Зиновий намерен зайти для бункеровки, и будет там гол без крейсерского прикрытия.

– Это он тебе сказал?

– Домыслы…

– А-а-а. Так что решаешь – идём?

– А ты прям так и против?

– Почему же, – пожал плечами Шпаковский, – надо – сходим. Вопрос – насколько это опасно для нас?

– Будем держать дистанцию от всего и вся – риск минимальный, при наличии радара. Веришь – нет, но на Колу пока можно не торопиться. Покуда там всё подготовят… Даже причалов для нас ещё нет! Так что можно и прошвырнуться до Петропавловска. Но и задерживаться тоже не след. На обратном пути ещё самолёт Леваневского нас дожидается… попробуй его потом найди.

– Да. Но как-то ты… Скоропостижно.

– Дело в том, что был ещё один разговор с Петербургом и… В общем, лично попросили… из дворца. Ампиратор.

– А ты так сразу и повёлся.

– Вот хоть убей! – бросил Черто́в, отведя взгляд, – прозвучало почти виновато. – Не смог отказать – просил. И чего ты на меня косишься? Скажи я ему «нет», как прикажешь потом строить отношения? Нам здесь жить!

– А ведь это почти три тысячи миль ресурса и топлива… На обратном пути любой вспомогательный крейсер – провороним, и будет нам приключение.

Андрей Анатольевич чуть отстранился от собеседника, подбоченясь:

– Не знал бы я тебя… Тебе лишь бы поспорить. То вам с морпехом драку подавай, то кочевряжиться начинаешь! Мы сюда дошли для чего? Чтоб дело сделать. Дело! А не полдела. В прошлой жизни Зиновий и с бо́льшими силами всё запорол, а сейчас у него только три единицы. А Морской штаб чего-то там планирует… И не знаю я в подробностях! Они ж тараторили, оперируя дюймами, весами залпов и прочими углетоннами, поминая и Камимуру, и отряды в нумерации… в общем, чёрт ногу сломит. Но запись есть, хочешь – послушаешь. Выгорит – прекрасно! Нет? Хуже не будет. А на обратный до Берингова пролива рассматривается вопрос выделить нам крейсер сопровождения. Короче, давай позже! Фу, зараза!

Шлюпка с флагмана уже всхрапывала паровичком под самым бортом ледокола, обдавая ожидающих дымовым кадилом.

– Пошли встречать. Целый адмирал пожаловал. Как там у турчан «адмирал» переводится – «хозяин морей»?

* * *

Визит предполагался исключительно деловым, без всяких торжественных застолий и речей. Так и было – дальше мостика и штурманского стола, где на карте был подан весь расклад, не ходили.

Однако Рожественский, досель скупой на улыбки, сегодня изображал пусть сдержанную, но приветливость.

Сменившийся Воронёнок, видимо насмотревшись на адмирала во время «прохождения службы» на флагмане, заскочив в буфет после вахты, поделился с начсвязи:

– Чего это с ним? Такое впечатление, что у него закончилась вся его желчь – выплеснул всю на бездельников офицеров и нерадивых матросов?

– Просить будет. А в роли просителя его коробит.

* * *

В тридцатиметровой, хорошо освещённой ходовой рубке, среди мерцающих мониторов, экранов, дисплеев, светодиодов… в общем, среди высокотехнологичной пластмассы, два мундира императорского флота немного режут глаз – вытянутые военной выправкой, даже когда склоняются над штурманским столом.

Глаза вскоре привыкнут. Уши старорежимные обороты пропустят мимо. Формальности вытеснит необходимая утилитарность. Тем более когда разговор сведётся к морским и военным вопросам. А там в основном – мили, узлы, радиочастоты, калибры…

Адмирала совсем не зацепило изображение вспомогательного крейсера, заснятого с высоты птичьего полёта – лишь мазнул взглядом, кивнув для себя, принимая к сведению.

Спокойно выслушал предложение выдвинуть на «японца» один из броненосцев, по указанию радара, в темноте, на дистанцию пистолетного выстрела.

С оценивающим прищуром посмотрел на карту, с обозначенной диспозицией, нанесёнными добросовестным штурманом циферками узлов, дистанций и временем выхода на огневой рубеж. Лишь уточнил погрешность (в кабельтовых) при наведении корабля на цель и неожиданно помянул, о чём ни капитан ледокола, ни его помощники не подумали:

– Когда мы расстреливали айсберги, а вы корректировали огонь артиллерии, было светлое время суток. Мои офицеры могли лишь подумать, что ваши дальномеры очень… очень хороши, – Зиновий Петрович был доволен, что указал на небольшой промах потомков, – теперь вдруг окажется, что они ещё и ночного видения! Многие призадумаются…

Но… продолжили. На замечание, что «если глушить телеграфную передачу беспорядочной морзянкой – это послужит предупреждением для отстоящего дальше судна противника», Зиновий Петрович беспечно махнул рукой:

– Вы всё ещё живёте мерками своего века. «Японец» будет уверен, что всегда увидит на горизонте дым чужой эскадры и всегда успеет вовремя убежать. И уж точно не уйдёт, пока не убедится воочию. Шквальный огонь в упор, дабы сбить антенны и прервать передачу – это хорошо, но так можно слишком быстро утопить судно. А мне нужны пленные. …Для чего? Меня больше волнует – есть ли в бухте американский угольщик. Вот у них и узнать. Не захвачен ли он? Хуже если он уже идёт с призовой командой на борту в сторону Японских островов. А ещё неплохо было бы вызнать – не поджидает ли нас сюрприз у берегов Камчатки.

Тут адмирал плавно подвёл к главному вопросу – прикрываясь именем «верховного», вуалируя пафосом и привычным гонором:

– …просьба его величества и моя личная, как командующего…

…сопроводить отряд до Петропавловска-Камчатского…

…государь не останется в долгу…

…во славу русского оружия!

Спустившись широтами к югу

С середины сентября ночные туманы всё чаще окутывали гавань, с рассветом оседая на серых угловатых телах кораблей.

Кораблей, простаивающих на якоре во внутреннем бассейне Порт-Артура…

…печальными глазами клюзов взирающих на рейд и выход в открытое море.

…уставших бездействием, в ожидании и полудрёме…

…в дурацком разоружении, и радовало, что хоть частичном…

…в ремонте, под стоны гнущегося железа, грохот молотов, вбивающих десятки заклёпок…

…в несостоятельности и военном маразме командующих, в падении духа экипажей…

…в начальственной доктрине и правиле: «ждать и сберегать эскадру».

Снятся ли им сны «в час, когда утро встаёт…», догадывались ли они – броненосцы и крейсера, носящие достойные и громкие имена, о своей участи, в той, другой истории?

О бесславном конце – гибели не в морском сражении, а прямо в гавани, под снарядами сухопутной артиллерии противника?

Империя, простираясь тысячами вёрст с севера на юг и с запада на восток – как огромный дремучий организм, понукаемый из головы-центра, от берегов Невы до своих периферийных частей… тела. По проводам-нервам телеграфа, опережающего вялую кровеносную систему почты, по надорванным жилам не справляющихся с грузопотоком железных дорог, речных артерий (куда уж там до гужевых: пыльных и непролазных в слякоти).

А когда дело касается направлений с запада на восток… На восток. Восток. Дальний. Куда не текут реки, куда протянута лишь тонюсенькой веткой-ручейком железная колея, по которой чух-чухают перегруженные составы, исполнительность и вовсе становилась неповоротливой.

Говорят, дурная голова ногам покоя не даёт. И голов этих – «дурных», всегда с избытком, особенно тех, которые считают себя умными.

А потому ногам, да и рукам завсегда будет чем заняться… по приказу сверху ли, да не поспевая за дурными приказами. Или по собственной глупости. А зачастую просто спеша за обстоятельствами.

А приказы?..

Не все приказы понимались и выполнялись.

Не выполнялись должным образом и с усердием, особенно когда не понимались.

Особенно когда по разумению исполняющих исходили от кого-то там издалека, не понимающих, каково оно тут, на месте.

Разъедаемый несоответствием своего опыта и занимаемой должности командующего порт-артурской эскадры, собственным представлением о предназначении базы флота, подробными, но зачастую некорректными инструкциями наместника Алексеева, мучимый дизентерией, контр-адмирал Витгефт тоскливо ждал исхода и нового командующего эскадры.

Так или иначе Вильгельм Карлович Витгефт, приняв руководство, послушно действовал согласно наставлениям главнокомандующего вооружёнными силами России на Дальнем Востоке генерал-адъютанта Е. И. Алексеева.

Предписания эти, очень подробные (с указанием обязательных условий исполнения) и в такой же мере крайне противоречивые, имели явно выраженное желание наместника при возможных неудачах прикрыть свой тыл, в простонародье именуемый задницей.

В дальнейшем удравший в Мукден (подальше от места боевых действий) Евгений Иванович Алексеев общался с подчинёнными на удалении, посредством только телеграфа, утратив оперативное представление об обстановке. Что послужило лишь тому, что его приказы не воспринимались как целесообразные – им перестали верить и исполнять.

Впрочем, и Витгефт был не без греха. Будучи скорей штабным офицером, назначенный на должность по случаю и временно, Вильгельм Карлович, ожидая приезда опытного и боевого флотоводца адмирала Скрыдлова, и сам ох как переживал. Как бы не напортачить!

Вот только «назначенный опытный» оказался далеко не «боевым», находя кучу отговорок, дабы отсрочить своё прибытие во взятую в осаду крепость… к флоту.

В реальной истории наместник Алексеев, которого «шпынял» своими приказами-телеграммами царь, в свою очередь давил на Витгефта, по сути, выталкивая эскадру из Артура в море на неравный, заведомо неблагоприятный бой.

Что ж… к сожалению, «железо» диктует свои правила: тоннами водоизмещения, миллиметрами толщины брони, дюймами калибров, узлами скорости. И эта математика, взвешивая противостоящие эскадры, однозначно не выводила равенства, предрекая для русских, осмелься они выйти на бой, большие неприятности. И уж если не серьёзное поражение, то невосполнимые потери.

Витгефт это понимал и видел.

Боялся ли он? Возможно… кто ж признается. Хуже что в пассивности, моральной усталости он уже не верил в себя, в корабли и экипажи, кои и своими-то не считал, будучи лишь «исполняющим».

И тем не менее, даже в том состоянии и подготовленности, эскадра (в известной истории) почти прорвалась во Владивосток. Именно что «почти». Не хватило как всегда самой малости: толики везения, упрямого желания, силы духа, а главное командирского умения и воли.

Впрочем, в нашей истории пока произошёл только выход и бездарное возращение эскадры 10 июня, когда Витгефт не осмелился вступить в драку.

Бой в Жёлтом море, когда обречённо уверовавший в свою смерть Вильгельм Карлович погиб, когда эскадра, потеряв командующего, бесславно вернулась, не произошёл – из Петербурга пришёл иной приказ: «Ждать».

Контр-адмирал Витгефт… заменить бы его, да, видимо, в тех обстоятельствах некем оказалось. Высочайшего веления и настойчивости не последовало – оно попросту неотвратимо запаздывало. А император Николай II, уж точно имея представление и характеристику на контр-адмирала, в упрямстве или по иным соображениям, лишь удосужился прислать ему личное письмо. Вместе с целым пакетом инструкций.

И если монарх желал растрясти «заснувшего» адмирала, то это ему удалось – письмо просто потрясло уже фатально настроенного Вильгельма Карловича. Весьма неприятное письмо:

«…выйти в море и умереть с честью… весьма сомнительной, потому как потомки осудят за безынициативность и глупость… выйти в море неподготовленным и войти в историю с клеймом адмирала, погубившего эскадру? Этого ли вы хотите?»

И инструкции, где по пунктам и приоритетам – что надо сделать. И к какому сроку.

О да! И в этом случае адмирал мог себя проявить как хороший штабист-организатор – в переоборудовании кораблей, реконструкции и перестроении артиллерии.

Вот только боевая задача, поставленная императором, к которой, кстати, прилагался чёткий план, вызывала у Вильгельма Карловича оторопь и недоумение. «Смогу ли?» Всё-таки свои умения как флотоводца он оценивал невысоко.

Теперь же, с таким раскладом, Витгефта совсем не устраивали настроения, царящие среди его флагманов и командиров кораблей, которых он уже успел убедить в полном перенацеливании флота к обороне крепости на сухопутных направлениях.

К сожалению, царское письмо адмирал ни при каких обстоятельствах никому бы не показал. И подействовать на своих подчинённых таким же образом, как его взбаламутил император, тоже не мог. Не было у него нужного влияния и авторитета. И полномочий… радикальных. Шлёпнуть бы парочку тех, кто от отупения, алкоголя да в подавленности упрямился: «Это невозможно-с».

Но «шлёпнуть» это из другой жизни и времени… ещё не наставшего. И никак уж из головы Вильгельма Карловича. Вот и аргументировал шестидесятилетний адмирал, сам себя выдёргивающий из мучительной безысходности, что «шлёпать» их будет противник… если не сделать… так и этак. Уж не заикаясь о победе (в которую никто уже не верил), а хотя бы:

– Вы хотите выжить в бою?

– Но позвольте! – отвечали. – Как же выжить, ежели вы шлюпки приказываете все сдать на берег?

– А вы собрались топиться, господа? Топить свой корабль? А уж не приведи господь придётся покинуть судно – на то имеем плавгоспиталь, с коего и подберут выживших.

Было одно качество у Вильгельма Карловича… если он закусит удила – трудолюбие, неутомимость и упрямство. Для офицеров, косо глядевших на командующего, у Витгефта была «бумага» из Морского штаба. Да и не все господа офицеры оказались подвержены упадку настроений и духа. На них и опирался. Ими и дело двигалось по мере сил.

В реальной истории 25 июля утром совершенно неожиданно для адмирала и эскадры японцы начали обстрел Порт-Артура осадными орудиями. Корабли незамедлительно включились в контрбатарейную игру. Сначала броненосец «Полтава», затем «Пересвет» и «Ретвизан» перекидным огнём пытались нащупать позиции противника. И это удалось лишь частично…

В нашей истории японцы вышли к нужным позициям позже – обстрел начался 15 августа. С тем же, сомнительным, успехом с обеих сторон, но броненосец «Цесаревич» всё-таки получил свои исторически упрямые попадания 120-мм снарядов. А адмирал понял – его надежды, что корабельные орудия смогут защитить Порт-Артур, не оправдались.

Вот именно после 15 августа Витгефт по-серьёзному взялся за основательную подготовку эскадры к выходу.

Не всё из «петербургских» инструкций удалось сделать.

И пусть уже к началу июня броненосцы обрели техническую возможность к выходу в море, у Витгефта были свои, присланные «сверху» даты – когда, к какому сроку надо! Примерные даты.

О чём адмирал в целях секретности помалкивал, и даже по указанию сверху проводил мероприятия, имитирующие выход эскадры. Однако в планах у него была масса работ по переделкам и доведению эскадры до нужной кондиции.

Ещё в середине июня из Петербурга пришла странная телеграмма: «…уделить особое внимание тралению фарватера. При неизбежном… не снимать с повреждённого на мине „Баяна“ орудия крупного калибра в пользу сухопутной обороны».

Тогда это посчитали ошибкой и даже не написали ответа, потом и вовсе позабыв о телеграмме. Но вот 26 июня крейсер подрывается при входе в бухту.

Чуть позже кто-то вспомнил об этом, теперь уж совсем мистическом указании сверху.

К тому времени части своих пушек крейсер всё же лишится. Рассчитывать на их возращение с оборонных рубежей не приходилось, но моряки предлагали армейцам замену с других кораблей – мелкие калибры, неуместные и по сути бесполезные на броненосцах, да и на крейсерах.

В гавани Порт-Артура корабли, словно букашки, облепили матросы, своими силами срезая марсы на «пересветах»[17], снимая и передавая на берег 37-мм артиллерию и пулемёты, балластом возимые шаровые и самодвижущиеся мины (торпеды). Тем самым значительно облегчая корабли, и тут же наклёпывали лишний вес противоосколочными щитками к орудиям.

С заменой артиллерии и переделкой боевых рубок дело бы основательно замялось, если бы соответствующие (похожие) бумаги от императора не получил комендант порта контр-адмирал Григорович.

Совсем уж вольно перетасовывать орудия (с берега на корабли, с броненосцев на крейсера, в пользу усиления огневой мощи) не получалось. Но что-то получалось! И тот же «Баян» украсился дополнительными шестидюймовками.

Помимо всего прочего, усиливались подъёмные дуги на шести– и восьмидюймовых орудиях. И даже находилось время для ревизионной проверки развеса снарядов и заряда к ним.

Что касается сухопутного фронта – на некоторое время многочисленная мелкокалиберная артиллерия, вкупе с пулемётами, а также с частично снятыми мортирами с батареи на Золотой горе, задержали наступление японцев. Но к концу сентября обстановка была безрадостная. Крепость стояла уже у грани. Над гаванью и городом снова засвистели 120-миллиметровые снаряды японцев.

* * *

В отличие от Витгефта, который в осаждённом Порт-Артуре находился всё же в некоторой информационной блокаде, Дубасов, прибывший во Владивосток, имел пусть и кривоватую (через телеграф из Санкт-Петербурга), но весьма оперативную связь с Рожественским.

Заранее Владивосток тоже получил свои инструкции по переделке крейсеров. Но только с прибытием Дубасова, привёзшего с собой в том числе и восемьдесят рабочих с инженерами, а также кое-что из оборудования, наметились существенные сдвиги.

Моряки народ суеверный, но Дубасов не побоялся указать точную дату, к которой отряду крейсеров следует быть готовым к выходу в море, в расчёте на взаимодействие с Зиновием Петровичем.

Досадовало, что добрался он уж слишком поздно, когда Рожественский сообщил, что эскадра уже на подходе к Берингову проливу.

Зато Фёдор Васильевич имел при себе бумагу за подписью самого императора, дающую ему такие полномочия, что полетели шапки и клочья до залысин… и даже головы.

Пока не смертельно, но сидельцами да с конфискацией кое-кому быть уж точно!

Досталось по первое число, кстати, и Скрыдлову, за то, что не соизволил любым способом пробраться в Порт-Артур.

В целом русские готовились.

Готовились и японцы.

Эллиоты… туманы… комбинации…

Вам жизнь, а мне не очень…

Вам сон, а мне без сна.

Вы ветрены, я точен.

Мне яду, вам вина…

И вот уже неделю как адмирал подолгу засиживался над картами в своей каюте или же мерно вышагивал по мостику «Микасы» в глубоких раздумьях, сохраняя на лице неизменный трафарет невозмутимости. Никак не делясь и не советуясь со своими флаг-офицерами. Потому что пока нечем было.

В это раннее утро солнечные лучи томительно пробирались через лохмотья тумана, проникая в полуприкрытый иллюминатор адмиральской каюты.

В это странное утро Хэйхатиро То́го неожиданно почувствовал зябкое приближение смерти.

Ему и до этого доводилось слышать её унылую песню в случайных осколках, сто́я на мостике, который он обычно предпочитал боевой рубке. Но сегодня, отринув логику, замутнённый предчувствиями, с обречённым взглядом героя, поставленного перед прекрасным выбором умереть от шального снаряда, Хэйхатиро подумал, что для него уже всё должно было бы закончиться: линейный бой вырвет его жизнь, вместе со скупым взрывом русского пироксилина унеся за борт. И тело его так и не будет найдено.

В конце концов, он был в ответе за многих, но его смерть – это его смерть. И никто не смеет сомневаться в его выборе. Это его личный предел и его личный выход.

Однако неторопливые боги упивались земным спектаклем, отсрочивая финал, смакуя и обсуждая отдельные эпизоды в антрактах.

Русские трусливо жались по гаваням и бухтам, отгородившись минами, на которых он уже потерял два броненосца и ещё корабли, перечислять названия и класс которых было горько… и не хотелось.

Раздумья были прерваны, в дверях каюты, словно статуэтка, явился флаг-офицер с докладом о ночной вылазке миноносцев – «атака отбита, потери незначительные».

Ещё вчера бы он живо включился в разбор, но сейчас отпустил офицера – позже.

Сегодня томлением иллюзий и ожиданий думалось о другом.

Господство на море решалось иными масштабами: сошедшимися в битве броненосными армадами, благородными и красивыми манёврами, дуэлью главных и вспомогательных калибров… согласно изящным планам и их безукоризненным исполнением.

Только невежды, далёкие от истинного понимания и представления, кто не замерзал на мостиках и марсах кораблей, не надрывался под тяжестью снарядов, подаваемых к орудиям, кто не выжаривался сухим по́том у топок под настилами бронепалуб, могли сказать, что сынам Аматэрасу покровительствуют боги и сама Судьба. Что все победы в противостоянии с северными варварами можно отнести к удаче японцев и пресловутому невезению русских, которым изменило их знаменитое «авось». Победа давалась Японии нелегко.

Война катастрофически затягивалась. Империя, отринув прорисованную иероглифами безупречную утончённость, приняв европейскую реальность прогресса, теперь не могла сойти с этого порочного пути, всё больше ввязываясь в денежную и военную гонку. Выбрав европейский конкурентный капитализм.

Тем самым и как будто возрождая древние обычаи – ритуальные механизмы удаления бесполезного «себя» из общества, заставляя «нищих стариков» ещё больше «нищать», совершая на то сеппуку, или уходя «умирать в горы», давая «молодым» пространство для жизни[18].

Япония прогибалась под гнётом иностранных кредитов, обескровливаясь, неся непосильное бремя.

Он знал, что потери в армии уже вынуждают облагать призывом всё более старшее поколение.

Кто был на очереди? Дети?

То́го ещё раз осмотрел, перебирая одно за другим фотографические изображения, доставленные вчера английским офицером. Британец подчёркнуто важно высказал своё мнение о них, впрочем, не отличавшееся от авторитетной резолюции британского Адмиралтейства. И что очевидно и наверняка – британской разведки.

На слуху до сих пор звучали вкрадчивые мявкающие звуки английского произношения, и адмирал позволил себе презрительно согнуть уголки губ: «Всё же каково командовать таким мягким языком?»

Знал бы он, что всего лишь через сорок лет английское вяканье победит суровые окрики приказов на японском[19].

Адмирал откашлялся, скользнул взглядом по опустевшей чашке, однако не стал вызывать вестового, продолжив размышления, теперь посмотрев на разложенную карту – театр военных действий. Обычно заломленный край высоких широт ныне был расправлен, показав границу полярных льдов.

Ещё месяц назад То́го и помыслить бы не мог, что теперь ему придётся оглядываться и на северную часть Тихого океана, катая на языке непослушные гайдзиновские названия морей и проливов – Берингов, Берингово[20].

Если говорить о значительных силах, за отсутствием оборудованных угольными станциями портов, и даже приемлемых якорных стоянок, оперировать на северную часть Тихого океана было не просто сложно – практически невозможно. Северные широты славились неспокойными водами, непредсказуемыми ветрами, туманами и дождями.

Все прекрасные импровизации или выстраданные планы равнодушно и безжалостно могло нарушить оно – сначала слегка бурливое, а потом взбесившееся штормом море.

И тогда якобы независимые от направлений и силы ветров стальные корабли вдруг уподобятся своим парусникам-предкам, заливаемые водой, жалко скрипящие металлом на вздыбившихся волнах, не способные ни выдать паспортные узлы, ни тем более вести мало-мальски прицельный бой.

Если пройтись вдоль пятидесятой параллели от середины вытянутой рыбины Сахалина, минуя остров Шумшу Курильской гряды, где стоял японский гарнизон, и уже не продолжая, потерявшись в безбрежности Тихого океана – дальше этой условной линии пространство войны не распространялось за ненадобностью. Здесь если и постреливали, то лишь китобои-браконьеры… в животных и друг в друга. Русские и американцы.

У русских тут был форпост – Петропавловск. Совсем не интересный японцам очередной замерзающий порт на краю Камчатского полуострова. Отрезанный от остальной России непроходимыми верстами по суше и неприветливым Охотским морем.

С какого момента То́го понял, скорей почувствовал, что упускает контроль над пониманием ситуации, уже сложно было сказать. Произошло ли это тогда, когда русские корабли вышли в Баренцево море, в свой дерзкий переход ледовым маршрутом, о чём немедленно заговорили все газеты и телетайпы? Или же когда Рожественский застрял во льдах, и морской агент Японии в Лондоне не слезал с британцев, пытаясь вызнать, так ли это, не хитрая ли то уловка русских?

А дальше печать взбесилась информационной бомбой, когда к Карским воротам, где, по утверждениям британцев (и русских, кстати), увязла эскадра, подошла паровая яхта «Ниагара» под американским флагом, и ожидаемых броненосцев там не оказалось!

В прессе вновь поднялась невообразимая шумиха, новости пошли непрерывным потоком… противоречивые, что делало их совершенно бесполезными.

Иные газетчики заочно «утопили» затёртые льдами корабли Рожественского, другие пророчили их скорый выход на просторы Тихого океана, третьи кричали, что вся затея с северным походом лишь блеф, рассчитанный на то, чтобы распылить силы японского флота.

А потом вернулся один из норвежских барков, задействованных в поиске экспедиции Энтони Фиала. Фиалу норвежцы не нашли, зато привезли интересные фотографии, которые моментально разошлись в печать. На них в очень хорошем качестве были зафиксированы два русских броненосца типа «Бородино» под буксирами на фоне обветренных скал и льдов. И не надо было быть моряком, чтобы увидеть – корабли имели затопления… лёгким креном. Один из них громоздко присел на корму.

Галдящая пресса моментально разродилась статейками с заголовками типа «Допрыгались!». Оставался вопрос, где третий броненосец? Не говоря уж о пароходах-обеспечителях.

Российское Морское ведомство и другие официальные лица угрюмо отмалчивались. В самой России шумела возмущённая общественность – доставалось и флотским, и самому царю, обвиняемым в заведомом авантюризме.

Хэйхатиро То́го не мог с далёких Эллиотов отслеживать все скандальные факты и домыслы, которые кружили вокруг «северной истории» русских. Здесь ему приходилось полагаться на мнение союзников-англичан. А вот те, в своих доверительных сообщениях, не исключали сценария, что русские всё-таки прошли. Даже газетные фото их не убедили (это требовало проверки).

И когда российские официальные лица наконец признали, что «Ослябя» потерян, в Туманном Альбионе тем не менее предположили, что это спланированная ложь, так как, по донесениям английского посла в Петербурге, северная тема настырно продолжает гулять среди приближённых царя. Это наводило на определённые мысли.

А всё из-за таинственного ледокола. Дыма без огня не бывает. Просто так, без хоть каких-то гарантий русские бы не сунулись в Ледовитый океан.

До То́го доходила информация, что англичане по-прежнему роют носом, выискивая верфь и стапель, с которого мог сойти этот «американский гигант».

«И чем дальше, тем всё больше в накрученных британских мозгах вырастает водоизмещение этого судна», – позволял себе усмешки в сторону «просвещённых союзников» адмирал. Однако сам нет-нет да и поглядывал, словно с опаской озираясь, на северные направления и широты.

И даже выделил, заразившись озабоченностью англосаксов вспомогательные суда, отправив их в дозорную миссию к проливу Беринга.

Все волнения англичан по поводу загадочного ледокола адмирал счёл немного надуманными и истеричными, взирая на все их порой суетливые телодвижения немного свысока, считая, что с большей вероятностью имеет место быть качественная провокация.

На какое-то время события словно подвисли в воздухе, при всём при этом сумев подцепить на крючок ожидания, заставляя нервы подёргиваться дрожащей струной.

И вот вчера из Лондона прибыл быстроходный пароход-курьер. Со специальной информацией для командующего Объединённого флота.

Сбегавший в Вэйхайвэй миноносец живо доставил на японский флагман британского представителя с секретным пакетом, в который входили качественные копии с оригиналов норвежских фотопластинок, под которыми была поставлена резолюция экспертов Адмиралтейства, исключающая версию подделки.

Хотя осторожные англичане всё же сделали оговорку, что оценка может оказаться ошибочной.

«Скользкие акачихе», – мысленно прокомментировал такую предусмотрительность островитян То́го, выслушивая личное мнение английского офицера[21].

Что ж, двадцатый век верил в прогресс, допуская, в том числе всякие фото и художественные хитрости. Приобщившись к реалиям цивилизации за годы обучения в Англии, адмирал равным образом мог иметь сомнения.

Однако То́го знал корабли. Знал броненосцы. Опытный взгляд моряка подмечал те детали, которые дилетантам бы ничего не сказали: как стелется дым при данной волне, как выглядит разошедшийся стык бронелиста с торчащими из-за среза заклёпками.

Это не значит, что и британские эксперты на все эти детали не обратили внимания.

Но детали и качество изображений говорили за себя.

Пакет прилагавшихся документов, помимо версий и непонимания, куда русские потащат свои повреждённые (потерявшие винты) броненосцы, содержал отдельную секретную часть с результатами работы посла Великобритании в Петербурге.

А сэр Ч. Гардинг располагал точными данными, что «Ослябя» под командованием Рожественского и как минимум один пароход («Смоленск») взяты под проводку американским ледоколом.

Англичане даже соизволили предоставить чертежи защитных туннелей для винтов парохода и усиливающих трюмных распорок, чем объяснили лёдопроходимость заведомо не приспособленного к таким испытаниям судна.

Всё это заставило Хэйхатиро То́го призадуматься. Можно было сказать, что настойчивые англичане пробили дверь его невозмутимости, плеснув за порог яд сомнений, который теперь медленно размывал чернила аккуратных иероглифов, выписывающих чёткие планы и графики войны.

Теперь отправленные к Берингову проливы дозорные суда обретали смысл.

Привстав и нависнув над картой, чтобы лучше оценить перспективу, адмирал едва слышно проговорил:

– Если Рожественский всё же пройдёт севером… при тактически правильных действиях дозорных капитана Миядзи, дежурящих в районе Берингова пролива, я об этом узнаю максимум через неделю, но однозначно раньше появления русского броненосца в оперативной зоне.

И уже далее продолжил не вслух, размышляя: «Сам по себе один (одинокий) броненосец большой угрозы из себя не представляет. Но если он вольётся в любой из отрядов противника, став в линию к Витгефту… хм. Или усилив владивостокские крейсера – с этим уже придётся считаться Камимуре. У Рожественского три пути: первый – пройти во Владивосток через пролив Лаперуза. Второй – выскочить в Японское море через пролив Цугару. И третий – в обход Японских островов на соединение с порт-артурской эскадрой. А вот тут…»

Адмиралу не надо было открывать справочник Джейна, чтобы вспомнить характеристики крейсера-броненосца типа «Пересвет». Данные по «Смоленску» лежали на виду.

«Так-так… „Ослябя“ – достаточно резвый (18 узлов по паспорту) и прожорливый, но в тандеме с быстроходным обеспечителем, к тому же вполне возможно переделанным во вспомогательный крейсер, эта парочка может многое натворить на коммуникациях, метлой пройдясь по нашей морской торговле и каботажникам».

И почему-то именно это вариант виделся как наиболее вероятный. И как же соблазнительно проскочило в его голове это: «Одинокий броненосец».

«Как бы заманить Рожественского следовать проливом Цугару? Там, базируясь на Хакодате, его бы поджидали броненосные крейсера Камимуры, которым этот недоброненосец был так удачно по зубам».

Просчитав три из возможных путей Рожественского, То́го мог лишь молиться богам, чтобы он проследовал именно в эту ловушку.

«А чтобы это стало ловушкой, я позабочусь!»

И как же хотелось бить русских по частям: Камимура расправляется с «одиночкой». Затем ловит владивостокские крейсера. А первый боевой отряд, в составе лучших броненосцев флота под его командованием, наконец, сходится в линии с Витгефтом. Шпионы доносили, что эскадра в Порт-Артуре усиленно к чему-то готовится!

«К чему-то? – совсем неопределённо усмехнулся адмирал – без радости, но и не злорадно. – К чему же ещё».

Уже дважды японские корабли разводили пары, покидая стоянку у Эллиота, попусту сжигая уголь – русские «телегу как запрягали, так и распрягали».

Броненосцы Витгефта на внешнем рейде появиться не соизволили.

«Дважды. Что ж, русский бог любит троицу. Значит, в следующий раз».

Почувствовав, как заломило спину от склонившейся над столом позы, То́го с удовольствием уселся в кресле. Наконец вызвал вестового заменить опустевшую чашку. Утренние предчувствия смерти улетучились, как и туман за иллюминатором.

«А ледокол пусть англичане сами ловят».

Вот тут он именно злорадно усмехнулся (довелось ему видеть, чем тут располагает Королевский флот), представив, как будет мотать на волнах в северных водах британские «крейсеры-скауты».

* * *

План выкристаллизовался спонтанно и, наверное, неожиданно для самого Гладкова.

Не прошло и суток, как новость от американского судна, побывавшего у Карских ворот, облетела мир, а Авелан, немного расстроившись, сообщил, что, «наверное, теперь Зиновия Петровича будут ждать у входа в Тихий океан», а дело уже было состряпано.

Гладков в планах своей деятельности нередко посещал верфи и кронштадтский рейд, любуясь и частенько втихаря от местных снимая красавцы-броненосцы на свой планшетник. То есть материал для работы у него был изрядный.

Сделать обработанные в фотошопе коллажи не составило труда.

Правда, приглашённый для освидетельствования фотограф из местных сразу указал на некоторые нюансы. Человек состоял на службе, вопросов лишних не задавал, как бы его ни подмывало. А за работу взялся с энтузиазмом фанатика своего дела.

Однако пришлось основательно повозиться, чтобы халтура превратилась хотя в какое-то подобие «конфетки» и была представлена не просто на фотобумаге, а на пластинах.

Оставалось только доверенным лицом оперативно переправить их на север и найти покладистого нейтрала-норвежца.

Шкипера-норвежца нашли. А покладистым его сделала немалая сумма в российских золотых рублях. Ему и его команде всего-то и надо было помолчать с месячишко.

Продав в Вардё редактору «Aftenposten» фотопластины, проговорив заученное назубок интервью, шкипер подобру-поздорову ушёл на промысел в море. На месяц.

А по миру пошли гулять фото с унылыми кораблями Рожественского, что так и не прошли арктическим путём. Их-то и доставили британцы своему адмиралу-протеже То́го.

Берингово море

Растянувшаяся, разбросанная замысловатым порядком цепочка кораблей на среднем ходу добила остаток дня, плавно и планово втянувшись в ночь.

