Ольга Миклашевская

Люди под кожей

© О. Миклашевская, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

История перед вами – исключительно плод воображения автора. Роман ни в коем случае не является пособием по славянским верованиям и культуре, а также путеводителем по современной Москве. А вот про монстров внутри людей все правда.

Часть первая

Кто-то живет у меня под кожей

«Что у волка в зубах, то Егорий дал».

Пословица

· 1 ·

Отворяется хлевец

Волчий пастырь приходит через время и туманы, чтобы решить: кому жить, а кому умереть. За ним по пятам следуют Тени, чувствуя запах греха и распада. Души без разума, тела без формы.

«Духом пахнет. Твоим духом, пастырь».

Будь он человеком, ухмыльнулся бы, ведь она всегда знает, когда он приходит. Еще когда маленькой девочкой была, знала. Пробуждалась среди ночи, тяжело дыша, с наивной уверенностью: уж она-то сумеет его остановить, потому что если не она, то кто?

– Тише, Йама, – шепчет он; не зло, по-отечески, – смотри, разбудишь кого из своих – ему не поздоровится. Ты же этого не хочешь, да?

Она знает, что это правда, что он не шутит, поэтому умолкает. Больше не пытается лезть к нему в голову, а крепко сжимает зубы, обхватывает себя руками, пытаясь утешить. У себя дома она, как, впрочем, и все остальные, никогда не будет в безопасности. Только вот она об этом знает, а остальные – нет.

Некоторые сторожевые псы тоже его чуют. Задирают вверх лохматые головы, принюхиваются, а затем ощущают необъяснимый потусторонний холод, который заставляет их жаться по углам своих ветхих пристанищ, скуля, как беспомощные щенки.

На этот раз пастырь останавливается далеко не сразу. Идет в глубь деревни, через пустые темные дворы, один за другим отметая подворачивающиеся варианты. С этим все в порядке, другой сам скоро помрет, а у третьего, к несчастью, живет домовой – надежный защитник.

Наконец проводник смерти нащупывает нужный образ. Да, вот и он. Тот, чья судьба у него в руках.

«Как тебя там, Олег?»

Он спрашивает только потому, что точно знает – она услышит. Пастырь физически ощущает, как она резко вздрагивает на другом конце деревни. Чувствует, как ей хочется кричать, плакать, бить его своими слабыми кулачками, пока тот не распадется на тысячу звезд. Только вот прикоснуться к нему нельзя, конечно, если он сам этого не захочет.

«Я еще приду за твоим отпрыском, – обещает он. Не имеет в виду ничего дурного: просто констатирует факт. – Когда ты будешь стара и немощна. Когда твой разум будет замутнен прожитыми жизнями, когда ты будешь смотреть на меня и видеть не врага, а старого друга. И ты отдашь его мне – мне даже не придется просить».

Словно по немой команде Тени срываются в темноту избы, туда, где на печи спит ничего не подозревающий юнец. Гладкие щеки; глубокий, спокойный сон. Душа, уже замаранная так, что сквозь нее ничего не разглядишь, – самое соблазнительное пристанище для Теней. Теперь вся сила, заключенная в этом юном теле, будет содействовать пастырю и его делам. Делам не добрым и не злым, потому что в его мире нет таких понятий.

Хотя Йама вот считает, что она добрая.

«Но это пока, – проносится в голове у пастыря. – Как дьявол является отражением Бога, так и она, Солнце, – отражение Луны». Пройдет время, и она начнет приглашать наивных путников на ночлег, а после будет отправлять их в печь. Немного лесных трав, немного нарезанной кругляшками морковки – вот и ужин готов.

Тогда-то он будет приходить, заглядывать в окно, встречаться с ней взглядом и спрашивать: «Ну как, победило твое добро?»

А этот сын пахаря будет сражаться со змеем, потрошить русалочьи туши и высушивать водяных на безжалостном солнышке. Он станет глазами и руками пастыря там, где простые смертные не видят мертвых, а мертвые почти никогда не видят живых.

Всего несколько мгновений – и вот Тени уже внутри. Уютно устроились, как жидкость, разлившись по благодарному сосуду. Внешне это все тот же мальчик: он все так же лежит на печи, подперев голову рукой вместо подушки, глаза с пушистыми ресницами крепко зажмурены. Можно подумать, паренек видит десятый сон, но в реальности все совсем не так.

Пастырь наблюдает за его смертью, и ни единый мускул не вздрагивает на его застывшем лице. Только такому бессмертному, как он, легко разглядеть тот самый момент, когда душа крохотным светлячком выпархивает изо рта и мчится в сторону окна. Там она юрко проскальзывает между закрытыми ставнями и исчезает в ночи, обреченная блуждать по болотам в поисках утерянного смысла.

2001

Они стоят над ней великанами. Взрослые, надежные, вглядываются в наивное детское лицо.

– Выбирай, что хочешь, милая. – Мама расплывается в сахарной улыбке и тянется за пачкой салфеток.

Папа здесь же – кивает в знак одобрения, поглаживая густую короткую бородку. Он полноват и носит рубашку в красно-синюю клетку, что делает его похожим на дальнобойщика.

– Ну же, родная, поторопись, – не оборачиваясь, бросает мать, толкая тележку в сторону кассы.

Девочка на мгновение замирает и круглыми внимательными глазами начинает рассматривать бесконечные магазинные полки. Броские конфетные обертки так и манят к себе, зазывая в царство вечных удовольствий. Что выбрать: мягкий сладкий творог, покрытый толстым слоем молочного шоколада, или хрустящее сахарное печенье? Кисло-сладкий фруктовый лед или масляное пирожное с ореховой посыпкой?

Сердце глухо колотится в горле, и над головой будто тикает бомба, готовая разорваться в любой момент…

– Дорогая, мы уже оплачиваем! – раздается обеспокоенный голос одного из родителей. Кого – уже не важно. Они остались где-то там, далеко за границей этого восхитительного сладкого королевства.

В отчаянии девочка присаживается на корточки и обхватывает тощие коленки руками. Опускает голову вниз так, что вся она целиком превращается в маленького ежа, свернувшегося клубком посередине обычного супермаркета.

И тут краем глаза она замечает черные тени, скользящие по соседним стеллажам с продуктами. Больше всего они похожи на темные пятна, которые видишь, когда резко открываешь глаза на ярком свету после долгой темноты, нежели на реальность, поэтому сначала она не обращает внимания. Потом, когда наконец решается схватить коробку с сухим завтраком, понимает: что-то не так.

Эти тени не такие, как отбрасывают люди или предметы: они более живые, объемные и более черные. Мягкие края теней бугрятся, словно мышцы тяжелоатлета. Прекрасные в своей отвратительной природе, они гипнотизируют ее, слегка подрагивая под люминесцентными лампами.

Тогда, в восемь лет, она впервые поняла, каково это, когда в кино время вокруг героев останавливается, и они движутся, будто в пустоте. Оказывается, и в реальном мире секунда может длиться целую вечность.

Не издавая ни звука, она идет в сторону теней. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. Шаг за шагом.

Отец зовет ее, но она не слышит; она как в тумане. Прижимает к груди коробку с хлопьями и упорно двигается вперед. Когда до таинственных теней остается чуть меньше метра, перед ней возникает мужчина в кожаной коричневой кепке, глубоко надвинутой на лицо.

Он возникает в прямом смысле этого слова, ведь еще мгновение назад его здесь не было. Все, что она потом запомнит об этом мужчине, – ярко-голубой, почти неестественный, цвет глаз.

– Эй, ты что тут делаешь? – спрашивает он беззаботно, но она-то видит: губы сжаты в тонкую напряженную линию, взгляд бегает туда-сюда, на тени и обратно. Проверяет: она их заметила или все-таки нет?

– Ничего. – Голос слишком хриплый, совсем не тоненький девчачий голосок, каким он должен быть.

– Ну, так давай, беги. – Указательным и средним пальцами мужчина изображает условный бег. Ей восемь, а не три. Не нужно разговаривать как с маленькой.

Между ними завязывается битва взглядов, в которой она, что удивительно, совершенно не уступает противнику. Она, может быть, и выиграла бы, если бы так не вовремя не подоспела мать.

– Мы знакомы? – обращается последняя к мужчине.

В ответ он пожимает плечами и хватает с ближайшей полки изумрудно-зеленую упаковку какао известного производителя с алым, как кровь, логотипом.

– Дядя к тебе приставал? – Мать тяжело дышит и судорожно осматривает дочь, будто за такое короткое время ей действительно можно было как-то навредить.

Над верхней губой матери скользит капелька пота, и дочь, завороженная, за ней наблюдает. Жидкость путешествует по ручейкам из морщинок, впадает в озера из пор, огибает леса полупрозрачных волосков, но упрямо продолжает пробивать себе дорогу под тягой земного притяжения.

– Нет? – Женщина принимается отряхивать ребенка – ручки, ножки, даже бледные щеки. – Ну и славно. Идем, папа ждет. А, ты выбрала «Несквик»? Давай, отнеси папе, он оплатит.

Только вот говорит она все это на автомате, не особо вдумываясь в слова и пристально наблюдая за этим знакомым незнакомцем, которого она, кажется, уже где-то видела. Только вот где? На доске «Разыскивается преступник» или в музыкальном шоу на федеральном канале?

Мать поднимается с колен, вспоминает про бумажные платочки в сумке и принимается вытирать уже свое собственное лицо. Колени дрожат, но причину слабости она понимает не сразу.

Незнакомец исчезает так же внезапно, как и появился.

Если подумать, у этой девочки было неплохое детство до тех самых восьми лет. Несмотря на небольшой лишний вес, по ночам она мечтала о танцевальной карьере, на школьных уроках – о Мише Васильеве со второй парты в левом ряду, а за обедом – о ресницах, тяжелых, как у куклы, чтобы под их весом сложно было открывать глаза.

Недавно у ее матери был день рождения. Она подарила ей криво склеенную открытку, а отец – бриллиантовый гарнитур из аккуратных сережек-капелек, подвески на цепочке из белого золота и простого, но подходящего по дизайну кольца. Как он говорил, последняя сделка была успешной, и он мог себе это позволить. (Последний раз, когда он мог себе это позволить.)

Мать была в буквальном смысле вне себя от счастья. Украшения оказались не из тех, что можно надеть для похода в ресторан – скорее они подходили для посещения первого ряда партера Большого театра. Неброские, но изысканные, как у королевы Великобритании или даже утонченной нубийской принцессы. Это было то время, когда носить гарнитуры все еще было модно.

Едва отец уходил на работу, мать пулей неслась к себе в комнату и принималась примерять то все предметы разом, то по отдельности, с медицинской тщательностью рассматривая себя в зеркале. В такие моменты женщина вся была там, в своем отражении, где на нее смотрела великосветская княжна, достойная гораздо большего, чем «однушка» в спальном районе.

Дочь не переживала, что ей стали уделять меньше внимания. Но когда узнала об этой семейной вылазке на природу, то очень обрадовалась. Конечно, на пикниках ведь всегда много вкусной еды: можно пожарить сосиски, а еще купить сухих крекеров и хрустеть ими весь день, зная, что никто не будет пытать тебя овощным супом.

День начинался неплохо, но после этой странной остановки в супермаркете надежда на приятный отдых улетучивается испуганными голубями. После остается только неприятная жирная пленка навязчивого ощущения, что кто-то невидимый подсел к ним непрошеным попутчиком. Это чувствуют все трое, но никто не произносит опасений вслух.

Семейство направляется к машине: отец несет тяжелые пакеты с едой; в руках у матери – только упаковка с хлопьями. Им даже в голову не приходит, что можно попросить дочь хоть немного помочь. Типичная семья с одним ребенком, которого всеми силами стараются заточить в тюрьму-пузырь из заботы, стабильности и «того, с чем мы сами боролись, когда были детьми».

Девочка немного отстает и осторожно, боясь спугнуть неизведанное, оборачивается. Никого. Конечно же, никого. Тогда она делает еще несколько шагов и на этот раз оборачивается резко, без предупреждения. Смотрит, а…

…они там. Все еще там: наблюдают за ней, как если бы у них были глаза. Слегка колышутся; они похожи на хрупкие ветки молодого дерева, неспособные выдержать даже самые слабые порывы холодного ветра.

– Что такое, милая? – Встревоженная мама жестом приглашает дочь в машину.

– Там кто-то есть.

– Конечно, есть. – Нервный смешок. – Это же магазин. Общественное место, – поясняет отец, голосом выделяя последнюю фразу. На секунду забывает, что разговаривает с ребенком, а не с партнером по бизнесу.

Но вопреки словам мужчины около супермаркета по-прежнему никого, что легко можно списать на раннее субботнее утро.

– Это все потому, что она слишком много читает, – жалуется мать, когда они наконец оказываются в салоне. – Стоит отдать «Гарри Поттера» кому-нибудь еще, иначе зачитает до дыр и будут ей везде мерещиться вампиры.

– Вампиры – это к Брэду Питту, дамы. – Отец выруливает с парковки и при этом задевает бордюр: дочь на заднем сиденье гулко ударяется головой.

– Аккуратней надо, – обращается мать именно к дочери – в этом нет никаких сомнений, на что та думает: «Аккуратней надо что?» Но вслух ничего не говорит.

– Вот в моем детстве совсем другие книжки читали, и ничего не мерещилось! «Артур и его команда», «Пять тысяч лье под водой», «Два мушкетера». Вот это хорошие книжки. Я раз по пять перечитывал.

Дальше они едут молча. Тишина в машине вязкая, ощутимая, и при этом вокруг каждого из членов семьи она своя. Вокруг отца – колючая, как его усы. Вокруг матери – ленивая, усталая тишина, от которой хочется спать. Дочь же укутана тишиной-одеялом так, что ей почти жарко.

Глава семьи молча включает радио. Играет спортивная станция, где идет прямая трансляция одного из волейбольных матчей.

– Кому яблочко? – оживляется мать.

Но есть не хочет никто. Как не хочет никто признаться, насколько чувствует себя опустошенным после похода в магазин, которого лучше бы и не было. И скребущих на душе кошек не могут прогнать ни солнечная погода, ни сам факт такого волнующего приключения в выходной день.

Потом они находят поляну в уединенном месте, где, помимо них, нет ни единой машины. Молча разгружаются, и каждое движение наполнено невообразимой тяжестью. Каждый хочет уехать. Точно так же не хочется вставать в шесть утра под визг надоедливого будильника, но ведь встаешь же. Крепко сжимаешь зубы и встаешь, почти вслепую первым делом направляясь в туалет.

Пока родители заняты костром, девочка сидит на маленьком раскладном стульчике и плетет «браслетики» из травинок, связывая их крепкими узелками. Только тогда, когда понимает, что взрослые окончательно забыли о ее присутствии, она встает и уверенным шагом движется в сторону леса.

Мягкая земля, усыпанная иглами, радушно встречает новую гостью в своих владениях. Длинные резкие тени от деревьев здесь совершенно не похожи на те, что она видела в магазине. Несмотря на более мрачную атмосферу, здесь все не выглядит таким враждебным. Скорее наоборот.

Впереди показывается овраг. Крутой откос ведет в бесконечную пропасть, дно которой такое черное, будто это огромный бездонный лесной колодец. Вот слышно, как далеко внизу изворотливой змейкой несется ручей.

Она садится на край так, что ноги свободно висят. Затем берет валяющиеся неподалеку шишки и начинает кидать их в овраг, пытаясь различить тот момент, когда шишка исчезает из поля зрения и становится частью густой темноты.

Конечно, не проходит и десяти минут, как вдали слышится ее имя. Родители наверняка уже отправились на поиски.

Она же затихает, желая в последний раз насладиться одиночеством, напитаться им перед тем, как снова окажется не одна.

Однако все заканчивается гораздо быстрее: легкий толчок, едва ощутимый, – и она летит вниз, туда, где еще недавно исчезали шишки, растворяясь, словно кофейный порошок в крутом кипятке.

Ее последние мысли довольно просты:

«Ну, вот и все».

Вот и все. Никакой паники. Только легкий всхлип срывается с губ, но и он быстро исчезает в лесной чаще.

Когда же они встречают ее там, на дне, она чувствует, что готова, и распахивает им навстречу руки, будто старым добрым друзьям. А они заползают в нее, наполняют, становятся ее сущностью, вытесняя старую.

Сознание то проясняется, то снова становится таким тяжелым, что ни одна мысль не может там удержаться. С трудом приоткрыв глаза, она в последний раз смотрит в темноту, и ей даже кажется, что в ответ на нее уставилась пара блестящих глаз. Или даже сотня тысяч – уже трудно сказать наверняка.

Она тянет руку, разжимает пухлые пальчики, но уже нельзя понять, то ли она пытается попросить о помощи, то ли, напротив, поторопить их, чтобы все поскорее закончилось.

Слышится шелест – это отец спускается вниз, практически кувырком катясь на дно бесконечного оврага. Ей хочется крикнуть, чтобы он убирался подальше, но распухший язык не слушается. А может, теперь это больше не ее язык? Но тогда чей? Кто это такой новый, непривычный пытается поудобней устроиться внутри нее, словно какая-то Золушкина сестрица, пыхтя, напяливает крошечные туфельки?

Последняя мысль ускользает как раз тогда, когда отец подбирается к ней и трясет за плечи. Если ей было суждено прожить настолько короткую жизнь, что ж, так тому и быть.

Вдох. А выдоха больше нет.

· 2 ·

Всех кормит, а сама есть не просит

2018

Дарья не может вздохнуть. Каждая попытка напоминает всхлип, отчаянный, последний.

– Прекрати! – кричит она. – Немедленно прекрати щекотать! Я сейчас умру!

Но Денис не останавливается. Легонько проводит кончиками ногтей по жестким ребрам и смеется вместе с женой. Смех его тихий, вкрадчивый, словно он не смеется, а сдержанно фыркает, боясь расхохотаться по-настоящему.

– Папа, отпусти маму! Мы есть хотим! – Это в кухне появляется один из Озерковых-младших, все еще заспанный и в пижаме. Следом возникает брат-близнец в точно таком же облачении и начинает лениво тереть глаза кулачками.

– Ой, да, простите, молодые люди, – с хитрой улыбкой говорит Денис, делая шаг назад. – Виноват.

– Вот так-то лучше, – это Олег, один из близнецов.

В целом, они с братом одинаковые. Если не присматриваться к деталям, конечно. Одинаковые большие глаза, как у новорожденных оленят – большие, светлые, одинаковые губки «бантиком»; даже родинки над правыми бровями – и те одинаковые. Как и любые порядочные близнецы, братцы носят похожую одежду, отличающуюся только цветами или незначительными элементами. У одного на воротнике машинки, у второго – ракеты. Олег и Артур вместе – словно удачный эксперимент по клонированию человека, сладкая парочка «твикс», которую наконец-то изготовили на одном заводе.

– Что у нас на завтрак? – Артур.

– Блинчики, не видишь, что ли?! – Олег.

– Отвянь, не тебя спрашивают.

– Это ты так Маруське отвечай, а мне – не надо.

Маруська – это няня Олега и Артура. Не самая идеальная няня в мире, надо сказать. Не какая-нибудь Мэри Поппинс и даже не Фрекен Бок. Она не носит идеально выглаженные платьица из тоненького ситца; у нее вы не заметите выбившегося из безупречной прически локона; вас не одарит ее мягкая улыбка, от которой растает любой ребенок.

Маруська – это, ну… Маруська. Короткая стрижка, виски выбриты, в носу – кольцо, как у быка на родео, а каждый свободный миллиметр кожи покрыт татуировками. Маруська учится на «финансах и кредите», на последнем курсе, а в качестве подработки присматривает за близнецами. Чем пустее ее карманы, тем чаще заглядывает к Озерковым, невинно хлопает глазками с нарощенными густыми ресницами и спрашивает, не нужна ли помощь. Сердобольная Дарья обычно соглашается, хотя сидеть с детьми самой ей не в тягость.

– Так, мальчики, кончайте ругаться, лучше налегайте на блины. – Дарья ставит перед сыновьями тарелку с дымящимся завтраком и кладет сверху аккуратный квадратик сливочного масла. Последнее аппетитно расползается по верхнему блину, постепенно впитываясь в его пористую поверхность.

Близнецы молча переглядываются – в глазах у каждого объявление войны – и одновременно тянутся к верхнему кружку, который тут же рвется, оставляя Олегу совсем маленький кусочек.

– Ну и пожалуйста, – обиженно бормочет мальчишка.

Дарья украдкой поглядывает на детей и тихонько улыбается.

– Что? – перехватывает ее взгляд муж.

– Ничего.

Денис накрывает ладонь Дарьи своей и пододвигается ближе так, что ее спина касается его груди. Он теплый, надежный; на него всегда можно положиться, и Дарья втайне надеется, что время будет делать этого мужчину только лучше, совсем как хорошее вино.

– Ты ведь помнишь, какой сегодня день? – спрашивает он низким голосом у самого ее уха.

Дарья игриво фыркает:

– День, когда ты опять задержишься допоздна со своим супер-мега-важным проектом?

– Нет, глупенькая. Сегодня годовщина. Наша годовщина.

– И сколько уже? – Она поворачивается к Денису лицом и в ожидании смотрит ему прямо в глаза. – Неужели целых пять лет?

– Боюсь, мы с тобой сегодня на втором десятке, – с деланной грустью отвечает мужчина. – Стареем.

Дарья не прочь вот так стареть. Пускай жизнь не кажется медом и не все пошло по плану (например, влюбилась в симпатичного архитектора и родила ему двоих сыновей, а не облетела весь мир в качестве бортпроводницы), в целом все складывается вполне неплохо: собственное жилье, крепкая семья, доход, удовлетворяющий почти любые капризы. Перед началом сентября они все вместе ездили в Венецию на две недели и жили, по выражению Артура и Олега, «как короли». Дорогая частная школа для детей, няня, просторная квартира почти в центре Москвы. Если бы кто отмотал время почти на двадцать лет назад и рассказал пятнадцатилетней Дарье, как сложится ее судьба, она бы не поверила. Или поверила и тут же бы умерла от счастья.

Иногда ей становилось жаль окружающих: болезни, проблемы, разводы. Ее семью ненастья уже много лет упорно обходят стороной, едва прочитав висящую на двери табличку «Просьба не беспокоить».

– Уж сегодня-то ты вырвешься пораньше? – Дарья нежно поправляет чуть распустившийся узел на галстуке у мужа, и в этом обыденном жесте гораздо больше любви, чем в любом страстном поцелуе.

Денис озадаченно хмурит брови:

– Я попробую, но ты же знаешь. Горячая пора.

– Конечно, знаю.

Слова звучат буднично, безо всякого подтекста, и Денис вздыхает свободно. Из всех миллиардов женщин на планете Земля он как-то сумел найти для себя ту, которая по-настоящему его понимает.

В разговор горячим ветром врываются голоса мальчишек:

– В следующий раз пауком буду я!

– Тогда я Бэтменом!

Дарья склоняется над сыновьями. От нее пахнет корицей, в кармашке фартука примостилась деревянная ложка. Она будто сошла со страниц иллюстрированного издания для домохозяек: умная, красивая, образованная.

– А кем тогда буду я? – спрашивает она игриво.

– Джокером! – Артур.

– Суперменом! – Олег.

Денис присоединяется к семье за столом, кончиками длинных пальцев подхватывает несколько горячих блинов и четко выверенным движением кладет их себе на тарелку.

– Ну, тогда я буду просто папой, – вздыхает мужчина. – Каждому супергерою нужен папа, кем бы он ни был.

– Джокер не супергерой, пап, – устало объясняет один из близнецов. Какой – уже даже не имеет значения. Они оба – отлично воспитанные, достойные парнишки, которые со временем должны стать предметами родительской гордости.

– Тогда прошу прощения, молодые люди. – Он улыбается.

Это утро – последнее, когда все они вот так беззаботно завтракают все вместе на этой кухне.

В машине играет приятная музыка; что-то расслабляющее и мелодичное, но при этом ритмичное, задающее настроение на целый день. Пятидверный «Мини Купер» цвета морской волны Денис подарил Дарье в прошлом году взамен массивного внедорожника, который ей очень нравился, но с которым она с трудом справлялась. Этот автомобиль – маленький и элегантный – подходит ей гораздо больше, если машины вообще можно оценивать как женские аксессуары.

– Маруська заберет вас после школы, – распоряжается женщина, переключая передачи.

Ручная коробка – еще одна тонкая деталь в общем образе утонченной, но сильной барышни.

– А может, ты? – канючит Артур. – Мало того что Олег больше не ходит на карате, так нужно еще терпеть эту безответственную девчонку.

– Артур, перестань, – мягко, но уверенно обрезает Дарья. – Во-первых, Маруська – девушка, про нее нельзя так говорить. А во-вторых, она не безответственная. Она мечтательница.

– Из-за этой мечтательницы я в прошлый раз два часа сидел у охранника, потому что она забыла меня забрать.

– А кто такой безответственный, что забыл дома телефон?

– Ладно, твоя взяла. – Артур откидывается на спинку детского кресла, и кажется, что оно для него не пережиток прошлых лет, а самый настоящий трон наследного принца.

В их безобидных перепалках нет никаких подтекстов. Обычное будничное утро, которое не плохое и не хорошее – просто утро.

– А потом вы с ней сходите в парк, купите мороженого, – продолжает Дарья.

– Мы что, опять с ночевкой? – Разочарование в голосе второго брата, Артура, можно просто черпать ложками.

– Так, я что-то не поняла. – Дарье иногда нравится строить из себя сердитого генерала, но долго продержаться с серьезным выражением лица она не может: не такой характер. – Чем вам Маруська опять не угодила? Мы уже вроде решили, что в вашем трио она самая ответственная из всех безответственных.

– У нее все тело в татуировках, – встревает в разговор Олег. – Мам, я бы на твоем месте не доверял Маруське. Реально.

Бородатый мужчина на «Шевроле» нетерпеливо сигналит Дарье из соседнего ряда, и та быстро перестраивается, кидая раздраженному водителю извиняющуюся улыбку. Тот сразу перестает хмуриться и поднимает вверх правую ладонь: «Все в порядке».

У нее так всегда: стоит улыбнуться, извиниться, миленько прищурить глазки – и окружающие не могут сердиться. На такую, как Дарья, вообще сложно долго обижаться. Едва ли можно припомнить момент, когда они с Денисом ругались по-крупному. Споры если и были, то они всегда разрешались так, как это могут делать только два разумных взрослых.

– И что? По-моему, татуировки – это круто, – смеется Дарья в ответ. – Вам, мальчики, просто нужно узнать Маруську получше. Снаружи она кажется колючей, но внутри – это начинка самого сладкого в мире пирога.

– Фу, мам, не сравнивай людей с едой, – морщится Артур.

– Хорошо. Но все равно вам стоит присмотреться. Не бывает плохих людей…

– …бывают плохие обстоятельства, – хором заканчивают мальчишки знакомую фразу.

– А вот мне нравятся татуировки, – замечает Артур. – Можно мне такую же, как у Маруськи на левой руке? Желтую субмарину? Лешка в школе говорит: «Битлы» – это олдскульно.

Дарья в притворном ужасе качает головой и кидает косой взгляд через зеркало на заднее сиденье.

– Конечно. – Выдерживает паузу. – Когда вырастешь.

Сзади слышится вздох разочарования. Только в восемь лет можно так страдать из-за желтой субмарины на руке твоей странной няни.

Олег шепчет, думая, что Дарья не слышит:

– Она не разрешит тебе и через миллион лет. Она же мама. Мамы все одинаковые, поверь мне.

Школа становится все ближе, загораживая реальность, как луна перекрывает солнце во время затмения. Это четырехэтажное новое здание, выполненное в мягких пастельных тонах. Многочисленные клумбы, фонтанчики и невысокие ухоженные деревца должны создавать у детей желание возвращаться сюда снова и снова. Но как бы красиво и уютно ни было снаружи и внутри, школа все равно есть школа.

– Приехали! – Дарья паркуется у обочины и поворачивается к близнецам: – Ничего не забыли? Обед?

Мальчишки одновременно показывают маме стильные бумажные пакеты – совсем как в американском кино. У каждого – по коробочке с рисом и овощами, которые потом можно будет разогреть в школьной столовой. На десерт – собственноручно испеченные Дарьей кексики («капкейки», как принято выражаться у них в семье на иностранный манер) с разноцветной глазурью. Каждый раз близнецы ждут не дождутся обеда, чтобы проверить, кому какой цвет достался. Сегодня на кону – белый и молочный шоколад.

Проводив сыновей до школы, Дарья помогает им переодеться, одаривает каждого легким поцелуем в лоб и желает удачного дня. Мягкая мелодия школьного звонка ненавязчиво приглашает детей на занятия, и малышня в рекреации первого этажа начинает оживленно суетиться. Каждый – в идеально выглаженной форме с филином, символом школы, который примостился у учеников на груди.

Уже у самого выхода Дарья сталкивается с Валентиной, мамой Анжелики Ветровой, одноклассницы Олега и Артура. Валентина, рослая женщина с серыми пустыми глазами, выглядит еще более потерянной, чем обычно. Упитанная Анжелика рядом с матерью выглядит так, будто всосала в себя всю ее жизненную силу.

– Здравствуйте, Даша, – отстраненно кивает Валентина.

«Мое имя – Дарья, не Даша», – хочет возразить Дарья, но вовремя одергивает себя. Еще непонятно, какие у Валентины в семье проблемы. Если ее дочь ходит в частную школу, это еще ничего не значит, кроме разве что наличия определенной суммы на счете в банке.

– Доброе утро, Валентина. У вас все хорошо?

– Нормально, – отвечает женщина спустя долгую паузу, которую – еще мгновение – и можно было бы счесть неудобной.

Анжелика выверенным движением тянет мать за рукав:

– Мам, идем. Урок уже начался.

– А, да. Точно, идем.

Но некоторое время мать с дочерью еще стоят на ступеньках школы, и Валентина глядит куда-то в одну ей ведомую пустоту.

Не успевает Дарья сделать еще несколько шагов по направлению к машине, как из-под земли возникает Зоя, другая знакомая родительница.

– Депрессия, – сочувственно шепчет она Дарье, кивком головы указывая на Валентину. Кажется, та все слышала.

Когда Дарья уже оказывается в салоне автомобиля, он словно бы отгораживает ее от окружающего мира. Проведя рукой по лбу, женщина вспоминает наставления своего инструктора по йоге, екатеринбурженки Жанны, и пытается успокоиться с помощью серии вдохов и выдохов.

Зачем они вообще существуют? Эти неухоженные, усталые женщины, которые позволяют жизни вытирать о себя ноги. Сплетницы, скандалистки с воспаленным телом и выпитой до дна душой. Кто дал этим женщинам детей? Этих маленьких невинных девочек, которые потом вырастут такими же затюканными бабищами, как и их мамаши. Грязными, усталыми, прикидывающимися мученицами, но ведь на деле им до рая как пешком до китайской границы.

Дышать становится тяжелее, но проходит мгновение – и Дарье удается взять себя в руки. Она тянется в сторону бардачка и одним резким движением распахивает его с громким щелкающим звуком. За аккуратно сложенной стопочкой бумаг, автомобильных карт и документов никак не получается отыскать антисептик…

Как же хочется вымыть руки после встречи со всеми этими пугающими женщинами!

Звонит телефон. Классическая мелодия врывается в салон автомобиля, как отчаявшийся налетчик – в банк. Не сразу Дарья понимает, где телефон, хотя он под самым ее носом, около коробки передач.

Дрожащее движение рукой – включается громкая связь.

– Привет. Это ты?

В ответ так и хочется сказать: «Нет, не я», – но Дарья не из тех, кто потакает собственным слабостям.

– Да, мам. Чего-то хотела? – Удивительно, как ровно и спокойно звучит ее голос, хотя всего мгновение назад она готова была кричать от отчаяния.

– Ничего особенного. Просто хотела узнать, как у тебя дела, как мальчики. – Короткая пауза. – Как годовщина?

Дарья коротко хмыкает, не сумев удержаться от улыбки. Откидывается на спинку сиденья: так проще дышать.

– Признайся, ты звонишь мне в этот день каждый год, чтобы узнать, что в нашем браке появилась трещина? Я же знаю, Денис тебе никогда не нравился. – Она делает вид, что шутит, но в каждой шутке, как говорится, слишком много правды.

– А я и не отрицаю, – раздается ворчание из телефонного динамика. – Я десять лет назад говорила и сейчас продолжаю говорить, что есть в этом мужчине что-то скользкое. Такие, как твой Денис, обязательно рано или поздно проявляют настоящий характер.

– Настоящий – это какой?

– Не знаю. Твой отец был ничем не лучше. Двадцать лет брака – коту под хвост. Бросить меня, когда я уже перевалила за пятый десяток! И ладно бы ради другой женщины. Но нет! Просто взять – и бросить.

Любая тема их разговора всегда сводится к этому: как же подло поступил ее отец и как Дарье стоит уже начать готовиться к подобному развитию событий. Но что удивительно, после того как эта злободневная тема некоторое время висит в воздухе, Лидия всегда вновь превращается в элегантную даму шестидесяти лет, у которой не просто порох в пороховницах – танки в окопах.

– У нас все отлично, мам. Спасибо, что спросила, – уже мягче говорит Дарья.

Она давно привыкла к этой своеобразной манере поведения матери, а потому не обижается на постоянные подколки в сторону Дениса. В конце концов, у Лидии прелестные внуки, и она не станет этого отрицать.

– Он тебе уже что-нибудь подарил? Напомни, что там было в прошлом году? Сертификат в спа-салон?

– Сертификат в спа-салон и сотня воздушных шариков.

– Ну да, это меняет дело. – Лидия, может, и хотела прозвучать серьезно, но сарказм в тоне все равно не остался незамеченным.

– Денис – замечательный муж. – Говоря это, Дарья прикрывает глаза, размеренно вдыхая запах новой кожаной обивки в салоне.

– Дай бог, чтобы было так, – наконец соглашается мать, и они переходят на более нейтральные темы: рецепты морковных тортов, марки бюстгальтеров и лучший зимний лагерь для близнецов. Лидия настаивает на Швейцарии.

Когда Дарья жила вместе с родителями, у нее было чувство, что рядом с ними ей трудно дышать. Оба – отец и мать – вроде бы были вполне сносны, и все же только в университете Дарья могла чувствовать себя свободно и спокойно, а потому никогда не пропускала пары. Но едва они с Денисом съехались – это было еще до свадьбы, как все стало гораздо проще, легче. Теперь она с радостью заезжает к матери в гости, ходит с отцом на футбольные матчи или проводит выходные на даче полным семейным составом.

Сейчас она наконец может любить их по-настоящему, а не только потому, что в этом мире так принято – любить тех, кто тебя воспитал.

Красота. Грация. Изящество. Тонкие, плавные линии, острые ключицы, озорная улыбка. Пряди шелковых волос, падающие на лицо. Яркие, задорные глаза, полные жизни. Очаровательный румянец на щеках. Аккуратные ноготки и мягкая кожа рук. Маленький носик, тонкая шейка. Талия, переходящая в крутые бедра.

Остальное – мелочи. Идеально скроенное платье, ладно сидящее на фигуре. Черные туфельки на небольшом каблуке и с остренькими носами. Красная матовая помада. Не пошло-красная, а такая – утонченно-изящная, придающая не возраста, а ценности. Очаровательные сережки из белого золота, какие не постыдилась надеть бы и первая леди. И наконец, небрежно наброшенное на плечи пальто. Просто и изящно.

Лиза торопливо отворачивается от зеркала, потому что там всего этого нет.

Зато там есть другая Лиза: молодая, но уже уставшая. Круги под глазами не скрывает даже самый плотный консилер, а забавно торчащие по сторонам уши делают ее похожей на мальчишку. А волосы!..

Вот есть такой цвет – мышиный. Увидишь один раз и больше никогда не вспомнишь. Забудешь и ни секунды не пожалеешь; скорее наоборот, тут же побежишь приобщиться к прекрасному: шатенкам, блондинкам и рыжим.

Один раз она даже дошла до салона. Зашла – и тут же попала в пасть белоснежных зубов гостеприимного администратора. Щелк-щелк. «Вы на какое время? А чаю не хотите? А платить – наличными или картой?»

Через минуту все эти слова слились в единый протяжный звук, за которым уже нельзя было ни разглядеть, ни расслышать окружающий мир. Тогда она позорно бежала с поля боя, капитулировав безоговорочно и навсегда. После этого были еще попытки что-то улучшить в себе самостоятельно: дорогая косметика, маски для волос, кружевные чулки, но ничто из этого не помогло любить себя больше. Там, в зеркале, безобразная девица, которой даже на саму себя смотреть противно.

Знаете, что там еще? Мутные, серые глаза. Бесцветная, бумажная кожа. Сплошная посредственность. И если отдельно каждая черта лица и могла бы смотреться приемлемо, то вместе они в единую картину ну никак не складываются.

На кровати лежит выглаженный серый костюм в скучную белую полоску – как раз для такой скучной девушки, как Лиза. Длина неправильная, рукава чуть велики, но ей все равно, потому что ничто не сделает ее еще хуже, чем она уже есть. Не хватает только каких-нибудь толстых очков в роговой оправе – и типичный образ неудачницы двадцать первого века готов. Только и тут не повезло: зрение тоже оказалось среднестатистическим и не требующим стильных очков.

В полной тишине Лиза движется по маленькой квартирке-студии, как стеснительное привидение. Каждый шаг легким шуршанием нарушает тишину, но в остальном девушки здесь как будто и нет. Быстро выпить стакан питьевого йогурта, пробежаться расческой по волосам, достать из шкафа заношенные коричневые сапоги, которые больше бы подошли пятикласснице, – все это без единого звука. В движениях Лизы нет уверенности в собственном присутствии.

В следующий раз она бросает взгляд на свое отражение только в ванной, в заляпанном зеркале, окутанном туманной дымкой, которая всегда появляется, когда слишком долго принимаешь душ. Все, что видно в этом отражении, – это бледно-розовые шрамы, уродливыми змеями-ниточками расползшиеся по девичьему телу.

Хотя нет, не так. Шрамы – это единственное, что Лиза в себе безоговорочно любит. Без этих шрамов она вообще бы сейчас не ходила по этой земле.

Поймав свой собственный взгляд, Лиза на мгновение замирает, но затем вновь продолжает чистить зубы, теперь уже смотря только вниз, в серовато-желтую керамическую поверхность раковины.

Когда девушка выходит из ванной, это уже просто рефлекс – побыстрее накинуть хоть какую-нибудь одежду, чтобы не «не быть», а именно не чувствовать себя голой. С вешалки летит застиранная хлопковая блузка, за ней – похожая, только с кружевом на манжетах. Но это все равно что надеть на слона слюнявчик и понадеяться, что другие слоны оценят. Вот так и Лиза знает, что всем плевать.

Всем плевать на неразговорчивую девушку, которая хоть и приходит на работу вовремя, ничем не примечательна, кроме разве что своей непримечательности. Оттого и нечего терять.

После небольшого замешательства Лиза, словно загипнотизированная, тянется к пластиковой шкатулке на прикроватном столике. Помимо запасных ключей и использованных батареек там лежит кое-что еще, что, кажется, попало туда по совершенной случайности.

Пальцы касаются холодного металла с нежностью, будто это новорожденный младенец. Это ожерелье вполне подошло бы какой-нибудь представительной женщине, вроде тех, которых Лиза всегда воображала в качестве своего идеала.

Однако, застегнув цепочку на шее, девушка слегка расправляет плечи. В глазах появляется голубой оттенок мечтательности; лицо трогает краска.

Это уже совсем не та девушка, что с отвращением вглядывалась в свое отражение. В этой версии Лизы гораздо больше женственности. И пусть черты ее остаются прежними, внутри как будто что-то переключается на совершенно иной режим.

Не колеблясь, Лиза снимает украшение. Возможно, сегодня просто не тот день. Но когда она добирается до работы, уверенность в собственных силах, которая до этого и так была не на высоте, мгновенно тает и начинает стремиться к нулю.

– Пропуск? – Коренастый охранник со стрижкой «ежик» смотрит на нее безапелляционным взглядом.

– Я работаю здесь четвертый год, – полушепотом оправдывается девушка.

К сожалению, она не из тех, кому хватает обворожительной улыбки или милого прищура глаз, чтобы получить желаемое. С другой стороны, она и не пробовала. С третьей – пробовать и не хотелось.

Дрожащими руками Лиза открывает поношенную сумку с крепкими ручками. Сердце колотится, как на американских горках, а в голове лишь одна мысль: «Господи, пожалуйста, пусть это скорее закончится».

В глаза не смотрит – только куда-то в район туловища, туда, где голубая синтетическая рубашка переходит в низкокачественные черные брюки. Округлые очертания пивного брюха заставляют морщиться от отвращения. Этого охранника она видит практически каждый день, и каждый день – одна и та же история: недоверчивый взгляд из-под кустистых бровей и сложенные под грудью руки в немом осуждении.

– Сейчас. – Содержимое сумки все не кончается, а терпение мужчины, похоже, уже на исходе. – Одну минуту.

Наконец пропуск находится. Он прячется где-то на самом дне, среди коралловых рифов влажных салфеток и разбитой пудреницы, укрытый пенными волнами целлофанового пакета.

– Вот, – Лиза двумя пальцами протягивает потертую карточку и краем глаза замечает, что мимо нее проходит группа щебечущих девиц из соседнего отдела. Их нелюдимый охранник приветствует кивком.

Вот сво…

– Идите, – коротко разрешает мужчина; всего на мгновение их взгляды пересекаются, и Лиза вспыхивает. Неужели все так очевидно? Ее злость, отчаяние, недовольство сегодняшним днем? – Давайте уже.

Приходится подчиниться.

У лифта скопилось слишком много народу: придется ждать как минимум еще несколько минут. А ехать на тринадцатый этаж.

Лиза по-овечьи присоединяется к толпе, но, по мере того как люди обступают с разных сторон – душные, плотные, слишком реальные, дыхание девушки становится все более тяжелым.

Мужчина спереди в красном галстуке оборачивается и пристально смотрит. Услышал?

Еще один легкий всхлип – приезжает лифт. Толпа неуправляемым стадом упаковывается в эту крохотную коробку, где стоять придется еще теснее, еще ближе.

Лиза не двигается.

Никто не спросит: «Вы не заходите?» Просто несколько удивленных взглядов, и створки лифта гладко съезжаются, совсем как стеснительная морская раковина, желающая скрыть от посторонних глаз свою единственную жемчужину.

Не дожидаясь следующей порции людей, Лиза разворачивается и нетвердой походкой направляется к туалетам. Тяжелый запах хлора тут же забивается в легкие, но именно он почему-то помогает успокоиться.

Сумка цвета хаки резко летит в угол раковины. Лиза упирается руками в кафельный бортик, закрывает глаза и запрокидывает голову, чтобы не заплакать. Нет. Не так все должно быть. С самого утра. С самого начала.

Слышится шум смываемой воды, и из кабинки выходит дама, чуть полноватая, чуть за сорок. Всего в ней – «чуть»: немного косметики, немного лака для волос, немного надменности, немного сострадания. И вот такая непонятная бесформенная смесь расторопно вытекает в общественный коридор, будто и не было ее вовсе. Или, точнее, будто Лизы здесь и не было.

Только тогда девушка решается взглянуть на свое отражение в зеркале. Стекло здесь чище и больше, чем у нее дома, но тем страшнее. Никаких разводов или царапин – все видно четко и ясно. Каждое сомнение, каждую каплю бездонного страха.

Решение приходит почти мгновенно. Лиза хватает сумку и начинает выворачивать ее наизнанку. В раковину летят бесчисленные мелочи, которые обычно покоятся в женской сумочке, даже злосчастный пропуск – тот и вовсе вылетает одним из первых. Наконец в воздухе сверкает то, что Лиза так отчаянно искала.

– Ну вот и все, – ободряюще произносит она и теперь уже совершенно спокойно начинает собирать разбросанные вещи обратно в сумку. Последней домой возвращается разбитая пудреница с заляпанной крышкой.

Из лифта Лиза выплывает уже совсем другим человеком: взгляд с прищуром, губы полуизогнуты в ухмылке, а спина прямая, как у модели во время главного показа сезона парижской недели моды.

Шумный офис неожиданно стихает, будто кто-то выключил звук или поставил на «авиарежим». И все смотрят только на нее. Но что же в ней такого особенного?

Среди всех зрителей этого спектакля одного актера есть и начальник отдела. Он изучает Лизу с любопытством, как какую-то диковинную зверушку.

У кого-то из сотрудников падает ручка. В сложившейся тишине – это все равно что разорвавшаяся граната посреди ромашкового поля.

– Зайдешь ко мне? – просит он, и правая бровь взлетает в немом вопросе.

– Конечно, – улыбается Лиза, и они со смуглокожим Дмитрием исчезают в двери его личного кабинета.

Когда они остаются одни, шеф поворачивается и снова смотрит на подчиненную заинтригованным взглядом.

– Интересно, почему я никогда не замечал, какая ты красивая?

Утреннее солнце бросает игривый отблеск на колье на ее шее.

– Сама не знаю. – Лиза пожимает плечами, а затем, плавно покачивая бедрами, движется в сторону начальника. Глаза опасно сверкают, наполняясь цветом и становясь уже не серыми, а скорее голубыми.

Дмитрий эхом отражает ее слова:

– Вот мне и хотелось бы узнать.

Последнее расстояние преодолено, и их тела связываются в неразрывный морской узел. Уже тяжело вспоминать, что это за девушка примостилась на его коленях, почему она его так манит и почему этому невозможно сопротивляться. Но, несмотря на место, участников и обстоятельства, почему-то именно это ощущается правильным.

· 3 ·

На том свете живет, а на этом мрет

– Чудесное место!

– Спасибо. Вы у нас впервые?

– Да. У нас с мужем годовщина.

Дарья расстегивает пуговицы на элегантном черном манто с широкими рукавами, и метрдотель профессиональным движением помогает женщине снять накидку. Под ней оказывается облегающее бордовое платье с загадочно мерцающими блестками и таким глубоким вырезом, что носить его с достоинством сможет не каждая женщина. Но Дарья-то и есть «не каждая».

– Поздравляю! Желаю вам приятно провести вечер, – доброжелательно отвечает метрдотель, приземистый мужчина чуть за пятьдесят, ухоженный и подтянутый. Никаких лишних вопросов и разговоров: все в рамках приличия и на уровне заведения.

В этом ресторане неприметный только фасад здания. Старая двухэтажная постройка в глубине улочек, пусть и в центре города, особого внимания не привлекает, пока не заглянешь внутрь. Тут-то и начинается все самое интересное: дорогая мебель из темного дерева, узкие стильные ковры на полу и широкие искусственные балюстрады, придающие помещению римские нотки изысканности. А туалет – его чуть видно, когда снимаешь верхнюю одежду, но впечатления это ничуть не портит, потому что весь он выполнен из стеклянных материалов и украшен мелкой плиткой, напоминающей полупрозрачные кусочки белого шоколада.

Денис всегда знал толк в хороших местах и еще ни разу не разочаровывал Дарью. Места выбирал он – из этого правила не было исключения, но жена и не спорила, то ли потому, что доверяла, то ли потому, что хотела угодить.

– Давайте я провожу к вашему столику.

Молчавшая до этого девушка за небольшой кафедрой оживает. Красивая, высокая, могла бы работать моделью, но недостаточно красивая, чтобы затмевать женщин, которые сюда приходят. Наверное, в этом особенно виновата форма: фиолетовый костюм с эмблемой заведения, который хоть и сидит хорошо, но никак свою обладательницу не красит.

– Спасибо, – отвечает Дарья и подхватывает с небольшого диванчика свой блестящий клатч.

Разве этот вечер мог бы начаться лучше?

Денис уже ждет ее за столиком в дальнем конце зала на втором этаже. Он будто и не из этого времени: одет в смокинг; едва видит Дарью, торопливо встает с места и отодвигает для нее стул напротив.

– Чудесно выглядишь, – приветствует он жену.

– Ты тоже, – не отстает Дарья.

Ее волосы собраны на затылке в замысловатую прическу, но один локон все-таки выбился из стройного ряда и игриво падает на лоб.

Денис протягивает женщине меню.

– Прости, что не получилось за тобой заехать. Этот проект скоро съест меня живьем. – Он не дает Дарье ответить и продолжает: – Но не будем о грустном. И о работе. Я знаю, ты не питаешь особо нежных чувств к моему трудовому графику, так что хотя бы сегодня я избавлю тебя от необходимости слышать от меня очередное нытье про форму крыши и количество окон.

Дарья бесшумно смеется, лишь немного воздуха вылетает из ее приоткрытого рта.

– Ты не поверишь, но как раз сегодня у меня такое отличное настроение, что я не прочь поговорить даже о таких скучных вещах.

– Смотри, я предупреждал.

Появляется шампанское. Все как в кино про миллионеров, где одетый с иголочки официант быстро и бесшумно подносит к столику маленькое серебряное ведерко, полное льда, в котором и охлаждается дорогой напиток. И пусть чета Озерковых не принадлежит к сливкам московского общества, им вполне хватает того, что есть: вот таких приятных вечеров вдали от детей несколько раз в году.

– Давайте я сам, – просит Денис официанта, и тот, кивнув, моментально испаряется в зале, оставив супругов наедине. Обращается к Дарье: – Потрясающее платье, кстати говоря. Новое? Я такого еще не видел.

– Новая коллекция Анны Сапковской. – Имя одной из немногих своих подруг женщина произносит так, будто они и не знакомы вовсе. – Наконец-то она начинает выдавать что-то приемлемое за те баснословные деньги, что требует за свои наряды.

Денис как будто и не слышит: левой рукой теребит запонку с изумрудным камешком на правом рукаве; взгляд, потерянный, бездомный, устремлен куда-то мимо жены.

– Денис?

– А? Что? Прости, я отвлекся.

Мужчина снова становится собранным и сосредоточенным. Длинные, узловатые пальцы захватывают в плен нежные ладошки жены в подтверждение слов:

– Что ты будешь?

Они заказывают по салату (порции такие крошечные, что несколько листков с орешками и неопознанной подливкой можно скорее назвать современным искусством, нежели едой), рыбу от шеф-повара и на десерт съедают нежнейший шоколадный пудинг маленькими ложечками с набалдашниками в форме ромба.

Если не считать торжественности места и нарядов, это один из тех редких вечеров, когда Дарья и Денис делают то, что миллионы пар по всей стране делать давно перестали: проводят время вместе.

– Ты знаешь, я ужасен, когда дело касается сюрпризов, – говорит Денис, отправляя оплаченный счет вместе с официантом.

Дарья едва заметно подается вперед; она с трудом сдерживает улыбку, но зато откровенно, без стеснения смеются ее глаза.

– Так вот… – Денис откашливается. – Я решил сделать тебе небольшой подарок. Вообще-то после десяти лет совместной жизни удивлять становится все сложнее, но на такую особенную дату я решил преподнести кое-что соответствующее событию…

На свет появляется небольшая коробочка, в такие обычно упаковывают кольца для предложений руки и сердца; но в этой – явно не кольцо.

– Я даже не знаю, что сказать… – Дарья от удивления прикрывает рот левой ладонью, но помимо удивления есть еще и предчувствие – скользкое, нехорошее. Именно оно борется с детским желанием узнать, что же внутри.

– Может, откроешь?

– Давай лучше ты.

Она не хочет это трогать. Не здесь, не сейчас. Словно внутри – неизлечимый вирус или прах мертвеца.

Так, чтобы Денис не заметил, Дарья осторожно отодвигается назад. Муж хватается за крышечку и стремительно тянет ее на себя.

Звук похож на вылетевшую пробку игристого вина: резкий хлопок, но в то же время смягченный легким дымком над горлышком бутылки. Сама того не желая, Дарья вздрагивает от испуга.

Однако внутри ничего страшного – лишь пара ослепительно сверкающих бриллиантовых сережек. Простая основа из привычного белого золота и ощутимого размера камешки, зажатые в золотую темницу.

– Ах, – вырывается у Дарьи. Только вот она сама не понимает, что обозначает этот вздох – ужас или восхищение.

Интуиция прежде никогда ее не подводила. Удачный билет на экзамене, свежий хлеб в магазине, эффективные инвестиции, но это… Что-то подсказывало: нет, эти серьги тебе ни к чему; они не принесут счастья, не подарят минуты радости, не позволят, как прежде, наслаждаться жизнью. Там, внутри, притаилась какая-то злая, неземная сущность, которая и манит, и пугает одновременно.

– Готова? – Денис достает серьги из коробочки и, не дожидаясь приглашения, тянется в сторону Дарьи. – Давай же, примерь.

В горле пересохло. В висках стучит. Немыслимо, но и ладони вспотели. Дарья сжимает их в кулаки так крепко, что не сразу ощущает боль от ногтей, впившихся в кожу и тем самым причиняющих боль. Что же ответить?

– Давай дома? – Слова даются с трудом. Каждое – как непосильный шаг стокилометрового марафонца перед самым финишем, когда ног уже не чувствуешь.

Мышца на лице Дениса резко сокращается и искажает прежде прекрасное лицо еще молодого мужчины. Но Дарья замечает. Теперь она все замечает.

– Пожалуйста.

– Давай дома, – упорно, как попугай, продолжает твердить она.

Оба говорят тихо, но за столиком маленькой тучкой скопилось такое сильное напряжение, что окружающие начинают бросать косые взгляды в их сторону. Блестки на платье Дарьи таинственном образом меркнут, и кажется, что кто-то выключил на небе все звезды. А сам ресторан из престижного заведения превращается в обычную забегаловку с персоналом, на котором из формы – только пластиковые улыбки.

– Я не хочу, – говорит Дарья в ответ на настойчивый взгляд мужа.

– Почему?

– Просто не хочу. Дома. Давай дома.

Все, вечер безнадежно испорчен: трещит по швам, лопаются нити, на пол сыпятся оборванные пуговицы. Ей в этом вечере все не по размеру – тесно, тошно и невозможно повернуться.

– Дарья, это всего лишь серьги! – Теперь уже вскипает Денис. – Тебе что, сложно? Даша, что с тобой, скажи, такое?..

Ей словно больно щелкнули по носу. И он туда же… Не называл ее Дашей ни разу с самой свадьбы, потому что она его попросила. А теперь что он хочет этим сказать?

Дарья торопливо встает из-за стола, задевает угол бедром, но быстро восстанавливает и равновесие, и достоинство.

– Я пойду.

Он не пытается догнать ее сразу, а ждет несколько бесконечных секунд, прежде чем встать самому и уверенным шагом направиться в сторону лестницы. Виновница неудавшегося вечера – красная бархатная коробочка – отправляется обратно в карман, но ненадолго: в этом Денис твердо уверен.

Дарью он нагоняет уже у выхода из ресторана, на ступеньках, где она стоит, в сомнениях сжимая в кулаке незажженную сигарету. Они это даже не обсуждали: с беременностью Дарья бросила курить, особо при этом не напрягаясь. Единственное, о чем она так никому и не сказала, даже мужу, так это то, что в любой ее сумочке притаились одна-две сигареты на всякий случай.

Внешний вид женщины откровенно пугает: волосы уже больше на плечах, нежели в прическе; манто застегнуто не на те пуговицы, а ладонь, в которой зажата злополучная сигарета, мелко дрожит.

Денис без раздумий приобнимает жену, левую руку прижав к ее щеке, а правой пытаясь отобрать сигарету.

– Все нормально?

Дарья сдавленно кивает. Не сразу, но кивает.

Кого она боится? Это всего лишь ее любимый муж, которого она знает уже почти одиннадцать лет. Он и мухи не обидит, не говоря о том, чтобы осознанно причинить ей вред.

За мягким поцелуем следует примирительная улыбка, и оба супруга направляются к машине. Автомобиль такой же новый и чистый, как и у Дарьи, только модель более серьезная. Внутри – порядок и минимализм: никаких ароматизированных подвесок или раскиданных по заднему сиденью ненужных пакетов. Такое чувство, что машина только что куплена в салоне и до этого на ней вообще никто не ездил.

«Прости. Я не хотел», – говорят его глаза, когда они выезжают с парковки.

«Все в порядке, – отвечают ее. – Я слишком бурно отреагировала».

«Мне жаль, что такой важный вечер испорчен», – снова говорят его.

«Мне тоже».

Хочет или нет, Дарья действительно жалеет, что отказалась примерить серьги. Могла бы проявить уважение и хотя бы приложить к ушам. Наверняка это очень дорогое украшение, даже по меркам хорошей жизни Озерковых.

– Домой? – А вот настоящий вопрос вслух, но они как будто уже поговорили и все прояснили: в салоне автомобиля ни единого облачка враждебности.

– Домой, – кивает Дарья, позволив телу немного расслабиться.

Всю дорогу они едут молча. Не потому что что-то не так, а как раз наоборот: примирительная тишина невидимым зверьком сидит у каждого из супругов на шее, покачивая белым пушистым хвостом.

Уже дома первым делом, пока не сняла платье, Дарья направляется в ванную и перед большим кристально чистым зеркалом примеряет подарок мужа. Все не так уж и сложно, правда? Одна сережка, вторая. Щелкает замочек, другой.

В дверях ванной появляется Денис: тоже еще в своем смокинге, но галстук уже расслабленно висит на шее; в волосах же притаился дикий вихрь, в который так и хочется запустить руки.

– Ты прекрасна, – улыбается Денис, словно и не было всей этой сцены в ресторане.

Вместо ответа Дарья тянется к мужу, ища в нем скорее материнской поддержки и этих вечных «все будет хорошо», нежели крепкого мужского плеча. И слова не заставляют себя ждать:

– Все будет хорошо.

Но ничего уже не будет.

Звон тарелок, фоновый шум разговоров, тяжелый кофейный аромат. Люди в рабочих костюмах терпеливо стоят в очереди в ожидании своей порции кофеина, чтобы потом целый день делать то, чему они, будь у них выбор, предпочли бы непрезентабельность и отсутствие всяких переоцененных напитков в фирменных картонных стаканчиках.

Но то, что нам интересно, происходит вовсе не в очереди, не в гуще событий, а у самого окна, где предусмотрительные владельцы кофейни разместили длинный сплошной столик с высокими стульями, похожими на барные, и с мягкой сидушкой. Столик расположен так, что, сидя за ним, можно часами наблюдать за суетящимися за окном горожанами: опаздывающими, ожидающими, модными или безвкусными. Живое телевидение без перерыва на рекламу и напрасного ожидания благополучной развязки.

На одном из этих стульев сидит мужчина, явно немного тяжеловатый для легкой конструкции. Замшевый коричневый пиджак, толстые коротковатые пальцы с подстриженными под корень ногтями и старомодная шляпа с небольшими полями, которая бы больше подошла американскому ковбою, нежели офисному сотруднику двадцать первого века. Больше ничего и не видно – лицо загораживает свежая газета.

На титульной странице заголовок: «„Айзмос“ пошел на износ?!»

Такие разговоры – далеко не новость. Невероятного коммерческого успеха огромной архитектурной корпорации не ожидал никто. Всего за год десятки разрозненных архитектурных бюро и центров по всей Москве объединились и превратились в непобедимого монстра, внушающего страх не только на родине, но и за ее пределами. Теперь дети с младых ногтей вместе с названием пельменей «Сибирская коллекция», памперсами «Хаггис» и «аддидасовским» слоганом «невозможное возможно» знают еще и корпорацию «Айзмос», чье необычное здание-башню в виде подковы видно почти из любой точки центра города. А на подходе еще два точно таких же небоскреба в разных точках центра Москвы. Власти долгое время сопротивлялись строительству «нос к носу» с историческими памятниками, но затем уступили в обмен на значительную скидку при постройке нового здания Арбитражного суда. О монополии и нарушении закона речь пока не шла, но вряд ли кого-то удивит, если такой разговор вообще никогда не будет подниматься ни в газетах, ни в профессиональной среде.

Казалось бы, в такой ситуации общественность должна возмутиться и взбунтоваться! Но Андрей Каземиров, директор объединенного холдинга, несколько раз сверкнул перед журналистами своей белоснежной улыбкой, и все растаяли: и пресса, и общественность, и, похоже, сам город.

К зданию-подкове все быстро привыкли, а те, кто там работал, этим еще и гордились. Два широких приземистых корпуса наверху соединялись изогнутым куполом, который как раз и создавал впечатление той самой «подковы». Выглядит сложно, но конструкция до смешного простая – вот вам максимально эффективная реклама хорошей архитектурной фирмы без всяких затрат.

Компания действительно занимает оба здания, кроме разве что первых этажей, где располагаются несколько кафе и ресторанчиков, а также маленький книжный магазин с заоблачными ценами и исключительно модной современной литературой. Вполне вероятно, что именно там вы приобрели эту самую книгу.

За несколько лет активной работы «Айзмос» успел заработать себе и имя, и недоброжелателей. И так как за простые проекты компания не берется, каждый новый объект становится предметом для газетно-журнальных обсуждений. В последние месяцы большое внимание к деятельности фирмы, даже негативное, стало сильно сказываться на цене акций, причем, как ни удивительно, в положительную сторону.

В общем, конечно же, ни о каком «износе» речи быть не может, но пронырливые газетчики каждое пятнышко с большим удовольствием раздувают до размеров слона, внутри которого, к сожалению или счастью, только воздух.

– Ой!

Это «ой!» надо слышать. Это не простое «ой!», когда вы оступились или даже перепутали соль с перцем. Это «ой!» – на самой высокой ноте, визгливое, противное, протяжное, плавно переходящее в «блин! вот зараза!».

Мужчина в шляпе с полями не сразу понимает, что происходит, но, когда до него доходит, он так резко вскакивает со своего места, словно он – изнеженная барышня, увидевшая перед собой маленькую белую мышку.

– Смотреть надо!!! – гремит мужчина.

У него густые, но жесткие, как щетка, усы, небольшие темные глазки и редкие седеющие брови. А на газете, которую он до этого момента мирно читал, расплывается темное кофейное пятно. И в довершение – тусклое облачко, некогда бывшее взбитыми сливками. Как назло, основной ущерб приходится именно на статью об архитектурном гиганте.

– Я не виновата! – визжит жертва обстоятельств.

Голос у нее сам по себе не очень приятный – высокий, с легким скрипучим подтоном, – а когда разговор заходит на щекотливые темы, так вообще срывается в ультразвук.

– А кто виноват?

– Меня толкнули! А вы, прежде чем орать, разберитесь в ситуации! – оппонирует барышня.

Усач не остается в долгу:

– А вы попробуйте не орать, когда на вас кипяток льют! Да еще и со сливками!

В спор вовремя вмешивается другой мужчина, значительно более молодой, но уже далеко не мальчик. Светлые короткие волосы зачесаны назад; костюм, что называется, «смарт кэжуал», когда вроде и рубашка, и пиджак, но внизу – джинсы и кроссовки, пусть и не спортивные. Глаза светло-серые, блеклые, но есть в подобной обесцвеченности и свое очарование, хотя и не самое очевидное.

– Извините, вам помощь нужна? – спрашивает Лев.

– Да нет, спасибо, – сразу успокаивается усач в ковбойской шляпе. – Зато вот кое-кому точно стоит поучиться хорошим манерам.

Не обращая внимания на ответ, Лев все равно хватает стопку салфеток и принимается промакивать стол и лежащую на нем газету. Жидкость моментально впитывается, превращая салфетки в сморщенные микроскопические тряпочки.

