Сергей Кузнецов

Живые и взрослые (сборник)

© Сергей Кузнецов, текст, 2013–2018

© ООО «Издательство «Лайвбук», оформление, 2018

* * *

Книга первая

Живые и взрослые: начало

Моей дочери Ане

Часть первая

Детские секреты

1

– Ты с ума сошла, – шипит мама, – ты что, вот так собираешься идти в школу? Первого сентября? В таком виде?

Марина улыбается.

– В каком таком виде? – говорит она. – В нормальном виде, в праздничном, как и положено. Разве нет? Ты же сама говорила, что они – для праздника.

– Я говорила? – от возмущения мама чуть повышает голос – и, спохватившись, повторяет уже тише: – Я говорила?

По утрам они стараются не шуметь: папа часто приходит перед рассветом. Что делать, такая работа: дипломатические приемы всегда начинаются после захода солнца.

– Ты говорила, ты, – отвечает Марина, – когда я летом на теплоходе хотела пойти в них на дискотеку.

– Прекрати демагогию, – снова шипит мама, – ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

– Не понимаю.

Они стоят в коридоре большой двухкомнатной квартиры. Коридор слишком широкий, и мама только изображает, будто не дает Марине пройти. Конечно, ничего не стоит отодвинуть мамину руку и пройти в прихожую. Некоторое время Марина смотрит на маму, потом пожимает плечами, приносит с кухни табуретку и садится.

– Хорошо, – говорит она, – первое сентября пройдет без меня. Рыба вызовет тебя в школу и спросит, почему твоя дочь прогуляла первый день занятий.

– Не Рыба, а Валентина Владимировна, – говорит мама, – так нельзя говорить о старших. Тем более – о завуче школы.

– Ну да, – кивает Марина, – вот ей и объяснишь, почему ты не пустила меня в школу. Кстати, знаешь – я всегда мечтала прогулять первое сентября…

На самом деле Марина врет. Как раз первое сентября она всегда любила. Наверное, потому, что шесть лет назад именно ее выбрали, чтобы дать в руки сверкающий на солнце серебряный звонок с голубым бантом, посадить на шею самого высокого старшеклассника и на его плечах обойти по кругу звезду в центре двора – под оглушительный и счастливый звон первого в жизни школьного звонка.

Конечно, иногда Марине хотелось прогулять урок-другой – особенно географию или химию. Но первого сентября Марина всегда хотела в школу. Да что говорить – еще вчера она и представить не могла, что будет вместо линейки сидеть в коридоре, скрестив ноги в преступных белых джинсах. В мамином, между прочим, деньрожденном подарке.

Мама вздыхает:

– Почему ты не хочешь одеть нормальную школьную юбку?

– Я тебе уже объяснила, – скучающим голосом говорит Марина, – она мне мала. Ты сама говоришь, что я выросла за лето. Юбка мне теперь вот до сюда, – и она проводит ладонью где-то посередине между бедром и коленом.

– Не преувеличивай, – говорит мама.

– Я проверяла, – отвечает Марина. – Что, ты думаешь, я на ровном месте решила в джинсах идти?

– Ты представляешь, как Рыба будет ругаться? – спрашивает мама. – Ладно бы – просто брюки. Так нет – джинсы, и не просто джинсы – а белые джинсы. Мертвые белые джинсы.

– Все хорошие джинсы – мертвые, – пожимает плечами Марина, – это и Рыба знает. С этим даже ты спорить не будешь. И вообще: купила бы мне нормальную школьную юбку – я была бы уже в школе.

Марина украдкой смотрит на массивные часы, подарок отцу на сорокалетие. Серебряный круг, в нем – такая же звезда. Марину страшно раздражают эти часы – точно такие же висят у них в школе, да и вообще во всех государственных учреждениях. Только папины часы – из настоящего серебра, а школьные – дешевые, алюминевые. Почему-то Марина уверена, что маме часы тоже не нравятся, хотя мама об этом никогда не говорит.

Часы показывают без десяти восемь.

Мама и Марина смотрят друг на друга. В шахматах это называется пат, с тоской думает девочка, ни у кого нет хода. И в этот момент за маминой спиной открывается дверь родительской комнаты, выходит черно-белая кошка Люси, следом за ней – папа, заспанный, в тяжелом халате, подаренном дядей Колей. Халат, разумеется, тоже мертвый, как все дяди-Колины подарки.

– Ну чего вы шумите, – сонно спрашивает он, – я домой в четыре вернулся, можно дать поспать человеку хотя бы немного?

Ну что же, раз папа уже не спит, мама может кричать с чистой совестью:

– Ты посмотри, как она собирается идти в школу! Первого сентября! В мертвых джинсах!

– Ну, юбка ведь ей мала, – зевая говорит папа, – что же делать? У нас есть другие брюки? Наши, не мертвые?

– Все наши в грязном, – быстро говорит Марина, – стиралка поломалась, а мастер придет только на той неделе.

– В твоем возрасте я руками стирала, – говорит мама.

– А в твоем возрасте майор Алурин уже командовал диверсионным отрядом, – ни к месту говорит Марина.

Папа смеется:

– Ладно, диверсантка, беги в школу. Только в первый ряд не лезь.

– Ну да, – говорит мама, – ты такой добрый, все ей разрешаешь – в школу к Рыбе не тебе ведь идти…

Тут Марина не может удержаться:

– Не к Рыбе, а к Валентине Владимировне. Ты же сама объясняла: нельзя так говорить о старших.

– Это тебе она старшая, а мы с ней почти сверстницы. Ладно, – вздыхает мама, – беги. Может, она и не заметит…

Марина мчится, разбрасывая ногами алые кленовые листья. В детстве она так играла – будто это тинги, которые окружили ее на поле боя, а она пробивалась к своим. Она видела тинги только через щелочку прикрытой двери – в фильмах, которые родители смотрели у себя в комнате. Поэтому ей тогда и казалось, что тинги похожи на осенние листья – кроваво-красные, пятипалые. Это уже потом Павел Васильевич рассказал: настоящий тинг – это отрубленная человеческая кисть, наделенная единственным желанием: превращать живое в мертвое.

Кратчайшая дорога к Марининой школе идет мимо «пятнашки» – спортшколы за высоким деревянным забором. Забор подновляют каждый год, но в сентябре пятнашки первым делом отдирают пару-тройку досок, чтобы удобней было совершать набеги. Обычно первого сентября Марина предпочитает обходить спортшколу стороной – после того как в четвертом классе прибежала на праздничную линейку перепачканная и растрепанная. Хотя она и вышла победительницей (двое девчонок-пятнашек позорно ретировались с поля боя, признав убийственную силу Марининого мешка со сменкой), Рыба вызвала в школу родителей и долго отчитывала маму за закрытыми дверями своего кабинета. От этого Маринин авторитет в классе взлетел до недосягаемых высот, но ей пришлось пообещать маме избегать драк – и она старается держать слово хотя бы первого сентября.

Но сейчас до начала линейки всего несколько минут, и Марина, надеясь, что пятнашек уже заперли во дворе, вихрем мчится мимо злополучного забора. И тут, когда «пятнашка» почти осталась позади, раздается свист и что-то небольно, но ощутимо ударяет Марину в плечо. Не останавливаясь, она оборачивается: над досками мелькает коротко стриженный затылок.

Наверное, Вадик, со злостью думает Марина. Первый заводила и мелкий пакостник. Ну, ничего, увидимся еще!

На бегу Марина грозит забору кулаком и мчится дальше.

До начала линейки осталось две минуты.

Гоша, конечно, никаких Марининых джинсов не заметил, зато Лёва сразу восторжено присвистнул:

– Клевые. Оттуда?

– Ага.

Лёва кивает: он так и думал.

– Ой, как Петрова вырядилась, – говорит Оля Ступина, скривив хорошенькое личико первой ученицы, старосты и любимицы Рыбы. – Наших вещей ей недостаточно, ей мертвые подавай!

– Да тебе просто завидно, – говорит Марина.

– Ну нет, – вздергивает носик Оля, – я мертвое никогда не надену, ни за что. Те, кто мертвое носит, – те в зомби превращаются.

Это, конечно, глупость. Даже пятиклашки знают, откуда берутся зомби. Точнее, пятиклашки считают, что они знают, – потому что на самом деле, как объяснил Павел Васильевич, однозначного ответа на этот вопрос нет даже у ученых. Существует несколько теорий, какая верная – никому не известно. Впрочем, одежда, музыка и кино тут точно не при чем: когда об этом зашла речь, Павел Васильевич только рассмеялся.

Линейка уже закончилась, и семиклассники потянулись в школу. Марина, в своих метвых джинсах, старается затерятся в толпе. Главное, чтобы Оля не настучала. На всякий случай Марина показывает ей кулак и делает страшные глаза.

Оля, разумеется, одета как положено: юбка, фартук с голубоватыми кружевами, две косички с огромными бантами, на груди – серебряная звездочка в круге. Вроде такая же, как у всех остальных учеников, – но у Оли она словно специально начищена, словно нарочно выставлена напоказ. Марине даже противно смотреть: можно подумать, Оля в самом деле понимает, что стоит за этим значком. Конечно, на День Победы и День Проведения их староста пафосно читает со сцены правильные стихи о бойцах, погибших, защищая границы звезды, – но Марина ей ни на секунду не верит.

В прошлом году они проходили «Дочь полка» – и во время урока Павел Васильевич увлекся, стал вспоминать войну. Марина слушала, не отрываясь, – а Оля что-то рисовала на вырванной из тетрадки клетчатой страничке, потом сунула в учебник. На перемене Марина подкралась и вытащила: листочек был весь покрыт цветами и принцессами в роскошных нарядах.

Марину тогда передернуло: как можно рисовать такую пошлятину, да еще во время рассказа о Великой войне? А потом нос воротит от мертвых джинсов!

Марина сидит у окна, на третьей парте. Весь пятый класс и половину шестого она сидела вместе с Леной Ковалевой, но после Нового года родители Лены получили квартиру в новом микрорайоне, Лена перешла в другую школу, и Марина осталась одна. Если честно, ей это очень нравилось. На свободное место она клала сумку, а все тетрадки и учебники вываливала на стол: так оказалось намного удобней прятать книжки, которые Марина тайком читала во время уроков.

Впрочем, сегодня, кроме учебников, у нее нет других книг – все-таки первое сентября. Марина достает из сумки дневник, новый учебник химии и чистую тетрадку. Из окна пятого этажа хорошо видны алые и желтые кроны деревьев. Среди них черным прямоугольником – крыша «пятнашки», чуть дальше, за проспектом, теснятся дома (один из них – Маринин), на горизонте многоярусной башней – силуэт Министерства по делам Заграничья, одной из пяти городских высоток. Там работает дядя Коля и часто бывает Маринин папа. Правда, это министерство взрослые почему-то чаще называют просто Учреждение.

– Здравствуйте, дети! – раздается громовой голос.

Это – коронный прием Рыбы: бесшумно войти в класс и тут же оглушить всех приветствием.

– Здравствуйте, Валентина Владимировна! – семиклассники поднимаются.

Другие учителя давно не требуют, чтобы школьники здоровались хором и вставали в начале урока – но Рыба ведет себя так, словно они по-прежнему первоклашки.

– Садитесь, – говорит она.

Марина садится и тут же снова утыкается в окно.

– Гляди, кто это? – слышит за спиной Лёвин шепот.

– Новенькая, что ли? – предполагает Гоша.

В самом деле – у доски рядом с Рыбой стоит худенькая девочка с двумя тощими, торчащими в стороны косичками. Школьная форма сидит на ней нескладно, в руке она держит портфель из магазина «Мир детей», в другой – матерчатый мешок со сменкой. Наверное, еще не знает, что мешок надо оставлять в раздевалке.

– Это – Вероника Логинова, – говорит Рыба, – она будет учиться в вашем классе. Садись, Вероника.

Вероника растеряно обводит глазами класс и идет к пустующей последней парте.

– Нет, не туда, – указывает Рыба. Новенькая вздрагивает и оборачивается. – На третью парту, к Петровой.

Новенькая подходит к Марининой парте и на мгновение замирает над соседним стулом: на нем по-прежнему лежит сумка.

– Извини, – тихим шепотом говорит она, и Марина ставит сумку на пол.

– Ты чем-то недовольна, Петрова? – спрашивает Рыба.

– Я счастлива, Валентина Владимировна, – не сдержавшись, отвечает Марина.

– Ну, тогда иди к доске, – говорит Рыба, – посмотрим, все ли ты забыла за лето.

Ну вот, думает Марина, интересно, будет слышно в соседнем классе, как она разорется, когда увидит мои джинсы?

2

Лёва любит приходить в класс раньше всех: тогда есть время немножко почитать перед уроком. Но сегодня дома Шурка копалась дольше обычного, Лёва даже накричал на нее – за что тут же получил от бабушки. Короче, пришлось идти кратчайшей дорогой – мимо «пятнашки». Шурка ныла и говорила, что боится, но Лёва уверенно соврал, что пятнашки второклассников не обижают, есть, мол, такой договор – драться только с четвертого класса.

– Джентельменское соглашение, – сказал он, – типа дуэльного кодекса у мушкетеров.

Про мушкетеров Лёва рассказывал Шурке весь прошлый год – так она быстрее шла в школу. Где-то в районе Нового года он спохватился, что скоро перескажет всю книжку, и стал сочинять новые приключения. Хотя мушкетеры жили задолго до Проведения Границ, Лёва напихал в свою версию романа армию мертвых гвардейцев, тингов, ромерос и фульчи – и в результате загнал сюжет в такой тупик, что с трудом вырулил к благополучному финалу, прислав на помощь мушкетерам мертвую Констанцию.

На самом деле Лёва подозревает, что у него получилось даже лучше, чем у Дюмаса. Он даже боится, что Шурка будет разочарована, когда сама прочтет «Четырех мушкетеров». Впрочем, по Лёвиным расчетам, сестра доберется до этой потрепанной книжки на его любимой полке только через пару лет – а к тому времени либо сама все забудет, либо Лёва убедит ее, что она что-то напутала.

С третьего по шестой класс Дюмас был любимым писателем Лёвы. Но этим летом он прочитал «Стеклянный кортик» и «Мальтийскую птицу» – и теперь бредил поиском сокровищ, запрятанных мертвыми во время Проведения Границ. В промежутках между рисованием вымышленных карт и размышлениями над картами настоящими Лёва перечитывал эти две великих книги, пытаясь перенять у героев их манеру говорить – коротко и веско.

Отведя Шурку на второй этаж, Лёва спешит в свой класс. Обычно он берет ключ в учительской – но сегодня его опередили. Лёва глядит на часы в коридоре (своих у него нет): вроде еще совсем рано. Интересно, кто сегодня первый? Если вдруг Гоша, не удастся спокойно почитать, а если Оля Ступина – ну и пусть, пошлю ее к черту, вот и все дела.

Нет, не Гоша и не Оля, а – вот уж не ожидал! – новенькая, Вероника. Сидит на третьей парте, сложила руки, смотрит перед собой.

– Привет, – говорит Лёва.

– Привет, – отвечает Вероника. Голос у нее тусклый, бесцветный, никакой.

В проходе стоит портфель – у Лёвы два года назад был такой же, пока тетя из Грачевска не прислала в подарок сумку (у ее Миши случайно оказалась лишняя).

– Меня зовут Лёва, – говорит он, доставая «Мальтийскую птицу».

– Меня – Ника, – говорит девочка и прибавляет: – Но лучше зови меня Вера.

– Хорошо, – кивает Лёва, открывая книжку. Он еще успевает удивиться: и почему Вера – лучше? Ведь Ника – красивое имя, редкое… Но тут же забывает обо всем – как всегда, когда перед ним лежит книга. В особенности «Мальтийская птица».

Сейчас он читает ту самую главу, где герои догадываются, что секрет птицы вовсе не в том, что она сделана из серебра. На самом деле под слоем краски – обычная бронза. Но почему же целая банда мертвых и их приспешников охотится за этой статуэткой?

Конечно, перечитывая книгу в пятый раз, Лёва хорошо помнит разгадку: в птице есть тайник, который открывается, если надавить ей на глаза. В тайнике – план, указывающий место, куда мертвые спрятали свои сокровища, пока Граница еще не сомкнулась на севере.

Как ни странно, в романе не рассказывается подробно, что это были за сокровища, – но в этом и нет нужды. Все знают: мертвые владели огромными богатствами, да и сейчас намного богаче живых. Мертвые вещи можно сразу распознать: они ярче, изящней и прочней, чем те, что производят живые. Белые джинсы Марины. Ручка Гоши. Даже туфли Зиночки – математички Зинаиды Сергеевны, – в которых она пришла в прошлом году на День Проведения. В тот раз Рыба кричала даже громче, чем первого сентября на Марину, – и хотя дело происходило в учительской, вся школа узнала, что Зиночка посмела явиться на праздник – и не на какой-нибудь, а на День Проведения! – в мертвых туфлях.

Туфли в самом деле были очень красивые – Лёва, наверное, заметил их первым в классе.

У самого Лёвы никогда не было мертвых вещей. Когда-то он спросил маму почему, и мама сказала, что мертвые вещи бывают либо у тех, кто работает с мертвыми – у экзорсистов, ученых шаманов, могильщиков, орфеев и прочих сотрудников Министерства по делам Заграничья, – либо у тех, кто нашел клад или унаследовал мертвые вещи еще с дограничных времен. Сейчас Лёва, конечно, знает: мертвые вещи можно просто купить. В магазинах, правда, их почти нельзя поймать, да и стоят они так дорого, что с небольшой учительской зарплаты Лёвины родители могли бы купить разве что пластинку жевательной смолы – типа той, что однажды дал пожевать Гоша.

Пластинка была ярко-зеленая (как многие мертвые вещи) и пахла летом. Гоша разломил ее надвое, и они долго и сосредоточено жевали. Потом Гоша сказал: бывают такие специальные пластинки, пожуешь – и станешь зомби. И Лёва стал шевелить руками, как зомби в фильмах про войну, и они ржали без остановки целых полчаса, а потом всё обсуждали: может, это была специальная «ржачная» смола?

Если бы мама и папа узнали об этом, они были бы недовольны. Ну, наказывать не стали бы, но отругали бы точно. Мама всегда говорила, что терпеть не может, когда в школу носят мертвые вещи. Ладно взрослые – им мертвые вещи иногда нужны по работе, – а вот детям они точно ни к чему.

Лёва когда-то все хотел спросить, откуда берутся детские мертвые вещи, например, игрушки или та же смола, – но сейчас он думает: мама не любит вещи вообще – неважно, живые или мертвые. Недаром одно из самых страшных ругательств для нее – вещист, человек, который ставит вещи выше книг, музыки и прочего искусства.

Лёва согласен с мамой: книги, конечно, лучше любых вещей. Но ему все-таки хочется добыть себе что-нибудь мертвое, красивое. Как Маринины белые джинсы.

Может быть, поэтому ему так нравится читать «Стеклянный кортик» и «Мальтийскую птицу» – книги, где такие же дети, как он сам, находят дограничные сокровища.

Класс постепенно наполняется. Цокая каблучками, подходит староста Оля.

– Привет, Рыжий, – говорит она, – все читаешь?

– Угу, – отвечает Лёва.

Он не любит Олю. Если честно, ее вообще мало кто любит, кроме двух-трех подружек-вредин и Рыбы, которая еще в четвертом классе предложила сделать Олю старостой. Кажется, даже Павел Васильевич, их классный, был от этого не в восторге, но каждый год повторялось одно и то же: Рыба приходила, предлагала Олю, весь класс дружно голосовал. Только в прошлом сентябре Гоша вдруг спросил: а мы можем выдвинуть другую кандидатуру? Лёва тогда замер от неожиданности – даже он не ожидал такого от своего друга. Рыба, однако, не растерялась, усмехнулась и спросила: Ты, что ли, Ламбаев, хочешь? Тройку по химии исправь сначала! – и Оля снова стала старостой.

Может, в этом году предложить Марину, неожиданно думает Лёва. Она, конечно, не отличница, но троек у нее нет. Уж точно будет лучше, чем Оля. Отличная идея!

Лёва отрывается от «Мальтийской птицы» и, подняв голову, видит Олю, стоящую рядом с новенькой девочкой, сидящей все так же неподвижно, скрестив перед собой руки.

– А я знаю, ты раньше в «пятнашке» была, – говорит Оля.

– Да, правда, – тихо говорит новенькая, – меня тетя туда отдала.

– Говорят, ты там хуже всех училась? – громко говорит Оля.

Ну, это вряд ли, думает Лёва. Хуже всех в «пятнашке» учится – это надо постараться. Пятнашки – они тупые, всем известно.

– Нет, у меня пятерки почти по всем предметам были, – говорит новенькая.

– А правда, тебя там звали Ника-Кика? – все так же громко говорит Оля.

– Да, – отвечает девочка, и Лёве кажется, будто у нее чуть дрожит голос.

Что же Оля все-таки за сволочь, думает Лёва, чего к новенькой привязалась? Мало ли как кого дразнили! Лёва-корова, Лёва-рёва подумаешь! И тут он понимает, почему девочка просила звать ее Верой.

Если бы Оля была мальчишкой, можно было бы встать и двинуть ей как следует! Лёва, правда, не мастак драться, ну, по такому случаю он бы попробовал. Но бить девочек как-то нехорошо, это и папа говорил, и во всех книжках написано. Значит, бить нельзя – надо что-то сказать, что-то такое резкое, краткое, весомое, как умеют герои «Мальтийской птицы».

Но, как назло, ничего краткого и весомого Лёве на ум не приходит. Поэтому Оля идет к своей парте, Ника остается сидеть неподвижно, а Лёва возвращается к поиску сокровищ.

По дороге домой Лёва снова вспоминает утреннюю сцену. Надо было сказать Оле: Отстань от нее! – вот, было бы коротко и весомо. Или: Чего привязалась? – тоже хорошо.

Черт, всегда самые удачные слова приходят в голову, когда уже поздно. Ну, ничего, еще раз Оля к новенькой полезет – он ей задаст!

Лёва открывает дверь ключом, который висит у него на резинке – чтобы не потерять. Родители придут только вечером, а Шурка уже час как должна быть дома. Интересно, она разогрела себе обед или, как обычно, ждет старшего брата?

– Шурка! – зовет он сестру.

Из маленькой комнаты доносится тихий всхлип.

– Это еще что такое? – солидно говорит Лёва.

Шурка сидит на полу, перед ней лежит сонная Мина, спрятав под панцирь лапы и голову. Шурка шмыгает курносым носом.

– Что случилось? – спрашивает Лёва.

И тут Шурка начинает рыдать, всхлипывать, бормотать бессвязно, слезы текут по круглым щекам, припухшие губы жалобно дрожат. Лёва приносит ей с кухни воды и, когда Шурка успокаивается, снова спрашивает, что случилось, – и все начинается сначала. Только с третьей попытки Лёве удается понять, что Шурка пошла домой мимо «пятнашки»: Ведь ты сам сказал: второклассники не дерутся. Но к ней пристали взрослые ребята, выкинули сменку из мешка, напихали туда листьев, попытались надеть на голову – и все время смеялись, и дразнились, и говорили, что в Шуркиной школе только слабаки учатся, а когда Шурка сказала, что у нее есть страший брат и он их побьет, они стали смеятся еще больше и сказали, что знают ее старшего брата – рыжий очкарик, слабак и трус, он даже побоится к ним близко подойти, и правильно сделает, потому что если сюда придет, они ему ого-го как накостыляют, – и все это Шурка говорит, не прекращая всхлипывать и шмыгать носом, а Лёва почему-то вспоминает Нику, как она неподвижно сидит, сложив руки, глядя перед собой, вспоминает, как задрожал голос, когда она ответила Оле «да», и Лёва думает, что, наверное, пятнашки правы, он в самом деле трус и слабак, потому что никогда ни во что не вмешивается, только книжки читает, и ни мушкетеры, ни герои «Мальтийской птицы» не подали бы ему руки. И тогда Лёва обнимает сестру и говорит: Дураки они все, Шурка, ну их на фиг, а она всхлипывает и спрашивает: Ты их побьешь, правда? И Лёва отвечает: Побью, конечно! – и вдруг понимает, что это правда, что на этот раз так и будет – он пойдет к спортшколе, вызовет на бой их главаря и набьет ему морду: за плачущую Шурку, за испоганенный мешок со сменкой, за всех детей, которые боятся ходить мимо «пятнашки».

И еще – за новенькую Нику, за дурацкое прозвище, дрожащий голос, неподвижный взгляд. За то, что он промолчал сегодня утром.

3

– Двадцать три, – считает Гоша, – двадцать четыре, двадцать пять…

Гоша подтягивается каждый раз по дороге во Дворец Звездочек. Еще в прошлом году он заметил эту яблоню с низко нависающими ветвями. Сначала он просто подпрыгивал и касался пальцами шершавой коры – а за лето вытянулся и уже легко мог в прыжке уцепиться за ветку. Подтянуться дальше было делом техники. Иногда получалось двадцать раз, иногда – двадцать три, сегодня вот – двадцать пять. Если честно, Гоше все равно сколько: прыгать, подтягиваться, бегать и драться для него так же просто и естественно, как для Лёвы – читать книжки, а для Марины – разбрасывать носком туфли красные осенние листья.

Книжкам Гоша предпочитает кино. Лучше всего – про войну, типа «Неуловимого». Здоровское кино! А главную роль там играет Илья, Гошин двоюродный брат. Гоша гордится этим, но никому не рассказывает: не хочет, чтобы все называли его братом того самого Яшки, который эй, пацан, покажи класс.

«Эй, пацан, покажи класс!» – коронная фраза из «Неуловимого», ее все знают, даже кричат во время драки, когда своих подбадривают.

Да, фильмы про войну хорошие, но еще лучше – про драки, про технику об-гру, специально разработанную после Проведения Границ для отражения атак мертвых. Об-гру означает «оборона голыми руками», и настоящий мастер об-гру может один справиться с целым отрядом вооруженных мертвецов, не говоря уже о каких-нибудь зомби, тингах или фульчи, которых в об-гру-фильмах герои расшвыривают во все стороны десятками.

Два года Гоша занимается об-гру во Дворце Звездочек, даже заработал себе двойной серебряный браслет – так называется третья ступень обучения. На самом деле это не совсем браслет, просто две переплетенных серебряных нити, которые можно носить на запястье. Однажды Рыба увидела у него эти нити и устроила страшный скандал: она кричала, что на самом деле об-гру – это мертвая техника, что ее нельзя адаптировать для живых, что она не позволит в ее школе носить всякие мертвые браслеты! Гоша попытался заикнуться про Дворец Звездочек, но в ответ услышал, что во Дворце Звездочек он может делать что угодно, хоть из окна прыгать, а в школе должен вести себя как положено. Сегодня мальчики начнут носить браслеты, а завтра девочки явятся в сережках и бусах!

Вот ведь глупость! В других школах старшеклассницы давно уже ходят с сережками, а Рыба все вылавливает в коридорах девчонок и требует показать уши: есть дырка или нет.

– С чего она взяла, что об-гру – мертвая техника? – спросил он тогда Лёву, своего друга и соседа по парте.

– Ну, на самом деле мертвая техника только положена в основу об-гру, – объяснил Лёва, – точнее, какая-то техника из Восточного Заграничья. А еще говорят, мастера об-гру верхних ступеней используют специальную практику: перед началом боя представляют, что они – мертвые. И поэтому, мол, они сражаются бесстрашно.

– По-моему, это бред какой-то, – сказал Гоша, – я об этом никогда не слышал. И, кстати, с чего это взяли, что мертвые сражаются бесстрашно? То-то они в войну от нас драпали – только пятки сверкали!

Гоша сам себе удивился: как это он полез спорить с Лёвой? Обычно он во всем с ним соглашается – еще бы, Лёва столько книг прочел, столько всего знает! Но все-таки назвать об-гру мертвой техникой – это полная чушь.

Если и есть в этом мире что-то безусловно и однозначно живое, так это об-гру. Гоша в этом полностью уверен.

На счете двадцать пять он спрыгивает на землю, хватает сумку, лежащую в побуревших за последнюю неделю листьях, и бежит в сторону Дворца Звездочек – сегодня соревнование, он боится опоздать.

Гоша вбегает в просторный вестибюль Дворца. Старушка-вахтерша поднимает глаза от вязания и видит, как невысокий коренастый мальчик передает в гардероб куртку. Взяв номерок, Гоша бежит на второй этаж, к раздевалкам спортивных секций. Опаздывает, наверное, думает вахтерша и снова начинает считать петли.

Она не знает, что сегодня районные соревнования по об-гру: во Дворце более пятидесяти спортивных секций, попробуй уследи за всеми!

Гоша обожает соревнования, всю жизнь обожал.

В первом классе он устроил турнир класса по плевкам жеваной промокашкой через трубочку – на дальность и кучность. Турнир проходил на большой перемене, и когда Татьяна Михайловна вернулась в класс, вся доска была покрыта прилипшими комками бумаги. На вопрос «кто это сделал?» Гоша вскочил самым первым. Потом поднялось полкласса, но в школу вызвали именно его родителей: уж больно довольное было у Гоши лицо, когда он крикнул: Я! Только через пару лет Гоша сознался маме: он был уверен, учительница спрашивает, кто победил, – и вскочил за заслуженной наградой.

Весной третьего класса Гоша придумал состязание брызгалок: надо было из окна второго этажа попасть в установленную во дворе мишень. Мишенью был Гошин собственный портфель, а победителем стал Лёва – первый и последний раз за всю историю школьных состязаний: он сообразил, что дальность и сила струи зависят от диаметра дырочки в брызгалке больше, чем от силы нажатия. Правда, приза победителю, как всегда, не полагалось – наоборот, по итогам соревнования Лёва отдал Гоше два учебника взамен вымокших.

– Все равно я их уже наизусть знаю, – сказал он.

В первом туре против Гоши выступает невысокий светловолосый мальчик. Гоша легко парирует несколько первых ударов и переходит в контрнаступление. В прыжке пяткой толкает соперника в грудь, приземлившись, проводит подсечку. Противник падает, но, едва коснувшись лопатками набивного мата, тут же вскакивает. Гоша отбивает еще несколько ударов, уклоняется в сторону и, схватив соперника за отворот белой хлопковой формы, бросает через бедро.

Гоша слышит крики зрителей. Судья останавливает поединок и поднимает вверх его руку. Вот и хорошо: значит, во второй тур он уже прошел.

В раздевалке Гоша наливает из бесплатного автомата стакан шипучей газировки. Пузырьки щекочут ноздри. Гоша задерживает дыхание и считает про себе до двадцати.

На самом деле он не слишком волнуется – это не серьезный турнир, так, районное соревнование. Когда папа спросил его утром, надо ли прийти поболеть за него, Гоша только головой помотал: пусть работает. Если бы мама была в городе, она бы, наверное, все равно пришла – но мама сейчас в экспедиции, вернется только на той неделе. Так что сегодня у Гоши даже нет собственных болельщиков – если, конечно, не считать других ребят из его секции.

Судья объявляет состав пар второго тура. Гоша хмурится: ему досталась какая-то Лёля Остапенко.

Девчонка.

Соревноваться с девчонками у Гоши всегда выходило плохо.

Два года назад они поспорили с Мариной, кто быстрее съедет по перилам с пятого этажа. Результатом стало самое скандальное состязание, в каком Гоша когда-либо принимал участие.