– Хорошая ночь, – сухо порадовался Черто́в, – густая.

Рожественский после визита на «Ямал» отчалил, прибарахлившись.

– Не нравится мне это разбазаривание имущества, – ворчал тогда капитан, при всём при этом осознавая, что в свете последних решений «идти до Камчатки» ледоколу следовало держаться подальше от эскадры и возможных неприятностей. А потому пришлось выделить приёмопередатчик посерьёзней… чтоб добивал и ловил хотя бы километров за сто.

– Не нравится, – повторил капитан, смиряясь, – но… хотя бы на флагман, ладно уж.

– Своё отдавать не придётся, – не видел особых препятствий Шпаковский, – вот список содержимого армейских контейнеров. Выбирай…

– У нас теперь всё «своё»… охламон.

Естественно, пришлось опять отправлять специалистов для установки и обучения персонала из местных.

Шли в полной темноте – прожекторы, естественно, не включали, и даже огоньком себя не выдавали, кроме кормовых для мателотов. Отстоящий от головного «Суворова» на двадцать кабельтовых «Ямал» вкруговую высвечивал радаром, избирательно отслеживая метку японского вспомогательного крейсера.

Всё ещё пытались нащупать и второе судно, но дистанция для РЛС по-прежнему была запредельной.

Его слышали… установили точный пеленг и не очень – дистанцию, когда снова «поймали» перекличку узкоглазых по «искровой».

– Три источника! – доложили с радиорубки. – И в прошлый раз их было три, но мы грешили на отражение сигнала от материка. Сейчас имеем два по курсу, третий – с востока!

В «ходовой» ледокола людно. Даже лейтенант-морпех напросился, зная, что будут наводить на противника броненосец. А это ж… целая военная операция!

Связь стояла на «громкой» – все внимательно прислушивались к разговору.

– Восточное направление? – встревожась, переспросил капитан.

– Судя по конфигурации (а он двоится, слабея), имеет место быть переотражение сигнала…

– Короче, Ваня… – нетерпеливо перебил Черто́в.

– Ну, чё «короче»! Из-за суши морзянит, эхо от возвышенностей. Мы сейчас где?

– Да почитай уж на траверзе мыса Чукотский. Берег тридцать кэмэ вправо.

– Значит, в самой бухте Провидения посудина стоит. Больше негде. Код всё тот же – стало быть, японец.

– Понял, – с нажимом проговорил капитан, переглянувшись с помощником, – что ещё?

– Пока всё.

– Отбой, – Черто́в положил трубку, развернувшись к старпому. – А что там японцу делать? Угольщика захомутал? Но стеречь смысла нет, достаточно вооружённый конвой посадить и опять в патрулирование выходить. А?

– Угольком халявным лакомится, – предположил помощник, – или… хрен его, в общем, знает. Всё равно доразведку бы завтра с утра провести.

– Зиновию надо сказать…

Сказали. Рожественский как всегда не торопился с выводами и решениями. Да и зависел сейчас от обстановки и «длинной радарной руки» потомков.

А планировали… скорей желали, зацепить локатором и выйти на оба японских судна, уложившись в одну ночь. Но теперь уже стало ясно, что не получится – далеко до второго.

Дистанцию-то взяли, но лишь приблизительно (передача была слишком короткой), и погрешность могла составить пять-шесть километров… как бы не миль.

– Может и не успеть ЭБР… даже поднажав, – с сомнением качал головой штурман, – и не отвернёшь, не отбежишь этим бронированным углежогом на пяток километров – один хрен запачкает дымом полнеба. Японо-капитана сразу поймёт, что дело нечисто. Ко всему ещё этот в бухте. С ним ещё разбираться.

– Да, – согласился капитан, – будет там дело – если на его борту призовая партия, кингстоны откроют и хана кардифу. Как бы Зиновию не пришлось угольщик штурмом отбивать.

В отряде Рожественского на «Смоленске» (а его планировали переоборудовать во вспомогач) были предусмотрены для подобных дел пара дюжин лихих матросиков. Но все непроизвольно поглядели в сторону лейтенанта Волкова, зная его изнывающую по активным действиям натуру.

Тот, к чести, даже не изменился в позе, лишь зыркнул коротко и нахмурился в себе. Думает, типа…

«Это хорошо, – шевельнулось в голове у капитана, – понимает и оценивает сложности. Но это всё с утра… после беспилотника. Может, там и вовсе нет того янки-снабженца, а самураи в бухте так… на суши-пикник тормознулись».

По мере сближения с целью ледокол стал оттягиваться назад – не хватало ещё шальной снаряд схлопотать.

Связь с «Суворовым» держали практически постоянную – старпом монотонно, уже каждые две-три минуты выдавал цифры: дистанцию, угол сближения.

Глядеть в темноту иллюминаторов было бесперспективно, от силы, что и пробьётся через густую, сдобренную небольшой туманностью ночь, это далёкие всполохи.

Теперь всё внимание было на двух экранных светлячках: забирающего в сторону броненосца – его специально отводили в охват с юго-востока, и практически лежащего в дрейфе судна противника.

Казалось, что всё происходит вроде бы буднично, но на самом деле градус возбуждения поднялся к красной метке – все находящиеся в рубке (кроме рулевого) сгрудились вокруг двух запараллеленных экранов. Притихнув. Понимая – сейчас прольётся чья-то кровь.

И как-то по особому навязчиво стала жужжать аппаратура… и старпом, сам не заметив, зазвенел гласными, подавая на «Суворов» всё более и более укорачивающуюся дистанцию:

– Восемь кабельтовых на сто пять! Угол смещения – два. Скорость сближения пять узлов.

Восемь кабельтовых. Все знали, что в расчётах броненосец собирались подводить на пять. То бишь… на километр!

«Суворов» там, в потёмках, уже сбавил ход совсем до «ма́лого», шёл, естественно, не прямо на цель, а под углом, открыв сектора для бортовой артиллерии.

Напряжение, пошевеливая волосы на затылках, подкатывало к семи… шести кабельтовым. О чём-то заговорил Шпаковский, как всегда, в силу своего неизменного желания спорить и противоречить.

– Да тихо ты! Сейчас уже! – шикнул на него кэп.

Старпом выдал огневые данные:

– Пять кабельтовых на сто шесть. Угол – ноль. Можете стрелять.

И все как по команде подняли головы, вглядываясь в ночь – не полыхнёт ли там вдалеке?

Уже потом… радисты-«ямаловцы», вернувшиеся с «Суворова», где они как раз в рубке отирались за спиной у Рожественского, держа связь, рассказывали…

* * *

Зиновий Петрович в своём разумении осторожничал.

К выданной с ледокола дистанции – «семь кабельтовых до цели» – броненосец уж совсем полз на трёх узлах.

При всём доверии к технике потомков, зная, что где-то тут совсем рядом в темноте бродит судно тысячи на четыре тонн водоизмещения (а «японец» не выставил ни огонёчка), сигнальщики, да и сам адмирал, во все глаза всматривались в ночь, опасаясь ненароком налететь… даже взяв на таран.

И как бы там оптимистично, если уж не опрометчиво, предлагал кто-то из «ямаловцев» во время обсуждения и планирования этой операции – «влупить идеально, неожиданно, прямо из темноты, вслепую, исключительно по показаниям и расчёту с ледокола»…

Как бы не так!

Нет. Рожественский не стал рисковать. Как только прозвучал сигнал о выходе на огневую позицию, объявил стрельбу по готовности и, приказав врубить прожектора, удовлетворённо проговорил:

– Не подвели! – Когда снопы света, практически и не выискивая, упёрлись в борт какого-то японского «Мару». Уже обречённого.

Навели заведомо всё, что было по борту, и даже носовая башня главного калибра уставилась в ожидаемую темноту, естественно без приказа на открытие огня.

Рожественский услышал, как Игнациус начал ему что-то говорить, но его голос потонул в многоголосье орудий.

Били меньшим калибром, стараясь смести настройки и антенны, и-и-и-и!!!

…И заплясало в пятнах света, во вспышках орудий сполохами частых попаданий, заклубилось хаосом ночи, дыма и огня!

Лучи прожекторов забивались пороховым выхлопом собственных выстрелов. Посудину раздёргало на фрагменты, но это лишь казалось – дымину сносило в сторону, снопы света прорезались, освещая цель… та стояла на воде, целёхонькая, и только-только занялись первые пожары, выедая надстройки, торчащую кособоко мачту.

Артиллерийский офицер зафиксировал всплески перелётов. Ни одного недолёта. Что немудрено. Несколько снарядов вмазали в высокий полубак.

Японцы словно и не попытались дать какой-то спасительный ход своему судну.

Вдобавок таки рявкнули им под корму шестидюймовки, наверняка разворотив румпельное и дейдвудное отделения.

И тонуть вспомогач, вопреки опасениям Рожественского, не спешил.

Сидящие там, внизу, в радиорубке телеграфисты доложили, что работу чужого передатчика не зафиксировали. И понятно, что её уже не будет, после такой дробилки. Стрельба захлебнулась адмиральским окриком.

Удивительно, но видимо ошеломлённые, застигнутые врасплох японцы не сделали ни единого ответного выстрела. Впрочем, в первоначальной неразберихе этих вспышек могли и не заметить, но в броненосец точно ничего не прилетало.

«Суворов» выписывал неторопливую циркуляцию сужающимся радиусом, удерживая в ярком световом пятне избитого несчастного, которого и противником-то не назовёшь – не те весовые категории.

Несмотря на приказ задробить стрельбу, какие-то ухари снова стали палить.

Рожественский выматерился:

– Прекратить стрельбу! Мать их так, разэдак! Мажут косорукие… с такого-то расстояния.

Скороговоркой заорал в переговорное устройство артофицер.

Наконец тявкающая где-то там, в районе юта, пушчонка заткнулась.

«Мару» горел. В воду прыгали люди. Подле борта даже виднелась чудом уцелевшая шлюпка, принимавшая людей из воды.

– Всё, – намеренно будничным голосом сказал адмирал, – пусть шлюпка отойдёт на безопасное расстояние, и топите это корыто. Пленных на борт.

Им уже семафорили «плыть к броненосцу». Но те и сами понимали, что другого спасения в холодных водах не будет, направив шлюпку к нависающему невдалеке тёмному силуэту, спеша, словно боясь, что их оставят тут – вёсла в свете прожектора мелькали белыми рёбрами вверх-вниз, шлёпаясь всплесками в воду.

Теперь шестидюймовки ударили под ватерлинию. «Мару» накренился, но тонуть упрямо не желал.

– Что вы делаете? – Рожественский полуобернулся, только сейчас заметив, что один из связистов-«ямаловцев» пристроился в стороне, поднеся какую-то штуковину к самому остеклению рубки.

– Хроника, – ответил тот, стараясь говорить тише.

Но адмирал уже отвернулся, приказав командиру корабля:

– Прекратить. Только снаряды на эту лохань гробим. Мину ему… какова дистанция? Вижу уже ближе…

– Три с половиной!

– Так и бейте, как борт покажет.

Заминки не возникло – Игнациус предвидел подобный сценарий, кивнув минному офицеру. Приказ убежал переговорным устройством. Стреляли из подводных бортовых. Самодвижущейся не промазали.

Судно подкинуло нос вспучившимся столбом воды, и носом же стало неторопливо погружаться. Там что-то клокотало, пенилось, бурлило… матросы-прожектористы с упоением отслеживали агонию судна, удерживая в пятне света.

– Такая моська для нашего слона, – проговорил Игнациус, стараясь не вкладывать сомнительные интонации.

Однако Рожественский услышал:

– Полноте вам ёрничать. Начинается с незначительного, дай-то бог закончим «Микасой». И дух какой-никакой подняли у матросов. – И, несмотря на лёгкость этой маленькой победы, вспомнил о незадачливой одиночной пальбе с юта, вмиг впав в раздражительность: – Но это ж надо, мазать с полумили. Косорукие! Узнать, кто стрелял столь бездарно, и наказать! А в целом, по экипажу – чарку.

* * *

Время ночи подходило к остатку. За ночь отряд Рожественского сместился к северо-западу, став в двадцати милях от входа в бухту Провидения.

Потопленным вспомогательным крейсером оказался «Никко-Мару» водоизмещением в пять с половиной тысяч тонн. Пленные, не особо упрямясь – окоченевшие, из ледяной воды, подтвердили: «Да! Капитан (который погиб при ночном обстреле) говорил о ещё одном крейсере, нагнавшем их дозорный отряд». Который никто из команды в глаза («узкоглазые» – личное от переводчика) не видел. И подтвердили – что-то они слышали о каком-то судне, стоящем в бухте, но не более.

В общем, всё сходилось. Ждали утра, сменив вахты, дав покою головам и нервам, поумерив волнение и возбуждение короткого боя (честно уж – избиения… но поделом).

А иные офицеры даже жалели несчастных японцев…

Не знали господа-благородия про избиваемые броненосной толпой одиночные послецусимные русские корабли. Не знали. Не вякали бы…

Из подвахтенных на «Суворове» всё никак не мог угомониться лишь офицерский состав, задымив сигаретами кают-компанию, с разрешённым подобревшим Рожественским шампанским, подначивая друг друга с «великой победой», но всё одно излучая довольствие, обсуждая перспективы. И только самые прозорливые спрашивали себя; «как же это их с ледокола навели посреди ночи прямёхонько на цель?»

Никак не мог улечься командующий, не удержавшись и тоже стаканом «отметив» первую удачу – а коньяк его, как правило, бодрил. Вот и крутился в койке, перескочив в мыслях с приятного на насущное.

Вчера был долгий сеанс связи с Петербургом, и Авелан поведал о новых обстоятельствах, связанных с подкинутыми британцам фотопластинками. По данным имперской разведки, англичане клюнули на дезинформацию, оперативно информировав японских союзников. Теперь Рожественский получил новую вводную.

Признаться, адмирал пока не видел (отсюда, от самого Беринга), как можно использовать приманку «Осляби», поймав на броненосный кулак двух его «бородинцев» какую-нибудь крупную рыбу. Авелан уверял, что сейчас над этим ведётся работа.

Единственное, в чём утвердился Зиновий Петрович, что теперь следует «Ослябю» и «Смоленск» выдвигать в авангард, пряча дымы остальных кораблей.

А ещё связь! Без дальней связи спланировать и скоординировать что-либо удачное почти невозможно.

Рожественский поймал себя на мысли, что уже боится этих преимуществ, которые предоставляет идущий в отряде ледокол. К хорошему быстро привыкаешь.

Дальняя связь – неоспоримо! Или вот – радар, невидимые лучи, пронизывающие пространство, позволяющие видеть и ночью, и в тумане.

Здешние туманы, как и вообще погодные условия, похожи на балтийские осенне-зимние.

Но там, у родных, знакомых берегов штурмана каждую изобату, каждую кочку-риф назубок знают. А тут? Вот как бы они, даже имея подробные карты, могли стать в ночи́ в двадцати милях от берега, имея при этом возможность держать на контроле противника?

А от Камчатки опять придётся полагаться только на свои умения и средства.

Коломейцев как-то заикнулся поставить этот замечательный прибор – РЛС на флагман, но по одному только выражению лица капитана ледокола стало понятно, что об этом и речи быть не может.

Впрочем, Зиновий Петрович и сам бы отказался – гордость: «Нешто мы с уже имеющимися силами (а ну-ка, три эскадренных броненосца!), при таких средствах связи, не сможем переломить так неблагоприятно сложившуюся ситуацию на море?»

Этот выстраданный оптимизм, наконец, успокоил и сморил раздёрганного командующего.

* * *

Тянуло утренним бризом. Закачало волной, крикнуло заплутавшей чайкой – зашевелилось. Всё просыпалось, пожалуй, кроме солнца, что продолжало кутаться в серое одеяло марева. Погода не пойми что – туман, не туман, скорей моросит стылой взвесью.

Броненосцы стояли достаточно кучно – мокрые пятнистые призраки, угадывая силуэты друг друга, редко по привычке блымнув ратьером.

Невдалеке с печально обвисшими флажными сигналами застыл «Воронеж». Рожественский приказал снять с него «ямаловскую» радиостанцию, с намерением в дальнейшем передать её либо на один из владивостокских крейсеров, либо на какой-нибудь порт-артурский броненосец.

На «Смоленске» после арктического перехода расчехляли орудия, осматривали матчасть.

А ледокола, как ни всматривались, видно не было.

«Ямалу» теперь однозначно не место близ боевых кораблей, а условно вечно сторониться, скрываясь за линией горизонта от нейтралов и тем более от противника.

Когда по часам вроде бы давно должен был наступить рассвет, а стояла ещё темень, зафиксировали очередной радиообмен японцев. В этот раз передача была более продолжительной, с заметной экспрессией. Усердствовал своей морзянной трескотнёй в основном тот, кто был тут рядом – телеграфист из бухты.

Связались с «Суворовым» по УКВ. Там какой-то унтер подтвердил перехват шифровок и даже беспечно поделился мнением, что «японец-то явно пропавшего утопивца вызывает».

И не дожидаясь встречного вопроса, счёл нужным сообщить, что «его превосходительство почивает ещё. Ему, стало быть, пока не докладывали».

Что ж. Ждали, когда адмирал соизволит подняться. Ждали, может, прояснится в атмосфере, хотя гигрометр на пару с барометром изменений погоды не предвещали.

Рожественский однозначно японский вспомогач за спиной оставлять не станет. И угольщик всё ещё надеялся выхватить невредимым.

Так что дело какое-то намечалось.

Со своей стороны «ямаловцы», что и могли Зиновию посулить, так это подсветить беспилотным радаром с птичьего полёта – хоть показать, в каком «углу» бухты торчат чужие суда.

Капитан усилил вахты, но ледокол лежал в дрейфе, и ребята откровенно маялись дурью, глядя в четыре глаза на мониторы радаров, попивая чаёк, треплясь, коротая время.

– Наладится бытовуха, даже на северах. Городок обустроим, как и жизнь – женюсь.

Старший вахты от такого безделья возился, накладывая отпечаток РЛС-сканирования на имеющиеся электронные навигационные карты. Разговор поддерживал непринуждённо:

– На крестьяночке с небритыми подмышками?

– Почему ж сразу на крестьяночке? Слух дошёл, что царь-государь ампиратор-благодетель за беспримерный поход чинами-титулами нас осчастливит. Дворяночку хочу. Не факт, конечно, что у благородных нынче станки «айм ё винес» в дамском ридикюле имеются. Ничё, ничё, научим.

– Или она тебя, – тот хмыкнул в ответ, продолжая выискивать незапланированные рифы, в том числе сравнивая береговую черту с вариантом 2016 года. – Мне, знаешь, что вспомнилось? Фильм «Офицеры». Там такой моментик знаковый присутствует, когда бывшая дворянка – жёнушка красного командира-лаптя, обламывает его своим французским. А вообще, тогда это показательно, говорят, было – красные командиры из народа норовили взять себе в жёны благородных. Самка – как статус.

Старший вахты откинулся в кресле. Различий не наблюдалось – сигнал радара практически идентично очерчивает крутые изрезанные берега, возвышающиеся сопками мысы, проваливается чуть запоздалым отражением в извилистую конфигурацию бухты. Не в идеале, конечно, всё-таки сто лет разницы, но главное, что посреди фарватера не торчит неучтённый базальтовый огрызок… и то ладно.

Взглянув на напарника, лениво проговорил:

– Но в одном ты прав. Без женских флюидов, просто даже без присутствия противоположного пола рядом, чего-то в нас (мужиках) надламывается. Я уж подмечал такое после длительных рейсов. Как авитаминоз – незаметно, а чахнешь. Но попали, брат, мы во времена, когда свободные нравы только в столицах если… так что как бы действительно не пришлось жениться. Только я себе найду кого попроще. Спущусь, тэк-с сказать, с нашего атомного Олимпа на Землю, найду себе симпатичную Алкмену, да забабахаю с ней эдакого славного Геракла[22].

Сидели – скалились, один из… может, и не помнил, кто такая Алкмена, но остальные имена вполне были знакомы.

Поправку в показаниях РЛС и не заметили, если бы не сама техника, погнавшая боковой колонкой на мониторе: нолики, сменившиеся единицами… десятками метров – до какого-то объекта радар показывал изменение дистанции. Неторопливое, но изменение…

В бухте двигалось судно. На выход.

А сразу и не заметили! Посудина перемещалась очень осторожно, не зная глубин.

А дальше ситуация – «тревога»!

Голосить по ледоколу не стали, лишь предупредив капитана. Но обязательным порядком дали знать на эскадру.

Оттуда ещё сыпались вопросы-переспросы, а «Ослябя» уже тронулся со своего места – у него единственного, как самого быстроходного броненосца, держали добрые пары.

Скороходом был еще, кстати, и «Смоленск», но его только готовили к роли крейсера после арктической консервации.

Неизвестное судно к тому моменту уже выскользнуло из бухты, взяв ориентировочный курс, набирая ход по мере удаления от опасного на прибрежные рифы материка. Вполне приличный – 6… 8…10 узлов.

С «Ямала» вели наблюдение, выдавая «Ослябе» направление схождения с целью.

С коррекцией из-за ускорившегося оппонента.

Явившийся на мостик Рожественский быстро вникал в обстановку – на ледоколе в переговорах уже слышали голос адмирала.

Основной вопрос сейчас стоял – кто это вышел из бухты: угольщик-американец или вспомогательный крейсер противника?

Рожественский ещё только вынашивал в голове наставления командиру «Осляби» Бэру: «Если это „Мару“, всё понятно – огонь на поражение! Если же окажется, что „американец“, и не подчинится приказу остановиться, стало быть, на нём противник. А потому во избежание попыток тарана (с япошек станется) – бить „под хвост“, стреножа, идти на сближение. И захват, дабы не дать утопить ценное судно с грузом. Готовить свою призовую партию…»

…а тут «японец» сам разрешил эту дилемму, снова выйдя в эфир шифром.

Теперь уже не было сомнений.

Понял ли чего Бэр? А и чего тут понимать, когда не пойми где стоящий ледокол выводит тебя в тумане точно на цель. Или Рожественский чего ему нашептал, разъясняя…

По радио тем временем исправно давали пеленг, дистанцию, скорость противника и даже угол упреждения при стольких-то узлах перехвата.

Владимиру Иосифовичу только и оставалось, что изумляться.

Памятуя и имея более полное знание о ночном «развлечении» «Суворова», капитан первого ранга собирался проделать тот же финт, только из тумана.

Судя по взятому чужаком курсу, на «Ямале» предположили, что японский капитан, не достучавшись ключом до собрата, решил выйти на очную проверку. Удивляло только, как он будет кого-то искать в таком тумане.

– Спроси у Бэра, какова там видимость, – Черто́в только пришёл в рубку, ещё на ходу застёгивал китель, – выведем его, перекрывая южный сектор. Вдруг самурай что-то заподозрил и вздумал дать дёру.

Собственно, по конфигурации погони это так и выходило.

Осуществить перехват можно было весьма скоро, но вмешался Рожественский, приказав отойти подальше, дабы, начнись перестрелка, звук не долетал до бухты и не спугнул японцев, оседлавших угольщик.

На ледоколе, заинтересованные и ответственные, примученные бодрствованием в половину ночи, стекались в рубку довольно вяло, наполнив пространство штатными и бытовыми звуками.

Ну, а что тут? Один чёрт визуально ж ни фига не видно, только метки на радаре…

Покамест два корабля шли одним курсом.

«Ослябя» медленно нагонял противника на раковине.

Ветер был северо-восточный, и с броненосца доложили, что уже «нюхают» дым чужака.

– В принципе, «Ослябя» уже может чихвостить япона-мару, – штурман на глазок прикинул расстояние до бухты. – Сопки отсекут все звуки.

После «отмашки» Рожественского Бэр пошёл на сближение.

На мониторе две метки были уж совсем рядом. Тонкая аппаратура по отражённому сигналу площади рассеивания выдавала разницу в «весовой категории» кораблей. Исход столкновения был ясен, вопрос стоял только во времени – как быстро артиллерия броненосца загонит под воду посудину? Придётся ли применять торпеды?

Об этом и разговоры, между прочим. Кто-то выходил покурить. Кто-то высунулся из штурманской, пригруженный парящим чайником и ещё чем-то в подносе-плетёнке:

– Кто чай, кофе? Сами выбирайте…

Все доклады с «Осляби» на флагман, естественно, проходят через ледокол.

Радио стоит на «громкой», динамика событий на слуху, голоса-команды резкие, взвинченные, и амплитуды чуть зашкаливают хрипотцой на шипящих гласных:

– Виден дым! Двухтрубный, высокий борт… кормовая оконечность…

Слышно вторым планом, как отдаётся команда на открытие огня. И снова громко, теперь явно вскриком:

– Вот тебе на! – И какое-то ругательство на французском. – Бронепалубник?!

В динамике ревут залпы…

К слову, отступив…

Зачастившие в последнее время к Хэйхатиро То́го доброжелатели-союзники в который раз сумели отличиться. Ещё неделю назад подсуетившаяся британская разведка подкинула сведения о закупке русскими в Америке угля – качественного «пенсильванского», годного для топок боевых кораблей. Упоминались два или три судна частных компаний, нанятых для перевозки, с портом назначения – Владивосток.

Однако британский морской агент в САСШ откуда-то откопал информацию, что один из транспортов должен проследовать в Берингово море. И даже имел кальку карты с местом назначения.

Донесение немного запоздало – вспомогательные крейсера «Маншю-Мару» и «Никко-Мару», отправленные на север, были уже вне зоны дальности береговых радиостанций. Но адмирал То́го решил удовлетворить просьбу союзников – послать вслед быстроходный крейсер, выделив для этого бронепалубник «Акаси», обладающий 20-узловым ходом и достаточной для неспокойных северных морей мореходностью.

Ещё англичане со всей своей варварской бесцеремонностью советовали адмиралу, «если русские корабли всё же появятся в Беринговом проливе, крейсеру следует как можно быстрее донести сообщение до ближайшего телеграфа».

Ближайший был на американской Аляске. Ситка, бывший, кстати, русский Ново-Архангельск.

То́го понимал, что в первую очередь англичан интересует ледокол. По известной версии, американский. Британцы логично предполагали, что после проводки русских он пойдёт в сторону западных берегов Америки, и даже выслали отряд лёгких крейсеров-разведчиков. Видимо, надеясь включить и «Акаси» в свою маниакально-любопытную сеть.

Тем не менее адмирал посчитал, что разница в милях до Ситки и до островов Японии незначительна. Лишние сутки, потраченные на путь, роли не сыграют, зато крейсер останется в оперативной доступности. Но это уже частности…

Возвращаясь к…

Для экипажа «Акаси» спешный переход на север с расстоянием в две с половиной тысячи миль стоил тяжёлых вахт. А для самого корабля – полезшими неисправностями и поломками. Но всё складывалось одно к одному – проводить ремонт на ровной воде было сподручней, для чего крейсер зашёл в отмеченную на карте бухту. Там же было обнаружено американское судно, как одна из поставленных целей.

На «американца» без каких-либо эксцессов высадилась призовая партия.

Командир крейсера капитан 2-го ранга Миядзи Садатоки принял на себя командование дозорным отрядом. «Акаси» стал под ремонт. Прошли сутки.

Не вышедший в положенное время на связь «Никко-Мару», не отвечающий и на последующие запросы, почему-то заставил Миядзи нервничать. Хоть он и не исключал вероятности поломки «маркони» на некогда гражданском судне.

А к утру механики доложили, что машины приведены в порядок.

Оставив на «американце» десяток вооружённых винтовками матросов, Миядзи решил выйти на разведку, надеясь, что ближе к полудню поднявшийся ветер развеет стылую хмарь.

Для незнакомых вод в таком тумане – 10 узлов это очень смело. Видимость прыгала в меняющейся плотности воздуха. Порой всего до мили. А мористее дуло по-другому и попадались успокоительные просветы.

Бронепалубник, напрягшись внимательными глазами опытных сигнальщиков, целеустремлённо шёл к условной точке, где должно было стоять дозорное судно.

Наверное, любой и всякий туман несёт в себе дискомфортное ощущение, скрывая перспективу, вынимая из головы и сердца навязчивую подозрительность, бросая её в серую мглу – поглядеть: а что же там, за…

Русский броненосец уже более получаса висел на хвосте, и если кто из японцев, прислушиваясь к нашёптыванию богов, чувствовал тревогу – назад всё ж таки не оглядывался. Всё внимание сигнальщиков – к курсовым румбам.

Миядзи Садатоки не исключение. Капитан, как и все вахтенные, усердно всматривался в серую хмарь, стоя на крыле мостика. И лишь успел обернуться на схваченный боковым зрением посверк выстрелов, когда звук залпа пробил туман… за доли секунд до визга и попадания снарядов!

Это было что-то совершенно фантастическое! Заставившее вспомнить легенду о «Летучем голландце» – за туманом в невообразимо изломанной конфигурации угадывались очертания корабля: словно порезанный на полосы таранный нос, угловато-смазанные надстройки, мачта, и только чёрный дым позволял понять, что там находятся трубы.

Доли секунды на взгляд. Без осмысления. А потом прилетели снаряды. Сбивая с ног.

* * *

И Бэр в свою очередь глядел во все гляделки, вот только знал куда, покуда отбросив недоумение по поводу «всевидящего ока», что вывело их прямо на противника.

Тёмное пятно на левом крамболе, понятое дело, было дымом преследуемого.

Владимир Иосифович даже чихнул пару раз, в опрометчивой пытливости поднявшись на мостик, подставляя лицо мелкой мороси и начинающему раздражать дыму. Проклятую гарь, прибивая влажностью, сносило прямиком в сторону «Осляби».

Потом в тумане неожиданно появился просвет, стали различаться очертания корпуса и… капитан 1-го ранга пожалел о своём строгом приказе относительно стрельбы главным калибром.

Всё из-за опыта ночной стычки «Суворова» – уж больно всё гладко прошло у Игнациуса. Чего ж и ему было тратить на ожидаемое корыто увесистые дыроколы?

Приказ на открытие огня отдавал старший артиллерийский офицер, командующий, как положено, из боевой рубки.

Шестидюймовки левого борта и прочая мелочь выплюнули огнём, окутали дымом, сотрясли плотный воздух, пройдясь по людским перепонкам.

Полуют и мидель «японца» незамедлительно подёрнуло скупыми чёрными шапками попаданий, высокие борта и угол обстрела (в анфиладу) практически не должны были давать промаха. Уж подле бортов противника всплесков однозначно не замечалось. Впрочем, если какие снаряды и перелетали, то и их падений разглядеть за туманом не представлялось возможности.

– Владимир Иосифович! – прокричал слегка оглохший унтер – старший сигнальщиков. – Это бронепалубный, тысячи на три. И вооружён соответственно. «Сума», как пить дать. Извольте – в рубку. Ненароком подпадём под ответные…

«Ослябя» дрогнул! Японцы явно не ожидали, но спохватились уже после второго залпа.

Нос броненосца словно подбросило – но это ошмётками полетело котельное железо, что лепили у Врангеля. В нос шибануло вонью сгоревшей шимозы.

Потерявший равновесие, отцепив от поручней побелевшие костяшки пальцев, Бэр позволил себя увлечь вниз.

И только тогда услышал бас главного калибра.

Потом, осматривая повреждения в носовой части броненосца, так и не смогли понять, из чего влепил бронепалубник – полуютовым 152-милиметровым… или приложилась одна из его стодвадцаток, стоящих на спонсонах? Малая дистанция позволяла и тому и тому калибру натворить ещё тех делов. Что, собственно, и произошло.

Но наводчики однозначно уверяли, что уже после второго залпа орудие на корме стояло, нелепо задрав ствол кверху, едва ли не вертикально, что говорило о почти прямом попадании.

* * *

Как бы там ни славили самурайский дух и геройство, но когда на тебя набрасываются со спины, буквально пиная под зад, после первого сродни собаче-кошачьего желания огрызнуться, инстинктивно хочется дать небольшого дёру.

Уж не говоря про то, что покрашенный в сумасшедшую полоску броненосец произвёл на капитана Миядзи исключительное впечатление.

Ещё не вскочив на ноги после падения, командир крейсера проорал «полный вперёд», зная, что приказ открыть ответный огонь отдадут и без него.

«Полного вперёд» крейсеру хватило равно до того момента, как два монстра весом в двести пятьдесят кэгэ главнокалиберных орудий «Осляби» с бешеной кинетикой вошли в его борт, увязнув где-то в потрохах, попутно проткнув машинное отделение.

Тем не менее лёгкий на разгон крейсер выгадал себе минуты. За эти минуты трёхтысячетонник успел нырнуть в сгустившееся марево.

Инерция металла и механизмов не дала мгновенно потерять ход и тащила, тащила его, выбросившего облако пара из котельного отделения, с вырванным куском борта в районе полубака. На циркуляции. Так как Миядзи намеренно уходил с прежнего курса, приказав резко переложить рули. От этого и выпущенные крейсером в ответку из тумана выстрелы ушли туда же – в туман.

Японский капитан не знал, что так шустро убраться с глаз долой им удалось только потому, что русские тоже решили немного попрятаться.

* * *

Получив по носу… а Бэр при попадании японского снаряда умудрился обо что-то приложиться и сейчас продолжал кровить из ноздрей…

Так вот, получив по носу, Бэр незамедлительно отдал приказ в «машинное»: «стоп» и «малый ход», дав огрызнувшемуся японцу отползти, посчитав, что не стоит позволять дырявить свой корабль по пустякам, да ещё на такой дистанции.

Расчётливый Бэр просто помнил и понимал, что у него есть чертовски приятный козырь в виде невероятного наведения на цель в любых погодных условиях.

А ещё он верил, что, нашпиговав крейсер десятком снарядов, наверняка сумел его знатно повредить.

– Никуда он не уйдёт! – гундосил Владимир Иосифович, промокая платком нос.

И был прав.

С «Ямала» почти лекторским голосом (так казалось всем в рубке броненосца после адреналина боя) давали новый курс противника, его положение относительно броненосца, направление на азимут – «подранок» шёл по большой циркуляции.

Несложным упреждающим манёвром, той же циркуляцией, но меньшего размаха «Ослябя» снова заходил на «японца» со стороны кормы.

* * *

То, как на них выскочил и обстрелял «русский» – неожиданно и целенаправленно, не давало теперь покоя, и капитан Миядзи приказал вести наблюдение во все стороны.

