Вадим Гребенников

Перлюстрация. Перехват информации

Предисловие

Книга написана в продолжении развития темы «перехвата» и дешифровки переписки противника, которая была изложена в предыдущих книгах по истории криптологии, стеганографии и специальных (секретных) видов связи.

Теперь детально рассмотрим тему именно «перехвата» специальными службами в процессе своей секретной деятельности такого вида коммуникации, как почтовая связь. Когда не было ни телефона, ни радиосвязи, «перехватывать» можно было только бумажные письма, что было названо перлюстрацией.

Перлюстрация (от лат. рейизйт) — обозреваю) — вскрытие писем без ведома пишущих, возникшее в глубокой древности с началом почтовой переписки. Завладеть чужим почтовым отправлением (письмом, бандеролью, посылкой) можно:

— у отправителя (кража посредством контактеров или профессионалов, грубое разбойное нападение, изымание почты из ящика при оперативном визуальном наблюдении за объектом, разнотипные изъятия в почтовом отделении…);

— в пути (перехват либо подкуп курьера, силовой захват или угон почтовой автомашины…);

— у получателя (в местном отделении связи, путем подкупа почтальона; из почтового ящика, в ходе его постоянного просматривания; в доме у адресата, через его контактера…).

При скрытом извлечении информации из обычных запечатанных писем (т. е. перлюстрации их) применяются такие приемы как:

— мощное просвечивание и фотографирование письма без вскрытия конверта (чтобы читать полученные таким образом копии нужен некоторый навык, ибо строки выявляются частично перевернутыми и наложенными друг на друга);

— временное (секунд на 30) опрозрачивание конверта при обрызгивании его специальным спреем; грубое вскрытие с последующей заменой поврежденного конверта и с фабрикацией имеющихся на оригинале печатей и надписей;

— ловкое вытягивание навернутого на костяную спицу письма через маленькую щель в углу конверта;

— осторожное вскрытие и предельно осмотрительное запечатывание послания.

«Нежное» вскрытие конвертов издавна осуществляют с помощью изящных костяных инструментов и обычного водяного пара. В данном случае лучше употреблять плоскую подогреваемую снизу поверхность, на которой размещают увлажненную промокательную бумагу, выделяющую при последующем нагреве размягчающий клей пар. Поверх всего этого и кладут вскрываемое письмо.

В параллельном варианте увлажненные полоски промокательной бумаги или поролона возлагают только на заклеенные поверхности, а для создания пара прибегают к помощи обычного утюга. Проще всего, впрочем, воспользоваться струей пара исходящего из носика кипящего чайника.

Если подозревается, что отправитель употребил невидимые чернила, извлеченное послание тщательно размещают между двумя подвергшимися обработке горячим паром листками бумаги, и водворяют данный бутерброд под пресс с тем, чтобы часть задействованной химии перенеслась на копии-подложки, с которыми можно работать для выявления тайнописи.

Оригинал при этом внешне не меняется. Сняв информацию и скопировав письмо, конверт тщательно запечатывают, при помощи мягких ватных тампонов и прозрачного (но не силикатного!) клея.

Можно сформулировать 5 основных задач, которые стоят перед системой «перехвата» коммуникаций:

— контрразведывательная функция: наблюдение за перепиской и деятельностью иностранных дипломатов и иностранцев, борьба с иностранным шпионажем;

— выявление антиправительственной деятельности, обнаружение заговоров и различного рода тайных организаций;

— обнаружение различного рода служебных и экономических злоупотреблений: контрабанда, финансовые нарушения, коррупция; контроль за чиновниками всех уровней;

— изучение реальных настроений различных групп населения;

— обнаружение и изъятие запрещенной в стране литературы, пересылаемой по линиям коммуникаций.

Таким образом, можно сказать, что последние 4 задачи являются частью системы политического контроля. Сам политический контроль — это система регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, отношении различных его слоев к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп и организаций.

Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, принятие решений, учитывающих настроения общественных групп и призванных воздействовать в нужном для властей направлении, а также политический розыск и репрессии при наличии угрозы государству и обществу.

В современном мире при наличии огромного множества видов электронных коммуникаций их «перехват» является очень актуальной сферой деятельности спецслужб и состоятельных коммерческих организаций всех стран. Они получают в свое распоряжение огромное количество информации как о личной жизни граждан, так и многие детали их деятельности в коммерческой сфере и на государственной службе.

А теперь обо всем поподробнее…

Часть 1. Западная история

1.1. Первые ЧК Европы

Письма перлюстрировались со времён возникновения письменности. Вслед за возникновением организованных почтовых служб в Европе, к XVII веку появились и организованные службы перлюстрации с дешифровальными отделениями.

Фактически, в той или иной форме, службы перлюстрации и дешифровки переписки существовали и в тот момент, и позже, несмотря на существующие законы о тайне переписки.

Римский историк I века н. э. Квинт Курций Руф утверждал, что греческий царь Александр Македонский, заподозрив в заговоре некоторых лиц из своего окружения, прочитал перехваченное письмо полководца Пармениона к его сыновьям Никанору и Филоту. В результате Парменион и Филот были убиты.

Другой римский историк II-III веков, Юстин, пересказывая труд Помпея Трога, сообщает, что Александр Македонский, заметив недовольство воинов, предложил желающим написать письма на родину. Полученные связки писем он приказал тайно принести к нему. Те, кто написал о тяготах службы, были публично опозорены.

Если брать Средние века, известно, что перлюстрация в Европе существовала при Людовике XI (1423-83). Но создателем целой системы перлюстрации считают знаменитого кардинала Армана Жана дю Плесси Ришелье. В 1628 году он провел почтовую реформу, запретив пересылку писем в обход почты.

Одновременно по его приказу при Парижском почтамте появилась специальная комната для тайного просмотра пересылаемой корреспонденции. Так возникло выражение «черный кабинет» (далее — ЧК) — помещение, где проводилась перлюстрация писем (фр. Cabinet Noir). С середины XVII века подобные службы появились почти во всех европейских странах.

Главной особенностью перлюстрации было то, что она проводилась строго секретно и в нарушение официально существовавшего законодательства. Секретные инструкции для чиновников-перлюстраторов были важнее законов. Государство всегда официально отрицало существование перлюстрации, иначе она потеряла бы свой смысл. Поэтому перлюстрация и все, что было с ней связано, считались одной из важнейших государственных тайн.

Сам процесс вскрытия производился вначале с помощью небольшого костяного ножика, которым подрезывался удобный для вскрытия клапан письма (верхний, нижний или один из боковых). Позже вскрытие писем производилось паром. Для этого имелась своеобразная металлическая посуда, из которой через небольшое отверстие вверху бил горячей струей пар. Вода в посуде для постоянного кипения нагревалась сначала огнем, а затем электричеством.

Перлюстратор держал в левой руке письмо над отверстием сосуда так, чтобы струя пара расплавляла клей. Правой рукой с помощью длинной и толстой булавки (как для дамских шляп) он отгибал один из четырех клапанов письма. Этот клапан должен был представлять меньше затруднений для отклейки, т. е. его края были меньше заклеены марками или меньше задеты печатью.

В случае если письмо было запечатано большой печатью так, что нельзя было подрезать края печати, не испортив ее самой, то до его вскрытия приходилось приготовить такую же печать «один в один», чтобы ею после прочтения и заделки вновь запечатать письмо.

Надо отличать перлюстрацию от официальной военной цензуры. Последняя не является перлюстрацией в полной мере, так как вводится специальным публикуемым постановлением и не является секретом для населения. На корреспонденции ставится специальный штамп «Проверено военной цензурой», а в самом тексте при необходимости делаются «вымарывания» — закрашивания текста с запрещенным содержанием черным цветом.

Австрия

Австрийская секретная служба (нем. Geheime Kabinets-Kanzlei) была одним из наиболее эффективных ЧК в XVIII веке. Мешки с корреспонденцией, которая должна была доставляться утром иностранным посольствам, находящимся в Вене, в 7 часов утра ежедневно привозили в помещение ЧК.

Там письма аккуратно вскрывали, растапливая печати над свечой, отмечали порядок расположения страниц в конверте и передавали их помощнику директора. Он читал их и давал указания о снятии копий с самых важных документов. Длинные письма для экономии времени копировались под диктовку с использованием до 4-х стенографистов одновременно.

Если письмо было на незнакомом помощнику директора языке, он передавал его служащему кабинета, знавшему этот язык. Имелись переводчики со всех европейских языков, а когда появлялась потребность в новом языке, один из служащих получал задачу срочно выучить его. После копирования письма укладывались обратно в конверты, которые запечатывались при помощи поддельных печатей, и возвращались на почту не позже 9.30 утра.

Через полчаса в ЧК прибывала новая почта. Она обрабатывалась таким же образом, хотя и с меньшей поспешностью, поскольку была транзитной. Через Вену, находящуюся в центре Европы, шел огромный поток переписки между различными державами. Писали правители, дипломаты, военные, торговцы и т. д.

Как правило, эта корреспонденция возвращалась на почтовую станцию к 14–00, хотя иногда ее задерживали и до 19 часов. В 11 часов утра прибывали сообщения, перехваченные полицией. А в 16–00 курьеры привозили письма, которые отправляли иностранные дипломаты. Эти письма снова вливались в поток отправляемой из Вены почтовой корреспонденции к 18–30.

Скопированный материал попадал на стол директору ЧК, который отбирал особо интересную информацию и направлял ее заинтересованным лицам — руководству страны, министрам, дипломатам, военачальникам, полицейским чиновникам и т. и.

Таким образом, австрийский ЧК со штатом всего в 10 человек обрабатывал в среднем 100 писем ежедневно, обеспечивая сбор важной информации для всех ветвей государственной власти Австрии. При этом сотрудники венского ЧК работали крайне аккуратно, ошибки, когда вкладывали письма в чужие конверты, были крайне редки.

Но все же иногда случались, однажды перехваченное письмо для герцога Моденского было ошибочно опечатано очень похожей печатью правителя Пармы. Когда герцог заметил подлог, он отправил его в Парму с ироничной пометкой: «Не совсем мне, но и не вам». Оба государства заявили протест, но Вена отреагировала на него проявлением полнейшего недоумения.

Тем не менее, многие представители зарубежных стран при австрийском дворе знали о существовании в Вене ЧК. Его наличие косвенно признали даже сами австрийцы. Когда британский посол с юмором пожаловался, что он получает копии вместо оригинальной корреспонденции, австрийский канцлер холодно заметил: «Как неловки эти люди!».

Перехваченная зашифрованная корреспонденция подвергалась криптоанализу. В нем австрийцы весьма преуспели. Успех был достигнут в том числе и за счет того, что сейчас бы назвали «научной организацией труда». Были разработаны «нормативные акты», регулирующие работу дешифровальщиков. Они имели следующие положения:

— не допускать переутомления сотрудников от интенсивной умственной нагрузки, за исключением чрезвычайных случаев; австрийские криптоаналитики одну неделю работали, а другую — отдыхали;

— необходимо материальное стимулирование успехов, хотя заработная плата сотрудников была невысокой, за вскрытие шифров выдавались значительные премии;

— предусмотреть денежную компенсацию дешифровальщикам за вынужденную безработицу, когда ключи некоторых шифров подолгу не менялись, и, вскрыв их, дешифровальщики оказывались в вынужденном простое.

Хорошую возможность взглянуть на достижения венского ЧК дают воспоминания барона Игнаца Коха, который руководил им в период 1749-63 годов. Например, 4 сентября 1751 года он послал австрийскому послу во Франции некую дешифрованную корреспонденцию, позволявшую, по его словам, «гораздо лучше понять основные политические принципы, которыми руководствуется правительственный кабинет во Франции».

А еще через 2 недели он написал: «Это восемнадцатый шифр, который мы вскрыли в течение года… К сожалению, нас считают чересчур способными в этом искусстве, и мысль о том, что мы можем вторгнуться в их корреспонденцию, побуждает иностранные дворы непрерывно менять ключи, иначе говоря, посылать каждый раз более трудные в смысле дешифрования сообщения».

К достижениям австрийской дешифровальной службы относится чтение шифрованной переписки множества зарубежных правителей, политических деятелей и дипломатов. Тем не менее, венский ЧК был закрыт в 1848 году.

Следующее упоминание о перлюстрации находим уже в 1913 году начальник военной контрразведки Австро-Венгрии полковник Альфред Редль. Но карьере любого, даже самого успешного агента, когда-то наступает конец. Провал хорошо законспирированного информатора случился, увы, из-за уловки, им же самим и придуманной.

Еще в начале своей контрразведывательной деятельности Редль создал в Вене ЧК для перлюстрации почтовой корреспонденции. Все письма из-за рубежа вскрывались и прочитывались, и в подозрительных случаях почтовый чиновник, получавший вознаграждение и из секретного фонда, при появлении адресата потайным звонком вызывал шпиков.

Так случилось и на венском почтамте с письмом на имя господина «Ницетаса». Почтовый чиновник нечаянно обнаружил, что в конверт было вложено 7 тысяч крон, причем отправление не было заявлено как ценное. Филеры, отправившиеся за «Ницетасом», сразу установили, что это никто иной, как… сам Редль.

Германия

ЧК в баварском городе Нюрнберге работал с 1680-х годов, времён войны Аугсбургской лиги, пытаясь проследить за французским влиянием на землях Священной Римской империи и в восточной Европе. Благодаря привилегированному и практически монопольному положению европейской почты «Турн-и-Таксис» (нем. von Thurn und Taxis) во многих государствах и особенности почтовых потоков внутри этой организации привели к возникновению ЧК в Нюрнберге.

Именно в этом городе поток почты «Турн-и-Таксис», шедший из Франции и Испанских Нидерландов, разделялся надвое: в северную и восточную Европу. В Нюрнберге вся эта почта вскрывалась и копировалась имперскими властями с полным содействием семейства Турн-и-Таксис.

В нижнесаксонском городе Целле, резиденции герцога Брауншвейг-Люнебургского, начиная с 1693 года весь идущий из Нюрнберга на север поток копировался уже без такого содействия в пользу английских и голландских друзей и союзников герцога. На жалобу, поданную при дворе Императора представителем Турн-и-Таксис, герцог отвечал, что вряд ли кто-либо может ожидать от него другого поведения в военное время.

Несмотря ни на что, французские дипломаты продолжали посылать письма через немецкие земли, будучи уверенными в непревзойденность французской шифровальной службы. Тем не менее, 2 профессиональных криптоаналитика на службе Брауншвейга с возможной помощью Вильгельма Лейбница вскрыли немало из этих шифров.

Конец активной работе целльского, а вслед за ним и ганноверского ЧК был положен коммерческим вытеснением Турн-и-Таксис частными французскими и голландским почтовыми службами. Почтовое агентство Амстердама не пожелало делиться пересылаемой через него почтой с ЧК германских графств и герцогств, заявив, что это замедлит и удорожит доставку почты.

Голландия

То, в чём амстердамское почтовое агентство отказало немцам, оно предоставило великому пенсионарию Голландской республики. Возникновение голландского ЧК во времена войны за испанское наследство интересно как пример становления секретной организации под влиянием существования других.

В первые годы войны Голландская республика нередко перехватывала письма дипломатов и шпионов со своей территории. Для дешифровки таких писем голландцы обращались за помощью в ганноверский и британский ЧК. Когда значительный поток европейской дипломатической и коммерческой переписки сам пришёл в руки республики, для того чтобы быстро извлекать представляющую интерес для Республики информацию и самостоятельно распоряжаться ей, понадобилась и соответствующая служба.

Первые годы амстердамский почтмейстер со своими служащими копировали почту, а большая часть дешифровок выполнялась по-прежнему в Ганновере, но неоднозначные отношения между союзниками все больше смещали центр тяжести на ЧК в Гааге.

Особенностями Голландской республики, влияющими на работу ЧК, было особенно большое количество людей в стране, вовлечённых в принятие политических решений и состоящих в переписке по этому поводу, и частное управление почтовыми отделениями до 1750 года.

Дания

В Дании перлюстрация вошла в обиход во время датско-шведского противостояния конца XVII — начала XVIII веков. Датский ЧК интересовался почти исключительно дипломатической перепиской. Информации о внутриполитических делах собиралась редко, в основном в ходе дворцовых интриг, и теми же способами, что применялись к иностранной корреспонденции.

Из-за неспособности справляться с дешифровкой посланий систематическая перлюстрация фактически заглохла к 1760 году. Это особо заметно на примере серий перехваченных писем, датируемых 1758 годом, в которых клерки ставили пометки «одна страница шифра» вместо того, чтобы хотя бы переписать шифровку.

Однако эра ЧК в Европе была недолгой. Бурные политические события, особенно середины XIX века, привели к ограничению абсолютной власти европейских монархов и их полицейских ведомств. Провозглашенные принципы свободы и равенства оказались несовместимы с политическим сыском и в частности с цензурой переписки (перлюстрацией корреспонденции).

В июне 1844 года волна протестов со стороны общественности по поводу перлюстрации писем вынудила британское правительство прекратить перехват дипломатической переписки. В Австрии и Франции двери ЧК закрылись в 1848 году.

Тем не менее, в условиях монархических режимов в Европе в XIX века и в начале XX века, при наличии острых конфликтов между ними, нарушение тайны переписки в тот период было очень частым. Это не вызывало серьезного удивления у общественности, несмотря на официальное признание принципа соблюдения тайны переписки в Конвенциях созданного в 1874 году Всемирного Почтового Союза.

Стремление избежать перлюстрации корреспонденции приводило к созданию различных хитроумных способов защиты письма от вскрытия. В качестве примера можно привести запечатывание писем дипломатической почты в первой половине XX века.

В практике почтовой переписки использовались зеленые конверты из специального картона размером 41x26 см. На лицевой стороне обозначались печатным шрифтом отправитель и получатель. Картон, из которого изготавливался конверт, был специальным, особенности сгибов и структура материала делали невозможным тайное вскрытие такого конверта без повреждений.

Кроме того, на обратной стороне и на закрывающемся клапане имелись два небольших отверстия в бумажном слое. При запечатывании конверта эти отверстия закрывались, а через картон пропускался специальный шнур, который образовывал сложную геометрическую фигуру и завязывался особенным узлом. Узел заливался сургучом, а на сургуч ставилась печать.

Получатель такого конверта сначала искал внешние признаки вскрытия, затем отделял клапан и через отверстие проверял шнурованную маркировку. Поэтому практически вскрыть такой пакет, не оставив при этом следов, было невозможно. Его можно было только заменить, при наличии точно таких же конвертов, специального шнура и печати.

1.2. Французский ЧК

В 1590 году французский король Генрих IV основал почтовую службу «Poste aux Lettres», которой была поставлена задача распечатывать, читать и повторно запечатывать письма, собирая информацию об умонастроениях нации. Осведомлённость публики о существовании подобной службы привела к использованию шифров в частной переписке, а это, в свою очередь, привело «Poste aux Lettres» к необходимости «взламывать» новосозданные системы шифров.

Но прежде всего осуществлялось вскрытие дипломатической переписки. Так, например, в конце XVI века французский король Генрих IV подписал с Испанией условия мира, которые активно затрагивали интересы Англии и, конечно, сохранялись в строжайшей тайне. Достать текст мирного франко-испанского договора англичанам удалось через венецианского посла Контарино. По его поручению испанского курьера, который вез почту с подписанным договором, напоили снотворным зельем и усыпили.

Однако текст договора находился в запаянной металлической трубке, на которой стояла печать (чем не современный контейнер для дипломатической почты!). Вскрыть трубку и не повредить печать оказалось крайне трудно. К тому же трубка-контейнер была внутри запечатанной сумки, которая крепилась цепью вокруг тела курьера. И всё же изъятие документа было осуществлено так искусно, что в Мадриде ничего не заметили.

После того, как в 1628 году молодой писец Антуан Россиньоль дешифровал письма гугенотов из осаждённой крепости Ла-Рошель, кардинал Ришелье назначает его начальником «Счетной Части» (фр. Cour des comptes) — дешифровального отделения. Россиньоль стал первым профессиональным криптоаналитиком Франции, а на смертном одре Людовик XIII назвал его «человеком, от которого зависит благополучие моих подданных».

Кардинал Ришелье уделял деятельности ЧК особое внимание. В 1628 году, когда Ришелье запретил пересылку писем в обход почты и приказал устроить в помещении парижского почтамта специальную комнату для тайного просмотра писем — ЧК. Сам Ришелье цинично называл эту операцию «размягчением сургуча». Детище кардинала Ришелье усовершенствовал король Людовик XIV, организовав полицейское политическое бюро.

Первые шаги на пути создания такой полицейской структуры были предприняты еще кардиналом Мазарини, который руководил секретно-агентурной службой с 1642 года. После его смерти в 1661 году теневую власть в государстве осуществлял финансист, экономист и политик Жан Батист Кольбер. Он был создателем ЧК во Франции.

Перед вскрытием письма с его печати с помощью специальной мягкой амальгамной пасты обязательно делался оттиск, чтобы впоследствии письмо снова можно было запечатать точно такой же печатью. О том, что письмо вскрывалось, догадаться было невозможно. Прежде, до Кольбера, строго соблюдался основной принцип: доставлять адресатам только письма, прошедшие тайную цензуру.

ЧК при Людовике XIV, согласно описанию современника, представлял собой «запрятанное в укромном месте и постоянно запираемое помещение, где стояло множество разнообразных стеллажей и ящиков, низеньких столиков и переносных пюпитров.

В шкатулках и футлярах хранились цветные чернила и перья, подушечки для черных и красных оттисков, изготовленные из специальной мастики или хлебной мякины, которые пропитывали связующей жидкостью, заготовки для штемпелей, с их помощью можно было зафиксировать и сохранить любую форму печати.

Кроме того, здесь лежали стопки облаток всевозможных цветов и размеров, наборы печатей любой мыслимой формы и исполнения и лак. В особых ящичках хранились острые ножи, длинные лезвия и тончайшие стальные пластинки, конверты и почтовая бумага любого вида, любого цвета и любого формата на случай, если вдруг что-нибудь будет порвано.

Имелись разнообразные чернила и подушечки с почтовыми штемпелями со съемными цифрами, небольшие горелки под тоненькими решетками, чтобы размягчить печать и расплавить лак.

Маленькие реторты и спиртовки использовались для того, чтобы под действием пара кипящей воды увлажнить резиновые крепления или облатки; как только такая печать достаточно отсыреет, надо было легонько поддеть ее тонюсенькой стальной палочкой — и она тут же отрывалась.

Для запечатывания письма использовали отпечаток, сохранившийся на хлебе, иной раз годилась и металлическая печать, но затем непременно покрывали тем лаком, который был строго идентичен прежнему. При запечатывании облатками надо было взять кусочек такого же цвета и размера, как в оригинале. Облатки были очень тонкие, и если манипуляция не вполне удавалась, прибегали к помощи обычного почтового штемпеля.

Здесь всегда хранились про запас разные химические жидкости, всевозможные клеящие вещества и красители, разнообразные нитки, веревочки для перевязывания, а помимо того неисчислимое множество разных вещей, чье предназначение показалось бы совсем непонятным для непосвященного. Одним словом, все это было скорее лабораторией, чем бюро».

Существует также версия, что первая служба под названием «Cabinet Noir» была организована в 1668 году военным министром Людовика XIV Франсуа Лавуа, и уже вслед за этим название стало применяться к разнообразным организациям, занимающимся перлюстрацией и дешифровкой корреспонденции.

Возглавляли работу «чёрного кабинета» Антуан Россиньоль и его сын Бонавентура. В царствование Людовика XIV слежка и почтовая цензура становятся частью возведённой в систему политической полиции. При новом короле местом работы Россиньоля становится тайная комната, прилегающая к кабинету короля в Версале. Отсюда шёл поток дешифрованных сообщений, в немалой степени определяющих политику Людовика.

Современники были хорошо осведомлены о существовании ЧК и поэтому из осторожности не касались в корреспонденции вопросов, составлявших государственную тайну. Об этом писал, например, герцог Сен-Симон в своих мемуарах, относящихся к концу XVII века.

Французский ЧК получил особое значение при Марк-Рене д’Аржансоне, который с 1697 года занимал пост генерал-лейтенанта полиции. Его правление совпало с последними, наиболее тяжёлыми для страны годами правления Людовика XIV, военными поражениями и продовольственными волнениям в Париже. В этих условиях д’Аржансон значительно расширил систему слежки.

При Людовике XV (1715-74) многочисленный штат чиновников, работавших под наблюдением главного директора почты Жанеля, снимал оттиски с сургучных печатей, водяным паром расплавлял сургуч, вынимал письма из конвертов и читал их, снимая копии с тех писем, которые, по мнению цензоров, могли заинтересовать или развлечь короля и маркизу де Помпадур.

К началу XVIII века ЧК еще вполне обходился 4-мя сотрудниками. Положение коренным образом изменилось с началом войны за испанское наследство. Теперь перед Францией встала задача установить тотальный неусыпный надзор и категорически пресекать любые происки своих политических противников. Одним из важнейших средств в этой борьбе, безусловно, являлся секретный надзор за почтой.

Создается сеть филиалов ЧК — в Испании, Нидерландах и Северной Италии — с целью перехвата и проверки всей корреспонденции, имеющей ценность в свете французской политики. Можно предположить, что именно благодаря этой мере, во всяком случае, в Испании, Франция добилась значительного, хотя и временного преимущества в области шпионажа. При Людовике XV уже ни одно письмо не могло ускользнуть от бдительных очей тайной цензуры.

Дело доходило до курьезов. Подданные короля, которые боялись открыто выступить с критикой порядков в государстве или обратиться непосредственно к его величеству, просто жаловались в письмах своим друзьям на различные злоупотребления. Таким образом, они с полным основанием могли рассчитывать, что об их жалобе будет непременно доложено королю. Придворный летописец сообщает:

«Людовик XV в искусстве дешифровки превзошел своих предшественников во многих аспектах, и прежде всего в своем презрении к тайне почтовой переписки. Короля развлекала эта чудовищная шпионская служба. Поэтому за годы его правления она была еще более расширена и усовершенствована… Это позволяло ему всегда быть в курсе любых интриг при дворе и в столице, что доставляло ему большое удовольствие».

Содержание ЧК обходилось в 50 тысяч ливров ежегодно, и эти деньги изымались из бюджета министерства иностранных дел. Самые высокопоставленные лица в государстве не могли быть уверены в том, что их письма не вскрывают и не прочитывают. Даже мать короля как-то пожаловалась.

«Не помогает даже то, что я запечатываю свои письма моей личной печатью, У них есть всякие средства, чтобы снять оттиск с печати, удалить воск, а потом, когда письмо прочитано и переписано, они снова его запечатают так, что никогда и ни не догадаешься».

В техническом отношении в те времена французская почта значительно превосходила многие другие. Здесь постоянно открывались новые почтамты. В 1760 году в Париже отстраивается здание городского почтамта, ускоряется доставка почты, большое внимание уделяется улучшению дорог и усовершенствованию почтовых экипажей. Все эти технически важные достижения, разумеется, были чрезвычайно полезны и для деятельности ЧК.

В 1775 году Людовик XVI заявил, что частная переписка является неприкосновенной, и вознамерился было покончить с системой контроля за почтой. Однако придворные довольно быстро смогли убедить короля в том, что мудрость государственного деятеля несовместима со столь щепетильным отношением к тайнам почтовой переписки. ЧК продолжал функционировать и далее, сохраняясь и после Великой Французской Революции, и в Первой империи Наполеона I.

Когда разразилась революция 1789 года, ЧК поначалу продолжал работать, как ни в чем не бывало. Но вскоре общественность Франции потребовала от своих представителей повторного введения тайны почтовой переписки и строжайшего наказания любого почтового чиновника за нарушение этого принципа.

На заседании Конвента 25 июля 1789 года Максимилиан Робеспьер, защищая свои взгляды в полемике с Мирабо, заявил: «Конечно же, письма нельзя вскрывать, но если существует опасность для целой нации, если образуется заговор против ее свободы, тогда то, что обычно является преступлением, становится похвальным поступком. Пощадить заговорщиков — это предать народ».

Но год спустя Национальное собрание вычеркнуло из государственного бюджета расходы на ЧК. Один из депутатов выступил с требованием поместить всю почту, перехваченную с начала восстания в Париже, в надежное место с тем, чтобы по требованию Национального собрания можно было бы ее предъявить. По против этого предложения возвысил свой голос Мирабо: «Неужели для народа, желающего стать свободным, могут сгодиться принципы и методы тирании?»

А 9 мая 1793 года Конвент, постановивший в 1791 года отказаться от цензуры переписки с враждебными Франции государствами, принял решение, вступающее в силу немедленно, по которому все письма, адресованные эмигрантам, должны быть вскрыты и прочитаны. ЧК был ликвидирован лишь в 1871 году, после падения Наполеона III.

С 1903 года контроль за иммиграцией и слежка за иностранцами во Франции в те годы были возложены на службу общей безопасности «Сюртэ женераль» (фр. Surete generale) Министерства внутренних дел и религии (далее — «Сюртэ»), если быть более точным — на 2-е бюро этого французского аналога петербургского Департамента полиции (далее — ДП).

Известно, что в марте 1904 года «Сюртэ» начала перехват корреспонденции японской дипломатической миссии в Париже. В бумагах французской полиции сохранился доклад с описанием организации и методов работы криптослужбы «Сюртэ». Он написан в форме воспоминаний руководителя службы Хаверна, который, в числе прочего, приводит сведения о том, как в 1904 году была организована координация работ дешифровщиков во французской полиции, армии и МИД.

Из доклада следует, что при содействии специалиста-криптолога майора Этьена Базери французам в общей сложности удалось перехватить и дешифровать около 1600 секретных японских депеш. Затем часть этих дешифрантов через руководителя службы протокола МИД Молларда передавалась министру Делькассэ, а также министру внутренних дел Рене Вальдек-Руссо, по указанию которого через И.Ф. Манасевича-Мануйлова они в итоге направлялись в союзный Парижу Петербург.

Тайный осведомитель, внедренный в миссию Японии в Гааге, добыл алфавитный дипломатический код, который затем был переведен на французский язык. С помощью этого кода «Сюртэ» успешно расшифровывала телеграммы японских дипломатов, предварительно организовав их перехват на парижском почтамте.

Затем дешифранты двигались по указанной выше цепочке, попадая в итоге через Мануйлова в Петербург без каких-либо изменений. Благодаря этому, Особый отдел российского ДІЇ не имел нужды в создании собственной криптослужбы, в случае с японскими депешами из западноевропейских стран пользуясь результатами трудов своих французских коллег.

Летом 1905 года, в последние дни русско-японской войны и франко-немецкого кризиса в Марокко, Франция и её союзница Россия в течение короткого периода сотрудничали в области перехвата и дешифровки секретной информации. Так, в июне русский посол по указанию своего правительства передал французскому премьер-министру копию дешифрованной немецкой телеграммы, связанной с марокканским кризисом.

Для Франции эта телеграмма имела настолько большое значение, что «Сюртэ» получило указание передать иностранному отделу русской «охранки» всю японскую дипломатическую переписку, которую удалось перехватить и дешифровать в «Сюртэ».

Случилось так, что телеграммы, посланные Мануйловым и содержавшие дешифрованные японские документы, в свою очередь, были перехвачены и дешифрованы французским ЧК МИД. Не зная о том, что настоящие документы были переданы России по указанию премьер-министра, в МИД решили, что произошла серьёзная утечка информации в системе безопасности кодов и шифров, и отделу шифрования был отдан приказ прекратить все контакты с «Сюртэ».

В результате случайной ошибки, порожденной коротким периодом сотрудничества между французской и русской службами перехвата, ЧК МИД и «Сюртэ» в течение дальнейших 6 лет напряжённо работали абсолютно независимо друг от друга, иногда перехватывая и дешифровывая те же дипломатические телеграммы. С того времени Россия и Франция ни разу не обменивались перехваченной информацией.

Перлюстрация писем помогла «Сюртэ» раскрыть немецкую шпионку Мата Хари (Маргарита Гертруда Маклеод). Вела она себя достаточно осторожно, и до 1916 года французская контрразведка не могла «поймать ее за руку». Поскольку круг ее «близких знакомых» был очень широк и, в основном, это были военные, то секретные сведения она, так сказать, получала «легально».

Среди ее поклонников и любовников были также дипломаты нейтральных стран, которые могли отправлять ее шпионские письма по дипломатической почте. «Сюртэ» пошла на нарушение закона и стала вскрывать дипломатическую почту ее возлюбленных — дипломатов. В результате в почте обнаружились достаточно веские материалы, чтобы привлечь ее к суду.

В дальнейшем, дело перлюстрации дипломатической почты продолжила «Служба 7» Управления разведки Службы внешнего осведомления и контрразведки «SDECE» (фр. The Service de Documentation Extérieure et de Contre-Espionnage,) Министерства вооруженных сил Франции. Об этом написал в своих мемуарах полковник Леруа-Фэнвилль, начальник этой службы в 1953-64 годах.

Он с большими подробностями описал напряженную атмосферу, в которой работали специалисты по самым разнообразным операциям тайного физического проникновения (далее — ТФП) в иностранные дипломатические почты, посольства, в том числе американское, как во Франции, так и в других государствах.

В задачу Леруа-Фэнвилля входило добывание секретной разведывательной информации всеми возможными техническими средствами. Речь шла о снабжении французского правительства секретными документами, которые можно было найти в «чужих» сейфах, иностранных дипломатических вализах или сумках, портфелях и дипломатах видных иностранных чиновников.

По утверждению автора, де Голль требовал от французских спецслужб считать все государства без исключения противниками, даже если с ними поддерживались дружественные отношения. В результате французская разведка не стеснялась проводить операции ТФП и по своим близким союзникам.

Так, в 1964 году, правда, уже по указанию другого президента — Валери Жискар д’Эстена — «Служба 7» проводила изъятие секретных материалов и вскрытие личного портфеля заместителя государственного секретаря Джорджа Болла. Это, кстати, позволило французам во время переговоров министров иностранных дел по «Кеннеди Раунд» в Каннах знать заранее позиции американцев.

Автор пишет, что существовавшая «Служба 7» была самой засекреченной. Ее рутинная работа состояла во вскрытии иностранных дипломатических почт, проходивших через аэропорт Орли, проверке содержания сейфов и других специальных хранилищ, то есть в проведении операций ТФП.

«Служба 7» действовала настолько широко и добывала такой большой объем секретных материалов, что ее знали как источник ценной и актуальной информации все министры французского правительства. Кстати, эта практика резко отличалась от того порядка, который соблюдался в наших спецслужбах, тщательно скрывавших ТФП как источник добывавшейся информации, а доступ к таким материалам был крайне ограничен. При этом они тщательно обезличивались, чтобы нельзя было определить их бывших собственников.

Сфера оперативной деятельности «Службы 7», так называемый «Фронт», как ее именует автор, — понятие многозначное, подвижное, включающее как четко обозначенные места и объекты ТФП, так и не поддающиеся определению. Это те места, где появляются, общаются, проживают постоянно или временно, работают, а также куда приезжают и откуда уезжают иностранцы.

Постоянными объектами «Фронта» являются иностранные посольства. «Мы пытаемся, — пишет автор, — проникать в них, перехватывать их курьеров, их коды и шифры, их сейфы».

«Фронт» охватывал также вокзалы, где бывают известные иностранцы, государственные лидеры, ученые, промышленники, профсоюзные деятели, а также агенты, способные перевозить в вализах и сумках или на себе секреты, которые интересовали правительство.

«Служба 7» широко использовала обслуживающий персонал гостиниц, аэропортов, пансионатов, привлекала его к производству негласных обысков с целью выявления наличия секретов в сейфах, личном багаже.

Во всех крупных гостиницах «Служба 7» имела спецгруппы в составе 3-х высококвалифицированных специалистов в области ТФП. Эти отели были «наводнены» их агентурой, в том числе сами управляющие гостиниц были связаны с ними. Специалисты при гостиницах имели опыт вскрытия замков на дверях и личных вещах, умели обращаться с сейфами и обрабатывать сложно упакованные пакеты с документами и вализы.

Автор описывает, как он организовал плотное наблюдение за известным американским профсоюзным деятелем Ирвингом Брауном, являвшимся агентом ЦРУ. Французы не раз проникали в его гостиничный номер в его отсутствие и фотографировали его документы, в то время как их люди сторожили у входа в гостиницу, в лифте, на лестницах, блокируя его возможное появление.

«Фронту» принадлежали все те номера в гостиницах, в которых обычно останавливались видные персоны, и их местопребывание и жилье являлось «избранной целью» службы. В сферу деятельности «Фронта» входили аэропорты всей страны, вокзалы, морские и речные порты, «Служба 7» тесно сотрудничала с авиакомпаниями и почтовиками. Вся эта деятельность значительно расширилась с начала 1950-х годов.

В конторах фрахтования судов, в таможенных пунктах и пунктах сортировки почты постоянно появлялись дипломатические курьеры, направляющиеся за границу, сдавались и принимались дипломатические вализы в виде герметически упакованных мешков и сумок. Они регулярно доставлялись туда представителями посольств и помещались в «безопасные» хранилища, где как раз и находились внедренные туда агенты «Службы 7».

Автор с гордостью хвалится, что создал уникальную организацию для обращения с дипкурьерами и их багажом, которая функционировала автоматически.

«Служба 7» создала специальные лаборатории для обработки, вскрытия и запечатывания пакетов, вализ и прочего, оснащенные ультрасовременной аппаратурой, располагающие всевозможными средствами и ведущие разработку новых методов ТФП.

Специальные бригады, замаскированные под носильщиков, обслуживали специальные багажные камеры хранения, личный состав которых состоял из высококвалифицированных взломщиков, способных проникать в любые надежные хранилища и доставлять в лаборатории «Службы 7» нужный ей багаж.

Доставка такого багажа осуществлялась по строго разработанному графику, на основе точного хронометража пути, чтобы никакие случайности не могли помешать своевременной доставке багажа, и было достаточно времени для его обработки и возвращения на место хранения вовремя.

В лаборатории прежде всего исследовался внешний вид вализы, упаковки со всех сторон и со всех точек зрения (материал, метод упаковки и прочее). Каждая упаковка осматривалась через увеличительную линзу, фиксировались любые особенности, царапины, помятости, надломы, которые могли служить признаками, специально нанесенными для обеспечения безопасности упаковок.

По внешнему виду обычная вализа являлась мешком из прочной ткани, надежно упакованным шнуром из разных материалов. Два конца шнура образовывали первый узел, опечатанный пломбой. По выходе из пломбы оба конца снова завязывали во второй узел, такой же сложный, как и первый.

Зятем оба конца шнура заделывались в своеобразный чехол, который скреплялся сургучной печатью. Эта часть упаковки точно определялась и заделывалась отправителем. Ясно, что наличие каких-либо отклонений в одном из узлов, в пломбе или концевом чехле могло послужить подозрением со стороны владельца почты в возможном вскрытии ее посторонними лицами.

Как следствие, сразу же будет известно, с чем мог ознакомиться вскрывший «чужую» почту, что нарушало основной принцип ТФП. Для того чтобы избежать этого, каждый шаг специалистов, вскрывающих вализу, скрупулезно фотографировался и пленка тут же проявлялась, чтобы при обратной упаковке можно было сравнивать то, что получилось, с тем, как это было первоначально.

После вскрытия вализы начиналось очень осторожное извлечение ее содержания, также при фотографировании его внешнего вида. Любая мелочь, изменение положения документов в конвертах, новые изгибы на бумаге могли послужить признаком вскрытия.

Третья фаза ТФП — упаковка всего содержания и закрытие вализы. Постоянно осуществлялась сверка с фото, исследование под микроскопом получившихся печатей, чтобы не осталось на них ни одной ранее отсутствовавшей трещинки. И все это делалось в лихорадочном темпе, ибо время не ждало, при соблюдении полной тишины, чтобы ничем не отвлекать сконцентрированного до предела внимания специалистов на том, что они делали.

Лишь иногда звучала просьба-приказ дать иглу, нитку, сургуч и т. д. Можно было сказать, что при операции ТФП в дипломатическую вализу требовалась не меньшая, а может быть и большая точность движений и твердости руки, чем нейрохирургу при сложной операции на мозге человека.

В большинстве случаев закрытие и упаковка вализ проходила без проблем. Но случались и большие сложности, как, например, при «кесаревом сечении» внешних мешков-вал из.

Автор привел пример, когда однажды им попался мешок, не только упакованный шнурком, но еще запертый на висячий замок, не поддававшийся открытию. Вализа к тому же была без швов, цельной, и пришлось прибегнуть к разрезанию ее.

Вся сложность возникла при воссоздании разрезанной вализы. Потребовался самый высококвалифицированный мастер, который стал зашивать разрез под микроскопом и при ярком свете лампы, используя тончайшие иглы и протягивая ниточку за ниточкой так, чтобы от разреза не осталось никаких следов.

Это была «адская» работа, требовавшая неимоверного напряжения всего организма и нервов от исполнителя. Тем более что надо было не только делать все точно, но и достаточно быстро, чтобы успеть сдать почту туда, откуда она была изъята нелегально.

Нас может порадовать заключение автора о том, что русские дипломатические вализы «Службе 7» вскрывать не удавалось, так умело и изощренно они упаковывались. Тогда якобы на вализу нередко наносились следы вскрытия в качестве дезинформационного мероприятия, чтобы вынудить наши спецслужбы действовать, исходя из того, что содержимое их вализ могло стать известным противнику.

О том, что «Служба 7» проводила огромную работу в широких масштабах, говорят заявления автора. Начав с раскрытия по одной вализе в день, служба довела производительность до 20 вализ в один день только в Париже. Лаборатории службы имелись первоначально только в Париже, затем они возникли в других городах Франции, а потом и за границей.

Например, «Служба 7» активно работала в Касабланке, обрабатывая там американскую почту. При этом французы знали, что все важнейшие указания из США для американских дипломатов в Африке, доклады и документы посольств в африканских странах, которые могли интересовать правительство Франции, государственный департамент США посылал и получал через Марокко.

По итальянцам «Служба 7» работала в Алжире, по бельгийцам — в Киншасе. В Бельгии, где была организована одна из наиболее важных лабораторий, служба работала по всем, кроме бельгийцев. Активно использовались Женева, Бейрут, Ливия.

Автор собирался создать лабораторию и в США, вблизи ООН. При этом он вновь с гордостью заявляет, что хотя американцы в области ТФП работали так же активно, как «Служба 7», у них не было таких искусных «хирургов», способных вскрывать почти любые упаковки.

Интерес могут представить замечания автора о некоторых мерах безопасности, с которыми встречалась в своей работе «Служба 7». Например, Ватикан в своей дипломатической переписке использовал специальную бумагу, которая при дневном свете засвечивалась. Поэтому ватиканские вализы приходилось вскрывать в темноте, что увеличивало трудность этого процесса.

Часто специалисты обнаруживали небольшие металлические скобочки, заделанные скрытно в печатях. Некоторые владельцы почты помещали под печать на мешке-вализе или в пакетах с письмами сверхтонкие металлические волоски или крючочки, которые легко ломались, если открывающие упаковку не знали о положении такого крючочка. Подобные ловушки находили и внутри сургучных печатей.

Указом Президента Франции от 2 апреля 1982 года «SDECE» была реорганизована в Главное управление внешней безопасности «DGSE» (фр. Direction generale de la Securite extérieure) Министерства обороны. Одной из его задач является перехват и перлюстрация секретных документов иностранных государств, слежение за системами связи и дешифровка перехваченных сообщений.

1.3. Британский ЧК

В середине XVI века министр королевы Елизаветы сэр Френсис Уолсингем создал эффективную тайную разведку. Большое внимание он уделял дешифрованию перехваченных депеш. Дешифровальщик Томас Феллиппес сыграл роковую роль в судьбе шотландской королевы Марин Стюарт, соперницы Елизаветы по правам на британский престол.

В 1586 году, перехватив и дешифровав депеши Марии, в которых имелись сведения о заговоре против Елизаветы, Феллиппес почерком и шифром королевы Шотландии сделал приписку в одном из писем, из которой следовало, что она является организатором покушения на Елизавету, что и предрешило казнь Марии Стюарт.

В конце XVI века французский король Генрих IV подписал с Испанией условия мира, которые сильно затрагивали интересы Англии, поэтому сохранялись в строжайшей тайне. Чтобы получить текст мирного франко-испанского договора, англичане использовали венецианского посла Контарино.

По его поручению испанского курьера, который вез почту с подписанным договором, «опоили каким-то зельем» и усыпили. Снять копию с текста договора оказалось непросто из-за сложной упаковки документа. Он находился в запаянной металлической трубке, на запайке которой была оттиснута печать. Вскрыть трубку, не повредив печать, было нельзя. К тому же трубка-контейнер находилась внутри опечатанной сумки, к которой была прикреплена цепь, обернутая вокруг тела курьера.

Изъятие документа было осуществлено так искусно, что в Мадриде ничего не заметили. Из этого примера видно, что любые ухищрения с защитой пересылаемых почт от проникновения в них не могли сделать их достаточно надежными. Кроме того, для их доставки требовались курьеры, которых также можно было перехватить любителям ознакомиться с содержанием доставляемых ими документов.

Настоящий английский ЧК появился, когда в 1655 году лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии Оливер Кромвель назначил Джона Терло, одного из организаторов секретной службы Парламента, Главным почтмейстером. Терло организовал при почтовой службе тайную канцелярию для перлюстрации писем.

В 1657 году непосредственно в акте об организации почтовой службы Кромвель указал, что она будет «лучшим средством раскрывать и предотвращать опасные и злокозненные заговоры против общественного благосостояния».

Терло перехватывал письма с такой неуклонностью, что почтовый мешок роялистов, казалось, предназначался именно для его канцелярии. Советник короля Карла II Хайд, находившийся во Франции, не подозревал, что Терло читал его переписку, как раскрытую книгу, и получал доклады о его секретнейших планах чуть ли не прежде, чем те были разработаны до конца.

Терло зависел от услуг знаменитого дешифровщика доктора Джона Уоллиса Оксфордского. Обычный просмотр почты роялистов без применения искусства Уоллиса был бы скорее грубой цензурой, чем тонкой шпионской операцией. Враги Кромвеля, обнаружив её, несомненно, встревожились бы и начали общаться иным способом. По-видимому, Уоллис умел расшифровать любой код или шифр, известный конспираторам той эпохи.

В XVIII веке британский ЧК не имел своего помещения и чёткой организации. Большинство сотрудников работали у себя дома, материалы пересылались посыльными, а старший дешифровальщик не являлся начальником над остальными. ЧК прочитывал в среднем 2–3 зашифрованных письма в неделю. Его сотрудники успешно взламывали шифры Австрии, Турции, России, Франции и других государств.

Закон о почте 1711 года дал правительственным служащим право вскрывать любые письма на основании ордеров, которые они сами и выдавали. С этого времени государственный секретарь просто направлял в почтовое ведомство списки всех, чья переписка должна была перлюстрироваться. При этом один ордер мог включать сотни имён и иметь дополнительные требования вскрывать переписку не только поименованных персон, но также и их адресатов.

В 1733 году Антиох Кантемир, российский поэт и дипломат, будучи послом в Лондоне, сообщал в Петербург: «Обыкновенно всех чужестранных министров письма распечатывают и имеют искусных людей разбирать цыфири [шифры] на всяком языке». Сам Кантемир, чтобы сохранить тайну своих донесений, посылал нарочного из Лондона в Голландию отправить письма в Россию. Впоследствии, став послом во Франции, он отправлял свою почту через Брюссель.

С 1765 года ордеры со списками дипломатов были заменены на общий ордер «вскрывать дипломатическую переписку». ЧК был засекречен и официально о его существовании знали не более 30 человек. Дешифрованная дипломатическая переписка доставлялась только королю и нескольким министрам, переписка глав оппозиции доставлялась государственному секретарю.

Известно, что автор одного из писем вложил в конверт несколько мелких зерен. До адресата послание дошло без них, что убедительно свидетельствовало в пользу того, что конверт по дороге вскрывали. Возмущенный автор письма обратился за защитой в парламент. Однако, как уже говорилось выше, несмотря на все протесты, британские спецслужбы продолжали вскрывать почту.

В 1847 году о существовании ЧК стало известно в ходе парламентского расследования скандального эпизода, связанного в перехватом и чтением почтовой переписки итальянского политического эмигранта Джузеппе Мадзини, который проживал в Лондоне. И ЧК был немедленно упразднен.

Тем не менее, активной работе британского ЧК в XIX веке продолжалась. Об этом свидетельствует переписка по этому вопросу идеологов коммунизма Карла Маркса и Фридриха Энгельса, живших в Великобритании в эмиграции. Маркс жил в Лондоне, а Энгельс в Манчестере, и интенсивная переписка между ними составляет несколько томов их сочинений.

Приведем соответствующие выдержки из их переписки 1852 года:

— Маркс Энгельсу 3 марта: «…Твой пакет для «Revolution» и «Tribune» был вскрыт, даже не дали себе труда снова заклеить его».

— Энгельс Марксу 24 сентября: «Посылаю тебе обратно конверт твоего письма полученного сегодня: по-видимому, была сделана неудавшаяся попытка вскрыть его».

— Маркс Энгельсу 27 октября: «Конверт, предыдущего письма, который ты прислал мне обратно, без сомнения, пытаюсь вскрыть. Но явно неловко и безрезультатно».

— Энгельс Марксу 27 октября: «… Твое сегодняшнее письмо ко мне вскрыто, судя по тому, что не все четыре угла конверта были хорошо запечатаны…».

— Маркс Энгельсу 25 октября: «Дорогой Энгельс! Насчет нашей переписки мы должны принять меры. Несомненно, что в Министерстве Дерби у нас есть компаньон по чтению наших писем. Поэтому я не могу писать тебе абсолютно ничего такого, что не считаю желательным довести в настоящий момент до сведения прусского правительства…».

Энгельс советовал Марксу посылать письма в конвертах от коммерческой почты и обеспечивал его для этого необходимыми материалами.

— Энгельс Марксу 28 октября: «Также прилагается коммерческая печать. Твоя старая вейдемеровская гербовая печать и неуклюжее, никуда не годится. Употребляй также и на письмах в Манчестер какую-нибудь шестипенсовую печать.

Время от времени посылай Шнейдеру заказные письма менее важные, чтобы ввести этих молодцов в заблуждение и заставить их думать, что мы отказались от посылки писем конспиративным путем из-за отсутствия адресов. В том, что люди, адреса которых ты получишь вместе с этим письмом, доставят письма куда нужно, не может быть никакого сомнения».

Что касается прусской почты, то она не только вскрывала и конфисковывала письма Маркса, например, в период лечения Маркса в Карлсбаде в 1875 году, но даже в ряде случаев фальсифицировала эта письма, подделывая почерк Маркса.

В 1923 году начальником службы внешнеполитической разведки был назначен адмирал Хью Синклер. Под его руководством началось расширение аппарата внешнеполитической разведки, включавшее создание новых управлений, в частности, «N» — перлюстрации дипломатической почты.

В 1930-е годы для борьбы с немецкой агентурной сетью, которая постоянно расширялась, был создан Британский координационный комитет по безопасности во главе с опытным контрразведчиком Уильямом Сэмюэлем Стивенсоном.

Британцы организовали активное противодействие каналам связи немецких агентов в Новом Свете. С этой целью на Бермудских островах, своеобразной перевалочной базе транспортного потока из Америки в Европу, они создали резидентуру для контроля отмеченной корреспонденции. Главной ее задачей был контроль, досмотр и перлюстрация всей корреспонденции.