Схему соревнований разработал Лёва: стартовать по единому сигналу – школьному звонку, по двое наблюдателей на площадках пятого этажа, еще двое карулят на первом. Наблюдатели кричат, как только ноги участника коснутся пола на первом этаже. Пятая группа наблюдателей располагается в центре раздевалки – они-то и должны определить победителя, зафиксировав, с какой стороны раздастся первый крик.

Лёва также предложил провести заезд во время урока, когда на трассе – то есть на лестнице – не будет посторонних. Две недели ждали подходящего случая, потом заболела математичка Зиночка, и в расписании образовалось «окно». Через пятнадцать минут после начала урока Лёва закоротил провода – зазвенел звонок. Соперники заскользили вниз, и на площадке третьего этажа Гоша влетел ногами прямо в грудь Дмитрия Даниловича, злобного географа, вышедшего из класса, чтобы узнать, что случилось со звонками. Дмитрий Данилович, – или ДэДэ, как зовут его ребята, – мужчина низкорослый и легкий, а Гоша уже успел разогнаться… в общем, удар сбил географа с ног, словно Гоша провел прием об-гру.

Разумеется, через пять минут Рыба кричала, что исключит Гошу из школы, но еще через пять в ее кабинет влетела Марина. Она сказала, что именно ей принадлежит идея соревнований, да заодно и вся их организация. Марину почему-то все еще считали пай-девочкой, к тому же «дочкой таких родителей!» – и скандал как-то сам по себе утих, а гонки на перилах стали одной из школьных легенд.

А вот продолжение истории известно куда меньше: через неделю Лёва, Гоша и Марина поздно вечером проникли в школу и довели соревнования до конца. На этот раз обошлись без наблюдателей на старте, а финиш был перенесен в центр раздевалки, где сидел Лёва.

Победительницей принято считать Марину, хотя Гоша утверждает, что выиграла она только на финальном этапе – в спринтерском забеге по коридору первого этажа.

Так или иначе, в результате Марина заполучила одного верного друга и двух недоброжелателей – Рыбу и географа, а Гоша хмурился каждый раз, когда его соперницей оказывалась девчонка.

На этот раз – пятнадцатилетняя Лёля Остапенко.

Черноволосая, коротко стриженная. Выше Гоши на полголовы. Двигается легко, словно танцует. Да, в самом деле – серьезный противник.

Едва касаясь ногами мата, Гоша приплясывает вокруг Лёли. Девочка выжидает, словно приглашая атаковать.

Гоша кричит – хэ! – и наносит удар. Выпад, еще выпад! Раз за разом Лёля отбивает Гошины атаки. Мальчик не успевает опомниться, как она переходит в контрнаступление. Гоша пытается закрыться и уже через полминуты уходит в глухую оборону.

Девочка отскакивает назад, словно хочет перевести дыхание. Гоша атакует – хэ! – и тут же пропускает удар левой ногой с разворота. Падает на одно колено, едва успевает парировать следующий выпад, но следующий Лёлин удар сбивает его с ног.

Свисток судьи. Поединок окончен.

Да, не везет Гоше с девчонками!

Через два часа Гоша с другими ребятами штурмом берет гардероб. Получив куртку, замечает Лёлю: девочка вылетела в четвертьфинале, а сейчас сидит на соседней банкетке, шнурует высокие ботинки. На ней – черная куртка с серебряными молниями и расколотыми сердцами. Ух ты! – думает Гоша, она, значит, смертница.

Смертники появились несколько лет назад. Они носят черную одежду, украшенную контрастными серебряными рисунками, многие прокалывают себе уши и даже носы. Говорят, что смертники хотят быть мертвыми – одеваться как мертвые, слушать мертвую музыку, смотреть мертвое кино и вообще – жить как мертвые. В газетах пишут: все это – результат мертвой пропаганды, следствие спецопераций мертвых спецслужб. Рыба называет смертников предателями, но Гоша думает, что, если бы смертники были предателями, их бы давно арестовали.

Хотя все-таки странное желание – быть мертвым.

Впрочем, мертвое кино Гоше тоже нравится, чего уж там.

До сегодняшнего дня Гоша ни разу не видел смертников – вот он и смотрит на Лёлю во все глаза. Девочка поднимает голову и встречается с ним взглядом.

– Привет, – говорит Гоша. – Здорово ты меня!

Лёля фыркает, перекидывает через плечо черную сумку с об-грушной формой и направляется к выходу. Старушка-вахтерша смотрит на нее осуждающе.

Девочка проходит совсем близко, и Гоша видит: в правом ухе у нее целых пять сережек – серебряные колечки, одно над другим, и каждое следующее меньше предыдущего.

Ух ты, думает он. А вот в нашей школе недолго бы она с такой красотой проходила!

4

Доска покрыта треугольниками и кругами. Зиночка тянется на цыпочках, ищет свободное место, не находит, берет влажную губку и быстрыми движениями стирает несколько чертежей.

– Теперь докажем следующую лемму… – говорит она.

Зиночка – самая молодая учительница в школе, всего три года после института. Поэтому изо всех сил старается выглядеть взрослой и солидной – а получается не очень. Туфельки на каблучках, полосатая кофточка, худые ручки – одним словом, Зиночка, какая уж тут Зинаида Сергеевна!

Сквозь выпуклые стекла очков Лёва смотрит на белые линии на черной доске. Круги, треугольники, формулы. Косой луч осенного солнца чертит на парте свои прямые и углы. Лёва грызет кончик шариковой ручки. Значит, докажем вот эту лемму…

Когда Зиночка предложила остаться после уроков – подготовиться к Олимпиаде по математике, – вызвались только Лёва с Никой. Гоша спешил на тренировку по об-гру, да и вообще не слишком любит математику. Марина, конечно, могла бы составить Лёве компанию, но сегодня у нее какие-то свои дела.

И вот они в классе втроем: Лёва, Ника и Зиночка. Перед началом занятий Зиночка подошла к Нике, что-то сказала шепотом. Лёва только расслышал: …понимаю, как тебе трудно… и… всегда можешь поговорить со мной… Про что это Зиночка? Про Олю, что ли?

Ника сидит на своем обычном месте, а Лёва пересел на первую парту. Ему кажется, он затылком чувствует внимательный взгляд девочки – хотя на самом деле Ника тоже смотрит на доску.

Белые круги, треугольники, формулы.

Плоский мир планиметрии – очень понятный мир. Из аксиом рождаются теоремы. С помощью простой логики из нескольких очевидных предположений можно получить бесконечное множество истинных утверждений, узнать правду о треугольниках, квадратах и кругах. Здесь можно найти ответы на любые вопросы – если быть внимательным и терпеливым.

В жизни – всё не так. Никакая формула не поможет Лёве узнать, кто из пятнашек обидел Шурку. Никакие логические цепочки причин и следствий не подскажут, как он может отомстить за сестру. Линии и точки, буквы и цифры – тут они бессильны.

Приоткрывается дверь, на секунду появляется взлохмаченная голова с большими залысинами. Это ДэДэ, коротышка географ.

– А, Зиночка, вы заняты… – говорит он.

– Нет-нет, – отвечает Зиночка, – я сейчас. Подумайте пока над этой задачей, – и, кивнув Нике и Лёве, быстро выходит из класса.

Лёва поворачивается к девочке.

– Знаешь, как решать?

– Мне кажется, если провести медианы, то станет понятней, – отвечает Ника.

– Почему это? – и Лёва, взяв тетрадку, пересаживается на Маринино место у окна.

Обычно Лёва видит только согнутую Никину спину – теперь смотрит на нее сбоку. Она совсем некрасивая: крупный нос, алые пятна на щеках, две тонкие косички торчат в разные стороны.

– Вот, посмотри. Очевидно: эти два треугольника подобны… – говорит Ника и тычет в листок пальцем с обкусанными ногтями.

Лёва вспомнил, как несколько дней назад на перемене Оля и ее подруги стали напротив Ники и, передразнивая, начали делать вид, будто грызут ногти. Они мерзко хихикали и, куда бы Ника ни шла, догоняли и преграждали ей дорогу. В конце концов Ника убежала, разрыдавшись. Какая все-таки гадина эта Оля, и как все-таки стыдно, что он никак не может защитить Нику.

А что он может сделать? Мальчишки никогда не лезут в девчоночьи дела. Вот Марина могла бы вступиться за Нику – но она не обращает на новенькую никакого внимания. Наверное, злится, что их посадили вместе.

Следы на песке повторяют очертание тела полоза, да и сухая коряга похожа на змею. Лёва прижимается лбом к теплому стеклу террариума.

– Всегда хотел, чтобы у меня была змея, – говорит он.

– Ну, черепаха тоже пресмыкающееся, – отвечает Ника.

После занятий у Зиночки они вышли из школы вместе. Нике надо было зайти в зоомагазин – купить мотыля для рыбок. Лёва тут же вспомнил: он давно собирался купить Мине новый корм. И вот уже полчаса они переходят от клетки к клетке.

В одной лежит старый кот – кажется, вообще не шевелится, но иногда то приоткроет один глаз, то вытянет лапу, выпустит когти. Что он, такой старый, делает в зоомагазине?

– По-моему, похож на Павла Сергеевича, – говорит Лёва, – тоже старый, заслуженный, с боевым прошлым.

– А Павел Сергеевич воевал? – спрашивает Ника.

– Конечно, – отвечает Лёва. – В октябре, на День Победы, он всегда рассказывает. Про зомби, про то, как Границу проходили. Ну, сама услышишь. Он клево рассказывает.

– У меня тетя воевала, – говорит Ника, – про войну я наслушалась. Серебряные пули, стрелять прямо в голову… ну и так далее.

– Ага, – кивает Лёва, – как в фильме «Веревка для колокола».

Светло-серый сурикат стоит над песчаной норкой, неподвижно, как столбик. Только глазки бегают и подрагивают лапки.

– Похож на географа, – говорит Лёва.

– По-моему, географ противней, – отвечает Ника.

– Не то слово, – кивает Лёва. – На уроках – это еще полбеды! А в походах, говорят, он совсем зверствует.

– Это как?

– Ну, гоняет самыми сложными маршрутами, самыми бессмысленными. Там даже нет ничего интересного – ни красот, ни исторических памятников. Просто чтобы поиздеваться.

– Может, он ищет что-то? – спрашивает Ника.

– Что ищет? – смотрит на девочку Лёва. – Мертвые клады?

– Мертвые клады там, где привидения, – уверенно говорит Ника. – В старых домах, на заброшенных шахтах. Он лазает по заброшенным шахтам?

– Вроде бы нет, – отвечает Лёва, – и по старым домам тоже. Да и нет сейчас никаких привидений!

– У меня рядом со старой школой заколоченный дом есть, – говорит Ника, – всем известно, что там привидения.

– Врешь!

– Не вру! Девчонки туда лазали и видели – говорят, прям как в кино! Такое белесое облачко…

– Как в кино, ага, – говорит Лёва, – скажешь тоже!

– Не хочешь – не верь, – обижается Ника.

– Ладно тебе, – говорит Лёва. Он уже жалеет, что не согласился с Никой сразу, но теперь поздно переигрывать. Поэтому он продолжает: – Слушай, а может, ДэДэ – шпион? И у него есть места, где он должен передать секретную информацию… ну, про оружие или еще про что-нибудь. Там его ждут мертвые резиденты – и он идет туда походом, чтобы не привлекать внимание!

– А зачем ему при этом столько школьников? Почему бы ему просто не пойти в поход одному?

– А может, дети нужны, чтобы открывать какие-то проходы… типа как ключи от дверей. Мы же ничего не знаем о том, как проходить через Границу, даже Маринкин папа не знает. Это строго секретная информация.

– Ты думаешь, он расставляет детей каким-то специальным образом и от этого открывается проход через Границу?

– Не знаю, – задумчиво говорит Лёва. – Но представь – он в самом деле шпион, а мы его разоблачим? Вот будет клево! Как в «Стеклянном кортике»!

В осенних сумерках ярко сияют белые линии на асфальте. Черный ботинок Ники перекрывает меловую прямую, задевает ножку цифры четыре. Лёва ставит ногу на семерку. После Зиночкиных занятий расчерченные на мостовой «классики» кажутся продолжением математических задач.

– Слушай, – говорит Лёва, – ты не обращай на Олю внимания. Не парься. Она всех цепляет, да и вообще – страшная гадина.

Ника молчит. Идет рядом, в правой руке – портфель и мешок со сменкой.

Наверное, не надо было говорить про Олю, думает Лёва. Может, Нике неприятно вспоминать. И так они достают ее каждую перемену.

– Я хотел, чтобы Марина была старостой, – говорит Лёва, – но она отказалась. Сказала: ломает.

– А что, Марина лучше, что ли? – спрашивает Ника.

– Конечно, – говорит Лёва, – Марина клевая… ну, умная, и вообще…

Несколько лет назад Лёва думал, будто влюблен в Марину. Впрочем, общались они так же, как и раньше: иногда втроем с Гошей шли из школы, иногда Лёва звонил Марине узнать уроки, пару раз бывал у нее в гостях – вот, собственно, и всё. Одно время думал нарисовать у себя на сумке сердце и написать «Марина», но как-то забыл об этом. А потом влюбился в девочку из соседнего подъезда – а с Мариной просто дружил.

– Мы с Гошей с ней дружим, – говорит Лёва.

– А ты дружишь с Гошей? – с интересом спрашивает Ника.

Ей нравится Гоша, догадывается Лёва, вот оно в чем дело! Ну да, он сильный, девочкам такие нравятся. Недаром папа все говорит, что надо заниматься спортом. Ника, наверное, поэтому со мной и пошла, про Гошу расспросить.

Настроение сразу портится. Почему-то Лёва вспоминает Мину – старую мудрую черепаху. Некрасивую и никому не нужную.

– Ну да, дружу, – говорит он.

Они как раз дошли до подъезда Никиного дома. Девочка открывает дверь, Лёва уже собирается сказать «ну, пока» – и тут Ника спрашивает:

– Зайдешь?

– Когда-то они были разноцветные, но потом все стали вот такие, одинаковые. Ну, понимаешь, внутривидовое скрещивание.

Лёва кивает. Они стоят в комнате Ники у небольшого, литров на тридцать, аквариума. Серые, неотличимые друг от друга рыбки плавают туда-сюда в мутноватой воде.

– Они мне нравятся, – говорит Ника. – Они молчаливые. И взаимозаменяемые: если одна умрет, а другая на ее место родится, даже не заметно будет. А еще их не жалко.

Почему-то Лёва чувствует неловкость. Хочет спросить: зачем заводить домашних животных, если не любишь их? Вот Мина – если она умрет, он будет переживать. И мама с папой будут, не говоря уже о бабушке. А как Шурка будет плакать – страшно представить. К счастью, черепахи живут долго.

– А ты раньше в «пятнашке» училась? – спрашивает он, чтобы сменить тему.

– Да, меня тетя туда отдала, – говорит Ника, – сказала, мне надо заниматься спортом. Правда, спортсменка из меня не получилась, это точно.

– Ты потому оттуда и ушла?

– Ну, не только, – Ника по-прежнему смотрит на рыбок. – Ты вот говорил, чтобы я на девчонок наплевала, не парилась, – так я привычная. Знаешь, как в «пятнашке» меня травили? То в мешок со сменкой напихают грязи, то портфель в туалете в бачок засунут…

– У меня две недели назад сестру младшую побили, – говорит Лёва, – ну, когда она мимо «пятнашки» проходила.

– Это Вадик, наверное, – говорит Ника, – он всегда заводила в таких делах: подстеречь кого-нибудь и ребят натравить. Однажды он мне клея на стул налил, чтобы я приклеилась.

– И что?

– Ну, юбку пришлось выбросить. Тетя страшно ругалась.

– А родители твои в школу не пошли после такого?

Ника постукивает пальцами по стеклу аквариума. Серые рыбки одна за другой проплывают сквозь ее отражение.

– Не пошли, – говорит она, – их нет. Погибли в аварии в прошлом году.

Лёва замирает. Как же так? Никины родители – мертвые?

Нет, конечно, он всегда понимал: мертвые – это бывшие живые, чьи-то друзья, бабушки или дедушки… Но вот недавно ты знал этих людей, твоих маму и папу, любил их, они любили тебя, а теперь – они мертвые, по ту сторону Границы, и вместе с другими мертвецами угрожают живым… Нет, невозможно!

– Ты только не говори об этом никому, хорошо? – просит Ника. – А то, знаешь, думают, что если у меня родители – мертвые, то я какая-нибудь смертница или даже хуже.

Мертвые родители… Он попытался представить мертвых – таких, какими их показывают в кино, но только с лицами мамы и папы… нет, невозможно, нет, нет…

– Дай мне слово, самое-самое страшное слово, – говорит Ника и поворачивается к Лёве: – Жизнью родителей поклянись, что никому не скажешь.

– Клянусь, – говорит Лёва, – жизнью родителей, да.

Как хорошо, что они еще живые, думает он, как хорошо.

5

За стеклом белый снег падает на черные деревья. Несколько снежинок ложатся на оконный откос – и Марине кажется: она видит, как они медленно тают, превращаясь в едва заметные мокрые пятнышки.

Первый октябрьский снег, обещание долгой зимы. Но все равно еще рано доставать лыжи, не пришло время снежных крепостей, скольжения по льду замерзших прудов, упругих снежков, летящих в лица врагов и в вечерние окна друзей: эй, выходи, давай играть! Марина знает: снег не раз растает и снова выпадет, и только потом – зима, мороз, елки сверкают на улицах, на ветках – гирлянды и шары, на верхушке – серебряная звезда, заключенная в круг.

Но это еще не скоро. А сейчас остается смотреть в окно и гадать: дождется ли первый снег конца уроков или сгинет, едва коснувшись земли, как снежинка на откосе окна?

– А Марина Петрова, я вижу, все смотрит в окно, – говорит ДэДэ. – Наверное, она лучше учителя знает тему сегодняшнего урока, не так ли, Петрова?

После той давней истории с катанием по перилам ДэДэ использует любой повод, чтобы прицепиться. Вот теперь нельзя в окно смотреть, здрасьте пожалуйста!

– Нет, – отвечает Марина, – я не знаю темы сегодняшнего урока. Но вы же все равно на доске не пишете, так что я могу и в окно смотреть.

– Хорошо, – говорит географ, – раз я не пишу на доске, то я попрошу кого-нибудь выйти и написать нам, например… пять основных характеристик нечерноземных почв. Это будет… – запустив пальцы в разлохмаченные волосы, он наклоняется над журналом, – это будет…

Класс замирает: никто не знает пяти основных характеристик.

– А, вот Петрова пусть и будет!

Марина поднимается и краем глаза видит, как Ника, раскрыв учебник, показывает обкусанным ногтем нужный абзац. Марина гордо вздергивает голову – все равно не успеет прочитать – и идет к доске. Еще не хватало ей подачек от Ники! Мало того, что Марина из-за нее лишилась соседнего свободного места, так теперь еще и Лёва чуть что начинает: а вот Ника сказала… Ника считает…

Правда, Лёва рассказывает о Нике только Марине с Гошей – конечно, они друзья, дразниться не будут. А остальные, небось, поднимут на смех. Еще бы: самый умный мальчик – а дружит с дурочкой из «пятнашки»!

Пятнашки – дураки, это все знают.

Марина стоит у доски. Хорошо, три из пяти характеристик она помнит, а вот две других придется сочинить. Но меньше тройки по-любому не поставят – ну и достаточно.

Дома на Маринины тройки давно махнули рукой. Мама знает: все равно за четверть выйдут одни четверки, которых как раз и не бывает среди отметок за урок – там сплошь тройки да пятерки. Три плюс пять будет восемь. Делить на два. Вот вам и среднее арифметическое.

Конечно, Марина может учиться лучше – но зачем? И без этого в жизни столько интересного! Чем учить скучные уроки, лучше гонять на велосипедах с Гошей или обсуждать с Лёвой, будет ли продолжение у «Мальтийской птицы» и правда ли ДэДэ – шпион мертвых.

Марина считает – нет, не правда, а Лёва убеждает, что очень даже может быть, потому что, во-первых, ДэДэ вредный, во-вторых, непонятно зачем ходит в какие-то дурацкие походы, а в-третьих, в школах всегда бывают шпионы – какой угодно фильм посмотри!

Гоша по обыкновению говорит свое: Ух ты! – а Марина спорит: мол, если бы географ был шпионом, его давно бы уже поймали. И вообще – с мертвыми сейчас мир, шпионы только в кино и остались.

О мертвых Марина знает больше всех в классе. Все-таки ее папа время от времени бывает на приемах в Министерстве по делам Заграничья, встречается с мертвыми послами, заключает какие-то торговые сделки – покупает мертвую технику или мертвую одежду, те самые вещи, которые потом не найдешь в магазинах, только у знакомых или на «черном рынке». Марина сто раз просила папу достать ей мертвый плеер – живые плееры, которые продаются в магазинах, то и дело ломаются и жуют пленку – но папа категорически отказывался. Мама объяснила: мертвые все время предлагают ему подарки, чтобы он заключил договор именно с ними, на их условиях. Но подарки эти брать нельзя: если узнают, в лучшем случае выгонят с работы.

Так что Марине приходится ограничиваться редкими папиными рассказами о мертвых. Он говорит, мертвые вовсе не похожи на то, как их показывают в кино, – по крайней мере, те мертвые, с которыми знаком папа. Они хорошо одеты, белокожи, носят, как правило, черные очки и смокинг, да и вообще всем похожи на живых людей, разве что действительно не любят солнце. Вот деловые встречи и проходят по ночам, а утром папа отсыпается, так что Марина видит его только по выходным.

Само собой, папе не до Марининых троек, тем более по географии. Зато по мертвым языкам у нее всегда пятерки – и это папа ценит. Недаром когда-то хотел отдать ее в языковую спецшколу.

Марина выходит на улицу. Надо же, снег еще не растаял! Смеясь, она бросает снежок в Гошу, кричит:

– Откроем сезон?

– Ага, – и, бросив сумку, Гоша хватает пригоршню снега.

Лёва уже куда-то убежал, так быстро, что Марина даже удивилась.

– Что это с ним? – спросила она Гошу.

– Может, он Нику пошел провожать?

– Ника-Кика, – зло ответила Марина. – Не дружит он больше с нами, я правильно поняла?

– Почему не дружит? – пожал плечами Гоша, – можно же дружить и с ней, и с нами?

– Как-то раньше без нее обходились, – сказала Марина, – и ничего.

В раздевалке она рассказывала Гоше мертвый фильм, который когда-то видел дядя Коля и потом пересказал ей. Это был фильм про мертвое об-гру, только оно называлось как-то по-другому. Действие происходило в специальной школе-монастыре, и главного героя приходили учить тонкостям боевой техники четыре призрака.

Вообще, в мертвых фильмах всегда довольно много призраков – что, конечно, неудивительно. Призраки – они ведь тоже мертвые, но только перешедшие Границу.

Тут Марина всегда путалась, а папу спросить стеснялась. Мертвые, с которыми общались папа и дядя Коля, призраками не были, это точно. Не были они, разумеется, и боевыми зомби: лишенными разума мертвыми, брошенными на прорыв Границы. Получалось, не все мертвые, пересекшие Границу, становятся призраками. Хочется разобраться, но в книгах ничего не пишут, а папу спросить Марина не решается. Можно еще поговорить с Павлом Васильевичем, но тут надо выждать момент, когда он начнет вспоминать войну. Вот тут и надо спрашивать.

Гошин снежок попадает Марине прямо в нос. Становится мокро и смешно.

– Ну, берегись! – кричит она. – Не уйдешь!

– Ну чего, до первой крови? – говорит Лёва.

Вадик толкает его в грудь:

– Ты, Рыжий, самый борзый, что ли, да?

– Сам ты борзый.

Традиционный ритуал: толчки, оскорбления, топтание по кругу, и только потом – драка.

Лёва и Вадик топчутся во дворе спортшколы, окруженные пятнашками. Вчера Лёва подошел к забору, крикнул: Завтра после уроков приду драться с Вадиком – один на один, как положено мужчинам!

Один на один, да!

Он ничего не сказал друзьям – Гоша не отпустил бы одного, а Лёва хотел честной дуэли. Сейчас, окруженный толпой пятнашек, жалеет: ему тоже болельщики не помешали бы.

Первый удар попадает Лёве в ухо. Лёва левой рукой хватает противника за грудки, а правой с размаху бьет в лицо. Вадик не успевает закрыться – похоже, здоровый фингал ему обеспечен! Он вырывается из Лёвиных рук, отскакивает на полметра назад.

– Хороший удар, да? – спрашивает Лёва, переводя дыхание.

– С понтом дела хороший, – отвечает Вадик и резко толкает Лёву в грудь.

Лёва отпрыгивает – и тут же падает: подножка, подлая, предательская подножка! Он пытается подняться, но кто-то из пятнашек надвигает ему на глаза шапку. Другой начинает выкручивать руку, Лёва кричит от боли и неожиданности.

– Болевой приемчик! – слышит он над ухом.

– Нечестно, – сипит Лёва, – мы же договаривались один на один…

– А чё, пацаны, я разве договаривался? – это голос Вадика. – Я чё-то не помню.

Лёву тычут лицом в размокшую от талого снега землю.

– Давайте Рыжему люлей навешаем по полной программе, – предлагает кто-то.

Лёва пытается вырваться – но тщетно. Слишком крепко держат, шапка по-прежнему надвинута на глаза, Лёва даже не знает, с какой стороны ждать удара.

– Эй, пацан, покажи класс! – подбадривает кто-то Вадика.

– Ну чё, ты вроде до крови хотел? – спрашивает тот и бьет Лёву по лицу.

Через полчаса снег на школьном дворе почти закончился. Марина вытряхивает остатки снежков из растрепавшихся волос.

– Считаем, что ничья, – говорит она Гоше.

– По-моему, я победил.

– Это еще почему?

– Такая примета: если даже ты говоришь, что ничья, – значит, на самом деле я победил, – объясняет Гоша, – а если ты кричишь: «Я победила!» – ну, значит, ничья.

– Ну, значит, я победила! – смеется Марина.

Они поднимают с земли сумки, идут к школьным воротам – и вдруг останавливаются. Там стоит Лёва. Растерзанный, перепачканный в грязи, держит под мышкой сумку с оторванным ремнем. Из разбитой губы течет кровь.

– Ух ты!.. – растерянно говорит Гоша.

– Что это с тобой? – говорит Марина. – Пятнашки напали?

– Ну, не напали, – отвечает Лёва, – это я Вадика вызвал на дуэль, а они всей шоблой явились – ну и вот… Я хотел в школе умыться, чтобы Шурку не пугать… не знал, что вы еще здесь.

– Погоди, – говорит Гоша, – расскажи по порядку. Какая дуэль? Из-за Ники, что ли?

– Нет, – говорит Лёва, утираясь рукавом, – из-за Шурки.

Он рассказывает свою историю, и Марина чувствует, что с каждой минутой злится все больше и больше. Ну, значит, война. Как та самая, Великая война живых против мертвых. Только на этот раз это ее, Маринина, война против Вадика и прочих пятнашек. Разбитая губа Лёвы и его порванная сумка стали вызовом, который пятнашки бросили ей, Марине. И пусть Рыба каждый год назначает Олю старостой – Марина-то знает, кто главный в классе. И потому любое оскорбление, нанесенное ее одноклассникам, тем более – ее друзьям, – это личное оскорбление для нее, Марины.

– Ну, если они не разбежались еще, я их прямо сейчас вырублю, – говорит Гоша.

– Наверняка уже попрятались, трусы, – говорит Марина, но сама уже продумывает схему военных действий. Окружение, захват, уничтожение, ловушки, маневры, нападения… Нет, на этот раз пятнашки не отделаются простой стычкой – она найдет способ отыграться за Лёву, заставит Вадика есть грязный снег!

До первой крови? До последней кровинки!

Кулаки Марины сжимаются.

– Ничего, Лёвка, – говорит Гоша, – мы с ними сквитаемся.

– Точно сквитаемся, – говорит Марина, – мы обещаем!

– Клянемся! – добавляет Гоша.

Лёва вытирает бегущую по подбородку кровь и вспоминает, как две недели назад тоже клялся сквитаться за сестру. Он смотрит на Марину и Гошу и хочет верить: всем вместе им удастся то, что он не смог в одиночку.

– Пойдем ко мне, – говорит Гоша, – я тебе сумку зашью. Ну и умоешься заодно. Моих все равно дома нет, так что все нормально.

Втроем они идут по осеннему скверу. Первый снег почти растаял, и только под деревьями кое-где виднеются белые островки – но скоро исчезнут и они.

6

Павел Васильевич сидит, опершись локтями на учительский стол. Его седые усы грустно поникли, глаза смотрят из-под кустистых бровей. Сейчас он в самом деле похож на старого, усталого кота, которого Ника с Лёвой видели в зоомагазине.

– Что мне вам рассказать? – говорит он. – Вы же всё сто раз слышали, всё знаете.

Это, конечно, не относится к Нике – она еще никогда не слышала военных рассказов Павла Васильевича. Правда, тетя Света много рассказывала о войне, и Нике не слишком интересен еще один рассказ. Она молчит – но не поэтому, а потому, что каждое ее слово вызывает всплеск насмешек и оскорблений Оли и ее подруг.

– Расскажите о фульчи, – просит с четвертой парты Лёва.

– Или про то, как Границу переходили, – подсказывает кто-то.

– Павел Васильевич, расскажите о каком-нибудь поражении, – вдруг говорит Марина.

– О поражении? – удивляется учитель. – В День Победы?

– Ну, это же условный день, – говорит Марина, – мы все об этом знаем.

В самом деле, День Победы отмечают тридцатого октября, потому что именно в ночь на тридцать первое наши войска оттеснили мертвых и перешли Границу. Войска мертвых были разгромлены уже на их территории – но когда это случилось, никто не знает. Солдаты возвращались с той стороны еще полгода. Все рассказывали о сражениях и о победе, но никакой даты назвать не могли. Похоже, по ту сторону Границы время движется совсем иначе. Возможно – не движется совсем. Некоторые ученые описывают Заграничье как череду областей, в каждой из которых существует свой застывший кусок времени. Наверное, поэтому мертвые снимают так много исторических фильмов: для них времена мушкетеров или пиратов все еще продолжаются – надо просто найти ту область, где замерло именно это время.

– Хорошо, – говорит Павел Васильевич, – я расскажу, как погиб отряд Арда Алурина. Этого я вам точно никогда не рассказывал.

– Вы знаете, конечно, что до войны Граница была еще недостаточна крепка, – начинает свой рассказ Павел Васильевич. – То тут, то там мертвые ее переходили. Ну, если какой-то ход замечали, его, конечно, заделывали. Но по большому счету, Граница в те дни была как решето. На это были разные причины, сейчас не время об этом говорить. Важно, что только у нас, в столице, были надежно перекрыты все входы. И поэтому, когда началась война и мертвые полезли изо всех щелей, до столицы они добраться не могли. То есть они не могли перейти Границу прямо здесь, в городе. Они вылезали наружу там, в области, собирались в отряды и дальше уже двигались по земле, как обычные войска. И, значит, нашей главной задачей на первом этапе войны было не пустить их сюда, в наш город.