О! Если бы примолкнувшие азиаты поглядели на себя, точно бы поразились – таращилки их круглились ну точно как у европейцев-гайдзинов. Ошалевшим от близкой смерти японским морякам русское пугало чудилось в каждой непонятной тени.

Хреново было и их кораблю. Левая машина встала. Надолго ли, временно, механики пока ничего не могли сказать. В районе кормы откачивали воду. Кто-то из матросов в одном из полубаковых отсеков нашёл ужасный неразорвавшийся русский снаряд. Второй всё же успел детонировать практически на выходе, выбросив свою энергию за борт вместе с куском этого самого борта. При большем волнении их непременно станет заливать, и Миядзи просто немел от мысли «как теперь им добираться до японских портов с такими повреждениями, да ещё через такое море?».

А ещё надо было оторваться от неожиданного призрака, что куснул-обстрелял их и теперь кружит где-то неподалёку. Вся надежда была, что туман их скроет.

Теперь, получив передышку, японский капитан пытался осмыслить произошедшее.

Отыскался матрос из кормовых расчётов, который видел практически всё от самого начала и, трясясь, запинаясь, рассказывал:

– …он вышел прямо из самой гущи тумана, словно зная, где мы. Его орудия были направлены на нас и готовы к бою!

Телеграфист не обрадовал, доложив, что как только начался бой, их тут же заглушили. Сейчас станция совершенно не годна к работе, починить её и связаться с вспомогательными крейсерами быстро не получится.

Но Миядзи почему-то уже не сомневался в участи, постигшей один из кораблей дозора, того, который так и не ответил на вызов.

Можно ещё было попытаться предупредить второе судно, расположившееся много южнее, и крейсер, завершая циркуляцию, выходил на нужный курс.

* * *

Возможно, Бэр излишне осторожничал, но офицеры его полностью поддерживали – незачем подвергать свой корабль ненужному обстрелу. Неприятный доклад о погибших и раненых на баке уже поступил.

Не мелочась, накатывали на цель с заправленными в казённики носовой башни 254-мм фугасами.

Ударить со стороны кормы было вдвойне предпочтительно: во-первых, анфиладный огонь прошивал «японца» вдоль, а промахнуться со столь малой дистанции было сложно. Во-вторых, избитому противнику с этого ракурса нечем было ответить.

Конечно, все понимали, что идеально подойти, расстрелять и не получить ничего в ответ скорей всего не получится. Уж больно близко придётся сойтись. А «японец» наверняка отвернёт, открывая сектор огня для своих бортовых орудий.

В этом случае тоже следует контрдовернуть.

В общем… как уж получится. Но хотелось без ошибок и идеально.

В боевой рубке броненосца ни слова лишнего, только по делу.

Напрягшийся связист, преисполненный собственной важности, закрывшись от окружающего наушниками, скрючился в своём углу, проговаривая цифры меняющейся дистанции. Ему вторит своё старший штурманский офицер, вперившись в карту.

Командир немного волнуется, виду не подаёт, но то и дело берётся за бинокль и тут же опускает – бесполезная игрушка в таких погодных условиях.

Замер матрос на руле, окуная глаза в серую мглу, ожидая, готовый по первому окрику переложить штурвал.

Звякает машинный телеграф, переводясь на «средний ход».

Получили свою команду кондукто́ры.

Глядели в прорезь наводчики, нацеливая матово-мокрые стволы.

Если друг друга и обнаружили одновременно, то реакция рулей крейсера оказалась более запоздавшей, нежели доводка орудий «Осляби». Сдобрив матом, жахнули носовыми, вслед средним калибром – и пошло вразнобой, шпигуя, кромсая, вколачивая в завилявший бронепалубник!

– Мы им повредили румпельное! – крикнул кто-то, видя странные эволюции.

«Японец» отвечал… Попал! Но лишь пару раз – его артиллерию либо выбивало, либо «Ослябя» снова удачно вывернул из сектора поражения, сам продолжая избивать противника.

Японский крейсер потерял трубу, повалилась мачта, окутался паром, дымом, на юте, наконец, занялся робкий пожар.

– Это тип «Сума»! – Теперь уж точно классифицировали. И тут же определились с названием, опознав: – «Акаси»!

А Владимир Иосифович Бэр понял, что его роль палача будет более достойной, так как ему достался пусть и легкий, но полноценный крейсер.

Крен на левый борт достиг огромной пробоины – вывороченного куска борта.

Крен уже не позволял 120-мм орудиям, если какие-то из них и были целы, стрелять.

С заваленной палубы «Акаси» что-то ещё тявкало, совсем незначительное, и его избирательно заткнули, поупражнявшись противоминным калибром.

А уж остальная своя мелочёвка не унималась – дорвались.

Это был конец.

– Миной его будет излишним, – оценил состояние гибнущего корабля старший офицер, – сам потонет.

– Совершенно с вами согласен. Доложите командующему. Приготовить шлюпки, – сухо, морщась, распорядился командир и отошёл в сторону. Напряжение прошло, и Владимира Иосифовича снова стал больше занимать его припухший болезный нос.

Так, с большим креном, всего за несколько минут «Акаси» и ушёл на дно. Из воды подобрали всего 15 человек. Капитана Миядзи, конечно, в их числе не оказалось.

* * *

Рожественский не стал дожидаться, чем там закончится у Бэра, решив плотно заняться американским угольщиком.

– После нашего ночного утопления «Никко-Мару», – поделился он с Коломейцевым, – уверен, и Владимир Иосифович прекрасно справится с поставленной задачей. Я настоятельно попросил его быть осторожней. А то вот «Князя Суворова» мы по своей опрометчивой оказии могли и под удар подставить.

Капитан 2-го ранга коротко выразил согласие, понимая, о чём говорит адмирал – расстреливая вспомогательный крейсер, броненосец подошёл к «японцу» слишком близко. А между тем опрос пленных показал, что на борту у них были размещены минные аппараты. И только случайность не дала отчаянным самураям произвести выстрел.

– У нас впереди ещё немало миль, – продолжал командующий, – и чинить глупые повреждения и дыры, даже от артиллерии, не вижу потребным. Знаете ли, там под шпицем, как всегда что-то мудрят, строят стратегии от шпионских игр. Авелан, Фёдор Карлович, даже обмолвился, что при всём старании провести отряд скрытно, именно «Ослябю» планируется «показать»… японцам ли, или просто свидетелям-нейтралам. Дескать, он единственный проследовал Северным путём.

– А цель, простите?

– Надеются, что То́го клюнет на «одинокую приманку». А тут мы… М-да. Сейчас же бо́льшим чаяньем для нас вижу заполучить неповреждённым американский углевоз.

Собрав флаг-офицеров на совещание оперативного штаба, Рожественский ставил задачу исходя из имеющихся данных.

Откуда адмирал знает, в каком именно «углу» бухты стоит американское судно, удивления не вызывало, лишь короткие перегляды.

Неоднократные наблюдения за взлетающим с борта ледокола летательным аппаратом и объяснение, для чего сие делается, как и изумление техническому достижению – установленной на столь малом средстве фотографической камеры с автоматическим производством снимков, уже давно прошло. Люди – существа с высокой степенью адаптивности. Более того, после ночного наведения на цель, которое вызвало горячие споры и обсуждения в кают-компании, все теперь ожидали новых открытий от этих, кстати, весьма и весьма странных «русских американцев».

А тут оказалось, что на якобы гражданском судне, а именно таким выставлялся ледокол «Ямал», имеется своя призовая команда.

Рожественский нашёл лишь нужным объяснить, что это у них внутренняя охрана, так как судно можно назвать скорей «экспериментальным», оттого имеющим особую ценность.

– Мои орлы справятся и без всяких там непонятных помощников, – скрывая за возмущением обиду, пробасил дюжий мичман. Это под его началом были набраны крепкие матросы в досмотровую партию на случай эксцессов при захвате «призов» с контрабандой.

Рожественский, раздражаясь на брошенную вперебив реплику, неожиданно замолчал. Вспомнив примечательную амуницию солдат караула на ледоколе, оружие – короткие многозарядные карабины (как пояснили скорострельные), подумал: «А вот и посмотрим, каковы будут в деле эти их морские пехотинцы? Тем паче что и государь интересовался, насколько хорошо может быть поставлена оборона ледокола на случай захвата».

И ещё – почему-то эта мысль посетила его только сейчас: «А ведь по тонкому льду ходят господа пришельцы-некомбатанты!»

– Вам же… – командующий запамятовал имя-отчество мичмана, поэтому сбился, но лишь на мгновение, – лишь посоветую хорошенечко присмотреться к их методам и профессиональным навыкам. А потом предоставить полный доклад. Итак, господа. То, что японцы оставят на американском углевозе свой отряд, надеюсь, никто не сомневается? – Адмирал сделал вопросительный жест.

Все согласно покивали – сами бы так поступили.

– Самое простое было бы войти в бухту и под угрозой орудий вынудить японцев сдаться…

– А уверены ли мы в фарватере? – вскинулся штурманский офицер. – Не посадим ли мы броненосец на камни? Карты-то мы имеем, но с оговоркой по глубинам, как мне дали понять. У «Смоленска» осадка меньше, но он ещё не мобилизован, несмотря на частичную готовность к бою. Там всё-таки американцы. Нужно ли нам создавать неприятные казусы? К тому же самураи… ракушек им на брюхо, могут ввиду угрозы захвата взорвать судно.

– Оспорю, – качнул головой адмирал, – резона им готовить угольщик к подрыву не было. Если только попытаются открыть кингстоны… м-м-м, смотря сколько у них будет времени на реакцию. Допущу, что чересчур нагнетаю обстановку, но я не могу положиться на «авось». Уголь – это пища для наших кораблей. Если уж японцы сюда пригнали корабли, то что нас может ожидать в Петропавловске? Сожжённые склады? А тем временем нас ждут в Порт-Артуре.

– Приблизиться под покровом ночи на шлюпках и осуществить абордаж, – тотчас предложил мичман.

– Я думал об этом, – Рожественский неторопливо закурил и жестом разрешил остальным желающим присоединиться. – В темноте твои орлы случайно постреляют американцев – скандалу не оберёшься. А днём штурмовая группа в шлюпках будет очень уязвима.

У всех вытянулись лица на рожественское «штурмовая группа» – где это адмирал нахватался таких формулировок!?

– А если пустить в бухту «Воронеж»? – осторожно начал Коломейцев. – Он не вооружён. Его борт достаточно высок, чтобы… э-э-э… штурмовой группе перепрыгнуть с палубы на палубу? Прибить поверх названия какое-нибудь «Аризона», повесить флаг САСШ… А?

– Подлог! Незаконно, – сразу возразил штурманский офицер. – Бесы с теми бы узкоглазыми, но американцы? Растрезвонят…

– Хм. Наруша-а-аем! – Одобрительно выпустил дым Зиновий Петрович. И уже только по склонению этого «нарушаем» сразу стало понятно, что идея ему пришлась по вкусу. – Американцы сами должны понимать, что всё только для сохранения их судна. А наша «Аризона», высадив десант, как пришла, так и уйдёт. Кто такие, знать не знаем. Разве не так, господа?

Все плотоядно заулыбались – таким командующий им определённо нравился.

* * *

«Ослябя» ещё где-то в нескольких милях к северо-востоку подбирал из воды выживших, а сигнальщики «Суворова» уже слышали комариный зуд приближающегося скоростного «ямаловского» катера.

Вскоре он стремительно выскочил из-за дымки, безошибочно направившись к флагману, где у трапа уже была пришвартована паровая шлюпка с «Воронежа», доставившая капитана парохода.

Отыскав для своего плавсредства местечко возле борта броненосца, с катера на палубу поднялось шесть человек в сером пятнистом камуфляже. Из совсем уж необычного, пожалуй, были желтоватые очки, у некоторых сдвинутые на покатый и такой же пятнистый головной убор. Остальное было в заплечных рюкзаках, и даже карабины оказались зачехлёнными.

Наблюдавший с мостика Рожественский, не оборачиваясь, зная, что «в спину дышит» Коломейцев, произнёс… при этом начав немного разочарованно, а потом превратив всё в колючую шутку:

– Скромно. А я ожидал, что они с собой ручную гаубицу привезут. Распорядитесь, чтобы у катера поставили караул. А то знаю я наши каторжные морды – залезут, ещё упрут чего-нибудь.

– Или увидят чего не следует, – невзначай поддакнул капитан 2-го ранга.

– И то – да.

* * *

Планирование операции на «Суворове» не затянулось – обговорили общие моменты, так как главное решалось в самой бухте.

Карту привезли с «Ямала», сухо и деловито освещая дислокацию:

– Вот место его стоянки, он тоже, как вы видите, глубоко в бухту не входил. Боится. Стоит на якоре и здесь глубины приличные. И можно хоть слева к нему, хоть справа.

Для капитана и штурмана «Воронежа» главное было выйти к цели, не наскочив на рифы, быстро и точно стать борт о борт с «американцем». Желательно ничего не повредив.

Всё остальное зависело от обстановки на месте, от взаимодействия пришлых бойцов с матросами досмотровой команды.

Как сказал командир морпехов со звучной фамилией Волков:

– Тактические построения надо вести, отталкиваясь от платформы, сиречь от борта «Воронежа». И уже на месте определить позиции и действия для каждого бойца и всей штурмовой группы в целом.

Название «штурмовая группа» прицепилось, понравилось… особенно мичману, который уже более дружелюбно смотрел на пришельцев, со значением покручивая ус.

* * *

Определённо! Нелёгкий характер адмирала Рожественского формировался не одним годом, под давлением обстоятельств и условий.

В большей же степени свидетельства о взрывоопасном темпераменте Зиновия до нас дошли в воспоминаниях, связанных с его тяжёлым и бесславным переходом вокруг половины земного шара несбалансированной эскадрой, состоящей из разнотипных кораблей, с плохо обученными экипажами.

Естественно, что груз ответственности, понимание и реальная оценка боеспособности, перспектив выедали адмирала изнутри, выплёскивая все накопившиеся переживания и негатив на подчинённых.

В других обстоятельствах (более благоприятных) характер человека, конечно, не изменится, но вести он себя будет иначе.

А что же у нас по настроению и настрою Рожественского Зиновия Петровича?

Остались позади тернии ледового перехода.

За исключением некоторых перипетий, которые сейчас уже выглядят несущественными, Арктику преодолели благополучно, если не с блеском, оказавшись в кратчайшие сроки, можно сказать, в тылу у противника.

И пусть силы, которыми адмирал располагает на данный момент, незначительные – всего три броненосца, один из которых скорее броненосный крейсер, тем не менее под его началом мощный и маневренный отряд.

Уже есть первые успехи. Дай бог всё сложится удачно с обеспечением кораблей, и тогда уж он и дальше себя проявит! Решимость Зиновия Петровича подкреплялась именно этой уверенностью. Или верой.

Это для нас, атеистов двадцать первого века, сии понятия имеют различия, а для жителя той эпохи, для православного русского, вера и уверенность шли бок о бок.

* * *

– Будете? Волков угостил, – Коломейцев протянул едва початую пачку сигарет, неопределённо поведя взглядом вверх. – Оттуда.

Рожественский вытянул одну. Подставился под услужливый огонёк.

– Вы, Николай Николаевич, я, как погляжу, на дружеской ноге с ним? – Несмотря на мягкий тон, какая-то неприязнь в вопросе адмирала проскальзывала.

Сам Рожественский понимал, чем это было вызвано. Тогда, при первом посещении ледокола, по просьбе государя он «немного попровоцировал» потомков, устроив небольшой скандал. И запомнил «грубоватую вежливость» этого самого лейтенанта Волкова.

О нет! Конечно же понимал, что тот был вроде бы как в своём праве и обеспечивал порядок, но… осадочек остался.

А потому ненароком искал причину, к чему-нибудь придраться, ни с того ни с сего пробурчав:

– Безбожники. Вы обратили внимание – ледокол судно огромное, а ни служителя церкви, ни иконки ни одной, ни сами они никоим образом не поминали Бога или своей веры?

– Надо же, – Коломейцев удивился, – а я в прошлый раз так и задался вопросом по поводу веры.

– И что ж? У них же на уме один прогресс.

– Да, – улыбаясь, подтвердил капитан 2-го ранга и явно процитировал: – «Все наши дела, когда мы не думаем о хлебе насущном, слагаются из науки и веры». Вот что он мне ответил.

– Всё одно – безбожники, – адмирал уж совсем с неудовольствием затянулся, шумно выдыхая, пуская сизый дым, – с наукой их всё-то понятно, а что они под «верой» понимают… тут вопрос.

Дым щипал глаза, глаза щурились, глядя, как табачное сизое облачко словно бы пересекается, перемешивается с чёрным клубящимся, валящим из длинной трубы паровой шлюпки, что отчалила от борта «Князя Суворова», направившись в сторону отдалённого силуэта в тумане – «Воронежа».

«Вот вроде бы и пробовал эти сигареты из будущего, – удивлялся Зиновий Петрович, – и уже сравнительно понял, что не нравятся. А всё одно тянет испытать… как запретный плод. Эх, грехи наши…»

А клочья тумана так и продолжало таскать туда-сюда, то в одну сторону отголосками утреннего бриза, то, к обеду ветер менялся – в другую.

Заунылые склянки пробили свои четыре удара, когда мутные очертания парохода, взявшего курс к полуострову, стронулись с места.

* * *

– Небось, думаешь, что «ща кэп начнёт ныть – на хрена тебе это надо?».

Лейтенант изменился в лице, но совладал, натянув подчёркнутую бесстрастность. А вот голос выдал, заюлив:

– Нет…

– Вопрос «на хрена тебе это надо» я уже обдумал, – перебил Чертов, – у тебя и твоих парней есть опыт абордажей, досмотров, захватов?

– Скажем так, в другой специфике.

– Вот и наберётесь. Только перед амерами амуницией и оружием сильно не рисуйтесь. И ещё. Учти, у них на эскадре своя банда призовая есть. И командир свой. Как ты наладишь вопрос взаимодействия, сам решай. Но не подставляйся. В том числе и под пули по чьей-либо глупости. Не забывай, что ты и твои парни ценный хирургический инструмент и, может статься, наша единственная защита и аргумент на непредвиденный случай. Так что радуйся практике.

Волков по-военному, чётко дёрнул подбородком, поняв, что разговор окончен. Уже уходя, услышал негромкое:

– Как-то слишком легко Зиновий согласился включить вас в группу захвата. Странно.

* * *

Ми́чмана – командира досмотровой партии, который сразу повёл себя не очень контактно, Волков «купил» простым психологическим приёмом, добродушно попросив его помочь.

– Вы со своими матросами лучше разбираетесь в судовых потрохах подобных лоханок, а у нас другая архитектура палуб. Вы ж видели, на каком громиле мы обретаемся. Так что зачищать от япошек американский углевоз будем, опираясь на ваш опыт.

А потом… слово за сло́вом, а главное делом: боевыми тактическими знаниями, перехватил инициативу в свои руки, командуя расстановкой сил.

«Бляха-муха! Да меня можно на другие миры-планеты космонавтом-ксенологом посылать», – мысленно ухмылялся лейтенант, глядя, как внимательно слушают моряки, построившиеся на палубе во главе с усачом мичманом.

Матросики, кстати, тоже, за исключением совсем уж пары молодых, красовались этим неизменным атрибутом моды нынешней эпохи.

– Как, по-вашему, поведут себя японцы, оставленные на американском судне, при нашем появлении?

– Мы под флагом САСШ, – было заметно, что царский офицер немного не одобряет такую пиратскую хитрость, – не вооружены, и это видно – ни пушек, ни картечниц. В этих краях бывают китобои, но «Воронеж» на них нисколько не похож. Обычно суда становятся недалеко друг от друга, посылая шлюпку.

– Двести метров – недалеко? В целом хорошая дистанция.

От стоянки эскадры до входа в бухту дошли за час, так что времени подготовиться было вполне.

На палубу подали из трюма ящики и мешки – импровизированные укрытия.

К неудовольствию капитана. То, как расхозяйничались на его судне военные, снуя туда-сюда, «нарезая» и обустраивая позиции, ему откровенно не нравилось. Но супротив приказов Рожественского, естественно, пойти он не мог.

Тем не менее сам вызвался стоять на руле при манёвре сближения.

– Стрельнуть по вам мы не дадим, – заверил его Волков, – но кое-что сделать не помешало бы. Не думаю, что мы столкнёмся с какими-то большими проблемами при захвате судна, но шальная пуля она, как известно, дура ещё та.

Ходовой мостик заблиндировали, постаравшись, чтобы косметически это меньше бросалось в глаза.

Мичману, кстати, Волков сразу предложил перейти на «ты», поясняя:

– Не думаю, что переколошматить дюжину японцев будет сложной задачей, но в бою всякое может быть, и пока по чину докричишься, десять раз пулю словишь. Теперь по теме. Сколько и кого оставят японцы на судне? Предположу, что не меньше десятка человек под началом офицерика с начищенной железякой из дрянного металла. Но про катану-меч ладно уж… это поэзия бусидо самураев…

– Кай-гунто называется их морской военный меч, – показал свою осведомлённость мичман.

– Да и чёрт бы с ним. Если там призовая партия, значит вооружены. И не дети, как бы по-детски ни выглядела их низкорослость. Всех узкоглазых, что будут торчать на палубе, а офицер наверняка при нашем появлении поднимется наверх, мы повалим ещё на подходе. Огневое подавление мы обеспечим, – Волков похлопал по своему автомату, заметив любопытные взгляды.

Примкнутые изогнутые магазины сразу бросились в глаза, дав однозначную пищу для выводов. Во всяком случае, тем, кто соображал. Впрочем, Волков не видел смысла скрывать (стрельба очередями сама за себя скажет), поясняя мичману боевые возможности:

– Рожок на тридцать патронов. Шестьсот выстрелов в минуту. Эта байда на конце ствола – заглушить звук. Так что есть смысл нам первыми открывать огонь, сразу по-тихому валя́ офицера, или кто там начнёт командовать. А вот в тесных помещениях вам даже с кавалерийскими карабинами не разгуляться.

– На такую оказию нам ещё в Кронштадте револьверы выделили.

– Главное, никого из «белых», в смысле – из экипажа, не зацепить. Вони американской будет, до посольств и атташе, мама не горюй.

– Ты так говоришь, будто вы сами не из Америки, – интерес усача был с хитринкой, – они ж вам почитай «свои»?

– Ф-ф-ф! Америкосы? Свои? Скажи ещё товарищи. Тамбовский волк им товарищ.

– Ох, и странный вы народ. Вроде по-нашенски гутарите, а всё слова на немецкий лад коверкаете. И «товарищ» у вас – будто уставное обращение, – мичман прищурился. – Часом, не социалисты?

Волков скрежетнул зубами.

«Вот блин, предупреждал же. Кто-то, видно, обратился „товарищ лейтенант“. Я по привычке и не заметил. А эти услышали».

– Не социалисты мы. У нас свой устав. Сам же заметил – на немецкий лад. Товарищ – это камрад, для примера.

* * *

В бухту входили, ориентируясь по мысу справа, название которого говорило само за себя – Лысая Голова… бурая, прибитая снегом возвышенность горбом на полкилометра.

Остался за кормой шум океанского прибоя, высокие сопки не пускали свежий ветер, и в бухте густел туман, глотая звуки. Только чайки скрипели своими птичьими глотками, да мерно стучали на низких оборотах машины.

Бухта Провидения имеет несколько удобных якорных стоянок и гаваней, но «американец», не зная глубин, не стал заходить далеко, бросив якорь всего лишь в семи километрах от входа, близ косы Пловер.

По крайней мере, на радаре беспилотника неучтённая жирная блямба (как предположили – судно) светилась именно там. Сомнений в показаниях техники вроде бы не было, тем не менее, при видимости в полтора километра, «Воронеж», хоть и намеренно двигался к цели, но осторожно.

Примерно на такой же дистанции держались и от береговой линии, опираясь на неё, как на ориентир – чернеющие сопки, достигающие в высоту до 800 метров, возвышались над серой дымкой.

Сначала показались мачты.

– Вон он!

Матросы и морпехи уже давно рассредоточились, прикрывшись за кусками парусины, выставив оружие наизготовку.

Волков на пальцах показал капитану, дескать, правь, как условились.

Пароход чуть отвернул, с расчётом сблизиться на параллелях.

«Американец» стоял кормой. Тысяч на шесть водоизмещения, если не больше. Слегка коптил единственной трубой.

Заметили ли их раньше по дыму (чёртов дым!), но когда в серой пелене окончательно прорисовался весь корпус угольщика, а соответственно и они предстали на вид, япошки забегали, засуетились.

Колёсиком бинокля резкость – ага! Офицер как чёртик, палка-меч болтается, пасть открыл – приказы раздаёт… и засновали матросики-коротыши, тоже с палками-винтовками, разбежались вдоль борта.

– Басурмане, – сопело рядом ожидание мичмана, – бдят, сукины дети.

Чуть погодя японцев насчитали примерно восемь-десять. Не точно, потому что в двух определили (по росту) – похожи на европейцев. Из экипажа? А ещё янки-матросы постоянно появлялись, высовываясь, любопытно поглядывая, и снова убираясь, создавая неудобный хаос.

Но главное – подозрительные японцы были начеку.

«С таким раскладом глушак бесполезен. Бить массово, давя огнём», – спокойно констатировал Волков. Отложил бинокль, берясь за оружие, передёргивая затвор:

– Пусть твои возьмут на прицел тех, кто по краю, чтоб американцев не зацепить. Повылезали, придурки, точно пулю схлопочут. Стрелять только в тех, кто с оружием.

– Добро.

Команда ушла по цепочке. Лейтенант забормотал в гарнитуру, распределяя цели.

А японцы стали подавать флажные сигналы.

– Внимание! Осталось триста метров.

«Американец» влажными обводами на правом крамболе. Сближаясь, шли не прямо на него, а проходя чуть в стороне, открывая его боковую проекцию – грязный или обшарпанный борт. Тем временем на шкафуте появился тип с короткой рыжеватой шкиперской бородкой, принял у матроса рупор, захрипев нечто нечленораздельное. Естественно, по-английски.

А на палубе «Воронежа» кое-кто из команды изображает полное миролюбие. Капитан с мостика беспечно машет рукой. Однако все внимательны и готовы при первых же выстрелах укрыться.

– Двести метров, – выдал дистанцию лейтенант.

– Заподозрили нехристи, – напрягся шёпотом мичман, сам не замечая, что дёргает себя за ус. – Надо бить, иначе полягут – не достанем. Сигнал выбросили: «Требую остановиться».

Волков и сам уже почувствовал, а главное видел – сейчас! Лишь дожидался, когда суда станут друг против друга бортами. Но не дотянули – гортанный крик команды японского офицера совпал с тихим в гарнитуру:

– Огонь!

«Калаш» глухо запыхтел из глушителя, громче залязгав затвором, а рядом бахал карабин мичмана. Затрещали выстрелами остальные. Порхнули со скрипучими воплями чайки. Послышались первые крики раненых.

Неожиданно вжикнуло мимо – что-то летело в ответ.

«Охренеть!»

Хорошо, что после команды офицера японцы не кинулись в укрытия, а просто выставили винтовки, беря пришлое судно на прицел и… ростовые фигуры-мишени задёргались под свинцовым огнём, сминаясь, падая…

Нашлись и шустрые: один лихач укрылся за планширом, успев трижды пальнуть, в итоге брызнув из головы красным. Второй такой же, но, не высовываясь, не прицельно бил в белый свет, потому ещё жил немного, пока бронебойные пули не пробили, найдя лазейки в толстом деревянном брусе.

Ещё постреливали из-за шлюпки – её нашпиговали как минимум в три ствола, выбивая щепу. Заткнулось и на полубаке.

На палубах углевоза замерло, притихло, благоразумно не отсвечивали плюхнувшиеся на животы американцы, а то поначалу отдельные дурни забегали как тараканы, выискивая щель.

Зычно гаркнул «Дробь!» мичман.

– Последний готов, – услышал в динамике Волков, зафиксировав для личной статистики всего полторы минуты боя, и махнул рукой капитану.

Кэп всё-таки дело знал. Крутанув руля, направил пароход клиперным носом прямо в борт «американцу». И пусть ход был совсем небольшой, судно в десять тысяч тонн – это махина внушительная, казалось, что «Воронеж» идёт на таран.

Послышалось негромкое с мостика:

– Стоп машина!

До чужого борта несколько метров!

Корму «Воронежа» перекладкой руля понесло вбок – он словно с заносом разворачивался лагом. К борту. Но первой коснулась корма, кранцами, негромким «бумс!», лёгкой дрожью и скрипом.

– Ай, молодца! Ювелир, бисова душа! – восхищённо выдал мичман.

Палуба угольщика оказалась ниже, что закономерно при загруженности судна.

Зато так её удобно было держать под контролем. И даже защёлкало одиночными выстрелами – по шевелению.

Едва стукнулись бортами, с кормы прыгнули первые матросы призовой партии, с криками, гиканьем, матом разбегаясь по палубе. Перекинули концы, наскоро швартуя, так как суда норовили отойти друг от друга.

– Зачистка, – послал своим лейтенант.

Волков, перескочив на угольщик, отмечал, что, несмотря на подготовку, один чёрт действовали бардачно: швартовы чуть растащило, и «Воронеж» нормально цеплялся только кормой, выскочил неизвестно откуда-то узкоглазый, успев задеть морячка штыком, прежде… уж понятно, чего «прежде». Корчился подстреленный расхристанный тип, зажимая рану в бедре, орущий «благим матом» на саксонских диалектах.

Щёлкали «контрольные». Перемещаясь вслед за своими бойцами, лейтенант на автомате, боковым зрением замечал, как от такой практичности морпехов немного передёргивало матросов-призовиков.

«А проводили же инструктаж… Ну, ничего, схлопочут пару смертей-ранений от подранков, умнее станут».

Отыскал на шкафуте всё ещё прятавшегося мужика, того что с рупором носился.

Если бы заранее не подготовился, точно бы с английским затык вышел. И без того испуганный бородач сверкал капиллярными бельмами на человека в полумаске из вязанки и очков, с оружием (хрен уж с ним, что ему увиделось в «калаше»!), мыча на своём, тыча пальцем вниз. Что уже хорошо – понял, о чём его вопрошают: «Есть ли ещё японцы на борту?»

Быстро дал указание по рации:

– Должны ещё быть где-то в трюме.

И опять к амеру, поднимая за шкирку спрашивая-лая с дурным произношением, типа: «Где? Показывай…»

Тот уже пришёл в себя, вплоть до того, чтобы начать разглядывать оружие, хамло!

– Показывай. Ком, ком! – С какого-то лешего по-немецки. – Мать твою, бля, гоу!

Двух япошек выковыряли с помощью светошумовых. И переживания по поводу кингстонов были излишними – доберись до них горе-камикадзе, задвижки проржавели напрочь.

Контроль над судном установили.

Осматривали своих на ранения: помимо колотого штыком у троих были незначительные касательные. Один матрос подвернул ногу, с подозрением на перелом. Мелкие ссадины не в счёт.

Зацепило кого-то из американцев, но только одного серьёзно. Морпех-фельдшер ему прямо на месте вколол обезболивающее, сунувшись щипцами в рану на бедре.

Волков, предусмотрительно успев распотрошить «арисаку», незаметно подменил и тыкал перемазанную кровью пилюлю-пулю в нос рыжебородому, дескать, «на, янки, гляди, японская!».

А бородач оказался старшим помощником. Капитана судна выпустили из кладовки, где его заперли японцы.

Лучше б он оставался запертым!

Ходил с перемотанной головой (довёл самураев), грызя остервенело трубку. Ворчал, брызгал слюной, переходя на возмущённые вопли и ругань, когда замечал покоцанный пулями планшир или ободранный борт, и чуть ли не в драку лез… чудило.

Ещё на борту оказался русский представитель-заказчик. Взаперти. Выпустили – почтенный дядька, которого японцы тоже неплохо поколотили.

Посчитали убитых азиатов, стаскивая в одну кучу. Со слов американцев выходило, что одного не досчитались, видимо выпал за борт.

Как, кстати, не могли найти матроса-машиниста – янкесы бродили по судну, выкрикивая: «Би-и-лли!» Чёрт его знает, может, с перепугу в трюме забился, а может, тоже за бортом уже – рыбам на корм.

В целом дело сделано! Волков со своими парнями с лишних глаз долой перебрался на «Воронеж».

Мичман приказал «рубить канаты» – он с досмотровой командой оставался ждать броненосцы.

Пароход отходил мягко, не торопясь, а лейтенант слышал вдогонку хрипящее, вперемешку с бранью от американского капитана… в переводе что-то:

– …какая такая «Аризона»? Знаю я одну «Аризону» из Сан-Диего. Так это не она, якорь мне в печёнку! Я на такое не подписывался! Вы мне за это заплатите!

«Будет им с этим скрягой-шкипером проблем, – сплюнул в нарождающийся кильватер Волков. Адреналин давно ушел, да и доза как в мензурку – всё прошло легко, без неожиданностей. – Не зря необстрелянных взял. Обкатал».

* * *

И Рожественский обкатал… американского шкипера. На свой фирменный лад.

Таким бродягам-перевозчикам, как экипаж американского угольщика, военно-морские виды не в диковинку: орудийные башни, казематы, боевые марсы, стволы, стволики, таранные носы, трубы-утробы торпедных аппаратов…

Насмотрелись на свои – американские, на стационеров: английских, французских.

Давеча вот (this morning this) японский крейсерок досаждал, простаивая в кабельтовых[23]. Одна нервотрёпка – азиаты вели себя уж больно диковато и чуть было их не схарчили, намереваясь конфисковать не только груз, но и судно.

А русские что? Те же брутальные бронированные железяки, что и у других.

Корабли вошли в бухту через два с половиной часа. Туман и не думал рассасываться, впрочем, и видимость оставалась прежней – с милю.

Сначала из марева величаво выкатился «Князь Суворов», ведя в кильватере «Александра», и… янки, дословно, разве что на задницу не сели от удивления!

Пятнисто-полосатые ту́ши – вольная фантазия или скрытый смысл обезумевшего художника-адмирала, позволившего так покрасить свои корабли?