По воспоминаниям самого Стивенсона, багаж и почта рейсов «Pan-American» тщательным образом просматривались, пока шла дозаправка самолёта, а экипаж развлекался в яхт-клубе. Агенты британской контрразведки в бешеном темпе обследовали почту и багаж, а пассажиры слышали лишь извинения за вынужденные задержки по тем или иным причинам.

Наиболее творческими мастерами перлюстрации, естественно, были девушки — сотрудницы «М15». В то время командировка на Бермуды считалась достаточно престижной. Но работать приходилось с 200-кратными микроскопами, исследуя все подозрительные точки и кляксы во вскрытых конвертах.

На первых порах поиски микроточек оказались неэффективными, и «М15» решилась на сотрудничество с ФБР. Для этого пришлось передать американцам секретные сведения о микроточке как средстве связи немецких агентов и способах её изготовления.

В свою очередь ФБР информировало британцев о подозрительных абонентах и корреспондентах, чью почту необходимо было взять под контроль в первую очередь. При этом британские офицеры предупредили американцев о соблюдении режима конфиденциальности, чтобы не раскрыть источник информации и чтобы немцы не догадались, что их секрет обнаружен.

1.4. Американский ЧК

За океаном, в Северной Америке, в XVIII веке не было ни «чёрных кабинетов», ни каких-либо криптослужб. Вместе с тем, известно, что американские делегаты во Франции и государственный секретарь во время скандального дела «Икс-Игрэк-Зэт» (англ. X-Y-Z) в 1737 году, связанного с вымогательством французскими должностными лицами денежных «подарков» от американцев, начали шифровать свою переписку.

В конце XVIII века началась война за независимость США (1775-83) между королевством Великобритании и роялистами (сторонниками британской короны) с одной стороны и революционерами 13 английских колоний (патриотами) с другой, которые провозгласили свою независимость от Великобритании, как самостоятельное союзное государство.

29 ноября 1775 года патриоты образовали такой государственный орган как Комитет для секретной корреспонденции с друзьями колоний в Великобритании, Ирландии и других частях мира. В конце 1977 года он был реорганизован в Комитет иностранных дел (с 1789 года — Госдепартамент) США.

Повстанцы как могли боролись с английскими шпионами, однако перехватывать криптограммы англичан им удавалось очень мало. И только когда война приближалась к своему завершению и было захвачено достаточное количество шифрованных сообщений, были организованы «разовые группы» по дешифровке.

В одну из таких групп входил будущий вице-президент США Элбридж Джерри. Главным направлением работы этих групп было выявление английских шпионов и дешифровка переписки английских войск. Большинство криптограмм было дешифровано Джеймсом Ловелем (1737–1814), которого можно по праву назвать «отцом» американского криптоанализа.

Осенью 1781 года американский командующий на юге Натаниэль Грин направил Конгрессу несколько перехваченных английских криптограмм, которые в его штабе никто не мог прочитать, добавив их к своему общему сообщению. Эта шифрованная английская корреспонденция оказалась перепиской между заместителем главнокомандующего английских войск в Америке Чарльзом Корнуолисом и его подчинёнными.

Сообщение Грина было зачитано в Конгрессе 17 сентября. Четырьмя днями позже Ловель расшифровал приложения к сообщению. К сожалению, из-за быстрого развития событий добытая им информация не принесла много пользы. Но найденные Ловелем ключи могли пригодиться когда-нибудь в будущем. В своих письмах Джорджу Вашингтону он написал: «Не исключено, что противник намеревается и дальше зашифровывать свою переписку… Если это так, то Ваше превосходительство, возможно, пожелает извлечь для себя пользу, дав вашему секретарю указание снять копию ключей и замечаний, которые я через Вас направляю…»

Из истории гражданской войны в США в XIX веке известен случай, когда подставленный южанам агент федералистов (северян) стал курьером мятежников, и вся почта, которую он привозил, вскрывалась и прочитывалась в Вашингтоне. При этом необходимо было пользоваться бумагой и печатями подлинных пакетов, и военное министерство федералистов ввозило из Великобритании бумагу, идентичную той, которой пользовалась агентура южан в Канаде.

Во время войны спецслужба федералов достигла достаточно серьёзных успехов. Так, в декабре 1863 года начальник почтового отделения Нью-Йорка Абрам Уэйкман, пересматривая корреспонденцию перед отправкой, наткнулся на письмо, адресованное Александру Кейту в город Галифакс в Новой Шотландии. О Кейте было известно, что тот часто переписывался с агентами Юга.

Поэтому, раскрыв конверт и установив, что письмо зашифровано, Уэйкман передал его военному министру. Дешифровщики президента Линкольна в течение 4-х часов прочитали шпионское зашифрованное письмо.

Два дня спустя была перехвачена и быстро дешифрована ещё одна криптограмма, адресованная Кейту. В ней говорилось: «Передай Мемминджеру, что у Хилтона все станки находятся в собранном виде и все матрицы будут готовы к отправке 1 января. Гравировка печатных форм превосходная».

Таким образом, из письма стало известно, что формы для печатания денег конфедератов изготовлялись в Нью-Йорке. Гравёра Хилтона легко нашли в Манхеттене. 31 декабря 1863 года полицейские совершили налёт на его жилище, где захватили печатные станки и матрицы, а также уже напечатаны деньги на сумму в несколько миллионов долларов. Тем самым конфедерация утратила оборудование для изготовления бумажных денег, которых ей не хватало.

Всего за время войны Север передал приблизительно 6,5 миллионов телеграмм. Конфедераты осуществляли перехват их телеграфных сообщений, многие из которых, естественно, шифровались. Их кавалерия осуществляла налёты на пункты связи, что приводило к компрометации систем шифрования федералов и позволяло конфедератам получать ключи и информацию об открытых текстах, соответствующих известным шифрованным текстам.

Федералы также захватывали шифры Юга и осуществляли перехват курьеров с шифрованными сообщениями. Так, например, в 1863 году во время осады города Виксберга войска У.Гранта захватили восемь повстанцев и у одного из них нашли криптограмму.

В 1878 году впервые в истории США решающую роль в американской политике был вынужден сыграть криптоанализ. Всё началось с сенсационной статьи, напечатанной 7 октября газетой «The New York Tribune». В заметке, размещённой под заголовком «Перехваченные шифрованные телеграммы», приводился открытый текст нескольких криптограмм.

На сессии Конгресса, состоявшейся после выборов Президента, была назначена ещё одна специальная комиссия для расследования распространяемых демократами слухов о «покупке» республиканцами голосов избирателей. В ходе расследования комиссия конфисковала более 600 шифротелеграмм, посланных разными политическими деятелями и их доверенными лицами во время избирательной кампании в четырёх штатах. Остальные американская телеграфная компания «Вестерн Юнион» к тому времени уже успела уничтожить, чтобы показать, что гарантирует тайну доверенной ей переписки.

В 1875 году 27 шифротелеграмм были тайно переданы в прореспубликанскую газету «The New York Tribune» в надежде на то, что будучи дешифрованными, они поставят демократов в трудное положение. Интересно, что редактор газеты Уайтлоу Рэйд решил не ограничиваться публикацией шифротелеграмм своих политических противников. Он лично взялся за «раскрытие» шифропереписки демократов с целью предания огласке их открытых текстов.

В 1912 году в Госдепартаменте в качестве шифровальщика начал работать Герберт Ярдли (1889–1958), один из выдающихся американских криптоаналитиков. В начале своей карьеры Ярдли обратил внимание на слабость шифров, использовавшиеся американским правительством.

6 апреля 1917 года американский Конгресс объявил о вступлении США в Первую Мировую войну против Германии. А 28 апреля в составе Управления военной информации «MID» (англ. Military Information Division) Генштаба Военного Департамента (англ. War Department General Staff) была создана кабельно-телеграфная секция (англ. Cable and Telegraph Section), получившая кодовое название «MI-8» (англ. Military Information, Section 8).

«MI-8» перехватывала, раскрывала и читала зашифрованную дипломатическую переписку Аргентины, Бразилии, Германии, Испании, Коста-Рики, Кубы, Мексики, Панамы и Чили. Служба американской цензуры посылала в «MI-8» перехваченные шифрованные письма. Большинство из них оказывалось любовными посланиями, в которых применялись очень простые шифры.

Важнейшая из разработок «MI-8» привела к обвинению Лотара Витцке — единственного немецкого шпиона, приговорённого в США к смерти во время Первой Мировой войны. 25 января 1918 года при обыске в его багаже было обнаружено шифрованное письмо, датированное 15 января. Оно попало в «MI-8» только весной и пролежало там в течение еще нескольких месяцев, пока криптоаналитики безуспешно пытались его дешифровать. В конечном итоге это письмо удалось прочитать Менли, который и выяснил, что оно было послано немецким послом в Вашингтоне Эккардтом немецкому консулу в Мексике. Открытый текст письма был таким:

«Предъявитель сего является подданным Германской империи, который путешествует под именем Павла Ваберского. Он является немецким секретным агентом. Если он обратится к вам с просьбой, пожалуйста, обеспечьте ему защиту и окажите помощь. Также выдайте ему до тысячи песо золотом и посылайте его шифрованные телеграммы в наше посольство в качестве официальных консульских депеш».

Когда Менли зачитал этот текст в зале суда на закрытом процессе по обвинению Витцке в шпионаже, сомнений в его виновности ни у кого не осталось. Шпион был приговорён к смерти через повешение. Однако Вильсон заменил смертный приговор пожизненным заключениям. В 1923 году Витцке был помилован и выпущен на свободу.

9 февраля 1918 года «MID» было реорганизовано в Управление военной разведки (англ. Military Intelligence Division). В ноябре того же года «MI-8» насчитывала 18 офицеров, 24 гражданских криптологов, 109 машинисток и стенографисток. Однако к маю следующего года её штатная численность сократилась до 15 офицеров, 7 гражданских криптологов и 55 технических служащих.

После участия Ярдли в 1919 году в Парижской мирной конференции в качестве главного криптолога американской делегации руководство разведки объявило о будущем свёртывании дешифровальной работы из-за потери её актуальности.

Ярдли категорически это отрицал и подготовил доклад под названием «Изучение и раскрытие кодов и шифров», в котором указывал, что Соединённые Штаты имеют достаточно врагов во всём мире, поэтому раскрытие их шифросистем позволит правительству заблаговременно получить информацию о возможных угрозах национальной безопасности.

Ярдли предлагал не прекращать эту работу, а реорганизовать «MI-8» в криптослужбу мирного времени с двойным подчинением Государственному департаменту и Генштабу Военного департамента. Эта аргументация настолько поразила начальника разведки генерала Мальборо Черчилля, что он уговорил госсекретаря сохранить «Бюро шифров» и финансировать его работу из секретного фонда.

Это «Бюро шифров», позже ставшее известным как американский ЧК (англ, american black chamber! (далее — АЧК), должно было совместно финансироваться двумя департаментами на сумму приблизительно в 100 тысяч долларов в год, но её фактические расходы никогда не достигали этой суммы.

По закону платежи Госдепартамента, начавшие поступать в июне 1919 года, не могли быть на законных основаниях потрачены в пределах Вашингтона, и поэтому Ярдли вместе с подобранным из состава «MI-8» персоналом АЧК вскоре переехал в Нью-Йорк. Военным департаментом АЧК был впервые профинансирован лишь 30 июня 1921 года. Первоначальный бюджет Бюро составил 45 тысяч долларов вместо запрошенных 96 тысяч, а к 1929 году снизился до 19630 долларов.

Конечным продуктом криптослужбы был бюллетень, посылавшийся в Отдел военной разведки и Госдепартамент, в котором указывались все факты, заслужившие внимания, естественно, без ссылок на истинное происхождение информации.

Все сообщения начинались стереотипно: «Из источников, которые заслуживают доверия, установлено, что». При этом никакого информационно-аналитического подразделения в «Бюро шифров» не было, материалы отбирал лично его руководитель, часто по субъективным признакам.

В 1920 году Ярдли доложил о раскрытии 4-х японских кодов, но это утверждение было не полностью корректным, поскольку раскрытые системы были не кодами, а шифрами, причём достаточно невысокого уровня стойкости. Однако вскоре после этого «Бюро шифров» действительно достигло выдающихся успехов.

Всего с 1917 по 1929 годы американцы сумели прочитать 10 тысяч японских текстов, 1600 из которых относились к Вашингтонской конференции. Это было очень высоким показателем, особенно с учётом острого недостатка сотрудников со знанием языка.

Летом 1921 года АЧК прочитал японскую шифротелеграмму от 5 июля, направленную в Токио послом Японии в Лондоне и содержала первые упоминания о конференции по разоружению, которая должна была состояться в ноябре в Вашингтоне. После этого чтение японской дипломатической шифропереписки стало настолько регулярным, что за несколько месяцев до открытия конференции были введены ежедневные поездки курьеров между АЧК и Госдепартаментом.

Целью Вашингтонской конференции по разоружению было ограничение тоннажа больших военных кораблей. По мере того, как переговоры приближались к своему главному результату — договору пяти держав, устанавливавшему определённое соотношение тоннажа для Англии, Италии, США, Франции и Японии, персонал Ярдли читал всё большее количество секретных шифрованных инструкций, которые предназначались для стран, принимавших участие в переговорах.

Он писал: «Американский чёрный кабинет, глубоко спрятанный за надёжными запорами, всё видит и всё слышит. Хотя ставни закрыты и окна тщательно зашторены, его зоркие глаза видят, что творится на секретных совещаниях в Вашингтоне, Женеве, Лондоне, Париже, Риме и Токио. Его чуткие уши слышат даже самые слабые шёпоты в столицах иностранных государств».

В прочитанной АЧК шифротелеграмме японская делегация на переговорах в Вашингтоне получила инструкцию из Токио о том, что необходимо принять соотношение, предложенное США. В итоге договор, подписанный пятью государствами, установил для США и Японии соотношения тоннажа больших военных кораблей в размере 10 к 6. Японцы надеялись на большее. Однако добиться желаемого им помешал АЧК.

За время проведения конференции в АЧК было прочитано и переведено более 5 тысяч шифросообщений. В результате перенапряжения несколько его сотрудников заболели на нервной почве и были вынуждены уйти с работы. Сам Ярдли также оказался на грани нервного расстройства и в феврале 1922 года получил 4-х месячный отпуск для восстановления своего здоровья.

Кроме состояния здоровья сотрудников, предметом постоянного беспокойства со стороны государства стало также обеспечение безопасности функционирования АЧК. Его почта отправлялась на подставной адрес. Фамилия Ярдли не значилась в телефонном справочнике города Нью-Йорк. Замки на дверях менялись очень часто.

Однако сведения о деятельности АЧК всё-таки просочились за границу, потому что была осуществлена попытка подкупить Ярдли. Когда она провалилась, на служебное помещение АЧК было сделано нападение, после которого из столов исчезли важные документы.

Чтобы не допустить новую пропажу, были приняты дополнительные меры по безопасности. Теперь каждый лист бумаги закрывался на ночь в сейф, чтобы ничего не оставалось в столах, хотя сотрудникам АЧК всё-таки позволялось брать домой материалы, над раскрытием которых они работали.

Через какое-то время Ярдли вместе со своими подчинёнными переехал в другое служебное здание. В качестве надёжного прикрытия для них была создана «Компания по составлению кодов» (англ. Code Compilation Company). А, чтобы «легенда» выглядела полностью правдоподобной, Ярдли составил «Общий торговый код», которым компания стала торговать вместе с другими распространёнными коммерческимих кодами.

В 1924 году ассигнования АЧК были резко сокращены. В результате Ярдли пришлось уволить половину персонала, и штат сотрудников АЧК сократился приблизительно до 12 человек.

Однако, несмотря на это, по словам Ярдли, «в 1917–1929 годах АЧК удалось прочитать более 45 тысяч шифротелеграмм Англии, Аргентины, Бразилии, Германии, Доминиканской Республики, Испании, Китая, Коста-Рики, Кубы, Либерии, Мексики, Никарагуа, Панамы, Перу, Сальвадора, Советского Союза, Франции, Чили и Японии, а также провести предварительный анализ многих других кодов, включая коды Ватикана».

В 1929 году плодотворной деятельности АЧК неожиданно пришёл конец. Дело в том, что к Ярдли тексты иностранных шифротелеграмм поступали от американских телеграфных компаний, которые передавали их ему с большим нежеланием. Когда должность Президента США занял Герберт Гувер, Ярдли решил урегулировать вопрос о шифроперехватах с новым правительством раз и навсегда.

Он задумал сделать доклад непосредственно Президенту с изложением характера деятельности АЧК, а также необходимых первоочередных шагов, если правительство США желает результативно использовать мастерство своих криптоаналитиков.

После того как Генри Стимсон, госсекретарь при Гувере, пробыл на своей должности несколько месяцев, что, как считал Ярдли, было необходимо для приобретения некоторого опыта практической дипломатии, АЧК направил ему серию важных дешифрованных криптограмм.

Однако в отличие от прежних госсекретарей, на которых эта тактика всегда оказывала надлежащее влияние, Стимсон, узнав о существовании АЧК, возмутился и сурово осудил его деятельность. Он обозвал её «подлой разновидностью шпионского ремесла» и расценил как вероломное нарушение принципа взаимного доверия, которого он неуклонно придерживался как в своих личных делах, так и в своей внешней политике.

Всё сказанное Стимсоном было справедливым, если, конечно, отбросить точку зрения, в соответствии с которой любые средства оправданы, когда они полезны для интересов родины. Свершив акт морального мужества и прекратив всякую финансовую поддержку АЧК со стороны Госдепартамента, Стимсон тем самым утверждал верховенство принципа над интересами.

Поскольку деньги, которые выделялись Госдепартаментом, составляли главный источник содержания АЧК, это означало его неминуемое закрытие. Неизрасходованные 6666 долларов и 66 центов, а также все архивы АЧК были переданы армейской службе связи.

Его сотрудники быстро разбрелись кто куда (служить в армию никто из них не пошёл), и 31 октября 1929 года АЧК (MI-8) перестал существовать. 10 лет его дешифровальной работы обошлись американской казне в 300 тысяч долларов, при этом Госдепартамент предоставил две трети этой суммы, а Военный — одну треть.

Ярдли не смог подыскать себе работу и вернулся домой, в родной Уортингтон. Там он написал книгу «The American Black Chamber» на 375 страницах, которая была издана 1 июня 1931 года. В книге была изложена история американской радиотехнической разведки и деятельности «MI-8» во время Первой Мировой войны, а также АЧК в 1920-х годах и проиллюстрированы основные принципы радиоразведки. Эта книга сразу же стала популярной.

Критика пришла к выводу, что это был «самый сенсационный вклад в тайную историю войны, а также послевоенного периода, который до сих пор не написана американцем». В США сразу же было продано 17931 экземпляр книги, 5480 — в Великобритании, она была переведена на французский, шведский, японский и китайский языки.

Японское издание вышло беспрецедентным тиражом в 33119 экземпляров. Эта книга была неприятным сюрпризом для правительства США и скомпрометировала ряд источников, использованных Ярдли. Благодаря этой работе 19 стран было предупреждено, что их коды были «взломаны».

В 1933 году были внесены поправки в Закон о шпионаже 1917 года, в соответствии с которыми было запрещено раскрытие иностранных шифров и шифрованных сообщений. Вторая книга Ярдли «Японские дипломатические коды, 1921–1922» была арестована и никогда не публиковалась, а рукопись была рассекречена только в 1979 году.

1.5. Перлюстрация в Германии

27 сентября 1950 года в Федеративной республике Германии (далее — ФРГ) была создана контрразведывательная спецслужба — Федеральное управление по защите Конституции «BFV» (нем. Bundesamt for Verfassungsschutz), которое обеспечивало функционирование систем секретной связи и информации.

В 1955 году в ФРГ была создана Федеральная разведывательная спецслужба «BND» (нем. Bundes nachrichten dienstes), которая обеспечивала получение информации с каналов связи с помощью технических средств.

В апреле 1950 года в Германской демократической республике (далее — ГДР) была создано Министерство государственной безопасности (нем. Ministerium für Staatssicherheit), сокращённо — «Штази» (нем. Stasi). К середине 1952 года «Stasi» фактически управлялась исключительно советскими генералами и офицерами. Её структура и деятельность с самого начала были построены также, как и в КГБ СССР.

Были в «Stasi» и свои «почтальоны» — сотрудники отдела «М» МГБ, закрепленные за каждым почтальоном в ГДР, — в чью обязанность входила тайная перлюстрация писем, приходивших с Запада или адресованных туда. В 1950-х годах основной задачей отдела «М» был поиск писем с критикой на ГДР, составление отчетов об общественных настроениях и поиск «наводок» на попытки бегства из страны.

Уже с начала 1960-х годов «Stasi» интенсивно разыскивала шпионов с помощью почтового контроля. Каждая посылка рентгеноскопировалась. Подозрительные письма подвергались химической обработке на предмет выявления стеганографических сообщений. Искали также шпионские микроточки, спрятанные под марками или полями конвертов.

Ежедневно 2 тысячи сотрудников отдела «М» вскрывали примерно по 60 тысяч бандеролей и 90 тысяч писем. В том числе письма, адресованные партиям или министерствам на Западе, или письма от людей с Востока, за которыми была установлена слежка.

Особенно интересовали «Stasi» заказные письма с Запада. В них часто были деньги. Только на протяжении 1984-89 годов было конфисковано 32 миллиона западногерманских марок. Однако часть денег сознательно пропускалась, чтобы западные немцы и дальше посылали валюту своим родственникам.

Предпосылкой к облегчению почтового контроля стало, в частности, введение в 1961 году в ФРГ цифровых почтовых индексов. Почти в тоже время контрразведка выяснила, что западные спецслужбы после постройки Берлинской стены перевели свои агентурные контакты на использование почтовой переписки с помощью стеганографии, интенсивно пользуясь невидимыми чернилами.

Поэтому главной задачей стал поиск стеганографических сообщений, написанных симпатическими чернилами между строк безобидного почтового письма. В принципе этот способ бесконтактной связи между оперативниками «BND» и их агентами в ГДР был известен «Stasi» еще с середины 1950-х годов.

Но в 1964 году дополнительно к отделу «М» внутри 2-го главного отдела (контрразведка) МГБ был создан специальный отдел «6». Он анализировал все известные госбезопасности методы использования противником почтовой связи и создавал на их основе таблицы-модели с образцами для поиска подобных признаков. Основным смыслом поиска было точное распознание метода агентурной связи между источниками и их «кураторами».

После того, как отдел «6» 2-го главного отдела МГБ с 1978 года стал заниматься политической и экономической контрразведкой, его задачи были возложены на отдел «5» 2-го главного отдела МГБ. Оба подразделения тесно сотрудничали с 6-м главным отделом (паспортный контроль) и отделом «М» (перлюстрация) МГБ.

В «BND», очевидно, не догадывались, что методы работы 2-го главного отдела (контрразведка) МГБ по контролю почтовой связи достигли уровня точной науки, и госбезопасности удалось во многом проникнуть в тайны агентурной почтовой переписки.

При этом «BND» проявляла излишнюю беспечность, когда ее агенты отправляли свои написанные невидимыми чернилами сообщения на одни те же адреса в Баварии, Баден-Вюрттемберге, Нижней Саксонии и в Западном Берлине. Их количество было невелико, и когда на эти адреса «прикрытия» приходило слишком много писем, это вызывало подозрение у контрразведчиков отдела «М», предполагавших шпионскую переписку.

Поскольку стеганографические донесения, как правило, вписывались между строк заранее подготовленных безобидных писем, то 2-й главный отдел вскоре завел у себя центральную картотеку почерков, и специалисты по почеркам вскоре смогли идентифицировать в заранее подготовленных текстах по почерку признаки определенных авторов писем из «BND».

Хотя отдел «М» и его филиалы в окружных управлениях МГБ после 1961 года значительно расширили систему почтового контроля и перлюстрации писем, но в важной децентрализованной работе контрразведывательного направления в округах только в 1984 году отделы «М» окружных управлений были подчинены руководителям 2-х отделов.

«BFV» и «BND» также осуществляют слежку за своими гражданами в интересах США при содействии и непосредственном участии АНБ. Разработанная американцами программа «X-Keyscore» позволяет им ежемесячно получать данные о 500-х миллионах контактов немецких граждан, включая переписку в интернет-чатах, электронную почту, а также телефонные звонки и «SMS»-сообщения.

Полицейские сегодня пользуются уже довольно большим инструментарием в разведывательной области. Сюда входит использование технических средств для перехвата мобильной и электронной почты.

«BFV» для выяснения местонахождения мобильного телефона получило принципиальное разрешение использовать устройство под названием «IMSI–Catcher» — уловитель «IMSI» (англ. International Mobile Subscriber Identity) для выяснения номеров карты «SIM» (англ. Subscriber Identity Module) и телефона и на основе этой информации.

«IMSI–Catcher» позволяет выяснить идентификацию включенного мобильного телефона в зоне действия сети. Идентификация «IMSI» зафиксирована на модуле карты «SIM», которую абонент мобильной связи получает при заключении договора на услуги связи.

С помощью «IMSI» можно не только идентифицировать личность абонента, но и определить номер его мобильного телефона. Для того, чтобы узнать «IMSI» прибор «IMSI–Catcher» симулирует базовую станцию ячейки «радиосот» сети мобильной связи. Включенные «мобилки» в сфере действия этой симулированной базовой станции с картой «SIM» симулированного владельца сети автоматически саморегистрируются на «IMSI–Catcher».

Согласно статьи 10 Основного закона (Конституции) Германии тайна почтовой переписки и прочей связи является неприкосновенной. Ограничения этой неприкосновенности могут, естественно, быть введены только на основании закона. Это и произошло с помощью так называемого Закона «G-10» (назван так по номеру статьи Основного закона).

Если мероприятие направлено против отдельного подозреваемого и включает круг его общения, оно определяется как «ограничение в отдельном случае» или «индивидуальный контроль». Ограничение основных прав отдельного лица предусматривает наличие серьезных подозрений, что данное лицо планирует, совершает или уже совершило одно из преступлений, указанных в «каталоге преступлений», содержащемся в законе «G-10».

Кроме того, возможны «стратегические ограничения» тайны почтовой связи. Стратегический контроль означает, что контролируются не почта отдельного лица, а коммуникационные линии вообще. Из огромного количества перехваченных разговоров вылавливаются отдельные на основе специфических признаков (например, ключевых слов) и подвергаются анализу.

В своем «постановлении» федеральный министр внутренних дел определяет, в каких сферах может происходить наблюдение и какими областями связи оно ограничивается. Это постановление должно быть одобрено контрольной комиссией Федерального собрания «Bundestag» (нем. Bund — федерация, Tag — собрание). В пределах дозволенных этой комиссией рамок федеральный министр может дать приказ на осуществление контроля. Решение о необходимости и позволительности данного приказа, включая использование критериев поиска, принимает комиссия «G-10» парламента.

Для хранения в памяти персональных данных в случае разного рода запросов спецслужбы пользуются объединенной системой хранения разведывательной информации «NADIS» (нем. Nachrichtendienstliches Informationssystem). «NADIS» — это связка баз данных «BFV», Земельных ведомств по охране конституции «LfV» (нем. Landesamter fur Verfassungsshutz) и отдела государственной безопасности Федерального уголовного ведомства «ВКА» (нем. Bundeskriminalamt).

Эта система позволяет всем подключенным участникам прямое ведение и поиск данных в режиме «он-лайн». «BND» и «MAD» тоже участвуют в пользовании системой «NADIS». В базу данных вносятся лица с «устремлениями, направленными против основ свободно-демократического общественного строя», или в случае с «MAD» — персонифицированные данные военнообязанных.

«NADIS» — это система ссылок на досье с делами. «Сердцем» системы является центральная картотека персональных данных, в которой собраны личные данные и ссылки на соответствующие досье.

Это не система, которая содержит важную информацию по самим делам, а автоматизированное вспомогательное средство для поиска нужных дел (картотека ссылок). Она показывает номер дела соответствующих досье, которые имеются в наличии и для лучшей ориентации содержит персональные данные лица, на которое дан запрос — имя, фамилию, дату и место рождения, гражданство и адрес.

Хотя это и облегчает поиск информации, но если одному из участников «NADIS» требуется сама информация из досье, которая выходит за пределы внесенных в компьютеры личных данных, ему придется идти самым обычным путем — подать письменный запрос по официальным каналам в учреждение, ведущее и хранящее дело. Потому система только в ограниченном виде помогает при расследованиях. Помочь при оценке собранных данных она никак не может.

Если данные о человеке хранятся в системе «NADIS», это вовсе не означает, что он экстремист, террорист или вражеский шпион. Большая часть данных — сведения о людях, которым угрожали организации, применяющие насильственные методы, которые могут представлять конкретный интерес для иностранных разведок и лица, прошедшие проверку безопасности для получения какого-либо допуска.

Неприятные чувства, которые вызывает существование этой информационной системы у общественности, можно в какой-то степени, понять, но они в большой степени неоправданны. «NADIS» — не картотека подозрительных лиц. Если человека вносят в ее базу данных, это не влечет за собой никаких дискриминирующих последствий. На самом деле, по самой своей концепции и своему составу «NADIS» не может ни сделать человека «прозрачным», ни гарантировать «контроль над гражданами».

В начале 2003 года в «NADIS» хранилось 942 350 персонифицированных данных. Из них 520 390 внесенных файлов (52,2 %) представляли собой данные на лиц, прошедших проверку безопасности для допуска в государственные учреждения на федеральном и земельном уровнях, имеющие отношения к вопросам безопасности. В начале 2002 года в системе хранились данные на почти миллион человек.

21 октября 2016 года «Bundestag» принял закон, который предусматривает значительное расширение полномочий разведки «BND». Теперь она сможет следить не только за иностранцами, но и за жителями своей страны. Служба была лишена такого права в середине прошлого века, когда была одержана победа над нацистами.

Предусмотрено и увеличение масштаба контроля коммуникаций. Раньше «BND» имела право собирать лишь 20 % трафика одного из крупных интернет-каналов, теперь же она сможет прослушивать 100 % трафика всех интернет-каналов.

Прежде спецслужбы могли контролировать граждан только в 8 целях, среди которых борьба с терроризмом, киберпреступность и незаконная торговля людьми. Закон расширил цели, к примеру, прослушивать граждан Германии с целью сбора сведений внешнеполитического значения. Помимо сбора данных, полномочия «BND» расширены и в вопросах сбора метаданных телефонов.

Поводом для проверки сообщений теперь могут стать не чёткие формулировки о подозрениях в терроризме и т. д., а размытые определения о сведениях, «имеющих значение с точки зрения политики безопасности». Критики считают, что это позволит прослушивать практически любого.

Помимо сбора данных, документ предусматривает, расширение полномочий «BND» и в вопросах сбора метаданных (например, кто с кем говорил, когда и как долго, с какого именно телефона и где в этот момент находился). Теперь для этого не понадобится иметь какие-либо основания — в категорию потенциально прослушиваемых попадут все, кого «нельзя однозначно идентифицировать как граждан Германии».

1.6. Перлюстрация в Чехословакии

После Второй Мировой войны международная почта заработала вновь, чем сразу воспользовались спецслужбы, «заточенные» под задачи «холодной войны». В то время перлюстрация включала в себя различные виды проверки всех типов почтовых отправлений: писем, открыток, бандеролей и посылок.

Перлюстрация планировалась, организовывалась и проводилась как в отношении конкретных лиц, так и организаций, подозреваемых в антигосударственной деятельности. Перлюстрация помогала спецслужбам в определении настроений и сборе слухов конкретных слоев общества. С помощью перлюстрации можно было определить подготовку каких-либо антиправительственных выступлений, митингов, демонстраций и массовых манифестаций.

В конце 1940-х годов перлюстрация скромно именовалась «целевой проверкой корреспонденции». Инструкции того времени позволяли организовать проверку корреспонденции какого-либо адресата на срок не более 1,5 месяца, а в отношении зарубежного адреса — до 2-х месяцев. В последующие годы этот срок уже составлял до 6 месяцев, что было связано с увеличением штата подразделений перлюстрации.

Постоянной задачей перлюстрации была «выборочная проверка», которая давала высшему руководству страны и правительству возможность знать о настроениях общества, чувствовать мнение населения по наиболее актуальным вопросам жизни и политики. Так, например, в 1951 году контрразведка Чехословацкой республики (далее — ЧСР) провела анализ результатов перлюстрации корреспонденции, который показал:

— умеренную критику населением повышения цен на некоторые виды потребительских товаров;

— опасения дальнейшего роста цен и призывы делать запасы продуктов;

— опасения выселения военных пенсионеров из столицы;

— слухи об эпидемиях гриппа в крупном районе страны;

— страхи населения перед третьей мировой войной и др.

Под перлюстрацию не попадала корреспонденция Президента страны, членов правительства, центрального аппарата и периферийных органов коммунистической партии, а также депутатов Национального собрания ЧСР.

Сотрудники подразделений перлюстрации в 1950-е годы работали в почтовых отделениях под «прикрытием» обычных почтовых служащих и сотрудников отдела валютного контроля Министерства финансов ЧСР. Когда работы было много, офицеры госбезопасности привлекали для перлюстрации свою агентуру из числа опытных сотрудников службы почты.

Краевые и областные подразделения чехословацкой госбезопасности размещали пункты перлюстрации как внутри почтовых отделений, так и в помещениях службы охраны и безопасности Министерства железнодорожного транспорта, на пунктах гражданской обороны.

Служба перлюстрации могла маскироваться под небольшие военные учреждения, а также «прятаться» внутри областных управлений связи. В 1950-е годы основными задачами службы перлюстрации ЧСР были:

— поиск и документирование связи граждан страны с иностранными спецслужбами и разведками;

— контроль, изъятие, оценка и документирование почтового отправления лиц и адресов по заданиям разведки, контрразведки согласно постановлению судов и во время расследования уголовных дел;

— обеспечение (помощь) оперативной связи служб разведки и контрразведки ЧСР;

— изъятие материалов антиправительственной «враждебной» направленности.

Приемы и методы оперативно-розыскной деятельности по перехвату и перлюстрации писем были разнообразными. Завладеть чужой корреспонденцией можно было:

— у отправителя (кража посредством контактеров или профессионалов, грубое разбойное нападение, изымание почты из ящика при оперативном визуальном наблюдении за объектом, разнотипные изъятия в почтовом отделении…);

— в пути (перехват либо подкуп курьера, силовой захват или угон почтовой машины…);

— у получателя (в местном отделении связи, путем подкупа почтальона, из почтового ящика, в ходе его постоянного просматривания в доме у адресата, через его контактера).

При скрытом извлечении информации из обычных запечатанных писем применялись такие приемы, как:

— мощное просвечивание и фотографирование письма без вскрытия конверта (чтобы читать полученные таким образом копии, необходим некоторый навык, ибо строки выявляются частично перевернутыми и наложенными друг на друга);

— временное (секунд на 30) опрозрачивание конверта при обрызгивании его специальным спреем (РК 705, 1А-4…);

— грубое вскрытие с последующей заменой поврежденного конверта и с фабрикацией имеющихся на оригинале печатей и надписей;

— ловкое вытягивание навернутого на костяную спицу письма через маленькую щель в углу конверта;

— осторожное вскрытие и предельно осмотрительное запечатывание послания.

Осторожное вскрытие конвертов издавна осуществляли с помощью изящных костяных инструментов и обычного водяного пара. Для этого на плоскую подогреваемую снизу поверхность клали увлажненную промокательную бумагу, выделяющую при последующем нагреве размягчающий клей пар. Поверх всего этого клали вскрываемое письмо.

Существовал и параллельный вариант, увлажненные полоски промокательной бумаги или поролона возлагались только на заклеенные поверхности, а для создания пара прибегали к помощи обычного утюга или к струе пара, исходящей из носика кипящего чайника.

Если подозревалось, что отправитель использовал невидимые чернила, извлеченное послание тщательно размещали между двумя подвергшимися обработке горячим паром листками бумаги, и водворяли данный «бутерброд» под пресс, с тем чтобы часть задействованной «химии» перенеслась на копии-подложки, с которыми можно было работать для выявления тайнописи. Оригинал при этом внешне не менялся.

Сняв информацию и скопировав письмо, конверт тщательно запечатывался при помощи мягких ватных тампонов и прозрачного (но не силикатного!) клея.

К этому времени контрразведки ведущих стран мира уже имели определенный набор разновидностей перлюстрации.

1. «Выборочная проверка». После войны она проводилась путем произвольной выборки почтовых отправлений и анализа содержания переписки. В дальнейшем этот вид проверки становится базовым для других видов перлюстрации.

2. «Направленная проверка» корреспонденции также практиковалась сразу после войны. Её целью было обнаружение тайных каналов связи иностранных спецслужб, а также уголовно наказуемые действия, такие, как незаконные валютные операции и контрабанда. Такая проверка организовывалась только в отношении лиц, которые уже находились в оперативной разработке или стояли на оперативном учете по линии госбезопасности или внутренних дел.

3. «Фокусная проверка» явилась дальнейшим развитием «направленной проверки». Основная цель — это контроль секретных каналов связи собственной разведки и контрразведки, проверка надежности действий агентуры при выполнения ими учебных и боевых заданий.

4. «Групповая проверка» проводилась с целью проверки почты зарубежных адресов определенной области, района, города и даже улицы по заданиям собственной службы разведки. Практически такой поиск систематически проводился по заданиям госбезопасности в отношении иностранных посольств и миссий и передавался соответствующему отделу или управлению госбезопасности.

5. «Превентивная проверка» проводилась, по существу, как выборочная. Цель — изъятие почтовых отправлений, которые своим видом или содержанием носили явно антисоциалистический или антиобщественный характер. Кроме того, целью «превентивной проверки» был контроль разглашения государственной и военной тайны.

В 1950-е годы многие виды «проверок» делались одновременно. Так, например, сотрудник службы перлюстрации ЧСР выбирал из почтовой корреспонденции определенного государства или области по различным критериям такое количество почтовых отправлений, которое он способен был сам проверить.

Полученную информацию из-за её большого количества иногда было невозможно полностью проанализировать, поэтому в 1960-е годы была введена «комплексная проверка», заключавшаяся в охвате максимального количества почтовых отправлений, их химической проверке, графической экспертизе и подготовке доказательной документации для предъявления на следствии или в суде.

Из-за необходимости большого количества персонала «комплексная проверка» была ограничена только почтовыми каналами связи на крупнейшие страны Западной Европы, такими, как ФРГ, Франция и Великобритания. Позднее «комплексную проверку» стали называть методом «административно-технического отбора».

В послевоенный период посты или пункты перлюстрации специальных служб стран Варшавского договора имели в своем составе ряд подразделений:

1. Отдел слежения, который отбирал почтовые отправления конкретных отправителей и получателей, а также письма, посланные или адресованные в определенную область. В этот отдел передавались все почтовые отправления из соответствующего почтового отделения, и только здесь они разбирались в соответствии с инструкциями и указаниями собственной разведки и контрразведки.

2. Отдел целевой проверки анализировал отобранные почтовые отправления в соответствии с требованиями и указаниями собственной разведки и контрразведки для поиска признаков тайнописи, секретной переписки или уголовно наказуемых действий.

3. Отдел поиска занимался выявлением признаков тайнописи в отобранных письмах из определенной области или региона.

4. Технический отдел осуществлял поиск тайнописных сообщений с помощью специальных методов. Отдел был укомплектован профессиональной фотоаппаратурой для документирования почтовых отправлений. Кроме того, технический отдел занимался вскрытием особо важных писем и посылок.

Технический отдел мог состоять из отделения химического контроля, отделения графической экспертизы для разбора рукописных и машинописных текстов, фототехнического отделения, а также специального отделение вскрытия и запечатывания почтовых отправлений.

В годы «холодной войны» одной из наиболее важных считалась химическая проверка, которая позволяла обнаружить тайнописные сообщения, невидимые невооруженным глазом. Для прочтения тайнописи применялись как простые, так и весьма сложные химические и физические процессы.

Задача химической проверки была не только обнаружить, проявить и прочитать тайнописное сообщение, но также и предложить новые химические и физические процессы тайнописи для нужд госбезопасности. Кроме того, сотрудники отделения химической проверки должны были собирать сведения о методах тайнописи западных спецслужб.

Появление интернета существенно прибавило заботы спецслужбам и заставил создавать особые подразделения «электронной перлюстрации». Но классическая перлюстрация еще жива, поскольку поток внутренней и международной почты не уменьшился. Особенно важным является направление борьбы с терроризмом, и мы пожелаем удачи сотрудникам госбезопасности в поиске и выявлении каналов связи этого самого большого зла современного мира.

1.7. Перлюстрация в США

Объемы почтовой службы в военный период позволяли просматривать все почтовые отправления, однако внимание уделялось подозрительным или проверяемым персонам, группам лиц или людей, опасным для государства. Специальная техника и особые приспособления позволяли открывать конверты без их повреждения.

В первой половине XX века использовались 3 наиболее известные технологии вскрытия конвертов: открывание над паром, сухое открывание (отделение клеевого слоя) и влажное вскрытие с использованием воды. Крайне осторожно надо было обращаться с клапанами конвертов и с печатями.

Джордж Уиллис, эксперт разведки США по тайному вскрытию почты, показывает на фотографии пример извлечения письма из конверта с помощью своих инструментов. Уиллис был автором универсального набора для перлюстрации, названного «Клапаны и печати», который располагался в обыкновенном портфеле.

Внутри находилась вся необходимая техника для вскрытия конвертов и упаковок, а также для отделения (отклеивания) печатей. Основой набора было специальное нагревающееся основание для расклеивания клапанов конвертов в сочетании с увлажнением и с промокательной бумагой.

В то время немецкие шпионы очень часто использовали для своей тайной переписки микроточки — микрофотографии секретных документов и другой важной информации, которые незаметно приклеивались на стандартных почтовых бланках, открытках и конвертах, после чего отправлялись адресату обычной почтовой связью.

Американская цензура лишь в августе 1941 года, благодаря только агентурным данным, нашла первую микроточку, находившуюся на телеграфном бланке и замаскированную под знак препинания машинописного шрифта. Когда агенты ФБР с помощью небольшого микроскопа ознакомились с находкой, один из контрразведчиков воскликнул: «Поразительно! С этим я сам поеду в Вашингтон к Гуверу. Уверен, его это позабавит…»

Но на этом история не закончилась. Микроточка содержала не только данные о ходе военного производства и снабжения Великобритании, но и опросник, посвящённый системе обороны американской военно-морской базы в Пёрл-Харборе, с нападения на которую для США началась война.

С учётом того, что этот опросник был составлен ведущим немецким экспертом из Японии бароном Гронау, информация принимала зловещий оттенок. По-видимому, директор ФБР Джон Эдгар Гувер не доложил Президенту США Франклину Рузвельту полное содержание обнаруженной микроточки.

В 1945 году, в самом конце войны, португальская полиция блокировала немецкое посольство в Лиссабоне и арестовало всё оперативно-техническое оборудование абверовской резидентуры, самой активной на Пиренеях. Американские спецслужбы проявили к этому большой интерес, поскольку планировали создать свою службу перлюстрации и поиска микроточек. Они справедливо полагали, что немецкие агенты, оставленные в США, будут пользоваться микроточками в качестве секретной связи.

В 1952 году ЦРУ начало операцию по контролю почтовой корреспонденции с кодовым наименованием «SRPOINTER»,  или  «SGPOINTER». В рамках операции изучались все письма, которые приходили из СССР в США и обратно. Сначала оперативники ЦРУ только копировали все адреса на конвертах, а потом письма стали вскрываться в специальных центрах в Лос-Анжелесе и Нью-Йорке.

При этом контроль осуществлялся, прежде всего, за американскими гражданами и организациями, которые переписывались с Советским Союзом. Например, вскрывалась корреспонденция таких известных в США людей, как Мартин Лютер Кинг, Джон Стэйнбек и Хуберт Хэмфри (вице-президент США при Линдоне Джонсоне).

При этом перлюстрация почты была в США уголовно наказуемым деянием. Тем не менее, когда в июле 1952 года ПРУ предложило почтовой службе США совместно заняться этим делом, там особо не возражали. Поставили лишь одно условие — вскрытие корреспонденции должно осуществляться «по минимальной необходимости». Естественно, что юридически эту самую необходимость точно никто не определил.

С февраля 1953 года операция «SRPOINTER» перешла из пробной фазы в полномасштабную. На всякий случай в самом ЦРУ этот «проект» формально не утвердили на уровне руководства, чтобы в случае разоблачения можно было откреститься от этой сомнительной затеи. Ничего не знал о перлюстрации и Президент США Эйзенхауэр.

В 1955 году операция стала называться «HTLINGUAL», или «HGLINGUAL», и была предназначена не только для СССР, но и Китая. В целом, ЦРУ занималось перлюстрацией как минимум до 1973 года.

Операция преследовала заявленную цель получения внешней разведки, но ориентирована и на отечественных миротворцев, и на гражданских активистов. Почта и от известных людей, таких как Белла Абзуг, Бобби Фишер, Линус Полинг и Эдвард Альби также вскрывалась в ходе операции.

В открытом отчете о ее программе массовой слежки Почтовая служба США сообщила, что в 2014 году она одобрила примерно 50 тысяч запросов от правоохранительных органов и ее собственного внутреннего отдела проверки для получения разрешения на секретную слежку за корреспонденцией американцев в рамках уголовных расследований, а также следственных действий, касающихся национальной безопасности.

Количество запросов, указанное в этом отчете по результатам проверки главным инспектором Почтовой службы программы слежки, показало, что программа имеет куда более широкие масштабы, чем те, о которых было известно ранее, и что существующий уровень защиты прав американцев от возможных злоупотреблений в сфере контроля за ними неэффективен.

Отчет по результатам проверки и другие опубликованные документы согласно федерального Закона о свободе доступа к информации (англ. Freedom of Information Act), позволили практически впервые детально взглянуть на масштаб программы, сыгравшей важную роль в крупномасштабных мерах по слежке, предпринятых государством вслед за терактами И сентября 2001 года.

В отчете говорилось, что во многих случаях Американская почтовая служба (далее — АПС) одобряла запросы на слежку за корреспонденцией конкретного лица, не приведя должных обоснований или не получив надлежащее письменное разрешение.

Программа почтового контроля, официально получившая название «слежка без перлюстрации писем», состояла в том, что по запросу правоохранительных органов штата или государства, а также Почтовой инспекционной службы сотрудники АПС записывали имена, адреса и любую другую информацию, указанную на конверте письма или посылки, перед тем как доставить их домой адресату. По словам следователей, которые не могли открывать письма без специального ордера, таким образом они получали массу информации о субъектах, за которыми установлена слежка.

АПС также использовала программу под названием «Получение изображения почты», фотографируя с помощью компьютера внешнюю сторону всей без исключения бумажной почты, пересылаемой в США. Главной целью программы была обработка почты, но иногда она использовалась и как система наблюдения, позволявшая правоохранительным органам запрашивать заархивированные изображения почты, посланной и полученной их подследственными.

АПС подтвердила, что её сотрудники фотографируют каждый попавший в отделение конверт. За 2014 год усилиями АПС было сделано более 160 миллиард снимков. По словам главы АПС Патрика Донахо, это делается для упрощения процесса сортировки писем. Однако в некоторых случаях технология применялась и для отслеживания конвертов в целях расследования преступлений.

В частности, Донахо упомянул о случаях, когда на имя президента Барака Обамы и мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга приходили письма с ядом. Фотографии конвертов, по его словам, хранятся в базе данных от недели до 30 дней, после чего их удаляют.

По запросу правоохранительных органов данные личной переписки пересылались в ФБР, полицейский отдел по борьбе с наркотиками и другие госслужбы.

Из опубликованных и судебных документов также следовало, что программа слежки использовалась в Аризоне окружным прокурором штата и шерифом, чтобы добыть информацию о своем политическом оппоненте, а также чтобы следить за конфиденциальной корреспонденцией между адвокатами и их клиентами, что было запрещено согласно почтовым нормам.

Так, например, в 2011 году член администрации округа Марикопа в Аризоне Мэри Роуз Вилкокс обнаружила, что за ее перепиской следил окружной шериф. Вилкокс неоднократно выступала с критикой в его адрес, обвиняя в преследовании выходцев из Латинской Америки.

Используя информацию, почерпнутую из писем и посылок, посланных Вилкокс и ее мужу, окружные шериф и прокурор получили ордер на сбор банковских и других сведений о 2-х ресторанах, принадлежащих супругам.

Сотрудники шерифа также «наехали» на компанию, которая наняла Вилкокс для открытия торговых точек в местном аэропорту. В результате супруги потеряли контракт на торговые точки в аэропорту, а открытое следствие в отношении их бизнеса отпугнуло клиентов от ресторанов. Тем не менее, Вилкокс судилась с округом и выиграла суд.

В 2016 году новостное агентство «Reuters» опубликовало разоблачительную статью о том, что компания «Yahoo», чьими почтовыми сервисами до сих пор пользуются миллионы людей по всему миру, под давлением со стороны АНБ и ФБР написала алгоритм, сканирующий личные переписки своих пользователей.

Программное обеспечение (далее — ПО), которое по заданным параметрам сканирует почтовую переписку, было написано программистами «Yahoo» в 2015 году. Ранее руководство «Yahoo» уже вступало в конфронтацию с АНБ, когда спецслужбы пытались получить личный доступ к переписке их пользователей. Тогда компания выступила против этого и даже ввела шифрование «end-to-end» почтовых сообщений.

Но правительство США нашло способ надавить на второго по популярности поискового гиганта. Решение пойти навстречу АНБ было принято главой компании Мариссой Майер. При этом подобная «уступка» вывела из себя главу информационной безопасности «Yahoo» Алекса Стамоса, который сразу после этого покинул свою должность и устроился работать в «Facebook».

Созданием необходимого ПО занимались программисты, отвечающие за работу почтового сервиса. Они написали удобное приложение, которое фильтровало почту и искало в ней символы, слова и целые фразы, интересующие спецслужбы. После того, как письма были найдены, они загружались на отдельный сервер, к которому имели доступ сотрудники ФБР и АНБ

В Министерстве внутренней безопасности США есть список из 370 ключевых слов, которые постоянно отслеживаются в сети и телефонных разговорах. Список включает, как вполне очевидные «теги» вроде «Аль-Каида», «Северная Корея», «взрывник-самоубийца», так и непонятно как затесавшиеся туда слова «снег» и «помощь». Как только электронные программы слежения видят ключевое слово, их внимание тут же концентрируется на диалоге или обнаруженном материале в сети интернет.

1.8. Операции «Шамрок» и «Минарет»

Сотрудничество спецслужб с телекоммуникационными компаниями в США для «перехвата» коммуникаций имело длительную и богатую событиями предысторию. Еще во время Первой Мировой войны американские компании были обязаны сотрудничать с военными, передавая им всю корреспонденцию для цензуры. С окончанием войны пришел конец и обязательной государственной цензуре.

В мае 1919 года начальник военной разведки США генерал Марльборо Черчилль тайно посетил директора крупнейшей телеграфной компании «Western Union» Ньюкомба Карлтона. По договоренности, достигнутой на этой встрече, каждое утро в вашингтонский офис «Western Union» приходил курьер, который забирал телеграммы и относил их в здание военной разведки для копирования. К концу дня он приносил телеграммы обратно.