Павел Васильевич встает и, опираясь на палку, идет к доске, словно собирается что-то написать. Задумчиво смотрит на притихших детей и продолжает:

– Вы знаете, война началась внезапно. Войска наши необученные, оружия толком нет, пуль не хватает. Люди несли в переплавку семейное серебро, подсвечники, ножи, вилки, даже чайные ложечки, даже серьги и кольца. Это потом вовсю заработали северные серебряные рудники – но первые месяцы было очень трудно. Так вот, отряд майора Алурина должен был защищать город на северо-западном направлении, вдоль Петровского шоссе. Их было всего двадцать шесть, но это были опытные воины, сражавшиеся еще во времена Проведения Границ. Ард Алурин еще до войны был живой легендой, настоящим истребителем. Говорили, он сам потерял счет уничтоженным мертвым. Короче, если кто-то и мог защитить Петровское шоссе, то только его отряд. И вот они укрепились на высотке, в здании старой церкви, и оттуда отражали атаки мертвых…

Неожиданно для себя Ника слушает с интересом. У тети Светы были совсем другие рассказы. Она, совсем еще молодая девчонка, воевала в партизанском отряде. Не раз и не два она проходила в ставку мертвых, выдавая себя за укушенную каким-нибудь офицером-вампиром (их пристрастие к молоденьким девушкам было уже хорошо известно). Пару раз тетя Света давала Нике потрогать тот самый серебряный нож, который она проносила в широком рукаве и пускала в ход при «ликвидации» мертвого командования. Нике чудится, что от ножа до сих пор веет смертью и страхом.

На самом деле, тетя Света приходится Нике двоюродной бабушкой, но девочка с детства вслед за мамой называет ее тетей. После того как Ника осталась одна, тетя Света забрала ее к себе.

Поначалу Ника боялась тетиных рассказов о войне, все время думала: вдруг кто-то из мертвых, которых тетя уничтожила, тоже был чьим-то папой? Что если сейчас ее, Никин, папа пытается к ней пробиться – а на Границе его ждут пограничники с серебряными пулями и тренированными собаками?

Но в первые полгода после гибели родителей Ника даже не заговаривала о них. Да и о чем она могла бы говорить? Ведь для всех они были враги, мертвые, – и только для нее по-прежнему оставались мамой и папой, которых она так любила.

А потом в «пятнашке» кто-то узнал…

– Их осталось всего пятнадцать, – продолжает Павел Васильевич, – и тогда в атаку пошли фульчи. Я надеюсь, вам никогда не придется узнать – что такое фульчи-атака. В кино не покажешь самого страшного. А самое страшное – это запах. Ну и еще – какие они на ощупь. В этом смысле даже ромерос лучше. Они, конечно, опасней, злее, но психологически с ними гораздо проще справиться. Главное – стрелять в голову, можно даже обычными пулями. А вот если плоть фульчи хотя бы раз растекается у тебя между пальцами – до самого ухода такого не забудешь.

Павел Васильевич замолкает. Он снова сидит за столом, рассматривая свои большие морщинистые руки. Ника тоже сидит опустив глаза, она тоже не может забыть – как растекалась между пальцев грязь, которой был набит мешок со сменкой.

Узнав, что ее родители – мертвые, одноклассники сначала сторонились Ники, словно боялись: смерть, как зараза, перейдет к ним. Потом начали выяснять – как родители погибли. Случайно ли? А может, они сами захотели стать мертвыми? Может, сами сбежали в Заграничье? Может, Ника тоже хочет стать перебежчицей? Может, она и сейчас шпионит на мертвых?

Именно тогда Вадик предложил проверить: если изводить Нику – явятся ли мертвые родители ее спасти? Надо напихать ей в мешок грязи, засунуть портфель в бачок мужского туалета, приклеить Нику к стулу и посмотреть, что она будет делать…

На самом деле Ника знала, что она должна была делать. Нужно было объявить себя смертницей – как знаменитая Аннабель из ее старой школы.

В школе про Аннабель рассказывали легенды. Говорили, например, что она всегда носит при себе серебряный кинжал, доставшийся ей от бабушки, погибшей на фронте. И что однажды, когда на нее напала банда врагов – какая банда и каких врагов, Ника не помнила, – Аннабель сказала:

– Я не могу справиться с вами всеми, но я хочу, чтобы вы знали: я буду сражаться до последнего. Я смертница и не боюсь смерти. Я смертница и презираю боль. Смотрите! – и, выхватив нож, распорола себе руку так, что кровь струей брызнула в лица нападавших. Говорили, что после этого враги разбежались, не причинив ей никакого вреда.

Вот так и надо было себя вести! Носить черную одежду с серебряными молниями и сердцами, чуть что – говорить, что да, она гордится своими мертвыми родителями!

Жалко, что я такая трусиха, думает Ника, кусая ноготь на левом мизинце, как Аннабель я никогда не смогу. Я даже подойти к ней боялась – так и смотрела издалека.

Хорошо, что в этой школе никто, кроме Лёвы, не знает, что случилось с мамой и папой. Наверное, и Лёве не надо было говорить – но почему-то она поверила ему тем вечером, почему-то верит до сих пор.

Если Оля с подружками узнают про маму с папой – страшно подумать, что тут начнется!

– Короче, отряд майора Алурина отбился от фульчи. И тогда с той стороны прислали парламентера. Это была девочка, где-то вашего возраста, невысокая, хрупкая – вроде нашей Вероники, – Павел Васильевич кивает в ее сторону, – только еще более худая. Она шла по этому зловонному полю, где разлагались уничтоженные фульчи, и держала в руках тоненькую веточку, только что срезанную, еще зеленую. И к ней был привязан кружевной белый платок.

Она подошла совсем близко, когда вдруг майор Алурин выхватил пистолет – и, если бы солдаты не навалились, он бы выстрелил. А мы все-таки старались воевать по-честному: парламентеров не уничтожать, перемирие выдерживать, ну и все такое. Девочка же подошла совсем близко и сказала Алурину: дядя передает тебе привет, папа, говорит – иди к нам, наши уже все собрались. Вы поняли: они послали к Арду Алурину его дочь. Нашли где-то семью и всех убили. И теперь майору Алурину пришлось бы стрелять в собственных близких – в брата, в жену, в ребенка. Вот какая это была страшная война, ребята. Потому и говорят, что страшней войны не знала история.

Да, думает Ника, про такое тетя Света не рассказывала. Послушать ее – никто и никогда не встречает своих мертвых, только каких-то неизвестно откуда взявшихся мертвых, незнакомых. Может, даже из каких-то других миров, по ту сторону Заграничья, о которых фантасты пишут. А вот, получается, и своих мертвых можно встретить.

Встретить маму и папу.

Последний раз Ника видела родителей живыми почти два года назад. Обычный зимний день, маленькая прихожая их квартиры. Родители опаздывали, папа нервничал, мама все смотрелась в зеркало. Потом они поцеловали Нику – и ушли. А через четыре часа, по дороге домой, в их такси врезался самосвал с пьяным водителем.

Ника до сих пор завидует тем людям, у которых мама с папой были тогда в гостях, – они видели ее родителей на несколько часов дольше, чем она.

– …И когда солнце село, они снова пошли в атаку. Все понимали, что это была последняя атака, Ард Алурин понимал, все его бойцы тоже понимали. У них почти не осталось пуль, из оружия были только серебряные ножи и осиновые колья – на случай атаки упырей. Они продержались всю ночь, почти до самого рассвета – а утром подошло подкрепление и выбило мертвых с позиции. К тому моменту майор Алурин и его люди уже погибли – но до этого они продержались пять дней, защищая дорогу на город против целых полчищ мертвых. Мы похоронили их и воинским салютом почтили память героев. Потому что хотя они и погибли – но боевую задачу выполнили: врага к городу не подпустили.

Павел Васильевич умолкает.

– Простите, – слышит Ника голос Лёвы, – я хотел спросить: как вы думаете, после смерти майор Алурин нашел своих близких?

– Этого никто не знает, – отвечает учитель. – Мы даже не знаем, заполучили ли мертвые Арда Алурина в свои ряды. Вы знаете, они всегда пытались как можно скорее убить таких воинов – ведь те, став мертвыми, почти всегда продолжали сражаться, но только уже на их стороне. Я сказал «почти всегда» – потому что некоторые отказывались воевать против своих недавних товарищей. А некоторые даже сражались на нашей стороне, как говорится – в тылу врага. Становились диверсантами или разведчиками. Говорят, одним из таких бойцов стал и Ард Алурин – но, как вы понимаете, эта информация тогда была строго засекречена. Возможно, засекречена и теперь…

Ника кивает. Еще давным-давно она слышала: бывают и «хорошие мертвые». До того, как родители погибли, она никогда в это не верила. Зато последний год часто думает: может, и в самом деле – мама с папой после смерти совсем не изменились, не забыли ее, не стали врагами всем живым?

Переобуваясь в раздевалке, Ника слышит, как Оля о чем-то шепчется со своими подружками, до нее доносится: …сказал, что похожа, ты ведь сама слышала… Потом подходят всей шайкой, и Оля спрашивает с ехидной ухмылкой:

– Кика, скажи, а это правда, что твои родители теперь – мертвые?

Ну вот, думает Ника, зря я сказала Лёве, зря.

Она поднимает голову и отвечает, глядя Оле прямо в глаза:

– Да, это правда. Мои родители погибли. А тебе, гадина, какое дело?

7

Второй раз Гоша встретил Лёлю в тот день, когда мама снова уехала в экспедицию.

На этот раз мама собиралась на Белое море. Два года она добивалась разрешения на маршрут, запасалась справками, получила допуск к секретным картам – и вот, наконец-то, руководство института завизировало план поездки.

Накануне отъезда мама приготовила ужин, а Гоша испек праздничный торт из пакетика.

Готовить такой торт было совсем просто: надо было развести содержимое пакетика водой, добавить туда масло и корицу (если она была в доме), затем смазать противень и вывалить туда получившуюся массу. Первый раз Гоша испек этот торт на собственные десять лет: так получилось, что и мама, и папа задержались в экспедиции, и готовить праздник Гоше пришлось в одиночестве. Он пригласил Марину и Лёву, они отлично посидели, да и торт съели до последней крошки, хотя в тот раз он слегка подгорел.

Гоша вообще любит звать гостей к себе домой – все-таки это его дом, может быть, иногда даже больше, чем мамин и папин.

Когда через неделю после дня рождения Гоша зашел в гости к Лёве, его мама спросила:

– Что же ты не сказал, что мама с папой не вернулись? Я бы тебе помогла.

Тогда Гоша даже слегка обиделся:

– А что, Софья Марковна, – спросил он, – Лёва сказал, что я не справился? Разве мне нужна была помощь?

– Да уж, ты у нас самостоятельный, – ответила, смеясь, Лёвина мама, – мы знаем.

Гоша в самом деле вырос самостоятельным: родители все время были в командировках и экспедициях, а бабушки и дедушки жили в другом городе.

Самостоятельный-то самостоятельный, но прощаться с мамой всегда было грустно.

– Не горюй, Георгий, – сказала мама, – к Новому году вернусь. Если повезет – привезу тебе в подарок морскую звезду.

– Не надо мне подарков, – буркнул Гоша, – и вообще, все нормально, ма.

Но, когда мама уже уходила, вдруг обнял ее и прижался щекой к брезентовой, пахнущей костром ветровке.

– Мне пора, – сказала мама и поцеловала его в затылок.

Сейчас Гоша старается о маме не вспоминать. Тем более что у него – важное дело. Он то идет неспеша, то стремительно добегает до ближайшего угла, на секунду высовывается – и тут же прячется назад.

Сегодня он выслеживает ДэДэ: Лёва сказал, что коротышка-географ – шпион, а Гоша привык верить Лёве.

Впрочем, даже если Лёва и ошибается, получится отличная секретная игра.

ДэДэ живет далеко от школы, в центре. Пять остановок на метро – и все время надо выбегать из вагона, проверять, не выходит ли. В какой-то момент Гоша уже боялся, что упустил – но нет, вот он, ДэДэ, пальто и шапка пирожком, идет метрах в пятидесяти впереди.

Засунув руки в карманы куртки, Гоша крадется вдоль покосившегося дощатого забора. Именно так крался, выслеживая врага, Яшка, герой «Неуловимого». Гоша старается сделать специальное выражение лица, как у брата Ильи, – мужественное и вместе с тем хитроватое. Эх, жалко никто его не видит!

Поверху забора – заржавленная колючая проволка. Доски кое-где еле держатся – если ДэДэ обернется, можно попытаться быстро шмыгнуть во двор… ну, или что там, за забором? Какой-нибудь институт?

Гоша заглядывает в щель: поросший репейником и борщевиком пустырь, в глубине – старый заколоченный дом.

В городе много старых домов, построенных еще до Мая, до Проведения Границ, особенно в центре – в неправильном многоугольнике, ограниченном рекой с юга, а с трех других сторон – скверами для прогулок. В некоторых домах сейчас располагаются разные учреждения – институты, министерства, комиссии, но большинство жилые. Есть среди них и четырех-пятиэтажные, многоквартирные, правда, в одной такой квартире ютятся несколько семей, плита не электрическая, а газовая, и даже горячей воды нет: приходится греть специальными колонками. То ли дело новые, кирпичные дома – девять, двенадцать этажей. В таких обычно живут успешные, знаменитые люди, в крайнем случае – высокие начальники.

Гоша сворачивает за угол – и успевает увидеть, как ДэДэ скрывается в подъезде. Вот, значит, где он живет.

Было бы здорово оборудовать за забором наблюдательный пункт, думает Гоша. А что? Доску оторвать – и готово! Тоже сложность! Пятнашки вон все время свой забор дырявят – чем он, Гоша, хуже?

Тем более что и дом этот, и пустырь кажутся совсем необитаемыми – значит, и не заметит никто.

Итак, Гоша, засунув руки в карманы, идет вдоль забора, делая вид, что просто смотрит по сторонам. Одна из досок, замечает он, чуть отстает – он подходит и пытается незаметно оторвать ее. Сначала ничего не выходит, но потом доска наконец поддается и со звуком «кряк» падает на землю, открывая узкий лаз в заросший двор.

Оглядев улицу, Гоша пролезает сквозь щель.

Гоша всегда гордился своим городом, его широкими проспектами, зелеными бульварами, красивыми домами новостроек, Дворцом Звездочек и серебряными звездами на пяти высоких башнях. Маленьким он часто думал: вот же мне повезло жить именно в наше время, через шестьдесят без малого лет после Проведения Границ, через тридцать лет после Победы. Он пытался представить себе жизнь, какой она была раньше, когда всем богатством владели мертвые, а живые были у них рабами, пытался вообразить свою жизнь в том, старом городе, какой он видел только в кино, – и каждый раз у него ничего не получалось. Потому что невозможно было представить себе родной город без высотных домов, гудящих машин, разноцветных светофоров…

И вот сейчас в пустынном дворе Гоше кажется, будто он провалился в дыру во времени: заросли борщевика, чахлые кусты, пожухшая осенняя трава – и молчаливый, мрачный дом с заколоченными окнами.

Гоша думает: наверное, за шестьдесят лет здесь ничего не изменилось. Все те же кусты, та же трава, тот же дом. Это место огородили забором, натянули колючую проволку – и время застыло здесь, перестало двигаться.

Словно в Заграничье.

Мертвый дом, думает Гоша.

Почему-то он сразу понимает: это мертвый дом, дом, где должны водиться привидения.

Выходит, не всегда мертвое – красивое и модное.

Ручеек пота стекает по спине. Дом смотрит на Гошу сквозь заколоченные окна, словно через прикрытые веки.

Почему-то Гоша вспоминает, как прощался утром с мамой, и какая-то неясная тревога поднимается у него в груди. Он разворачивается к щели забора… Как он мог забыть, это же наблюдательный пункт!

Отличное место: дверь ДэДэ видна как на ладони.

Осталось понять, как долго Гоша собирается тут сидеть. И что, собственно, собрался увидеть.

В этот момент он слышит голоса.

– А мне дядя рассказывал еще один мертвый фильм, про убийцу… он заманивал к себе в дом девушек и убивал их. А все спихивал на свою мертвую мать.

Ломающийся мальчишечий голос. Ему отвечает другой, взрослее, басовитей:

– А сам убийца – мертвый?

– Нет, конечно, – отвечает первый мальчишка, – это же мертвый фильм. В мертвых фильмах всегда убийцы – живые, а мертвые хорошие.

– То есть мама была хорошая?

– Ну да, наверное. Он ее в подвале держал, а потом она выбралась и набросилась на него…

– А твой дядя может этот фильм достать?

Это – третий голос. Девчоночий, девичий. Гоша уже где-то слышал его – он плотнее прижимается к щели и скашивает глаза, чтобы разглядеть собеседников.

– Нет, – говорит мальчишка, – он сам его у кого-то дома смотрел… ну, ты же знаешь, как это бывает? Кто-то достал кассету, все ночью собрались, смотрели… Детей туда не берут.

– Боятся, что мы проболтаемся, – с презрением говорит тот, что постарше.

– Мы-то никогда не проболтаемся, – говорит девушка, – мы же – смертники, мы умеем держать слово.

Смертники! Ну конечно, они-то точно должны любить мертвое кино.

Тут уж Гоша узнал голос – конечно же, это Лёля, девочка из Дворца Звездочек.

Гоше становится как-то не по себе. Нет, не то чтобы он напуган – он, конечно, не из пугливых, еще не хватало!

Но все-таки… про смертников разное говорят. Смертники – это не пятнашки. Взрослые, решительные. А вдруг они пойдут сюда, во двор, увидят его, догадаются, что он подслушивал? Кому это понравится?

Заброшенный дом, пустырь. Кругом – никого.

Бежать некуда.

Гоша, стараясь не шуметь, оглядывается на дом. Может, спрятаться там? На секунду Гоша представляет: вот он пересекает двор, отдирает доски, пролезает в окно. Полумрак, запах старого мертвого дерева…

Гоше кажется, дом подмигивает ему: ну, давай же, чего ждешь?

Он, конечно, не из пугливых – но почему-то стоит, не в силах пошевелиться. Стоит, вновь прижавшись к забору: за его спиной – пустой двор, заколоченный дом, перед лицом – шершавые доски, узкая щелка.

Гоша видит: трое смертников пересекают улицу. Черные кожаные куртки, высокие ботинки. В желтоватом свете фонарей поблескивают зигзагообразные молнии и расколотые серебряные сердца.

Двое мальчишек и Лёля. Тот, кто повыше, обнимает Лёлю за плечи – и Гоше почему-то неприятно на это смотреть, хотя он и рад, что смертники уходят.

Они не спеша идут по тротуару – и расступаются, давая дорогу молодой девушке в красной куртке. Открыв дверь, она входит в дом – в тот самый подъезд, где полчаса назад скрылся ДэДэ.

Стройная такая девушка. В красной мертвой куртке и мертвых сапогах до колена. Лицо наполовину закрыто шарфом, но Гоша сразу узнает ее.

Зинаида Сергеевна, Зиночка.

– Ух ты! – говорит он тихо.

[Интермедия]

У самого моря

На картинке – мальчик лет тринадцати, с мужественным и смышленым лицом. В руке у него – шестизарядный «смит», глаза смело и открыто смотрят прямо на зрителя. Чуть по диагонали вверху размашисто выведено: «Неуловимый» – словно впопыхах кто-то обмакнул кисть в краску и подписал. Эх, жалко, открытки только черно-белые остались!

Илья пишет на обороте:

«Дорогой Георгий! Привет тебе с берегов Черного моря. Рад был твоему письму, все не было времени ответить. Последние два месяца занят на съемках фильма «Сын подпольщика». Это будет настоящий отпад! В главных ролях – я и Гуля Орлова. Ты наверняка видел ее в «Третьем выстреле», она там играла дочь комдива Кротова».

Да, Гуля Орлова… Как все-таки хороша она была во время вчерашнего эпизода: белое платье с воланами, невысокие каблуки, зонтик от солнца. Светлые волосы перехвачены лентой, чуть вздернутый носик, едва заметные веснушки, бледная, почти прозрачная, кожа.

Настоящая мертвая девочка. На самом деле Гуля играет живую девочку, подпольщицу, которая за несколько лет до Проведения Границ должна втереться в доверие к полиции мертвых, чтобы спасти друзей, ждущих казни в тюрьме. Илья служит связным между ней и другими подпольщиками, изображая чистильщика ботинок. По фильму они – близкие друзья, но в жизни Гуля воротит нос.

Подумаешь, кинозвезда! В «Третьем выстреле» у нее даже не главная роль – то ли дело его Яшка из «Неуловимого»! Достаточно выйти на набережную – мальчишки начинают кричать: Эй, пацан, покажи класс! А дочь комдива – да кто ее помнит!..

Вот Машка Дементьева такой задавакой не была. Они с Ильей даже целовались, когда все отмечали окончание съемок и детям тоже дали выпить вина. Сам Артур Макаров сказал тогда:

– Такую роль сыграл – значит, взрослый совсем! Как у вас на юге говорят: немного вина – никогда не врэдна!

Целоваться Илье понравилось. Он даже решил, что если актеры играют вместе, то и дружат, и целуются. Вот и раскатал губу.

Но фиг-то! Чуть камеру выключат – Гуля и знать его не хочет.

А может, она на самом деле в меня влюбилась, думает Илья, а нос воротит потому, что стесняется?

Нет, вряд ли. А может, наоборот: он для нее недостаточно взрослый? Гуля, конечно, только на полгода старше, но посмотреть – так уже настоящая девушка, лет семнадцать можно дать, даже восемнадцать. Ей, небось, интересно со студентами – зачем ей десятиклассник?

Хотя при чем тут возраст? Главное – красота.

Илья встает напротив гостиничного зеркала, делает мужественное лицо и напрягает бицепсы. На нем – сатиновые трусы и майка без рукавов, как у спортсмена. Илья стискивает кулаки и становится в боевую стойку.

Эх, здорово!

Вот так бы сфотографироваться – вышло б еще лучше, чем на старой открытке для брата Гоши.

Ну, ничего: вот выйдет «Сын подпольщика» – появятся и новые афиши, и новые открытки. Смонтируют фильм, покажут съемочной группе, Гуля увидит – и поймет, кто тут настоящая звезда!

Жалко, у них не будет в фильме любовной сцены. Илья на той неделе спросил Городецкого, режиссера: почему бы не добавить в сценарий лирическую линию? – а тот ответил, мол, это фильм для детей, там всякие шуры-муры ни к чему.

Вам обоим по фильму, сказал, четырнадцати нет – какие еще поцелуи?

Илья хотел возразить, что действие-то происходит до Проведения Границ, а тогда все было по-другому, но не стал. Кто ж на самом деле знает, что там было, до Проведения?

Конечно, в начале съемок им долго объясняли, какой была жизнь раньше. Велели читать воспоминания старых подпольщиков и пограничников, чтобы лучше войти в роль. Но Илья считает: ерунда все эти воспоминания – и так все понятно.

До Проведения Границ мертвые были за главных. Жили в лучших домах, ездили на машинах, путешествовали. Живые им только прислуживали. А если, скажем, ты был мальчик из мертвой семьи, то любая живая девочка тебе и отказать не могла. Если ты ее, скажем, поцеловать хочешь. Потому что понимала – кто здесь главный.

Хорошо было быть мертвым. И, главное, живые не рыпались даже. Понимали: со временем сами мертвыми станут, тогда и отыграются. Да и слугой у мертвых тоже клево было быть: мертвые ведь могли слуг с собой в путешествие брать. Границы-то тогда не было – отправляйся куда хочешь, не то что сейчас. Много где можно было побывать.

Скажем, клево было бы попасть туда, где древние мертвые живут. Там, небось, до сих пор все полуголые ходят, и мужчины, и женщины. Вот бы посмотреть!

Говорят, мертвые так кино и снимают: хотят про пиратов – находят область, где мертвые пираты, хотят про мушкетеров – тоже пожалуйста. Ни декораций не надо, ни массовки – не то что у нас. Вот для «Сына подпольщика» в Приморске целую улицу в старом городе огородили, убрали с фасадов звезды, повесили старые вывески на мертвых языках. Типа как будто до Проведения так все и выглядело. Там и снимают. Привезут старую мертвую машину, поставят у тротуара, будто она только что подъехала, Гуля оттуда выходит, поднимается по лестнице, платье вокруг ног плещет, каблуки по ступенькам цокают, помреж кричит «снято!». А потом машину к другому подъезду отбуксируют, ручки на дверь другие привинтят, фонари заменят – и теперь это авто начальника полиции. Никита Сергеевич в белом мундире выходит из здания – сабля на боку болтается, завитые усы как две антенны, – плюхается на заднее сидение, говорит шоферу: поехали! – и опять «снято!».

Илья знает: потом машину поставят в павильоне на платформу, будут трясти, будто она едет, а улицу сзади при монтаже наложат. Называется «комбинированные съемки». В фильмах об-гру так делают, когда герои через пропасть перепрыгивают или по стенам бегают.

Как Илья смеялся прошлой зимой, когда понял, что Гоша верит, что все эти прыжки – настоящие. Зрители вообще такие доверчивые. Илье даже непонятно, зачем так стараться, чтобы в фильме было все «как на самом деле», – все равно почти никого не осталось, кто бы помнил, как оно было, до Проведения Границ.

В Приморске, кстати, специально разыскали одну старушку, совсем седую, древнюю – ходит с трудом, на две палки опирается. Посмотрела она на их съемочную площадку, скривилась: мол, все не так было. Никто бы чистильщика обуви и близко не пустил к зданию полиции. И вообще – чистильщики вовсе не обязательно были живые, мертвых тоже хватало. Откуда вы, собственно, взяли, что все мертвые были богатые, а живые – бедные? По-разному бывало, да никто тогда и не различал толком, мертвые или живые, это все потом началось, после этого вашего Проведения. А потом вдруг сказала:

– Да по большому счету – никакой разницы нет, до Проведения или после. У кого власть – тот и прав, а простые люди как жили, так и живут.

После этого ассистент режиссера сразу начал свое – пойдемте, бабушка, поздно уже, – и они подевались куда-то.

Илью никто, конечно, не спрашивал, а то бы он объяснил, что ведь это – кино. Тут главное, чтобы сюжет интересный был, да еще драки и девушки красивые. А что на самом деле было – да кому какая разница? Ему даже обидно, что в сценарии нет ни одного зомби – Городецкий на его вопрос так и сказал:

– Так ведь зомби только после Проведения появились. Будто Илья сам не знает! Но просто фильмы с зомби – самые здоровские! Как он в «Неуловимом» один целый отряд зомби положил! Самый его любимый эпизод – хотя ребятам, конечно, больше нравится про «Эй, пацан, покажи класс!». Но про зомби все равно кайфовей.

Илья возвращается к столу и дописывает открытку:

«Погода здесь отличная, купаемся почти каждый день. Девчонки здешние мне проходу не дают, но я уже привык. Впрочем, то ли еще будет, когда наш фильм выйдет на экраны! Ты готовься: я тебя на премьеру позову, как к вам приеду. Маме и папе от меня привет.

Твой двоюродный брат Илья.

P. S. А ты знаешь, что на каком-то мертвом языке «двоюродный брат» будет «кузен»? Прикольно, да?»

8

Люси уже старая, уже не хочет бегать за катушкой, прыгать за бантиком. Она лежит на диване, рядом сидит Марина, чешет черно-белую меховую спинку, теребит за ушами. Кошка урчит от удовольствия.

На ковре устроились Лёва с Гошей, взволнованные, возбужденные.

– Ну и что? – говорит Марина. – И что тут такого таинственного?

– Ну как, ты что, не понимаешь? – говорит Лёва.

– У них какая-то тайна! – говорит Гоша. – Она же специально к ДэДэ шла! Полчаса подождала, чтобы никто не видел, – и к нему!

Марина фыркает: тоже мне, тайна! У них – свидание, любому понятно. Но только не мальчишкам, конечно. Им подавай тайны, секреты, клады…

Детский сад, штаны на лямках.

– Про дом еще расскажи, – говорит Лёва.

– Ну что ей рассказывать, – отмахивается Гоша, – она же все равно слушать не хочет.

Марина прекращает гладить Люси, берет на руки и зарывается носом в мех. Кошка недовольно мявкает, но не вырывается – привыкла. Люси – почти ровесница Марины, на год младше. Марина сколько себя помнит, все с ней играла. Говорят, двенадцать лет для кошки – это как семьдесят с лишним для человека. Интересно, было ли когда-нибудь время, когда Люси и Марина были ровесницами? Наверное, тогда, когда Марина еще не умела ходить и только ползала – Люси была, конечно, быстрей, но, по крайней мере, они видели мир примерно с одной высоты.

А теперь Люси старая, совсем-совсем старая киска. Марине не хочется об этом думать, и она глубже утыкается носом в кошачий живот и оттуда, из глубины теплого меха, говорит:

– Ладно, рассказывайте, чего там за дом.

– Смотри, – начинает Гоша, – пустой дом. Внутри давным-давно никого не было. Вокруг – пустырь. Зарос всякими сорняками – и больше ничего. Ни бумажек, ни битых бутылок – ничего. Вокруг – забор, поверху – колючая проволка. Что это значит?

– Что это – дом с привидениями? – спрашивает Марина.

– Я считаю, что да, – отвечает Лёва.

И Гоша солидно кивает: да, он тоже так считает.

Люси наконец-то выворачивается из Марининых рук и поспешно, но не теряя собственного достоинства, залезает под кресло в дальнем углу комнаты.

– Значит, – говорит Марина, – вместо того, чтобы выслеживать Вадика, вы следите за ДэДэ и разыскиваете дома с привидениями, так? Ладно Лёва, он уже свое получил, но ты, Гоша, вместе со мной клялся с пятнашками посчитаться – было дело?

– Было, – соглашается Гоша. – Но что я-то? Мне только скажите, где Вадик, – я ему хрюсло сразу начищу, и все. Даже без всякого об-гру справлюсь.

– Он ныкается сейчас, – говорит Марина, – из-за забора почти не показывается. Я думаю, он знает, что мы на него зуб точим.

– А как же, рыльце-то в пушку, – говорит Гоша.

– Постой, постой, – перебивает Лёва, – он, что, что-то необычное разве сделал? Да пятнашки всю жизнь только так себя и вели. Чего ж теперь ему ныкаться? Почему, когда Шурку обидели, они не ныкались, а сейчас – затаились?

– Нас испугались, – говорит Гоша.

– Это понятно, – кивает Лёва, – они испугались тебя с Мариной. Но откуда они узнали, что надо вас боятся? Вы что, сообщили им об этом?

– Нет, – говорит Марина, – им я ничего не сообщала. Я только девчонкам в классе сказала, что всё, у меня с пятнашками война и если кто хочет – милости просим присоединяться.

– Объявила мобилизацию, – усмехается Гоша.

– Девчонкам, говоришь, сказала? – переспрашивает Лёва. – А Оля при этом была?

– По-моему, да, – кивает Марина. – Но она же трусиха, драться не пойдет – толку-то с нее!

– Нам-то с нее толку нет, – объясняет Лёва, – а Вадику – еще как есть! Вспомните: кто рассказал всему классу, что Нику в «пятнашке» дразнили Кикой?

– Ну, Оля, – отвечает Гоша, – а что?

– Ты хочешь сказать… – начинает Марина.

– Да, Оля дружит с пятнашками. Они ей рассказывают про Нику, а она им – про наши планы.

– Ух ты! – говорит Гоша.

– Вот черт, – говорит Марина, – знать бы раньше…

– Предательница, – говорит Гоша и спрашивает: – Может, ей хрюсло начистить? Только это, Марин, тебе придется. Я с девочками не дерусь… ну, с такими, как Оля, – запнувшись добавляет он.

Марина поджимает под себя ноги и запускает в рот каштановую прядку. Лицо у нее становится сосредоточенное.