– Да не сто… – продолжает настаивать мужчина, проверяя вельветовые брюки на наличие прежде не замеченных пятен.

Но Лев перебивает его на середине предложения:

– Подождите, это сегодняшняя?

Под растекающейся в стороны кофейной пленкой проявляется заголовок «„Айзмос“ пошел на износ?!», и пускай в нем не хватает половины букв и всех знаков препинания, смысл все равно легко угадывается.

– Ну да, такая же свежая, как и кофе на ней. – Расстроенный усач оборачивается в поисках виновницы событий, но той уже и след простыл. Наверняка успела выбежать на улицу, когда подошел Лев.

Молодой мужчина начинает торопливо листать страницы в поисках той самой заветной статьи, но, похоже, газета уже испорчена окончательно.

– Вы имеете к этому какое-то отношение? – удивляется мужчина неожиданной перемене в поведении нового знакомого.

– В какой-то степени, – Лев пожимает плечами, не оставляя попыток вчитаться в плывущий перед глазами текст. – Я там работаю.

– Я вам так перескажу. Я это место уже прочитал.

Поняв, как глупо себя ведет, Лев останавливается и пытается выжать из себя вежливую улыбку.

– Очередной скандал, ничего удивительного. Каземирова сфотографировали в ночном клубе с конкурентом за рюмкой «Маргариты», вот теперь все думают, что они там собрались мухлевать с акциями.

Фотографию еще можно разглядеть. Лицо Каземирова – бледное, с редкими русыми бровями и выпученными, как при базедовой болезни, голубыми глазами, узнается сразу, а вот собеседника опознать не удается. Кто это – в черном с головы до пят с плотной тенью от торшера на лице?

Лев понимающе кивает. От Андрея Павловича можно ожидать чего угодно. В компании даже ходил слушок, что некоторые из «инцидентов» он устраивает специально, чтобы поддерживать внимание прессы.

– Когда, говорите?..

– Так вчера.

Мужчина понимает, что утро безнадежно испорчено, поэтому начинает торопливо собираться: плащ на плечи, портмоне в руки, газета же остается на столе.

Лев выбегает из кофейни вместе с обиженным на невоспитанную незнакомку мужчиной, но поворачивает в противоположную сторону. У перекрестка он натыкается на Лизу, бормочет извинения и мчится дальше. Сейчас главное – как можно быстрее оказаться на работе.

Охранник пропускает Льва без всяких вопросов: видит, что тот торопится. В полупустом лифте мужчина поднимается на свой этаж и пулей вылетает из кабины. В опен-спейсе творится такая вакханалия, что создается впечатление, что сегодня не рабочий день, а какой-нибудь предновогодний. Смех, кто-то включил радио, удивленные возгласы, шелестят страницы уже знакомой Льву газеты.

– Привет. – Он кидает портфель под стол и садится за свое рабочее место, кивая Ване, работающему за соседним столом.

– Привет-привет! – отвечает молодой человек, машинально прикладывая два пальца к виску.

Ваня, что называется, молодой и перспективный. Круглое мальчишеское лицо делает его, двадцатидвухлетнего, вовсе похожим на подростка, удачно пережившего гормональные скачки. Ваня не очень любит работать, чаще всех бегает «за кофе» и «на перекур», но как-то умудряется сдавать все бумаги вовремя. Неуемная энергия и вечный ветер в волосах – вот что помогает парнишке каждый раз выходить сухим из воды, а иногда еще получать похвалу и премии.

– Что, приятель, слышал новости?

Лев, не поворачивая головы, принимается уверенно стучать по клавиатуре. За год, что Ваня работает в «Айзмосе», более старшие коллеги приучились пропускать половину того, что он говорит, мимо ушей, иначе невозможно сосредоточиться на работе. Так и на этот раз: только предложении на пятом Лев краем уха улавливает что-то важное. Он замирает. В стеклах очков поблескивает беспокойное отражение монитора компьютера.

– Что ты сказал?

– Новости, говорю. Ты меня вообще слушаешь? – Но Ваня не обижается; по голосу слышно.

– О Каземире?

– Да нет же, это уже три часа как не новость! – Молодой человек довольно откидывается на спинку стула и складывает ладони в замок на затылке. – Это про Алекса.

Бессознательным движением Лев хватает лежащую на столе ручку-карандаш и принимается щелкать колпачком.

– Что-то не так с проектом, который я помог ему сдать на той неделе?

Ваня присвистывает:

– Да нет же, Левушка, с проектом как раз все так, но вот его внезапное повышение – это уже магия.

– Мало ли, – пожимает плечами мужчина, – меня это не касается.

И тогда Ваня разыгрывает свой последний козырь:

– А что, если я тебе скажу, что своим повышением наш дорогой Александр обязан именно тому самому проекту, с которым ты так много ему помогал?

Невидимый дротик попадает в десятку. Лев напряжен; в горле становится сухо. Воды. Надо купить в автомате воды.

– И конечно же, он не сказал об этом Дмитрию.

Это утверждение, не вопрос. Все-таки Лев не идиот, за которого Алекс так упорно пытается его держать. Сначала все эти необязывающие разговоры в курилке, затем мелкие рабочие просьбы – и вот теперь большие расчеты, с которыми Алекс сам бы точно не справился. Лев решил, что это правильно и по-дружески. В конце концов, он всегда мог попросить Алекса об ответной услуге, но теперь понимает – уже не попросит. Его обвели вокруг пальца, как мальчишку.

А еще ведь только на работе он может нормально общаться с людьми: разговаривать, шутить, вместе обедать. Там, за пределами подковы, у него как будто и вовсе нет никакой жизни.

– Бинго, мой друг! – улыбается Ваня, не скрывая получаемого от происходящего удовольствия.

Ручка падает на пол, и Лев нагибается, чтобы ее поднять. Именно в этот момент в офисе чудесным образом сгущается замогильная тишина.

«Наверное, Дмитрий вышел из „аквариума“», – проносится у Льва в голове, и он понимает, что прав, когда слышит знакомый голос:

– Зайдешь ко мне?

Когда Лев выпрямляется на стуле, Дмитрий снова исчезает, и на его место возвращается привычная какофония голосов.

– Я сейчас, – бросает Лев, встает и на негнущихся ногах направляется в другой конец офиса, туда, где работает Алекс.

Но тот слишком занят, чтобы встречать «гостей»: говорит по телефону уверенно и серьезно. Совсем как в детском саду, когда дети так сильно увлекаются игрой, что даже не слышат, как их зовут обедать.

Алекс – полная противоположность тому же Ване. Короткая стрижка с выбритыми висками, со вкусом подобранный костюм, имя – и то – не привычное слуху «Саша», а такой вот «загранизм».

– Абсолютно. Мы готовы пойти на некоторые уступки, но, вы знаете, для «Айзмоса» некоторые вопросы принципиальны. Да. Я жду от вас е-мейла со всеми деталями.

Все это время Лев стоит над Алексом и терпеливо ждет, пока тот закончит разговор. Если Лев и обладает какими-то значительными достоинствами, то терпение – одно из них. Он мог бы вытерпеть колючий горный ветер при восхождении на Эверест или целую ораву детей, просящих поиграть с ними. Он вытерпел бы, даже если бы Алекс целую вечность провисел на этом чертовом телефоне за разговором с клиентом. К счастью, вечность продолжалась недолго.

– Что-то хотел? – Смотрит с вызовом, как хищник смотрел бы на раненую газель. Шансов нет.

– Да, есть разговор.

Чертова наследственность. Каждый раз, когда Лев волнуется, уши и щеки ужасно краснеют. В данном случае это все равно что повесить на шею табличку о проигрыше.

– Подождешь две минуты? – Алекс поворачивается к компьютеру, начинает сосредоточенно щелкать мышью. – Я только проверю почту, это не займет много времени.

Минута, другая. Часы тикают громко, и каждый удар превращается в маленькую бесконечность. Вот бы сейчас ударить его, этого прохвоста. Сидит тут такой – молодой, успешный щеголь. Последний айфон, хорошая квартира. Взять бы и вмазать по этой смазливой роже. Со всей силы, смачно. Так, чтобы что-нибудь хрустнуло или сломалось. Чтобы кровь брызнула во все стороны, как в плохом фильме ужасов. Чтобы он плакал, как ребенок. Прямо здесь, на полу, цепляясь остатками сил за штаны своего обидчика.

Это же так просто, так быстро. Всего одно движение остудит пыл нахального мальца и покажет ему, как на самом деле работают взаимоотношения в этом мире.

Сам того не замечая, Лев заносит руку для удара.

· 4 ·

Баба-Яга, вилами нога

Он ударяет неожиданно. Бьет со всей силы и наотмашь. Не жалеет ни кулаков, ни голоса. Кричит-кричит-кричит на высшей ноте, совсем как девчонка. Только вот сам – сплошная груда мышц и густая борода.

Инопланетянин только едва заметно отклоняется и скалит свои зубы-ножи. Если прищурится, выражение лица – лица ли? – даже похоже на дружелюбную ухмылку.

– Ой, ну все, касатик, сейчас тебя сожрут. – Нина не глядя опускает овсяное печенье в чай и смачно причмокивает челюстью. – Ничему жизнь не учит. Молодежь!

«Молодежь» тем временем понимает: ей и правда кранты, баста и аста ла виста, бейби. Патроны, по закону жанра, кончились, нож чудище еще в прошлом раунде отшвырнуло куда-то в угол заброшенной шахты.

Крупным планом показывают глаза героя. От ужаса они расширяются, и в зрачках появляется отражение заклятого врага. Тот скалой возвышается над теперь таким маленьким актером и выжидательно смотрит. Хищнику спешить некуда.

– Во дурачье, делай ноги скорее! – Нина совсем забыла про печенье: оно тает на дне сладкого крепкого чая. Старушка вся там, в экране телевизора, вместе с персонажами малобюджетного хоррора. – Так и знала, сожрут. Говорила же!

В комнату заходит другая пожилая женщина. О ее приходе извещает звон стеклянных бусин, плотными рядами свисающих над дверным проемом.

Гостья совсем не похожа на обитательницу комнаты: изгибы ее тела мягче, а само тело полнее. Тонкие бледные губы недовольно сжимаются в одну сплошную линию. Снова-здорово.

– Опять смотришь свои страсти, – ворчит крупная женщина, но Нина ее не замечает, даже когда та проходит прямо у нее под носом и принимается собирать разбросанные по столу конфетные фантики.

Нина лишь неопределенно машет рукой, будто хочет избавиться от надоедливого насекомого.

– Куда тебе столько сладкого, – не унимается толстуха.

«Завидует», – пролетает в голове Нины мысль-молния. Лера, сколько в своей жизни перепробовала диет, так похудеть и не смогла.

Ответа не следует, поэтому бабища продолжает:

– Сумку-то хоть собрала? Понятия не имею, зачем ты в Москву намылилась. Хочешь с внуком повидаться, так пускай он к тебе сам ездит. Чай, не маленький. Работает, квартиру снимает. Девушка у него, небось, столичная штучка.

«Нет у него никакой девушки», – также мысленно продолжает отвечать Нина. Была бы – знала.

В углу комнаты Лера замечает раскрытую сумку, абсолютно пустую и словно разинувшую свой огромный черный рот. Женщина по-хозяйски подбирает несчастную и несколько раз встряхивает. На пол летят сбившиеся комья пыли и мелкие крошки.

Она хочет что-то сказать Нине, но в последний момент разочарованно машет рукой.

– Пойду хоть еды тебе в дорогу положу. В этих ваших самолетах не кормят, поди помрешь там с голодухи. – И женщина вместе с сумкой выходит из комнаты.

Только тогда Нина оживает: несколько раз быстро моргает, ставит чашку с почти не тронутым чаем на стол и тяжело вздыхает. Возможно, Лера в чем-то права, и это путешествие действительно станет для нее последним.

Изящным движением руки она подзывает к себе бармена. Наклоняется, шепчет на ушко приятности, которые останутся только между ними. Короткая юбка в серебристых блестках задирается так высоко, что еще чуть-чуть – и можно будет увидеть белье, если оно сегодня на ней вообще есть.

Увидели бы ее такой на работе – распущенной, расслабленной, свободной, – то точно бы не узнали. Не смогли бы соотнести мягкие игривые кудри с грустным конским хвостом или облегающий топ с сидящим не по размеру пиджаком.

Громкая музыка ей под стать, равно как и приглушенный свет; томная, ленивая атмосфера бара обволакивает девушку, черты лица которой кажутся знакомыми. Да, определенно мы видели ее где-то прежде.

– Пиво, пожалуйста, – наконец говорит красавица чуть громче и садится на барный стул. Ножка на ножку, острые локотки опускает на стол; ладонями подпирает лицо.

Пока бармен наполняет прозрачную кружку из толстого матового стекла, девушка со скучающим видом рассматривает зал. Она или совсем слепая, или и вправду настолько наивная, что не замечает, по меньшей мере, десятка взоров, направленных на нее. Какие-то – прямые и с вызовом, другие – исподтишка, из-под кустистых бровей, от обладателей шакальих морд. Но всех смотрящих объединяет одно – откровенная похоть, восхищение загадочным женским телом, которое, оказывается, можно вот так, без зазрения совести или стеснения, выставлять на показ. Можно выгибать спину, как в порнофильмах, задумчиво кусать припухшие губы и не замечать, как далеко уехала синтетическая ткань едва присутствующего наряда.

Хорошо, что здесь нет женщин, иначе они бы девушку с потрохами сожрали. И если местные самцы предпочитают оценивать образ целиком – вызывающий, соблазнительный, то дамы бы точно обратились к деталям. Как из чуть примятого черного топика торчит брендовый ярлычок или как аккуратно подпилены ногти. Им было бы плевать на голую кожу: им важно, что находится там, где эта самая кожа прикрыта. Золотые часы, черная сумочка «Шанель», колечко, сережки и, конечно же, подвеска с маленьким бриллиантовым кулоном.

– Не скучала?

За спиной девушки появляется мужчина. Он сильно старше своей подруги, но вместе они смотрятся донельзя очаровательно. Он – с широкими плечами, такой весь из себя успешный в своем деловом костюме, и она – само воплощение женственности.

Денис жестом обращается к бармену, и бородач все понимает без слов. Верные клиенты предпочитают классику и постоянство. Не всегда в женщинах, но хотя бы в напитках.

– Пока не успела, – лениво, чуть растягивая слова на манер красивых глупышек, отвечает Лиза.

Она выводит невидимые круги на мраморной поверхности барной стойки и мечтательно смотрит куда-то в бесконечность.

– Прости, вырвался, как смог. – Он мягко целует ее в шею, и кожа, где ее касались его губы, покрывается мурашками. Ничто другое не доставило бы Денису такого удовольствия, как реакция Лизы на его прикосновения.

Ей так и хочется спросить: «Как жена? Как дети?» – но у них негласный договор. Наедине – никаких разговоров о семье. Денис говорил: «Зачем беспокоиться из-за того, что не имеет значения?» Только вот Лиза не уверена, что эта сторона его жизни действительно такая незначительная, как он утверждает.

Нет, не стоит понимать неправильно, Лиза не из тех девушек, кто только и ждет, пока любимый мужчина уйдет от ненавистной жены. Более того, сейчас ее все более чем устраивает. Она же не хочет, чтобы ее собственные маленькие секретики стали проблемой в их отношениях.

Они в окружении множества людей, играет музыка, но им обоим кажется, что нет более уединенного места на всем белом свете. Он шепчет ей на ухо:

– Видел тебя сегодня в столовой. Так бы и съел на десерт.

В ответ девушка смеется, искренне, как ребенок. В такие моменты ей больше всего нравится, что все сложилось именно так и никак иначе.

– Денис. – Воздух вырывается из груди. Поцелуй. – Прекрати. – Еще один. – Пожалуйста. – Еще.

– Эй, вы, двое! Снимите комнату!

К ним обращается заросший волосами, расплывшийся, как мороженое на солнце, мужчина неопределенного возраста. Ему с одинаковой легкостью может быть и «чуть за двадцать», и «чуть за пятьдесят». Непричесанные кудрявые волосы в сочетании с густой бородой, прикрывающей лицо, как лыжная маска, делали его похожим на только что спустившегося с горных вершин йети, только брюнета.

– Что, завидуешь? – быстро находится с ответом Денис, лишь на мгновение отлепившись от своей партнерши.

Бородач хотел было ответить, но его рот через секунду закрывается, выпустив на волю воздух вместо слов. «Почему бы и нет, – думает он про себя. – С этой крошкой – хоть на край света». И снова пригубил свое темное пиво со сдувшейся, как проколотая шина, пеной.

На месте этого рослого мужчины хотят быть все, а некоторые – и на месте этой обворожительной маленькой феечки. Кто-то обращается к своим грязным фантазиям, кто-то – к романтике момента, но все сходятся в одном: такое бывает только в кино, чтобы ни неловкости, ни сомнений, ни нелепых смешков или странных поз. Чистая фантазия озабоченной авторши любовных романов, где все – как оно должно было бы быть, а не есть на самом деле. Где нет слюны, пота, жира, волос и размазанной по лицу косметики. Ни дать ни взять кадр из мелодрамы. Конечно же, такому не позавидует только полнейший идиот.

Вот другой парень, примерно ровесник Лизы, вжимается в свой холодный стул, старается смотреть не на страстную парочку, а на мелькающие за полуподвальным окном ноги случайных прохожих. Его дружки – стая злобных гиен – ржут над его неудачной попыткой подкатить к даме, которую тот предпринял всего каких-то десять минут назад. К его чести, девушка была вроде бы и рада познакомиться, но в ответ лишь загадочно улыбнулась:

– Я кое-кого жду, он совсем скоро придет.

Как будто знала, что в этот самый момент Денис паркует свою машину на заднем дворе соседнего дома.

Иногда Лизе хотелось, чтобы и Дарья знала, где по вечерам (и главное, с кем) развлекается ее любимый муженек. Она желала не нарушить «статус-кво», а лишь посмотреть на это перекошенное от злобы красивое личико.

Они встречались только однажды. На новогоднем корпоративе многие появляются со своими спутниками, и вот в прошлом году он ее притащил. В мехах, как царица земли русской, и в остроносых туфельках на тонких шпильках, будто за окном было не минус десять. Все в этой лисице выводило Лизу из себя. Руки так и чесались содрать с соперницы искусственную бледную кожу, чтобы показать окружающим, какая она на самом деле: жалкая, уродливая и совсем беспомощная без денег и поддержки Дениса.

Так и хотелось руками, как дантист, раздвинуть улыбчивую челюсть и разорвать ее к чертовой бабушке. Тянуло выцарапать ей глаза, с мясом вырвать руки из тела и оставить ее истекать кровью там, на дорогом паркете, купленном за счет компании.

Какая-то часть Лизы знала: это в ней говорят инстинкты. Когда так долго живешь добропорядочной жизнью, подобные картины становятся частыми гостями в твоей голове. В каком-то смысле их присутствие было даже приятным, сродни физическому наслаждению, самой душевной близости.

Только вот телу все это не нравилось. Оно изрыгало из себя инородные желания, боролось всеми доступными ему методами, но – вы никогда не задумывались? – тело – это всего лишь огромный кусок мяса и костей, которыми управляет разум. Так что демократия в этом государстве была возможна только в случае военного переворота, которого не ожидалось в течение еще нескольких сотен лет.

– Ты меня любишь? – спрашивает Лиза уже в постели гостиничного номера, придавленная весом своего любовника.

Так всегда: никогда у нее, никогда у него. Только на независимой территории, в шикарном номере в центре города с видом на церковь. Лизе этот вид никогда не нравился, но Денис всегда настаивает именно на нем. Что это вообще за извращение такое – грешить на виду у Бога?

Он в последний раз целует ее в щеку, ближе к ушку, и откидывается на спину, совершенно изможденный прошедшим вечером.

– Я даже себя не люблю, – отвечает он после затянувшейся паузы, и что-то в этом ответе дает девушке понять: это один из тех редких, занесенных в Красную книгу моментов, когда он говорит правду.

Ей хочется разузнать почему. Спросить, любил ли он когда-нибудь свою мать или, на худой конец, своих сыновей. Про жену, эту остроклювую курицу, и говорить нечего. Конечно, это не она. Если и была когда-нибудь в его жизни женщина, которую стоило бы любить, то это точно не Дарья.

Вместо того чтобы высказать все это, вывалить на него сплошным потоком, Лиза молчит. Жует нижнюю губу, смотрит в белый потолок.

– А я сразу тебя полюбила, – задумчиво произносит она. В этой фразе нет обиды или подтекста: девушка просто констатирует. – Как увидела тебя, такого печального, одинокого, поняла: всегда буду твоей.

Денис рад бы пожалеть эту девушку, но, как ни старается, не может. Как это делают нормальные люди? Что надо напрячь, чтобы испытать такую эмоцию? Вот слезы легко можно вызвать луковицей, там, или сильной физической болью. А сочувствие откуда берется? Из печени, почек или спинного мозга?

Внутри только пустота. Бесцветная, непроглядная, засасывающая в себя все живое. Хорошо, хоть с этой девицей не нужно притворяться, иначе бы он точно свихнулся. За столько-то лет.

– Я звонила ей, – продолжает откровенничать Лиза.

Мужчина не смотрит на нее.

– Знаю.

Она ни капельки не удивлена.

– Точнее, я тебе звонила. Я не специально. Просто она трубку взяла.

И это он тоже знал. Не слышал, но чувствовал, как на мгновение остановилось сердце жены, а затем резко заскакало, как галопирующая лошадь.

«Денис?»

«Это не Денис. Его нет дома. Это его жена. Что передать?»

«Ничего не передавайте. Он что, не взял мобильный?»

«Забыл».

Конечно, он никогда ничего не забывает. Забывают слабые, ленивые. Те, чьи мысли заняты тем, как набить себе брюхо и при этом ненароком не обрюхатить подружку. У него же случайно никогда ничего не бывает.

Что бы там Лиза про нее ни думала, Дарья очень умная женщина. Наверное, именно поэтому в свое время он на ней и женился, потому что знал, что в случае чего она поймет его, как никто другой.

В другую эпоху Дарья стала бы прекрасной императрицей: мудрой, решительной, не боящейся трудностей. Она бы справедливо карала провинившихся и вознаграждала тех, кто этого достоин. Это не значит, что она была бы доброй или щедрой – это те качества, которые бы только мешали оставаться на троне. На самом деле, если бы мог, Денис любил бы Дарью, а вовсе не это жалкое подобие модели «Викториас сикретс».

– Просто я не хочу, чтобы ты подумал, будто я что-то пытаюсь испортить, – беззаботно продолжает девушка. – Для меня самое важное – доверие, ты же знаешь.

А вот этого он не знает. Такие, как эта девчонка, они скрытные, лживые, физически не способны создавать настоящих привязанностей. Иллюзию – пожалуйста, но не реальность.

Когда Денис без предупреждения, резким движением встает с постели, Лиза все еще нежится на ворохе подушек. Такая странная картина: голое тело, гладкая кожа, а на ключицах, как морская волна, изгибается та самая злополучная цепочка, которую девушка так любила и ненавидела одновременно. С одной стороны, она давала ей настоящую уверенность в собственном теле, с другой – после каждого ношения украшения Лиза все меньше и меньше могла сопротивляться непреодолимому желанию снова его надеть.

У них правило: вместе они не ночуют. Так что все происходит как обычно, ничего нового. Денис машинально натягивает брюки, ловкими пальцами застегивает крохотные пуговицы на едва примявшейся рубашке. Ему необходимо быть дома, пока Дарья не заподозрит в его отсутствии что-то кроме «в баре с друзьями».

На прощание никто никого не целует. Строго говоря, никто даже не прощается.

Дарья дергается в сторону, словно пьянчуга, которая не может устоять на ногах, но ничего не меняется. Тень по-прежнему остается на месте, только чуть сдвигается вместе со своей владелицей.

Когда Дарья была подростком, она периодически посматривала фильмы ужасов, так, чтобы пощекотать себе нервишки. Специально выключала свет, оставляла дверь в комнату приоткрытой и забиралась с ногами на раскладной диван в гостиной с полной миской разогретого в микроволновке попкорна. Поначалу девушка вздрагивала от каждого шороха, вжималась в спинку дивана и порой забывала о наличии соленого лакомства под рукой. Но фильм за фильмом – и Дарья выработала на них иммунитет, словно на какую-то ветрянку. Мозг постепенно понял, что все это ненастоящее, что никаких монстров, никаких психов с бензопилой на самом деле в комнате нет, поэтому спустя некоторое время успокоился.

Только вот то, что видит Дарья в своем отражении сейчас, вовсе не игра воображения. Это не сон, не чья-то злая шутка, а самая что ни на есть реальность.

У ее тени есть хвост.

Самый такой обыкновенный, длинный, как у мартышки, чтобы удобней хвататься за ветки деревьев, и с аккуратной кисточкой на конце. Хвост покачивается из стороны в сторону, живет своей, теневой, жизнью и, кажется, переживает о случившемся куда меньше своей владелицы.

Дарья хочет закричать, но вспоминает о детях, спящих в соседней комнате. На кухне и так горит свет – они в любой момент могут проснуться и слететься сюда, как светлячки на огонек. Поэтому женщина зажимает себе рот руками и кричит беззвучно, зажмурив глаза, из которых Ниагарским водопадом текут непрошеные слезы.

Значит, мало неудавшегося ужина? Мало того, что Дарья, всегда отличавшаяся богатырским сном без пробуждений, вдруг не могла заснуть, а затем услышала, как муж тихо встал, оделся и вышел из комнаты, а затем и из квартиры? Нужно еще и этот хвост, черт возьми откуда взявшийся, присобачить ей к самой заднице, когда она наконец решит выйти на кухню попить водички.

Этот кобель… Последняя мразь. Как давно он ей изменяет? Судя по голосу этой молоденькой сучки, вряд ли все десять лет брака. Но вдруг до этого были и другие? Правда, теперь-то какая разница.

Дарья открывает глаза, тяжело дышит, и взгляд волей-неволей снова обращается к ее длинной, четкой тени на светлой стене. Рука нащупывает какой-то предмет – тарелку с сушки – и сжимает его как последнюю спасительную ниточку.

За десять лет брака Дарья не разбила ни единой тарелки. Ни из-за неуклюжего движения, ни во время семейных ссор, которых у них с Денисом практически не было. Только разговоры. В какую школу отдать близнецов, в какой валюте хранить сбережения и стоит ли Дарье – натуральной блондинке – перекраситься во что-нибудь потемнее.

Правда, сейчас ее прям тянет что-нибудь такое расколошматить. Не обязательно тарелку – можно окно, винные фужеры или дорогущий кухонный комбайн, очередной подарок мужа, кажется, на День рождения. Чтобы звон в ушах стоял, чтобы дойти до такой точки кипения, что собственного крика не услышишь. Чтобы выплеснуть все накопившиеся эмоции и забыть, как страшный сон или очередной ужастик.

Уже занеся руку, женщина ловит отрывок какой-то сложной мысли и вспоминает: мальчики-то не дома, остались у Маруськи. Но на самом деле воспоминание о прошедшем дне приходит гораздо позже, чем широкая тарелка пастельно-синего цвета касается пола и разбивается на несколько крупных осколков. Сейчас отчего-то все равно. Пускай оно горит все синим пламенем, ведь мама была права! Среди всего этого ужасного хаоса, полнейшей катастрофы, еще эта вишенка на торте – так отчаянно желанное матерью и звучавшее теперь в голове ее голосом «я же говорила!».

Как вообще можно с утра иметь все на свете: заботливого, любящего мужа, прекрасных детей, квартиру в пределах «кольца», несколько автомобилей, живых (и что не менее важно, неблизко живущих) родственников, а к вечеру в одиночестве бить посуду и шугаться собственного отражения?

Что пугает больше – этот хвост, который вроде бы и ненастоящий, а вроде бы и реальный, уже не ясно. Сейчас одно накладывается на другое, как пирог из слоеного теста, где каждый тонюсенький слой – это очередной секрет прошлого, всплывающий наружу. Как говорится… не тонет. А хотелось бы.

После десятой или около того тарелки женщина останавливается. Тяжело дыша, как астматик, она всем своим весом наваливается на холодную поверхность столешницы. Тело сотрясает крупная дрожь, а глаза крепко зажмурены, чтобы, не дай бог, не увидеть чего лишнего. Скажем, появившихся из ниоткуда рогов, ведь это более логично, чем получить в награду за измену партнера этот «очаровательный» звериный аксессуар. Или это мужчины получают рога, а женщины, так, хвостик в собственной тени?

– Надо позвонить Ринату, – сама себе шепчет Дарья.

Ринат Ильдусович – это их семейный врач, можно даже сказать, друг семьи. Ему можно позвонить в любое время дня и ночи, он приедет, лично проведет осмотр, а затем пошлет кого-нибудь из здоровых Озерковых в круглосуточную аптеку. После его визитов редко нужна была помощь узкопрофильных специалистов, но если Ринат чего и не знал, то говорил об этом сразу, потому что, как он сам любил повторять, он хоть и врач, но не всесилен.

Внешне это круглолицый мужчинка среднего роста с небольшими залысинами и сумасшедшими вихрами темно-русых волос на контрасте. Маленький животик не портит внешность врача, а скорее даже украшает его в каком-то смысле, делает более человечным – не бездушной машиной по выписке предписаний о том, как себя вести и чем питаться.

Телефон находится не сразу. Маленькая сумочка-клатч, с которой Дарья накануне ходила в ресторан, дожидается ее в коридоре на тумбочке; только вот добраться туда в таком состоянии не самая простая задача. Память то подбрасывает невероятные сцены из существующей реальности (около кровати? в ванной? у близнецов в комнате?), то превращается в плотный сгусток тумана, где нет ни мыслей, ни человечности.

На мгновение Дарья ловит свое отражение в зеркале и чуть слышно выдыхает. Нет хвоста. Конечно же, нет. Да и откуда он может взяться? Это же не фантастический фильм, где Дарья – избранная, которая должна спасти планету или даже лучше – вселенную. Избранные, они всегда молодые, незамужние, без довеска в виде двух детей и этих идиотских галлюцинаций.

Если судить по многочисленным книгам и фильмам, то Дарья скорее похожа на главную злодейку или, на худой конец, на про́клятую неудачницу, которую постигнет смерть еще задолго до того, как запахнет кульминацией.

– Алло, Дарья, ты? – Три часа ночи, а голос бодрый, позитивный. Это на случай, если все совсем плохо, кто-то при смерти и лишние волнения только усугубят ситуацию. – Дарья?

Дарья не может ничего сказать – она лишь хрипло дышит, самой себе напоминая забитое до полусмерти животное.

Телефон мылом выскальзывает из вспотевших ладоней и приземляется на белый пушистый ковер. Глухим шебуршанием с пола доносится взволнованное «Алло?!», помноженное на несколько десятков раз. Но этому разговору не суждено состояться – он так и останется одной из многочисленных попыток Дарьи попросить о помощи.

Остается только один выход – уходить, бежать из квартиры, где стены напоминают о свежем предательстве, а тени на стенах заставляют усомниться в собственном рассудке.

Лифт вызвать не получается. Палец никак не может попасть по здоровенной выпуклой кнопке бледно-красного мармеладного цвета.

– Да что же, черт возьми, такое?! – шипит женщина раненым зверем.

Это ведь не по-настоящему, правда? Это просто сон. Она всегда хорошо спала, даже когда близнецы были маленькие и к ним нужно было вставать каждые полчаса. Тогда это делал Денис, предоставляя жене еще один повод гордиться своим заботливым мужем.

Таких днем с огнем не сыщешь, это так раньше Дарья считала. Мало того что привлекательный внешне, так еще и с потрясающим характером – жесткий в делах, однако мягкий и щедрый с семьей.

Больше всего она любила в нем руки. Крупные, шершавые ладони, такие больше бы подошли рабочему на заводе, только вот в реальности Денис редко выполнял тяжелую работу, разве что дрова на даче порубить или помочь с покупками.

– Почему у тебя такие руки? – как-то спросила она у него в один из выходных, когда они по негласному соглашению решили нежиться в кровати до полудня, не меньше.

В мозолистых ладонях Дениса ее маленькие аккуратные ручки выглядели правильно, подходяще. Контраст подчеркивал и цвет кожи. Его, чуть смуглый, и ее, бледный, с ручейками виднеющихся вен.

Муж тогда посмотрел на руки, как будто видел их впервые, и пожал плечами.

– Это для того, чтобы крепче держать тебя, – с хитрой улыбкой ответил он тоном, которым обычно детям читают финальные строки «Красной шапочки».

Дарью такой ответ устроил, и она заливисто смеялась, когда Денис навис над ее шеей, щелчком зубов изображая злого волка.

Больше они к этой теме не возвращались. Ну, руки и руки. Тогда это казалось пустяком… Даже не так, тогда это казалось правильным, естественным. Сейчас же воспоминание об этих самых руках внушает Дарье отвращение, потому что ей хочется задушить мужа. А как можно душить человека, чьи собственные руки справились бы с этим лучше?

Вселенская несправедливость.

Дарья со всей силы ударяет по створкам лифта, но чуда не случается. Кабинка прохлаждается между шестнадцатым и семнадцатым этажами, даже не думая спускаться по первому же зову.

«Сейчас три часа ночи, – словно говорит она, – иди спать. А я пока продолжу потягивать свой мартини из машинного масла».

Кого он сейчас трогает этими самыми руками, которые ее в нем так будоражили? Ее, из телефона? Или другую, тоже молодую и красивую? Потому что жизнь так устроена: достигаешь определенного возраста – и все, гарантийный срок закончился, в ремонт не примут. Да и зачем ремонт, когда вот оно, рядом, бесплатно, все такое новое и блестящее.

С другой стороны, Дарья ведь из тех женщин, которые всегда думали: «Я смогу пережить все». Ну, вот реально все: от потери конечности до смерти близкого человека. Потому что как бы сильно и глубоко случившееся ни задевало где-то на уровне сердца, жить дальше все равно придется. Сначала тяжело; нужно пройти через знаменитые «отрицание-гнев-депрессия…», пока наконец не наступит принятие. Предупрежден – вооружен. Правда ведь?

Приходится идти по лестнице, шаткой, где каждая ступенька проворным плотом ускользает из поля зрения в темноту. Было бы чудесно не разбить голову.

Только вот зачем Дарья спускается? Она уже и не помнит.

Разбитая губа саднит, не давая забыть о случившемся. Лев машинально касается только начавшей заживать ранки, но тут же отдергивает руку – больно. Остается надеяться, что этому придурку Алексу досталось больше.

Порой Лев ненавидит свою безотказность, но ничего не может поделать. Это сильнее него; не просто в его натуре – в крови его предков. Он как джинн из бутылки: что не попросишь – исполнит любое желание. Раб своей природы; дерево с корнями, вросшими глубоко в землю.

– Расстоялись тут… Пройти не дают! – Голос врывается в сознание Льва нежданным гостем. Тяжелая женщина, но при этом, что называется, «метр с кепкой», задевает его твердым как камень локтем. Обесцвеченные до провинциального блонда волосы, накрученные в упругие кудряшки на бигуди, неодобрительно подпрыгивают с каждым шагом.

Лев рассеянно оборачивается и обнаруживает, что стоит на абсолютно пустом тротуаре. Тускло-желтый свет фонаря лениво, будто нехотя, ползет по асфальту, и крохотные белые блики зависают над землей волшебными феями.

Через несколько секунд – минут? – молодой мужчина вновь оборачивается, резко, как если бы его кто-то со всей силы дернул за рукав пиджака. Но грубой женщины уже и след простыл. Не известно, была ли она здесь вообще.

Пустая улица выглядит мертвой.

– Не вздумай плакать, – приказывает себе Лев, но сказать проще, чем сделать. Дело вовсе не в том, что пускать слезу – дело не мужское. Дело в приметах.

Так как его бабушка выросла в глухой сибирской деревне, Лев за долгие годы, проведенные в ее компании на летних каникулах, успел многому от нее нахвататься. Можно не верить в то, что разбитое зеркало к несчастью, только вот на осколки можно и напороться.

Ни в коем случае не говорить с банником; как выходишь за порог – три раза плюнуть через левое плечо, чтобы черта спугнуть; а самое главное – ни при каких обстоятельствах не плакать, как бы больно или тоскливо ни было, – смерть накличешь. Только как тут удержаться, когда не важно, мужчина ты или женщина, но выплакаться порой все равно тянет.

Сегодня его почти уволили. Дмитрий, конечно, грозился после того, что увидел: как Лев, не жалея кулаков, бьет коллегу по, так сказать, «морде» на глазах у всего офиса. Минут тридцать или сорок (на часы посмотреть не получилось) начальник держал его в «аквариуме», говоря много важных слов. И об имидже, и о профессиональной этике, и о какой-то мистической зависти. Лев особо не слушал: слова клиньями пролетали мимо ушей подальше от здания-подковы, куда-нибудь в Центральную Африку, где местные племена небоскребы и смартфоны не видели даже на картинках.

Сейчас же Лев снова ощущает себя мальчишкой. Странно, но он едва помнит себя в этом возрасте: все какие-то отрывистые воспоминания, смутные образы. Родители – и те все время предстают перед глазами не реальными людьми, а вырезкой из газетной статьи, фотографией в обрамлении спутанного текста.

Бабушка говорила, они очень заняты. Работают. Только вот Лев никогда не мог взять в толк: что это за работа такая, когда на единственного сына не остается и двух дней в году.

Кроме лета, все остальное время маленький Лев проводил в Обдорске у дальних родственников. Тетка Павла была не то троюродной, не то четвеюродной по линии матери. В общем, считай, почти сирота, только при живых родителях и куче родственников.

Павла и ее муж Василий были среднестатистическими людьми. Не очень ругали, не очень хвалили, не очень обращали внимания и уж тем более не очень давали денег на карманные расходы. Ну был Лев и был – как какая подушечка декоративная или кот уличный, который два раза в день ест у них на кухне.

Почему были? Потому что умерли. И Павла, и Василий. Оба как-то по-романтичному это сделали – в один день и без особой причины. Похороны Лев почти не помнит. Правда, последующее за этим печальным событием лето, проведенное у бабушки, отложилось у него хорошо.

Наверное, Нина – самое четкое воспоминание за всю его жизнь. Он может описать ее с закрытыми глазами: вечно старую, седую, с небольшим горбом и желтыми, как пенка на кипяченом с маслом молоке, зубами.

В тот вечер Нина ему сказала:

– Езжай в Москву.

Зачем, почему, непонятно. Езжай – и все тут. На вопрос, как же он ее тут одну оставит, старуха тяжело вздохнула и еле слышно ответила:

– Я уже много лет одна живу – и ничего. До этого как-то жила и с высшей помощью еще проживу.

Про деда Льва она никогда не упоминала. В доме не было ни его фотографий, ни вещей. Может, и не было вообще никакого деда – Лев об этом никогда не спрашивал. Только однажды, на его День рождения, бабушка посмеялась:

– Смотрю на тебя, смотрю… Ну прямо вылитый леший!

Он только очень надеялся, что это не прозвище ее бывшего любовника. Хотя, глядя на старую женщину сейчас, трудно представить, что у нее когда-то были ухажеры. Старики для нас порой как консервы – как их закрутили в банку с рассолом пятьдесят лет назад, так они и сохранились: сморщенные, с дряблой кожицей и рыхлой мякотью.

Теперь, столько лет спустя, Нина зачем-то собирается навестить внука. Сама, на самолете. Лев с трудом может представить, как она пользуется редким в их местности престарелым автобусом с хрипящим на последнем издыхании мотором, не то что летящим на десятикилометровой высоте самолетом.

С одной стороны, нужно ее встретить; в последний раз щекой прикоснуться к ее холодному костлявому плечу. С другой – нет уже сил. Ни на что. Ни на то, чтобы греть чужие попы в «Айзмосе», ни на то, чтобы просто засыпать и просыпаться в своей кровати.

Мягкий, нежный шепот воды тянет Льва к себе, обволакивает своей немузыкальной симфонией. Поднявшись по широким бетонным ступенькам, парень, как завороженный, тянется в сторону витиеватого поручня. Руки впиваются в шершавую поверхность с пузырчатыми всполохами краски.

Могу поспорить, вам это знакомо. Можете отпираться, сколько хотите; делать вид, что уж вы-то нормальный в отличие от всех этих сумасшедших. Что они – больные, их лечить надо было, а уж в вас-то хватает самообладания, чтобы удержаться в горизонтальной плоскости.

Но… скажем, что насчет вашего любимого торгового центра с прозрачными стеклянными оградками? Неужели ни разу не представляли, что будет – чисто теоретически, – если взять, перегнуться, отпустить руки. Воображали ли себе короткий полет, чувство бесконечной свободы? И думали ли о том, что будет после? Резкий удар, кости в порошок, мозги эротичной струйкой текут по начищенному заботливыми руками приезжего полу.

В этом смысле такая ненормальность почти нормальна. Думать о смерти, представлять ее в самых разных вариациях. Стоять на платформе в ожидании поезда и разглядывать контактные рельсы, мечтая коснуться их хотя бы на мгновение.

– Эй!

Не вернулась ли это базарная тетка, думает Лев. Не оборачивается, чтобы не потерять равновесие. Он не помнит момента, когда взобрался на парапет, выпрямился и грузной тенью навис над водой.

«Интересно, сколько людей тут вот так стояли до меня?» – спрашивает себя. А сколько не удержались?

– ЭЙ, ТЫ, ПРИДУРОК, А НУ СЛЕЗАЙ!!! – вновь доносится из-за спины.

Забавно, как она не боится, что своим криком спугнет его. Такая напористость была бы достойна настоящей похвалы, если бы не обстоятельства.

Телом Лев не оборачивается, но голову склоняет чуть вбок, чтобы лучше слышать продолжение маленького персонального спектакля.

– Да-да, я к тебе обращаюсь!

Она совсем рядом. Движением, не терпящим возражений, женщина хватает его за правую ногу и с нечеловеческой силой тянет обратно на асфальт. Такого напора нельзя было ни ожидать, ни предсказать. В тотализаторе Лев проиграл бы состояние с полнейшей уверенностью, что в мире не найдется ни одного слабоумного, кто бы попытался повторить этот трюк.

– Ты кто такая?! – орет сотрудник «Айзмоса», осознав, что это вовсе не та толстая низкая тетка, а вполне себе привлекательная женщина, правда, тоже «за тридцать». – А ну, пусти!

Только затем он видит ее глаза. Зрачки слились с белками, превратившись в сплошную серую пленку, и их обладательница смотрит прямо на него, но как будто сквозь.

Животный страх волной проходит по телу. Казалось бы, такое зрелище отрезвит любого, но для Льва это очередное подтверждение, что ничто из происходящего не реально.

– Ты хочешь прыгать? – явно не своим голосом, больше близким к электронному, чем к человеческому, шипит женщина. Если бы не этот пугающий взгляд, ее можно было бы назвать красивой. Мягкие светлые волосы, правильные черты лица, точеная фигурка. – Так я тебе помогу! – зло плюет она ему прямо в лицо и толкает навстречу холодной Москве-реке.

· 5 ·

В лесу родился, а в доме хозяйничает

Помочь некому. Пастырь сопротивляется изо всех своих нечеловеческих сил, но рассудок его вполне человеческого тела уже начинает мутнеть от недостатка кислорода.

«Вот отец-то будет рад, какую добычу я ему принесла», – доносятся до него мысли берегини. Здесь, под водой, он в ее власти, в ее царстве. Казалось бы, такая ирония: вся остальная нечисть на земле сжимается от страха при его появлении, – только вот в руках зеленоволосой обитательницы реки он слаб и немощен, как настоящий смертный мужчина.

А она все тащит и тащит его прямиком к илистому дну, где за ворохом сплетенной в объятиях растительности лежат ее сокровища, которые она бережно копила здесь год за годом. И ведь спроси, зачем она это делает, Драгомира не ответит. Возможно, призадумается на какое-то мгновение – и нырнет обратно в воду.

В последние годы у реки мало кто появлялся. Местные мужики боятся: слухи слухами, а исчезновения односельчан вполне реальны. Раз в несколько месяцев появится на берегу какая забывчивая баба, которая не пойми почему пришла сюда белье полоскать. А так – скука смертная. Даже поговорить не с кем.

Только вот Волчий пастырь, слава богам, не так-то сильно полагался на слухи и присказки. Подсторожить его у самой кромки воды оказалось проще простого. Откинув капюшон черной накидки, он сидел прямиком на траве, глядел в зарождающийся рассвет и думал о своих важных делах по сохранению мирового равновесия.

Так, по крайней мере, предполагала Драгомира. Она наблюдала за пастырем, притаившись за плотными зарослями осоки, где сквозь просветы было видно, как давно не стриженные русые волосы падают призадумавшемуся мужчине на глаза.

– Что печалит тебя, жених ненаглядный? – низким завлекающим голосом прошептала берегиня.

Пастырь даже головы не поднял. Только в глазах на мгновение мелькнуло плохо скрываемое раздражение.

– Возвращайся на дно.

Обрадовавшись ответу, Драгомира расправила плечи и сладко улыбнулась, обнажив острые жемчужные зубки. Когда она наконец выплыла из-за осоки, то стало возможным разглядеть ее бледное обнаженное тело. Девушка совершенно не стеснялась наготы и даже не пыталась прикрыться длинными темно-зелеными волосами, солнечными лучами рассыпавшимися позади нее на поверхности воды.

– Вижу, голову повесил… – Берегиня ступила на песчаное дно и медленно, но неотвратимо, словно черная туча, двинулась в сторону жертвы. – Ты не бойся. Я тебя приласкаю, одарю несметными сокровищами. Ты только доверься, позволь одинокой девушке тебя утешить…

Пастырь отмахнулся от протянутой руки, как от назойливой мухи.

– Возвращайся на дно, Драгомира, – терпеливо повторил он, хотя и слепому было понятно, что пастырь находился на грани того, чтобы сорваться.

– О! – еще больше воодушевилась речная обитательница. – Еще и имя мое знаешь!

– Я пастырь, я всех знаю.

– И Богдана знаешь?

– И этого собачьего сына знаю, – нехотя подтвердил страж смерти.

Драгомиру всю буквально трясло от возбуждения. Глаза выкатились из орбит, налились кровью; она уже не могла и не пыталась контролировать постоянно подергивающиеся мышцы лица. В эти моменты ее небесная красота терялась, растворялась в уродливой, страшной картине пожирательницы мужских сердец. Если бы пастырь взглянул на нее сейчас, хотя бы мельком, то не позволил бы себя одурачить.

Но мысли его были далеки.

Оказавшись рядом с мужчиной на холодном речном песке, берегиня уселась рядом – голая, мокрая, пахнущая рыбой и камышами. Она бесцеремонно схватила его за запястье и улыбнулась еще шире:

– Горе у тебя, ненаглядный мой.

Пастырь рывком выдернул руку из ее цепкого захвата. Отвернулся, чтобы не видеть надоедливую дочь Перуна.

– Ты от нее по ту сторону реки, – как ни в чем не бывало продолжила Драгомира, – а она только на середине моста. Ни у живых, ни у мертвых. И идти за тобой не хочет, и противостоять тебе не может.

«Как будто сам не знаю», – мысленно прорычал пастырь у нее в голове.

– Тебе нужно забыть ее. Не невеста она тебе давно. Другому она была отдана и в другом царствии будет его женой, а не твоей. – Девушка успокаивающе провела рукой по мужскому плечу. Пастырь даже не дернулся – это был добрый знак. Пора переходить к более решительным действиям. – Чернобог говорил тебе уже, забудь. Коли не слушаешь меня, хоть его послушай.

Но пастырь был уперт при жизни – остался таким и на службе у смерти. К тому же что она знает о любви, эта необвенчанная утопленница, чей суженый предал ее, еще не успев забрать к себе в дом.

Только вот эмоции услужили ему в тот раз хуже Теней, его прислужников. Он настолько сильно был занят собой, своим горем, что не заметил, как цепкие пальчики Драгомиры вцепились в его резной деревянный посох. Не успел он поймать воровку за руку, как та уже хохоча прыгала обратно в речку.

– Хочешь обратно? Отними! – веселилась девушка, вновь превращаясь в обворожительную, соблазнительную версию себя.

Ничего не оставалось делать, как поспешно скинуть с себя одежду и ринуться в заботливо расставленные сети. Берегиня даже под водой умудрялась смеяться и пускать пузыри, проворно уворачиваясь от Волчьего пастыря, которого никто никогда еще не видел таким злым.

«Она родила дочь. – Он не знал, зачем пустил ее себе в голову, но просто так ее оттуда уже не выманить. – Не твою, так еще и мертвую. Ладно бы оставила после себя хоть какое-нибудь воспоминание. – Драгомира дернулась в сторону, и следом за ней пронесся ворох белых искорок. – Но нет. Ушла на тот свет, не доставшись ни тебе, ни ему».

«Зачем ты мне все это говоришь?!»

Рывок, другой. Под водой не было никого сильнее и быстрее берегини.

«Чтобы заполучить твое сердце, милый мой, – улыбнулась она. – Не обещаниями, так угрозами. Коли ты такой необычный мужчина, и сердце у тебя наверняка необыкновенно вкусное!»

В самый последний момент он увернулся от ее щучьих зубов, только вот берегиня все это время играла с ним, не пыталась ранить по-настоящему. Правда, как и любой другой юной девице, многое ей очень быстро надоедало. Так и жалкие потуги пастыря вскоре утомили Драгомиру, и она равнодушно выпустила его посох из рук. Тот покорно устремился ко дну, туда, где томился здоровенный узорчатый сундук, окованный широкими полосами блестящего железа.

В том сундуке и хранился весь скарб берегини: чья-то рубашка, пустая курительная трубка, кроличья шапка да и прочая ерунда, что для обычного человека, может, и стоила каких-то денег, но точно не могла называться «сокровищем». Все эти вещи оставляли после себя предыдущие несчастные, кому не повезло оказаться на этом берегу.

Вот и от пастыря замечательный сувенир останется – такая красивая палка!

В тот момент, когда страж рывком направился вниз, рассекая мутную воду вопреки всем природным и физическим законам, довольная берегиня схватила его за его пятку. Из нормальных рук выскользнула бы, но тут нечистая сила замешана, оттого так легко, как нож в масло, ее острые когти вошли в его толстую кожу.

И вот теперь, когда он полностью в ее власти, довольная дочь Перуна не жалеет сил и тянет-тянет жертву к песочной простыне, чтобы укрыть его каменным одеялом.

«Пусти, окаянная», – вопреки ожиданиям не просит – требует – Волчий пастырь.

Девица же только хохочет. Не раскрывая рта, даже не прищурив глаза в немом задоре. У него в голове, куда он по глупости пустил ее, она торжествует тем самым звонким, оглушающим смехом, от которого вся рыба в реке передохла, если бы могла его услышать.

Сильнее течения… В каком-то смысле в этот момент Драгомира оказывается и сильнее самой смерти. Ей-то уже все равно, что станет с тем, старым миром, который для нее перестал существовать уже много лет назад. С каждым днем воспоминания о человеческой ипостаси становятся все менее четкими, уплывают, растворяются, становятся неважными и ненужными.

Только имя одно остается – Богдан. Как напоминание о том, из-за чего она, собственно, и переродилась.

Были ли у него густые щегольские усы, Драгомира уже не помнит. Подпоясывался ли он кушаком, кушал ли сметану ложками, подмигивал ли проходящим мимо двора девчонкам? Каждое такое предположение девушка примеряла к бывшему жениху только со знаком вопроса, словно какую одежку на любимую куклу. Подходит? А так? А если с синими лентами?

Что берегиня знает точно, на этом берегу он еще ни разу не появлялся. Появился – узнала бы сразу. Без заигрываний и умасливаний схватила бы за обе ноги и часами топила бы неверного в воде, не давая ему до конца задохнуться. Он бы немощно булькал и просил прощения, только вот такие, как она, уже не прощают.

«Давай сделку», – как гром посреди ясного неба раздается голос у нее в голове.

Драгомира так увлеклась фантазиями и остатками воспоминаний, что едва не забывает, что сию минуту все еще сжимает крепкую жилистую шею незваного гостя.

Девушка равнодушно кивает. Что он может ей предложить? Разве что Богдана приведет сюда, чтобы она наконец смогла утолить свою жажду крови. Только вот что потом? Будет куковать в реке до конца времен или пока река не высохнет, а берегиня вместе с ней.

Поэтому она так сильно удивляется, когда он предлагает ей:

«Я сделаю тебя человеком, дам еще одну жизнь».

Она резко отстраняется, озадаченно склоняет голову в коротком раздумье. Только вот все уже решено заранее, и Волчий пастырь знает об этом, потому что кто как не он решает, кому остаться, а кому уйти.

«В чем подвох?» – спрашивает Драгомира. Не такая уж она и деревенская дурочка, какой обычно бывают представительницы ее рода. Возможно, с ней что-то и получится.

Жизнь не твоя будет, вот в чем подвох.

Но Драгомире пастырь мысленно отвечает: «Ни в чем, самая что ни на есть честная сделка».

– Что, отплевался? – Дарья брезгливо смотрит на незнакомца, но все же подбадривающе касается его мокрого плеча.

Лев промок не то что насквозь или, как говорят, «до нитки». Вонючая речная вода – в унитазе и то чище – забилась в каждую его клеточку, вытеснила мысли, мечты, желания.

– Зачем вы меня толкнули? – кашляет парень.

Руками упирается в холодную землю на берегу; волосы слипшимися сосульками свисают по обе стороны от лица. Вряд ли можно выглядеть еще более жалко, еще менее по-мужски.

Дарья сидит тут же, всего в паре десятков сантиметров. Дорогую шелковую пижаму из двух предметов легко можно принять за изысканный костюм для ночных прогулок, только вот теперь ткань противно липнет к телу, призывая холодный колючий ветер залезть за воротник. И ничего изысканного в сидении на грязном берегу городской речки, к сожалению, нет.

Женщина обхватывает подтянутые к груди колени руками и смотрит вперед, в пустоту и ночь полупустой московской улицы, где вдалеке время от времени раздается мурчание автомобильных моторов, где вспыхивает на долю секунды свет – и тут же затихает.

– Не такая уж я и взрослая, можно на ты.

– Мне не до знакомств сейчас. – У Льва зубы стучат друг о друга, как бусины межкомнатной занавески при малейшем порыве ветра.

Некоторое время оба молчат; каждый пытается отдышаться. Только вот нет такого промежутка времени, который позволил бы обоим вернуться в свое спокойное, нормальное прошлое. Туда, где нет драки с Алексом, нет Дениса и его треклятой любовницы. Нет подарка на юбилей, в конце концов.

Дарья тянется к мочкам ушей, но едва касается металла, как по коже проходит электрический разряд.

– Ауч!

– Что такое? – Несмотря на то что Лев сейчас больше похож на мокрого котенка, чем на человека, против добродушной природы не пойдешь. – Холодно? Я бы предложил куртку, но моей сейчас только покойников согревать.

Тяжелая, мокрая верхняя одежда и правда не оставляла сомнений, что согреть в таком состоянии сможет разве что только в аду.

Дарья задумчиво трясет головой.

– Да нет, – говорит она, – так, ерунда.

– А что у вас… у тебя, – тут же поправляется парень, – с глазами? Вы нечистая сила какая, или что?

Говорит он все это скорее в шутку, но в глубине души, равно как и Дарья, знает: шутить здесь не над чем. Склизкое, тяжелое предчувствие тонкой лентой струится по телам обоих. Если бы не ночная прохлада и ледяная вода Москвы-реки, оба замерзли бы только от одной мысли об этих сверхъестественных ужасах.

Спустя несколько секунд молчания – не неловкого, вполне себе естественного – Дарья поджимает губы и произносит:

– Не знаю, сама бы не прочь узнать. Помню только, как долго не могла заснуть. А может, заснула?.. Не вспомню уже. Может, у меня лунатизм?

А что, вполне простое, земное объяснение всепоглощающего ужаса, который женщина ощущала все это время где-то в районе живота. Там как будто поселился кто-то маленький и властный. Он командовал ее телом; словно у марионетки, заставлял руки и ноги двигаться в пространстве; временами даже говорил своим хриплым, скрипучим голосом через ее уста.

– Может быть. У меня вот бабушка по этой части. Верит во все приметы, гадания и прочую чепуху. Она из деревни глухой, так у нее вокруг дома на заборе развешаны горшки кверху дном. Мне порой эти горшки человеческие головы напоминают.

Дарья не удерживается от легкого – нервного – смешка.

– Классная у тебя бабушка. Я свою помню плохо. Сейчас не отказалась бы от любого живого родственника, кроме родителей. С подругами о таких вещах не поговоришь.

– О лунатизме?

«Как же, – с грустью думает про себя женщина, – о лунатизме».

Им больше не о чем говорить. Между ними не только разница в возрасте, семейное положение, пол и даже сферы деятельности. Только вот ни один не торопится покинуть место неудавшегося самоубийства, потому что чувствует – этой ночью у них больше общего, чем у близнецов в утробе матери.

– Так зачем ты хотел прыгать?

Лев опустошенно смотрит в черную почву у того места, где он сидит.

– Я не знаю, как объяснить… Мне казалось, это не я. Все мое существо сопротивлялось тому, что я сделал сегодня. Не бог весть какой ужасный проступок – подрался с коллегой по работе, – объясняет мужчина, наткнувшись на непонимающий взгляд собеседницы. – Только вот у меня после этого внутри как будто что-то сорвалось. Я словно нажал красную кнопку, знаешь, на таких обычно написано «не нажимать». Плохо помню, что было потом.

– Может, у тебя тоже лунатизм?

– Вряд ли, – сочувствующе улыбается Лев, но улыбка слабая, блеклая, ее почти нет, – я спать сегодня еще не ложился. Выпил немного, конечно, но не настолько сильно, чтобы не контролировать собственные ноги… Слушай, – его осеняет, – вдруг сегодня буря какая магнитная? Ну, там, астероид пролетел, кольца Сатурна сгустились, я не знаю…

– Вполне может быть, – соглашается Дарья скорее из желания согласиться, нежели из-за того, что она на самом деле считает так же. Надеется – да, но не считает.

– И теперь за попытку суицида я после смерти попаду в кровавую реку Беловодья, – шутливо бормочет Лев себе под нос.

Бабушка всегда говорила: «Только чистые душой люди попадают в Беловодье». Она не христианка – скорее ближе к каким-то старинным языческим поверьям, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в рай она еще как верила. Рассказывала, что в этом таинственном Беловодье все живут по порядкам, никогда не слышали про войны и ссоры, а еще не болеют и не умирают. Младшие уважают старших, мужчины помогают женщинам; там никогда не случаются неурожаи. Сам город же опоясывает река с молочными водами.

Но как и любое место в мире, Беловодье стремится к равновесию, говорила Нина. Именно поэтому на южной границе молочная река впадает в другую, наполненную кровью злых и подлых людей. Убийц, мошенников и изменщиков. У берегов кровавой реки пахнет смрадом и разложением, а сверху парят голодные вороны, предупреждающие появление новых «грешников».

Лев в такое не верит; как и все, связанное с Ниной, делит пополам, но полностью не открещивается. В конце концов, бабушка хорошая знахарка и не раз спасала односельчанам жизнь, когда, казалось, уже никакие лекарства не помогали.

– Теперь что?

Холодает. То ли тело вновь привыкает, то ли и правда ночь сегодня благоволит разного рода потусторонним силам.

Лев съеживается.

– Домой, наверное. Странно говорить после такого, но не сидеть же здесь вечно.

Дарье домой не хочется совершенно. Там он, ждет ее в их спальне, где они провели столько запоминающихся ночей. Они спали на этой кровати так долго, что матрас, наверное, уже помнит очертания их тел, а подушки, несмотря на то что Дарья хорошенько взбивает их почти каждый день, знают о них даже больше, чем зеркало в ванной.

Женщина вдруг задумывается о том, как быстро пролетело время. Десять лет счастливого, крепкого брака, а потом словно закончился гарантийный срок. Они с Денисом будто купили холодильник, который в один прекрасный день решил больше не работать и уйти на пенсию.

А как же дети?.. А как же?..

Дом теперь не ощущается как укрытие; в слове «дом» не кроется «безопасность», «спокойствие». Это минное поле, где любой неосторожный шаг может стать смертельным.

Когда-нибудь Дарья вернется домой, но не сегодня. Сегодня ее душа обнажена, по венам вместо крови струится чистый первобытный страх. Она даже не знает, чего боится больше: этого хвостатого монстра, захватившего ее тело, или все-таки более реальной, приземленной проблемы с мужем.

Женщина не замечает, как по щекам градом начинают катиться слезы. Пережитый стресс чайным осадком оседает на дне сердца, и порой нужно очень долго оттирать заиндевевшие края, чтобы отмыть чашку от темного налета.

Лев поднимается на ноги, отряхивается от земли. Та ни в какую не хочет покидать теплое местечко и намертво липнет к купленному в кредит костюму. Работа в «Айзмосе» обязывает к определенному дресс-коду, пускай он тебе и не по карману.

Длинными, как у пианистки, пальцами Дарья хватается за насквозь мокрую штанину.

– А у тебя… можно переночевать?

Новый знакомый смотрит на женщину с недоверием и в какой-то мере даже с неодобрением.

– Вы не похожи на бездомную. – Он вновь забывает, что они еще в самом начале перешли на ты.

– Скажем так, сейчас мне некуда пойти, – качает головой Дарья, в то же время думая о чем-то своем. – Я же спасла тебе жизнь, помнишь?

Он смотрит на нее и видит в ней не взрослую женщину, а маленькую девочку, потерявшуюся в незнакомом городе. Вглядывается в полутьме в лицо с проступающими траншеями морщин в уголках глаз и не может удержаться от того, чтобы не испытать почти покровительское чувство. Эта женщина нуждается в нем, как еще полчаса назад он нуждался в ней, чтобы она спасла его из ледяной воды. И откуда в ней внезапно появилось столько силы? Дарья отнюдь не низкая – уж метр семьдесят пять в ней наберется, но все равно, она ведь женщина: слабая, хрупкая.

Обсуждать произошедшее обоим не очень хочется. Это как если бы они попали в аварию по собственной вине или обознались на улице, приняв простого прохожего за близкого друга. То, что стараются как можно быстрее забыть и никогда больше не вспоминать.

Лев не спрашивает, почему Дарья просит его о приюте. Вот его истинная натура: добрый, понимающий. Именно поэтому он молча протягивает женщине руку и помогает подняться с отсыревшей земли. Да, вот это он, а не то чудовище, что захватило его тело на парапете. О чем он только думал?

Его квартира – что называется «обычная холостяцкая». Когда он приводит туда Дарью, то на мгновение просыпается стыд, хотя чистюле и хозяйке Дарье на самом деле нет никакого дела до его разбросанных носков и немытой посуды. Женщина брезгливо стягивает мокрые насквозь носки и без приглашения направляется в ванную.

Невольно она все же сравнивает свое жилище – настоящее семейное гнездо – и эту картонную коробку с неживым, блеклым интерьером. Какая ирония предпочесть это место тому, где она, как думала, провела лучшие годы своей жизни.