Вскоре примеру «Western Union» последовала «Central and South American Telegraph Company», которая обеспечивала телеграфную связь между Северной и Южной Америкой, а потом и все остальные крупные телеграфные компании в США. Естественно, делали они это не бесплатно, поскольку их руководители получили крупные взятки наличными деньгами из секретного фонда, которым распоряжался Черчилль.

Очередная операция «перехвата» в США была проведена в январе 1940 года, когда в компанию «RCA» (англ. Radio Corporation of America) был трудоустроен лейтенант Армии США Эрл Кук. По заданию армейской радиоразведки «SIS» (англ. Signals Intelligence Service) он сфотографировал все международные коммерческие телеграммы. Официальная военная цензура была введена только в декабре 1940 года, когда все коммуникации были переданы правительству для контроля.

Во время Второй Мировой войны история повторилась. Американские телеграфные компании опять были вынуждены передавать военным всю переписку для цензуры. Но как только война закончилась, этот источник перехвата иссяк.

18 мая 1945 года, когда АНБ еще не было, начальник армейской радиоразведки, которая тогда называлась Агентством безопасности связи «SSA» (англ. Signal Security Agency), Уильям Кордеман послал в Нью-Йорк 2-х своих доверенных лиц.

Они должны были вступить в контакт с руководителями самых крупных в США коммерческих компаний связи и добиться согласия на фотографирование всех международных телеграмм, проходящих через Нью-Йорк, Вашингтон и Сан-Франциско и передачи сделанных фотокопий в распоряжение «SSA».

В компании «ITT», которую гости из Вашингтона посетили первой, они получили категорический отказ на все свои предложения. Затем они нанесли визит вице-президенту «Western Union», который согласился сотрудничать с «SSA» до тех пор, пока генеральный прокурор не вынесет решение о том, что такое сотрудничество противоречит американскому законодательству.

Тогда посланцы Кордемана вернулись в «ITT» и поинтересовались у вице-президента, действительно ли он хочет, чтобы его компания оказалась единственной в США, которая отказалась от предложенного сотрудничества. Вице-президент сбегал к своему президенту и, вернувшись, выразил готовность изменить свое решение, но только в том случае, если генеральный прокурор подтвердит, что в этом не было ничего противозаконного.

Из «ITT» сотрудники «SSA» отправились в американскую радиовещательную корпорацию «RCA». Ее президент Давид Сарнофф в принципе ничего не имел против сотрудничества с «SSA», но сказал, что воздержится от принятия окончательного решения до тех пор, пока не узнает мнение генерального прокурора по этому поводу.

Против сотрудничества с «SSA» высказались и юристы всех 3-х компаний. Тем не менее, несмотря на отсутствие положительного решения генерального прокурора и возражения советников по правовым вопросам, 1 сентября 1945 года первые копии телеграмм поступили в «SSA» из «Western Union», «ITT» и «RCA». Тайная операция получила название «Шамрок» (англ. Shamrock — трилистник).

Год спустя президенты «Western Union» и «RCA» снова подвергли сомнению легальность операции «Shamrock» и выразили озабоченность отсутствием решения генерального прокурора по этому поводу. Чтобы хоть как-то успокоить разнервничавшихся руководителей телеграфных компаний, начальник ГШ Армии США Дуайт Эйзенхауэр направил им письмо с выражением благодарности за сотрудничество. Правда, в письме не было указано, в чем именно заключалось это сотрудничество.

Очередной приступ страха перед уголовным преследованием случился у руководителей 3-х крупнейших американских телеграфных компаний в 1947 году. Они потребовали от Кордемана официального подтверждения, что их участие в операции «Shamrock» продиктовано исключительно национальными интересами, но теперь не генерального прокурора, но и от самого президента.

В ответ Министр обороны США Джеймс Форрестол предложил им встретиться в своем кабинете 16 декабря 1947 года. На встречу пришли президент «ITT» Сосфен Бен и президент «RCA» Гарри Инглес. Президент «Western Union» Иосиф Иган был приглашен на эту встречу, но присутствовать на ней не смог.

В самом начале встречи Форрестол заявил, что выступает от имени президента США Гарри Трумэна и поблагодарил Бена и Инглеса за их участие в операции «Shamrock», предложив продолжить сотрудничество, «поскольку разведка играет большую роль в обеспечении национальной безопасности».

Форрестол добавил, что, пока нынешний генеральный прокурор занимает свою должность, он гарантирует, что Министерство юстиции сделает все от него зависящее, чтобы полностью избавить «ITT» и «Western Union» от уголовного преследования». Бен на всякий случай решил уточнить, действительно ли эти гарантии исходят от самого президента США, и получил от Форрестола утвердительный ответ.

Учитывая, что менее чем через год в США должны были пройти очередные президентские выборы, Форрестол добавил, что «хотя нынешнему президенту довольно трудно предсказать, насколько его позиция найдет поддержку у его преемника, но пока в случае продолжения сотрудничества он заверяет присутствующих джентльменов, что правительство предпримет все возможные меры для защиты компаний, которые согласились сотрудничать, от любых нападок».

28 марта 1949 года Форрестол ушел в отставку с поста Министра обороны. Руководили «RCA», «ITT» и «Western Union» снова начали проявлять беспокойство. 18 мая 1949 года по их требованию с ними встретился Луи Джонсон, сменивший Форрестола. Джонсон торжественно зачитал им правительственный меморандум, в котором дословно повторялось все то, что ранее говорилось по этому поводу Форрестолом.

В подтверждение имевшихся у него полномочий делать подобные заверения Джонсон продемонстрировал присутствовавшим на встрече рукописный текст на меморандуме «Одобрено президентом и генеральным прокурором» и собственноручную подпись под этим текстом.

Таким образом спецслужбы осуществляли оперативный перехват «бумажной» переписки и в случае наличия в ней какой-либо «интересной» информации и передавали их заинтересованным государственным правоохранительным и разведывательным органам: ФБР, ЦРУ, Секретная служба, Бюро по наркотикам и МО. Никакой суд не разрешил бы операцию, поэтому не было никаких ордеров.

В 1950-х годах контролировалась переписка уже почти 70 иностранных посольств. Спецслужба получала и анализировала 150 тысяч сообщений в месяц.

В 1962 году АНБ начало реализовывать проект «Minaret» (минарет — башня в архитектуре ислама), который был «братом» операции «Shamrock» в сфере электронных коммуникаций. Он давал возможность перехватывать электронную переписку граждан США и в случае наличия в ней конкретных имен передавать их заинтересованным государственным правоохранительным и разведывательным органам.

АНБ формировало «контрольный список» американцев, выезжающих на Кубу, введя в него затем и наркотических торговцев. С 1967 года Президент США Линдон Джонсон включил в этот список активистов антивоенного движения. Никсон также расширил список, включив лидеров борьбы за гражданские права, журналистов и 2-х сенаторов.

В «контрольном списке» были имена американских граждан, отобранных государственными правоохранительными органами и спецслужбами, для контроля коммуникаций перечисленных лиц. Хотя проект был нелегитимным и не имел ордера на «перехват», над ним не было никакого судебного надзора.

В 1972 году Верховный Суд США оставил в силе решение местного суда о том, что, хоть правительство имеет полномочия для защиты страны от подрывной деятельности, оно не имеет права использовать несанкционированную электронную слежку за американскими гражданами на территории страны. Этот судебный вердикт стал основным делом против проекта «Minaret».

На протяжении 1967-73 годов 5925 иностранцев и 1690 организаций и граждан США были включены в «контрольный список» проекта «Minaret». В 1975 году директор АНБ Лью Аллен рассказал Сенатскому Комитету по разведке, что АНБ подготовило более 3900 отчетов о подконтрольных американцах.

22 июля 1975 года газета «The New York Times» сообщила, что в течение 5 последних лет АНБ занималось регулярной прослушкой кабельных коммуникаций, соединявших США с остальным миром. Газетная публикация побудила конгресс США инициировать расследование обстоятельств этой операции АНБ. Начавшееся расследование возглавила председатель подкомитета Конгресса по правительственной информации и правам личности Белла Абцуг, славившаяся своей активной общественной деятельностью.

Понимая, что вызвать сотрудников АНБ для дачи показаний в конгресс будет непросто, Абцуг решила прибегнуть к хитрой тактике. Она пригласила на заседания своего подкомитета сотрудников телекоммуникационных компаний, которые либо слышали про операцию «Shamrock», либо сами в ней участвовали. И если сотрудники АНБ могли отказываться отвечать на вопросы Абцуг, ссылаясь на секретность запрашиваемой информации, то их соучастники из частных компаний такой возможности были лишены.

Когда в конце октября 1975 года глава президентской администрации Дональд Рамсфельд узнал о расследовании, которое вела Абцуг, он попросил вмешаться Президента США Джеральда Форда. За день до начала намеченных слушаний в конгрессе Абцуг навестила группа, состоявшая из чиновников президентской администрации, министерств обороны и юстиции.

В их числе были директор АНБ Лью Аллен, начальник военной разведки Альберт Холл, заместитель министра юстиции Гарольд Тайлер, советник президента Джон Марш. Они попытались убедить Абцуг не проводить расследование, поскольку оно грозило затруднить работу по текущим уголовным делам и нанести ущерб национальной безопасности США.

На Абцуг эти аргументы не произвели должного впечатления, и 23 октября 1975 года слушания в конгрессе начались, как и было запланировано. Показания дали 2 сотрудника компании «АТТ» и еще 1 сотрудник ее дочерней компании.

Абцуг предложила директору АНБ прийти в Конгресс добровольно и выступить перед ней и членами ее подкомитета с изложением своей позиции. Аллен отказался. 4 февраля 1976 года повестки от Абцуг получили сотрудник АНБ Иосиф Томба, а также сотрудники компаний «ITT», «RCA» и «Western Union».

К этому времени Дик Чейни сменил на посту руководителя президентской администрации Рамсфельда, возглавившего МО, в состав которого входило АНБ. Оба посоветовали Форду занять в отношении Абцуг наиболее жесткую позицию.

17 февраля 1976 года по распоряжению Форда Рамсфельд сказал Томбе и сотрудникам телекоммуникационных компаний, которые получили повестки от Абцуг, чтобы они отказались отвечать на ее вопросы, пользуясь привилегией исполнительной власти.

Томбе было 20 лет, когда в 1960 году он пришел на работу в АНБ в качестве инженера сразу после окончания университета. В 1970 году он был назначен руководителем операции «Shamrock» вместо Джона Фини, который занимал этот пост на протяжении 18 лет с момента создания АНБ в 1952 году. Операция была настолько секретной, что помимо непосредственных участников, о ней знали только директор АНБ и его заместитель.

Следуя распоряжению Форда, Томба воспользовался привилегией исполнительной власти, однако ему все равно пришлось явиться в конгресс и сделать там короткое заявление. Обращаясь к Абцуг, Томба сказал: «Генерал Аллен попросил меня сообщить вам лично о его готовности попытаться ответить на вопросы членов подкомитета, не нарушая правил обращения с секретной информацией.

С этой целью наши сотрудники готовы совместно с вашими людьми более точно очертить круг вопрос, которые вы желаете выяснить». На что Абцуг саркастически ответила, что со стороны Томбы очень любезно лично передать ей информацию от Аллена, особенно поскольку общеизвестно, что все телефонные разговоры прослушиваются. Несколько минут спустя подавляющее большинство членов подкомитета проголосовали за то, чтобы рекомендовать привлечь Томбу к судебной ответственности за неуважение к конгрессу.

Поняв, что правительство не желало добровольно поделиться информацией об операции «Shamrock», Абцуг снова обратила свой взор на телекоммуникационные компании. 3 марта 1976 года вице-президент «Western Union» Томас Гриниш дал показания в конгрессе и передал Абцуг список объектов наблюдения АНБ 8-летней давности. Примеру Гриниша последовали председатель правления «RCA» Говард Хокинс и несколько его подчиненных, а также президент «АТТ» Джордж Напп.

Они не прислушались к рекомендации министра юстиции Эдуарда Леви, который от лица Президента США призвал сотрудников телекоммуникационных компаний не давать никакие свидетельские показания в конгрессе и не передавать туда никакие документы, пока не станет окончательно ясно, что ссылка Форда на привилегии исполнительной власти не будет признана неправомочной. Очевидно, что упрямую конгрессменшу руководители телекоммуникаций боялись больше, чем самого Президента.

После проведения слушаний члены подкомитета приступили к подготовке итогового отчета о своей работе под названием «Перехват международных телекоммуникаций АНБ». Осенью 1977 года работа над итоговым отчетом была окончена. В нем обращалось внимание на «исключительные возможности АНБ по перехвату сообщений» и указывалось, что никакое другое правительственное агентство в США не обладало подобными возможностями.

В итоговом отчете также говорилось, что секретность, которой была окружена деятельность АНБ, являлась «чрезмерной и необоснованной» и что призыв АНБ, адресованный американскому конгрессу и широкой общественности, просто «доверять нам» выглядел совершенно безосновательным, особенно на фоне многочисленных нарушений, связанных с противозаконным вмешательством АНБ в частную жизнь американских граждан.

Особой критике авторы итогового отчета подвергли настойчивые попытки АНБ играть словами, пытаясь скрыть от общественности истинное положение дел. Например, Роберт Инман, сменивший Аллена на посту директора АНБ, сделал заявление для прессы, в котором говорилось: «Пусть не будет никаких сомнений…, в настоящее время ни один американский гражданин не подвергается слежке со стороны АНБ в США или за границей, ни один».

В итоговом отчете подкомитета это заявление было названо «дезориентирующим», поскольку американские граждане, может быть, и не служили объектом электронной слежки АНБ внутри страны, однако они вполне могли попадать в поле зрения АНБ просто в силу того, что выезжали за рубеж.

Итоговый отчет о проделанной работе подкомитета конгресса по правительственной информации и правам личности было решено не предавать гласности. Однако это не означало, что АНБ больше нечего было бояться.

Министр юстиции США Эдвард Леви распорядился создать специальную комиссию из прокуроров и агентов ФБР для расследования нарушений в АНБ, выявленные подкомитетом в ходе своей работы и приведенные в итоговом отчете. Это была первая в истории США правительственная комиссия, которой было поручено проверить законность действий АНБ.

Автор отчета о работе специальной комиссии министерства юстиции США Дугальд Макмиллан отметил, что отношение к специальной комиссии со стороны сотрудников АНБ колебалось от осторожного до подозрительного и что «для получения правильного ответа обычно требовалось задать правильным людям правильный вопрос».

Однако члены специальной комиссии зачастую не обладали достаточными знаниями, чтобы правильно сформулировать свой вопрос. А строгое ограничение информированности сотрудников АНБ рамками их служебных обязанностей, как правило, приводило к тому, что «правая рука не ведала, что творит левая».

Именно поэтому было так важно не просто задать правильный вопрос, но и адресовать его правильному сотруднику или подразделению АНБ. Тем не менее, несмотря на трудности через год напряженной работы специальной комиссии на свет появился отчет о ее работе, который был признан настолько суперсекретным, что его напечатали всего в двух экземплярах и запретили рассекречивать.

Особое неудовольствие членов специальной комиссии вызвал секретный приказ Совета национальной безопасности США № 9, который предоставил АНБ возможность игнорировать практически любые правовые ограничения, которые налагались на деятельность американских правительственных учреждений:

«Приказы, распоряжения, правила или рекомендации любых исполнительных органов власти, касающиеся сбора… разведывательной информации… неприменимы к разведке средствами связи, если впрямую не указано обратное».

Отчет специальной комиссии заканчивался рекомендацией прекратить расследование деятельности АНБ, поскольку это расследование было затруднено постоянным «перекладыванием ответственности с подчиненного на начальника, с одного правительственного агентства на другое, с агентства на министерство или комитет, с министерства или комитета на президента, с живых на мертвых и так далее до бесконечности».

Однако основная причина, по которой специальная комиссия рекомендовала прекратить дальнейший поиск виноватых в рядах АНБ, состояла отнюдь не в перекладывании друг на друга ответственности за выявленные конгрессом противоправные деяния, а в том, что ничего незаконного в обращениях АНБ в телекоммуникационные компании с просьбой предоставить копии телеграмм выявлено не было.

Одним из результатов этих исследований явилось создание в 1978 году закона о негласном наблюдении в целях внешней разведки «FISА» (англ. Foreign Intelligence Surveillance Act), который ограничил полномочия АНБ и определил процедуру выдачи ордеров и судебного рассмотрения.

Закон был подготовлен по результатам тщательных расследований, проведённых комиссией вице-президента Нельсона Рокфеллера и комитетами Сената по поводу законности негласного перехвата в разведывательных целях внутри страны.

Эти расследования проводились независимо комитетом по конституционной деятельности Сэма Эрвина и комиссией Фрэнка Чёрча в 1978 году в ответ на привлечение президентом Ричардом Никсоном государственных ресурсов для шпионажа за политическими партиями и общественными организациями, что являлось нарушением 4-й поправки к Конституции.

Закон был создан в целях осуществления судебного и парламентского надзора над негласной прослушкой за иностранными организациями и физическими лицами на территории США и сохранения тайны следствия в целях национальной безопасности.

Закон позволял осуществлять на территории США прослушку в течение одного года без постановления суда, если только «в результате наблюдения будет записано содержание каких-либо сообщений, адресованных или посланных лицами из США». Если это касается гражданина США, требуется получить судебный ордер не позднее чем через 72 часа после начала контроля.

Другой внутренней защитой была Директива по радиоразведке «USSID» (англ. U.S. Signal Intelligence Directive) № 18, внутренней системе АНБ и разведывательного сообщества, первоначально выпущенная в 1980 году и обновленная в 1993 году. «USSID 18» была общим руководством по обработке радиоразведкой данных, собранных без ордера на граждан США до Президента Джорджа Буша.

Однако осуществленные администрацией Буша интерпретации «FISA» и «USSID 18» определили, что исполнительная власть имеет привилегированные полномочия бесконтрольного надзора за всеми гражданами, которое находится в процессе расследования в Конгресса как явное нарушение «FISA».

1.9. Операции «Тётка» и «Тележка»

Нельзя не рассказать также о некоторых крупномасштабных операциях ТФП польской разведки вошли в ее «золотой фонд» как классические, с точки зрения оперативного эффекта, малой затратности, высокой степени риска, негативным политическим последствиям в случае обнаружения и т. д. Это были операции по досмотру германской почтовой корреспонденции, включая секретную, получившей условные наименования «Тётка» (с 1930 года) и «Тележка» (с 4 марта 1936 года).

Дело в том что Польша, получившая по Версальскому договору прямой выход к Балтийскому морю, тем самым лишила Восточную Пруссию территориального единства с остальной частью Германии. Связь с этим регионом осуществлялась посредством всех видов транспортного сообщения. При этом автомобильный и железнодорожный транспорт мог функционировать по строго оговоренным коридорам, проходящим по территории Польши.

Поезда, перевозившие почтовую корреспонденцию, направлявшуюся из Восточной Пруссии и обратно, на время следования транзитом через территорию Польши попадали под ее юрисдикцию, чем не преминула воспользоваться польская разведка.

Но прежде, чем приступать к реализации такой сложной операции, польская разведка детально изучила обстановку вокруг транзитного железнодорожного сообщения с Восточной Пруссией. В частности, благоприятным обстоятельством, способствующим обеспечению безопасности проводимых мероприятий, явился тот факт, что в сопроводительной документации отсутствовали описи содержимого почтовых вагонов.

Германские почтовые чиновники при передаче своим польским коллегам грузов учитывали только количество перевозимых единиц, начиная от отдельных посылок до мешков с письмами. Это дало возможность полякам обрабатывать почту, изымая на время интересующие их материалы.

На случай провала каждому агенту польской разведки была подготовлена «отступная» легенда, предусматривающая естественное объяснение его «противоправных» действий. Так, если бы агент был взят с поличным при «обработке» почты, ему предлагалось признать факт изъятия и вскрытия корреспонденции, но истинную цель не раскрывать, объясняя случившееся житейски понятными мотивами воровства денег, содержащихся в конвертах.

Первые сведения о проводимых поляками выемках германской почтовой корреспонденции относятся еще к 1930 году. Так, водном из отчетов начальника ПО № 2 в Чойницах поручика Щливиньского речь шла об организационных и практических трудностях, с которыми столкнулись исполнители при проведении мероприятий.

В частности, в отчете говорилось о том, что почта, направляемая из Восточной Пруссии по маршруту Мальборк — Стжебелино, сопровождалась служащими германской почтовой дирекции, которые для контроля использовали специальные зеркальные приспособления.

Почта же, следующая из Германии в Восточную Пруссию, охраной не обеспечивалась. Это давало возможность исполнителю изымать отдельные почтовые отправления во время остановки поезда на станции в г. Тшеве. Изъятая корреспонденция скоростным пассажирским поездом направлялась на перлюстрацию на станцию в Чойницах с таким расчетом, чтобы исполнители после обработки успели ее вернуть в почтовый вагон участнику операции.

Первые же выемки почты продемонстрировали высокую эффективность таких акций. Достоянием польской разведки стало множество материалов различной ценности. «Тётка» приносила много служебной пользы, так как документы большей частью были ценные, а главное, на 100 % оригинальные.

Отчитываясь о работе за 1931 год, капитан Влодаркевич отмечал, что в связи с ужесточением немцами требований к пересылке почтовых отправлений, требовалась большая осторожность при осуществлении отдельных акций, проводимых в рамках операции «Тётка».

Он отмечал, что письма, направляемые интересующим поляков военным, полицейским и другим, оформлялись как заказные, исключавшие возможность длительной их обработки. Возросло также число бандеролей, опечатываемых при помощи сложной конфигурации из ниток, бечевок, сургучных оттисков и т. д. Эти действия германской стороны не только осложняли работу польской разведки, но на какое-то время заставляли ее приостанавливать акции по выемкам.

Полякам потребовалось также решать множество других важных вопросов, связанных с обеспечением безопасности «Тётки». Например, после того как немцы для пересылки образцов изделий военного назначения стали использовать так называемые метизы, потребовалось провести дополнительные вербовки из числа служащих почтового и железнодорожного ведомств, которые могли представить оригинальные образцы приспособлений для опечатывания и опломбирования отправлений.

Например, привлечение к сотрудничеству начальника польской почты в Чойницах позволило сотрудникам разведки получить в требующемся количестве оригинальные немецкие пломбы, проволоку, нитки и т. д. Через него же был получен пломбиратор, по которому поляки изготовили качественно выполненный поддельный образец.

Сама операция «Тётка» требовала от всех её участников точной координации действий на всех этапах её реализации и своевременного реагирования на изменения оперативной обстановки. Когда была получена информация из агентурных источников о том, что польская и зарубежная почта, направляемая в Данциг, концентрировалась в Познани, была организована перлюстрация таких почтовых отправлений на месте.

Со временем была создана сложная, но эффективная система взаимодействия большого коллектива, состоящего из сотрудников, агентов и привлеченных лиц из числа железнодорожников и почтовых служащих. В случае, если выемку почты нельзя было произвести в стационарных условиях (во время стоянок поездов), практиковался экстремальный вариант.

Посвященный в суть операции машинист на определенном участке железной дороги замедлял ход состава, и в почтовые вагоны проникали разведчики. Во время движения состава вскрывались мешки, конверты, метизы и на месте производилась оценка их содержимого.

Отобранные по определенным признакам отправления доставлялись на специально подобранные конспиративные квартиры, где производилось их вскрытие и фотографирование. Вскрытые вагоны закрывались и пломбировались оригинальными немецкими приспособлениями. Самый сложный этап работы заключался в обратном запечатывании обработанной почты, который исключал саму возможность обнаружения немцами несанкционированного доступа к ней.

С 4 марта 1936 года операция «Тётка» получила наименование «Тележка». Связано это было с тем, что предыдущее название известно уже многим лицам не только во 2-м отделе, но и полицейским, почтовым служащим, пограничникам и другим участникам операции. Изменения были продиктованы необходимостью соблюдения требований секретности в отношении ценного источника информации.

По мере приближения войны возросло количество и качество получаемого разведывательного материала. В руки поляков попадала не только «закрытая», но и по-настоящему секретная информация, отражавшая процесс укрепления военного потенциала Германии в Восточной Пруссии. В частности, регулярно изымались приказы германских штабов, отражавшие ход военного строительства.

Несколько раз были получены отчеты о результатах контрразведывательной деятельности германской военной разведки на Востоке — Абверштелле «Кёнигсберг», в которых содержались сведения о разоблаченной польской агентуре. Исследовалась не только документация, но и отдельные образцы вооружения и снаряжения.

Одна из акций принесла неожиданный эффект. Поляками был подвергнут досмотру легковой автомобиль, в багажнике которого была обнаружена совершенно секретная документация по военным учениям в Восточной Пруссии. После ее фотографирования документы были возвращены на место. В определенные периоды операция «Тележка» приносила польской разведке до 60 % всех разведывательных сведений по германской проблематике, получаемых по каналам территориальных и зарубежных резидентур реферата «Запад».

Одним из критериев эффективности разведывательных операций является соотношение между финансовыми затратами на их проведение и качеством добытых материалов. С этой точки зрения «Тележка» была одной из самых «низкобюджетных» операций польской разведки. В ее сохранившихся документах содержатся сведения о выделенных на ее проведение суммах. За редкими исключениями, затраты на покупку фотографических материалов, оплату агентуры, транспортные расходы и т. д. не превышали сумму в 1000 злотых ежемесячно.

Часть 2. Русская история

2.1. Вскрытие писем до Петра III

В России следы перлюстрации обнаруживаются с XVI века. Прежде всего она относилась к дипломатической переписке. Одной из важнейших задач дипломатов во все времена являлся и является сбор информации о стране пребывания, оценка политики властей, при которых они аккредитованы. По сути, это разведывательная деятельность.

Таким образом, перлюстрация, в свою очередь, была средством контрразведки. Немецкий путешественник Сигизмунд Герберштейн, прибывший в Москву в 1526 году в качестве посла Священной Римской империи, автор знаменитых записок, так рассказывал о слухах вокруг опалы князя Василия Шемячича:

«Говорят, что причина его пленения была следующая: он написал письмо польскому королю, что хочет передаться ему, и послал это письмо киевскому наместнику. Тот распечатал его и, узнав оттуда об его злом умысле против своего государя, немедленно переслал письмо государю московскому».

То, что перлюстрация переписки иностранцев в это время на Московской Руси была уже делом достаточно обычным, подтверждается содержанием газеты «Вести-куранты». Это была рукописная газета, составлявшаяся в Посольском приказе на протяжении XVII века, доступная государю и узкому кругу его приближенных.

Например, в 1643-45 годах в Москве шли переговоры о женитьбе датского королевича Вальдемара на царевне Ирине Михайловне. В номерах газеты за 1644 год имеются переводы писем от 29 августа 1644 года датским послам в Москве О.Пасбергу и С.Биллу от их людей из Королевца (Кенигсберга), писем датскому королевичу Вальдемару и послу О.Пасбергу от 14 октября того же года из Вильно.

В 1644 году были также опубликованы переводы писем из Москвы в Гамбург и Гданьск от неких П. де Ладала, Г.Ракса и Д.Рютца. В них говорилось о торговых делах и о последних событиях в Москве. При этом де Ладал, в частности, писал: «…грамотки под Давыдов [ой] обверткою Рютца посылаю». Такая фраза, на мой взгляд, безусловно доказывает вскрытие почтового пакета и перлюстрацию его содержимого.

Подобная практика сохранялась и в последующие годы. В 1645-46 годах в газете были помещены переводы-пересказы писем разных лиц с вестями о событиях в Европе, Бразилии, Московском государстве и других местах. Например, был перевод письма рижанина Ефима Бека к немцу Ягану фон Стадену в Псков.

Резидент Швеции в Москве в 1647-50 годах Карл Поммеренинг, активно занимавшийся разведывательной деятельностью, в свою очередь жаловался 23 мая 1648 года на то, что его письма в Стокгольм были перехвачены и вскрыты в Новгороде князем Ф.А. Хилковым и дьяком Савином Завесиным.

Служебное расследование показало, что дипломат вручил почту московскому ямщику Ивану Осипову. Тот передал ее своему двоюродному брату, ямщику Кузьме Дмитриеву, и велел отвезти к новгородскому переводчику Михаилу Сахарникову. А он, в свою очередь, передал почту своему начальству.

В результате новгородскому воеводе велено было впредь не допускать подобного самоуправства и пропускать почту шведского резидента «безо всякого задержанья». Официальное извинение перед шведским дипломатом и выговор новгородскому воеводе означали скорее не реальное запрещение перлюстрации, а требование проводить подобные операции, не оставляя видимых следов.

В 1652 году можно было прочесть переводы писем из Лондона и городов Германии (Гамбурга, Мюнхена, Регенсбурга), Франции (Монмеди). В 1659 году письмо из Лондона рассказывало о событиях в Англии, Ирландии, Шотландии. Заметим, что соседи России действовали подобными же методами.

В 1666 году по инициативе боярина А Л. Ордин-Нащокина была организована регулярная почта для пересылки государственных бумаг и частной переписки торговых людей. В 1668 году начал действовать почтовый тракт Москва — Вязьма — Дорогобуж через Смоленск на Вильно, столицу Литвы. Такая почта стала называться «немецкой».

В 1674-76 годах властями читались письма русского резидента в Варшаве В.М. Тяпкина. Король Ян Собеский в одну из встреч бросил ему упрек, что он писал письма «сорные и затейные [т. е. зашифрованные]».

Поскольку Речь Посполитая (объединение Польши и Литвы) на протяжении ряда веков была одним из главных соперников Московской Руси, то с 1690 года, как утверждает один из авторов, в Смоленске вскрывались все письма, идущие за границу.

Правда, если судить по документам, это все-таки была не перлюстрация, а цензура. Дело в том, что 28 апреля 1690 года думный дьяк Е.И. Украинцев направил в Смоленск воеводе князю Ф.И. Шаховскому следующую грамоту:

«Если смоленские жители, шляхта или мещане, и иных чинов люди, будут писать письма за рубеж, и будут приносить эти письма переводчику Ивану Кулбацкому, который заведует приемом и отпуском почты, то этот последний, прежде отсылки их по назначению, должен предъявить их воеводе. Письма должны быть не запечатаны, чтобы без ведома воеводы никто ни о чем за границу не осмеливался писать.

Если же кто о каких-нибудь делах своих или о каких-нибудь вестях будет писать за границу без ведома воеводы с какими-нибудь ездоками или с почтою, то корреспонденты и переводчик будут в ответе и, смотря по содержанию письма, могут даже подвергнуться жестокому наказанию».

Но тот же автор, который опубликовал эту грамоту, сообщает о причине ее появления: заграничная почта, направлявшаяся в Польшу, и в том числе письма польского резидента в Москве, была возвращена в Смоленск. Е.И. Украинцев требовал почту, кроме писем польского посланника, прислать в Посольский приказ. Недаром, например, известный шотландец на русской службе Патрик Гордон сообщал сыну в Шотландию о мерах предосторожности при посылке писем в Москву

В 1698 году А.А. Виниус, руководивший с 1675 года «немецкой почтой», получил от Петра I указ, по которому частную почту стали регулярно возить по Сибири. К тому же впервые в русской истории правительство гарантировало тайну переписки. Указ требовал: «…Отнюдь ничей грамотки не распечатывать и не смотреть, чтоб всяк, заплатя достойную плату, был обнадежен, что его грамотка в дом его дойдет».

Для сохранности почту возили в специальных мешках, которые запечатывали сургучными печатями различных ведомств: приказов, таможен, воеводскими печатями или личными штемпелями «почтарей». В конце XVII века в «заморской почте» появились специальные печати, которые в начале XVIII века распространились и на внутреннюю почту.

Почтовые реформы XVII века при Петре I с началом Северной войны плавно переросли в новую реформу, которая шла в русле прежних начинаний, отличаясь лишь масштабами преобразований. В 1701 году международная почта из ведения А.А. Виниуса перешла под руководство переводчика Посольского приказа П.П. Шафирова.

В 1705 году в ходе Северной войны по приказу Петра I «все жители Митавы должны были под страхом смертной казни передавать для перлюстрации любую свою переписку», чтобы лишить шведов возможности получать информацию о русских войсках в Курляндии.

В Артикуле воинском, утвержденном 26 апреля 1715 года Петром I, имелся параграф 124, в котором объявлялось: «Никто из пленных да не дерзает письма свои сам запечатывать… и тайным образом оныя пересылать. Но должен, не запечатав, коменданту вручить».

Указ Петра I от 17 июня 1718 года, на первый взгляд, можно было отнести к области перлюстрации. Но на самом деле в этом документе речь шла о том, что к некоторым из арестованных по делу царевича Алексея приходят «подозрительные письма под другими конвертами». То же относилось и к шведским пленным, которым «по воинскому поведению и обычаю явная корреспонденция за отворчатою печатью… запрещена не была», но к ним «под конвертами чужестранных письма… приходят и отходят».

Поэтому под страхом смертной казни и конфискации «всего… движимого и недвижимого имения» такие письма велено было отдавать в Генеральное почтовое управление. Причем «сей указ» следовало «везде публиковать и во всех почтовых дворах прибить».

Понятно, что в данном случае имелась в виду цензура, а не перлюстрация. Кроме переписки военнопленных, всегда официально контролировалась также переписка заключенных. Вскрытие корреспонденции могло производиться и на основании постановления прокуратуры или суда по представлению следственных органов в отношении лиц, подозреваемых в совершении преступлений.

В годы правления Петра I перлюстрация отразилась в деле царевича Алексея. В июле 1718 года голландского резидента барона Якова де Би вызвали в Коллегию иностранных дел и под угрозой ареста фактически допросили канцлер Головкин и вице-канцлер Шафиров.

Предметом допроса стало содержание отправленных бароном в Гаагу депеш об обстоятельствах смерти Алексея Петровича, а также источники секретных сведений голландского дипломата. Оказалось, что письма Якова де Би в Голландию на петербургской почте вскрывались и читались. За эти «ругательные реляции (коих на почте несколько одержано)» он по указу Петра I был выслан.

Надо сказать, что для российской власти само писание писем было делом подозрительным. В этом отношении характерен указ Петра I от 18 августа 1718 года «О запрещении всем, кроме учителей церковных, писать в запертых покоях письма, и о доносе на тех, которые против сего поступят»

Но системный характер тайное вскрытие почтовой переписки приобрело с середины XVIII века. Эпоха дворцовых переворотов после смерти Петра усиливала недоверие очередного государя к окружающим. Вокруг трона шла подковерная борьба различных политических групп, как правило, пользовавшихся поддержкой тех или иных европейских дворов.

Почтовая цензура с начала существования входила в состав почтового ведомства, которое также претерпевало многочисленные реорганизации. Если говорить о почтовом ведомстве начиная со времени появления регулярной перлюстрации, то в 1727 году был создан Генеральный почтамт, руководивший деятельностью почтовых контор по всей России.

Вступившая на престол 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота Елизавета Петровна, при всем внешнем увлечении балами и развлечениями, не забывала, что сама имела тайные сношения с послами Франции и Швеции в Петербурге. В этот момент власть более всего интересовалась перепиской иностранных дипломатов.

Перлюстрация переписки иностранных дипломатов была организована при деятельном участии вице-канцлера А.П. Бестужева-Рюмина в начале 1742 года, в марте которого он стал главным директором почт. Непосредственное осуществление перлюстрации дипломатической корреспонденции почтовый директор поручил барону Ф.Ю. Ашу, которого он назначил на должность почт-директора в Петербурге.

В 1743 году А.П. Бестужев, не доверяя рядовым копировщикам, приказал копировать в ЧК «цифрами писанные» части писем иностранных послов и передавать для дешифровки и перевода Ивану Андреевичу Тауберту.

По этому поводу вице-канцлер Бестужев писал Ашу: «Усмотренные в переписываемых унтер-библиотекарусом Таубертом в цифрах писем неисправность причиной, что я Вам особливо рекомендовал, за нужно признать впредь списываемые им копии не токмо в речах, но и в цифрах все нумеры противу оригиналов сходны, с им сличать и исправность оных прилежно наблюдать, ибо то необходимо потребно…

Ещё рекомендуется отсюда отходящие за границу иностранных министров письма прилежно рассмотреть и оные все верно списать… и того для не худо когда б и закреплённые иногда пакеты отворить возможно было, к чему благоволите приложить особливое старание».

По распоряжению вице-канцлера А.П. Бестужева почтовые службы должны были раскрывать и копировать все письма зарубежных послов (даже к дамам), пересылаемых через границу. Частные письма, пересекаемые границу, так же, по возможности, раскрывались все, но копировались наиболее интересные. Основной массив информации поступал непосредственно А.П. Бестужеву от Ф.Аша.

Первым, кого вице-канцлер Бестужев привлёк к дешифровке перехваченных писем, стал известный немецкий математик и специалист по теории чисел Христиан Гольдбах. Первых успехов в дешифровке он достиг спустя примерно год.

30 июля 1743 года он представил Бестужеву-Рюмину 5 дешифрованных писем, 2 августа — 5 писем, 10 августа — 2 письма, 20 августа — 5 писем, 27 августа — 2 письма, 30 августа — 2 письма. Только за июль — декабрь 1743 года было дешифровано 61 письмо «министров прусских и французских дворов».

Секретные чиновники регулярно информировали начальство о корреспонденции иностранных дипломатов, проходившей через Выборгский, Московский, Петербургский почтамты, и кратком ее содержании. С 19 мая по 31 июля 1749 года было подано 40 таких реестров.

Наибольшего успеха Гольдбах добился 4 июня 1744 года, когда им была прочитана шифрованная депеша французского посла Иоахима-Жака Тротти маркиза Шетарди в Париж. Этот случай стал хрестоматийным в истории криптологии.

Зная, что его письма на почте раскрывались, маркиз Шетарди был уверен, что прочитать его шифр было невозможно и поэтому легкомысленно писал об императрице, что она полностью предавалась своим утехам, была несерьёзна, глупа и распутна.

Накопив компромат на французского дипломата, А.П. Бестужев-Рюмин в дни, когда двор находился в Москве, нанес тонко продуманный удар. Императрице 5 июня был представлен доклад о поведении маркиза с подробными выписками из перехваченных донесений. Расчет оказался верным, и победа А.П. Бестужева-Рюмина была полной.

Думается, не случайно Х.Гольдбах 26 июля 1744 года получил чин действительного статского советника. Кстати, письма Шетарди от 6 июня в Париж, Берлин и Копенгаген также были перлюстрированы.

Именно с момента появления Х.Гольдбаха в штате КПД барону Ашу начали поступать распоряжения А.П. Бестужева-Рюмина тщательным образом копировать письма полностью, ни в коем случае не пропуская в них шифротекст. Всего Х.Гольдбах дешифровал 69 донесений министру иностранных дел Франции д’Алиону и ответов на них, а также письма Шетарди генералу Тейлю.

Из перлюстрированных писем императрица Елизавета Петровна узнала, что мать Екатерины, княгиня Иоанна-Елизавета, приехавшая в 1744 году с дочерью в Россию, согласилась быть осведомителем короля Пруссии Фридриха II. В итоге принцессе Ангальт-Цербстской с трудом удалось оправдаться, а ее матушку отправили домой.

Однако трудность состояла не только в дешифровке. Дело перлюстрации писем оказалось чрезвычайно сложным, таким, что требовало терпения, внимания и особых навыков, которые приобретались не сразу. Конверты следовало раскрывать аккуратно, по возможности не нарушая их целостности. Дипломатическое письмо обычно помещали в конверт, который прошивали нитью и опечатывали сургучными печатями. Такое упакованное послание могло укладываться ещё в один конверт, который также прошивался и опечатывался.

О трудностях перлюстрации можно судить по письмам петербургского почт-директора Ф.Аша А.П. Бестужеву-Рюмину. Он рапортовал 29 февраля 1744 года:

«Покорнейше доношу, что я не премину списываемые унтер-библиотекарем Таубертом копии с оригинальными письмами прилежно сличать и находящиеся иногда погрешности в письме или цифири переправлять… Не меньше ж я и пробу хотя делал, возможно ли заклеенные письма вскрыть, не повредя приметным образом куверта. Чего ради я подобно тот куверт сам заклеивал и оно, паки высушедши наперед, паки вскрыть старался, но как без мочения до того достигнуть нельзя, то бумага не токмо зело замаралась, но и со всякою удобовымышленною субтильностью однако ж таким образом вскрыть возможно не было, чтоб оной куверт по некоторым местам не изодрался. И тако по сей мне неудачной пробе заключать можно, что таковые заклеенные куверты без подання о том явных знаков вскрывать нельзя».

В другом письме Ф.Аш подробно описывал процесс перлюстрации 3-х пакетов, один из которых был отправлен прусским посланником бароном А. фон Мардефельдом в Берлин, другой — секретарем посольства Варендорфом в Кенигсберг и третий — сотрудником посольства Латдорфом к брату в Ангальтенбург. Руководитель перлюстрации докладывал:

«Последние два письма без трудности распечатать было можно, чего ради и копии с них при сем прилагаются. Тако же де куверт в придворный почтамт в Берлин легко было распечатать, однако ж два в оном письме, то есть к королю и в кабинет, такого состояния были, что, хотя всякое… старание прилагалось, однако ж… отворить невозможно было… куверты не токмо по углам, но и везде клеем заклеены, и тем клеем обвязанная под кувертом крестом на письмах нитка таким образом утверждена была, что оный клей от пара кипятка, над чем письма я несколько часов держал, никак распуститься и отстать не мог. Да и тот клей, который под печатями находился (коли хотя я искусно снял), однако ж не распустился. Следовательно же, я к превеликому моему соболезнованию никакой возможности не нашел оных писем распечатать без совершенного разодрания кувертов. И так о я онные паки запечатал и в стафету в ея дорогу отправить принужден был…».

Кроме умения вскрыть конверты, не повредив их, требовалось после снятия копий придать им первоначальный вид: заклеить, прошить ниткой, опечатать такими же печатями, чтобы не навлечь подозрения адресата. Поскольку дипломаты пользовались множеством печатей — личных и государственных, нужен был мастер по их подделке.

В эти годы им был некий Купи, от которого требовали высокого профессионализма. Например, в марте 1744 года А.П. Бестужев-Рюмин в связи с получением от Ф.Аша образца изготовленной Купи печати австрийского посла в России барона Нейгауза указывал: «Рекомендую… резчику Купи оные печати вырезывать с лучшим прилежанием, ибо нынешняя нейгаузова не весьма хорошего мастерства».

По сведениям В.И. Кривоша, в это время способ производства поддельных печатей был следующим: печатка отливалась из свинца по форме, снятой гипсом с воскового негатива оригинальной печатки. По его мнению, этот способ был «довольно сложен, вследствие четырехкратного снимания оттиска (негатива — воском, позитива — гипсом, снова негатива — свинцом и, наконец, позитива уже на самом письме сургучом)», а также «давал недостаточно резкие отпечатки».

Если раскрывал и запечатывал письма лично почт-директор, то копировал их особый секретарь, переводил же особый переводчик. Поскольку письмам необходимо было вернуть их первоначальный вид, то есть заклеить, прошить нитью и опечатать такими же печатями, которыми были опечатаны до вскрытия, то большое значение имело мастерство человека, изготовлявшего печати.

Этот мастер-резчик также содержался в штате ведомства Ф.Аша. Работа его была тонкая и ответственная, ведь использовалось великое множество личных и государственных печатей, которыми дипломаты пользовались при опечатывании своих писем, направляемых в разные адреса.

В то время печать отливалась из свинца по форме, снятой гипсом со сделанного из воска негатива печати. Этот способ, кроме того, что был сложным из-за 4-хкратного переснимания оттиска (негатива — воском, позитива — гипсом, снова негатива — свинцом и, наконец, опять позитива уже на самих письмах — сургучом), давал не достаточно чёткие отпечатки.

В дальнейшем в середине XIX века один из чиновников МИД изобрёл способ изготовления поддельной печати из серебряного порошка с амальгамой. Этот способ был очень простым и быстрым, а печать получалась чёткой. Однако она имела существенный недостаток — была очень недолговечной и ломалась от малейшего неосторожного прикосновения.

Ф.Аш лично проверял все изделия резчика печатей, делал замечания, а затем отправлял готовые образцы для оценки Бестужеву, который делал уже окончательный вывод. По этому поводу велась переписка.

Из письма Ф.Аша А.П. Бестужеву от 29 февраля 1744 года: «Печатнорезчик Купи вот своей болезни отчасти оправился и уже начало подделыванием некоторых штемпелей учинил, из которых эвон и сегодня два отдал, но один назад взять принужден был, дабы усмотренное мной в нем погрешение поправит, а другой, который барона Нейгауза [австрийского посла в России] есть, я за нарочитой [подходящий] нахожу и оной при чем посылаю…».

Через несколько дней А.П. Бестужев написал Ф.Ашу ответ: «На рапорт Ваш от 29-го февраля здесь в 6-е марта полученный в резолюцию объявляется… присланная от Вас печать барона Нейгауза при сем возвратно к Вам отправляется, дабы Вы, оную имев, столь меньшим трудом в распечатывании без формы исправляться могли. Рекомендуя, впрочем, резчику Купи оные печати вырезывать с лучшим прилежанием, ибо нынешняя нейгаузова не весьма хорошего мастерства».

В протоколах докладов императрицы Елизаветы Петровны можно прочитать следующее: «12 февраля 1745 г. пополудни при докладе происходило:…20. При сих же докладах Ея Императорское Величество о потребности в зделании печатей для известного открывания писем рассуждать изволила: что для лучшего содержания сего в секрете весьма надёжного человека и ежели возможно было, то лучше из российских такого мастера или резчика приискать, и оного такие печати делать заставить не здесь, в Санкт-Петербурге, дабы не разгласилось, но разве в Москве или около Петербурга, где в отдаленном месте, и к нему особливый караул приставить, а по окончании того дела все инструменты и образцы печатей у того мастера обыскать и отобрать, чтоб ничего у него не осталось, и сверх того присягою его утвердить надобно, дабы никому о том не разглашал».

Обстановку изнурительного труда первых профессиональных российских перлюстраторов прекрасно рисует письмо Ф.Аша канцлеру А.П. Бестужеву от 16 февраля 1745 года:

«Я с недавнего времени от постоянного распечатывания и припечатывания столь многих писем мои глаза почти совсем испортил, ибо моя работа при горячих углях и весьма близко к лицу придувая чиниться имеет, так что оное лицо чувствительнейшим образом разгорается.

Якоже случалось, что едва только одна почта отправилась, то уже и другая пришла, и тако я почти без отдыху чрез день и ночь за тем сидел, от крайнего беспокойства принужден был оную работу оставя, столько отдыхать, пока я некоторое облегчение от того получил, так что мне оная продолжающаяся работа почти невозможно становится».

Громким делом, связанным с перлюстрацией, стал арест в ноябре 1748 года И.-Г. Лестока. Французский дворянин, живший в России с 1713 года, один из активнейших участников переворота в пользу Елизаветы Петровны 25 ноября 1741 года, лейб-медик императрицы, удостоенный в 1743 году графского титула, пытался активно влиять на внешнюю политику.

После изгнания Шетарди Лестоку было запрещено вмешиваться в иностранные дела. Но он продолжал поддерживать связь с прусским двором, желая «свалить» канцлера А.П. Бестужева. Главной уликой против него стала перлюстрация писем прусского посланника Карла Вильгельма Финкенштейна.

Бывшего друга императрицы обвинили в подготовке заговора с целью возвести на трон великого князя Петра Федоровича и его супругу Екатерину Алексеевну. Казнь была заменена битьем кнутом, конфискацией имущества и ссылкой в далекий Охотск. В марте 1762 года Петр III вернул Лестока в Петербург, восстановив его чины и дворянство.

2.2. «Черные кабинеты» Екатерины II

В архиве МИД сохранились перлюстрированные ЧК материалы переписки иностранных посланников, находившихся в российской столице: английских, французских и шведских — с 1742 года, австрийских, голландских, датских, прусских — с 1743 года, саксонских — с 1744 года, польских — с 1749 года, турецких — с 1750 года.

Секретные чиновники ЧК регулярно информировали начальство о корреспонденции иностранных дипломатов, проходившей через Выборгский, Московский, Петербургский почтамты, и кратком ее содержании. С 19 мая по 31 июля 1749 года было подано 40 таких реестров.

15 февраля 1758 года, после опалы А.П. Бестужева-Рюмина, появился Почтовый департамент Публичной экспедиции Коллегии иностранных дел (далее — КПД). Все дела Генерального почтамта были переданы в распоряжение Санкт-Петербургского почт-директора Ф. Аша.

Вступивший на престол 25 декабря 1761 года Петр III получил службу перлюстрации в состоянии полного развала. Уже 8 января 1762 года новый император «…изволил… сам изустно секретарю Петру Бакунину… повелеть, дабы… все письма французского министра… Бретеля… разпечатываемы и списываемы были…». Бакунин адресовался к почт-директору Ф. Ашу, «…но… он в разсуждении старости и немощи своей отозвался, что без помощника копии списывать не в состоянии…». К Ф.Ашу был послан секретарь Синявин, который, как можно полагать, стал восстановителем утраченных традиций

В 1762 году на престол взошла «просвещенная государыня» Екатерине II, при которой практика перлюстрации успешно продолжалась и развивалась. В апреле 1764 года Ф.Аша на посту директора Санкт-Петербургского почтамта сменил М.М. фон Экк, руководивший этим учреждением и перлюстрацией до 1789 года включительно.

В это же время серьезно заболел Х.Гольдбах, который скончался 20 ноября 1764 года. Секретным указом 22 марта 1765 года главой шифровальной службы с жалованьем 3 тыс. руб. в год был назначен воспитатель великого князя Павла Петровича академик Франц Эпинус.

Дешифровкой текстов он занимался сам с помощником, выходцем из обрусевших немцев Иваном Ивановичем (Иоганном-Георгом) Кохом (1739–1805). И.И. Кох начал свою карьеру в 1762 году копиистом в Академии наук и был извлечен оттуда Ф.Эпинусом в Коллегию иностранных дел.

Перлюстрация в то время была важнейшим, наряду с сообщениями платных зарубежных агентов, источником информации для принятия внешнеполитических решений.

Перлюстрировалась вся зарубежная корреспонденция вне зависимости от положения получателя и отправителя. Зачастую Екатерина II читала дешифрованные депеши иностранных дворов к послам в Санкт-Петербурге ранее, чем сами послы.

Масштабы перлюстрации дипломатической почты значительно выросли. В 1762 году началась перлюстрация переписки принца Нассау-Зигена и курляндских представителей. С 1763 года — представителей Гамбурга, Данцига, Любека, а с 1764 года — испанских дипломатов.

С конца 1770-х годов появились перлюстрированные письма североамериканских, венецианских, генуэзских, мальтийских, неаполитанских, португальских, сардинских и других иностранных представителей. Эта практика продолжалась и при Павле I. Всего же к концу XVIII века российские чиновники ЧК перлюстрировали переписку иностранных дипломатов 30 государств.

Читалась и почта, шедшая через Россию транзитом. Например, была сделана выписка из послания на французском языке от правителя персидского города Решт Папе Римскому. В 1771 году число перехваченных депеш только прусского посла составляло 150 (125 отправленных и 25 полученных), писанных разными шифрами.