А броненосцы (и уже было видно, что красили их не шаблонно) тем временем наползали, толкая волну, медленно и в какой-то степени неуклюже, но выверенно совершали разворот, дабы стать носами на выход из бухты. Стопорились, гася топки, ложась в дрейф.

На гроте головного, для понимающих и знающих, вился, вяло набрякнув влагой тумана, адмиральский флаг.

Следом же, в кильватере у этой парочки, выводил носом коордонат трёхтрубный клипер-пароход, становясь дальше по корме «больших парней».

Загремели цепи в клюзах.

А спустя несколько минут очередным «летучим голландцем» из тумана вынырнул ещё один «полосатик», занимая своё стояночное место. По виду створяясь с пароходом.

Это вернулся после боя «Ослябя».

С флагмана подошёл разъездной катер – адмирал требовал шкипера к себе.

С докладом командующему отправился и мичман.

Всенепременно засобирался везти накладные отчёты и представитель-экспедитор, сопровождавший угольную поставку.

За короткий бег до борта броненосца мичман, которого ворчливый американец успел откровенно вывести из себя, и только приказ «по возможности не конфликтовать с нейтралами» сдерживал, чтоб не дать по зубам нахалу, злорадно посматривал на то, как самоуверенный капитан перебирает свои бумаги, собираясь выставить русским счёт.

«Ща тебе, сучий потрох, наш Зиновушко устроит!»

И не обманулся в ожиданиях.

Выслушав в первую очередь «своих», Рожественский следом побеседовал с иностранцем… ровно минуту, до первых требований последнего.

Из открытого иллюминатора адмиральского помещения донеслись крики, с попеременной перебранкой, точнее с её жалкой попыткой. Распаляясь, Рожественский уже ревел как пароходный гудок, где различить английские слова и русский мат было делом особых любителей.

Через несколько минут капитан угольщика вылетел из распахнутой двери штабной рубки как ошпаренный (его красная рожа тому в наглядность). А разъярённый адмирал вдогонку гнул всё то, что так хорошо для каждого «воспитанного» русского, а «немцу однозначно смерть», в придачу фитиля давя под зад!

Матросы народным брожением ликовали в тихом восторге. Господа-офицеры смаковали обороты. И все радовались – что не им. И гордились «за своего» – во как могём! Тем более что Зиновий был уже не тот, что вначале. А и вовсе отец-командир!

Справедливости ради надо бы сказать, что меркантильное упрямство и склочный характер американского шкипера сыграли на руку русским. Иначе угольщик как призовой трофей успел бы уйти в Японию ещё до появления отряда Рожественского.

А так… что-то там, на судне вдруг потребовало ремонта и задержки в бухте.

И что уж пытался выцыганить шкип у японцев, непонятно… однако своё, пусть и застрахованное корыто, сберёг.

Рожественский же, после перегрузки угля в бункеры броненосцев, отпускать «американца» был не намерен, собираясь принудить того ещё некоторое время походить в составе отряда, с временным отстоем в Петропавловске. Недельки на две. Так как выходило, что иностранцы-нейтралы «лишку» увидели.

А вот спустя десять-пятнадцать дней, когда секрет, что Северным путём прошли все три броненосца, будет уже «не секрет»… вот тогда янки могут убираться на все четыре стороны.

Зная об альтернативе вообще на этот срок застрять в бухте Провидения под присмотром призовой команды, американский капитан уже благоразумно помалкивал.

Но… гнев гневом (командующего), а «кнут» был сдобрен некоторым «пряником»: за задержку обещали договор на продление контракта по поставке угля. На что был уполномочен представитель заказчика – тот почтенный дядька, сопровождавший груз. Правда, с пересмотром расценок, так как верили, что риски на море (стараниями Рожественского) теперь будут гораздо меньшими.

Адмирал даже приказал выплатить незначительную компенсацию американским матросам за ранения и направил людей для ремонта повреждений на судне, полученных в ходе столкновения с японцами.

На самом деле такая неожиданная покладистость имела трезвый расчёт.

Надлежало удалить все следы-улики обстрела всё-таки нейтрального судна (со шкипера станется и иск подать). И если гильзы были собраны практически сразу после захвата транспорта, теперь следовало извлечь все пули, особенно уделив внимание нестандарту. Понятно, чьему!

С решением попридержать подле себя транспорт с углём отпадала необходимость полностью выгребать его трюмы. Это можно было сделать и погодя – в Петропавловске. Поэтому Рожественский приказал произвести ограниченную бункеровку.

Теперь вопрос вынужденного стояния в бухте определялся тем, как быстро на «Ослябе» перелатают котельным железом развороченную носовую оконечность. Бэр докладывал, что случись шторм или крепкая волна, вполне ожидаемые в северных широтах, в носовые отсеки будет поступать забортная вода. И уверял, что к тому времени, как стемнеет, он должен управиться с починкой.

Запланированно начал преображаться «Смоленск», перекрашиваясь в боевой цвет – во всё тот же «ослепляющий камуфляж». Соскользнул с гафеля трёхцветный торговый флаг, заменяясь необходимым вымпелом. На корме расправился военно-морской андреевский, и местным торжеством произошла смена названия, превратив гражданское судно во вспомогательный крейсер «Рион».

Официальное заявление Морского ведомства России о внесении «Риона» в список императорского флота уже должно было произойти.

Было ещё одно важное мероприятие – на кораблях надо было снять ледовую защиту с винтов и рулей. Дело своё все эти навесные приспособления уже сделали, и теперь только будут влиять на ходовые и маневренные качества.

Собственно, если бы не предложение капитана ледокола помочь, Рожественский и не загоношился – то, что наклепали в портовых условиях на скорую руку, просто так не демонтируешь.

С «Ямала» пришёл катер с водолазами и какими-то необходимыми для работы агрегатами. После спуска под воду и осмотра пришельцы деловито взялись за дело.

– Им и расклёпывать ничего не надо, – пояснил как всегда больше всех знающий Коломейцев, – у них какие-то газовые горелки – срежут и все дела.

* * *

После обеда разъездной флагманский катер попыхтел, побегал от борта к борту, свозя командиров кораблей на совещание.

По первому представлению, в совершенно незамысловатой ситуации, Рожественский неожиданно столкнулся с дилеммой. На повестке уходящего дня (и однозначно грядущей ночи) стоял вопрос, как быть с ещё одним вспомогательным крейсером японцев.

Примерный пеленг на работу его беспроводного телеграфа с ледокола, конечно, выдали… скорее, сложностью была дистанция! По всем расчётам местоположение «японца» было в пределах курсовой линии отряда.

Это давало основание думать, что с «Мару» можно будет разобраться без каких-либо сложностей, не разделяясь, не уклоняясь, практически мимоходом.

Так, во всяком случае, хотелось!

А дальше начинались детали и неувязки.

На каком удалении отстоит «японец», было неизвестно. Пока.

Опираясь на помощь потомков с обнаружением, Рожественский, уже апробированным вариантом, рассчитывал выйти под покровом ночи на цель.

Вот только в пропорцию времени, скорости и расстояния этот план никак не укладывался.

Штурманский расчёт навскидку давал основания полагать, что если выйти ближе к ночи, после починки «Осляби», то перехватить противника удастся… в лучшем случае на рассвете.

Было известно название судна – «Маншю-Мару». Это был бывший пароход «Маньчжурия» на 5000 тонн водоизмещения, со скоростью хода 18 узлов[24]. Как военная единица, вооруженный от силы двумя 120-мм орудиями с довеском из мелочи, проблему собой представлял ровно в своей задаче – обнаружить отряд Рожественского и донести эту информацию до командования.

В принципе его мог перехватить «Рион», который и вооружён был лучше, и ход имел на два узла больше. Но перед Зиновием Петровичем стоял пример «Осляби», получившего всего одно, но такое досадное попадание.

А «Рион» и вовсе был безбронным.

И до Петропавловска – тысяча миль с хвостиком, по неспокойному морю, при уже поползшей вниз стрелке барометра.

Дав высказаться своим подчинённым, адмирал ничего нового для себя не услышал.

Кстати, после доклада мичмана о действиях штурмовой группы при захвате угольщика, в голове взбреднула мыслишка: «А не вернуть ли под русский флаг подло конфискованный пароход?!»

Но и тут ждало разочарование.

– Если и удастся выскочить на него в ночи́ неожиданно, не схлопотав в упор, даже из мелкого калибра, – осторожно аргументировал капитан 2-го ранга Троян Пётр Аркадьевич, командир «Риона», предполагая, что именно его кораблю поручат эту миссию, – это ж не в тихой бухте. На океанской зыби побьём борта.

– Для такого дела не одну тренировку надо провести, – с сожалением должен был отступиться от возможности проявить себя абордажник-мичман, – чутка промашку по быстроте дадим, подорвёт супостат и себя и пришвартованный «Смоле…»… э-э-э… «Рион».

– Жаль, – откровенно расстроился Зиновий Петрович. – Ну что ж, господа! В таком случае не вижу смысла и в преждевременном выходе «Риона» в боевой поиск.

Увидев в дверях «адмиральской» унтер-офицера – старшего группы новых средств связи, личное появление которого говорило о том, что пришёл вызов из Петербурга, адмирал свернул совещание.

Следуя за унтером в радиорубку, продолжая мысленно обдумывать дальнейшие действия отряда, Рожественский немного посетовал: «Дальняя связь это неоспоримо хорошо, но начинаю понимать тех разгильдяев, которые по службе стараются быть подальше от начальства и поближе к… – адмирал потянул носом. – Хм! А из камбуза недурно пахнет! Так вот, к Авелану. Предоставить доклад по утопленным кораблям противника и о захвате угольщика будет, конечно, приятно, но обязательно последует какое-то очередное „полезное“ указание из-под шпица и озвучивание планов, которые им там, на берегах Невы, кажутся гениальными, но здесь на месте совершенно не реализуемыми. Поставим себя на место То́го. Адмирал не дурак и должен понимать, что „условно нашего одинокого Бэра“ заманить в ловушку будет непросто. Что могут для этого предпринять японцы? Сдать, подставив вспомогательное корыто с якобы секретным документом? Кто ж поверит – известно, что истинные самураи не сдаются. Стоп!»

Рожественский даже остановился, заставив сопровождавшего унтера недоумённо воззриться на неожиданно замершего командующего.

До Зиновия Петровича, наконец, дошло, что ему намедни втолковывал Авелан.

«Проблемы То́го или Камимуры это их проблемы. Главное, что нам самим надо влезть в эту ловушку… со своей ловушкой. А когда такие разные люди хотят одного и того же… А ведь, чёрт подери, может и получиться! Вот только „Маншю-Мару“ отпускать смысла не имеет. Слишком далеко пока от коммуникаций японцев, и потому – рано. Оперативная обстановка может ещё сто раз поменяться. Да и нельзя давать японцам много времени на подготовку. Так можно и заиграться. И переиграть самих себя».

* * *

Немного не успевали на «Ослябе», продолжая греметь железом. Или сумерки влажной хмарью легли нежданно раньше.

Бэр просил ещё час и получил его.

По кораблям отряда разбежался сигнал: «Прекратить погрузку, произвести малую приборку, быть готовым к выходу».

Ещё довозили последнее катера и шлюпки, ещё двигались стрелы кранов и скрипели тали… уже в темноте, под вспыхнувшими всевозможными огнями: электрическими лампами, дуговыми фонарями и люстрами, дающими в сечке-мороси мутный ореол и общую иллюзию титанического действа в далёкой загадочной северной бухте.

Поднимали пары в ещё не успевших остыть котлах, сжигая в топках «новенький пенсильванский» антрацит.

С флагмана «скинули радио» на «Ямал», оповещая о намерениях выхода.

Получили «квитанцию».

Пробили стылую туманистую муть мощным прожектором с «Александра», семафоря стоящему чуть дальше к выходу из бухты «Воронежу».

Из темноты рассеянно, но читаемо проморгало подтверждением приёма.

Через час якоря были выбраны, медленно и последовательно корабли стали выходить из бухты, выстраиваясь в походный порядок.

– Прика́жете на «Воронеже» оставить фальшивое название, коль американский транспорт будет у нас в ордере? – спросил Коломейцев, взирая в ночь сквозь забитое мелкими дождевыми каплями стекло «ходовой».

Пароход пока шёл впереди, подсвечиваясь всеми своими огнями. Занять своё место в строю ему разрешили только по выходу из узостей бухты… скорей уж условных, но всё же…

– Полагаете, на «американце» не поймут, что это бутафория? – с ленцой ответил Рожественский.

– Шкипер этот зело корыстный. А вдруг дело до суда дойдёт? А так будет говорить только то, что видел и ни слова неправды. «Аризона» и «Аризона» – поди, отличи да отыщи… Этих «аризон» в САСШ пруд пруди. Точнее морей.

– Распорядитесь, – не стал возражать адмирал.

Барометр не врал и снаружи зрело штормом. Пока шумело балла на четыре. Зиновия Петровича пугали ухудшением погоды, но адмирал и слышать не желал о каких-либо задержках.

– Что сообщили на наш запрос с ледокола?

– Они не хотят рисковать летательным аппаратом – наверху ветер более сильный. Поэтому выдвигаются вперёд, хорошим ходом. Попытаются нащупать «Мару» на пределе своей поисковой системы.

– Передайте, что в охранение им выделяется «Рион». Пусть дождутся подхода крейсера.

Унтер-офицер не по-уставному кивнул, склоняясь над выносным пультом радиопередатчика. А Рожественский, повернувшись к Коломейцеву, нетерпеливым жестом его одёрнул:

– И не надо на меня так смотреть. Я знаю, что их радар обнаружит любого противника заранее, и они всегда успеют отойти на безопасное расстояние. Дело не в этом…

Но не стал продолжать. Проведя платком по рукаву кителя и обнаружив чёрный развод, адмирал тихо выругался, скорчив гримасу:

– Заме́ните меня покуда. Эти олухи уронили мешок с углём прямо под ноги… Весь в пыли. Надо привести себя в порядок. Как только с ледокола дадут направление и дистанцию, распорядитесь на «Рион», пусть выдвигаются.

Ход держали в десять узлов. Искровой телеграф не включали. Работали только приёмо-передатчиками на безопасных от прослушивания частотах.

В меру растянутая в кильватер колонна свободно подсвечивалась огнями – командующий полностью доверял заявлениям потомков, что горизонт вокруг чист и в ближайших сорока милях нет никого постороннего.

Вскоре, получив приказ и курсовое направление, один из носителей топовых и прочих огней выпал из строя, опережая головные корабли – «Рион», набирая полный ход, ушёл догонять невидимый где-то там впереди ледокол.

Санкт-Петербург

В рабстве смирения кроется… всё та же гордыня.

«Связка: прошлое-настоящее-будущее. Уж не прослеживается и тут святая троица? – подумал, досылая патрон, и тут же одёрнул себя: – Богохульство!»

Прошлое!

Прошлое легло осадком неосмысленного опыта на дне стакана-памяти.

Будущее раздваивалось: одно – пугающее жутким предупреждением со страниц хроники и мониторных пикселей, другое, как и положено, ещё неопределённое, но не менее алкающее крови.

А настоящее… за настоящим всё так же не поспевали. Оно как скользкий налим билось в руках между «преждевременно» и «уже поздно».

Неторопливый сладкий быт был нарушен, придавлен навалившеюся реальностью.

Совершенно и однозначно погребённый неперевариваемым информационным потоком мозг паниковал и бунтовал, спасаясь от безжалостной логики в эмоциях. И вот…

Позавчера он накричал на Аликс. Ужасно! О нет, между ними иногда случались размолвки, но чтобы вот так, до слёз и истерики – никогда.

Выстрел знакомо двинул по ушам и прикладом в плечо. Каркающая мишень бесформенным чёрным клоком свалилась с ветки наземь.

– Ей не следовало давать советы там, где она ничего не понимает! – в непонятных эмоциях выцедил Романов… конечно, имея в виду императрицу, а не ворону.

Отведя душу на стрельбе, самодержец, царь всея… и прочее, Николай II заторопился вниз – на часах было 11:10, а значит, его уже ожидают.

Этажом ниже увязался флигель-адъютант, к стуку металлических подбоек его каблуков император уже привык, как и к торчащим почитай на каждом углу гвардейцам охранной роты. Этой самой охране теперь было уделено повышенное внимание. И не только в отношении царской особы и семьи. Многие чиновники и должностные лица империи, может, и чертыхаясь и сетуя на подобную опёку, теперь были наделены эскортом… кто военным, кто людьми в штатском, а кто негласным.

Пройдя три поста караула, где даже он – император – предъявлял специальный пропуск, вошли в секретную залу, которая делилась на несколько комнат. Именно здесь размещалась аппаратура из будущего, образцы вооружений и иной техники. Здесь же, доверенными сотрудниками, проводилось копирование, вычитка материалов, каталогизация. Собственно, только с переездом в Царское Село, где гвардейцы обеспечивали надёжную охрану, дело поставили на широкую ногу, увеличив штат, разместив людей в комфортных условиях проживания на дворцовой территории. Так как теперь со знанием многих секретов хода им в открытое общество не было.

Привлечённые на секретную службу были по большей части военными, решение на это их было обдуманное, добровольное, со всеми подписками «о неразглашении» и прочее.

Последней перевезли радиостанцию дальней связи. До этого она стояла на одном из корпусов Адмиралтейства, вытянув антенну прямо на шпиц главного здания.

Естественно, всё находилось под надёжной охраной, но слишком уж людное место было.

К тому же участились задержания всяких подозрительных личностей – на поверку следы вели к агентам иностранных разведок. Сиречь к атташе.

Вольно махнув специалистам, пытавшимся вскочить из-за столов при виде императора, Николай направился в отдельный кабинет, где его ждали.

Очередное совещание. Без особых повесток. Привычное. По уже известным темам.

Тем не менее иные вопросы требовали личного и высочайшего утверждения.

Николай иногда завидовал Ширинкину или Авелану, круг забот которых был ограничен профессиональными рамками и задачами. Ему же приходилось вникать практически во все аспекты.

А проблема была в том, что, не желая расширять список посвящённых в «главную тайну», этим узким кругом и приходилось оперировать.

«Ноша. По моим ли плечам? Особенно в политических вопросах, где многие вещи несли скрытый смысл. Но как прозрачны теперь были все решения и действия политиков стран-соперниц, после ознакомления с архивами из грядущего. И даже в изменившейся ситуации анализ позволяет вполне сносно прогнозировать их ходы. Люди-то те же. И логика с мотивацией неизменны».

Хотя… господин Гладков ещё с самого начала указывал на опасность кардинальных и скорых изменений известной цепи событий. Событий уже когда-то или где-то произошедших.

Как он требовательно пояснил: «Теряется козырь инсайдера. Правку надо осуществлять минимальную, и я бы даже рекомендовал вводить компенсирующие моменты. Представьте, что мы разбиваем японский флот в пух и прах. И те же „просвещённые кредиторы“, убоявшись потери своих вложений, находят предлоги и поводы вмешаться непосредственно. А в Вэйхайвэе у них, хочу заметить, пять эскадренных броненосцев».

«Вот-вот! – думал на это Романов. – Получается, что вроде бы следует плыть навстречу судьбе… или по её течению. Но и не забывать вовремя править, обходя рифы и мели. Делать, как можешь… И сделать! Наперекор всему, согласно долгу, совести, умению. С Божьей помощью».

Государь остановился перед большой панорамной картой Империи. Думы скакнули к крайностям: «Война на Дальнем Востоке! Русско-японская с 1904-го по… Там, в том будущем, эту гимназию они прошли нерадиво, оказавшись опять не готовыми к новым катаклизмам. Военным и политическим. И социальным».

Война на Дальнем Востоке теперь не виделась как нечто значимое, и даже проигрыш в ней не являлся катастрофой.

«В конце концов, проиграли, потеряли, но снова отстроились, восстановились. Можно даже сейчас отдать то, что отдали в тот раз. Только сохранив эскадры (устаревшие корабли) и людей (набравшихся опыта военных). Но это так… мысли от слабости минутной. Малодушия. Конечно же сие недопустимо. Вот только эта война даже как школа почти бессмысленна – тактика той войны, которую назовут „Первая мировая“, будет иной. Куда как иной. А японцу, мудри не мудри, а всенепременно надо нанести жестокий удар! И на суше и на море. Потому что варвары понимают только язык силы. Уступят! Куда они денутся. Есть опыт коммодора Перри. И ещё знание – сдались же они потом, опять же американцам. Там… когда-то. Ударить так, чтоб затрещали их самурайские затылки. „Дикость надо усмирять дикостью“, – правильно сказал этот Гладков. А затем неожиданно выйти на переговоры о мире, пока англичане не подсуетились. Иначе эти твари нам просто не дадут её выиграть. Эту войну. Сколько раз уже подобное было!»

Переступив порог кабинета, император принял приветствия уже полуофициально. Всё из-за господина Гладкова, с которым отношения оставались сугубо деловыми – пришелец подчёркнуто держал дистанцию.

«Я знаю, догадываюсь, – где-то внутри Романова колыхнулось упрямство, – он считает, что я плохой правитель».

И отвернулся, пряча недобрую вспышку в глазах, обращаясь уже к Авелану:

– Что нового от Рожественского?

Адмирал кратко отчитался, немного порадовав. Утопленными кораблями противника в том числе.

– Что обсуждали, господа, к моему приходу?

– Программу флота.

– Я вижу, вы что-то хотите мне сказать? – отвлёкся Романов, увидев в руках у Гладкова папку с бумагами.

– Не по теме конкретно флота. По производствам, инновациям и разработкам.

Монарх одним взглядом позволил продолжать, едва заметно поведя плечам.

Папка легла перед императором.

– Здесь списки заводов, где имеет смысл организовать собственные КБ. То есть конструкторские бюро. Подкинув им идеи и технологические цепочки. Дешевле будет содержать штат охраны на заводе, имеющем уже наработанную производственную базу и более гибкую систему внедрений, нежели что-то строить с нуля на голом месте. А вот направления, которые не имеют аналогов или находятся на зачаточном уровне… там да – сто́ит увести строительство в режимные промышленно-научные зоны. Закрытые оборонные НИИ и НПО. Но опять же, из-за экономических соображений, выводить объекты далеко от промышленных центров нецелесообразно.

– Хорошо. Я просмотрю. Так что ж по флоту?

Романов не удержался и улыбнулся, глядя на недовольно заёрзавшего Авелана, зная все сложности и споры по поводу флота. Копья ломали уже не раз, да ещё с каким треском!

Сам император, несмотря на не самое расположенное отношение к чужаку – господину Гладкову, в чём-то находил его аргументы обоснованными. Суть их сводилась к следующему…

Дредноуты чертовски до́роги. В постройке, обслуживании. Империи вся эта будущая дредноутная гонка ни к чему. Так как основную нагрузку войны на себя возьмёт армия. Гладков предлагал (если уж совсем вольно интерпретировать) чуть ли не всего лишь по одному линкору на Чёрном море и на Севере, считая, что для демонстрации их за глаза хватит. Однако сбалансировав эту бронированную кость несколькими крейсерами. И сворой эсминцев, как прикрытие от неприятельских, сиречь германских субмарин. За прототипы взять лучшие проекты, что у них отыщутся в архиве, закладывая в расчёты до– и перевооружение новыми образцами, которые поспеют аккурат к войне.

И только на Тихом смотреть по результатам русско-японской войны. А так же, будет ли Япония нейтральна в будущем конфликте. Что касательно Балтики, там и вовсе отделаться броненосцами береговой обороны. Боевые действия на море вести, опираясь на минные постановки и… конечно, на собственный подводный флот. И авиацию.

Авелан горячился, обвиняя пришельца в том, что тот предвзят, будучи там, в своих «далях прошлой жизни», офицером подплава.

«Кстати, офицером, служившим на тех самых субмаринных „чёрных кораблях“, – в голове самодержца немедленно всплыли картины и кадры из фильмов, что показывали потомки, – впечатлительно! Их и лодками язык не поворачивается назвать – тоннаж за добрый нынешний крейсер. Но сейчас-то таких у России нет! А те, которые он предлагает строить – дизель-электрические по немецким проектам, выглядят, конечно, не столь мощно, но… Как он сказал: „дешево, сердито, эффективно“. Что ж, поглядим».

Ничью сторону Романов не принимал. Но проекты броненосцев нового типа уже были на рассмотрении. И более того – закладывались в бюджет. Пока три единицы. Как, впрочем, и крейсера. Всё упиралось в технические проблемы. Такого ещё никто не строил. Не было нужных орудий. И тех же турбинных двигателей. В общем, много там всего было, что ещё следовало строить, внедрять, делать, купить, заказать за границей. А морская авиация, как и вообще авиация, это вообще отдельная тема.

«Но ничего, – успокаивал себя Николай, – тогда осилили и смогли, даже без помощи всяких пришельцев из будущего – построили красавцев „Петропавловск“, „Полтаву“, прекрасные нефтяные „Новики“. Бог даст, и в этот раз справимся. Тем более что…»

– Вы знаете моё мнение, – тихий голос Гладкова прервал размышления императора.

– Ах да.

– Ваше величество, я сегодня прибыл сюда лишь для предоставления вам этих бумаг. Не более. Разрешите откланяться. Дел невпроворот. Сами понимаете.

– Извольте, – не стал задерживать царь, тем не менее спросил: – Вы, конечно, слышали, какой фурор произвела госпожа Богданова на медицинской конференции? Присутствовали многие иностранные светила…

– Кто бы сомневался, при её-то оснащённости и подкованности. То ли ещё будет.

Николай услышал в ответе лёгкую иронию и бросил пытливый взгляд на собеседника.

Впрочем, интерес его был в другом – ему донесли, что вчера господин Гладков имел случайную короткую беседу с Натальей Владимировной. Они неосторожно позволили кучеру кареты (агенту охранки) кое-что подслушать.

На взгляд Ширинкина – ничего существенного, но Николая, конечно же, зацепило, что обсуждали его персону.

Госпожа Богданова (а она частенько бывает резка на язык) высказалась, признаться, в совершенно женской манере:

– Наконец Николаша перестал заглядывать в рот своей бабе.

Ироничное «Хм!» было ответом, и это взбесило самодержца:

«Да. Что позволено женщине… допустил бы Гладков подобное в сторону монарха…»

Романов до сих пор продолжал яриться, однако вынужденно отступая: «А чтобы стало? Этот господин оказался очень полезным. Будь он хоть трижды пришельцем, хоть с самого Марса – его кипучая энергия, а главное чёткое планирование, знания и умение добиваться поставленных целей, делают его почти незаменимым. А ещё он удивительным образом сумел расположить к себе многих промышленников. Заразить их своим энтузиазмом. Хотя, что тут удивительного, с его изобретательскими предложениями. А вообще как легко они, эти пришельцы, вписались в наше время. В быт и даже общество. Соглашусь, что, возможно, виной тому неограниченное наличие финансовых средств – вот люди их привечают. Но взять эту бестию Наталью Владимировну. При своих эмансипированных замашках (а он видел моды будущего – все эти брючные костюмы, джинсы, бр-р-р) она с блеском носит изысканнейшие платья, совершенно не жалея на это денег. Что понятно – женщина. А это предпочтение едва ли не музейных карет и прочих древностей? Такое впечатление, что, не оглядываясь на свои привычки и потребности в технических штучках, они просто упиваются остатками девятнадцатого века… постепенно уходящими даже из моего быта».

И сам того от себя не ожидая, спросил:

– У вас там осталась жена… вы не скучаете?

Гладков на мгновение переменился в лице, тихо пробормотав:

– Ляля…

Но государь услышал и бестактно переспросил:

– Ляля?

– Да. Так я её называл, – промолвил всё так же тихо, но продолжил неожиданно твёрдо: – Конечно, скучаю, но у меня тут появилась другая женщина. Теперь я забочусь исключительно о ней!

– Вот как? – Вскинул брови император и чуть не проболтался, что «ему-де не докладывали».

– У этой женщины я не один, – нарочито медленно проговаривал слова Гладков, – её со мной делят многие. В том числе и вы, ваше величество.

(У Авелана от этого заявления глаза полезли на лоб.)

– …имя этой женщине – Россия. Простите за пафос и позвольте откланяться.

«Вот так уел! Этот человек – постоянный укор мне, что я не делаю всего того, что должен. По его мнению. Сколь оскорбительно это выглядит для нашего достоинства!» – Дождавшись, когда дверь за раздражителем закроется, император спросил у Ширинкина:

– Вы всё сделали, чтобы господин Гладков не имел возможности проводить конфиденциальные разговоры с «Ямалом»?

– Да, ваше величество. Теперь при аппаратуре постоянно находится дежурный сотрудник. В конце концов, это справедливо. Они-то тоже имеют постоянный доступ к нашим беседам с Рожественским.

– Телеграмму во Владивосток отправили?

– Да. Дубасов выделит судно. В Петропавловске будет ожидать «Лена» с особыми инструкциями для Рожественского.

– Может, всё же для эскорта направить «Рюрик»? – вымученно проговорил Авелан. – «Лена», хоть и переоборудованная во вспомогательный крейсер, «играет» только против незащищённого судна.

– А больше и не надо, – голос государя был спокоен, но стало заметно, что он занервничал, начав шарить по карману в поисках пачки папирос.

Все потупились, хмурясь, не смея высказаться или теряясь в предложениях, не зная, что же лучше предложить.

Наконец Авелан решился:

– Вы всё ещё верите, что они хотят сбежать в Америку? Мне, поверьте, тоже этот их особый статус как бельмо на глазу! Впору бы принять ледокол в казну. Раздать уж, наконец, экипажу обещанные чины. Тогда они, согласно присяге, не посмеют не подчиниться.

– Вы же знаете – господин Черто́в непрозрачно намекал на желание иметь независимость, – упрямо держался монарх, – и даже обоснование нашёл этому, как он считает – вполне веское.

Наконец папироса была извлечена, закуривая, самодержец повернулся ко всем спиной, словно инстинктивно желая прикрыть свои мысли, кляня себя за вечную манеру входить в положение оппонента: «Честно говоря, резон в том некоторый есть. Приняв присягу и подданство, они окажутся в подчинении любого вышестоящего. А взять того же дядюшку великого князя Алексея Александровича – ведь случись что, вполне и заявится со своим начальственным самомнением, как броненосец, пробивая все кордоны охраны, наплевав на ограничения. И подикось наломает дров. Но, так или иначе, нам ни в коем случае нельзя ошибиться. „Рюрик“? Что ж, быть посему».

Берингово море

Шторм отгремел вчера. Выдохся за ночь. Сопровождавший его ливень выхлестал утомлённые корабли шальными каплями, смыв последние следы недавней бункеровки.

Этот шторм надул всё тот же, затёртый на слух ветер – норд-ост, и, отбесновавшись накоротке, местами подморозив, умчал дальше рвать барашки волн, оставив после себя тяжело вздыхающий покатыми валами океан.

За ночь (а темнота и хмарь сумерек не отпускала часов одиннадцать) эскадра прошла 150 миль. Не беря в учёт крейсер «Рион», убежавший вслед за ледоколом и теперь околачивающийся в авангарде недалеко от мыса Наварин – юго-восточный выступ Чукотского полуострова. А это почитай на сто миль вперёд.

Наверное, к чьему-то удивлению, но японское судно на радаре так и не появилось. Хотя ещё вчера вечером ловили его шифрованный искровой сигнал.

Это наводило на мысль-догадку, что «японец» что-то заподозрил – не вышедшие на обязательную связь дозорные корабли (и ладно бы один, а то оба) это неспроста.

– А что? – не особо утруждался догадками Шпаковский, обсуждая с капитаном вероятности. – Вчера «Мару» отстучался на очередном сеансе связи, «квитанции» не получил и, недолго думая, рванул на всех восемнадцати пара́х дёру давать.

– Рожественский не особо надеется на хитрые комбинации с «Ослябей»-одиночкой, но эффект неожиданности от ввода всех трёх броненосцев в бой не исключает.

И переживает, что «Мару» что-то вынюхал и понёс информацию куда надо. То есть до ближайшего телеграфа, с посланием самому То́го-сан. «Смоленск» при желании…

– Его уже в «Рион» поименовали.

– Ага. Так вот, «Рион» при надобности убёгшего нагонит, тем более что япоша вряд ли долго сможет держать максимальный ход. А вот нам эта гонка ни к чему.

– Ну и на хрен! Пустим беспилотник, благо и погода проясняется. Даже визуалку поимеем. Разве нет?

Крылатого разведчика выпустили. Сначала по курсу на 150 километров. Потом вытолкнули в небо второго, расширяя зону поиска, так как предположили, что «японец» мог и вовсе направиться к американским берегам. Там тоже есть телеграф.

Тщетно.

Ни души́, ни засветки на радаре, ни «искры» шальной в диапазонах.

Ни дыма, ни шлюпки, ни круга спасательного.

Никого.

Часы медленно позли к полудню.

К авангардному «Риону» подтянулся «Ослябя» – наблюдали, как броненосец на 15 узлах продымил на левом траверзе. Теперь «Ямал» находился между основным отрядом и парой быстроходных «гончих».

Если уж не удастся отыскать «Маншю-Мару», то впереди могут вполне повстречаться китобои, в том числе и не совсем желательные американские. Этих однозначно следовало отгонять от эскадры.

Да и вообще всех.

Когда в «ходовую» заявился оператор беспилотника с неизменным планшетником под мышкой, вахтенный сразу понял, что тот опять что-то нарыл. Капитану подняться по трапу на вызов – два шага.

– А-а-а! Вестник запоздалых сенсаций! Чего ещё откопал?

– Запоздалых, но ещё не поздних, Андрей Анатольевич, – инженер привычным движением поправил сползающие на нос очки, – я опять пересматривал видеофайлы. Поняли уже, да? Особо обращая внимание на боковые проекции.

– Ну-ну!

– Нашёл я его, по-моему. Пароход этот. Там туман ещё стоял, мачты я разглядел точно. Но вы глазом моряка оцените.

– А ну-ка, давай!

Экран вспыхнул быстро из «ожидания», склонились, разглядывая.

– Да, – подтвердил Черто́в, – это пароход. «Маншю», не «Маншю», не знаю. Погоди-ка. Сейчас.

Соединился с помощником по телефону:

– Вадим, а кто у нас любитель по РЯВ? Узнай, у него есть данные на этот пароход – бывшая «Маньчжурия»? И фото…

И за полминуты обрисовал ситуацию.

Судно стояло в одной из безымянных на это время бухт южной части Чукотского полуострова.