– Полотенце на верхней полке в шкафу! – кричит вдогонку Лев, но помощь уже не требуется. Слышится шум воды.

Парень проходит в кухню и включает маленький свет. На стол вываливаются крекеры, докторская колбаса, чуть подпортившийся инжир. Забавно – так сильно хотеть жить после того, как чуть было не умер.

Еду Нина берет руками. Сморщенные смуглые руки крепко хватаются за край маленькой булки, которая вместе с салатом и рисом с курицей входит в местный обед. Ее сосед у окна искоса поглядывает, как гладкие и блестящие помидорки-черри одна за другой исчезают в ходящих ходуном челюстях. Мужчина невольно вжимается в правый подлокотник, там, где расположено окно, чтобы как можно меньше воздуха делить с этой странной старухой.

Удивительно, но при всей внешней дряхлости от нее не пахнет старостью. Никаких запахов гниения и преждевременного разложения; никакого амбре изо рта или легкого душка квашеной капусты. Нина пахнет на удивление… приятно. Травами и шишками, мятой и земляникой.

– В первый раз на самолете? – решается завязать разговор попутчик. Самолет полупустой, в ряду их всего двое да еще один толстый бизнесмен через проход.

– С чего взял? – огрызается старуха и резко мотает головой.

Теперь, когда он видит ее глаза – сумасшедшие, на выкате, с посиневшими белками, – мужчина жалеет, что спросил. Он с виноватым видом кивает на ремень безопасности.

– Видел, вы не могли пристегнуться поначалу. – Зачем, черт возьми, зачем он завязал этот идиотский разговор?!

Нина тут же расслабляется, и даже что-то похожее на ухмылку проскальзывает на ее искривленных временем губах.

– Твой брат помрет в среду, – не моргнув глазом, заявляет она.

Звонкий кашель, как у носителя хронического бронхита, разрывает тишину самолета. Стюардесса в небесно-синей форме опасливо оглядывается в сторону странной парочки, но видит, что пассажир вроде как не задыхается, и продолжает с пластиковой улыбкой раздавать горячие обеды.

– Что, простите? – Предательская капелька пота стремительно стекает по лбу, привлекаемая соблазнительным законом всемирного тяготения.

– Дважды не повторяю, – жамкает челюстями Нина. Кажется, еще чуть-чуть – и нижняя оторвется и пустится в свободный пляс. – Говорю, к похоронам готовься.

– Да у него обычный грипп! – отмахивается незнакомец, приняв заявление за шутку.

Ну не может же эта старуха знать его брата! Обычная шарлатанка: тыкнет пальцем в небо типа «тебя завтра ждет неудача» или «что-то найдешь, а что-то потеряешь» – и думает, что заставит платить.

Только вот внутренности почему-то болезненно сжимаются, а съеденная курица уже просится обратно.

– Мое дело предупредить, твое – решать, – пожимает плечами соседка и невозмутимо вытирает рот салфеткой. Проходится по нему с усилием, медленно, чтобы ни капельки масла не осталось на сухих потрескавшихся губах.

Давненько она никому не рассказывала будущее, даже немного соскучилась по всему этому. Односельчан нельзя почем зря пугать, иначе будут сочинять про нее всякие байки, а гостей в их деревне не было уже давным-давно. Внуки и дети разъехались по большим городам. Шутка ли, средний возраст населения – пятьдесят три года.

К ней редко кто заходит. Почтальон да и Лера – пару раз в неделю, чтобы проверить, не померла ли Нина. Именно на попечение единственной приятельницы и пришлось оставить кошку. Главное, чтобы та ничего странного не вытворяла в ее отсутствие, а то Лерка с перепугу может и лопатой по голове треснуть. Но не говорить же, что это за зверь на самом деле.

Оставшиеся часы полета проходят в удивительной тишине. Нина невидящим взором смотрит прямо перед собой, в спинку впереди стоящего кресла. Только временами слышится нереалистичный стук ее правой ноги.

«Похоже, протез», – проносится в голове у напуганного до смерти соседа. Он даже в туалет не просится выйти, хотя мочевой пузырь вот-вот лопнет, как воздушный шарик, в который накачали слишком много воздуха.

Пассажир изо всех сил старается отвлечься и от последствий томатного сока, и от предсказания старухи, но мысли волей-неволей все время возвращаются к больному брату. Ничего особенного, обычная простуда, только вот в последний раз, когда они разговаривали по телефону, он необычно громко и долго кашлял.

Какой сегодня вообще день недели? Кажется, четверг.

И мифическая среда автоматически уплывает за горизонт неведомого и неизвестного. Вспомнив любимую цитату бывшей жены, мужчина не удерживается от полупрозрачного смешка. «Я подумаю об этом завтра».

Завтра он вызовет Андрею врача и уже через несколько дней услышит заветное: «Это обычная простуда. Что вы так распереживались?» Он будет утирать пот со лба одноразовыми платочками, пить припасенное на случай праздников дорогое вино и вместе с братом веселиться над «пророчеством» сумасшедшей карги из рейса «Екатеринбург – Москва».

Уже в воскресенье Андрей будет полностью здоров. В понедельник выйдет на работу – он работает курьером в одном солидном банке. Ко вторнику о нависшей угрозе уже забудут все участники грядущей катастрофы. А в среду какой-то пьяница на вокзале нечаянно толкнет Андрея прямо под идущую полным ходом электричку.

Но это, как говорится, «уже совсем другая история».

· 6 ·

Кто два раза рождается, тот один раз умирает

– В другой раз, – улыбается Лев худенькой бариста и забирает два бумажных стаканчика со свежесваренным кофе.

– В другой раз может и не быть – наши маффины быстро разбирают.

Дарья фыркает. Конечно, разбирают. У такой-то молоденькой плутовки в блузке, буквально расстегнутой на все пуговицы, наверное, и мышьяк бы с удовольствием покупали.

Девушка за стойкой замечает недовольно скривленное лицо Дарьи и улыбается той еще шире, чем вызывает только большее раздражение. С таким же успехом можно показать язык или средний палец – один черт.

Как бы Дарье хотелось спрятаться за спину Льва, а не выглядывать из-за него, как толстушка из-за швабры. За годы брака она успела привыкнуть, что за широкой спиной Дениса можно на мир смотреть не только с любопытством, но и с вызовом и при этом чувствовать себя в безопасности. Лев не то чтобы был сильно меньше в плане габаритов, но такой надежности не внушал. Правда, для Дарьи Денис сейчас скорее равнялся тонущему айсбергу, нежели острову надежды.

– Кофе? – спрашивает Лев, когда они уже выходят из заведения.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – Дарья торопливо приглаживает взбудораженные ветром волосы, но все-таки принимает стакан. – Ну…

– После вчерашнего?

– После вчерашнего.

– Бабушка называет это идиотизмом. – Мужчина делает большой глоток обжигающего напитка. – Я же – оптимизмом.

Они выходят на проспект и идут вдоль пролетающих мимо автомобилей. Сложно себе представить, что всего полчаса назад это свободное течение больше напоминало засорившийся водопровод.

– Она, кстати, сегодня приезжает.

– Ох, и ты собрался кидаться с моста накануне ее визита.

– Типа того. – Лев пожимает плечами.

«Как же странно, что эта старуха занимает так много места в его мыслях и так мало – в его сердце», – с сожалением думает Дарья. Кофе пить не хочется, но он приятно греет замерзшие руки.

Они останавливаются на пешеходном переходе, переминаясь с ноги на ногу, как недовольные пингвины. После того как загорается зеленый, Лев резко дергается вперед, и Дарья с трудом поспевает за ним. Несмотря на то что они первыми пересекают дорогу, светофор снова окрашивается красным еще до того, как они доходят до конца. На другой стороне Лев чертыхается:

– Телефон.

Дарья тут же вспоминает прилавок кофейни, блузку почти без пуговиц и длинные пальцы Льва, теребящие смартфон. Но назад идти уже поздно: приходится снова стоять в ожидании зеленого сигнала.

Лев поворачивается к Дарье:

– Напомни, зачем ты идешь со мной на работу?

– Оттягиваю неизбежное. – Руки невольно тянутся к ушам, но женщина тут же себя одергивает. Это как с раной: если постоянно сдирать корочку, никогда не заживет.

Она знает: домой рано или поздно придется вернуться. Денег с собой только на проезд – и то помятая сотня оказалась в кармане совершенно случайно. Сейчас они со Львом больше похожи на двух друзей из летнего лагеря. Смена закончилась, пора разъезжаться, и пускай за прошедшее время вы стали как брат и сестра, скорее всего, вы больше никогда не увидите друг друга.

– А муж знает… – кашель, – …что с тобой… Ну, что с тобой случилось…

– Не думаю. Поэтому мне лучше вернуться, прежде чем он начнет искать меня с полицией.

Да и как ему об этом рассказать? Знаешь, Денис, в меня вчера что-то вселилось. Что-то мерзкое, черное, думающее. И оно там, внутри меня, решало, как мне жить и что делать. Нет, лучше умереть.

При самом лучшем раскладе отправят в психушку.

И тут что-то цепляет внимание Дарьи, пока она рассеянно рассматривает грязные носы великоватых ей ботинок – единственной обуви из гардероба Льва, в которой она хоть как-то могла передвигаться. В конце концов, накануне она выскочила из дома в одних носках.

Казалось бы, стандартный вид среднестатистического работающего москвича: серый костюм с заглаженными на брюках стрелками, портмоне, бирюзовый галстук… Только вот этот галстук Дарья сама лично покупала мужу на день рождения.

Едва взгляды супругов пересекаются, в небе словно сверкает десяток молний, а затем – в один миг – наступает тишина. Они смотрят друг на друга целую вечность, безотрывно, как завороженные. В этом тандеме не ясно, кто кобра, а кто заклинатель; оба попались на одну и ту же дудочку.

Дарья вспоминает, как когда-то давно, когда они только познакомились, Денис любил высматривать ее в комнате. Он заходил в любое помещение, будь это мебельный магазин или шумная вечеринка, и долго и пристально, словно моряк, пытающийся увидеть землю, окидывал пространство взглядом. Он всегда выглядел немного растерянно, беззащитно, как младенец. Дарье нравилось это сочетание внешней силы и внутренней слабости, которую он старался прятать как можно глубже.

Едва взгляд Дениса цеплялся за хрупкий силуэт будущей жены, лицо его озарялось. Он одними губами приветствовал ее; уголки губ поднимались, а в уголках глаз появлялись крохотные морщинки.

Тот взгляд был полон любви и нежности.

Муж всегда заставлял Дарью чувствовать себя особенной, как в тех самых слезливых мелодрамах, которые смотришь с напускным пренебрежением, а затем ночами мечтаешь о том, чтобы и тебе перепал какой-нибудь захудалый Ричард Гир. Можно даже не с голубыми глазами.

Маленькая шоколадка, билет в театр, поход на каток… Годы шли, а он не переставал баловать ее, будто это было их второе свидание. Теперь же Денис смотрит на Дарью глазами, полными… чего? Раздражения? Злости? Недоумения?

Женщина не сразу замечает то, что любая другая заметила бы сразу.

– Ах, вот она какая… – бормочет Дарья себе под нос.

Лев приподнимает брови:

– Что это за чертовщи?..

– Маленькая дрянь. Сколько ей, двадцать – двадцать два? – Дарья не замечает ничего, кроме ревности, мускулистой анакондой обвившей ее шею.

Только когда она наконец поворачивается к спутнику, то видит, как сильно Лев побледнел. Даже вечный розовый румянец на щеках сейчас больше напоминает трупный загар.

Нельзя сказать, что удивляет их больше: стоящая вокруг тишина или замершие вокруг люди. Кто-то открыл рот на полуслове-полузвуке, кто-то поднес к губам стаканчик с дымящимся кофе, и пар так и застыл в воздухе нарисованной дымкой. Вот женщина лет сорока пяти, низенькая и с маленьким животиком, поправляет задравшуюся водолазку. Вот парень помоложе достал платок и собирается в него высморкаться. Все эти люди как восковые фигуры – такие неживые, но очень похожие на настоящих.

Даже автомобилисты в ожидании зеленого света – и те неестественно терпеливо сидят на своих местах. Можно подумать, что так оно и должно быть, если бы один мужчина в клетчатой кепке не потянулся бы поправить зеркало, да так и замер на полпути.

– Что, черт возьми, такое творится?.. – как голос из колодца, вторит Дарья.

Лев поджимает губы и переводит взгляд на единственных «живых» участников сцены, стоящих по ту сторону дороги. Денис тут же принимает безмолвный вызов, не обращая внимания на Лизу, испуганно прижавшуюся к его боку.

– Мне кажется?.. – Девушка шумно сглатывает и поворачивается к спутнику. – Денис, это мне кажется или все происходит на самом деле?

Ее серый шарф больше не развевается на осеннем ветру.

– Похоже, что нет.

Время идет, но ничего не меняется. Мир, ставший похожим на игрушечную деревню, все так же ждет, пока кто-то из оставшихся «в живых» сделает первый шаг. Но все четверо стоят. Они смотрят друг на друга через широкий перекресток, опасаясь сделать неверное движение.

– Что нам делать? – шепчет Дарья, хотя та, другая, парочка ее все равно бы не услышала.

По спине бежит холодок, доходит до копчика, и тот начинает чесаться, будто на волю снова вот-вот готов прорваться вчерашний хвост.

– Без паники.

– Это ты называешь оптимизмом?

– Это я называю решением проблем по мере их поступления.

Может, они просто оба сошли с ума? Вчера, на мосту, с ними явно было что-то… нечисто. Кто-то контролировал их, как в компьютерной игре; но такого ведь не бывает, правда? Не может же человек оставаться в рассудке и при этом понимать, что над своим телом он больше не властен?

– Мы сошли с ума, – озвучивает Дарья то, что оба крутят в мыслях.

– Или кто-то один, и тогда все вокруг – галлюцинация.

Дарья натянуто улыбается.

– Ну, раз галлюцинация, значит, хуже уже не будет.

Все еще горит зеленый сигнал светофора. Дарья поднимает затекшую ногу и переставляет ее на проезжую часть.

«Ну вот, ничего не случилось».

Шаг, другой, третий… Каждое крохотное движение дикой болью отдается в костях. Если именно так ощущается шизофрения, почему же, скажите на милость, так больно?

Конечно, она сошла с ума. В реальности не бывает такого плотного воздуха, через который приходится продираться, как через амазонские джунгли. Люди не застывают живыми статуями, а мужья не изменяют с молоденькими нимфетками.

Последний шаг дается Дарье тяжелее всего. И тогда, когда она уже готова сдаться, навстречу движется протянутая рука. Как только вспотевшая от напряжения ладонь касается другой, холодной, раздается хлопок.

В один миг все возвращается на свои места: звуки, запахи, движение. Вдалеке раздается клаксон, а из толпы вырывается вперемежку:

– Подожди!..

– …на вечеринке…

– …Хотелось бы мне знать, как он за все это ответит…

– …Гранат за тридцать девять рублей…

– …Прости, мне пора, надо бежать…

Слов слишком много. Каждое – слишком громкое. Если бы не Денис, сжимающий ее ладонь, Дарья бы зажала уши руками и забралась бы от всей этой какофонии куда-нибудь подальше, в канализацию.

За спиной бурчат автомобильные двигатели. Для пешеходов красный. Машины, похожие на собак Павлова, которых позвали обедать, дергаются с места. Лев остался на другой стороне, и теперь никто не защитит Дарью от этого нового монстра в виде ее собственного мужа.

Ей хочется сказать: «Ты тоже это видел?» – но вместо этого она спрашивает:

– Ты завтракал?

За этот вопрос хочется надавать себе оплеух. Отвратительная привычка, которая генетической болезнью проявляется у девяти из десяти женщин, познавших радости материнства. Лет в двадцать пять Дарья бы спросила: «Эй, а знаешь, где я ночевала?» Причем без какого-либо подтекста, даже с кокетством.

– Да, дорогая, спасибо, – кивает мужчина, и Лиза косится на него полными детской обиды глазами. Но ее здесь как будто бы и нет, этой блеклой, незаметной маленькой букашки.

Происходящее похоже на картину подвыпившего абстракциониста.

– Я Дарья, приятно познакомиться. – На лицо возвращается дежурная улыбка, которая обычно используется для визуального контакта с продавщицами в супермаркетах, парикмахершами и бомжами.

– Л-лиза… – мямлит девица, но Дарья уже отвернулась.

– Я ночевала у подруги, совсем забыла тебя предупредить.

– Я догадался.

Почему, ну почему сейчас это знакомое лицо больше не кажется родным и близким? Почему у Дарьи внутренности трясутся, пока она пытается строить хорошую мину при плохой игре?

– Просто захотела увидеть тебя перед работой. – Привстает на цыпочки и сухо целует мужа в закрытые губы. – Буду ждать тебя дома.

У Василия Андреевича всего три радости в жизни: хорошая еда, красивые девушки и рабочая неделя без происшествий. За каждые спокойные семь дней директор школы покупает себе любимую молочную шоколадку и кладет ее в выдвижной ящик стола из мореного дуба. Как только кто из родителей или районной администрации врывается в кабинет без стука и со скандалом, после неприятного разговора сладкие плитки тут же съедаются одна за другой, а секретарь Мариночка автоматически приглашается на ужин при свечах. Таким образом, личный баланс Василия Андреевича никогда не нарушается. Чем хуже дела обстоят в школе, тем больше в его жизни появляется вкусной еды и красивых девушек. А иначе и с ума сойти недолго.

Работа в частной школе при достойной зарплате обычно осложняется родителями, которые хотят не только заказывать музыку, но и временами держать в руках инструменты. К причудам богатых людей никогда нельзя быть готовым: сегодня им не нравится, чем питается на переменах их ненаглядное чадо, а завтра они требуют, чтобы школьная форма стала более «модной и современной». И кстати говоря, степень уверенности в собственных силах у капризных спонсоров зачастую обратно пропорциональна доходу. Гораздо проще договориться с каким-нибудь известным актером, чем с владельцем районной мясной лавки.

Уже совсем скоро настанет конец рабочей недели, а это значит, что очередная шоколадка отправится на хранение в ящик стола. Эта традиция со сладостями появилась у Василия Андреевича еще в незапамятные времена, и вместе с ней стал появляться очаровательный животик, росший вместе с опытом директора частной школы «Умница».

Именно поэтому, когда секретарша Мариночка связывается с ним уже под конец рабочего дня, Василий вздрагивает в плохом предчувствии. Можно даже сказать, отвратительном. Оно мелким зубастым монстром уютно устраивается у него за шиворотом и, победно улыбаясь, ждет, пока случится то, что должно произойти в это самое время в этом самом кабинете.

– Василий Андреевич?

Мужчина шумно сглатывает.

– Да, Марина? – Голос как будто не его. Даже не привычное «Мариночка», а именно почти официальное «Марина».

– К вам тут мамочка пришла, Озеркова Дарья.

О, мамочка!.. Мамочки в этой школе будут пострашнее разъяренных львиц. Если с отцами еще можно договориться – по-мужски, а иногда и по-взрослому, – то с мамашами никакого спасу нет. Они сожрут тебя с потрохами, даже не подавятся.

Но будем надеяться, что Озеркова пришла по какому-нибудь ерундовому вопросу, как то: «Василий Андреевич, можно я займусь сбором денег на подарок вам на День рождения?» Только вот в реальности к нему почему-то с таким вопросом никто не доходил. Все про «я» да «мне». Не всегда и не во всех разговорах даже фигурируют имена детей, потому что современная школа – это возможность для родителей быть хоть в чем-то значимыми за пределами несчастных браков.

Директор вдавливает телефонную кнопку толстым коротким пальцем.

– Зовите ее, Мариночка. Только ненадолго – у меня очень много работы.

Конечно, никакой работы у него нет, тем более в вечер пятницы. Но перед родителями необходимо держать лицо, иначе они могут подумать, что платят за механизм, который не нуждается в своем самом крупном винтике.

Ничего в голосе секретарши не кажется Василию Андреевичу подозрительным. Ни тон, чуть выше, чем обычно, ни легкая дрожь, которую можно заметить, только если перестать думать об ужине и футбольном матче.

Именно поэтому, когда круглая позолоченная ручка двери мягко поворачивается, у мужчины все еще относительно хорошее настроение. Авось пронесет, и эта встреча никак не омрачит грядущие выходные. В прогнозе говорили, в центральную Россию как раз вернется бабье лето, и можно будет даже съездить на дачу, пожарить шашлычков и распить с соседом Яшкой бутылочку подаренного на прошлый Новый год коньячка.

– Ну что, что, мразь, как отдыхается на даче, отгроханной на школьные денежки?

Не сразу до маленьких розовых ушек главы школы доходит смысл услышанного. Что это за шипение, низкое, плавно переходящее в темноту? В голове молнией проскакивает мысль – «а когда успели выключить свет?» – и тут же сменяется страхом. Горький привкус во рту, сердце, забившееся чуть быстрее, – пока не больше. Пока это еще не реальность.

Долго, почти с физическим усилием он вспоминает, как зовут эту гостью.

– Дашенька, вы, это… проходите, садитесь.

Лунный свет несмело пробивается через толстое стекло и освещает бледное лицо, обрамленное светлыми волосами. Всего за долю секунды Дарья оказывается рядом с ним, нос к носу; она нависает над столешницей, расставив руки-капканы по обе стороны от его жирных боков.

Конечно, мало для кого секрет, куда уходит… скажем так, определенная часть школьного бюджета. Но неужели в двадцать первом веке это еще может кого-то удивлять? В «Умнице» хорошие кадры, и в столовой хорошо кормят. У большинства учеников проблем с учебой нет: ЕГЭ сдают хорошо, олимпиады выигрывают… На этом фоне потеря каких-то десяти миллионов рублей выглядит просто смешно. Нельзя получить все и сразу, особенно в стране, где традиционно привыкли получать редко и по чуть-чуть.

– Так что, урод?

Жертва отшатывается назад, но дальше – только подаренный последним выпуском массивный бежевый глобус, где хранится алкоголь.

– Я-я… Мамочка, успокойтесь, давайте поговорим…

Нужно срочно позвать Мариночку. Только как? Левая рука Дарьи мягко обхватывает телефонную трубку, и вот уже острая коленка в телесных колготках оказывается на столе. Крикнуть даже как-то в голову не приходит.

В темноте Василию Андреевичу кажется, что сверкающие зубы – не зубы, а клыки, но это, конечно же, неправда.

– Какая я тебе мамочка? – Шепот. – Твоя мамаша небось уже сто раз в гробу перевернулась, когда узнала, что из тебя выросло, урод толстозадый.

Вот тут-то становится понятно, что все не по-настоящему. Это шутка, розыгрыш. Вон, физрук уже давно подтрунивает над ним, когда они встречаются в коридоре. Наверняка хочет выпендриться перед секретаршей, к которой давно неровно дышит, вот и заказал эту актрису, чтобы Василия хорошенько так напугать. Причем актриса вполне симпатичная, скорее всего, когда не злится.

Мужчина издает что-то среднее между низким грудным смехом и булькающим звуком. Рыба, захлебывающаяся без воды.

– А-а, это все Далецкий! Так и передай ему, милочка, что шутка вышла славная, его взяла. С меня выпивка!..

– Я тут пришла не шутки шутить. – Маленькая ладошка вцепляется в покрытой снежинками-перхотью воротник рубашки и тянет на себя. Смех обрывается на особенно трагичной ноте и превращается в сиплый стон.

– Буду кричать… Дамочка, я буду кричать!.. – но говорит это шепотом, пристыженный собственным ужасом.

– Так дамочка, милочка или Дашенька? – последнее слово – плевок.

Мужчина визжит, как поросенок:

– Кто вам угодно, только отпустите рубашку!

Слышится треск рвущейся ткани, и воротник отсоединяется от рубашки легче, чем взрослый разделяет два кубика «Лего». На маленькой шее Василия Андреевича виднеется глубокий порез от Дарьиных ноготков. Кровь густым вишневым компотом собирается у границ ранки.

– Да что вы себе!..

Но он не успевает закончить, потому что для Дарьи это только начало.

Может, даже хорошо, что в кабинете так темно. При свете школьный глава увидел бы, как болезненно покраснели глаза его гостьи – нежно-красные сосуды сеточкой пересекают белки.

Дело не столько в очевидных внешних изменениях, сколько в мелочах: чуть натянувшаяся кожа, чуть обострившиеся скулы, едва заметно потускневшие волосы… Всего по чуть-чуть, по отдельности и то далеко не каждый заметит. Но вместе все эти мелочи в буквальном смысле превращают Дарью в другого человека. И она как будто на время разрешает ему завладеть ее телом, потому что на этот раз это во благо.

Дарья пальцами вцепляется в лицо директора и изо всех сил вдавливает подушечки пальцев в и без того красноватую кожу. Это как лепить фигурки из марципана – материал такой же мягкий и податливый.

Несчастный не кричит. Он слишком удивлен неожиданному нападению.

– Будешь смотреть на свою уродскую рожу в зеркало каждый божий день, – с нескрываемым удовольствием говорит Дарья, – и будешь видеть там шрамы, которые будут напоминать тебе о твоей скотской натуре.

Василий Андреевич, кажется, уже готов согласиться на что угодно, лишь бы все прекратилось. Он сдавленно хрипит в неразличимой молитве, но не тот бог сейчас перед ним, который милует, а тот, который карает.

– И девочку, ты ведь помнишь девочку?

«Боги, что еще за девочка???»

Дарья терпеливо объясняет:

– Лиза Авдухина, училась здесь пару лет назад, пока родители не перевели ее в другую школу. Она еще выиграла конкурс рисунков, а ты, мразь, пригласил ее в свой кабинет как победительницу и лапал за коленки. А она сидела и, как ты сейчас, не в силах была выдавить ни звука. Хотела закричать, но не могла: ты же гребаный директор, не абы кто. Девочке было одиннадцать лет. Одиннадцать! – С последним словом ногти входят еще глубже, дальше кожи, в самую плоть.

Пытка длится меньше минуты, но лицо директора уже похоже на маленький ядерный взрыв. Свежая кровь течет вниз, по подбородку. Губы трясутся, как во время нервного припадка.

Если бы мог, Василий бы спросил Дарью, откуда та знает про Лизу. Все происходило за закрытыми дверьми, задернутыми шторами и уж точно без камер видеонаблюдения.

– Не говорю уже о всяких мелочах вроде трех любовниц, взяток от родителей и других грешках. Как тебя от самого себя еще не тошнит-то, а?

А он думал, все нормально. Живет как все. Тут потихоньку, там понемножку. Звезд с неба не хватает. Не самые лучшие женщины, не самые большие деньги, не самые запретные удовольствия. Все так живут. Оглянитесь вокруг. Все, абсолютно все.

Поэтому Василий Андреевич сипит:

– Почему я-то?

– Потому что, гад, ты из тех, кто думает, что это нормально.

Только затем Дарья отстраняется. Сцена могла бы получиться очень интимной, ведь все это время она была так близко, что ближе, пожалуй, друг к другу бывают только любовники. Они дышали одним воздухом, касались – кожа к коже.

Подумать только, смерть отличается от любви одной только интонацией.

Теперь, когда он наконец-то может дышать, мужчина судорожно оглядывается по сторонам. Но тогда, когда взгляд его натыкается на светлое пятно на стене от приоткрытого окна, сердце делает еще один кувырок.

– Что за чертовщина? – мямлит директор ошметками, которые раньше были губами.

Дарья следит за его взглядом и довольно ухмыляется. Оказывается, в такой необычной тени есть свои плюсы, когда нужно произвести соответствующее впечатление.

– А вот это, дорогой мой, очень даже верный вопрос. – Голос смягчается, становится мягче, мелодичнее, как у настоящей хозяйки этого тела. – Надеюсь, ты будешь задавать его себе каждое утро сразу после завтрака. В конце концов, люди ведь существа крайне нежные: один раз рождаются и всего один – умирают.

Чтобы выкрикнуть последние слова, приходится собирать все оставшиеся силы:

– Вы мне угрожаете?!

Ответа нет. Дарья, как ни в чем не бывало, вытирает окровавленные руки о бежевые брюки, разворачивается и выходит из кабинета, оставив дверь нараспашку.

Удивленная Мариночка появляется в освещенной прихожей скорее силуэтом, нежели человеком. Озабоченно поправив сползшие на нос очки, девушка останавливается, не способная решить: зайти внутрь или же подождать снаружи. Но на всякий случай все-таки интересуется:

– Василий Андреевич, это что, пробки вылетели? Почему у вас так темно?..

На пути к выходу Дарью никто не останавливает. Конец рабочего дня: большинство сотрудников школы уже разошлись по домам, а если кто и находится в здании, то им сейчас определенно не до тени, ползущей по рекреации первого этажа.

Охранник – и тот не замечает ее, когда она неспешно проходит мимо. Редкие капли чужой крови время от времени бесшумно падают на вымытый пол.

Кап.

Первые крики Мариночки доносятся, уже когда Дарья почти покинула здание. Это крик девушки, испугавшейся крысы или таракана. Ничего, она переживет. Перестанет мечтать о том, чтобы начальник развелся с женой и ушел к ней, но переживет.

Кап.

Еще через маленькую вечность сонный охранник выскакивает из школы. Выпей он залпом три бутылки водки, и то находился бы в более адекватном состоянии. Он смотрит вслед Дарье и не видит ее, потому что женщина давно слилась с проглотившей ее темнотой.

Кап.

Когда подъезжают полиция и «Скорая», Дарья все еще здесь. Стоит в тени деревьев, руки вдоль боков, глаза прищурены.

Этот придурок не заслуживал смерти, поэтому она напугала его достаточно, чтобы случившееся заставило его мочиться в кровать по ночам, но недостаточно, чтобы он сошел с ума. На этот раз кто-то могущественный решил, что школьный директор частной школы останется жить. И это его руки, не Дарьи, кромсали кожу Василия Андреевича. Пока что его.

Кап.

Дома Дарью встречают дети. Олег и Артур радостными щенками несутся к двери, ожидая увидеть привычную мать. Ту, чьи руки пахнут корицей, и ту, что дует им на ранки, когда они разбивают коленки на этих новомодных пенни-бордах.

Всего на долю секунды Артур застывает в проходе. На его детском личике сомнение, совсем как у семерых козлят, когда волк постучал в дверь и запел «матушкиным голоском».

Но нет, это все та же мама, просто очень уставшая, замерзшая. С трясущимися руками и побелевшими губами, но это именно она.

– Вы мои хорошие. – Повинуясь внезапному порыву, Дарья опускается на колени, обнимает обоих сыновей и по очереди целует их светлые макушки. – Вы мои самые-самые любимые.

Из кухни выходит Денис. Великолепный, как всегда. Волосы разделены идеально ровным пробором, зеленые глаза полыхают теплом. На поясе – женский фартук, розовенький, весь в цветочках и закорючках. Только вот даже этот предмет одежды не умаляет мужественности и надежности, которые до сих пор исходят от мужчины радиоволнами.

Дарья поднимается, и Денис уже рядом. Они снова делают это – разговаривают, не проронив ни единого слова.

«Ты простишь меня?»

«Конечно, прощу».

«Вот и славно, пойдем ужинать».

Только вот Дарья уже не уверена, нужно ли теперь и ей просить прощения. Нужно ли рассказывать об этом странном человеке, который теперь живет у нее под кожей.

Тарелка с супом дымится домашним теплом и уютом. Дарья берется за ложку и смело тянет ее через весь стол. Одна-единственная капля падает, не успевая попасть в рот.

Кап.

· 7 ·

Лицом к стене, а спиной к избе

– Ваш паспорт, пожалуйста. – Таможенник пластиково улыбается – и на том спасибо. На лбу у него выступает крохотная капелька пота. Переработал, бедненький.

Нина медленно наклоняется к спортивной сумке, которую не стала сдавать в багаж, и осторожно тянет за хвостик молнии. Звук – как будто выцветшее покрывало разрывают на тряпки.

Паспорт такой же старый, как и его владелица. Те же вмятины и морщины, смятые уголки, пожеванные дворовым псом страницы, выцветшая бумага. Только вот фотография совершенно другая – четкая, живая, с прямым взором черных бездонных глаз.

Мужчина за стеклом сверяет фото с оригиналом профессионально быстро, почти не глядя ни в паспорт, ни на старуху. Отработанным движением что-то вводит в компьютер и возвращает документ пассажирке. Двадцать первый век на дворе, а подозрительных личностей до сих пор определяют с помощью белой магии и интуиции.

– Хорошего дня. Надеюсь, вам понравится Москва.

Затем он опускает голову в телефон, только чтобы проверить, сколько еще осталось до конца смены. Бритая макушка блестит в свете белых ламп аэропорта.

Когда таможенник вновь натягивает на себя дежурную улыбку, у стойки уже стоит следующий пассажир. Это молодая женщина, которая приготовилась покорять столицу еще в самолете: яркий макияж, черная полупрозрачная кофточка с виднеющимися лямками цветного бюстгальтера. Криво накрашенный рот, перекосившись на одну сторону, ритмично жует жвачку.

– Паспорт, пожалуйста.

Она кладет паспорт на стойку, сверху на другой.

– Подождите… – Таможенник резко вскакивает с места, хватает оба документа и выскакивает через заднюю дверь в поисках забывчивой старушки.

Но той уже и след простыл.

«Что в таких случаях делают? – судорожно вспоминает сотрудник аэропорта. – Объявление. Точно, надо дать объявление по громкой связи».

Нина тем временем уже у самого выхода из здания. Через полупрозрачное стекло виднеется закрытое серыми облаками небо. Но старуха знает, что за дымкой кроется полная, как наливное яблочко, желтая луна.

– Такс-ы! Такс-ы! – орет грузин на улице. В руках у него табличка с той же надписью «Такс-ы» для тех, кто вдруг оказался слабослышащим. Он внезапно замечает Нину, видит, что не местная, и моментально превращается в коршуна, вылетевшего на охоту. – Женщ-ына-женщ-ына! Родная, крас-ывая, такс-ы едем?

– Едем-едем, – кивает старушка, даже не посмотрев на зазывалу. – До первой аварии, где тебе три пальца оторвет.

Таксист, как типичный представитель кавказского народа, пасовать перед трудностями не привык. Он накрывает большой, как сковородка, ладонью плечо Нины. Черные волоски на пальцах топорщатся в стороны маленькими антеннками.

– Да что же вы, гражданочка, – вдруг выдает таксист на чистом русском. – Ладно, я не обидчивый. Садитесь, прокачу с ветерком. Всего семьсот рублей до центра города. Как с близкого друга или с родственника, мамой клянусь.

– Померла твоя мать уже давно. – Нина дергается, чтобы смахнуть руку, будто это надоедливая мушка, а не живой человек. – И отец с дедом. Только ты да сестра остались. А сестра скоро ребеночка в подоле принесет.

На свет появляются сероватые ровные зубы. Односельчане долго пытались выпытать, как у Нины они сохранились в таком-то возрасте. В среднем «по больнице» в деревне у них, дай бог, чтобы к сорока хотя бы десятая часть жевательного аппарата осталась активна, как была в молодости. А Нине уже столько лет (хотя сколько, все уже давно бросили считать), а зубы все свои.

Можно подумать, это Нина так улыбается, но на самом деле за этими иссушенными выцветшими губами кроется только самодовольство.

– Ладно-ладно. – В воздух взлетают руки ладонями вверх. – Не хотите, гражданочка, так и скажите. – И сталинские усы таксиста грустно опускаются.

– Да, нет, почему, – внезапно оживляется Нина, – поехали. Только бесплатно.

И сам не зная почему, Вазген покорно везет престарелую бабулю в город. Руки обнимают обшарпанный руль, ноги нажимают на педали, создавая музыку дорог большого города.

В машине тепло, даже слишком. «Печка» шпарит по полной, и еще чуть-чуть – и салон превратится из комфортного пространства в русскую баню. Вот как раз и старый веник валяется, чтобы бить нерадивых пассажиров по спине.

Москва же за окном пролетает сверкающая. Люди по-деловому напыщены – не только взрослые, но и дети прохаживаются по улице с выражением лиц усердно бездельничающих депутатов.

– Откуда вы к нам приехали? – Акцент мигом позабыт: через согласные проглядывают тщательно и по-столичному округленные гласные. Уже «к нам», не «к ним», потому что «их» уже лет сто как не существует.

– Из Сосновки, голубчик.

– А это где, если не секрет?

– Там, где ни одна живая не найдет, если не знает, чего искать, – серьезным голосом отвечает пассажирка.

– Ох, ну вы и загнули. – Вазген на мгновение задумывается. – Красиво.

Прошедшая в тишине секунда быстро сменяется новым вопросом:

– У вас в Москве родственники, да, гражданочка?

Даже у себя в селе Нина так и не успела привыкнуть к этим раздражающим «гражданка» и «товарищ». Хорошо, она тогда уже старая была, как в народе говорили, «чего с нее взять».

– Что-то вроде того. Старый знакомый.

– Старый? – по-девчачьи хихикает водитель.

– О, очень старый. – На этот раз Нина улыбается вполне искренне. – Такой старый, что забыл, зачем родился. Думает, в человека превратился, раз две руки – две ноги приделали.

На светофоре в такси под визгливый крик тормоза врезается новенький «Пежо» с молоденькой рыженькой бестией за рулем. Мгновение больше похоже на сон, и руки Вазгена тут же заливает густая, как кетчуп, кровь.

– Ну вот, теперь пешком переть, – бормочет Нина, лихо выбираясь из перевернутого автомобиля.

Сообщение прочитано. Дарья видит это по двум голубым галочкам в углу послания. Простые символы, а говорят так много. Например, «давай сделаем вид, что незнакомы». Или «почему бы тебе не пойти со своими проблемами к психоаналитику?».

Так офисные сотрудники, один раз по пьяни разделив ложе, потом стесняются здороваться друг с другом на работе.

Только вот у Льва с Дарьей общий секрет гораздо серьезней, нежели просто короткая интрижка. Тайна, которую не расскажешь ни психоаналитику, ни священнику.

Еще несколько минут Дарья нетерпеливо ждет, гипнотизируя ни в чем не повинный телефон. Затем хватает смартфон дрожащими руками и зажимает кнопку вызова.

– Я на совещании, – слышится приглушенный голос маркетолога.

– Мог хотя бы на сообщение ответить.

– Потом. Я не в состоянии думать о твоих демонах во время обсуждения проекта.

Упрек справедливый. Дарья сглатывает и сбрасывает вызов, не попрощавшись.

Она так не волновалась, даже когда лет в шестнадцать одноклассник Петька впервые пригласил ее на свидание. Он в те времена был невысоким и вообще каким-то детским с этими своими вечно розовыми щеками и идеально гладкой, как у младенца, кожей. Подростковая угловатость вроде бы и обошла Петю стороной, но, с другой стороны, физиологически он так и остался в нежном детском возрасте.

Сейчас это, конечно, статный представительный мужчина. Гражданский пилот. Позже других, но вырос, вытянулся. Лет так в двадцать на лице появились гладкие блестящие усы, а еще лет через пять стюардессы штабелями стали падать к ногам уже никакого не Петьки – Петра Комарова.

Стыдно признаться, но Дарья его стеснялась. Боялась, что Петька рядом с ней выглядит скорее младшим братом, нежели мужчиной, за широкой спиной которого можно спрятаться ото всех невзгод. Это ей приходилось загораживать приятеля грудью второго размера и даже пару раз покупать в ларьке у школы сигареты. Оба раза Петьку нещадно тошнило.

Следующие полчаса Дарья проводит на кухне в компании немытой посуды и рассыпанных по обеденному столу хлебных крошек. Раньше она прибиралась сразу, как только отвозила мальчиков в школу, но сейчас немного не до этого.

Взгляд тем временем так и липнет к пальцам, от которых никуда не деться, только если отрубить и выбросить на свалку. Нет, лучше закопать, чтобы никто случайно не увидел, не нашел.

Под ногтями целая вселенная из черных дыр, астероидов и потухших звезд. Кусочки кожи, застывшая кровь – все это там, и даже после двух часов, проведенных в ванной, остается на руках непрошеными гостями. Дарья терла подушечки пальцев пемзой, но, кажется, только повредила кожу, нежели смогла вымыть темные разводы.

Раны на лице школьного директора через какое-то время заживут, на месте некоторых останутся шрамы, и уже потом он будет вспоминать о случившемся как о ночном кошмаре. Это галлюцинации, бред, передозировка шоколадом – будет думать он. Дарья же уже не могла не верить в то, что все это происходит именно с ней.

– В меня вселился дьявол… – отчаянно шепчет она, обхватив голову руками и склонившись вплотную над хлебными крошками.

Может, все-таки стоит пойти в церковь? Лидия ей рассказывала, что однажды видела, как на воскресной службе женщина внезапно начала лаять, как собака. Потом ее сбрызнули святой водой, крестик приложили к темечку – и все тип-топ.

Остается вопрос, что за адская псина сидит у нее в сердце. Или нет, не псина… Змея. Она обвивает органы своим длинным скользким телом, и от этого становится немного щекотно где-то в районе желудка. Стоит только дернуться, подумать что-то не то – рептилия тут же ожесточенно шипит. А будешь вести себя совсем плохо – вопьется ядовитыми клыками прямо в легкие и проколет их, словно воздушный шарик.

Что телефон звонит, Дарья замечает не сразу. Вполне возможно, он так надрывается уже добрые несколько минут.

– Чего трубку не берешь?

– Прости, не слышала, – говорит Дарья не своим голосом.

– Во-первых, я хотел тебе сказать, чтобы ты больше не писала мне таких вещей через мессенджер. Мало ли кто следит, никогда не знаешь. Во-вторых, расскажи еще раз, я ничего не понял. Кого ты там чуть не убила?

– Лева, я не знаю. Я больше ничего не знаю… Я, наверное, больна. Очень, очень сильно больна.

Их разница в возрасте не имеет значения. Сейчас больше всего на свете Дарье хочется обхватить колени этого человека и опустить на них голову, чтобы Лев гладил ее жидкие светлые волосы.

На другом конце провода Лев нервно кашляет, шепчет «я сейчас», и еще некоторое время слышны отголоски напряженного разговора:

– Да насрать мне на вашего Алекса… пусть сам рассказывает… да хоть уволят…

Дарья и подумать не могла, что этот паренек, еще накануне желавший расстаться с жизнью, теперь так будет за нее бороться.

– Да, это снова я.

Молчание.

– Дарья, ты шутишь, да? Зачем звонила мне во время совещания, если не собиралась ничего говорить?

– Хорошо. – Глубокий вдох. Бабуля, когда еще была жива, любила приговаривать маленькой Даше: «Перед смертью не надышишься». Только вот дышать все равно хочется, пусть даже перед самой что ни на есть настоящей смертью. – Мои дети учатся в школе… частной. Директор там – последняя сволочь. Пару лет назад его даже пытались уволить: он приставал к одной девочке. В итоге там доказать ничего не удалось, или – не знаю – слизняк, может, знал, кому на лапу дать в администрации. В общем, там не только это, были и другие инциденты. Про одну девчонку даже никто не знал, а я почему-то знала. У меня информация сама собой в голове появилась, как кино.

– И?

– И меня вчера как будто черт дернул. Я пришла в школу сыновей забирать. Вижу его – стоит, своей огромной тушей стенку подпирает. У меня все тело задрожало, понимаешь? Хотелось прям там вгрызться ему в глотку и выпить всю кровушку до последней капли.

– Но ты этого не сделала? – не теряет надежду Лев.

Дарья кивает, позабыв, что собеседник ее не видит.

– Не сделала. Отвезла Олега с Артуром домой, припарковала машину. А когда услышала, как муж с работы вернулся, снова завелась. Не могла думать ни о чем другом. Мечтала ноги тупым ножом отпилить этому хряку толстозадому. У меня внутри что-то чесалось, как большой комариный укус, который знаешь, что лучше не трогать, но все равно не можешь удержать себя в руках.

– И ты вернулась в школу?

– Ага. – Дарья сглатывает. – Я откуда-то знала, что он все еще будет там. Знала, что никто мне не помешает. Что его секретарша целыми днями смотрит турецкие сериалы, мне тоже никто не говорил, но я знала. Может, я все-таки сумасшедшая?

Не удержавшись, Лев издает нервный смешок.

– Тогда уж точно не мне об этом судить. Что было дальше?

– Я едва не убила его… Точнее, не я, а мои руки. Представляешь, я голыми руками вцепилась в его обрюзгшую рожу. Еще говорила ему что-то. Правда, что именно – не помню.

– Тебя не поймали?

– Ее, Лев. Или его. Точно не меня. Думаешь, у меня раздвоение личности? Как у Билли Миллигана, только более скромно и с более кровожадной половиной. Эта моя вторая сущность, если честно… – Дарья задерживает дыхание, но слова все равно вырываются изо рта: – …она крутая. Я не могу ее осуждать, понимаешь? В конце концов, это она тебя спасла тогда, на мосту, не я. Я бы на такое не отважилась. Позвонила бы в полицию или позвала на помощь, но точно бы не стала вытаскивать тебя на берег из реки. Да у меня элементарно сил не хватило бы.

Пауза. Льву нужно некоторое время, чтобы обдумать услышанное, и Дарья его не торопит. Каждая секунда отбивается громким ударом сердца.

– В глобальном смысле ты не сделала ничего плохого. Спасла неудавшегося самоубийцу, наказала взяточника со склонностью к педофилии. Твоя вторая сущность не потянула тебя грабить банк или стрелять по старушкам у подъезда.

– Ты думаешь?

Такое Дарье в голову не приходило. В ее глазах произошедшее – не что иное, как черная ковровая дорожка, ведущая либо в тюрьму, либо в психбольницу.

– Вполне возможно, на самом деле в тебя вселился кто-то очень даже хороший. Супергерой. То, чем нас пичкают в кино, не более чем красивая сказка. Быть настоящим суперменом не так-то клево, хоть и необходимо для общества.

– Звучит бредово.

– Да, – продолжает Лев, и в его голосе звучит бесстыдная улыбка, – и теперь тебе нужно имя, которое люди легко могут использовать. Как хештег в «Твиттере». Что-то вроде «двуликая», например. Просто и лаконично.

– В этом нет ничего смешного. Ты единственный, с кем я могу об этом поговорить. А что, если сейчас к дому подъедет полиция и меня уведут под белы рученьки? Бэтмена такие житейские мелочи вряд ли заботили.

– Не подъедет.

– С чего ты взял?

– Ну, ты же откуда-то знала, что секретарша смотрит турецкие сериалы. Так и я знаю.

– Ты гадалка, что ли?

– Как говорит моя бабушка, черт нашептал.

– Лучше бы он мне тоже шептал, а не орал прямо в ухо, – еле слышно отвечает Дарья.

В квартире стоит особенный запах. Запах прошлого века.

Если бы не он, можно было бы подумать, что здесь просто давно не было ремонта. Скромно, относительно чисто, холодно. Только вот этот аромат другого времени превращает просто квартиру в коммуналку. С бесконечно длинным коридором, потолками, такими высокими, что звуки и воздух до них и не долетают, витражными стеклами и плиточным полом, где в стыках между плитками забилась вовсе не грязь, а смерть и история.

Лиза стоит на пороге и не знает, идти ли дальше. Дверь здесь давно никто не запирает, ведь красть-то все равно нечего. В руках девушка сжимает лиловую сумочку из натуральной кожи, и аксессуар выглядит дороже, чем вся коммуналка вместе с тремя кухонными плитами и облезлыми обоями. Хочется Лизе эту сумочку спрятать, да только некуда.

– Ма-ам?.. – Голос ломается на середине слова.

Тишина.

Соседи завели кота, надо же. Животное единственное из всех домочадцев осмеливается выйти в коридор и с любопытством изучает нового человека. Подходит, принюхивается, и Лиза уже тянет руку, чтобы погладить кошака – обычного такого, полосато-дворового, но тот с шипением отпрыгивает в сторону.

– Ну вот, и ты туда же, – разочарованно качает головой девушка.

И все же встреча с котом придает ей немного сил. Лиза выпрямляется, разглаживает несуществующие складки на серой юбке и на этот раз зовет чуть громче:

– Мама, это Лиза, твоя дочь!

Любой другой человек на ее месте подумал бы, что дома никого нет, раз не отзывается. Любой, но только не Лиза. Она оставляет дорогую сумочку на треногой табуретке и, не разуваясь, цокает низкими каблуками в самый конец коридора.

Взъерошенный кот наблюдает за гостьей через щелку приоткрытой двери в комнату у туалета.

Когда становится понятно, что Лиза так и не купилась на дешевый спектакль, мать высоким голосом скрипит из комнаты:

– Нет у меня никакой дочери!

– Ну мам… – Лиза без труда щелкает дверной ручкой, и замок «с мясом» оказывается в ее маленьких ручках.

Картина предстает пугающая. Мать, Анастасия, или, как отец звал, Настасья, зажимается в покрытой паутиной углу и крупно дрожит. В руках – сканворды и вязание, то и другое закончено едва ли на половину. Одна из спиц мечом торчит из вспотевшей ладони.

– Мам, ты что? – Этим чистым, серым глазам невозможно не поверить. – Ты меня боишься, что ли?

Она задает этот вопрос уже много лет. Когда-то задавала и отцу, но сейчас осталась только мать. Отец как будто смирился.

Взъерепененная, напуганная, мать, наверное, молится про себя, чтобы ненаглядная дочурка поскорее Богу душу отдала.

– Конечно, боюсь. – Интеллигентность бывшей учительницы литературы не скрыть даже за десятком лет в коммунальной квартире. – Ты бы глаза свои видела жучиные. Белков нет совсем. Нечисть поганая. – Смелый плевок в сторону.

Беззаботно хохоча, Лиза опускается на неприбранную кровать.

– Мама, да сколько можно-то? Посмотри, в каких условиях живешь. А ведь когда-то шубу норковую носила, на машине хорошей ездила. Во что ты себя превратила?

– И драгоценности… – тихо произносит родительница голосом Голлума из «Властелина колец».

– Драгоценности? – немного опешив, переспрашивает Лиза.

– Драгоценности. Гарнитур бриллиантовый.

Лиза задумчиво касается собственного украшения. Носит она его, не стесняясь, напоказ, поверх простой белой водолазки, и камень на таком фоне кажется совсем прозрачным.

– И куда тебе сейчас этот гарнитур, мам? На халат твой застиранный? Ты небось из дома вообще выходить перестала.

Краем глаза Лиза замечает, что в комнате стало еще больше икон. Они повсюду: маленькие, большие, дорогие и бумажные, с изображениями всех святых, какие только существуют.

«Как забавно, – думает Лиза, – в богов не верит, а сама окружила себя самыми что ни на есть божками, только человеческими».

В комнате пахнет свечным воском, на подоконнике лежит раскрытый на середине молитвенник. Не о такой жизни Настасья мечтала семнадцать лет назад. Ох, не о такой.

– Да не в том дело. – Незаметно от дочери женщина пытается соорудить из спиц импровизированный крест. – Только вот нет у меня больше дочери, слышишь? Моя Лизонька умерла. А ты – ее демонический двойник. Завладела ее телом, как старым пальто, и расхаживаешь важной птицей по коридорам этого своего архитектурного гадюшника. Не твоя это жизнь, маленькая дрянь.

Редкие аплодисменты пугают Анастасию сильнее, чем атомный взрыв. Она вздрагивает, и весь ее импровизированный щит с коротким звоном падает на пол.

– Может, тебе стоит сходить к психологу? Я тут знаю одного отличного специалиста. В церкви тебе товарки черт знает что наплели, а это не домыслы – это наука.

– Ты можешь уйти?.. Просто уйти? – без всякой надежды спрашивает мать.

Лиза вспоминает ее молодой. Стройная, подтянутая, модная, с рыжими кудрями, озорно подскакивающими при любом движении. Эта мать слушала американский поп, носила привезенные дядей Мишей из Канады сапоги и красила ногти во все цвета радуги.

Рядом с папой она выглядела неуместно, почти противоестественно. Вот уж действительно «противоположности притягиваются». Только вот эти противоположности не просто притянулись, а склеились, не оставив места для утопающей в непонимании единственной дочери.

Гораздо легче сказать, что твой ребенок какой-то чужой, неправильный, нежели признать, что он всегда был всего лишь дополнением к вашему неземному союзу.

– Это ты первая стала другим человеком, мама, не я.

Лиза встает и, не оглядываясь, выходит из комнаты. Даже в другом конце коридора она слышит, с каким облегчением выдыхает мать.

«Что же во мне такого другого? – недоумевает девушка. – Чем я так очевидно отличаюсь от той другой?» Она все еще тут: ее воспоминания надежно скрыты и спрятаны в запертый на замок сундучок в качестве главного трофея.

Выходит, порой, какую бы маску ты ни надел, обмануть других не удастся, если не удалось провести самого себя.

Это тело жмет Лизе, как туфли-маломерки. Дышать в нем тяжело. Кожа натянута до предела, вот-вот лопнет от любого неосторожного действия. Ну и что, что не по размеру, зато свое. Ходит, плачет, смеется, мечтает. Простые житейские радости, ценность которых далеко не всем людям легко понять.

И тут же, как будто прочитав ее мысли, Денис присылает сообщение:

«Ты где ходишь?»

«По семейным делам», – гордо отвечает Лиза, прекрасно понимая, как нарочито отчаянно звучит это ее «семейным».

На лестничной площадке пахнет еще хуже, чем в квартире. Там у людей хоть какое-то достоинство осталось – здесь же пахнет теми, кто не дошел до порога собственного дома. Совсем пропащими. Пахнет мочой и чем-то тухлым. Точно так же пахнут тушеные овощи, которыми всех пичкают в детстве. Только эта вонь сильнее в десять раз – вот так, наверное, и пахнет сама смерть.

Пальцы летают по экранной клавиатуре:

«Уже освободилась. Хочешь встретиться?»

Если быть до конца откровенной, Лизе совсем не хочется с ним видеться, но нужно поддерживать имидж охочей до чужих сердец девицы. Чем позже Денис узнает, как сильно она устала от всего этого, тем лучше.

«Давай через два часа. Я с женой».

Лизе в ответ хочется написать: «Ты меня любил хоть когда-нибудь? Или просто привязался, потому что так долго носил в своем кармане? Или, может, испугался: раз столько видела, то непременно раскрою все твои секреты?» Правда, кому именно раскрывать секреты, Лиза не знает, даже если когда-нибудь и захочет это сделать. Не матери же. Та, допустим, поверит, да толку-то.

Дверь в подъезде такая старая, что через редкие дырки можно увидеть московское серое небо. Перед тем как шагнуть на улицу, Лиза одной рукой снимает злополучное ожерелье и не глядя опускает его в лиловую сумочку.

Задумавшись, не замечает, как дряхлая старуха преграждает ей путь.

– Простите, – говорит Лиза, опустив голову и даже не глядя на незнакомку. Пытается пройти, но бабушка встала неподвижной скалой.

Тогда Лиза наконец поднимает взгляд, но в темноте подъезда с трудом можно увидеть что-то дальше собственного носа.

– Мы знакомы?

Конечно, нет. Лиза бы запомнила эти пронзительные васильковые глаза, крючковатый нос и сухие, как изюминки, маленькие губы. Выглядит старуха бедно, но вполне прилично, только вот правый рукав зеленого плаща порван в районе локтя.

– А сама как думаешь? – Старуха щурится.

– Думаю, что нет.

– Ну нет так нет. Тогда еще познакомимся.

Каждый шаг эхом отдается в ветхом здании. Лиза потом долго смотрит вслед этой странной женщине, а когда ее уже не разглядеть, то вслушивается в медленные ритмичные шаги.

Сто один, сто два, сто три… Чем ближе старуха к материной квартире, тем больше Лизу охватывает страх. Это совпадение, не больше, убеждает она себя.

Наконец наступает тишина. Только тишина клубится в воздухе – внутри Лизы же бушует ураган. Каждая клеточка тела пульсирует, отдавая в голову, которая вот-вот готова взорваться.

Скрипит ветхая дверь. «Никто ее давно уже не запирает – красть-то нечего», – скорее рефлекторно напоминает себе девушка.

Хотя нет, на самом деле есть одна вещица, на которую может позариться чужой человек. Только спрятана она надежно, в пазу пыльного деревянного подоконника. Туда-то уж никому в голову не придет залезть, если, конечно, не знать, где искать.

Маленькую вечность Лиза разрывается между тем, чтобы вернуться в квартиру, и тем, чтобы просто уйти. И в конце концов она вспоминает слова самой старухи. Еще познакомимся, но не сегодня.

Через три часа они встречаются с Денисом. То же место, те же обстоятельства. Только теперь на лице у мужчины Лиза замечает первые морщины. По идее, давно пора, чай, уже не мальчик, но в этих маленьких реках столько человечности, что волей-неволей проникнешься нежностью.

– Все в порядке? – спрашивает Лиза, застегивая жемчужные пуговки на рубашке.

– Я бы предпочел об этом не говорить. – Обычно не курящий Денис достает из висящих на спинке кровати брюк пачку сигарет.

– Что-то дома?

– Я же сказал, не сейчас.

«Никогда», – добавляют его глаза.

Но Лизу не обманешь: что-то беспокоит Дениса так сильно, что даже сейчас он находится не с ней, а в собственных мыслях. Он никогда ей не принадлежал. Всегда будет что-то важнее. Работа ли, жена – не имеет значения. Пройдет еще тысяча лет, а она по-прежнему будет на втором месте.

– Дарье непросто, – наконец выдыхает он.

Обычно он не произносит вслух имя супруги, но тут что-то гораздо серьезнее, чем обычно.

Лиза равнодушно пожимает плечами:

– Зато до этого сколько лет было просто. За все нужно платить, ты сам мне когда-то сказал. Не стоит удивляться огромному счету за телефон, если пять часов висел на международном звонке.

– Только вот ее никто не предупреждал, что это будет за звонок.

– Подожди-ка. – Девушка игриво опускается на четвереньки и с широкой улыбкой начинает двигаться в сторону любовника, как маленькая хищница. – Неужели тебе стало ее жалко? Ты столько ей дал. Дал жизнь, которой у нее в противном случае не было бы.

– Знаю.

– А раз знаешь, чего мучаешься?

– Я же не злодей, если ты не забыла.

– Не злодей, – сюсюкающим тоном передразнивает Лиза. Указательным пальцем касается кончика носа Дениса и бесшумно смеется. – Какими же простыми категориями ты начал судить, нарядившись в деловой костюм.

– Уж кто бы говорил.

Облако серого дыма вылетает изо рта и растворяется в и без того душном воздухе гостиничного номера. Лиза замирает, отодвигается и садится на кровать, рассеянно вглядываясь в предзакатное небо. Действительно, не ей такое говорить, а потому перед глазами у нее встают лица напуганной матери и незнакомой старухи. Сначала это два отдельных лица, но затем они постепенно сливаются в одно, перемешиваются и становятся единым изображением.

Если бы у девушки хватило сил, она бы вскрикнула. Зажав руками рот, Лиза давит на корню подступающие слезы. Теперь понятно, зачем старуха приходила к ее матери. Она как раз из тех, кто знает, где искать.

· 8 ·

Нет их быстрее, нет их живее

Нужная квартира находится быстро. У этой двери как-то особенно уютно, но слишком уж чисто. Коричневый коврик с жесткой щетиной будто только что купили в магазине товаров для дома. На дверной обивке – ни единого пятнышка. А уж этого звонка точно либо никогда не касались, либо его каждый божий день протирают чистой тряпочкой.

Лев некоторое время переминается с ноги на ногу, не зная, позвонить или постучать. В итоге решает отправить сообщение через мессенджер:

«Я пришел».

Ответ не заставляет себя ждать:

«Ну так что стоишь как неродной – )».

И в конце – непривычный для их переписки смайлик с длинным носом и электронной ухмылкой.

Дарья открывает дверь не сразу. Сначала щелкает задвижка, затем секунд на пять воцаряется тишина, и только потом поворачивается сам замочный механизм.

Такой Лев Дарью еще никогда не видел. В элегантном домашнем платье и тапочках, в которых прямо сейчас выходи хоть за хлебом, хоть в театр. Простой дневной макияж: ресницы, брови, немного румян на бледные щеки. Светлые волосы собраны на затылке в небольшой озорной хвост.

Она такая юная, свежая. Это совсем не та промокшая пташка, которую он впервые сумел внимательно разглядеть на берегу Москвы-реки.

Лев пытается представить Дарью кромсающей лицо пузатого директора школы, но выходит очень карикатурно.

– Муж где? – Вроде бы не делают ничего неправильного, но спросить все равно нужно.

Тапочки, которые Дарья подает гостю, как раз, наверное, Дениса, только вот это Лев выяснить уже не пытается.

– В автосалоне. – Женщина кривит личико. – Хотя, конечно же, мы оба знаем, что не там.

Этот разговор не нуждается в продолжении: оба по натуре не являются сплетниками. Каждый переваривает сказанное Дарьей молча, с горьким осадком, который остается от перезаваренного чая.

– А дети?

Словно бы услышав, что речь идет именно о них, в коридоре появляются веснушчатые физиономии близнецов. Олег и Артур – сама невинность. В обеих руках у братьев зажаты расписанные вручную фигурки солдатиков.

– Здрасьте.

– А вы, собственно, кто? – Артур утирает нос рукавом кофты с изображением Микки Мауса. Привезли из Диснейленда, где отдыхали прошлой весной. Олег, конечно же, катался только на детских аттракционах, а вот Артура чуть ли не силком оттаскивали от всего самого жуткого и опасного. В знаменитом «лифте» мальчишка катался целых три раза и готов был продолжить, если бы родители разрешили.

Лев решает подойти к знакомству с полной ответственностью:

– Очень приятно познакомиться, молодые люди. Меня зовут Лев, – смотрит мужчина на детей через стекла прямоугольных очков.

Ни один из близнецов не отвечает на предложенное рукопожатие. Олег молча исчезает в своей комнате, а Артур еще несколько секунд оценивающе смотрит на приятеля матери.

– Ясно, – серьезно и по-взрослому кивает мальчик, а затем тоже уходит.

– Вот такие у меня дети, – смеется Дарья; жестом приглашает Льва идти за ней в кухню.

Если бы они были знакомы до этого, то Лев бы подумал, что ничего в этой домашней Дарье, пахнущей сладкими специями, не изменилось. На столе – белоснежная скатерть в мелкую розочку, расшитая собственноручно Дарьей; строй коричных булочек, только из духовки, и хрупкие фарфоровые чашечки, которые ни капельки не похожи на здоровенные кружки, из которых привык пить Лев.

– Угощайся, – Дарья пододвигает блюдо поближе к гостю.

Лев откашливается.

– Не пойми меня неправильно: выглядит очень вкусно… Боюсь только, после случившегося вообще кусок в горло не лезет.

Не ясно, после какого именно случившегося, потому что случилось уже слишком много, чтобы беспокоиться только о чем-то одном.

– Как хочешь, – пожимает плечами женщина, – а я возьму. У меня от стресса, наоборот, голод просыпается. Мне как будто надо есть за двоих, – осмеливается она пошутить уже с набитым ртом.

Лев вздрагивает и еще некоторое время смотрит в окно, туда, откуда открывается вид на широкий автомобильный мост. В хорошем районе Озерковы все-таки живут. Лев снимает квартиру не так далеко отсюда, но одно дело съемное жилье, съедающее почти всю зарплату, другое – собственное гнездышко.