В 1780 году австрийский посол использовал 8 типов шифров, объемы цифровых текстов достигали 15 страниц (перехвачено около 140 депеш). Текущую дешифровку осуществляли «канцелярские служители» по ключам, найденным Ф.Эпинусом, перекупленным или выкраденным. С 1792 года основную работу по дешифровке в связи с преклонным возрастом Ф.Эпинуса вел И И. Кох.

Кроме переписки иностранных дипломатов, императрица уделяла немалое внимание настроениям остзейского (прибалтийского) дворянства. 25 марта 1764 года она написала записку (пунктуация полностью сохранена):

«Секретнейшее. Господин почт-директор [М.М.] Экк прикажите раскрывать письма двух регирунсратов [по Табели о рангах — чин восьмого класса] Кампенгаузена [возможно, Бальтазар Кампенгаузен, впоследствии секретарь для иностранной переписки при Г.А. Потемкине] и Фитингофа [возможно, И.Ф. Фитингоф, советник губернского правления] и те кои отсель к ним адресуются, также бывшего маршала Лифляндского дворянства Будберга и пришлите под адрес Сергея Матвеевича Кузмина [статс-секретарь императрицы] копии с сих писем прямо ко мне и содержите сии операции [в] строжайшем секрете ото всех без изъятия».

Перлюстрация писем этих и других прибалтийских дворян продолжалась на протяжении ряда лет. Так, в августе 1767 года были сняты копии с писем барона Будберга к генерал-фельдцейхмейстеру (начальнику артиллерии) А.Н. Вильбоа, уже находившемуся в отставке, и к шталмейстеру (заведующему придворными конюшнями) фон Мекку.

С 1770-х годов Екатерина II внимательно следила за корреспонденцией «фрондирующих» аристократов и, конечно, своего нелюбимого сына Павла Петровича. Дневник личного секретаря императрицы А.В. Храповицкого полон заметок о чтении государыней перлюстрированных писем.

Например, 27 февраля и 22 марта 1787 года Храповицкий отмечал, что были показаны письмо цесаревича (будущего Павла I) графу Чернышову. Нередко чтение перлюстрации сопровождалось комментариями императрицы.

В марте 1782 года Почтовый департамент был выделен из КПД и стал особым государственным учреждением, именуясь Главным правлением почтовых дел. Его первым президентом стал граф А.А. Безбородко, сохранявший эту должность до своей смерти 6 апреля 1799 года. Именно он стал главным докладчиком монарху о деятельности ЧК.

14 ноября 1787 года Екатерина II при разборе почты заметила в адрес княгини Н.А. Шаховской: «Она бы при императрице Анне высечена была кнутом, а при императрице Елисавете сидела бы в Тайной [канцелярии]; есть такие письма, кои надлежало сжечь и не можно было отдать Шешковскому [глава Тайной экспедиции в 1762-94 годах]».

31 августа 1788 года государыня «отдали письмо с замечанием, что пребывающий здесь датский министр… врет много по делам финансовым и тем внушить может Двору своему ложное мнение». В другой раз просмотр донесения того же датского посла Екатерину встревожил. Оказалось, что дипломат знает о ее инструкциях графу Мусину-Пушкину, русскому послу в Швеции.

Весьма эмоционально реагировала императрица, если обнаруживала в перлюстрации высказывания, недоброжелательные к ней лично или к управляемой ею стране. Прочитав в донесении австрийского посла в России принца де Линя, посетившего Яссы во время русско-турецкой войны, что русские армии «многочисленны только больными и ранеными», Екатерина оценила это как злобу «к нам принца».

В январе 1789 года она сделала собственноручную надпись на перлюстрированном донесении французского посла Луи де Сегюра: «Никогда еще не попадались депеши, кои более доказывают злостное расположение Франции противу России». Императрица любила даже иногда щегольнуть перед тем или иным иностранным дипломатом знанием содержания его переписки.

Так, по воспоминаниям того же посла Франции в России в 1784-89 годах Л.-Ф. де Сегюра, Екатерина однажды сказала ему: «Напишите от меня вашей супруге, что она может вперед пересылать через мои руки все, что хочет. По крайней мере, тогда можете быть уверены, что ваших писем не станут распечатывать». На деле этому любезному предложению доверять не стоило — 26 апреля 1787 года государыня с интересом прочла письмо жены де Сегюра.

С именем Екатерины II связано и учреждение постоянной службы перлюстрации в Российской империи. Этой датой можно считать 1779 год, когда императрица повелела доставлять ей с Санкт-Петербургского почтамта секретно вскрытую корреспонденцию. Постепенно все более расширялся круг лиц, чья переписка попадала под наблюдение. Этому способствовали и события в Европе.

Перлюстрация того времени — это не только извлечение из писем сведений о настроениях различного рода обывателей, не только отслеживание высказываний иностранных дипломатов. Вскрытие корреспонденции имело также целью не допустить нелегальную пересылку денег.

В частности, секретным указом от 26 апреля 1788 года на имя главного директора почт князя А.А. Безбородко требовалось «иметь наблюдение за перепискою из иностранных земель с почтами получаемою, в предостережение ввоза с нею банковских ассигнаций». При обнаружении таковых предлагалось передавать их генерал-губернаторам соответствующих губерний, уведомляя и Безбородко, чтобы тот мог сделать донесение императрице.

Императрица также использовала перлюстрацию собственных писем иностранными ЧК для достижения определенных целей. В частности, 20 октября 1788 года Екатерина II сказала, что «собственноручное письмо Нессельроду [русский посол в Берлине при прусском дворе] для того без цифр [без шифра] по почте послано, чтоб везде его прочитали»

Аресты московских масонов и близких к ним людей также были связаны с использованием перлюстрации. Так, Екатерина II предписала 6 февраля 1792 года рижскому генерал-губернатору Ю.Ю. Броуну задержать московских студентов В.Колокольникова и М.Невзорова, возвращавшихся после четырех лет обучения в Геттингенском университете.

Студенты подозревались в масонстве и связях с Н.П. Новиковым. В указе требовалось: «…в случае проезда сих людей через Ригу, под видом таможенного осмотра» отобрать все имеющиеся у них бумаги и письма и посмотреть содержание «оных известным способом в Рижском почтамте».

В ответ губернатор 18 февраля сообщал, что студентов задержали под видом необходимости просмотра латинских книг, которые они везли в Академию наук, а все отобранные у них бумаги он направляет на усмотрение императрицы.

В результате 27 февраля государыня приказала доставить студентов с приставом в столицу. 13 апреля 1792 года она направила указ А.А. Прозоровскому провести обыск у Н.И. Новикова. 24 апреля он был арестован и 17 мая отправлен в Петербург.

Дело московских масонов закончилось обысками, ссылкой ряда из них, арестом и заключением в Шлиссельбургскую крепость Новикова, сожжением по приказу духовной цензуры 18 656 экземпляров «вредных» книг.

В 1795 году Россия, Австрия и Пруссия произвели третий раздел Польши. Речь Посполитая на 123 года перестала существовать как самостоятельное государство. В состав Российской империи вошли обширные области с несколькими миллионами жителей. Власть не испытывала доверия к новым подданным.

Волынский губернатор генерал-поручик Т.П. Тутолмин докладывал о дошедших до него известиях «о вредной для Государства переписке обывателей возвращенных губерний за границу». Поэтому согласно высочайшему секретному указу от 18 апреля 1794 года и по предписанию главного директора почт князя А.А. Безбородко 25 июня 1795 года были учреждены «секретные экспедиции» в губернских городах Минске и Изяславле (центр созданной Волынской губернии).

К малороссийскому почт-директору Г.П. Милорадовичу были направлены 4 чиновника, «знающие искусство перлюстрации», а также «отпущены из Санкт-Петербургского почтамта нужные для сего дела инструменты и материалы». Одним из 4-х знатоков «искусства перлюстрации» был 25-летний коллежский регистратор Х.Х. Кантер.

Главные указания состояли в следующем: пакеты, идущие в Петербург, «отправлять в тамошний почтамт, не касаясь к оным»; прочие же письма следовало перлюстрировать, «сняв с них копии или же сочиня Екстракты, и те копии и Екстракты доставлять правившему должность генерал-губернатора».

Наиболее важный материал следовало направлять «Главному директору почт для донесения Ее Императорскому Величеству». Под «Екстрактами» понималось краткое изложение содержания подозрительной корреспонденции — говоря современным языком, конспект. При этом получаемую информацию о различного рода коммерческих делах перлюстраторы должны были сохранять в тайне «под страхом узаконенного взыскания».

Незадолго до смерти, 16 сентября 1796 года, Екатерина II издала указ «Об ограничении свободы книгопечатания и ввоза иностранных книг; об учреждении на сей конец цензуры в городах Санкт-Петербурге, Москве, Риге, Одессе и при Радзивиловской таможне». Пункт 7-й этого указа предписывал главному директору почт А. А. Безбородко установить надзор за соблюдением правил цензуры относительно «выписываемых чрез почтамты журналов и других периодических сочинений».

Практика перлюстрации продолжалась и в правление Павла I (1796–1801). Так, в 1796 году по инициативе литовского губернатора генерал-фельдмаршала Н.В. Репнина тайные экспедиции были организованы при пограничных почтовых конторах в Бресте, Гродно, Радзивилове (город на границе с Австрией), а также в Вильно.

Зато «яко уже не нужные» были ликвидированы службы перлюстрации в Минске и Изяславле. В декабре 1800 года по распоряжению Павла I опытный чиновник Ф.А. Ган был направлен в местечко Паланген (Паланга) под предлогом наблюдения за «окуриванием приходящих из-за границы почт, эстафет и курьерских депеш», а на деле «для секретного наблюдения за всей идущей из Западной Европы корреспонденцией».

Таким образом, к началу XIX века служба перлюстрации существовала в Санкт-Петербурге, Москве, Риге, Бресте, Вильно, Гродно, Палангене (Паланге) и Радзивилове — в 8 населенных пунктах империи. Выписки и копии писем при Екатерине II и Павле I представлялись на высочайшее рассмотрение директором Санкт-Петербургского почтамта.

Предварительный просмотр иностранных газет и журналов также был продолжен Павлом I. И февраля 1798 года появился указ «Об учреждении цензуры при Радзивиловской таможне» (она открылась 8 февраля 1799 года), а 4 апреля 1799 года был высочайше утвержден доклад Сената о штатах Радзивиловской цензуры.

17 мая 1798 года был подписан указ «О устроении цензуры при всех портах, о не пропуске без позволения оной привозных книг и о наказании за непредставление Цензорам полученных книг или иных периодических сочинений и за пропуск вредных книг». Один из пунктов указа гласил, что относительно почтамтов обеих столиц, как и относительно пограничных почтамтов, даны предписания князю А.А. Безбородко.

Правда, во изменение этого указом от 16 апреля 1799 года цензура и штат Почтового департамента были учреждены лишь в портах Кронштадта, Ревеля, Выборга, Фридрихсгама (Хамины) и Архангельска. Ввоз книг, газет и других сочинений из-за рубежа в другие порты был запрещен. Для чтения и рассмотрения иностранных газет и других периодических сочинений в Петербургском и Московском почтамтах вводились должности 2-х цензоров в каждом; в Малороссийском, Литовском, Тамбовском и Казанском почтамтах — по 1-му.

30 июня 1799 года санкт-петербургский гражданский цензор Ф.О. Туманский просил Ф.В. Ростопчина доставить в цензуру реестр всех изданий, выписываемых через почтамты, а также передавать в цензуру один экземпляр из удержанных на почте.

Когда в июне 1799 года И.Б. Пестель с поста Санкт-Петербургского почт-директора был назначен на должность президента Главного почтового правления, то указ Павла I предписал передать «секретную и газетную экспедиции» в ведение нового почт-директора Н.П. Калинина.

Иногда почтовое начальство сталкивалось со стремлением местных властей проводить перлюстрацию по своему усмотрению. Так, 19 ноября 1800 года новгородский гражданский губернатор С.Ф. Обольянинов, получив предписание генерал-прокурора А.А. Беклешева об осмотре корреспонденции «отставных лиц и исключенных со службы», а также староверов, потребовал от Новгородской почтовой конторы «пакеты, приносимые людьми… подозрительными…или 1) осматривать и если найдет что-либо подозрительное, доставлять в СПб. почтамт; 2) посылать в другие почтамты, куда идут письма, особые рапорты».

2.3. «Тайные экспедиции» Александра I

В ночь на 12 марта 1801 года Павел I был убит, и на престол взошел Александр I. Началась «либеральная весна», которая коснулась и тайного вскрытия почтовой корреспонденции. В результате официально перлюстрация сохранялась лишь для дипломатической и частной зарубежной переписки.

Так, 12 апреля главный директор почт Д.П. Трощинский сообщил московскому почт-директору Ф.П. Ключареву, чтобы согласно распоряжению нового императора «внутренняя корреспонденция, производимая между собою частными людьми и особенно обитателями Империи здешней была отнюдь неприкосновенна и изъята от всякого осмотра и открытия, а что лежит до внешней переписки, в перлюстрации оной поступать по прежним предписаниям и правилам без отмены».

Несмотря на либеральные мечтания Александра I, государственные интересы самодержавной монархии требовали как можно более полных сведений о настроениях самых различных групп населения. Во-первых, это касалось «фрондирующих» чиновников и даже членов императорской семьи.

Память о дворцовом перевороте 11–12 марта 1801 года не могла исчезнуть бесследно из сознания молодого императора. Дело было не только в боязни повторения подобного, но и в стремлении не допустить утечки за границу какой-либо нежелательной информации.

Немецкий автор в работе о правлении Николая I утверждал, что Александр I «до конца жизни приказывал подвергать ее [Марии Федоровны, вдовы Павла I и матери Александра I переписку перлюстрации и именно ее письма к племяннику принцу Евгению Вюртембергскому».

Во-вторых, необходимо было держать под наблюдением недовольных новой ситуацией представителей элит только что присоединенных к империи регионов. Например, после смерти грузинского царя Георгия XII и присоединения Восточной Грузии к России было решено для предотвращения смуты выслать в Россию всех членов царствовавшего дома.

В-третьих, власть опасалась настроений обывателей, особенно в неспокойных районах империи. Поэтому, хотя либерального указа о запрещении читать внутрироссийскую переписку никто формально не отменял, на деле появились «исключения».

В 1802 году Манифестом Александра I вместо коллегий были основаны министерства. В частности, было образовано министерство иностранных дел (далее — МИД), канцелярия которого содержала 4 основных экспедиции и 3 секретные. В его состав вошло и Управление почтами, но фактически оно сохраняло свою самостоятельность под руководством Д.П. Трощинского. После его отставки их реальным руководителем стал министр внутренних дел.

Всей деятельностью по перлюстрации дипломатических депеш ведал канцлер Российской империи (министр иностранных дел). Официальные послания иностранных дипломатов проходили через ЧК Санкт-Петербургского почтамта, а затем поступали в российское МИД.

В архиве сохранились выписки из корреспонденции выдающихся иностранных дипломатов того времени: из переписки канцлера Австрии в 1809-48 годах князя К. фон Меттерниха с послами в России, министра иностранных дел Франции в 1840-48 годах Ф. Гизо с Огюстом Казимиром-Перье, австрийского дипломата графа К.-Л. Фикельмона, английского министра иностранных дел Г. Пальмерстона и т. д. Только за 1841 год было перлюстрировано 310 писем.

5 декабря 1803 года секретным указом императора от Д.П. Трощинского потребовали «иметь крайнее наблюдение» за перепиской с заграницей жителей западных губерний, перлюстрируя «все иностранные письма», проходящие через почтамты в Вильно, Гродно, Брест-Литовске и Радзивилове.

В свою очередь Д.П. Трощинский 11 декабря направил секретные предписания литовскому почт-директору Н.Д. Каховскому, а также почтмейстерам и чиновникам, занимавшимся в этих городах секретной частью, чтобы «все иностранные письма непременно перлюстрованы [были] и сумнительные из оных в списках, а судя по важности и оригинальные без малейшего потеряния времени к нему доставляемы были».

Высочайшим секретным указом от 12 июля 1804 года Д.П. Трощинскому было предписано учредить секретную экспедицию в Подольской пограничной почтовой конторе (город Каменец-Подольск), чтобы иметь «наблюдение за корреспонденцией как иностранною, так и тех из жителей тамошних, поведение коих привлекло на себя внимание Правительства».

Туда был направлен специальный чиновник. При образовании в 1808 году Белостокской губернии по докладу министра внутренних дел князя А.Б. Куракина Александр I высочайше разрешил перлюстрировать в Белостокской почтовой конторе иностранные письма.

18 мая 1808 года император писал непосредственно Санкт-Петербургскому почт-директору Н.П. Калинину: «…все письма, на чье бы имя оныя ни были, которые от министра иностранных дел графа Румянцева будут к вам присылаемы для перлюстрирования, вы, в силу сего, имеете перлюстрировать, и потом к нему с таковых писем доставлять точные копии».

Указом императора от 20 июля 1809 года была учреждена секретная экспедиция при Минской почтовой конторе и предусматрено ежегодное жалованье перлюстратору, «в деле сем опытному и надежному», размером 500 рублей в год.

По примеру своих предшественников Александр I сам занимался делами перлюстрации. Лишь на время своего отсутствия в столице он поручал просмотр перлюстрированной почты кому-то из ближайшего окружения.

Например, 31 августа 1808 года император «по случаю отбытия из Санкт-Петербурга соизволил оставить гг. министрам для должного исполнения» ряд пунктов. В пункте 12, в частности, предлагалось министру внутренних дел в случае получения сведений и копий «с перлюстрированных подозрительных писем» сообщать «оные тотчас занимающему первое место [председателю Комитета министров]».

Такое же распоряжение было отдано 22 марта 1812 года министру внутренних дел О.П. Козодавлеву — о доставке копий перлюстрированных писем председателю Комитета министров, а также о доставке главнокомандующему в столице тех копий, «коих содержание особенно до вверенной ему части относиться будет».

Императору Александру I перлюстрированную почту доставлял директор Санкт-Петербургского почтамта, а затем — министр внутренних дел.

Организация перлюстрации почты, идущей через Великое княжество Финляндское, также находилось в поле внимания российских властей. Непосредственным организатором перлюстрации являлся финляндский почт-директор Ладо. 1 октября 1811 года министр внутренних дел О.П. Козодавлев сообщил ему высочайшую волю о производстве перлюстрации в Финляндском почтамте.

23 декабря 1811 года Александр I повелел Ладо «о всех делах чрезвычайных и тайне подлежащих» доносить непосредственно ему. 10 апреля 1812 года О.П. Козодавлев вновь объявил почт-директору «монаршее удовольствие» и «Высочайшую волю», чтобы «он доносил министру внутренних дел не только по делам перлюстрации, но вообще и обо всех секретных своих наблюдениях».

Почт-директору разрешалось при необходимости посылать пакеты прямо государю, делая на них надпись «В собственные руки Его Величеству», в конверте на имя министра внутренних дел. Таким образом, министр служил лишь «каналом» для пересылки секретной корреспонденции. 18 мая последовал приказ «наблюдать строжайше за перепискою» шведских комиссаров, прибывших в Финляндию.

7 августа 1812 года из Петербурга извещали о возможном прибытии императора в Або и его встрече с почт-директором Ладо, чтобы «в особенности донес подробно о перлюстрации и лицах, до коих оная касается». При этом о производстве перлюстрации и других секретных поручениях почт-директору не должны были знать высшие чиновники Княжества Финляндского.

Обстановку перлюстрации тех лет прекрасно характеризует уже упоминавшаяся переписка министра внутренних дел О.П. Козодавлева с управляющим Московским почтамтом Д.П. Руничем. Особенно прелестна здесь некая патриархальность поведения 2-х высоких чиновников.

В одном из первых посланий, в сентябре 1813 года, О.П. Козодавлев мягко напоминал, что «выписки, доставляемые вами ко мне всякую почту, без сомнения интересны…но их переписка перлюстрируется по моему предписанию и открыта при вашем предшественнике».

Далее он восклицал: «Неужели и любезный мой Дмитрий Павлович не может по соображениям своим обратить внимание на чью-нибудь переписку?…Что до политических рассуждений касается, то полезно ведать, как об них у нас, а не в чужих краях рассуждают. Я бы желал, чтобы вы обще с г-м Рушковским обратили на сие самое строжайшее и деятельнейшее внимание».

Одновременно министр успокаивал своего подчиненного в отношении сохранения тайны: «Тайна, и самая непроницаемая тайна, долженствует быть наблюдаема; все таковые выписки у государя предаются огню, а также и у меня, а потому и следов никаких не остается. Разве бы случилось, что нужно такую выписку оставить для справок, что однако ж весьма и весьма случается редко, то таковая огню не предается; отпусков никаких не оставляется. Все сие для соблюдения верной тайны и вам делать надлежит».

В свою очередь Д.П. Рунич жаловался начальству на трудности выполнения «деликатной работы». Тут и осторожность многих москвичей, не доверяющих почте, и пересылка в огромном пакете на имя кого-либо из чиновников ряда писем разным лицам, и необходимость «снимать несколько оберток и делать слепки со многих печатей» при невозможности долго задерживать корреспонденцию на почте, а в результате «самомалейшее остается на перлюстрацию время».

Тем не менее он заверял своего покровителя, что не оставит «всех усилий» своих, чтобы «соответствовать… желаниям вашего превосходительства». В последующем письме он предлагал министру для удобства проведения перлюстрации издать распоряжение по Петербургскому и Московскому почтамтам о запрещении почтовым чиновникам пересылать в своих пакетах «многие десятки писем», и тогда «никакое уже письмо не укроется от надлежащего наблюдения».

С 1815 года была налажена перлюстрация дипломатической почты в русской почтовой конторе в Бухаресте. Этим весьма усердно занимался почтмейстер И.П. Яковенко. Здесь прежде всего снимались копии с переписки молдавского господаря, сербского князя, английского и французского консулов. При этом Яковенко направлял перлюстрацию как своему непосредственному начальнику, главноуправляющему Почтовым департаментом, так и канцлеру.

9 ноября 1819 года императорским указом был создан Почтовый департамент МВД. Его главноуправляющим до 27 марта 1842 года стал князь А.Н. Голицын, который лично докладывал монарху о работе службы перлюстрации.

В то время власть интересовали главным образом суждения и слухи «о правительстве и лицах в оном находящихся», а также факты злоупотреблений и притеснения частных лиц. Так перлюстрация приобретала некий благородный оттенок. В обстановке, когда воровство чиновников было обыденным делом, люди, вскрывающие чужие письма, могли успокаивать свою совесть сознанием важности и нужности этого занятия.

Министр внутренних дел писал: «Надобно, чтоб никто не боялся сообщать через почту мысли свои откровенным образом, дабы в противном случае почта не лишилась доверия, а правительство сего верного средства к узнанию тайны». Для этого предлагалось все задержанные письма, копии и выписки, а также «рапорты по оным», когда надобность в них исчезнет, уничтожать, «так чтобы и следов сих дел не оставалось».

Впоследствии, 31 января 1827 года, главноуправляющий Почтовым департаментом МВД князь А.Н. Голицын вновь просмотрел все секретные бумаги, касающиеся перлюстрации, сохранив только те из них, «кои признаны были еще нужными для справок, руководства и исполнения», остальные же были «преданы огню».

Таким образом, перлюстрация все больше становилась инструментом политического розыска и политического контроля. Правительство по мере формирования общества, отделяющего себя от государства, все более желало знать, о чем действительно думают его подданные.

Поэтому первой заботой было сохранение строжайшей тайны секретного учреждения. Даже высокие чиновники, получив в свое подчинение дело перлюстрации, были вынуждены выяснять у своих подчиненных правовые основы этого занятия.

Например, личный друг Александра I князь А.Н. Голицын, просил литовского почт-директора А.П. Бухарского сообщить ему, «с которого времени, по каким предписаниям и на каковом основании и правилах» перлюстрация производится в подведомственных тому учреждениях.

Подобное же донесение составил для князя петербургский почт-директор К.Я. Булгаков. Он писал, что к этому времени секретная экспедиция перлюстрировала присылаемые от министра иностранных дел К.В. Нессельроде «все письма без изъятия», «иностранные письма до востребования к приезжим из-за границы и к людям, коих имена первый раз встречаются». Также вскрывала большие пакеты, «в которых заключаться могут книги», просматривала пакеты с газетами и «вложениями других писем, из коих могут быть и к иностранным министрам», вела наблюдение «за перепискою иностранных министров и агентов здесь пребывающих, исключая шведского посланника».

Чтение писем всех иностранных купцов, предусмотренное еще распоряжением графа Ф.В. Ростопчина, не осуществлялось. К этому времени количество секретных экспедиций сократилось. Они были закрыты в Гродно, Минске, Белостоке, Изяславле и продолжали свою деятельность в обеих столицах, Вильно, Бресте и Радзивилове.

Именно К.Я. Булгаков, ставший почт-директором Санкт-Петербургского почтамта в конце 1819 года, придал новый энергичный импульс делу перлюстрации. Человек по натуре своей весьма деятельный, не довольствовавшийся привычным ходом дел, он писал брату Александру 9 января 1820 года: «Между нами сказать, много мне здесь будет работы; многое надобно переменить…; все идет тихо, слабо, а это мне очень не по нутру».

21 октября 1821 года К.Я. Булгаков подал большую записку А.Н. Голицыну о состоянии дел с почтовой цензурой иностранных изданий и в секретной экспедиции, где проводилась перлюстрация. Здесь, в частности, указывалось, что в прошлом в секретной экспедиции «все корреспонденции иностранных миссий, на каком бы языке они ни писались, переводились… и представлялись на французском языке», но это постепенно «отменилось по недостатку в чиновниках».

К тому же объем работ по перлюстрации должен был неизбежно увеличиться после заключения с Пруссией нового почтового соглашения, по которому иностранная почта должна была ходить не 2, а 3 раза в неделю. Чтобы секретная экспедиция имела возможность выполнять «с совершенным успехом все лежащие на ней обязанности», отмечал почт-директор, «нужно бы дать новое ей образование, прибавить несколько чиновников и определить им оклады, более сообразные их занятиям».

Для «скорейшего производства дела» предлагалось вместо двух иметь трех перлюстраторов, чтобы в случае болезни, «коим, по занятиям своим, сии чиновники подвержены бывают, не могло воспоследовать остановки».

Конкретно штат секретной экспедиции намечался состоящим из экспедитора, занимающегося отбором корреспонденции, а также переводчиков «с немецкого, английского, гишпанского, португальского и итальянского языков на французский… и с немецкого, грузинского и греческого на российский язык», 3-х перлюстраторов, чиновников для переписки бумаг и 2-х сторожей.

Поэтому, подчеркивал Булгаков, отпускаемая для секретной экспедиции сумма в 10 тысяч рублей «недостаточна… даже в настоящем ее положении, в коем, по мнению моему, оставаться ей невозможно» из-за той поспешности, «с каковою дела в оной производиться должны, дабы не задерживать раздачи и отправления писем». Необходимую для секретной экспедиции сумму петербургский почт-директор определял в 22 тыс. руб. Записка была включена во всеподданнейший доклад, состоявшийся 26 ноября 1821 года и утвержденный «во всех отношениях».

Кроме постоянной перлюстрации в нескольких почтовых конторах, производилось вскрытие писем по высочайшему разрешению и в случае необходимости по конкретным поводам. Так, в конце 1821 года новороссийский губернатор и градоначальник Одессы граф А.Ф. Ланжерон потребовал от одесского почтмейстера доставлять ему письма людей, подозревавшихся в соучастии в деле фальшивомонетчиков.

С помощью этих писем граф надеялся обнаружить место пребывания главаря шайки. Почтмейстер отказал и доложил малороссийскому почт-директору, а тот — князю А.Н. Голицыну. В результате во время всеподданнейшего доклада 8 января 1822 года последовало повеление «требуемые письма отсылать графу Ланжерону».

В декабре 1824 года иностранные почты начали приходить в столицу 3 раза в неделю совместно с одесской экстрапочтой, через которую отправлялась и получалась «корреспонденция австрийская, итальянская, константинопольская». В этой связи почт-директор Санкт-Петербургского почтамта К.Я. Булгаков в записке, адресованной князю А.Н. Голицыну, подчеркивал — «труды чиновников Секретной экспедиции» настолько умножились, что «иногда и ночь проводят в Экспедиции».

Известно, что в январе 1825 года в Санкт-Петербургском почтамте перлюстрацией занимались 15 служащих почтамта и 2 человека, прикомандированных из Иностранной коллегии. Иногда трудившийся в ЧК чиновник числился по другому ведомству. Например, в 1825 году титулярный советник Е.М. Чугунов официально состоял в штате МИД

В начале 1825 года Александр I отдал распоряжение, чтобы чиновники ЧК каждый раз после просмотра почты отправляли А.Н. Голицыну «реестр всех писем ими перлюстрированных». Целью этого, видимо, было установить реальную нагрузку перлюстраторов.

Эксперимент был прекращен 15 января 1827 года, когда Николай I согласился с доводом А.Н. Голицына, что это требование «отнимает чрезвычайно много времени у чиновников Секретной экспедиции»

Еще одной проблемой стала пересылка в почтовых пакетах иностранных газет. В марте 1823 года радзивиловский почтмейстер доложил о получении пакетов, адресованных шведскому консулу в Одессу и графу А.С. Потоцкому в Умань и содержавших, как обнаружилось, иностранные газеты.

По этому случаю Александр I повелел 21 марта петербургскому, московскому и литовскому почт-директорам, «удостоверяясь чрез перлюстрацию тех пакетов, которые содержат газеты заграничные, потом заделать оные, призвать получателя, объявить, что… по подозрению… в сем пакете… находятся недозволенные газеты» и что пакет нужно вскрыть при экспедиторе или почтмейстере.

Если получатель откажется от вскрытия, то пакет отправить обратно. Если согласится, тогда взыскать деньги за пересылку, выдав ему газеты.

2.4. Почтовый контроль Николая I

14 декабря 1825 года на престол взошел Николай I. При новом императоре внимание к перлюстрации не только сохранилось, но и значительно усилилось. Этому, конечно, способствовало восстание декабристов и осознание властью необходимости реорганизации всей системы политического розыска. По сути, речь шла о переходе от политического сыска к политическому контролю.

С воцарением Николая I организационные вопросы перлюстрации — преобразование ЧК, учреждение новых, награждение чиновников секретных экспедиций и т. д. — решались императором преимущественно в ходе докладов главноуправляющего Почтового департамента.

Особой заботой ЧК стал контроль за перепиской декабристов, отправленных на каторгу в Сибирь и сосланных на Кавказ. По соглашению Почтового департамента, III Отделения и министра внутренних дел в 1826 году император повелел, чтобы вся корреспонденция лиц, отправленных в Сибирь и состоявших под гласным надзором полиции, «была выдаваема им и принимаема от них на почту через начальников губерний».

Для этого из МВД в Почтовый департамент присылались списки сосланных «государственных преступников». Таким образом, чтение данной корреспонденции не являлось перлюстрацией, а относилось к цензуре. Но одновременно вставали вопросы: как быть с письмами, которые могли быть отправлены через знакомых? как быть с письмами людей, привлеченных по делу 14 декабря, но в отношении которых последовали административные меры — разжалование в рядовые, отправка в действующую армию на Кавказ и т. п.?

Еще до завершения суда над декабристами, в апреле 1826 года, Николай I повелел организовать наблюдение за «перепиской государственных преступников, переведенных в Кавказский корпус и другие места солдатами». А.Х. Бенкендорф 19 апреля сообщил А.Н. Голицыну, что Главный штаб подготовил список подобных лиц, а государь указал «сделать по Почтовому ведомству распоряжение о наблюдении за частною перепиской тех лиц».

В случае несогласия с высочайшим повелением единственной возможностью для главноуправляющего Почтовым департаментом представить свои возражения был всеподданнейший доклад. И Голицын 2 мая 1826 года такой возможностью воспользовался.

Он указал, что на тот момент перлюстрация производилась в Петербурге, Москве, Вильно, Брест-Литовске, Гродно, Каменец-Подольске и Радзивилове. Список же лиц, чья переписка должна наблюдаться, включала 178 человек, которые «рассеяны по всему государству». Отсюда встал ряд практических вопросов.

Во-первых, должны ли так называемые почтовые места присылать письма этих лиц только в Санкт-Петербург или и в другие пункты, где производится перлюстрация? Во-вторых, наблюдение за перепиской требует просмотра не только писем к этим лицам, но и от них, так как «сие последнее еще важнее».

Но в последнем случае «нет возможности узнать, что письмо, подаваемое на почту для отправления, идет от лица, состоящего под таковым надзором», ведь письмо может подать на почту «другой, а если и сам подает, то почтовые чиновники лично знать всякого из них никак не могут».

В-третьих, при сообщении имен этих лиц в почтовые места «по пребыванию или жительству их, встретится величайшее затруднение наипаче о состоящих на военной службе» — местонахождение военных указано в полках 1-й, 2-й армий или Отдельного корпуса, но это «может иногда относиться к некоторому пространству, на коем тот полк или команда расположены», а движение полков и воинских команд почтовым местам не известно.

Наконец, отставные чиновники, помещики и иные лица могут посылать письма через другие почтовые места или менять место жительства. Поэтому князь предлагал послать данный список только туда, где проводится перлюстрация, и приказать наблюдать за корреспонденцией, «которая до них [ПП] доходить будет». В результате император одобрил его мнение.

Кроме того, московский почт-директор А.Я. Булгаков 16 ноября 1826 года предложил для контроля за перепиской в Сибири учредить перлюстрацию в Тобольске, через который шел основной почтовый тракт. 21 ноября эту мысль одобрил император.

В результате на основании обсуждения петербургским и московским почт-директорами было разработано и 16 декабря 1826 года утверждено Николаем I «Положение для учреждения при Сибирском почтамте Секретной экспедиции» «для наблюдения за перепискою сосланных в Сибирь государственных преступников и их жен». Штат секретной экспедиции состоял из 4-х человек: старший чиновник, его помощник и два младших исполнителя.

Руководителем был назначен «служащий по такой же экспедиции в Москве титулярный советник [А.И.] Бан». Остальных предлагалось подобрать в Сибирском почтамте с условием, что А.И. Бан их обучит. А.Я. Булгаков подготовил для него особое наставление.

В 1828 году в МИД был создан Департамент внешних сношений, в состав которого вошли 3 секретных экспедиции: 1-я — шифровальная, 2-я — дешифровальная, 3-я — газетная (перлюстрации), находившиеся в ведении «Цифирного» комитета. Начальником «цифирного» отделения стал талантливый криптолог и изобретатель барон П.Л. Шиллинг фон Канштадт.

Благодаря его усилиям почти все курьеры и фельдъегери, перевозившие почту иностранных посольств, подкупались и находились на иждивении МИД России. Выездной лакей немецкого посланника (который сопровождал своего господина во время выездов) периодически приносил в обусловленное место содержание почтовой корзины своего хозяина-дипломата, копировальные книги из канцелярии, черновики и оригиналы писем, кода, шифровальные ключи.

Если этого было недостаточно, лакей приносил ключи от письменного стола или сейфа (или сам снимал с них отпечаток из воска и заказывал дубликаты), а ночью впускал в канцелярию «лиц, которые брали всё, что нужно». В МИД называли этого лакея не «выездным», а «выносным».

К этому времени произошли изменения в официальном статусе сотрудников ЧК. До 1829 года их должности были скрыты под различными официальными наименованиями. Например, в Санкт-Петербургском почтамте, где в закрытых бумагах упоминалась секретная экспедиция, некоторые ее труженики официально числились «цензорами Государственной коллегии иностранных дел», другие — «чиновниками, находящимися при особых должностях».

При этом их руководителями считались почт-директора соответствующих почтамтов, а также главноуправляющий Почтовым департаментом. Последний официально никакого отношения к этим делам не имел, что создавало немало затруднений при письменных сношениях.

22 апреля 1828 года был принят новый Цензурный устав, согласно которому «Иностранные периодические сочинения всякого содержания, привозимые из-за границы по почте…подлежат рассмотрению Отдельной цензуры, учрежденной при Почтовом ведомстве». Одновременно предполагались изменения в управлении почтами, в частности объединение в одном лице должностей директора Почтового департамента и санкт-петербургского почт-директора.

Все это стало основанием для секретного доклада князя А.Н. Голицына летом 1829 года Николаю I «Об устройстве Секретной части». В нем предлагалось непосредственное руководство перлюстрацией возложить на директора Почтового департамента, а «чиновников, по секретной части употребляемых», распределить под другими наименованиями гласных должностей: цензоров, переводчиков или служащих в экспедиции «рестовых» (отправляемых до востребования) писем.

В Петербургском почтамте число цензоров увеличивалось с 5 до 8-ми, вводилась должность переводчика, а число сотрудников экспедиции рестовых писем возрастало с 3-х до 8-ми. В Московском почтамте учреждались должности 4-х цензоров, 1-го переводчика и добавлялись 3 человека в экспедицию писем до востребования.

В Виленской губернской почтовой конторе, создаваемой вместо Литовского почтамта, планировалось иметь 3-х цензоров и 1-го переводчика. Их руководителем должен был быть почтмейстер. Сибирский почтамт заменялся Тобольской губернской почтовой конторой, а 4-х чиновников, занимавшихся перлюстрацией, намечалось ввести «в штат гласных… чиновников» под «надзором почтмейстера».

Одновременно предлагалось «всем чиновникам, употребляемым по секретной части, производить жалованье из положенных по оной сумм, сверх того, какое по гласным своим должностям или местам будут иметь открыто». На все эти предложения последовало высочайшее соизволение, данное «на Елагином острову 11 августа 1829 г.».

Таким образом, всего теперь «чиновников, по секретной части употребляемых» насчитывалось 33 человека, из них 17 — в Санкт-Петербурге. Кроме того, в Иркутске, Томске и Радзивилове перлюстрация была поручена почтмейстерам с прикомандированием в помощь к ним опытных чиновников. В Тифлисе перлюстрацией ведал полевой почтмейстер Отдельного Кавказского корпуса И.Ф. Васильковский.

В 1830 году Почтовый департамент стал самостоятельной структурой на правах министерства. Положение об устройстве почтовой части, утвержденное императором 22 октября того же года, разрешало почтовым служащим «при подозрении о недозволенном вложении в письмо денег или вещей требовать от посылателя вскрыть его».

Если подозрение подтверждалось, должна была следовать конфискация этих денег и вещей при передаче одной четвертой части недозволенного вложения открывателю и трех четвертых частей — в казну. Также предусматривалось, что не полученные в срок письма до востребования через месяц вскрываются для обнаружения адреса отправителя.

По штатному расписанию, утвержденному 22 октября 1830 года, численность чиновников почтовой цензуры составляла 18 человек, в том числе в Санкт-Петербургском почтамте — 9, в Московском — 5 и в Виленской почтовой конторе — 4. Но в экспедициях рестовых (заказных) писем были «спрятаны» 8 чиновников в Петербурге, 3 — в Москве и 4-в Тобольске.

Поэтому на деле штат цензуры иностранных газет и журналов вырос с 33 человек в 1830 году до 51 в 1882 году. К концу 1916 года штат составлял 46 человек, в том числе в Варшаве

— 8 (после оставления города в июле 1915 года сотрудники были распределены по другим пунктам), в Киеве — 3, Москве — 9, Одессе — 6, Санкт-Петербурге — 15, Тифлисе — 2, Харькове

— 2 человека.

Новый толчок к расширению службы перлюстрации дали восстание в Польше 1830-31 годов и положение на Кавказе, который также стал местом ссылки для многих «неблагонадежных». Рост перлюстрации шел по 2-м направлениям. Во-первых, увеличение объема просматриваемой корреспонденции.

Первоначально высочайшим повелением литовскому и московскому почт-директорам было предписано направлять всю корреспонденцию из Царства Польского в Санкт-Петербургский почтамт. Директор почтамта должен был после рассмотрения этих писем представлять главноуправляющему Почтовым департаментом реестр по нескольким позициям:

1) письма, подлежащие уничтожению, «как содержащие в себе что-либо сомнительное или вредное»; 2) письма по коммерческим делам, с деньгами (их следовало опять запечатать и доставить по адресам).

Письма из России в Царство Польское должны были доставляться в один из 3-х почтамтов: Санкт-Петербургский, Литовский и Московский. После просмотра письма, не содержавшие «ничего сомнительного», должны были доставляться по назначению.

Затем с согласия генерал-фельдмаршала И.И. Дибича, возглавившего подавление польского восстания с конца 1830 года, главноуправляющего Почтовым департаментом А.Н. Голицыным и высочайшего разрешения литовскому почт-директору А.П. Бухарскому было дано предписание просматривать всю корреспонденцию из Царства Польского.

Копии или выписки «из тех писем, кои относятся до связей жителей губерний, состоящих в военном положении, с жителями Царства Польского и заключают сведения о настоящем положении дел в сем Царстве», должны были доставляться графу Дибичу. Главнокомандующий получил право оставлять у себя при желании и оригиналы писем.

Были созданы новые ЧК — в Минске, Киеве и Тифлисе (Тбилиси). Перлюстрация в Минске существовала непродолжительное время во время польского восстания.

Поскольку с 22 октября 1831 года по И ноября 1835 года и с 30 ноября 1841-го по 14 июня 1868 года должности директора Санкт-Петербургского почтамта и главноуправляющего Почтовым департаментом были объединены в одном лице, то именно этот человек на протяжении ряда десятилетий непосредственно руководил перлюстрацией. Данную должность занимали Ф.И. Прянишников (1841-57) и Н.П. Лаубе (1857-68).

5 июня 1834 года повелением императора были созданы дополнительно 2 ЧК в Сибири в Тюмени и Иркутске. Дело в том, что в конце 1833 года последовало донесение томского губернского почтмейстера М.М. Геденштрома «об открывшемся покушении поляков произвесть бунт под руководством государственного преступника Граббе-Горского».

Обязанности перлюстраторов были возложены на почтмейстеров. Например, томскому почтмейстеру было дано указание, чтобы «получаемые в Томске и оттуда отправляемые письма, кои заключают в себе зловредные умыслы или вообще такие дела, для отвращения коих необходимо принятие скорейших мер на месте, были доводимы до сведения томского гражданского губернатора».

Губернатору Е.П. Ковалевскому последовало наставление, чтобы «ни в каком случае никому объявляемо не было, что таковые сведения получаются от Почтового ведомства». В конце 1835 года губернатором назначили генерал-майора Н.А. Шленева, и в ходе всеподданнейшего доклада 26 января 1836 года было дано согласие ввести его в курс секретного дела.

В ходе доклада А.Н. Голицына 2 февраля 1836 года Николай I выразил желание учредить перлюстрацию при почтовой конторе в Одессе, а «если почтмейстер окажется к тому неспособным, то назначить другого». В связи с этим для императора была подготовлена справка, в которой, в частности, отмечалось, что для ведения перлюстрации в Одессе необходимо знание особенно греческого и итальянского языков.

Но «чиновников, способных на такое дело и изведанной скромности», почтовое ведомство не имело. К тому же высказывалось опасение, что «появление нескольких новых лиц при Почтовой конторе даст повод к подозрению».

Поэтому предлагалось, подобно тому, как это было в Тифлисе и Киеве, командировать одного чиновника из секретной экспедиции Петербургского почтамта в распоряжение новороссийского и бессарабского генерал-губернатора, «который имеет все способы поручить известным ему людям делать переводы с иностранных языков и копии с писем».

Копии с депеш консулов и частных писем, «заключающих в себе обстоятельства особой важности», должны были доставляться Голицыну для последующей передачи первых вице-канцлеру К.В. Нессельроде, а вторых — государю. Была даже названа кандидатура конкретного чиновника для секретной операции.

Но уже через месяц ситуация изменилась. 8 марта 1836 года при очередном докладе А.Н. Голицын объяснил императору, что в петербургской секретной экспедиции свободных чиновников нет, а по обсуждении ситуации с Нессельроде они пришли к мысли об учреждении перлюстрации в Константинополе при Российской почтовой конторе (об этом сюжете я подробно расскажу в следующей главе). Пока же было решено усилить перлюстрацию в Радзивилове, направив туда чиновника со знанием английского и итальянского языков.

В 1836 году произошло важное усовершенствование в самом процессе перлюстрации. Одной из наиболее трудоемких и сложных операций было изготовление поддельных печатей, которые следовало ставить на вскрытые почтовые пакеты после просмотра. Этим занимался специальный резчик, использовавший воск, гипс и свинец.

В начале XIX века была создана специальная масса, изготовлявшаяся на Московском почтамте, откуда ее, в частности, доставляли в Петербург. Петербургский почт-директор с 1835 года Ф.И. Прянишников решил, что массу необходимо изготовлять в Петербурге — главном месте перлюстрации.

Император разрешил А.Н. Голицыну отправить 2-х чиновников в Москву «для изучения». Но выяснилось, что возможно «узнать сей секрет в Петербурге» от действительного статского советника Ф.Я. Вейрауха, сотрудника секретной экспедиции. Федор Яковлевич овладел этим секретом в Риге в начале века, когда был губернским почтмейстером.

На предложение открыть секрет своему сыну, чиновнику той же экспедиции, и коллеге П.А. Штеру ветеран, которому шел 79-й год, «охотно согласился». В результате Ф.И. Прянишников доложил А.Н. Голицыну в начале 1836 года «об успехах работы, представил и слепки с печатей из массы», сделанной 2-мя чиновниками под руководством Ф.Я. Вейрауха.

К тому же масса оказалась «тоньше и нежнее московской, а сверх того… обходится несравненно дешевле…не дороже 30 руб. фунт», в Москве же фунт массы стоил 75 руб. Об этих успехах А.Н. Голицын доложил императору 9 февраля 1836 года. Николай I дал соизволение на награждение ветерана.

Через 3 года финляндский почт-директор А.Е. Вульферт обратился с просьбой разрешить ему использовать у себя данный способ перлюстрации и командировал в Петербург для обмена опытом почт-инспектора подполковника Тамеландера. Государь 5 августа 1839 года дал на это согласие.

В 1838 году состоялся обмен опытом с венским ЧК. Австрийцам были переданы сведения о составе массы для снятия оттисков с печатей, а русская служба получила подробное описание процесса перлюстрации в Вене. Однако работа с секретным составом была опасна для здоровья, поскольку он содержал ртуть.

С ноября 1835 года по ноябрь 1841 года главноуправляющим Почтовым департаментом был Е.Л. Кривошапкин. После окончательного разделения должностей главноуправляющим Почтовым департаментом был назначен барон И.О. Велио (1868-80), а петербургским почт-директором — В.Ф. Шор (1868-85), на которого и было возложено «заведывание всей почтовой цензурой и секретной почтовой частью».

Но еще при жизни последнего всеми вопросами повседневной деятельности ЧК занимался управлявший Санкт-Петербургской секретной экспедицией старший цензор Санкт-Петербургской цензуры иностранных газет и журналов К.К. Вейсман.

В 1840 году «главный надзор за перлюстрацией» стал осуществлять П.А. Штер, который «довел до совершенства массу, употребляемую для делания печатей при вскрытии писем, и приготовил несколько чиновников, которые с пользою употребляются в разных местах империи», в частности в Одессе и Рени.

Он же в порядке обмена опытом в 1838 году составил вышеуказанную «массу» для перлюстрационной службы в Вене. Нередко для перлюстрации ему доставляли от вице-канцлера К.В. Нессельроде пакеты к иностранным министрам.

30 ноября 1841 года Николай I ознакомился с докладом А.Н. Голицына, управлявшего Почтовым департаментом уже 23 года. Само появление этого документа, судя по содержанию, было вызвано какими-то проектами переустройства почтового дела и перлюстрации. В соответствии с идеологическими потребностями времени здесь содержался настоящий панегирик секретной службе почтовых чиновников:

«Перлюстрация имеет… целью доводить до сведения Вашего Императорского Величества о злоупотреблениях, совершаемых в разных частях государственного управления, как подчиненными, так и начальственными лицами, о полезном или вредном влиянии распоряжений министров; о хороших или дурных качествах чиновников, находящихся в составе разных ведомств…тайна перлюстрации есть исключительная принадлежность Царствующего.

Она освещает Императору предметы там, где формы законов потемняют, а страсти и пристрастия совершенно затмевают истину. Ни во что не вмешиваясь, она все открывает. Никем не видимая, на все смотрит; чрез нее Государь узнает сокровенные чувства подданных и нужды их; слышит и вопль невинного и замыслы злодея».

Как в любой важной чиновничьей бумаге, здесь был еще и скрытый подтекст. Восхваление перлюстрации сочеталось с убежденностью — чтобы быть успешной, перлюстрация «должна действовать свободно, безбоязненно, следовательно, быть отделена от других министерств».

1 февраля 1842 года Николаю I было доложено о трудах почтмейстера в городе Рени Филатова, который успешно занимался перлюстрацией, выучив болгарский язык. Некоторые из присланных им выписок были представлены императору. В частности, перлюстрация в Рени в начале того же года открыла «заговор с целью восстания болгар против турецкого правительства».

Революции 1848 года в Европе и опасения проникновения «заразы» в Россию, особенно в западные ее губернии, способствовали не только новому витку повышенного внимания к перлюстрации, но и укреплению роли генерал-губернаторов в ее проведении.

«Застрельщиком» выступил киевский военный губернатор, подольский и волынский генерал-губернатор Д.Г. Бибиков. 17 марта 1848 года он обратился к шефу жандармов А.Ф. Орлову с предложением учредить строжайшее наблюдение «на счет заграничной корреспонденции и доставлении ему присылаемых из-за границы подозрительных писем».

28 марта 1848 года Николай I повелел предписать почтмейстерам Вильно, Гродно, Житомира, Киева, Одессы и Радзивилова всю зарубежную корреспонденцию в зависимости от адресата отправлять соответственно генерал-губернаторам Д.Г. Бибикову (Киевская, Волынская и Подольская губернии), Ф.Я. Мирковичу (Виленская, Гродненская, Митавская губернии) или А.М. Голицыну (Витебская, Могилевская, Смоленская губернии).

23 апреля это распоряжение было распространено на новороссийского генерал-губернатора П.И. Федорова, ибо, по мнению В.Ф. Адлерберга, ему «полезно было бы иметь своевременные сведения о подозрительных письмах». Затем такую же информацию получал командующий русскими войсками в Дунайских княжествах генерал-лейтенант А.Н. Лидере.

2 мая государь дал согласие на восстановление перлюстрации в Радзивилове, поскольку через здешнюю почтовую контору проходила корреспонденция из Галиции. Главный город Галиции Лемберг (Львов) был одним из важнейших центров польского национального движения.

Осенью 1848 года назначенный «для управления и занятия секретной частью» в Бухарестскую почтовую контору К.П. Майет сообщил, что почти вся корреспонденция между Дунайскими княжествами и Константинополем ведется на валахском и молдавском языках, которых он не знает.

Между тем «корреспонденция эта, по теперешним обстоятельствам, заслуживает особенного внимания». 12 ноября 1848 года император одобрил назначение в Бухарест переводчика.

16 апреля 1850 года граф В.Ф. Адлерберг доложил Николаю I сводные данные «О действиях Секретной экспедиции и Цензуры иностранных газет и журналов в течение 1848–1849 гг.». За 2 года в Санкт-Петербургском почтамте было вскрыто и прочитано 42 080 писем и дипломатических депеш. С учетом того, что в год через Почтамт в это время проходило около 200 тысяч официальных отправлений и простых писем, перлюстрировалось около 10 % корреспонденции.