– Да, теперь все понятно, – говорит Лёва, – и про родителей Ники тоже Оле пятнашки рассказали. Она думает, это я проболтался, но теперь-то все ясно. Объясню ей завтра, и снова все нормально будет. Ну, Оля, гадина, держись у меня!

– А у нее правда родители мертвые, – спрашивает Гоша, – или Оля врет?

– Правда, – говорит Лёва, – Ника мне сама говорила. Погибли в аварии.

– Да-а-а… – протягивает Гоша. – Представляешь: были родные мама и папа, а стали – мертвые. Ну, я знаю, что рано или поздно все уйдут, но почему-то про своих я уверен: они после смерти все равно будут за нас.

– Я про своих тоже, – говорит Лёва, – мои-то уж наверняка. Всю жизнь в школе работают, не вещисты, не смертники… они и после смерти должны как этот… Ард Алурин.

– Я думаю, – говорит Гоша, – хороших мертвых вообще должно быть много, гораздо больше, чем нам в школе говорят. Вот иногда у нас в кино мертвые фильмы показывают – там же всегда есть те, кто за нас, за живых. Ну, или просто хорошие люди. Я думаю, плохими мертвыми становятся только плохие люди.

– Нет, – возражает Лёва, – это не так. Разве дочка Алурина была плохая? Да сколько я историй читал, в которых хорошие люди становились зомби или там упырями. Да и вообще – если бы все хорошие живые превращались в хороших мертвых, то зачем мертвым их убивать? А они потому и убивают, что это что-то вроде перевербовки.

– Ты, Лёва, конечно, умный, – с неожиданной злостью говорит Гоша, – а вот ты скажи: если мертвые все сплошь такие плохие, то почему мертвые вещи такие хорошие? Одежда клевая. Магнитофоны или там телевизоры – лучше наших. Машины, говорят, вообще офигенные. И еще эти, компьютеры…

– А это разные вещи, – отвечает Лёва, – это не надо путать. Это и есть вещизм: путать вещи и, как это мама называет, этику. Хорошую вещь могут сделать и плохие люди. И наоборот.

Все это время Марина почти не слушает ребят. Вдруг она повторяет за Лёвой:

– И плохие люди могут сделать хорошую вещь… Это точно, – потом выплевывает прядку и улыбается: – Пойдемте пить чай, а? Дядя Коля достал папе коробку мертвых конфет. Вку-у-усные!

Марина поднимается и идет на кухню. Ей нравится изображать хозяйку, и она любит свою квартиру – опрятную, ухоженную, уютную.

9

Когда Нике было восемь лет, родители поехали с ней в зимний дом отдыха. Целую неделю они прожили втроем, в маленьком домике, затеряном среди огромного снежного парка. Еще Нике запомнился там дом с колоннами – старый, построенный еще до Проведения Границ, со множеством коридоров и комнат. В большом зале была столовая, четыре раза в день сюда приходили отдыхающие – завтрак, обед, полдник, ужин. Утром на каждом столе лежало меню – и можно было выбрать себе еду на завтра. Еще в доме с колоннами была игровая комната, куда родители несколько раз отдавали Нику на пару часов. Какие там были игрушки, Ника сейчас не может вспомнить, – но тогда они ей очень нравились, она даже сама туда просилась. Ну и дура была! Лучше бы лишних пару часов провела с мамой и папой.

Больше всего Нике запомнились покрытые снегом деревья, мелькающие с обеих сторон дорожки. Она сидит на санках, папа тянет их за собой, словно лошадь на картинке, бежит все быстрее, быстрее, Ника смеется, снег летит в лицо, деревья мелькают, санки едут так быстро, папина спина так близко, что кажется – Ника вот-вот и догонит папу, но нет – папа все время на шаг впереди, недосягаемый, быстрый, живой. Санки летят, папа бежит все быстрее, и кажется – это будет длится вечно.

Поэтому теперь Ника не любит зиму. Скрип снега каждый раз напоминает ей о том доме отдыха. Сколько лет назад это было? Четыре? Пять?

Ника крепче сжимает ручку портфеля и входит на школьный двор – и в тот же момент пущенный кем-то снежок попадает ей прямо в лицо. Не обращай внимания, говорит она себе и продолжает идти. Еще два снежка попадают в нее, прежде чем она скрывается за школьной дверью.

В раздевалке ее поджидает Оля.

– Я правильно помню, – медовым голосом начинает она, – ты говорила, что твои родители вовсе не перебежчики?

– Да, – отвечает Ника. Она всегда отвечает на вопросы правду, без разницы – для чего ее спрашивают. Наверное, ответив «да», Ника подставилась – и теперь она ждет следующего хода.

Оля никогда не разыгрывает слишком длинных комбинаций. Все ее оскорбления примитивны и просты – но почти каждый раз слезы закипают у Ники в глазах, закипают, но не проливаются.

– Если не перебежчики, то, значит, невозвращенцы, – гордо заявляет Оля, и свита хихикает за ее спиной.

Ну, это просто глупость, с неожиданным облегчением думает Ника. Невозвращенцы – это живые, которые посещают Заграничье по делам, а потом остаются там, не возвращаются назад. Ее родители никогда в Заграничье не были – до тех пор, пока не погибли.

– Ты бы, Оля, не говорила слов, значение которых не понимаешь, – вдруг слышит Ника голос Марины. – И вообще, что пристала к Нике? Шла бы ты… своими делами заниматься!

Ника оборачивается: Марина, улыбаясь, стоит рядом с ней. Высокая, стройная, каштановые волосы сбегают на плечи, на плече – красивая мертвая сумка. Всем своим видом Марина показывает: это моя подруга, не трогайте ее!

Оля, пожав плечами, удаляется.

– Надоела она тебе? – спрашивает Марина.

– Ну, в прошлой школе были и похуже, – отвечает Ника.

Сегодня было пять уроков. Рыба бубнила что-то про щелочные металлы, то и дело сбиваясь на перечисление стратегических свойств серебра и обличение девушек, которые носят сережки и прочие украшения. На литературе Павел Владимирович, задумчиво глядя в окно, рассказывал, как по-разному можно описать зиму – и какой предстает зима у разных писателей. На уроке мертвого языка проходили времена глаголов. На географии Марину опять вызвали к доске, и опять влепили тройку.

– Он же тебя каждый урок спрашивает, – сказала Ника, – почему ты не подготовишься?

– Ну, если я подготовлюсь, – ответила Марина, – он же будет считать, что победил. Уж лучше я во второй четверти тройку получу.

Последний урок – математика. Зиночка задала самостоятельную работу – Лёва, как всегда, сдает свой листок первым, следом за ним – Ника, потом – Марина.

– Ты знаешь, – шепчет она Нике, – у Зиночки – роман с географом.

– Не может быть! – ужасается Ника. – Он же мерзкий.

– Я тоже так считаю, – кивает Марина, – но я точно знаю. Настоящий роман.

Весь день Ника недоумевает: что случилось? Почему Марина, еще вчера смотревшая мимо, сегодня разговаривает с ней, шутит, защищает от Оли и ее прихвостней? Может, раньше Марина присматривалась, а теперь разобралась и решила дружить? Неужели и у нее, Ники, впервые за полтора года будет настоящая подруга?

Было бы здорово, конечно.

После уроков девочки вместе выходят во двор. До начала декабря еще несколько дней, а весь двор уже засыпан снегом, только узкая тропка вьется между сугробами. Ника опять невольно вспоминает дом отдыха, здание с колоннами, заснеженные деревья, мамино раскрасневшееся лицо.

– Ты была когда-нибудь в гаражах? – спрашивает Марина.

– Нет, – отвечает Ника, – а что это?

– Клевое место. Пойдем, покажу. Подожди только минутку, я должна маме позвонить.

«Минутка» превращается в четверть часа: сначала не могут найти монетку, потом у Марининой мамы занято, потом автомат обрывает соединение на полуслове. Когда Марина заканчивает разговор, в раздевалке уже никого нет, кроме Ники.

Вместо того, чтобы тропинкой идти к воротам, девочки обходят школу, и Марина показывает Нике лаз в бетонном заборчике, где прошлой весной обвалилась одна секция. По колено увязая в снегу, Ника идет за ней следом.

Снег набивается в ботинки – мокро, но еще не холодно. Маринина спина впереди то удаляется, то снова приближается. Нике интересно, она не знает, куда они идут, но ей кажется: вот оно – нормальное приключение, как и должно быть в школе у любой нормальной девочки. Две подруги после уроков идут куда-то через сугробы.

Хорошо.

Наконец, они выходят на ровную дорожку. Марина, притоптывая, стряхивает снег с сапожек. Ника пробует сделать так же – нет, снег плотно облепил ботинки, не стряхнешь.

– Гаражи, – говорит Марина, – это что-то вроде лабиринта. Там можно даже заблудиться с непривычки – так что держись за мной и не теряйся.

Ника кивает. Надо же – лабиринт. Как интересно!

Они подходят к гаражам – скопищу низкорослых железных домиков, построенных на пустыре местными автовладельцами. Строили стихийно, кое-как, на протяжении последних десяти лет – и потому, в отличие от нормальных гаражей, здесь ни порядка, ни структуры. Занесенная снегом дорожка петляет между покосившимися ржавыми стенами. Марина идет быстро, то и дело сворачивая то налево, то направо, и Ника думает, что в самом деле вряд ли сможет одна найти дорогу назад.

Наконец, протиснувшись в узкий лаз, девочки оказываются на небольшой утоптанной площадке, с четырех сторон окруженной довольно высокими гаражами.

– Мы называем это «внутренний дворик», – говорит Марина, – как в замке.

– Клево, – соглашается Ника и, запрокинув голову, смотрит вверх. Небо сегодня голубое-голубое, без единого облачка. Только белая мушка самолета медленно ползет в синеве, оставляя за собой расходящийся реактивный след.

Пока Ника стоит задрав голову, Марина быстро отступает куда-то вбок, бесшумно открывает низенькую дверь и скрывается за ней. Мгновение – и Ника одна во «внутреннем дворике».

– Марина? – говорит она. – Ты где?

Голос звучит неуверенно: Ника догадывается, что ответа не будет.

– Марина! – еще раз зовет Ника.

Конечно, догадывается она, это еще одна шутка. Еще одно издевательство. Усыпить бдительность, втерется в доверие – а потом завести в лабиринт и бросить здесь одну. То-то Марина с Олей сейчас смеются над ней!

На этот раз Ника плачет. Ее никто не видит – и поэтому она может не сдерживать слез. Предательство Лёвы, Олины насмешки, теперь – предательство Марины. Что еще, что дальше?

Ника всхлипывает, вытирает слезы. Как бы поступила на ее месте Аннабель? Ну, по крайней мере не хныкала бы.

Ничего, говорит себе Ника, как-нибудь выберусь. Есть надежный метод как выбраться из лабиринта – все время поворачивать в одну и ту же сторону, скажем, направо. Долго, но зато наверняка. Не такие уж они большие, эти гаражи. Мы и шли-то всего минут десять – за полчаса точно выберусь.

Ника протискивается в узкий лаз – и в этот момент слышит топот ног. Кто-то бежит навстречу. Инстинктивно она пятится, опять продирается между заржавленных стен и возвращается во «внутренний двор».

Шум и голоса все слышней.

Наверное, Оля с подружками. Ничего страшного, думает Ника, по крайней мере, будет понятно, как отсюда выбираться, – и в этот момент в лаз протискивается Вадик, за ним следом еще пятеро пятнашек, бывших Никиных одноклассников.

Веселые, раскрасневшиеся от бега, они, похохатывая, окружают Нику.

– Ну, Кика, вот мы и снова встретились! – говорит Вадик.

Ника понимает: сейчас случится что-то страшное. Изгаженная сменка, утопленный портфель, даже испорченная юбка – все кажется теперь детскими шалостями, подготовкой к чему-то унизительному, мучительному, мерзкому. Она отступает на шаг и сжимает кулаки.

Вадик приближается, посмеиваясь и перекатывая в руках снежок. Но вдруг улыбка исчезает, сменяется изумлением, потом – испугом. Внезапно со всех сторон раздаются крики – крики торжества и ярости, боли и страха. Кто-то прыгает Нике за спину, хватает за плечи и тащит прочь.

10

Подробностей своего плана Марина не рассказала никому. Гоша знал, что ему нужно собрать побольше верных ребят, привести на крыши гаражей, расставить по периметру внутреннего дворика и – на всякий случай – вдоль подходов к нему. Все должны были запастись метательными снарядами и ждать, пока Вадик и прочие пятнашки попадутся в ловушку.

– Как ты их туда загонишь? – спросил Гоша.

– Не волнуйся, – ответила Марина, – это уже мое дело. Ты главное тихонько все сделай, чтобы Оля не пронюхала.

Все утро Гоша собирал свою армию. Семеро мальчишек из их класса, пятеро – из «б» и четверо – из «а». В последний момент к ним присоединились двое шестиклассников, узнавших об операции от старших братьев.

К гаражам подходили с задней стороны, на крыши залезали, подсаживая друг друга. Лёва догадался переложить всю сменную обувь в несколько мешков, а остальные наполнить льдышками и снежками – и так передавать боеприпасы на крышу. Через пятнадцать минут Гошин отряд был готов встретить неприятеля: семнадцать бойцов и у каждого – боекомплект на десять-пятнадцать выстрелов.

Сам Гоша отправился в дозор. Лежа на крыше крайнего из гаражей, он видит, как приближаются Марина и Ника. Марина широкими шагами идет впереди, Ника за ней едва поспевает. Вот они скрываются в лабиринте гаражей.

Стараясь не шуметь, Гоша по крышам пробирается назад к внутреннему дворику, заглядывает внутрь: что за черт, Марины нигде нет! Ника растерянно стоит посреди вытоптанной площадки, испуганно озираясь по сторонам.

– Лёвка, – шепчет Гоша, – ты не знаешь, куда Марина делась?

– Нет, не знаю, – отвечает Лёва, – ты же велел мне не высовываться. Я вот лежу и жду команды.

– Что за фигня, – бурчит Гоша, – куда она запропастилась?

Вадик и его пятнашки как раз подходят к гаражам. Бойцы выбирают снаряды для первого броска.

– Без сигнала не стрелять, – шепчет Гоша, чувствуя себя настоящим командиром, этаким Ардом Алуриным, со своими верными семнадцатью бойцами. Шепотом он отдает приказы: – Не высовываться! Ждать команды! Всем лежать тихо! Тихо, я говорю! Кто это там грохочет? Сказано же было – лежать!

В самом деле – по крышам прямо к ним несется еще один человек.

– Привет, вот и я, – говорит Марина.

– Как ты сюда попала? – спрашивает Гоша.

– Через заднюю дверь гаража, – объясняет она. – Это гараж Николая Ивановича, папиного знакомого. Я взяла у него ключи, сказала, не хочу лыжи в школе оставлять, попросила у него оставить – он зимой все равно машиной не пользуется. Ну, я вчера заранее дверь открыла, а когда Ника отвернулась, пролезла туда, через переднюю дверь вышла… и вот я здесь!

– Ты – здесь, а Ника – там? – почти кричит Лёва. – Они же сейчас прибьют ее!

– Не прибьют, – отвечает Гоша и шепотом командует: – Открываем огонь на счет «три». Прикрывайте меня и не попадите в девочку!

Гоша встает и с разбега – раз, два, три! – прыгает прямо во внутренний дворик. В тот же миг град льдышек и снежков обрушивается на пятнашек.

Гоша хватает Нику за плечи, прикрывая от метательных снарядов, летящих со всех сторон. Девочка брыкается, но Гоше удается затащить ее в дальний угол. Пытаясь выбраться из ловушки, пятнашки бегут к выходу, но, отталкивая друг друга от узкого прохода, еще плотнее сбиваются в кучу – отличную мишень для обстрела!

У выхода из гаражей разгромленный отряд Вадика поджидают Марина и Лёва.

– Ну что, Вадик, – кричит Марина, – ты все понял? Ты хорошо запомнил моих друзей, правда? Их самих, их младших братьев и сестер, домашних животных, если они у них есть, всех-всех-всех? Я тебя спрашиваю, Вадик: ты хорошенько запомнил?

На Вадика жалко смотреть: куртка разорвана, губа разбита, под глазом наливается фиолетовым огромный синяк. Он кивает и бурчит себе под нос:

– Ничего, мы еще встретимся…

Нападающие торжествующе кричат, пятнашки орут от ужаса и боли, Гоша тащит Нику в безопасный угол, девочка ничего не понимает. Все происходит слишком стремительно, слишком быстро, словно она не успевает за собственной жизнью, как когда-то – за папой, как сегодня – за Мариной.

Вжавшись в угол, Ника видит: ее недавние гонители сбились в кучу, словно стадо баранов, а неведомо откуда появившийся Гоша поднимает с земли льдышки и швыряет им вслед. Теперь она, кажется, понимает, что случилось: ее заманили в ловушку, а Гоша ее спас. От этой мысли Нике становится тепло и радостно, словно она вдруг попала в какую-то сказку, в книжку со счастливым концом, в добрый фильм о крепкой школьной дружбе.

– Спасибо, – говорит Ника.

– Чего? – переспрашивает Гоша.

– Спасибо тебе, – повторяет Ника, – что спас меня.

– Я? – удивляется Гоша. – Да я тут ни при чем. Это Марина все… – тут он замирает на секунду и, смутившись, добавляет: – Ну, неважно. Я потом расскажу.

Пятнашки уже покинули внутренний дворик, оставив на утоптанном снегу несколько варежек и одну вязаную шапку.

– Пошли, – говорит Гоша, – разберемся, чего там происходит.

Ника снова протискивается через узкий лаз – не одна куртка порвалась здесь сегодня! – и следом за Гошей возвращается тем же лабиринтом, каким сюда попала. Она пытается вспомнить древний миф о лабиринте, герое, чудовище и дочери местного царя. Герой – это, конечно, Гоша. Она, наверное, дочь царя. А чудовище? Чудовище – это все остальные: ее бывшие одноклассники, Оля, ее подруги, Лёва, Марина… Только она никудышная дочь царя – герою от нее никакой помощи.

Ника идет следом за Гошей и думает, что мифы ведь были придуманы еще до Проведения Границ и, значит, еще в те времена, когда Граница была прозрачной, мертвые могли свободно приходить к живым, а живые – к мертвым. Наверное, думает она, это была совсем другая жизнь. Наверное, тогда люди совсем иначе относились к смерти. Не как к вечной разлуке, а как к путешествию, что ли. Жил в одной стране, уехал в другую, захотел – вернулся, не захотел – остался, а твои друзья приезжают в гости к тебе.

Может быть, Проведение Границ – это вовсе не так здорово, как все говорят?

Хотя как же тогда Великая война, ромерос, фульчи и упыри?

Она не успевает додумать эту мысль – Гоша выводит ее из лабиринта.

На утоптанной площадке перед гаражами теснятся ее одноклассники, старые и нынешние, стоят еще какие-то ребята. В метре от нее Вадик – куртка разорвана, губа разбита, руки трясутся. Сполна получил, злорадно думает Ника – но в этот момент Гоша бежит к Вадику – это тебе за Лёву! – и с криком хэ! с разворота бьет его ногой.

Это очень красивый удар. Раньше такие удары Ника видела только в кино. У нее даже сердце замирает – и в этот момент ей совсем неважно, кого и зачем бьет Гоша. Нике просто нравится картинка: мальчик в прыжке, одна нога согнута, другая вытянута в сокрушительном ударе.

– Эй, пацан, покажи класс! – кричит кто-то.

Вадик падает. Гоша наносит еще несколько ударов.

– Так его, так! – неожиданно для себя кричит Ника и замечает удивленный взгляд Лёвы.

Что этот предатель делает, думает она и вдруг слышит позабытый знакомый голос:

– Что, Георгий, справился?

Ника оборачивается. Высокая девочка лет пятнадцати, почти девушка. Она одета в высокие ботинки, черные штаны и кожанную куртку с серебряными рисунками.

Ника сразу узнает ее: это же Аннабель, смертница, знаменитая девушка-боец. Когда-то Ника училась с ней в одной школе.

Сейчас Аннабель смотрит с презрением на Гошу.

– Приемчики показываешь, да? В уличной драке? Еще и дружков назвал полюбоваться! Или нет, не любоваться, а помочь – вдруг сам не справишься?

Ника оглядывается – остальные пятнашки уже разбежались. В самом деле, всё выглядит так, словно толпа окружила беззащитного Вадика, а Гоша избивает его, чтобы повеселить друзей.

– Лёля, – говорит Гоша, – я все объясняю!

– Дружкам своим объясняй, – отвечает Аннабель и, развернувшись, уходит, а Ника чувствует, что опять не успевает, а надо бы нагнать девушку и рассказать, как все было на самом деле, объяснить, что Гоша сегодня спас ее, что он здесь – единственный достойный человек.

11

– Мы за тебя отомстили, Шурка, – говорит Лёва, – мы поймали их всех и избили. Самого главного Гоша вообще так отметелил – ты не представляешь! Я тебе говорил, что я с ним дрался? Нет? Ну, я хотел один на один, а они навалились всей кодлой, ну и конечно, справились. Я к Гоше тогда пошел, умыться там, привести себя в порядок. И мы поклялись, мы с Гошей и Марина, что отомстим пятнашкам – и за тебя, и за меня, и за других ребят. Да, другие ребята тоже были, не только из нашей школы, вообще – они же над всеми издеваются, эти пятнашки.

У нас девочка в классе есть, Ника зовут, я тебе говорил, наверное. У нее еще рыбки дома в аквариуме. Так вот, она раньше в «пятнашке» училась, и тот же парень, с которым я дрался, издевался там над ней. Его Вадик зовут, тот самый, как ты и рассказывала. А у нас в классе есть девчонка, Оля Ступина, страшно противная, и она с этим Вадиком знакома, оказывается. У их родителей дачи рядом или что-то в этом роде. И все, что мы придумывали, чтобы пятнашек наказать, она ему передавала.

Так Марина вот что сделала: она сказала Оле, что хочет разыграть Нику – отвести ее, ну, в одно место. Тебе не нужно знать какое, а то еще сама туда пойдешь, а мне от папы влетит. Короче, в одно место. Отвести туда Нику и там бросить. Типа вроде как шутка. А на самом деле Марина это придумала, чтобы Оля пятнашкам рассказала и они все туда прибежали. А мы там устроили засаду и вломили им! Мы их сначала обстреляли льдышками, а потом еще Гоша этому Вадику добавил.

Короче, клево получилось! Марина здорово придумала.

Тут только одно нехорошо вышло – с этой девочкой, Никой. Марина же ей не сказала, что собирается делать. Почему? Ну, может, боялась, что Ника не согласится. И когда Ника оказалась одна, в этом месте, она страшно испугалась. Даже заплакала, представляешь?

И когда все уже кончилось, Гоша пришел к Марине и говорит: Марина, это неправильно, как ты поступила с Никой. Ты сказала, что это такой план: плохие люди могут сделать хорошую вещь (в смысле Оля сделала хорошую вещь, завлекла пятнашек в засаду). А получилось наоборот: хорошие люди могут сделать плохую вещь.

Это Гоша Марине сказал, про хороших людей. В том смысле, что мы все, хорошие люди, сделали плохую вещь – бросили Нику одну, напуганную и беззащитную. И я считаю, сказал Гоша, ты должна перед Никой извиниться.

Ты представляешь: Марина – и извиниться? Она ни перед кем не извиняется, ни перед учителями, ни перед родителями. Нет, я не говорю, что это правильно, я просто рассказываю. Марина ни перед кем не извиняется, а Гоша говорит: ты должна перед Никой извиниться. Ника у нас только с этого года учится, а Марину вся школа уважает – и тут ей извиняться, представляешь?

Гоша – молодец, я считаю. Ну, я тоже чувствовал: что-то не так в этой истории, и Нику мне тоже было жалко, но мне так понравилось, как Марина все придумала, чтобы нам пятнашкам показать, что к чему, – короче, я и забыл про все. А Гоша – он не такой, он все-таки очень справедливый и очень смелый. Я думаю, это потому, что он сильный и спортом занимается. Тебе тоже надо в секцию какую-нибудь пойти, кстати. Ты скажи маме, куда ты хочешь, она тебя во Дворец Звездочек устроит. Там, говорят, клево, тебе понравится.

Я как считаю? Я тоже считаю, Марина должна извиниться. И ты тоже так думаешь? Эх, Шурка, здорово все-таки, что нас у мамы с папой двое! Вот Марина, Гоша, Ника – у них ни братьев, ни сестер. У Гоши только этот, Илья, двоюродный брат, который в кино снимается. Он не здесь живет, я его и не видел ни разу.

Короче, я думаю, им всем должно быть очень одиноко. Мы вот ложимся вечером спать – и можем всегда поговорить друг с другом. А им с кем говорить? Ну, Маринке разве что с кошкой, а рыбки Никины так даже и звука в ответ не издадут. Это как если бы я с Миной разговаривал. Она же ничего не понимает – ну и кошка с рыбками тоже. Даже родители не всегда понимают – это потому что они взрослые, да? Взрослые ведь многого не понимают. А ты вот меня понимаешь, я знаю. И я тебя понимаю, правда?

– Правда, – говорит из своей кровати Шурка, – ты понимаешь. Но я одного боюсь: когда потом станешь взрослым – ты же перестанешь меня понимать?

– Ну, – отвечает Лёва, чуть задумавшись, – ты же потом тоже станешь взрослой. И мы снова будем понимать друг друга. Не такая уж большая у нас разница в возрасте, перерыв совсем небольшой будет.

Ника всегда считала: классный час – самый скучный урок. В лучшем случае расскажут про никому не нужные мероприятия типа похода на Белое море с географом-коротышкой, в худшем – будут пересказывать последние новости из газет или обсуждать, кто нарушал на этой неделе дисциплину и как он должен быть наказан.

Ника грызет ногти на левой руке, безучастно глядя в пустоту. Ей кажется: сегодня весь класс ее избегает. Только Гоша сказал: привет! – и тут же отвернулся. Все остальные вообще мимо смотрят – даже Оля с подружками. Ну, насчет Оли можно, конечно, только порадоваться.

Ника оборачивается к окну: сплошная белая пелена падающего снега. Краем глаза она видит Марину – и замечает, что сегодня соседка сидит в ее, Никиной, позе: руки скрещены, взгляд сосредоточен. Только Марина при этом еще и закусила прядку каштановых волос, а вот Ника до сих пор заплетает косички – даже если бы хотела, у нее бы так не получилось.

Павел Васильевич спрашивает, есть ли у кого-нибудь вопросы.

Марина поднимает руку.

– У тебя вопрос, Марина? – спрашивает учитель.

Павел Васильевич единственный из учителей не зовет Марину «Петрова»: как-то раз она сказала ему, что не любит свою фамилию, мол, слишком обычная – вот он и запомнил.

– Нет, Павел Васильевич, – говорит Марина, – у меня, скорее, сообщение. Можно я выйду к доске?

– Да, пожалуйста.

Ника смотрит на Марину. Несмотря на вчерашнее предательство, Марина ей все-таки нравится. Наверное, Ника хочет быть на нее похожей. Сразу видно: Марина не из тех, кто не поспевает за собственной жизнью.

– Ребята, – начинает Марина, и Ника слышит, как тихонько хихикнула Оля. Марина тоже слышит и повторяет еще раз с нажимом: – Ребята, мне кажется, последнее время у нас в классе происходит что-то нехорошее.

В классе поднимается недоуменный гул. Даже те, кто до этого играли в «морской бой», отложив ручки, смотрят на Марину.

– Я не буду говорить о других, – продолжает она, – я скажу о себе. Вчера я совершила поступок, за который мне стыдно. Я хотела наказать подлость – и мне это удалось, – но при этом я сама совершила подлость. Да, я предала человека, который мне доверился. Многие из вас знают, что́ я имею в виду. Некоторые присутствовали при этом, другим, наверное, уже рассказали. Я завела нашу одноклассницу в неприятное, опасное место – и бросила там одну. Да, бросила ненадолго. Да, рядом были друзья. Но я даже не предупредила ее. Неважно, почему я поступила именно так, – я не хочу оправдываться. Сейчас, стоя перед всеми, кто знает об этой истории, стоя перед всем нашим классом, я хочу извиниться. Я хочу извиниться перед Вероникой Логиновой за то, что случилось вчера. Прости меня, пожалуйста, Вероника.

Ника замирает. Ей кажется: у нее никто и никогда не просил прощения. Она просила – у мамы, у папы, у тети Светы, у учителей, даже у одноклассников, которые смеялись и издевались над ней, – да, она просила прощения, а у нее – никогда. Это также невероятно, как если бы Аннабель из ее старой школы сама заговорила с ней.

Ника в недоумении: она не знает, что она должна делать.

Весь класс смотрит на нее.

Она поднимается, сама не зная, что собирается сказать.

– Спасибо, Марина, что ты извинилась… – говорит наконец Ника. И, решившись, добавляет: – И спасибо Гоше, который меня вчера спас.

Ника садится. С соседнего ряда доносится: а чего случилось-то? Павел Васильевич смотрит на класс – молча и очень внимательно. Марина по-прежнему стоит у доски.

– И вот еще одно, – говорит она. – Я сказала вначале «ребята», и кое-кто рассмеялся. Я не знаю, как мне следует обращаться к вам всем. Я бы хотела сказать слово «друзья», но это было бы неправдой. Потому что здесь есть люди, которые не друзья мне и никогда ими не станут. Но я хочу сказать всем – и в первую очередь этим «недрузьям»: Вероника Логинова – мой друг. Кто обидит ее – обидит меня. Кто оскорбит ее – оскорбит меня. Кто будет смеятся над ней – тот станет моим врагом. А вы все знаете: я не прощаю своих врагов.

Марина смотрит прямо в лицо Оле, та опускает взгляд. Марина возвращается на место, и Павел Васильевич медленно произносит:

– Да, Марина, ты сегодня удивила и меня. Вы знаете, я многое повидал. Я воевал по эту и по ту сторону Границы. Я видел людей, совершавших подвиги, о которых они и подумать не могли накануне. Я видел героев, которые еще вчера были обычными людьми. Я видел смельчаков, которые недавно были трусами. И каждый раз это потрясало меня и заставляло гордиться тем, что я – человек, тем, что я – живой. И то, что я увидел сегодня, станет для меня в одном ряду с ратными подвигами моих товарищей. Я горд тем, что я сегодня с вами, здесь, в этом классе. Я горд за вас, ребята, горд за Марину Петрову, за Веронику Логинову, за их друзей, за их одноклассников, за всех, кто может многому научиться у этих девочек. Я имею в виду не только умение признавать свои ошибки, не только умение прощать, но прежде всего их искренность и смелость.

– Выходит, мы с тобой здесь самые клевые? – шепотом говорит Марина, и Ника чуть слышно хихикает.

В раздевалке Гоша подводит Лёву к Нике.

– Послушай, Ника, – говорит он, – спасибо тебе, ну, за то, что ты про меня там сказала. Но я хочу тебе сказать, что ты вот думаешь, это Лёва не сдержал слово? Ну, короче, это неправда: это не Лёва разболтал про твоих родителей, это Вадик рассказал Оле – они же, оказывается, давно знакомы. На этом его, кстати, и поймали вчера.

И Лёва с Никой пожимают друг другу руки, и вот уже они стоят на крыльце школы, все четверо. Снег шел весь день и к вечеру на школьном дворе лежит ровным белым покровом. Не осталось никаких следов – словно и не бегали весь день школьники, не приходили и не уходили учителя, не забирали первоклашек родители. Перед ними – чистое белое поле.