Протирает очки подолом полосатой рубашки, водружает их на место и только затем переводит взгляд на Дарью:

– Так… На что это похоже? Это ощущение.

– Как будто кто-то щекочет мой желудок, – подумав, отвечает Дарья.

– Желудок?

– Внутренности, короче. Я не помню, что там точно находится: в школе давно училась.

– И что ты теперь будешь делать?

– Зависит от того, надумаешь ли ты еще бросаться в речку. Потому что у меня есть предположение, что эта тварюга найдет тебя в любом конце вселенной и утопит самолично за любые поползновения в сторону загробной жизни.

Чай – горячий, настоящий, не из пакетика – пахнет апельсиновой цедрой. Можно сказать, предстоящей зимой, о которой уже напоминает и хрупкий холодный воздух, и оголившаяся земля.

– А если серьезно?

– А если серьезно, то сам подумай: к какому врачу я ни обращусь, любой захочет запереть меня в четырех стенах. А чудовищу это не понравится. Оно сильное, Лева, еще какое. Вытащило взрослого мужчину из реки, хотя я вообще плавать не умею. – На верхней губе блестит немного сливочного крема от булочки. – Куда еще? Можно пойти к ведьме или священнику. И даже не знаю, кому я доверяю меньше.

2001

Когда тебе пятнадцать, жизнь кажется бесконечной. Ты только и думаешь о том, как будешь наслаждаться каждым моментом, когда станешь по-настоящему взрослым. Будешь есть пиццу на ужин каждый день… Ну, или через день, чтобы не слишком-то сильно толстеть. Будешь смотреть телевизор допоздна, все выходные рубиться в компьютерные игры (и раздраженная после смены в больнице мать ничего не скажет!). Будешь коллекционировать диски любимых групп, на которые сейчас не хватает денег. А еще будешь одеваться, как хочешь, а не носить то, что выбрали родственники, потому что это продавалось со скидкой. Вообще деньги считать не будешь. В конце концов, это всего лишь бумага, которая приходит и уходит.

Вот и получается, что в пятнадцать лет человек живет только мечтами о светлом будущем, а потом продолжает так существовать и в двадцать пять, и в тридцать лет, как по привычке.

Однако пятнадцатилетняя девочка на заднем сиденье одиннадцатой «Лады» цвета бетона знает еще и то, что никогда не будет ездить на такой машине. Автомобиль будто кричит о том, что его владельцы – неудачники на грани среднего класса. А если кто еще узнает, что машина куплена в кредит, так вообще здороваться перестанет. Лучше на метро ездить, чем на этом «чуде» российского автопрома.

Только вот в их районе метро откроют еще через пару десятков лет.

– Пристегнулась? – беспокоится мать за рулем. Водит она не то чтобы ужасно, но значок «туфельки» на заднем сиденье приклеила вполне обоснованно.

– Да, – пыхтит девочка, вслепую пытаясь нащупать паз для ремня. Наконец раздается победный щелчок, и можно спокойно послушать музыку. Это, конечно, не привезенный из Америки айпод, как у одноклассницы Катьки, но в качестве обязательного элемента подросткового бунта сойдет.

– Доча, хватит слушать эту свою попсу. – Мать уверенно включает радиоприемник, и из дешевых пластиковых колонок доносится джазовый скрип. – Давай проведем время вместе, в кои-то веки.

– Я вообще-то никуда не ухожу, – возражает девочка, вынув из левого уха один наушник.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Нет, не понимаю.

Невзирая на потенциальную опасность, женщина оборачивается и с укором смотрит на дочь:

– Не передергивай. Обязательно спорить со всем, что я говорю?

– Я не спорю.

Резкий поворот налево, и машину заносит немного в сторону, но вроде бы ничего страшного. Никто из водителей соседних машин даже не сигналит.

– Мне интересно посмотреть, как ты будешь со всем справляться, когда у тебя будет ребенок, работа сутки через двое и все хозяйство в придачу.

Девочка на заднем сиденье не понимает, что такого сложного в этом самом «хозяйстве». Не можешь – не убирайся, покупай готовую еду и уж тем более не мой каждый день обувь за все семейство. Те самые дети, ради которых ты так горбатишься, только спасибо скажут.

– Не отвечаешь? – Уже взвинченная мать краснеет, словно ее душит сделанный под шелк шейный платок в красный горошек. – Вот так ты мне платишь за мою заботу, да?

– Мам, не начинай.

Когда станет взрослой, никогда не будет выглядеть такой дурой, мысленно обещает себе девочка.

– Это я начинаю? Да я вообще ничего не делаю! – Раздраженная женщина резким движением вырубает радиоприемник, и в салоне воцаряется тишина. Тишина не густая, а редкая, рассеянная, потому что печку в этой машине из-за экономии включают только в самые трескучие морозы.

– Значит, не делаешь, – соглашается дочь.

– Еще и передразнивает… – Не ясно, чего в голосе больше: разочарования или усталости.

Они выезжают на шоссе. Раннее утро выходного дня, поэтому машин относительно немного, и многие с ветерком мчатся по мокрому после дождя дорожному покрытию. Одиннадцатая «Лада» же еле тащится во втором ряду.

Девочка на заднем сиденье продолжает мечтать о том, что она сделает, когда станет взрослой и наконец съедет от матери. Во-первых, она покрасит стены квартиры, где будет жить, в цвет слоновой кости, такой благородно-спокойный. Это ни в какую не сравнить с аляповатыми полосатыми обоями, которыми мать облепила всю квартиру, потому что эти обои она нашла в отделе уцененных товаров. Есть вещи, на которых можно экономить, а есть те, на которых нельзя. Она никогда не станет экономить на том, что будет первым видеть каждый день, открывая глаза.

И на детях своих она экономить не будет.

Мать такая ответственная, аж до тошноты. Покупает только свежие овощи, только кожаные ботинки, пусть страшные, как атомный взрыв, и резину на колесах меняет, несмотря на дыры в кошельке. Видимо, это то, на чем она не может экономить. На самых глупых вещах.

Только вот эта самая резина их сегодня не спасет, хотя могут ли они обе об этом знать?

– Мам, поднажми.

Но мать все еще обижена. Сжав сухие ненакрашенные губы, она, назло дочери, ползет еще медленнее. Пешком, наверное, быстрее было бы. Вот позорище, слов нет.

В окне соседнего автомобиля девочка замечает симпатичного подростка. Длинная светлая челка, голубые глаза, как лазерные лучи, сверкающие даже сквозь чуть затемненное стекло. Парень тоже слушает музыку, и его голова болванчиком ритмично вторит звукам в наушниках.

Красная машина с подростком внутри проносится мимо, и взгляды молодых людей пересекаются всего на мгновение. Вполне возможно, что он вообще на нее не смотрел, и это все кажется, но от этого не легче.

– Мам, мы плетемся как черепахи.

Голос матери сухой, почти без эмоций, но, как тонкая корочка льда на дороге, в любой момент готов треснуть и обнажить отчаяние.

– Стыдишься собственной матери?

– Нет, – врет девочка.

– Тебя бы в мое время, – вздыхает родительница. – Уж мой отец – царство ему небесное – выпорол бы тебя как следует. Твой бы не смог, он мямля.

– В машине?

Спор глупый, не имеет смысла, начала и конца. Противостояние того типа, когда все просто устали и не имели в виду ничего дурного, но остановиться уже не могут. Рубикон обе уже перешли.

– Чушь не неси. Конечно, на улице, чтобы все люди видели. Вот прям у этого позорного столба, – кивает женщина на оставшийся позади фонарный столб.

Руки отрываются от руля всего на мгновение, но этого хватает.

Говорят, когда такие вещи происходят, жизнь будто проносится перед глазами. Или все видится в замедленном действии. В общем, случается что-то киношное, ненастоящее, состоящее из желания режиссера растянуть момент и вызвать сострадание у зрителя.

В реальности же все происходит так быстро, что там не то что жизнь – слово не успевает промелькнуть.

Хотя, возможно, и в этой картине есть что-то нереальное. Ну не может с ними такое произойти. Не могут они, мать и дочь, обычные, среднестатистические, привлечь такое пристальное внимание самой госпожи судьбы.

По встречке со скоростью молнии несется грузовик. Водителя не разглядеть, но если бы это было возможно, то он предстал бы перед ними грузным мужчиной «чуть за пятьдесят». Густые усы с проседью, заношенный стеганый жилет, торчащая из переднего кармана, куда он обычно тянулся не раздумывая, пачка сигарет. А еще они увидели бы этого мужчину лежащего лицом на приборной панели; тело неестественно наклонено вбок.

«Сердечный приступ», – вынесут позже вердикт, но это потом. Сейчас эта массивная туша всем своим стодвадцатикилограммовым весом давит на педаль газа, и машина несется вперед, с каждой секундой набирая скорость.

Мать, по идее, должна была быстро перестроиться или в крайнем случае быстро крутануть руль вправо. Но она, как кобра на восточном базаре, завороженно смотрит на дудочку своего хозяина, не в силах ни отвести взгляд, ни пошевелиться.

Считаные мгновения нужны фуре, чтобы снести с дороги маленькую серебристую «Ладу». Машина переворачивается в воздухе, задевает несколько соседних легковушек и остается лежать на земле черепахой с перевернутым к небу распотрошенным мягким пузом.

Горячий металл плавится в единое целое вместе с телами, запертыми внутри автомобиля. Он сплетается с человеческой кожей осторожно, почти любя, чтобы никогда уже не расставаться.

На лице у матери застывает выражение полного безразличия, которое она так безуспешно пыталась имитировать всего минуту назад. Только теперь в открытых пустых глазах сквозит настоящее равнодушие, потому что о чем еще можно беспокоиться, когда все так бесповоротно свершилось.

Наверное, это к лучшему, что боли мать почти не почувствовала.

Дочери же в каком-то смысле приходится хуже. Она дышит. Тяжело, хрипло, отрывисто, но дышит, и жизнь все еще теплится в ее душе одиноким угольком.

Удивительно, но рассудок ни капельки не помутнел. Наоборот, каждая деталь, каждый звук становятся ярче, четче. Собственное сердцебиение девочка слышит громче, чем звонарь слышит колокольный набат.

Поэтому, когда она видит рядом с собой лицо незнакомого мужчины, то ей еще хватает сил, чтобы удивиться.

«Кто ты?» – спросила бы она, если бы могла.

– Теперь уже не важно кто, – спокойно отвечает пастырь.

Время идет, но его внешний вид не меняется и через столетия: черный плащ с огромным капюшоном, затеняющим лицо; в руках – посох, испещренный мелкими рисунками и завитками. Вот громовержец выглядывает из-за грозового облака, а вот леший недобро поглядывает на забредших в лес чужаков. Вместе картинки образуют историю, которую Волчий пастырь несет с собой, куда бы ни отправился.

«Тогда зачем ты здесь?» – спокойно интересуется девочка. Как будто кругом не пахнет бензином и кровью и мать на переднем сиденье не превратилась в тряпичную куклу.

– О, у меня особая миссия. Я решаю, кому жить, а кому умереть.

«Смерть, что ли?»

– Вовсе нет. – Голос у пастыря низкий, убаюкивающий. – Смертью занимаются бабы-повещалки, а ими в свою очередь командует Марена. Моя работа более тонкая и требует острого ума и стальных нервов. От меня зависит равновесие. Нет, не добра и зла, как ты думаешь, потому что нет в этом мире добра, как нет в нем уже и отпетых негодяев. Внутри каждого из вас, – мужчина длинным указательным пальцем тычет куда-то в грудь девочке; та только сейчас понимает, что висит вверх ногами, пристегнутая к сиденью и нарушающая все мыслимые и немыслимые физические законы, – уже прячется свой собственный маленький дьяволенок. Кстати, как тебя зовут?

Конечно, он знает, как ее зовут. Следит за ней уже много лет. Ходит вокруг, кидает как будто бы случайные взгляды, пытается понять, какова судьба этой, на первый взгляд самой обычной девочки.

Только вот пастырь разглядел в ней то, что другие не смогли. Что не смогла мать, не смогли школьные учителя и уж точно никогда не сможет ни один из живущих на земле мужчин.

Душа этой девочки похожа на черно-белый кокон. Сверху это пушистая светлая оболочка. Она выглядит как катушка шерстяных ниток, аккуратно и осторожно распределенных вокруг какого-то круглого предмета.

Однако под белоснежным покрывалом кроется черная, как беззвездная ночь, начинка. Это колючая проволока, толстым слоем обвивающая мягкий теплый центр. Сердцевина даже не белая, почти прозрачная. И огонь внутри нее такой сильный, что, если не научиться контролировать его, он может и обжечь.

В этой девушке светлая половина никогда не одержит верх над темной, потому что последняя словно бы запечатана внутри всего хорошего, что она когда-либо видела в жизни. В каком-то смысле это ее собственное яйцо, как у Кащея, и в этом яйце она найдет либо вечную жизнь, либо жестокую смерть.

Девочка мысленно произносит свое имя, и пастырь с одобрением кивает:

– Теперь твоя жизнь в твоих руках. Ты должна решить, хочешь ли помочь мне вершить суд над людьми или хочешь сразу отправиться в Беловодье, но тогда и думать забудь про мир живых.

Он обещает ей все то, чего она так жаждет. Показывает ей картины из безоблачного будущего, где она сможет наслаждаться каждым моментом, а жизнь ее станет похожей на иллюстрацию из фантастической книжки с хорошим финалом.

Она не принимает предложение пастыря сразу, а если бы приняла, то разочаровала бы его. Наконец они с серьезными лицами кивают друг другу: истосковавшаяся по тому, чтобы ее любили, девочка и давно позабывший, что такое настоящая любовь, слуга богов.

Так вершится история, финал которой в одно прекрасное мгновение становится окончательно и бесповоротно определен.

Лера подносит ко рту большую баранку с маком и уже готова ее откусить. Рот наполняется слюной, а мысленно она берет уже вторую…

Пожилая женщина сидит на кухне с чашкой горячего чая и впервые за долгое время наслаждается одиночеством. Окна в доме напротив больше не горят.

Хотя какая Лера пожилая. По столичным меркам вообще только жить начинает: еще и пятидесяти не стукнуло. Только вот деревенский образ жизни и окучивание картошки при тридцатипятиградусной жаре свое черное дело сделали, и теперь Лера выглядит в лучшем случае на шестьдесят пять. И то когда брови нарисует.

Попивая у себя на кухне чай с баранками, Лера ни капельки не завидует своей приятельнице Нине, которая в кои-то веки укатила из села. Напротив, она чувствует если не радость, то какое-то подобие облегчения, что подруга вернется не так уж скоро.

– Кстати, – Лера оборачивается к сидящему на подоконнике черному коту с ядовито-желтыми глазами, – а когда Нинка возвращается-то?

Разговаривать с животными, когда живешь в деревне, не так уж и странно. С коровами, козами и курами дети растут, воспринимая их если не как братьев, то как дальних родственников точно.

Кот, конечно же, не отвечает. Бьет пушистым хвостом по деревянной поверхности подоконника и делает вид, что Леры для него вообще не существует.

А вдруг Нина кота оставила насовсем? Такое бывшей бухгалтерше в голову раньше не приходило. В конце концов, Нина уже старая – может попросту не пережить путешествие.

– И куда мне тебя девать? – вслух спрашивает Лера, и кот тут же поворачивает в ее сторону свою вытянутую мордочку. – Эх, ладно. – Баранки перемолоты, как зерно комбайном, и теперь повсюду в радиусе двух метров валяются хлебные крошки. – Надо и тебя покормить.

Это вообще отличительная черта полных людей. Они поесть-то любят, это безусловно, но еще больше они любят кормить других. И чем жирнее и плотнее, тем лучше.

Для кота, которого Нина при Лере никогда не называла по имени, Лера купила в единственном сельмаге пару пачек «Вискаса», который по меркам ее сибирской пенсии стоил целое состояние. Нина, конечно, говорила кормить «нормальной едой», но она-то сейчас не видит и ничего сказать не сможет, а «нормальная еда» Лере самой пригодится.

Как в рекламе, женщина призывно шуршит пакетиком, но кот на звук почему-то не прибегает.

– Кыс-кыс-кыс! – зовет она, но животина даже и не думает двигаться.

Тогда Лера высыпает содержимое в пожелтевшую от времени пластиковую тарелку, которая одноразовой была только в мечтах производителя, и ставит ее под самым носом черного кота.

Кот даже усом не ведет.

Лера сначала стоит рядом и пристально, как медсестра смотрит на больного, отказывающегося принять лекарство, наблюдает за животным. Ничего.

Довольно быстро хозяйка дома теряет всякое терпение и отправляется на проеденный молью старый диван, по высоте не сильно превышающий пол, настолько много лет на нем сидели разные поколения семьи Завьяловых, из которых в Сосновке теперь осталась только Лера.

Здесь лежал первый муж Леры, Анатолий. Хороший такой мужик, работящий, но, как водится в небольших селах, пил много. Они, может, так и прожили бы – не душа в душу, а просто прожили, – но Анатолий как-то раз траванулся самогоном, который продал ему Шабулин из пятого дома, и быстро угас. На Шабулина зла держать тоже не получилось: тот умер на следующий день после приятеля.

Второй муж промял непутевый диван под свои обширные формы. Был он еще толще самой Леры, и в лице его было что-то бульдожье и неприятное. Лера вышла за него скорее от скуки, нежели из-за любви, и что ни говори, а желаемую дозу драмы и приключений она получила. Можно сказать, даже норматив перевыполнила.

Аврам был больше женат на этом самом диване, чем на Лере. Он постоянно поглаживал шершавую синтетическую обивку во время просмотра футбольных матчей. А когда в селе появилась возможность провести кабельное телевидение, то и вовсе поселился перед телевизором, очень быстро потеряв всякое желание выходить из дома.

– Ну что, хлеба-яиц купила? – спрашивал он у супруги первым делом, едва та вся взмыленная переступала порог дома.

– Купила-купила, – довольная, успокаивала Аврама Лера. Ей казалось, это и есть счастливый брак, когда все разговоры сводятся к приему пищи. – Ты что на обед будешь: картошечку с лучком или гречку с тушенкой?

– Картохи давай, – не глядя на жену, отвечал мужчина. – И чтобы поподжаристей.

Работать Аврам перестал довольно быстро. Теперь все его время занимал просмотр спортивных передач. Сначала сам матч, потом анализ экспертом, затем целый ряд интервью. Если есть на свете люди, которые жалеют о том, что в сутках всего 24 часа, то Аврам Никифорович был одним из них. Он жаждал проводить у мерцающего экрана каждую минуту своей драгоценной жизни и – царство ему небесное – прожил жизнь, как по-настоящему хотел.

У Леры с Аврамом родился сын, потом второй. Младший прожил всего два года: врачи в областной больнице не смогли вовремя обнаружить тяжелое хроническое заболевание. Старший же, Мишка, долгое время был и маминой, и папиной радостью. Лера не могла налюбоваться на сына, когда он уминал борщ с майонезом и чесночными пампушками, а отец довольно охотно начал делиться с Мишкой местом на уже порядком просевшем диване.

Аврам умер довольно незаметно, на том месте, где и просидел значительную часть своей жизни. Лера обнаружила, что муж не дышит, только когда звала к обеду, а тот долго не откликался.

Как ни странно, легче жить после этого не стало. Работая в сельской администрации единственным бухгалтером, Лера больше не дожидалась конца рабочего дня. Она сидела целыми днями в старом отсыревшем полуподвальном здании и смотрела в окно, временами переставляя деревянные бусины на счетах. Мир довольно быстро потускнел и потерял краски. А потом в армию уехал Мишка, и окончательно заросла могилка Лериной матери. Ухаживать за землей уже совсем не было сил. А ведь Катерина Павловна тоже когда-то любила сидеть на диване, это еще до Анатолия было. Она сидела и целыми днями вязала на продажу шапки из дешевой пряжи. Так и жили, она да Лерка, а теперь никого в доме нет, кроме этого страшного котяры.

Нет, кот не уродец, но есть в его цыплячье-желтых глазах что-то потустороннее. Какой бы Лера ни была далекой от суеверий, что для таких женщин, как она, вообще краснокнижная редкость, все равно смотреть на эти горящие фонари ей не очень приятно.

Идет сериал «Двойная жизнь», повтор. Лера уже смотрела его в январе, но он забылся так же быстро, как и все то, что она ежедневно смотрит по телевизору. Это как съесть килограмм семечек: очень быстро пресыщаешься, но и остановиться не можешь, потому что их жирный, маслянистый вкус – это ненависть на грани удовольствия.

Раньше Лера не так много проводила времени на диване и думала, что не слишком много в своей жизни теряет. Тем более что сначала там сидела мать, потом первый муж, затем второй муж, чуть позже – сын. Лера не чувствовала себя вправе занимать место мужчин или тех, кто старше в семье. Так и получилось, что всю прелесть российских сериалов она познала уже в достаточно сознательном возрасте.

Поэтому сейчас она вся там, в чужих придуманных драмах и дурной актерской игре. Но что по-настоящему важно, так это то, что жажда приключений, от которой она страдала в молодости, теперь утолена. И все это не вставая с дивана. Наверное, у Анатолия и Аврама была своя правда, которую она в то время не понимала, но сейчас признает.

На плечо Лере ложится рука, темная и волосатая. И последнее, что женщина видит, когда поворачивается, чтобы посмотреть, кто пришел, это желтые блестящие глаза.

· 9 ·

Бежит свинья из Питера

В последний раз Маруська была здесь много лет назад, так давно, что уже и не помнит, когда именно. То ли до войны, то ли уже после. Сейчас картинки прошлого сливаются в единое грязное пятно, и не разглядеть, где вчера, а где вечность назад.

– Эй, Марка, – свистом подзывает ее сестра, – глянь, чо учудили.

В углу старого подвала, насквозь пропахшего плесенью и сыростью, лежат тушки трех дохлых котят. Формально несчастные животные света белого так и не увидели, настолько были малы, когда их, слепых, теплых, отобрала у кошки ватага шестиклашек.

– Мне пофиг, – отвечает девушка и по-мужски так, резко дергает носом. Трудно сказать, это на нее так теперешнее обличье влияет или же за тысячелетия своего существования она и впрямь сделалась настолько черствой и безразличной ко всему.

Сестра хмыкает. Вроде младшая, а черт знает что себе позволяет. Был бы здесь братец нареченный, уж он-то бы точно одним взглядом поставил нахалку на место.

– Нет-нет, ты посмотри, – настаивает Морцана.

Маруська нехотя плетется в тот угол, где над бездушными тельцами склонилась другая богиня. Плечи Маруськи опущены, руки – в карманах брюк-сигарет; дешевая пластиковая бижутерия звенит при малейшем движении, как колокольчик на шее у коровы.

– Да иди ты. – Свое разочарование Маруся – или, вернее будет сказать, Марена, – даже не пытается скрыть. – Ты мне хоть все золото Беловодья пообещай, все равно никак в толк не возьму, чего ты так трясешься над этими безмозглыми созданиями.

Сестру в кромешной темноте подвала разглядеть сложно, но если бы можно было, то ничего необычного в этих мягких чертах лица, длинных рыжих волосах и изящных тонких пальцах заметить было бы нельзя. В отличие от Марены, Морцана так до конца и не смогла освоиться в шумном современном мире, полном машин и одиночества. Год за годом, век за веком люди, которых так обожает Марена, все дальше завоевывали лесные чащи и захватывали горные тропы. Некоторые звери попрятались по плешивым островкам растительности, кто-то так и не смог приспособиться, и Морцане пришлось самолично позаботиться об их душах.

– А ты изменилась, сестра. – Морцана осторожно подхватывает мертвых котят на руки и принимается баюкать их, как младенцев. – Раньше еще ходила по земле, осматривала владения. А теперь что? Зачем тебе это кольцо в носу?

– Настоящий начальник, – цитирует старшая своего университетского профессора, – это тот, который умеет распределять обязанности между подчиненными. Пусть повещалки смертями занимаются. Мне же главное, чтобы механизм работал как часы, а не чтобы я на работе от зари до зари пахала.

Морцана не из тех, кто спорит. Мягкая по натуре, девушка всегда знает, когда стоит начать снижать скорость, чтобы не врезаться в стену и не размозжить себе череп.

Только вот все равно она никак не может понять, как так получилось, что Марену, богиню зимы и смерти, вдруг стало не отличить от среднестатистической москвички, окружившей себя айфонами, суши и воскресными походами в кино, где попкорн продают дороже самого билета.

– Есть новости? – меняет тему Морцана. Котята у нее в руках холодные и безвольные, как повисший на крюке кусок мяса на рынке.

Носками белых кед богиня смерти ковыряет влажную землю.

– С этой подозрительной семейкой? Да вроде ничего особенного, зря брат воду мутит. У него там, кажись, баба на стороне, но меня это волнует в последнюю очередь. Она тоже вся из себя образцовая домохозяйка. Дома ни пылинки, маникюр, прическа, – все дела. Меня только одно беспокоит… – Марена затихает, и в подвале на бесконечные несколько минут воцаряется тишина.

Младшая сестра не переспрашивает; ждет, пока старшая сама продолжит рассказ. От котят, до этого пахнувших разложением, теперь доносится легкий аромат полевых фиалок.

– …дети у них странные, – наконец приходит в себя Марена.

– Дети?

Богиня поворачивается спиной и бесцельно смотрит в сторону щели, образовавшейся на границе землянки и деревянных стен старого сарая. Там виднеется лоскут чернильного неба со звездами, похожими на рассыпанные нерадивой портнихой серебряные бусины.

Марена кивает.

– Да, два мальчика. Маленькие совсем еще, в школу ходят.

– И что с ними не так?

– Да не знаю. – Снова шмыгает носом. Наверное, все-таки простудилась. – Неживые они какие-то, Морка. Неживые.

Шли дни, но полиция так и не появилась на пороге квартиры Озерковых. Первое время Дарья была уверена, что это лишь вопрос времени. Порой она тряслась от страха и пила успокоительное, временами же садилась на стульчик в коридоре, клала руки на коленки, как примерная ученица, и принималась ждать. Но минуты превращались в часы, часы в дни, а те в свою очередь сменились первым снегом. Снег выпал настоящий такой, колючий, хрустящий, и Дарья успокоилась и перестала дрожать.

Сейчас и постороннее существо внутри затаилось, не шевелится. По ощущениям это теперь больше похоже на раковую опухоль в последней стадии. Это такой сосед, с существованием которого можно было бы смириться, если бы не тот факт, что сосед этот поселился в твоей квартире без всякого на то разрешения.

Обычно, когда происходит что-то плохое, сразу кажется, это конец. Вот дальше точно уже ничего хорошего не будет. Идешь такой по шпалам в подземке и думаешь: «Ну вот, в конце этого тоннеля сто пудов света нет». А о том, чтобы по эскалатору на поверхность подняться, даже как-то и не думаешь.

Так и Дарья. Сначала тряслась, спать не могла. А потом как-то само собой получилось – ночь, другая. Потом уже просыпаться стала под звон будильника, а не под дикий грохот сердца, вот-вот грозящего порваться от напряжения, как полиэтиленовый пакет, под завязку наполненный гранатовым соком.

Случившееся в кабинете у директора теперь больше напоминает дурное кино. Игра актерская не очень, декорации так себе, осветитель на площадке вообще больше всех налажал. Кровь вдобавок так сильно была похожа на бутафорскую, что какое-то время спустя Дарья в это почти поверила.

На сообщения Льва теперь отвечает с неохотой. Сама читает высветившиеся на экране смартфона слова, а приложение не открывает, чтобы собеседник думал, что она чем-то таким очень важным занята. Самосожалением, например.

Это могло бы походить на флирт, если бы не сама ситуация.

Дарья помнит, что точно так же вела себя с Денисом, когда они только познакомились. Стояло жаркое лето, Дарья перешла на последний курс университета, и будущий муж появился на ее горизонте кораблем под белыми парусами.

Молодой инженер уже тогда имел приличную работу, снимал квартиру в неплохом районе и почти выплатил кредит за первое авто. Это было все то, о чем мечтала Дарья: перспективный мужчина, не отягченный предыдущими браками, детьми, сумасшедшими бывшими, живущий отдельно от родителей и настроенный на серьезные отношения. Разница в пять лет казалась юной Дарье идеальной, и на своего парня она смотрела не только с любовью, но и с уважением, временами недоумевая, что он в ней тогда разглядел, в юной, неоперившейся еще пташке. Это потом она научилась ухаживать за собой и приобрела лоск и изящество, которые могут появиться в женщине только с возрастом. В 2007 году же узкие цветные джинсы казались ей пределом мечтаний.

Денис сначала писал ей дорогие в то время эсэмэски, потом – сообщения в «аську», и с каждой буквой она влюблялась в него все сильнее. Дарье казалось, что вот она, награда за все пережитое, за посредственно-серое, абсолютно не сказочное убогое существование. Она записалась на йогу, стала регулярно делать маникюр, следить за книжными новинками, немного похудела и довольно скоро превратилась в женщину мечты, прежде всего для самой себя.

С годами близких подруг становилось все меньше: семья вытеснила из жизни Дарьи все прочие приоритеты – а после рождения близнецов девушка так и вовсе превратилась в образцовую жену и мать. Она, конечно, хотела пойти работать – или, вернее, начать свое маленькое дело, – но когда Артем и Олег станут постарше. По крайней мере, так Дарья думала до злополучной десятой годовщины.

Женщина застегивает пуговицы платья-рубашки в мелкую розочку и смотрит на себя в зеркало в полный рост на дверце шкафа. Вроде бы ничего не изменилось. Руки, ноги, все на месте. Дарья неторопливо крутится вокруг своей оси и вновь оказывается лицом к лицу с самой собой. Заправляет за ухо упавшую на лицо прядь волос и пытается себе ободряюще улыбнуться.

Получается скорее злодейская гримаса.

Остается надеяться, что Карина, школьная подруга Дарьи, не заметит в той никаких перемен. Ни напряженного дыхания, ни чуть впалых щек, ни побледневшей кожи.

Уже у входной двери Дарья долгое время мнется и не может определиться, какие туфли ей надеть. Есть бежевые лакированные на тонкой шпильке, есть черные и удобные на небольшом каблуке. Ну и что, что зима, она же на машине, а потом в торговом центре в сапогах будет и вовсе жарко.

Выбор не такой уж сложный, но Дарья с ужасом осознает, что будто вросла в мягкий ковролин. Пальцы ног пускают тонкие извилистые корни, сливаются с напольным покрытием.

К горлу подкатывает приступ паники. Руки колет мелкими иголками, и сердце вновь начинает бить чечетку. Взгляд сам тянется в сторону, туда, где на границе стены и пола вновь появляется Тень со своим вездесущим хвостом.

– Уходи, – выдавливает Дарья сквозь стиснутые зубы. – Поди прочь.

Тень не слышит или не хочет слушать. Она с любопытством тянется к женщине, нежно обволакивая границы ее тела.

Не сразу, но Дарья понимает, чего хочет от нее чудовище.

– Кроссовки, серьезно?

Сейчас все кажется уже не таким страшным, как в первый раз. Конечно, поджилки трясутся и ладони покрываются липким холодным потом, но в целом, простите за каламбур, знакомый черт лучше незнакомого ангела.

Карина ждет Дарью на первом этаже торгового центра, около магазина драгоценностей. Смотрит в телефон и что-то усердно выстукивает на экране длинными нарощенными ноготками.

Видятся они не часто. У каждой своя жизнь: у Дарьи дом, у Карины – работа. Конечно, дикий график сказывается на внешности: кожа чуть более серая, волосы едва заметно тусклее, чем у Дарьи. Девочка из богатой еврейской семьи просто не могла позволить себе жить за чужой счет – ни за родительский, ни за счет мужа. Все она сама, и никто, по сути, ей не нужен.

Карина любит говорить, что лет в сорок начнет думать о браке. Только про себя Дарья все время спрашивает, кому она будет нужна в сорок лет. Причем ладно одна, так ведь еще с этим своим комплексом полуторагодовалого ребенка «я сама». Сама дверь открою, сама мешок с картошкой понесу. Пусть кишки развяжутся и полинявшей змеей выскользнут на землю – все равно сама.

Что забавно, в школе Карина такой не была. Училась достаточно посредственно, ни о чем особенно не мечтала и только и любила что обсуждать задницы парней из параллельных классов во время уроков физкультуры.

Изменила ее, как ни странно, первая работа. Оказалось, в реальном мире не обязательно оканчивать МГУ, чтобы работать на хорошей должности и получать приличные деньги. Достаточно знать свое дело и свое место, а еще иметь хорошие отношения с коллегами и начальством. Поэтому Карина обсуждать чужие задницы перестала, а вот быть душой компании – ни капельки.

В каком-то смысле Дарья ей завидует, но не в том смысле, в каком можно было бы подумать. Ее влечет не финансовая независимость, а сам факт того, что у Карины жизнь совершенно другая. Это экзотика, манящий плакат с пальмами и пляжем на обшарпанной стене в офисе турагентства. Да, может быть, на этом курорте жара плюс пятьдесят, в море кишмя кишат акулы, а вместо песка берег покрыт острыми, как свежезаточенные ножи, камнями, но все равно хочется хотя бы раз в году смотаться на другой конец света и думать, что вот это уж точно «райское наслаждение».

– Приветики, – говорит Карина, но на подругу не смотрит – все еще пялится в телефон. – Как жизнь?

– Ничего, потихоньку. – Дарья сама себе начинает напоминать собственную мать, чьи фразочки в советском стиле всегда люто ненавидела, а теперь вдруг примеряет на себя, как пальто, до которого внезапно доросла.

– У меня на работе аврал. – «Тык-тык-тык» по экрану.

– Так ты же отгул взяла?

– Отгул-то взяла, а подчиненным кто сопли вытирать будет? Они же сами, Дашка, ничегошеньки не могут, только зарплату из банкомата снимать.

В школе Дарьей ее, конечно, никто не звал. Там были разные варианты. И «Дашка-какашка», и «Дашутик», и самое тошнотворное – «Дашиш». Дешевые клички для обычной девчонки из соседнего двора.

Это уже в университете она взяла себя в руки и стала просить окружающих звать себя полным именем. Оправдывала это тем, что «так повелось», дескать, всегда так звали. Никто же не полезет узнавать, правда ли это, у бывших одноклассников.

Вот Карине повезло, не то что Дарье. У нее имя-то такое, что его не особенно сократишь или изуродуешь. Только если «Каря» какая-нибудь, но такое в голову почему-то никому никогда не приходило. Наверное, все дело во внутреннем стержне Карины. Если бы ее кто так попробовал назвать, она бы сразу кулаком в стенку припечатала. Дарья так никогда не могла.

– Ну что, куда пойдем? – Взгляд Карины только на долю секунды останавливается на совершенно не подходящих к наряду кроссовках подруги и тут же возвращается к лицу.

– Хочу посмотреть, может, в «Левайс» скидки какие есть. Мне как раз новые джинсы нужны, – предлагает Дарья, и подруги отправляются по серой зубастой ленте эскалатора.

Говорит в основном Карина, но Дарья и не против. Рассказывает про нового начальника конкурирующего отдела, про то, как им вчера свет в офисе вырубили и как все поздравили зама Леонидыча, подарив ему сертификат на прыжок с парашютом.

– А он высоты боится, – давится смехом Карина, вспоминая случившееся.

Все истории у нее либо про работу, либо про младшую сестру Свету, которая после того, как родители вышли на пенсию, переключила свой паразитирующий аппарат на единственного работающего члена семьи.

– Ей уже двадцать семь, – жалуется Карина, – а все сосет из меня деньги на «кино». Знаю я это кино. На год младше, безработный и зовут Николай.

Дарья подругу почти не слышит. Ее как будто окружили плотным пузырем, не пропускающим ни звуков, ни воздуха. Перед глазами начинает плыть, и уже совсем скоро женщина начинает ориентироваться в пространстве только по большим разноцветным пятнам.

– Прости, – впервые открывает рот Дарья только в третьем по счету магазине, – я в туалет.

Карина пожимает плечами:

– Ладно, встретимся тогда у «Шоколадницы»? Умираю от голода.

Прошло всего каких-то полчаса с момента их встречи, но Карина уже обвешана пакетами, как рождественская елка игрушками. Идет время, и она все сильнее забывает, зачем вообще зарабатывает деньги. Это скорее похоже на привычку, на комфортный кокон, из которого не хочется вылезать, несмотря на обещание крыльев и голубого неба.

Вместо того чтобы отправиться в сторону туалета, Дарья движется в сторону парковки. Сначала идет быстрым шагом, но постепенно переходит на бег и только тогда понимает, зачем кроссовки. На лаковых шпильках далеко в таком темпе не доковыляешь.

Люди вокруг падают, как сбитые тяжелым шаром для боулинга кегли. Страйк, другой! Ноги несут Дарью все быстрее, со скоростью, с которой она не бегала, даже когда участвовала в университетских марафонах.

Кто-то сзади кричит:

– Девушка, вы уронили!..

Но Дарью не волнует, что она там потеряла. Помаду ли, перчатку или пачку жвачки – сейчас это последние вещи, о которых стоит беспокоиться. По крайней мере, о которых беспокоится существо внутри.

На парковке никого. Последний этаж многоярусной стоянки, сюда мало кто доезжает в будний день, когда и внизу полно свободных мест. Несколько машин больше похожи на забытые и покинутые, нежели на те, за которыми их владельцы вернутся всего через несколько часов.

Дарье не нужно отдышаться. Ее легкие превратились в идеальный механизм для забегов на любые дистанции. Повинуясь инстинктам, женщина отходит за широкий бетонный столб, рядом с которым припаркована одна из машин.

Новые шаги не заставляют себя ждать.

Это девушка на каблуках. Не на таких, какие привыкла носить Дарья, пониже, но цокот все равно в данных обстоятельствах звучит пугающе. Короткая обтягивающая юбка из искусственной кожи, на шее – аляповатый платок завязан пышным бантом. Волосы тоже светлые, как у Дарьи, но явно крашеные. На лицо девушка скорее похожа на переевшего хомяка, нежели на человека: круглая мордашка и надутые щеки плохо сочетаются с аккуратной фигуркой и тонкой талией.

На лице у незнакомки – гримаса откровенного ужаса.

Дарья судорожно ищет камеры, но на стоянке огромного торгового центра ни о чем таком позаботиться не подумали. По крайней мере, уж точно не на вечно пустующем последнем этаже.

Значит, никто ничего не увидит.

Преследователь появляется тут же. Лицо у него такое… Дарья морщится. «Дебиловатое». Рот словно не закрывается, глаза на выкате, по практически лысой макушке градом стекает пот.

– Ну все, мышка, попалась!!! – радостно кричит он девушке, руками опирается на колени и с широкой, довольной, как у клоуна, улыбкой пытается отдышаться.

Он не без наслаждения следит за тем, как жертва мечется в замкнутом пространстве, и Дарья довольно быстро понимает, что она задумала. Парковка наземная, построена быстро и с минимальными вложениями. На стенах сэкономили, а может, они здесь и не предполагались, поэтому перепрыгнуть через невысокое ограждение и сигануть вниз с высоты седьмого этажа – раз плюнуть.

Но это на случай, когда надежды уже никакой не останется, хотя откуда ей здесь взяться?

– Помогите! – надрывая легкие, кричит девушка. – Помогите, пожалуйста!

– Успокойся, – ухмыляется наглая рожа, – я тебе помогу. Я тебе так помогу, малышка, ух, закачаешься!..

Конечно, никто не слышит призывов о помощи, а если и слышит где-нибудь несколькими этажами ниже, то предпочитает делать вид, что ничего не происходит. Зачем мне чужие проблемы? Никто ведь никогда не узнает, что я вообще здесь был.

Дарья ждет. Вернее, это не она ждет, а человек внутри нее, хотя сейчас уже нет никакой разницы.

Маньяк не сомневается в победе. Он вальяжно прохаживается посередине площадки и даже принимается насвистывать не знакомую Дарье мелодию.

– Давай, мышка, вылезай из норки! – зовет он девушку ласковым голосом, только вот от каждого звука хочется сблевать на и без того грязный пол. – Ты там, наверное, замерзла, да? Давай согрею тебя своим теплом.

Ни одного матного слова, ни одного оскорбления, но ничего более отвратительного Дарья в своей жизни еще не слышала. Так говорят только сумасшедшие, а сумасшедших мы боимся особенно, потому что каждый из нас боится сойти с ума и оказаться на их месте.

Девушка то и дело поглядывает в сторону загородки, теперь уже более открыто. В ее глазах – вопрос прежде всего к самой себе. Что она выберет? Какая смерть хуже?

– Чего ты хочешь? – Она выбирает жизнь здесь и сейчас, но это не жизнь «счастливо и потом». – Почему не оставишь меня в покое?!

Девушка обнимает свое продрогшее тельце, пытаясь себя не то согреть, не то утешить. Холод, ледяной коркой покрывший все ее внутренности, не имеет ничего общего с температурой на улице.

– Неужели тебе нужно объяснять? Я думал, ты девочка умная. Иначе как бы с отличием университет окончила? – спокойно отвечает мужчина.

Он нарочито медленно разминает шею, и Дарья вдруг ловит себя на мысли, что одним движением бы переломила этот цыплячий участок тела.

– Отвали, Илья! Исчезни! – Девушка без всякой надежды по инерции продолжает пятиться назад. Маленькая каракатица, которую вот-вот заглотит ненасытный океан из бетона.

Дарью передергивает. Они знакомы?

– Думала, вот так просто уйдешь от меня? Поиграешь моими чувствами, похвастаешься подружкам, что хоть кто-то на тебя позарился, а потом «прости-прощай»? Ну уж нет, малыш, сама знаешь, бесплатный только сыр в мышеловке. Настала пора долги-то отрабатывать!

Еще совсем недавно преследователя и его жертву разделяла целая парковочная площадка. Теперь же по мановению волшебной палочки расстояние сокращается до дыхания. Они стоят вплотную друг к другу, носы почти соприкасаются.

Он что-то шепчет своей бывшей девушке на ухо, и Дарья не может расслышать, что именно.

Блузка трещит по швам. Маленькая псевдожемчужная пуговка бесшумно падает на пол и стремительно катится в сторону, пока не утыкается в заношенные «Найки» Дарьи.

В этот самый момент мужчина прекращает сдирать со своей подруги одежду, замирает и, как хищник, принюхивается. Это только вопрос времени, когда он повернет голову и увидит нежелательного свидетеля крайне интимной сцены.

– А ты кто такая? – Это первый раз, когда в словах проскальзывает страх. Он больше не верхушка пищевой цепи, и каким-то образом он это чувствует.

Дарья прикусывает нижнюю губу, делая вид, что озадачена увиденным. На самом же деле мышцы ее уже горят, ногам жарко, словно внизу не бетон – угли, и на месте оставаться уже физически невозможно.

– Твоя смерть? – На вкус фраза сладкая, как мед. Терпкая, насыщенная, с легким привкусом ярости и отвращения.

Мужчина сначала опешивает от такой наглости, а потом запрокидывает голову назад и гогочет, что есть сил. Смех пластиковый, поддельный, как сумочки, продающиеся на вещевых рынках. Руки его все еще лежат на талии девушки с большими щеками, словно в медленном танце.

– Лисенок, слышала? Вот такая же бабища, как ты. Тупая, своенравная. Думает, сильнее меня. Думает, важнее меня. А сама что грязь у меня под ногтями. – Говорит он все это девушке, но смотрит прямиком в глаза Дарье.

Уже темнеет, несмотря на ранний час. В сумерках, в полутьме автостоянки нужно время, чтобы понять, кто перед тобой на самом деле. Поэтому Илья и не подозревает о грозящей опасности, хотя интуиция и подсказывает, что что-то здесь нечисто. Но внутренний голос слишком слаб, чтобы пересилить непрекращающийся гул в голове.

Шаг, второй. Чем ближе, тем яснее. Беспросветно черные жучиные глаза со спрятавшимся внутри чертом жгут похлеще всякого огня. И Илья, и его жертва замирают, не в силах пошевелиться. Оба смотрят на Дарью с ужасом и в то же время не в силах ни отвести взгляда, ни закрыть глаза.

Дарья передвигается быстрее света, быстрее звука. Ее тело превращается в вспышку, мгновение. Еще секунду назад она была там, за столбом, в тени старых «Жигулей», а теперь она сама – Тень, которая заслоняет все живое.

Крик, который раздается сразу после этого, проигнорировать уже не получится. Это крик боли, сильной, отчаянной, беспросветной. Крик, в переводе на человеческий язык означающий «лучше бы я умер».

Илья по-прежнему держится за Алису, но уже как за спасательный круг, не как за трофей. Он обнимает ее за талию, а сам оседает все ниже и ниже, влекомый только болью, со скоростью огня распространившейся из паха во все тело, даже в мозг.

Наверное, там, внизу, кровь, но смотреть уже нет сил, потому что Илья больше ничего не видит. Только чувствует, как пришедшая в себя Алиса отчаянно пытается отцепить от себя его скрюченные пальцы. Но он держится за нее, будто от этого зависит его жизнь. А может, и правда зависит.

Уже выходя с парковки, Дарья вспоминает, что где-то в сумочке завалялся антисептик. Вслепую пытается нащупать заветный пузырек, но вместо этого попадается всякая чепуха – от магазинных чеков до резинок для волос.

– Подождите… – слабо кричит кто-то сзади. – Подождите, пожалуйста!

Странно, она вроде бы не должна была пойти следом. Позвонить в «Скорую», в полицию, потом написать на этого урода заявление, затем сменить замки в квартире.

Дарья рассеянно оборачивается, на автомате продолжая копаться в сумке. Куда же запропастился проклятый антисептик?!

По хомячьим щекам бесшумно текут слезы. Влаги так много, что еще чуть-чуть – и обеих девушек затопит, они задохнутся в соленой воде из отчаяния и сожаления.

– Вы кто?

Дарья устало прикрывает глаза и медленно вдыхает, как учили ее на йоге. Голос все еще не ее, но уже больше похож на человеческий:

– Сказала же, смерть.

– Были бы смертью, убили бы его.

– А ты иди проверь, скоро помрет от потери крови. Давай-давай, шуруй. Чего ты ко мне прицепилась?

Конечно, никакая она не смерть, и Дарья это знает. Смерть милосердная. Она забирает жизнь почти любя, с улыбкой скорби на бледных губах.

– Да где же?.. – раздраженно бросает Дарья и вдруг чувствует, как вокруг ее туловища крепко обвились две руки-лианы.

– Спасибо, – шепчет Алиса, – спасибо-спасибо-спасибо…

Может, Лев был прав? Никакой у нее там внутри не паразит, а самый что ни на есть настоящий супергерой. Он защищает слабых, помогает обездоленным, наказывает плохих парней и потом, выполнив свой долг, уходит в тень зализывать собственные раны.

В наружном кармане сумки надрывается телефон. С трудом высвободив одну руку, Дарья подносит аппарат к уху:

– Да? – Теперь это уже точно она, целиком и полностью.

– Дашка, ты где пропадаешь? У тебя там что, понос? – Прямолинейная Карина, как всегда, в своем репертуаре, и это помогает окончательно вернуться на землю.

– Кое-какие дела появились, прости.

– Так ты что, ушла? – В голосе подруги слышится неприкрытая обида.

– Можно и так сказать. Извини.

– Даш, что-то слу?..

Но Дарья не дает Карине договорить: отключается и тут же одной рукой принимается набирать совсем другой номер.

– А я уж подумал, ты меня избегать начала, – насмешливый голос по ту сторону провода.

– Ты был прав, Лева. – Дарья смеется сквозь текущие слезы и с силой обнимает дрожащую Алису в ответ. – Вовсе я не злая. Я добрая, Лева. Я очень-очень добрая…

· 10 ·

Летит орел, во рту огонь

– Не к добру это, не к добру… – бормочет Андрей себе под нос, глядя на безоблачное небо из окна рабочего кабинета.

Странно слышать такое от человека, забравшего в свое полное распоряжение предпоследний, шестьдесят шестой, этаж знаменитого здания-подковы. На шестьдесят седьмом располагается склад, так что фактически на самом верху в прямом и переносном смыслах всегда сидит только он, Андрей Каземиров.

Ну, еще секретарша затаилась где-то на другом конце этажа. Как обычно, делает покупки через интернет, играет в «Сапера» и по три раза на дню меняет цвет лака на ногтях от безделья.

На мониторе компьютера высвечивается сообщение от неизвестного отправителя:

«Кольцо у нее».

Андрей ничего не отвечает, а быстро, привычным движением опускает вкладку вниз. Ничего без него сделать не могут, вот бездари. Зачем он вообще согласился помочь. Как-то это очень… по-человечески.

Все свои дела он привык делать сам. «Айзмос» построил если не вот этими вот руками, то уж точно кровью и потом заполучил все необходимые бумажки для строительства в центре города здания такого масштаба. Сначала его с сочувственной улыбкой посылали в Москву-Сити, но Андрей не хотел быть еще одним грибом в крохотной рощице. «Подкова» была сдана точно в срок и быстро заняла свое почетное место на карте города и в сердцах жителей. Здание оказалось построено так, что не мешало практически ничьему виду из окна, а если и находилось в поле зрения, то скорее было похоже на своеобразную Триумфальную арку, нежели на деловой центр.

– Ну что, есть новости? – В дверях появляется Дмитрий, глава маркетингового отдела. Черные как вороново крыло волосы зачесаны назад, открывая широкий гладкий лоб.

– Да какое там… – Андрей равнодушно машет рукой. – Я уже подумываю в детективное агентство обратиться, а то эти олухи даже с самым простым заданием справиться не могут.

– Ты там, это, держи всех в узде, – неестественным тоном ободряет начальника Дмитрий и вскидывает кулак.

Что-то выглядит странным в отношениях этих двух мужчин. Такое ощущение, что один словно боится второго. Глаза Дмитрия опущены в пол, брови сдвинуты к переносице.

– Да уж, – хмыкает Каземиров, – держу. Ты тоже, смотри, особо не нарывайся, чтобы обратно в свое подполье не вернуться.

Дмитрий вздрагивает.

– Я теперь хороший мальчик, – пытается пошутить он, но неловкость никуда не девается.

– Это у тебя в отделе работает этот, как его… Розенберг?

– Который Лев? Ну да, у меня.

Андрей потирает подбородок с рыжеватой щетиной большим и указательным пальцами.

– И как он тебе?

– Ничего такой. Обычный, я бы сказал. Ничего выдающегося, но и проблем с ним особых нет.

– А как он к тебе попал?

– Как? – Лоб бугрится под натиском тысячи мелких морщинок. – Не помню уже.

– Ты? Не помнишь? – Андрей едва не хохочет.

– Да, согласен, мутное дельце. Может, Наташка из кадров его взяла? Столько работы, ты же знаешь, за всем уследить невозможно.

– Обычному человеку, может, и невозможно, а вот тебе стоило бы. Ладно, ты давай, а я пойду голову проветрю. – Глава компании встает со своего кожаного кресла, хлопает Дмитрия по плечу и проходит мимо него в сторону лифта.

Площадка на крыше здания, как обычно, пустует. Совет директоров пытался убедить Андрея сделать здесь вертолетную площадку: престижно и кинематографично. Только вот пространство нужно Каземирову вовсе не для того, чтобы понтоваться перед конкурентами. Если так подумать, это была главная и единственная цель создания «Айзмоса» – построить здание такой высоты, откуда беспрепятственно можно было бы следить за всем происходящим в городе.

Из рукава серого пиджака выскальзывает что-то длинное и узкое. Острые колышки окаймляют небольшую булаву на конце и задорно блестят на зимнем солнце.

– Р-раз! – Бизнесмен с задором, свойственным только мальчишкам, вскидывает оружие в воздух, и оно всего на мгновение касается неба. Но этого достаточно.

Тучи моментально сгущаются. Их будто стягивает к «Подкове» магнитом невероятной силы.

– Д-два!

Было бы чуть холоднее, пошел бы снег, но это дождь стоит стеной в радиусе нескольких сотен метров вокруг здания. Где-то далеко внизу крохотные человечки-муравьишки хватаются за свои сумки и, прикрывая ими голову, начинают стремительно ускорять шаг.

– Тр-ри, – уже чуть тише произносит Андрей, и в одно мгновение все прекращается.

Дождь больше походит на летний. Стремительный, мимолетный. Полный отчаянных эмоций и первых поцелуев. После себя он оставил только неглубокие лужицы и брызги с отражением радуги.

Абсолютно сухой, Андрей Каземиров разворачивается и направляется обратно к выходу с крыши. Настроение у него становится лучше с каждым шлепком дорогих кожаных ботинок по грязной воде.

Лев сталкивается с Лизой в лифте в конце рабочего дня. Какое-то время он думает, не пойти ли пешком или не подождать ли другого лифта, но в конце концов все же решается и пересекает крохотную пропасть.

Они никогда раньше не общались. Отдел большой, текучка кадров тоже, поэтому поддерживать контакты со всеми коллегами физически невозможно. Такие, как Лиза, обычно щебечут в стайках девочек у кофейного автомата, а Лев, действуя по устоявшейся привычной модели, в основном разговаривает только с другими мужчинами. В этом нет ничего сексистского – просто так получается, все так привыкли.

Но после той встречи у офиса, когда каждый своими собственными глазами увидел – другими словами это назвать нельзя – настоящее чудо, у них появился совместный секрет. И пускай лично они не знакомы, теперь нет да иногда находят друг друга глазами в толпе из офисных рабов.

Сейчас у них есть что-то общее. Вернее, кое-кто. И не важно, что один воспринимает Дарью как друга, а другой – как заклятого врага.

После небольшой заминки Лев приветствует Лизу коротким кивком головы. Она видит и медленно моргает в ответ, давая понять, что заметила его жест.

Сегодня Лиза не такая яркая и соблазнительная, какой она предстала перед ним на перекрестке. Серое вязаное платье с высоким воротом, длинными рукавами и старушечьей длиной ниже колен делают девушку похожей на большой шерстяной носок. Волосы собраны на затылке в неаккуратный узел, из которого в разные стороны торчат отдельные пряди.

Неприметная, так бы Лев сейчас ее назвал. Не красавица, но и не уродина. Ничего запоминающего, ничего сверхотталкивающего. Такую девушку не остановишь на улице и не позовешь на свидание. У нее можно спросить, где здесь ближайший туалет или аптека.

На первом этаже они выходят из лифта последними. Оба движутся чуть медленнее, чем остальные сотрудники, изо всех сил спешащие по домам.

Это похоже на… гравитацию. Местную такую, локальную, маленькую гравитацию, только между двумя отдельными личностями.

– Ты не против выпить кофе? – спрашивает Лев как раз в тот момент, когда Лиза поворачивается к нему и открывает рот, чтобы что-то сказать.

Девушка с облегчением опускает плечи, только тогда заметив, как сильно они были напряжены все пятьдесят бесконечных этажей, что они спускались вниз.

– Да, давай, – соглашается она, и они вдвоем сворачивают под крышу небольшой кофейни, той самой, где еще совсем недавно Лев помогал незнакомому ковбою, читавшему утреннюю газету.

Лев заказывает американо, а Лиза ограничивается зеленым чаем. Забавно, как пакетик себестоимостью в несколько рублей в бумажном стаканчике с фирменным логотипом магическим образом превращается в целое состояние.

Людей в помещении много, но на практике почти никто надолго не задерживается: все берут свои напитки и возвращаются на улицу навстречу холодному ветру.

Молодые люди обосновываются в самом углу, на высоких стульях с паучьими ножками.

– Хочешь, сказку расскажу? – ни с того ни с сего интересуется Лиза.

– Ну давай.

Лиза некоторое время ерзает на стуле, чтобы устроиться поудобнее, и только затем начинает:

– Жила-была девушка, писаная красавица. Волосы до земли, густые, шелковистые, как в рекламе. Первая красотка на деревне. Звали ее, допустим, Мира. Влюбилась Мира в одного молодца, и он тоже в ответ воспылал к прелестнице светлыми чувствами. Только вот отец Миры, который рано овдовел, в тот год решил жениться снова, и его новая жена очень сильно ревновала мужа к падчерице. Как-то поздно вечером позвала она Миру к реке стирать белье, да и утопила. Вернулась к мужу вся в слезах, говорит, такое дело, поскользнулась, оступилась, речной поток унес и поминай, как звали. А прокуратуры в то время, как понимаешь, не было. Никто ничего расследовать не стал, мачехе все поверили. Соседки даже пожалели, слезу пустили, хотя обычно своими острыми языками могли и медведя заколоть.

Шли годы, возлюбленный Миры так и не нашел себе другой девушки, все никак не мог забыть свою первую любовь. И вот, когда он стал совсем уже взрослым половозрелым мужчиной, решил он прогуляться вдоль той самой реки, где погибла его любимая.

Видит – в воде что-то знакомое мелькнуло. Светлая прядь волос, совсем как у Миры. Потянулся добрый молодец к воде да упал прямиком в темный омут. Та, о которой он так горевал, действительно была там – не мертвая и не живая. Она ему говорит: «Скорее, выбирайся отсюда. Еще мгновение – и окажешься заточен здесь на веки вечные».

Мужик наш был не промах, поэтому он упер руки в боки и сказал, что без своей женщины никуда не пойдет. И так как феминизм в те времена процветал слабо, главная героиня растрогалась и позволила доброму молодцу остаться с ней под водой. Так он стал речным царем, а она до скончания веков варила ему уху.

– И?

– Что и? – не понимает Лиза.

– Где мораль?

– А нет тут морали. Ну, или что в конце концов все ништяки все равно достаются мужикам, а бабы, как всегда, не у дел.

Лев задумчиво обнимает пальцами теплый стакан, осторожно подбирая слова для самого главного вопроса:

– Ты давно с этим… как его?..

– Денисом? – Вопрос девушку совершенно не смущает. Ей бы хоть чуть-чуть стыда, но нет, она отвечает прямо и уверенно, как будто должно быть только так и никак иначе. – Да сколько себя помню.

– Ты ведь знаешь, что он женат?

– А ты мне нотации читать будешь? – Сказано чуть громче, чем стоило бы, и Лиза вовремя себя одергивает, осматривается по сторонам и только затем успокаивается.

– Не буду. Просто хочу понять зачем. Ты молодая… кгхм… красивая девушка. Неужели так сложно начать встречаться с ровесником или хотя бы с незанятым мужчиной?

– С тобой, что ли? – смеется Лиза.

Только вот Льву от этого предположения некомфортно. Он сам не может объяснить, почему, но одна мысль о том, чтобы иметь с Лизой хоть какие-то отношения, заставляет внутренности отторгающе сжаться.

– Нет. Но ты же работаешь в «Подкове». Здесь одиноких мужиков как собак нерезаных. Почему именно этот?

– А это, друг мой, – девушка играючи тянется к нему коротким ненакрашенным ногтем, но никакого очарования этот жест в себе не таит, – тебя совершенно не касается. Если честно, он и не в моем вкусе совсем.

– Не в твоем, значит?..

– Только тут уж от меня ничего не зависит, – устало вздыхает Лиза. – Он должен думать, что я от него без ума. Если начнет что-то подозревать, – она ребром ладони проводит себе по горлу, – мне конец.

В каком месте она начала говорить так, что все слова отдельно понять можно, а общий смысл – нет? Лев морщится и пытается вернуть разговор к исходной точке:

– Так когда все это началось?

Где-то вдали раздается звон. Кто-то разбил чашку.

– Я должна была помочь ему забыть ту, другую женщину.

– Какую?

– Ту, что в конечном итоге вышла замуж за другого.

– Мы сейчас говорим не о Дарье, верно?

Лиза вспыхивает:

– Да что ты так печешься об этой дуре? О такой жизни, как у нее, можно только мечтать. И то, что Денис спустя десять лет брака уже не лежит у ее ног, это лишь крохотная неприятность. А так, – девушка принимается загибать пальцы, – дом, дети, недвижимость, можно сказать, неограниченные финансы. Ходи себе по магазинам да по соляриям, печали не ведай.

– А у тебя ничего этого нет?

– Ничего, – кивок, – и вот теперь уже даже матери нет.

– Слушай. – Лев едва заметно подается вперед, локтями опирается о деревянную столешницу. – А эта история про утопленницу, откуда ты ее знаешь?

В первый раз за вечер Лиза расплывается в широкой, по-настоящему обворожительной улыбке. Глаза озорно блестят, на бледных щеках выступает румянец.

– А это, милый мой, уже правильный вопрос.

На заднем сиденье «Мини Купера» ладным строем разместились белые шуршащие пакеты из гипермаркета. Тут все, чего вам может захотеться, когда ночью вы вдруг встали с кровати и ощутили резкое желание «заморить червячка». Разные виды мяса, рыбы и птицы. Всевозможные фрукты и овощи, начиная от бодро торчащих из пакета морковных хвостиков и заканчивая экзотическим помело.

Дарья в таком хорошем настроении, что даже позволяет себе подпеть попсовой песне из радиоприемника. Поет она вполне себе прилично, немного простовато, но в ноты, по крайней мере, попадает.

С ней все в порядке! Никакой это не черт, не дьявол спрятался внутри нее. Нет, это добрый дух. Вполне возможно, именно это ощутил Питер Паркер, когда его укусил паук. Только вот он в отличие от глупышки Дарьи сразу понял, что к чему и в чем его предназначение.

Понять Дарью сейчас, наверное, сможет только студент, который не успел подготовиться к экзамену, а затем вытащил единственный легкий билет. Сначала внутри скапливается это вязкое, тянущее к земле беспокойство – потом же оно рассеивается, и вместо него тело наполняется чем-то вроде гелия, который наконец позволяет оторваться от земли и свободно лететь по небу, не беспокоясь о ситуации на дорогах.

Восьмиполосное шоссе освещается только желтым светом придорожных фонарей и фар многочисленных автомобилистов, спешащих по домам на максимальной скорости в пятнадцать километров в час. Но даже девятибалльные пробки не могут выбить Дарью из колеи, такое у нее хорошее настроение.

Сейчас она выше всех этих проблем с Денисом, которые так сильно беспокоили ее в последнее время. Мужчины приходят и уходят, а возможность такого приключения бывает только раз в жизни. Да с этой силой, что в ней таится, она сможет поднимать перевернувшиеся автобусы и выносить из пожара младенцев!

Дарья не успевает заметить, как руки ее сами начинают крутить руль вправо, и приходит в себя только тогда, когда уже сворачивает к подъездной парковке районного магазина. Это крупный супермаркет. Поменьше того, в котором она закупалась сама, но тоже немаленький.

– Эй, что такое? – шепчет женщина себе под нос.

Беззаботное настроение исчезает так же быстро, как и появилось, и даже радио смолкает – вместо него звучат теперь одни помехи.

Но ладно, выходить так выходить. В этом многолюдном месте, тем более в конце рабочей недели, и яблоку негде упасть. Мужчинки в рабочих костюмах, женщины, тянущие за собой по выводку ребятишек… Никаких маньяков и убийц, разве что свернувший на кривую дорожку клептоман. Но это уже не по Дарьиной части.

Немного подумав, она берет тележку и как ни в чем не бывало катит ее внутрь магазина. Для вида набирает немного продуктов – там шоколадное молоко, тут пластиковую коробку шампиньонов, – а сама затаилась и ждет, пока голос внутри не скажет, что делать дальше.