В итоге В.Ф. Адлербергу и канцлеру К.В. Нессельроде было представлено 1250 выписок. Это означает, что выписки делались из 3 % писем. Многие из них «признаны были достойными представления на Высочайшее воззрение». Особо подчеркивалось, что «вследствие смятений и переворота во Франции, волнений в Германии» был установлен «бдительнейший надзор за получаемой в России иностранною, и в особенности из Галиции и Познани, а также из Царства Польского корреспонденцией; с распространением сего же надзора и по корреспонденции в княжествах Молдавии и Валахии».

Тут же приводились самые значимые достижения: обнаружение переписки ушедших из Венгрии в Турцию в 1849 году польских легионеров; выявление сношений профессора Московского университета К.К. Гофмана с корреспондентами в Германии «по предмету составления им проекта Германской имперской конституции», в результате чего Гофман был выслан из России.

Далее был пассаж, подчеркивающий, что служба ЧК стоит на страже порядка и стабильности: «Перлюстрация тщательно следит и открывает сношения заграничных раскольников с находящимися в России единоверцами их; ведет собственное наблюдение за перепискою студентов [Киевского] университета Св. Владимира; славянофилов и разных других лиц, которые находятся на замечании правительства, в том числе и жительствующего в Воронеже графа Потоцкого».

2.5. Перлюстрация и «охранка»

После восстания декабристов и восшествия на престол императора Николая I императорская канцелярия была разделена на функционально обособленные отделения. В числе прочих 3 июля 1826 года было создано и Третье (охранное) отделение (сокр. — «охранка») Собственной Его Императорского Величества канцелярии на базе Особой канцелярии МВД.

Обеспокоенный распространением тайных обществ, подготовивших восстание на Сенатской площади, 25 июня 1826 года император подписал указ об учреждении новой должности шефа жандармов. 28 апреля 1827 года было издано Положение о Корпусе жандармов, который организовывал жандармов в Отдельный корпус специального назначения в составе Русской Императорской армии.

25 июня 1826 года граф А.Х. Бенкендорф был назначен шефом жандармов, а 3 июля 1826 года — главным начальником III отделения. Таким образом, высшая полиция и жандармская часть соединялись под начальством одного лица. Одной из его обязанностью стало сообщение государю перлюстрированной корреспонденции (выписок, подлинников писем) и розыска по ней.

Именно к нему обращались генерал-губернаторы с просьбами предоставить им право на перлюстрацию. Но в подобных случаях Александр Христофорович до доклада императору согласовывал свою позицию с главноуправляющим Почтовым департаментом.

Весной 1826 года граф А.Х. Бенкендорф представил Николаю I проект «Об устройстве высшей полиции». В нем был и абзац, посвященный перлюстрации:

«Вскрытие корреспонденции составляет одно из средств тайной полиции и при том самое лучшее, так как оно действует постоянно и обнимает все пункты империи. Для этого нужно иметь лишь в некоторых городах почтмейстеров, известных своею честностью и усердием. Такими пунктами являются Петербург, Москва, Киев, Вильна, Рига, Харьков, Одесса, Казань, Тобольск».

При этом Бенкендорф видел задачу перлюстрации не только в прямом выявлении злоумышленников и нарушителей законности, но и в определении градуса общественных настроений. Он писал: «Общественное мнение для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией».

Это, кстати, совпадало и с мыслями ряда общественных деятелей. Известный поэт, друг А.С. Пушкина П.А. Вяземский по этому поводу отмечал, что всегда писал откровенно «в надежде, что правительство наше, лишенное независимых органов общественного мнения, узнает через перехваченные письма, что есть, однако же, мнение в России, что посреди глубокого молчания господствующего на равнине нашего общежития есть голос бескорыстный, укорительный, представитель мнения общего».

31 августа 1826 года Особый комитет при правительстве разработал специальные правила по осуществлению перлюстрации. Определяющим было подтверждение 2-х традиционных условий: сохранение перлюстрации в величайшей тайне и то, что она должна быть сосредоточена в одном управлении, т. е. в почтовом ведомстве.

Интересно, что на всем протяжении XIX века перлюстрация в официальных документах именовалась «непроницаемой тайной». В июне 1917 года старший цензор М.Г. Мардарьев показал на допросе, что издавна существовало распоряжение «уничтожить все документы, касающиеся перлюстрации, в случае народных волнений и беспорядков».

В эту тайную сферу охотно вмешивалось и военное начальство, как в столице, так и на местах. Копии писем и выписки из них в Петербурге шли прямо на стол начальнику Главного штаба И.И. Дибичу или дежурному генералу, которые уже в свою очередь докладывали о них императору или сами определяли дальнейшего адресата. Характерно письмо главнокомандующего 1-й армией Ф.В. Остен-Сакена от 9 января 1826 года Дибичу:

«Для преследования при теперешних обстоятельствах злонамеренных людей и благовременного открытия их замыслов, я почел необходимым поверять партикулярные письма чрез почту пересылаемые. Посему я требовал от некоторых почтмейстеров, чтобы они допустили доверенных от меня чиновников к раскрытию и чтению писем, но они отзываются, что имеют повеление от своего начальства, по коему требования моего выполнить не могут.

Хотя мера сия может показаться строгою, но при настоящих обстоятельствах она необходима, ибо много способствует наблюдению за действием злонамеренных. А потому я покорнейше прошу Ваше Превосходительство испросить Высочайшее соизволение, дабы Почтмейстеры поставлены были в обязанность выполнять требования мои по сему предмету».

6 февраля 1826 года Николай I распорядился, чтобы финляндский почт-директор Ладо доставлял перлюстрированную корреспонденцию не только в Петербург, но и генерал-губернатору Финляндии А. А. Закревскому.

В октябре того же года И.И. Дибич писал великому князю Константину Павловичу в Варшаву: «Государь император поставил себе правилом сообщать Вашему высочеству все доходящие до Его Величества сведения», относящиеся к Царству Польскому.

После создания в июле 1826 года III Отделения Главный штаб стал препровождать перлюстрированные выписки его начальнику — А.Х. Бенкендорфу. Только за неделю, с 21 по 29 декабря 1826 года, ему было прислано 20 выписок. Затем уже копии перлюстрированных писем стали поступать в III Отделение прямо из секретной экспедиции почтового ведомства.

По усмотрению руководства III Отделения по этим выпискам делались соответствующие распоряжения. Таким образом, при Николае I, в отличие от его предшественников, произошло определенное разделение ответственности за дело перлюстрации.

Доклады об организации и обеспечении перлюстрации, создании новых ЧК или закрытии некоторых из них делал главноуправляющий Почтовым департаментом. Процессом перлюстрации по-прежнему занимались почтовые чиновники, а выписки и копии писем непосредственно докладывались государю шефом жандармов и начальником III Отделения.

Вопрос о необходимости расширения перлюстрации поставил в письме к А.Х. Бенкендорфу от 25 марта 1831 года новый подольский и волынский генерал-губернатор В.В. Левашов.

Он указывал на замечаемое «волнение умов здешних жителей» и что главнейшее средство «узнавать все их между собою сношения» есть «перлюстрация писем». Поэтому он просил высочайшего повеления главноуправляющему Почтовым департаментом командировать «опытного и сведущего по сей части чиновника для перлюстрации приходящей в здешнюю [Киевскую] губернскую почтовую контору корреспонденции».

Также В.В. Левашов просил, чтобы этот чиновник действовал при нем, иначе, указывал он, «не могу ручаться и о успехе его занятий». После этого началась ведомственная переписка между А.Х. Бенкендорфом и А.Н. Голицыным. Главноуправляющий Почтовым департаментом без особого энтузиазма отнесся к предложению В.В. Левашова, явно расценивая его как попытку ограничить полномочия своего ведомства.

В письме главе III Отделения князь сообщал, что «за корреспонденцией в присоединенных к России губерниях со стороны Почтового ведомства имеется уже надлежащий надзор, и все заслуживающее внимания сообщается гг. военным губернаторам». Поэтому он не видел «особенной надобности распространять сию меру далее на переписку всех вообще жителей».

К тому же «сия часть поручается весьма малому числу почтовых чиновников, дабы сколько возможно сохранять производство оной в совершенной тайне», и если другие военные губернаторы также пожелают иметь такого чиновника, то это будет невозможно.

Все-таки в Киев в 1831 году в связи с опасениями за положение в западных губерниях был направлен для ведения перлюстрации опытный чиновник из Вильно. При этом он был подчинен командующему 1-й армией графу Ф.В. Остен-Сакену. Последнему было дано право решать все вопросы, связанные с перлюстрированными письмами в Царство Польское и обратно.

Особое внимание к переписке поляков сохранялось и после подавления восстания. В частности, в ноябре 1832 года наместнику Царства Польского И.Ф. Паскевичу было доложено об отказе ксендза Э.Андрашку принять письмо из Гейдельберга от эмигранта ксендза К.Пулавского.

В связи с этим отмечалось, что «письма, получаемые на почте из-за границы, не обращают на себя особенного внимания тех чиновников, кои имеют поручение по сему предмету». Генерал-фельдмаршал приказал передать эту записку генерал-майору графу Ф.К. Нессельроде, начальнику 3-го округа Корпуса жандармов.

16 мая 1833 года А.Х. Бенкендорф уведомил князя А.Н. Голицына о повелении императора отдать приказ, чтобы во всех почтовых конторах западных губерний письма, приходящие из Франции, где было большое число польских эмигрантов, а также туда направляемые, доставлялись к главноуправляющему Почтовым ведомством.

Одновременно встал вопрос о судьбе этих писем. В результате некоторой дискуссии было принято решение после просмотра вручать их адресатам. III Отделение обосновывало данное решение следующим образом:

«Через это высшее правительство, не оставаясь в безвестности о таких лицах, к которым эти письма адресованы, имело бы в то же время возможность судить по прикосновенности тех лиц к вредным замыслам, смотря по тому, будут ли означенные письма от них представлены правительству или сокрыты от него».

Вопрос о создании ПП в Тифлисе возник в 1831 году в связи с проектом наместника Кавказа фельдмаршала И.Ф. Паскевича об образовании секретной военной полиции на Кавказе. Свой проект И.Ф. Паскевич направил А.Х. Бенкендорфу 23 мая. Николай I, ознакомившись с предложением, сделал ряд замечаний. К доработке проекта был привлечен А.Н. Голицын.

29 июня он заручился согласием императора и сообщил А.Х. Бенкендорфу свои замечания. Главноуправляющий Почтовым департаментом предлагал перлюстрированную переписку представлять только самому главнокомандующему на Кавказе или исполняющему его обязанности, они же, не открывая источника, будут эти сведения использовать, «как… признают нужным».

Саму перлюстрацию А.Н. Голицын предложил возложить на полевого почт-директора при Отдельном Кавказском корпусе И.Ф. Васильковского, которому «дело сие известно и который снабжен всеми нужными наставлениями и материалами для производства секретного дела».

24 июля 1831 года государь исправил Положение в соответствии с пожеланиями А.Н. Голицына. В декабре 1837 года Закавказская секретная полиция была преобразована в 6-й округ жандармов, а И.Ф. Васильковский еще несколько лет выполнял свои обязанности.

Появление в империи новых органов политического розыска и политического контроля — III Отделения и Корпуса жандармов — поставило перед высшей властью вопрос об их взаимодействии с ЧК Почтового департамента МВД. С одной стороны, переписка жандармских офицеров была объявлена неприкосновенной для перлюстраторов. С другой стороны, на этой почве возникали конфликты.

Весной 1838 года начальник 4-го жандармского округа генерал-майор Дробуш «отнесся доверенным образом» к окружному почт-инспектору 5-го округа А.О. Имбергу в отношении наличия сведений, что «местное почтовое начальство имеет секретное предписание вскрывать письма, следующие лицам, занимающим по службе значительные посты». Иными словами, Дробуш намекал на перлюстрацию секретной переписки своих подчиненных.

В связи с этим А.Н. Голицын 20 апреля 1838 года сообщал А.Х. Бенкендорфу, что всем учреждениям, где производится перлюстрация, «строжайше воспрещено вскрывать пакеты, адресуемые на имена офицеров Корпуса жандармов» и «ныне же строжайше подтверждено… впленскому губернскому почтмейстеру, чтобы переписка вверенного Вашему сиятельству корпуса оставалась неприкосновенною».

Но претензии Дробуша к почтовым чиновникам не прекратились. 26 августа 1838 года он направил донесение Бенкендорфу о вскрытии в Аккерманской почтовой конторе 3-х секретных пакетов с приложением 3-х поврежденных почтовых оболочек. На 2-х из них «печати совершенно гладки, не имея никакого вида», а под 3-й «подклеен лоскуток другой бумаги».

Особую важность этому происшествию придавало то, что в данных пакетах содержалась секретная переписка Дробуша с жандармским подполковником Беком по делу умершего действительного статского советника Петрова. Последний неоднократно обращался в Петербург, обвиняя в злоупотреблениях чиновников соляного промысла и чинов земской полиции.

Существовало подозрение, что жалобы Петрова в Петербург вскрывались в почтовой конторе, с ними знакомили заинтересованных лиц или «по общему совету уничтожали». Было предположение, что и смерть Петрова была насильственной. Секретные пакеты с поврежденными печатями, по словам генерал-майора, также поступали к нему из Житомира и Гродно.

В результате А.Н. Голицын сообщил начальнику штаба Корпуса жандармов А.Н. Мордвинову 16 сентября 1838 года, что была проведена экспертиза этих 3-х конвертов на Петербургском почтамте. Относительно 2-х конвертов было сделано заключение, что «в жаркое время года весьма часто получаются пакеты с подобными печатями, в особенности же случается сие с пакетами, запечатанными хорошим сургучом, каковым были запечатаны два вышеупомянутых куверта».

Лоскуток бумаги был подклеен, чтобы сургучная печать не приклеилась к вложенной в конверт бумаге. Таким образом, претензии жандармского генерала были формально отвергнуты.

В ноябре 1839 года Николай I согласился с мнением князя А.Х. Бенкендорфа об учреждении ПП в Одессе и Рени при почтовых конторах, назначив туда по 2 чиновника «для секретного дела», ибо найти специалиста со знанием всех языков, на которых в этих местностях шла переписка, было крайне трудно. Особое внимание предлагалось обратить на корреспонденцию, идущую через Одессу в Дунайские княжества, Турцию и обратно.

Почти через месяц, 12 декабря, А.Н. Голицын получил «Высочайшее разрешение обратиться к генерал-губернатору Новороссии и Бессарабии М.С. Воронцову с просьбой о приискании надежных чиновников, владеющих греческим и молдаво-валахским языками». И только 10 марта 1840 года А.Н. Голицын доложил государю о готовности начать перлюстрацию в Одессе и Рени.

III Отделение, опасаясь активизации «польских эмиссаров» в южных областях России, предписало Главному управлению почт учредить «бдительнейший надзор» за заграничной перепиской в районе Одессы и Бессарабии.

В результате с 16 марта 1840 года там была введена перлюстрация всей корреспонденции с целью, как отмечал шеф жандармов, «благонадежнейшего очищения, в предотвращение внесения в пределы России чумной заразы».

В начале 1840-х годов А.Н. Голицыну при поддержке А.Х. Бенкендорфа удалось упрочить свои полномочия по ведению «секретного дела». 26 марта 1840 года начальник III Отделения и шеф Корпуса жандармов направил императору специальную записку. В ней говорилось:

«Перлюстрация есть Государственная тайна, принадлежащая собственно Императорскому Величеству. Посредством наблюдения за корреспонденцией и преследованием всего того, что может клониться ко вреду благосостояния Государства, перлюстрация есть одно из главнейших средств к открытию истины; представляя таким образом способ к пресечению зла в самом его начале она служит также указателем мнений и образа мыслей публики о современных происшествиях и о разных Правительственных мерах и распоряжениях.

Для верного и постоянного достижения сей двоякой цели необходимы два условия: 1. чтобы перлюстрация сохранялась в величайшей тайне, потому что для открытия злонамеренных умыслов и злоупотреблений, совершаемых в тайне, нужны и средства тайные и что малейшая огласка, поселяя недоверчивость в публике, может совершенно уничтожить приносимую перлюстрацией пользу; и 2-е она должна быть сосредоточена в одном управлении коего Главный Начальник, облеченный Высочайшей доверенностью, повергает на Высочайшее воззрение почерпаемые чрез перлюстрацию сведения.

Эти же два условия смогут быть выполнены только чрез поручение наблюдения за перепискою Почтовому Управлению, которое находясь, так сказать, вне круга общей правительственной системы, есть ближайший и беспристрастнейший хранитель такой корреспонденции. Посему изъятия из сего правила, основанные на причинах политических или других обстоятельствах, должны быть распространяемы на кратчайший, по возможности, срок».

Данный документ сыграл важную роль в восстановлении монополии почтового ведомства в деле ведения перлюстрации. III Отделение, не участвуя в самом процессе перлюстрации, оставляло за собой выдачу почтовому ведомству указаний о корреспонденции, требующей наблюдения и просмотра.

27 декабря 1843 года было принято решение учредить дополнительно ПП в Галаце с учетом пребывания в этом городе консулов почти всех европейских стран. Объектом для перлюстрации должна была стать корреспонденция, идущая через Галац из Константинополя и Бухареста на Рени в Россию и обратно. В Галац для «секретного дела» решили направить чиновника «под гласным именем» переводчика, каковых штат заграничных почтовых контор не предусматривал.

В ноябре 1844 года один из высших чиновников III Отделения, А.К. Гедерштерн, возражая против возвращения 365 выписок из перлюстрированных писем руководителю Почтового департамента, писал графу А.Ф. Орлову:

«Если почтовое начальство печется о сохранении в тайне переписки, о чем мы разделяем его попечение, то с другой стороны и мы должны содержать в тайне наши по выпискам распоряжения. Наконец почтовое начальство не должно… знать, какое Его Величество даст направление представляемым выпискам из писем».

Но 31 декабря 1844 года по решению императора эти выписки были переданы новому главноуправляющему Почтовым департаментом — В.Ф. Адлербергу. Впоследствии такие выписки возвращались в почтовое ведомство более или менее регулярно вплоть до марта 1856 года.

В результате по перлюстрированной переписке, докладывавшейся императору, возникли так называемые меморандумы, т. е. таблицы, имевшие 4 графы: порядковый номер, от кого и кому письмо, содержание письма, что сделано.

В 1846 году Департамент внешних сношений стал называться Особой канцелярией МИД. Руководители секретных экспедиций были непосредственно подчинены канцлеру (министру внешних сношений) К.Нессельроде наравне с директорами департаментов МИД.

В Особой канцелярии была сосредоточена политическая переписка. Секретной экспедицией перлюстрации в течение 30 лет на правах директора департамента, состоявшей в непосредственном ведении самого канцлера, управлял Иван Степанович Лаваль.

2.6. ЧК Александра II и III

18 февраля 1855 года вступил на престол Александр II, при котором пакеты с перлюстрированной перепиской представляли императору как начальник III Отделения, так и главноуправляющий Почтовым департаментом. Об этом говорит записка главноуправляющего Почтовым департаментом Ф.И. Прянишникова от 8 января 1859 года.

На вопрос, кто должен на время его командировки в Москву на 14 дней представлять императору «известные выписки», Александр II повелел посылать ему «пакеты с перлюстрацией настоящим порядком чрез меня [Ф.И. Прянишникова]», руководствуясь этими правилами и «на будущее время».

Успехи российского ЧК признавали даже достаточно высокопоставленные деятели заграничных государств. Так, в конце XIX века «железный канцлер» Германии Отто фон Бисмарк обнаруживал особую обеспокоенность на счёт сохранности секретных посланий, которые отправлялись из Петербурга. Он писал:

«… немецкий шифр не остаётся неизвестным российскому императорскому двору; ведь я знал по опыту, что даже в здании нашей миссии в Петербурге сохранить наши тайны мог не искусно сделанный замок, а только частая смена шифра. Я был уверен, что не мог телеграфировать в Ливадию ничего, что не дойдет до сведения императора».

Во второй половине XIX века криптослужба России перестала быть привилегией МИД, поскольку была создана ещё в 2-х ведомствах: военном министерстве и министерстве внутренних дел (далее — МВД). Этот факт свидетельствовал о росте значения перлюстрации и криптологии в деятельности государственных органов, о существенном расширении сфер их применения.

В мае 1855 года военный министр А.И. Чернышев сообщил Александру II, что из Кронштадта посылаются письма некоему англичанину в Берлин со сведениями о принимаемых мерах для обороны крепости. А.И. Чернышев получил приказание «войти в сношения» с В.Ф. Адлербергом «для принятия самых деятельных мер для усугубления секретного надзора за заграничною перепискою и преимущественно из губерний, объявленных на военном положении».

В ходе доклада 21 мая 1855 года В.Ф. Адлерберг доложил императору, что дал распоряжение о бдительном наблюдении за частной перепиской из Кронштадта. Вместе с тем он указал, что направлять в имеющиеся ЧК корреспонденцию всех прибалтийских губерний было бы «весьма затруднительно по отдаленности и замедление это не ускользнет от внимания публики и приведет к неминуемой огласке правительственной секретной меры, долженствующей оставаться тайною».

Он также напомнил, что просмотр писем из Ревеля в Англию и Гамбург в Петербурге «не привел ни к каким важным в политическом отношении открытиям». Неприемлемым представлялся и вариант учреждения особых ПП в Прибалтийских губерниях. Ведь их следовало бы организовать в 6 городах — Ревеле, Риге, Митаве (Елгаве), Либаве (Лиепае), Пернове (Пярну) и Таурогене, а это «создало бы величайшие затруднения в подборе сотрудников». В итоге государь согласился с предложением оставить перлюстрацию «в тех границах, в которых она производится».

Рост общественного, и в частности антиправительственного, движения в царствование Александра II вел к увеличению количества перлюстрационных материалов на эту тему. В 1857 году было перехвачено письмо Г.Миклашевского из-за границы, в котором он сообщал отцу о своем намерении привезти на родину различные «вольные» издания и издавать русские книги.

III Отделение обратилось за содействием к полиции Саксонии, а при возвращении в Россию Миклашевский-сын был арестован, у него изъяли большое количество запрещенной литературы. В другом письме — чиновника П.Верещинского к книготорговцам И.Зупанскому в Познань и Кроликовскому в Париж — говорилось о способах пересылки запрещенных изданий, обмане таможни. В результате за автором письма был установлен негласный надзор, а таможенному и почтовому ведомствам дали соответствующие распоряжения

Постепенно появились специальные обзоры перлюстрированной корреспонденции. Одним из первых таких примеров была «Книга по частным сведениям», подготовленная в 1857 году на основании более чем 300 перлюстрированных писем.

Несмотря на строгую секретность работы ЧК утечка секретной информации все ж таки происходила. Так, в 1858 году тема перлюстрации была затронута в газете «Колокол», издававшейся А.И. Герценом в Лондоне, — в заметке «Что значит суд без гласных». В 1860 году тот же «Колокол» опубликовал весьма конкретные сведения о службе перлюстрации на Петербургском почтамте. Заметка начиналась с заявления, что чина тайного советника удостоен Ф.Ю. Ульрихе, который «не любит древнюю историю, а самую новейшую и изучает ее по источникам — по письмам еще не дошедшим по адресу».

В 1861 году в Париже вышла книга эмигранта князя П.В. Долгорукова «Правда о России». Касаясь интересующей нас темы, он, в частности, писал о так называемой «инициативной» перлюстрации, т. е. организуемой отдельными администраторами:

«Осенью 1859 года, начальник гвардейского штаба граф Эдуард Баранов [начальник штаба Отдельного гвардейского корпуса в 1856-66 годах], именем командира гвардейского корпуса генерала [Ф.С.] Панютина, тайным циркуляром предписал полковым командирам, чтобы они наблюдали за перепискою нижних чинов с их семействами, и объявил, что ротные и эскадронные командиры будут отвечать за распространение перепискою нижних чинов каких бы то ни было ложных и вредных слухов, т. е. требовал от генералов и офицеров гвардейского корпуса, чтобы они распечатывали письма… Если бы правительство русское одарено было разумом и истинным просвещением, то оно поняло бы, что не узнать ему истины через распечатывание писем, потому что в России одни дураки пишут истину по почте».

Еще одним направлением сотрудничества политических спецслужб и ЧК оставался перехват пересылаемой по почте антиправительственной литературы. Так, в сентябре 1861 года в распоряжение главы III Отделения П.А. Шувалова был откомандирован управляющий экспедицией центральной и городской почты Санкт-Петербургского почтамта Ф.Е. Чесноков «для содействия… в задержании рассылавшихся… возмутительных воззваний и для указания, по возможности, на лиц, опускавших такие листки в ящики городской почты». Ему в награду было выдано 2 тысячи рублей.

В целом эффективность этой деятельности удовлетворяла в 1860-е годы руководство политического розыска. В одной из служебных записок 1861 года отмечалось, что из 21-го имеющегося у них пакета «только 6 писем прошли по почте незамеченными. Что весьма легко могло случиться, потому что при ежедневном отправлении нескольких тысяч писем нет никакой возможности всех их без изъятия вскрывать». Миновать перлюстрацию, по мнению автора записки, могли письма, опущенные «в наружные ящики при железной дороге, при которой перлюстрация производиться не может».

За 1858-59 годы во всех ЧК империи, кроме Варшавы, было вскрыто и прочитано более 106 тысяч писем и дипломатических депеш, за 1862-63 годы — более 151 тысячи, за 1864-65-й — более 146 тысяч. В среднем в день читалось более 200 писем. При этом подчеркивалось, что результат надзора «действителен в высшей степени и представляет осязательные результаты».

21 апреля 1862 года было принято Положение о цифирной части. Цифирная часть вновь была разделена на 2 экспедиции. Первая состояла из бывших 2-х цифирных и занималась составлением ключей. Второй поручались перлюстрация и дешифровка дипломатической корреспонденции. Для ведения работы в дешифровальном отделении и руководства им были учреждены должности старшего и младших чиновников.

2 января 1864 года император утвердил доклад министра внутренних дел П.А. Валуева «О подчинении наблюдению лиц, сосланных в разные губернии» — о просмотре корреспонденции лиц, высланных из Царства Польского и Западного края Российской империи во внутренние губернии.

Дальнейшим шагом стал секретный циркуляр П.А. Валуева губернаторам от 5 февраля 1865 года, предписывавший уже письма всех политических ссыльных иностранным дипломатам и за границу направлять в III Отделение. В том же году Александр II утвердил мнение о праве «политических преступников» на переписку и о необходимости просмотра этих писем начальниками губерний Западной и Восточной Сибири.

15 июня 1865 года было образовано Министерство почт и телеграфов. Однако государственные интересы требовали расширения контроля за частной перепиской. Начавшийся процесс превращения аграрного общества в индустриальное, рост городов, строительство железных дорог, открытие новых учебных заведений повышали «температуру» общественной жизни. Проблески будущих социальных потрясений уже различались в российской действительности.

Почтово-телеграфная связь в новых условиях становилась важнейшим средством общения членов нелегальных организаций. Одновременно урбанизация России, а следовательно, рост почтовой связи, рост уголовной и политической преступности, заставляла власть допускать, пока еще секретными указами, к тайне почтовой переписки другие ведомства, прежде всего судебные, о чем шла речь выше.

Именным указом по докладу министра внутренних дел А.Е. Тимашева 24 февраля 1868 года Александр II дал согласие, чтобы «в видах содействия возможно большему раскрытию преступных деяний» судебные учреждения, «в случаях особой важности», обращались с требованиями сведений о частной почтовой и телеграфной корреспонденции в Министерство юстиции и получали через него эти сведения. В результате 9 марта 1868 года Почтовый и Телеграфный департаменты опять вошли отдельными подразделениями в состав МВД.

По словам генерал-адъютанта М.И. Черткова, ежедневно в 11 часов утра А.Е. Тимашев, занимавший этот пост в 1868-78 годах, доставлял перлюстрированные письма государю в особом портфеле, запиравшемся на секретный замок. Александр II просматривал содержимое, некоторые письма тотчас же сжигал в камине, «на других собственноручно излагал заметки и резолюции и вручал их шефу жандармов для соответственных сведений и распоряжений по ним секретного свойства, надзора, наблюдения и установления авторов писем и указываемых в них лиц».

С 1870 года официальной «крышей» службы перлюстрации стала Цензура иностранных газет и журналов при крупных почтамтах. В июне 1872 года последовал циркуляр А.Е. Тимашева о «надлежащем просмотре» переписки всех без исключения «поднадзорных… по политической неблагонадежности, а равно и осужденных по приговорам судов политических преступников» и объявлении им об этом.

27 апреля 1873 года Александр II повелел «просмотр почтовой и телеграфной корреспонденции высланных по политическим причинам из Западного края и Царства Польского поляков, находящихся ныне под надзором полиции в Европейской России, прекратить».

В декабре 1875 года начальник III Отделения и шеф Корпуса жандармов А.Л. Потапов обратился к А.Е. Тимашеву, поскольку почтовое ведомство в это время входило в состав МВД. В своем письме он указал «на крайнюю необходимость в быстром и своевременном задержании на почте корреспонденции лиц, привлекаемых к делам политического характера, так как эта корреспонденция часто служит единственным вещественным доказательством преступных замыслов ее авторов и указывает их соучастников».

А. Л. Потапов просил, чтобы «изъятие из правил о неприкосновенности частной корреспонденции, допущенное для Министерства юстиции», допустить также и для начальника III Отделения. А.Е. Тимашев учел аргументацию Потапова при подготовке доклада императору, и 3 января 1876 года такое право шефу жандармов и начальнику III Отделения было предоставлено. В соответствии с утвержденным положением процедура получения сведений оказалась весьма долгой и предполагала существенные ограничения.

Губернские жандармские управления (далее — ГЖУ), чтобы «иметь сведения о чьей-либо политически преступной корреспонденции, должны были обращаться к Шефу жандармов. Последний запрашивал министра внутренних дел. Министр, в свою очередь, должен был секретно предписать управляющим почтовой частью в губерниях словесно сообщать местным начальникам жандармских управлений те сведения, которые им необходимы относительно корреспонденции лиц, указанных Шефом жандармов, не касаясь ее содержания, долженствующего оставаться неприкосновенным».

Задержка же корреспонденции и ее выдача начальникам ГЖУ допускались «лишь относительно тех лиц, которые арестованы и то с соблюдением общих почтовых правил о выдаче корреспонденции ценной и заказной, за которую материально ответствует почтовая казна». Телеграммы должны были доставляться арестованным в места их заключения через «лиц, которым поручено иметь за ними надзор».

При формальном ограничении (в соответствии с резолюцией императора) права жандармов на ознакомление с перепиской подозрительных лиц одновременно шефу жандармов предлагалось указывать тех, за чьей перепиской следовало бы «иметь в перлюстрационных пунктах самое строгое секретное наблюдение», а выписки сообщать через министра внутренних дел.

Сведения «о подозрительных телеграфных сношениях» было предписано собирать через директора телеграфов от начальников станций «без объяснения причин» в виде копий депеш, передаваемых министром внутренних дел шефу жандармов.

Таким образом, главными «заказчиками» на перлюстрацию корреспонденции являлись III Отделение (с 1880 года — Департамент полиции), Корпус жандармов и затем охранные отделения. К примеру, в 1859 году почтовые чиновники получили указание установить наблюдение за письмами, адресованными лондонскому банкиру Вильямсу, так как подозревалось, что через него ведется переписка с А.И. Герценом.

В 1874-75 годах при Министерстве юстиции работала комиссия из представителей министерств внутренних дел, юстиции, военного, морского, а также II Отделения Императорской канцелярии, почтового и телеграфного ведомства «для разработки вопроса о неприкосновенности частной переписки» и внесения его в Государственный совет в законодательном порядке.

В конечном счете Государственный совет принял закон «Об осмотре и выемке корреспонденции лиц, против которых возбуждено уголовное преследование». Он был утвержден Александром II 30 октября 1878 года. В соответствии с ним судебные следователи могли требовать предоставления им сведений о корреспонденции лиц, привлеченных к уголовной ответственности.

Но осмотр и выемка такой корреспонденции могли производиться лишь по постановлению окружных судов. Для просмотра корреспонденции лиц, заподозренных «по преступлениям государственным и по делам о противозаконных сообществах», чинам Корпуса жандармов достаточно было предъявить на почте запрос шефа жандармов, согласованный с министерствами внутренних дел и юстиции.

Члены Судебной палаты, производившие следствие по таким делам, имели право осмотра и выемки корреспонденции без запроса окружных судов. Высочайшим повелением 19 июня 1880 года данный порядок был распространен на военных следователей Военного и Морского министерств с обращением их в военно-окружные суды.

В реальной жизни, конечно, эти законы толковались весьма расширительно. Так, в июне 1878 года генерал-губернатор Восточной Сибири барон П.А. Фредерикс направил начальникам губерний и областей предписание относительно наблюдения за перепиской «государственных преступников». В нем указывалось, что такой контроль должен касаться «тех из них, особенное наблюдение за перепискою которых признается… необходимым» местным полицейским начальством.

30 октября 1878 года Александром II утвердил закон «Об осмотре и выемке корреспонденции лиц, против которых возбуждено уголовное преследование». В соответствии с ним судебные следователи могли требовать предоставления им сведений о корреспонденции лиц, привлеченных к уголовной ответственности. Но осмотр и выемка такой корреспонденции могли производиться лишь по постановлению окружных судов.

Для просмотра корреспонденции лиц, заподозренных «по преступлениям государственным и по делам о противозаконных сообществах», чинам Корпуса жандармов достаточно было предъявить на почте запрос шефа жандармов, согласованный с министерствами внутренних дел и юстиции.

Члены Судебной палаты, производившие следствие по таким делам, имели право осмотра и выемки корреспонденции без запроса окружных судов. Высочайшим повелением 19 июня 1880 года данный порядок был распространен на военных следователей Военного и Морского министерств с обращением их в военно-окружные суды.

В свою очередь, к середине 1870-х годов вследствие неблагоприятного для него направления железных дорог Житомир потерял прежнее значение, доставляя слишком мало материала для выписок, которые не представляли интереса. 14 июня 1878 года государь дозволил перевести «занимающегося там чиновника» в Киев и посвятить «управляющего почтовой частью в Киевской губернии в тайну перлюстрационного дела» по причине необходимости «усилить надзор за местною частной корреспонденцией по обстоятельствам настоящего времени».

К сентябрю 1878 года «вследствие особенного возбуждения умов преимущественно в университетских центрах» возникла необходимость наладить перлюстрацию в Харькове. 6 сентября император утвердил решение направить туда 2-х чиновников, причислив их к МВД, и «посвятить в секретное дело управляющего почтовой частью в Харьковской губернии».

Для организации ЧК в Харьков командировали «управляющего С. Петербургской секретной экспедицией коллежского советника [К.К.] Вейсмана и одного из опытных и способных чиновников [Л.Л. Чернай]…для первоначальной тамошней деятельности, т. е. до назначения туда других лиц и до изучения последними всех приемов секретного дела». На расходы предполагалось 5 тысяч рублей в год.

В декабре 1878 года их представили к награждению за успехи, «выходящие из ряда обыкновенных заслуг». К.Вейсман получил чин статского советника, а Л.Чернай — орден Св. Анны 3-й степени. Были у перлюстраторов и другие льготы.

Например, когда в апреле 1877 года началась русско-турецкая война, сразу же последовало высочайшее повеление об освобождении цензоров от призыва. Кроме того, в рамках почтово-телеграфного ведомства служащие перлюстрации имели несравнимо более высокое, чем у других сотрудников, жалованье и возможность достаточно быстрого продвижения по служебной лестнице.

В июне 1878 года генерал-губернатор Восточной Сибири барон П.А. Фредерикс направил начальникам губерний и областей предписание относительно наблюдения за перепиской «государственных преступников». Такой контроль должен был касаться «тех из них, особенное наблюдение за перепискою которых признается… необходимым» местным полицейским начальством. Поэтому местные чиновники считали себя вправе не скрывать факта просмотра корреспонденции ссыльных «государственных преступников».

2 марта 1881 года вступил на престол Александр III. Образованное 6 августа 1880 года Министерство почт и телеграфов было ликвидировано 16 марта 1881 года. Почтовый и Телеграфный департаменты снова вошли в состав МВД. Таким образом, с 1881 года в связи с передачей почтового ведомства в состав МВД ЧК окончательно, вплоть до 1917 года, оказались в прямом подчинении министра внутренних дел.

12 марта 1882 года императором было утверждено «Положение о полицейском надзоре, учрежденном по распоряжению полицейских властей». Пункт 29-й устанавливал право министра внутренних дел «в каждом отдельном случае воспрещать поднадзорному непосредственное получение… частной почтовой или телеграфной корреспонденции». Поднадзорный был обязан всю предполагаемую им к отправке корреспонденцию предоставлять на просмотр уездному исправнику или начальнику жандармского управления.

В докладе для государя об организации перлюстрации от 5 июня 1882 года говорилось: «Учреждение перлюстрации, или тайного досмотра частной корреспонденции, пересылаемой по почте, имеет целью представление Государю Императору таких сведений о происшествиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи… и такой оценки действий влиятельных лиц, какие официальным путем не могли бы дойти до Его Величества.

Достижение этой цели обусловливается полною независимостью перлюстрационной деятельности от каких бы то ни было властей, кроме императорской, ибо в представлении Государю копий или выписок из корреспонденции, согласно Высочайшей воле, не стесняются никаким лицом [курсив документа], как бы ни было оно высоко поставлено… и как бы оно ни было близко Особе Его Величества…

Производство перлюстрации… поручается весьма ограниченному числу чиновников, в коих положительно дознаны:

1) безграничная преданность Особе Государя

2) безусловное сочувствие и повиновение установленному образу правления

3) полное беспристрастие к родственным или общественным связям

4) постоянная готовность к труду и к совершенному отчуждению себя не только от светских развлечений, но даже и от всякого общежития [т. е. общения], если служба того требует

5) скромность, необходимая для ограждения перлюстрации от всякого оглашения перед лицами, не посвященными в тайну ее существования, составляющую тайну Царствующего и, наконец,

6) нравственность, умственное развитие и образование, соответственные важной обязанности освещать перед монархом те случаи и обстоятельства, которые, про каким-либо соображениям государственных властей и отдельных лиц, могли бы быть затемнены или скрыты от Его Величества».

Здесь же отмечалось, что в это время ежегодно просматривалось около 380 тысяч конвертов, из которых делалось в среднем 3600 копий и выписок.

Рост активности революционной эмиграции потребовал организации специальной службы российской политической полиции за рубежом. В ноябре 1882 года в Париж был командирован вице-директор ДП Жуков для переговоров с правительством Франции о совместной борьбе с русскими революционными эмигрантами. В июле 1883 года в Париже было создано специальное подразделение ДП — «Заграничная охранка», руководителем был назначен П.И. Рачковский.

В докладе Александру III от 28 июня 1889 года министр внутренних дел И.Н. Дурново сообщил, что П.И. Рачковским достигнуто соглашение с французскими властями, «благодаря коему переписка всех проживающих в Париже русских эмигрантов будет подвергаться просмотру… и копии всех писем будут доставляться в Россию для рассмотрения в ДП.

В 1882-83 годах Н.Ф. Дубровин опубликовал переписку российских государственных деятелей за 1801-29 годы, а также письма политиков, генералов и английских дипломатических агентов при русской армии в период Отечественной войны 1812 года и заграничных походов. Читатели могли найти здесь немало прямых и косвенных упоминаний о перлюстрации частной и дипломатической корреспонденции в царствование Александра I.

Они были напечатаны в журнале «Русская старина» в 1883 году. Горчаков весьма откровенно вспоминал о практике перлюстрации при Александре II. В частности, он указывал, что особо «расположены были к перлюстрации, находя, что она вызывается государственной необходимостью», князь В.А. Долгоруков (шеф жандармов и III Отделения в 1856-64 годах) и И.М. Толстой (директор Почтового департамента МВД с 1863 года, а в 1865-66 годах министр почт и телеграфов).

Бывший министр иностранных дел признался, что в его ведомстве «подбирали и подыскивали все ключи к дешифрованию писем». По его словам, мысль «о бесполезности и вреде вскрытия чужих писем» отстаивали он сам и граф П.А. Шувалов (начальник III Отделения и шеф Отдельного корпуса жандармов в 1866-74 годах).

Правда, воспоминания заканчивались на оптимистической ноте. Горчаков уверял, что в конце царствования Александра II «перлюстрированные письма уже не восходили до его величества», а «вслед затем, — вскрытие писем, так мне говорили, брошено и, как надо надеяться, навсегда»

22 мая 1884 года было образовано Главное управление почт и телеграфов МВД, просуществовавшее до марта 1917 года. Но все эти годы в рамках почтового ведомства существовала почтовая цензура, а внутри нее — ЧК.

1 ноября 1886 года Александр III утвердил новое Положение о цифирной части. Были расширены штаты: к трем чиновникам добавили еще двух. Увеличено было и поощрение чиновников — «с целью удержания их как можно долее при их специальных занятиях и вознаграждения за малую подвижность их служебной карьеры».

Императору представляли ежегодные всеподданнейшие отчеты о деятельности перлюстрационной части в империи. Они содержали «свод всех наиболее выдающихся извлечений из частной корреспонденции, представляя… обзор внутреннего и внешнего положения империи… и деятельности всех министерств за данный год».

Объем этих сведений не был постоянным. Если отчет за 1886 год составлял 1 том, то за 1887-й — 3 тома. На каждом отчете имелась пометка императора об ознакомлении с перлюстрацией. Например, первый том отчета за 1887 год был возвращен 14 марта 1888-го, второй — 25 марта 1888-го, третий — 28 марта 1888 года 1138.

За 1888 год в почтовой цензуре было просмотрено 131 587 номеров газет. Было обнаружено 1220 «предосудительных статей». Удержано 800 номеров, в том числе немецких — 592, французских — 97, английских — 85, итальянских — 15, славянских — 11. За тот же год было получено из-за границы 2 016 943 простых и заказных бандероли с печатными произведениями.

После смерти в начале января 1886 года почт-директора В.Ф. Шора управление цензурой иностранных газет и журналов во всей империи и службой перлюстрации на старшего цензора цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте было возложено на Карла Карловича Вейсмана. В 1891 году службу перлюстрации возглавил Александр Дмитриевич Фомин.

Нарастающий размах оппозиционных и революционных движений с конца XIX века сказался и на объеме перлюстрации, связанной с данной темой. Конечно, сама по себе перлюстрация не могла решить все задачи политического розыска, но имела важное значение.

По словам сотрудника Московского охранного отделения и ДП в 1887–1907 годах Л.П. Меныциков писал: «Письма, подобные выше приведенным, являлись находкой для охраны: лучше иных откровенных показаний они вскрывали связи, взаимоотношения и роль деятелей революционного подполья. Перлюстрация давала иногда не менее, чем провокация».

При обысках были обнаружены шифры для переписки, нумерация агентов, письменные обязательства присяги на верность австрийскому правительству, программы собираемых сведений. Организация существовала с 1889 года. Одной из ее целей, по версии следствия, была подготовка польского восстания в случае войны с Австрией для присоединения этих территорий к Австро-Венгрии или образования независимого государства.

Размышляя об этом, директор ДП П.Н. Дурново 11 февраля 1890 года докладывал министру внутренних дел: «Переписка революционеров по известным нам адресам даст, конечно, немало материала для розыскной деятельности, но, к сожалению, вся внутренняя жизнь революционеров не может быть в точности освещена только одной перлюстрацией.

Начальник Главного управления по делам печати Е.М. Феоктистов 9 мая 1894 года предложил А.Д. Фомину обсудить вопрос об учреждении официальной цензуры иностранных газет и журналов в Варшаве. До этого перлюстрация в Варшаве проводилась в рамках секретной экспедиции при Варшавском почтамте. После долгого обсуждения было решено закрыть цензуру иностранных газет и журналов в Вильно с переводом ее сотрудников в Варшаву.

2.7. Пункты перлюстрации ЧК

Развитие внешних и внутренних сетей связи, роста объёма шифрованной переписки повлекли за собой увеличение количества пунктов перлюстрации (далее — ПП). Они появились на почтамтах Петербурга, Москвы, Варшавы, Одессы, Киева, Харькова, Тифлиса (ныне Тбилиси) и Вильно (ныне Вильнюс). Последний был закрыт в 1895 году.

Экономико-социальное развитие страны продолжало менять географию перлюстрации. Так, 21 декабря 1859 года вновь было решено упразднить ПП в Радзивилове, поскольку через Почтовую контору шла лишь местная корреспонденция близлежащих городов. Служивший там чиновник фон Лайминг был переведен в Житомир.

Это были профессиональные службы по перехвату и перлюстрации дипломатической переписки, где разрабатывались методы быстрого копирования, перлюстрации без улик (подделка печатей и т. п.), оперативного ознакомления с содержанием сообщений и их передачи дешифровальным органам.

Сама техника вскрытия корреспонденции также претерпевала изменения. Продолжались деловые контакты со службами перлюстрации европейских государств. В 1871 году за границу «по делам службы» выезжал старший цензор П.Х. Витте, в 1888 году руководитель секретной экспедиции К.К. Вейсман осмотрел ЧК в Берлине, Вене, Париже, Риме, городах Швейцарии и Бельгии.

В результате последовали некоторые изменения в технике вскрытия писем. В конце XIX — начале XX века конверты вскрывались особыми косточками, отпаривались паром, отмачивались в ванночках. В частности, небольшим костяным ножичком подрезывался удобный для вскрытия клапан письма.

Затем под клапан конверта цензор вводил тонкую круглую отполированную палочку размером с вязальную спицу, расщепленную примерно до половины, разрезом захватывал письмо, наматывал его на палочку и извлекал из конверта, не оставляя после себя каких-либо видимых повреждений.

Начальник ЧК при Киевском округе связи действительный тайный советник К.Ф. Зиверт изобрёл устройство, полностью исключавшее возможность случайной поломки или обгорания печати, которое свидетельствовало бы о вскрытии конверта.

Это устройство представляло собой тонкую круглую отполированную палочку размером с вязальную спицу, расщеплённую приблизительно до половины. К.Ф. Зиверт вводил палочку под клапан конверта, разрезом захватывал письмо, наматывал его на палочку и вытягивал из конверта, не оставляя после себя каких-либо видимых повреждений.

При всех привилегиях чиновников ЧК их служба была если не опасна, то трудна. Профессиональной болезнью было заболевание глаз. Часть чиновников совмещали перлюстрацию с цензурой иностранных газет и журналов. Их зрение при каждодневном чтении газет, журналов и нескольких сотен писем, к тому же в большинстве своем написанных далеко не каллиграфическим почерком, действительно испытывало огромные нагрузки.

В 1877 году К.К. Вейсман, сравнивая условия труда в Петербурге чиновников почтовой цензуры и Комитета цензуры иностранной, указывал, что 14 чиновников цензуры при Санкт-Петербургском почтамте просматривают 155 ежедневных газет с прибавлениями, а также более 500 еженедельных и ежемесячных журналов.

Кроме этого, каждый чиновник получал ежедневно на просмотр 10–15 бандеролей с иностранными повременными изданиями, отсутствующими в списках почтамта. Вечерняя смена получала газеты в 21 час и должна была вернуть их к 9 часам утра.

30 января 1886 года было решено закрыть ПП в Тифлисе, так как начальник почтовой конторы, занимавшийся этим делом по совместительству, был не в силах исполнять официальные и секретные обязанности, а необходимых 6 тысяч рублей на содержание ПП не имелось.

Но, поскольку «рациональное секретное наблюдение за стремлениями народонаселения» в этом крае было признано крайне важным, деньги начиная с 1887 года все же нашлись, и 11 декабря 1886 года последовало высочайшее согласие на устройство такого пункта. 26 октября 1889 года по высочайшему повелению был учрежден ПП в Казани «для секретного надзора за сибирской корреспонденцией» с расходом 6870 рублей в год.

Через год в связи с изменением «хода сибирских почт» встал вопрос о переносе ПП в Тюмень или Томск. Но министр внутренних дел И.Н. Дурново считал, что «просмотр собственно сибирской корреспонденции не дает достаточно значительных результатов, тогда как Казань, как университетский и вообще учебный центр, представляет сам по себе, в отношении перлюстрации, обширный материал». В результате 29 ноября 1890 года Александр III дал согласие на прекращение секретного просмотра сибирской корреспонденции и на учреждение в Казани постоянного ПП.

В конце 1893 года министр внутренних дел П.Н. Дурново признал необходимым увеличить количество секретных чиновников в Казани, Харькове и Тифлисе — на одного в каждой из перлюстрационных частей.

В связи с проведением Всероссийской промышленной выставки в Нижнем Новгороде «и вообще значительности этого торгового центра» Александр III 12 мая 1894 года дал согласие «на открытие временной перлюстрации в этом городе». Сюда в 1895 году были командированы 2 чиновника из Вильно.

К началу XX века в империи на постоянной основе существовало 8 официальных секретных ПП на почтамтах следующих городов: Санкт-Петербург, Москва, Варшава, Казань, Киев, Одесса, Тифлис (ныне Тбилиси) и Харьков. Они прятались под вывеской цензуры иностранных газет и журналов при Петербургском и Московском почтамтах, при почтовых конторах в Варшаве, Киеве, Одессе, а также действовали под видом секретных экспедиций при почтовых конторах Казани, Тифлиса и Харькова.

Во второй половине 1908 года ПП в Казани был закрыт. В ряде случаев чиновники ЧК выезжали в командировки в связи с поездками по стране Николая II. Например, в мае 1910 года временный ПП был учрежден в Риге — визит императора с семьей в этот город состоялся 3–5 июля. В Ригу были направлены цензоры из Петербурга, которые занимались в губернаторском доме вскрытием и просмотром доставляемой туда почтовой корреспонденции с целью охраны государя.

Осенью 1905 года из-за боязни захвата секретных документов революционными толпами был закрыт ПП в Тифлисе. В мае 1908 года, поскольку в течение 3-х лет ДП был лишен источника сведений столь необходимого для политического розыска и освещения подпольной работы на Кавказе, было решено ЧК там восстановить. После принятия этого решения была разработана многоходовая комбинация.

Прежде всего была составлена смета расходов на 10 720 руб., включавшая годовое жалованье заведующему пунктом — 3200 руб., переводчику с армянского и грузинского языков — 1800 руб., двум почтовым чиновникам — по 1200 руб., одному — 600 руб., двум другим — по 300 руб., сторожу — 300 руб.; на фотографирование и «секретные материалы» -500 руб., на наем помещения — 1 тыс. руб., отопление и освещение — 200 руб., канцелярские расходы — 120 руб.

Кроме этого, пришлось истратить на обстановку помещения 400 руб. и на приобретение фотографических и технических принадлежностей 300 руб. Надо отметить, что жалованье перлюстраторов и причастных к «секретному делу» здесь значительно превышало подобные расходы в других провинциальных пунктах. К тому же деньги шли прямо за счет ДП. В распоряжение А.Д. Фомина ДП отпустил 10 526 руб. 67 коп.

После 1905 года особое внимание уделялось секретности пересылки материалов из провинции в Санкт-Петербург А.Д. Фомину или М.Г. Мардарьеву. Действительно, если до начала XX века сотрудники «черных кабинетов» в своей деятельности чувствовали себя неприкосновенными и охраняемыми высшей властью, то после 1905 года ситуация изменилась.