Спустя четверть часа в «ходовую» запёрся Шпаковский. С ним старший механик АППУ, у которого на ноуте была вся хроника и интересующие фотографии. Растелились на столе, сравнивая.

– Скорей всего оно! – не особо долго примеряясь, заверил «мех». – Однотрубный, две мачты. Они тогда их клепали, конечно, не как «Либерти» в сорок третьем, но очень похоже друг на друга. Ну, а кому тут ещё быть, капитан?

Сверили все координаты: «Ямала», отряда Рожественского, проложили линейки – расстояние до бухты.

– Пока суть да дело – эта посудина уже за кормой концевых миль на сорок. Будет ли Рожественский кого-то посылать на досмотр? Не знаю. Скорее «да». Но по-любому необходимо произвести доразведку. Идите, уважаемый, запускайте свою «птичку».

– Свяжитесь с вертолётным ангаром, – заулыбался своей предусмотрительности инженер, – мой товарищ уже на стрёме. Ждёт только приказа.

– А?! Так действуй.

– Рожественскому говорить? – подался из-за спины Шпаковский, в тоне вопроса уже тая́ возражение.

– Да, конечно, – Черто́в как и не заметил этого подтекста.

– А может, пока не надо?

– С чего бы? – …или делал вид…

– Там же пушки, командир! А экипаж «ботаники-пиджаки» по остаточному принципу! Скоро стемнеет. Если он ещё там, да на ровной воде – подойти морпехами, катером… такой трофей. А?

– А оно нам надо – рисковать? И пушки, если по остаточному принципу – наверняка полное гэ! – Теперь точно было видно, что капитан лишь подыгрывает, устроив небольшие смешливые гляделки с помощником. – Ладно! «Звонок» адмиралу пока отложим. Пушки могут и пригодиться. Сначала посмотрим, что там вообще есть, может, «Мару» уже покинул бухту. И Волкова тогда давай вызывай сюда.

Пока подняли машинку, пока она долетела до нужного места, немного поплутав (там этих бухточек на полуострове!), успели обсудить и сделать наброски предварительного плана. И даже истомиться.

– Мы его уработаем! – Волков, естественно, «загорелся», уверенно разглядывая передаваемое беспилотником изображение.

Пароход стоял на якоре, тлея слабым дымком из трубы, на палубе появлялись редкие фигурки.

День медленно угасал.

Медный диск светила подкрасил белые барашки прибрежных волн… и на судне – всё, что в светлом тоне, обагрил – полоску по фальшборту, парусину, натянутую над мостиком и на шлюпках. Кормовой «флаг восходящего солнца» так и вовсе смазало, залило сплошным красным.

– От американца-угольщика он не особо отличается. Так что опыт у вас уже имеется, – капитан коротко взглянул на морпеха, словно спрашивая «так ли это?».

– Да. Команду пощёлкаем. Орудия у них зачехлены. Труб минных аппаратов вроде не наблюдаю, так что палубу можно и из подствольников при нужде закидать. Теперь мне надо знать, хотя бы примерно, где будут храниться снаряды. Но главное, что будет представлять опасность – есть ли у него шаровые мины? А то одна неосторожная граната – и взлетим на воздух!

Конкретно «Маньчжурии» чертежей не оказалось, но сделали вручную набросок на листе ватмана с указанием примерного расположения артиллерийских погребов, отметили место на корме, где могли размещаться гальваноударные мины.

Адмирала уведомлять ни о чём, разумеется, не стали.

Ледокол развернулся, выполнив «право на борт». Обходили цепочку кораблей по траверзу, оставаясь вне видимости для отряда Рожественского, следуя к намеченной бухте. Подойти к месту должны уже были затемно.

Лейтенант занялся подготовкой к ночному рейду. Боцман озадачился катерами – надо было покумекать, как приглушить звук моторов.

Штурман «поднял» навигационные карты района, выбирая безопасный путь и наилучшую позицию для высылки десанта. Капитан и неизменный Шпаковский торчали в ходовой рубке, досматривая картинку с беспилотника.

– Солнце скоро товось, – помощник тёр щетину на подбородке, склонившись над экраном, – свалится за горизонт. В ночь он уже не уйдёт. Бес его знает, чего он там вообще торчит? Судя по дыму, пары в котлах держит только для обогреву.

Черто́в лишь пожал плечами:

– Когда его обнаружили, да ещё в таком удобном для абордажа месте, знаешь, сразу в голову бумкнуло, что не зря наш летёха практику на угольщике получал. Но само корыто нам в задницу не впало. Честно говоря, кабы не пушки, был бы против этой затеи. А ещё Рожественский – едва увидит, чем мы поживились, вопить начнёт. На перекуре, когда Зиновий нас последний раз посещал, заикнулся ему, дескать, неплохо бы на «Ямал» парочку скорострелок среднего калибра для самообороны, коль уж мы до Петропавловска спускаемся. Зажал, гад. Чё-то там пробуровил про распоряжение Николашки и морские законы. А мне кажется, намеренно не хотят давать.

– Я вот подумал. Мороки с этой посудиной будет… – Шпаковский скривился. – Как мы его погоним? Отряд Рожественского догонять и догонять. А механизмы архаичные. Кэ-э-эк запорем машины. А уголёк кидать? Японцев в обслугу ставить?

– Всё ждал, когда ты об этом скажешь. Но и не бросишь. Жалко.

* * *

Волков как ушёл, так почти сразу и вернулся… мрачный как туча. Заговорил, сам себя стесняясь:

– Задница, командир. Мы-то, конечно, взломаем это корыто взводом бойцов, но шпиговать придётся от души! Прикинули только навскидку. Это ж полупассажирское судно. Теперь вспомогач. Но кают там пруд пруди, и задача усложняется. Большая часть команды (и сколько их?) будет, хрен его знает, в каких кубриках-каютах. Оружие личное, опять же, где держат, а вдруг при себе? Как начнём шуметь – попросыпаются, начнётся беготня впотьмах, а уж сколько светошумовых потребуется… И долбить, долбить по любому шевелению, чтоб пулю не словить. А самое обидное, в конце какая-нибудь узкоглазая зараза проберётся в котлам или в неучтённый погреб и рванёт всё к бениной бабушке. Сто́ят ли те старые пукалки, что на нём, такой головомойки?

– Всё! – Черто́в аж хлопнул в ладоши. – Всё ты правильно говоришь. Забьём на этот «маншю-манчжу»! Надо будет Зиновию, пусть сами его добиваются!

– Да не-е, – повёл плечами лейтенант, – если морячки Рожественского вслед за нами массовку создадут, разбежавшись по всем палубам, затыкая каждую дырку-каюту. То всё тип-топ получится!

– То бишь в драку тебе всё же хочется? Лады. Да не переживай ты так! Были бы ещё орудия нормальные, а так… Соединяйся с адмиралом, – это уже помощнику, – захочет адмирал, пусть высылает чего-нибудь. Как раз к «собаке» штурм назначим.

От эскадры командующий выделил «Воронеж». Тем более что на нём-то и базировалась десантная группа. Небольшой сложностью было то, что с парохода сняли радиостанцию.

– Проблематично, но решаемо, – Шпаковский небрежно кивнул на экран радара, – сколько тут до них? Двадцать миль. Я им «компас», в смысле пеленг, дал. Будем пароход вести по эрэлэске. Подойдёт ближе – прожектором подсветимся. Не заплутает.

* * *

Решение отойти к югу капитан 2-го ранга Насияма, командир «Маншю-Мару», принял не только сообразно своим умозаключениям, а помня наставления Миядзи Садатоки на случай обострения ситуации.

За это самое «обострение ситуации» можно было бы счесть пропавший из связи «Никко-Мару»… а затем и молчание крейсера «Акаси»…

Но Насияма терпеливо ждал, до поры донимая своего телеграфиста, «а не „запорол“ ли тот новенькую станцию, если не может обеспечить соединение?»

Только вот зафиксированный выброс беспорядочной непереводимой морзянки, в котором сразу угадывалась чья-то намеренная постановка помех, был уж совсем подозрительным.

А тут ещё и совершенно дурная погода – в такие туманы русские вполне могли проскочить незамеченными.

Шквалистый ветер настиг «Маншю-Мару» к середине ночи.

У страха глаза велики (даже у узких азиатских), но впотьмах под проливным дождём Насияма оценивал шторм по шкале Бофорта не меньше чем в девять баллов.

После трёх часов болтанки в «машинном» полезли болячки – последний ремонт в Нагасаки, видимо, оказался не очень качественным. Более того, от качки один из котлов сдвинулся с места, и пароход уже не мог выдавать паспортные узлы.

А ещё через час ход вообще едва поддерживали. Пятитысячетонный вспомогательный крейсер неумолимо тащило вместе со штормом в сторону материка. И когда в блуждающем луче проже́ктора сигнальщики увидели темнеющий скалами берег, все подумали: «Это конец!»

Но волей богов глаз «мару» вывел несчастное судно и смертельно вымотанный экипаж в тихую бухту[25].

Скинули якоря, став на крупной зыби, закрепившись, уверившись в безопасности.

Скинули с плеч «гору долга», временно позабыв ритуалы и кодексы, получив свою маленькую вечность для передышки. Всего лишь до утра.

К утру шторм отгремел.

Подобно старому ворчуну, страдающему одышкой, он всё ещё проявлял своё обессилевшее недовольство… там, за грядой скал и сопкой мыса, закрывших бухту и истрёпанное судно от ветра и мощных океанских волн.

Капитан 2-го ранга Насияма не требовал от команды – набранных с разных судов обычных каботажников самурайской самоотдачи, тем не менее не забывая и про тот самый «долг, что тяжелее горы»[26].

С рассветом кинули все наличные силы на послештормовое восстановление судна, и уже к вечеру практически всё было закончено.

Всё, что смогли. Всё, что можно было сделать не в условиях портовых мощностей.

Телеграфист, наконец настроив свою тонкую аппаратуру, готов был выйти в эфир, но Насияма посчитал, что они слишком далеко от дозорных позиций отряда.

А ещё, доверяясь своей интуиции, остерегался быть услышанным не теми, кем надо, рассчитывая выйти на поиск «русских» и «своих» на следующее утро. Сейчас же разрешил экипажу после авральных работ расслабиться. В том числе выдав на поздний ужин сакэ, из своих расчётов и соображений.

Сумеречный туман опустился на бухту, растворив звук вечерних склянок, придавил гул из открытых люков кочегарки и посапывание стравливаемого пара… буквально срезав, оборвав день за несколько неуловимых минут.

За всё время простаивания в бухте близлежащие берега так и оставались нелюдимыми – аборигенов в этой глуши не заметили. Что немудрено. Поглядывали и в сторону моря, где так же было пустынно и ни намёка на дымы кораблей.

Однако, веря каким-то смутным предчувствиям, Насияма приказал потушить любые огни, но почему-то не решился зарядить орудия. В ночь на судне дежурила лишь вооружённая винтовками вахта.

* * *

Шли на двух «зодиаках», посчитав, что дутые резиновые обводы лодок не будут стучать о борт «Мару» при швартовке. Движки, дабы тише гудели, по-простому укутали одеялами, прикрыв сверху водонепроницаемыми чехлами от брызг.

Температура воздуха выдувала встречные «минус один-два», смаргивая ветреную слезу, а потому лица не стали мазать тактическим раскрасом, натянув всё те же маски-вязанки с прорезями для глаз.

Туман опять не давал воспользоваться «ночниками», но в наличии был тепловизор, пусть единственный, но и этого было достаточно, чтобы «увидеть» в темноте японское судно – по выхлопу из топок, по испарениям из утробы-«котельного»… пока лишь мутными пятнами на детекторе, но вскоре стала угадываться дымовая труба, а из открытых люков буквально «сочилось» внутреннее тепло судна.

* * *

Снилась весна, предгорья Фудзиямы… едва раскрывшиеся почки сакуры, на которые уже зарились проснувшиеся после зимней спячки пчёлы, изнывающим голодом зудя над низкорослыми деревьями.

К этим звукам добавилось мерное хлюпанье воды, доносящееся сквозь стенку борта, и Насияма Якусити понял, что окончательно проснулся.

А пчёлы гудели.

«Это из машинного? – совсем ещё не тревожась, подумал капитан. – Скорее – да».

Привкус сакэ во рту, что принял перед сном, был неприятен. Но вопреки этому, присев на койке, Якусити долил остатки из бутылки и, морщась, опрокинул неожиданно колючую жидкость в рот.

«Зуд пчёл» не прекращался.

Слух у Насиямы всегда был идеальный. Ещё молодой и увлекающийся, а затем стареющий и прихварывающий отец всегда держал в доме птиц. Их щебетание и пение обогащало восприятие звуков, делая детский слух маленького Якусити пластичным и утончённым.

Рука нашарила на столе пачку папирос. В другой раз покурил бы прямо в каюте, но сейчас решил подняться на палубу. Всё же показалось, что зудящий звук идёт снаружи – его впускал забытый полуоткрытым иллюминатор, задувая стылым наружным воздухом. Ёжась от холода, накинув непромокаемый плащ прямо на нательное белье, нахлобучив фуражку, капитан вышел из каюты.

* * *

Тёмный массив ещё практически невидимого парохода медленно приближался. Ни на палубе, ни на мостике и ниже – застеклённой ходовой рубке, никого не видно.

– Внимание! – шепчет Волков в гарнитуру, сидя на ведомом «зодиаке». – Сбавить скорость. Уже близко!

Прибрали обороты, и приглушённое, утробное подвывание моторов совсем притихло. Тупые носы «дутышей» припали к воде, лодки заскользили, мягко пуская в сторону волну.

– Зайдём с кормы.

* * *

Коридор и трап гулко отстукивали эхом ботинок. Помня о своём же приказе потушить все огни, шёл практически на ощупь, подсвечивая огоньком бензиновой зажигалки. Корабль спал, вздыхая трюмными звуками котельной. И то это скорей казалось. Непонятно откуда едва слышно позвякивала то ли железяка, то ли ещё чья-то неупокоенная бутылка. Лёгкий сквозняк подтвердил догадку, что дверь на палубу не заперта. Разминая папиросу, прислушался: «О! Да это целый майский жук! – Расслабленно, ещё не замерев во внимании. – Но что же это?»

Такие заводи, с прибрежной галькой, грядами скал и местной живностью иногда подкидывали странные звуки.

В голове чуть зашумело, Насияма потёр виски, пробормотав:

– Наверное, последняя чашка сакэ была лишней.

Так и не закурив, сам не зная почему, осторожно выскользнул на палубу: «Странно! Притихло».

Зрелость давно выветрила беспечность, но опытный организм не верил в досадные оплошности. И пусть тревога оставалась, поднимать шум из-за ерунды было стыдно. «Сначала надо проверить».

Туман стоял плотный. Глаза привыкли лишь на десяток метров, и то ориентируясь на угловатые выступы судна.

Тем не менее, влекомый чутьём, капитан осторожно шёл на ют, обходя сумрачные в ночи препятствия: канатные бухты и вьюшки, противопожарный ящик, ступень палубного грузового люка.

* * *

Двигатели выключили, и лодки тащило к борту просто по инерции. Одна чуть отставала, с напряжённо торчащими стволами прикрытия – появись хоть что-то угрожающее на палубе судна.

Тугая резина головного «зодиака» мягко затёрлась об обшивку судна – его высокий борт, даже в опускающемся изгибе полуюта, мрачно нависал над диверсантами. В арсенале были и «кошки» – тройники-зацепы, но забросить их за планшир, значит, гарантированно поднять шум. Поэтому лишь порадовались, увидев свисающий с борта «конец».

Прошелестела змеёй команда: «Первый пошёл! Остальным – страхуем. Приготовиться».

* * *

Ступая мягкой поступью, Насияма дошёл до полуюта. Теперь слышал всплески за бортом.

«Волна о борт бы так не била. Хлюпала по-другому бы…»

Днём они видели на берегу тюленей. Или котиков.

«Эти ластоногие глупыши решили прийти в гости?»

Через фальшборт перевешивалась верёвка…

«Кочегары набирали воду, омыться после работы. Вон и ведро стоит на палубе».

Захотелось посмотреть на животных. Осторожно, чтобы не спугнуть, Насияма двинул к срезу, заметив, что перекинутый за борт «конец» чуть сместился.

Поздним пониманием доходило – веревка странно натянулась, как будто её кто-то повлёк вниз! Или кто-то взбирается по ней наверх!

Свешивая голову, чтобы заглянуть вниз, теперь уже с опаской, рука капитана вдруг наткнулась в кармане плаща на ребристую рукоять револьвера: «Когда это я успел его прихватить?»

Тактильное недоумение смешалось с оторопью взгляда – внизу в полуметре на верёвке замерла фигура, чернея в темноте рожей, чуть выделяясь бельмами глаз.

Длилось это лишь мгновение.

* * *

Японец появился совершенно неожиданно – два не моргающих испугом глаза.

Обе руки морпеха были заняты. Ноги ни за канат, ни за борт не цеплялись. «Калаш» за спиной. Одни нож на поясе, другой засунут за голенище правого берца.

* * *

Насияма понял – это не морж. Человек! Чёрный… негр? Рука дернулась, вытаскивая револьвер. Это дёргание совпало с броском тёмного силуэта.

* * *

Голова в фуражке высовывалась лишь чуть и наверняка была вне сектора стрельбы с «зодиака» внизу – это мысль мгновения. И не было никакого раздумья – движение на уровне инстинкта. Скачком подтянулся на обеих руках, доталкивая себя левой вверх! Правую выбросил вперёд…

Хрен его знает, получилось бы на тренировке у него так выжать практически одной левой. Сейчас на адреналине – да! Обхватывая противника за шею и ссыпаясь вниз, уже не в силах удержаться, потянув за собой ничего не успевшего сообразить и пикнуть маленького японца. Перекидывая его за спину, прямо вниз в лодку. И всё ж обезьяной повисая, чтоб не мешать там… своим внизу, слыша гортанный вскрик и смачные «хэк!», «хэк!», запоздало понимая, как вжикнула выше планшира пуля – со второго «зодиака» контролировали и готовы были завалить чужака и без его кульбитов.

«Бля-я-я! – хлынуло малой паникой в голове. – А ведь я своим броском мог и под пулю своих же попасть».

В наушнике чётким успокоило, призывая действовать:

– На палубе никого не наблюдаю. Вперёд. Осторожно и быстро.

Однако крик и возню в лодке услышали. Волков видел в тепловизор, как за стеклом ходовой рубки появилась фигура, до этого видимо дремавшая.

«Или просто грелся, паразит».

Затем на шкафуте замаячил ещё одни силуэт.

«Пока просто прислушиваются, – сам себя успокаивал лейтенант, – хрен они в тумане чего-то увидят».

На судне уже рассредоточивались пригнувшиеся морпехи.

А потом второй «зодиак» подтянули к борту, закрывая вид на палубу и надстройку.

Пошла вторая волна десанта. Волков вскарабкался вместе со всеми по канату и занял позицию наверху.

Туман медленно дрейфовал, спускаясь от берега, заволакивая судно, то плотно, то проясняясь. И на расстоянии уже более десяти метров единственными «глазами» для отряда был только тепловизор при лейтенанте.

Пошла команда по рации на движение к целям.

«Глушителей» на «калаши» изначально было мало. Да и откуда им быть в таком количестве у взвода морпехов на северах? Поэтому в мастерской «Ямала» насверлили на станках импровизированные насадки на «грачи». Не ахти что, но пойдёт!

Но пока ни хлопков, ни вскриков.

Хотя «ба-бу-бэ» на японском доносилось.

«Заволновались, сукины дети! Неужели засекли чего-то? – продолжал, притаившись, прислушиваться Волков. – Вроде не критично. Это вахтенный с мостика перекликался с ротозеем со шкафута. Японский – он и без того брутальный язык, но вроде не паникуют. Алярм не орут».

И вздрогнул!

Со стороны кормы донесло возглас и вслед весьма громкие хлопки!

«Вот гадство – глушаки самопальные!»

И вторя выстрелам с кормы, уже там, впереди, сдавленно забумкало «калашами» – в относительной тишине клацали затворы, звонко впилось в металл несколько пуль, переливом посыпались стёкла рубки.

Волков не стал запрашивать в рацию у бойцов: «что там?», и так было понято «что» – сами справятся… заморгав фонариком в сторону моря, сигналя прячущемуся в тумане подкреплению с «Воронежа».

Теперь, если япы переполошатся, надо было действовать быстро, силами десантников-матросиков наводняя подпалубные помещения, трюм, кингстоны, мать их! Сами морпехи брали под контроль орудия… до поры. Пара бойцов ломанулась вниз в кочегарку, а главное – погреба! А ещё рыскали на корме в поисках шаровых мин.

Внизу, в трюме всё же что-то глухо бахнуло.

– Что у вас? Потише, нельзя было? – зашипел Волков в гарнитуру, просто по звуку определив, что парни пустили в ход светошумовую гранату.

И не расслышал ответа – в наушниках частило разнобоем выстрелов.

Теперь смысла в скрытности не было – первым стукнулся о борт паровой катер, полетели «концы», швартуясь. Усачи с покриками перемахивали через планшир, клацая затворами, разбегались по судну, топоча всем сороканожным стадом.

Ближе к баку гикало лихостью второго отряда – там пришвартовалась шлюпка рыл на тридцать.

– Оттягивайтесь по возможности, – приказал Волков на ультракоротких, – мы своё дело сделали. Доложить по па́рам.

* * *

Внутри судна ещё постреливали… морячки из карабинов и револьверов… для превентива. Продолжали шарить даже на палубе, так как оставался риск, что кто-то из японцев мог затаиться.

Серьёзное сопротивление азиаты оказали только один раз, как потом выяснилось – прислуга орудий… единственные, кого в японском экипаже вспомогательного крейсера можно было отнести к военным.

– Раненый? – Волков увидел, как двое матросов вытаскивали третьего, взвалив на себя. – Давай сюда. Посветите. Смирнов, осмотри.

– У нас двоих наповал, троих легко зацепило. И вот Алексей, – мичман был хмурый, его передёрнуло, – не жилец уж поди.

– Смирнов, что?

– Проникающее в грудь. Лёгкое не задето! Но его надо на ледокол. Здесь я – ничего!

– Так чего спим? Давай быстро его в «зодиак». «Ямал» предупредите.

Раненому воткнули шприц обезболивающего, сделали свежую перевязку, быстро и как можно аккуратно спустили с борта вниз. Лодка, приняв бойцов по штату (чтоб её не кидало на зыби), рыкнув всё ещё обмотанным шумоизоляцией двигателем, пошла с набором скорости.

– Не растрясите, – вдогонку крикнул лейтенант.

– Командир, – подсуетился боец с рацией, – ледокол на связи.

– «Ямал»! – приложился к наушникам Волков. – К вам срочно отправили «трёхсотого»… да не у нас, ёпть! У морячков. Тяжёлый. Проникающее в грудь. Готовьте операционную. Противошоковый вкололи. Больше ничего. Всё. …Добро. Мы ещё немного тут, и возвращаемся.

– Да нешто спасут? – В интонации и позе мичмана, взирающего, как быстро мутнеет в тумане белый луч курсового прожекторного фонаря «зодиака», было и недоверие… была и надежда.

– Не обещаю, но вероятно.

Мичман схватил лейтенанта за рукав, переходя на «вы»:

– Александр Васильевич! Да ежели спасёте… да я по гроб жизни… свояк, брат почитай он мне… так нелепо!

– Да, ничё-ничё. У нас там такой спец и оборудование… – как мог, успокоил Волков и указал на покряхтывающего бойца, – мой один вон тоже словил, когда в кочегарку полез. Ты чего, кстати, в санбат не поехал?

– Да нормально, тащ командир, – морпех сразу подтянулся, – в броник, по касательной.

Волков ещё при взятии угольщика немного ознакомил мичмана с морпеховской экипировкой. И сейчас посоветовал:

– Вам на такие дела абордажные, вообще бы… кирасы, что ли.

– Да где ж мы такие, как у вас, возьмём?

– Не такие, но пошить жилетку с кармашками вдоль, а туда пластины металлические. Пистолетную пулю придержит. Хочешь, я тебе примерно нарисую. Прости, друг, свои дать не могу. Секретное у нас всё. Сам понимаешь.

* * *

Уже брезжил рассвет.

На всё ещё «Маншю-Мару» (или опять «Маньчжурии»?) запоздало разводили пары – в котельном отделении морпехи от переусердия настреляли на полный рожок, к позднему неудовольствию морячков-призовиков, побив какие-то приборы-циферблаты-манометры. Вот и провозились.

Гремели цепи, выбирая якоря.

В «машинном» хозяйничали, осваиваясь, русские, дав малый ход, выводя судно из бухты к поджидающему «Воронежу». По оценке механиков, без серьёзного ремонта трофей-перетрофей больше тринадцати узлов не осилит. Так что этой парочке тихоходов предстоит догонять Рожественского почитай до самого Петропавловска.

«Ямал» давно ушёл, спеша выйти на радарный дозор, опекая эскадру.

А Рожественский там уже «метал молнии»! Произошёл маленький «залёт». Утром вся эскадра оказалась на виду у невольного свидетеля. Толком разглядели только дымы отчаянно улепётывающей посудины. Зиновий Петрович и без того заподозрил недоброе, дав команду на «Рион»: «Догнать!»

Догнал!

Оказалось – американская промысловая паровая шхуна, тысячи на две тонн.

«Рион» пальнул предупредительным по носу, и двухмачтовый пароходик, при благоразумии шкипера, лёг в дрейф.

Янки высыпали на палубу, уставившись на приблизившееся полосато-пятнистое чудо.

Меж «Рионом» и «Суворовым» тем временем шёл интенсивный радиообмен: хоть промысловик и был пойман вблизи русских берегов, предъявить «американцу» ничего не могли. Но и отпускать его было нельзя. Впрочем, Рожественский готов был наплевать на все морские правила, но выручили обнаруженные в трюмах забитые морские котики. По быстрой оценке шкурок несчастных животных было не меньше чем на тонну. Налицо браконьерство. А значит, арестовывается и груз и судно.

Теперь, глядя на двух пристроившихся в кильватере «американцев», Зиновий Петрович недовольно бурчал, обращаясь к близстоящему на мостике Игнациусу:

– Эдак мы до Петропавловска наберём целую флотилию провонявшего ворванью сброда.

До Петропавловска оставалась ещё почти тысяча миль.

Лёгких дорог не нам выбирать

Засвистят, защёлкают пули, как соловушки,

Да прижмут поближе, да к сырой земле.

Ой, наверно, мне не сносить головушки,

Не сносить головушки и не только мне.

Естественно, эта война не похожа на ту, на которую он учился. Это ожидалось, бралось в расчёт, не отменяя общих армейских устоев и тенденций. Что в двадцать первом веке, что в нынешние времена.

Так было всегда. В конце концов, существует армейская иерархия, где каждый – винтиком на своём месте.

Соответствовать бы этому «своему месту»…

Штабс-капитан Богатырёв, командир императорского штурмового спецбатальона, а некогда сержант 61-й отдельной бригады морской пехоты ОСК «Север»[27] варианта 2016 года от Христорождения, понимал, что на комбата он тянет с определёнными оговорками. И это ещё без оглядок на местные реалии, когда, в тот же пример, заменяя тягачи и остальные средства передвижения конной тягой, получаешь иные нормативы.

Не говоря уж о средствах связи и другом отсутствующем на данном этапе времени техническом обеспечении.

В помощь ему были несколько офицеров из местных, с которыми где-то удавалось наладить взаимопонимание, а где и нет. Тут его авторитет держался исключительно на совсем уж специфических знаниях и выучке, а господа офицеры царской школы неплохо дополняли пробелы в опыте.

А ещё в сопровождение постоянными надсмотрщиками была комиссия во главе с генерал-лейтенантом и сворой полковников.

Провожал лично император. Говорили, что это не исключительная честь, а его величество, как порядочный правитель, разъезжает по стране, напутствует отправляющиеся на войну части, одаривая иконами, рукопожатиями и прочими молебнами.

Штабс-капитан Богатырёв, как положено, навытяжку отчеканил доклад, получив причитающиеся приветствия, и отступил за спину монаршей особе. Особа, пожав руки остальным офицерам, двинулась вдоль строя, приготовив очередную иконку.

Царь, уже неоднократно виденный, в этот раз произвёл странное впечатление.

Богатырёв долго подбирал слово, применимое к своей интуитивной (навскидку) оценке высокого гостя, пока не нашёл – «жертва». Ходить с такой кислой физиономией, «поднимая боевой дух солдат» – лучше уж совсем не ходить.

Вспомнились безвкусные слова присяги, именно так – «безвкусные», «пресные», не взявшие ни за ду́шу, ни за задницу. Когда она (торжественная присяга) вроде по названию «царю и отчеству», а «отечество» упоминается только один раз, и то в заголовке. А всё остальное про царя, царя, царя…

А ещё пришлось отстоять под песнопения у алтаря, принимая веру. И поп на крещении «раба божьего Николая», откормленный, разряженный, весь в позолоте, ну никак не вызывал требуемого благолепия.

«А ведь честно, хотел проникнуться! А вдруг?»

Казалось, всё священнодейство – суть лишь подчеркнуть собственное поповское величие… и церкви. Церкви, стоящей над умами и душами.

А потому только прикинулся. Цинизм и предубеждения, наследие цивилизации двадцать первого, века никуда не делись.

«Пастыри, мать вашу!»

Тут, на войне, тоже полно батюшек. Но эти хоть в полевых условиях более приземлённые, от некоторых порой честно и по-народному несёт перегаром и чесноком.

И иногда казалось, что по-иному (без перегара) здесь и не получится.

Грузились долго. Прибыли со своим обозом, на особом обеспечении и довольствии, при своём обмундировании и арсенале. Так как боеприпасов к некоторым вооружениям на складах императорской армии однозначно будет не сыскать.

Батальон, помимо «активных штыков» в триста с лишним человек, обзавёлся тыловой структурой. Тем не менее все эти писари-конюхи-кашевары проходили обучение почти на общих основаниях, сдавая нормативы и на полосе препятствий.

На этот предмет генерало-полковники имперской комиссии с сомнением покачивали головами, ставя себе галочки-закорючки. Как и вовсе кривились на организацию помещений-классов с обучением (дообучением) нижних чинов грамоте… повышению их оперативно-тактического уровня не только в поле, но и в теории.

В общем, практически как в советской армии – готовились отличники «боевой и политической».

– Солдат должен знать, за что воюет! – упрямо аргументировал в насупленные брови и усы военных чиновников новоиспечённый штабс-капитан и… как же он старался избегать тем о внутренних делах-проблемах империи, тех, которые социальные и политические!

Реально при формировании подразделения (сначала взвода, затем расширяясь), в первую очередь пришлось прописывать новый устав, на основе опыта будущих мировых войн, соответственно стыкуя с дисциплинами императорской армии.

Кто из экипажа ледокола озаботился приложить к тем образцам оружия, что они везли в Петербург, материалы по развитию сухопутных армий (а это были данные по РККА, СА и, что интересно – вермахта), Богатырёв даже не знал.

Но пригодилось… и ещё как пригодилось…

…дорога на Дальний Восток показалась нестерпимо долгой. Никакой тебе купейной романтики под перестук колёс, той, что ещё розово-детская, с вареными яйцами и курочкой в фольге…

Так и начиналось, с тренировочного лагеря до полноценного центра на базе гвардейского корпуса.

Сначала повзводно… затем теорию проводил в большом бараке, оборудованном в учебный класс, прохаживаясь меж рядов сидящих как школяры подчинённых:

– В первую очередь я хочу до вас донести, что задача солдата – выполнить боевой приказ и остаться при этом в живых. Максимально поразить противника при наименьших шансах быть убитым самому.

…вагонный комфорт для офицерского состава тянул на уровень стандарта РЖД[28] из памяти двухтысячных, но… время, время.

Время мяло седалище, вылёживало бока, выкуривалось лёгкими в тамбуре с заоконными унылыми пейзажами. Под завывания-гудки паровоза, с въевшимся запахом угольного отопления «путиловского трёхосного»[29].

Уже частенько путая время восхода…

И время заката пропуская тоже…

Потом в тему «въехали» младшие офицеры, прилежно конспектируя за ним. А как иначе, коль задача поставлена «всемерно способствовать».

– Любому командиру, будь то унтер или рангом выше, всегда проще ткнуть пальцем в сторону врага: «где-то там позиции неприятеля – уничтожить, разбить, взять в плен», бросив в атаку колонны, цепи со штыками наперевес. Однако добиться победы над технически оснащённым противником одной пехотой при любом количестве солдат… в принципе возможно, но вопрос – какой ценой?

…скука, скука, как пустые солдатские споры-разговоры, «куда кого вошь не кусала».

Под череду рельсовых стыков и стояние на станциях. Порой долгое, пока обслуживается подвижной состав, заправляясь углём, заливая в тендеры паровозов воду…

Теория, естественно, подкреплялась практикой. А после каждой отработки на полигоне устраивался «разбор полётов». Расчёт строился не только на нижние чины, но и на приставленных для обучения и наблюдений офицеров:

– Теперь, в усложнившихся условиях войны, отцам-командирам следует озаботиться более детальным планированием операций, повышая свою полководческую компетентность. Так как современные средства воюющих армий, включающие в себя пулемётный и шрапнельный огонь артиллерии, предполагают иной подход в тактике ведения боя. Ещё раз подчеркну, что построение атакующих «колонн» и даже пехотных «цепей» в полный рост – это агония военной школы! Впрочем, эшелонированное разрежение цепи тоже не бог весть что… но пока самый оптимальный пехотный порядок. Атака пехоты на огневые точки противника оптимальна броском с дистанции двести метров. Пятьсот метров – это уже стрельба подготовленных снайперов, с целью выбить командный состав и пулемётную обслугу противника.

…Китайско-Восточная железная дорога. Дорога к Великому океану. По военному времени перегруженная, с неповоротливым административным управлением.

Состав на отдельных перегонах порой еле полз. Говорили, что машинисты опасаются схода поезда с рельсов и колея совсем раздолбанная…

А затем потихоньку заматерели, оприходовали в штат пушки системы Барановского и аж целую полубатарею горных трёхдюймовок, появились первые относительно удачные миномёты, и пока закупленная за границей автоматическая стрелковка.