– Простите, – говорит чуть полноватая женщина в старомодном пальто. Показалось или она действительно извинилась еще до того, как толкнуть?

Дарья уже было открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова так и остаются нерожденными зародышами, умершими в материнской утробе. Вот он, чуть дальше по проходу. Мужчина, на вид самый обычный, непримечательный. Чем-то похож на их районного сантехника, который временами заходит в дом проверить трубы.

Сердце екает, Дарья замирает. Секунды достаточно, чтобы другие покупатели начали раздраженно бормотать, чего это она встала посередине прохода и не дает никому пройти. Бабуля в павловопосадском платке ненавязчиво ставит палочку прямо на носок правой кроссовки Дарьи.

– Эй! – слишком поздно соображает она, но бабушка уже давно ускакала в винно-водочный отдел.

Заинтересовавший ее мужчина тоже никуда не торопится. Двигается он медленно и как-то нервно, что ли. Постоянно оглядывается по сторонам, но ничего не видит, куда ни посмотрит. Даже когда натыкается на Дарью и мысленно сканирует ее лицо, все равно не понимает, что она смотрит на него в упор. Смотрит и чего-то ждет.

Черная шапка плотной вязки все время лезет на глаза, и мужчина ее постоянно поправляет. Руки слегка дрожат, как у заядлого пьяницы, но что-то подсказывает Дарье, не в алкоголе тут дело.

Этот случай другой, не похожий на тот, что произошел на стоянке. Там сразу было понятно, кто плохой и почему. Сцена больше походила на вырезанный фрагмент из сериала про ментов, если не учитывать роль Дарьи в этой ситуации, конечно. Здесь же все размыто, грань между правильным и неправильным не просто стерта – ее не существует.

Куда он идет?

В руках у мужчины банка шоколадной пасты и рыбные консервы – наборчик не лучше, чем у пытающейся маскироваться Дарьи. Та же в последний момент решается и бросает тележку у отдела с сухофруктами и орешками, а сама уверенным шагом направляется следом за объектом.

В ногах появляется уже ставшая привычной твердость. Учащенное дыхание больше не кажется дискомфортным – теперь в дело вступает адреналин.

Дарья никогда не считала себя верующей, но в этот момент в голове ее пролетает одна-единственная мысль: «Боже, помоги». Правда, чем именно, не уточнила.

Руки ледяные, никак не согреть. Ногти впиваются в нежную кожицу ладоней, и боль эта ни капельки не отрезвляет – только заставляет продолжать след в след повторять каждый шаг мужчины впереди. Он совсем рядом, стоит только руку протянуть – и можно будет коснуться скользкой поверхности дешевого пуховика цвета грязной неопределенности.

Дарья и правда протягивает руку – только не касается ею куртки, а червем заползает под нижнюю кромку, минует синтетический свитер, быстро находит ребра и изо всех сил вонзает ногти глубоко под кожу. Попутно пальцы задевают тонкие холодные проводки, очевидно, медицинские.

В отличие от предыдущей жертвы этот мужчина даже не кричит. Из него вылетает только едва различимый писк.

– Женщина, что вы делаете?! – визжит какая-то дама справа, вся в мехах и с бутылкой молока наперевес.

– Господи, что творится-то… Охрана, кто-нибудь позовите охрану!

Некий смельчак обхватывает Дарью со спины и пытается оттащить в сторону, но он слишком слаб по сравнению с ее внутренней силой. Вызови они бульдозер, и то неизвестно, справились бы с ней.

Ногти уходят глубже.

Из винно-водочного бутылочной пробкой вылетает бабушка с палочкой. В одной руке литровка, в другой – бутылек с армянским коньяком.

– Да что ж ты, ***, такое. – Это другой незнакомый мужчина присоединяется к первому, но результат все тот же. Дарья как приросла к кафельному полу. Дыхание ровное, внимание сосредоточено на чужом сердце, еще пока бьющемся.

Вот и охрана подоспела. Заспанный мужик ростом под два метра, который в своей жизни никого покрепче уличных хулиганов не встречал. А тут – женщина. Молодая, красивая, в дорогой одежде и с дизайнерской сумочкой под мышкой. Стоит позади другого покупателя и изо всех вдавливает что-то ему со спины. Тот только булькает, ничего больше сказать не может.

Наконец все заканчивается. С победоносным криком Дарья извлекает на свет сердце, пульсирующее, неровной формы. Человек, который придумал назвать «сердечком» форму из двух полукругов, наверное, был извращенцем.

Женщине в шубе плохо. Она валится на пол тут же, попутно задевая стеклянные бутылки с оливковым маслом, которые, как домино, валятся с полок и болезненно-желтыми пятнами растекаются по плитчатой поверхности.

– Полицию, полицию кто-нибудь вызвал?!

– Да щас-щас, погоди. Какой там номер?

– Ребята, вы что, больные, такое на телефон записывать?! Немедленно прекратите снимать! Долбанулись, что ли?

– Заведующая где? Администратор!!!

Сюрреалистическое кино ужасов, которое разворачивается посреди районного супермаркета, похлеще всего, что до этого в кинотеатрах видели все его свидетели. Потому что это реальность, а не набор спецэффектов и сценарных приемов.

Кровь любопытной осьминожкой вытекает из-под ботинок потерпевшего. Какое-то время он еще держится на ногах, но затем ничком валится на пол. И в отличие от женщины в шубе сам уже никогда оттуда не встанет.

На Дарье в общей сложности висит уже пяток смельчаков, но любые усилия бесполезны. Дело сделано, человек устранен. Какое-то время, пока все пытаются осознать произошедшее, в торговом зале стоит могильная тишина, но вскоре все вновь приходит в движение.

Бабушка осторожно тыкает мертвого мужчину палкой, но тот никак не реагирует.

Сердце в руках у Дарьи все больше и больше напоминает просто шмоток мяса из соответствующего отдела супермаркета. Это же не по-настоящему, это все неправда.

В довершение всей этой фантасмагории Дарья стряхивает с себя незнакомых мужиков вместе с охранником, как дерево стряхивает листву перед наступлением холодов. Никто не мешает ей выйти из магазина. Не может, даже если захотел бы.

Полицейская сирена уже близко, и Дарья вспоминает, как тогда, на пороге частной школы, она слышала те же самые сигналы и внутри нее не шевелилось ни единого нерва. Так и сейчас она просто идет в сторону стеклянных дверей, садится в припаркованную тут же машину и вставляет ключ в гнездо зажигания.

Всюду кровь, не ее, но все же. На руках, на пальто, уже и на сиденье машины. Будучи в состоянии шока, Дарья ловит себя на странной мысли, что прикидывает, как потом все это дело отмывать.

«Хорошо, – думает она, – что завтра выходной. Мальчиков в школу везти не надо. А дальше как-нибудь разберемся».

Надо позвонить Льву, но это потом, когда она отъедет достаточно далеко. Не важно, что она ему скажет: главное, чтобы он обо всем знал. Уж он-то придумает, как выпутаться из этой истории.

Тоненький красный проводок отлипает от внутренней стороны ладони и падает вниз, к педалям. Дарья уже успела позабыть, что мужчина носил на себе какой-то аппарат. Сердечник, что ли?

Вот так вот, убила беззащитного человека. Взяла и голыми руками – не ножом, не пистолетом – распорядилась чужой жизнью.

Впереди светофор. Дарья успевает затормозить только в последний момент.

У автомобилистов и пешеходов вокруг жизнь идет своим чередом. Вот школьница выгуливает собаку на поводке-шлейке. Собака маленькая еще совсем, ей явно предстоит вырасти в громадную псину. А вот в соседней машине сидит женщина с короткой стрижкой и серьезным, почти каменным лицом. Слушает новости, наверное.

И тут Дарью ударяет. Мысленно она отматывает события назад, к тому моменту, как впервые увидела мужчину с шоколадной пастой и банкой консервов.

Он весь в долгах. Дома жена, маленький сын, даже младше, чем Артур с Олегом. Теща живет с ними тут же, в маленькой двухкомнатной квартирке, хотя, если быть до конца честными, это вообще-то ее квартира и есть.

Это старая больная женщина, страдающая ожирением и целым букетом сопутствующих недугов. Каждый день она смотрит – смотрела – на Борю своим орлиным взглядом и прикидывает, как съесть его печень.

– Ну и чего ты моей Натке дал? – вопрошает человеческая медуза, и пальцы-сосиски торчат в разные стороны, живя абсолютно самостоятельной жизнью. – Паразитируешь на ней только. Девять классов, бог ты мой! Да как тебя водителем автобуса-то взяли?

А Боря и сам не знал, как взяли. Так получилось, что приятель приятеля по гаражу что-то кому-то нашептал, что-то у кого-то спросил – и вот совсем скоро он уже крутил баранку и продавал билеты во время остановок. Все бы ничего, да тещу это, конечно же, не устраивало. На такую зарплату не то что семью – себя одного прокормить сложно. А Нато работать не могла, у нее инвалидность.

– Вы что, думаете, ребенок – это вам игрушка? – не унималась мать Наташи. – Или собачка какая? Да вы собачку взяли поиграть – выкинули на улицу. А ребенка куда выкинете? В церковь подбросите?

– Да ладно, мам, – Нато тяжело дышала, – справимся.

Бывшая спортсменка, пловчиха, сейчас эта женщина задыхалась от нехватки воды в легких и переизбытка матери в своей личной жизни.

– Справитесь вы, то же мне! Да вы без меня и дня не протянете! Кто Гришке бульон из потрохов варить будет? Из сада кто заберет? Что вы делать-то будете, когда я помру?

– Жить, – шептал Боря и правда в это верил.

Не то чтобы во всем была виновата ненавистная теща. Это была и его вина, что у Нато такая жизнь, что Гришка каждый день наблюдал, как заезженная пластинка Тамары Анатольевны никак не может остановиться.

Потом еще эти игры. Просто способ отвлечься, освежить голову. Сначала без денег, потом на незначительную мелочь. Постепенно суммы все увеличивались и увеличивались, пока не превратились у Бори в голове просто в цифру, про которую можно забыть, едва вечером в теплой кровати он закрывал глаза.

Уже дома, у подъезда, Дарья все никак не может заставить себя выключить мотор и выйти из салона. В голове крутится одна и та же мысль, и ничего уже не сможет заглушить ее до скончания веков.

– Я убила человека, – шепчет она, но от того, что слова произнесены вслух, легче не становится. – Господи боже мой, я убила человека.

Лоб касается руля в кожаной обивке. Как бы обо всем этом забыть. Как бы поскорее забыться.

Часть вторая

Живее живых

«Каковы росли, таковы и выросли».

Русская народная сказка

· 11 ·

День спит, ночь глядит

– Ладно, забудь, что я сказала, – говорит Мара, склонившись над женщиной в байковом халате, но обращается при этом не к ней, а к стоящей позади сестре.

– Такое забудешь, сестрица!

Морцана стоит у раковины, забитой немытой посудой. На кончиках пальцев богини уселся таракашка и деловито шевелит усиками.

– Сама подумай: в этом нет никакого смысла.

Мать Лизы смотрит с непониманием. Она замирает – восковая фигура самой себе – и ждет, что произойдет дальше.

– Тут босс ты, не я, – настаивает Морцана.

На этот раз она больше похожа на обычного человека – вместо летящего сарафана с искусной вышивкой на ней обычные джинсы и толстовка. На последней надпись – «Girls rule». И внизу еще такой карикатурный поцелуйчик припечатан.

– Да немая она, я тебе говорю.

– А минуту назад ты совсем другое утверждала.

– Ладно. – Мара медленно вдыхает через рот, пытаясь себя успокоить. – Попробуем еще раз. – Она садится на корточки перед сидящей на стуле женщиной и повторяет четко и членораздельно, как ребенку: – Она сюда приходила?

Брови женщины взлетают в непонимании. Она переводит взгляд на вторую сестру, как бы прося объяснить, что здесь происходит.

– Она не понимает, о ком ты, – разъясняет Морцана.

Богиня зимы шмыгает носом и тут же утирает его тыльной стороной ладони. Жест, который в последнее время стал как-то уж слишком привычен. Увидели бы родичи, какой она стала – да хотя бы татуировки, – тут же поинтересовались бы, что за дурман-трава популярна в этом столетии.

– Яга, Язя, Лесная хозяйка, Йама… Как хочешь ее назови, суть от этого не поменяется. Выглядит как обычная старуха, только вот нога костяная.

– Всегда было интересно, как это, – задумчиво отзывается Морцана, – костяная нога.

Еще немного – и чаша терпения старшей сестры окажется переполнена.

– Как-как, каком кверху. Просто кость без мяса и мышц. Как называется, так и выглядит.

– А как она ходит тогда? – Младшая богиня явно испытывает терпение старшей.

– Вот тебе было бы приятно, если каждый встречный-поперечный интересовался твоей физиологией? Ой, скажите, госпожа Морцана, как это вы умудрились прожить столько-то тысяч лет и ни капельки не измениться? Где запахи разложения, где морщины в уголках глаз?

– Марка, это ведь другое. Мы богини, а она – простая смертная.

Марена с любопытством посматривает на до сих пор не произнесшую ни единого слова женщину. Рот ее расплывается в откровенной улыбке.

– В том-то и дело, что ни капельки не простая. Правда ведь?

Такое недоумение, как на лице у этой несчастной, сыграть попросту невозможно. Она или правда не видела ту, кого они ищут, либо лучшая актриса во вселенной. Люди, как правило, врут очень очевидно – Маруся это за версту чует.

– Слушай, – вновь обращается она к сестре, – может, тебе твои галки неправильно нашептали? Всякое бывает, ошиблись, обознались.

Таракашке явно надоело сидеть на руке у Морцаны, и он не торопясь ползет вниз. Девушка этого будто бы и не замечает. Все еще стоит с вытянутой рукой и локтем, упертым в бок для поддержки.

Думает.

– Да нет, это вряд ли. Зачем им это? Разве что Яга угрожала, да только что она им сделает? Это же не как в прошлый раз, когда она Велеса надоумила коров свистнуть. Мучается теперь, бедный, под пяткой у братца.

– Уж не знаю, – задумчиво тянет Марена. – Только вот дело нечисто. Правда, Настенька? – обращается она к до смерти запуганной женщине. – Почему она не говорит, не понимаю. На немую не похожа. Соседи про нее тоже вроде ничего такого не упоминали. Давай, что ли, память ей сотрем – и драпаем.

Обе сестры зашли в тупик и не знают, что еще можно сделать. Ну не пытать же эту женщину, в самом деле. Она не виновата, что какие-то птички на подоконнике видели, как Баба-Яга заходила к ней в квартиру.

В конце концов Морцана и Марена уходят из ветхой коммуналки, оставив Анастасию сидеть на треногом табурете с качающейся ножкой. Слышится дверной хлопок, и женщина с облегчением выдыхает. Немного возит языком во рту, а затем выплевывает на ладонь что-то маленькое и сверкающее и тут же крепко зажимает в кулаке.

Затем встает и, слегка прихрамывая, плетется в конец коридора, в сторону своей комнаты. На этот раз они дали ей уйти, но совсем скоро уже и прятаться не будет смысла.

Почесав костяную ногу, скрытую полами длинного байкового халата, Нина-Анастасия еле слышно хихикает. Вот дурочки-то, а еще богинями себя называют.

Йама просыпается посередине ночи, долгое время ворочается на жестком сундуке и, не сумев снова заснуть, выходит в темный пустой двор. Куры спят в сарае, цепной пес даже ухом не шелохнет.

Кутаясь в платок, который раньше принадлежал ее матери, Йама закрывает за собой калитку.

Под пологом ночи шелестит молодая трава, с юга дует промозглый ветер. По безлюдной просеке скользит рыжий лис и тут же юркает в заросли пшеницы. Эта ночь, кажется, ничем не отличается от предыдущих: то же тоскливое стрекотание кузнечиков, то же дыхание полночной темноты.

И все же этот вечер особенный.

Волчий пастырь стоит за старым кленом. Не прячется, как сначала можно подумать, а именно что ждет – и не кого-нибудь, а ее, Йаму. Руки пастыря опущены вдоль тела, на лице – каменная маска безразличия.

Йама – ее в этой жизни, конечно же, зовут по-другому – медленно двигается к незнакомцу, отчего-то совсем не ощущая страха – только любопытство.

– Ты кто такой?

– Лекарь.

– Травник, что ль? – Йама рукой отодвигает густо усеянные листвой низкие ветки.

– Нет. Я лечу кое-что другое… Можно сказать, я занимаюсь душами.

С этого момента и до скончания веков время для Йамы идет по-другому.

Они стоят близко. Он смотрит на нее и как будто что-то припоминает. В глазах сквозит узнавание того, что ему так отчаянно хочется забыть.

– Жаль, – Йама качает головой, – а то мне бы с ногой помочь. Мне и так уже двадцать лет, а все в девках хожу. Кто меня хромую замуж-то возьмет?

Через сотни лет сказали бы, что она с ним флиртовала. Кокетничала изо всех сил, «строила глазки», вертела хвостом.

Но он видит в ней совершенно другую женщину, и даже это призрачное напоминание о бывшей возлюбленной заставляет застывшее сердце ныть фантомной болью.

Только вот ему не до заигрываний.

– Сейчас никто не возьмет, – подтверждает он совершенно серьезно. – Тебя пока на земле другие дела ждут, более важные.

– Что уж может быть важнее? – смеется девушка.

Резкий порыв ночного ветра колышет льняную юбку, и всего на мгновение пастырь видит блеснувшую в темноте белоснежную кость.

– Я знавал твою мать, – вдруг признается мужчина, и Йама в ту же секунду перестает смеяться. Плотная, трескучая тишина встает между ними, не давая ни вдохнуть, ни моргнуть.

– И… Какая она была?

– Не было девицы краше, – говорит пастырь, почти не размыкая губ. – С сердцем таким большим, что для каждого у нее находилось доброе словцо.

Может, этих слов и вовсе нет. Может, все слышится, и это боги науськивают ветер шептать Йаме то, что она хочет услышать. Но отец на ее вопросы не отвечает – устало отводит взгляд, делает вид, что не слышит, а затем встает, поправляет спадающие портки и снова уходит в поле работать. Страшно подумать, что в один день он может так и про дочь забыть, только бы не вспоминать о почившей супруге.

Йама слушает пастыря, затаив дыхание. Все ее внимание сосредоточено на этом похожем на призрака мужчине, который внезапно становится ближе всех родичей.

– Как бы на нее взглянуть? – выдыхает она. – Одним глазком.

– Свидитесь еще… Когда-нибудь.

Йама вдруг решает признаться:

– Иногда она ко мне приходит, во сне.

И ждет. Вдруг он не тот, о ком она думает? Вдруг станет над ней насмехаться, как соседские девки? Или вдруг слышал, как они кличут ее, когда она проходит мимо них к колодцу с пустыми ведрами наперевес?

«Эй, ты, костяная нога!»

Вместо ответа пастырь протягивает ей бледную руку, торчащую из широкого черного рукава. В темноте толком и не разглядеть, что у него там.

– Это мне?

Кивок.

Тяжесть наливного яблочка приятно ощущается в ее маленькой ладошке. Душистое, спелое, даже у них в саду такие не растут.

– Кусай, – наставляет он.

Йама в растерянности смотрит на своего нового знакомого, безуспешно пытаясь прочитать выражение его лица. Что там – злость, радость, равнодушие? Или, может, все вместе?

– И что будет?

– Увидишь.

Фрукт так сильно манит к себе, что всего на мгновение Йама забывает обо всех сомнениях и даже начинает медленно подносить яблоко к пухлым губам. Уже когда зубы практически касаются сочной плоти, девушка останавливается и недоуменно смотрит на пастыря.

– Ты один из них, да? Я вижу таких, как ты.

– Ты видишь мертвых, Йама, а я вовсе не мертвый.

– А какой?

– Живее всех живых.

Позже она узнает, что это значит, когда сама станет такой же. Расплетет косы, свяжет седые волосы в крепкий узел, возьмет посох и трижды стукнет им по голой земле, где трава уже тысячу лет не растет. Тогда она поймет, как трудно это объяснить простым смертным, кто ты и где ты.

«„Живее всех живых“ звучит вполне неплохо. Немного пафосно, но в целом ничего», – подумает она по прошествии веков не без улыбки на высохших губах.

Однако сейчас для нее это звучит загадочно, и ей хочется задать тысячу вопросов, которые пастырь предупреждает одним простым словом:

– Кусай.

Он начинает терять терпение, догадывается Йама. Видит, как дрожат прожилки вен на крепкой шее. Лицо излучает спокойствие, но Йаму не проведешь.

– А если не буду? – спрашивает она с вызовом в васильковых глазах.

Затаившиеся в ветвях ближайших деревьев Тени только того и ждали – с визгом и воплями они вырываются из своих убежищ и тянут к Йаме свои несуществующие руки цвета тьмы.

Волчий пастырь останавливает мелких пакостников одним едва различимым движением, и Тени тут же замирают. Даже в темноте ночи видно, как искрятся их мягкие внутренности.

– Если не будешь, они помогут.

Сейчас она еще не знает, что все это пустые угрозы. Что Тени интересуются живыми, а в ней ничего человеческого от рождения нет. Теней привлекают страсти, пороки, сомнения, скрытые желания и неуверенность в собственных силах. Они, как комары, роем слетаются на сладкий запах крови тех, внутри кого уже живет то, что Фрейд позже назовет «бессознательным».

И тогда, под пристальным вниманием кровожадных чудовищ, Йама резко, одним движением отхватывает кусок от краснобокого яблочка. Пока жует, пристально смотрит в глаза пастырю, готовая если и умереть, то так, чтобы он навсегда запомнил, как она смотрела на него перед смертью.

Только вот он и так запомнит, потому что глаза у нее материны.

В тишине каждый ждет, что же произойдет дальше, но все остается неизменным. Йама тревожно прислушивается к телу, не болит ли где. Но, несмотря на ожидание худшего, теперь она, напротив, чувствует себя гораздо лучше. И что самое главное, нога совсем не болит. Поборов соблазн взглянуть, что же теперь стало с конечностью, Йама с подозрением косится на своего «лекаря».

– Жить ты будешь долго, – наконец объясняет он. – Всех знакомых и родичей своих переживешь. Детей, внуков и правнуков. Жизнь твоя будет такая длинная, что в один момент ты устанешь жить и будешь молить богиню смерти забрать тебя с собой.

– А тебе что с того будет?

Впервые за их встречу пастырь широко и искренне улыбается.

– Взамен я хочу жизнь твоего наследника. Но не бойся, – торопливо добавляет он, видя, что Йама хочет что-то возразить. – Не сына и не дочери, а того, кто родится на закате истории, когда ворота в Беловодье закроются для простых людей. Он тебе будет почти никто, считай, крови твоей в нем уже почти не останется.

Звучит и правда не очень страшно, мысленно соглашается Йама, но все же решается изменить правила этой не очень-то веселой игры:

– Честно ли это, дяденька? Моего разрешения вы, получается, не выспросили, а сами все решили?

Висящие в воздухе Тени раздраженно шипят.

– Ладно, так и быть.

Был бы он на стороне зла, его уже бы и след простыл, но он ведь пастырь – тот, кто должен поддерживать мирское равновесие, а не склонять чашу весов в одну или другую сторону.

– Вот тебе три камешка. – На этот раз пастырь протягивает девушке левую руку и высыпает ей на подставленную ладонь что-то практически невесомое. – Сумеешь спрятать их от меня, так и быть, оставлю в покое. Но коли найду их и проглочу, тебе уже никуда от меня не деться.

В ту ночь Йама спит крепко, глубоко, а проснувшись наутро, решает, что увиденное было сном. И тут из полураскрытой руки на деревянный пол падает что-то маленькое и прозрачное. Йама с удивлением смотрит на два оставшихся камешка, но все ее раздумья тут же прерываются хриплым голосом отца:

– Проснулась? Давай воды натаскай, завтракать пора.

Внезапное осознание падает на Йаму, как перезревший плод. Через два месяца отца придавит старое трухлявое дерево в соседском саду.

Первая мысль: еще все можно изменить. Судьба – это то, что мы творим своими руками, не то, что какие-то там божки даруют сверху. В этот момент Йама принимает твердое решение: использовать полученные знания во благо, спасать людей, помогать им.

Только вот человеку, может, именно поэтому и выделен такой короткий срок, что, живи он чуть дольше, слишком многое бы понял.

– Спасибо, что проводил, – говорит Лиза. Кончик носа красный от мороза, изо рта густым облачком вырывается морозное дыхание.

Лев делает вид, что не услышал благодарности.

– Красивая подвеска. – Молодой человек кивает на торчащее в глубоком вырезе пальто украшение. В сочетании с серой водолазкой и правда смотрится весьма симпатично.

Не отдавая себе отчета, Лиза инстинктивно тянется к кулону и крепко сжимает его в кулаке. На лице всего на секунду появляется тень страха, но быстро ускользает прочь.

– Спасибо. – Пластиковая улыбка в ответ. Все тепло от их предшествующего общения моментально мерзнет от одного-единственного комплимента. – Фамильное наследие.

Надо бы перевести тему на что-нибудь другое, но Лев все никак не может оторвать глаз от мерцающего на солнце камня.

– А я, кажется, видел нечто похожее не так давно, – хмурится он. – Но не важно. Мы, мужчины, мало чего в этом понимаем, – заканчивает с улыбкой.

Лизу моментально как подменили. Зрачки расширяются, дыхание становится рваным, как будто до этого девушке нужно было прикладывать усилия, чтобы элементарно вдыхать и выдыхать воздух. Даже ноздри становятся чуть шире, словно у быка, взбудораженного тряпкой тореадора.

– Где? Где ты видел? – на одном дыхании выпаливает Лиза.

Контролировать себя становится все труднее, но если этот парень и правда знает, где второй камень, то это даст ей неоспоримое преимущество.

По лицу Льва понятно, что он хочет взять свои слова обратно, но поздно.

Эти камни ни с чем не спутаешь: бриллианты округлой формы с бесчисленным числом граней, каждая из которых отливает своим собственным оттенком радуги. Ни один человеческий мастер, даже самый искусный, не способен повторить сей шедевр, созданный руками богов.

– Да это точно что-то другое. Давай я пойду, мне пора уже.

Лев уже повернулся к Лизе спиной, когда девушка хватает его за локоть шерстяного пальто и держит крепко, бульдожьей хваткой.

– Где. Ты. Видел. Камень.

– Вообще-то, их было два.

Лиза вздрагивает не то от холода, не то от возбуждения. Целых два камня? Не могут же они оказаться в одних руках, уж высшие бы точно узнали. Тут может быть только два объяснения: либо это невероятная удача, либо камни действительно не те.

– Ну, так где? – нетерпеливо требует Лиза.

Она перемещается быстро, как призрак, и вот она уже вновь перед носом у своего провожатого.

Лев открывает рот, но не может издать не звука. Сначала его это забавляет. Он откашливается и снова пытается что-то сказать. Не выходит.

– Проклятье! – Видно, как прелестное лицо Лизы даже под чарами ожерелья омрачается хищной злобой. – Скажи что-нибудь еще.

– Что-нибудь еще, – как попугай, повторяет Лев.

– Черт-черт-черт!!! Значит, так решила старуха играть? Так передай ей, что, как говорят в этом мире, смеется тот, кто смеется последним.

Лев пытается засмеяться, но смех застревает в горле. Ладно то, что происходит с Дарьей – кое-что он видел своими собственными глазами, – но вот эта девчонка, кажется, не в своем уме.

– Не знаю я никакой старухи, – пожимает плечами Лев.

– Не знаешь, так потом узнаешь. Я таких, как мы с тобой, за версту чую, – добавляет Лиза уже тише.

– Таких – это каких?

Она предлагает ему зайти. Впервые за пять с лишним лет, что Лиза снимает эту квартирку, которую и квартирой-то назвать стыдно – так, комнатушка с удобствами, – приводит кого-то домой. Там, конечно же, не прибрано. Многочисленные предметы гардероба – от носков до мятых блузок – раскиданы по всем возможным поверхностям. На прикроватной тумбочке высится пирамида из баночек из-под кремов, косметики и сожженных наполовину ароматических свечей.

Лев некоторое время мнется, а затем скупо улыбается.

– У тебя тут… – он какое-то время подбирает слово, – …уютно.

Лиза машет рукой:

– Да ладно, можешь не притворяться. Здесь свинарник.

Девушка одним движением сгребает вещи на незаправленной кровати и перемещает бесформенную кучу на кресло, где уже валяются фантики из-под шоколадных батончиков.

Лев садится на самый краешек. Руки сжаты в крепкий замок.

– Принести чего-нибудь? Чай, кофе?

Гость в ответ только кивает, и Лиза удаляется в крохотную кухню, где среди немытой посуды умудряется найти две более-менее чистые с виду кружки.

– Ты, это, не бойся меня. Я же, как собака, любые эмоции твои чувствую, – говорит Лиза, передавая Льву чай.

Парень тут же хватается за чашку, как утопающий за брошенный с корабля круг. Греет руки, хотя в квартире совсем не холодно.

– С чего ты взяла, что боюсь? – спрашивает Лев, а сам про себя думает: «На фига я согласился? Надо было домой идти, а не играть в детектива».

Он так отчаянно хотел помочь Дарье, что сам не заметил, как из постороннего превратился в участника. Все, что он хотел сделать, это узнать, кто такая эта Лиза, зачем вертится вокруг Дениса.

– Я же сказала, – нетерпеливо повторяет девушка, – чувствую.

– Ты… Это…

Лев усиленно моргает, словно ему что-то в глаз попало.

– Что?

– Можешь прекратить?

– Прекратить что?

Лиза садится совсем близко, так, что их колени почти соприкасаются. С каждым мгновением она становится все ближе, хотя вроде бы сидит абсолютно спокойно.

Не пойми откуда взявшаяся рука касается небритой щеки Льва, и тот жмурится, но не от удовольствия, а будто бы даже от боли.

– Это, – выдавливает он через силу. – Не знаю, что за штучки ты на мне используешь, но этому ты определенно научилась не на курсах «Как соблазнить любого мужчину за два часа».

Лиза глухо смеется, но руку все-таки убирает.

– Ладно, живи. Был бы на твоем месте обычный мужик, уже давно бы пятки мне лобызал. Но для разнообразия сгодится и такая реакция.

– Я не понимаю…

Лев поднимается с кровати на ватных ногах, и голова моментально идет кругом, будто он стоит не на полу, а на палубе попавшего в шторм корабля.

– А жаль. Мне бы хотелось, чтобы ты понял.

Лиза тоже поднимается, но тут же отворачивается, сложив руки под грудью. Она медленно, как в кино, подходит к окну без штор и стоит там каменной статуей.

– Знаешь, Лева, иногда очень хочется, чтобы кто-то тебя понял. Хотя бы одна живая душа… Мне бы было достаточно. Я бы наконец перестала грызть себя за то, что никак не могу вписаться в этот мир, потому что, когда ты не один, все остальное уже не имеет значения. – Долгая пауза, похожая на бесконечность. – Здесь поэтому такая грязь. Чистота и правильность мне не нравятся. Это так… не по-человечески, что ли.

Ясно, что слова даются ей с трудом, и в то же время очевидно, что все это она хотела сказать хоть кому-нибудь уже давным-давно.

Точеная головка – и когда она успела так похорошеть? – плавно поворачивается в сторону, и Лев с замиранием сердца цепляется за этот ровный носик, острые скулы, изогнутые темные брови. Перед ним будто совсем другой человек. Или действительно – другой?

Глаза у нее сухие, без единого намека на слезы, хотя в голосе и слышится надрыв:

– Я дурой была, понимаешь? Думала, если снова вернусь в этот мир, не потрачу возможность впустую. И уж тем более не собиралась повторять прежних ошибок. Только вот как-то так получилось, что все вроде бы по-другому, а в итоге – то же самое. Понимаешь? Тени днем и ночью все так же шепчут мне на ухо, что смысла в жизни нет.

– Я тоже слышал, – тихо говорит Лев.

Лиза вздрагивает, как будто и вовсе забыла, что разговаривала в этой захламленной квартире с кем-то живым, а не сама с собой, как это бывало обычно. Она поворачивается к собеседнику лицом. Руками теперь обнимает себя, пытаясь найти в этих объятиях то ли тепло, то ли утешение. Непослушная волнистая прядь падает прямо на глаза, но девушка этого не замечает.

– Что ты слышал?

– Голос. – Лев пытается улыбнуться, но глаза остаются неподвижными. – Думал, совсем шарики за ролики заехали.

– И что он тебе сказал?

Кажется, или в этом вопросе есть искреннее любопытство?

– Что это не мое место… Что в «Айзмос» меня скорее взяли из жалости, нежели из-за опыта или навыков. А еще, что я как был одиноким, так таким всю жизнь и останусь. У меня ведь никогда не было ни отношений, ни друзей. На работе с коллегами общались в перерыве, а так – никого. Меня как будто не существует за пределами работы.

Он не знает, почему рассказывает ей все это, ведь знаком с ней всего без году неделя. Только вот слова нельзя остановить: они льются ровным речным потоком, мягко обтекая лежащие впереди камни.

– Да, – Лиза наконец позволяет себе легкую улыбку, – Тени – они такие. Они дают силу, только когда ты позволяешь им испить из твоей души.

– Силу? Да я чуть с моста не сбросился!

– Силу совершить поступок. Лева, эти твари же не люди из плоти и крови – они не знают, что хорошо, что плохо. Зато они позволяют принять твердое решение. Иногда долго, годами нашептывая что-то на ушко. Иногда быстро, если знать, как им помочь.

Лиза неосознанно касается подвески у себя на шее, а затем вздыхает и снимает с себя злополучное украшение. Черты лица мгновенно становятся менее выразительными. Пропадает здоровый блеск кожи, куда-то уходят очарование и привлекательность, оставляя на своем месте только посредственность.

Подобное преображение нисколько Льва не пугает: Дарью он видел и в более страшном обличье.

– Ну что?

Она стоит перед ним, словно обнаженная. И она действительно обнажена, только не физически, а духовно.

– Что – что?

– Что скажешь? Какая тебе Лиза больше нравится: эта или предыдущая?

– Не знаю, что насчет «нравится», но эта определенно более настоящая.

Лиза закрывает глаза, и Лев видит, как грудь ее сотрясается от беззвучного хохота. Цепочка маленькой золотой змейкой струится из плотно сжатого кулака.

– Да никакой из этих вариантов не настоящий, только это даже родители не сразу поняли. А до матери как дошло, так она умом тронулась. Никого у меня не осталось, хотя едва ли кто был.

Звонит телефон. Долго, надрывно, но Лиза не торопится взять трубку.

– Алло? – выдыхает она в смартфон. – С кем я? Да так, с приятельницей.

А сама смотрит на Льва хищным таким взглядом, каким обычно волк смотрит на заблудшую овечку, прежде чем схватить за ногу. В этой версии Лиза уже не напоминает роковую красотку, однако все же что-то едва заметное не дает Льву отвести от нее глаз. Не красота, не очарование – что-то внутри.

Кто-то.

Этот кто-то зовет Льва, тянет к нему свои невидимые тонкие ручки. Молит, просит о пощаде и спасении. «Кто-то», совсем ребенок, с чистой и незапятнанной душой.

Тем временем тот, с кем Лиза разговаривает по телефону, судя по всему, не очень-то доволен.

– Чего ты так разбушевался? Да не знает он, я спросила… Слушай, если такой умный, сам сделай! Все, пока, до скорого.

Разговор короткий, но сразу видно – важный. К концу беседы дышит Лиза тяжело. Щеки красные, как бочки спелых яблок.

– Кто это был?

– Да так, – отмахивается Лиза, – знакомый.

Хотя понятно, что никакой это не знакомый.

– Ну, я пошел.

Лев хлопает себя по коленкам, словно он засиделся в гостях и вдруг вспомнил о вежливости.

– Подожди. – Лиза хватает его за запястье и тут же морщится, словно от боли. – Ты поможешь мне?

– С чего это?

Как отсюда уйти? Что вообще заставило его переступить порог этой квартиры? Лев ловит себя на мысли, что такая девушка вполне могла его околдовать.

Она держит его мертвой хваткой, не давая ни вдохнуть, ни пошевелиться.

– Есть один… человек, с которым я когда-то давно заключила сделку. По глупости, по молодости, в общем, сейчас уже не имеет значения. Только вот теперь я у него на коротком поводке.

– А от меня-то ты что хочешь? – не понимает Лев.

– Только ты можешь убить его. А пока боги найдут на его место нового претендента, меня уже и след простынет. Я уеду, убегу, буду жить обычной жизнью. Никто из вас обо мне никогда не услышит.

– Хорошо, предположим, по-твоему, я способен нарушить уголовный кодекс. Только вот зачем мне это? Найми там киллера, я не знаю, что в таких случаях принято делать. Я маркетолог, Лиза, не убийца.

– О, нет. – Теперь в глазах у девушки снова появился этот задорный огонек, который до этого можно было разглядеть только тогда, когда она носила подвеску. – Ошибаешься, друг мой. Ты был создан, чтобы защищать. Ну, и убивать, если потребуется.

В какой-то момент происходящее начинает казаться Льву абсурдом. Он понятия не имеет, о чем говорит эта странная девушка из его офиса. Причем говорит так, будто знает о нем больше, чем знает о себе он сам.

В голову лезут слова Дарьи о том, что она чувствует себя сумасшедшей. Но не могли же они все разом сойти с ума. Или все-таки могли?

Он отвечает не своим голосом:

– Что ты дашь мне взамен?

· 12 ·

Живая живулечка

Вместо того чтобы, как обычно, проторчать с утра в ванной добрых сорок-пятьдесят минут, Дарья проводит пятерней по волосам, брызгает водой на лицо и лишь после долгих раздумий притрагивается к зубной щетке.

– Мам, ты там скоро?

Это Артур. Или Олег. Мозгу не хватает ресурсов, чтобы определить, который из сыновей сейчас за дверью.

– Да-да, сейчас.

Голос слабый, как у тяжелого больного.

– Дорогая, все в порядке?

А это уже Денис. Вот его сложно с кем-то перепутать, даже если лежишь на смертном одре.

Он наверняка что-то заметил. Понял, что с ней что-то не так. Что последние дни она сама не своя. Почти не готовит, за собой не ухаживает. Сидит дома целыми днями и прячется под одеялом, будто дитя, испугавшееся чудовища под кроватью.

Дарья не спрашивала, покончил ли он с этой своей любовницей. Сначала боялась услышать ответ, который слышать не хотела, а теперь уже боится саму себя. Вдруг это существо внутри нее захочет убить ее мужа? Она ведь знает, остановить его она не сумеет. И отчасти эта возможность даже кажется соблазнительной.

– Одну минуту! – из последних сил надрывается Дарья.

Раньше никого не волновало, сколько времени она проводит перед зеркалом. Но теперь изменилось не только это – жизнь разом перевернулась вверх тормашками, и все, что было до этого, превратилось в послевкусие после приятного сна.

Пытаясь выдавить пасту из полупустого тюбика, Дарья роняет щетку, и та с коротким «дзынь» касается поверхности раковины. Ну вот, уже руки не слушаются.

– Давай помогу.

Не пойми откуда взявшийся Денис забирает у нее из рук тюбик, ополаскивает щетку и выдавливает на нее идеально круглую горошину зубной пасты.

«Надо было дверь на щеколду закрыть», – думает Дарья. Она настолько привыкла к мысли, что в их семье ни у кого нет секретов, что даже забыла, зачем в двери ванной замок.

– Спасибо. Ты уже поел?

Всего на мгновение стыд колет Дарью в позвоночник. Как же так, всего каких-то несколько месяцев, и она уже не образец для подражания.

– Да, сделал яичницу себе и мальчикам.

Ей хотелось верить, что у нее идеальная семья. Может быть, когда-то она такой и была, но теперь это лишь призрак былого счастья. И чисто по-русски спрашивая себя «кто виноват и что делать?», Дарья даже удивляется, как быстро на ум приходит ответ.

Это все человек внутри нее. Паразит, присосавшийся своими омерзительными щупальцами по ту сторону ребер. Сидит, вроде как в тюрьме, но на самом деле это она тут заключенная. Она в его власти.

И тут Дарья осознает еще кое-что.

Она смотрит на свое отражение в зеркале и видит там не себя, усталую, похудевшую, и не мужа. Ее взгляд притягивают золотые серьги с мерцающими в искусственном освещении драгоценными камешками.

– Я тебя так и не поблагодарила, – хрипит Дарья, глядя на мужа не прямо, а через отражение, будто так безопасней, – за подарок.

Денис прищуривается, словно пытается разгадать ее план.

– Дорогие, наверное, – продолжает она, с трудом дыша. – Не скажешь, где купил?

Вместо ответа Денис медленно заправляет прядь светлых волос жены ей за ухо. Так украшение видно еще лучше, и некоторое время он любуется бриллиантом.

– Камни получил по наследству от одной двоюродной тетки. Ты ее не знаешь, она давно умерла. Попросил Харлама, это мой знакомый ювелир – помнишь его? – красиво оформить, и вуаля!

Внутри Дарьи все замирает, и мысль, такая же ужасная, насколько легкая, мягким облачком селится у нее в голове. Выходит, в ней сейчас живет эта двоюродная тетка? А что, вполне логично: та была колдуньей, не хотела умирать, вот и заточила свою душу в эти бриллианты.

Еще не так давно мысли о колдовстве показались бы ей чистым бредом, но сейчас она принимает эту версию на полном серьезе.

Муж словно читает ее мысли:

– Она была странной, если хочешь знать. Немного не от мира сего. Но ко мне она хорошо относилась, вот и завещала эти камни. Говорила, они какие-то очень редкие. В мире всего несколько таких.

– Ты не поможешь… – Дарья некоторое время собирается с силами, – …снять?

Удивительно, но Денису просьба не кажется ни чуточки странной. Без какого-либо промедления он тянется сначала к левому, затем к правому уху Дарьи.

– Конечно, – мягко говорит он. – Что-то с замком?

– Да, – тут же подхватывает Дарья, – определенно что-то с замком.

Следующего момента она ждет с замиранием сердца, как ребенок, уже получивший свой новогодний презент, но еще не знающий, что внутри блестящей упаковки. Вполне может быть, что не обещанный фотоаппарат, а бесполезная энциклопедия про животных.

Серьги легко падают в раскрытую ладонь Дениса. Два сверкающих камня переливаются в тусклом свете всеми цветами радуги, при этом оставаясь абсолютно прозрачными. Не знай Дарья, что скрывается за этой невинной чистотой, могла бы подумать, что красивей сережек у нее в жизни не было. Один камень как будто чуть тусклее второго, но при таком освещении точно сказать трудно.

А теперь что?

Внутри ничего не меняется. По идее, ведь сразу должно стать легче! Боль – физическая и духовная – обязана если не испариться, то хотя бы ненадолго отступить.

Дарья вспоминает, как, когда она была беременна близнецами, внутри нее тоже была чужая жизнь. Только тогда это ощущалось как начало чего-то нового, а сейчас – как бесповоротный финал.

– Куда положить?

Голос мужа острым ножом разрезает густой туман, который окутывает Дарью, как шерстяной плед, только колючий и очень холодный. Сказать ему, чтобы выбросил? Избавился от них как можно скорее любым возможным способом? Или…

– Сюда, в вазочку, – Дарья машет рукой в сторону полки, где прежде были аккуратно расставлены баночки с кремами, а теперь творится полнейший хаос. Крышки и этикетки переплетают несуществующие руки в ожидании счастливого конца, который в этом фильме вряд ли наступит.

Дарья вновь прислушивается к собственным ощущениям. Она настолько давно не была собой, что уже трудно вспомнить, а каково это – быть человеком.

Щекотало ли так раньше желудок? Или это от того, что она давно не ела? Это мигрень или тяжелые чужие мысли в ее голове?

И… Это она спрашивает себя, в порядке ли она, или кто-то другой, наконец ставший хозяином в ее теле?

– Дорогая, тебе звонят.

Денис запечатлевает у нее на макушке мимолетный поцелуй и выходит из ванной. Телефон надрывается от недовольства, с каждой секундой все увереннее вибрируя в сторону края раковины.

Дарья хватает смартфон в последний момент.

– Ты у себя?

– А где мне еще быть, на Луне?

Ей давно так не звонили. Без предупреждений, без напоминаний. В век технологий, социальных сетей, мессенджеров и уходящих в прошлое эсэмэсок звонок выглядит как использование огнива вместо зажигалки.

Но каким же теплом веет от этого огня.

– Не дерзи, у меня мало времени. Я на работу опаздываю.

– Как твоя бабушка? Приехала?

– Да, с ней все в порядке… Дело в другом. Я тут встречался с одной девушкой…

– Лева, ты у меня будешь совета просить в личной жизни? Серьезно?

По ту сторону слышится тяжелый вздох.

– Да нет, ты послушай. Ее зовут Лиза. Можно сказать, в каком-то извращенном смысле она наша общая знакомая.

Пауза длится так долго, что Лев начинает беспокоиться:

– Алло? Дарья? Ты меня слышишь?

– Слышу.

– В общем, ты представляешь, она…

Но Дарья перебивает друга на полуслове. Голос сухой и ровный, хотя внутри нее бурлит целый океан во время десятибалльного шторма.

– Ты уверен, что я хочу это слышать?

Теперь молчит Лев. Кажется, он не думал о ситуации с этой стороны. В конце концов выдыхает:

– Да, думаю, да.

– Давай не по телефону. В «Даблби», часов в восемь.

– Окей.

Слышно, что он разочарован. Слова, очевидно, так и готовы сорваться у него с языка без всяких «Даблби» и ненужных официальностей.

Они отключаются одновременно, каждый накрыт ворохом собственных мыслей. Краем глаза Дарья наблюдает за сверкающими из хрустальной вазочки сережками, словно бы в ожидании, что сейчас они оживут и поползут по кафелю двумя отвратительными червяками.

Но серьги так и остаются всего лишь дорогими безделушками.

– Извините. – Быстрое бормотание под нос.

Ничего необычного: на узкой улице в плотном потоке людей не так уж сложно сбить кого-то с ног. Дарья быстро приходит в себя, отряхивает коленки и скорее из любопытства оборачивается, чтобы посмотреть на неуклюжего прохожего.

Сначала она не понимает, что́ в этой стремительно удаляющейся широкой спине так сильно ее смущает. Черный плащ с широким капюшоном, надвинутым глубоко на лицо. Персонаж, как будто из сказки.

С одной стороны, это же Москва, тут и не таких фриков увидишь. Готы, феминистки и эти, как их… Дарья на мгновение задумывается, вспоминая слово. Косплееры.

В голове слегка гудит, но времени на раздумья уже нет. Толком не зная, чем руководствуется, интуицией или монстром внутри нее, Дарья разворачивается и припускает следом за мужчиной. На шпильках бегать, конечно, неудобно, но не менять же стиль, в самом деле, только потому, что ты теперь сверхчеловек.

– Эй! Подождите!

Никакой реакции – только шаги незнакомца, кажется, становятся еще шире и чаще.

– Мужчина, вы что-то уронили!

Никакой реакции.

Двигаться против живого течения – это все равно что ехать на велосипеде по песчаному пляжу в погоне за прячущимся в песке крошечным крабиком.

– Простите… извините…

Теперь уже Дарья ненароком расталкивает ошалевших горожан, намертво приклеившихся к своим телефонам. Почувствовав толчок, люди резко вскидывают головы и недоуменно смотрят на реальность, ставшую такой непривычной в последние годы.

Пешеходную зону на Арбате в последние годы, может, и расширили, но и Москву – вроде бы не «резиновую» – все еще продолжает отчаянно тянуть вглубь и вверх. Бесконечные приезжие вперемешку с группами китайских туристов заполняют город не как тела – как жидкость.

Куда же он свернул?

Тяжело дыша, Дарья останавливается посередине улицы и в недоумении оглядывается. Мужчина, которого она преследовала, был слишком крупный и высокий, чтобы вот так легко затеряться в толпе.

И тут она видит его. Свернул в подворотню и уверенно движется в узком пространстве между домом и мусорными баками.

Она уже почти догоняет его; кончики пальцев практически цепляют мягкую ткань плаща, но в этот самый момент раздается хлопок, и мужчина, будто он актер из дешевого кино, исчезает в никуда, оставив после себя лишь серую дымку.

Пахнет травами. Запах, совершенно не характерный для центра мегаполиса, а потому вызывающий страх, а не успокоение.

– Ты где? Покажись!

Дарья сжимает кулаки и чувствует, как внутренности сжимаются в ответ – то ли от холода, то ли от страха. Только она теперь уже не в том положении, чтобы бояться.

У левого уха раздается шепот, скрипучий, как старые чугунные ворота:

– Чего тебе, де́вица?

Оттого, что она его не видит, становится только неспокойней. С монстрами живыми, которых можно увидеть и потрогать, она бороться уже почти привыкла. А это чудовище похоже на то, что живет у нее под кожей, – чтобы справиться с таким, одной физической силы не достаточно.

– Просто мне показалось…

– Что? Что тебе показалось?

Каждое слово чужака ледяной коркой ложится к ней на губы. Поэтому продолжает она с трудом:

– Что мы уже виделись раньше.

– Да? – Глухо смеется.

Потом, буквально из воздуха, перед ней снова возникает этот широкоплечий гигант и смотрит на нее своими внимательными светло-зелеными глазами. На этот раз капюшон откинут, и Дарья без сомнений узнает в нем совсем другого человека – не того, которого надеялась увидеть.

– Вот уж точно, виделись так виделись, – говорит Дмитрий своим человеческим голосом. – На корпоративах виделись. Даже у вас в гостях как-то раз бывал. Как там ваши, как их?.. Совсем память что-то отшибло.

Дарья не знает, что сказать. Дмитрий, как и Денис, работает в «Айзмосе», только в другом отделе. «Респектабельный мужчина», – вот что она подумала про него после первой встречи. И когда они пересекались впоследствии, это мнение только подкреплялось.

Внешне Дима, может, и похож на злодея из детской сказки: черные, как вороново крыло, волосы, пронзительный взгляд, – но это же реальность, здесь все по-другому.

Или все-таки нет?

– Вы что, один из них?

Дмитрий неоднозначно дергает головой, после чего отряхивает с плеча несуществующую снежинку.

– Ну, допустим, да. Только что тебе это даст? Мы с тобой не враги, Дашенька.

– Дарья, – скорее по привычке поправляет она.

– Да какая, к лешему, разница? Хоть Первоматерью назовись, мне по барабану.

Дарья не знает, что еще спросить. Точнее, с чего начать: на языке вертится множество вопросов, но ни один сейчас не кажется достаточно важным.

Наконец она решается:

– Кто я? Вы знаете, почему со мной это происходит?

Он наверняка знает, что с ней что-то не то. Видит ее почерневшую ауру как стаю мелких назойливых мушек, мельтешащих вокруг тела. А может, даже знает, как ей помочь, чтобы она навсегда забыла последние месяцы, как страшный сон.

– Тут уж я ничего не могу поделать, – разводит руками Дмитрий, словно прочитав ее мысли. – Вернулась бы ко мне моя силушка, как до наказания, подсобил бы. А так – сама как-нибудь. Тем более не так уж много здесь можно сделать. С пастырем дело иметь себе дороже.

Дарья отчаянно хватается за это единственное имя.

– Пастырь? Кто это? Где его найти?

– Да не надо его искать. Когда он решает, что приходит твое время, он появляется.

– Как смерть?

Дмитрий хмурится, призадумавшись.

– Все вы, смертные, в одну степь, – ворчит он. – Думаете, все так просто устроено, и раз смерть – значит, вот в таком вот плаще и с косой наперевес. Ты хотя бы представляешь, сколько людей умирает на земле каждую секунду? Тут работка, мягко говоря, не на одного. Насколько я слышал, пастырь когда-то в Индии работал, потом переправили. И вообще, он не убивает никого: он только решает – жить или умереть.

– А в чем разница?

Дмитрия, кажется, этот разговор начинает утомлять, но он все же терпеливо отвечает:

– Смерть – это то, что предрешено. За смерть Морцана с сеструхой отвечают. А пастырь, скажем так, ориентируется на ситуацию.

– А вы?

– Я, если проводить аналогию, местный шут гороховый. Только вот даже эти твердолобые божки не всегда понимают, как важна моя роль. – Дмитрий наклоняется к Дарье и вновь говорит тем самым нечеловеческим шепотом: – Я отвечаю за истории.

– И где мне найти этого самого пастыря?

Кажется, в конце этого тоннеля уже виднеется свет. Если этот человек не может ей помочь, то таинственный пастырь сможет. Снимет с нее проклятье, изгонит дух этой тетки или еще что… Дарья не особо разбирается в сверхъестественной терминологии.

– Я же тебе сказал, – нетерпеливо повторяет мужчина, – его искать не надо. Когда придет твое время, он сам объявится.

Затем Дмитрий как ни в чем не бывало накидывает капюшон на голову и удаляется обратно в сторону многолюдной улицы. Дарья хочет окликнуть его, но, видимо, он позволяет себя поймать только тогда, когда сам этого желает. Всего мгновение – и Дмитрий растворяется в толпе.

Дрожащими руками Дарья достает телефон и несколько раз проверяет, записалось ли. Ей и раньше стоило бы всегда держать диктофон под рукой, но она была в слишком большом стрессе от всего произошедшего, чтобы думать о таких мелочах.

Но сейчас, пока она бежала за человеком в черном плаще, успела вслепую нажать пару клавиш. Слава богу, сработало.

Дарья нетерпеливо жмет на «воспроизвести», но экран не сразу реагирует на холодные пальцы.

«Только вот даже эти твердолобые божки не всегда понимают, как важна моя роль», – слабо, но вполне различимо доносится из динамика. Дарья не верит своим ушам. Ее все никак не могло покинуть предчувствие, что вместо человеческой речи она услышит что-то вроде белого шума.

Идти с этой записью в полицию или к журналистам бесполезно. Будут только смеяться. Но вот показать ее Льву и спросить, что он думает об этом, очень даже стоит. Не то чтобы Дарья об этом беспокоится, но до этого ее все же немного тревожило, что Лев вполне может считать, что это все больные фантазии женщины средних лет, и не говорит ей об этом только из благодарности, что она когда-то спасла ему жизнь.

Он ждет ее в кафе, сидя на пластиковом холодном стуле и что-то сосредоточенно выискивая в телефоне. На небольшом столике дымится полупустая чашка крепкого кофе.

Дарья замечает приятеля первой и сразу направляется в его сторону. Когда Лев наконец-то видит ее, то удивление скрыть уже не успевает. Выглядит Дарья, мягко говоря, не очень.

Растрепанные светлые волосы падают на лицо и застилают глаза, но женщина даже не пытается их убрать. Ворот водолазки съехал куда-то вниз, открывая вид на раскрасневшуюся обычно бледную шею; а руки Дарьи дрожат так сильно, что это можно увидеть невооруженным глазом.

– Что с тобой?..

Лев начисто забывает, что хотел сообщить Дарье. Он все смотрит, не отрываясь, на это беззащитное создание и ловит себя на мысли, что отдал бы все, чтобы облегчить ее страдания.

Всего на сотую доли секунды перед его глазами мелькает другая Дарья. Та, которую он увидел первой. Дарья, похожая скорее на монстра из фильма ужасов, нежели на реального человека. И все же, так как он видел ее в самые тяжелые моменты, теперь его уже трудно удивить даже таким видом.

– Тс-с-с, – обрывает его Дарья и поспешно садится напротив. Затем оглядывается, будто бы опасается, что их кто-то может подслушать.

– Ты где была?

– Дома. – Кажется, что она даже не слушает: все рассеянно смотрит по сторонам.

– Нет, я не об этом. У тебя все в порядке?

– Не совсем.

Дарья резко наклоняется ко Льву, и между ними остается так мало воздуха, что Лев практически перестает дышать. В этом движении нет ничего романтического – скорее интимность, но совсем другого плана, нежели между влюбленными.

– Кажется, я знаю, кто может мне помочь.

– И кто же?

Дарья достает из кармана меховой жилетки телефон, быстро вводит пароль и нажимает «воспроизвести». В кафе очень шумно, поэтому практически ничего не слышно, но Льву все-таки удается различить мужской голос, будто бы даже знакомый.

– Ничего не понятно.

Но Дарья это и сама понимает.

– Я тебе перешлю. – Она убирает телефон обратно в карман. – Ты не поверишь. Этот мужчина… Я фактически прижала его к стенке, и он сознался в существовании… Как бы это сказать… Других людей.

– Других людей? – недоверчиво кривится Лев. Даже после того, сколько всего он увидел и услышал, говорить о подобном все еще достаточно странно.

– Он говорил про каких-то богов и про пастыря… Лева, мне обязательно надо найти этого самого пастыря!

– С чего ты взяла, что именно он тебе нужен? Тебе сказал этот самый мужчина?

– Да, но не только поэтому. Я плохо помню, но мне кажется, что это именно тот человек, которого я встречала еще ребенком. Тогда я думала, что это галлюцинация или что-то вроде этого, потому что я была при смерти.

– Что случилось?

– Уже не важно. Главное, что тогда я увидела мужчину. Похожего на Диму, в таком же плаще, но лицо у него было другое. Только вот не могу вспомнить. Каждый раз, как пытаюсь представить, перед глазами все расплывается. Помню только этот черный капюшон и голубые глаза, ядовито-яркие, как у кошек бывают.

Лев хватается за ручку чашки как за спасательный круг.

– Тебе купить кофе?

– Да, пожалуйста. – Дарья рассеянно копается в сумочке и наконец выуживает оттуда кредитку. – Вот, возьми.

– Не нужно, – отмахивается Лев.

Но Дарья настаивает:

– Пожалуйста, не спорь. Просто купи мне кофе.

Некоторое время она сидит, уронив лицо на подставленные ладони, и ни о чем не думает. В голове столько всяких мыслей, что они перемешались и превратились в густую черноту.

Из забытья ее вытаскивает голос баристы:

– Простите, кажется, на карточке недостаточно средств.

Дарья поворачивается и видит, как Лев с извинениями убирает карточку в карман, достает свой кошелек и расплачивается наличными.

Как «недостаточно средств»? Дарья уже давно не думала о расходах. Каждый месяц муж клал на карточку такую сумму денег, что экономить и следить за деньгами просто не было необходимости.

Несколько раз в год Дарья баловала себя совсем уж откровенно дорогими вещами, как правило, техникой или нарядами, но еще ни разу ей даже в голову не приходило, что когда-нибудь деньги могут и закончиться.

Сердце падает в пятки, когда Дарья внезапно осознает: Денис ее все-таки разлюбил. Он хочет развода.

Как никогда не заботилась о финансах, Дарья едва ли думала о том, что может случиться, если их с Денисом пути разойдутся. И сейчас эта мысль тяжелым камнем ударила по голове; боль почти физическая.

Он. Ее. Не любит.

– Все в порядке? – повторяет недавний вопрос Лев, ставя перед подругой чашку-близнеца той, из которой пил он сам. – Тебе плохо? Из-за карточки. Там, правда, что-то не срабатывает, но это ничего страшного. Я запла…

– Не в порядке, – обрывает его Дарья.

Она не знает, как объяснить эту сумасшедшую теорию про деньги и любовь, чтобы не выглядеть дурой. Потому что, если размышлять логически, то здесь нет никакой связи. Ну забыл Денис перевести деньги. И что с того?

Дарья покорно забирает карточку, и та жжет ей пальцы так сильно, что хочется разжать их и больше никогда не касаться этого проклятого куска пластика.

Она сглатывает.

– Спасибо за кофе. Ты что-то хотел мне сказать?

– Эта девушка, Лиза, очень странная. Уже плохо помню, как так получилось – все было как в тумане, – но я оказался у нее дома. Она нарассказывала мне таких вещей, что сейчас уже не воспроизведу. Сказала, что мне нужно убить человека, представляешь! – Лев прыскает, но смешок получается неубедительным. – А я-то думал, это по твоей части.

Дарья вздрагивает. Тело помнит то единственное убийство лучше, чем мозг, так что рукам сразу становится тепло от невидимой крови. Она не хочет об этом вспоминать; не хочет говорить. И если уж монстр внутри позволил Дарье остаться безнаказанной, то слава богу. Но обсуждать это, а тем более повторять содеянное она не собирается.

– Так и сказала?

– Ну да, говорит, это могу сделать только я, – Лев пожимает плечами.

Дарья чует неладное. Точно знает, как пахнут недомолвки, поэтому подозрительно прищуривается.

– А тебе с этого что?

Лев закашливается, подавившись кофе. Тыльной стороной ладони прикрывает рот, а сам весь раскраснелся, только вот уже не понятно, от стыда или от напитка.

Удивительно, но именно возникшая между ними неловкость помогает Дарье вновь взять себя в руки. Она перестает дрожать и даже умудряется отпить немного кофе из своей чашки.

– Так что? – терпеливо повторяет она.

– Тебе не понять.

– А я попробую.

Они словно поменялись ролями, и теперь в роли следователя выступает эта высокая очаровательная женщина со спокойной покровительственной улыбкой.

– Ладно. – Лев складывает руки перед собой в замок. – Она сказала, что поможет мне побороть проклятие.

– Какое такое проклятие? Не мне говорить о таких вещах, но звучит как-то уж больно по-детски, не находишь? Появляется какая-то непонятная девица, обещает избавить от порчи и сглаза, а ты взамен должен нарушить закон? Ты сам себя хоть слышишь?

Он слышит. И более того, боится, как сладко отзывается его сердце на все эти слова. Лев ненавидит себя за это, но не может ничего с собой поделать. Это сильнее него так же, как паразит внутри Дарьи сильнее нее.

– Ты не заметила, что у меня не особо много друзей? – вдруг спрашивает Лев. Голова опущена; он смотрит прямиком на свое мерцающее отражение в кофейной чашке.

– И ты считаешь, что это проклятье?

Дарья с трудом удерживается от ухмылки.

– Не совсем. Понимаешь, мне обычно трудно находить общий язык с другими людьми.

– Со мной-то ты как-то нашел.

– Ты скорее исключение, и, если честно, я думаю, что не случайное. Обычно обо мне быстро… ну, забывают.

– В смысле, забывают? – не понимает Дарья.

– Когда я общаюсь с кем-то по работе, все нормально. С некоторыми коллегами мы здороваемся по утрам или даже ходим вместе обедать. Но ничего больше. Девушки, которых я зову на свидание, не приходят на них. Курьер, который должен привезти пиццу, так и не доезжает до моего дома.

– Ты что, и в школе был таким? В школе у всех есть какие-никакие, но приятели. Не может быть, чтобы ты правда был всем так неприятен.

– В том-то и дело, – качает головой Лев, – не помню я никакой школы. Я как будто родился двадцатилетним, а все что до этого – лишь обрывки воспоминаний.

– Может, у тебя проблемы с памятью? Ты у врача был?

– Был. Раза с четвертого попал на прием: до этого моя фамилия куда-то мистическим образом пропадала из базы и секретарша в приемной делала вид, что видит меня в первый раз. А может, и правда в первый. Сейчас уже не знаю. Только вот я здоров как бык.

– Но я же с тобой как-то общаюсь? – продолжает настаивать Дарья.

Она больше не хочет или уже даже не может верить, что мир внезапно превратился в головоломку, которую она больше не может решить.