По словам старшего цензора в Киеве К.Ф. Зиверта, в 1905 году на местах было получено устное указание «уничтожить немедленно весь архив в случае серьезных беспорядков, народных волнений и т. и.». Одновременно был изменен порядок пересылки из провинциальных «черных кабинетов» в Санкт-Петербург копий или выписок из перлюстрированных писем, представлявших интерес. Многие годы они посылались в одном конверте на имя старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта.

14 июля 1906 года на места был направлен циркуляр за подписью Фомина о новом порядке пересылки копий и выписок в столицу. Во-первых, к ним теперь надо было прилагать реестр, написанный на простой бумаге с указанием числа, месяца, года и номера по следующему образцу:

«На имя Солодовникова с текстом (вместо — с химическим текстом); На имя Солодовникова на усмотрение». Во-вторых, предлагалось после вложения в пакет запечатать его чьей-либо частной печатью и указать фамилию адресата. Затем следовало этот пакет вложить в другой пакет со следующим отношением: «Число, месяц, год. Прилагаемый пакет представляется для препровождения по принадлежности. Имя и фамилия заведующего данным пунктом», запечатать его и на пакете сделать надпись: «В Санкт-Петербургскую цензуру иностранных газет и журналов».

Наконец, все это нужно было поместить в третий пакет, адресованный «В канцелярию Санкт-Петербургского почт-директора». Притом второй и третий конверты надлежало запечатывать личной печатью местного старшего цензора. «Матрешка» из Варшавы делалась немного по-другому: на первом конверте была надпись «Передать по принадлежности», и он вкладывался в конверт с адресом «В Санкт-Петербургскую цензуру иностранных газет и журналов», помещаемый в свою очередь в конверт «В отдел доставки высочайшей корреспонденции».

Но даже такой сложный конспиративный порядок казался не очень надежным. К.Ф. Зиверт 14 марта 1907 года обратился из Киева к столичному руководству с письменным сообщением о том, что начальник почтового округа предупредил его о необходимости «при отправке пакетов от Киевской цензуры соблюдать крайнюю осторожность».

Он советовал Зиверту, во-первых, сдавать пакеты на почту с надписью «От начальника Киевской почтовой конторы» (в этом случае они вместе с корреспонденцией «Высочайших особ», в особом пакете, будут ежедневно отправляться «простым порядком» по адресу «В канцелярию Санкт-Петербургского почт-директора»). Во-вторых, иногда отправлять пакеты с надписью «с документом», но тоже от имени начальника конторы (эта почта шла как заказная корреспонденция). Наконец, он рекомендовал «по возможности избегать подписи и цензурной печати».

В результате Зиверт предлагал следующий механизм пересылки выписок и задержанных писем: начальный конверт адресовать в санкт-петербургскую цензуру иностранных газет и журналов, но без указания отправителя и с печатью Киевской почтовой конторы; его вкладывать в следующий конверт с препроводительной бумагой, но без подписи Зиверта, с частной печатью на конверте; все это помещать в третий конверт, адресованный в канцелярию санкт-петербургского почт-директора от имени начальника Киевской почтовой конторы.

Кроме этого, предлагалось в секретных бумагах на имя А.Д. Фомина ограничиться словами «Ваше Превосходительство», не упоминая его фамилии, имени и отчества. На письме Зиверта имеется резолюция — по приказанию Фомина написано, «чтобы поступал, как предлагает». Спустя десять лет, в марте 1917 года, в ходе обыска в помещении «черного кабинета» в Киеве были обнаружены конверты двух форматов: внутренние, с надписью «В отдел иностранных газет и журналов», и большие, верхние — «В отдел доставки высочайшей корреспонденции».

Был и другой вариант конспиративной переписки с петербургским начальством. Копии и выписки вкладывались в конверт с надписью «Его превосходительству С.В. Соколову» (имя этого давно умершего чиновника цензуры использовалось как псевдоним М.Г. Мардарьева).

Данный конверт помещался во второй — с печатным адресом «В отдел доставки высочайшей корреспонденции», после чего письмо отправляли в Санкт-Петербург, обычно от имени начальника местной почтовой конторы. Особый вариант связи, как я указывал выше, существовал для «черного кабинета» в Тифлисе.

Кроме того, к процессу перлюстрации были причастны руководители почтамтов и почтовых контор, а также особо доверенные сотрудники почтовых экспедиций, занимавшиеся отбором корреспонденции для последующего просмотра, и сторожа при помещениях «черных кабинетов».

Если примерно до 1902 года на Петербургском почтамте отбором писем занимались с помощью экспедиторов сами сотрудники «черных кабинетов», то затем в связи с огромным ростом масштабов почтовой переписки к этой операции пришлось привлекать значительное число почтовых чиновников.

К ноябрю 1915 года количество так называемых косвенных участников составляло 89 человек: 24 сторожа, 7 руководителей почтамтов и почтовых контор и 58 сотрудников почтовых экспедиций. Из них 35 человек (в том числе 9 сторожей) — служащие Санкт-Петербургского почтамта, 15 (4 сторожа) — Московского почтамта, соответственно 10 (4 сторожа), 7 (1 сторож), 6 (1 сторож), 3 человека (1 сторож) и 13 (4 сторожа) — сотрудники Варшавской, Киевской, Тифлисской, Харьковской губернских почтовых контор и Одесской пограничной почтовой конторы.

Отметим попутно, что сторожа, например, в Петербурге не только охраняли помещение цензуры, но также использовались для доставки пакетов в МВД и другие учреждения. Одновременно на местах чины жандармских управлений и охранных отделений производили «инициативную» перлюстрацию, устанавливая доверительные отношения с чиновниками почтово-телеграфных контор.

Сотрудники ПП подбирались особо тщательным образом. Как правило, это были всесторонне проверенные люди, «безоговорочно преданные престолу» и давшие подписку о неразглашении тайны. Среди сотрудников ПП в Санкт-Петербурге, кроме цензуры, были люди, служившие в других учреждениях: МИД, банках, университете и т. д., то есть сохранялась традиция, заведённая еще в середине XVIII века.

Большинство сотрудников ЧК были иностранцами, которые получили российское гражданство. В основном, это были немцы, которые говорили по-русски с большим акцентом, поскольку с целью собственной безопасности они вели изолированный образ жизни. Для вскрытия писем, как правило, использовался пар или горячая проволока, с помощью которых снималась восковая печать.

К 1908 году два важных изобретения в технике перлюстрации сделал В.И. Кривош. Во-первых, он предложил новый способ вскрытия писем — с помощью специального аппарата наподобие электрического чайника. Теперь цензор в левой руке держал конверт несколько секунд над струей пара, а в правой — тонкую иглу с деревянной ручкой или металлическую спицу, которой осторожно отгибал клапаны. Иногда конверт накрывали смоченной промокательной бумагой и клали под пресс.

С письма, представлявшего интерес, снималась копия на пишущей машинке или из него делалась выписка. В провинциальных «черных кабинетах» копия или выписка делалась в двух экземплярах: один экземпляр оставался на месте, другой отправляли в Петербург.

Если подпись была неразборчива, то ее переводили на кальку и прикладывали к копии письма. Для последующей заклейки конвертов имелись специальные кисточки. О том, что для вскрытия конвертов паром использовали примус и специальные кастрюли, говорил на допросе в ноябре 1929 года бывший сторож петербургского «черного кабинета» Н.У. Спадар.

Теперь цензор в левой руке держал конверт над струёй пара, а в правой — тонкую иглу, которой осторожно отворачивал клапаны почтового конверта.

Но пока В.И. Кривош служил, он рационализировал также технику изготовления состава для печатей, которые наносились особенно часто на дипломатическую почту. Все тот же барон Ф.Г. Тизенгаузен, считавшийся лучшим специалистом по вскрытию дипломатической почты, вспоминал на допросе, что «до 1908 г. при манипуляциях с подделками печатей практиковался состав серебряной амальгамы, а после по предложению Кривоша была введена медная амальгама, которая была и удобнее, и дешевле».

За эти новации в 1908 году В.И. Кривош получил орден Св. Владимира 4-й степени с формулировкой «за выдающиеся отличия». При этом он умудрился снять и сохранить у себя фотокопию с подлинника всеподданнейшего доклада о своем награждении. Между тем, по словам А.Д. Фомина, там было «неосторожно упомянуто о способах вскрытия корреспонденции» и, кроме того, имелась собственноручная помета Николая II «согласен».

Действительно, во всеподданнейшем докладе было сказано следующее: «Коллежский асессор Владимир Кривош… приносит неоценимую пользу секретному делу… Изобретения его в области секретного дела, примененные во всех секретных пунктах империи, дали на практике блестящие результаты, а именно: способ делания твердых металлических печатей, имеющего все преимущества перед применявшимся до сих пор способом делания таковых… и изобретение прибора для вскрытия писем посредством пара; с помощью этого прибора письма вскрываются очень быстро с безукоризненной чистотой и без малейших следов вскрытия».

На безукоризненности вскрытия и заделки писем в российских ЧК настаивал в своих мемуарах и сам В.И. Кривош. Он, в частности, писал: «Письма, перлюстрированные в России, как бы они хитро заделаны ни были, не сохраняют на себе ни малейшего следа вскрытия даже для самого пытливого взгляда, даже опытный взгляд перлюстратора зачастую не мог уловить, что письмо уже было однажды вскрыто».

То же рассказал и Ф.Г. Тизенгаузен: «…работа… в целом была очень тщательной и не вызывала никаких подозрений и установка… заключалась в работе на качество, а не на количество. Последующей перепроверки работы цензоров ни с какой стороны не производилось… каждый был заинтересован в результатах работы».

Но С.И. Карпов, чиновник Санкт-Петербургского почтамта, сотрудничавший с ЧК с 1905 года, говорил обратное: «Корреспонденция, возвращаемая из цензуры, имела явные следы вскрытия, так например, имелись морщины, клапаны не сходились, были следы постороннего клея и прочее». Наверно, истина, как это часто бывает, лежит посередине: стопроцентного качества заделки вскрытой корреспонденции, естественно, не было.

Методику работы с перлюстрированными письмами после их вскрытия хорошо описал киевский журналист в апреле 1917 года: «…архив кабинета… содержался в изумительном порядке. Каждая копня была занумерована и содержала отметку: кем, кому, когда, откуда и куда письмо писано.

Если на письме имелась неразборчивая подпись, то подпись эта на кальке с поразительной точностью и большим мастерством копировалась и такое факсимиле в размере подлинника приклеивалось к копии письма. Если в тексте… встречалось неразборчивое или непонятное слово, то… ис этих слов делались на кальке отпечатки и вклеивались в соответствующих местах».

Большинство писем после вскрытия задерживалось в ЧК не более 2-х часов. Содержавшие интересные сведения откладывались для снятия копий отмеченных мест. В среднем на сто вскрытых конвертов делалась одна выписка. Такие выписки или копии, как я уже говорил, назывались меморандумами.

Просмотренные письма после всех манипуляций заклеивались, а чтобы не подвергать письмо вторичной перлюстрации, в одном из уголков или на ребре ставился условный знак — точка (так называемая «мушка»). Отборщики писем не должны были знать о «мушке». Копий или выписок в делах цензуры в 1880-90-е годы не оставляли.

Собранные за день выписки, обычно 7–8 (по другим сведениям — от 3-х до 20), немедленно отправляли с курьером на квартиру министра внутренних дел. Курьером был обычно один из сторожей ЧК. Позднее пакет доставлялся в канцелярию министра. Старший цензор вел специальные записи для составления годового отчета.

С.П. Белецкий считал, что в среднем министру внутренних дел ежедневно направлялось двадцать — 25 выписок и лишь иногда — более 40. Последний царский министр внутренних дел А.Д. Протопопов говорил на допросе, что ему ежедневно представляли 6–7 писем, редко — 10–15.

Директору ДП направляли другой экземпляр выписок из писем, задержанных по указанному им списку или показавшихся подозрительными. Большинство таких писем отправляли в ДП в подлинниках. М.Г. Мардарьев рассказал, что учет возвращенных из ДП писем не велся.

Письма с «химическим» текстом или с шифром фотографировались либо отправлялись в Особый отдел ДП. В среднем, по показанию Белецкого, в ДП доставлялось 10–15 выписок. Нередко такие письма возвращались для отсылки адресату.

Например, 5 февраля 1913 года в ДП было отправлено писем с «химическим» текстом -4, с зашифрованным текстом — 1, подозрительных выписок и копий — 11, подлинников подозрительных писем — 9, закрытых конвертов с нелегальными изданиями — 1. Итого — 26.

Копии писем, доставлявшихся в ДП, печатались в начале XX века на отдельных полулистах плотной белой бумаги. При этом прежде всего отмечалось, что данная копия или выписка снята с письма, адресованного такому-то лицу, указывались место отправления письма, почтовый штемпель на конверте и подробное наименование отправителя.

По показаниям И.А. Зыбина, главного специалиста шифровального дела, служившего в ДП с августа 1887 года, выписки и письма, доставленные в ДП, просматривались министром внутренних дел, товарищем министра, директором ДП. Затем их передавали в «архив секретных сведений, доставленных цензурой». Здесь они регистрировались и разбирались для занесения в карточный алфавит.

Одна из копий оставалась в ДП, другую направляли в соответствующее охранное отделение «для соображений по розыску». Для проявления писем со скрытыми знаками был организован специальный кабинет, где после прочтения «вновь восстанавливался химический текст». Не имеющие значения подлинные письма возвращали в почтамт, а не подлежащие выдаче — оставляли в ДП. Часть писем копировали, фотографировали и затем передавали на почту.

В провинциальных ПП выписки делались в двух экземплярах. Один направлялся старшему цензору в Петербург, второй — на имя генерал-губернатора. В столице из этих выписок делался отбор для министра. Остальное уничтожалось. До 1906 года выписки направлялись в специальном конверте.

Вся поступавшая перлюстрация сосредотачивалась в V отделении Особого отдела ДП. Журналы по простым письмам и «химическим» велись отдельно. Регистрация «химических» писем была более подробной (в сведениях о них указывалось, от кого письмо, к кому, иногда краткое содержание, движение письма, т. е. остается ли оно в Департаменте или возвращается в цензуру для отправки адресату).

Фамилии, упоминаемые в письмах, заносились в карточный алфавит. Именные карточки составлялись на автора письма, получателя, на все имена и фамилии, упоминаемые в тексте. Однако так подробно расписывались только письма революционных деятелей. Письма государственных и общественных деятелей проходили подобную обработку лишь при наличии соответствующей резолюции министра. Они, как правило, не регистрировались, подшивались в отдельные дела, которые формировались по хронологии.

В ряде случаев перлюстрация от министра внутренних дел в ДП не поступала. После первичной разработки и копирования перлюстрационные материалы шли в другие отделения Особого отдела, где велась разработка по партиям. Копии писем, касавшиеся деятельности эсеров, анархистов, террористических организаций, направлялись во II отделение Особого отдела, социал-демократов — в III отделение, национальных партий — в IV отделение.

Здесь шла дальнейшая разработка этой переписки — уже розыскного плана. Если перехваченные письма не могли быть отнесены к каким-либо партиям, но их разработка представляла интерес для ДП, копии писем откладывались в общих делах.

Вместе с тем случались и недостатки в работе перлюстраторов, которые оставляли следы вскрытия корреспонденции. Так, в 1910 году командир Отдельного корпуса жандармов П.Г. Курлов обратился к старшему цензору с просьбой, чтобы адресованные ему письма не носили явных следов вскрытия. Такая же просьба высказывалась директором ДП С.П. Белецким.

До 1913 года непосредственно перлюстрацией по всей России занималось всего 45 человек, которым помогали отбиравшие письма работники почты. В города, где ПП отсутствовали, в случае необходимости отправлялись чиновники из центрального пункта в Санкт-Петербурге. Но чаще губернские жандармские управления привлекали к этой работе узкий круг местных почтовых чиновников и проводили перлюстрацию сами.

Известно, что в 1913 году перлюстрацией занимались 44 чиновника, в том числе в Варшаве — 8, Киеве — 3, Москве — 8, Одессе — 6, Санкт-Петербурге — 14, Тифлисе — 2, Харькове — 3. Интересно, что ни один из перлюстраторов не имел законченного университетского образования. Большинство имели за плечами различные училища и гимназии. Почти половина чиновников были в возрасте от 40 до 50 лет.

Работа в ЧК была организована следующим образом. Письма для вскрытия отбирались по двум спискам, называемых «алфавитом». Первый список 00 ДП содержал фамилии лиц, письма которых подлежали просмотру, и адреса, посланные по которым письма подлежали перлюстрации.

Также должны были перлюстрироваться письма, освещавшие деятельность съездов, партийных конференций революционных организаций и содержавшие материалы об их подготовке, проведении, деятельности основного партийного состава и членов разных организаций.

Второй список составлялся МВД и предписывал перлюстрацию писем общественных и политических деятелей, редакторов газет и журналов, профессоров, членов Государственного совета и Государственной думы, членов царской семьи. По стране в разные годы «алфавит» насчитывал от 300 до 1 тысячи фамилий и адресов.

В провинциальных ЧК указания по «алфавиту» получали от старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта, руководившего всей службой перлюстрации. В Санкт-Петербургском почтамте после привлечения почтовых чиновников к отбору писем списки с адресами лиц, попавших в «алфавит», имелись, например, у заведующего иностранным отделом А.В. Богуславского и его заместителей В.И. Мартынова и М. Трейблата.

Согласно секретным правилам, ни при каких условиях нельзя было вскрывать письма 3-х человек в Российской империи: государя императора, министра внутренних дел, начальника III Отделения, а после его упразднения — директора ДП. Корреспонденция всех остальных подданных, в том числе и членов императорской фамилии, при необходимости могла быть прочитана. Иногда новый министр внутренних дел мог обнаружить в кабинете предшественника копии своих собственных писем предыдущих лет.

Р.В. Швейер, работавший в петербургском ЧК с 1890 года, на допросе 6 ноября 1929 года вспоминал: «Читались письма преимущественно высокопоставленных лиц, интеллигенции (студенты, адвокаты, профессора, члены Думы) и по специальным поручениям Департамента полиции… читались письма всем министрам, членам Государственного совета, и одно время читались письма бывшего в то время наследником престола Николая II к Кшесинской и обратно, губернаторам и вице-губернаторам».

Известно, что в 1910 году командир Отдельного корпуса жандармов П.Г. Курлов обратился к старшему цензору с просьбой, чтобы адресованные ему письма не носили явных следов вскрытия. Такая же просьба высказывалась и сторонником перлюстрации директором ДП С П. Белецким.

Иногда включение в «алфавит» было результатом просьбы того или иного ведомства. Например, директор Департамента духовных дел иностранных исповеданий А.Н. Харузин 27 апреля 1911 года писал директору ДП Н.П. Зуеву, что по поручению П.А. Столыпина от 8 апреля в связи с интенсивной деятельностью римско-католического духовенства просит установить наблюдение за перепиской 10 лиц, в том числе петербургского епископа С.Денисевича, архиепископа могилевского В.Ключинского, камергера Папского двора в Риме А.Сапеги. Через 2 дня был подан дополнительный список на 11 человек из римско-католического духовенства и близких к ним.

Наибольший поток писем шёл через Петербургский почтамт. Ежедневно здесь вскрывалось от двух до трёх тысяч писем. Письма с «интересными» сведениями откладывались для снятия копий. Просмотренные письма запечатывались, на обратной стороне в одном из уголков ставилась точка (мушка) — условный знак того, что письмо уже просмотрено и не должно подвергаться перлюстрации повторно.

При случайном отборе писем опытные почтовые работники обращали внимание на их объем, почерк, адрес корреспондента и отправителя. Особый интерес вызывали письма, направленные в центры зарубежной революционной эмиграции (Женеву, Цюрих, Льеж, Париж, Прагу и т. п.), адресованные до востребования, надписанные так называемым «интеллигентным» почерком или на пишущей машинке. Почтовые чиновники Киевской конторы показывали в 1917 году, что старший цензор К.Ф. Зиверт требовал доставлять ему письма, адресованные «их превосходительствам».

Почтово-телеграфные служащие, привлеченные к отбору писем, передавали их в ЧК через одного из отборщиков или через доверенных сторожей. Особая ситуация на протяжении ряда лет была в Петербурге. Здесь отобранные письма сосредотачивались в экспедиции международной корреспонденции. Рядом с ней находилась небольшая комната, куда несколько раз в день в определенное время приходил дежурный по ЧК.

В капитальную стену, разделявшую эти помещения, был встроен особый шкаф. Он открывался при помощи специального железного «кнута», расположенного у самого пола и выходившего в оба помещения. В условленное время шкаф открывался с обеих сторон. В одну половину клали письма, передаваемые для перлюстрации, в другую — корреспонденцию, уже обработанную в цензуре.

За несколько лет до революции экспедиция переехала в другое помещение, и обмен теперь происходил при помощи особых пакетов, которые носили сторожа цензуры. По показаниям в ноябре 1929 года А.Т. Тимофеева (одного из таких доверенных почтовых служащих с 1908 года), в день он откладывал для перлюстрации 20–30 писем.

Другой почтовый чиновник, В.И. Мартынов, говорил, что сторожа цензуры приходили за письмами 6–7 раз в день. Вместе с тем А.П. Фадеев, работавший в отделе доставки высочайшей корреспонденции лишь с июля 1916 года и также привлеченный к отбору писем для перлюстрации, вспоминал:

«В одной из комнат нашего отдела… в стенке смежной с «кабинетом» имелось специальное окно-шкаф, куда и складывал я корреспонденцию для «черного кабинета». С этого же окна я брал уже обработанную «кабинетом» корреспонденцию и отдавал ее на сортировку, бросая в общую массу». Возможно, речь идет об устройстве, которым пользовались доверенные лица разных экспедиций».

Помещение цензуры делилось на 2 части. В первой половине, из 6 комнат, прихожей и кухни, занимались цензурой иностранных газет и журналов. Отсюда можно было войти в кабинет главного цензора. За его спиной имелся встроенный в стену большой шкаф казенного типа. Это и был замаскированный проход в секретную часть цензуры. Она состояла из 4-х комнат, где работали в начале XX века примерно 15 чиновников-перлюстраторов.

Другой вход в секретную половину был возможен через кухню, где также имелся в стене подобный шкаф и постоянно дежурили несколько доверенных сторожей. Сами чиновники цензуры иностранных газет и журналов названия «черный кабинет» не употребляли, заменяя его выражением «другая половина».

В Санкт-Петербургском почтамте работа перлюстраторов шла с 10 часов утра до 5–6 часов вечера с дежурством по ночам. По словам сторожа санкт-петербургской цензуры иностранных газет и журналов Н.У. Спадара, состоявшего здесь на службе с 1908 года, в ЧК трудились ежедневно с 9 часов утра до 9-10 часов вечера.

К.П. Свяцкий из Харькова писал А.Д. Фомину 23 марта 1907 года: «С прекращением личной соприкосновенности по просмотру корреспонденции желательно было бы уйти из помещения, смежного с простым отделом». По договоренности с начальником почтово-телеграфного округа С.С. Ивановым он предлагал поставить перед руководителем Главного управления почт и телеграфов М.П. Севастьяновым вопрос о том, чтобы при предполагаемом расширении простого отдела включить в него помещение цензуры.

Квартиру же начальника телеграфной конторы из 5 комнат поделить между цензурой (2 комнаты) и квартирой чиновника Мацевитова, занимавшегося отбором корреспонденции для просмотра. В свою очередь начальнику телеграфной конторы выплачивать квартирные деньги на съем жилья. «Занятие секретной частью этого помещения очень желательно: вход с улицы совершенно отдельный, а для чиновника Мацевитова будет всегда предлог ходить домой, чтобы доставлять нам корреспонденцию».

В июле 1913 года М.Г. Мардарьев обратился в ДП с просьбой выделить 2 тысячи рублей в год для переустройства секретного отделения в Харькове, находящегося при местном почтамте. Ибо «в виду последних статей в русских газетах, а также и происходящих дебатов в Государственной думе, существование в Харькове отделения в том виде, как оно существует с прежних времен — немыслимо». Предлагалось обустроить проведение перлюстрации на съемной квартире.

Естественно, на протяжении десятилетий рос объем перлюстрации. В начале XX века каждый день в официальных ЧК вскрывалось от 100 до 500 писем при почтамтах Варшавы, Киева, Москвы, Одессы, Харькова, Тифлиса и от 2-х до 3-х тысяч писем в Петербурге. Поступившую корреспонденцию надо было вскрыть, прочитать, при необходимости сделать выписки (так называемый меморандум), сфотографировать, проявить скрытый «химический» текст, расшифровать (если текст был зашифрован), снова вложить в конверт, заклеить и вернуть на почтамт для дальнейшего следования по назначению.

Очень редко письма задерживались и конфисковывались. В таких случаях на выписке делалась отметка о задержании письма до особого распоряжения. Вся эта работа предполагала теснейшее сотрудничество с Особым отделом ДП. Разделение обязанностей не зависело от официальных чинов, а определялось приобретенной квалификацией.

Например, Роберт Швейер и барон Федор Тизенгаузен специализировались на вскрытии и заклейке конвертов. Тот же Тизенгаузен и Е.К. Самусьев осуществляли обработку дипломатической почты: вскрытие и замену печатей, фотографирование. Принимали участие в этом и другие чиновники, например О.К. Вейсман, который выполнял и обязанности казначея.

Как отмечал Ф.Г. Тизенгаузен, «при наличии неясностей в том или ином письме, содержание письма, искание скрытого смысла, отдельных выражений проходило через… других, рядом работавших цензоров. Письма, содержавшие в себе сведения, могущие быть использованы в выписках, складывались всеми цензорами в определенное место… выписки из них делались наиболее опытными цензорами».

Чтением писем в Санкт-Петербургском почтамте, по словам В.И. Кривоша, были заняты 4 человека. Это означает, что в среднем один человек читал в день около 250 писем. Эту цифру как среднюю подтверждают работники военной цензуры и перлюстрации последующего времени.

Например, подполковник А.И. Будагоский, помощник начальника Вятского ГЖУ и по совместительству военный цензор в годы Первой мировой войны, писал в докладной: «Одно лицо, занимаясь 8–9 часов в день, в состоянии лишь просмотреть не более 250 писем (эта цифра крайняя и точно мной проверена), так как кроме просмотра тратится время еще на расклейку и заклейку писем». Правда, в «черном кабинете» вскрытием и заклейкой чтецы не занимались.

В Одессе с лета 1908 года цензорам обычно с 9 до 14 часов корреспонденцию приносил почтово-телеграфный чиновник Иосиф Юрченко, испытанный и надежный помощник. Иногда эту обязанность выполняли два других «посвященных»: Былинский и Дубровский. Обычно писем в течение дня было до 500, иногда и больше.

Затем старший цензор Ф.Б. Гольмблат разбирал письма, откладывая те, которые подлежали вскрытию в первую очередь. Вскрытием писем занимались практически все сотрудники. Обязанности секретаря-машиниста выполнял В.Ф. Курганов. Копии шифрованных писем делал Н.А. Шейман, служивший с 1911 года. В столице выписки и копии сторожа в специальных пакетах возили в ДП.

ПП в начале XX века трудились на несколько ведомств одновременно. Первое место в этом ряду занимал ДП МВД. Но также получателями информации были министерства иностранных дел, военное и морское, их больше всего интересовала дипломатическая корреспонденция. Например, часть выписок из дипломатической почты шла начальнику отдела иностранной статистики (разведки) Морского Генерального штаба с 1909 года М.И. Дунину-Барковскому.

Из Военного министерства для вскрытия дипломатических баулов и пакетов были присланы копии ключей. С важных документов делались фотографические снимки. Один из старейших (с 1887 года) сотрудников петербургского «черного кабинета» Л.Х. Гамберг показал на допросе 18 декабря 1929 года, что частенько по вечерам в «черный кабинет» заходил небезызвестный М.С. Комиссаров и присутствовал при вскрытии мешков с дипломатической почтой.

Он же доставлял перлюстраторам пломбы и щипцы для запечатывания таких мешков. Судя по биографии Комиссарова, подобное могло происходить в 1904-08 годах, когда он был руководителем контрразведки при Санкт-Петербургском ГЖУ, а затем помощником начальника Санкт-Петербургского охранного отделения. Посещал перлюстрационный пункт в столице, по его собственному признанию, и знакомый нам И.А. Зыбин — гений дешифровального дела.

По воспоминаниям В.И. Кривоша: «…в секретной экспедиции имелась полная коллекция безукоризненно сделанных металлических печаток как всех иностранных посольств, консульств, миссий и агентств в Петрограде и Министерств иностранных дел за границей, так и всех послов, консулов, атташе, министров и канцлеров; с помощью печаток вскрывать и заделывать эту дипломатическую переписку, без малейшего следа вскрытия, не представляло никаких затруднений;… имелись шифрованные коды всех стран, [с] помощью которых эта корреспонденция свободно читалась и переводилась уже не в «черном кабинете», а в другом однородном с ним учреждении при Министерстве иностранных дел, куда попадали и копии со всех получаемых посольствами и отправляемых ими зашифрованных телеграмм».

В ЧК письма задерживались недолго — всего час или два. Лишь в тех случаях, когда их текст был написан симпатическими чернилами или зашифрован, их в оригинале отправляли В ДП, где и подвергали соответствующей обработке. Копии и выписки из писем делали в двух экземплярах.

Один экземпляр по списку ДП отправляли директору этого департамента, а второй (и оба экземпляра по списку МВД) шёл министру внутренних дел. На местах, в других городах, перлюстрировалась только та корреспонденция, которая шла из этого города или в город, но не транзитная. Копии также делались в 2-х экземплярах, один из которых направлялся в Санкт-Петербург на имя С.В. Соколова.

По данным ДП, ежегодно по всей стране поддавалось перлюстрации приблизительно 380 тысяч писем, из которых делалось от 8 до 10 тысяч выписок. По более точным подсчётам, в течение 1907-14 годов наибольшее количество выписок было в 1907 году (11522), а затем уменьшилось до 7935 в 1910 году. В 1911 году поток опять вырос до 8658, а в 1912 году — до десяти тысяч.

К концу 1915 года доверенных почтово-телеграфных служащих по всем ПП насчитывалось около 60 человек, из которых около половины находились в Петербурге. Они были в каждой экспедиции почтамта: городской почты, международной корреспонденции, доставки высочайшей корреспонденции.

Занимавшийся подбором этих сотрудников в столице и руководивший отборкой писем Иван Иванович Кудряшов говорил с некоторой гордостью на допросе в Ленинградском ГПУ в декабре 1929 года, что «отказов от этой работы ни от одного из намеченных не было». Каждый из привлеченных представлялся старшему цензору и тоже давал подписку о неразглашении. О деятельности ЧК на местах всегда знали также начальники этих почтовых контор и почтово-телеграфных округов, за что и получали соответствующие вознаграждения — как правило, дважды в год.

2.8. Перлюстрация при Николае II

20 октября 1894 года вступил на престол Николай II, при котором сохранялась такая же практика. В условиях нарастающего кризиса политической системы в начале XX века, при слабости Николая II как государственного деятеля, министры стали использовать перлюстрацию в качестве орудия личностной или ведомственной борьбы.

Насколько император интересовался деятельностью ЧК видно из того, что он однажды собственноручно отобрал 3 золотых и серебряных портсигара с гербами и бриллиантами в качестве царских подарков и передал их секретному чиновнику для вручения сослуживцам в виде поощрения за полезную деятельность.

В течение всего периода правления Николая II Россия была лидером в сфере перехвата и дешифровки дипломатической почты. Великобритания, Германия, США и большинство менее влиятельных государств вообще не имели подобной службы вплоть до Первой Мировой войны. Единственным серьёзным конкурентом России в этой сфере была Франция.

В этом отношении император Николай II резко отличался от своего отца, императора Александра III. Он, когда ему доложили о «секретной экспедиции» и объяснили её предназначение, ответил: «Мне это не нужно» и в течение всего своего царствования отказывался читать выписки из перлюстрированных писем, хотя несколько министров делали попытки заинтересовать его этим.

5 января 1895 года ему был представлен доклад министра внутренних дел П.Н. Дурново «О перлюстрации». В основном текст был переписан с доклада 1882 года. В ряду новых моментов указывалось, что «на обязанности перлюстрационной части лежит также задержание пересылаемых по почте прокламаций и листков противоправительственного и революционного содержания, а равно старание раскрывать деятельность и замыслы революционеров и других, подозрительных в политическом отношении личностей, и вообще доставление Департаменту полиции сведений, дающих ему возможность успешно бороться с революционным движением в России».

Одновременно министр подчеркивал крупнейшие достижения службы перлюстрации в охране порядка за последние 15 лет: «…открытие в зародыше военного заговора в Киеве;…открытие целых правильно организованных шаек иностранных военных шпионов в Западном крае; предупреждение имевшегося в виду крушения пассажирского поезда (дело Турчанинова) и, наконец, самое выдающееся… — открытие заговора и предупреждение покушения на жизнь покойного государя императора Александра III».

Самим чиновникам ЧК внушалось, что с их помощью «правительство преследует цель получения точных сведений с мест о настроениях высших должностных лиц и местной интеллигенции, об их отношении к проводимым в жизнь государства реформам», что якобы «в переписке общественных деятелей… порой излагались такие мысли, которыми правительство могло воспользоваться в целях лучшего управления государством».

Одним из крупнейших успехов службы перлюстрации П.Н. Дурново назвал в своем раскрытие в западных губерниях и на юге России широчайшей разведывательной сети, которой руководили офицеры Австро-Венгерской империи. Дело в том, что еще 22 марта 1892 года и 5 января 1894-го П.Н. Дурново доложил государю об обнаружении опорных пунктов австро-венгерской разведки в Варшаве, Брест-Литовске, Радоме, Одессе, Киеве и о результатах следствия.

В докладе также указывалось: «в царствование императора Павла I и особенно… императоров Александра I, Николая I и Александра II, на монаршее воззрение представлялись все извлечения из частной корреспонденции, могущие осветить перед монархом те случаи и обстоятельства, которые, по каким-либо соображениям правительственных или частных лиц, могли бы быть затемнены или скрыты от Его Величества».

Рост революционного движения, постоянно растущий объём перехваченной конспиративной переписки революционеров, важность её дешифровки для ускорения их розыска и ареста — всё это заставило создать службу дешифровки в самом ДП. Перлюстрированные материалы из секретных отделений направлялись в ДП для дешифровки и последующего применения. Старший цензор переписывался с ДП под псевдонимом. Письма, посылаемые на имя «его превосходительства С.В. Соколова», предназначались для отдела цензуры.

В 1893 году ДП издал для внутреннего пользования учебник по графологии и криптографии, написанный действительным статским советником Степаном Николаевичем Мардарием. Он был начальником специального департамента корпуса жандармов. В задачу этого подразделения входило создание сети лабораторий по перлюстрации и графологической экспертизе всей подозрительной корреспонденции. В губернских почтовых отделениях и на таможнях появились чиновники, проверявшие письма и всю печатную продукцию.

1 января 1898 года в структуре ДП начал свою деятельность Особый Отдел (далее — 00), где был сосредоточен весь политический розыск и преследование революционеров. Его специальное отделение целеустремлённо стало заниматься изучениям перехваченных шифрованных писем революционного подполья. В ДП, куда поступали материалы из ЧК и иногда от министра внутренних дел, шла дальнейшая «разработка» перлюстрации: регистрация, дешифровка, проявление химических текстов, копирование и размножение копий.

На основании полученных сведений велась переписка с губернскими жандармскими управлениями, выяснялись личности писавших, адреса, «принимались меры». Каждое перехваченное письмо получало свой номер. Простые и «химические» письма регистрировались отдельно: первые просто получали номер, к химическим добавлялась буква «X».

Фамилии, упоминавшиеся в письмах, вносились в картотечный алфавит. Именные карточки составлялись на автора письма, получателя, на все имена и фамилии, упоминавшиеся в письме. Так детально расписывались только письма революционеров. Письма государственных и общественных деятелей редко проходили такую обработку. Они, как правило, не регистрировались и подшивались в отдельные дела в хронологическом порядке.

В ДП вся перлюстрация сосредоточилась в 5-м отделении 00 ДП, где шла разработка партийных материалов. Копии писем, касавшихся деятельности партии эсеров, анархистов, террористических организаций, поступали во 2-е отделение 00 ДП, занимавшееся этими партиями.

Материалы по социал-демократическим организациям поступали в 3-е отделение, а национальным организациям — в 4-е. Здесь же шла последующая разработка этой переписки, но уже розыскного характера, на основании сведений, полученных из писем. Это была кропотливая и сложная работа, которая требовала глубокого знания революционного подполья.

Копии писем посылались в соответствующие охранные отделения и ГЖУ для выявления лиц, принятия мер и установления наблюдения. Эти, уже вторичные, копии вместе с материалами по разработке и переписке с соответствующими губернскими жандармскими управлениями группировались в делах по наблюдению за партиями, организациями, отдельными личностями.

23 мая 1896 года почтовая цензура была включена в штат Главного управления почт и телеграфов. С 1 января 1897 года официально начала работу цензура иностранных газет и журналов при Варшавском почтамте. По приказу министра внутренних дел Д.С. Сипягина от 1 июня 1901 года ее штат был усилен «двумя чиновниками для секретной переписки».

Сначала секретные чиновники сами занимались и отбором писем, подлежавших перлюстрации. Например, в Петербурге с 1900 года это было обязанностью И.И. Кудряшова, служившего в цензуре иностранных газет и журналов с 1892 года в качестве технического работника.

Он отбирал корреспонденцию по спискам ДП «и вообще по подозрению». Однако расширение масштабов работы потребовало привлечения особо надежных почтово-телеграфных служащих. В Петербурге такую практику стали применять с 1902 года, в Харькове — с 1907 года, в Киеве и других пунктах — с 1908 года.

Как утверждал бывший сотрудник ЧК В.И. Кривош, «иностранная дипломатическая переписка попадала в руки русских «специалистов» практически полностью. В российском ЧК имелся полный набор безукоризненно скопированных печатей для зарубежной переписки всех находившихся в Петербурге посольств и консульств… У российского ЧК имелись копии многих шифров иностранных государств».

С.П. Белецкий, вице-директор ДП (1909-12), директор ДП (1912-14), товарищ министра внутренних дел (1915-16), говорил, что предполагал организовать перлюстрацию телеграфной корреспонденции. Но старший цензор Санкт-Петербургского почтамта М.Г. Мардарьев сообщил ему, что заведующий телеграфной частью Главного управления почт и телеграфов П.С. Осадчий не подходит для этого по своим политическим убеждениям.

В результате планы остались без исполнения. Вместе с тем знаменитый специалист, начальник шифровального отделения ДП И.А. Зыбин, служивший в ДП с августа 1887 года, показал, что Главное управление почт и телеграфов выдавало губернским жандармским управлениям на право выемки телеграмм особые именные «открытые листы».

Наконец, начальник телеграфа железнодорожной станции города Тулы Грудман рассказал председателю следственной комиссии Тульского губернского временного исполнительного комитета А.П. Рязанову 30 июня 1917 года, что на станции с 1906-го по 1914 год стоял особый тайный телеграфный аппарат с возможностью приема и перлюстрации телеграмм от Москвы до Курска. Такие же аппараты, по его словам, имелись на станциях Москвы, Курска и Нижнего Новгорода

Общее руководство всей перлюстрацией в России возлагалось на старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта, который был наделен правами помощника начальника Главного управления почты и телеграфа и в то же время находился в подчинении министра внутренних дел, от которого получал распоряжение и санкции на проведение перлюстрации.

Российская революция 1905 года показала неподготовленность органов политического сыска к борьбе с антиправительственным движением такого размаха. Поэтому уже в ходе революции началась работа по перестройке политических спецслужб. Поскольку перлюстрация являлась одним из направлений политического розыска, то вставал вопрос об организации новых ПП и об улучшении работы уже существовавших.

На протяжении десятилетий сохранялось ведомственное и персональное сотрудничество Особой канцелярии МИД с ЧК Главного управления почт и телеграфов, а также с чиновниками III Отделения, а затем ДП. Занимавшиеся перлюстрацией чиновники цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте П.Х. Витте, М.М. Михайлов, Ф.Ю. Ульрихе, Э.К. Цирлейн, А.О. Чиколини одновременно многие годы служили секретарями и переводчиками в МИД.

Руководители МВД в начале XX века регулярно направляли министру иностранных дел с пометкой «совершенно доверительно» расшифрованные телеграммы или добытые агентурным путем копии писем и донесений иностранных дипломатов. Так, 2 июня 1905 года начальнику Главного морского штаба А.А. Вирениусу из ДП отправили переводы 2-х писем морского атташе Великобритании в Петербурге капитана Кальтропа.

8 июня директору ДП С.Г. Коваленскому представили переводы писем британского посла Ч.Гардинга и секретаря британского посольства. Копия первого письма была доложена государю, а обе копии — министру иностранных дел В.Н. Ламздорфу.

В дальнейшем Николаю II представлялись все донесения британского посла. 26 октября 1905 года в МИД были направлены копии 6 телеграмм из американского посольства, 3-х — из китайского, 2 донесения из греческого посольства и 1 — из румынского.

Согласно секретному разъяснению начальника Главного управления почт и телеграфов М.П. Севастьянова от И апреля 1905 года, министр внутренних дел В.К. Плеве в мае 1903 года предоставил начальникам губернских жандармских управлений (далее — ГЖУ) и охранных отделений право самостоятельно производить осмотр и выемку телеграфной корреспонденции по особым открытым листам, выданным Главным управлением.

Начальником «Заграничной охранки» ДП в сентябре 1902 года стал начальник Особого отдела ДП Л.А. Ратаев, а с августа 1905 года — А.М. Гартинг. Его в свою очередь на короткое время сменил в апреле 1909 года жандармский ротмистр Долгов. В 1909-17 годах Заграничным секретным бюро в Париже руководил чиновник особых поручений при МВД статский советник А.А. Красильников.

Все они продолжали практику добывания с помощью швейцаров и консьержек переписки революционных эмигрантов, проводя ее перлюстрацию и в необходимых случаях фотографирование.

Так, А.А. Красильников 5 апреля 1910 года направил в Особый отдел ДП 32 копии писем, адресованных в Женеву или из Женевы. Через 2 дня от него поступило еще 9 копий. По словам С.П. Белецкого, перлюстрация такого рода производилась во Франции, Италии, Швейцарии, Австро-Венгрии. Агенты Красильникова входили в соглашения с консьержками, а по недостатку времени письма переводились на кальку и в таком виде присылались в ДП

По приказу министра внутренних дел П.А. Столыпина старший цензор Санкт-Петербургского почтамта М.Г. Мардарьев (заместитель руководителя всей службы перлюстрации А.Д. Фомина) был направлен 29 мая 1908 года в Киев и Одессу «для переустройства секретного дела на новых началах». 14 июня 1908 года Мардарьев подал Фомину рапорт о результатах поездки.

В частности, он отметил, что теперь в этих пунктах, как и в Петербурге и Москве, «корреспонденция будет отбираться и передаваться для досмотра приученными к делу, испытанной верности долгу почтовыми чиновниками при отправлении ими своих прямых служебных обязанностей». Причем «как отборка, так и передача в цензуру писем, смею думать, замаскированы будут довольно удачно, и поэтому толки о досмотре Цензурою частной корреспонденции должны прекратиться».

Кстати, при представлении Мардарьева в январе 1909 года к награждению орденом Св. Станислава 1-й степени было отмечено, что поручение министра внутренних дел Столыпина о преобразовании цензурных пунктов в провинции «им было блестяще выполнено».

В феврале 1910 года вице-директор ДП С.Е. Виссарионов провел ревизию 3-х перлюстрационных пунктов и представил доклад по результатам ревизии. В связи с этим в ДП в феврале 1913 года состоялось специальное совещание о постановке перлюстрационной работы в империи. Естественно, эти материалы следует рассматривать как часть общих попыток реформировать органы политического розыска в данный период.

В 1911-12 годах тот же Виссарионов ревизовал охранные отделения в Варшаве, Киеве, Москве, ГЖУ Волынской и Московской губерний. В конце ноября — начале декабря 1912 года состоялся съезд руководителей политического сыска. Под руководством Виссарионова была создана рабочая группа в целях переработки и совершенствования нормативных документов.

В отличие от Москвы Виссарионов высоко оценил постановку дела в варшавском ЧК, подчеркнув заслугу «энергичного, преданного и отлично понимающего дело старшего цензора А.Ф. Шлиттера». В день из экспедиции поступало к цензорам 3–4 тысячи единиц отобранной корреспонденции. С дипломатической почты, в том числе шифрованной, снимались копии.

Вскрытие производилось «наиболее усовершенствованными способами при помощи игл и сухого пара». Для «опечатывания и обвязывания дипломатической почты изготовлялись заранее необходимые слепки печатей и вязки». «Химический» текст проявлялся на месте с помощью лакмусовой бумаги.

Для получения образцов почерка в необходимых случаях производилось фотографирование писем и конвертов, а также калькирование почерков. Образцы почерков регистрировались. Велся реестр, в который заносились все копии писем или выписки. Он состоял из следующих граф: порядковый номер; указание, от кого письмо, куда и кому; краткое содержание.

Кроме реестра в Варшаве велся также «алфавит адресатов и авторов», причем напротив каждой фамилии или клички делалась ссылка на номер реестра, под которым зарегистрирована копия или выписка. Имелся и реестр директив, получаемых из Петербурга. Каждому адресу давался отдельный номер, а в случае поступления по такому адресу корреспонденции в специальной графе отмечался номер, под которым эта копия занесена в реестр. К реестру был приложен «алфавит» (перечень фамилий лиц, подлежащих наблюдению).

А.Ф. Шлиттер, помимо исполнения директив, также проявлял, по мнению начальства, полезную инициативу. «Наблюдая за перепиской того или иного лица и в силу профессионального навыка», он выявлял его связи и вводил «их в число подцензурных». Кроме этого, «следя за политической жизнью края, он сам бесконтрольно намечает тех или иных лиц, переписку коих и подчиняет цензуре».

Весь материал, добытый в Варшаве, также пересылался в Петербург. В целом с 1 января по 10 февраля 1910 года в Варшаве было сделано 183 выписки. Из них 137 были переданы К.К. Утгофу. Не предоставлялись ему «те копии, которые имеют значение в общегосударственном смысле, а не в узко-розыскном». Наконец, одно время цензура в Варшаве работала и по заданиям ревизии сенатора Н.П. Гарина (директора ДП с 29 июня по 9 ноября 1905 года).

В результате такой налаженной перлюстрационной работы, по мнению ревизора, был достигнут ряд серьезных успехов. В качестве примеров он отметил захват австрийского шифра, раскрытие дела немецкого агента Розова-Германа в 1907 году, арест типографии «революционной фракции Польской социалистической партии» и т. д.

Поэтому Виссарионов предлагал ввиду исключительных заслуг Шлиттера выдать ему 500 руб., начальнику отдела по перевозке почт Федотову — 200 руб. и начальнику Варшавской почтово-телеграфной конторы Н.В. Васильеву увеличить регулярные наградные с 300 до 400 руб. Также он признал обоснованными претензии цензоров в Москве и Варшаве, связанные с несправедливым распределением наград и денежных поощрений, когда львиную долю оставляет себе петербургская цензура.

Разведывательные и контрразведывательные органы также использовали перлюстрацию в повседневной работе. Так, по данным штаба Киевского военного округа (далее — КВО), в октябре 1909 года в Киев прибыл австрийский военный разведчик Н.П. Смерчинский. Охранное отделение по согласованию с военными установило наружное наблюдение за ним и контроль за его перепиской.

В январе 1910 года начальник Киевского охранного отделения Н.Н. Кулябко обратился к директору ДП Н.П. Зуеву с просьбой о перлюстрации переписки Смерчинского по прилагаемым адресам. В дальнейшем в ДП была направлена копия одного из зашифрованных писем, расшифровать которое в штабе КВО не смогли. В марте 1910 года разведчик был арестован.

В августе 1911 года подполковник С.Л. Марков из Особого делопроизводства Главного управления (далее — ГУ) Генштаба направил старшему адъютанту штаба Варшавского военного округа (далее — ВВО) полковнику Н.С. Батюшину, возглавлявшему разведку округа, две копии писем, «совершенно негласным путем полученные в ГУ Генштаба».

Одно письмо было послано из Вены, другое сдано 15 августа в почтовое отделение на Варшавско-Венском вокзале. Отмечалось, что за дальнейшей корреспонденцией некой З.А. Деевой будет «учреждено самое тщательное наблюдение». В данном архивном деле находилось еще 8 копий писем.

Агентов противника благодаря перлюстрации находили и в Сибири. В октябре 1912 года внимание контрразведки привлекла обосновавшаяся в Иркутском уезде австрийская подданная Елена Маргулла. Под наблюдение взяли ее переписку.

Маргулла, по характеристике ротмистра Попова, «женщина образованная, развитая, хорошо ознакомленная с розыскными приемами и весьма осторожная», оказалась все же недостаточно осмотрительной и зимой 1913 года отправила в Нижний Новгород несколько писем своему соотечественнику Ф.Шиллингу.

По тексту этих писем контрразведка установила присутствие в Сибири еще одного вероятно причастного к шпионажу лица — некоего «владельца пивоваренного завода» в Новониколаевске. Личность этого человека жандармы установить не смогли (скорее всего, указанный в письме род его занятий был вымышленным), но предположили, что Маргулла получала от него сведения военно-политического характера.

Судя по перехваченным письмам, она занималась сбором информации о действиях русских войск в Монголии. Эти сведения Маргулла получала от подрядчиков, доставлявших войскам продовольствие и фураж. В мае 1913 года она выехала из Иркутска в Австрию и была задержана контрразведкой на территории Киевского военного округа

Множество публикаций о перлюстрации появилось в российской печати после 1905 года — с отменой предварительной цензуры. В августе 1906 года в газете «Товарищ» была напечатана статья «Перлюстрация в России».

В ней сообщалась, что перлюстрация производится в ЧК, «действующих под вывеской цензуры иностранных газет и журналов»; что ее руководителем является старший цензор Санкт-Петербургского почтамта; давались сведения о примерном количестве сотрудников ЧК, перечислялись их официальные должности, называлось их негласное жалованье; указывалось примерное количество общих выписок в течение года и представляемых министру внутренних дел.

В 1908 году издававшийся в Париже журнал «Былое» напечатал воспоминания бывшего чиновника ДП М.Е. Бакая «О черных кабинетах в России». Здесь назывались конкретные фамилии чинов ДП и Главного управления почт и телеграфов, занимающихся этой секретной работой: И. А. Зыбина, В.Н. Зверева, П.К. Бронникова, Ф. фон Кребса.

Затем была опубликована статьи «Охранка и черные кабинеты» в партийном журнале социалистов-революционеров «Революционная мысль», выходившем в Лондоне. Автор статьи А.Аринов писал, что в Варшаве, Петербурге, Москве, Одессе перлюстрацией занимаются чиновники цензуры иностранных газет и журналов при почтамтах, что в их распоряжение еще до сортировки поступает «абсолютно вся корреспонденция».

Просмотру, сообщал автор, «подвергаются как подозрительные по внешности письма, так и те, которые внесены в алфавит по предписаниям ДП, губернаторов, охранных отделений и пр. должностных лиц и официальных учреждений. С писем, заслуживающих особого внимания, снимаются копии и отсылаются в те учреждения, которых это касается и обязательно в Департамент полиции».