И Ника чувствует себя так же – очищенной, свободной от всего, что случилось. Она стоит рядом с тремя своими одноклассниками, с тремя своими друзьями и чувствует: на этих людей она может положиться во всем.

А снег все идет, все падает на школьный двор, падает на город – и только с главной башни страны сияет заключенная в круг серебряная звезда, сияет, словно бессонный маяк, указующий путь всем живым.

12

– Это ты первая сказала, что ДэДэ – шпион, – говорит Гоша.

– Нет, это Лёва, – отвечает Ника, – я точно помню. Мы с ним были в зоомагазине, и он сказал, мол, ДэДэ шпион, потому что водит всех в какие-то странные походы.

– Не говорил я этого, – оправдывается Лёва. – Ну, или я пошутил, а ты поверила.

– Я – поверила? – возмущается Ника. – Это же Гоша его выслеживал, а не я! Я вообще об этом впервые слышу!

– А что я? – говорит Гоша. – Мне Лёва сказал, что ты сказала, что ДэДэ – шпион.

– Глупости все это, – не выдерживает Марина, – с чего вы взяли? Почему шпион? Просто – сволочь.

Они сидят на полу в Марининой комнате. Гоша только что рассказал Нике, как он тогда выслеживал ДэДэ и выяснил, что с ним дружит Зиночка: не такой уж большой секрет, если честно.

– Зато было интересно, – говорит Гоша. – Знаете, как трудно выслеживать человека? Особенно в метро! Садишься в соседний вагон и все время боишься, что он выйдет на остановке, а ты не заметишь.

Ника смеется:

– Но ведь ты его выследил в конце концов?

– Ну да, – кивает Гоша, – выследил и даже наблюдательный пункт оборудовал. Там рядом заброшенный дом за забором – ну, я туда и пролез.

– Старый дом? – спрашивает Ника.

– Ну да, еще до Мая. Он заколоченный стоит, я внутрь не ходил.

– Вот в таких домах и водятся привидения, – говорит Ника.

– Да-да, – кивает Лёва, – ты говорила: у тебя девочки из школы видели однажды белесое облачко.

– Здоровско, – говорит Марина. – А где видели-то?

– В доме, – отвечает Ника. – В заколоченном и старом, я же говорю.

– А может, в Гошином доме тоже водятся привидения? – спрашивает Лёва.

– Точно, – говорит Гоша, – мне даже показалось, кто-то оттуда смотрит.

– Наверное, ДэДэ, – невинным тоном замечает Лёва.

– Не, – отвечает Гоша, – ДэДэ через дорогу живет, не может он в этот дом попасть.

– А по подземному ходу?

– Или по тайной подвесной дороге? – добавляет Марина.

– Да ну вас, – отворачивается Гоша.

– Ладно тебе, – говорит Марина. – Давайте лучше сходим в этот дом – привидение поищем.

Все знают: найти дом с привидением – только полдела. Главное – выманить привидение. Привидения, самые робкие среди мертвых, обычно живых боятся и сами в контакт не вступают. Поэтому у каждого охотника за привидениями – свой набор специального оборудования, это в любой книжке написано. Правда, в книжках не рассказано, где найти все эти прекрасные вещи и вообще – существуют ли они на самом деле или выдуманы для большей увлекательности сюжета. Впрочем, насчет двух приборов Лёва уверен: для того чтобы обнаружить привидение, отлично подходит дэдоскоп, а растормошить их и вытащить на всеобщее обозрение легко можно с помощью магнитной свечи и звезды в круге.

Магнитная свеча, объясняет Лёва Нике, на самом деле никакая не свеча. Это электронный прибор, который работает на принципе свечи, то есть там есть фитиль и его надо поджечь. А дальше вокруг прибора возникает специальное электромагнитное поле, которое притягивает мертвых – привидений в частности.

– А звезда в круге зачем? – спрашивает Ника.

– Как зачем? – удивляется Лёва. – Резонатор, как всегда. Нам это на физике объясняли, ты, что, не слушала?

Ника не очень уверена, что им объясняли именно про это, но Лёва так уверен в своей правоте, что с ним не хочется спорить. Ну, резонатор так резонатор, главное, чтобы сработало.

– И где мы возьмем магнитную свечу? – спрашивает Марина.

– Украдем в кабинете физики, – предлагает Гоша, – там точно есть, я видел. В шкафу в лаборатории лежит несколько штук. Можно туда заскочить на перемене, когда в классе никого нет, и одну позаимствовать. А потом вернем – никто и не заметит.

– А дэдоскоп где возьмем? – спрашивает Лёва.

Дэдоскоп все много раз видели в кино. Небольшой стеклянный шар, около двадцати сантиметров в диаметре, внутри – подвешенная на тонкой нити серебряная рамка. При обнаружении мертвых – в том числе мертвых предметов – рамка начинает вертеться. Чем ближе мертвый, тем сильнее вращение. Принцип «горячо – холодно».

Массовое производство таких дэдоскопов было налажено в первые месяцы войны. С тех пор появилось множество новых моделей, но достать их почти невозможно: такие приборы засекречены и, в отличие от магнитных свеч, в школы не поставляются.

– Ну что? – говорит Марина. – Пойдем с одной свечой и будем во всех комнатах рисовать звезды, пока не получится?

Ей очень нравится новая игра: заколоченный дом – это здорово, даже если никакого привидения внутри не обнаружится. Все равно веселей, чем выслеживать ДэДэ. Мальчишки все-таки совсем помешались на своих шпионских играх.

– Придется так и сделать, – грустно говорит Лёва.

– Чем дольше искать, тем интересней находить, – говорит Марина.

– Если честно, – подает голос Ника, – я подозреваю, у тети Светы найдется такой дэдоскоп. У нее в шкафу целая коллекция всякого военного оборудования. Говорит, боевая память.

– Ух ты! – говорит Гоша.

– Да, – кивает Лёва, – с дэдоскопом мы это привидение в два счета найдем!

– Осталось понять, что мы после этого с ним будем делать, – замечает Ника.

– Неважно, – говорит Марина, – главное – начать, а потом разберемся.

13

Перед ними – чистое белое поле.

Только кое-где торчат высохшие стебли борщевика да несколькими холмиками возвышаются засыпанные снегом кусты.

Они стоят рядом, все четверо. За спиной – дощатый забор, с колючей проволкой наверху, с одной оторванной доской. За забором – переулок. В переулке пусто. Проедет редкая машина – и снова тишина.

Перед ними – чистое белое поле. По ту сторону – черный, пустой, заколоченный дом.

– Ну что, пошли? – говорит Марина.

Как-то само собой выходит: она то и дело оказывается за главную. Лёва захотел поиграть в шпионов, Гоша нашел дом, Ника сказала про привидений, а Марина все время только посмеивалсь – но в конце концов все равно оказалась главной.

Сейчас, когда от дома их отделяет всего несколько шагов, Марина понимает: ни у кого из них нет ни малейшего представления, что они будут делать, если в самом деле увидят привидение. Будут держать пленником? Попросят отдать какой-нибудь клад?

Ладно, думает Марина, там видно будет.

Осторожно она делает первый шаг – и сразу проваливается по колено в снег.

Теперь, когда они подошли к самому дому, Марине вдруг становится не по себе. Ей кажется: кто-то смотрит на нее через щели в заколоченных ставнях, словно сквозь приоткрытые веки. Тяжелый, недобрый взгляд. Взгляд человека, который не до конца проснулся.

Взгляд человека, которого сейчас разбудят.

Гоша подцепляет гвоздодером доску. Хруст взрезает морозный воздух. Ника вздрагивает.

За ставнями – разбитое окно.

– Полезли, – говорит Марина, почему-то – шепотом, словно тоже боится кого-то разбудить.

Гоша с Лёвой подсаживают девочек, потом, подтянувшись, влезают сами.

В пустом доме темно и страшно – словно поздней ночью в детской спальне.

– Гоша, фонарик, – шепчет Марина.

Гоша вынимает из рюкзака походный фонарь, нажимает кнопку.

В узком луче света появляется его встревоженное лицо, потом – рыжая шевелюра Лёвы, за ней – мелкий цветочек выцветших обоев, темный прямоугольник на месте исчезнувшей картины, поломанный шкаф, забитое окно…

Здесь нечего боятся, говорит сама себе Марина, здесь никого нет.

Только пустой темный дом.

Пустой темный дом, который несколько минут назад смотрел на нее сквозь глазницы полуприкрытых окон. Смотрел как живой.

А может быть – как мертвый?

Марина слышит шорох и тут же – резкий визг, под самым ухом.

Это Ника.

– Меня что-то коснулось, – говорит она.

– Извини, это я, – сознается Лёва.

– А я думала – призрак, – шепчет Ника.

Никто не отвечает, все молчат, стоят неподвижно. Ждут, когда глаза привыкнут к темноте.

– Ничего не выйдет, – собравшись с духом, говорит Марина. – Давайте зажжем свечи, а то не видно ни черта.

Изнутри дом не такой уж большой: несколько комнат, расположенных анфиладой, одна за другой. Марина и Гоша расставляют свечи, Лёва достает из рюкзака дэдоскоп и передает его Марине. Она медленно идет по комнатам. Рядом – Гоша, подсвечивает прибор фонариком, на всякий случай, чтобы не пропустить малейшее колебание рамки.

Марина не сводит глаз с серебристого прямоугольника – потому что со всех сторон клубится тьма, дрожат тени. Доски скрипят под ногами.

Дом смотрел на Марину сквозь ставни – и, пройдя через разбитый «глаз», они попали внутрь. Покосившиеся стены, кривой пол, проходы между комнатами – как извилины гигантсткого спящего мозга, по которому они ползут крошечными насекомыми.

Чувствует ли спящий мозг щекотку? Может ли он пробудиться?

В первых комнатах – ничего. В третьей рамка начинает слабо вибрировать – Марина замирает, Гоша медленно поводит фонариком.

Шорох в углу – и Ника вцепляется Лёве в руку, чтобы не закричать. Лёва замирает, не то от прикосновения Никиной руки, не то от сжимающегося в животе ледяного комка.

Луч шарит в углу, два слабых огонька вспыхивают в ответ – что-то серое мелькает в круге света и скрывается в темноте.

– Крыса, – говорит Гоша.

– Посвети на прибор, – просит Марина.

Рамка по-прежнему подрагивает.

– Вряд ли это была мертвая крыса, – говорит Лёва. – Давайте запомним место и пойдем дальше.

В четвертой комнате рамка дрожит, в пятой – начинает крутиться, а в последней комнате – видимо, в бывшей спальне – уже трепещется, словно бабочка, бьющаяся о стекло зажженого фонаря.

– Значит, здесь, – говорит Лёва. – Давайте зажжем еще свечей и начнем.

– Свечи кончились, – сообщает Гоша.

– Перенесем из первых комнат, – предлагает Марина.

Все согласно кивают, но никто не двигается с места – кому же хочется одному идти назад, а потом возвращаться, оставляя за спиной темноту опустевших комнат?

– Что, жребий будем кидать или всем скопом пойдем? – ехидно спрашивает Марина.

– Один справлюсь, – бурчит в ответ Гоша.

Он проходит пятой, четвертой, третьей комнатой (той, где рамка впервые завертелась, где их напугала крыса), потом второй и оказывается наконец в первой. Одну за другой Гоша собирает свечи и возвращается: третья, четвертая, пятая, спальня.

– Принес, – говорит он и протягивает свечи Марине.

Ника смотрит на мальчика с восторгом. Гоша этого не замечает.

Марина зажигает свечи и старается не думать о том, как лучи света, должно быть, просачиваются наружу сквозь щели в ставнях – словно взгляд чуть прикрытых желтых глаз.

Взгляд кошки, подстерегающей мышь.

Теперь, когда комната освещена, они видят небольшую кушетку, стол у окна, глубокое кресло.

– Наверно, это все-таки кабинет, а не спальня, – говорит Лёва.

– Ну, значит, привидение больше любит работать, чем спать, – отвечает Гоша.

Не привидение, вдруг понимает Марина, нет, не привидение. То, что скрывается здесь, – вовсе не привидение.

Она сама не знает почему.

Лёва достает из кармана мел и, определив место, где рамка крутится сильней всего, рисует на дощатом полу звезду, заключенную в круг. Потом вынимает из рюкзака магнитную свечу, осторожно устанавливает ее в центр круга и зажигает.

Сначала они слышат только дыхание друг друга, а потом раздается далекий треск – словно в глубине дома что-то рухнуло. Хлопает дверь, одна, затем – другая. Резкий порыв ветра задувает несколько свечей – и Марина понимает: все остальные свечи в доме точно так же потушены. Эта комната – единственный островок света в пустом и темном доме.

И из этой пустоты и тьмы на них надвигается нечто – с треском, шумом, хлопаньем.

– Мне кажется, мы делаем что-то не то, – неуверенно говорит Гоша, – привидения так не появляются.

– Мы сделали все по инструкции, – дрожащим голосом отвечает Ника.

– Похоже, это не привидение, – говорит Марина.

Дверь кабинета с грохотом захлопывается – и тут же рушится на пол вместе с вырванным из стены дверным косяком.

– Мы точно делаем что-то не то, – повторяет Гоша.

– Не то или не там, – перебивает его Лёва. – Мы ведь думали, что это – дом с привидениями?

– А разве не похоже? – спрашивает Ника.

– А если это дом с привидениями, – старается перекричать грохот Лёва, – скажи мне, зачем здесь колючка поверх ограды?

– На всякий случай? – предполагает Гоша.

Марина молчит.

Это клетка, думает она, оно было в клетке, а теперь мы открыли ее.

– Нет, это не случайно, – говорит Лёва. – Колючка – потому что этот дом охраняют. Или – охраняли когда-то.

– Дома с привидениями никто не охраняет, – говорит Ника.

– Да, – кивает Лёва, – вот поэтому здесь и нет привидений. Этот дом охраняли, потому что здесь проходит Граница.

– И сейчас мы ее открываем! – кричит Гоша и ногой сшибает магнитную свечу.

Но уже поздно: дощатый пол внутри круга вспухает, как огромный деревянный нарыв, – и лопается, щепки летят во все стороны, как брызги прорвавшегося гноя. Одна из них втыкается Нике в щеку – крик, на коже проступает несколько капель крови.

Волдырь лопается, столб зеленоватого света бьет в потолок, и вот внутри столба уже проступают слабые очертания.

Ника кричит где-то рядом, но Марина смотрит во все глаза, как постепенно гаснет зеленоватый свет, неясный контур обретает плоть, призрак – тело, и вот кто-то стоит внутри мелового круга, с трудом балансируя на краю образовавшегося провала.

Худощавый, мускулистый, со светлыми, падающими на глаза волосами, чуть выше Марины ростом, в белой футболке и синих джинсах.

Первый мертвый, которого она видит в жизни.

На его лице – смятение. Он разлепляет бледные губы, слова мертвого языка отдаются тихим шелестом, потрескиванием досок, шорохом по углам.

Лёва и Марина сразу понимают – да тут и переводить нечего, все ясно!

Мертвый протягивает к ним руки и говорит:

– Спасите! Умоляю, спасите меня!

И, услышав это, Марина замирает – но не от слов, а от голоса: ломающегося, нетвердого, неуверенного.

Не голос взрослого – голос мальчишки.

[Интермедия]

Цветущий кизил

Розе Борисовне не спится. Луна светит сквозь занавески огромным, круглым глазом. В тишине квартиры часы тикают так громко, что, кажется, сейчас всех разбудят: Сонечку, Феликса, Лёвушку, Шуру.

Но нет – все спят. Одна только Роза Борисовна не спит. Смотрит в темноту, слушает ночь.

Ночь совсем не изменилась за семьдесят лет. Всё как в детстве: перевернешь подушку холодной стороной вверх, лежишь, слушаешь, как тикают в тишине часы, смотришь, как светит сквозь занавеску луна.

Какая луна была в Майбаде, вспоминает Роза Борисовна, круглая, огромная, волшебная! Словно космический корабль плыла она над пустыней, лишь иногда отражаясь в мелкой воде арыка.

Когда они с Мариком и маленькой Сонечкой приехали в Майбад, Розе сразу полюбился этот арык. Кругом шум, крики, жара, все на нервах, женщины рыдают, мужчины кричат, дети плачут – и только вода неспешно течет меж двух обсаженных деревьями берегов. Роза тогда решила: как-нибудь обязательно надо прийти сюда, сесть, посмотреть на воду, подумать, помечтать…

Два года прожили они в Майбаде – но, честно говоря, было не до посиделок: дай бог Сонечку прокормить. Хорошо еще, у Марика был нормальный паек – все-таки главный инженер секретного завода, не кто-нибудь! Но, конечно, Роза все равно искала, где бы подработать, – жалко только, работы для нее не было: хлопок собирать она не умела, а мертвые языки – кому они были нужны? Особенно если на дворе война и все мертвое вызывает ненависть и страх.

Не то что теперь! Каждый день, когда Роза Борисовна выходит погулять, она видит школьников, возвращающихся домой, – и у каждого хоть какая-нибудь мертвая вещь: то портфель, то джинсы, то куртка. Хотя бы многоэтиленовый пакет с рисунком, рекламой тех же джинсов или, того хуже, сигарет. «Мальбрук», «Верблюд»… Только после войны она такие и увидела: солдаты привозили в качестве трофеев, продавали на рынках. Но это уже было, когда из Майбада домой вернулись. Слава богу, было, куда возвращаться: их дом уцелел в войну, не то что у соседки, тети Поли!

Они такие счастливые, эти дети. Когда Сонечке было столько же, сколько сейчас Лёве, страна все еще залечивала раны. С едой, конечно, получше стало, но свои платья она Сонечке перешивала, считай, до самого выпускного. Трудная была у них жизнь, это правда. Но, наверное, тоже счастливая.

Потому что они всегда были вместе: она, Марик и Сонечка.

Роза Борисовна хорошо помнит тот день, когда она принесла домой маленькую Сонечку. Был праздник, двадцать лет Проведению Границ. Весь город был в голубых знаменах, люди несли огромные букеты цветов, пели песни, смеялись. Казалось – вот, удалось за двадцать лет построить новую, прекрасную жизнь!

Никто ведь не знал, что через четыре года – война. Вот все и радовались, веселись. Праздничные шествия, цветы, знамена – и Розе казалось, что это немножко в ее честь, в честь новорожденной Сонечки. Соседка, тетя Поля, так и сказала: прекрасно, что Сонечка родилась в такой день, мы ведь как раз для этого и проводили Границу, чтобы живые дети рождались и были счастливы!

Тетя Поля была заслуженный пограничник, до Проведения лет десять провела в подполье. Лёвушка, когда был маленький, все читал книжки о Проведении Границ, и не в одной, так в другой, обязательно была такая вот Полечка: молодая, задорная, смелая. Роза Борисовна всегда Лёве про нее рассказывала, когда он приставал: бабушка, расскажи, как было до Проведения Границ, ты же помнишь!

Но она – ни в какую. Лучше про тетю Полю рассказать: чужие истории пересказывать проще. А сама она – что вспомнит? Когда Границы провели, ей было как Лёвушке сейчас, совсем девчонка. Она и позабыла все, что было до того, – словно у нее самой провели внутри Границу и отсекли все, что по ту сторону. Или она сама эту границу провела, кто знает?

Нет, конечно, кое-что Роза Борисовна помнит: улыбающуюся маму в строгом платье, серьезное папино лицо в ореоле иссиня-черной бороды, серебряный подсвечник с пятью свечами, книжку Дюмаса о приключениях мушкетеров – свежую, только что переведенную…

Но что об этом рассказывать? Дюмаса Лёвушка и сам читал.

А теперь, гляди-ка, мальчик вырос – другие вопросы пошли, не чета детским. Совсем уже взрослые вопросы, если говорить начисто. Вот, сегодня пришел из школы, спрашивает:

– Скажи, бабушка, ты вот часто дедушку Марика вспоминаешь?

Тут, конечно, ответила, чего ж не ответить:

– Часто, Лёвушка, часто. Мы ведь, почитай, полжизни вместе прожили, тридцать с лишним лет были вместе. Часто я его вспоминаю, хотя вот уже давно его нет с нами.

Лёвушка помолчал, а потом снова спрашивает:

– А как ты думаешь, дедушка Марик стал хорошим мертвым?

– Конечно, хорошим, – ответила Роза Борисовна, – как же иначе? Разумеется, хорошим.

Лёвушка замялся, чувствуется – хочет еще спросить, но не решается. Роза Борисовна ему улыбнулась, вихор пригладила, посмотрела выжидающе: давай уж, спрашивай, чего там.

– А почему? Почему ты так думаешь? Ведь никто не знает, отчего это зависит: хорошим мертвым человек становится или плохим?

Ну, Роза Борисовна, конечно, стала объяснять про то, каким человеком был Марик, как он любил Сонечку, как ненавидел мертвых, как допоздна работал на секретном заводе, всю жизнь – и здесь, в столице, и в Майбаде, куда они в эвакуацию поехали. Как же такой человек может стать плохим мертвым, посуди сам?

Лёвушка кивнул, ответил: да, в самом деле, конечно, бабушка, – и ушел читать книжку или решать свои задачки, но Роза Борисовна чувствовала: не то она сказала, не то! Будто мало она слышала историй о людях, которые при жизни были, ну, чисто ангелы, а потом становились злее самых злых мертвяков. Нет, не про завод надо было рассказывать, не про Сонечку!

Уже вечером пришла она в детскую, Лёвушка сразу одеяло до носа натянул – будто бабушка не догадывается, что у него там книжка и фонарик спрятаны! Улыбнулась только, присела на край кровати, заговорила шепотом, чтобы Шуру не разбудить:

– Знаешь, Лёвушка, я тебе неверно днем сказала… про Марика. Я почему говорю, что все у него хорошо? Я ведь рядом с ним была, когда он уходил, за руку держала, в глаза смотрела. И, знаешь, взгляд у него был спокойный-спокойный, ясный такой, чистый. Улыбнулся он мне, сказал: Ну что ты, не плачь, может, еще свидимся! – и ушел. Понимаешь, Лёвушка, когда человек так уходит, все у него будет хорошо – это и в книгах во всех написано, и старики так говорили.

Правильно она сделала, что рассказала. Взрослый уже мальчик, пора понимать, как оно все устроено.

А сама-то ты понимаешь, как все устроено? спрашивает себя Роза Борисовна, лежа без сна на холодной подушке, глядя на круг луны по ту сторону занавески, слушая тиканье часов в ночной тишине.

Спрашивает – и сама себе отвечает: конечно, понимаю. Столько лет прожить – и главного не понять? Дура бы я была, если б ничего не понимала. Вот поэтому старикам уходить легче – жизнь позади, все повидали, всему научились. Это молодые уходят с криками, проклятиями, жалобами. Почему я?

Почему сейчас? Злыми уходят – и злыми становятся. Пусть даже всю жизнь прожили как надо, хорошими людьми – ничего им не поможет. Старикам легче – неслучайно, наверное, среди злых мертвых стариков почти нет.

Жалко, что в школе не учат самому главному: как уходить, когда придет время. Говорят, как я сегодня Лёвушке днем сказала: главное, мол, быть хорошим человеком. Откуда они это взяли? Почему-то когда читать учат или уравнения решать, никто не говорит: чтобы решать уравнения правильно, главное – быть хорошим человеком. А уйти правильно – не уравнение решить, не букварь прочесть, задачка-то посложней будет. Главная, почитай, задачка. Хорошему человеку, конечно, с ней справиться легче, чем плохому, это тоже верно. Но все равно: у необученного, несведущего, несмышленного – почти нет шансов. Все равно, что «Мир и войну» читать, не зная азбуки.

Не учат в школах самому главному, не учат. А я-то откуда знаю? Меня-то – кто научил? Ну конечно, я видела, как Марик уходил, это правда, я всегда у него училась, недаром он и старше меня был на пять лет. Но я ведь и раньше, еще в Майбаде, все про это поняла. Как же я об этом-то забыла?

Завод уже готовился к возвращению в столицу, Марик сутками пропадал то на вокзале, то в цехах, следил, чтобы все сделали как надо, нервничал, дергался. Слава богу, Сонечка уже ходила в школу, и Роза могла спокойно собраться и попрощаться с подругами. Впрочем, какое там спокойно: до самого последнего момента никто даже не знал, когда эшелон. Марик предупредил: скажут буквально за час, так что – будь готова, я мальчишку с завода пришлю, а ты хватай Соню, бери вещи – и на вокзал!

Вот Роза и сидела, ждала – когда прибежит мальчишка, даст команду, скажет «пора».

Мысли бились в ее голове, словно бабочки у стекла керосиновой лампы: хотелось скорей домой, но и жалко было покидать Майбад, расставаться с новыми друзьями, и страшно забыть что-нибудь важное, страшно, что там, куда они поедут, будет только хуже, ведь война все еще продолжается, страшно за Марика и за Сонечку – и этот страх, это прощальное ожидание сводили ее с ума.

Но как-то утром на обратном пути из школы Роза вдруг свернула не к дому, а туда, где начиналась пустыня, где тек арык, так запомнившийся ей в первый день в Майбаде. Солнце уже начинало припекать, и Роза с облегчением спряталась в густую тень джиды и шелковицы, росших по берегам. Тут она и села, у самой кромки.

Желтый круг солнца отражался в спокойной воде. Пахло мятой, еще какими-то местными травами – Роза не знала их названий. Из растений она научилась различать только съедобные: ту же джиду с шелковицей, да еще кизил.

Сидя на берегу арыка, Роза вдруг вспомнила, как ее первой весной в Майбаде соседка позвала полюбоваться цветущим кизилом.

Роза удивилась. Кизил цвел по всему городу: издали похожий на огромную мимозу, он только вблизи показывал свои четырехлепестковые соцветья, ничем, кроме цвета, не напоминавшие цыплячье-желтые бархатистые шарики, украшавшие первые весенние букеты. Еще вчера Розе и в голову бы не пришло на него любоваться – но соседка, Джамиля Мусатовна, так уговаривала – это обязательно нужно увидеть, и вам, и Сонечке! – что Роза подхватила девочку и пошла следом за соседкой в городской сад, где уже толпились местные жители в неизменных халатах и тюбетейках.

Было душно и многолюдно, Роза боялась, что Сонечка испугается, но вдруг толпа вынесла ее прямо к цветущему кусту – Роза увидела его, все поняла и замерла, очарованная.

В отличие от своих желтых собратьев, этот куст был усыпан сверкающими белыми цветами – словно весенняя вишня или яблоня, но еще прекрасней. Роза стояла, сжатая толпой, и не могла отвести глаз от сияющих вспышек белого света, окружавших худенький ствол, словно снежки, на мгновение замершие в воздухе.

А потом она услышала голос акына – и акын пел о том, что он пришел с самого края света, из легкого ветра, из той земли, где неизвестны слова. И там, в этой дальней северной земле, что древнее самой черной тьмы, там горит негасимый Кизилов Свет, и всякий, кто увидит его, становится мал и слаб, словно ребенок, невинен и безгрешен, словно ребенок, прекрасен и беззащитен, как новорожденный младенец. Кизилов Свет, пел акын, это свет рождения и ухода, смотрите на него, смотрите на цветущее дерево здесь, на холме, но помните: это всего лишь отблеск Кизилова Света, что сияет в далекой северной земле.

И вот, сидя на берегу арыка и вспоминая песню акына, Роза вдруг как живого увидела своего деда, о котором не думала уже много-много лет, возможно, с самого Проведения Границ. Глядя на отражение солнца в спокойной воде, она вспомнила, что дед говорил ей, совсем еще маленькой девочке:

– Розонька, золотце, не бойся, когда придет время уходить. Просто помни: там, куда ты пойдешь, растет прекрасное дерево Сеф, у него двадцать две ветви и десять белых круглых цветов. Ясный свет исходит от него днем и ночью, хотя там нет ни ночи, ни дня. Доверься этому свету и ничего не бойся, когда придет пора уходить.

Розе пора было уезжать из Майбада – и нужно было довериться тому, что происходило. Она вдруг успокоилась, улыбнулась на прощание яркому солнечному отражению в тихой воде и пошла домой. На сердце было легко и радостно.

Цветущий кизил, думает Роза Борисовна, переворачивая подушку, цветущий кизил. Прекрасное дерево с белыми цветами, источающими чистый, ясный свет. Глаза уходящего Марика – да, в них был отблеск того самого света, его отражение.

Конечно, она уверена, что у Марика все теперь хорошо – и у нее тоже будет хорошо. Надо просто не бояться и ждать, когда Марик пришлет к ней гонца, и тот даст команду, скажет «пора».

Надо рассказать Лёвушке про цветущий кизил, думает Роза Борисовна, может, он сейчас и не поймет, но вспомнит, когда придет время.

Часть вторая

Загадки взрослых

1

Елка в центре школьного зала – словно космический корабль. Огромный, серебряный, устремленный вверх. Кажется, еще минута – и заработают дюзы, вырвется пламя, раскатится сверхзвуковой шум, елка пробьет потолок, выйдет в открытый космос, станет еще одной серебряной звездочкой в черном зимнем небе.

Когда Гоша был во втором классе, по телевизору однажды показали мультфильм «Тайна трех галактик». Там космонавты в сверкающих скафандрах со смешными круглыми головами путешествовали по другим планетам, отбивались от космических чудовищ и разоблачали мертвых шпионов, которые то и дело проникали на их корабль. Гоше безумно понравился этот фильм – и целый месяц он рисовал человечков с круглыми головами и огромные космические корабли.

Три месяца он ждал школьных каникул: в каникулы обычно еще раз повторяли мультфильмы, показанные во время четверти. В последнюю школьную субботу он прибежал домой и сразу кинулся читать телепрограмму в газете. Перечитал несколько раз – «Тайны трех галактик» не было. Как же так? Он ведь так ждал! Где-то в голове начали набухать слезы, Гоша сдерживался изо всех сил – он был уже взрослый мальчик, взрослые мальчики не плачут. Сидел нахохлившийся и красный как рак, мама даже испугалась – не заболел ли. Вставила серебристый градусник, уложила в постель, налила молока с медом, спросила, что случилось. Гоша знал: стоит ответить – и он разрыдается, поэтому буркнул совсем по-взрослому: ничего, все нормально. А мама погладила его по голове и сказала: Ну, не болей, представляешь, как будет обидно проболеть все каникулы. И тут Гоша вспомнил, как он ждал этих каникул, как надеялся на «Тайну трех галактик», как его обманули – и все-таки разрыдался.

«Тайну трех галактик» так и не показали снова – и как-то раз, уже в третьем классе, Гоша подслушал какой-то невнятный родительский разговор, из тех самых взрослых разговоров, которые, кажется, состоят из одних «сама понимаешь», «ах, вот оно как», «ну конечно», «уехали туда» и «слышали оттуда» и где слова явно означают не то, что обычно. Гоше всегда становилось тревожно, когда родители начинали так говорить – особенно, если дело было после вечернего выпуска новостей. И вроде бы родители ни слова не говорят об этих новостях – и вместе с тем понятно, что они именно о них и говорят, каким-то неприятным, чужим тоном, как будто намекая, что по телевизору только что сказали неправду, не ту правду, не совсем правду. Гоша обычно старался уйти к себе в комнату, стоило папе улыбнуться тем самым особым образом или маме сказать «ну конечно» – но и в кровати он все равно продолжал слышать отдельные слова и лишенные смысла реплики.

Именно в таком разговоре родители вдруг упомянули «Тайну трех галактик» – и Гоша понял, что об этом мультфильме лучше родителей не спрашивать, а в школе о нем не упоминать. Но сейчас, глядя на серебряную елку, он снова вспоминает космические корабли и круглоголовых космонавтов – и удивляется, чем ему так нравился когда-то этот мультик.