Лев сдавленно кивает.

– Слушай… – Дарью внезапно осеняет. – Ты поэтому тогда хотел броситься с моста? Из-за всей этой чертовщины?

– И бросился бы. – Лев наконец-то поднимает голову, и Дарья видит, что на тонких губах играет легкая улыбка. – Если бы не ты, бросился бы.

Пастырь смотрит в окно небольшой кофейни. Смотрит через витрину, как малютка, мечтающий о пирожном или дорогой игрушке, которую родители не могут себе позволить.

В руках у слуги смерти посох, который он сжимает так крепко, что белеют костяшки пальцев.

Он смотрит на нее, на эту женщину, которую так хотел, но не мог понять. Она человек: простой, теплый, живой. А он давно уже личину свою позабыл. Да, когда он хочет, миряне видят его и думают, что он такой же, как они. Но это все иллюзия, которая легко рассеивается, стоит ему перестать концентрироваться.

Может, зря он это все задумал? Стольких людей и богов вовлек в свои игры – и не по долгу службы, а из-за прихоти. Из-за любви к женщине, которая никогда ему не принадлежала, но которую он все еще лелеет желание встретить.

Всего-то нужно собрать три камешка, которые он когда-то дал Яге, и дать проглотить любому на его стороне. За столетия службы пастырь разучился вести нечестную игру. Вот и придумал правила: жизнь в обмен на жизнь. А иначе равновесие нарушится, и будет он уже тогда отвечать перед Чернобогом по полной строгости. За спину Перуна спрятаться больше не получится.

Волчий пастырь глубоко, по-старчески вздыхает и вновь принимается рассматривать сидящую за столиком пару. Он – в застиранной рубашке с побелевшим воротом, она – в меховой жилетке, которую ее спутник не смог бы себе позволить даже в мечтах.

И все же эти двое встретились, хотя вероятность была ничтожна. Нашли и вцепились друг в друга, как последние люди на земле.

Наверняка это предатели-Тени ее надоумили. Они же, в отличие от пастыря, людьми были так давно, что уже даже имен собственных не вспомнят. Он-то свое имя помнит пока хорошо. И улыбку своей любимой тоже.

· 13 ·

Одного отца, одной матери

Маруська механически щелкает пультом, не задерживаясь ни на одном канале дольше секунды. Перед глазами пролетают сцены из новостных выпусков, обрывки из реалити-шоу и «Свинки Пеппы».

– Ну, чего вылупился? – не оборачиваясь, спрашивает она у стоящего за диваном восьмилетнего мальчика.

– Да так, ничего.

Олег с ногами забирается на диван рядом с няней, обхватывает тощие коленки руками и тоже принимается смотреть на экран как завороженный.

– Где твой брат?

– Спит. Слушай, Марусь, а откуда у тебя такая квартира?

– Все-то тебе надо знать, – бурчит Маруська, но без раздражения. – Ладно. Скажем так, мне ее подарил мужчина.

– А за что? – не отстает ребенок.

– За что – за что… Ты еще маленький, чтобы такие вещи знать. – Девушка наконец отрывает взгляд от телевизора и видит расстроенную детскую мордашку. – Ох, и что с тобой делать теперь будешь? Хорошо. За кое-какую услугу.

– Что за услуга?

«Сказать ему прямо, что ли?» – думает Маруська. Что братец Перун нанял их для кое-какой работки в этом мире, а они с сестрой даже такое элементарное задание выполнить не могут.

По слухам, все началось с того, что пастырь как-то раз пришел к Перуну и доложил, что так и так, равновесие в этом времени под угрозой. Чаша Золотых весов опасно наклонилась, и Тьма из нее вот-вот прольется на человечество.

Маруськин отец, Чернобог, бывший с пастырем в достаточно приятельских отношениях, тогда только посмеялся над его жалобой. Вместе с другими богами он предоставил Перуну, как верховному божеству, самому заниматься этой проблемой. А сам вместе с Ладой укатил в человеческом обличье на Лазурный Берег.

В довершение всего пастырь еще поставил богу условие: уволится без замены, коли тот не разрешит ему провернуть одну авантюру. Что поделать: порой ты не такой уж всесильный, даже если, на взгляд простого смертного, кажется обратное.

Тучи меж тем сгущаются все сильнее. Тени, чувствуя витающий в воздухе запах крови и свободы, как с ума посходили. По идее, все должно быть совсем наоборот. Уж кто как не Тени служат равновесию: у них нет ни эмоций, ни воспоминаний. Но не тут-то было.

Тут и Верлиока объявился, почуяв всеобщее волнение. Уже тридцать лет он сидит, свесив ноги, на грозовом облаке, смотрит на землю и ждет, когда же наконец настанет его время. И если уж его здоровенная мозолистая нога ступит на эту землю, то тогда ни Перун, ни его соратники не смогут ничего поделать.

Вот и получается, что мир медленно, но верно движется в сторону обрыва, за которым нет ничего, кроме темноты. А все по вине пастыря, решившего пару сотен лет назад позабавиться со смертной. И зачем она ему сдалась?

– Так, ерунда, – наконец отвечает Маруська после долгого молчания.

Она вновь искоса поглядывает на этого странного ребенка и не может в который раз отделаться от мысли, что с ним что-то не так. Он вроде бы не по ее части: умирать в ближайшее время не собирается. Но в то же время от него так слабо веет жизнью, что его легко по ошибке можно принять за неживого.

И так голова трещит от навалившихся проблем, так тут еще эти дети, с которыми вообще не понятно, что делать.

– Мне иногда снятся странные сны, – ни с того ни с сего переводит тему мальчик.

В темноте гостиной, освещенной одним экраном телевизора, его голос звучит особенно пугающе.

– Ты поэтому не спишь?

Олег кивает.

– Мне часто мама снится. Артуру иногда тоже: он мне сам говорил.

– Мама? – поворачивается к ребенку Маруся. – Не папа?

– Ну да. Только это не обычные сны. Они такие… настоящие. И мама в них страшная.

– Расскажи мне.

Телевизор забыт. Яркими красками по комнате разбрызгиваются кадры фильма о путешествиях, но уютнее от этого не становится. Скорее, наоборот, тусклее и холоднее.

– Я во второй класс только перешел, – тоненьким голоском говорит Олег, – и она мне тогда в первый раз приснилась. Она стояла на кухне, а на стене была тень.

Маруська забывает, как дышать. Если в дело вмешиваются Тени, то пиши пропало. Они в отличие от богов даже физической оболочки не имеют, так что справиться с ними практически невозможно.

– Что за тень?

– С хвостом. Длинным таким, с кисточкой на конце.

О нет. Нет-нет-нет-нет-нет!..

– А дальше?

– Мне снилось, как она бьет людей. Плохих людей, – быстро добавляет мальчик, видя, как расширились глаза его няни. – Меня запрут в психушке, да?

– Никто тебя нигде не запрет. Хочешь, молока разогрею?

– Давай.

Маруська выключает телевизор и рывком поднимается с дивана. В кромешной темноте она быстро и уверенно продвигается на кухню, как если бы она была кошкой с идеальным ночным зрением.

Надо срочно позвонить брату. Ой как ему все это не понравится.

Пока стакан с молоком обреченно крутится в желтом свете микроволновки, Маруська в очередной раз пытается рассмотреть этого маленького безобидного мальчика. Но такого уж безобидного ли?

Он стоит в дверном проеме и глядит сквозь нее в окно, где на него с неба немигающим глазом впивается луна.

До этого Марена никогда не испытывала к людям никаких эмоций. Даже в человеческом мире они часто мешают работать, а уж когда на твоих плечах такая ответственность, то это может привести к фатальным ошибкам. Пастырь ведь все никак не мог забыть свою прошлую жизнь, вот и поплатился.

А сейчас ее топит какое-то прежде не знакомое чувство, но, какой бы мудрой ни была богиня, названия ему она не знает.

– Давай, иди сюда, малыш, – шепчет она сквозь подступающие слезы и обхватывает мальчика за голову.

Олег утыкается няне в живот, и она чувствует, как дрожит его тело от глухих рыданий.

– Я боюсь, что с мамой что-то случится.

– Знаю, Олежек, знаю.

Он всегда был самым впечатлительным из братьев, но раньше Маруська не понимала почему. Поначалу вообще сторонился ее, и она думала, что замкнутость связана с возрастом и со временем пройдет.

Но сейчас, касаясь руками его мягких светлых волос, Маруся чувствует кое-что другое.

– Я ошиблась, – произносит она беззвучно, одними губами.

Никакой этот ребенок не мертвый. Он несуществующий.

– Здравствуйте, я на семь.

Дарья вежливо улыбается девушке в аккуратном костюмчике небесно-голубого цвета.

– К Насте? Подождите минуточку на диванчике. Она скоро освободится.

На диване сидеть немного жестковато, зато с журнального столика игриво подмигивают соленые орешки и стопка глянцевых журналов. Дарья, скорее по привычке, хватается за тот, что лежит сверху.

Впервые за очень долгое время она вновь похожа на себя прежнюю. Аккуратный макияж, новое платье; даже ногти сделаны. Остается сходить к косметологу, добавить кое-какие штрихи – и вновь будут давать лет двадцать пять, не больше.

Когда Настя освобождается, Дарья уже полностью расслаблена и готова к переменам.

На самом деле Настю зовут Станиславой, но в салоне за ней быстро закрепилась именно эта чужая форма женского имени. Настя вроде бы не против, тем более какая разница, как тебя зовут: главное, какие тебе при этом оставляют чаевые.

Маленькая, рыженькая, с голубыми глазами; парикмахершу Дарьи проще всего охарактеризовать словом «куколка».

– Ну что, Дарья, идемте? – приглашает Настя и рукой указывает на кресло перед зеркалом.

В этот салон Дарья ходит уже много лет. Да, дороговато, но зато волосы не испортят и выглядеть всегда будешь на миллион. У Насти она стрижется уже года три и доверяет ей, как сестре, которой у нее никогда не было.

– Настя, как думаете, мне пойдет черный?

Девушка, до этого перебиравшая в руках светлые, почти белые пряди Дарьи, внезапно замирает и смотрит на клиентку через отражение в зеркале. И без того большие глаза расширяются так сильно, что кажется – белки вот-вот выпадут из глаз.

– Я думала, вы не краситесь.

– А теперь что-то хочется попробовать. Так что думаете, мне пойдет?

– К-конечно, – слегка запинается Настя, но тут же берет себя в руки и широко улыбается: – У вас же такие красивые волосы, Дарья Сергеевна. А любая краска, даже самая щадящая, сделает их жестче. Я не отговариваю – просто предупреждаю.

Дарья улыбается.

– За это вы мне и нравитесь, Настя. Спасибо за совет, но мне все же хотелось бы попробовать. Не понравится – вернусь к своему цвету.

– В конце концов, волосы – не зубы, – парикмахерша подмигивает клиентке. – Отрастут!

– Отрастут, – эхом отзывается Дарья.

Только вот в будущем, даже элементарно в завтрашнем дне, она уже совершенно не уверена. Она ведь толком не знает, кто жаждет этих резких перемен: она сама или темная сущность, притаившаяся где-то у нее за сердцем.

А дальше Дарья помнит только заботливые руки Станиславы, теплую воду, успокаивающие щелчки ножниц… Кажется, она успевает ненадолго задремать, потому что следующее, что помнит, – это незнакомку, с удивлением глядящую на нее из зеркала.

– По-моему, очень даже ничего. – Настя бережно взбивает волосы руками, завершая таким образом новую прическу.

И правда, ничего. Коротковато только: у Дарьи таких коротких волос лет с пятнадцати не было. Мать тогда не спрашивала, чего она хочет, – просто брала и резала по прямой. Говорила, такая длина практичная. Сейчас, в исполнении профессионала, это выглядит ни капельки не практично, а довольно модно.

Ей идет. На фоне светлых, почти выцветших глаз, контраст смотрится особенно эффектно.

Денис ждет ее на том самом диванчике, на котором она сама не так давно томилась в ожидании неизвестного. Заметив жену, он резко вскакивает, и Дарья не удерживается от смешка: из брюк, как у мальчишки, торчит «хвостик» рубашки; волосы взлохмачены, взгляд немигающий.

– Вау, – выдыхает мужчина наконец, не в силах отвести взгляда от этой незнакомки.

– Рада, что тебе нравится. – Дарья кокетливо ведет плечом и оборачивается к девушке на ресепшене: – До свидания, Олеся!

– До свидания, Дарья Сергеевна! – бодро, как отличница на экзамене, отвечает Олеся.

Они молча идут к машине. Денис открывает жене переднюю дверь и ждет, пока та сядет и пристегнет ремень. Только потом он усаживается на водительское сиденье.

В воздухе – мелкие пылинки и вкусный запах кожаной обивки.

Совсем как в тот далекий вечер их годовщины, они выезжают с парковки, не обменявшись и словом. Дарья всем телом отворачивается к окну и принимается наблюдать за проносящимися мимо стеклянными зданиями, окутанными холодными желтыми огоньками.

– Денис, – еле слышно зовет она, но он, конечно же, слышит.

– Да?

– Ты меня когда-нибудь любил по-настоящему?

– Конечно, я люблю тебя. Дарья, что за вопрос?

Но чудище внутри кряхтит и ворочается, больно впиваясь острыми когтями в грудную клетку. «Ложь», – скрипит оно, и Дарья слышит это так же ясно, как если бы монстр действительно умел говорить.

– Неправда, – отвечает она без эмоций, устало, – и ты это знаешь. Я все никак не могла понять, зачем такому, как ты, такая, как я.

– В смысле: такая, как ты? Ты себя в зеркало вообще видела?

Он прав: она красивая.

Дарья ждет, пока загорится зеленый, чтобы, собравшись с силами, повернуться и посмотреть на мужчину, которого она сама еще не так давно считала любовью всей своей жизни. Профиль Дениса выглядит так, будто вчера его напечатали на обложке глянцевого журнала про деньги. Черты резкие, мужественные, но при этом очарования у него не отнять. Может, на это она и купилась. Или думала, что они замечательно будут смотреться вместе: прямо как выдуманное семейство, которое обычно печатают на новых фоторамках.

– Я не об этом. Мы встретились при очень странных обстоятельствах, не находишь?

Он не покупается на все эти провокации, но проблема в том, что Дарья сделана из того же теста. Она не отступит, даже если разговор зайдет туда, куда обычно она отправляется только в своих кошмарах.

– Странных? Ты сама говорила, что это судьба. Разве не помнишь?

– Помню, в том-то и дело. – Она изучает его, как картину в галерее, только сейчас сумев посмотреть на родное лицо под другим углом. – Ты подсел ко мне в кофейне, когда свободных мест не было.

– Я бы подсел к тебе, даже если бы ты была единственной посетительницей.

Умеет делать комплименты, это в нем с годами не изменилось.

– Ты не взял мой номер телефона. – Дарья делает небольшую паузу, чтобы затем сбросить бомбу: – А потом прислал сообщение.

Еще некоторое время они оба снова молчат. Денис не пытается отпираться, не кормит ее оправданиями, похожими на два не подходящих друг другу кусочка пазла.

– Я тогда все думала: как ты узнал? – продолжает Дарья. – Но в итоге решила, что а какая разница? Ты был тем мужчиной, о котором я в те времена не могла и мечтать. Мне было не важно, где ты достал мой номер… Проследил до дома и спросил у соседей? Узнал у кого-то в университете? Какая, к черту, разница.

Денис молчит. Ждет. Делает вид, что сосредоточен на дороге, но Дарья-то видит, как напряжена его челюсть.

– Я недавно встретилась на улице с Дмитрием. Работает с тобой в «Айзмосе». Такой высокий, прилизанный, с треугольным подбородком.

– Он работает в маркетинговом.

– Знаю, – кивает Дарья, – а еще он, скажем так, очень необычный человек. Так же как твоя… кгхм… приятельница.

– Ты Лизу в это не впутывай, – неожиданно резко отвечает Денис. – Она, может, тоже не рада, что оказалась в этой шкуре.

– Шкуре? Так вот как теперь это называется?

Может, и она – всего лишь «шкура»? Сосуд для чужого разума, тело для чужих прихотей.

– Не важно.

Денис никогда не злится. Были причины – не было, всегда остается спокойным и понимающим. Уже тогда можно было отнестись с подозрением к такой идеальности.

Правда, сейчас не похоже на «раньше». Дарья видит, как темнеют его глаза, наливаются чем-то черным и темным.

– Будешь ее защищать? Ладно. Только вот от одного ты не отвертишься: в компании у вас не работает ни одного нормального человека. Да чего уж там! Подозреваю, там вообще люди не работают!

И вновь тишина. Липкая, густая, она дрожащим желе укутывает их обоих так, что дышать становится нечем. Еще чуть-чуть – и задохнешься под этой бултыхающейся массой.

– Дружка своего не забудь, – сквозь зубы выдавливает Денис.

– Леву? Да он хотя бы не врет мне!

– А чего ты хотела? Чтобы я сразу тебе все взял и рассказал? Да ты бы мне элементарно не поверила!

– Не поверила чему? Давай признавайся, кто ты там. Нестареющий вампир? По ночам превращаешься в дракона? Не знаю, что там сейчас еще у молодежи популярно…

Всего на мгновение на лице у Дениса проскальзывает знакомая улыбка.

– Не те книжки читаешь. Ох, Дарья, не те.

– А какие надо? – с вызовом, как маленький ребенок, спрашивает Дарья.

Денис пропускает вопрос жены мимо ушей.

– Как мне найти пастыря? – спрашивает она, когда понимает, что Денис не собирается продолжать эту тему.

– Кого?

– Пастыря.

– Зачем тебе?

Денис включает поворотник. Чем ближе они к дому, тем больше Дарья боится, что, как только она выйдет из машины, уже не сможет вот так прижать мужа к стене. Сейчас сработал эффект неожиданности, но потом он будет уже готов держать удар по-настоящему.

– Звучит как человек, который сможет мне помочь.

– Человек ли?

– Не передергивай. Ты понял, о чем речь.

– Пастырь появляется, когда приходит время, – отвечает Денис.

Похоже, вместе с Дмитрием эти двое зубрил учились у одного мудреца.

– И как сделать, чтобы время пришло?

– Ждать.

Когда они заходят в лифт, тот кажется меньше обычного. Всегда ли тут было так мало места, что, стоя на расстоянии вытянутой руки, можно было услышать чужие мысли?

«Мне жаль», – говорят глаза Дениса.

«Я знаю», – отвечает она без слов.

Дарья никогда не хотела быть героиней вот такой истории. Героиней, которая влюбляется в чудовище, выходит за него замуж, рожает ему двоих сыновей, а лишь потом узнает, что за монстр храпит рядом с ней на соседней подушке. Во всех нормальных сказках девушки влюбляются в чудищ за их внутренний мир и оказываются вознаграждены прекрасным принцем, прячущимся за пугающей личиной. Ее ситуация больше походит на наказание.

Дома все как прежде. В темном коридоре всего на мгновение показывается хвостатая тень, но тут же прячется, осознав, что Дарья ее заметила. Сейчас вид этого странного существа уже почти привычен.

Пока Дарья неторопливо разувается, Денис уже направляется в ванную, чтобы вымыть руки.

– Дарья?

– Да? – Она ускоряется лишь самую малость, ибо застежка у этих туфель явно была придумана, скорее всего, во времена средневековых пыток.

– Дарья? – На этот раз громче.

В хрустальном блюдечке, где обычно хранятся Дарьины украшения, все по-прежнему. У нее не так уж много побрякушек, чтобы за них переживать или хранить в сейфе.

– Где они?

Дарья стоит на пороге ванной в одной туфле, вторая крепко сжата в руке. Она смотрит на Дениса с непониманием:

– Где что?

– Не строй дурочку. Серьги. Где эти чертовы серьги?

– Вот уж верно так верно. Чертовы, это ты правильно сказал.

Она уже успела успокоиться за время этой бесконечной поездки в узком лифте. Кем бы ни являлось это отвратительное создание, выбравшее ее тело своим домом, порой оно здорово помогает успокаиваться в стрессовых ситуациях вроде этой.

Денис смотрит на нее так, будто видит впервые. Теперь это не тот взгляд немого восхищения, каким он окинул ее в салоне красоты. Так смотрят на человека, который сказал то, чего от него никогда не ожидали услышать.

– Ты не на той стороне, Дарья.

– А разве тут есть стороны?

Тут она права, и он знает это. Ни добра, ни зла в этой гонке за власть не было и быть не может.

– Будешь прикрывать этого гаденыша, я за себя не ручаюсь.

– С чего ты взял, что я его прикрываю?

Как и раньше, они понимают друг друга без слов и дополнительных объяснений. Со стороны может показаться, что это обрывки из другого, более длинного диалога, но Денис с Дарьей за годы брака и правда как будто научились читать мысли друг друга.

– Я смотрел на твои авантюры сквозь пальцы, но всему есть предел.

– А я? Ты не думаешь, что твоя подружка?..

– ХВАТИТ. – Его голос звучит внезапно громко, словно усиленный десяткой аудиоколонок.

Денису нужно всего несколько секунд, чтобы успокоиться, но Дарье достаточно и этого времени, чтобы увидеть то, что необходимо. Его истинное лицо. Серое, с бледно-голубыми прожилками на щеках и пустыми глазницами.

Вот так ты выглядишь на самом деле, Денис Озерков?

Как ни странно, она не пугается. Лишь вдыхает поглубже и заявляет – тихо, но уверенно:

– Какая бы ни была причина, по которой Лев забрал эти чертовы камни, она уж точно лучше той, по которой ты заставил их меня носить.

Туше.

Да, она видела, как приятель залез к ней в сумочку за ключами, когда она возвращалась из туалета в тот вечер, когда она встретила Дмитрия. Конечно, она слукавила, когда сказала мужу, что уж Лев-то никогда не станет ее обманывать. На самом деле она теперь не может доверять даже самой себе, не говоря уже о мужчине, которого она спасла от самоубийства несколько месяцев назад.

Денис надвигается на нее, словно грозовая туча. Резко и уверенно – ни дать ни взять хищник, заприметивший уже раненную кем-то жертву, – он прижимает ее к шкафу в коридоре. Дыхание у него теплое и ровное, но не стоит обманываться и думать, что от него теперь дождешься помощи.

И все же Дарья находит в этом какое-то извращенное удовольствие – стоять так близко к мужчине, который никогда по-настоящему ей не принадлежал.

В конце концов, когда воздуха и пространства между ними не остается, Денис мягко привлекает ее к себе и щекой прижимается к ее уже темной макушке. Руками обхватывает Дарью за голову, и в этом жесте отчаяния она узнает себя.

– Я любил тебя, – отвечает Денис на заданный еще в машине вопрос. – Не так сильно, как любил другую женщину, но я любил. Сейчас это уже не важно.

«Для тебя – нет, – думает Дарья, не в силах произнести это вслух, – а для меня да. Иначе смысл жить?»

Он так близко, что в нем можно раствориться. И даже монстр внутри на какое-то время успокаивается, позволяя хозяйке в полной мере насладиться моментом.

Дарья понимает, что, несмотря на годы совместной жизни, двоих детей и кажущееся благополучие, они с Денисом никогда не были так близки, как сейчас. И скорее всего, никогда не будут.

– Лиза была права, – чуть слышно хмыкает Денис и отстраняется так, что Дарья видит его покрасневшие влажные глаза, – стоит надеть костюм, и так легко почувствовать себя человеком.

Он исчезает быстрее ветра, и спустя мгновение Дарья уже слышит, как он гремит посудой на кухне.

– А кто ты такой, если не человек? – спрашивает она его, показавшись в кухонном проеме.

Мягкий запах чайных листьев приятно щекочет ноздри.

– Это трудно объяснить.

– А ты попробуй, – настаивает Дарья. Она имеет право хотя бы знать, рядом с кем просыпалась все эти годы.

– Ладно. – Не оборачиваясь, Денис достает с верхней полки две узорчатые чашки и ставит их на поднос по обе стороны от заварочного чайника. – Ты можешь звать меня Велес. Это одна из теорий.

Дарья морщится:

– Теорий?

– Я же говорил, все не так просто. Такие, как мы, – часть мифов и преданий. Наши имена и порой даже наши обличия меняются в зависимости от того, кто в нас верит.

– Значит, одно из твоих имен – Велес?

– Я покровитель кое-каких животных, это верно.

Дарья быстро ищет информацию в смартфоне и, удовлетворившись описанием из «Википедии», кладет телефон на обеденный стол.

Разговор прошел до странного нормально. Дарью уже сложно чем-то удивить. И то, что некоторые вещи приобрели если не краски, то хотя бы примерные очертания, уже утешает.

Внезапно ей становится холодно. Она торопливо обхватывает себя руками и кутается в невидимую шаль. Завтра она будет беспокоиться о том, что же ей делать дальше, а сегодня она будет пить чай с черным шоколадом в компании своего необычного мужа.

Прежде чем отпить глоток горячего напитка, Дарья по-детски непосредственно протягивает вперед руку с чашкой. Денис понимает ее без слов. Он мягко касается кромки чашки Дарьи своей чашкой.

– За будущее, – говорит Денис.

Дарья слегка мотает головой и прячет улыбку за чашкой.

– За настоящее, – шепчет она еле слышно и только тогда прихлебывает чай.

Но Денис, конечно же, все слышит.

До того как Волчий пастырь стал тем, кем он является сейчас, он в отличие от многих богов был обычным человеком. Как и его отец, и отец его отца, а тот, в свою очередь, как другие его предки, он стал кузнецом. Он отрастил себе солидную бороду, за которой деревенские красавицы отчаянно пытались разглядеть вечно изогнутые в улыбке губы.

Но сердце его было отдано только одной девушке. К счастью, родители оказались не против их свадьбы, и все было улажено в считаные дни. Кузнец считал себя счастливейшим человеком на земле.

А чего еще желать? Его невеста хороша собой: щеки залиты нежным румянцем, в светлой длинной косе гуляет летнее солнце, а уж в этих голубых глазах так и вовсе можно утонуть.

Приданого за Дарьей почти нет, ибо отец ее обычный крестьянин, но кузнец тоже не из тех, кто гонится за чужими богатствами. На том и порешили: они поженятся в день, следующий за днем летнего равноденствия.

Но простые люди не знают, что на Купалу раз в тридцать лет Верлиока наконец может, согласно всем законам, спуститься на землю и забрать с собой одну душу. И боги, и само чудовище посчитали эту цену приемлемой, тем более что в противном случае человечество не обошлось бы малой кровью.

Так вышло, что в этот год Верлиока выбрал для охоты ту самую деревню, в которой живут кузнец и его нареченная. И чудовище, как и жених, быстро очаровался маленькой крестьяночкой. Только его привлекли не густая коса и не заливистый смех, а чистота Дарьиной души. Давно Верлиока не встречал столь аппетитной человечки.

Он подгоняет облако, на котором летит, к полю на краю села. Ставит огромную ногу на землю, и та под его весом содрогается. Ставит другую – и почва порядком проседает.

– Ну что, – говорит Верлиока сам себе и окидывает пространство единственным глазом, – отужинаем-с.

Дарья тем временем гуляет неподалеку: собирает ромашки и напевает под нос колыбельную, под которую когда-то бабуля укладывала ее спать. Следом за ней бежит ее подружка Драгомира с маленьким серым козленком на веревке.

Ни одна из девушек, конечно, не может ни видеть, ни коснуться Верлиоки. Поэтому тот подходит к Дарье, с трудом волоча гигантские ступни по росистому полю, и беспрепятственно протягивает в ее сторону темную волосатую ладонь.

В тот момент, когда он уже почти касается нежной кожи, что-то больно ударяет его в глаз. Чудовище рычит и обеими руками хватается за поврежденный орган.

– Ее ты не получишь, – раздается незнакомый низкий голос откуда-то снизу.

Верлиока несколько раз моргает и только затем видит мужчину в черной накидке и с дубовым посохом в руках.

– Что, – усмехается Верлиока, – хозяин занят? Присылает заместо себя челядь всякую.

– Я сам себе хозяин, – отвечает незнакомец и в подтверждение этих слов трижды ударяет посохом по влажной земле.

Налетает ветер, склоняет траву до самой земли и кружит, вертит в воздухе несчастную Дарью, ее подружку Драгомиру и даже ни в чем не повинного козленка. Верлиока пытается выхватить девушку из воздушного потока, но это все равно что ловить муху голыми руками.

Разозленный древний воин пробует растоптать человека с посохом, но тот оказывается быстрее молнии и проворнее ужа. Едва Верлиока успевает поднять ногу, как тот уже переместился на десяток саженей.

– Хорошо, – наконец успокаивается Верлиока, – чего ты хочешь? У нас с богами договор. Ты кто такой, чтобы встревать в наши дела?

– О, у меня много имен. – Мужчина загадочно улыбается. – Одни зовут меня Белым царем, другие – просто Пастухом. Но я предпочитаю, чтобы меня называли Волчьим пастырем.

– А, – заметно расслабляется пожиратель душ, – это ты, служитель смерти и равновесия? Так мне без разницы: я не человек – меня эти ваши внутренние дела не касаются.

– Зато ее касаются. – Пастырь рукой указывает на воздушный поток, поддерживающий лишенную чувств Дарью. – И пока не пришло ее время умирать. Ее потомок должен вновь открыть для смертных ворота Беловодья, и если ты сейчас заберешь ее душу, то человечество будет обречено. Тени наводнят города и выпьют души простых смертных без остатка.

За разговором высшие не замечают, как на поляне появляется еще одно действующее лицо. Кузнец, шедший через лес к деревенскому старосте, не может поверить своим глазам, поэтому стоит, не в силах пошевелить и рукой.

Невесту свою он узнает сразу. Даже за толстой воздушной пеленой легко различить эти до боли знакомые черты.

– Вы кто такие? – Голос у кузнеца, конечно, не такой громкий, как у Верлиоки и пастыря, но ему все равно удается привлечь внимание небожителей.

– Ух ты, погляди! Человечишка.

Пастырь аж присвистывает.

– Мой тебе совет, юноша, – говорит он, – иди-ка ты домой и не мешай взрослым решать важные вопросы.

Другой бы крикнул: «Кого это ты тут назвал юношей?!» – но кузнец не из гордых. Он лишь решительно смотрит на незваных гостей из-под густых бровей и крепко сжимает губы.

– Я, – он называет свое имя, которое сам теперь уже и не помнит, – готов на все, лишь бы Дарью спасти. Скажите, что вам нужно, и я сделаю, только отпустите мою невесту.

– Невесту! – хохочет Верлиока. – Ты, наверное, хотел сказать, мой ужин?

Только нечеловеческая сила воли помогает кузнецу не ринуться в драку с этим огромным созданием.

Тем временем пастыря предложение кузнеца заинтересовывает:

– Готов на все, говоришь?

Кузнец кивает.

– Ну, тогда есть у меня к тебе предложение. Только подумай хорошенько, прежде чем в омут с головой кидаться. Ты, я вижу, мужик серьезный, но то, что я у тебя попрошу, вещь непростая.

– И чего же ты хочешь? Золота? – Воображение кузнеца не позволяет ему представить, чего еще может в этом мире желать человек.

Верлиока вновь смеется, словно большей глупости в жизни не слыхивал, но пастырь останавливает недруга одним движением руки:

– Тише, Верлиока. Мне кажется, мы с тобой разрешим вопрос мирным путем.

– Ну так валяй. – Верлиока плюхается на траву своим огромным голым задом и сосредоточенно принимается чистить зубы здоровой березовой веткой. – Только вы там не задерживайтесь: у меня и так времени в обрез.

– Ладно, – выступает вперед кузнец, – называй цену.

Он ожидает всего чего угодно: что пастырь попросит у него мехов или меда или заставит его выполнять какую тяжелую работу, – но то, что он слышит в итоге, вызывает у него только недоумение:

– Ты должен стать мной.

– Тобой? Что это за шутка такая?

– Понимаешь, – пастырь усталым движением снимает с головы капюшон и смотрит теперь прямиком на кузнеца, – я все-таки не божество. Нет у меня таких сил, чтобы вечность среди людей бродить. Моя жизнь давно прошла, а в этой работе нет никакой жизни. Мне бы успеть в Беловодье, пока ворота еще не закрыты.

– Ха, какой себялюб нашелся – настоящий человечишка, – закатывает глаза Верлиока, но никто его не слушает.

– А что ты забыл там, в этом Беловодье? – спрашивает кузнец.

– Если не попадешь в Беловодье, будешь вечно маяться по земле в виде тени самого себя.

Кузнец простодушно разводит руками:

– Ни слова из твоих уст, человек, не понимаю. Но раз так, будь по-твоему. Стану хоть жабой болотной, коли это спасет Дарьюшку.

В тот самый момент бесчисленные картины прошлого, настоящего и будущего проносятся перед глазами у кузнеца, у которого теперь другое имя. Он резко, болезненно вдыхает и чувствует, как внутри все не просто переворачивается – исчезает, растворяется в небытие.

Предыдущий пастырь вполне мог переложить свои обязанности на первого встречного, что он, в сущности, и сделал. Главное, чтобы тот согласился на все по доброй воле. Обманул? Да, в какой-то степени. Ведь это теперь кузнецу придется разбираться с Верлиокой, а он сам становится свободен от любых обязательств.

Прежде чем исчезнуть, он кладет полупрозрачную ладонь на острое колено Верлиоки и примирительно улыбается:

– Я же говорил, миром все решим. – И растворяется в воздухе.

· 14 ·

Еду, еду – нету следу

Весны в воздухе почти не чувствуется. Точнее, так: чувствуется все что угодно, но не весна. Чувствуются запах сырой земли и холодный ветер, а еще – тяжелые капли дождя, которые так и норовят забраться поближе к телу.

Ливень не прекращается уже второй день, словно какое-то наказание за совершенные человечеством грехи.

Дарья стоит у открытого настежь окна и невидящим взглядом смотрит сквозь стену дождя. Возможно, ей холодно, но холода, как и весны, она тоже не чувствует.

– Люблю грозу в начале мая!.. – раздается веселое за ее спиной.

Дарья не оборачивается. Она больше не помогает мужу надеть галстук и не кормит его кашей с фруктами на завтрак. Ей не то чтобы все равно – просто жаль времени, потраченного на кого-то ненастоящего. Теперь не перед кем щеголять в дизайнерских платьях и некого встречать горячим ужином.

Ей давно еще нужно было устроиться на работу. Сейчас бы стояла на своих двоих, а не опиралась бы на иллюзорный костыль.

– Я смотрю, у тебя сегодня хорошее настроение.

Она закрывает окно, и в квартире становится непривычно тихо. Близнецы уже одеты и ждут отца в коридоре: сегодня именно он повезет их в школу.

– Еще какое! – Денис на ходу заглатывает несколько виноградин из плетеной вазочки на столе. – Сдаем проект наконец-то. Еще месяц, максимум два – и пустим под аренду.

Неожиданно пришедшая в голову мысль отвлекает Дарью от картины проливного дождя.

– Я все хотела спросить: что вы там строите эдакое, что для тебя это такой праздник?

Денис по привычке целует жену в щеку, но губы его холодные и твердые.

– О, Дарья, тебе стоит почаще смотреть новости! Строим еще две «Подковы»: одна в Замоскворечье, другая в районе Басманного. Ты наверняка хоть раз видела – они по архитектуре довольно серьезно отличаются от соседних построек. Чудо, что нам вообще разрешили такую стройку!

Вот он: обычный работающий мужчина. Говорит о домах, чертежах и дедлайнах. Кажется, еще чуть-чуть – и можно подумать, что перед тобой все тот же Денис, за которого ты когда-то вышла замуж.

Но монстр внутри она дает забыть.

– Все взял? – скорее механически спрашивает Дарья. – На ужин вареников налеплю. С чем хочешь?

«С правдой».

– С вишней было бы здорово, – улыбается Денис.

– С картошкой! С картошкой! – скандируют близнецы, все это время подслушивавшие родительский разговор.

– Хорошо, с вишней! – отвечает Дарья нарочито громко, поддразнивая сыновей.

Кто они такие вообще, эти дети? Получаются, полубоги, хотя с виду – абсолютно нормальные восьмилетние мальчишки.

Когда входная дверь с щелчком захлопывается, Дарья, недолго думая, достает «Макбук», протирает с крышки пыль и впервые за долгое время включает компьютер.

В одном Денис прав: ей стоит почаще смотреть новости.

Некоторое время Дарья скроллит по тематическим заголовкам, визуально снимая с экрана, как сливки, только отдельные слова и первые буквы.: «Сахаровский центр», «погибшие», «стратегический союзник», «Черное море»…

Информации так много, что не знаешь, за что ухватиться. В основном говорят о политике.

Но это все не то. Дарья ненадолго задумывается и вводит в поиск:

«Подкова Москва».

Сразу вылезают тысячи результатов. Новости самого разного толка: много чего говорят о Каземирове, финансовом положении «Айзмоса» и прочей чепухе, в которой Дарья совершенно ничего не понимает.

И тогда она находит ее – статью с громким названием «Раз подкова, два подкова!..», где в красках расписывают достоинства новых высоток, так неожиданно появившихся в самом центре города. Тут вам и песня про новые возможности для бизнеса, и сонет о потрясающем виде с последних этажей.

Больше всего заставляет напрячься вроде бы безобидная фраза о расположении зданий:

«Особенно примечательна география: „Подкова-2“ и „Подкова-3“ вместе со своим „старшим братом“ образуют на карте Москвы красивый равнобедренный треугольник. Чем вам не торжество геометрии?»

Возможно, для кого-то в этом отрывке нет ничего примечательного, но Дарья сразу цепляется за этот самый «треугольник». Напоминает сюжет кровавого триллера, где маньяк вычисляет своих жертв по географическим координатам.

– Что вы там задумали… – вслух шепчет Дарья, продолжая отчаянно прокручивать статью все ниже и ниже.

Но дальше ничего примечательного: несколько фотографий, приторно-сладкий комментарий Андрея Каземирова, а также примечания какого-то сомнительного «эксперта», пытающего доказать, что «Подковы» испортили внешний вид города.

Компания, в которой работают одни нелюди, строит три одинаковых высотных здания на одинаковом расстоянии друг от друга в самом большом мегаполисе Европы. Это что угодно, но только не совпадение.

Дарья не сверхчеловек. Да, за последнее время с ней произошло несколько необычных инцидентов, но это не дает ей права вмешиваться в дела тех, кто значительно могущественнее нее.

И все же она всегда была такая, даже в школе. Как-то она пошла к историку, чтобы отстоять годовую оценку одноклассницы, с которой они даже не особенно общались. Что-то было такое в самом факте несправедливости, что кипятило в ней кровь.

Лежащий тут же на столе телефон коротко вибрирует. Дарья не глядя открывает сообщение и только затем заставляет себя сконцентрироваться на буквах.

«Все в порядке?»

«Еще спрашиваешь».

И пышущий гневом эмодзи на следующей строчке.

«Мне очень жаль».

На это она ничего не отвечает. Слишком похоже на то, что сказал бы Денис, будь он на месте Льва.

Дарья откладывает телефон и продолжает инспектировать новости. Войны, оружие, мирные соглашения, смерти, рождения – все то, что она пропустила, пока была слишком занята собой. В королевской семье родился еще один сын, ну надо же.

Телефон вновь неуютно ерзает по столу.

«Дарья?»

Дарья читает, не отвечает.

«Дарья??»

Еще через минуту:

«Я вижу, что ты здесь.

Ты злишься?:–)»

Прежде чем напечатать ответ, Дарья на мгновение останавливается и спрашивает себя, сердится ли она на него. Разочарована, что он ей недостаточно доверял? Да. Злится? Вряд ли.

«Я думаю».

Не важно, откуда взялись эти камни. От троюродной тетушки или прямиком из ада – в них нет ничего хорошего, если понятия о добре и зле все еще существуют как таковые. Ввязываться в игру, где победитель выживает, а остальные вынуждены лететь в пропасть… Не глупая ли это задумка?

Дарья не выбирала, стать ли ей той, кем она является сейчас. Она не давала объявление о сдаче своего тела в аренду, и все же теперь у нее есть вот такой вот жилец. Он не платит за газ и воду, но зато распоряжается всем по-хозяйски.

После долгих раздумий она вновь берет телефон в руки, и на некоторое время ее пальцы замирают над виртуальной клавиатурой. Хочется спросить, почему он еще связывается с ней после того, что сделал.

В конце концов, он мог просто попросить.

Так получилось, что в последние месяцы этому парню она раскрыла больше секретов, чем родной матери за всю свою жизнь. Даже рассказала ему про человека в супермаркете, и он не проронил ни слова осуждения.

Он видел ее такой, какой не видел никто. Видел эти ее зубы и когти, видел налившиеся кровью глаза. Он видел ее вывернутой наизнанку, и она думала, что после такого не предают.

Проходит целая вечность, прежде чем она решается:

«Зачем они тебе?»

Ответ приходит моментально, будто Лев по ту сторону все это время ни на секунду не выпускал телефон из рук.

«Она сказала, что только эти камни помогут».

Она – это Лиза? Дарья вздрагивает, представив себе соперницу. Молодая, привлекательная, с очаровательной улыбкой и женственной фигурой. Дарья на ее фоне вообще выглядит мальчишкой, пусть и высокая.

За окном все еще льет, как из ведра. И в небе на много километров вокруг нет даже надежды на просвет. Все заволокло серыми грузными тучами. Они висят так низко над землей, что кажется, вот-вот ее раздавят.

Краем глаза Дарья ловит на серой стене знакомую тень с длинным хвостом. Кисточка на конце задорно дергается из стороны в сторону, как бы говоря о том, что такая погода монстру как раз по вкусу.

За мгновение до того как внутри начинает что-то жечь, Дарья уже знает, что сейчас все повторится, как повторялось много раз до этого. К тревожности добавляется очевидное ощущение тошноты.

– Ну вот, опять, – бормочет Дарья.

Она покидает квартиру в чем есть: халате и домашних тапочках, даже не закрыв ноутбук и не ответив на последнее сообщение Льва.

Во дворе она натыкается на худощавого мужчину в рубашке на три размера больше, чем нужно. С сосредоточенным лицом он перебегает под балконами с большой картонной коробкой в руках, которая промокла уже до такой степени, что грозит вот-вот развалиться.

Ни у него, ни у Дарьи нет зонта. И когда она становится у него пути – женщина-скала, руки сплетены под грудью, глаза мечут молнии, – он замирает, не в силах пошевелиться.

Вблизи хорошо видно: он едва старше нее, лет тридцать пять – тридцать семь, не больше, – но выглядит ужасно. Кожа похожа на наждачную бумагу: вся в рытвинах. Пропущенные во время бритья участки лица напоминают болотистые кочки. В этих усталых глазах старость и время.

– Чего тебе? – выпаливает мужчина, и во все стороны летит слюна.

Дарья не отшатывается. Что говорить – ни один мускул не дрожит на ее лице. Единственная мысль пролетает в голове: «Ну хоть на этот раз недалеко от дома», – и отпускает.

– Да так, – хрипит она, и как многие разы до этого один только голос пугает жертву до чертиков, – интересно, что в коробке.

Мужчина прижимает заветную коробку к груди, словно это его младенец.

– Тебя не касается.

Дарья видит, что у него не хватает двух передних зубов.

– Зато маму твою касается. Что на этот раз вынес? Отцовские раритетные фотоаппараты?

В его глазах ужас и узнавание. Иногда он тоже видит этого монстра в отражении в зеркале, но быстро отводит взгляд. Сейчас же избежать встречи с самим собой попросту невозможно.

– Оно того не стоит, Леша. – Имя само собой всплывает у Дарьи в голове, как и тысячи других фактов из жизни этого непримечательного мужчины. – Раньше, когда друзья твои были живы, еще, может, стоило, но сейчас ты один. И должен выбираться.

– Да много ты знаешь! – через дождь кричит Леша.

Он не собирался ничего такого пробовать. На вечеринке пару лет назад так, ради прикола, приятели уговорили. Но шло время, и те самые друзья один за другим угасли, как оставленные без присмотра свечи.

Сейчас он остался один, причем во всех смыслах этого слова. Даже когда пьет чай с матерью на кухне, все равно один.

Дарье все это чуждо и незнакомо. Она, может, была не идеальной дочерью, но в плохую компанию, слава богу, не попала, а потом уже и Денис ее подхватил и дал ей такую жизнь, в которой все эти удовольствия казались лишними.

– Много знаю. И про «Ниву», которую ты продал за три копейки. И про ноутбук младшей сестры. И про жену, которая до последнего держалась, но все же подала на развод.

Леша, услышав, как много эта красивая незнакомка знает о его жизни, отвечает тихо. Плечи опущены, глаза смотрят в серый асфальт, а с остриженной по прямой челки ручьем течет небесная вода. Даже если заплачет, никто не увидит.

– А вам-то какое дело?

– Лично мне – никакое. Но ты о маме подумай. Ее же удар хватит, когда ты умрешь. А сестра на кого останется? Она же несовершеннолетняя еще. Сам подумай, какое будущее ее ждет после такого.

Леша следует совету и правда думает. Представляет Жульку одну, в стенах хрущевской двушки с крохотной кухней, а затем видит ее в объятиях потных мужиков с толстыми кошельками. Она не должна жить такой жалкой жизнью, как он.

– Смерти на тебя плевать, – мягко говорит Дарья, как будто сообщить о таком – дело совершенно обычное, – но если ты умрешь, то добра в этом мире не прибавится.

Леша оседает под тяжестью металлических фотоаппаратов так низко, что еще чуть-чуть – и он расплавится, растечется по мокрой дороге. Вот теперь-то он точно плачет – это видно по его худой часто дрожащей спине.

Дарья опускается на корточки и кладет ладонь на Лешино плечо.

– Ничего, – шепчет она уже своим голосом, но скорее себе, нежели ему, – ничего.

Нина лежит на раскладушке: руки вдоль тела, как у покойника, седые длинные волосы беспокойными червяками разметались по подушке. Она смотрит на потолок так пристально, будто пытается разглядеть там невидимые созвездия. За последние десять минут она ни разу не моргнула.

– Ба, ты бы это, поужинала…

Рядом с кроватью появляется Лев. Большие пальцы засунуты в карманы джинсов, но это скорее жест неуверенности, нежели наоборот.

– Не хочу, – кратко отвечает старуха и продолжает бесцельно пялиться в потолок.

– Хочешь, я тебе Москву покажу? – предлагает внук. – Я не знаю. Ты вроде не вчера приехала, а все сидишь в четырех стенах… Точнее, лежишь. Ты вообще хорошо себя чувствуешь?

– Я живее всех живых, не беспокойся, милок.

Нина даже не смотрит на Льва, но ей и не нужно. Все равно это лицо – ненастоящее. Она как-то увидела точно такого же человека: он был у них в деревне проездом, торговал какой-то плешью вроде бэушных карбюраторов. Но все бабы местные наперебой начали капать, что он ничего, смазливый, и Нина невольно сохранила в памяти эти правильные черты.

Какие мужчины нравятся ей, Нина сама не знала. Она так давно ходила по этой земле, что все люди стали на одно лицо. То, что было красиво вчера, становится уродливым сегодня, и в этом бесконечном карнавале вкусов маски меняются так быстро, что взгляд успевает замылиться.

«Все вы, люди, одинаковые. Внутри один черт сидит».

– Ладно, если чего нужно будет, я у себя. – Лев подбородком кивает на ноутбук у себя в руках: – Я тут взял кое-какую работку на выходные: у нас сейчас в офисе завал.

Нина его не слышит: мысли заняты гораздо более важными вещами – вселенной, равновесием, будущим.

Когда она наконец поворачивает голову, то Льва в комнате, конечно, уже больше нет. Глубоко вздохнув, старуха поднимается с раскладушки и осторожно ставит костяную ногу на холодный паркет.

Идет она медленно, бережно волоча по полу мертвую конечность. Прожитые годы наваливаются на нее внезапно, всеми своими днями и часами, потраченными на пустое созерцание жизни. Время свинцовой шалью опускается ей на плечи, но Нина упрямо продолжает двигаться вперед.

Некоторое время она следит за внуком, сгорбившимся над горящим экраном ноутбука, а затем, все так же не проронив ни слова, покидает квартиру. Дверь за собой не закрывает – так и оставляет распахнутой настежь, как бы приглашая в дом нечистую силу.

«Ему-то что, – лениво думает Нина, – он даже ничего не заметит».

У нее же сейчас есть другие, серьезные проблемы. Один камень, который она потеряла несколько десятков лет назад, она таки нашла, но оставалось еще два. И если в ближайшие два месяца она их не проглотит, то проиграет пастырю в этом многовековом противостоянии. Тогда ее ничего не подозревающему наследнику придется помогать тому, кого она всю свою жизнь презирала.

Когда Нина была еще совсем юной девицей, то поначалу не воспринимала слова слуги смерти всерьез. Она была убеждена, что спрятать три крошечных полупрозрачных бриллианта ничего не стоит, но со временем до нее начало доходить, что спрятать надо так, чтобы потом еще самой найти.

Закопать в земле, оставить в дупле – не вариант. Так камни моментально учуют Тени, а те быстро донесут обо всем пастырю, пусть они и не на его стороне. Оставался один вариант: другие люди. Передать камни незнакомцам, а затем следить за тем, чтобы они оставались внутри семьи. А еще желательно распределить все три камня между разными семьями, чтобы их было сложнее найти.

Первый вариант очевиден – передать один из камней собственным потомкам. Дальше все оказалось сложнее. Людям из деревни Нина доверяла мало, тем более что для них такая драгоценность была прямым соблазном продать ее или обменять на что-то более практичное.

На деле все оказалось еще хуже, и, как Нина и боялась, камни довольно быстро затерялись. Их передавали из рук в руки, проигрывали, обменивали… Они обладали такой мистической притягательностью, что, чтобы их заполучить, некоторые не пренебрегали даже убийством. Сейчас это бриллианты, порозовевшие от коктейля из крови, в котором они так долго лежали в качестве кубиков льда.

До дня летнего равноденствия остается всего ничего, а Нине еще предстоит вернуть себе два камня из трех. Непростая задача, если учесть сгущающиеся над Москвой тучи.

– Верлиока, вот поганец… – бормочет Нина себе под нос, проходя мимо двух молодых людей в полутемном подъезде.

Те вежливо сторонятся, пропуская сумасшедшую бабушку вперед, и даже не сразу понимают, что она обращается именно к ним, когда Нина оказывается уже пролетом ниже:

– Балкон скоро обвалится.

Она говорит достаточно громко, чтобы парнишки ее услышали, но недостаточно, чтобы сказанное улеглось у них в голове.

– Простите, это вы нам? – говорит один из ребят, такой рыжий, с веснушками, вылезающими из-под густой бороды.

– Вам-вам. – Нина задирает голову вверх. – Тот балкон, что вы ремонтируете в семнадцатой.

Парни недоуменно переглядываются, не зная, что ответить на такое предостережение от незнакомой бабули. Да, они и правда сейчас занимаются ремонтом соседкиного балкона, однако дом хоть и старый, но, по идее, крепкий. До этого никаких проблем с конструкцией не было.

– Спасибо, – после долгой паузы наконец отвечает второй приятель.

До самого восьмого этажа, где живет Гоша, один из друзей, оба не обмениваются ни словом.

– Ты думаешь, это правда? – спрашивает он Егорку, рыжего мастера.

Тот пожимает плечами:

– Не знаю, но что-то у меня по спине мурашки побежали, когда бабка сказала про балкон. В конце концов, откуда ей знать?

– И правда, откуда, – соглашается Гоша.

И все же он потом позвонит тете Марине и сошлется на боль в спине. Дескать, повредил на работе, поэтому с халтуркой больше помогать не сможет. А вот Егорка окажется менее суеверным.

«Обрушился балкон в жилом доме на северо-западе столице. Есть жертвы», – так потом напишут новостные порталы.

А Нина тем временем идет к метро, впервые в жизни спускается в подземку и проходит на станцию, даже не позаботившись о билете. Стеклянные створки турникета, как по мановению волшебной палочки, разъезжаются перед ней в разные стороны, услужливо выжидая, пока Нина протиснется в проход.

Ехать долго, зато без пересадок. В душном вагоне странная бабушка в домашнем халате почти не привлекает внимания – лишь изредка кто-то глянет на нее, притулившуюся в углу, поверх смартфона, ридера или газеты. Здесь люди вроде бы вместе, но одновременно наедине с самими собой. Не смотрят друг на друга, не обмениваются взглядами, не запоминают лиц и одежды. Их всех словно заперли в одной камере, но какой смысл узнавать имена, когда вас выпустят на свободу всего через несколько станций?

На Таганке вместе с ней выходит много народу. Ее просто выносит в общем потоке, как кита без его ведома и желания выносит на песчаный берег, где он со временем задыхается. Здесь дышать тоже нечем. Только оказавшись на улице, Нина наконец может вздохнуть полной грудью.

Она никогда здесь не была. Да, видела иногда это место во сне, но реальность – это ведь совершенно другое. Правда, в данной ситуации никакая карта ей и не нужна – «Подкову-2», как и ее сестер-близняшек, можно невооруженным взглядом разглядеть практически из любой точки в центре города.

Больше на этом подземном змее Нина ехать не собирается, поэтому выбирает старый троллейбус с потрескавшимися боками. Она вновь устраивается в самом конце, на ободранном сиденье, и смотрит на огромный город, частью которого никогда не была.

В воздухе висит плотный аромат людских душ. Нина облизывается. Соблазн завлечь кого-нибудь в темный переулок и выпить до дна, а тушу потом запечь с травками в глиняном горшочке, силен, как никогда.

Но сильнее всего здесь пахнет другими существами, неживыми. Богами, их прислужниками, но особенно – потусторонними силами. Теней здесь так много, они так плотно набились между забывшими о добре горожанами, что прятаться от Нины им уже нет никакого смысла. Вот они и мелькают перед глазами, как кадры немого кино, быстро сменяя друг друга в ожидании финала.

А еще она, конечно же, чувствует его.

«Духом пахнет, – думает Йама, почти наслаждаясь этим осознанием. – Твоим духом, пастырь».

· 15 ·

Бежала Лиска около лесу близко

На кладбище тихо. Душно, словно лето уже наступило. Лиза бесцельно бредет по кладбищенской тропинке и кончиками пальцев вытянутой руки касается то одного надгробия, то другого. Постороннему человеку может показаться, что она пришла повидаться со старыми друзьями, но на самом деле все не так. Она завидует.

Говорят, зависть бывает черная и белая. Если придерживаться этой градации, то зависть Лизы чернее черта, мрачнее грозовой тучи. Именно с таким отчаянием люди обычно хотят жить, а эта молодая девушка, несмотря на гладкость кожи и легкость движений, уже хочет умереть. Ну, не красавица, но не в этом же счастье, в конце концов.

«Была бы я здесь, – думает она, – лежала бы спокойно под одуванчиками и бархатцами, смотрела бы на небо, дышала бы влажной землицей».

Здесь Лиза ближе к своим предкам, чем за все свое существование. Эти люди, как и она, принадлежат прошлому, и ей отчаянно хочется перевести стрелки часов хотя бы на несколько минут назад.

– Эй, как тебя там?.. – раздается за спиной.

В человеческой шкуре так тепло и комфортно, что Лиза, позабыв о своей истинной сущности, вздрагивает от испуга. Там, где еще секунду назад никого не было, теперь стоит девчонка, явно моложе Лизиного тела на пару-тройку лет. Внешний вид у незнакомки, скажем так, интересный: яркий макияж, кожа чуть золотистая от искусственного солнца солярия, массивные сережки в виде черепков, целый ряд пушистых накладных ресниц и, конечно же, моментально притягивающее внимание серебряное кольцо в носу. В одежде девица, правда, не такая оригинальная: сверху – голубая ветровка простого покроя, снизу – джинсы- «бойфренды». Лиза такие в «Заре» на прошлой неделе мерила. Руки и часть шеи усыпаны разнообразными символами и иллюстрациями. Лиза прищуривается. С первого взгляда ей удается разглядеть лишь контуры раненого кабана и очертания тонкой змейки, словно браслет, обнимающей запястье.

– Прости? – осторожно переспрашивает Лиза.

Мало ли кто это. Может, местная наркоманка.

– Я спросила, звать-то тебя как? – Девица коротко дергает головой, и длинная челка шторкой опускается на правый глаз.

«Обычная неформалка, – успокаивает себя Лиза. – На кладбище и не таких психов встретишь». Только вот почему-то на этот момент она совершенно забывает о себе и о том, как сама выглядит на фоне древних памятников.

– А тебе какое дело?

Девица самодовольно цокает языком:

– А-а, вот как мы заговорили!

– Ты кто вообще такая? – не унимается Лиза.

Зачем с ней разговаривает, с этой сумасшедшей, сама не знает. Возможно, хочет отвлечься, вновь хотя бы ненадолго стать человеком.

– Я Марена, царица смерти. – Даже глазом не моргает.

Лиза выдавливает из себя смешок, но он выходит карикатурный, ненастоящий.

– Да, а я Афродита.

Марена не отвечает. Стоит и пялится на Лизу, совсем как строгий учитель в ожидании ответа класса на элементарный вопрос. Эта игра в гляделки продолжается маленькую вечность, пока Лиза не понимает, что что-то внутри начинает нестерпимо жечь.

– Ладно, я Лиза.

– Не-ет, – тягучая улыбка растягивается от уха до уха, – скажи свое настоящее имя.

Она хочет скрыть правду, молчать, крепко сжав губы в почти детском упрямстве. Только вот слово само собой юркой птицей вылетает изо рта:

– Мира.

– Хорошо, Мира, – расслабляется Марена, – вот мы и познакомились. Ходят слухи, ты тут собралась вершить свое правосудие. Так это правда или нет?

Сверху на Лизу будто выливают ушат ледяной воды. И она стоит перед этой девицей, совсем как когда-то давно стояла перед отцом: маленькая, слабая, одна против целого мира. Сейчас до нее наконец доходит, что в неформалке перед ней спрятана гораздо наиболее могущественная сущность из всех, что она когда-либо встречала.

– Не понимаю, о чем ты. – Только голос-то предательски дрожит, трещит, как тонкий апрельский лед.

Еще мгновение назад Маруська стояла у низенькой оградки, а теперь прижимается к Лизе вплотную. Нос к носу. Даже их дыхание становится общим.

– Да ладно, – шепчет богиня, – можешь хахаля своего обманывать, но меня не проведешь.

– Он меня поймал.

– Что? – не понимает Мара.

Лиза отступает на несколько шагов назад и начинает терпеливо объяснять:

– Обещал одно, а в итоге облапошил, понимаешь?! Привязал к себе, как ручную собачонку, шага в сторону сделать не дает. А я уж, раз оказалась в этом теле, хочу жить нормальной жизнью. Я цербер для него, понимаешь? Стерегу дорогую ему вещицу – и все. Как только все закончится, он от меня сам избавится, так что тут скорее вопрос в том, кто первый нарушит статус-кво.

– Ты хоть понимаешь, что творишь? – Только сейчас в светлых глазах Марены начинает проглядываться вековая мудрость, которая до этого упрямо скрывалась за пеленой земной оболочки. – Если без тебя здесь ничего не изменится, то без него мир превратится в хаос. Ты это осознаешь?!

– Мне все равно, – упрямо отвечает Лиза, и обе девушки понимают: это правда. – С ним для меня здесь все равно нет будущего.

Сейчас она скорее похожа на раненого зверя, загнанного в угол зубастым хищником. Больше сотни лет Лиза не то чтобы влачила жалкое существование – ее, можно сказать, вообще не было. Она сидела в кармане у своего «спасителя», словно подобранный на лесной тропинке ежонок, своими иголками не способный даже оцарапать.

Уставшая от разговора Марена садится на одну из обшарпанных лавочек у захоронения кого-то по имени «Леонид Мирный». Какая ирония, если учесть, что до мира им всем сейчас как пешком до китайской границы.

Хорошо, наверное, быть простым смертным! Живешь себе, погрязший в простых житейских проблемах: какую рубашку сегодня надеть, что приготовить на ужин, как жить, если тебе изменили. Ничего глобального, никакой ответственности. Живи себе тихо да умри спокойно. Наплоди целый выводок таких же, как ты, кто потом будет годами спрашивать себя, зачем он пришел на эту землю, и, не находя ответа, возвращаться к более простым вопросам: кого любить, кого ненавидеть, кого презирать и кому завидовать.

– Понимаю, – только и говорит Маруська. Голос ее, прежде такой мощный и глубокий, сейчас тише легкого весеннего ветерка.

– В смысле? – не понимает Лиза. Немного поколебавшись, она присаживается на противоположный край скамейки.

Так они и сидят: смерть и чужая жизнь – не в силах двинуться с места.

– В коромысле, – огрызается богиня, словно где-то внутри нее запрятан сложный подросток. – Это мой первый раз среди людей. Раньше я сидела себе там, наверху, думала: ну чего в этом такого интересного? Игра, где тебе дается шесть-семь десятков лет, а ты должен успеть урвать лучший кусок, чтобы потом умереть ни с чем.

Лиза подхватывает:

– Ага, чтобы потом постучаться в ворота Беловодья и понять, что тебя там почему-то не ждут.

Маруська задумчиво опирается подбородком о собственный кулак.

– Кстати, о наболевшем. Тебе повезло, что ты не богиня, Мирка. У наших там сейчас такой бардак, какого я уже сотни лет не видела. Хочешь взглянуть?

Такого предложения Лиза не ожидала, тем более после таких нотаций от самой богини смерти. Она сдавленно кивает, но даже этого короткого жеста хватает, чтобы реальность вокруг в один миг изменилась.

Они все еще сидят на той же старой скамейке, только вот вокруг совсем другие мертвецы. Более… живые, что ли.

Лиза вскакивает с места и начинает изумленно оглядываться по сторонам. Первое, что бросается ей в глаза, это огромное количество самых разных людей. Чаще старых, чем молодых, но здесь можно заметить даже крошечных младенцев.

В поле, куда перенесла их богиня смерти, стоит теплое лето; всюду пестреют алые капли перезрелой луговой клубники. Солнце ласково целует лучами всех, кто не спрятался в тени раскидистых кустов шиповника.

Приглядевшись, Лиза понимает, что люди собрались здесь не просто так. Они стоят в очереди, причем последняя движется так медленно, что многие сидят на земле, сплетая друг с другом соломинки или весело болтая с соседями.

Лиза пытается сделать шаг вперед, чтобы получше разглядеть собравшихся, но ноги внезапно превращаются в две неподъемные гири. Девушка мгновенно начинает паниковать.

– Тише-тише. – Маруська заботливо опускает руку на ее плечо. – Все в порядке, это тебя тело обратно тянет. Оно же еще живое.

Тогда-то и становится понятно, что здесь делают все эти люди: ждут своей очереди, чтобы постучаться в ворота Беловодья. И судя по размерам очереди, ждут довольно давно.

Тем временем к ним стремительно приближается суровый мужчина в грязном коричневом плаще. Усы мертвеца до ужаса похожи на большую щетку для чистки обуви, а черные крохотные глазки опасно сверкают при свете полуденного солнца.

– Ну что, Илья, есть новости? – спрашивает у мужчины Маруська.

Тот равнодушно машет рукой в сторону остальных:

– Время идет, а прогресса никакого.