Отмечалось, что проводится перлюстрация писем «представителей иностранных держав, государственных деятелей, любовниц высокопоставленных лиц». Наиболее успешными автор считал «черные кабинеты» в Петербурге и Варшаве и указывал, что «руководителями в первом является цензор П.К. Бронников, а во втором — фон-Кребс».

Далее рассказывалось о работе по перлюстрации в стенах ДП, где «специалистом подделок всевозможных почерков… является чиновник… [В.Н.] Зверев», «специалистом по разбору шифров… чиновник [И.А.] Зыбин», а «общее… заведывание перлюстрацией» (в ДП) лежит «на чиновнике для поручений… [В.Д.] Зайцеве». Отмечалось, что из ДП «копии подозрительных писем рассылаются по жандармским управлениям и охранным отделениям для выяснения авторов и адресатов… и установления за ними надзора и ареста».

Наконец, приводился образец так называемого «открытого листа» от 14 июня 1903 года за подписью начальника Главного управления почт и телеграфов. Такой лист выдавался начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений на право выемки писем и телеграмм подозрительных лиц.

Надо отметить, что, несмотря на вполне понятную неполноту и отдельные неточности (утверждения, что в распоряжение ЧК при почтамтах «еще до сортировки поступает абсолютно вся корреспонденция», что ЧК «существуют в большинстве русских городов»), материал в целом обладал высокой степенью достоверности.

Действительный тайный советник К.Ф. Зиверт свыше 40 лет служил в ЧК при Киевском округе связи тайным цензором почты под эгидой МВД. В результате он имел возможность вскрывать корреспонденцию, адресованную начальнику русского генерального штаба генералу Михаилу Алексееву, читать письма госпожи Брусиловой жене другого генерала, командующего КВО. Он осмеливался даже перлюстрировать официальную переписку военного министра Сухомлинова и графа Бобринского, русского губернатора оккупированной австрийской территории в Галиции.

Печально, что К.Ф. Зиверт оказался австро-германским шпионом. Он добрался до самых вершин киевского отдела почтового шпионажа благодаря долгому и умелому шпионажу за высокопоставленными русскими по поручению и в интересах других высокопоставленных русских.

Во время Первой Мировой войны шпионы, работавшие в ЧК, были разоблачены и арестованы. Главным из них оказался К.Ф. Зиверт, проработавший в почтовой цензуре почти пять десятилетий. Он с одинаковым рвением работал одновременно на двух и более хозяев и вообще обнаружил поразительное «беспристрастие» ко всем политическим лагерям в России. Три его главных помощника — Макс Шульц, Эдуард Хардак и Конрад Гузандер — по рождению были немцами, но долго жили в России.

К.Ф. Зиверт и его сообщники были осуждены. Военные секреты России, связанные с Киевским округом, он сообщал в Вену ещё до начала войны. На суде К.Ф. Зиверт признал, что все приспособления, которыми он пользовался при вскрытии писем и для шпионской работы, равно как и фотографические аппараты, которыми пользовались русские цензоры, были немецкими.

В качестве перлюстрированных упоминались письма к княгине С.Н. Голицыной, графине Е.А. Уваровой, от профессора В.А. Вагнера к Н.Л. Гондатти (генерал-губернатор Приамурской области с 1911 года), от жандармского офицера Лявданского к бывшему московскому градоначальнику А.А. Рейнботу. Отмечалось, что копии писем на имя фельдшерицы Е.Павловой (Сетунская лечебница Московской губернии) соседствуют с копией почерка их автора.

В 1914 году службу перлюстрации возглавил Михаил Григорьевич Мардарьев. В некоторых случаях происходила так называемая «инициативная» перлюстрация, т. е. инициированная отдельными почтовыми чиновниками.

Так, 20 января 1916 года «во избежание нареканий на Особую часть» старший цензор и руководитель секретной части в империи М.Г. Мардарьев направил в ДП докладную записку о том, что в пути или в местах отправления корреспонденции (Умань, Ростов-на-Дону) неумело вскрываются письма, большинство которых адресовано лицам, состоящим в последнем перечне ДП.

Это приводило иногда к любопытным казусам. Не возражая против самой практики перлюстрации своих писем, товарищ министра внутренних дел и командир Корпуса жандармов П.Г. Курлов, а также С.П. Белецкий (в тот момент директор ДП) жаловались Фомину и Мардарьеву на небрежное обращение с конвертами.

В частности, в ноябре 1910 года П.Г. Курлов заметил, что адресуемые ему письма приходят «в очень плохо заклеенных конвертах», и поручил директору ДП Н.П. Зуеву обратиться к Фомину со следующей просьбой: «если письма его [Курлова] подвергаются перлюстрации», сделать так, чтобы «они не носили явных признаков вскрытия».

С.П. Белецкий 12 декабря 1913 года поручил сотруднику 00 ДП С.П. Жабчинскому «переговорить по поводу небрежного наблюдаемого мною вскрытия моих писем». Жабчинский переговорил лично с Мардарьевым. Бывший вице-директор ДП С.Е. Виссарионов утверждал, что сам неоднократно замечал — «доставляемые [ему] письма подвергались вскрытию».

Московский градоначальник с января 1906-го по ноябрь 1907 года А. А. Рейнбот (Резвый) сообщил, что однажды ему позвонил старший цензор Московского почтамта В.М. Яблочков и извинился за то, что одно из писем к градоначальнику было повреждено при вскрытии.

А.А. Хвостов, занимавший пост министра внутренних дел в июле — сентябре 1916 года, говорил, что нашел среди перлюстрированных писем свои собственные, а также письма своего брата, сенатора А.А. Хвостова, обер-прокурору Синода А.Н. Волжину.

Общий штат сотрудников, непосредственно занимавшихся перлюстрацией, в начале XX века менялся незначительно. Если в 1908 году он составлял 39 человек, то в июле 1913 года -42 человека, а к концу 1916 года — 46 человек.

История службы перлюстрации императорской России закончилась в дни Второй российской революции, в конце февраля 1917 года, когда прошли последние операции по выемке и прочтению писем. Первое время после свержения режима цензоры по привычке еще приходили на службу, но указаний от нового правительства не было.

В Киеве по распоряжению старшего цензора К.Ф. Зиверта архив отдела цензуры, имевший отношение к перлюстрации, был уничтожен на основании соответствующего указания, полученного еще в 1905 году. О перлюстрации широко писала местная и центральная печать. Уже в марте в провинции новая революционная власть начала допросы чинов перлюстрации.

Первый раз следователь Чрезвычайной следственной комиссии, созданной Временным правительством, П.Г. Соловьев допросил М.Г. Мардарьева 19–20 июня 1917 года. Приказом по Министерству почт и телеграфов от 10 июля того же года цензура иностранных газет и журналов упразднялась, а 38 ее служащих с 16 марта были оставлены «за штатом».

Новый всплеск общественного интереса к теме перлюстрации последовал после свержения монархии в феврале 1917 года. Центральные и местные газеты писали о ЧК, рассказывали о деталях их устройства, приводили списки лиц, чья корреспонденция регулярно вскрывалась. Журнал «Былое» напечатал воспоминания бывшего начальника Киевского ГЖУ генерал-майора В.Д. Новицкого и бывшего цензора В.И. Кривоша.

2.9. Политконтроль ОГПУ-НКВД

25 октября 1917 года в результате очередного политического кризиса власть взяли большевики Российской социал-демократической рабочей партии (в дальнейшем — Коммунистическая партия). В первый момент они вообще не задумывались о проблемах политического контроля и сыска.

Выражением быстро изменявшегося подхода в условиях начинавшейся Гражданской войны стало создание 7 декабря 1917 года Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (далее — ВЧК). Но еще несколько месяцев новая власть не уделяла серьезного внимания перлюстрации. Наоборот, 4 апреля 1918 года был принят декрет Совнаркома «О тайне почтовой переписки».

С лета 1918 года перлюстрация вошла в арсенал политического контроля с их стороны. Естественно, что новые руководители политического розыска обратились к опыту царской службы. В первой половине 1919 года для ВЧК В.Н. Зверевым, бывшим сотрудником Московского охранного отделения, был составлен секретный обзор «Перлюстрация корреспонденции при царизме и телефонные перехваты».

Перлюстрационная деятельность Российской империи практически без изменений перешла в качестве формы политического контроля в политический сыск Советской России. В декабре 1918 года в Московском военно-почтово-телеграфном контрольном бюро из 119 работников 47,9 % начинали службу в перлюстрации до ноября 1917 г., в том числе в отделе учета 100 %. Иностранными языками владело 91,6 % сотрудников. Более 20 сотрудников владели каждый от 4 до 7 языков.

Тем самым, профессионалы перлюстрации перешли в новое ведомство, что лишь подчеркивает значимость политического контроля для государства, готовность ради получения адекватной объективной информации поступиться в определенной мере идеологическими постулатами.

Таким образом, отрицание и возмущение перлюстрацией, господствовавшее в обществе, в том числе и в партии большевиков до 1917 года, в 1918 года повернулось на 180 градусов. Ее признание во многом обуславливалось тем, что перлюстрация регулярно имела в своем распоряжении значительное количество довольно беспристрастных данных, получаемых из просматриваемой корреспонденции. Позволяя представлять общее мнение по самым разнообразным вопросам, перлюстрация оказалась действенным каналом политического контроля.

По мере усиления роли ВЧК в политической жизни страны и передаче ей всех функций тайной полиции встал вопрос об отнесении к ней органов, занимавшихся перлюстрацией. Приказом РВСР от 10 августа 1920 года функции почтово-телеграфного контроля были переданы Особому отделу ВЧК. 9 августа 1921 года, согласно совместному приказу РВСР и ВЧК, Управление военной цензуры Штаба РККА стало подотделом военной цензуры Информационного отдела ВЧК.

В процессе перлюстрации письма распределялись по группам: красноармейские, официальные, международные и частные. Затем корреспонденции передавали на «секретный стол», где ее просматривали по адресам. Письма на имя лиц, значившихся в секретных списках ВЧК, поступали к начальнику «стола».

В эти списки включались фамилии лиц, деятельность которых контролировалась органами государственной безопасности оперативным путем. По отобранным таким образом письмам составлялся список с указанием номеров писем (без указания адресов и фамилий).

Это была своего рода защита от расшифровки фигуранта, которым занималась ВЧК. Эти письма, как и остальную корреспонденцию, возвращали на стол № 1. «Международную корреспонденцию на неизвестных языках» в тот же день отправляли в Московское отделение. Все письма адресатов, значившихся в поименных списках, начальник «секретного стола» тотчас пересылал «нераспечатанными в то учреждение, по спискам которого они задержаны».

Стол № 1 передавал письма под расписку цензорам-руководителям (стол № 3), те — цензорам (стол № 4), оставив себе не менее 50 %. В обязанности цензоров-руководителей входил контроль за работой подчиненных, а также проверка меморандумов и составление по ним ежедневной сводки. Письма с меморандумами передавались на «осведомительный стол» (№ 7), а оттуда — «в соответствующие учреждения».

«Осведомительный стол» составлял общую сводку по данным цензоров-руководителей. Был еще и стол № 5, который производил контроль за работой. Дальнейшим пунктом движения был стол № 6 (заклейщики), где «приводят конверты в первоначальный, по возможности, вид тщательно их заклеивают и передают корреспонденции) обратно на стол № 1», который сдает ее в почтово-телеграфную контору под расписку.

Анализ перлюстрированной корреспонденции в первые годы советской власти показывает, что большинство населения страны не допускало даже мысли, что государство таким образом заглядывает в частную жизнь своих граждан. Вместе с тем органы государственной безопасности получали возможность увидеть срез реальной, а не отретушированной на собраниях и митингах, жизни граждан.

С первых дней советской власти превалировал не принцип социалистической законности, о котором на каждом углу немного позднее говорили большевики, а принцип государственной целесообразности. То, что выгодно было государству и партии большевиков, возводилось в ранг государственной политики, осуществляемой специфическими, совершенно секретными способами.

В Инструкции ВЧК № 11943 от 10 мая 1920 года Председателю Пермского губернского ЧК «По содержанию левых эсеров, числящихся за секретным отделом ВЧК» прямо указывалось: «Ни одно письмо от заключенного на волю не должно быть отправлено им. непосредственно не пройдя тюремной цензуры, причем необходимо снять копию такового и переслать в секретный отдел ВЧК».

Вместе с тем говорить об истинной объективности информации, полученной путем перлюстрации корреспонденции, вряд ли возможно. Она обрабатывалась людьми, которые составляли меморандумы и которые не были лишены человеческих качеств

Подборка и анализ писем могли носить вполне тенденциозный характер и. прежде всего, зависели от личности самого цензора. Они не были вольны изменить содержание того или иного письма, но из подбора выписок порой нельзя было составить реальной картины событий. И даже тот факт, что эти сводки перепроверялись еще раз, не мог быть гарантией их объективности

6 февраля 1922 года ВЧК было упразднено и на его базе образовано Государственное политическое управление (далее — ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел (далее — НКВД) РСФСР. Перлюстрация почтово-телеграфной корреспонденции, цензура и охрана государственных тайн в средствах информации была возложена на Отдел политического контроля (далее — ПК) в составе Секретно-оперативного управления (далее — УСО).

С 21 июня 1922 года Отдел ПК возглавил Б.Е. Этингоф (заместитель начальника — И.А. Медведев). Он состоял из 2-х отделений: 1-е — печати и зрелищ (начальник — Г.А. Галгут), 2-е — почтово-телеграфное (начальник — Н.Г. Архипов). С 1 мая 1923 года начальником Отдела ПК стал И.З. Сурта, одновременно являвшийся начальником Оперативного отдела (далее — ОО).

Помимо перлюстрации и отбора корреспонденции по спискам органов ГПУ при НКВД РСФСР (с 1923 года — ОГПУ при СНК СССР), сотрудники службы вели наблюдение за работой типографий, книжных магазинов, просматривали ввозимые и вывозимые из страны печатные произведения, полиграфическую и кинопродукцию, осуществляли политический контроль за деятельностью театров, кинотеатров и т. и.

Законодательно порядок перлюстрации нигде не был прописан, поэтому самая подобная процедура была незаконной, и производили ее чекисты по своему усмотрению. Согласия прокуратуры не требовалось, добытые незаконным путем сведения принимались в качестве доказательств в суде.

Причастные к перлюстрации в ЧК Российской империи почтовые служащие в Ленинграде в большинстве продолжали служить в почтово-телеграфном ведомстве. Так, сотрудники Санкт-петербургской цензуры барон Ф.Г. Тизенгаузен и Р.В. Швейер на протяжении 1923-24 годов трудились контролерами отдела политконтроля ОГПУ в Петрограде. Потом они были уволены по сокращению штатов.

За один лишь август 1922 года работники ПК проверили 135 тысяч из 300 поступивших в РСФСР из-за границы почтовых отправлений и отцензурировали все 285 тысяч писем, отправленных из РСФСР за границу. Уже осенью 1922 года ПК корреспонденции проводился в почтовых учреждениях в 120 городах РСФСР. При этом запрещалась перлюстрация корреспонденции ведущих партийных и государственных деятелей, органов печати и дипломатической почты.

2 июля 1922 года из состава 00 УСО ГПУ при НКВД РСФСР был выделен Контрразведывательный отдел (далее — КРО). Впервые в истории спецслужб России контрразведка стала отдельным подразделением по противодействию шпионажу, который возглавил Артур Христианович Артузов.

Естественно, что для оперативной разработки подозрительных лиц необходимо осуществление постоянного контроля за их действиями, то есть перлюстрации их почты, тайной слежки за ними и прослушки их разговоров. Сначала для этого начальник КРО привлекал к своей работе соответствующих сотрудников Спецотдела ГПУ, а затем организовал свое техническое отделение.

Так, в 1922 году, когда «Американская администрация помощи» осуществляла завоз и распределение продовольствия в районах, охваченных голодом, чекисты противодействовали американской разведке, работающей под прикрытием этой организации. Используя перлюстрацию их почты, наружную разведку и прослушку, КРО разоблачил нескольких американских разведчиков и завербованных ими агентов в Среднем Поволжье.

Выемкой, обработкой и перлюстрацией дипломатической почты иностранных государств, оперативным обслуживанием иностранных дипломатических миссий и представительств занималось 1-е отделение КРО. Его начальник А.Р. Формайстер привлёк к этой работе старых специалистов царского Охранного отделения по организации так называемых ЧК.

Он в короткий срок научил своих сотрудников методам тайного физического проникновения (далее — ТФП), вскрытия хранилищ дипломатической почты, фотографирования дипломатической переписки и шифровальных книг, подделки пломб и печати, подмешивания дурманящих препаратов дипломатическим курьерам, а немного позже начал использовать технику прослушивания.

А.Р. Формайстер первым создал с этой целью техническую лабораторию, а затем и передвижной вагон-лабораторию, который прицепляли к поездам с международными вагонами для дипломатов. В результате все иностранные посольства и консульства, а также представительства частных лиц были «нашпигованы» подслушивающей аппаратурой и агентурным аппаратом. Благодаря ему через несколько лет дипломатическая тайна в СССР просто перестала существовать.

В 1923 году после образования СССР на базе ГПУ советских республик было организовано Объединенное ГПУ при СНК СССР (далее — ОГПУ). 30 ноября 1924 года в «Краткой справке о деятельности КРО ОГПУ при СНК СССР за 1923-24 операционный год» Артузов писал:

«Техническому отделению КРО удалось ряд миссий оборудовать специальными техническими приспособлениями. КРО перлюстрирует периодически ряд иностранных дипломатических почт, а также всю корреспонденцию отдельных иностранцев. Кроме того, проводится оперативная работа в заграничных вагонах. Всего в данной работе принимает участие 103 секретных агента. Израсходовано на данную работу 139 462 р. 62 к.»

Технологию перлюстрации и пути взаимодействия ОГПУ с Наркоматом почт и телеграфов (далее — НКПТ) определяла комиссия под председательством члена ЦКК Н.П. Крумина в составе замнаркома иностранных дел М.М. Литвинова, наркома почт и телеграфов А.М. Любовича, зампредседателя ОГПУ Г.Г. Ягоды и начальника отдела политконтроля ОГПУ И.3. Сурты.

Эта комиссия требовала «принять все меры к особо тщательной заделке дипломатической иностранной корреспонденции, доведя безукоризненность заделки до 100 %», разработать в будущем «технические улучшения для вскрытия писем», при просмотре писем не допускать «резкой разницы дней налагаемого штемпеля», «наметить способы наибольшей изоляции мест Политконтроля внутри почтовых экспедиций» и т. д.

В декабре 1924 года И.З. Сурта докладывал Ф.Э. Дзержинскому, что «один сотрудник на телеграфе просматривает в сутки 2500 телеграмм», а «полная обработка писем доведена до 250 штук в день на одного человека». Росли расходы на политконтроль.

В 1923/24 финансовом году они составляли 4 % от сметы ОГПУ, в 1924/25 — 6,98 %. Особенно значительными были эти расходы в Москве и Ленинграде: в 1923/24 финансовом году — 43,4 %, в 1924/25 — 38,6 % всей сметы политконтроля.

Власть хотела знать подлинные настроения, мысли и чувства широких масс. Амплитуда тем, затрагиваемых в выписках, была весьма широкой: условия повседневной жизни, обстановка в учебных заведениях, на предприятиях и в учреждениях, в деревнях и воинских частях; сообщения о происшествиях и преступлениях; отношение к властям и их деятельности; суждения об образовании, культуре, религии и политике.

От 70 до 90 % выписок сопровождалось меморандумами. Их направляли в отделы и местные управления ОГПУ. В начале 1925 года Ф.Э. Дзержинский лично подсчитывал данные о характере писем («положительные» или «отрицательные»), направленных в Красную Армию из деревни и наоборот за время с ноября 1924 года по январь 1925 года. В ноябре — декабре 1925 года массиву переписки, перлюстрированной Ленинградским отделением ПК, предшествовал составленный его работниками анализ прочитанной корреспонденции.

Перлюстрация выполняла также задачи политического сыска. 30 марта 1924 года Дзержинский писал своему заместителю В.Р. Менжинскому: «Установить, кто получает из Франции письма… и кто пишет туда — даже самые невинные письма — может дать нити. Политконтроль мог бы в этом отношении дать очень многое. Очень многое мог бы дать и оперативный анализ корреспонденции из России и многое другое».

1 ноября 1925 года Отдел ПК был объединен с Информационным отделом в Отдел информации и ПК (начальник — Г.Е. Прокофьев, с 1926 года — Н.Н. Алексеев, с 1930 года — И.В. Запорожец), который состоял всего из 4-х отделений.

2 ноября 1929 года сотрудниками Отдела информации и ПК УСО Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе (далее — ЛВО) было начато следствие по так называемому делу «чернокабинетчиков» — сотрудников ЧК Российской империи.

Оно закончилось вынесением приговора 28 января 1930 года. ИНФО ОГПУ, получив отправленные 5 ноября материалы по данному делу, поставил задачу «в ходе следствия… особенно заострить внимание на выявлении непосредственных чиновников ЧК» и на установлении методов его работы.

Всего по делу было привлечено 19 человек, причастных к делу перлюстрации на Петербургском почтамте в конце XIX — начале XX века, до 1917 года. Среди них было 4 цензора (Л.Х. Гамберг, М.М. Милевский, Ф.Г. Тизенгаузен, Р.В. Швейер), 1 технический работник цензуры (секретарь-машинист Л.П. Григорьев), 10 почтово-телеграфных служащих (В.Т. Богачев, А.В. Богуславский, В.Я. Бурмистров, С.И. Грошкин, С.И. Карпов, И.И. Кудряшов, В.И. Мартынов, А.Ф. Смирнов, А.Т. Тимофеев, А.П. Фадеев) и 4 сторожа (А.Р. Гладков, Н.У. Спадар, В.А. Томкевич, Р.Ф. Федоров).

К моменту ареста старшему из привлеченных было 70 лет, младшему — 37. Они находились на пенсии или (в большинстве) трудились вне почтово-телеграфного ведомства. Из всех обвиняемых под стражу были заключены 8, а с 11 была взята подписка о невыезде. Такое решение показывает, что сотрудники ОГПУ не рассматривали их как активных и опасных противников новой власти.

Обвинительное заключение ставило в вину этим лицам то, что они состояли секретными сотрудниками ЧК, являвшегося одним из отделов ДП, и квалифицировало их действия в соответствии с указанием Отдела информации и ПК по статье 58-й, пункт 13 Уголовного кодекса.

Данная статья включала «активные действия или активную борьбу против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны» и предусматривала наказание от расстрела до — при смягчающих обстоятельствах — лишения свободы «на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества».

Поскольку смягчающие обстоятельства были налицо (срок давности, низшие должности, которые занимали ряд обвиняемых, непродолжительное время работы одного из них и т. п.), решением «тройки» Полномочного представительства ОГПУ в ЛВО от 28 января 1930 года 13 человек получили 5-летний срок заключения. 4 человека (сторожа) были осуждены на 3 года условно. Конфискация имущества не применялась.

В 1931 году задачи ОГПУ были пересмотрены в сторону дальнейшего расширения — просмотра почтово-телеграфной и иной корреспонденции как внутри страны, так и за ее пределами. Законодательно порядок перлюстрации нигде не был прописан, поэтому самая подобная процедура была незаконной, и производили ее чекисты по своему усмотрению. Согласия прокуратуры не требовалось, добытые незаконным путем сведения принимались в качестве доказательств в суде.

5 марта 1931 года приказами ОГПУ Отдел информации и ПК вместе с Секретным отделом были объединены в Секретно-политический отдел (далее — СПО) УСО. 00 был выведен из состава УСО в самостоятельный отдел.

С учетом изменения функций 00 приказом ОГПУ № 308/183 от 10 июня была пересмотрена структура этого отдела. При этом перлюстрация, осуществляемая ранее 3-м отделением Отдела информации и ПК, была передана во вновь организуемое 2-е отделение «ПК» 00 ОГПУ. Его функцией был контроль почтовых отправлений по заданиям отделов и для выявления настроений населения, армии, крестьянства и т. д.

Отделение «ПК» проверяло всю международную и внутреннюю корреспонденцию иностранцев, проживавших на территории СССР, все почтовые отправления, поступившие до востребования, корреспонденцию конкретных лиц по спискам оперативных и других подразделений ОГПУ, в период коллективизации — писем, посланных из сельской местности в армию и на флот, и т. п.

Постановлением ЦИК СССР 10 июля 1934 года ОГПУ при СНК СССР было ликвидировано. Был образован Народный комиссариат внутренних дел (далее — НКВД) СССР. В результате реорганизации самостоятельные оперативные подразделения ОГПУ были объединены в Главное управление госбезопасности (далее — ГУГБ) НКВД.

С 25 декабря 1936 года СПО был преобразован в 4-й отдел ГУГБ НКВД. 8 августа 1937 года согласно приказа НКВД № 00464 в составе НКВД впервые появился самостоятельный Отдел оперативной техники (далее — ООТ), обеспечивающий тайные оперативно-технические мероприятия, Он был создан из частей 2-го (оперативного) и 9-го (специального) отделов ГУГБ.

19 июня 1938 года приказом НКВД № 00378 ООТ был назван 2-м спецотделом, в котором 3-е отделение «ПК» занималось перлюстрацией штатом из 34 сотрудников.

3 февраля 1941 года НКВД был разделен на НКВД и Наркомат государственной безопасности (далее — НКГБ). Дела перлюстрации перешли в ведение Оперативной группы 3-го (секретно-политического) управления НКГБ. Однако 20 июля того же года НКГБ и НКВД опять были объединены в рамках НКВД.

14 апреля 1943 года НКВД снова был разделен на НКВД и НКГБ, в структуре которого за военную цензуру и перлюстрацию корреспонденции отвечал Отдел «В». Руководил им до 1945 года Владимир Тимофеевич Смородинский.

15 марта 1946 года наркоматы переименовали в министерства. Отделом «В» МГБ СССР (цензура и перлюстрация корреспонденции) руководили Михаил Васильевич Грибов (13 сентября 1945 года — 19 июля 1952 года) и Павел Петрович Матвиевский (19 июля 1952 года — 14 марта 1953 года).

2.10. Операция «Вализа»

В советской разведке аббревиатура «ТФП» обозначает тайное физическое проникновение. Целью таких операций, в первую очередь, было осуществление доступа к дипломатической почте, секретной документации и разговорам дипломатов в иностранных посольствах и консульствах.

В 1939 году такой серьезной операцией под кодовым названием «Вализа» был перехват японской дипломатической почты на ходу поезда. Занималась этим резидентура Иностранного отдела ОГПУ (с 1934 года — 7-го отдела, а с 1939 года — 5-го отдела ГУГБ НКВД) в китайском Харбине.

Японцы, чувствуя себя хозяевами в Маньчжурии, недооценивали возможности иностранных разведок и довольно легкомысленно относились к пересылке своей служебной и дипломатической почты. Заместитель руководителя советской резидентуры В.М. Зарубин умело воспользовался этим положением.

Внимательно изучив важнейшие японские объекты в Маньчжурии, их распорядок работы, почтовые каналы на главных пунктах следования почт, он сначала приобрел агентов. После этого он стал проводить операции ТФП по перехвату писем из огромной японской почты, которые вскрывались, просматривались, снимались с них копии и в запечатанном виде возвращались агенту.

С началом Второй Мировой войны в 1939 году руководство СССР поставило перед разведкой задачу срочно узнать стратегические планы Японии. Поэтому 5-й отдел ГУГБ НКВД начал разработку операции ТФП по перехвату японской дипломатической почты.

В результате резидентура в китайском Харбине получила задание Центра узнать как можно больше любой информации о том, как упаковывают свою дипломатическую почту японские службы, какие при этом используются материалы, где их покупают или изготавливают и т. д. Речь шла о писчей бумаге, конвертах и пакетах, чернилах, карандашах, канцелярском и специальном клее, сургуче, упаковочной бумаге и т. п.

Суть плана ТФП сводилась к следующему. Японский МИД доставлял свою дипломатическую почту во Владивосток, где она отправлялась японскими курьерами на почтовом поезде без сопровождения, а в Москве, прямо из почтового вагона диппочту принимали сотрудники японского посольства.

Таким образом, создавалась возможность ознакомиться с японской диппочтой в пути от Владивостока до Москвы, который в то время длился от 6 до 8 суток. Центр предусматривал негласную организацию в почтовом вагоне небольшой лаборатории, в которой и планировалось вскрытие почтовых мешков и корреспонденции, фотографирование содержимого и обратное запечатывание так, чтобы никаких следов вскрытия на диппочте не оставалось.

Полученная разведкой предварительная информация о правилах перевозки почты и используемых японцами при этом материалов еще мало что говорила обо всей сложности такого ТФП. Когда разведчики получили и изучили совершенно секретные документы МИД Японии, касавшиеся японо-американских отношений, им пришлось запросить вашингтонскую резидентуру по ряду возникших из этих японских материалов вопросов.

Как оказалось, полученная разведкой из различных резидентур, в том числе и из Японии, информация свидетельствовала об исключительной сложности ТФП по перехвату японских почтовых отправлений.

Во-первых, при упаковке корреспонденции она помещалась в пакеты и заклеивалась специальным клеем и сургучными печатями. Пакеты, клей и сургуч были не обычными канцелярскими, а специально заказываемыми японским МИД.

Во-вторых, одна из наших резидентур смогла добыть старую упаковку японской диппочты. Исследование ее выявило наиболее трудно преодолимое для 5-го отдела ГУГБ препятствие: почта помещалась в специальные пакеты, имеющие подкладку из тончайшей, легко разрушающейся рисовой бумаги. Как убедились специалисты, вскрыть такой пакет без повреждения подкладки оказалось невозможным.

В связи с этим в японскую резидентуру внешней разведки было направлено задание выяснить источник поставки МИД Японии такой рисовой бумаги или новых пакетов с подкладкой из нее и постараться приобрести эти предметы, а также специальные японские клей и сургуч, сорта и специфику которых 5-й отдел установил по полученной использованной упаковке.

Японская резидентура, к счастью, располагала агентом, который был знакомым с производителем указанных товаров и смог приобрести то, что требовалось отделу, в достаточном количестве. Только после этого началась та операция ТФП, которая разведчикам представлялась просто фантастической.

Была собрана и подготовлена специальная бригада из нескольких оперативно-технических специалистов, мастеров высокой квалификации своего дела — вскрытия и закрытия особо сложно упакованных емкостей с интересующим разведку содержимым. Эта спецбригада НКВД оборудовала специальный отсек в почтовом вагоне, курсирующем между Москвой и Владивостоком.

В этом тесном спецотсеке им предстояло совершить ювелирную по точности и аккуратности совершенно секретную работу особой государственной важности. Причем не в спокойной обстановке, а во время движения поезда, когда вагон трясется на стыках рельсов и при поворотах пути.

Поэтому все наиболее деликатные операции по проникновению в японские дипломатические мешки спецбригаде пришлось производить только во время длительных остановок поезда на больших станциях. Таких остановок было 8-10, и нужно было укладываться в такой ограниченный срок, что еще больше осложняло работу спецбригады.

Как только японские курьеры во Владивостоке (или японские дипломаты в Москве) сдавали под расписку свои дипломатические мешки почтовому служащему вагона, их немедленно брали «в разработку» специалисты бригады НКВД.

Прежде всего они фотографировали со всех сторон на цветную пленку внешний вид, характер упаковки, печати, пломбы и все, что можно было заметить на поверхности почтовых мешков, все их особенности и характерные детали. Пленки тут же проявлялись. Затем тщательно исследовались под лупой почтовые печати, узлы и запоры.

После этого начинался процесс вскрытия внешних упаковок мешков — в зависимости от характера почты. Если мешков было немного, спецбригада успевала к моменту отправления поезда провести всю подготовительную работу к их вскрытию. Но к самому вскрытию она могла приступить, только когда поезд уже тронется, поскольку теоретически японцы могли неожиданно обратиться с просьбой о возвращении диппочты, что однажды уже имело место.

Самое сложное начиналось при вскрытии внутренних почтовых пакетов с подкладкой из рисовой бумаги. К этой процедуре уже были заранее подготовлены новые пакеты, сравнение внешнего вида которых с пакетами диппочты проводилось также под лупой, а отдельных их участков даже под специальным микроскопом, если появлялось подозрение о наличии каких-то меток или особенностей, трудно различимых без микроскопа.

При удачном стечении обстоятельств к середине пути спецбригада успела добраться до содержания дипломатических писем, сфотографировать их и начать обратный процесс закрытия пакетов. Это обратное действие являлось наиболее ответственным, так как малейшее упущение, по-иному сложенные листы, царапина или помятости могут дать японцам повод к подозрениям.

К моменту запечатывания дипломатических пакетов и почтовых мешков специально выделенный член спецбригады уже имел сравнительные характеристики клеев, сургуча, чернил, которыми были сделаны надписи на пакетах. Если пакеты заменялись на новые, то специалист по почеркам делал абсолютно идентичные надписи на новых упаковках.

Процесс завершения закрытия дипломатических пакетов и почтовых мешков был настолько сложным, что спецбригада была вынуждена работать с чрезвычайным напряжением, чтобы уложиться в срок. В качестве гарантии от провала бригадир имел право в критической ситуации потребовать от машиниста дополнительной остановки, не доезжая до Москвы. Такой случай имел место однажды, когда почта оказалась более объемной, и спецбригада не рассчитала своего времени работы.

В целом, после такой поездки всему составу спецбригады предоставлялся «отгул» для отдыха на целую неделю. Если бы нормальный человек посмотрел, в каких кошмарных условиях работали эти чудо-мастера, он бы никогда не поверил, что там вообще что-то можно было сделать с хорошо упакованной и опечатанной дипломатической почтой.

Не каждый мог совершать негласное вскрытие почтовых мешков и дипломатических пакетов, защищенных особо изощренным способом, мастерами которого, безусловно, были японцы. С точки зрения обычного человека такой специалист являлся тем «сказочным» умельцем, который не только мог бы подковать и блоху, но даже украсть у нее подковы так, что она и не заметила бы пропажи.

Удивительно не только их мастерство, но и то, как развита у них способность в часто возникающих экстремальных условиях решать сложнейшие, внезапно возникающие задачи, причем при остром дефиците времени и в крайне неблагоприятных условиях. Способность мгновенной мобилизации всех своих умственных и физических сил была присуща специалистам ТФП, которым так часто приходилось решать, казалось бы, неразрешимые проблемы.

2.11. «ПК» Отдела «В» МГБ

Отдел «В» существовал во всех областных управлениях МГБ (далее — УМГБ). Он занимался проверкой письменной корреспонденции как внутренней, так и международной. Отдел имел 3 отделения, которые находились в разных местах города:

1. Отделение военной цензуры (проверка писем военнослужащих, находившихся за пределами СССР.

2. Тайная письменная цензура, или «ПК» (проверка частных писем граждан, пересылаемые по почте).

3. Международное отделение письменной цензуры (проверка всей входящей и исходящей международной корреспонденции).

Сотрудники тайной цензуры считались работниками органов госбезопасности, но в здание областного управления МГБ, кроме начальников подразделений, никто не имел права входить. Такой порядок объяснялся требованиями конспирации: никто не должен был догадаться, что между тайными цензорами и МГБ могла существовать какая-то связь.

Особенно строго следовало соблюдать конспирацию, связанную с местом этой работы. Никто — ни ваши родственники, ни друзья, даже самые близкие — не должен знать о существовании подразделения цензуры, а также о месте его нахождения.

В связи с конспирацией все сотрудники «ПК» приходили на работу по отдельности, каждый в строго определенное время, точно так же после работы отправлялись домой Нарушение этого графика было равносильно нарушению трудовой дисциплины.

С помощью «ПК» можно было проникнуть в тайные замыслы людей, убедиться в их благонадежности или, наоборот, в их враждебности партии и социализму. Для представителей советских органов госбезопасности это важнейший источник информации.

В служебном лексиконе цензора не должны были существовать такие слова, как «цензура», «письма», «проверка». Не цензура, а политический контроль, и в руки попадали не письма, а документы, которые не проверялись, а обрабатывались.

Все то, что стало известно из писем, ни в коем случае не подлежало огласке, не могло являться темой для разговоров или выступлений, даже на партийных собраниях. Также строго запрещалось приносить и распивать алкогольные напитки в помещении «ПК» и общественных местах.

Помещение отделения «ПК», то есть тайной почтовой цензуры, как правило, находилось в здании почтамта на вокзале крупных городов. Объяснялось это соображениями удобства, к тому же отвечало законам конспирации. Всем известно, что почтовая корреспонденция прибывает в специальных вагонах (как правило, охраняемых) на станции назначения.

Так более удобно было выносить и заносить опломбированные мешки с письмами, которые в большинстве случаев возятся на тележках, на виду у толпы, снующей туда и сюда по перрону. Все нормально: прибыла почта, ее разгружают, в почтовый вагон передают отправления во все концы страны.

Никому даже в голову не могла прийти мысль, что в скором времени облеченные специальным доверием люди начнут «ковыряться» в прибывшей корреспонденции без ведома и согласия отправителей или получателей читать их письма.

Но прежде всего письма поступают на почтамт. Там на конвертах и на открытках гасят марки, занимаются сортировкой корреспонденции… Так вот, между двумя процессами — гашением марок и сортировкой — все письма уходили на тайную проверку. Так было не только с поступающей корреспонденцией, но и с отправляемой, собранной в почтовых ящиках.

Примечательно, что работники почтамта никакого отношения к этому делу не имели. Более того, подавляющее большинство из них даже не подозревали о манипуляциях тайных цензоров, производимых в такой близости от их рабочих мест, что, казалось бы, не знать об этом было невозможно.

На железнодорожной станции, как правило, почтовые работники имели свой вход со стороны привокзального перрона. Через этот вход каждое утро работники почтамта совершенно открыто, группами и в одиночку, шли в свое учреждение.

Вход в помещение «ПК» находился в другой стороне, при этом на перрон цензоры вообще попасть не могли. Благодаря этому создавалось впечатление, что люди, входящие в здание почтамта с другой стороны, вообще никакого отношения к нему не имели.

А чтобы создать иллюзию, что входили они вообще не в служебное помещение, а в какой-то жилой дом, туда никогда больше 2-х человек разом в одно и то же время не имели права входить.

Кроме того, для лучшей маскировки входа в «ПК» могла быть специально оборудована пристройка из досок площадью 2x2 метра, нечто вроде тамбура, где на стенах висели никому не нужные старые вещи: сломанная лестница, дырявое ведро, ободранный веник и т. п.

Пристройка имела дверь, которая никогда не закрывалась. Собственно и замка-то в той двери не было. Внутри было темно, что создавало впечатление заброшенности этого странного помещения. Разумеется, у входа в это учреждение не было никакой вывески.

Каждый из сотрудников «ПК» знал, что в досках тамбура проделаны специальные отверстия, через которые в дневное время, прежде чем выйти на улицу из тамбура, каждый сотрудник внимательно осматривался. Он убеждался, что поблизости нет знакомых, и лишь после этого окончательно покидал конспиративное помещение «ПК».

Но основное назначение пристройки заключалось в другом: на одной из ее внутренних стен выделялся столб, к которому были прикреплены доски, а на том столбе, со стороны, примыкающей к стене, находился почти совершенно незаметный, искусно оборудованный сигнальный звонок.

Он был так замаскирован, что пользоваться им мог только тот, кому уже было известно место его нахождения. Но для полной конспирации существовал и свой код для входа. Чтобы открылась перед тобой заветная дверь, следовало дать 2 очень коротких звонка.

Лишь после этого вахтер открывал дверь, и сотрудник входил в помещение тайной цензуры. А во входной двери тоже не было внутреннего замка, и открыть ее мог только вахтер изнутри. Вахтеры, сменяясь, дежурили там круглосуточно, выполняя и роль охранников, ибо в «ПК» имелось, что скрывать от посторонних глаз.

Вход в это неприметное учреждение находился с непроезжей части улицы. Никогда там не было автомашин, выход на перрон строго запрещался, а потому и людей не было. Все было предусмотрено, все до мелочей продумано и так сделано, что придраться к чему-либо не представлялось возможным.

Снабженные двойными рамами, окна «ПК», как правило, наглухо забивались и никогда не открывались. Вентиляция в те времена считалась непозволительной роскошью, поэтому помещение никогда не проветривалось. Изнутри окна были затянуты плотными шторами так, что снаружи никто в помещение заглянуть не мог.

Лишь крохотные форточки можно было открывать, но их явно не хватало для проветривания, к тому же отворять их разрешалось лишь тогда, когда в комнате находились сотрудники. По ночам — ни в коем случае. При открытых форточках запрещалось громко разговаривать, чтобы снаружи не услышали голосов и не догадались о существовании «ПК».

Мешки с корреспонденцией из почтовых вагонов, а также письма, собранные в городе, доставлялись в почтамт для гашения марок и дальнейшей отправки адресатам. У входа в помещение, куда поступала вся корреспонденция, висело объявление: «Посторонним вход воспрещен».

Именно оттуда, из зала, где осуществлялись самые невинные почтовые операции, и поступали письма в «ПК». После гашения почтовых марок все письма бросали в специальные деревянные ящики размером 80x40 см. Эти ящики открыто стояли на столах, за которыми трудились почтовики, преимущественно женщины. Под одним из столов в стене была прорублена брешь размером 90x90 см.

Люк был сделан с таким расчетом, чтобы можно было протащить в него 2 ящика, поставленные один на другой. В обычное время люк был закрыт наглухо — с обеих сторон двумя раздвижными фанерными дверцами. В определенные часы, однако, дверцы раздвигались, и очередные 2 ящика с письмами уплывали через них в помещение «ПК».

Процесс передачи писем на перлюстрацию проходил совершенно секретно. Только несколько работников, занятых на сортировке писем, были в курсе дела. Они-то и передавали ящики в люк, хотя сами едва ли имели представление — для чего именно.

Они проходили инструктаж, чтобы ничем не интересоваться и никогда не болтать о том, чем занимаются. Они молча заполняли ящики и ставили их в замаскированный люк. На этом их миссия заканчивалась. Они давали подписку о неразглашении, а за молчание им иногда выдавались какие-то денежные премии.

Стена с люком была единственной, отделяющей почтамт от помещения тайной цензуры. Эту стену строили специально выделенные органами МГБ рабочие, причем она состояла из 2-х стен. Пустое пространство между ними было заполнено древесными опилками, что гарантировало ее абсолютную звуконепроницаемость.

Существовало также еще одно неписанное правило: не ходить на привокзальную площадь и не общаться с почтовыми работниками. Связь с почтамтом поддерживалась только в случае крайней необходимости, да и то лишь начальником отделения «ПК».

В тайной цензуре имелись специальные сотрудники, которые принимали от почтовиков ящики с письмами. Они составляли отдельную группу, известную под названием «Списки». В комнате, куда прежде всего попадали ящики с письмами и где работала эта группа, хранились совершенно секретные списки людей, находившихся под наблюдением оперативных работников УМГБ.

Все без исключения письма, посланные в адрес этих подозрительных людей, равно как и от них исходящие, следовало немедленно задерживать и в отдельном конверте отдавать старшему группы. Изолированная комната всегда была заперта изнутри, вход в нее строго воспрещался всем, в том числе работникам «ПК».

Могли входить туда только лишь начальник отделения и сами работники группы «Списки». Объяснялась такая строгость тем, что фамилии людей, попавших в списки, не имели права знать даже работники «ПК», не входящие в эту группу.

Основная ее задача заключалась в отборе писем согласно секретным спискам МГБ, а также отборе писем для перлюстрации. Ни одно письмо не могло миновать сотрудников группы «Списки», а так как письма на почтамт доставлялись круглосуточно, то и сотрудники этой группы вынуждены были трудиться в 3 смены.

Списки людей, взятых под наблюдение оперативниками МГБ, утверждались начальником областного управления. Каждые 3 месяца поступали новые списки, обновлялись фамилии, но были, разумеется, и такие, которые по истечении 3-х месяцев переходили в новые списки.

Хранились там также отдельные списки людей, на которых был объявлен всесоюзный розыск и, понятно, любая информация о них, которую только удалось бы раздобыть, представляла для МГБ большую ценность. В распоряжении работников этой группы имелись все образцы почерков любителей строчить анонимные послания, доносы, а также составителей листовок.

Как правило, в группе «Списки» работали молодые или бездетные сотрудники, и это объяснялось просто. Некоторые из них в «политическом отношении» не отличались «подкованностью», но зато обладали феноменальной памятью, а именно данное качество превыше всего ценилось в них.

Для того, чтобы успешно справляться со своими обязанностями, они должны были знать имена, фамилии, адреса сотен людей, находившихся под наблюдением органов, знать характеры почерков, даже запоминать отдельные буквы анонимок, листовок, лозунгов, плакатов, чтобы легче было выявить их авторов.

В дни, когда из УМГБ поступали новые списки, сотрудники этой группы приходили на работу на несколько часов раньше, с тем, чтобы начать изучение новых списков. Иногда им приходилось вызубривать наизусть до 600–800 фамилий.

В обязанность этой группы входил также отбор всех писем для международного отделения, а также писем для тайной перлюстрации. Причем отбирать надо было не вслепую, а «собачьим нюхом» вылавливать письма, представлявшие «оперативный интерес».

В первую очередь отбирались анонимные письма, письма без обратного адреса, с адресами, напечатанными на машинке, письма, отправленные «до востребования», заказные письма с искаженным почерком или, наоборот, написанные чересчур четко либо печатными буквами, или заклеенные самодельным клеем.

Если вместо фамилии отправителя стояла закорючка, это уже считалось подозрительным, и письмо без долгих раздумий направлялось на проверку. Предполагалось, что в перечисленных видах писем авторы хотят что-то скрыть от бдительного цензорского глаза.

Кроме подозрительных писем, необходимо было также отбирать для проверки письма великого множества жителей города и его окрестностей. Работники МГБ отлично знали, что в городе и вокруг него проживали много «антисоветских элементов» — заключенные, бывшие и нынешние ссыльные, поселенцы, а эти люди, разумеется, не могут питать симпатий к советской власти, отчего их и следует постоянно держать под наблюдением.

По вышеизложенным причинам в «ПК» был составлен особый график, сводившийся к следующему: в установленное время производилась полная проверка писем, исходящих из одного района, с одного предприятия, колхоза или, скажем, от работников науки, искусства. По истечении определенного времени, благодаря такому методу, удавалось выявить, какие именно слои населения в большей степени поражены вирусом недовольства.

На основе собранных таким образом материалов составлялись специальные сообщения для УМГБ. В отдельных случаях, если это касалось неполадок в работе колхозов или учреждений, спецсообщения составлялись также для Его секретаря областного комитета Коммунистической партии.

Однако даже он не знал, каким путем добывалась поставляемая ему ценная информация. Затем такой же проверке подвергался другой район города, другое крупное предприятие, учреждение, колхоз. Так постепенно охватывалось проверкой все население города и области.

В скором времени адресат получал свое письмо не подозревая, что на пути к нему оно прошло через множество нескромных рук и читалось множеством опытных глаз. Но часть писем никогда не возвращалась. Оставалось только догадываться об участи, постигшей их авторов или адресатов, а может быть, тех и других, вместе взятых.

Остальные отобранные письма, представлявшие «оперативный интерес», направлялись на «вскрытие». Особое внимание уделялось так называемым анонимкам, «порочившим» советскую действительность и государственный строй. Главное в работе с ними было запомнить характер почерка автора, поскольку по почерку его и разыскивали и чаще всего находили.

В «ПК» имелся сотрудник, который занимался исключительно выявлением авторов анонимных писем, плакатов или листовок. Тот факт, что для этого дела был выделен специальный человек, свидетельствовало о немалом количестве подобных антисоветских документов.

Он знал наизусть особенности почерков, даже отдельных букв анонимок. Получая отобранные письма, он внимательно изучал, проверял их характерные особенности, каждое письмо сверяя с хранившимися у него копиями анонимок.

В отделении «ПК» Читинского УМГБ трудилось всего 78 человек. Сокращения штатов никогда не было. Штат мог только увеличиваться, так как работы не убавлялась, а, наоборот, с каждым годом становилось все больше. Между сотрудниками существовало строгое разделение труда, весь состав подразделялся на следующие группы:

— оперативный состав — 6 человек;

— группа «Списки» — 10 человек;

— группа «Вскрытие» — 4 человека;

— фото- и химобработка — 3 человека;

— цензорская группа — 55 человек.

Общий график работы был составлен с таким расчетом, чтобы свести к минимуму простои персонала учреждения. График предусматривал распорядок дня. Строго устанавливалось время прихода и ухода с работы каждой группы и каждого сотрудника в отдельности. Притом все было сделано так, чтобы в одно и то же время более 2-х человек в помещение «ПК» войти не могло.

Первыми в «предбанник», то есть тамбур, входили сотрудники группы «Списки». Они готовили для всего «ПК» фронт работы и являлись обычно в 6 утра. В 06–30 начинала свою работу группа «Вскрытие», занимавшаяся вскрытием и последующей заклейкой корреспонденции.

Затем, с 06–30 до 06–45 являлось начальство, с интервалами в 2–3 минуты приходили в это же время оперуполномоченные, старшие групп, переводчики. И, наконец, с 7-ми до 8-ми один за другим, с теми же интервалами, являлись цензоры. Таким образом, к 8-ми утра цензорский аппарат на полную мощность разворачивал свою деятельность.

Существовал обширный перечень требований к корреспонденции, пересылаемой гражданами СССР своим заграничным родственникам или друзьям. В одной из бесчисленных секретных инструкций было прямо указано на то, что письма, идущие за рубеж, не должны содержать сведений, прямо или косвенно подрывающих авторитет СССР в глазах граждан иностранных государств.

Цензоры международного отделения отдела «В» не должны были пропускать сообщения, которые могли бы быть использованы врагами во вред советской стране. И наоборот: из-за границы запрещалось допускать проникновение чужих, нежелательных взглядов.

Но несмотря на то, что инструкции жесточайшим образом регламентировали международную переписку, в них невозможно было предусмотреть все случаи жизни. Поэтому цензору вменялось в обязанность прежде всего давать политическую оценку каждого письма, а при малейшем сомнении принимать решение о конфискации письма.

Вот почему изымались не только послания с так называемым «антисоветским» содержанием, где авторы, пусть осторожно, но все-таки пытались рассказать правду о своей жизни, но и совершенно невинные письма сугубо личного содержания. Например, советский гражданин просил своего заграничного корреспондента прислать ему икону.

Конечно же, такое письмо конфисковывалось. Другой просил американского или канадского родственника помочь ему материально. Разве это не свидетельство низкого уровня жизни, бедности в стране победившего социализма? И такое письмо, естественно, изымалось.

Не пропускались даже письма с фотографиями, так как на них были запечатлены советские люди. А по их внешнему виду — по одежде, по выражению лиц совсем нетрудно было догадаться, как им живется в Советском Союзе. Любая фотография, на которой были запечатлены граждане с грустными физиономиями, рабочие в старой спецодежде, в фуфайках, подлежала конфискации.

Одновременно цензоры обязаны были следить за тем, чтобы в страну не просачивались сведения о жизни рабочих и служащих за рубежом. Незачем советским людям было знать, что происходило за кордоном, и начать сравнивать свое существование с западным.