– Наше спецподразделение в основе своей боевой задачи является штурмовым, что требует большей подвижности в ближнем бою. Для чего основной личный состав вооружён укороченными полуавтоматическими карабинами. Непосредственно штурмовые группы – в том числе и автоматическим оружием, ручными гранатами, стальными противопульными кирасами и бронежилетами. Наличие в батальоне артиллерии, миномётов, а также повышенная плотность пулемётных расчётов позволяет подходить к выполнению задачи комплексно и с максимальной эффективностью.

…нижние чины ехали отдельно в вагонах-теплушках. Что не удивительно – ничего не изменилось и в двадцать первом веке. До девяностых в Союзе такое удовольствие и курсантам училищ перепадало.

Офицерские этапы в царской армии на Дальний Восток тоже были далеко не в сладость. Поглядел…

Собственный его уровень подготовки, как морского пехотинца, основывался на десантировании со специальных плавсредств, а также обороны береговых объектов.

Но на данном этапе от него требовалась отработка общевойсковых навыков:

– В совокупности к штурму узлов и оборонительных рубежей, захвату и удержанию местности, ликвидации группировок противника мы будем рассматривать непосредственно «штурмовой прорыв» – продвижение от рубежа к рубежу обороны неприятеля вслед за огненным валом арт– и миномётной поддержки. Обучаться тактике «просачивания» – когда мелкие группы наступающих проникают в глубину обороны противника, закрепляясь до момента атаки. И такие тактические приёмы, как действие перебежками – «двойками», «тройками», на локальных участках с поочерёдным огневым прикрытием друг друга.

Блистающий новенькими погонами офицер императорской армии Богатырёв тут же вспомнил, как впервые построил бойцов в полной экипировке при отрабатывании этого приёма.

– Это что? – придирчиво указывал очередной проверяющий на пристёгнутые ремешками наколенники из дебёлой воловьей кожи.

– Это для того, чтобы боец под интенсивным, убийственным огнём противника мог вовремя упасть, залечь, заняв позицию, без оглядки на сбитые коленки.

– Это что ж, – лезли на лоб возмущённые генеральские брови, – заранее предрекаете и позволяете солдату трусливо ложиться пред пулями врага?

«Вот мудило…»

…Харбин – тыловой центр армии. Людской водоворот. Станция запружена, забита военными эшелонами. Разрозненная и затаённая сила.

Кишащее море людей в серых шинелях, офицерских мундирах, вперемешку с чёрно-белыми одеяниями медсестёр, разномастных тыловиков, и местных, и узкоглазых.

Солдаты в большинстве взрослые, призванные из запаса «оторванные от сохи» хмурые мужики.

Офицеры, те из них, кто в начале пути имел бодрый вид и рвался в бой «проучить жёлтопузых», доехав до Харбина, столкнувшись с неразберихой отправления в действующие части, на фронт, пыл свой поумерили, обустраиваясь кто где и как попало.

Всё это, естественно, сказывалось на настроениях не в лучшую сторону.

Люди были злы, вспыльчивы, нетерпимы.

Довелось наблюдать неприятные сцены «уставных» взаимоотношений, и теперь в этой наглядности Богатырёв начинал понимать, почему в России произошла революция…

Спецбатальон делился на три линейные роты. Одна выступала в качестве артиллерийской и миномётной поддержки. В ротах было по три взвода, в каждом взводе по три отделения.

В отделении в штатном расписании на вооружении: два-три ручных пулемёта, магазинные полуавтоматические винтовки, у командира ко всему ещё и самозарядный пистолет.

С миномётами вообще отдельная история, тут надо сказать, что практически все небоевые потери на учениях были именно из-за этих всё ещё экспериментальных систем.

Их было немного (миномётов), скорей для обкатки навыков.

Они получились тяжёлыми для маневренного боя, с хреновенькой прицельной дальностью и баллистикой. Но за неимением гербовой…

Оставались ещё хотелки – в идеале крупнокалиберные пулемёты для подавления огневых точек противника, удержания флангов и отражения контратак. Но приходилось «плясать» от того, что было – пушек Барановского и всё тех же «максимов». А что делать?

Естественно, наступление и прорыв без нормальной обработки позиций противника полковой артиллерией Богатырёв считал немыслимым.

…в Харбине, по всей видимости, застряли надолго. Сошли на землю, размялись, прогулялись. Скряги-интенданты даже не удосужились выдать нижним чинам уставные шинели, и его «пятнистая команда» резала глаз, привлекая внимание. Себе-то он мундир и прочие регалии пошил-приобрёл, однако, пока не выбираясь в город, на станции, близ состава хаживал в более удобной и не пачкучей камуфляжке.

– Ого! Откуда вы такие интересные будете? – В Харбине было немало офицеров, уже успевших повоевать. Вот один из таких наблюдал построение личного состава «имперских штурмовиков» у вагонов. А разглядев полевые, не выделяющие цветом погоны и знаки отличия на плечах Богатырёва, не преминул проявить вежливое любопытство. – Ой! Простите, господин штабс-капитан. Разрешите представиться… Оригинальная расцветка! Куропаткин, замечу, тоже собирается вводить кители защитного цвета, но ваши…

Не обошлось и без эксцессов.

Пошли вторые сутки стояния в Харбине. Состав никак не пропускали дальше, без какого-либо уведомления по срокам задержки. И Богатырёв уже не тихо матерился, костеря административное управление Квантунской области, железнодорожных чиновников и все тыловые службы, вместе взятые. По себе зная, что такое «солдат без дела» – пойдёт разброд-шатание в самоволки за допха́рчем и сивухой, несмотря на потуги дисциплины.

Генерал-лейтенант из комиссии, даже имея какие-то бумажки-полномочия, пробить эту волокиту у начальника тыла Маньчжурской армии генерала Надарова так и не смог.

Вот сегодня с обеда вроде отбыл, выгадав аудиенцию у вечно недосягаемого наместника Алексеева.

Ждали с результатами.

А пока раздражение копилось, в опостылевшем вагоне, за тёплым чаем, прокуренным тамбуром, медленно сатанея.

В дверь купе постучался денщик, вслед послышался виноватый голос:

– Ваш бродь! Там… это! Наших заарестовать хотят!

– Дьявол! А ну, пошли!

Вскочил из вагона, на ходу застёгивая форменную куртку, следуя за указывающим дорогу солдатом, по ходу расспрашивая: «Что, чёрт побери, произошло?»

«Какого хрена шаритесь вне строя? Ща я вам на поверке устрою прогулки за папиросами!»

Протопав по шпалам-рельсам, загремели набойками по деревянному настилу товарного перрона, свернули, пройдя меж двух складских амбаров.

Вот они – два вальяжных золотопогонника, а за их спинами угадываются знакомые камуфляжи.

Двое субчиков-офицериков, по виду идеально сидящей формы и начищенных чёрным блеском сапог – тыловики. Натянув перчаточки, мордуют не смевших перечить нижних чинов – камрадов-подчинённых. У одного уже красная юшка носом пошла.

«Ах, ты твою дивизию! – Копимая озлобленность выплеснулась яростью. – Моих бойцов!»

– Что случилось? – Ещё пытаясь сдержаться, но уже утратив хладнокровие и позабыв о нынешних манерах разговора и такта.

Поручики оборачиваются и, не вздрогнув, в уверенности:

– Что за вид? Почему не по форме?

Видимо, не разглядев по вечеру полевые погоны и из-за явного подшофе не уловив равноправную командную интонацию:

– Ещё один. Как стоишь, солдат?

И давай ручонками в перчаточках сучить, распуская с замахом, изображая всё те же плюхи по лицу. А точнее пытаясь.

Перехватил, отбил, уложил в пыль. И второго до кучи. Не отказав в мстительном удовольствии буцнуть и притопнуть берцем, попортив обоим «ретивым петушкам гребешки».

Недоразумение имело продолжение.

Два поручика оказались из штаба наместника и то ли нажаловались… или же генерал-лейтенант из комиссии чего-то там «напел». Но на следующий день сам начальник Квантунской области генерал-адъютант Алексеев со свитой пожаловал для осмотра-де, «а ну-ка, что у вас тут за необузданные пегие жеребцы? Извольте показать ваш батальон новой организации».

Впрочем, весьма сдержанно прокомментировав мешковатую форму, больше заинтересовался, оценив облегчённый станок «максимов». И погодя даже пострелял, опробовав самозарядное стрелковое оружие. А получив по их поводу объяснения, удовлетворённо пророкотал:

– Сочту разумным.

Увидев, что наместнику всё понравилось, генерал из Петербурга решил подсластить, по секрету поведав, что только тщаниями самого монарха, использовавшего родственный ресурс, была столь скоро произведена закупка сей партии оружия:

– Пулемёты системы Мадсена родом из Дании. Вы понимаете?

Алексеев со значением вернул взгляд, важно покивав[30].

– А самозарядные пистоли «маузеры» – из Германии по личной просьбе, через Вильгельма[31].

Так или иначе, нет худа без добра. Эшелон протолкнули вне очереди.

* * *

После удач русских на реке Шахэ японцы откатились к Ляоляну, не удержав и этот населённый пункт. Спонтанные попытки азиатов контратаковать были отбиты.

Фронт стабилизировался, армии закрепились. Обе группировки готовились, наращивая силы для наступления.

Генерал Брусилов, и сам не раз задававший себе вопрос, «чем он обязан таким вниманием со стороны Петербурга и честью личного доверия императора?», окрыленный недавним успехом, развил бурную деятельность.

Однако едва положение на линии соприкосновения стало более-менее устойчивым, казалось, что немного выбитый из своей размеренной колеи, главнокомандующий Куропаткин снова принялся продавливать прежнюю доктрину, считая, что русской армии достаточно будет основательно укрепиться на занимаемом рубеже, насытив оборону артиллерией, уходя в глухую оборону.

Противник же, предпринимая наступательные действия, в бесплодных атаках будет всякий раз нести невосполнимые потери. Война неизбежно затянется, а далее у Императорской Японии просто не останется ресурсов для продолжения боевых действий.

Разосланные генералам (корпусным командирам) тактические указания командующего сковывали все наступательные инициативы русской армии.

И только постоянные телеграммы от наместника, которого в свою очередь теребил император, заставляли Куропаткина хоть как-то шевелиться.

Уже кем-то говорилось, что всё это было похоже на одну из басен Крылова, где «лебедь»-царь (а уж кому быть лебедем как не его величеству) тянул за скорейшее наступление. Брусилов – зубастая «щука», в целом был полностью «за», имея лишь своё виденье и тактические взгляды. А Куропаткин пятился «раком», стопоря «воз» русской армии.

И пусть Брусилов не имел ещё должного опыта командования, вопрос, почему Николай II так и не решился заменить Куропаткина более решительным генералом Гриппенбергом или на худой конец Линевичем, засим и остался для тех, кто был в теме, открытым.

* * *

Прибывший в распоряжение ставки «батальон нового строя» главнокомандующего даже и не заинтересовал, если бы не представительная комиссия с сопутствующими бумагами.

– Новаторы? – Куропаткин принял высоких гостей из Петербурга у себя. Выглядел он крайне усталым, занятым, видимо и не собираясь осматривать или знакомиться с батальоном. – Что ж, коль новаторы, то вам, господа, к генералу Брусилову Алексею Алексеичу. Он у нас тоже вводит новые мето́ды, пробует иные подходы в военной науке. Не обессудьте, но четыреста человек для двухсоттысячной армии это капля в море. Не знаю, какие такие надежды вы возлагаете на эту горстку людей, пусть и специально обученных.

Брусилов пополнение принял с радостью, особенно узнав о прибавке в пулемётах, тут же начав задавать вопросы командиру батальона:

– Насколько устойчива система на столь малом станке?

Немного скептически осмотрел миномёты:

– Оригинальное решение – это система по типу мортирной? Покажете в действии?

И совсем не удивился понятию «батальонная артиллерия», так как уже имел представление.

Проходя вдоль строя, генерал жадно впитывал глазами детали экипировки, слушая «прилипшего» на правом плече штабс-капитана, сравнивая увиденное и услышанное с тем, что заизучал до дыр – из того, что ему с особым секретным поручительством выдали в Петербурге перед отправкой на Дальний Восток.

Ему, наверное, даже и читать не надо было тех выкладок по новым уставам, чтобы видеть, насколько опережают эти выстроившиеся повзводно солдаты то, чем может похвастать любая из существующих армий. Первое, что наворачивалось на языке, касающееся формы одежды и амуниции, – это «функциональность».

«С виду неказиста, не стройнит, но могу предположить, что все эти кармашки, подсумки в бою всегда удобны и под рукой. Неужели что-то наконец стало кардинально меняться в русской армии?»

В упоминаниях о стальных шлемах для защиты головы он представлял нечто на манер германских, но…

«Ты посмотри, даже каски обшили защитной материей».

Оставалось только сожалеть:

– Мало вас. А у нас наступление на носу.

– Простите, ваше превосходительство, – строго по уставу держался Богатырёв, – у нас-то задача стои́т не выиграть войну, а обкатать новые тактические приёмы. А ещё важней для меня доказать комиссии, что это всё работает. Вплоть до того, какова эффективность нагрудных панцирей и бронежилетов в реальных боевых условиях.

Генерал вопросительно взглянул на офицера, дескать, «поясните».

– Вопрос в дистанции, калибре и начальной скорости полёта пули. Винтовочная имеет большую убойную силу, и даже если не произойдёт пробития, возможны переломы в грудной клетке, гематомное повреждение внутренних органов.

– Именно поэтому с вами прибыла бригада врачей из полевого медуправления?

– Так точно.

– Уж прости господи, на живую проверять. На людях, – Алексей Алексеевич поёжился, то ли от холодно ветра, то ли представив себе что-то.

Дошли до тачанок и двух грузовичков. Брусилов сразу обратил внимание на технику, указав на спаренные колёса задней оси:

– О! А у второго даже по три. Это зачем?

– Нормальных широких колёс с шинами сейчас не найти. Вот – небольшая доработка для лучшей проходимости.

– Не та тут местность. Не для авто. Тут порой и лошадки с трудом справляются. На руках выносим.

– Автомобили для скорого подвоза боеприпасов к прифронтовой полосе, отвода раненых в тыл.

– А брички? С пулемётами?

– Тачанки! Это отдельная… хм, тема. Мобильная огневая точка. Как вариант – для рейдов в тылу на коммуникациях противника.

– Хорошо, – покачал головой генерал, будто думая о чем-то, о своём, – что ж, пройдёмте ко мне в штаб, следует вас ознакомить и интегрировать в тактическую расстановку. Хотя, простите. Вы ж с дороги. Надлежит разместить, обустроить. Я отдам распоряжение службам тыла, квартирмейстеру.

– Так точно. Личному составу необходимо немедленно устроить банно-прачечный день. А то столько суток в пути…

– Это хорошо, что вы печётесь о своих солдатах и не даёте их в обиду. Наслышан уж о вашем конфликте в Харбине.

– На самом деле вышло недоразумение. Господа поручики по новой форме не опознали во мне офицера, позволили себе лишку и… вот и получили по заслугам.

Брусилов усмехнулся в усы, почти плотоядно обнажив зубы:

– Военные на то и военные, чтобы проявлять свою агрессивность.

Оставив штабс-капитана заниматься своим подразделением, генерал отбыл в ставку на совещание штаба.

Новоприбывшие давали повод для размышлений.

Признаться, Брусилов оказался в весьма неоднозначной позиции. Имея на руках повеление императора, ему, несомненно, кое-что удалось исполнить. Пример тому удачные действия вверенного ему корпуса в битве при Шахэ. Только вот Куропаткин, пользуясь своей неограниченной властью командующего армиями, снова подмял всё под себя, дотошно вникая во всякие мелочи, отдавая распоряжение чуть ли не на ротном уровне, полностью сковывая руки корпусных генералов. Чего стоит его ответ на предложения по намечающемуся наступлению недавно прибывшего на Дальний Восток генерала Гриппенберга:

– Я всецело сочувствую благородному порыву Оскара Казимировича, однако он здесь человек новый, посему… Посему нахожу разумным ещё раз ознакомиться с обстановкой, обдумать всё с хладнокровием и тщанием, приступив к делу с должным усердием. Не должно нам переходить границ безрассудства. Без горячности, господа!

Сейчас же сопроводительный приказ из Петербурга, относительно нового батальона, содержал и Высочайший рескрипт о «предоставлении самостоятельности и всемерном содействии» этому молодому штабс-капитану.

Брусилов видел в том возможность более решительных действий хотя бы на его, локальном, участке фронта.

«В конце концов, – успокаивал он себя, – имеем прямое предписание государя. Да и устав гласит, что „командующий армии распоряжается по своему непосредственному усмотрению“, пусть и руководствуясь указаниями главнокомандующего, будь оно всё проклято».

* * *

Стоит только поражаться, недоумевая, почему история, которую мы называем «альтернативной», при попытках надавать ей пинков под зад в виде небезосновательных и подкреплённых послезнанием факторов, упрямо пытается отыграть в своё привычное русло. Складывается впечатление, что риторическая расхожесть – «время, как вода» верна, и заставить течь её, эту «воду времени», иным путём, а то и вовсе сломить преграду-плотину обстоятельств, крайне проблематично.

А учитывая, что в данном времени и месте мы имеем дело не с природными явлениями, а вроде бы как с волеизъявлениями людей, то впору поверить тем фаталистам, кои твердят, мол, «судьба играет человеком» и всё такое…

И получилось у нас, что генерал от инфантерии О. К. Гриппенберг прибыл на Дальний Восток на месяц раньше, чем было в реальной истории, но государь так и не отдал приказ об отстранении командующего маньчжурскими армиями генерала Куропаткина от занимаемой должности. А ведь знал, что тот «сольёт» к чертям всю сухопутную войну!

Брусилов и сам тут был «без году неделя», и приписывать себя к «старым маньчжурцам» ну никак не мог. Но встреча Гриппенберга, которого, кстати, государь прочил поставить во главе 2-й маньчжурской армии, была обыграна Куропаткиным с нарочитым лицемерием – на церемонии представления командующий держался чуть ли не запанибрата, то и дело вворачивая «дорогой Оскар Казимирович», за глаза же обзывая его «тупым служакой, не способным командовать и батальоном».

Поезд, доставивший Гриппенберга, прошёл от Петербурга до Харбина, а затем Мукдена, буквально ломая все графики. Вне расписания. Менее чем за двадцать дней.

Оскар Казимирович, ветеран Крымской войны, участвовавший в туркестанских походах, повоевавший в русско-турецкой 1877–1878 годов, несмотря на свои шестьдесят четыре года, был именно что боевым… да что там говорить – решительным и дерзким генералом. На него надеялись. Он вёз очередное распоряжение государя о «всенепременном наступлении».

Ознакомившись с обстановкой, генерал-адъютант Гриппенберг немедленно представил на утверждение план наступления. Суть которого сводилась к следующему: силами вверенных ему корпусов охватить весь левый фланг, занимаемый войсками генерала Куроки, заходя в тыл, сковать, убедив противника, что именно тут будет основное наступление русских. А тем временем дать возможность Куропаткину двинуть в генеральное наступление по всему фронту 1-ю армию под командованием генерала Линевича.

Однако очередное штабное совещание закончилось неизменной куропаткинской отговоркой о «необходимости доработок и согласований».

– Наш светоч неторопливой стратегии – его превосходительство Алексей Николаевич Куропаткин, все инициативные стремления откровенно валандает не только потому, что не потерпит близ себя кого-то более успешного, а потому что тянет до определённой поры, – говорил инспектор госпиталей 2-й маньчжурской армии полковник Солнцев. – И знаете, в чём причина?

– Это, право, будет интересно выслушать, – Брусилов не ожидал такой откровенности от полковника.

– Кто-то из прибывших новым войсковым эшелоном принёс весть сорокой на хвосте… из самого Петербурга. Поговаривают, что государь собирается снять с должности главнокомандующего наместника Алексеева и назначить Куропаткина. Вот после этого и сто́ит ждать оживления в русском стане. Вот тогда, будучи главнокомандующим, Куропаткин всю славу побед припишет себе. А пока… не знаю как у вас, а у меня по медицинской части полнейшее безобразие. И закончится всё это дурно. Только представьте! Накануне наступления нас не снабдили ни одной санитарной арбой! Если бы не эти два гужевых авто, что пришли вместе с новым батальоном, и заверения штабс-капитана, что они будут выделены под вывоз раненых, я уж не знал бы, что и делать!

* * *

Несмотря на размеренность и неторопливость этой эпохи, армия имеет свои маршевые, динамичные ритмы жизни. А уж близость войны и тем более передовых позиций обязательно накладывали дополнительную нервозность и свой характерный отпечаток на поведение людей.

Осмотр Брусиловым батальона пришлось прервать – генерала срочно вызвали в ставку к Куропаткину.

Располагая вверенный ему личный состав, Богатырёв порядком повздорил с офицером квартирмейстерской части, насмотревшись на сумятицу и классический бардак.

В конце концов, плюнул, перепоручив дело младшим командирам… лишь подивившись тому, что унтера и нижние чины принимали подобную необустроенность как само собой разумеющуюся данность.

Наконец привёл и себя в порядок, только радуясь, что у него есть денщик. А это не только освобождало от кучи бытовых проблем, но и снимало тот же вопрос с бритьём. Наличным одноразовым станкам и сменным лезвиям из двадцать первого века пришёл кирдык, а к опасной бритве он ещё не совсем привык.

Следовало бы уже доложиться Брусилову о размещении личного состава, но генерал ещё не прибыл из штаба Куропаткина, поэтому можно было спокойно постоять, покурить, вжиться в новые климатические условия.

Медленно сгущались сумерки, холодные и серые. Недавно прошёл дождь, желтоватая земля раскисла, и надо было смотреть, куда ступаешь.

Со стороны фронта доносится редкий беспокоящий огонь, чаще ружейный и редко-редко когда пальнёт что-то покрупнее.

Вид открывался невзрачный: выбранные поля гаоляна и чумизы, разбросанные тут и там глинобитные домики-фанзы аборигенов, обустроенный военный лагерь, расположившиеся на постой солдаты, скрип телег, стук дерева и металла, ржание лошадей, людской говор, тихое переругивание. Со стороны палаток нижних чинов слышалась тоскливая гармонь, и Богатырёв заметил странность, что не «широкое русское полюшко-поле», а что-то на азиатский лад. И догадался, что это в отделении снайперов, где у него было два бойца-якута.

Мысленно усмехнулся: «Смешение фольклоров прям какое-то».

Протяжные звуки навели на зыбкую сентенцию: «У всех народностей есть печальные, грустные песни. Во всех нас сидит затаённая тоска… связанная с нашей зависимостью от фатализма судьбы, с нашим бессилием перед стечением обстоятельств. Отсюда и вера в высшие божества – должно же что-то тешить нашу надежду».

О том, что генерал вернулся, доложили буквально через четверть часа.

– Вы ужинали? Не желаете вкусить чего с дороги? – Брусилов выглядел чуть уставшим, явно голодным, но не скрывал интереса и был любезен. Ленивой отмашкой отпустив адъютантов, отдав распоряжения ординарцу и денщику насчёт стола, он предложил обождать в штабном домике, почаёвничать, заодно поглядеть на карты местности, где предполагалось вести боевые действия:

– И у меня есть ряд вопросов… – увидев, как напряглось лицо штабс-капитана, генерал совершенно по-доброму улыбнулся. – Видел, видел ваши сопроводительные документы и Высочайшую резолюцию. Поверьте, я тоже подписывал поручительства о сохранении разного рода тайн. Всё понимаю, и на ваши секреты, как ни любопытно, не посягну. А вы уж, что дозволено – обскажете. За чаем. Он тут знатно хорош по понятной причине – Китай под боком. Договорились?

У двери штабного домика, как и положено, стоял караул. Входя, Брусилов оказией спросил:

– Самовар поспел?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Добре.

К разговору перешли лишь после того, как дуя на горячее, выхлебали по парящей чашке ароматного напитка:

– Так как вы сумели преодолеть препоны, что наверняка чинили истые артиллеристы? – хохотнул от своего незатейливого каламбура генерал. – Это ж нарушение ещё петровских устоев – пушкари отдельный род войск и разменивать себя ни с кем не позволят! Я о трёхдюймовках, что приписаны к вашему батальону.

– Императорское повеление… – неопределенно проговорил Богатырёв, наверное, только сейчас сообразив, что, оказывается, затронул чьи-то интересы, – согласно обновлённому уставу: «…для лучшего управления, взаимодействия и мобильности».

– Вот и расскажите более подробно о ваших уставах. Что от вас и вашего батальона можно ждать? Как лучше применить?

– Применить лучше поротно. Или даже полуротами.

– Отчего же так? – Брусилов искренне удивился. – Насколько я понял, вы должны чем-то удивить сопровождающую вас комиссию – лихой всебатальонной атакой… али нет?

Богатырёв внутренне замялся – ну не скажешь же генералу, что всё затевалось с дальним прицелом, с расчётом на Первую мировую. И признаться в собственной некомпетентности как батальонного командира тоже щемило. Но и озвучить реалии он был просто обязан… не детский сад – война!

– Взаимодействие батальоном не отлажено. Подразделение готовилось повзводно до роты, и только согласно последним пожеланиям императора было увеличено до размеров батальона. И пусть личный состав не новобранцы, но если быть честным, на мой пристрастный взгляд, относительно полноценно натренированы только два взвода – тот костяк, с которым учёба по новому уставу проводилась с самого начала. С той же самой миномётной поддержкой…

– А-а-а, ваш мортирный взвод?

– Да, если так можно назвать. Наличные миномёты – это не серийные образцы. Фактически эксклюзивы для отработки тактики применения. По уму, то и насыщенность ствольной артиллерии, особенно миномётной, у нас мала. Не соответствует штату. С боеприпасами, сиречь минами, так вообще – покуда добились одинаковой развесовки по всем параметрам, ох и намучились… Но и ныне в требуемые точности минометания не уложимся.

– Вот так-так! – Наморщил высокий лоб Алексей Алексеевич. – Отчего же потребность такой спешности в испытаниях?

– Доказательство эффективности! Что профессионалы из ГАУ, которые лишь высмеивали «суррогат артиллерии», «игрушки-пушки», что генералы от инфантерии показателями на мини-манёврах не удовлетворились. Потребовали продемонстрировать достоинства на настоящей войне. О’кей! Я не против…

– Как-как? – Казалось, что усы генерала жили отдельным выражением эмоций, встопорщившись вместе с удивлением.

– Американизм, – быстро нашёлся Богатырёв, не успев даже смутиться. – Навроде «добро́».

– Я заметил, что у вас говор несколько необычен, – Брусилов помолчал, смотря с прищуром, как с прицелом – типа «кто ж ты таков будешь, штабс-капитан?».

Однако Богатырёв не собирался развивать тему, напирая на продолжение, правда, уж совсем разволновавшись:

– Пройти обкатку силами роты, ещё куда ни шло. То есть – я был полностью «за». А тут меня ставят перед фактом – «отправляется весь батальон». А следом и подкрепа пришла в виде распоряжения от императора с визой «к немедленному исполнению».

– Про артиллеристов я вам уже говорил, – генерал стал сурово серьёзным, – своей «ротной, батальонной артиллерией» вы влезли на их территорию. Могу предположить, что найдутся в Главном управлении, кто будет желать чинить вам неприятности. С намереньем выставить начинание в неприглядном виде перед государем. Да и вообще кто-то всегда будет противиться всему новому, тому, что нарушает устои и их спокойное существование на исполняющих должностях. Тот же генерал-лейтенант от инфантерии, который сопровождает ваш батальон с целью инспекционной комиссии, настроен весьма критически. Довелось мне давеча в штабе краем уха услышать разговор, касательный вас.

В дверь осторожно постучались, высунувшийся ординарец оповестил, что стол накрыт. Алексей Алексеевич кивком пригласил проследовать в другое помещение, лишь заметив:

– Без преувеличения, ваши солдаты выделяются из общей массы войск. Да и вы, молодой человек, далеко не просты, а порой и более – поведением немного не от мира сего. Подумайте, не потоптались ли вы там, в столицах, по чьим-то больным мозолям?

Вопросы и соображения, высказанные Брусиловым, навели на совсем уж нерадужные мысли. Неожиданно пришло понимание, что намерение испытать подразделение реальными боями с отправкой на Дальний Восток было инициировано настоятельным, прямо-таки навязанным пожеланием высоких петербургских чинов. Которые, видимо, надеялись, что «выскочка опростоволосится».

Стоит только представить трудозатраты на переброску батальона по перегруженной железнодорожной магистрали…

«И для чего? Фактически только для одного-двух показательных боёв. Так как, по факту, тех же миномётных боеприпасов у них ровно на эти два полноценных боя. А потом, соответственно, тащиться обратно в учебный центр. Пусть и оставив в действующей армии тачанки, артиллерию (кроме миномётной), все станковые пулеметы.

Но один чёрт! Неужели меня просто спихнули подальше из Питера и всё это часть какого-то плана? Или действительно генеральские козни, и прав Брусилов в своём предположении, что я там, в Питере кому-то костью в горле? А если не один я, а все „попаданцы-ямаловцы“? И всё серьёзней, а меня вообще отослали на войнушку специально, чтобы тут попросту грохнули? Чёрт возьми! Если так, то это реальная задница, и надо предупредить Гладкова. Ещё эти два поручика? Какого чёрта они ошивались в тех закоулках жэдэстанции? Подосланные? Тогда зачем ряженые, словно при параде? Ё-моё! Гладков! Жив ли он вообще?»

На сопках маньчжурских

Засвистят, защёлкают пули, как соловушки,

Да порвут одёженьку на моей груди.

Они мчат, торопятся, им испить бы кровушки.

Я лежу во поле брани посреди.

По времени года снятый гаолян, урожаи чумизы и других злаков выставляли и без того бедную на растительность южную Маньчжурию и, в частности, Ляодунский полуостров как неприглядный и унылый край. Встречались кое-где небольшие перелески, тополиные рощи, теснящиеся друг к другу стволами… как водится, в речных долинах.

Живая топография местности изрезана множеством рек, глубина которых колеблется от метра до шести, при наличии множества бродов. Однако в дождливую погоду переправы через набухшие водой русла были крайне затруднительны.

Воспетые маньчжурские сопки взрастали в Феншуйлинский хребет – протяжённый вдоль всего полуострова горный массив, местами труднопроходимый, имеющий свои перевалы и малые тропки.

Местное, в основном сельское население ютилось здесь в глинобитных фанзах, возводя вокруг своего приземистого жилья глинобитные же заборы, доходящие до двух метров в высоту и метра в толщину. Что, кстати, использовалось противостоящими войсками как естественное укрытие.

Грунтовые дороги – в засуху пыльный углублённый накат, во время дождей покрывались липкой, часто непролазной грязью.

Наступала осенняя распутица. Температуры держались плюсовые, но по ночам становилось совсем холодно. Люди утеплялись, кутаясь в шинели, отогреваясь у костров.

Кратчайшим путём и основным операционным направлением для деблокирования Порт-Артура была полоса железной дороги: Мукден – Ляолян – Хайчен – Гайчжоу… совершенно дурацкие на слух русского языка названия.

Эта часть КВЖД[32] тянулась вдоль западных предгорий Феншуйлинского хребта, спускаясь к морю на остриё полуострова, где ещё чудом-матом-героизмом держалась русская крепость.

Наступая вдоль «железки», на левом плече армия Куропаткина имела гористую слабонаселённую, малодоступную местность. Что хоть и являлось естественным препятствием, но не отменяло там войсковых движений – имелось несколько поперечных путей через горные перевалы и труднопроходимые горные тропинки. Высадившись на полуостров со стороны Корейского залива, японцы могли и оказывали на этом направлении давление.

По правую руку русских войск – те же сопки, но уже́ переходящие в низины, в это время года заливаемые дождями. А потому местами порой непролазные, не только для повозок, но даже для пеших прямоходящих и четвероногих непарнокопытных.

С этой же стороны была протянута ветка от Инкоу – порта, откуда японцы морским путём осуществляли пополнение и снабжение.

В целом театр боевых действий не изобиловал удобными для маневрирования операционными направлениями. И это с учётом того, что армии в эти годы всё ещё – ножками, ножками. Пешочком да на лошадках…

* * *

Верный последователь германской оперативной школы главнокомандующий японской армии Ивао Ояма строил свой план наступления вполне прогнозируемо: нанести концентрические удары на разных участках русской обороны, кои будут отвлекающими. На главных же направлениях с охватом флангов создать шестикратное превосходство в силах.

Пересечённая местность на правом фланге затрудняла обход позиций противника, но Ояма уже убедился, что гайдзины гораздо хуже подготовлены для действий в труднопроходимых районах. У русских практически отсутствовала горная артиллерия и необходимый для этого обоз. Наблюдалось посредственное маневрирование войсками, а основное их преимущество – многочисленная конница, безусловно, более эффективна на равнинных участках.

Ранее осматривая оставленные русские оборонительные расположения, Ояма счёл фортификацию совершенно недостаточной в условиях огневой мощи современной войны.

У генерала были все основания полагать, что наступление будет успешным.

* * *

Утро началось с артиллерийского обстрела.

Богатырёв, подняв по тревоге своих, поспешил к штабу корпуса за распоряжениями.

Естественно, в лагере началась суматоха: построение солдат, беготня ординарцев, взад-вперёд носились казаки из вестовых.

Со стороны передовой слышались взрывы – там заволокло дымом. Затем по логике японцы должны были перенести огонь на второй эшелон обороны, но даже в этом случае до расположения батальона и штаба снаряды не долетали бы.

То, что массированный артобстрел является предвестником наступления, было яснее ясного.

Увидев среди собравшихся офицеров корпуса выделяющего своей пятнистой полевой формой штабс-капитана, Брусилов лишь коротко кивнул ему.

Генералу откровенно было не до новичков, тем более нештатных и вообще каких-то там экспериментальных, имевших свои особые задачи. Как это всё будет вписываться в обострившуюся ситуацию на фронте, он не знал.

Ещё вчера штабс-капитан говорил, что свои действия должен согласовать с высоким чином, возглавлявшим комиссию. Но генерал-лейтенант из академии Генштаба (как и его подчинённые) по-прежнему оставался при ставке Куропаткина, вероятно предпочтя лучшие условия размещения. Или ещё по каким причинам.