– Извините… – нерешительно начинает Лиза, и Илья смотрит на нее, как на какого-то пришельца с далекой планеты. Хотя, возможно, для него она такой и является.

– О, живая! Чего здесь забыла?

– А вы… – Лиза задумчиво пожевывает нижнюю губу, не зная, как сказать, – …как умерли?

Морена вместе с Ильей заходятся в смехе. Грязный плащ мертвого мужчины мелко трясется на узких плечах хозяина.

– Ничего-ничего, милочка. Мне не привыкать. Мы тут уже столько кукуем, что каждый давно в курсе, кто от чего коньки отбросил. Вон там, – он рукой указывает на миленькую девочку лет двенадцати, которая в это время играет в камешки с ровесником-мальчишкой, – онкобольная. Или Светка, вот эта бабенция с крашеными рыжими волосами, она дорогу на красный свет перебегала. А я, – Илья слегка выпячивает вперед грудь, словно от гордости, – шел мимо дома, где пианино через окно спускали с пятого этажа. Веревка лопнула, я в наушниках… В общем, не докричались. Ты бы видела, милочка, как меня припечатало! Всмятку! Десять из десяти!

– И что, – продолжает Марена, – никаких новостей?

В этой реальности она гораздо меньше похожа на бунтующего подростка. Волосы заметно отросли, и теперь двумя толстыми косами вьются почти до самой земли. Макияж исчез, обнажив гладкую сияющую кожу и мягкие чувственные губы. Даже одежда – и та поменялась: вместо джинсов и футболки на богине смерти теперь расшитое красной нитью парчовое платье. Все узоры, еще недавно бывшие татуировками на теле, теперь перекочевали на этот роскошный наряд, который, кажется, можно разглядывать часами и все время находить новые мотивы и персонажей. Теперь Лиза ясно может разглядеть раненого кабана, следом за которым мчится странное существо, снизу похожее на человека, а сверху – с головой волка.

– Нет, почему, Мишка тут сбегал к самому началу… Он где-то тут был… Эй, Мишку кто-нибудь видел?

На вопрос Ильи люди указывают в сторону здоровенного муравейника, на вершине которого, как король, восседает маленький мальчик лет пяти-шести. Он так чем-то увлечен, что не слышит, как несколько человек сразу зовут его по имени:

– Миша! Миша!

Мальчик с большой неохотой отбрасывает в сторону палочку, которой до этого тормошил насекомых, и вприпрыжку несется к Илье.

– Чего тебе, дядя Илья?

– Мишк, ты сейчас Марене можешь повторить то, что мне утром сказал? Ну, про ворота.

Мишкин взгляд заметно светлеет, когда он понимает, зачем его позвали. Из маленького ребенка он моментально превращается в маленького взрослого.

– Ну, мне бабуля там сказала, что выходил кто-то с другой стороны. Сказал, чтобы уходили восвояси и не ждали ничего.

– Миша, а кто выходил? – спрашивает Марена.

– Она говорит, на черта был похож. Такого огро-о-омного чертищу! – Мальчик руками пытается показать размеры чудовища, но у него, конечно же, не выходит, и присутствующим остается только догадываться о реальных размерах монстра.

– И черта с два ты его специально оттуда выманишь… – еле слышно бормочет Марена себе под нос.

– Ну так реки молочные, судя по слухам, они там уже иссушили, – пожимает плечами Илья. – Никаких зеркал, никакой воды. Никаких отражающих поверхностей. Сейчас уже трудно сказать, где на самом деле лучше: по ту сторону или по эту.

К разговору присоединяется Светка, та самая, что правила дорожного движения не соблюдает:

– А пастыря-то где носит? Вот чем ему надо заниматься. Живые пока подождут, у них время есть, а мы здесь уже целую вечность торчим.

– Дело даже не в ожидании. – Несмотря на то что погода стоит очень даже теплая, Илья поплотнее запахивает плащ, ежась, будто от холода. – Неизвестность убивает куда больше. Есть ли вообще смысл тут сидеть? А если нет, то куда идти?

Внешне молодое лицо Марены испещряют мелкие морщины беспокойства. На ее хрупких плечах сейчас покоится бремя целого мира, но она и не думает отступать. Взгляд ее решительный, как никогда раньше.

– Разберемся, не переживайте. Сами никуда не уходите и остальным скажите, чтобы набрались терпения. Осталось немного.

Сказав это, богиня смерти почему-то обращается не к окружившим ее мертвецам, а к безоблачно-голубому небу. Только сейчас Лиза понимает, что оно такое чистое только с виду – стоит моргнуть, как видно то, что реально творится у нее над головой. На самом деле цвет небосвода зеленый с гнилым отливом, а тучи собрались так плотно, что ни у единого солнечного луча нет шансов долететь до земли.

– Да, – задумчиво повторяет Мара, – осталось немного.

Дарье ничего не стоило стащить у мужа пропуск на работу. Он как-нибудь выкрутится, а ей в здание компании по-другому совсем никак не пробраться. Уж если ввязалась, надо идти до конца. Сейчас Дарье не так уж важно, почему она оказалась в этих обстоятельствах и чего именно от нее хотят высшие силы, но одно она знает точно: она не виновата в том, что с ней случилось, но это ее ответственность – решить, как с этим жить.

Толстый охранник на первом этаже даже не смотрит в ее сторону, когда она наудачу выставляет перед собой карточку с мужской фотографией и с каменным лицом проходит вперед.

До этого она здесь, конечно же, бывала, когда начальство устраивало новогодние корпоративы и можно было пригласить кого-то из членов семьи. Только вот тогда Дарья не думала о том, что когда-нибудь ей придется сюда вернуться не совсем по приглашению руководства.

Этот костюм она не носила еще со студенческих времен, но, как ни странно, он оказался впору. Интересный крой юбки, строгие линии, аккуратные белые пуговки на темном пиджаке, добавьте сюда элегантную прическу и легкий макияж – и вполне можно сойти за руководителя какого-нибудь отдела.

По пути к лифту Дарья успевает поймать на себе несколько вопросительных взглядов незнакомых мужчин. Или они уже где-то встречались, поэтому так странно смотрят?

В целом Дарья не особенно беспокоится за успех вылазки. В самом крайнем случае она скажет, что пришла передать мужу таблетки. «Он у меня так болен! Ох, а вы не знали?.. Денис же просил меня никому не говорить, вот я глупая…» – репетировала она дома перед зеркалом. Но вряд ли понадобится и эта отговорка: сейчас Дарья доверяет внутреннему монстру больше, чем самой себе.

Было нелегко принять тот факт, что с исчезновением сережек чудовище также не испарилось в небытие. Но значит, Дарье нужно сделать что-то другое, чтобы «снять проклятие». А это возможно, только если она будет что-то делать, не сидеть на месте.

Вот так Дарья и оказалась в середине рабочего дня в месте, куда еще совсем недавно хотела попасть в последнюю очередь. Тут она может случайно наткнуться не только на Дениса, но и на его подозрительную пассию, а также на Льва, с которым они так до конца пока и не выяснили отношения.

Но остается надежда, что оно того стоит.

– Вам какой? – На нее смотрит мужчина с маленькой козлиной бородкой, в очках и с парой десятков лишних килограммов на боках.

– Простите?

– Этаж. Этаж вам какой?

В лифте только они вдвоем. Овечка в волчьей шкуре и настоящий хищник. Только вот ирония ситуации заключается в том, что под овечьей шубкой у Дарьи прячется тот, кто не побрезгует и волчатинкой, если на то будет необходимость.

– А, извините… – Какой назвать? Почему она не подумала об этом заранее? Будет очень странно, если она прямо сейчас обернется, чтобы посмотреть на панель? – Самый последний.

– А-а-а, – понимающе улыбается мужчина, – сразу к начальству. Понятно.

Он нажимает на кнопку за спиной у Дарьи, и кабина начинает бесшумно лететь вверх. Кажется, как будто они и вовсе стоят на месте без движения.

Только вот это не обычная многоэтажка. Это «Подкова». И здесь, пока доедешь до самого верха, пройдет целая вечность. Через некоторое время Дарье удается окончательно взять себя в руки и успокоиться. К счастью, толстяк полностью поглощен своим смартфоном и вообще перестал обращать внимание на женщину.

– До свидания. Удачи у шефа!

Мужчина выходит на шестидесятом этаже, и Дарья только тогда понимает, что перестала дышать. Интересно, а этот субъект на самом деле кто? Может, у него растут рога и питается он только драгоценными металлами и детьми.

Теперь, когда Дарья знает секрет «Айзмоса», то просто не может смотреть на всех этих людей и не представлять, какие они на самом деле. Сколько у них рук, что вылетает из глаз – кислота или огонь? – и сколько им на самом деле лет.

Задумавшись, Дарья не успевает нажать другую кнопку, поэтому приходит в себя только под легкое «дзынь» одного из восьми лифтов, на котором она приехала на шестьдесят шестой этаж. Приходится выйти.

С виду – обычное офисное помещение. Да, кругом много стекла, мягких форм и широких белых столов, но в целом ничего, что бы кричало о том, что его хозяин не человек. Или, по меньшей мере, как Дарья, сверхчеловек.

Здесь отсутствуют двери и коридоры, поэтому под внимательным взглядом Андрея Каземирова спрятаться практически невозможно. Он стоит посередине открытого пространства и молча смотрит на Дарью, как будто ждал. Руки в карманах, на губах – кривая усмешка.

Таких, как он – молодых, успешных, привлекательных, – простая публика обожает. Их фотографии любят печатать крупным планом на обложках журналов о деньгах и успехе (а временами – и на женском глянце). Их деньги считают, их мечтают на себе женить, им смотрят в рот и ждут откровений. Только вот сейчас именно Андрей Каземиров ждет, пока Дарья соизволит объясниться.

Она начинает осторожно пятиться назад.

– Простите, пожалуйста, этажом ошиблась.

– Нет-нет, дорогая, оставайтесь. – Низкий, бархатный голос Андрея обволакивает невидимыми шелковыми нитями, постепенно оборачивая Дарью в невидимый кокон.

Он знает, кто она или нет?

– Я смотрю, у нас тут крайне интересный случай, – продолжает Каземиров, не дождавшись ответа. – А пастырь, я смотрю, даром времени не теряет.

– Вы знакомы с пастырем?

– О-о-о! – довольный возглас. – Еще бы я был с ним незнаком. Если не вдаваться в детали, я, можно сказать, его создал. Правда, не учел непостоянства человеческой натуры. Вот вы, дорогая, скажите, что вы думаете о сотруднике, который увольняется всего через каких-то полторы сотни лет после вступления в должность? Как по мне, абсолютное неуважение к начальству. На заре времен такого себе никто не позволял.

Дарья не понимает из сказанного почти ничего, но больше не двигается в сторону лифта. Возможно, это ее единственный шанс узнать правду о том, что с ней на самом деле произошло и где ей найти пастыря. Она и мечтать не смела, что все может оказаться настолько просто.

– Ладно, хватит болтать. Присоединитесь ко мне на чашечку чая?

Андрей не ждет ответа. Разворачивается на каблуках и устремляется в сторону небольшой встроенной кухни, которой, судя по всему, пользуется он один. Ловким движением достает с полки две фарфоровые чашки и мизинцем включает стильный чайник из прозрачного стекла.

– С сахаром или без? – как ни в чем не бывало интересуется Каземиров.

Дарья сглатывает и хриплым голосом выдавливает из себя:

– Без. – А потом добавляет: – Пожалуйста.

– Меня всегда поражала человеческая склонность к этим маленьким слабостям. Азартные игры, гаджеты, жирное, сладкое, скорость, страсти… Люди наслаждаются всем этим, потому что знают, что потом будут страдать. Как по мне, так довольно забавно.

Дарья уже видела Андрея Каземирова, на тех же корпоративных вечерах, к примеру, но лично они никогда не общались. Он всегда был окружен красивыми девицами, коллегами и партнерами в дорогих костюмах. Даже находясь с ней в одном помещении, он всегда был в другом мире, а теперь они вот так запросто пьют чай на шестьдесят шестом этаже «Подковы».

– Не стесняйтесь, берите. – Он пододвигает к ней хрустальное блюдечко с карамелизированными орешками. – Мне самому очень нравится, – говорит он и в подтверждение своих слов закидывает в рот пригоршню лакомства.

– Нет, спасибо.

Дарья чувствует себя идиоткой. Для того чтобы получить правильные ответы, нужно задавать правильные вопросы, а она даже не знает, какая именно информация ей необходима. Чашка приятно греет холодные руки, и мысли рассеянно расползаются по блестящему от чистоты офисному полу.

– Вы знаете, кто я? – наконец решается Дарья.

– Да, мне девчонки уже про вас доложили. Правда, забыли упомянуть, что сейчас вы скорее одна из нас, чем одна из них. – Каземиров смешно делает бровями, как будто им с Дарьей по пять лет и у них есть общие секретики. – Но не мне их винить. Чем больше времени проводишь среди людей, тем больше в тебе притупляются прежние способности. Но ничего, совсем скоро все вернется на круги своя.

Дарья торопливо ставит чашку с нетронутым чаем на маленький стеклянный столик, чуть наклоняется вперед и закрывает лицо ладонями. Через такую импровизированную стену сложно различить, что она пытается сказать.

– Я дьявол, да? – выпаливает Дарья.

Она снова смотрит на Андрея. Прическа слегка растрепалась, и без того нарумяненные щеки горят огнем, а глаза у нее такие, будто она потеряла рассудок – блестят от невыплаканных слез.

Каземиров, который только успел пригубить терпкий напиток, не выдерживает и фыркает. Крупные янтарные капли летят на дорогой костюм. Бизнесмен начинает безудержно хохотать, ни капельки не сдерживаясь. Видны ровные белые зубы, плечи мелко трясутся.

– Аха-ха! Дья… да?.. Дорогая, вы серьезно, да?

А затем он смотрит на нее и в одно мгновение прекращает смеяться.

– Кхм. Простите. – Андрей машинальным движением поправляет узел галстука и вновь прихлебывает чай. – А знаете что? Приходите шестого июля вместе с мужем. У нас будет вечеринка в честь торжественного открытия наших новых зданий. Большое событие, сами понимаете. Я уверен, вам понравится. Как вас, простите?..

– Дарья.

– Да, точно, Дарья. Приходите, со всеми еще раз познакомитесь. На этот раз по-настоящему. – Мужчина подмигивает.

Из здания Дарья выходит на ватных ногах. Не то чтобы она теперь знала больше, чем хотела, но теперь у нее, по крайней мере, есть дата, когда все точно прояснится. Дарья не сразу понимает, что все еще идет дождь, и вода моментально обнимает ее, как старого друга, забираясь под рубашку и заглядывая в туфли.

Зонтик над головой появляется будто из ниоткуда: всего в одно мгновение что-то черное отгораживает Дарью от хмурого неба.

– Привет, – говорит Лев.

Дарья отнюдь не низкая, но этот молодой человек сейчас кажется ей не просто высоким, а настоящим великаном, до лица которого она никогда не сможет дотянуться. Его ядовито-зеленые глаза смотрят на нее с высоты, спрашивая, что она здесь забыла.

– Есть полчаса? – спрашивает она его.

Он кивает, и они отправляются в кафетерий на первом этаже высотки. Дарья здесь никогда не была, но Денис всегда хвалил местную еду. Говорил, сырники лучше местных она нигде не попробует. Дарья в ответ смеялась и дразнила его, дескать, вот чья еда тебе больше нравится, но она никогда не говорила это всерьез. Их отношения были слишком безоблачные, чтобы раздувать слонов из фруктовых мушек.

Очередная чашка чая опускается на белый стол. Дарья со Львом садятся у окна. Отсюда особенно хорошо видно спешащих по своим делам горожан, торопливо перепрыгивающих через лужи или, наоборот, с брызгами наступающих в самую середину.

– Тебе есть что мне рассказать? – спрашивает Лев.

Он спокоен, как обычно. Ведет себя, как старший брат, которого у Дарьи никогда не было, пусть на самом деле он гораздо младше нее.

– А тебе? – она с вызовом поднимает глаза.

– Справедливо, – соглашается Лев, – только вот я сам не до конца понимаю, что происходит.

– А ты попробуй, вдруг я пойму.

– Это сарказм или что?

– Или что, – отвечает Дарья голосом, который она обычно использует с провинившимися близнецами.

Лев беспокойно ерзает на стуле, а потом начинает:

– Кажется, я такой же, как ты.

– То же мне новость!

– Это тоже не сарказм?

– Сарказм, – сурово кивает Дарья. – И что, тоже убиваешь людей в супермаркетах?

– Тише, – просит Лев, слегка касаясь ее руки, – помни, что мы в общественном месте.

«И когда ты стал таким правильным?» – почти слетает с языка у Дарьи, но она с усилием сдерживает себя. Вспоминает это бледное лицо там, на Бородинском мосту, когда Лев больше походил на запуганного мальчишку, нежели на решительного мужчину.

Ей снова хочется его обнять, по-матерински прижать к груди и прошептать, что все будет хорошо. Ведь под этой новой маской все еще скрывается Лев, которого она знала раньше. Да что говорить, он тоже знает, какой она может быть: свирепой, страшной, сметающей все препятствия на своем пути.

– Нет, но мне кажется, что мои проблемы с памятью – это что-то большее, чем просто проблемы со здоровьем.

– Конечно, – со знанием дела кивает Дарья, – иначе тебя бы сюда на работу и не приняли. Так как, говоришь, ты сюда устроился?

· 16 ·

Будем Ваню хоронить, в большой колокол звонить

Все складывается как нельзя хуже. Мало того что погода никак не наладится, так еще и Денис целый день не берет трубку. Временами Лиза нет-нет да отвлекается от дороги и посматривает на экран смартфона, чтобы проверить, не пропустила ли она входящий.

Она редко водит машину, хотя права получила едва ли не сразу после школы. Мать неодобрительно цокнула языком, когда увидела под окном коммуналки двойник машины, которую когда-то водила она сама. Без отца авто стало как-то без надобности, вот и продали за копейки, а куда деньги потом делись, никто и не помнит.

Наконец телефон оживает, и Лиза даже не сразу понимает, что происходит. Она судорожно цепляет на ухо гарнитуру, боясь, что любовник передумает.

– Ты где пропадаешь? – шипит она сквозь неплотно сжатые зубы.

Денис расслаблен и на провокации не ведется, впрочем, как и всегда. В каком-то смысле он похож на луковицу: плачет только тот, кто пытается снять с него все многочисленные маски и одежки, а ему самому – хоть бы хны.

На вопрос, конечно же, не отвечает.

– Знаешь, где Гатуринский монастырь? – неожиданно спрашивает он.

– Еще бы не знать, – хмыкает Лиза, – это все равно что диабетика спросить, где ближайшая аптека.

Столько нечистой силы, сколько там, нет ни в одном месте в Москве, а этот город, уж поверьте, притягивает все неживое, как магнит. Причина проста: когда-то давно на территории монастыря погиб пономарь, причем при исполнении. Скорее всего, зазевался или кто-то окликнул – а может, и недруг подкараулил – вот головой о здоровенный колокол и ударился.

Ман, конечно же, был тут как тут. Маны – это такие не видимые человеческому глазу сущности в белых колпаках, которые покорно следуют за всеми пономарями в ожидании несчастного случая. Очень редко, но такие все-таки происходят – и тогда терпеливые колокольные маны получают в свое распоряжение весь монастырь и через колокол теперь могут зазывать любую нечистую силу. В Гатуринском монастыре и шагу нельзя ступить, не наткнувшись на кого из Теней или мелких бесов. В каком-то смысле, Лизина родня, только вот ей с ними как-то не по себе – в такой компании невозможно забыть о своей истинной природе.

– Он как раз попадает в радиус, понимаешь? Перун там всех под ноль выжжет.

Лиза ежится. Вот так он и с ней поступит, когда ему надоест с ней играть. Щелкнет пальцами – и она рассыпется черным пеплом, разлетится по пыльному городу, смешается с тяжелым людским дыханием.

– Я рада.

– Скажи, да? – Он вроде бы разговаривает с ней, а сам где-то далеко-далеко, мысленно уже помогает придерживать ворота Беловодья. – Ты занята сегодня? Давай на нашем месте после восьми…

– Не могу, – резко перебивает Лиза, – появилось кое-какое дельце.

Там, по ту сторону реальности, Денис замирает, и становится понятно, что в этот момент у него в голове постепенно начинают крутиться шестеренки. Лиза как наяву видит его напряженную крепкую шею, сгустившиеся брови, едва заметно сжавшиеся губы. Микроизменения, которые делают его из простого смертного того, кем он является на самом деле.

– Не можешь. – Он не спрашивает – утверждает.

Ритмичное цоканье поворотника сопровождается сигналом от машины справа.

– Куда прешь, овца?! – слышит Лиза даже сквозь поднятое стекло. – Ишь, понакупали прав и катаются! Где твой хахаль, который тачку тебе купил?! Сама-то ни кожи, ни рожи…

Дальше слова растворяются в дорожном шуме, превращаются в отдельные звуки и мимолетные образы: вот пузатый мужчина в кепке торопливо вылезает из машины, вот его глаза удивленно расширяются, когда он понимает, что Лиза с ним никаких разговоров вести не собирается. Всего через мгновение она уже у следующего светофора.

– Да, – продолжает она прерванный невежливым водителем разговор, – буду занята весь вечер.

Между ними такое впервые: недомолвки, недосказанности, секреты. Она всегда была для него как открытая книга, а теперь он и заголовок может с трудом прочитать. Еще чуть-чуть – и он, как земные мужчины, будет не замечать ее, проходить мимо, рефлекторно окидывать взглядом среднестатистическое женское лицо и тут же забывать. По иронии судьбы Денис единственный, на кого Лиза всегда по-настоящему хотела произвести впечатление, и единственный, на кого сила материного кулона не действует. Он видит ее настоящую, и это дает ему ту власть, которую ни одна женщина не хочет давать ни одному мужчине.

– Осталась всего пара недель, ты ведь не забыла? – напоминает Денис, но они оба только об этом и думают: тут захочешь – не забудешь.

– Конечно. Ладно, все, мне пора. Целую.

Вопреки традиции Лиза отключается первой, на долю секунды наслаждаясь тем, какой отвратительной она сейчас себя чувствует. Мерзкой, пакостной девицей, у ног которой весь мир.

Конечно, за эту маленькую вольность придется поплатиться, но это будет позже, а сейчас она та, кем всегда мечтала быть: обычная девушка с обычными проблемами.

И сейчас к огромному списку своих неприятностей Лиза собирается добавить еще одну. Она по-жирафьи вытягивает шею, чтобы припомнить, за каким именно забором расположен нужный ей дом, но в этой небольшой подмосковной деревне все постройки на одно лицо: типовые домики болотно-зеленого цвета с обвешанными цветными занавесками верандами.

У одной из таких веранд Лиза замечает ящик с пустыми бутылками. Вот оно.

Она паркуется, как придется. Все равно здесь ни у кого нет машины – разве что корова пройдет мимо, хвостом зеркало заденет, но тут уже ничего не поделаешь. Судьба.

Та, другая Лиза, это место помнит очень хорошо: и сырой запах подвала, и душистое сено в сарае. Бывало, если лето выдавалось особенно жарким, можно было спать прямо там, укрывшись флисовым пледом по самые уши, чтобы комары не закусали. Она помнит, как присасывалась к банке парного молока и пила, пока в легких не заканчивался воздух. Когда-то давно летних каникул маленькая Лиза ждала больше, чем Нового года.

А теперь что? Куда делись розовые кусты у порога? Почему земля даже не голая, а одета, как привокзальная нищенка, – в полузасохшие сорняки? Такое чувство, что кто-то взял пипетку и втянул все краски, оставив только тусклые и приглушенные очертания былого величия.

Что-то смачно хрустит под туфлей. Лиза делает шаг назад и видит, что нечаянно наступила на зеленый осколок, скорее всего, из-под пивной бутылки. Теперь вместо стекла под ногами крошево из несбывшихся надежд.

– Лиза, ты?

Отец стоит на пороге, и на первый взгляд кажется, что он ничуть не изменился, разве что борода стала чуть реже. Он по-прежнему носит клетчатые рубашки поверх футболок и старые мешковатые штаны. Офисный костюм у него раньше тоже был, но он выпрыгивал из него, едва переступал порог дома, будто боялся, что одежда проглотит его с головой, прожует и выплюнет только самые крупные кости.

В уголке рта зажата дешевая сигарета. Отец смотрит на дочь чуть рассеянно, по-кротовьи щурится и, видимо, пытается осознать происходящее.

– Да, пап. У тебя все хорошо?

Лиза спокойно целует отца в щеку и проходит мимо него в дом.

– Ты бы хоть предупредила, что приедешь, – бормочет мужчина у нее за спиной. – Я б пряников купил с клюквой, какие ты любишь.

– Спасибо, пап, но мне ничего не надо.

А сама морщится, точно лимонов наглоталась. Может, девушка внутри нее когда-то и любила клюквенные пряники, но вот Мира их ненавидит всей душой. Если когда-нибудь ей в голову придет покончить с собой, то лучше способа не придумаешь: наглотаться пары килограммов таких пряничков – и выноси готовенькую.

– Ты, это, по делам или как?

– Да так, навестить. Давно не заезжала к тебе.

Единственная комната завалена хламом до такой степени, что о наличии окна, выходящего на задний двор, можно только догадываться. Старая одежда, грязные тарелки, свезенные когда-то на дачу за ненадобностью безделушки – все это превратилось в здорового монстра с тысячей рук и миллионом глаз. Лиза кожей чувствует, как бесчисленные Тени пялятся на нее из-под сломанной мясорубки и старых толковых словарей. Им здесь особенно уютно.

«Ну что, сестра, как поживаешь?» – спрашивают они без слов, и любопытство их вполне искреннее. Лиза делает вид, что ничего необычного в куче старья не замечает.

– Я тут, в общем, чего приехала… – Рукой проводит по пыльному радиоприемнику, пальцами оставляя серые разводы. – Ты помнишь, маме как-то гарнитур дарил бриллиантовый?

Отец пытается засмеяться, но не выходит – тут же заходится влажным, больным кашлем. Кулаком пытается прикрыть рот, но это скорее отголоски былых манер, нежели реальное желание сдержать кашель.

– Что она там, жива еще? – наконец спрашивает он, справившись с собой. – Все еще ходит в эту свою секту или совсем кукушкой полетела?

«Полетела. Тронулась. Поехала. Поплыла», – хочется ответить Лизе. Только вот если она признается отцу, что мать до сих пор считает, что ее дочерью завладел дьявол, то получить ответ на интересующий ее вопрос не получится.

– Да так, нормально все. Так что с гарнитуром?

Отец плюхается на жесткий диван-кровать, и тот ноет под неслабым весом мужчины. Он закидывает голову назад, принимается рассматривать серый потолок и считать невидимые звезды.

– А что с гарнитуром? – тихо говорит он скорее самому себе, нежели Лизе. – Иногда думаю, из-за него все и началось. Только сейчас уже поди разберись, что случилось на самом деле. Я это… Лизун, в общем, такое дело, не покупал я этого гарнитура.

Лиза застывает статуей самой себя.

– Как не покупал?

Она поднимает взгляд на отца, но тот не смотрит на нее в ответ. Он весь где-то там, в далеком прошлом, пытается найти ту самую точку невозврата, после которой уже нельзя было ничего исправить.

– Ездил я как-то в командировку в небольшой городок Салехард. Это на севере России. Я, кстати, родом ведь почти оттуда, из деревни километрах в пятидесяти, так что поехал, можно сказать, с удовольствием. Сейчас так, если подумать, можно сказать, это судьба была. – Желтая кожа лба прорезается частыми и глубокими морщинами. – Нас тогда послали зачем-то инженерам местного рыбоконсервного помочь. Я уж и не помню, что мы там делали. В общем, я там встретил женщину. Краси-и-ивую!.. – На мгновение отец, кажется, даже забывает о том, что перед ним родная дочь, с таким упоением он рассказывает о своей салехардской знакомой: – Кожа бледная, волос крепкий, густой. Губы цвета спелой вишни!.. И хошь верь, хошь нет, но на ней ни грамма косметики! А тогда ее в регионах и не особо достать было… Но не в этом суть. В общем, она сказала, мол, дочь у меня родится скоро. Я тогда засмеялся, дескать, у меня и жены-то пока нет. А она говорит…

Отец резко вскакивает с дивана как ужаленный и принимается суетливо носиться по комнате в поисках чего-то очень важного. Он переворачивает старые журналы в серванте, распахивает заваленные барахлом ящики и затем зачем-то лезет под стол. Оттуда он появляется с ликующим возгласом и закупоренной бутылкой в руках.

Конечно.

– Я… – Он зубами снимает ребристую металлическую крышку и сплевывает ее на пол. – Я, конечно, всерьез это не принял. Говорю, ну, дамочка, хорошего вам дня. Вы небось на солнышке-то перегрелись, да?.. А в Салехарде даже летом больше пятнадцати градусов и не бывает. Вот представляешь, я сказанул, да? – Мужчина вновь хрипло смеется.

– А гарнитур? Откуда гарнитур?

Отец, может быть, и хочет ответить, но оторваться от узкого горлышка выше его сил. Он глотает шумно, мощно, и жилистая шея мерно пульсирует в такт его глоткам. Он пьет так, как будто уже три дня идет по пустыне и впервые наткнулся на родник с питьевой водой. Только когда последняя капля исчезает в его бездонном рте, он отлипает от бутылки и вытирает губы рукавом рубашки, как салфеткой.

– Так она мне его и дала, – пожимает плечами. – Я, правда, не знал тогда, что это такое. Она мне просто тогда коробочку деревянную такую сунула, говорит, дочке подаришь, когда та подрастет. Только, говорит, богом поклянись, что не продашь. Я быстро что-то пробормотал, лишь бы она отстала уже. Красивая! Но сумасшедшая явно. Я только в Москве обнаружил, что это за подарок был такой.

– А ты?

– А я что? Припрятал до лучших времен, конечно. Мать твою, прости господи, встретил в ту же неделю, как вернулся. Мы поженились быстро, без шума. Я даже мамке с папкой тогда как-то не догадался сказать. Мы их, в общем, не пригласили. На свадьбе был только мой приятель Сашок и мамкина подружка со школы.

– И потом родилась я?

– Ага. Я тогда вспомнил про эту шарлатанку и как она меня богом все молила поклясться. Вспомнил, что она мне все девчонку пророчила, вот и смеха ради предложил Настасье назвать тебя Елизаветой. Той имя сразу по душе пришлось, а я потом еще долго про себя хохотал, как забавно-то вышло! Правда, шутка улетная, а, Лизун?

Только вот Лиза уже почти не слушает. Она притулилась на краешке стула, сплошь завешанного старым шмотьем. Ладони зажаты в замке между ляжками, но даже это не помогает унять дрожь.

Когда она в первый раз пытается задать свой вопрос, то вместо слов изо рта вылетают лишь пузыри воздуха.

– Какие у нее были ноги?

– Что?

Отец явно не ожидает подобного вопроса, потому что впервые за долгое время выглядит действительно удивленным.

– Ноги, папа! Какие у этой женщины были ноги? – Не говорит – срывается на ультразвук.

– Ну, тише-тише, ты, Лизун… Обычные у нее были ноги. Да вообще, какая, к лешему, разница? С чего ты вообще спрашиваешь?

– Она в длинной юбке была? – вновь спокойно спрашивает Лиза.

– Так вроде…

– Хромала?

– Да не помню я! Хотя, постой… Может, хромала. Двадцать пять лет прошло. Сейчас уже трудно сказать.

– А гарнитур? Почему ты его матери подарил, а не мне?

– Так он же все равно бы тебе достался. А мы с матерью тогда сильно повздорили, вот я и решил: почему бы таким образом не помириться?

Как он мог нарушить обещание? Даже если учесть, что ту клятву он наверняка воспринял не всерьез, простить отца никак не получается. Если бы он передал шкатулку Лизе, скажем, на восемнадцатилетие, то проблем можно было бы избежать. Теперь из всего набора у Лизы осталась только подвеска. Серьги Лев держит при себе в качестве гарантии, так что, по сути, остается только кольцо. Правда, как найти крошечный бриллиант в огромном мегаполисе? Это даже не иголка в стоге сена.

Кольцо… Лиза даже толком не помнит, когда оно пропало. Вот она помнит мать при полном параде – и все три предмета были на ней, делая ее абсолютно неотразимой. Она буквально преображалась, становилась другой женщиной. Куда-то исчезала невзрачная учительница русского языка, и на свет появлялась княжна Анастасия, за которой холопы бегали следом, мечтая урвать не то что поцелуй – хотя бы нежный взгляд.

Как-то раз Лиза пришла домой после школы и, проходя мимо родительской спальни, застала мать, прилипшую к трюмо и разглядывающую себя так близко, что кончик носа почти касался зеркала. Тогда девочку испугал вид такой матери, которая полностью поглощена собой и сама для себя превратилась в бесконечную вселенную.

Сейчас она уже могла понять, что испытывала Анастасия в то время. Не можешь налюбоваться на свое идеальное отражение и едва ли можешь вспомнить причину, по которой ты такой потрясающий вообще дышишь.

Как ни пытается напрячь память, Лиза все никак не может вспомнить, когда именно пропало кольцо. Серьги предназначались для уверенности в себе, колье – для изменения мнения окружающих, но кольцо – это, безусловно, самая могущественная часть гарнитура. Надевшему кольцо подчиняются как самому настоящему божеству. Никто не смеет ослушаться его владельца, и в этом случае сила артефакта распространяется даже на нелюдей.

«Ох, мама-мама… Неужели ты его кому-то отдала? Заложила? Подарила?» Сейчас это, правда, уже не имеет никакого значения, потому что кольцо может быть где угодно. В лучшем случае – в руках человека незнающего. В худшем – им завладеет кто-то с нечистыми мыслями.

Лизе ой как бы пригодилось такое кольцо.

Она медленно, по-змеиному сползает со стула на пол, а затем так и вовсе становится на четвереньки и ползет в сторону отца. Руки в столетней грязи, а в голове, как зажеванная пленка, – одна и та же мысль, повторенная миллион раз.

Лиза хватает старого пьяницу за ноги, щекой прижимается к коленям. Ей бы хоть один раз испытать, каково это – ощущать чужие прикосновения, своей кожей касаться чужой.

– Как же мне жить, папа? – бормочет Лиза, обращаясь скорее к себе, нежели к отцу.

Некоторое время Нина любуется бриллиантовым кольцом на безымянном пальце, но довольно быстро сжимает руку в кулак и убирает в карман. Она вполне может омолодить себя, как делала это раньше, просто запустив собственные часы в обратную сторону. Может вновь стать стройной, с гладкой кожей, открытым взглядом и мягкой улыбкой. Может, да только вот больше не хочет. И как бы ни была ей противна собственная дряблая кожа, еще противней то тело, в котором она жила, будучи по-настоящему молодой.

Интересно, сколько она еще проживет вот так, в этой стремительно разлагающейся оболочке?

– Чаю налей, – велит Нина уткнувшемуся в ноутбук внуку.

– А? Что?

Лев протирает краем рубашки прямоугольные очки и рассеянно моргает.

– Говорю, работаешь много – сделай перерыв. Смени деятельность. Чаю мне, чаю – да побыстрее.

Конечно, не нужно ей никакого чая – просто соблазн воспользоваться кольцом слишком велик. Пару лет назад по телевизору крутили все части «Властелина колец», и Нина тогда подумала, что она, когда найдет кольцо, будет вести себя точно так же, как Голлум. Засядет в болоте, обнимет бриллиант, словно родное дите, прижмет к груди и глаз не сомкнет, охраняя сокровище.

– Давай, касатик, не продуй этому низкорослому… – комментировала она по привычке.

Концовка ее немного разочаровала.

– Вот, держи. – Лев ставит перед Ниной поднос с заварочным чайником и пустой кружкой. – Еще что-нибудь нужно? Сахара там, ложку?..

– Десять приседаний.

– Не понял, – слабо улыбается Лев.

– Тебе что, как мне, вторая сотня лет пошла? Я сказала, приседай.

Вот так она гоняет его целый день: то потребует что-то подать (пульт от телевизора), то сделать какую-нибудь глупость (закричать по-петушиному). В ответ – полное повиновение, в глазах внука – никаких сомнений, в воздухе – ни одного вопроса.

К концу дня Нина дико раздражена, хотя, по идее, должна быть довольна тем, как работает камень. Возраст, что поделаешь.

Телефон звонит как раз тогда, когда Нинино недовольство достигает своего пика. А так как противно жужжащий аппарат как раз лежит на журнальном столике перед диваном, на котором она сидит, то старухе ничего не стоит пнуть мобильный голой пяткой. Специально делает звук телевизора погромче, чтобы помешать Льву разговаривать.

– Да.

Нина делает вид, что полностью увлечена происходящим на экране, хотя на самом деле вся обращена в слух. Если бы Лев узнал, что она различает не только каждое его слово, но и прекрасно слышит собеседницу, то ушел бы разговаривать на балкон. Но он не знает.

– Сходишь со мной завтра по магазинам? – спрашивает женский голос, спокойный, зрелый.

Нина навостряет уши. С кем это он там общается?

– У тебя что, подружки для этого нет? – Лев чуть понижает голос, прежде чем выдать следующую фразу, но делает он это скорее инстинктивно, нежели потому, что боится, что кто-то услышит. – Мужа с собой возьми, в конце концов.

Мужа, значит.

– А ты почему не можешь? Завтра же воскресенье.

– У меня много работы. Сама знаешь, скоро сдача «Подков». Я тут просто зашиваюсь. На мне весь пиар, а там журналисты как с ума посходили…

– Лева, давай, – канючит женщина на другом конце трубки, – мне как раз нужно подобрать наряд на вечеринку по случаю открытия.

– Надень что-нибудь старое. – Лев кулаком устало потирает глаза.

Долгая пауза заставляет Нину напрячься еще сильнее, но это не она плохо слышит – просто та, с кем разговаривает Лев, собирается с духом, чтобы сказать:

– Это будет последний раз, Лева, я чувствую.

Теперь уже Лев не отвечает. Он весь обмяк, прямо как воздушный шарик, из которого вышел весь воздух. И без того худые колени часто дрожат, поэтому ему приходится присесть на краешек дивана.

Нина впервые за несколько месяцев перестает думать о своих проблемах и смотрит на этого молодого человека по-новому, под другим углом. Она всегда воспринимала его как что-то неживое, ведь, по сути, он таким и был. У него есть высшая цель, задача, которую он должен выполнить, несмотря ни на что. Только сейчас, глядя на напряженные губы внука, Нина начинает понимать, что он похож на человека гораздо больше, чем она думала.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А дальше что? – тихо, почти беззвучно спрашивает Лев.

– А дальше я не знаю. Я за последние полгода научилась доверять своей интуиции больше, чем за предыдущие тридцать три.

– И что она тебе говорит, эта интуиция?

– Что будущее если и есть, то не для нас. По крайней мере, не для меня уж точно.

Дальше Нина перестает слушать. Она поворачивается на бок и закатывает глаза. В полумраке видятся картины из прошлого. Вот к ней тянут щупальца новорожденные младенцы. Первый оказался мальчиком. Нина тогда больше хотела девочку: есть в женской природе что-то ведьмовское. Сидя в плетеном кресле на задней веранде дома, она часто представляла себе, как они вместе с дочерью будут бок о бок стоять против нечистой силы.

Только вот ни сын, ни родившаяся следом дочь «талантов» матери не унаследовали. Это были совершенно обычные дети, и если Нину на деревне немного побаивались из-за ее потемневших с небесно-голубых до чернично-черных глаз, то что Машутку, что Мишутку приняли с распростертыми объятиями.

Дети повзрослели, завели свои собственные семьи, а потом у них появились свои заботы. Когда потомки жили с Ниной в одной деревне, было еще более-менее, но тридцать лет назад единственный прапрапраправнук решился на переезд в столицу, и ничто не могло его остановить.

Он просто собрал все свои вещи в потрепанный кожаный чемоданчик, сел на автобус и поехал в Москву с семьюдесятью рублями в кармане. И вот теперь Нина тоже здесь, чтобы наконец забрать то, что принадлежит ей по праву, и наконец одолеть пастыря, потому что противостояние как-то уж слишком сильно затянулось, аж спать захотелось.

Сквозь полусон Нина слышит далекое:

– И почему я никогда не могу тебе отказать?

Старуха хмыкает. Уж она-то точно знает почему.

Верлиока даже не оборачивается, когда слышит за спиной осторожные шаги. Мягкое пушистое облако легонько вздыхает под подошвой крепких кожаных сапог. Только звук этот уже не враждебный, каким был раньше. Сейчас визит пастыря – это в какой-то степени даже приятная компания.

Монстр лениво ковыряется в зубах длинным и острым, как свежезаточенный нож, когтем. Только вот во рту у него уже долгое время не было вкусной человечинки, и поэтому сил в этом огромном теле почти не осталось.

– Ты, что ли? – хрипит Верлиока.

Наверное, в его понимании это шепот, но сказанное моментально отражается далекими раскатами грома.

– Смотри, не выберешься из депрессии – затопишь своими слезами все человечество.

Верлиока, не глядя на гостя, утирает рукой бородавчатый нос.

– Что такое депрессия?

– Ну, – пастырь садится рядом с чудовищем и, как и он, свешивает ноги с облака, – это когда ты думаешь, что в жизни больше нет красок только потому, что ты закрыл глаза.

– А-а-а, – понимающе протягивает Верлиока, – тогда ты прав, прислужка смерти. С другой стороны, сам подумай: суп из людей гораздо вкуснее, чем есть живьем, правда?

Пастырь откидывает капюшон и кладет рядом с собой свой неизменный посох.

– Не знаю, не пробовал.

Оба не смотрят друг на друга, но при этом впервые за долгое время каждый чувствует спокойствие и умиротворение. С такой высоты на землю смотреть действительно куда приятнее – все проблемы кажутся гораздо меньше, чем они есть на самом деле.

Казалось бы: что общего между этими двумя созданиями? Один – бывший человек, который никак не может забыть свою старую любовь. Другой – порождение тьмы и грома. Тысячу лет назад Верлиока впервые открыл свой единственный глаз, чтобы взглянуть на мир и восхититься, какие потрясающие ароматы витают на этой зеленой планете.

С тех пор он съел столько чистых душ, что уже счет давно вести перестал. Среди них были и простолюдины, и представители благородных кровей; и мужчины, и женщины; и те, кто жил в этом мире давно, и те, кто пришел в него совсем недавно.

Только вот раньше он не спрашивал себя, зачем все это делает. Зачем каждый год дожидается одного-единственного дня, чтобы потом все остальное время сидеть на своем облаке и смотреть на медленно сменяющийся пейзаж. Но сейчас что-то изменилось. И пусть Верлиока не в курсе всех политических интриг богов и демонов, даже он чувствует, что что-то не так. Что-то изменилось.

– Помнишь, как мы впервые встретились? – вдруг спрашивает Верлиока пастыря.

– С чего это ты вдруг вспомнил?

Слуга смерти впервые за все это время поворачивается к Верлиоке и смотрит на его уродливую морду. Кожа – обычно болотно-зеленая – сейчас кажется просто серой и грязной, а в единственном глазу у чудовища играют отблески заходящего солнца.

– Да так, забавно выходит. Кто вчера был твоим самым главным врагом, сегодня может быть единственным, чье присутствие ты можешь вынести.

– Эй, приятель! – Пастырь сочувственно хлопает Верлиоку по огромной лапище. – Да тебе точно надо к психотерапевту! Даже не хочешь прихлопнуть меня, как надоедливую муху? Нет никакого желания сесть на меня и сидеть, пока не задохнусь?

– Ни малейшего, – на полном серьезе отвечает монстр. – Никогда не думал, что скажу это, но, кажется, я стал слишком стар для этого мира. Возможно, пришло наконец и мое время.

Пастырь ложится на спину и закидывает руки за голову, любуясь бесконечным небом. С такой высоты луна так близко, что, кажется, ее можно коснуться, только протянув руку.

Перед тем как упасть в крепкий, глубокий сон, пастырь слышит лишь звон колоколов и бормотание сидящего рядом чудовища:

– Раз, два, три, четыре, пять… Будет кто-то умирать.

· 17 ·

Дарья с Марьей видятся, да не сходятся

Дарья уже готова умереть от скуки, когда Денис неожиданно касается ее плеча.

– Может, выключим? – спрашивает он.

Они уже второй час смотрят фильм о супергероях, однако Дарью это зрелище не захватывает ни на йоту. Может, обычным людям и интересно переживать за благополучие вселенной, но Дарью волнует только локальный апокалипсис сорок восьмого дома, где она вместе с мужем на диване смотрит телевизор.

– Если тебе интересно, оставь, – зевает Дарья.

Чувствует, что муж все еще украдкой продолжает изучать ее в темноте. То ли никак не может привыкнуть к ее новой прическе, то ли удивлен, как она до сих пор с ума не сошла на фоне всего происходящего.

Яркие всполохи жидкокристаллического экрана ножом разрезают темноту гостиной. Мельтешащие картинки отражаются на каждом свободном миллиметре кожи супругов Озерковых, и кажется, что это они так примеряют на себя новые образы, новые лица, новые жизни, внутри все еще оставаясь самими собой.

Если раньше Дарья во время таких вечеров боком прижималась к Денису и клала голову ему на плечо, то сейчас между ними не просто десяток сантиметров – в контексте их жизней это целая пропасть. Упадешь в нее – живым уже не выберешься.

Именно поэтому, когда Денис вдруг сжимает ее ладонь в своей, Дарья вздрагивает, но не от неожиданности – скорее от испуга. Ей резко становится холодно, и холод этот стремительно расползается по всему телу, заполняя внутренности по самые края, словно стаканы с алкогольными коктейлями.

Она хочет отдернуть руку, отодвинуться, убежать прочь… Только вот ни на что нет сил. Остается мечтать, что из воздуха внезапно появится нож, которым она сможет отрубить себе руку.

Дарья смотрит сначала на Дениса, потом на их переплетенные пальцы. Разглядывает с отвращением, как рассматривала бы клубок ядовитых змей. Ей хватает всего нескольких секунд, чтобы побороть животный страх и быстро взять себя в руки.

– Кто она, другая женщина? – неожиданно для самой себя спрашивает Дарья.

Звуки фильма переплелись в бессвязное бормотание и теперь идут фоном их собственной семейной драмы.

– Ты про Лизу?

– Ты же знаешь, что нет.

Некоторое время Денис молчит, невидящим взглядом уставившись в телевизор. Там как раз главные герои оказались лицом к лицу с главным злодеем. Жаль, что в жизни так же сделать не получается: один раз взглянуть на человека, увидеть его злобную ухмылку, бегающий взгляд и замашки властелина мира – и понять, кто перед тобой. Сейчас Дарья даже про себя не может сказать, на чьей она стороне, не говоря уже о других людях. Не говоря уже о существе у нее внутри.

– Она умерла, – наконец отвечает Денис, – впрочем, как и все, кого любят такие, как я.

– Какие? Ты имеешь в виду, бессмертные? А я тоже – такая?

Денис слабо смеется под напором наивных вопросов и чуть крепче сжимает руку жены.

– Ты особенная, – говорит он, – и не только для всего мира, но и для меня тоже.

Ей кажется или в комнате действительно становится теплее?

– Я добрая или злая?

– Дарья, – он поворачивается к ней всем телом и смотрит прямо в глаза, – не бывает добрых или злых, как не бывает правых и виноватых, победителей и проигравших. Бывают только люди. Сложные, непонятные. Когда-то давно я знал одного человека, и он дал мне почитать свою книгу. Там было написано: «Если бы зло исчезло, человеческий дух просто разложился бы». Поэтому все мы злые и все мы добрые.

Дарья наклоняется вперед и носом утыкается в плечо мужа. Она медленно вдыхает знакомый до боли запах его кожи и думает о том, как теперь жить. Когда она была подростком, ей тоже нравились истории про героев, которые открывали в себе сверхспособности или обнаруживали, к примеру, существование магии. Всем им нужны были эти перемены. Только представьте себе Гарри Поттера, выросшего не в чулане под лестницей, а в комнате с двуспальной кроватью и здоровенным окном на полстены. Вообразите, как он получает письмо из Хогвартса, и такой: «Не, сорян, у меня сегодня вечеринка. Мой брателло Дадли обещал познакомить с отпадными цыпочками».

Так и у Дарьи все было нормально! Она думала – нет, она была уверена, – что больше ей ничего не нужно. Ни волшебства, ни выигрыша в лотерею, ни сверхчеловеческой силы. Единственное, о чем она иногда украдкой молилась несуществующему богу перед сном, – это о том, чтобы Денис, Олег и Артур всегда были здоровы.

– Ну что ты, в самом-то деле. – Денис осторожно похлопывает ее по спине. – Такая жизнь тоже не так уж плоха.

– Чем? – всхлипывает Дарья на груди у мужа.

– Хотя бы тем, что мы знаем, зачем жить.

«И зачем живешь ты?» – хочется спросить Дарье, но сил нет. Она не замечает, как засыпает глубоким спокойным сном, и ей почему-то снится мама. Только не эта импозантная дама под шестьдесят, какой она является сейчас, а мама из детства, когда та была молодая и красивая.

Такой, правда, как в этом сне, она не была даже тогда: спокойной, с миролюбивой улыбкой на устах. Эту маму как будто подменили, и новая владелица тела зовет Дарью куда-то далеко, туда, где текут молочные реки и они вдвоем не будут ведать никаких забот.

Дарья уже готова ухватиться за протянутую руку, но вдруг начинает моросить мелкий дождь. Сначала капли лишь слегка колют кожу, но дождь быстро усиливается, и совсем скоро рубашка, в которой она заснула, мокрая до нитки и липнет вплотную к телу.

– Мама?

Но на месте матери уже кто-то другой. Дождь смывает верхний слой кожи, как краску, и на месте воспоминаний о родительнице появляется жуткое существо с красным лицом, чешуйчатым телом и ярко-желтыми змеиными глазами. Только вот смотрит чудовище все тем же знакомым взглядом, таким же, как прежде мать, и протягивает руку.

А потом Дарья разглядывает и хвост – совсем как тот, что видела у своей тени на стене. Длинный такой, с кисточкой на хвосте, как у льва, и бьет по лужам, будто плетка.

Голос все еще мамин:

– Ты ведь знаешь, чувствуешь ведь: обманет. Он тебе что угодно скажет, лишь бы ты за ним шла, как покорная овечка. Ну же, Дашенька, брось ты все это дело, иди со мной. Говорят, двери в Беловодье скоро снова откроются. Хватит строить из себя героя – ты ведь не такая. Ты…

Но договорить мать-монстр не успевает, потому что сон прерывается звоном бьющейся посуды.

– Артур, ну, е-мое! – доносится из кухни голос Дениса. – Просил же не бегать! Вот, разбили любимую мамину тарелку.

Дарья ошарашенно моргает, пока глаза окончательно не привыкают к темноте, и только затем заставляет себя привстать. После того как она заснула, Денис накрыл ее шерстяным пледом и выключил фильм. На журнальном столике перед диваном на дне прозрачной миски сиротливо тоскуют остатки попкорна.

Скинув с себя покрывало, Дарья на ощупь ищет тапочки. Как обычно, второй тапок загнали куда-то под диван, и приходится изрядно повозиться, чтобы его достать, да еще и с единственным источником света – слабым отсветом кухонной лампы.

Она входит на кухню как раз тогда, когда Денис бережно собирает с пола несколько крупных осколков. Их глаза встречаются, и он даже тепло ей улыбается. Дарья не может удержаться от ответной улыбки.

– Мама-мама, я не специально! – На Дарью ураганом несется один из близнецов. – Я не виноват! Это меня Олег толкнул!

Последнему, кажется, все равно, в чем его обвиняет брат. Худенький Олег с расширенными глазами, совсем как у оленя в свете фар, стоит у окна и смотрит на ночную улицу.

Не обращая внимания на мини-драму, развернувшуюся на кухне, Дарья подходит к сыну и обнимает его со спины. Олег ничего не говорит и вообще не шевелится, завороженный непрекращающимся дождем.

– Мама, когда он перестанет? – спрашивает мальчик с той самой наивной детской уверенностью, что взрослые знают ответы на все вопросы.

– Не знаю, родной. Тебе не нравится дождь?

– Мне кажется, как будто кто-то плачет. Кто-то большой и очень сильный, но он очень устал.

Краем глаза Дарья замечает, что Денис перестал собирать осколки и внимательно смотрит в их сторону.

– Почему бы нам всем не лечь сегодня спать пораньше? – с неожиданным энтузиазмом предлагает он.

– Ну па-ап, – ноет Артур, – у нас же каникулы…

– А мне на работу. Да и мама очень устала. Дайте ей хоть немного отдохнуть. У Маруси с утра экзамен, а после обеда она заберет вас на роллердром. Как вам такой план?

– Согласны-ы-ы! – отвечает Артур за двоих.

Странно, раньше близнецы вместе радовались подобным развлечениям, а теперь вместо стройного хора голосов слышен лишь возбужденный писк Артура. Дарья губами проверяет лоб сына: не заболел ли.

– Спокойной ночи. – Олег легко, по-обезьяньи, выпутывается из ее объятий и исчезает из кухни. Следом за ним пропадает и Артур.

Теперь Дарья острее чувствует беспомощность и одиночество. Руками обхватывает себя за плечи, крепко обнимает, таким образом пытаясь утешить себя, что все будет хорошо. И монстру внутри это не нравится: он ворочается с боку на бок и все никак не может найти удобное положение.

Некоторое время Дарья смотрит в пустоту – туда, где днем видна река и здания по другую сторону моста. Только сейчас все это скрыто за плотной пеленой непрекращающегося водного потока.

Далеко не сразу получается разглядеть чей-то нечеткий силуэт. Примерно на уровне их девятого этажа в воздухе парит какая-то огромная субстанция. Через запотевшее стекло можно увидеть только поникшие плечи и большие неуклюжие руки. Существо слишком большое, чтобы быть человеком.

А затем оно поворачивается и смотрит прямо на нее.

Его глаза светят в темноте ярче звезд. Двумя огромными яркими фонарями оно ослепляет Дарью так сильно, что она зажмуривается от неожиданности.

Проморгавшись, она различает его острые ушки и огромный чуть приоткрытый рот. Незнакомец явно не утруждает себя ношением какой-либо одежды или элементарным этикетом, потому что он даже не кивает в знак приветствия – просто пялится.

– А это… – начинает было Дарья, но Денис уже тут как тут: задергивает плотную штору прямо перед ее носом.

– Эй, ты что творишь?!

– Т-с-с, – просит Денис, даже не глядя на жену.

Он смотрит прямо сквозь занавеску, словно обладает волшебным рентгеновским зрением.

– Играешь в гляделки со шторой? – Дарья пытается вновь отдернуть занавеску, но скорее у нее получится сдвинуть с места скалу, чем Дениса.

– Я же сказал, тихо, – резко говорит он.

На мгновение Дарья теряет дар речи. Он никогда так с ней не разговаривал. Даже когда в последнее время они стали ссориться – если подобные разговоры вообще можно назвать ссорами, – он никогда не был так груб и так раздражителен.

К горлу подступает обида. Та самая, горькая, детская, в которой нет ни капельки разума, но которая преследует тебя, как верный пес в надежде на лакомство.

Она-то – вот дура! – всегда думала, что они не просто супруги – они партнеры, которые вместе решают любые проблемы и недоразумения. За все эти годы Дарье в голову ни разу не приходило, что, оказывается, в этой двойке она была даже не вторым капитаном – всего лишь пассажиром.

– Думаешь, оно мне что-то сделает? – не своим голосом спрашивает Дарья. Спрашивает скорее затем, чтобы кольнуть, нежели потому что действительно так сильно мечтает встретиться с этим монстром.

Но Денис не шевелится. Ни одна мышца не дрожит на его лице, взгляд сконцентрирован на плотной парчовой ткани.

Он оттаивает через маленькую вечность. Сначала отпускает руку, которой до этого держал шторы, а затем медленно выдыхает.

– Дело не в том, что оно может тебе сделать, – отвечает он на давно заданный вопрос, про который Дарья уже успела забыть, – а в том, что оно может сделать мне.

– Ах, так боги боятся за собственные шкуры? Это что-то новенькое.

Денис, конечно же, всегда был сильно выше Дарьи, но сейчас он кажется ей недосягаемым. А она, как надоедливая мошка, крутится-вертится вокруг него, думая, что способна вывести из равновесия.

Он смотрит на нее с ожидаемым снисхождением.

– Все боятся за собственные шкуры, Дарья, до тех пор, пока они у них есть. Разве что Теням все равно.

– Тени? Кто такие Тени? – моментально ухватывается Дарья за предоставленную зацепку.

Денис подходит к столу, не торопясь наливает себе уже успевший подостыть кофе из турки и медленно пригубляет напиток. Кажется, чудовище за окном его уже не беспокоит.

– Люди, которых не пустили в Беловодье.

– Как-как ты сказал? – Дарья забывает, как дышать. – Беловодье?

– Да, – еще один изящный глоток, – а что, ты уже где-то про него слышала?

Супруг изо всех сил пытается показать свое равнодушие, но за десять лет совместной жизни Дарья уже успела изучить его вдоль и поперек за исключением божественной части, конечно. Именно поэтому она так ясно видит, что за напускным безразличием кроется не просто любопытство – необходимость знать.

– Допустим, слышала.

– Допустим?

– В эту игру можно играть и вдвоем. – Дарья облокачивается о стол и смотрит Денису прямо в глаза. Она видит там не просто свое отражение – впервые за долгое время она видит там что-то похожее на страх.

Денис устало вздыхает.

– Я не могу рассказать тебе все. Пока ты еще не готова.

– Не готова! – взрывается Дарья, но голос старается не сильно повышать: все-таки дети могут услышать. – Да что вы все заладили: «не готова», «когда придет время»?! Кто ты вообще такой, чтобы решать, готова я или нет? Оби-Ван Кеноби?

– Оби-Ван Кеноби вымышленный персонаж. – Денис делает долгую паузу, но после еще одного глотка продолжает: – А вот я – нет. Кофе?

На экзамен она почти опоздала, но все-таки успевает просочиться в приоткрытую дверь, когда препод уже начал раздавать бланки для ответов. Маруся садится рядом с одногруппником Перышкиным и, стараясь не шуметь, принимается вслепую искать ручку в заполненной хламом сумке.

– Где тебя носило? – шепотом, почти не разжимая губ, спрашивает Паша.

– Помогала сестре кота с дерева снимать, – отвечает Маруська.

– Так и скажи, что проспала. – Голос приятеля звучит немного обиженно.

– Да нет, я правда…

– Так, разговорчики! – вклинивается профессор Иванов. – Перышкин, Метелкина, а ну расселись по разным партам. Я вас знаю: весь экзамен будете языками чесать… Так, о чем это я?.. Да, на листках с задачами ничего не писать – для всех вычислений у вас есть черновики, которые, кстати, мы тоже сдаем. Слышишь, Боровицкая? Буду смотреть не только на ответ, но и на вычисления!

В этот холодный июнь студенты-третьекурсники чувствуют неизбежность скорого финала. Многим хочется заснуть одним прекрасным вечером и проснуться где-нибудь в августе на адлерском пляже, поедая мороженое и горячую кукурузу. И в отличие от укола сессия – отнюдь не быстрое «раз – и готово», а долгая и извращенная пытка.

Марусе она всегда нравилась.

– Ты не понимаешь, – как-то сказала она Пашке под конец первого курса, – именно в этом настоящая жизнь.

– В страданиях? – скривился Перышкин.

– Не-е-ет, – протянула Маруся с довольной улыбкой, – в ожидании, когда страдания закончатся. Сам подумай, вот религия тебе что обещает? Будешь терпеть сейчас – отдохнешь в раю. То же самое и во всех других областях. Работаешь сейчас – на пенсии отдыхаешь. Пока маленький – ждешь, когда наконец станешь подростком. Все подростки хотят взрослой жизни, независимости и вседозволенности. Взрослые же мечтают на кого-нибудь эту самую независимость переложить. Понимаешь? Путь к счастью не через страдания. Страдания и есть счастье!

– Ну ты завернула, Маш. В буддизм, что ли, ударилась?

– Да ну тебя, – на полном серьезе обиделась богиня.

Паша, может, про этот короткий разговор уже и забыл, а вот Маруся все никак не может отделаться от навязчивой мысли, заевшей пластинкой крутящейся у нее в мозгу. Что, если она не предназначена для той работы, что выполняет? Что, если все, что ее сдерживает сейчас, это страх перед братом?

Быть богиней смерти – это на самом деле скучно и утомительно. Несчастные случаи, самоубийства, болезни… Ничего привлекательного. А еще эта вечная бюрократия, которая порой, кажется, с ума может свести. Сначала список составь, потом запроси подпись у начальства; забери нужного человека, сверь имя со списком, получи еще одну подпись… Если повезет, еще и пастырь нагрянет и, как капризное дитя в магазине игрушек, потребует: «Отпусти его, потому что я так хочу». И попробуй с ним поспорить: себе дороже.

Поэтому в такие дни, как сегодня, Маруська просто наслаждается тем, от чего обычные люди бегут как от огня, – стрессом. Ей нравится чувствовать, как в ее смертном теле начинает бурлить кровь, как учащается дыхание и потеют ладони. Нравится искоса посматривать на Пашку и разглядывать его широкий лоб, густые, вечно нахмуренные брови и тонкие, будто паучьи лапки, пальцы. Сейчас Перышкин как раз задумался над тем, как решать задачу по эконометрике, так что ничто ей не помешает наслаждаться видом одногруппника.

Зачем вообще желать чего-то другого? Там, откуда Маруська родом, не смотрят сериалов, не едят пиццу, не играют в тупые игры вроде «бутылочки», не ходят на плохой фильм, чтобы потом всем рассказать, какой он плохой; не поют в караоке; не бегут марафон, чтобы на финише упасть счастливым и полумертвым; не дарят цветов, не играют в настольные игры, не составляют невыполнимых планов и не курят сигареты.

Только здесь, среди людей, Маруська впервые задалась вопросом: а какая, собственно, мотивация у других богов? Как какая-то мнимая «высшая цель» заставляет их быть на посту двадцать четыре на семь и никогда не ставить под сомнение существующую систему?

Что, если это они, а вовсе не люди, живут неправильно?

– Так, товарищи, сдаем работы! На счет пять перестаю принимать… Ой, какой я молодец, в рифму сказал! Боровицкая, а ну, цыц!..

Маруся без задней мысли сдает преподу пустой листок и тут же подлетает к Перышкину:

– Ну что, куда отмечать-то пойдем? А то мне надо в три уже кровь из носа быть у Озерковых. Денежки сами себя не заработают!

Пашка, как обычно, с недоверием смотрит на свою чересчур оптимистичную подругу:

– Долго ты еще у них собралась работать? Посмотри вон, Гошан уже устроился в хорошую фирму. Работает, как ты, всего полдня, а платят в два раза больше. И не надо возиться с кашами и подгузниками…

– Мои пацаны уже взрослые. Так что, куда-нибудь завалимся?

Парень хочет что-то сказать, но его перебивает другой их одногруппник, Серый:

– Эй, ты, татуированная!..