То ли дело «Неуловимый»! Или – фильмы об об-гру!

А еще елка напоминает главную башню – такая же высокая, красивая, точно так же увенчанная серебряной звездой, заключенной в круг. Когда-то на верхушках башен были орлы с зигзагообразными перьями – их сбросили после Проведения Границ и вместо них установили звезды в круге.

Звезда – это символ Живого, символическая фигура человека. Руки, ноги и голова. Обод вокруг него – защита, оберег, Граница, проведенная, чтобы отделять живых от мертвых, защищать от упырей и зомби.

До Проведения Границ все, созданное живыми, принадлежало мертвым. В стране мертвых, той, что называют теперь Заграничьем, были построены огромные каменные пирамиды, куда свозили все, что делали живые. Когда человек становился мертвым, он забирал с собой все, что было у него при жизни. В древности – даже животных и близких людей, например, жен или детей. В школе они это еще не проходили подробно: древние времена проходят только в старших классах, а они пока только добрались до Мая. Впрочем, на уроке истории как-то рассказывали об этих обычаях – незадолго до Проведения Границ они еще оставались в отсталых областях. Как бы то ни было, живые тогда были только рабами мертвых – во всяком случае, так говорят в школе и пишут в книжках, но Гоша несколько раз видел, как скептически улыбался папа и подмигивала мама, стоило им услышать, как по телевизору говорят о том, что Май принес живым свободу.

Из тех же книг Гоша знает, что до Проведения Границ не было Нового года – был другой праздник, Возвращение, тот самый, в честь которого называют седьмой день недели. Этот праздник был посвящен Возвращению Мертвых – и когда Гоша был маленький, он думал, что речь идет о зомби, привидениях или даже мертвых шпионах, которые пересекают Границу, живут среди живых и вредят им. Теперь-то, конечно, он знает – мама объяснила, – что это было совсем другое Возвращение, когда одному мертвому удалось по-настоящему вернуться, снова стать живым. Его звали Бог, и когда сейчас люди говорят слава богу! или ей-богу! – это все осталось с тех пор, когда все живые верили в Бога.

Гоша и сейчас не может понять: что за смысл верить в мертвого, который вернулся? Вот если бы это был живой, который умел ходить к мертвым, как ходят орфеи или шаманы, – тогда другое дело!

Говорят, где-то в деревнях этот праздник до сих пор отмечают. Есть даже пророчество о том, что когда-нибудь всем мертвым удастся вернуться, снова стать живыми, тогда, мол, и наступит конец света. Когда во время войны мертвые перешли Границу, некоторые люди обрадовались, решили, что вот, сбылось все, что было предсказано, – и многие из них подались в приспешники мертвых, стали им помогать. Когда Павел Васильевич говорил об этих предателях, у него даже лицо менялось от ярости – видно было, что он их ненавидит даже больше, чем самих мертвых.

Мертвые – это мертвые, что с них взять? А предать своих – что может быть хуже?

Впрочем, мертвые тоже разные бывают. Теперь-то Гоша знает это лучше других: в самом деле, не у каждого мальчика есть свой знакомый мертвый! Тем более мертвый, которого он с друзьями сам вызвал.

Неделю назад, когда Майк первый раз появился в заколоченном доме, Марина, Ника, Лёва и Гоша поклялись, что никому об этом не расскажут – ни учителям, ни родителям, ни другим ребятам. Еще бы: они смогли открыть Границу, сделать в ней что-то вроде двери – и теперь через эту дверь к ним будет приходить мертвый! За такое, конечно, по головке не погладят.

Честно говоря, в тот, первый, раз они здорово испугались. Думали, увидят привидение – а появился настоящий мертвый. Наверное, если бы он был взрослым, они бы просто убежали и, как нормальные дети, рассказали бы обо всем милиции или сотрудникам Министерства по делам Заграничья, коллегам Марининого дяди Коли. Но это был мальчик – и, кажется, перепуганный даже больше, чем они сами.

Обычный мальчик – только одетый сплошь в мертвые вещи: кроссовки, джинсы, футболку. Светловолосый, взлохмаченный, с большими голубыми глазами на бледном, вспотевшем лице. Он выглядел совсем не опасным, он просто не мог оказаться шпионом или врагом – и еще он просил их о помощи, повторял, как заколдованный:

– Спасите, ради Бога, спасите!

Они замерли тогда, перепуганные – и только Лёва протянул мертвому мальчику руку и выдернул его из круга.

Сейчас Лёва вместе со всеми носится по залу вокруг елки. Это последний класс, когда они отмечают Новый год вместе с малышней: восьмиклассники сегодня вечером пойдут на дискотеку, а Гошин класс топчется вместе с полутора сотней младших школьников на новогоднем маскараде – хотя какой уж тут маскарад, в седьмом-то классе! Вот было бы смеху, приди кто наряженный снежинкой или, скажем, космонавтом!

Разве что Марина, воспользовавшись случаем, пришла в своих знаменитых мертвых джинсах, сапогах на небольшом каблуке и клетчатой рубашке. Сказала: это ковбойский маскарадный наряд. Рыба только скривилась, но промолчала.

Сегодня Марина выглядит совсем взрослой – может, из-за каблуков?

Новогодняя елка напоминает еще девушку в длинном, широком платье. Серебряный дождик сбегает вниз, словно складки, разноцветные гирлянды висят рядами, как бусы, шары на кончиках ветвей – как перстни на пальцах.

Таких девушек описывают в книжках. Где-нибудь в далеких странах герой встречает вот такую красавицу – и влюбляется в нее. Все мальчишки читают об этом – и думают, что им тоже нужно влюбиться. Лёва вечно влюблен в кого-то и всегда рассказывает об этом Гоше под большим секретом. То это была девочка с их двора, то Марина, теперь, наверное, Ника – и Гоше каждый раз смешно слушать Лёвины рассказы. Лёва рыжий, нескладный, вовсе не похожий на героя книжек и фильмов – зачем ему влюбляться? Только смех один.

Из книжек Гоша знал: любовь – это когда все время думаешь о ком-то, представляшь себя рядом, волнуешься: что с ней, как она там? Это Гоше понятно: вот когда мама в командировке, как сейчас, он тоже за нее волнуется, тоже думает, что с ней. Папа говорит, уже неделю никаких вестей, ни звонков, ни телеграмм. Так, конечно, и раньше бывало – но Гоша все равно немножко беспокоится: вернется ли мама к Новому году, как обещала? Какой же Новый год без мамы? Еще хуже, чем без подарков.

Гоша смотрит на своих одноклассниц и думает: ни одну из них он бы не мог полюбить. Они все – обычные, обыкновенные. Может, это у них школа такая неудачная, может, просто с классом не повезло. Вот если бы с ним вместе училась такая девочка, как Лёля, – тогда другое дело.

Быть смертницей – это же круто!

Вот бы она удивилась, если бы узнала, что Гоша знаком с настоящим мертвым! Смертники только хотят быть как мертвые – а у Гоши есть настоящий знакомый мертвый.

Но Лёля об этом, конечно, не узнает – и не только потому, что это тайна и Гоша дал слово. Просто Лёля теперь с ним даже говорить не станет, после той истории с Вадиком. Гоша представляет, как это выглядело со стороны: всей шоблой на одного! И Гоша во главе, со своими приемчиками!

Нет, теперь с Лёлей ему лучше даже не встречаться.

Хотя интересно, как у Лёли в школе отмечают Новый год. Она, наверное, уже ходит на дискотеку, серебряные молнии и расколотые сердца сверкают в свете танцевальных ламп, ноги в высоких ботинках отбивают ритм – все как в кино.

Гоша вздыхает: настроение испорчено.

Новогодняя елка похожа на что угодно, только не на елку. Настоящие елки – корявые, неправильной формы, с изогнутыми ветвями. В лесу они растут так тесно, что мешают друг другу. Только иногда на полянах можно увидеть аккуратную симметричную елочку, а под ее корнями обнаружить очистки лущеных белками орехов, словно остатки от новогоднего конфетти.

Гоша часто бывает в лесу, с мамой и папой – он хорошо знает, что такое настоящие елки.

Почему-то он вспоминает, как несколько лет назад, в четвертом классе, они отправились в однодневный лыжный поход. Сначала долго ехали на электричке, с трудом запихнув лыжи на полку. За окном проносились заснеженные поля, сверкавшие солнечным серебром, Гоша читал книжку о детях-подпольщиках, помогавших готовить Проведение Границ (ту самую, в экранизации которой снимается сейчас двоюродный брат Илья), папа уткнулся в спортивную газету, мама сидела между ними, обнимая одной рукой Гошу, а другой – папу, и это было так здорово – вот они, все вместе, едут кататься на лыжах, – так здорово, что Гоша то и дело забывал про книжку, утыкался носом в мамину подмышку, вдыхал мамин запах и, кажется, от удовольствия даже жмурился немного.

Потом они долго шли на лыжах. Папа с рюкзаком впереди разведывал дорогу, то и дело убегал вперед и снова возвращался. Гоша шел, стараясь держать ровный темп, как его учили, а мама подбадривала, говорила:

– Молодец! У тебя очень здорово получается! – а потом они устроили привал, развели костер, растопили в котелке снег и сварили густой суп из пакетика…

Вот на этой прекрасной зимней поляне, окруженной елками, не похожими ни на что, кроме елок, папа и сказал Гоше, что они давно хотели с ним поговорить, что он теперь уже совсем взрослый и поэтому ему нужно знать: не все книжки – хорошие, часть из них плохо написана, и к тому же в них написана неправда. Почему-то Гоша сразу догадался, что речь идет о книжке, которую он читал в электричке, – но ничего не сказал, потому что папа рассказывал о том, что вовсе не все до Проведения Границ было так уж плохо. На самом деле во многом жизнь живых была лучше: они могли видеть своих мертвых, учиться у них, свободно торговать с ними. Неправда, сказал тогда папа, будто живые делали все для мертвых, ничего не имея взамен, – ведь до сих пор мы многое получаем от мертвых, а до Проведения Границ получали еще больше.

– Как вам объясняют в школе, почему мертвые вещи настолько лучше наших? – спросил папа.

– Это потому, – ответил Гоша, – что мертвые еще с дограничных времен накопили много ценностей. И во время войны еще много от нас вывезли.

– Чушь, – сказал папа, а мама засмеялась, – полная чушь. Если бы так, то зачем было бы столько институтов, которые заняты только тем, что отправляют в Заграничье ученых шаманов, чтобы те вывозили оттуда разные мертвые секреты и технологии? Откуда у нас появились телевизоры, и магнитофоны, и даже компьютеры? Их же все придумали мертвые, а мы только скопировали.

Дело в том, объяснил папа, что в старые времена мертвые накопили не материальные ценности, а знания. Знания всех живых в самом деле в конце концов достаются мертвым. Более того, у мертвых есть свое, особое, Знание – и до Проведения Границ живые могли им свободно пользоваться. Сейчас, конечно, тоже есть специальные люди, которые это Знание добывают – но раньше-то это могли делать все кто угодно!

– Мне бабушка рассказывала, – сказала мама, – люди собирались, садились в круг, брались за руки, а на стол ставили такой специальный самописец, задавали мертвым вопросы, и мертвые писали ответы.

– Про что? – спросил Гоша. – Про будущее?

– Про будущее тоже, – ответила мама, – но чаще про разную ерунду. Что надеть к празднику, будет ли дождь, что сейчас с каким-нибудь дальним родственником, от которого нет писем.

– Клево, – сказал Гоша, но при этом немного испугался.

Выходило, в школе говорят одно, а мама с папой – другое. Оказывается, великие изобретатели нашего времени, портреты которых висят в школьном кабинете технологии, – они сами ничего не изобретали, а только копировали или тайком привозили из Заграничья то, что сделали до них мертвые. Конечно, это тоже непростая работа, и отправляться в Заграничье за знаниями мертвых – опасно и страшно, но все равно получалось, что в школе говорят неправду. Во всяком случае, папа намекал именно на это.

Гоше было неприятно и немного страшно: он привык – во всех фильмах и книжках взрослые, которые говорят не то, что в школе, в конце концов оказываются злодеями и шпионами мертвых.

Мама и папа не могли, конечно, быть шпионами – и всю дорогу до станции Гоша думал об этом. Когда они сели в поезд, он прижался к маме, прошептал на ухо:

– Но ведь Май все равно был не зря?

Мама ответила:

– Конечно, – и Гоша сразу успокоился.

С тех пор прошло три года. Выяснилось, многие ребята знают, что на самом деле большинство изобретений сделаны мертвыми, а вовсе не живыми, как рассказывают в школе. Поэтому с мертвыми и приходится дружить, хотя вообще-то они – наши враги. Вот Маринин папа с ними торгует, а Рыба на одном из уроков рассказывала о подвиге ученого шамана, который вернулся из Заграничья слепым, но добыл рецепт лекарства от нового гриппа. У Рыбы получалось, что лекарство от гриппа было у мертвых, потому что мертвые сами грипп и создали – но Лёва после урока сказал, что это глупости: новый грипп получается сам по себе, потому что вирусы мутируют, он об этом в учебнике за десятый класс читал.

Интересно, есть ли у Майка это специальное мертвое Знание? Вот было бы клево, если бы не требовалось самим ходить в Заграничье, а можно было бы вытаскивать мертвых сюда, узнавать у них, что надо, и отпускать назад! Когда мама вернется, думает Гоша, обязательно спрошу ее об этом.

Он все-таки немножко волнуется: до Нового года всего три дня – успеет мама или нет?

2

– Как это называется? – еще раз спрашивает Марина.

На ладони у нее лежит белая плоская коробочка, чуть меньше магнитофонной кассеты. На матовой поверхности – несколько круглых кнопок и плоский квадратный экран, по которому ползут буквы мертвого языка.

– Это айпо, – говорит Майк, – у вас еще нет таких?

Вчетвером они сидят в заброшенном доме, через забитые окна пробивается холодный зимний свет, посреди комнаты зияет дыра, сорванная с петель дверь валяется неподалеку от входа – все так же, как две недели назад, когда Майк впервые попал в мир живых. Только тогда им было страшно – а сейчас они приходят сюда как к себе домой.

– У нас только плееры, – отвечает Марина и вынимает из кармана куртки плеер фабрики «Электронная жизнь».

Майк вертит его в руках, открывает крышку, рассматривает штекер наушников.

– Это для кассет, да? – спрашивает он. – Говорят, в дальних областях такие есть. В нашем городе только в музее, наверное, можно найти. Но здесь, наверное, это такой крутой гаджет, что дайте две.

Они говорят на всеобщем языке, но Майк то и дело вставляет в речь неизвестные мертвые слова. Впрочем, и без этого его речь иногда кажется Марине неудачным переводом с мертвого языка – все эти бесконечные «прикинь?», «отжигать», «дайте две» или вот «гаджет».

Ника надевает наушники айпо и нажимает кнопку.

– Что это за группа? – громко спрашивает она.

Марина забирает у подруги айпо и нажимает «паузу».

– Подожди, – говорит она Майку, – я сама переведу. Это вот тут написано, верно? – Майк кивает. – Ну, значит, группа называется «Живые могут танцевать». Правильно?

– Ага, – говорит Майк, – только это еще и игра слов. Потому что по-нашему это звучит почти так же, как «в ожидании конца времен»

– Здоровско, – говорит Лёва.

Свою шапку он отдал Майку, и теперь его рыжие волосы ярким пятном выделяются в полумраке. Марина прячет замерзающие ладони в карманы куртки и смотрит на зябнущего Майка. В разноцветном мертвом свитере, Марининых варежках, Никином шарфе и Лёвиной шапке он напоминал бы пленных мертвых из старых фильмов о войне – если б не широкая улыбка.

Раньше Марина считала, что мертвые должны быть мрачными и печальными. Так их описывают во всех книгах и изображают во всех фильмах – и не только в тех, что снимают здесь, но и в мертвых фильмах, которые два-три раза в год показывают в кино: безработные, несчастные, живущие в вечном сумраке. Первый раз, когда Майк появился в этой комнате, он был точно такой же: напуганный, потный, дрожащий. Когда Лёва выдернул его из круга, он отскочил в угол и несколько мгновений затравлено озирался по сторонам.

– Где я? – спросил он.

– В мире живых, – ответил Лёва на мертвом языке.

– Закройте окно, – попросил мертвый, и Марина сначала удивилась: все окна в комнате и так были заколочены. Но потом Лёва сообразил: Майк говорит про дыру в Границе, которую они проделали. Он поднял погасшую магнитную свечу и показал: мол, всё, закрыли, можешь не нервничать.

И тогда мальчик впервые улыбнулся – широко, во весь рот, показав ровные белые зубы, схваченные сверкающей металлической скобкой.

– Меня зовут Майк, – сказал он на всеобщем языке и добавил: – А здесь у вас холодно.

Так они познакомились – и с тех пор несколько раз в неделю приходят в заколоченный дом и вызывают Майка. Теперь они научились это делать без грохота и шума: надо зажигать магнитную свечу несколько раз через равные промежутки времени. Тогда Майк, где бы он ни находился, чувствует, что его зовут, и может выбрать удобное место для перехода.

Жалко только, он никак не привыкнет, что здесь холодно.

– А что у вас вместо кассет? – спрашивает Лёва. – Я слышал про специальные диски. Куда их здесь вставляют?

– Диски это отстой, – отвечает Майк, – мы берем музыку из компьютера. Подсоединяем к нему айпо и синхронизируем треклист.

– Это правда, что у мертвых компьютеры в каждом доме? – спрашивает Марина.

– Что значит – в каждом доме? – удивляется Майк. – У каждого свой компьютер, ну, если денег хватает.

Майк часто говорит о деньгах – Марина это сразу заметила. У нее дома не говорят о деньгах и в школе, разумеется, тоже. Марина, конечно, понимает: у нее довольно богатая семья, например, богаче Лёвиной – хотя бы потому, что она никогда не видела у Лёвы ни одной мертвой вещи, – но это ведь совершенно неважно! Главное – они друзья, а у кого сегодня есть деньги на мороженое – никакой разницы.

Конечно, Марина знает, что в мире мертвых все связано с деньгами, они заменяют им время, которого в Заграничье нет, и поэтому мертвые должны много говорить о деньгах – но одно дело знать, а другое – слышать, как мальчишка, твой сверстник, то и дело говорит «если денег хватит», «у кого денег больше» и так далее.

– А еще, – продолжает Майк, – бывают записные компьютеры, чтобы с собой носить, и даже движки с компьютером, хотя, конечно, там компьютер слабенький совсем.

Лёва уточняет, что такое записной компьютер и движок, а Ника спрашивает:

– Если у вас есть движки, то вы всегда можете связаться с другими мертвыми? Ну, узнать в справочной номер и позвонить, правильно?

– Ну, не совсем, – отвечает Майк, – многие не любят, чтобы им незнакомые звонили. Да и не у всех есть движок. Это от области зависит, я же говорил уже.

Действительно, им еще в школе говорили, что Заграничье разбито на множество областей и в каждой из них свой язык и свои обычаи. Вероятно, предположила Марина, в какую область попадает мертвый, зависит от того, где и когда он был живым. Люди, жившие давным-давно, попадали в отдаленные области, где технологии толком не развиты и куда мертвые из области Майка забредают только как туристы или чтобы снимать кино.

В каждой из областей почти не происходит изменений: люди не старятся, дети не взрослеют. Как известно, у мертвых нет времени – но теперь стало ясно, что у них есть много областей пространства, удерживаемых вместе движением денег, которое регулируется сложными и непонятными законами.

Наверное, папа мог бы рассказать об этом подробней, но Марина не представляет, как начать с ним разговор. И все же надо бы воспользоваться моментом и сделать это, пока не кончились каникулы: обычно, когда папа встает, Марина уже в школе, а сейчас можно дождаться, пока он проснется, и поговорить за завтраком (хотя для Марины, конечно, это будет скорее обед). Но все никак не получается: вечно находятся какие-то дела – то на каток с Лёвой и Никой, то в кино, то в заколоченный дом.

Как все-таки Марина мало знала о мертвых до встречи с Майком! Ладно там всякие технологии, но только сейчас она выяснила: как правило, мертвые не помнят, кем были при жизни и как они ушли. Конечно, существуют особые архивы, где хранятся персональные истории, но, как правило, доступ туда имеют только сотрудники специальных учреждений, по описанию похожие на коллег дяди Коли.

Поэтому Майк не знает, что было с ним до смерти. Не знает, например, кто была его мать.

Отец же Майка живет с ним. Он – невозвращенец, работает в какой-то секретной лаборатории и целыми днями пропадает на работе. В тот день, когда Майк познакомился с ребятами, он залез в отцовский кабинет и случайно запустил в компьютерной системе какую-то программу. Система повела себя как-то странно – Майку явно не хватало слов живого языка, чтобы описать как именно, – и он немного испугался, но когда неведомая сила протащила его через окно, распахнувшееся в полу заброшенного дома, испуг перешел в панический ужас. Он был уверен, что отец телепортирует его в свою лабораторию, чтобы наказать за вторжение – и поэтому сразу успокоился, когда понял, что всего-навсего попал в мир живых.

– Я всегда мечтал к вам попасть, – признался Майк. – Я раньше считал себя живчиком – ну, так у нас называют тех, кто хочет быть как живой. Одевался особым образом: вот, футболку носил специальную, там спереди написано: «Быть живым, живым – и только», а сзади: «Живым – и только. До конца». Я даже ваш язык начал учить, ну, всеобщий язык, как вы его называете. По дядиному самоучителю. А потом его у меня отец отобрал и выкинул.

– Почему? – спросила Марина.

– Они в ссоре, дядя с отцом, – объяснил он. – Давно уже, еще до моего появления. Отец на него очень зол, – добавил Майк и поежился.

Марина уже заметила: каждый раз при упоминании отца Майк испугано сжимается. Наверное, у мертвых родители воспитывают своих детей как в старые времена, думает она. Колотят, бьют, порют по пятницам – короче, все, как в кино.

Но Марина не решается спросить об этом Майка – а то однажды Лёва спросил, мол, правда, что в Заграничье всюду преступность, гангстеры, мафия и все такое, а Майк ответил, что это все ерунда, они стреляют только друг дружку, просто надо свой город хорошо знать, куда можно ходить, куда нет – и все будет нормально.

Марина так и не поняла: что значит – знать свой город? Что, в городе есть целые районы, куда лучше не заходить? А кто же там живет? И что делают все остальные – обходят их, что ли, как они обходили «пятнашку», пока они не наваляли Вадику и его дружкам?

Непонятно, как это можно так жить.

Хотя чему удивляться: мертвые они и есть мертвые, это и по кино видно.

– А кино какое-нибудь ты можешь принести? – спрашивает Лёва. – Я только несколько мертвых фильмов видел.

– Так вы, наверное, кино тоже на кассетах смотрите, – говорит Майк. – У меня на кассетах нет ничего.

– Не, мы его не смотрим на кассетах, – отвечает Лёва, – для этого специальный магнитофон нужен, а у нас таких нет. Я думал, может, у вас какой-нибудь прибор особый есть.

Марина улыбается: она-то помнит, что осторожный Лёва был единственным, кто после первой встречи предостерегал друзей:

– Вы только представьте, что будет, если про это кто-нибудь узнает: тайные встречи с мертвым! Это же чистый шпионаж – вы что, книжек не читаете?

– Так то книжки, – ответила Ника. – Ты же сам видишь: он нормальный, наверняка из хороших мертвых.

– Мой папа тоже с мертвыми общается, – сказала Марина, – и никто его ни в чем не обвиняет.

– Твой папа – другое дело, – ответил Лёва, – он на работе общается, а не абы где неизвестно с кем!

– Да никто не узнает, – сказал Гоша, – мы ведь можем сюда другой дорогой ходить. Пару досок оторвать вон там и заходить не с улицы, а со двора. Майка отсюда выпускать не будем, так что никто ни нас, ни его не увидит.

Кстати, Марина не видела Гошу уже дней десять. Звонила ему после Нового года, но никто не подходил к телефону.

Она позвонила еще пару раз, а потом решила, что, наверное, Гоша, как в прошлом году, ушел с родителями в какой-нибудь зимний поход. Странно только, что не позвонил предупредить, удивляется Марина. Ну, ничего, думает она: вернется – позвонит.

Но до конца каникул Гоша так и не появился.

3

Новый год был ужасен.

Накануне к тете Свете приехала тетя Галя, Галина Семеновна, Галка. Юркая, низенькая и черноволосая, она в самом деле напоминала птицу – а скрипучий голос довершал сходство.

Им обеим было уже за шестьдесят, и они дружили большую часть жизни – начиная с того времени как еще молодыми оказались в одном партизанском отряде. Сейчас они жили в разных городах и виделись редко, только когда Галя приезжала в столицу. Прошлый раз это было два года назад, и Ника помнит, как папа шутил про «дым коромыслом» и «не будем мешать тетушке отдыхать».

Теперь Ника поняла, что папа имел в виду: в новогоднюю ночь тетя Света выставила на стол запотевшую бутылку, и подруги начали отмечать праздник, не дожидаясь полуночи. К тому моменту, когда в других домах открывают шаманское и ждут боя часов на главной башне, Ника сидела, забившись в угол, с ужасом слушая, как боевые подруги вспоминают войну: рейды в тыл мертвых, убийства офицеров, допросы пленных, почти всегда, правда, безрезультатные – мертвые куда больше боялись своего «черного отряда», армейской контрразведки, чем живых партизан, пусть даже и вооруженных серебряными ножами.

Вспоминала все больше Галина Семеновна, а тетя Света только наливала, поддакивала да время от времени вставляла что-то вроде:

– А помнишь, Галка, тогда в Шапетовке…

– Конечно, помню! – откликалась Галка. – Нам тогда с Большой Земли привезли два ящика разрывных ртутных – вот пошла потеха! Мы втроем тогда целую зомби-команду положили: у них головы лопались, как воздушные шарики, только кровь во все стороны летела.

Тут тетя Света наконец заметила Нику.

– Иди спать, – махнула она рукой и поглядела с усмешкой на подругу: – Ты, Галка, мне совсем ребенка застращала.

Не пугай девочку почем зря, у нее еще все впереди.

При словах «еще все впереди» Ника вздрогнула. У себя в комнате она легла и накрыла голову подушкой, но все равно из кухни доносился резкий голос Галины Семеновны:

– …Вся кожа слезла, только кости торчат. И я по этим костям – топором, топором! А оно орет таким тонким голосом, словно котенок плачет…

Ника думала, что на самом деле прошедший год был очень хорошим: ушла из ненавистной «пятнашки», появились новые друзья – Марина, Лёва и, главное, Гоша, – и вспоминала, как стояла на утоптанной площадке посреди гаражей, а Гоша спрыгнул будто с неба, толкнул ее в снег – и тут на Вадика и его подручных обрушился град льдышек и снежков.

Да, хороший был год… Но скрипучий голос все равно пробивался сквозь стену, сквозь подушку, в самый мозг:

– …А Нинка видит – ниже колена ноги нет уже, только клочья свисают, ну и просит: девчата, серебряные пули есть у кого? Пристрелите меня, а? Не хочу завтра к вам с той стороны прийти…

У нас тоже была война, подумала Ника. Маленькая, детская, но война. С засадами, обстрелами, ловушками. С настоящим страхом, настоящей болью, настоящей дружбой. Мне даже казалось – с настоящим предательством. И неважно, что в этой войне не было мертвых, что мы воевали живые против живых, все равно: живые бывают разные, и мертвые тоже бывают разные, теперь-то я это точно знаю. Жалко только, что они ничего не помнят – и вряд ли вспомнят, даже если Майк встретит их однажды, узнав по Никиным фотографиям, и расскажет, кто они и что у них есть дочь. Или – была.

А потом Ника снова подумала про Гошу: ничего, мол, страшного, что Новый год получился такой дурацкий, все равно впереди – десять дней каникул, они будут кататься на коньках, гулять, ходить в заброшенный дом разговаривать с Майком, она сходит к Гоше в гости – Гоша обещал, его мама расскажет про экспедицию, когда вернется… И Ника засыпает и улыбается во сне, а на кухне тетя Света задумчиво говорит:

– Красивый был такой офицер… Прям как сейчас вижу, какое у него лицо изумленное было, когда я ему нож в сердце с первого удара загнала…

– Ну, поехали! – Ника разбегается и, расставив руки, скользит по ледяной дорожке. Тетя Света всегда ругается на нее – мол, раскатывают вот так, раскатывают, а потом старые люди падают, ноги ломают. Но тети Светы рядом нет, некому Нику одернуть – и она доезжает до конца и со смехом бежит дальше, оборачиваясь через плечо на Лёву.

Тот скользит вслед за ней, но вот лед кончается, Лёва пытается затормозить, не может удержать равновесие и падает. У него такой растерянный вид, что Ника смеется. Лёва густо краснеет и поспешно встает.

– Ладно, ерунда, – говорит он, – все нормально.

Они возвращаются из кино. Яркое, почти что летнее солнце играет на белоснежных сугробах слева и справа от дороги. На голубом небе – ни облачка. Настоящая посленовогодняя погода.

– Как ты думаешь, – говорит Ника, – удобно спросить Майка, почему его отец стал невозвращенцем?

Лёва пожимает плечами. Он рад, что разговор не о его неловком падении.

– Конечно, удобно, – говорит он, – почему нет? Это же для нас невозвращенцы – предатели, а для мертвых, наверное, наоборот. Герои.

В школах, где училась Ника, учителя несколько раз рассказывали про невозвращенцев. Считалось, что мертвые сманивают живых, попавших в Заграничье, обещают – если те останутся, их ждет счастливая, сытая жизнь. Теперь Ника хорошо представляет, как все происходит: человеку показывают эти «гаджеты» – айпо, видеомагнитофоны, машины, красивую, удобную одежду, – и он решает остаться ради всего этого в Заграничье, забыть родных и друзей, не возвращаться.

На уроках говорили, что потом эти люди горько жалеют о сделанном, ведь жизнь у мертвых – тоскливая и тяжелая, вовсе не похожая на то, что им сулили.

Честно говоря, Ника немного разочарована. Когда Майк появился впервые, она подумала: ух ты, как это необычно – мертвый мальчик! Он столько сможет рассказать! Может быть, благодаря этому Ника лучше сможет представить, как теперь живут ее родители.

Но стоило послушать Майка внимательней, и оказалось, что ему особо и нечего рассказать. Жизнь у мертвых мало отличается от нашей. Слов много непонятных – это да. Ипотека, закладная, ссуда, кредит… А так – то же самое, обыкновенная жизнь. Да и сам Майк – самый обыкновенный, ничуть не лучше ее одноклассников. Лёва, например, гораздо умнее, а сравнивать Майка с Гошей так просто смешно.

– Тебе Гоша не звонил? – спрашивает Ника Лёву.

– Нет, – отвечает Лёва и сразу мрачнеет.

Странно, думает Ника, стоит мне спросить про Гошу, у Лёвы сразу портится настроение. Не понимаю – почему?

– Как ты провела каникулы? – спрашивает Зиночка.

Ника смотрит на учительницу в недоумении. Попросила задержаться после урока, Ника думала – по поводу Олимпиады по математике, а вместо этого спрашивает про каникулы.

– Нормально, – отвечает она, – в кино ходила, гуляла…

– С друзьями?

– Ну да, – отвечает Ника, – с Мариной и с Лёвой.