А, значит, цензоры вели непримиримую борьбу с любым восхвалением западного образа жизни, опять же испытанным методом конфискации «вражеской пропаганды». Независимо от содержания, конфисковывались все письма за границу, написанные репрессированными, ссыльными, заключенными, переселенцами. Согласно инструкции все указанные категории лиц были лишены права на переписку с заграницей, хотя им-то самим об этом, понятно, не сообщали.

Нет сомнения в том, что многие из тех, кто вел переписку с заграницей, догадывались о существовании суровой цензуры. Вот почему, описывая свое житье-бытье, они стремились проявить максимум находчивости, изобретательности и изворотливости. Цензору вроде бы и придраться к их письмам невозможно было: жилось им прекрасно, буквально всем были довольны, хвалили советскую власть, давшую им счастье свободного труда…

И он обязан был угадать тайные замыслы авторов этих писем. И действительно, как правило, в самом конце письма содержалась скромная просьба: прислать на память посылочку. В результате письмо конфисковалось, чтоб знали впредь, что не к лицу советскому человеку «клянчить подачки» у граждан, проживающих в «загнивающих» капиталистических странах.

Обычно в конце каждого месяца отделение «ПК», а также международное отделение направляли спецсообщения в Москву, в МГБ. Они составлялись на основании проверенных писем, согласно следующим темам:

1. Международное положение СССР.

2. Внутреннее положение СССР (то есть высказывания людей о работе промышленности, сельского хозяйства, транспорта, торговли, учебных заведений и т. д.).

3. Высказывания, порочащие советский общественный и государственный строй.

4. Анонимные письма, листовки, лозунги.

5. Религиозная пропаганда и т. и.

В этой информации отражалось недовольство советских людей различными аспектами, явлениями советской жизни. Сюда относились разнообразные критические замечания, несогласие с генеральной линией партии и политикой советского правительства. Фиксировалось и другое — жалобы на низкий уровень жизни, на несостоятельность колхозного строя, на продовольственные и иные затруднения.

Кроме отдела «В», спецсообшения в МГБ отправляли также и другие отделы УМГБ, которые секретные сведения добывали агентурным путем. Вся отправляемая информация была в высшей

степени достоверна, здесь исключались «очковтирательство», приукрашивание фактов или «дутые» цифры. Работники органов все должны были видеть, слышать и знать.

Полученная таким путем информация правдиво, объективно отражала настроение разных слоев населения страны. По ней партийная «верхушка», если б она того хотела, могла бы принять меры для исправления перегибов, которые допускались и продолжают допускаться во всех областях экономики, культуры, и науки Советского Союза.

Но собиралась она вовсе не для этой благородной цели. Весь накопленный «материал» служил для подавления, уничтожения тех, кто противился искривлениям или хотя бы устно выражал свое несогласие с ними. Такова была политика КПСС, единственной партии ведущей страны социализма. Без постоянного, непрекращающегося насилия она бы уже давно потеряла власть.

Поскольку много писем до адресатов не доходило, некоторые советские граждане пытались разобраться с причинами этой проблемы. При этом срабатывала элементарная логика: если письма отправляются почтой, то она и должна нести полную ответственность за их пропажу. Поэтому граждане и обращались с жалобами и претензиями на исчезновение писем в почтовые учреждения.

МГБ было выгодно, когда в утере писем обвиняли почту, когда от почтового ведомства требовали выяснения обстоятельств, принятия мер, наказания виновников и т. п… Такое положение дел уводило общественность в сторону от реальной причины, создавало ложное впечатление о непричастности органов госбезопасности к проблемам с письмами.

Об этом писал Рой Александрович Медведев в своей книге «О социалистической демократии»: «…Некоторые из официальных лиц в беседе с автором настоящей книги решительно отрицали наличие у нас в стране какой-либо почтовой цензуры. Все утверждения о существовании такой цензуры решительно отвергались как клевета…»

И действительно, за все годы существования советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека о негласной проверке писем. Когда заходила речь о цензуре в стране, ответственные чиновники советских правительственных учреждений немедленно ссылались на Конституцию СССР, запрещавшую цензуру почтовой корреспонденции.

2.12. «Обработка» почты

В «ПК» требовалось не просто вскрывать письма, а «работать» ювелирно, чтобы никто никогда не догадался о проделанной операции. На письме не должно было остаться ни малейшего следа вскрытия, чтоб даже самый опытный глаз не смог ни к чему придраться.

Для вскрытия писем применялась специальная посуда из нержавеющей стали, заказанная, кстати, не на обычном предприятии, а в собственных мастерских МГБ. Они находились в Москве, откуда и получали передовую «спецтехнику».

Упомянутая посуда представляла собой герметически закрывающиеся чаны, имеющие сверху отверстие для их заполнения водой. Кроме того, в них имелись и специальные клапаны для прохождения пара. Письма, подлежащие перлюстрации, клались не на металл, а на специальную марлевую подкладку.

Когда вода нагревалась до кипения и пар сквозь отверстия устремлялся вверх, конверты клались на марлю. После воздействия пара на клей письмо открывалось без труда. Кстати, вскрытие производилось не пальцами, а предназначенной для этого тонкого процесса костяной палочкой. Палочку вводили в клапан конверта и…

Обычно на конвертах, купленных в магазинах или киосках, слой клея был тонок и, как правило, не доходил даже до конца клапана. С таким «материалом» справлялись без лишних хлопот. Но бывало иногда, что сотрудники сталкивались с самодельными конвертами, заклеенными «домашним» клеем.

С ними приходилось повозиться, ибо такой клей не поддавался воздействию пара. В этом случае «ученые» цензоры пытались вскрыть любой клапан — боковой или нижний, какой поддастся. Наглухо заклеенные конверты передавались специалисту, у которого имелась не одна «волшебная» костяная палочка, а целый набор всевозможных «отмычек».

Если после вскрытия на конверте оставались подозрительные следы, то письмо просто-напросто конфисковывалось и уничтожалось. Действовал незыблемый принцип: пусть лучше письмо пропадет, чем минует контроля цензуры или, того хуже, попадет в руки адресата со следами вмешательства «ПК».

В некоторых случаях вскрытие писем при помощи пара имеет свои недостатки. Так, например, при чересчур сильном паре на внутренней стороне конверта остаются оттиски письма, их нетрудно обнаружить. Это прежде всего относится к письмам, написанным чернилами или химическим карандашом. Подобные оттиски являются неопровержимым доказательством того, что письмо прошло через чьи-то посторонние руки.

Приступая к работе, цензор уже находил на своем столе определенное количество вскрытых писем. Согласно правилам служебного распорядка, кроме этих «документов» он не имел права класть на стол никаких посторонних предметов. В столе имелось несколько перегородок, и все «задержанные» письма складывались в них.

Отдельно накапливались «документы» для «оперативного использования», отдельно — для химической проверки, отдельно «до выяснения» и т. д. Особое значение придавалось чистоте рабочего места. Приступая к работе, цензор обязан был прежде всего дочиста протереть стол и вымыть руки — это делалось для того, чтобы на письмах ни в коем случае не оставались следы, в том числе видимые отпечатки пальцев проверяющего.

При извлечении вложения из конверта необходимо было обратить внимание на то, чтобы после проверки оно было положено обратно в конверт в прежнем виде, то есть такой-то стороной кверху, сложенное по всем прежним загибам.

Внимание и наблюдательность считались неотъемлемыми качествами цензора, без них он и шагу ступить не мог. Так, ему вменялось в обязанность обращать внимание на оттиск штампа гашения марок, на следы клея на клапанах, на оттиск штампа гашения марок, на следы клея на клапанах, на оттиски на вложении после написания адреса отправителем, на чернильные оттиски после парового вскрытия и т. п.

Все указанные «мелочи» служили цензорам ориентирами, которыми они руководствовались, вкладывая вложение обратно в конверт. Вложение из конверта следовало вынимать осторожно, обязательно над самым столом, обращая при этом внимание на то, чтобы ничего из письма не выпало и не потерялось, особенно небольшие фотографии.

Перлюстрация одного письма продолжалась от 2-х до 4-х минут. В это время никто не имел права подойти к цензору, отвлекать его от работы, которой он занимался. Вообще во время перлюстрации в цензорском зале царила «мертвая» тишина. Цензоры были поглощены «обрабатываемыми документами», то есть изучением и оценкой мыслей авторов писем.

По характеру почерка опытный цензор мигом определял, к какой категории людей зачислить отправителя, и какое письмо у него в руках, — от школьника или старика, от мужчины или женщины. Разумеется, нетрудно было усмотреть также — написано ли оно грамотным человеком или неучем.

Уже на основании этих поверхностных наблюдений он был в состоянии сообразить, заслуживает ли данное письмо более серьезного внимания или достаточно его только мельком пробежать. Редкий случай, чтобы что-то существенное ускользнуло от бдительного «ока» тайного цензора.

Отделения «ПК» были призваны бдительно следить за тем, чтобы все высказывания граждан в письмах соответствовали установкам партийной пропаганды. Только письма, отвечавшие этому основному требованию партии, беспрепятственно пропускались по адресам назначения. А вот послания, содержавшие крамольные мысли, просто задерживались.

Следует отметить, что в своей деятельности отделение «ПК» руководствовалось совершенно секретной инструкцией МГБ беспрепятственно пропускались только письма семейного бытового, дружеского, интимного содержания, а также разные сведения из партийной печати, радио — без всяких анализов или выводов, неугодных властям.

Инструкция обязывала всех цензоров Советского Союза конфисковывать, кроме вышеупомянутой крамолы, еще сообщения об авариях и катастрофах, эпидемиях, пожарах и стихийных бедствиях, депортациях, массовой смертности, низком жизненном уровне советских людей или восхваления западного образа жизни, религиозную пропаганду и т. п. Эта инструкция постоянна пополнялась новыми запретами.

Некоторые авторы писем пускались в эксперименты, например, считали, что достаточно бросить письмо в почтовый ящик другого города, другой области, лучше всего в Москве — лично, если случится там быть, или через кого-то из знакомых, отправляющихся в столицу.

Гораздо строже, чем обычно, «обрабатывались» именно такие «документы». Их вылавливала группа «Списки» соответствующего города и, если в них содержась хоть что-нибудь, представлявшее интерес для чекистов, возвращала по месту жительства автора, но с соответствующей сопроводиловкой в УМГБ, в которой указывалось, что документ направляется для «оперативного использования».

Возвращалось такое письмо по вполне понятной причине, ибо подразумевалось, что в городе, где проживал и трудился его автор, он может и должен стать объектом пристального наблюдения и соответствующей «оперативной разработки».

Были и такие, которые писали анонимные письма или письма с вымышленными адресами отправителей, полагая, что цензура их не вычислит, а получатель по почерку, по содержанию письма догадается, от кого оно. Напрасный труд!

Таким хитрецам не было известно, что группа «Списки» изучала характер и особенности каждого почерка письма от человека, числившегося у них в списках. И если это было письмо от такого зарегистрированного человека, то вероятность его доставки адресату сводилась к нулю.

Рабочий день был строго регламентирован. В течение 50 минут цензоры усиленно занимались перлюстрацией. В это время все мысли, чувства, действия, описанные в письмах, подвергались цензорскому анализу, затем следовал 10-минутный перерыв, во время которого можно было покурить, перекусить, немного размяться, послушать политинформацию, почитать газету.

Однако из конспиративных соображений строжайше запрещалось выходить на улицу. После перерыва вновь воцарялась в зале глубокая тишина, столь необходимая при выполнении такой тонкой, такой нужной и важной работы, как перлюстрация чужих писем. И так в течение всего 8-часового рабочего дня.

Украинская группа была создана в отделении «ПК» Читинского УМГБ в 1948 году. Необходимость ее создания диктовалась тем, что к концу года в Читинскую область начали прибывать крупные партии ссыльно-поселенцев из Западной Украины.

Перед вступлением на новый пост начальник отделения «ПК» провел с сотрудниками дополнительный инструктаж. Беседа, в основном, касалась вопросов хранения совершенно секретных документов. Отныне после окончания работы каждый цензор был обязан собрать все оставшиеся непроверенными письма и закрыть их в ящике стола, а ящик опечатать своей именной печатью. Все бумаги и письма, находившиеся на столе, считались секретными, даже если на них и не было грифа секретности.

В столе хранился ряд совершенно секретных документов, среди которых были списки и «наблюдательные дела» спецпереселенцев, за перепиской которых наша группа вела особое наблюдение. Это было вызвано тем, что оперативные работники областного управления МГБ не знали украинского языка.

Во избежание лишней волокиты до поры, до времени группе поручили вести наблюдение за перепиской тех людей, враждебно настроенных против советской власти. По истечении определенного времени «наблюдательные дела» с соответствующими препроводилками, переводами текстов и т. п., передавались в областное управление МГБ, где уже решалась дальнейшая судьба «подозрительных» субъектов.

Кроме того, в столе хранились чистые бланки совершенно секретных «меморандумов», которые надо было направлять в УМГБ, а также разнообразная деловая переписка с родственными отделениями министерства, «задержанные» цензорами письма, их переводы на русский язык и другие материалы, тоже секретные.

Для каждого оперативного работника была заказана специальная металлическая печать с фамилией и инициалами. Вся процедура опечатывания столов и сейфов выглядела исключительно как мера предосторожности против своих же товарищей, с которыми вместе приходилось работать.

Согласно инструкции, которая называлась «перечнем», разрешалась только такая переписка, которая подпадала под понятия «семейная», «бытовая», «интимная» или «дружеская». Без рассуждений, наблюдений и выводов, вредных для власти.

Однако подавляющее большинство писем как раз и относились к той категории, которая не подходила ни под одно из перечисленных выше понятий. А это означало, что их надо «подвергнуть конфискации». Мало того, это также означало, что на их авторов следует завести «наблюдательные дела».

И накапливались груды папок, в которых содержались аккуратно подшитые «документы», которые неопровержимо свидетельствовали о «злокозненности» взятых под наблюдение лиц. В справках, которые писали цензоры, их высказывания получали стандартные определения: «антисоветские выпады», «клеветнические измышления» и т. д. Письма, естественно, подлежали безоговорочной конфискации.

Очень скоро ссыльно-поселенцы поняли, что и как надо писать, чтобы их письма доходили до адресатов. Тем не менее, типичным было такое положение дел: из 2,5 тысяч проверенных писем больше половины приходилось «подвергать конфискации». Начальство не волновало такое ненормальное положение вещей. Наоборот, это считалось признаком хорошей работы, проявлением революционной бдительности.

Все письма спецпереселенцев, задержанные цензорами украинской группы, попадали к переводчику. Его задача заключалась в том, чтобы по возможности точнее перевести на русский язык содержавшиеся в тех письмах так называемые антисоветские высказывания. Переведенный текст писался на специальном бланке с грифом «Совершенно секретно».

В «ПК» эти бланки назывались «меморандумами». Они на самом деле являлись ничем иным, как доносами тайной цензуры на людей, чьи письма она перлюстрировала. На основании этих доносов, посылаемых в оперативные отделы УМГБ, людей разрабатывали «оперативно», иными словами говоря, — репрессировали.

«Меморандум» представлял собой обыкновенный печатный бланк с не совсем обыкновенным содержанием. Его графы недвусмысленно требовали от цензора указывать именно те данные, которые только и были нужны оперативникам, чтобы схватить и «скрутить в бараний рог» очередного «врага народа».

Разумеется, прежде всего необходимо было указать фамилию и адрес отправителя, а также все данные о получателе письма. После изложения так называемого «антисоветского содержания» письма указывался номер цензора, задержавшего данный «документ», а также номер переводчика, переложившего его на русский язык. Фамилии 2-х последних сохранялись в тайне даже от оперативных работников УМГБ.

Если, например, письмо было задержано одним из цензоров украинской группы, то после составления на него «меморандума» начальством принималось по нему решение. Прежде всего следовало решить, какой ход дать этому «документу». В данном вопросе существовало 2 закодированных варианта.

Вариант «А»: письмо возвращалось на почтамт для отправки его по адресу. И вариант «К»: письмо конфисковывалось. Относительно задержанного письма, в зависимости от его содержания, следовало принять уже более конкретное решение. Например: завести на отправителя «наблюдательное дело», сообщить о нем в 5-й или во 2-й отдел УМГБ.

5-й отдел считался внутренним, а 2-й — международным. С некоторых писем рекомендовалось снимать фотокопии. Наконец, в особо важных случаях о «выловленных» высказываниях полагалось информировать УМГБ, с каковой целью туда направлялось так называемое спецсообщение.

Принятое по каждому в отдельности «документу» решение начальника отделения не считалось еще окончательным. Необходима была также подпись начальника отдела. С нею спецсообщение принимало уже окончательный вид, и принятое решение вступало в силу.

Если на человека зародилось «наблюдательное дело», то все его письма, а также следующие в его адрес тщательно проверялись. По сути дела, судьба этого индивидуума была уже предрешена. Основания для обвинения и осуждения такого человека у органов всегда находились. Что же касается «самого справедливого в мире советского народного суда», то можно было не сомневаться, что он лишь прочитает заранее вынесенный в МГБ приговор.

Когда по истечении определенного времени накапливалось достаточное количество «меморандумов», эти дела передавались в оперативные отделы УМГБ для дальнейшей «оперативной разработки». Вскоре после такой передачи — письма от лиц, фигурировавших в «меморандумах», переставали к нам поступать.

Как известно, кроме писем почта доставляет также бандероли и посылки. В большинстве случаев они отправлялись учреждениями, поэтому лишь изредка цензура задерживала для выборочной проверки экземпляр-другой. Граждане много таких отправлений не делали, тем не менее группа «Списки» тщательно отбирала подозрительные, могущие представить «оперативный интерес» свертки или ящички.

Просматривались и книги. То были советские издания, но ведь среди листов книги нетрудно было вложить тайное послание, а на листах ведь можно было и кое-что написать между строк.

Однажды после вскрытия оказалось, что из книги вырезан весь текст, оставлены только края и твердая обложка. Из книги таким образом была сделана коробка, в которую аккуратно вложили шоколадные конфеты. Ни удивительного, ни, тем более, преступного ничего здесь не было.

Но вот ведь беда какая: автором книги оказался сам товарищ Сталин, а подвергшийся такой кощунственной операции труд — его знаменитые «Вопросы ленинизма». Вину отправителя усугублял еще и тот факт, что даже большой портрет Сталина был вырезан, осталась только подпись к нему.

Пришлось конфисковать изуродованную книгу и придать факту политическую окраску. Судьба отправителя была предрешена. Буквально на следующий же день его фамилия появилась в «списках», а вскоре им занялись оперативные работники УМГБ.

В некоторых районах, где только имелось почтовое отделение, также действовал пункт «ПК». Количество его сотрудников зависело от количества жителей района, от количества корреспонденции, отправляемой с его почтового отделения или получаемой им.

Обычно в районном пункте «ПК» работало от 2-х до 4-х человек. Для лучшей конспирации эти наши сотрудники были обязаны носить форму одежды работников связи, точно такую же, какая полагалась другим почтовикам. Будущему сотруднику пункта перед отправкой в район, на место службы, давался подробный инструктаж.

Случалось, что перед отправкой в район будущий сотрудник проходил стажировку в отделении «ПК» УМГБ, и только после полной подготовки ему давали «путевку в жизнь». Даже самый крохотный пункт «ПК» имел свои «списки». Отобранные согласно этим спискам письма передавались в условленном месте сотрудникам районного отделения УМГБ.

Происходила эта операция точь-в точь как в шпионских фильмах: двое с портфелями сидели рядышком где-нибудь на вокзале или в ресторане; не разговаривали, не переглядывались, делали вид, что друг друга не знают; между тем, делался незаметный обмен портфелями, после чего оба, разумеется, не одновременно, поднимались и расходились в разные стороны.

Районные сотрудники «ПК» зарплату получали по общей ведомости с почтовыми работниками. Кроме того, они дополнительно «кормились» и по ведомости районного отделения УМГБ.

Сотрудники международного отделения отдела «В» УМГБ занимались исключительно международной корреспонденцией. Если в городе не было специального международного почтамта, международное отделение находилось вместе с отделением «ПК». В Чите оно занимало 2 большие, совершенно изолированные комнаты, в которых работали восемь 8 сотрудников.

Считалось, что их работа являлась наиболее секретной и ответственной в отделе «В». Все сотрудники международного отделения имели офицерское звание и должность оперуполномоченных, тем самым ясно было, что и зарплата у них повыше, чем у сотрудников военной цензуры или «ПК».

Существовало непреложное правило: вся без исключения международная корреспонденция проходит контроль в международном отделении. Письма для этой группы отбирались всё той же группой «Списки», укладывались в специальный ящик и передавались в международное отделение. Там уполномоченный работник вскрывал их, после чего они поступали на «обработку».

Деятельность этого отделения считалась настолько засекреченной, что даже цензорам «ПК» вход туда был строго воспрещен. По известным причинам глубокой конспирации решено было в этом отделении даже телефона не ставить.

Связь отделения с внешним миром поддерживалась самая необходимая, тем более, что мир этот был сужен до УМГБ и горкома партии. Больше начальник отделения ни с кем не имел права общаться. Он пользовался в этих целях телефоном «ПК», номер которого, кстати, знало всего несколько человек. Все международные письма не только вскрывались, регистрировались, тщательно проверялись, но также подвергались химической обработке.

Считалось, что здесь наиболее вероятно прохождение всякого рода тайнописи и шифровок. Их химическую обработку проводили инженер-химик, фотограф и оперуполномоченный офицер. Для международных писем не существовало принципа выборочного контроля — вскрывалось и проверялось все, что должно было уйти за границу, а также все, что поступало из-за границы.

Языки никогда не служили преградой в проверке писем. В международном отделе МГБ также имелся список цензоров, владеющих иностранными языками и языками народов СССР, с указанием их места работы и фамилии, имени, отчества начальника отдела «В», в адрес которого эти письма, вместе с сопроводиловкой, следовало направлять.

Вообще, ничто не могло, не должно было помешать вскрытию и проверке писем, даже сургучная печать. В этом случае нужно было дополнительное время, чтобы заказать такую печать в мастерской УМГБ.

Все без исключения лица, ведшие переписку с заграницей, были взяты на учет в международном отделении. На каждого заводилось наблюдательное дело тотчас же по получении первого заграничного письма. С тех пор каждый из них становился объектом наблюдения. В деле содержались также все анкетные данные автора и получателя писем. Эти сведения добывались агентами секретных служб 2-го (международного) отдела УМГБ.

Отдельно заводились наблюдательные дела на тех, кто вел переписку со «странами народной демократии», отдельно — на лиц, поддерживающих связь с капиталистическими странами. Конечно, не все письма конфисковывались, но прохождение каждого письма с указанием даты, новых связей, степени родства и некоторых других сведений обязательно отмечалось в тех сверхсекретных досье.

2.13. Перлюстрация КГБ-ФСБ

И марта 1953 года на совместном заседании Пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР было принято решение об объединении МГБ и МВД в одно Министерство — МВД СССР. За цензуру и перлюстрацию стал отвечать 6-й спецотдел МВД, которым с 20 марта по 10 декабря 1953 года руководил Александр Иванович Воронин.

Для примера приведем данные отчета в Москву о работе «ПК» отделов-отделений МВД-УМВД Украинской ССР по контролю международной и внутрисоюзной почтово-телеграфной корреспонденции за 1-й квартал 1953 года: почтовые отделения УССР приняли от граждан свыше 94 миллионов писем. Из них подразделениями «ПК» «обработано» почти 5 миллионов писем (4,7 %), а 6242 письма направлены для оперативной разработки.

13 марта 1954 года Указом Президиума Верховного Совета СССР был образован Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР (далее — КГБ). За цензуру и перлюстрацию стал отвечать 10-й отдел 4-го управления КГБ (борьба с антисоветским подпольем, националистическими формированиями и враждебными элементами)

26 апреля 1955 года в соответствии с постановлением Совета Министров СССР № 805-484сс этот отдел был реорганизован в 6-й спецотдел КГБ, которым в 1955-59 годах руководил С.И. Щекочихин.

2 июля 1959 года этот спецотдел вошел в состав Оперативно-технического управления (далее — ОТУ) КГБ как 6-й отдел (почтовый контроль), которым в 1965-83 годах руководил В.Н. Виноградский.

В 1965 году Коллегия КГБ обсудило состояние дел в сфере перлюстрации корреспонденции. Был подготовлен единый план службы «ПК» (операция «Алмаз»), согласно которому основное внимание уделялось потоку исходящий международной корреспонденции. А 28 ноября 1967 года вступила в силу «Инструкция по негласному контролю почтово-телеграфных отправлений органами КГБ при СМ СССР».

В 1967 году наряду с этим совершенствовались формы и методы использования наружного наблюдения и оперативной техники. Особое внимание при этом обращалось на разработку новейших образцов специальной техники и обеспечение ими подразделений разведки и контрразведки.

Работа в этом направлении велась с учетом того, что усиление борьбы с противником, оснащенным на уровне последних достижений науки и техники, требует более широкого применения в чекистской работе современных технических средств, а следовательно, коренного улучшения технической вооруженности органов КГБ, в связи с чем значительно возросли материальные затраты на эти цели.

В 1976 году сотрудниками Первого Главного Управления (разведка) КГБ было проведено 454 мероприятия по негласной обработке дипломатической почты и багажа представительств западных стран.

В июне 1983 года 6-й отдел был преобразован в 6-ю службу ОТУ, которой до 1983 года руководил В.Н. Виноградский.

Ознакомившись с отчетами КГБ о работе с лидерами Московской патриархии видим, что в январе 1988 года через возможности 6-й службы в адреса иерархов РПЦ, ряда объектов ДОУ, в Совет по делам религии при СМ СССР, редакцию журнала «Наука и религия» направлена брошюра «Разговор на "перепутье"», разоблачающая антиобщественную деятельность религиозных экстремистов.

После распада СССР руководство РСФСР не смогло сразу определиться со структурой федерального органа государственной безопасности. Так, 26 ноября 1991 года после ликвидации КГБ появилось Агентство федеральной безопасности, а 24 января 1992 года — Министерство безопасности РСФСР (далее — МБ).

МБ, в свою очередь, 21 декабря 1993 года было реорганизовано в Федеральную службу контрразведки РФ (далее — ФСК) и наконец 3 апреля 1995 года ФСК была переименована в Федеральную службу безопасности (далее — ФСБ). В конечном итоге ОТУ вошло в состав ФСБ вместе с 6-й службой, отвечавшей за перлюстрацию.

История перлюстрации в РФ началась 24 июня 1992 года, когда появился секретный приказ Министерства связи РФ (далее — МС) № 226 «Об использовании средств связи для обеспечения оперативно-розыскных мероприятий МБ РФ», который гласил следующее:

«1. В соответствии с Законом РФ «Об оперативно-розыскной деятельности в РФ» (далее — ОРД) организациям и предприятиям МС РФ обеспечить предоставление оперативно-техническим подразделениям МБ РФ возможности осуществления оперативно-розыскных мероприятий по контролю почтовых отправлений… и оказывать им необходимое содействие.

2. Руководителям предприятий и организаций связи РФ:

2.1. Предоставлять оперативно-техническим подразделениям МБ РФ по договорам или устному соглашению:

— служебные помещения с необходимыми коммуникациями и гарантированным энергообеспечением;

— линии, каналы, линейно-кабельные сооружения и оборудование связи и другую необходимую аппаратуру, обеспечивая их бесперебойное функционирование;

— необходимые данные из информационно-справочных систем и расчетных центров МС РФ

2.2. Выполнять в интересах МБ РФ проектные работы по прокладке кабельных коммуникаций; в типовых проектах зданий предусмотреть необходимые помещения.

2.3. Предоставлять возможность прокладки кабелей подразделений МБ РФ в городской кабельной канализации и кабельных шахтах объектов электросвязи и устанавливать кроссирующие элементы.

2.4. Принимать меры к недопущению раскрытия организационных и тактических приемов проведения оперативно-розыскных мероприятий, составляющих государственную тайну, оказывать помощь в зашифровке фактов проведения мероприятий и сотрудников, их осуществляющих».

Сотрудники ФСБ получили право просматривать и перехватывать переписку по электронной почте, а также получать доступ к любой информации, которую кто-либо размещает на сайтах, зарегистрированных в России.

В 1998 году Госкомсвязи разрешил ФСБ установить специальную аппаратуру удаленного контроля, с помощью которой можно отслеживать информацию, передаваемую по сетям мобильной связи и Интернета. Эта система слежения называется «СОРМ» — Система оперативно-розыскных мероприятий (далее — ОРМ).

Однако поначалу у ФСБ попросту не хватало технических ресурсов для того, чтобы полностью контролировать Интернет. И тогда в 2000-м году ФСБ попыталась обязать российских провайдеров установить аппаратуру перехвата за их собственный счет. Однако часть провайдеров отказалась это сделать.

В 2005 году российское правительство издало постановление «Об утверждении Правил взаимодействия операторов связи с уполномоченными государственными органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность». После этого сотрудники ФСБ стали значительно реже приходить в офисы телекоммуникационных фирм с полученными в прокуратуре санкциями на проведение контроля.

Из чего следовал логичный вывод — ФСБ теперь прослушивает мобильную связь и Интернет удаленно, ей просто нет нужды обращаться для этого к провайдерам и сотовым операторам.

С 1 февраля 2008 года вступил в действие приказ Мининформсвязи «Об утверждении требований к сетям электросвязи для проведения ОРМ», который регламентировал положения Правил 2005 года, а также положения закона «Об оперативно-розыскной деятельности».

В нем говорилось, что оператор должен дать ФСБ или МВД техническую возможность, не выходя из офисов, читать переписку подозреваемых. Сотовые операторы и интернет-провайдеры вынуждены устанавливать у себя оборудование спецслужб, не интересуясь, для чего оно используется.

Известно, что правоохранительные органы обращались за информацией к сервису «ВКонтакте» около 100 раз в неделю. Согласно законодательству России ФСБ, МВД, Прокуратура и другие контролирующие органы имеют право получать необходимую им информацию не только от компании «ВКонтакте», но и от всех интернет-сервисов и провайдеров.

«МойМир@Mail.ru», «Одноклассники», «ICQ» и другие социальные сети также обязаны предоставлять им информацию. Более того, провайдеры должны хранить архивы сообщений пользователей в течение нескольких лет именно с целью облегчения доступа к ней государственных органов.

21 июля 2009 года вступил в силу приказ Министра связи и массовых коммуникаций Российской Федерации «Об утверждении Требований к сетям и средствам почтовой связи для проведения ОРМ». Согласно утвержденным требованиям, почтовики должны обеспечить уполномоченному органу доступ к почтовым отправлениям, информации об оказанных услугах почтовой связи, а также к информации об отправителях и адресатах.

Указанная информация передается уполномоченному органу по запросу. Причем если при отправке почтовых отправлений используется дополнительное кодирование передаваемой информации, уполномоченному органу она должна предоставляться в декодированном виде.

Контроль почтовых отправлений осуществляется в процессе их обработки оператором почтовой связи. Для обеспечения контроля в сетях оператора почтовой связи обеспечивается передача почтовых отправлений взаимодействующему подразделению уполномоченного органа.

При передаче для контроля почтовых отправлений в упаковочной таре (мешках, ящиках и другой упаковочной таре), используемой оператором почтовой связи, должен быть обеспечен свободный доступ к таким почтовым отправлениям.

Помимо доступа к почтовым отправлениям, силовики получат доступ к базам данных операторов почтовой связи, откуда может быть получена информация о пользователе услугами почтовой связи и о его почтовом адресе.

Представителям силовых ведомств по их требованию на объектах почтовой связи должны быть предоставлены помещения. При этом должна быть обеспечена защита от несанкционированного доступа персонала почтового оператора к информации, относящейся к проведению ОРМ.

В помещениях должны быть созданы условия для размещения технических средств ОРМ. Помещения должны быть изолированными, с необходимым энерго- и водоснабжением, технологическим и коммунально-бытовым обеспечением.

Помещения для проведения ОРМ оборудуются средствами, исключающими несанкционированный доступ в них персонала оператора почтовой связи и других лиц без разрешения взаимодействующего подразделения уполномоченного органа.

Про ордер от суда в новых правилах нет ни слова. Ссылок на Конституцию России и даже закон об оперативно-розыскной деятельности в новых правилах тоже нет. Хотя основной закон страны гарантирует право на тайну переписки, в том числе почтовых сообщений, и допускает нарушать его только на основании судебного решения. Закон о связи разъясняет, что ордер от суда нужен и для получения сведений о передаваемых отправлениях, а также о пользователях услуг связи (адресате или отправителе).

В 2015 почтовых операторов — ФГУП «Почта России», «SPSR Express» и др. — обязали установить в центрах автоматической сортировки писем СОРМ. Она будет собирать информацию, от кого и кому отправлено письмо или посылка, фиксировать внешний вид упаковки и другие данные. Некоторые письма автоматически смогут поместить в специальную ячейку для дальнейшего изучения.

Об этом говорилось в приказе Минкомсвязи «От утверждении требований к оборудованию автоматизированной сортировки почты, обеспечивающему выполнение установленный действий при проведении ОРМ». Уполномоченным органом на осуществление ОРМ в области почтовой связи является ФСБ.

Согласно документу СОРМ должна фиксировать изображения всех сторон почтового отправления, дополнительные надписи, номер и идентификатор, дату и время оформления, результаты распознавания данных отправителя и получателя (фамилия, имя, отчество, название организации, страна, почтовый индекс и адрес, абонементный ящик, адрес «до востребования», почтовый ящик, войсковая часть, исправительное учреждение и т. п.), а также наименования организаций, символика которых найдена на почтовом отправлении.

СОРМ должна уметь работать удаленно и принимать команды оператора через интернет. Одной из важных функций, по команде оператора, должна быть перенаправление почтового отправления в специальную ячейку для ее дальнейшего изучения.

Ввод в эксплуатацию технических средств в сети оператора связи производится в соответствии с разработанным органом ФСБ совместно с оператором связи планом мероприятий по внедрению технических средств, в котором указывается, в частности, срок их ввода в эксплуатацию. План разрабатывается в срок до трех месяцев с даты подачи оператором связи заявления в орган ФСБ.

Финансовое бремя по покупке аппаратного комплекса СОРМ легло на плечи самих почтовых операторов. Обеспечить подключение технических средств ОРМ является обязанностью операторов почтовой связи. При этом если оборудование оператора соответствует установленным требованиям, то дополнительно покупать ничего не нужно.

Стоимость одного программно-аппаратного комплекса СОРМ составляет $100 тысяч. В «Почте России» рассказали, что сортировочных центров у них три: логистический почтовый центр (далее — ЛПЦ) «Внуково», Московский автоматизированный сортировочный центр (далее — АСЦ) в Подольске и АСЦ в Санкт-Петербурге.

Оборудованием для автоматизированной сортировки почты были оснащены новые ЛПЦ, сеть которых «Почта России» построила по всей стране к 2018 году. Помимо этого, в состав «Почты России» входит порядка 50 магистральных сортировочных центров и около 800 почтамтов (небольшие сортировочные центры).

На протяжении всей истории СССР органы государственной безопасности и внутренних дел под воздействием внешних обстоятельств и роста объёма задач постоянно реорганизовывались, изменяли свою структуру и название. Соответственно менялась структура и название подразделений политического контроля и перлюстрации корреспонденции:

— 05.05.1921 — 4 отделение Спецотдела ВЧК при НКВД РСФСР;

— 21.06.1922 — 6 отделение Отдела политконтроля ГПУ при НКВД РСФСР;

— 15.11.1923 — 6 отделение Отдела политконтроля ОГПУ при СНК СССР;

— 01.11.1925 — 6 отделение Отдела информации и политконтроля ОГПУ при СНК СССР;

— 10.06.1931 — 2 отделение Оперативного отдела ОГПУ при СНК СССР;

— 10.07.1934 — 4 отделение Спецотдела НКВД СССР;

— 25.12.1936 — Отделение 2 отдела ГУГБ НКВД СССР;

— 07.08.1937 — Отделение 12 отдела ГУГБ НКВД СССР;

— 09.06.1938 — Отделение Отдела ОТ НКВД СССР;

— 22.08.1938 — Отделение 2 спецотдела НКВД СССР;

— 03.02.1941 — Отделение 4 отдела НКВД СССР;

— 31.07.1941 — 3 отделение 2 спецотдела НКВД СССР;

— 14.04.1943 — Отдел «В» НКГБ СССР;

— 04.05.1946 — Отдел «В» МГБ СССР;

— 14.03.1953 — 6 спецотдел МВД СССР;

— 13.03.1954 — 10 отдел 4 Управления КГБ при СМ СССР;

— 30.04.1955 — 6 спецотдел КГБ при СМ СССР;

— 02.07.1959 — 6 отдел ОТУ КГБ при СМ СССР;

— 05.07.1978 — 6 отдел ОТУ КГБ СССР;

— июнь 1983 — 6 служба ОТУ КГБ СССР;

— 25.12.1991 — 6 служба ОТУ МБ РФ;

— 12.04.1995 — 6 служба ОТУ ФСБ РФ.

Эпилог

Каким образом контролируются мобильные телефоны, возможно ли защититься от подобного рода атак и как абоненту определить, что его телефон взят на «контроль»? На эти вопросы, которые в свете постоянных шпионских скандалов все время находятся на повестке дня, ответил украинский мобильный оператор «МТС Украина».

Технология мобильной связи «GSM» изначально разрабатывалась и внедрялась с учетом требований государственных органов по уровню защищенности. Для поддержания этой безопасности, большинство государств мира запрещают использовать и продавать мощные шифраторы, скремблеры, криптооборудование, равно как очень защищенные технологии общедоступной связи.

Сами же операторы связи защищают свои радиоканалы путем шифрования, используя для этого достаточно сложные алгоритмы. Выбор криптоалгоритма осуществляется на этапе установления соединения между абонентом и базовой станцией. Что касается вероятности утечки информации абонента с оборудования операторов, то в «МТС Украина» утверждают, что она сводится к нулю из-за сложности и контролируемости доступа к объектам и оборудованию.

Существует два метода контроля абонентов — активный и пассивный. Для пассивного контроля абонента потребуется применение дорогостоящего оборудования и специально подготовленного персонала. Сейчас на «сером» рынке можно купить комплексы, с помощью которых можно прослушивать абонентов в радиусе 500 метров, их стоимость начинается от нескольких сотен тысяч евро.

Производители такого оборудования утверждают, что система позволяет отслеживать «GSM»-paзговоры в реальном времени, основываясь на доступ к «SIM»-карте объекта или базе данных оператора сотовой связи. Если же такового доступа нет, то контроль можно осуществлять с задержкой, в зависимости от уровня шифрования, используемого оператором. Система также может являться частью передвижного комплекса для отслеживания и контроля движущихся объектов.

Второй способ контроля — это активное вмешательство в эфире на протоколы управления и аутентификации с помощью специальных мобильных комплексов. Такое оборудование, несмотря на кажущуюся простоту (по сути, это пара модифицированных телефонов и компьютер), может стоить от нескольких десятков до сотен тысяч долларов. Работа с такими комплексами требует высокой квалификации обслуживающего персонала в области связи.

Принцип действия такой атаки следующий: мобильный комплекс за счет более близкого местонахождения к абоненту (до 500 метров) «перехватывает» сигналы для установления соединения и передачи данных, замещая ближайшую базовую станцию. Фактически комплекс становится «посредником» между абонентом и базовой станцией со всеми вытекающими отсюда проблемами безопасности.

«Поймав» таким образом абонента, этот мобильный комплекс может выполнить любую функцию по управлению соединением абонента, в том числе, связать его с любым, нужным злоумышленникам номером, установить «слабый» криптоалгоритм шифрования либо вообще отменить шифрование для данного сеанса связи и многое другое.

Есть еще третья возможность перехвата трафика мобильного абонента. Для этого на смартфон жертвы нужно установить вирусное программное обеспечение (далее — ПО). При его установке злоумышленники могут «самостоятельно» выбрать или отменить вовсе алгоритм шифрования, несанкционировано передать (или уничтожить) конфиденциальную информацию абонента и многое другое.

Как рассказали в «МТС Украина», напрямую определить, прослушивается ли в данный момент телефон, невозможно, но получить косвенное подтверждение некоторой вероятности этого можно. Многие модели старых кнопочных телефонов даже отображали специальную иконку (закрытый либо открытый замочек), которая демонстрировала, используется в данный момент шифрование разговора или нет.

В современных телефонах такая функция не предусмотрена. Однако для смартфонов есть специальные приложения, которые могут сообщать пользователю о конфигурации настроек текущего сеанса связи, в том числе — передается ли его речь открыто или с использованием алгоритма шифрования. Вот некоторые из них:

1. «EAGLE Security» позволяет предотвратить подключение к ложной базовой станции путем проверки сигнатур и идентификаторов базовых станций. Кроме того, она отслеживает расположение станций, и если какая-то базовая станция перемещается по городу, либо периодически пропадает со своего места, она отмечается как подозрительная и программа уведомляет об этом пользователя. С помощью программы можно также получить полный список приложений, которые имеют доступ к микрофону и видеокамере телефона, а также запретить доступ нежелательного ПО к камере.

2. «Darshak» помогает отслеживать любую подозрительную активность сотовой сети, в том числе «SMS», которые отправляются без ведома пользователя. Программа также оценивает защищенность сети в режиме реального времени, показывает, какие алгоритмы используются для шифрования разговора и многое другое.

3. «Android IMSI–Catcher Detector» позволяет защитить смартфон от подключения к ложным базовым станциям. Правда у него есть небольшой минус — приложение отсутствует в «Google Play» и с его установкой придется немного повозиться.

4. «CatcherCatcher» позволяет отличить настоящую базовую станцию от ложной.

Кроме того, в «МТС Украина» рекомендуют использовать приложения для безопасности, в том числе и для шифрования разговоров. Например, среди анонимных веб-браузеров можно отметить «Orbot» или «Orweb». Существуют также приложения для шифрования телефонных разговоров, фотоснимков и множество защищенных мессенджеров (Viber, Telegram, WhatsApp, Sicher, CallsFreeCalls и т. д.).

Чтобы самому не стать жертвой контроля, придерживайтесь следующих пяти правил:

1. Помните, что ни один, даже самый защищенный телефон не обеспечивает секретности переговоров. Не беседуйте на серьезные темы, а в случае крайней необходимости используйте «эзопов» язык, малопонятный посторонним. Чтобы удостовериться, что вас таки прослушивают, испытайте старый прием: в разговоре с кем-либо запустите дезинформацию и отследите реакцию людей, которые могли бы вас слушать.

2. Немедленно прекратите разговор, если слышимость не только ухудшилась, но и наоборот, стала лучше, отчетливее — это первый признак, что ваш разговор взяли под контроль. Должно насторожить и то обстоятельство, что собеседник внезапно стал хуже слышать, а вы слышите его по-прежнему хорошо. Когда в телефонную линию внедряют «жучок», ее напряжение понижается, причем кнопочные аппараты более чувствительны к таким перепадам, чем дисковые.

3. Регулярно проверяйте розетки, провода, разводки, распределительные щитки, плинтусы, карнизы, мебель на предмет выявления подслушивающих устройств. Установленный скрытно «жучок» может иметь постоянное питание и работать в качестве ретранслятора бесконечно долго.

4. Самым внимательным образом проверяйте подарки от деловых партнеров, коллег и даже подчиненных. Под видом презента вам могут вручить «шкатулку с секретом», позволяющую держать злоумышленников в курсе всех ваших планов и задумок. Точно так же подозрительно относитесь к якобы случайно оставленным и забытым вещам — ручкам, блокнотам, брелокам и другим мелочам.

5. Перед началом важной встречи позаботьтесь об отключении всех мобильных телефонов (желательно и стационарных) и включении фоновой музыки, обеспечивающей помехи для прослушки.

Использованная литература

Авзегер Л. Черный кабинет. Записки тайного цензора МГБ. «Хокен», 1987.

Великобритания строит свой собственный СОРМ // https: lenta.ru/news/2000 05/1l/mi5/-2000.

Измозик В. «Черные кабинеты» История российской перлюстрации. XVIII — начало XX века. М., 2015.

Как работает прослушка мобильных телефонов и как от нее защититься // https://www.technosotnya.com/2018/05/kak-rabotaet-proslushka-mobilnyh-telefonov-i-kak-ot-nee — zaschititsya. html -2018.

Кан Д. Взломщики кодов. М., 2000.

Малеванный В. Глобальный электронный перехват. «Независимое военное обозрение», 11.08.2000.

Мелтон К., Алексеенко В. История оперативной техники. М., 2016.

Никсон Р. Отчет изобличает более широкие масштабы слежки за почтой в СТТТА // https://www.inopressa.ru article29oct2014 nytimes monitoring-mail.html — 2014.

Павлов В. Тайное проникновение. Секреты советской разведки. М., 2015.

Перлюстрация почтовой корреспонденции и почтовая военная цензура в России и СССР// http://isfic.info/perl/index.htm .

Письма и посылки поставят под контроль // https://iz.ru/news/599558 — 2015.

Пыхалов И. ЦРУ и спецслужбы США. М., 2010.

Роуан Р. Очерки секретной службы. Из истории разведки. М., 1946.

Ронин Р. Своя разведка. «Харвест», 1998.

Север А. История КГБ. М., 2008.

Стефанович А. История создания и становления Агентства безопасности связи Армии США (1914-45). «Защита информации. Конфидент» № 26, 1999.

Стригин Е. От КГБ до ФСБ (поучительные страницы отечественной истории). М., 2004.

Ульфкотте У. Совершенно секретно: БНД. За кулисами Федеральной разведывательной службы Германии. М., 2005.

Хатауэй М. Киберготовность Германии: краткий обзор. Потомакский институт политических исследований, 2016.

Хиршманн К. Секретные службы. Гамбург, 2004.

Черникова Т. Процесс европеизации в России во второй половине XV–XVII вв. МГИМО, 2014.

Яковлев Н. ЦРУ против СССР. М., 2003.

Использованные веб-сайты

История отечественных спецслужб -http://shieldandsword.mozohin.ru

История ФСБ России -www.fsb.ru/fsb/history.htm

Проект «Агентура» -www.agentura.ru

Проект «Чекист» — www.chekist.ru

Энциклопедия «ВикипедиЯ» — http://ru.wikipedia.org

Об авторе

Гребенников Вадим Викторович родился 20 апреля 1960 года в Ужгороде, столице Закарпатья, которое до 1945 года называлось Подкарпатской Русью, а поэтически — Серебряной Землёй.

Имеет высшее техническое образование: закончил в 1982 году Ленинградский электротехнический институт связи имени профессора М.А. Бонч-Бруевича (ЛЭИС, ныне — СПбГУТ — Санкт-Петербургский Государственный университет телекоммуникаций) по специальности «радиотехника» и получил квалификацию радиоинженера с присвоением первичного воинского звания «лейтенант».

Женился в ноябре 1984 года, имеет 3-х детей, 2-х внучек и внука. Полковник, ветеран и пенсионер. Живёт в Ужгороде.

В феврале 1983-го начал работать на должности электромеханика в отделении правительственной связи (далее — ПС) Управления КГБ УССР по Закарпатской области, а в 1986-м стал офицером и начал прохождение военной службы в том же подразделении на должности инженера отделения ПС. В 1987-м был переведён на должность инженера группы ПС Мукачевского горотдела УКГБ.

В марте 1992 года на базе КГБ УССР в Украине была создана Служба безопасности (далее — СБУ), и с 1993 года продолжил службу начальником отделения ПС Мукачевского горотдела Управления СБУ в Закарпатской области. Ужгородское отделение ПС было реорганизовано в Отдел ПС Управления СБУ в Закарпатской области.

Летом 1998 года Главное Управление ПС СБУ и Главное управление ТЗИ Госкомсекретов Украины были реорганизованы в Департамент специальных телекоммуникационных систем и защиты информации (далее — ДСТСЗИ) СБУ, в структуру которого ввели Отдел ПС областных управлений СБУ. В декабре того же года был организован Отдел ДСТСЗИ СБУ в Закарпатской области (далее — Отдел).

В 2000 году автор был переведён из Мукачева в Ужгород на должность начальника оперативно-технического управления Отдела. В 2002 году был назначен начальником отделения правительственной и конфиденциальной связи Отдела, а в 2003 году — помощником начальника Отдела по вопросам безопасности связи.

В начале 2006 года Верховным Советом Украины был принят Закон «О Государственной службе спецсвязи и защиты информации Украины», введённый в действие с 1 января 2007 года. В соответствии с этим законом ДСТСЗИ был выведен из состава СБУ и на его базе создана самостоятельная Госслужба спецсвязи и защиты информации Украины (далее — Госспецсвязи), а также её региональные органы.

1 января 2007 года автор был назначен на должность заместителя начальника Управления Госспецсвязи в Закарпатской области. 29 сентября того же года принял участие в аварийном восстановлении и обеспечении безопасности функционирования информационно-аналитической системы «Выборы», за что 13 ноября 2007 года Указом Президента Украины № 1092 был удостоен медали «За безупречную службу».

После увольнения со службы в 2012 году автор издал на украинском языке книгу «История криптологии & секретной связи» (800 страниц), которую писал на протяжении 15 лет и фактически стал историком криптологии, стеганографии и специальных видов связи.

После этого разработал официальный веб-сайт книги, который постепенно с увеличением выложенных на нём материалов превратился в исторический портал по информационной безопасности (далее — ИБ). Сейчас он содержит не только русскую версию книги, исторические статьи, фильмы и фотографии, но и учебные материалы для студентов Ужгородского национального университета (далее — УжНУ) по ИБ и защите информации.

В 2017 году была переиздана первая часть написанной книги под названием «Криптология и секретная связь. Сделано в СССР» (480 страниц) московским издательством «Алгоритм» (ISBN 978-5-906979-79-7). В ней излагается история криптологии и специальных видов связи в Российской империи и Советском Союзе.

Автор работает старшим преподавателем по ИБ в УжНУ, где читает лекции по следующим учебным дисциплинам: «Нормативно-правовое обеспечение ИБ», «Управление (менеджмент) ИБ» и «Комплексные системы защиты информации: проектирование, внедрение, сопровождение».

С монографией, фильмами и другими материалами по истории стеганографии, криптологии и специальных видов связи, а также по информационной безопасности и защите информации можно ознакомиться по адресу: http://cryptohistory.ru

Content

Вадим Гребенников
Перлюстрация. Перехват информации

Предисловие

Часть 1. Западная история

1.1. Первые ЧК Европы

1.2. Французский ЧК

1.3. Британский ЧК

1.4. Американский ЧК

1.5. Перлюстрация в Германии

1.6. Перлюстрация в Чехословакии

1.7. Перлюстрация в США

1.8. Операции «Шамрок» и «Минарет»

1.9. Операции «Тётка» и «Тележка»

Часть 2. Русская история

2.1. Вскрытие писем до Петра III

2.2. «Черные кабинеты» Екатерины II

2.3. «Тайные экспедиции» Александра I

2.4. Почтовый контроль Николая I

2.5. Перлюстрация и «охранка»

2.6. ЧК Александра II и III

2.7. Пункты перлюстрации ЧК

2.8. Перлюстрация при Николае II

2.9. Политконтроль ОГПУ-НКВД

2.10. Операция «Вализа»

2.11. «ПК» Отдела «В» МГБ

2.12. «Обработка» почты

2.13. Перлюстрация КГБ-ФСБ

Эпилог

Использованная литература

Использованные веб-сайты

Об авторе