Телефонная линия соединяла корпус Брусилова лишь со штабом Гриппенберга. Однако телеграфные провода протянулись по всему фронту, и связисты дознались, что японцы работают артиллерией на нескольких участках. В том числе и по позициям 1-й армии Линевича.

Логично было допускать, что какие-то из направлений были отвлекающими, а где-то готовится основной удар.

Но пока никаких директив из ставки главнокомандующего не поступало.

Брусилов знал, что куропаткинская стратегия в том числе предполагала «плясать» от контрудара – дать возможность противнику начать первыми, истощить его в обороне, а потом самим перейти в наступление. И больше всего опасался, что если японский натиск покажется Куропаткину слишком уж рьяным, тот в своём обыкновении опять скомандует полную ретираду.

Терять позицию не хотелось. Закрепившись на своём участке, Брусилов наравне с полевыми укреплениями озаботился о подведении подъездных путей, соединяющих позиции с тылом, а также ряда рокадных дорог, облегчавших связь и коммуникацию по фронту.

К тому же в свете предстоящего наступления к переднему краю были подтянуты армейские склады и тыловые магазины. И если поступит приказ «отступать», эвакуировать запасы будет крайне затруднительно.

– Абсолютно с вами согласен, Оскар Казимирович! – отвечал он по телефону Гриппенбергу. – Ежели случится подобное, совершеннейшая выйдет бестолковщина!

Согласно так и не утверждённому плану наступления, вверенные Брусилову части должны были действовать в смычке с 1-м Сибирским корпусом, по сути «ударным», при фланговой поддержке конницы генерала Гурко.

Оскар Казимирович напомнил, что в случае приказа из ставки на контратаку надлежит следовать именно этим наработкам.

Сейчас же предстояло удержаться на занимаемом рубеже, выдержав наступательный порыв противника.

* * *

Ожесточённые атаки японцев отбивали в течение всего дня. Разной интенсивности и направлений в пределах фронтальной обороны корпуса.

По обрывочным телеграфным сообщениям то же самое происходило и на других участках фронта.

Из ставки Куропаткина пришёл приказ «держать оборону», «дать отпор», «чинить препятствия».

В общем, надо же (!) – почти «ни шагу назад».

Брусилов лично контролировал ситуацию на передовой, переместив полевой штаб поближе к боевым действиям.

Натиск противника в первой линии как всегда был особо яростным. Длинные плотные японские цепи с фанатичным упрямством пёрли на позиции русских, сопровождаемые вторым эшелоном, где позволяла местность – развёрнутым фронтом, где повзводно, где поротно в колоннах.

Между цепями придерживали расстояние метров в триста. Иногда двигались перебежками.

Складки и неровности позволяли им приближаться на довольно близкие дистанции для атаки. Концентрируясь в группы прорыва, узкоглазые с криками «банзай» бросались на русские укрепления.

– Ваше превосходительство! – Батальон Богатырёва по-прежнему обретался в тылу. Сам штабс-капитан находился при полевом штабе Брусилова, томясь бездействием. – Ваше превосходительство! Не в ущерб делу из состава подразделения могу направить снайперов – выбивать офицеров и взводных командиров противника. А также для поддержки в обороне на опасных участках выделить все наличные пулемётные подвижны́е огневые средства – тачанки. Рокадные дороги, несмотря на распутицу, вполне обеспечат их быструю передислокацию.

Не отрываясь от бинокля, глядя на заволакиваемые дымом сопки, генерал сухо согласился:

– Не помешает. Извольте распорядиться.

Но и без того за свои позиции Брусилов был уверен. Оборону своего корпуса он строил, опираясь на полученные в Петербурге «новые уставы», заставив солдат окапываться в полный рост, обеспечив защищённые дефиле для резервов. Артиллерию разместили укрыто с устройством запасных позиций, организовав перемещающиеся вышки для корректировки стрельбы. Особое внимание уделили средствам связи и коммуникаций.

Знал, что подобный подход применил и Гриппенберг, подозревая, что Оскар Казимирович тоже получил подобные инструкции перед отправкой в Маньчжурию.

Более того, расположение его корпуса для ознакомления с постановкой обороны, посещали и другие корпусные командиры. Когда в скепсисе, но в большинстве с пониманием.

Приезжал оценить подготовку лично генерал от инфантерии Линевич, Николай Петрович. Не без нелепого курьёза.

Осматривая укрыто расположенные батареи, Линевич, видимо, всё не мог взять в толк, как артиллеристы будут стрелять, не видя противника.

Просил пальнуть и даже намеревался взобраться на вышку для оценки точности выстрела.

Ему хоть и объясняли, что позиция батареи японцам ещё неведома и не стоит её раскрывать преждевременно, старый генерал всё ж настоял на своём.

Пальнули!

«Папашка» (как за глаза называли низшие чины генерала) кряхтел, радовался сноровке расчётов, благодарил за молодецкую службу, следуя дальше.

А матерящимся сквозь зубы артиллеристам приходилось менять позиции.

* * *

Рассчитывая на быстрый успех именно на правом фланге, генерал Ояма был неприятно удивлён. Разведка докладывала, что тут ему противостоит недавно прибывший и уже сумевший показать себя при Шахэ генерал Брусилов. Даже восточное крыло его войск, занявшее рубежи именно на горной местности, действуя небольшими силами в скальных теснинах, умудрялось наносить существенный урон наступающим, превосходящим в численности и умении (а в этом генерал не сомневался) японским соединениям.

Все попытки охвата натыкались на неожиданно точный огонь артиллерии. Докладывали, что русские стали отказываться от тактики прямой наводки и переняли опыт с использованием наблюдательных вышек, которые возникают на короткое время то тут, то там по периметру обороны, не давая возможности оперативно сбить их. Как и сложно оказалось подавить русские пушки в контрбатарейной игре.

На угрожаемые участки противник умудрялся почти мгновенно перебрасывать подкрепления, выкашивая плотным пулемётным огнём атакующие цепи и колонны.

Поменялась и пехотная тактика – плотные боевые порядки всё чаще заменяются цепями, двигающимися перебежками, обходными манёврами.

И по-прежнему «русские медведи» были подавляющи во фронтальной штыковой атаке.

Левее Брусилова стоял 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга. Здесь две японские гвардейские бригады, пользуясь неожиданным туманом, сумели сбить боевое охранение, выйдя на атакующие рубежи. Однако концентрации для удара не получилось. Туман так же неожиданно рассеялся, и русские отразили атаку огнём с близкой дистанции. А затем штыковым нахрапом и вовсе отбросили гвардейцев.

В целом и на этом участке русским удавалось малыми тактическими отходами и контрударами, а когда и жёсткими встречными ударами оставаться на своей линии обороны.

Что касается центра русской армии, Ояма не сомневался, что его-то Куропаткин как всегда защитил лучше всего. Тем более что здесь гайдзины уцепились в железную дорогу с удобной коммуникацией и подвозом подкреплений. Поэтому японский командующий, лишь обозначив активность и демонстрацию, стремления к лобовой атаке не проявлял.

Вторая гвардейская бригада смяла первую линию обороны противника и на достигнутом рубеже стала окапываться. Тем не менее, подтянув артиллерию, дабы создать у русских впечатление, что именно здесь осуществляется подготовка исходного положения для предстоящего решительного наступления.

Главный удар Ояма решил нанести на левом фланге, затеяв перегруппировку, стягивая войска на этом направлении.

«Не удалось на правом фланге? – не терял спокойствия японский главнокомандующий, зная насколько нерешителен и неповоротлив его оппонент. – Что ж! Попробуем выбить у „русской табуретки“ пару ножек в другом месте. Начнёт падать – потянет за собой всю конструкцию».

* * *

Брусилов выделил офицера штаба с проходным предписанием полковым командирам: «распределить „стрелков меткого боя“ по ротам на самых беспокоящих участках». Винтовки с оптикой были не в диковинку, но не все понимают специфику применения.

Со снайперами Богатырёв отправился лично. Не потому что не доверял взводному поручику, а просто «застоялся от безделья, как тот конь, тогда как люди воюют уж вовсю».

Военные действия шли по всему фронту корпуса, спорадически затухая и разгораясь с новой силой. Местность более чем пересечённая, земля скачет сопкой на сопку, экспонируя доминирующие возвышенности, позиции на склонах, скрытые движения низинами, сквозные, простреливаемые пулемётами участки, попытки обхода и короткие стычки на ключевых направлениях, кавалерийские наскоки.

А на восточном крыле и сплошного фронта, по сути, не было – фланговые манёвры и партизанские вылазки конно-охотничьих команд.

Шли компактной группой. Замес грязи был знатный, но если двигаться не хожеными тропками, да не вслед-вслед, а по связанному жухлой травой грунту, да ещё выбирая окаменелости, получалось сноровисто.

Людей распределил-раздал, осталось вот этих двух вывести на позицию. Да посмотреть, как сами себя поведут – выберут необходимый ракурс и сектор, сменные лёжки. Пути отхода, если припечёт. Но бойцы тёртые, со своим промысловым опытом.

Один якут. С якутами вообще отдельная повесть – как он их затребовал и отыскал. Оказывается, не берут малые народности в царскую армию. Нет на них налога кровушкой.

Второй тоже охотник, из сибиряков. Но в отличие от якута, которому сподручней на глазок, этот с оптикой дружит.

Вышли на возвышенность. Залегли. Осмотрелись.

– Вот там они накапливаются, – указал наблюдатель-вахмистр, выделенный Гурко, – атакуют с двух направлений. По склону – це́пи, по низу идут колонной. Если взять левей вот того бельма… примерно на два корпуса и полкрупа – там у них позиция.

Кулемёт ёпт окаянный! Ща его не видать, но как казаки в шашки супостата берут, молотит губительно… его мать.

Богатырёв поднял свой бинокль, оценивая расстояние, выданное лазерным дальномером. В отличие от стрелковки из двадцать первого века (а он даже своего «грача» Гладкову отдал), от хорошей оптики, пусть и не совсем военной, он не мог отказаться. Рисковал, конечно, «штучкой» из будущего… война есть война, на ней всякое может случиться. А так лишь, чтоб не бросался в глаза, обшил девайс парусиной, благо что вещь компактная.

– Шибко далеко, однако, – подал голос якут, щурясь одним глазом на соседнюю сопку.

– С версту будет, ваш бродь, – поддакнул сибиряк, примеряясь в трубку прицела.

– Отсюда ровно четыреста тридцать метров, – принуждённо проговорил Богатырёв, переводя мысленно в сажени. И чисто риторически спросил: – Возьмёшь?

– Сдюжим.

Сибиряк уж без каких-либо напоминаний и приказов достал из сидора компактные сошки и неспешно крепил их к своей «мосинке».

Бой начался с полудня – японцы предварительно стали накапливаться в низине. Следом на склоне высыпала цепочка пехотинцев, изламываясь и снова выравниваясь по ходу движения. За ней вышагнула следующая шеренга.

К этому времени лёжки уже обустроили. Даже заждались.

Первую жатву собрали с орудийной прислуги – суетливые фигурки азиатов выкатили в стороне пару горных орудий, рассчитывая, что будут незаметны для русских порядков.

Вахмистр только языком цокал, наблюдая, как один за другим валились подносчики снарядов, ранено и предсмертно суча белыми гетрами.

Выстрел – шлёпнулся офицерик со стеком…

Выстрел – влетает наводчику, и тот раненой юлой завертелся, зажимая окровавленную голову…

Перенос наблюдения на це́пи, вычленяя в прицеле среди обнажённых штыков-саблезубов заметные посверки самурайских мечей офицеров.

Падает… один… другой. Но бегущие со склона изломанные шеренги уже не остановить.

– Смотрите, вахмистр, – Богатырёв почему-то тяжело дышит, наверное, от волнения, – впитывайте тактику применения снайперской группы. Я тут долго не задержусь. У меня свои задачи. Так что, под вашу команду и ответственность. Обратите внимание – наша позиция до сих пор не обнаружена, но скоро япы-пушкари сообразят и вычислят сектор, откуда их обстреливают.

Сухо хлещут поодаль винтовки снайперов. Тата-такает разнобоем, едва доносится отдалённая перестрелка, средь цепей появляются скупые пороховые облачки и сбитые наземь свинцовой ответкой фигурки.

На поле боя появляются новые персонажи – выметнулась русская кавалерия.

Дробно включился новый звук – тявкнул на сопке японский пулемёт… и умолк. Сибиряк-снайпер деловито и без спешки вгоняет в казённик новый патрон. Прикладывается к прицелу.

У японцев заминка, смена обслуги у пулемёта, и на сопке снова заплясало пороховым огоньком. Ненадолго – захлебнулся.

Тягучие минуты и издалека такой медленной кажется лавина эскадрона.

Сибиряк вгоняет ещё пулю за пулей в копошню у пулемёта… и кавалерия, наконец, чёрт побери, вгрызается, топчет смешавшиеся шеренги.

– Ах, ты-ы-ы! – В досаде, в азарте вахмистр тычет рукой, показывая.

Там, в низине, где формировалась вражеская колонна, обгоняя её, галопирует, серебря клинками, японская конная лавина.

– Ай, много их! Ща будет рубка! Причешет наших японец!

– Не будет! Не причешет! – то ли кашляет, то ли так хохочет штабс-капитан, заметив на фланге русских конников знакомую тачанку.

* * *

При всех достоинствах и недостатках Куропаткина общие тенденции японской тактики им уже просматривались вполне осознанно.

Опасаясь обхода западного крыла армии, где стоял 2-й Сибирский корпус, Куропаткин отдал приказ генерал-лейтенанту Засуличу занять высоты по правую руку, тем самым удлинив и обезопасив фланг.

Засулич отреагировал непростительно вяло, японские передовые отряды легко сбили заслоны по течению реки Ляохэ и к вечеру, наступая двумя бригадными колоннами, стали угрожающе нависать над растянувшимися порядками русских.

Одновременно продолжалось напористое притеснение 1-й армии Линевича по фронту.

* * *

А на следующее утро, получив сводку по дислокациям, Куропаткин запаниковал – после ночных боёв на правом фланге решительное обходное движение японцев могло поставить корпус Засулича в катастрофическое положение, и только растянутые коммуникации не позволяли противнику с ходу начать движение к Ляоляну.

Боясь оголять центр, Куропаткин перебросил туда лишь кавалерию, но эффект конницы был смазан раскисшим дорогами.

И уже к концу второго дня боёв, окончательно почуяв угрозу флангового обхвата, Куропаткин связался с Линевичем и отдал первый приказ – предвестник очередного отступления: «оказывая всяческий отпор, отходить на промежуточные позиции, задерживая противника по принципу подвижной обороны».

Утром Гриппенберг, которого Куропаткин толком не соизволил ознакомить с состоянием дел на других участках фронта, запросил разрешение нанести контратакующий удар.

Куропаткин немедленно согласился в расчёте на то, что активность 2-й армии вынудит японцев перебросить часть сил и снять давление на Линевича.

Надеялся и Гриппенберг, рассматривая контрнаступление как полномасштабную операцию. А потому подготовка велась с особым тщанием в течение целого дня при продолжающихся вылазках, то со стороны японцев, то сами прощупывали слабые места у самураев.

* * *

– Я не склонен недооценивать, как и переоценивать «японца». «Шапками не закидаем», конечно, но и небрежения к противнику проявлять не следует! Вчерашние бои показали… – Брусилов стоял в классической позе задумчивого военачальника, склонившегося над картой. Подняв голову, его взгляд невольно зацепился за камуфляж штабс-капитана, и он подмигнул молодому офицеру. – К слову сказать, господа, что вы можете сказать об участии наших новоявленных из пятнистого пополнения?

– Что касательно так называемых снайперов, имею положительные отклики от ротных командиров, – выступил начальник штаба 9-й стрелковой дивизии, – хоть тут и требуется взгляд непосредственно с поля боя. Своя статистика. А вот пулемёты на бричках…

– Да-да, – одобрил Алексей Алексеевич, перебивая, – во вчерашних сшибках кавалеристам и казакам тачанки пришлись весьма по вкусу.

Богатырёв сразу понял, кому Брусилов потрафил этим маленьким примечанием на штабном совещании.

Генерал, возглавлявший петербургскую делегацию, так и остался при ставке Куропаткина. Словно и не собираясь учинить проверки и экзамены «батальону нового строя». Тем не менее прислал двух полковников из комиссии – стояли в сторонке, кривили непроницаемые гримасы.

«Тянули, тянули, но совпало – наступление и экзамен, – дёргался в ожидании и в притаившемся мандраже Богатырёв, – что ж, завтра побегаем, постреляем… испытаем, согласно указу императора».

Следующее утро занялось под грохот русской артиллерии.

Записная книжка штабного офицера

«Выступив против великой армии… во всяком случае, против самой большой армии, ко всему ещё и европейской, японцы, наверное, теперь откровенно симпатизируют Куропаткину, – со снисходительного высока рассуждал сэр Ян Стендиш Гамильтон, – за его нерешительность, за всякий раз отданную инициативу и удачу».

Примечательно было вспоминать обсуждение на одном из представлений в штабе маршала Куроки Томэмото, затронувшее послевоенную тему и условия мира, которые будут продиктованы, несомненно, победившей Японией[33].

Немного переусердствовав в откупоривании шампанского, обычно сдержанные в его (европейца-чужака) присутствии, японские офицеры откровенно бравировали, кроя́ политическую карту, словно размахивая катанами.

Общее мнение сводилось к тому, что русские окончательно должны уйти из Кореи. Маньчжурия возвращается Китаю и Порт-Артур в том числе, но только номинально, с предоставлением Японии прав попечения.

В качестве дополнительных трофеев – Маньчжурская железная дорога и остров Сахалин.

Если же война затянется до 1905 года, то следует осадить Владивосток и взять его. В этом случае он должен быть сделан свободным, неукрепленным портом, при полном господстве японского флота в регионе и свободной ловле рыбы в русских водах.

При всех своих симпатиях Гамильтон лишь иронично удивлялся: русский медведь ещё бегал по лесам, а маленький упрямый желтолицый народец уже делил его шкуру.

«Что они вообще смогли бы без британской помощи?»

Впрочем, признавая… да-да! Признавая, что японский батальон превзойдёт по своим качествам такой же батальон любой европейской армии. Пожалуй, за исключением первоклассной британской. Если уж отдавать дань патриотизму… и честно сожалеть, оговариваясь, что британская армия по большей части второклассная.

Все эти выводы и мнения генерал исправно и аккуратно заносил в личный дневник.

Персональные потуги к пробе пера сэр Гамильтон, будучи британским военным агентом при японском штабе генерала Куроки, считал следствием необходимости отсылать регулярные отчёты о ходе войны в метрополию.

Занесение же собственных мыслей на бумагу, для начала просто заметками и впечатлениями, помогало упорядочить, осмыслить свои соображения по тем или иным удачным или неудачным действиям и тактическим приёмам обеих армий.

И не только чтоб потом выхолостить их выжимками-докладами в коротких телеграммах официальных отчётов.

Гамильтон подумывал объединить свои наблюдения и впечатления в печатный труд, пусть и не в художественном, так хотя бы в публицистическом стиле[34].

При всём желании быть беспристрастным, являясь не только наблюдателем, но и советником, с какого-то момента к нему пришло понимание, что в его нравственном настроении сместились приоритеты. Своего рода метаморфоза.

Близко контактируя с японцами, при взгляде изнутри… с изнанки этой чужой азиатской жизни, он – истинный европеец, белый человек, стал иначе к ним относиться. Теперь мысленно называя их не «узкоглазыми обезьянами», а уже вполне корректно… не иначе как «маленькие, круглолицые человечки». Вплоть до того, что, закономерно не участвуя в боевых действиях, являясь лишь сторонним куратором, принимал японскую сторону, отождествляя себя с успехами союзников, ловясь на формулировках: «наше наступление», «наша победа».

В то же время русские, по виду лиц и кожи – европейцы, всё более зрились дикими, чуждыми варварами.

Однажды, ещё в начале кампании, в ходе победоносного продвижения японцев на реке Ялу, на одном из бивуаков Гамильтон неожиданно для себя натолкнулся на широко открытый, не узкоглазый взгляд. Это оказался пленный русский – угрюмый, что и понятно, удручённый поражением человек.

Видеть европейца в плену у азиатов, признаться, было дискомфортно. Это неуютное восприятие Гамильтон объяснил для себя первобытным антагонизмом к иной расе, унаследованным ещё со времён крестовых походов, если не из более давних эпох. И гнал его, считая, что оно мешает объективности и трезвому расчёту.

В сравнении с маленькими, но такими целеустремлёнными и воинственными японцами русские производили впечатление неотёсанных мужиков, приставленных к винтовке. Именно на таких нижних чинах держалась русская армия – крепкого телосложения, коренастых, терпеливых и неразвитых крестьянах. Ничего в нём кроме как презрительного отчуждения цивилизованного человека они не вызывали – грубая, набыченная, вульгарная масса, да и воюющая, словно вполсилы, с ленцой, без искры военного задора. Их храбрость выглядела скорей безразличием к опасности. В этом Гамильтон видел одну из причин неудач российской армии в маньчжурской кампании.

Несомненно, если бы русским пришлось оборонять свои собственные жилища, японцы были бы давно разбиты. Но сейчас, даже их хвалёные казаки, до колик напугавшие в 1812 году всю Европу, словно выродились.

Генерал-майор Фукушима, начальник второго отделения генерального штаба, как-то обмолвился, что «казак растерял все свои качества, исключая, пожалуй, искусство верховой езды, и в настоящее время представляет собой простого мужика, сла́ва которого держится только на наполеоновских легендах. Иногда он храбр, иногда нет, совершенно так же, как и прочие землепашцы. Однако зачастую недисциплинирован, нередко плохо обучен и находится под командой плохих офицеров».

По правде говоря, забегая вперёд, Гамильтону так не показалось, когда при отходе у Шахэ их взяла в клинки откуда ни возьмись вылетевшая полусотня русской кавалерии.

Было жутко смотреть на короткую сшибку. У сопровождавших его японцев, включая опытных офицеров, практически не было шансов – смело ринувшись навстречу превосходящему численностью русскому конному отряду, они словно растворились в нём, принеся себя кровавой жертвой войны.

У него у самого хватило выдержки остаться на месте, не удариться вскачь в бега. Иначе точно бы словил пущенную вдогон пулю.

Казаки были лишь немного удивлены нахождению среди японцев вольного европейца и, невзирая на попытки объясниться, не понимая английскую речь, обыскав, обезоружив, взяли в плен.

В целом русские были весьма любезны. Плен его продлился недолго. В расположении тыла, представ перед уже более образованным офицером, он объяснился: «британский военный агент» – практика мировая, не возбраняемая.

Ему выделили двух сопровождающих и отправили в Харбин.

Против ожидания никто из российских высших чинов пообщаться с ним желания не изъявил, что немного ударило по самолюбию, а на вокзале его встретил британский представитель одной из концессионных компаний, работавших в Китае, выполнявший, как виделось, и иного рода поручения.

– Есть ли у меня возможность вернуться к своей миссии? – сойдя на перрон, с ходу спросил Гамильтон.

– Сэр! В целом русские нас, англичан, не очень жалуют, так как мы являемся союзниками японцев. А вы, будучи советником при полевой армии их противника, персона откровенно нежелательная. Простите, non grata. В следовании во Владивосток, где вы могли бы пароходом отправиться в Вэйхайвэй, отказано. Так что путь домой предполагается по железной дороге через всю Россию. Однако если вас не пугают трудности, есть ещё одно решение. Следят ли за вами агенты в штатском или кто из армейской разведки русских, честно, не знаю. А вот вопросы с чиновником жандармского управления я решил. В конце концов, кто посмеет задержать джентльмена. Не так ли?

Воистину волнительным был момент, когда он, накинув поверх своего приметного френча-хаки что-то штатское, спрыгнул за срезом перрона с ещё не набравшего ход поезда, метнувшись меж складских построек, где его подобрала пролётка с верным человеком.

Дальнейший путь пролегал через внутренние китайские территории, пыльные мандаринские дороги, не самое приятное общение с хунгузами… почти злоключения.

Пока он, наконец, сделав обходной путь, снова не оказался при японском штабе полевой армии.

«Пожалуй, если я всё ж решусь написать свои истории, эти почти шпионские приключения, если их ещё и приукрасить в художественном стиле, придадут особо захватывающую пикантность повествованию».

Но прежде Гамильтон с не меньшим профессиональным интересом посмотрел на глубокое тыловое обеспечение императорской армии России. Оценив пропускную способность Транссибирской магистрали, организацию и неразбериху забитой воинскими эшелонами станции. Безусловно, собираясь присовокупить эти наблюдения к отчётам, отсылаемым в Лондон.

Кстати, потом маршал барон Куроки и офицеры его штаба с интересом слушали о том, что происходит в русском тылу.

Хотя Гамильтон не сомневался, что у японцев шпионов и без того хватает.

* * *

Накануне наступления пришло приглашение от Куроки провести совместный завтрак.

Последовав за ординарцем, Гамильтон увидел пять раскинутых палаток, где собрался весь штаб армии. В генеральской палатке, помимо маршала и других офицеров, присутствовали адъютант принц Куни и начальник штаба генерал-майор Фуджии.

На столе без особого изобилия – традиционный рис, соленые сливы, чай, как обычно в миниатюрных порциях, что нормальному европейцу на один зуб.

После обмена официальными поклонами ему со всей любезностью предложили присоединиться к трапезе.

Покончив с едой, в японской естественности – молча, Куроки, наконец, обведя всех торжественным взглядом, но определённо именно для британского гостя, значимо объявил:

– Через два дня! Мы выступаем через два дня на утро.

Со стола тем временем убирали незатейливую закуску, расстелив карту.

– Я по-прежнему ощущаю вину, что во время нашей неудачи при Шахэ вы попали к русским, пережив не самые приятные моменты…

Подобные разговоры возникали уже не раз после его возвращения, и Гамильтон, зная, что это лишь вежливая риторика, тактично не перебивал – требовалось дождаться, когда командующий закончит, и лишь потом расшаркаться в таком же деликатном ответе.

Однако дальнейшее заявление маршала немного удивило.

Хотя чему тут удивляться – японцы знали, что британское командование в лице сэра Гамильтона искренне интересуется всеми новинками по тактике и вооружению, что появляется у русских, а также, какие идеи придут в азиатские головы. В этом случае, кстати сказать, сами японцы проявляли осторожную и, как подозревал Гамильтон, предусмотрительную скрытность даже по отношению к союзнику. Как бы там ни было…

– Наши лазутчики в стане врага докладывают, что в расположение корпуса генерала Брусилова прибыло любопытное пополнение… – Куроки увидел, что англичанин приподнял бровь и удосужился пояснить: – Одним своим видом формы одежды. Это нечто похожее на ваше хаки, но пятнистое. Будучи само по себе интересным фактом, более того сообщается, что это панцирная рота, имеющая на вооружении нестандартное оружие.

– Панцирная? – не удержался Гамильтон.

Маршал лишь склонил голову, подтверждая сказанное, и предложил:

– Вам предоставляется случай отправиться с нашими офицерами на участок фронта, где расположен корпус Брусилова. Для наблюдения и возможно более близкого ознакомления с необычными образцами. Скоро наступление, и у нас наверняка появятся пленные.

Куроки продолжал зачитывать выдержки из донесения, составленного явно не военным, но некоторые детали были весьма занимательны.

«Это действительно должно быть нечто интересное, – немедленно решил Гамильтон, – пропустить подобное дело с моей стороны было бы крайним попустительством».

* * *

На третьи сутки стало понятно, что на этом фланге, где держала оборону армия Гриппенберга, наступление японцев провалилось.

Ожидаемая «панцирная рота» до сей поры никак себя не обозначила, тем не менее Гамильтон сразу обратил внимание, что тактика русских изменилась. И не в лучшую для японцев сторону.

«Либо прибыли кадровые части, снятые с западной границы, либо славяне наконец-то чему-то научились».

В этот раз русские батареи не торчали открыто на вершинах сопок, а располагались за линией обороны, и, несмотря на явное количественное преимущество японцев, привести их к молчанию не удавалось. Наоборот, в большинстве случаев контрбатарейной борьбы японские орудия были подавлены.

А на третьи сутки русские сами нанесли контрудар на широком участке фронта.

Начали согласно законам тактики с артподготовки, но как потом выяснилось, пользуясь условиями местности и покровом ночи, предварительно сквозь линию фронта просочились казаки-пластуны, а также многочисленные конно-охотничьи отряды.

Здесь Гамильтон для себя, пусть и запоздало, но ещё успел проконтролировать ситуацию, исправно ведя хронологию действий в своём дневнике.

Случилось то, о чём он предупреждал Куроки и других офицеров японского штаба.

Дело в том, что японцы повсеместно использовали телефонную и телеграфную связь, либо конных ординарцев для доставки донесений. Британский опыт оптической сигнализации с помощью гелиографов, за который ратовал Гамильтон, ими практически не применялся.

В ночь перед контрнаступлением русские разведчики-пластуны (plastuns) перерезали линии соединений, при этом весьма масштабно и в нескольких местах. Высланные на восстановление солдаты были по-тихому вырезаны из засады.

Вследствие чего атакованные японские части вели абсолютно не согласованные действия из-за отсутствия координации.

* * *

Но первым выступил Штакельберг.

Не дожидаясь рассвета, внезапным броском 1-й Сибирский корпус овладел деревней Кофынцы. Японский гарнизон оказался захвачен врасплох и был взят в штыки. Лишь немногая его часть сумела разбежаться.

Учитывая, насколько развито была поставлена шпионская система посредством китайских соглядатаев, японцы бездарно прошляпили начало русского наступления. Тем более что информация поступала! Скорей всего, сказалось почти спонтанное смещение графика на более ранние часы и донесения просто не успели ко времени.

Дальнейшее продвижение корпуса замедлилось.

Японцы быстро очухались и оказывали яростное сопротивление. Войска Штакельберга упёрлись в следующий населённый пункт – Ляндасань.

Штакельберг был связан приказом и необходимостью держать темп, бросая пехотные части при орудийной поддержке раз за разом на укрепления противника, множа раненых и убитых.

Однако артиллерийский огонь оказался малоэффективен – тяжёлых снарядов у русских было мало, а шрапнели не могли поразить укрывшихся за толстыми глинобитными стенами домов и кумирней японцев.

Сибиряки умылись бы кровью, но японцев сбил с толку лихой наскок русской кавалерии на расположенные в тылу резервы – сотня орущих посвистом бородачей почти беспрепятственно порубив копившиеся подкрепления, ворвались на окраину селения.

Беспорядочная ружейная пальба за спиной спровоцировала панику и страх окружения. Японский гарнизон покинул укрытия аккурат под казачьи шашки.

Вместе с этим, обрушив на японские позиции всю возможную артиллерийскую мощь, Гриппенберг двинул остальную армию.

Пошёл в наступление и корпус Брусилова, в том числе наконец полноценно включив в план атаки «батальон нового строя».

* * *

Выехав в 6 часов, когда утренний туман был ещё разбавлен сумерками, Гамильтон, при небольшом конвое из двух офицеров, денщика и ординарцев, был потревожен звуками далёкой канонады. Пустив лошадей в галоп, отряд поспешил к назначенному месту.

Батальон, куда они прибыли, располагался в складках местности во впадине, покрытой земляными насыпями, уходя правым флангом к полузаброшенному маньчжурскому кладбищу. Позиция, укрытая от взоров противника, оказалась весьма удобной.

В целом на этом участке фронта артиллерийский обстрел был незначительным с обеих сторон, вследствие крайней пересечённости местности – как и ожидалось, у русских практически отсутствовали горные пушки. Впрочем, и японцам подтянуть полноценную артиллерию оказалось затруднительно. Но даже в этом случае огонь можно было вести на дистанции не больше мили, лишь за исключением нескольких участков вдоль долин. Поэтому на передовой в основном слышалась оружейная пальба с редким бу́ханьем чего-то более крупнокалиберного.

Командир батальона, в чине подполковника, на вид неприятный и злой круглолицый коротыш, бросая недружелюбные взгляды на европейца, о чём-то резко переговорил с прибывшими штабными офицерами. Однако разглядев генеральские знаки отличия Гамильтона, с явным усилием заставил себя смягчиться и перешёл на довольно сносный «дойче»:

– Противник атаковал аванпосты.

Узнав, за каким интересом прибыл британский генерал, он подтвердил:

– Да. Что-то похожее мы наблюдали при рекогносцировке. Однако, сэр, здесь может быть опасно, линия фронта нестабильна.

Далее японцам стало не до европейского гостя – русские проявили серьёзность намерений.

Предоставленный практически сам себе (с ним был лишь денщик), Гамильтон оказался перед выбором: двинуть с офицерами на более близкие подступы к линии фронта, веря, что коль русские сумели отбить все атаки на этих крутых перекатах, то японцы и подавно не уступят. Либо подняться на доминирующую над остальными возвышенностями сопку.

И недолго думая, всё же выбрал её, направив свою лошадь в тыл.

«Да! Далековато, немного невыгодный ракурс, исключающий вид на один из флангов, но зато остальная часть поля боя будет как на ладони».

Лошадей денщик отвёл на обратный склон. Гамильтон приготовился, удобно улёгшись на специально взятую для такого дела циновку. Вооружился биноклем, хорошей зрительной трубой и на всякий случай писчими принадлежностями – делать заметки.

Успел вовремя, представление только начиналось. Похоже, что русские накапливались для атаки, пользуясь естественными укрытиями. Между передовыми линиями противоборствующих было значительное расстояние, и ружейная стрельба велась с сомнительным успехом.

Наконец наметилось активное шевеление, и Гамильтон, настроив более дальнозоркий монокуляр, увидел тех самых обещанных «панцирников в пятнистом».

Расстояние делало движение тягучим – невзрачные семенящие букашки на пегом поле. Увеличение подзорной трубы давало более чёткие детали… почти чёткие – всё ж дистанция значительная, но бинокль оказался предпочтительней. Приближая, «цейс» не сужал панораму, дав оценить и темп, с которым двигались русские.

Посчитать численность неприятеля было сложно, но примерно около трети роты высыпало из укрытий, рассеянной цепью пробежав ярдов сто – сто пятьдесят… и раскатилось серо-бурыми комочками, залегая, открыв довольно частый ружейный огонь.

В этот раз, против обыкновения – никакой стрельбы залпами.