Вообще, Зиночка Нике нравится: она не вредная, на уроках у нее интересно, да и математику Ника любит – даже хочет на Олимпиаде победить.

Правда, сейчас Нике не до математики: в первый день занятий Гоша так и не появился в школе. На переменке сбегала на первый этаж, позвонила из телефона-автомата – в трубке только длинные гудки. Вот бы когда пригодился этот самый движок: можно было бы позвонить Гоше, где бы он ни был. Ну, ничего, со временем у нас движки тоже научатся делать – делают же сейчас плееры и телевизоры. И не намного хуже, чем мертвые.

– А с Гошей ты дружишь? – спрашивает Зиночка.

– Да, – отвечает Ника и тут же добавляет: – С ним что-то случилось?

– Ну, не совсем с ним, – говорит Зиночка. – Нам звонили из Учреждения… Его мама пропала в экспедиции на Белом море. Гоша с отцом ездили туда, на поиски, – ничего не нашли.

– Гошина мама… погибла? – осторожно спрашивает Ника.

– Никто не знает, – отвечает Зиночка. – Честно говоря, мы никому не должны были говорить об этом, но я подумала, что ты – его подруга и вообще, должна понимать такие вещи…

Ника кивает: да, она должна понимать такие вещи, ну конечно. Но сейчас она ничего не понимает. Как же так? Что будет теперь с Гошей?

– Видимо, Гошина мама сейчас мертвая, – говорит Зиночка, – но что случилось, так и непонятно. Из Учреждения нам намекнули, что, возможно, она сама не вернулась… ну, ты понимаешь? Решила остаться там.

Ника удивленно смотрит на Зиночку. Это значит, Гошина мама – невозвращенка? А как же Гошин папа, как же сам Гоша? Как она могла их оставить?

– Я только тебе сказала, – говорит Зиночка, – потому что, я думаю, Гоше нужна будет поддержка его друзей… особенно того, кто представляет, каково ему сейчас. Он, наверное, очень переживает.

Переживает. Какое глупое слово! Разве это так называется?

Может, у мертвых есть слова, чтобы говорить о таком? Но Зиночка не знает мертвых языков, и Ника толком тоже не знает – разве за один урок в неделю выучишь! – и вот поэтому они говорят на живом языке, но с каждой репликой живые слова теряют смысл, ссыхаются, мертвеют.

Переживает. Поддержка. Остаться там.

Невозвращенка.

4

Что же мне делать, думает Лёва. Сказать «привет!», будто я ничего не знаю? Ждать, пока Гоша сам расскажет? Или самому все сказать? И что – всё? Что его мама пропала или что ее считают невозвращенкой? И что я в это не верю? Что я знаю: Гошина мама не могла его бросить?

В утреннем сумраке Лёва спешит в школу. Мешок со сменкой бьет по ногам, руки мерзнут в тонких варежках. Шурка молча идет рядом, словно чувствует: брата лучше сейчас не трогать.

А если Гоша и сегодня не придет в школу, думает Лёва. Тогда – сразу после уроков – пойдем все к нему. Марина, Ника – все пойдем. Или нет. Пойти одному. Все-таки мы дружим с детского сада, восемь лет уже. Он меня всегда защищал, точно. С самого первого дня, когда ко мне на прогулке подготовишки привязались: Рыжий, рыжий, злой, упрямый, родился от мертвой мамы. Я расплакался тогда, а они скакали вокруг и кричали: Рыжий, рыжий, злой, упертый, родился от мамы мертвой. И тут прибежал Гоша и сразу двинул кому-то, замахал палкой, устроил такую кучу-малу, что сбежались все воспитатели. Да, он меня защищал, как я – Шурку. Будто он – мой старший брат.

– Как подружки? – спрашивает Лёва, нагибаясь к сестре. – Соскучились за каникулы?

– А я с Машкой поругалась, – отвечает Шурка, – у меня подружек больше не осталось.

Родинка на круглой Шуркиной щеке смешно подергивается: это Шурка кривит курносый нос.

– Надо помириться, – строго говорит Лёва. – Друзьями так легко не разбрасываются.

Родился от мамы мертвой. Если Гошину маму так и не найдут – это он и будет от мертвой мамы. Как Ника. Нет, хуже, чем Ника – потому что про Гошину маму теперь всюду будут говорить, что она – невозвращенка и предательница. Странно, думает Лёва, я всегда думал, что она – геолог, как же она могла в Заграничье попасть? Ерунда какая-то.

А ведь сколько раз был в гостях!

– Добрый день, Евгения Георгиевна.

– Добрый день, Лёва. Ужинать будешь? Хочешь чаю?

– Нет, спасибо, я сыт.

Вот и все, о чем говорили. Хотя неправда: пару раз в год Евгения Георгиевна собирала Гошиных друзей, показывала слайды, рассказывала, как была в Сибирии, в Якутистане, в других северных краях. Вот поэтому, кстати, Лёва и думал, что она – геолог. И ведь неудобно теперь спросить: Гоша, а кем была твоя мама? Тогда уж: кем работает твоя мама? Нет, тоже нельзя.

Что же мне делать, снова и снова спрашивает себя Лёва, что сказать? Просто «привет», будто ничего не случилось?

И вот Гоша идет по проходу между парт, дребезжит звонок, через секунду в класс войдет Дмитрий Данилович, у Гоши всего-то и осталось времени, что сесть на свое место и достать учебник, а Лёва никак не может сказать первые слова – и тогда Ника поворачивается и говорит:

– Они ведь продолжают искать, да?

Гоша кивает, и тут ДэДэ входит в класс, сразу начинается урок, так что Лёва успевает только прошептать:

– Я уверен, они найдут. Честное слово! – и Гоша грустно улыбается в ответ.

– Я специально немного сократила урок, – говорит Рыба, – чтобы у нас осталось время поговорить о важных событиях, случившихся в жизни вашего класса. Я бы не хотела называть никаких имен, но, наверное, ни для кого не секрет, что мама одного из наших учеников не вернулась из Заграничья.

Хорошо, что хотя бы имени не назвала, думает Лёва. Теперь главное делать вид, будто я не знаю, о чем идет речь. Не выдать Гошу, не смотреть на него, сидеть, будто ни в чем не бывало.

– Сейчас компетентные органы выясняют обстоятельства, – продолжает Рыба, – но для нас это еще один повод вспомнить: война не закончилась, как многие думают. Враг коварен, и он продолжает вести свою подрывную работу. На этот раз его оружие – не зомби-команды, не тинги, не фульчи. Сегодня на вооружении мертвых – джинсы, туфли, сережки. Музыка, фильмы, даже книги. Проиграв в открытом бою, они ведут теперь тайную, шпионскую деятельность. Они пытаются соблазнить живых – и теперь мы знаем, что иногда это им удается!

Лёва успокаивается: про джинсы, туфли и сережки Рыба заговаривает при каждом удобном случае, а начав, уже без остановки мчит по этим рельсам следующие минут десять, если не больше. Для Гошиной мамы времени явно не останется.

Небось, если бы Рыба узнала, что они встречаются с настоящим мертвым мальчиком, ее бы вообще удар хватил.

– Не только взрослые, но и дети находятся сегодня под угрозой, – продолжает Рыба, – более того: именно вы – основная мишень наших врагов. У мертвых нет будущего, они знают об этом, поэтому так сильна их ненависть к детям, к тем, кто символизирует будущее для нас, живых. И поэтому вы должны удвоить бдительность, внимательней присматриваться друг к другу, помнить: яблочко падает недалеко от яблони! И сын невозвращенки, сын предательницы, может оказаться прекрасным оружием в руках наших врагов!

На этих словах Рыба поднимает костлявый палец и указывает на Гошу. Класс замирает. Лёва видит, как сжимаются лежащие на парте Гошины кулаки.

Звенит звонок, словно точка в длинной речи – Рыба, как всегда, точно рассчитала время.

Ученики толпой выходят из класса, и сквозь шум Лёва слышит Олин голос:

– Девочки, вы к нему лучше не подходите, может, это заразно. Вот он с Кикой дружил – и его мама тоже тю-тю.

Секунда – и Лёва уже держит девочку за горло.

– Гадина, дрянь, – шепчет он, – попробуй еще раз открыть свой поганый рот – тебе самой будет тю-тю! У Гоши мировая мама, она обязательно вернется, не смей так говорить, поняла?

Оля слабо кивает, но стоит Лёве отпустить ее, начинает верещать:

– Валентина Владимировна, Валентина Владимировна! Меня Столповский задушить хотел!

Рыба появляется из класса, грозная и неотвратимая.

– Прекрасно, – говорит она, – драться с девочкой! А еще родители – учителя! Чтобы завтра же были в школе!

– Хорошо, Валентина Владимировна, – сухо отвечает Лёва и бежит следом за своими друзьями.

В раздевалке к Гоше подходит Зиночка. Сегодня математики не было, так что учительница видит его впервые после каникул.

– Я слышала, Валентина Владимировна сказала очередную речь? – говорит она.

Гоша сдержанно кивает.

– Я просто хотела, чтобы ты знал: далеко не все учителя разделяют ее позицию, – говорит Зиночка. – И лично от себя хочу добавить, что я уверена, что с твоей мамой все будет благополучно.

Гоша стоит молча, за него отвечает Ника:

– Спасибо, Зинаида Сергеевна, мы тоже очень надеемся! – и Лёва снова удивляется: какая все-таки Ника необычная, умная девочка.

Как здорово, что он в нее влюблен!

– Позвонили прямо тридцать первого декабря, – рассказывает Гоша, – мы с папой покидали вещи в рюкзак и сразу на вокзал. Второго утром начали поиски – и тут выяснилось, что никто толком не знал ни маминого маршрута, ни промежуточных стоянок. Думали, может, она заблудилась, не может выйти к людям – хотя мы-то знаем, как мама хорошо ориентируется в любом лесу. Подняли вертолеты, летали, высматривали – и ничего. А через пять дней прилетело начальство из института, и вот тогда я и услышал: только невозвращенки нам не хватало!

– Послушай, – говорит Ника, – я одного не понимаю. Лёва говорит: твоя мама – геолог. Не орфей, не ученый шаман. Как она могла не вернуться из Заграничья, если она туда и не попадала?

– Я не знаю, – отвечает Гоша, – но почему-то все уверены, что она там была. И уже не один раз.

Они сидят в сквере, на полпути от школы к дому. Снег такой глубокий, что приходится сидеть на спинке скамейки, поставив ноги на сиденье, почти сливающееся с окружающими сугробами.

– А что говорит твой папа? – спрашивает Лёва.

– Ничего, – отвечает Гоша, – ничего не говорит. Думаешь, я его не спрашивал? Как это так могло быть, чтобы мама бывала в Заграничье – а я об этом не знал? Она бы мне сувенир какой-нибудь привезла, мертвую вещь какую-нибудь. А папа отвечает: все очень сложно, Георгий, ты сейчас не поймешь. А когда пойму? Когда маму перестанут искать?

– Слушай, – говорит Марина, выпустив изо рта прядку, – у меня идея: давай спросим Майка. Может быть, он сумеет что-нибудь узнать.

5

– Нет, про это я бы точно знал, – говорит Майк, сверкая скобкой на зубах, – невозвращенец, да еще и женщина… это был бы большой хайп.

Сегодня Майк хорошо подготовился: на нем куртка, огромная, будто надутая воздухом, теплый шарф и шапка-ушанка. Они сидят всё в той же комнате, только Гоша захватил с собой фонарик – на улице уже темно.

– У меня же отец – невозвращенец, – продолжает Майк, – и когда новые невозвращенцы появляются – в нашей области или в любой другой, – он с ними обязательно встречается. Я бы знал про твою маму.

Майк обращается к Гоше, но то и дело оглядывается на Марину. Кажется, он очень доволен, что сегодня может быть полезен в чем-то более существенном, чем айпо, движки или компьютеры.

– А если она просто… ушла? Стала мертвой? – спрашивает Гоша. – Тогда ты мог бы узнать?

– Нет, конечно, – отвечает Майк, – знаешь, сколько их каждый день прибывает? Да к тому же это невозвращенцы помнят, что с ними было раньше – поэтому их так и ценят. А обычные мертвые – ну, они как я: никаких воспоминаний о том, что было при жизни. Я даже свое живое имя не помню. Правда, дядя говорит, меня звали Миша…

– А твой дядя – он помнит? – спрашивает Марина.

– Мой дядя, конечно, не совсем невозвращенец, – говорит Майк, – но и не обычный мертвый. Я с ним об этом не говорил, но вроде он специально отправился следом за отцом, когда отец остался у нас. Вроде, они поссорились еще при жизни, а потом дядя его преследовал повсюду. Так что дядя тоже по сути добровольно ушел к нам – и поэтому, наверное, помнит так много про Заграничье… то есть про мир живых.

– Ладно, ладно, – говорит Гоша, – а скажи, какие есть способы попасть туда, к вам? Ну, я знаю, есть ученые шаманы – они долго учатся, изучают разные науки, мучаются, даже говорят – болеют какими-то особыми болезнями, а потом – сдают экзамены и в конце концов могут путешествовать туда и обратно. Есть орфеи – эти просто поют или пишут стихи, ну и каким-то образом благодаря этому попадают к вам. Есть разведчики, которые проходят сквозь разрывы, которые специально ради них открывают в Границе. Но мама не была ни шаманом, ни орфеем, ни разведчиком – и если она ходила в Заграничье, то как она это делала?

– Не знаю, – говорит Майк, – вот я же хожу к вам – и как я это делаю?

– Ерунда какая-то, – бормочет себе под нос Гоша, – мы только попусту тратим время.

– Наверняка мой отец знает, – продолжает Майк, – но я боюсь его спрашивать. Мне кажется, он подозревает, что я хожу к вам. А если он узнает наверняка – мне не поздоровится, это точно. Поэтому я с ним про Границу говорить не буду. Вы, чуваки, извините.

– Он трус, – говорит Лёва, – и чего он так боится? Ведь уже мертвый, что с ним еще может случиться?

Ника вдруг вспоминает – низенькая, юркая старушка, пронзительный голос: да уж, «черного отряда» они боялись побольше, чем нас. Что там с ними делали – не знаю, но я тогда поняла: есть вещи пострашнее смерти…

– А почему мы вообще считаем, что ему можно верить? – говорит Гоша. – Может, этот Майк – на самом деле шпион. Его, может, специально заслали к нам, чтобы нас с толку сбивать, за нос водить?

– Скармливать дезинформацию, – кивает Лёва, – да, я читал, такое бывает.

– Да вы совсем рехнулись, – не выдерживает Марина. – Шпион! Тоже мне скажете! Кто будет засылать шпиона к четырем школьникам? Кому надо скармливать нам дезинформацию? Вы не забыли: мы ведь его сюда затащили, когда с Гошиной мамой еще все было нормально!

– Все равно, – упрямо говорит Гоша, – вдруг он врет? Вдруг есть способ связаться с мертвыми? Выяснить, мертвый человек или нет?

Когда мамы с папой не стало, вспоминает Ника, мне тоже хотелось с ними как-связаться. Мечтала найти какой-нибудь способ – а вот сейчас, когда Гоша об этом заговорил, поняла, что давно уже об этом не думает.

Ника понимает: родители ушли так давно, что она уже привыкла к тому, что их больше нет. На секунду Нике кажется, будто она предала их, – впрочем, нет. Просто слишком много времени прошло, слишком много – и Ника уже не верит в чудо, точно так же, как через несколько лет не будет верить в чудо Гоша.

Если, конечно, чуда не случится и Гоша в самом деле не найдет свою маму.

Но сегодня Ника не верит в чудо ни для себя, ни для Гоши.

– Я могу спросить папу, – говорит Марина, – он много с мертвыми работает, наверняка что-нибудь знает.

– А ты, Гоша, еще раз спроси своего, – советует Лёва, – может, он скажет что-нибудь, кроме «это все очень сложно».

Они идут по улице вдоль дощатого забора с колючей проволкой поверху. Там, по ту сторону, – заколоченный дом без привидения, дом с мертвым мальчиком, появляющимся по сигналу магнитной свечи. Здесь – старые дома, глубокие сугробы, следы от протекторов на снегу. Они идут по улице, и вдруг Нике начинает казаться: кто-то смотрит на них. То ли из окон соседнего дома, то ли вообще – из дальних, неведомых краев. Она оглядывается – нет, никого.

Померещилось, наверно.

6

– Хороший вопрос, дочка, – говорит Маринин папа, – очень интересный, хороший вопрос. В учебнике на такой вопрос ответа не найдешь, это уж точно.

Папа сидит на своем любимом месте – во главе стола, напротив телевизора. Марина – на узеньком кухонном диванчике, поджав под себя ноги, поглаживая шелковистую спинку Люси. На подаренных часах – час ночи. Сегодня папа пришел рано, еще не было полуночи. Мама уже спала, а вот Марина – дождалась.

– В большинстве случаев ответ на твой вопрос очевиден. Есть тело, есть факт смерти – значит, человек ушел, стал мертвым. Но тебя, наверное, интересует – как быть, если тела нет?

Марина кивает. Когда-то, много лет назад, она очень любила вот так сидеть рядом с папой. Тогда он еще не работал по ночам и каждый вечер присаживался у Марининой кровати: читал книжки, рассказывал сказки, а когда Марина выучилась читать, просто разговаривал с ней.

До сих пор Марине немножко жалко, что они больше не сидят по вечерам вдвоем с папой. Может быть, поэтому она и обрадовалась поводу дождаться его с работы – и теперь слушает, склонив голову на бок.

– Я так и думал. Мне есть что сказать тебе об этом, но я хочу быть честным. Давай я сначала отвечу на все твои вопросы – а потом дам тебе совет, и ты послушаешь меня. Идет?

– Конечно, – Марина улыбается и пожимает плечами. Она ведь для этого и сидит здесь, на кухне, – чтобы внимательно слушать.

– Итак, как определить, мертвый человек или нет, если у нас нет его тела? – папа откидывается на стуле, закладывает большие пальцы за отвороты поддетой под пиджак жилетки. – Для этого существуют специальные приборы – и приборы эти, разумеется, глубоко засекречены. Собственно, дело в том, что они существуют не совсем для этого: они позволяют связываться с мертвыми, обмениваться с ними сообщениями. Для начала мы посылаем запрос, делаем вызов – и если человек откликается, то он, очевидно, мертвый. А вот если мы не получаем ответа, то это, к сожалению, не значит ничего. Может, человек жив, может – мертв, но недостижим, может – ни то, ни другое, застрял где-то в промежуточных мирах.

Марина удивляется, как спокойно папа говорит обо всем этом. Ну да, последние пять лет он работает с мертвыми – но все равно.

– Что значит – в промежуточных мирах? – спрашивает она.

Папа достает из кармана пачку сигарет – разумеется, мертвых, – не спеша закуривает.

– После ухода человек не сразу попадает в Заграничье, – говорит папа, – некоторое время он скитается по, как бы это точнее сказать, приграничным областям. Ни мы, ни мертвые не контролируем эти области – именно там и происходит обычно наше общение с мертвыми. Торговля, переговоры, ну и конечно, взаимный шпионаж, подкуп, вербовка, перевербовка… Большинство ученых шаманов и орфеев не проходят дальше этих мест – в принципе, там достаточно материалов для работы: все-таки мертвые тоже привозят в эти области все свои технологические новинки – оттуда-то мы их и забираем.

– Покупаем? – спрашивает Марина.

Папа смеется:

– Покупаем тоже. Но, конечно, не только покупаем. Часть приходится вывозить тайком – в особенности, если речь идет о последних технологических разработках. Но тут надо иметь в виду одну вещь, – и он затушил сигарету в массивной пепельнице, – все, что мы получаем от мертвых, – потенциально опасно.

– Даже джинсы? – улыбается Марина.

– На самом деле – да, – отвечает папа, – джинсы тоже. Откуда мы знаем, что у них внутри нет специальных устройств, которые передают секретную информацию в Заграничье? Почему я так уверен, что эти сигареты не отравлены? Готов ли я поручиться, что плеер работает только в одну сторону – то есть воспроизводит звук, а не записывает его? Если честно – нет. Но мы вынуждены идти на этот риск, потому что технологически все еще сильно уступаем мертвым.

Папа говорит очень серьезно: как всегда, в такой момент между бровей у него залегает глубокая морщина. Марина смотрит на нее и думает: папа совсем не изменился. Точно так же когда-то он объяснял ей, как переходить улицу.

– Так вот, прибор для разговоров с мертвыми – это неоправданный риск. Не следует говорить с мертвыми – они всегда врут, всегда сообщают недостоверную информацию. Вступив с ними в переговоры, ты сразу оказываешься на чужой территории: в том, что касается слова и его ловушек, им нет равных. Недаром у них не один язык, как у нас, а множество.

Люси слабо урчит под Марининой рукой, девочка смотрит на кошку, потом – на отца, сидящего за столом.

– Почему, кстати, у них много языков?

– Это нормальное следствие распада. Точно так же, как человеческое тело после смерти начинает разлагаться, по ту сторону Границы начинает разлагаться язык. Он распадается на множество языков, чем-то похожих друг на друга, но чем дальше от Границы находятся области мира мертвых, тем дальше разъезжаются в разные стороны языки, на которых там говорят.

– Разве у всех мертвых тела разлагаются? – снова спрашивает Марина.

– Нет, – отвечает папа, – тела разлагаются у тех мертвых, которые покидают свой мир, пересекают Границу в обратную сторону. Впрочем, обычному мертвому это так же нелегко сделать, как обычному живому человеку – не шаману и не орфею – попасть живым в Заграничье. Иногда мертвые появляются в нашем мире как призраки, то есть души, лишенные плоти. Иногда – как зомби, фульчи или ромерос, то есть тела, лишенные сознания, фактически – движущееся оружие, пушечное мясо. Некоторые мертвые становятся упырями – довольно неприятная разновидность, обычно они служат низшими чинами в армии и слепо подчиняются своему создателю-командиру, который и сделал из них упырей. Но я, как правило, имею дело с другими мертвыми, с мертвыми экстра-класса, которые могут спокойно перемещаться через Границу в обе стороны. Именно они и становятся торговцами, дипломатами или шпионами. Их почти нельзя отличить от живых – и они-то опасней всех.

– Если они как живые, почему же ты встречаешься с ними только ночью? – спрашивает Марина.

– Ну, они же ходят с охраной – а у охраны известные проблемы с дневным светом, – улыбается папа. – Я, правда, думаю, проблемы с дневным светом у очень многих, но это не принято обсуждать. Вот они и ездят всюду с охраной, так что не разберешь – из-за кого мы вечно встречаемся по ночам.

Люси устало спрыгивает на пол. Марина вспоминает, как они играли когда-то второем: папа, Люси и маленькая Марина. Папа привязывал катушку к нитке, Люси ловила ее лапами, а Марина хлопала в ладоши и смеялась. Сейчас она вспомнила это так отчетливо, словно увидела в кино.

– Ну вот, – говорит папа, закуривая следующую сигарету, – а теперь я скажу тебе, почему ты спрашиваешь меня обо всем этом, и дам тебе тот совет, которого ты обещала послушаться.

Марине кажется, она обещала не послушаться, а послушать, но сейчас не время спорить.

– Давай, – говорит она.

– Ты спрашиваешь меня про мертвых, потому что у твоего друга Гоши исчезла на Белом море мама, – говорит папа. – Если тебе интересно, я знаю об этом уже неделю.

– Откуда? – спрашивает Марина.

И если знал – то почему не сказал? Почему ждал, пока она сама придет с разговором?

– Коля рассказал, – улыбается папа. На мгновение его лицо скрывает голубоватый дым, потом он продоложает: – В Министерстве заинтересовались этим делом. Это ведь не просто исчезновение… Выяснилось, что в лаборатории практической этнографии они занимались прелюбопытными вещами. И вовсе не такими уж невинными, как может показаться на первый взгляд.

– Разве Гошина мама – этнограф? – удивляется Марина. – Он мне никогда не говорил.

– Ну, формально они были геологи. Но лет семь назад им удалось убедить руководство Академии наук, что важная геологическая информация скрыта в древних преданиях. Для извлечения этой информации как раз и была создана эта лаборатория. Надо ли говорить, Марина, что занимались они чем угодно, только не поиском полезных ископаемых.

Теперь папа сидит, облокотившись на стол и глядя на Марину почти что в упор.

– Чем занимались родители твоего друга Гоши, становится ясно только теперь. Они, как и многие этнографы, изучали древние предания и обычаи, возникшие еще до Мая. Но только те предания, что интересовали их, были предания о путешествиях в миры мертвых. О героях-трикстерах. О мужьях, спасающих из царства мертвых своих жен. О великих шаманах – я не имею в виду ученых шаманов, я говорю о древних шаманах, которые действовали не по науке, а по наитию. Ты понимаешь, что все это значит, Марина?

Она качает головой. Папа сидит перед ней, в облаке голубоватого дыма, крупный, массивный. Он смотрит Марине прямо в глаза – и ей становится страшно.

– Они искали способ нелегально пересечь Границу. Они хотели уйти туда. Судя по всему, маме твоего приятеля это в конце концов удалось. Единственное, что непонятно: почему она сделала это одна?

– Я не верю, что она бросила Гошу, – твердо говорит Марина. – Вот ты бы смог бросить меня и маму?

Папа улыбается сквозь сигаретный дым:

– Я бы не смог. Но множество мужчин бросают своих жен и детей. И, не забудь, я бы никогда не стал искать способ нелегально перейти Границу. Поэтому вот тебе мой обещанный совет: тебе не нужны такие друзья, как Гоша. Он, конечно, хороший мальчик, спортивный и все такое – но ты понимаешь, что значит быть сыном невозвращенки? И у него, и у его отца могут быть серьезные проблемы – мне бы не хотелось, чтобы они затронули тебя, пусть даже косвенно.

Марина замирает. Ей кажется – она ослышалась. Папа советует бросить друга? Бросить, когда у него дома беда?

Не может быть.

Всю жизнь, и в школе, и дома, ее учили: дружба – самое главное, что есть у человека. Друзей не предают. Друзей не бросают в беде. От друзей не отказываются.

– Я понимаю, – продолжает папа, – это будет нелегкое решение. Но, поверь мне, оно единственно правильное. Гоше самому будет легче, если он будет отвечать только за себя, а не за всех, кто в этот момент случайно оказался рядом.

Это не мой папа, говорит себе Марина. Мой папа никогда бы так не сказал. Мой папа читал мне книжки о смелых людях, рассказывал сказки о бесстаршных героях, учил не бояться и не отступать – он не может советовать бросить Гошу.

– Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, – говорит папа, – но придет время, и ты поблагодаришь меня за этот совет.

Марина молчит, ничего не отвечает.

Папа вздыхает и медленно встает. Он идет по коридору к ванной, Марина смотрит вслед, вспоминает, как они когда-то играли с Люси, и впервые понимает: не только кошки стареют, не только дети растут – взрослые тоже меняются.

На пороге ванной папа оборачивается:

– Кстати, если тебе интересно: Гошину маму приборы не находят. Но это, как я уже говорил, ничего не значит.

Марина кивает.

– Спасибо, – говорит она, – я поняла.

Марина произносит эти слова уверенно: и в самом деле – этой ночью она поняла что-то очень важное. Вряд ли – про Гошину маму. Может быть – про папу, может быть – про себя.

7

Гоша открывает дверцу шкафа и замирает.

Когда он был маленький, он любил здесь прятаться. Он зарывался в мамины вещи, тихонько закрывал дверь и ждал, пока его начнут искать. Взрослые бегали по квартире, кричали: Геогрий! Гоша! Ты где? – а он лежал, вдыхая запах маминой одежды, и ждал, пока, наконец, на распахнется дверь, и тогда уже можно будет выскочить с криком, колесом пройтись по квартире, вознаградить себя за долгие минуты неподвижности.

Сейчас ему кажется: мама играет с ним в такую же игру. Она спряталась где-то – и теперь уже он, Гоша, должен ее отыскать.

Марина сказала: секретный прибор не находит Гошину маму среди мертвых. Она также сказала, что это ничего не значит, – но Гоша убежден: если бы мама случайно погибла, она бы обязательно вышла на связь. Значит, ее исчезновение – часть какого-то большого и сложного плана, который он, Гоша, должен разгадать.

Благодаря Марине он узнал, что такое практическая этнография, – и, как ему казалось, мог наконец-то поговорить с отцом в открытую. Гоша злился на него: почему его заставляют разгадывать загадки, почему нельзя было сразу все рассказать? А если бы Маринин папа работал где-нибудь в другом месте – как бы тогда Гоша обо всем узнал?

Гошин папа сидел в глубоком кресле перед телевизором. Кажется, он дремал – во всяком случае, когда Гоша вошел в комнату, глаза его были закрыты.

– Я знаю, чем вы с мамой занимались, – сказал Гоша. – В древних легендах вы искали указания на то, как можно тайком перейти Границу, как можно посещать Заграничье так, чтобы об этом никто не знал.

Папа рассмеялся.

– Глупость, – сказал он, – какая чудовищная глупость! Тебе-то кто все это наговорил? Мало мне идиотов в институте, этого паразита директора и двух бездельников замов – так еще и родной сын то же самое заладил. Подумай сам: как можно в древних легендах искать указание на переход Границы – ведь сама Граница появилась совсем недавно! Мы с мамой сто раз объясняли тебе: в древности мертвые не были врагами, у разных народов они назывались по-разному – Духи Предков, Пращуры, Основатели. Живые уважали их, а мертвые давали им знания, учили ремеслам, земледелию, начаткам технологий. То, что сейчас выкрадывают наши ученые шаманы, в древние времена мертвые отдавали сами – в обмен на уважение, подношения и символические жертвы. Вот это мы с твоей мамой и изучаем – точнее, изучали, потому что, похоже, лабораторию прикроют, и мне придется искать себе другую работу, попроще.

– Если вы не хотели убежать, – сказал Гоша, – то что же вы хотели? Неужели вы просто читали эти тексты или, ну, я не знаю, записывали древние сказания?

Папа рассмеялся – горько, одними губами:

– Вот это и есть сложный вопрос – чего мы хотели. Но уж точно не того, что получилось, тут уж ты мне поверь.

– Ты все время говоришь: это сложный вопрос, – разозлился Гоша, – ты думаешь, я это хочу от тебя услышать?

Папа пожал плечами:

– Ты, вероятно, хочешь услышать, что все очень легко и просто. Но я же не могу тебе соврать, правда? Если я говорю, что это сложный вопрос, значит, так оно и есть. К сожалению, это единственный ответ, который ты от меня получишь. Поверь, с ним тебе будет куда проще жить, чем с любым другим правдивым ответом. А врать я не люблю, ты же знаешь.

И он снова устало закрыл глаза.

Вот так они поговорили вчера – и поэтому Гоша сейчас стоит перед расскрытым шкафом, как будто опять собирается играть в прятки.

Но нет: Гоша опускается на колени и начинает осторожно перебирать мамины вещи.

Гоша думает: если мама понимала, что может не вернуться, она бы наверняка оставила что-то для него, для Гоши. Она бы спрятала это в таком месте, куда Гоша не полезет до ее возвращения – но где сможет найти, если с ней что-то случится.

Лучшего тайника, чем шкаф, нельзя было и придумать.

Гоша выбрасывает на родительскую постель ворох летней одежды – платья, цветастые юбки, легкую куртку, несколько рубашек. Потом он внимательно проверит карманы – а сейчас посмотрит, что лежало под всем этим добром на дне шкафа.

Ну, босоножки на платформе. Туфли на каблуке.