Невысокий, но порядком перекачанный Серый похож на неваляшку, которая никак не может найти точку опоры. Он чуть покачивается на пятках из стороны в сторону, засунув обе руки в бездонные карманы спортивок.

– Чего тебе, Серый? – спрашивает Маруська.

Пашка одновременно с ней выступает вперед, слегка загораживая подругу от качка.

– Тебе миллион раз сказали, что ее зовут Маша.

– А я слыхал, Маруська. – Серый по-хищному склоняет голову набок в ожидании ответа, чтобы вновь броситься вперед и не просто укусить, а сожрать целиком.

– Это для своих, – терпеливо объясняет Паша, – а для таких, как ты, – Маша. Или вообще Мария.

Серый недовольно цокает языком.

– Ну что, Марьюшечка, с курсачом ты мне когда поможешь?

– Никогда, – отвечает за Марусю Паша.

– Паш, прекрати. – Марена, к полному неудовольствию приятеля, выходит чуть вперед. – Слушай, Серый, ты, это, прости, но у меня тут кое-какие дела срочные наклевываются, так что на этот раз не помогу. Сорян.

Она хлопает ошалевшего Серого по плечу и проходит мимо него к выходу, оставив одногруппника подбирать с пола отвалившуюся челюсть. Как вот эта пипетка вообще посмела ему что-то такое ляпнуть? «Сорян».

Пашка догоняет Марусю уже тогда, когда она сворачивает на лестницу. Поудобнее перекидывает рюкзак на другое плечо и пытается схватить приятельницу за руку, но та ускользает, как сновидение, которое пытаешься вспомнить сразу после пробуждения.

– Марусь, погоди.

Но она уже мчится вниз по ступеням, катится, как брошенный кем-то мяч, то и дело натыкаясь на студентов и сотрудников университета, поднимающихся вверх. Всего несколько мгновений – и она уже скрылась среди чужих тел.

Паша останавливается посередине лестничного пролета и начинает недоуменно оглядываться, гадая, не свернула ли Маруська на втором этаже в столовую.

Она действительно там. Уже успела пристроиться на их обычном месте у окна и сосредоточенно изучает происходящее на улице.

– Ты куда убежала? – Пытаясь отдышаться, Перышкин плюхается на стул напротив, а рюкзак швыряет прямо тут же, на стол.

Маруська никак не реагирует.

– Маш, ну, в самом-то деле. Зачем ты вообще пообещала этому уроду помочь с курсачом? Заняться нечем? Так я тебе придумаю. Давай сходим на концерт Окси, если хочешь. У меня братан помогает с организацией, поможет билеты достать…

Он замолкает, когда Маруська наконец поворачивает голову и смотрит на него пристально, внимательно. Раньше он как-то не замечал, до чего у нее странные глаза: не просто голубые, а колючего ледяного цвета.

– Серому вообще-то недолго осталось, ты в курсе?

Не сразу понимает, что ляпнула. Откуда Пашке вообще такие вещи знать? Вот он и пялится на нее расширенными от удивления глазами.

– У него, что… Того?.. Рак? – тихо спрашивает он, будто это что-то неприличное.

«Да нет, обычная операция по удалению аппендицита. Хирург траванется лапшой из китайского ресторана, а там ведь очередь, каждое операционное время на счету. Вот и вырезали, можно сказать, с закрытыми глазами. Осложнения. Угаснет за пару недель», – про себя отвечает Марена, но вслух, конечно же, говорит совсем другое:

– Я имею в виду, следующий год последний, все – и больше никогда его не увидим. Мне не трудно, Серому приятно…

Пашка обеими ладонями загораживает лицо.

– Чего-чего ты там бормочешь? – не удерживается от смешка Маруська.

– Да так. – На свет вновь появляется заметно покрасневшая физиономия Перышкина. – Ты не перестаешь меня удивлять. Ты кто – мать Тереза? С детьми она сидит, сирым и убогим пишет курсовую… По выходным случайно одноногих собачек не выгуливаешь? А, я уже забыл! Кошака они с сестрой с утра с дерева снимали!

– Паш, сарказм уверни, – добродушно советует Маруська. – Я такой же человек, как и все, со своими комплексами и недостатками.

Приятель ожесточенно мотает головой.

– Не-ет, – протягивает он, – ты – богиня. Выходи за меня замуж, Марусь? Вот прям щас. Я, конечно, пока не финансовый директор, но, сама знаешь, в цифрах шарю хорошо. Через пару лет максимум буду уже прилично зарабатывать.

Марусино сердце с треском раскалывается на две неровные части. Она понимает, что это шутка, но все равно не может удержаться от того, чтобы представить совместное будущее с этим лопоухим пареньком. Со временем он научится стильно одеваться, отрастит небольшую бородку, и девчонки со скоростью узревших блестяшку сорок будут слетаться на его широкие плечи. Только вот все это будет уже без нее.

– О чем задумалась?

– Да так, – Маруся пожимает плечами. – Есть что будешь? Харчо или окрошку? Я плачý.

Пашка задорно, широко улыбается, как делал всегда, когда хотел поднять ей настроение.

– Обижаешь, мать! Ты глянь, какая жара стоит на улице. Конечно, окрошечку.

Есть в этих простых вещах какая-то необъяснимая магия. Мелодичный звон посуды из кухни, ритмичный стук ложек, синий шум из голосов и мягкого смеха. Если бы это было возможно, она жила бы так каждый день.

Она бы вставала, как делала это в последние годы, со стоном отшвыривая будильник и на ощупь ища тапочки. Ехала бы в час пик в метро, ощущая не запах пота и утреннее раздражение, а вдыхая жизнь. Она бы дышала этими людьми, их живыми, настоящими проблемами. Их надеждами, разочарованиями, планами и провалами. Она бы крепко обнимала тех, кому она не нравится, потому что это хотя бы означало, что она здесь. Что она все еще здесь.

Она ставит поднос с двумя тарелками перед Пашей, но вот только он не обращает внимания на еду, что на него не очень-то похоже. Он смотрит на нее серьезно, без привычной смешинки в глазах. Всего за каких-то несколько минут они полностью поменялись местами.

– Так что?

– В смысле? – не понимает Маруська. Она садится напротив друга и тщательно вытирает ложку об салфетку.

– Что ты думаешь о том, чтобы сходить со мной на свидание?

– Ты же мне только что замуж предлагал, – криво усмехается богиня, а сама понимает, что все ее внутренности постепенно превращаются в желе от одной мысли о том, что Паша хочет сказать.

– Так, Метелкина, давай, как говорит препод по инглишу, «ван степ эт э тайм». – И после небольшой паузы он вновь повторяет свой вопрос, только теперь в нем гораздо больше смысла за скобками: – Так что?

Маруська неторопливо откладывает ложку в сторону, отодвигает поднос к окну и протягивает вперед раскрытые кверху ладони. Паша сначала не знает, что с ними делать, а затем осторожно накрывает ее миниатюрные ладошки своими так, как во время затмения Луна может ненадолго загородить Солнце.

– Я не та, кто нужна тебе.

Ему остается только клишированное:

– Почему?..

– Не пойми неправильно. Ты отличный друг и даже больше, чем друг… Но есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь и, поверь мне, не захочешь знать.

– У тебя и там татуировка?

Он пытается обратить все в шутку, но не выходит.

– Люди рядом со мной умирают. – И она говорит это так серьезно, что он почему-то верит.

Пройдет меньше недели, прежде чем он, вероятно, забудет ее окончательно. Не вспомнит ни ее лица, ни голоса, ни даже имени. Порой по ночам она будет сниться ему – в красивом тяжелом платье, только вот образ с каждым разом будет все бледнее, пока наконец не исчезнет навсегда.

Но это не значит, что они больше никогда не встретятся.

· 18 ·

Кровь мою пьют, кости мои жгут

Дарья больше не дергается, встречаясь со своим отражением в зеркале. Она хладнокровно отмечает покрасневшие глаза, синяки цвета воды на дне озера Байкал и взъерошенные короткие волосы. Последняя деталь вообще делает ее какой-то похожей на злодейку из блокбастера – не хватает только штанов из латекса и блестящего револьвера. Ни дать ни взять Мила Йовович из «Обители зла». Правда, та ведь не злодейка и дальше первых двух частей Дарья не смотрела.

Чудовище внутри тоже смотрит на Дарью в зеркале. Впервые за долгое время их сосуществования Дарья слышит в голове его тихий голос, ровный, как у оператора в службе поддержки:

«А ты знаешь, что видит бог, когда смотрит в зеркало?»

Дарья не пугается, как испугалась бы раньше: с криком, слезами, отчаянной молитвой, – а просто вздрагивает от неожиданности, словно кто-то внезапно трогает ее за плечо. «А! Это ты?» – и на лице расплывается улыбка узнавания.

Она сплевывает в раковину излишки зубной пасты, и пузырчатая масса грустно утекает в водосток.

– И что же? – спрашивает она.

Недаром говорят: человек привыкает ко всему. Не всегда может смириться, но привыкнуть – может. Может привыкнуть к смертельной болезни, потере близкого человека, отсутствию конечности. Да, это будет трудно, да, поначалу даже захочется прекратить все, и побыстрее, но если это чувство удастся перебороть, то через какое-то время вновь начнешь просыпаться по утрам, вставать с кровати, пить кофе и жить, как жил раньше. Так и Дарья: сначала ей была противна одна только мысль о том, что внутри нее поселилась какая-то посторонняя сущность, но сейчас ей почти все равно. И оно это тоже чувствует.

«Чёрта, конечно же», – не без удовольствия отвечает монстр на собственную загадку.

– Ага, понятно.

«Да ничего тебе не понятно. – Этот кто-то внутри явно очень сильно раздражен. – Говорю же, бог, который смотрится в зеркало, – это дьявол».

– И что? – отвечает Дарья своему отражению, а затем вновь принимается мусолить щеткой во рту. Последнее, что должно беспокоить ее сегодня вечером, это несвежее дыхание, но почему-то даже на свидание с неизведанным ей хочется прийти в полном параде. Платье, и то уже приготовлено и висит на дверце шкафа в ожидании хозяйки. Алое не как кровь – как огненный закат, после которого только ночь.

«Ну тогда больше не проси меня о помощи», – ворчит существо внутри и сворачивается где-то в районе почек, как уставший котенок.

Еще некоторое время Дарья чистит зубы, затем набирает в рот ополаскиватель ярко-малинового цвета и некоторое время перегоняет колючую жидкость от щеки к щеке, а затем вытирает рот тыльной стороной ладони. Взгляд вновь цепляется за отражение в зеркале, и она замирает.

Внезапная догадка молнией озаряет ее, и Дарья уже не может удержаться от искренней улыбки. Она чувствует, как чудовище внутри одобрительно шевелится, щекоча область в районе желудка. Только теперь она невольно задается себе вопросом… Чудовище ли?

– Что видит бог, когда смотрится в зеркало? – запоздалым эхом повторяет загадку Дарья и крепко прижимает мокрую ладонь к зеркальной поверхности. Женщина по ту сторону улыбается ей в ответ и точно так же протягивает руку, полностью повторяя каждое движение Дарьи.

Казалось бы, это должен быть один и тот же человек, но вот теперь своим новым острым зрением Дарья замечает совсем крошечное отставание. Обычный человек не обратил бы внимание, а вот внимательный мальчик восьми с половиной лет – вполне.

– Олег! – Голос слегка выше, чем Дарье хотелось бы.

Сын сидит в гостиной и увлеченно перебирает мелкие детальки пазла. На коробке изображен результат – урбанистический пейзаж из стекла и бетона на фоне «Подковы», словно копьем рассекающей хмурое небо. Наверное, Денис с работы притащил прототип.

Дарья опускается на корточки рядом с сыном, но тот ее как будто не замечает. Он настолько сосредоточен, что у него между бровями можно разглядеть небольшую складку. У Дарьи она тоже появляется, когда та слишком сильно чем-то обеспокоена.

– Олежек, – негромко зовет мальчика Дарья, – где Артур?

– Не знаю, может, в комнате, – говорит Олег, не глядя на мать.

Очертания ребенка уже начинают тускнеть. Он как картинка с проектора в комнате, где включили свет. Краски уже не такие яркие, линии уже не такие реальные.

А ведь они с Артуром даже не попрощались.

Эти дети нужны были ей как некая гарантия качества жизни. Она всегда думала о них как о продолжении себя, как о тех, кого можно любить и о ком можно заботиться. Только вот оказывается, что на самом деле она всегда была единственной, ради кого они существовали.

– Олег, посмотри на маму, пожалуйста, – просит она, чуть не плача.

Мальчик смотрит на Дарью с легким раздражением, каким всегда одаривают дети своих родителей, когда те отвлекают их от очень важного, по их мнению, дела.

Всматриваясь в лицо сына, Дарья не видит там себя – она видит только Дениса. Те же голубые глаза – чуть более яркие, чем встречаются обычно, те же темно-русые волосы. Этот маленький человечек не ее уменьшенная копия – он копия того, кто его создал.

Она обнимает Олега так крепко, что еще чуть-чуть – и хрустнули бы кости. Целует детскую макушку, слезами орошает полупрозрачное уже тельце.

– Я все равно буду любить тебя. Всегда-всегда, – улыбается Дарья сквозь слезы. От макияжа, который она наносила добрый час, уже ничего не осталось – только черные дорожки упрямо ползут по щекам в пустоту.

– Я знаю, – не по-детски серьезным голосом отвечает Олег.

Она еще не готова принять, что его больше нет. Даже так: что его никогда не было. Смятые простыни, разбросанные по комнате игрушки, маленькие ботиночки в коридоре – это все ведь реально. Или нет?

Не сразу Дарья понимает, что обнимает пустоту. Она открывает заплаканные глаза и с трудом различает в полутьме собранные кусочки пазла. Вот закатное небо, а вот вершина высоченного здания в форме буквы «П».

Макияж, конечно же, приходится наносить заново.

В ее сердце пусто. Оно бьется рвано, быстро, но оно больше не бьется ради тех вещей, в которые она верила раньше. Платье чуть колется из-за многочисленных блесток, но выглядит потрясающе. Отражение в зеркале, уже не стесняясь, вертится перед ней в своем собственном темпе.

– Подожди, перестань, – раздражается Дарья, пытаясь нанести помаду, такую же красно-алую, как и наряд.

Удивительно, но руки почти не дрожат.

Когда звонит телефон, Дарья рефлекторно нажимает «ответить» и подносит смартфон к уху:

– Да.

– Дарья, это Маруся. Простите, пожалуйста, я сегодня не смогу. Прям совсем-совсем не смогу. У меня есть приятель, Пашка, очень хороший мальчик. Хотите, я его попрошу? Он очень ответственный, вы мне поверьте…

– Сегодня можешь не приходить. – Слова даются легче, чем ожидалось, но каждый звук все равно иглой впивается в сердце. – И завтра.

– А, мальчики у бабушки? – догадывается девушка.

В ее голосе слышится явное облегчение. Наверняка собралась куда-нибудь в клуб, или куда там сейчас молодежь ходит?

– Да-да, у бабушки. Прости, Марусь, мне срочно надо бежать.

Не дождавшись ответа няни, она сбрасывает звонок и вслепую набирает номер матери. Когда они в последний раз разговаривали вообще, уже и не помнит. Может, в мае, может, еще раньше.

Она бы могла принять, если бы трубку вообще никто не взял, но на другом конце провода механический голос быстро ее отрезвляет:

– Такого номера не существует, или номер набран неправильно. Пожалуйста, повторите попытку…

Дарья не дослушивает до конца и со злостью швыряет телефон на диван. Ну вот, в этом мире, похоже, ничего реального не осталось.

А потом на нее накатывают воспоминания. Пенящейся соленой волной подминают под себя, лишают кислорода и упрямо затягивают туда, куда ей возвращаться не хочется.

– …Мам, мы плетемся, как черепахи.

Голос матери сухой, почти без эмоций, но, как тонкая корочка льда на дороге, в любой момент готов треснуть и обнажить отчаяние.

– Стыдишься собственной матери?

– Нет, – врет девочка.

– Тебя бы в мое время, – вздыхает родительница. – Уж мой отец – царство ему небесное – выпорол бы тебя как следует. Твой бы не смог, он мямля…

С каждым мгновением сцены прошлого становятся все ярче, как будто кто-то снял их на дорогую камеру и теперь крутит в кинотеатре. Всего за триста пятьдесят рублей можно насладиться видом собственного бессилия.

Пятнадцатилетняя Дарья хотела другой жизни. Она мечтала о любящих родителях, о большем достатке. Засыпая, представляла себе картины невозможного будущего, где она – идеальная домохозяйка с двумя мальчиками-близнецами в счастливом браке за достойным мужчиной со стабильной работой. Она свято верила, что это – то, что ей по-настоящему нужно. Жизнь без серьезных проблем, простая, удобная, без лишней роскоши, но с возможностью иногда прикупить себе дизайнерский наряд и съездить в отпуск на экзотический остров.

Сейчас она помнит точно: мать не дышала. Она сломанной куклой наклонилась набок, удерживаемая только ремнем безопасности. Сверху, словно блестящая посыпка на торте, рассыпались мелкие осколки лобового стекла. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови.

В то время, почти семнадцать лет назад, Дарья не была уверена, что вообще любит ее, эту свою отсталую по всем меркам мамашу, изо всех сил пытающуюся привить ей собственные комплексы. Даже находясь в машине в полубессознательном состоянии, Дарья – тогда еще просто Даша – ненавидела себя за то, что не испытывает такого горя, как должна была бы.

А еще она вспоминает пастыря. Черты лица все еще размыты, но она прекрасно помнит его длинные узловатые пальцы, крепко сжимающие деревянный посох. Так вот когда он приходит: в те моменты, когда меньше всего ждешь, когда больше уже не надеешься.

– Где этот чертов телефон…

Дарья хватается за лежащий на диване аппарат так быстро, что он выскальзывает, словно только что пойманная рыба. Сумев кое-как успокоиться, Дарья открывает поисковик и вводит ключевые слова: «магазин мужчина теракт».

Конечно же, результаты не заставляют себя ждать.

Денис ведь говорил ей больше следить за новостями. Порой подтрунивал над ней, что она живет где-то под лесным камнем. Дарья всегда оправдывалась тем, что не хочет знать ни о чем плохом, что происходит в мире. А стоило бы.

Она смотрит один видеосюжет, второй… Вот «Скорая» подъезжает к магазину, и, конечно, тело, которое они забирают, сплошь испещрено квадратиками, наложенными умелым монтажером. Уж Дарья-то прекрасно помнит, как выглядел этот бедолага сразу после того, как она вырвала его еще трепещущее сердце. Или, вернее будет сказать, закрепленную на теле бомбу вместе с сердцем.

А ведь ночами не спала, мучаясь от чувства вины. Еще совсем недавно она каким-то чудом сумела убедить себя, что стала кем-то вроде местного Бэтмена, а эта ситуация в магазине резко переметнула ее скорее к Джокеру. Она больше не знала, куда указывает ее моральный компас, – с этого момента он всегда указывал в пустоту.

В коридоре хлопает дверь.

– Ты готова? – кричит Денис.

Так странно слышать его голос, понимать, что он единственный из всех, кого она считала настоящими, действительно реален.

– Да, да, сейчас иду!

Она торопливо закрывает все вкладки, кидает телефон в изящный клатч, обитый черным сатином, и надевает купленные на прошлой неделе туфли того же оттенка, что и золотые узоры на платье. Остается небольшой штрих – плотная накидка из той же ткани и несколько простых колец из розового золота. Анна Сапковская в этом сезоне превзошла саму себя: коллекция вдохновлена старорусскими мотивами и на такой женщине, как Дарья, выглядит действительно по-королевски.

Все это время, пока она собирается, Денис смотрит на жену из-под полуопущенных ресниц. Он не торопит ее, не делает никаких комментариев, а просто терпеливо ждет, пока она закончит.

– Дети? – наконец спохватывается он, когда они оба уже готовы выходить.

– Спят, – не моргнув глазом, врет Дарья.

Вот что со временем в ней точно не изменилось: способность аккуратно соврать, когда это больше всего необходимо.

И он делает вид, что верит, хотя на самом деле в этом плане между ними ничего не меняется: каждый знает другого как свои пять пальцев.

На улице Денис раскрывает большой черный зонт и галантно приглашает Дарью пройтись до припаркованного неподалеку такси. Внешне спокойная, она подхватывает мужа под руку и следует за ним в дождливый июльский вечер.

– Ну и погодка, да? – заявляет вместо приветствия таксист, когда они уже сидят внутри на заднем сиденье. – Уже сколько льет, месяц? На моей памяти такого апокалипсиса никогда не было, а я за баранкой уже третий десяток.

– Валовая, дом четыре, – без лишних любезностей просит Денис, и таксист послушно вбивает адрес в навигатор.

– А это вам случайно не в эту новую высотку?.. Как ее там?

– «Подкова-два», – подсказывает Денис, – да, нам именно туда.

Судя по всему, пассажиры в вечерних нарядах и со смертельно серьезными выражениями лиц обычно не очень любят разговоры о погоде, поэтому в течение всего пути водитель больше не произносит ни слова – лишь треньканье поворотника порой нарушает тишину. Когда они подъезжают к знакомому с виду зданию, Дарья удивляется, как это сегодня низко висят облака, что даже последних этажей не видно.

По идее, совсем скоро этот небоскреб, равно как и «Подкова-3», приютит под своими потолками обычных клерков и рутину, но сейчас, всего на один вечер, в честь торжественного открытия оно превращается в прибежище дорогих нарядов и канапе с креветками.

Другие гости уже начали прибывать. Дарья машет рукой Василисе – жене одного из коллег Дениса. На новогодней вечеринке в прошлом году они неплохо провели время за бокалом шампанского, пока их супруги обсуждали дела. Василиса приветливо улыбается в ответ и жестами объясняет Дарье, что они обязательно поболтают чуть позже.

– Не знаю, чьей идеей было постелить ковровую дорожку, но это лучше, чем прыгать по лужам на каблуках, – замечает Дарья.

Денис в знак согласия накрывает ее руку, которой она обхватывает его предплечье, своей. Он чуть оборачивается и смотрит на нее с теплотой.

– Если устанешь и захочешь уйти чуть раньше, просто дай мне знать, – говорит он.

– Хорошо, – кивает Дарья, хотя на самом деле соглашается совсем с другим.

Несмотря на то что ее муж оказался, мягко скажем, не совсем обычным человеком, все-таки было в их браке что-то настоящее. Понимание, которого нет между большинством пар. То самое понимание, о котором Дарья мечтала, будучи подростком, прячась под одеялом от придирок матери.

В реальности Дарья слышит следующее: «Как только ты решишь, что пора действовать, действуй».

Внутри «Подковы», в конференц-зале на втором этаже, уже кипит жизнь. Тут и там Дарья видит знакомые лица, но подходить ни к кому не торопится. Она следует за Денисом к бару, и только пригубив сухое белое вино, в полной мере осознает, какой именно сегодня день. Ночь на Ивана Купалу.

Они с Денисом будто слиплись, склеились, срослись, как сиамские близнецы. Раньше он бы почти сразу оставил ее, чтобы поговорить с кем-то еще, но сегодня они приходят к молчаливому соглашению, что нет ничего важнее, чем в последний раз коснуться друг друга. В конце концов, десять лет не превращаются в пепел вот так, всего за одну ночь.

– О, Денис Андреевич, вы пришли!

На горизонте возникает Лиза, и Дарья вся сжимается, едва сдерживаясь, чтобы не выпустить на свет свои колючки. Вполне возможно, что даже вежливая улыбка, которой она одаривает конкурентку, со стороны больше похожа на оскал.

Лиза выглядит ослепительно: черное платье в пол, простое и без излишеств, но придающее изящества и стати. Все мужчины в радиусе десяти метров нет-нет да поглядывают на эту обворожительную незнакомку, даже если все это время они работали с ней бок о бок и просили ее в перерывах сбегать им за кофе.

– Добрый вечер, Лиза, – говорит Денис.

Дарья не удерживается и едва слышно фыркает.

– Потрясающее колье, – замечает Дарья. – Какой удивительный бриллиант!

Лиза аккуратно касается камня кончиками пальцев.

– Большое спасибо. А вы Дарья, да? Меня зовут Лиза, мы с вами виделись на одном из корпоративов, но я тогда рано ушла. Кгхм… Плохо себя чувствовала.

Всего на долю секунды потеряв над собой контроль, Дарья быстро облизывает красные губы. Она прекрасно помнит тот вечер. Тогда у нее в голове еще не было никаких сомнений, почему это ее муж вызвался проводить свою коллегу – на секундочку, из другого отдела – до такси.

– Да, очень приятно наконец познакомиться поближе. Давно здесь работаете?

Как любой провинившийся самец, Денис исчезает в разношерстной толпе, оставив кошечек наедине точить свои коготочки.

– Да вот, сразу после университета, – скалится Лиза. – А вы кто по профессии?

– Я экономист, вполне стандартно. Правда, по специальности никогда не работала. Два года летала стюардессой: хотела мир посмотреть. А потом муж, дети, сами понимаете…

Если каждое вылетающее изо рта этих женщин слово обернуть в пластик пропорционально содержащемуся в нем яду, то такими темпами планета задохнется всего через пару часов.

– Конечно, понимаю. У каждого свои приоритеты. О! – Лиза отвлекается на кого-то стоящего у Дарьи за спиной и машет ему рукой. – Хотите вас познакомлю? Лев, иди сюда!

В запале она чуть было не выливает на Дарью свой бокал с розовым мохито.

«Тоже мне, актриса, – думает Дарья про себя, – ты же видела меня со Львом там, на переходе. А я тебя видела с Денисом. К чему эта дешевая комедия?»

Но как и всякая игра, этот театр в какой-то мере увлекателен.

– Лев, знакомься, это жена моего коллеги, Дарья Озеркова…

Лев, как почти любой среднестатистический мужчина, в таких детских забавах не участвует.

– Мы знакомы, – сразу обрывает он Лизу, чуть приподнимая бокал.

Впервые за все время их знакомства – разве что кроме самой первой встречи – он без очков. Взгляд чистый и ясный. Долговязый маркетолог, как Золушка, тоже преобразился к балу: надел костюм-тройку, снял дешевые пластиковые часы.

– Ты прекрасно выглядишь.

Сначала Лиза думает, что эти слова обращены к ней и уже хочет фальшиво смутиться, но быстро понимает, кому он это говорит.

– Спасибо, – без какого-либо подтекста благодарит Дарья, – без твоей помощи я бы это платье не выбрала.

Пока эти двое смотрят друг на друга, не замечая мира вокруг, Лиза начинает злиться.

– Ну тогда замечательно. Лев, ты принес, что я просила? – И Лиза тащит мужчину ближе к сцене, где сейчас завывает джаз-певица со своим бэндом.

Она и секунды не успевает побыть в одиночестве, как за спиной раздается:

– Наслаждаетесь вечером?

Дарья оборачивается и видит Андрея Каземирова. В отличие от многих здесь присутствующих он всегда выглядит так, будто только сошел с обложки GQ. Идеально уложенные волосы так и вовсе навевают мысли о личном парикмахере.

– Да, спасибо большое. Я…

– Дарья. Конечно, я вас помню. Хотите что-нибудь перекусить?

Как по-волшебству, мимо них в этот самый момент проплывает официант с подносом, полным разных яств «на один кус». Каземиров ловким движением цепляет с подноса одну из тарелочек и протягивает Дарье:

– Угощайтесь. Повар-индус, но поверьте мне, он лучший в своем деле.

И правда. Нежная икра в сливочном соусе так и тает на языке. Дарья едва удерживается от того, чтобы разом не съесть все на тарелке.

– Поздравляю вас с таким важным событием, – наконец находится со словами Дарья.

Не ясно почему, но этот мужчина всегда вызывал в ней какой-то внутренний, почти религиозный трепет. Несмотря на репутацию безнадежного холостяка и внешний вид нестареющего тусовщика, есть в нем что-то такое – может быть, широко расправленные плечи, а может, серьезный взгляд, – что делает его человеком, которого всегда воспринимаешь всерьез.

– Спасибо. Хотите, проведу вам небольшую экскурсию? – Он кладет ладонь ей на спину и чуть-чуть разворачивает для лучшего обзора зала. – Смотрите, видите эту блондинку с длинными ногами? Да-да, в зеленом платье. Это Дива. Или, как ее называют наши западные товарищи, Диана, богиня охоты. В таком большом городе, сами понимаете, есть на что поохотиться. – Андрей подмигивает Дарье. – А вон тот калач у столика с мини-бургерами – Усень, он у нас по вопросам здоровья.

– Здоровья? – не удерживается от смешка Дарья, видя, как здоровяк запихивает в себя сразу несколько булочек.

– А вон там… Он же Велес, он же Шива, он же Гермес. – Каземиров неопределенно показывает в ту сторону, где столпилось больше всего людей. – Хотя, насколько мне известно, вы уже знакомы.

Дарья ловит неодобрительный взгляд Дениса. Он некоторое время буравит их с Каземировым взглядом, а затем, поставив на один из столов полупустой бокал, уверенно движется в их сторону.

– Ну-ну, – как агрессивную собачонку, успокаивает Андрей Дениса, – спокойно, ничего не случилось.

– Руки от нее убрал, – неожиданно резко требует у начальника тот.

Но Каземиров только крепче прижимает Дарью к себе.

– Ну же, приятель, не будь таким жадным. Не съем же я твою жену, в самом деле… А вот кое-кто с радостью бы.

– Пусть только попробует. Зубок на такую рыбку мелковат. Дарья, пойдем.

– Куда?

– Да, в этом твой муженек прав, – со знанием дела кивает Андрей, – скоро все начнется. Не пропускать же, в самом деле, то, ради чего мы здесь все сегодня собрались.

Нина чувствует, что сегодня они все здесь. Все три камня впервые за много лет так близко, что от предвкушения дрожат руки. Ритмичный стук ноги по бетонным ступеням эхом разносится по всей лестничной клетке. Даже ноющая боль в костяной ноге, которая всегда остро реагирует на такую погоду, сегодня не помешает ей в полной мере насладиться последней ночью в своем человеческом обличии.

И вот она уже перед голой дверью серого металлического цвета. Ей даже не нужно касаться ее: дверь открывается сама, как бы приглашая старуху в гости. На площадке на крыше здания ее уже ждет одноглазый Верлиока.

– Ты чего не внизу? – искренне удивляется Яга.

Чудовище виновато поджимает черные губы.

– Да так, настроения что-то нет. Подумал, здесь сегодня будет интересней.

– Да уж, – фыркает Нина, – интересней.

Она сдергивает с плеч дождевик и подставляет водному потоку свое сморщенное лицо. Ее кожа похожа на карту неизведанных земель, на которой есть все: горы и ущелья, редкие леса и иссушенные озера.

– Шел бы ты отсюда, касатик.

Но Верлиоку слова старухи не убеждают. Не убеждают его и скользкие Тени, выползшие на запах нечисти. Они осторожно, словно нежная девица, то касаются кожи небесного монстра, то быстро разлетаются опять по темным углам. Сегодня их очертания ярче обычного, а сами они – живее, и они пользуются этим своим преимуществом, чтобы вновь прикоснуться к миру, частью которого они сами когда-то были.

Уже успевшая закрыться от порыва дверь на крышу вновь распахивается, и на свет появляется целый ряд странных на первый взгляд персонажей. Вот женщина с тремя рогами в полупрозрачном платье сосредоточенно что-то ищет в своем телефоне. Следом за ней выходит карлик, такой толстый, что еле протискивается в проем. На шелковом жилете блестит бордовое пятно, скорее всего, от какого-то соуса. Глубоко беременная женщина тащит за собой троих абсолютно идентичных ей девчонок, только поменьше ростом. После на площадку выходит – или лучше сказать, выползает? – дряхлый скрюченный дед, весь увешанный золотыми украшениями: толстыми браслетами, цепочками, толщиной как минимум с мизинец, на каждом пальце – по два-три перстня. Все это богатство так сильно тянет его к земле, что, кажется, еще чуть-чуть – и он перестанет идти и поползет на четвереньках.

Если с остальными Нине до этого пересекаться не приходилось, то Перуна она узнает сразу. Андрей Каземиров среди этой пестрой толпы – один из немногих, кто сменил вечерний наряд на более традиционный: светлую льняную рубаху, заправленную в широкие штаны, подпоясанные кушаком. В руках он сжимает свою неизменную булаву, а следующий за ним мужчина держит до боли знакомый посох.

Нина прищуривается.

Их последняя встреча состоялась так давно, что она, конечно же, позабыла, как именно выглядит причина всех ее неприятностей. Сбрив бороду, он будто бы даже помолодел, однако она и сейчас узнала его с первого взгляда. Точнее так. Почувствовала.

«Ну что, Йама, – звучит голос в ее голове, – вот и встретились. Камни при тебе?»

«Но и не при тебе», – не без удовольствия отмечает Нина.

Кольцо у нее. Другой камень сейчас должен быть у ее потомка, который тоже сейчас находится здесь. Где третий – вот в чем вопрос.

Взгляд Нины лениво скользит по молодой женщине чуть старше тридцати. Судя по ее растерянному выражению лица, она здесь такая же чужая, как и Нина. Не здесь и не там; не живая и не мертвая; не человек и не нечисть.

Вы когда-нибудь задумывались, почему в сказках добрые молодцы всегда просят избушку развернуться к себе передом, к лесу задом? Единственный способ сделать их хозяйку смертной – это позвать из мира мертвых. Только вот в эту особенную ночь уязвимы становятся все.

– Ну что, – обращается Перун ко всем собравшимся, – можем начинать.

· 19 ·

От коня своего

Перун на вытянутой руке держит перед собой смартфон, и на экране один за другим появляются другие боги. Многие приняли свое истинное обличие – например, лысый мужчина «за сорок» то и дело выдыхает облачка пламени, но некоторые остаются, как были, в образе людей.

– Ну что, Сварог, вы готовы? – спрашивает бог войны, на что здоровенный полуголый мужчина с огромным молотом в руках сурово кивает.

Затем еще один звонок, на третью башню. В кино, наверное, эта сцена смотрелась бы эффектней: всесильные божества наверняка знали бы, когда именно им стоит вступить на сцену. Но это реальность, и в ней зрелище бога, звонящего по «Фейстайму», – суровая необходимость.

Дарья рефлекторно хватает стоящего рядом Льва за рукав пиджака.

– Ты хоть понимаешь, что происходит? – спрашивает она.

– Не-а, – мотает головой приятель, и Дарья тут же чувствует облегчение: ну, хоть она здесь не одна такая.

Из всех собравшихся на крыше больше всего ее внимание почему-то привлекает древняя старуха, без перерыва шамкающая челюстью. Время от времени она поглядывает в сторону Дарьи, и от этого взгляда мурашки бегут по спине.

– Моя бабушка, – объясняет Лев, заметив непонимание у нее на лице. Хотя по нему видно, что он тоже не ожидал ее здесь увидеть.

Ну тогда все понятно.

А потом она видит ее. Сначала вовсе не узнает: так сильно богиня отличается от того образа, в котором Дарья привыкла видеть ее обычно. У этой красавицы косы до земли и расписной сарафан, а там, где раньше были татуировки, сейчас девственно-белая кожа.

– Маруська, – срывается у Дарьи с губ.

Маруська не обращает внимания на бывшую работодательницу. Крепко сжав за руку другую богиню в похожем наряде, она завороженно смотрит на старшего брата.

Ни с того ни с сего начинается суматошное движение. Растерянные Дарья со Львом не сразу понимают, что нужно делать, но стоящий рядом Денис подсказывает:

– В круг.

Боги всех цветов и размеров, со звериными хвостами, ушами, копытами – все они протягивают друг другу руки (а временами даже и лапы), оставляя своего предводителя в центре. Дарье сразу представляется, что стоит только зажечь костер – и можно подумать, что все эти существа и впрямь решили отпраздновать Купалу. В ее платье, правда, через пламя не поперепрыгиваешь.

Справа от Дарьи стоит Лев, ее левую руку сжимает Денис. Многие положили перед собой оружие и причудливые артефакты, и Дарья мельком взглянула на посох, который в последний раз видела семнадцать лет назад.

Мелкая на фоне остальных Маруська неожиданно низким голосом заводит песню, где слова различаются далеко не сразу, – остается только тягучий напев:

Бай да бай,

Бай да бай,

Поскорее умирай.

Умирай скорее –

Нам жить веселее.

С села повезем

Да все хором запоем:

Бай да бай,

Бай да бай,

На могилки край

Мы положим каравай.

Захороним, загребем

Да с могилы прочь уйдем…[1]

Вскоре и другие боги подхватывают заупокойный мотив, а когда к песне присоединяется и огромный монстр, оставшийся вне круга, Дарья вздрагивает. Это же то самое чудовище, что она месяц назад видела за окном.

Постепенно все встает на свои места. Маруська, Денис, Лев, Каземиров, Дмитрий, – все они здесь, и с трудом можно перечислить всех тех, с кем она контактировала последние месяцы и кто не принадлежал бы к этому мистическому кругу.

Дарья оглядывается через плечо и видит уже знакомые ей тени. Точнее, так: Тени. Они суетливо копошатся за спинами собравшихся, но в круг, как ни пытаются, пробиться не могут. Если прислушаться, за звонким напевом можно расслышать тоненький писк отчаявшихся душ.

Постепенно их края начинают расползаться по сторонам. Резкая рябь проходит по невидимым телам, затем они успокаиваются, и снова их будто что-то разрывает изнутри на атомы и слова. Дарья слышит, как их вой превращается в мольбу, но только она знает, что это уже не поможет.

– Р-раз! – кричит Перун поверх стройного хора голосов. Он вскидывает вверх руки с зажатой в них булавой. – Д-два! – И без того низко висящие облака спускаются так близко, что, кажется, стоит только подпрыгнуть, и их можно будет коснуться рукой. – Тр-р-ри! – раздается финальное, и из булавы вырывается ослепительно-белая молния. Она стрелой летит куда-то в небо, а затем Дарья замечает еще две такие же стремительные вспышки, летящие в небо с других сторон.

В тот момент, когда они встречаются, все замирает.

Совсем как тогда, на перекрестке, жизнь останавливается, и спустя несколько мгновений заледеневшие фигуры древних божеств резко превращаются в пыль и грустно опадают на пол. Пуф – и нет ничего.

Весь обряд занял буквально несколько минут, пролетевших как одно мгновение, и теперь Дарья смущенно оглядывается на тех, кто остался с ней на крыше. Как и прежде, ее левую руку сжимает Денис, правую – Лев. Напуганная Лиза ошарашенно моргает напротив. Здоровенный монстр грустно смотрит в пустоту единственным глазом, а полуистлевшая старуха сплевывает на землю – кажется, она единственная, кого происходящее вообще не заботит. Или, возможно, это просто иллюзия.

– Так что, – хрипит она, – получил, что хотел? Бал окончен. А теперь давай поговорим о наших с тобой делах.

Дарья не удивляется, когда понимает, что слова старухи обращены исключительно к Денису. Он бросает быстрый взгляд на жену, и глаза его как будто говорят: «Ты же знаешь, что так было нужно».

«Знаю, – без слов отвечает она, – будь ты Велесом, как говорил, то тоже исчез бы вместе с другими богами».

На самом деле она поняла все еще раньше. Поняла, когда посмотрела в глаза собственного сына и увидела там того, о ком столько лет не могла вспомнить. А потом она поняла кое-что еще, но осознала это скорее на уровне предчувствия непогоды, нежели научного прогноза.

– Вы избавились от Теней, но это временное решение проблемы, – как ни в чем не бывало продолжает старуха, не получив никакого ответа. – Ворота в Беловодье все еще может открыть только прямой наследник Белой ведьмы в седьмом поколении. Ты дал ему способ спастись, но только вот не учел, что меня действительно будет заботить его судьба.

Дарья отстраняется от Дениса и наблюдает, как сильно преображается его лицо. Светлеют волосы, вытягивается нос, губы становятся тоньше. Вот, оказывается, как он выглядит на самом деле. Так непривычно смотреть на него и понимать, что все эти годы он фактически носил чужую маску.

– И что? – равнодушно спрашивает он.

Старуха, кажется, не замечает, что над ней просто смеются.

– А то, что я не дам тебе за счет такой сильной крови решать свои насущные проблемы. Мне плевать, сколько человек обернется Тенями, если вы вновь не откроете ворота. Такая магия, как в венах моего потомка, должна служить миру, а не тебе, жалкий пособник смерти.

– Не тебе решать, Йама, – качает головой Денис.

– А вот и нет, – победно улыбается старуха и принимается противно елозить языком внутри полости рта.

Сначала кажется, что у нее в зубах что-то застряло, но, когда она находит то, что искала, становится понятно: это отнюдь не хлебные крошки.

Йама с усилием сглатывает.

– Один, – довольно сообщает она.

Присутствующие на крыше резко поворачиваются, когда Лев делает шаг вперед. Он смотрит прямо в глаза своему сопернику, и в его лице нет ни капли сомнения. Только вот Денис и этого верзилу не боится.

– Два, – чуть дрожащим голосом говорит Лев и раскрывает широкую ладонь, на которой покоится одна из Дарьиных сережек. Он берет и без промедления глотает украшение вместе с замочком, как до этого проглотила свой камень старуха. Она встает рядом с «внуком» и крепко хватает его за предплечье.

– Два – ноль, – заключает она.

Дальше происходит то, что делает вечер больше похожим на сюрреалистический сон. Даже здоровенный циклоп, мирно наблюдающий за склокой полулюдей, не выглядит на этом фоне столь странно.

Лев достает из-за пазухи нож. Острый, чуть отсвечивающий на фоне заходящего солнца. Видя, что Денис не собирается сопротивляться и даже не поднимает с земли свой посох, Лев с криком несется на Дарьиного мужа.

Единственный надежный защитник от Волчьего пастыря – домовой.

Нож входит в грудь глубоко, без всякого сопротивления. Все произошло так быстро, что Дарья не успела никак среагировать. Сейчас ей остается только стоять и смотреть, как тот, кому она спасла жизнь, убивает того, кто когда-то спас жизнь ей.

Голос Дениса ровный и спокойный:

– Ты просчитался, упыренок.

– Что за?.. – не понимает Лев, удивленно наблюдая за тем, как рукоятка постепенно испаряется в воздухе прямо у него на глазах. – Что за фокусы?!

– Домовые действительно опасны для Волчьего пастыря, – устало объясняет Денис. – Если им прикажет хозяин или они сами того по-настоящему захотят, то могут и убить.

– Так поче?.. – не успевает закончить Лев, как раздраженная Дарья его перебивает:

– Потому что он не пастырь.

Теперь все взгляды обращаются на нее. Похоже, про нее вообще забыли, потому что, казалось бы, что этой человечке делить со всеми этими бессмертными? Но в итоге оказывается, что она не паршивая овца в стаде, а самый что ни на есть волк в овечьей шкуре.

– Тогда кто? – спрашивает Лев.

Он вопрошающе смотрит на Лизу, но та ничем не может ему помочь: сама была уверена в совершенно обратном, иначе попросила бы домового убить любовника?

Теперь настает время Дарьи выйти в середину круга. Несмотря на прохладный вечер, ей жарко, душно, как никогда прежде. Она скидывает с себя алую накидку и оставляет ее прямо там, на полу. Ветер развевает ее короткие волосы, треплет подол платья, делая ее всю похожей на знамя.

Она позволяет себе долгую паузу. Складывает руки под грудью и принимается медленно вращаться вокруг своей оси, не зная, на ком толком остановить взгляд. Непростой выбор сделан.

– Если ты домовой, – наконец задает она вопрос Льву, – то кто наследник, который должен открыть ворота?

– Она здесь! – резко выкрикивает Лиза.

Вот тут Денис впервые за вечер позволяет себе проявить настоящие эмоции:

– Дура, стой!..

Он бросается в ее сторону и встряхивает, как тряпичную куклу, но Лиза смотрит на него хоть и снизу вверх, но с вызовом антилопы, решившей пойти против тигра.

– Ты мне надоел, – шипит она на своего бывшего любовника. – Думал, раз дал мне то, что я хотела, сможешь сделать из меня свою ручную собачонку?! Как бы не так! Я Драгомира, владычица реки, приемная дочь Водяного, нареченная охотника Богдана!

– Ты утопленница, – терпеливо объясняет ей Денис. – Сейчас ты живешь в этом теле только потому, что я это позволил.

Лиза – или, вернее, Драгомира – принимается изо всех сил вырываться из крепких рук Дениса, но ей это не удается, поэтому она кричит, что было сил:

– Наследница внутри этого самого тела! Вы должны помочь ей выбраться! Даже если…

«Даже если для этого нужно будет убить меня», – заканчивает каждый мысль русалки.

– У нее третий камень, – внезапно понимает Лев. – Не дайте ему забрать его!

Но уже поздно. Тонкая цепочка слетает с лебединой шейки ее обладательницы с такой же легкостью, как поздней осенью падает на землю пожелтевший листок.

Дарья чувствует, как глубоко внутри нее загорается знакомый теплый огонек. На этот раз она не прогоняет его, не пытается ему противостоять. Она мысленно протягивает руку уродцу внутри нее и в ожидании оставляет ладонь раскрытой, боясь неосторожным движением спугнуть существо.

Она знает, что, наверное, сейчас выглядит не очень привлекательно: сплошь черные глаза без намека на белки, растущие с нечеловеческой скоростью твердые ногти, а еще тень ложится у самых ее ног с длиннющим хвостом с кисточкой на конце.

«Что видит бог, когда смотрится в зеркало?»

Эту легенду Дарье расскажут другие боги чуть позже. Что жил когда-то на свете дух, и имя этому духу было Справедливость. Он путешествовал вместе с ветром, плыл по течению самых бурных рек и заглядывал в любой дом, где горел свет. Но конечно, каким бы быстрым ни был Справедливость, посетить всех людей на свете он не мог. Более того, кого-то он посещал чаще просто потому, что так получалось. Ветер в эту сторону занес, сестрица Судьба подбросила.

И прознали некоторые, что есть, оказывается, такой дух и что приходит он не ко всем, а только к тем, к кому захочет. Это были не злые и не завистливые люди, потому что во всех живущих на земле ютится и злость, и зависть, но это были люди глубоко несчастные. Все, чего им хотелось, это хотя бы несколько минут пообщаться со странствующим духом. Им хотелось поговорить.

Только – вот незадача! – этот дух не владел человеческой речью. Тогда, чтобы успокоить недовольных, Справедливость выбрал себе тело среди обычных людей и вселился в него через левое ухо.

Но людям не понравилась и такая ипостась Справедливости. Многие говорили, что это не бог, как пытались убедить те, кого дух все-таки посещал, а самый настоящий дьявол и что за свои услуги он берет не деньгами, а кровью.

Говорят, именно так появился Волчий пастырь. В разные времена разные народы называли его по-разному: греки – Аполлоном, славяне вот – Егорием. Со временем Справедливость так привык к своему человеческому обличью, что уже не мог без него жить. Вот и получалось, что единственным способом освободиться от этого духа было найти для него другое, подходящее тело.

– Дарья? – зовет ее Денис, но она слышит его словно сквозь толстый слой воды.

Она больше не видит деталей – только блеклые очертания и множество мертвых сердец.

В этом мире правды Лев никакой не человек, а самый что ни на есть настоящий домовой: существо с вытянутым волосатым тельцем, сколотыми копытцами и свинячим пятачком. Внутри Драгомиры, как под дорогим кожаным пальто, изо всех сил бьется другая душа, требуя выпустить ее наружу. Обычный человек бы сдался, исчез, но Лиза недаром наследница Белой ведьмы – за свою жизнь она будет бороться до последнего. А тело Йамы удивительным образом поделено напополам: одна половина мертвая, одни кости, другая – живая, а сердце ровно посередине.

А вот Денис. Он уже едва здесь: словно воздушный шарик, стремится оторваться от земли и улететь туда, где ждет его возлюбленная. Она ждет его уже слишком долго.

– Я, – слышит Дарья со стороны свой собственный голос, но будто усиленный низкокачественными динамиками, – это я – Волчий пастырь.

Он приходит тогда, когда приходит время. Его больше нельзя позвать, как это делали люди давным-давно. Сейчас он сам приходит и решает, кому жить, а кому умереть.

Это была честная сделка: теоретическое бессмертие в обмен на тело. Он ведь спросил ее тогда, в машине, когда она умирала под огнем и железом, согласна ли помочь ему. Он даже подарил ей прекрасные десять лет сказки, о которой она так мечтала, будучи подростком. Чего еще она должна желать?

Впервые за тысячелетия их было двое, но только один из них был настоящим.

Руководствуясь внутренним наставником, Дарья приближается к зажатой в тисках Лизе и шепчет ей:

– Давай, глотай, не бойся.

Драгомира смотрит на нее, как на ошалелую, не переставая активно брыкаться.

– Больная, что ли?

– Давай, Мира, давай. Ты достаточно времени провела в этом теле, чтобы понять, на что оно способно.

Денис чуть ослабляет хватку, когда понимает, что Драгомира все-таки решается последовать совету Дарьи. Она засовывает ожерелье целиком себе в рот, запрокинув голову назад, будто пытается проглотить очень длинную макаронину.

Удивительно, но даже Яга не шевелится: она просто стоит и внимательно наблюдает. Кажется, даже старая карга поняла, что хочет сделать Дарья.

Когда украшение полностью исчезает во рту у Лизы-Драгомиры, она внезапно мякнет, глаза ее закатываются, а ноги больше не держат ставшее внезапно слишком тяжелым тело. Она оседает на пол без каких-либо признаков жизни.

Кольцо, позволяющее управлять людьми. Серьга, позволяющая ее обладателю видеть правду. Подвеска, исполняющая мечты.

Дарья думала, что «прозрела», когда Денис подарил ей серьги в честь годовщины. Каким-то мистическим образом стала подмечать мельчайшие детали, узнала об измене мужа, а главное – увидела свою настоящую тень. С каждым днем ей открывалось все больше правды: и что муж ее не человек, и что мать так и не выжила после той аварии, и что дети были лишь утешением для ее несуществующей жизни. С того самого дня семнадцать лет назад ей суждено было стать Волчьим пастырем, и она осознанно взяла на себя эту ношу.

На самом деле, серьги были не причиной, но катализатором.

Что касается Драгомиры, то когда-то давно она бы что угодно отдала для того, чтобы вновь ощутить на своей коже тепло солнца, выпить чаю или даже почувствовать горечь от отцовой пощечины. Она жалела о том, что сделала со своим старым телом, потому что со временем, конечно, поняла, что обманщик Богдан совершенно не стоил той жертвы. Да, он изменил ей с другой женщиной накануне их свадьбы, но сейчас эта причина кажется мелкой и совершенно не стоящей того, чтобы броситься в реку.

Она снова ошиблась, когда доверилась другому мужчине. Пастырь пообещал ей настоящее тело, но целую сотню лет держал ее у себя в кармане в ожидании подходящего. Драгомира не понимала, чего он ждет, но он все уверял, что время скоро придет и что нужно немного подождать.

Только оказавшись внутри восьмилетней Лизы, Мира поняла, что ее обманули. Что она должна была хранить и лелеять этот сосуд фактически против своей воли до той поры, пока облака не опустятся над землей достаточно низко.

Лиза так никогда и не ушла. Она была с Мирой, когда та чистила зубы, когда ходила в школу, а затем – в университет и на работу, когда та спала в своей кровати, когда та спала с другими мужчинами, когда сидела у воды, тоскуя по своему хвосту.

Это как иметь противную младшую сестру, но в том же самом теле. Никакого удовольствия.

Со временем Драгомира даже прониклась к Лизе сочувствием. С каждым днем она все больше осознавала, что, похоже, из них двоих лишняя здесь именно она, но изо всех сил подавляла в себе эту мысль. Так она решила убить хозяина с помощью единственного, кому это было под силу. Только просчиталась.

– Что с ней? – не понимает Лев. Он кидается к безжизненному телу девушки, которую едва знал, но Денис не дает ему подступиться.

Он не видит бледную Тень, выскользнувшую изо рта Лизы и исчезнувшую в темноте.

– Забери его с собой, – обращается муж Дарьи к старухе. – Теперь, когда ты наконец сможешь отправиться на покой.

– Как знаешь, – хрустит челюстью Йама, едва заметно склоняет перед давним соперником голову и щелкает пальцами.

Лев-человек в мгновение ока превращается в того, кем он был всегда: защитника дома, на ком оставалась привилегия – впускать пастыря или нет. На какое-то время он забыл о своем истинном предназначении, но все по воле хозяйки, в свое время пославшей его в столицу искать пропавшие камни. Теперь, когда они были проглочены, не остается ничего, кроме как покориться судьбе.

– Куда ты теперь отправишься? – продолжает светскую беседу Денис, будто ничего такого сейчас не произошло.

Старуха пожимает острыми плечами:

– В Беловодье, коли пустят, раз уж ворота снова открыты. А коли не пустят, отправлюсь Тенью по земле и буду нашептывать людям об их грехах. А ты, наверное, встретишь мою мать?

Денис медленно закрывает и открывает глаза в знак согласия.

– Ну, тогда передавай ей от меня привет, – продолжает Нина. – Мы с ней давно не виделись.

Верлиока наблюдает за произошедшим с нескрываемым интересом. Ему даже уже почти не хочется ни есть, ни плакать. Последние слезинки-дождинки упали с неба как раз незадолго до эпохальной сцены изгнания Теней.

Верлиоку Тени никогда не волновали. Для него они даже не как тараканы – как невидимые блохи. К тому же они питаются страхами и надеждами, а вовсе не выпивают душу целиком, как одноглазый наездник облаков.

Но даже с высоты своих владений он видел, что Теней становится все больше и больше. Они сновали по подворотням, залезали за шиворот к случайным прохожим и поджидали детей в ведерках, пока те копошились в песочнице.

Чем крупнее город, чем больше в нем жизни, тем привлекательней он для Теней. Как же, тут вам на выбор любые пороки общества: от невыполненных уроков до проституции.

Но чем больше люди обращались к жизни, до краев заполненной поп-культурой, дешевыми любовными романами, видео с котиками, анонимными форумами и чужими фотографиями, тем темнее становилось небо. В какой-то момент в Беловодье приняли решение запереть ворота изнутри, а те последние, кто успел проскользнуть в райское местечко, быстро обрели свое истинное лицо и стали чертями.

Только Верлиоке на все это было наплевать. Он не относил себя ни к миру людей, ни к миру богов. Да, он когда-то родился из бурь и тумана, но в обозримом будущем ему не нужно было умирать.

Правда, в единственный день раз в тридцать лет, когда ему разрешалось спускаться к людям, он вдруг почувствовал, как сильно устал. Голод исчез, оставив после себя ощущение пустоты, которую уже не хотелось заполнять.

И сейчас он смотрит на странного вида получерта-полуженщину и даже в чем-то ей завидует.

Они остались одни на огромной крыше свежеотстроенного небоскреба: только он, это странное существо, и крохотная человечка, котенком свернувшаяся на бетонном полу. Впервые за много столетий ему не хочется съесть это непорочное создание – ему ее жалко.

– Эй! – Дарья постепенно возвращается к своему «нормальному» облику: обычные глаза, обычные руки, обычная тень. – Эй, ты слышишь меня? Лиза?

Девушка на земле издает непонятный звук: то ли рычание, то ли стон отчаяния. Дарья не обращает внимание на все протесты и продолжает тормошить худенькое тельце.

– Мам, отстань, – ноет девчонка, – дай поспать.

И переворачивается на другой бок.

Однако Дарья настолько настырная, что вскоре Лиза сдается и резко распахивает глаза.

– Ты кто? – недоуменно смотрит она на незнакомку.

– Я Да… – начинает представляться Дарья, но вовремя спохватывается: – Я Волчий пастырь.

– И зачем ты здесь?

– Решаю, кому жить, а кому умереть.

– И что мне – жить или умереть?

– Жить, – выдыхает Дарья и протягивает девушке руку, помогая встать.

Проглотив последний камень, Драгомира таким образом приняла на себя проклятье пастыря, так как находилась в теле наследницы Белой ведьмы. Она знала, на что идет, потому что понимала, что в этом мире для нее уже ничего не осталось. Как бы она ни хотела, чтобы кто-то ее по-настоящему полюбил, невозможно стать любимой, когда это уже не твое время и не твое место. Таких, как она, в Беловодье все равно не пускают – разве что позволят остаться в Кровавой реке. Но зачем эти вечные муки, если можно вот так красиво все закончить. За все свое существование сделать хоть одно дело, которым ты будешь гордиться и считать по-настоящему правильным.

Именно поэтому Йама тоже смогла уйти на покой, забрав с собой своего верного слугу. Столько лет мучений – и такое простое решение.

Верлиока еще некоторое время наблюдает за тем, как две девушки покидают крышу – одна поддерживает другую, – и только затем разворачивается, чтобы запрыгнуть обратно на свое облако. Он уже заносит ногу для широко шага, но внезапно передумывает и шагает прямо вниз, туда, где по улицам снуют неспящие горожане и мчатся автомобили.

У ворот Беловодья все еще много народу, но Марена уже не выглядит такой обеспокоенной. Теперь на ее бледных щеках переливается яркий румянец, а у глаз роятся тысячи микроскопических морщинок.

– Еще чуть-чуть осталось, – подбадривает богиня явно подуставшего мальчонку в конце очереди.

– Да? – хмурится он. – Это хорошо, а то здесь такая скукотень.

Редких гостей разворачивают от ворот; те тут же превращаются в плоские черные Тени и ползут прочь в поисках добычи. Насколько еще хватит очищенной от старых Теней земли? Сотня лет? Две? А что потом?

Только сейчас не хочется думать о том, что будет после. Брат снова спустится к людям и построит башни еще выше. Они что-нибудь придумают, особенно теперь, когда они знают, как все работает.

– Ну что, движемся?

Рядом с Мареной словно из ниоткуда появляется Дарья. При жизни она едва ли носила черный, а теперь облачена в темный, как беззвездное ночное небо, плащ. Волосы вновь вернулись к натуральному светлому оттенку, а лицо, много лет не знавшее дня без макияжа, теперь в нем уже и не нуждается.

– Потихоньку, – искренне улыбается богиня смерти в ответ. – Ты вообще чего пришла? Ты же знаешь, по протоколу не положено появляться там, где не нужно выполнять никакой работы.

– Почему же, есть тут кое-какая работенка.

– Какая? – удивляется Марена. – Тут же одни мертвые.

– Сейчас мертвые, а потом будут живыми. Тут такое дело… Тебе нужно обратно.

– Куда? – не понимает богиня.

– К людям.

Улыбка на лице Марены меркнет – вместо нее на лоб крупными мазками ложится беспокойство.

– Опять что-то случилось? Братец вызывает?

– Нет-нет, – успокаивает ее пастырь, – тут кое-что другое.

Рядом материализуется Морцана. Поправившаяся на летнем солнышке вдали от мирской суеты, она обменивается с Дарьей заговорщическим взглядом, чем окончательно выводит сестру из себя:

– Вы мне объясните, что здесь, черт возьми, происходит?!

– Не поминай черта всуе, – наставляет Дарья.

– Да какая теперь разница?

– Понимаешь, – объясняет Морцана, – мы тут подумали-посовещались и решили, что я на пару десятков лет смогу взять на себя твои обязанности. Если захочешь прям дожить до глубокой старости, то тут уже думать надо. Может, потерплю. Но, в любом случае…

Не дожидаясь окончания фразы, Марена бросается младшей сестре на шею и крепко-крепко ее обнимает. Прощальный поцелуй алых губ – и вот она уже снова та Маруська, которую когда-то знала Дарья: бесчисленные пирсинги, татуировки, задорная мальчишеская стрижка.

Когда пастырь покидает поляну, за ней следует лишь тень от полуденного солнца. И она идет дальше, через время и туманы, чтобы решить: кому в этом мире жить, а кому умереть.

КОНЕЦ

Послесловие от автора

Почти два года я писала «Людей под кожей» и сумела превратить то, что придумала для университетского проекта, в полноценную историю. Сейчас я думаю, что в итоге все сложилось так, как оно должно было сложиться.

В рамках магистратуры мне нужно было пройти небольшой сценарный курс, и так как это был учебный проект, то я решила использовать задумку, которую помогала развивать своей одногруппнице для другого курса. Сложно, я знаю.

Мою порядочность можно фасовать и продавать оптом, поэтому я спросила у нее, могу ли это сделать. Она ответила, что очень ценит тот факт, что я спросила, но нет.

Сначала я очень расстроилась, но потом позвонила своей подруге Маше, чтобы рассказать о случившемся, и она такая: «А давай придумаем что-нибудь новое». Я согласилась. Первое время мы отталкивались от нескольких случайных слов, потом слова превратились в подобие идеи. Уже через месяц я защитила свой проект перед другими участниками курса.

«Люди под кожей», которых вы прочли сейчас, довольно сильно отличаются от изначальной задумки: сначала история планировалась как повествование, равноценно поделенное между четырьмя главными героями. Со временем я поняла, что это должна быть история именно Дарьи.

Я надеюсь, текст сумел вас удивить.

«Поклонникам „Ночного дозора“ и „Американских богов“ должно понравиться! Если вы считаете, что занавески на окнах созданы для защиты от темных сил, а отражение в зеркале живет своей жизнью, то держите в руках нужную книгу».

@anjuta0212, букстаграм-блогер

«Ну еще строчку, всего пару страниц, в конце главы пойду спать… А потом не успеваешь очнуться, уже светает за окном, а ты все кусаешь локти и думаешь, кто же этот Пастырь?..»

@read.sleep.love, букстаграм-блогер

«В детстве нас пугали Бабой-Ягой, мы боялись черта, оставляли включенным свет… Мы выросли, наши страхи трансформировались. Теперь нас страшит, что он или она уйдет или изменит, что мы останемся недооцененными на работе, что не сможем реализовать себя в этой жизни».

@svetlana_tumatova, букстаграм-блогер

«Как говорил Нил Гейман в одном из своих интервью, самый богатый источник вдохновения – это сказки».

@13Johnny_C, пользователь Wattpad

Примечания

1

По мотивам колыбельной песни из книги: Савчук В.В. «Кровь и культура». СПБ.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1995.

Content

Ольга Миклашевская
Люди под кожей

Часть первая Кто-то живет у меня под кожей

· 1 · Отворяется хлевец

· 2 · Всех кормит, а сама есть не просит

· 3 · На том свете живет, а на этом мрет

· 4 · Баба-Яга, вилами нога

· 5 · В лесу родился, а в доме хозяйничает

· 6 · Кто два раза рождается, тот один раз умирает

· 7 · Лицом к стене, а спиной к избе

· 8 · Нет их быстрее, нет их живее

· 9 · Бежит свинья из Питера

· 10 · Летит орел, во рту огонь

Часть вторая Живее живых

· 11 · День спит, ночь глядит

· 12 · Живая живулечка

· 13 · Одного отца, одной матери

· 14 · Еду, еду – нету следу

· 15 · Бежала Лиска около лесу близко

· 16 · Будем Ваню хоронить, в большой колокол звонить

· 17 · Дарья с Марьей видятся, да не сходятся

· 18 · Кровь мою пьют, кости мои жгут

· 19 · От коня своего

Послесловие от автора

Примечания