«Что это… русские празднуют труса? – пока ещё с усмешкой задавался Гамильтон. – Не вижу лихой штыковой атаки».

Оценить плотность и точность огня рассредоточившейся русской цепи было сложно, но под её прикрытием выскочившая вслед вторая цепь одним махом преодолела необходимое расстояние и, распластавшись рядом, включилась в перестрелку.

«Сказать, что противник понёс большие потери при такой тактике? Так – нет! – Несмотря на профессиональный и почти спортивный интерес, Гамильтон почему-то расстроился. – Две… три фигурки остались лежать. Да и то… по-моему, шевелятся».

Дальнейшее наступление продолжалось короткими поочерёдными перебежками, примерно по сто ярдов, с падениями, перекатами, под прикрытием ружейного огня.

Приверженец неплотных построений, Гамильтон счёл россыпь русской цепи более чем оптимальной. Тактика была не в диковинку. Даже приходилось наблюдать нечто подобное на учениях и у японцев. Но в данном случае исполнение было достойно восхищения.

Британский генерал понял, что в нём разгорается азарт. И даже возникло невольное желание «поставить на других», следуя общечеловеческому – «болеть» за более сильного и ловкого.

«Ах, чёрт побери! Но каковы!»

Непременно хотелось отметить некоторые исключительные моменты, занеся по-быстрому в блокнот, но боялся пропустить хоть одну деталь открывшегося внизу действа, жадно взирая в бинокль.

Звуки долетали с запозданием, уже на издохе, естественно, отличить, кто стреляет, было сложно, но генерал готов был поклясться, что слышал частое, короткое стаккато пулемётов. Или нечто подобного. И явно не одного, а нескольких.

«Недаром в донесении шпиона упоминалось нестандартное оружие – неужели скорострельные, автоматического взвода ружья?»

Перехватив зрительную трубу, попытался рассмотреть оружие нападавших и даже вычленил:

«Что-то похожее… хм. Явно не трёхлинейки. Короче и без штыка. А где ж защитные панцири? – Словно рассчитывая увидеть начищенные до блеска конкистадорские кирасы. – Ах, конечно же! Скорей покрашены, чтоб ничем не выделялись. Да у них и лица-то не белы́, сущие дьяволы! Как будто сплошные маски!»

Генерал перенёс внимание на русские тылы, пытаясь оценить силы противника.

«И всё же мало их. Даже если у них на этом участке в резерве… да хоть ещё целая рота, против целого батальона, который в обороне, шансы откровенно сомнительны. Тем более что у японцев-то как раз резерв имеется. Всё согласно германской тактике – фронтальное наступление, а на флангах ждут сигнала на обходной удар».

И немедленно для убеждения навёл оптику на левый японский фланг, поскольку правый перекрывала скалистая гряда.

«Так точно!»

Слева заметно шевеление масс, колонна численностью до роты – подкрепление-резерв.

«Там, в распадке, даже кавалерия пройдёт, – и усмотрел верховых, – сейчас ударят вбок, отсекут от основных сил. И конец русскому авангарду!»

Но пока действия штурмовой группы славян были безупречны! Настолько слаженны и напористы, что японцы, во избежание больших потерь, были вынуждены оставить первый авангардный заслон, отступив на линию окопов.

Между тем на русских позициях сформировался, как видно, основной эшелон атакующих. Такими же бросками-перебежками двинувший вслед за «штурмовой группой». Часть из них обосновалась в промежуточной ложбине, завозившись с непонятным снаряжением, рассоовывая ящики с боеприпасами.

Гамильтон всё ждал, что сейчас с японских фронтальных позиций ударят длинной лентой «гочкинсы» или «хайремы максимы»! Но что-то там не ладилось. Казалось, что «швейные машинки» клинит или заедает. Эффекта «сенокосилки» никак не наблюдалось.

А затем и вовсе из ложбинки, где происходила непонятная суета, полетели навесом гранаты (это было реально видно на верхней точке траектории!), пятная окопы азиатов чёрными кустистыми взрывами, окончательно заставив заткнуться спорадически постреливающие японские пулемёты.

– Господи Иисусе! – Гамильтон вперился в окуляр, не в силах понять, из каких таких устройств ведётся огонь. – Да это ж стрельба мортир! Как они туда смогли их подвезти?

Не видя никаких колёсных лафетов, лишь пониманием профессионального военного допускал, что это нечто переносимое вьючно, скорей всего разборное, подобно лёгким горным пушкам.

«Будь я проклят, но хотя бы один образец надо заполучить невредимым! Только бы наши желтолицые друзья сумели опрокинуть эту убойную панцирную роту и захватили её снаряжение!»

Словно услышав его «молитвы», командир японского батальона, глядя на неумолимое приближение противника, да ещё и при мортирной поддержке, счел, что лучшим будет нанести удар во встречном бою.

Из окопов на холме, словно чёрные тараканы, высыпали японские солдаты, споро формируясь в боевые порядки.

Гамильтон сразу узнал построение по германской системе, и на его критический взгляд, шеренги были излишне плотными:

– Теперь понятно, где этот неприятный подполковник, столь хорошо владеющий немецким языком, проходил обучение.

По отмашке офицерского меча стрельба производилась трёхрядным образом: первый ряд пехоты – лежа, второй с колена, третий стоя.

Русские просто залегли, открыв бешеный огонь в ростовые фигуры, и японская атака бездарно захлебнулась, ещё не начавшись. Из ложбины продолжали сыпаться мортирные гранаты, шлёпаясь, пусть с некоторым рассеянием, но внося свою убийственную лепту.

Шеренги смешалась, тем не менее японцы смогли почти организованно отступить назад в окопы.

Однако потери, на взгляд Гамильтона, были удручающие – чёрные японские мундиры хорошо контрастировали, испятнав порой целыми кучами фон грязно-жёлтой земли.

«Болеть» за русских расхотелось.

Но на этом бойня не закончилась. Мортиры оставили терзать фронтальные окопы японцев, словно корректировщики поняли – бессмысленно пахать и без того перепаханную землю, и перекинули огонь на фланги.

Чёрные точки гранат, по-прежнему хорошо заметные в верхней части траектории, одна за другой посыпались в сторону распадка в самую гущу японского резерва, укрытого, как считалось, за холмистой местностью.

Удар был столь неожиданным и скорострельным, что буквально в течение пары минут сформированная для атаки колонна превратилась в кровавую кучу. Уцелевшие бросились врассыпную, продолжая попадать под встающие то тут, то там секущие шрапнелью взрывы.

А вот часть конницы удачно успела вырваться из-под обстрела, спеша уйти в мёртвую зону навесного огня.

Гамильтон с придыханием замер, в надежде, что сейчас-то русских сметут…

Полноценный эскадрон разбегался развёрнутым строем, набирая темп…

Галоп!

Мелькали серебром сабли. До русского фланга было примерно 800 ярдов и даже по сравнительно пересечённой местности для конницы это считанные минуты.

Но оказалось, что их ждали! Сюрпризы русских ещё не закончились.

В той самой ложбине, где разместилась мортирная батарея, кинжально ударило длинной пулемётной очередью.

Снова сменив бинокль на лучшее приближение зрительной трубы, Гамильтон навёлся на приметный ориентир – пляску огня из узнаваемого толстым кожухом пулемёта мистера Хайрема Максима. И уже почему-то не удивился отсутствию громоздкого лафета – «швейная машинка» русских, прикрытая кургузым щитком, покоилась даже не на треноге, а похоже, что на маленьких колёсах.

Тем временем фронтальная атака подходила к завершающей стадии. Благодаря тому, что местность между русскими и японскими позициями была пересеченного характера, где встречались низины и рытвины, которые вполне могли служить временными убежищем от встречного огня, штурмовым частям удалось приблизиться к японским окопам практически на минимальное расстояние.

А вот ближе к подножию холма, где окопались самураи, участок, ярдов эдак в триста пятьдесят, был абсолютно ровный, свежевспаханный, трудный для движения и совершенно лишённый укрытий – для идущего под огнем в атаку солдата хуже трудно себе представить!

Однако русских это не остановило!

Вот теперь Гамильтон точно был уверен, что неприятель использует ручные пулемёты, потому как стремительный бросок штурмовиков, под слившееся в едином крике «ура-а-а!», сопровождался какофонией скорострелок.

Быстрота пробежки в 350 ярдов была поразительной. В окопы метнулись ручные гранаты, и атакующие солдаты влетели на позиции японцев чуть ли не под собственные взрывы.

Всё уже было понятно – бой японцы проиграли. Захватив основную линию обороны, с русских позиций для развития успеха поднялись основные, маршевые части. Тащили даже конными упряжками мелкокалиберные пушки.

Увлёкшись событиями на центре, Гамильтон совсем забыл о правом японском фланге, который хоть и был к нему значительно ближе, однако вид на него был перекрыт скалистой грядой.

Оказалось, что в том направлении уже вовсю работали не меньше трёх пулемётов, а также разворачивалась кавалерия. Судя по мохнатым шапкам, всё те же казаки.

К тому же туда перенацелились мортиры, выплёвывая вверх свои заряды. Теперь бомбочки с характерным свистом пролетали совсем уж в виду позиции Гамильтона и словно подвисая в воздухе, падали за гряду.

Русские, вероятно, не имели точного целеуказания и метали заряды с большим рассеиванием, словно по площадям.

Одна мина так и вовсе, странно шепелявя, значительно ушла в сторону, шлёпнувшись у подножия сопки, на которой обосновал свой наблюдательный пункт генерал. Что характерно не взорвавшись.

«Такое случается, – Гамильтон автоматически отметил место падения, – неисправный взрыватель».

И вдруг взвился от посетившей его дерзкой мысли.

«А что если быстро спуститься вниз и забрать? Поглядеть, что это за новинка у русских? А вдруг это будет представлять ценность для армии Великобритании? Но если так, дьявол меня забери, то медлить невозможно. Скоро тут будут казаки, а попадать в плен по второму разу – это уже чересчур!»

Ещё был риск, что потревожь он гранату, взрыватель сработает с запозданием…

«Уж скорее мне умереть на своем посту, чем пропустить случай получить столь ценный трофей!»

Крикнув денщика, приказал ему собрать всё снаряжение и быть готовым к немедленной ретираде. Сам, прихватив солдатский ранец, вскочил на лошадь, направив её вниз по пологому склону, моля, чтоб копытная скотина случайно не споткнулась.

Находка лежала на боку, впечатавшись в податливую песчаную почву. Каплевидная форма мины заканчивалась в хвосте наклёпанными стабилизаторами. Местами погнутыми. Один едва ли не оторван. Головная часть венчалась (опытный Гамильтон сразу сообразил) набалдашником взрывателя. Рискнул открутить его, холодея и потея одновременно – не дай бог рванёт!

Минуло!

Быстро вскинул голову, озираясь. Звуки боя слышались совсем уж отчётливо, однако движение наблюдалось более чем в тысяче ярдов. Ближе лежал невысокий холм, который удачно прикрыл его рисковую вылазку.

Уложив трофеи в ранец, вскочив в седло, поспешил обратно, уже не сомневаясь, что если его и заметят на склоне, уйти успеет… а дистанция для точного выстрела в спину явно великовата.

Лошадка быстро вынесла наверх. Ликуя, что получилось, Гамильтон оглянулся – русская пехота двигалась уже у подножия.

«Ха! Вовремя унёс ноги!»

Теперь уже успокоившись, лёгким понуканием, неторопливо двинул, переваливая через вершину сопки и… невольно натянул поводья, стопорясь.

Картина – «приехали»!

Его денщик-японец припал на колени, высоко вытянув вверх руки. Вокруг полукольцом восседали на лошадях казаки и смотрели на него – европейца в военном реглане цвета хаки. С каким-то уже известным интересом. Чуть ли не с улыбками. Один, явно главный, даже склонил голову набок, словно издеваясь.

Засвистят, защёлкают…

«Поразмышлять, проанализировать, порефлексировать, – на последнее слово Богатырёв презрительно усмехнулся, считая „рефлексию“ для слабонервных, – или для барышень, как тут зачастую именуют определённую категорию слабого пола».

Поразмышлять и проанализировать времени было предостаточно уже на пути обратно, в поезде-вагоне. Царапая бумагу стальным пером, с непривычки ставя кляксы («вот уж чего надо было взять с „Ямала“, так это шариковых ручек»), составляя свой отчёт по «мадсенам», стальным панцирям и прочему, включая правки по тактике. Потому как не доросли нынешние армии до уставов Второй мировой.

Но вместе с тем всё, что задумывалось по военным экзерцициям – выполнили. Вполне удовлетворительно, и даже сверх того. Хотя и с предсказуемой бестолковщиной и незапланированными потерями.

Но на то и война, чтобы вносить своё… и выносить. Жизни.

* * *

Сбив аванпосты, 2-я армия Гриппенберга практически повсеместно по фронту взломала линию обороны, основательно тесня противника. Опасаясь окружения, особо упёртые японские части вынуждены были отходить, выравнивая оборонительную линию. Самураи цеплялись за многочисленные китайские деревеньки, превращая их в опорные пункты, которые русские иногда брали… не бескровно, иногда обходили, продолжая победное шествие.

Русские, что называется, поймали кураж, совершая смелые обходные манёвры, пользуясь холмистой местностью, «кусая» неприятеля с совершенно неожиданных направлений, подавляя очаговые сопротивления.

Одним из этапов операции был охват всего правого фланга противника, так называемым «восточным отрядом», куда входил корпус Брусилова.

* * *

До поры батальон Богатырёва торчал в резерве, в тылу. Пока, наконец, не сподобились прибыть из ставки Куропаткина члены петербургский комиссии: полковники и вся остальная свора адъютантов, в том числе фотографы и врачебный персонал, раскинувший отдельный медицинский пункт. Главный наблюдатель Генштаба – генерал, так и не объявился, однако штабс-капитан не особо воспечалился, поковеркав (не вслух, конечно): «Какая к свыням разница, высоко превосходительство с важным видом будет лицезреть в биноклю или пара высокоблагородий замарают бумагу опусами подробных отчётов».

Впереди было наступление. Задача поставлена. Рекогносцировка проведена. На рассвете… А прошло, на его взгляд, под основным эпитетом «лихо»!

«Не зря ли́ты поты, би́ты мозоли», – отметил один из взводных подпоручиков.

Брусилов «закусил удила», и батальон пошёл на острие дальше.

* * *

Главнокомандующий генерал Ояма, зная, насколько русские неповоротливы в гористой местности, считал, что движение армии Гриппенберга имеет отвлекающий характер. Что основной удар русские нанесут на самом удобном участке – вдоль железной дороги. Однако и фланг отдавать противнику не желал, опасаясь превращения тактического охвата в оперативный, перебросив на это направление, в помощь Куроки, пехотную дивизию. Больше ни одного солдата с главной линии Ояма снять не осмелился.

* * *

Рассчитывая вскорости на поддержку 1-й армии, Гриппенберг упорно продолжал пробиваться вперёд.

Узнав об этом, Куропаткин не на шутку встревожился – забилась зудом, как в высветленное окно досадная мысль-муха, признавая, что «его стратегия изматывания противника (под Кутузова) не привела ни к одной победе, скорей деморализовав свои войска, нежели нанеся ощутимый вред противнику. А вот теперь приезжает какой-то решительный Гриппенберг, и того и гляди с наскока добьётся успеха. Его стремительный фланговый охват занесут в хрестоматии как блестящую стратегию. Более того – вполне возможен коренной перелом в войне! И это тоже будут связывать с именем треклятого Оскара Казимировича».

И впору прийти в ужас – как это скажется на его (Куропаткина) репутации?!

И главнокомандующий (будем верить, что заныв сердцем – «стыдно-с») отдаст генералу Линевичу ряд распоряжений, которые лишь с лёгкой руки можно будет назвать «сомнительными».

Что ж! Гриппенберг понимал, что может рассчитывать только на свои силы, ещё веря в здравый смысл, надеясь, что его очевидный успех, несомненно, выльется в общевойсковую операцию.

Невнятное куропаткинское «не увлекаться наступлением» его не остановило.

Между тем высланная в помощь Куроки дивизия ударила практически в стык русских армий. Правый фланг Гриппенберга уже терзали, грызли, а Линевич просто стоял и смотрел. Образно, конечно – получал донесения об усилившейся канонаде, о каких-то войсковых движениях, но сделать ничего не мог, выполняя иезуитский приказ Куропаткина: «Ждать, как разовьются события… содействия до поры не оказывать».

* * *

Штабс-капитан Богатырёв нацедил себе из почти «добитой» «шустовской» и совсем как водку опрокинул полунаполненный неудобный для залпа коньячный бокал. Даже не поморщившись, не закусив, не выдохнув, грузясь собственными мыслями-откровениями:

«Война не оставляет времени на долгое „подумать“. Думаешь потом, когда отхлынет истощённый ручеёк адреналина. А рассуждаешь совсем уж после, как вот сейчас, под баюкающий перестук уже на перегоне меж Харбином и Читой под бутылку коньячного одиночества».

В этот раз вагон было более комфортный. В мягком купе почти не ощущалось покачиваний или других дёрганий состава. Баюкало.

«Мы пересмотрели фантастики, – почему-то рассуждал за всех попаданцев – за „ямаловцев“, за своих ребят-морпехов из взвода. И конечно за себя. – И потому так бутафорны звяки шпор, блеск эполет и позументов. Рукопожатие монарха как онлайн-фотомонтаж и не всерьез. Словно это тебе какие-нибудь „сибирские цирюльники“ или „статские советники“ по Акунину. Казалось… мы вышли за рамки. Просто выпали из своей жизни и оказались в „квесте“, в компьютерной стрелялке на экране скачанного сказочного торрента. А вот когда ловишь пулю в стальную кирасу… и только поддетый бронежилет не даёт впиться свинцовому жалу в твою подготовленную, накачанную, забеганную на тренировках плоть. Вот тогда…»

И тогда кипела вода в кожухе. Дожирал остатки заедающей матерчатой ленты «максим», высвистывала сумасшедшая свинцовая метель, а в прорези прицела – орущая банзайствующая белозубость, захлёбывающаяся кровавым криком… ещё бегущих, ещё живых.

«И, наверное, надо было увидеть собственную вытекающую… красной струйкой жизни. Сначала удивляясь, затем морщась. А ведь всего лишь кровь. И не бог весть какая рана – царапнуло. И жизнь-то по-настоящему ценишь… должен по-настоящему ценить лет эдак с под полтинник, а то и позже. Тогда как тебе пока всего лишь… эх, что по нынешним меркам уже зрелый мужчина, а по инфантильному двадцать первому веку – пацан! А ведь могло и достать. И насмерть. Навсегда! Как же там в песне…»

И Богатырёв пьяно, фальшиво напел:

И на дни рожденья вспомнит-выпьет пацанва.

Отцветут и снова зацветут сады.

С фотографий буду, буду улыбаться вам,

Как Гагарин Юра – вечно молодым.

* * *

Армия стиснула зубы, скрежеща. Авангард вяз, спотыкался, неся убыль в людях. Ещё продолжая вклиниваться в расположение японцев, а где-то уже организуя оборону, невзирая ни на что отбивая одну яростную атаку противника за другой.

И на восточном крыле ситуация складывалась далеко не просто. Быстрое наступление всегда чревато отрывом от коммуникаций и отставанием тыла. Зарвавшихся «брусиловцев» подрезали с флангов. Возникла угроза обратного окружения!

В ставку докладывали: «Гриппенберг в критической ситуации». Но вместо того, чтобы двинуть войска Линевича, Куропаткин, сославшись на какие-то новые обстоятельства и полученные сведения о готовящемся ударе японцев в центре русской армии, приказал Оскару Казимировичу «прекратить!..», отходить на исходные позиции.

Нечто подобное произошло и в реальной истории. Только в том случае бои шли за Сандепу. Подвернулись тогда и удобные донесения о подозрительной активности японцев против фронта армии. Кстати, потом не подтвердившиеся. Да и не особо они нужны были Куропаткину, чтобы «завернуть» рвущегося к победе и своей славе генерала.

Зато командующий снизошёл до личного звонка Гриппенбергу и чуть ли не дрожащим голосом просил «не губить армию» и отвести войска.

Будем считать, что подобный телефонный разговор произошёл и в нашем случае.

Приняв беседу, Оскар Казимирович здраво рассудил, что ситуация критическая, но не кризисная! Но если Линевич не поддержит его армию, то как минимум два вырвавшихся вперёд корпуса (Брусилова и Штакельберга) окажутся в риске полного окружения.

«Чёрта с два!» – едва ли не срывалось с уст упрямого генерала на нытьё Куропаткина. Но на прямое неподчинение Гриппенберг пойти не мог. Только и удалось «выторговать» время до завтра, а отход спланировать уступами, дабы продолжать чинить вред неприятелю в удобной конфигурации.

Окончательно расстроившись, старый служака написал рапорт на имя царя, намереваясь подать его после завершения столь бездарной операции.

Дословно, за малым исключением:

«Истинная причина, заставившая просить меня об отчислении от командования 2-й Маньчжурской армией, заключается в полном лишении меня предоставленной мне законом самостоятельности и инициативы и в тяжёлом состоянии невозможности принести пользу делу, которое находится в безотрадном положении. Благоволите, государь, разрешить мне приехать в Петербург для полного и откровенного доклада о положении дела».

И хорошо ещё, что об этом закулисье не знали Ояма и Куроки.

* * *

Британца тогда застукали с прихваченной неразорвавшейся миной. Казачкам невдомёк было, что оружие секретное. Пройдоха-англичанин даже умудрился оставить её при себе, так и таскаясь в обозе, не отправленный вместе с пленными в тыл.

А потом случилось затишье. Оборонительное.

Иностранный военный агент, конечно, был под присмотром, без свободы перемещений, но не стреноженным.

«Даже выбрит, паразит», – Богатырёв мазнул ладонью по волосяному наждаку щеки. Его денщик только грел воду.

Лицо поручика, приведшего генерала, вообще выглядело немного чумазым.

«А всё боевой кураж».

Перво-наперво тактический окрас лица оценили пластуны. Но все быстро переняли этот приём. Особенно штурмовые группы, поглядев на командира. У него-то были тюбики со специальной краской «оттуда». А энтузиасты… личный состав пользовался чем попало. А «что попало» быстро смываться не желало. Вот и ходили красавцы-грязнули.

«Представляю, как прифигел этот бритт, когда увидел моих импровизированных ирокезов».

– Вот, – поручик, вывалив на стол генеральский баул, достал слегка деформированную улику-мину и толстую тетрадь, – шпионил, паразит.

Вздрогнув взглядом на гнездо выкрученного взрывателя, потянул к себе чернильные конспекты. Пролистал, даже не пытаясь разобрать английскую пропись. Зато в конце наткнулся на схемки с пехотными тактическими построениями и даже хреновенький набросок миномёта (явно подсмотренный издалека).

И честно, первая мысль была вполне прагматичная, без сантиментов: «В расход! Носатый слишком много увидел. И даже артефактом прибарахлился».

Но запнулся.

«Чёрт! Какой же это шпион, не скрывающий свои знаки отличия? Такого и за решётку надолго не упрячешь. Прибить наблюдателя нейтральной страны, пусть и не самой приятной? А как это вяжется с нынешними моральными нормами и правилами? Если тут некоторые чистоплюи изволят бухтеть даже по поводу снайперского выноса вражеских офицеров, пусть и называя их макаками. И чего это поручик так с подковыркой на меня глядит?»

– Сей прецедент укладывается под особое предписание о секретности нашего мероприятия, – немного витиевато промолвил поручик. И с нажимом отчеканил: – Защита государственных интересов порой принуждает прибегать к весьма нечистоплотным методам.

Богатырёв взглянул на офицера уже с неподдельным интересом:

– Предлагаете его… хм, нейтрализовать?

Выбранное слово в попытке более обтекаемо выразиться оказалось неудачным[35]. Британец, видимо, о чём-то догадался – залопотал, залопотал, сохраняя выдержку, но в глазах эдак мелькнуло, расширилось зрачками…

Отдельные слова генерала узнавались, только вот школьный курс «английского» – на «троечку», а тот ещё и частил.

– Что он говорит? Не понимаю.

– Зато он всё понимает, – поручик хищно осклабился из-под усов, – этого фрукта уже ловили и высылали. Однако сбёг, барбос. Не по-джентельменски повёл себя, жентльмен.

Бледный худосочный англосакс симпатии не вызывал. Поручик, кстати, тоже – словно цепной пёс.

Зато ныла грудь, куда попали две, так и не пробившие двойную защиту арисаковские пули. И не было злости даже на японцев. Отрезвление.

– Знаете, что… поручик. Нет никакой в том надобности. Эта война скоро закончится и противник ничего не успеет перенять. А к следующей войне… мало того, что мы, вероятней всего, с бриттами будем союзниками. Так ещё и при нашем разгильдяйском обеспечении секретности… Вспомните, сколько у нас на полигоне гвардейского корпуса поперебывало генералов с полными свитами, заводчан и других высоких чинов. Как ещё иностранных атташе не пускали – удивляюсь. Так что в этих писульках особой ценности не вижу.

Так и хотелось добавить «пусть живёт», но… перебор.

* * *

Его императорское величество, даже имея на руках факты из «информационной копилки» «Ямала», в вопросах кадровых назначений терзался преизряднейшими сомнениями.

Куропаткин всё ещё оставался командующим армиями, «самостоятельным и ответственным помощником» при наместнике Алексееве. В то время как прошение Алексеева «освободить его от занимаемой должности главнокомандующего сухопутными и морскими вооружёнными силами на Дальнем Востоке» уже было подписано. Но пока не отправлено подтверждением.

Известные и альтернативные решения лежали перед императором наглядно, начертанные на бумаге, с приписками оценок и комментариев. Это были мнения со стороны – из Петербурга, и особое из столетия наперёд. Ещё требовался взгляд на месте, и уполномоченный человек уже взирал на «маньчжурскую кухню» изнутри.

Вопрос стоял «кого?», но всё упиралось не в крайность выбора, а просто Николай II – сам себе не в силах признаться – боялся вмешаться в Божье провидение.

* * *

Тяжёлое пасмурное утро следующего дня для Гриппенберга и Оямы началось практически одинаково – их разбудили адъютанты со срочным сообщением, что армия Линевича неожиданно (или ожидаемо) перешла в наступление.

Вот только Оскара Казимировича ко всему ещё обрадовали дополнительно – за ночь к нему подошли выделенные ставкой подкрепления.

– Неужели? – взвился генерал, мгновенно просыпаясь, вскакивая с постели – и даже не стрельнула многострадальная поясница.

А главной новостью был приятно шокирующий официальный циркуляр: Куропаткин смещён со своей должности.

– Да неужели? – вдругорядь изумился генерал. – И как же? И кто же?

– Да говорят, генерал от комиссии Генштаба, что давеча прибыли-с… как вчера Куропаткин изволил оповестить об отходе, так бумагу за подписью государя-императора на стол и выложили.

Скомкан, выброшен написанный в сердцах рапорт на Высочайшее имя. Объявлен штабной сбор.

– Ещё повоюем!

* * *

«Вторая маньчжурская» и без того одним своим успешным демаршем, нависнув над флангом японцев, создавала неоспоримое преимущество для всей русской линии.

Теперь, после получения ею резервов, Ояме ничего не останется, как отступить – под давлением ли корпусов одного Гриппенберга, или под общим ударом обеих российских армий.

Так и случилось. В среднем за сутки русские продвигались на 20–25 вёрст. Японцы огрызались, отступали, контратаковали… бежали гонимые казаками и кавалерией.

Упорные, тяжёлые бои затянулись – вторые… третьи… наступали четвёртые сутки.

С общим наступлением пехотных корпусов наконец в полной мере был использован не менее весомый русский козырь – многочисленная конница. Рейд генерала Мищенко, в составе трёх неполных казачьих дивизий и двух драгунских полков, теперь не отягощённых обозом, не привязанных к какой-то особой цели, а с задачей – бить там, где «тонко», обходя узлы сопротивления, – вывел более пятнадцати тысяч единиц кавалерии на тыловые коммуникации противника, где на правом крыле маячил вожделенный Инкоу.

А на другом фланге орудовали конные отряды Ренненкампфа, ни много ни мало, выйдя к берегам Корейского залива у Дагушань.

Линейный марш русских армий с резвящимися по тылам казаками парировать японцам было крайне сложно. Тем не менее, продвинувшись к Порт-Артуру на восемьдесят вёрст, к исходу пятого дня наступательный натиск иссяк.

Ломкий, неуспокоенный фронт ещё трясло конвульсиями спорадических стычек, пока усталые армии наконец не врылись в землю, голодно подтягивая тылы.

В Петербург потекли, полетели одна за другой телеграммы: совсем короткие – «Победа!», и бравурные рапорты, реляции… до подробнейших докладов и отчётов, среди которых затесался совсем непримечательный, но для кого-то наверняка необходимый и важный:

«Прилагается к вышеотправленному.

Начальнику секретной службы императорской охраны, генерал-лейтенанту от жандармерии Ширинкину Е. Н.

Довожу до Вашего сведения, что за время проведения военных мероприятий на маньчжурском фронте объект „Морпех“, имея встречу с представителем иностранной разведки генералом Я. С. Гамильтоном, с указанным лицом в личные и тайные контакты не вступал».

За подписью:

«Князь Э. Гангард, поручик Е.И.В. отдельного корпуса специального назначения».

Конец второй книги

1

Вайгач своего рода Мекка для самоедских племён. Ещё в 1594 году голландцы, искавшие торговый путь в Индию и Китай, обнаружили на острове более 400 идолов. В 1824 году государь император Александр I пожелал обратить северные народы в христианство, однако ненцы сумели сохранить свои святилища, перенеся некоторых идолов в глубь острова, спрятав в горах.

2

Имеется в виду «боевой язык атрейдесов» в «Дюне» Фрэнка Херберта.

3

«Крокодил», имеется в виду боевой вертолёт Ми-24.

4

Имеется в виду адмирал Небогатов.

5

Про «немытую шерсть» вполне реальная цитата адмирала.

6

Ономастика (происходит от древнегреческого) – искусство давать имена.

7

Архипелаг Северная Земля открыла географическая экспедиция 1910–1915 годов Б. Вилькицкого.

До 1926 года архипелаг носил название Земля Николая II.

8

Великая Сибирская полынья – полоса открытой воды за внешней кромкой припая, регулярно образующаяся на участке от моря Лаптевых до Восточно-Сибирского моря.

9

Норденшёльд, Адольф Эрик – шведский (финский) мореплаватель, исследователь Арктики.

10

В реальной истории у «Ермака», включённого во 2-ю Тихоокеанскую эскадру, на пятые сутки похода отказала кормовая машина. Взбешённый адмирал Рожественский приказал открыть ружейный огонь по шлюпке капитана ледокола, выехавшего с докладом. Обвинив того в неумении управлять судном.

11

Острова Анжу – центральная и наиболее крупная часть Новосибирского архипелага, включающая острова Котельный, Новая Сибирь и Белковский.

12

Версии о предназначении особого государственного груза (золота) на борту самолёта разнятся. От просто продажи до финансирования компартии США. Как один из вариантов – покрытие агентурных расходов советской разведке.

13

Флажные сигналы.

14

На острове-заповеднике в местных родовых берлогах ежегодно рожают до 500 медведиц.

15

Сморозь – смёрзшиеся куски льда разного возраста.

16

«Артелка» – на морском сленге судовая лавка.

17

Броненосцы серии «Пересвет». В Порт-Артуре это «Победа» и собственно «Пересвет».

18

В давние времена в Японии при скудности ресурсов, в голодные годы старики (как бесполезные члены социума) уходили в горы умирать, тем самым давая молодым возможность выжить.

19

К любопытному выводу из опыта Второй мировой войны пришли американские историки при анализе быстродействия в изменении боевой ситуации: средняя длина слова в английском языке составляет 5,2 символа, тогда как у японцев 10,8. Получалось, что американцы быстрее отдавали приказы, тем самым опережая японцев в действии.

20

Гайдзин (яп.) – иностранец.

21

Акачихе (яп.) – рыжий. Так японцы презрительно называют всех европейцев.

22

Поминается греческий миф, когда бог Зевс, под видом быка сошёл на ложе Алкмены, зачав Геракла.

23

Тhis morning this (англ.) – давеча этот.

24

С началом войны стоящий в Нагасаки на ремонте пароход «Маньчжурия», осуществлявший гражданские грузопассажирские перевозки, был конфискован японцами как военный трофей.

25

Одна из теорий происхождения «мару» в названии японских судов. В носу судна изображался «глаз», так как считалось, что «зрячее» судно в любую погоду найдёт нужный путь. Потом в ленивости стали рисовать просто круг, а затем и вовсе иероглиф – «круглый».

26

Вырезка из кодекса самурая Бусидо: …долг тяжелее горы, а смерть легче пуха.

27

Объединённое стратегическое командование «Север» (иногда используется термин «Арктические войска»).

28

РЖД – Российские железные дороги.

29

Вагон на трёх осях Путиловского завода.

30

Мать Николая II – Мария Фёдоровна, при рождении Мария Софья Фредерика Дагмар, датская принцесса.

31

«Мадсен» – датский ручной пулемёт. В реальной истории был адаптирован под русский патрон и закуплен Россией только к сентябрю. К достоинствам пистолета «маузер» можно отнести точность и дальность боя, а также возможность стрелять очередями.

32

Китайско-Восточная железная дорога.

33

Чин Куроки Тамэмото – полный генерал, но все в армии называли его «маршалом».

34

В реальной истории генерал Гамильтон по возвращению из Маньчжурии выпустил двухтомник «Записная книжка штабного офицера во время русско-японской войны».

35

«Нейтрализовать» происходит от английского «neutralize» – обезвредить.

Content

Александр Владимирович Плетнев
Адмиралы Арктики: Вскормленные льдами

Карское море

Флагманский «Суворов»

Обеспокоенные столицы

Высокими широтами

Санкт-Петербург

Карское море

Третьи сутки пути морем Лаптевых

Санкт-Петербург

Море Лаптевых. Находка во льдах

К большой полынье

Великая сибирская полынья

Спустившись широтами к югу

Эллиоты… туманы… комбинации…

Берингово море

К слову, отступив…

Возвращаясь к…

Санкт-Петербург

Берингово море

Лёгких дорог не нам выбирать

На сопках маньчжурских

Записная книжка штабного офицера

Засвистят, защёлкают…

1