Большая картонная коробка из-под зимних сапог.

Гоша открывает крышку – коробка плотно заполнена тетрадями. Гоша пролистывает их одну за другой. Похоже, это институтские конспекты, старые, никому не нужные.

На всякий случай он просматривает все тетрадки – нет, ничего, что могло бы дать ему хоть какую-нибудь подсказку.

Он снова залезает в шкаф. Пахнет нафталином, старым деревом. Гоша закрывает за собой дверцы и на мгновение представляет: ему опять шесть лет, он опять играет в прятки.

На этот раз его никто не ищет.

Вздохнув, он открывает двери и подходит к постели, где цветастой грудой сложена мамина одежда.

Гоша уже не надеется найти что-либо. Он ощупывает платья и рубашки – механически, одну вещь за другой. Последним лежит белый летний пиджак с большими карманами – мама надевала его, когда они ездили в гости или когда ей предстоял какой-нибудь важный доклад. Гоша сует руку в карман и нащупывает что-то твердое, но при этом гибкое, достаточно большое, чтобы с трудом умещаться в кармане.

– Ух ты! – говорит он тихо.

Это – компьютерный диск. Плоский черный квадрат, со стороной сантиметров двенадцать. На уроках информатики Зиночка говорила, что на таком диске может уместиться целый роман.

Наверное, это и есть весточка от мамы.

Гоша откладывает диск в сторону, еще раз берет белый пиджак, прижимает к лицу, замирает на краю кровати.

Да, Гоша не может обмануться, это в самом деле он – слабый-слабый, почти позабытый мамин запах.

[Интермедия]

Только кровь и грязь

Тетя Света, Светлана Васильевна, режет на кухне картошку, краем глаза смотрит в телевизор, маленький, черно-белый, старый. На экране – красивый мальчишка с трофейным шестизарядным «смитом» отстреливается от мертвых серебряными пулями. Как фильм называется? Ах да, «Неуловимый».

Такие фильмы совсем не страшно смотреть. Там война совсем другая, нестрашная. Даже если герои в конце гибнут, даже если все плохо кончается.

Как может фильм кончаться хорошо или плохо? Он кончается словом «конец», вот и все. А потом передают новости, а в новостях – каждый день одно и то же. И каждый день – все хорошо.

Все хорошо – потому, что войны нет.

В жизни войны нет, в новостях нет и даже в фильмах про войну. Потому что в фильмах война ненастоящая.

В фильмах у войны нет запаха.

Нож равномерно двигается в руке тети Светы. Вжик-вжик. Тонкие ломтики картошки ложатся на разделочную доску. Вжик-вжик.

Где-то в глубине шкафа, в старой коробке, лежит серебряный нож. Майор Николаев отдал ей, когда уходил, – так всю войну с собой и проносила. В ладонь ложился как влитой. Одно движение – и только дымок вьется. Главное – попасть прямо в сердце.

Жаль, до войны никого не учили с ножом обращаться. Винтовки, пистолеты – сколько угодно. Вот и казалось, что враг будет где-то далеко, как в тире, – знай целься да стреляй. Опять же, никакого запаха.

Потому никто и не знал, какая она – война. Думали, повоюем неделю-другую, отбросим мертвых, закрепим Границу – и по домам, праздновать победу. Не война – так, легкая прогулка. Вон Нинка, когда к ним в отряд пришла, с собой взяла летнее платье и плюшевого медвежонка, трогательного такого, с пуговицами вместо глаз. Как она его звала? Мишка Сашка, да.

Что случилось с медвежонком, Светлана Васильевна не помнит. Зато она помнит, что становилось с детьми в деревнях, захваченных мертвыми.

Иногда она хотела бы об этом забыть.

Хорошо, что мертвые игрушечные медвежата не приходят назад. Вата лезет из разорванных швов, глаза свисают на ниточках… И запах – тяжелый, сладкий, мертвый запах.

На черно-белом экране смазливый парнишка рапортует командиру о выполнении задания. Командир отечески улыбается. Вот дети – насмотрятся таких фильмов, все мечтают о подвигах, о сражениях и победах. Ника, когда была маленькая, тоже все расспрашивала: «Как оно там было, на войне? Тетя, расскажи, как ты воевала!»

А что тут рассказывать? Там, на войне, только кровь и грязь. И еще – запах.

Но девочке, конечно, такое не скажешь. Зачем девочке об этом знать? Война – не женское дело. Дай бог, обойдется. Проживет Ника всю жизнь – и войны так и не случится.

Вот племянница Маша, Никина мама, уже ушла – и войны не застала. С одной стороны, жалко, что такая молодая. А с другой – повезло. Счастливая жизнь. Ни грязи, ни крови. А если пахнет плохо – так разве что в магазине тухлую замороженную курицу подсунули. Выкинуть – и все. Денег, конечно, жалко, но нестрашно совсем.

Маше можно только позавидовать. Любимый муж, чудесная дочка. Счастливая жизнь, иначе и не скажешь.

Короткая только.

А ведь раньше жизнь никогда не была короткой. Старшина Егоров рассказал как-то ночью, после фульчи-атаки: он-то помнит – раньше никто не боялся уходить, потому что все уходили не навсегда, ненадолго. Родные позовут шамана, дары принесут, свечи зажгут или там палочки специальные – и возвращайся на здоровье. И, главное, раньше, до Проведения Границ, мертвые все помнили, всех родственников, скажем, кто чей там муж или сын. Если бы Маша тогда ушла, могла бы возвращаться сколько влезет, Нику бы навещала. Нашли бы как-нибудь на шамана денег – на ребенке экономить бы не стали.

Но это все до Мая было, теперь уже, конечно, мертвые совсем другие.

Раньше изображения мертвых всегда в домах на почетном месте были – это Светлана Васильевна и сама помнит. У них в гостиной большая картина висела. Бабушка, папина мама. Папа с ней здоровался каждый день, говорил: «Здравствуйте, мама». Иногда, конечно, бабушка и сама приходила, но картина запомнилась гораздо лучше.

Куда она делась после Проведения Границ – кто ж знает?

У самой Светланы Васильевны спрятан в шкафу фотографический альбом и там – карточки ее мамы и папы, а еще Маши и Степы, Никиных родителей. Говорят, это небезопасно – хранить дома снимки мертвых, но чего уж тут бояться? Случись что, страшней, чем на войне, не будет.

Все будет хорошо – лишь бы войны не было. Она, проклятая, до сих пор по ночам снится. Проснешься ночью – лежишь в кровати, сердце бухает в груди. Иногда такое увидишь, что и забыть успела даже.

В кино такое не показывают. Вот, стояли они в одной деревушке, местных жителей почти не осталось, так что расселились по пустым избам. И вдруг ночью полезли мыши – изо всех щелей, из подвалов, с чердаков. С писком, скрежетом, визгом. Галка, оказалось, с детства мышей боялась – залезла на скамью и давай визжать! А они отовсюду валят – спереди, сзади, сверху, с боков… Галка визжит, мыши пищат, а Светке вроде и противно, и вместе с тем – смешно. Галка же всегда смелая была. Фульчи, ромерос, тинги – хоть бы что, зубы стиснула и вперед. А тут визжит как маленькая. Хотя чего уж страшного – всего-навсего мыши.

А на рассвете – началось…

Те, кто уцелел, обсуждали потом: мыши, бывает, прорыв чуют, вот и убегают. Считай, верная примета.

Может, Нике рассказать? Вдруг пригодится? Впрочем, не дай бог. И так девочке досталось. Родители ушли, совсем одна осталась. И в спортшколе, оказывается, дети ее травили – как я только не поняла сразу? Сейчас, вроде, наладилось друзья какие-то появились, даже мальчики, вроде Ника-то уже скоро совсем большая будет. Если не уйду быстро – может, и правнуков дождусь.

А уходить – не хочется. Егоров рассказывал, что после ухода не сразу по ту сторону попадаешь – сначала бродишь в каких-то промежуточных мирах. В старые времена живые тебе помогали дорогу найти: то ли шаманов посылали, то ли молитвы читали, то ли еще чего. Опять же, все заранее понимали, что там будет, после ухода. Мертвые приходили, рассказывали, объясняли. А сейчас – уйдешь и сама не знаешь, куда попадешь. Как ночью в тумане бродить, но еще страшнее.

Иногда Светлане Васильевне снится: горит спелая рожь, полыхает во мгле, а она с девчонками пробирается этим горящим полем, словно ищет брод среди пламени. Все они – молодые, яростные, злые. Готовы сражаться, пока хватит сил, до последней капли крови, до последнего патрона.

Они готовы уйти этой же ночью.

Они не знают: впереди – целая жизнь.

В такие моменты Светлана Васильевна думает: может, в самом деле, лучше было уйти тогда, в пылу битвы, в азарте схватки, там, где кровь и грязь, где душный сладкий запах мертвой разлагающейся плоти? Уйти – и не знать, что дома никого не осталось, только племянница Маша, совсем маленькая, военная сирота? Уйти – и не знать, что Маша уйдет раньше нее, и она снова останется с девочкой-сиротой на руках? Может, так в самом деле – лучше?

Так она думает – но потом успокаивается, лежит в ночной тишине, закрыв глаза. Лежит и повторяет про себя: все будет хорошо, все будет хорошо. Только бы войны не было, лишь бы не было войны.

…Вжик-вжик, говорит нож, вжик-вжик.

Надо все-таки научить девочку с ножом управляться, думает Светлана Васильевна. Не дай бог, конечно, но вдруг пригодится?

8

– Вы не понимаете, – говорит Майк, – вы совсем ничего не понимаете!

Руки его трясутся, по лицу течет пот, светлые волосы слиплись, голубые глаза широко распахнуты.

Никогда еще – даже месяц назад, при первой встрече – Марина не видела его таким напуганным.

Что месяц! Еще два дня назад Майк был уверен в себе, весел, остроумен. Он взялся прочитать диск Гошиной мамы, если понадобится – распечатать на бумаге, и даже обещал принести тот самый движок – специальный прибор, посредством которого можно связываться с любым человеком по обе стороны Границы.

– Структура связи похожа на ячейки сот, – объяснял Майк, – чем больше людей будут образовывать отдельную соту, чем более надежной будет связь. Надо только знать никкод человека, ну что-то вроде номера телефона – и тогда можно связаться с ним, где бы он ни был.

– Даже в промежуточных мирах? – спросил Гоша.

– Да, даже в промежуточных мирах, – кивнул Майк. – Но у твоей мамы ведь нету своего движка – а если и есть, мы все равно не знаем ее никкода. Но зато мы сможем связываться друг с другом, обмениваться сообщениями, даже не приходя сюда.

Марине тогда очень понравилась эта идея – и она с нетерпением ждала, когда Майк принесет на пробу чудесный движок. В последнее время она вообще полюбила заколоченный дом, и было уже странно вспоминать, что когда-то он пугал ее, казался заколдованным, мертвым, пристально смотрящим сквозь окна-глазницы. Может, за эту зиму они обжили старое здание, наполнили его своей жизнью, которой дом не знал уже много лет. А может, Марине просто было неприятно возвращаться домой, неприятно видеть не только отца, но и маму – как будто тот ночной разговор связал их с отцом какой-то грязной тайной, каким-то едва не случившимся предательством, таким мерзким, что об этом разговоре невозможно было сказать никому, даже маме. Тем более – маме.

Вот и выходило, что заколоченный дом теперь – Маринина штаб-квартира, самое родное и любимое место в городе, единственное место, где Марина может чувствовать себя в безопасности.

И вот теперь здесь сидит Майк и, зябко обхватив плечи руками, раскачивается взад-вперед, монотонно повторяя:

– Вы не понимаете, вы совсем не понимаете!

Четверо ребят растерянно смотрят на него. Пять минут назад они вызвали Майка – но едва он появился, как тут же начал, путая живые и мертвые слова, умолять отпустить его назад. Несколько раз он пытался спрыгнуть в дыру, и каждый раз девочки удерживали его, пока Гоша не применил бойцовый захват и не отволок Майка подальше от выхода в Заграничье.

Вот тогда-то Майк сел на стул и начал, раскачиваясь, повторять:

– Вы не понимаете, вы совсем не понимаете!

Что же случилось, думает Марина, что его так напугало? И если это что-то – в том мире, то почему он так рвется туда?

Марина подходит к Майку и обнимает его за плечи, как папа когда-то обнимал ее, чтобы успокоить. Обнимал когда-то очень давно, когда он еще не работал ночами, не давал непрошеных советов, а только рассказывал на ночь сказки про дружбу, которую нельзя предавать.

От Майка исходит запах, терпкий, чуть затхлый, немного резкий. Это запах страха, а может быть – запах смерти. Марина не знает – она обнимает Майка за плечи и говорит:

– Успокойся, успокойся. Скажи мне, что случилось?

Марина гладит его по мокрым волосам и думает, что, наверное, со стороны это должно быть похоже на любовную сцену из кино. Эта мысль почему-то приятна Марине, и она еще раз повторяет:

– Ну, не волнуйся. Скажи, что случилось?

Майк поднимает огромные голубые глаза, в которых застыли слезы, еще раз всхлипывает, сглатывает и с трудом начинает говорить – сбивчиво, судорожно, то и дело вставляя мертвые слова:

– Трэш, полный трэш. Я вляпался, да? Это так называется? Вы дали мне флоппи, а я облажался. У фатера в кабинете старый писюк, я и полез туда. Только вставил – упс, автономный режим, только копи-бар по экрану. Я пытаюсь вынуть – ни фига, заблокировано. Я – в дауне, чего делать – не знаю, и тут – дверь нараспашку: асталависта, бэйби! – отец пришел!

Марина слушает Майка, гладит его по голове, обнимает за плечи – и вдруг сквозь все эти всхлипы, бессвязное бормотание, сбивчивые слова проступает картинка, словно на экране старого телевизора, когда медленно разогревается кинескоп. Марина видит небольшую комнату, множество незнакомых предметов, какие-то из них, очевидно, компьютеры, но совсем другие, не похожие на те, что у них в школе. Около стола – Майк, такой же перепуганный, но безмолвный. Посреди комнаты – высокий человек, Марина не может разглядеть его лица.

– Флоппи-диск копируем? – спрашивает мужчина. – Откуда такой антик?

Он подходит к компьютеру и легко вынимает диск из щели, подносит к лицу, втягивает ноздрями воздух.

– Мне кажется, мой мальчик стал частенько наведываться за Границу, не так ли? Наверное, у него там завелись друзья, может быть – даже подружки, верно?

Майк молчит, и тогда мужчина подходит к нему и двумя пальцами берет за подбородок. Лицо совсем близко: Майк мог бы почувствовать его дыхание, если бы не замер, не в силах даже вдохнуть.

– Мне кажется, тебе лучше ответить самому, – говорит мужчина, – мне бы не хотелось поступать с тобой так, как я поступаю с людьми, которые не отвечают на вопросы.

Майк весь обмякает и начинает тихо поскуливать. Брезгливым жестом мужчина роняет мальчика в кресло.

– Я помогу тебе, – говорит он, – я буду задавать очень простые вопросы – можешь только кивать. Итак, ты меня понял?

Майк неподвижен, и тут мужчина кричит, громко и страшно:

– Ты меня понял? – и Майк медленно кивает.

– Вот и хорошо, – говорит мужчина, а потом один за другим задает вопросы, и каждый раз Майк слабо дергает головой: – Ты встречаешься с живыми? Это дети? Где это происходит? В городе? В заброшенном доме? Сколько их – случайно, не четверо? О! Может, еще и двое на двое? Прекрасно, просто чудесно…

Тут мужчина улыбается, и от этой улыбки Марину пробивает холодный пот. Она вцепляется в плечи Майка и дрогнувшим голосом говорит: не волнуйся, не волнуйся, – как и несколько минут назад, но на этот раз, кажется, говорит себе самой.

– Я не должен сюда больше приходить, – всхлипывает Майк, – вы драйвовые чуваки и мне клево с вами, но если он сказал «прекрасно, просто чудесно», то мне лучше больше никогда вас не видеть. Я не знаю, может, он даже сейчас у меня на хвосте. Может, он через минуту будет здесь.

– Не дрейфь, – говорит Гоша, – мы-то твоего отца не боимся: как придет – так и уйдет. В конце концов, здесь мы на своей территории.

Майк смеется – громким, отрывистым смехом. От неожиданности Марина отскакивает, смотрит на него испуганно.

– Я просто не объяснил вам, кто такой мой отец. Ему все равно – живые, мертвые. Он всюду на своей территории. Слышали про «черные отряды», да? Ну, так отец у них – глава тринадцатого отдела, по работе с военнопленными. Он хотел, чтобы я прошел там стажировку – я продержался неделю. Я видел, как человек за несколько дней превращается в фульчи – как начинает заживо гнить плоть, отслаиваться кожа, выпадать глаза. Я слышал, как человек умоляет сделать с ним что угодно, как сам клянется сделать что угодно, что прикажут. Я видел, как матери приносят ее ребенка и как она… – голос Майка прерывается, не разберешь – от всхлипа или от смеха. – Я много видел, а еще больше мне рассказывали. И вы еще спрашиваете, почему я боюсь? Почему я хочу навсегда закрыть сюда дверь? Почему прошу вас больше не приходить в этот дом?

Все молчат. Марина видит: Ника прижалась к Гоше, а тот даже не замечает этого. Марину колотит дрожь, но тут раздается спокойный голос Лёвы:

– Хороший рассказ, Майк, но это всего лишь рассказ. Я столько книжек прочел в своей жизни, что меня не напугать еще одной историей – пусть даже такой, как твоя. Давай сюда наш диск и возвращайся. Ты еще обещал нам чудо-движок, но это уж ладно.

Майк вытирает слезы и протягивает диск Лёве.

– Вы считаете меня трусом, да? – говорит он. – Но я же не за себя боюсь, за вас. Я же только приманка. Ему зачем-то нужны четверо живых, два мальчика и две девочки, – и я готов никогда вас больше не видеть, только чтобы этими четырьмя оказались какие-нибудь другие дети. Разве это трусость? – спрашивает Майк и обводит всех голубыми, наполненными слезами, глазами.

– Нет, – говорит Марина, – это не трусость. Ты смелый парень, просто тебе сильно не повезло с отцом.

А мне – повезло? – думает она.

– Спасибо, – говорит Майк и делает легкое, почти не видимое глазом движение в сторону Марины, но замирает и через секунду уже встает и медленно идет к зияющей посреди комнаты дыре.

– Ну что, будем прощаться? – говорит Лёва и первый обнимает Майка. Затем подходят Гоша и Ника, последней – Марина.

Ей кажется, что Майк обнимает ее на секунду дольше, чем остальных ребят. Она снова вдыхает его запах – и на этот раз различает что-то еще, что-то кроме страха, паники и отчаяния.

Майк берет в руки магнитную свечу.

– Я на всякий случай закрою с той стороны, – говорит он и прыгает.

Светловолосая голова исчезает в провале, и Марина думает: вряд ли Майк закрыл «окно» с той стороны, чтобы его отец не нашел их. Скорее, Майк сделал все, чтобы они не могли снова вызвать его.

– Но мы ведь все равно будем сюда приходить? – говорит Гоша.

– Конечно, – тут же соглашается Марина, – прекрасное место, почему нам не приходить сюда?

Штаб-квартира, думает она. Да, наш штаб, наше секретное убежище.

– И что мы будем теперь делать с диском? – спрашивает Гоша.

– Придется, значит, как-то проникнуть в кабинет информатики, – отвечает Лёва. – Знал бы, что так выйдет, вообще с Майком не связывался бы.

– Да ладно, – говорит Ника, – с кем не бывает. Он ведь на самом деле хороший парень, я по нему скучать буду.

Я тоже, думает Марина и с неожиданной грустью вспоминает, как вздрагивали под руками худые мальчишечьи плечи.

9

Сегодня Зиночка принарядилась, замечает Лёва. А может, и не в одежде дело, думает он, может, просто у нее сегодня такое счастливое лицо, которое редко увидишь в школе у молодой учительницы.

– Дети, – говорит Зиночка, – я хочу сделать важное объявление. Как вы знаете, каждое лето Дмитрий Данилович организует туристические походы. В этом году у него запланирован интереснейший маршрут по берегам Белого моря, самого северного моря нашей страны. Вы, конечно же, знаете об этом – но сегодня я говорю об этом походе, потому что мы договорились, что я тоже приму в нем участие. Мне кажется, это будет интереснейшее приключение – и, конечно, я буду рада видеть всех вас.

Лёва сразу вспоминает, как Гоша видел Зиночку проскальзывающей в подъезд ДэДэ. Лёве даже немножко обидно: Зиночка всегда ему нравилась, а географ… что географ? Всем известный козел – занудный, противный и все время придирается. В поход с таким Лёву не заманить никакими коврижками – и уж конечно, участие Зиночки в этой скучной бессмыслице ничего не меняет.

Возможно, впрочем, математичка так сияет вовсе не из-за похода. Как-никак сегодня Олимпиада – а из Лёвиного класса участвуют целых три ученика: к Лёве и Нике, на которых Зиночка давно рассчитывала, неожиданно присоединилась Марина. «Прекрасно, что девочка тянется к математике», – подумала, наверное, Зиночка – и, конечно, ошиблась: к математике Марина по-прежнему равнодушна. Просто на этот раз на Олимпиаде обещана задача по программированию.

А это означает, Олимпиада пройдет в кабинете информатики.

В отличие от любой другой школьной комнаты, кабинет информатики заперт почти всегда, а ключ выдается только Зиночке, отвечающей за сохранность дорогих компьютеров. Вот и получается, что Олимпиада – единственный способ оказаться за компьютером не на уроке.

Честно говоря, Лёва сам еще не знает, как воспользоваться этим шансом, но на всякий случай он уговорил Марину присоединиться к ним: две головы хорошо, а три – лучше.

– Сегодня трое наших учеников примут участие в подготовительном туре Олимпиады, – гордо объявляет Зиночка, – давайте пожелаем им удачи!

Да уж, думает Лёва, удача нам не повредит.

Лёва всегда удивлялся: зачем проводят подготовительный тур Олимпиады? Не то формальность, не то проверка на честность – ведь все участники решают задачи у себя в школе, и только потом работы отвозят в район и там определяют лучших. Лёва уверен: не один и не два учителя помогают своим ученикам или, в лучшем случае, закрывают глаза на коллективное решение и списывание результатов. Его это, впрочем, не слишком волнует: Лёва знает, что без всякой помощи выйдет в следующий тур, а потом, скорее всего, и на городской – как и последние три года.

Он очень гордится: на городском туре почти все – ученики специальных математических школ. Родители год назад хотели его в такую отдать, но Лёва сказал, что он и в своей родной отлично все выучит. И глядите-ка – справляется!

Задачи подготовительного тура, как всегда, легче легкого – но в этот раз Лёвина задача куда сложнее олимпиадных. Вот перед ним большая прямоугольная коробка с темным, покрытым пылью экраном. Это – компьютер. В кармане у Лёвы – диск. Чтобы вставить диск и прочитать, что записала Гошина мама, требуется где-то полчаса – но, конечно, на такое время Зиночка их в классе одних не оставит. Можно, конечно, сделать вид, что он решает задачу по программированию, вот только Зиночка то и дело останавливается за спиной – сразу увидит, если на экране будет что-то не то.

Все, что может сделать Лёва, – держать наготове диск и надеяться на чудо. А пока – решать олимпиадные задачи.

За соседней партой Ника, покусывая ногти, сосредоточенно заполняет клетчатый листок. Туго заплетенные косички раскачиваются в такт движению правой руки. Сидящая чуть впереди Марина по обыкновению глядит в окно.

Лёва уже решил три задачи из пяти, когда Зиночка встает с учительского места, смотрит на часы и говорит, что вернется через пять минут.

– Что будем делать? – шепчет Ника. – Вставляй диск, может, хоть что-то успеем прочитать.

Через минуту на черном экране появляются зеленые буквы – Лёва вводит несколько команд и видит содержимое диска. Он сразу понимает: за три минуты ничего не успеть. Гошина мама записала пять больших файлов, их читать – часа два, не меньше.

– Что будем делать? – повторяет Ника.

– Давайте я спрячусь, – вдруг предлагает Марина, – залезу в шкаф, а Зиночке скажите, что я ушла домой. А когда все уйдут, я вылезу, прочту файлы, отопру дверь изнутри – и уйду.

Лёва распахивает дверцу шкафа – там сложены старые геометрические чертежи и блок-схемы. Он смотрит на Марину и качает головой: ничего не получится.

– Может, я помещусь? – говорит Ника. – Я маленькая.

– Нет уж, – возмущается Лёва, – давайте лучше я.

Две драгоценные минуты проходят в препирательствах. В конце концов Лёва побеждает – дверцы шкафа закрываются, и он оказывается в полной темноте в обнимку с собственным портфелем.

Так ему сидеть часа два, не меньше.

Надо было быстрей задачки решать, думает Лёва, а то три из пяти не видать мне районной Олимпиады как своих ушей.

Чтобы время текло быстрее, Лёва думает про Зиночку и географа. И что она в нем нашла? Нет, никогда он не поймет женщин, так всю жизнь и проживет один, состарится – будет старый, как Мина, морщинистый и с панцирем…

Не понимает он женщин – и, главное, ни маму, ни Маринку об этом спросишь. Разве что бабушку Розу? Вот кому не стыдно задать любой вопрос.

А интересно, случайно ли географ живет как раз напротив заброшенного дома? Вдруг он присматривает за ним? Или даже поддерживает связь с отцом Майка, в точности как Оля – с Вадиком из «пятнашки»? И в поход он собирается как раз на Белое море – туда, где исчезла Гошина мама…

Не слишком ли много случайностей, думает Лёва и жалеет, что у него нет часов: не определить, как долго еще сидеть в темноте.

Темнота. Только зеленые буквы на черном фоне. Лёва осторожно нажимает клавиши – кажется, любой звук отдается по всей опустевшей школе. Пять файлов. Два часа чтения как минимум. Он смотрит на часы – интересно, догадался кто-нибудь из девчонок зайти к нему и соврать Шурке, почему он задерживается? Если нет – сидит сестренка дома, волнуется…

Три файла из пяти – первые главы диссертации. Четвертый – заметки, написанные Гошиной мамой для памяти, чтобы не забыть внезапно пришедшую в голову мысль. Что-то вроде научного дневника. И, наконец, пятый – маршрут последней экспедиции, подробный, с указанием всех ключевых точек.

Через два часа Лёва будет знать все; еще через час Гоша, Ника и Марина в молчании будут сидеть в Лёвиной комнате. Только что Лёва коротко рассказал им, чем занимались последний год Гошины родители.

– Да… – говорит Марина. – Ничего себе история! Ты точно ничего не напутал?

– Точно не напутал, – отвечает Лёва, – только немножко сократил в пересказе.

Изучая древние предания, Гошина мама смогла восстановить картину мира, каким он был до Проведения Границ.

В те времена между мертвыми и живыми не было вражды. Когда человек становился мертвым, все имущество оставалось ему, и в благодарность за это мертвые – Духи Предков – посылали живым уникальные знания, полученные ими в Заграничье. Они учили живых земледелию и ремеслам – потому что знали, что все, созданное живыми, рано или поздно попадет к мертвым.

В те времена мертвые не забывали своей живой жизни и часто приходили к живым родственникам и любимым. Граница между мертвыми и живыми была проницаемой – и люди не боялись смерти.

В течение столетий система немного видоизменялась – например, часть накопленного богатства стали оставлять родственникам ушедшего – но основные принципы оставались неизменными: право мертвых на свое имущество, право живых на знания мертвых и свобода перемещения между двумя мирами. Более того, Гошина мама предполагала, что в тот момент два мира воспринимались как один Открытый мир, единый и неразделимый.

Часть работы была посвящена обсуждению менее глобальных, но вызывающих жаркие споры вопросов – Лёва даже не подозревал, что, к примеру, вокруг темы происхождения мертвых языков кипят такие страсти. Он всегда считал, что живой язык в Заграничье разваливается на множество мертвых – но теперь узнал противоположную теорию: изначально было множество языков, и живые заимствовали их у мертвых точно так же, как заимствовали технологии. Начиная с некоторого момента, заметно предшествовавшего Проведению Границ, все языки, которыми пользовались живые, объединились в один всеобщий язык. Как водится, разные народы называли в качестве объединителя разных героев.

Судя по всему, четвертая глава должна была рассказать о том, почему в конце концов случилось Проведение Границ, а пятая, как предположил Лёва, – объяснять, что не так в нынешнем положение вещей. Так, во всяком случае, он заключил из разрозненных заметок, составлявших четвертый файл.

Надо сказать, что краткое изложение этой теории Гоша еще несколько лет назад слушал на заснеженной лесной поляне. Однако даже для него полной неожиданностью стали последние записи в дневнике.

Выяснилось: во время осенней экспедиции Гошиной маме удалось ознакомиться с несколькими древними космогоническими текстами, описывающими – задолго до Мая – единственно возможную структуру Границы между мертвыми и живыми. Судя по всему, из этих текстов также следовало, что эта структура является условно-нестабильной – иными словами, Граница может быть разрушена бесконечно малым усилием, приложенным в определенное время в определенном месте. Последние несколько страниц дневника заняты вычислениями пространственно-временных координат этих, как их называла Гошина мама, бифуркационных точек. Несколько возможных мест были указаны на карте беломорского побережья – как раз в том районе, где она пропала спустя несколько месяцев.

Финальные строки дневника не оставляли сомнений в настоящей цели экспедиции: Гошина мама вовсе не собиралась перебежать в Заграничье. Ее цель была куда грандиозней – одним точечным ударом вернуть на землю Золотой век, когда не было страха смерти, а между живыми и мертвыми царил мир.

– А если твои родители ошибаются? – спрашивает Марина. – Если нам говорят правду в школе – не было никакого Золотого века, а была всего лишь эксплуатация мертвыми живых?

– А я им верю, – перебивает ее Ника, – я считаю, так и должно их быть: Открытый мир, мертвые и живые вместе, рука об руку.

Ника не может сдержать восхищения: она-то думала, что Гошина мама – просто какой-то геолог, а она, оказывается, была готова разрушить Границу! Ничего себе!

Выходит, Гошина мама жила в каком-то совсем другом мире. Вот, например, в нынешней школе носить сережки – это страшное преступление. А в той школе, где Ника училась до смерти родителей, Аннабель запросто ходила с пятью сережками и вообще объявляла себя смертницей. Это, конечно, было страшно круто – а теперь выходит, если сравнить Аннабель с Гошиной мамой, то… тут и говорить не о чем!

Ника видела Гошину маму всего пару раз и даже толком не помнит, как она выглядит. Разве что запомнила прическу – «конский хвост», ничего особенного, многие взрослые прихватывают волосы резинкой.

То ли дело Аннабель – куртка с молниями, серьги в ушах! Ника даже боялась к ней подойти, такая она казалась крутая.

А теперь выходит, надо было с Гошиной мамой поговорить. Про Границу, про мертвых. Про маму и папу.

– Как же тогда война? – говорит тем временем Марина. – Все было зря, что ли? Надо было позволить мертвым нас завоевать и разрушить Границу?

– Да, об этом там тоже написано, – вспоминает Лёва. – После Проведения Границы по обе ее стороны установилась жестокая система подавления. В результате у мертвых к власти стали приходить такие, как отец Майка…

– …а у нас – такие, как Рыба, – смеется Ника.

– Примерно так, – кивает Лёва. – Короче, Гошина мама верила, что если снова сделать Границу прозрачной, то в течение нескольких лет оба мира изменятся и снова установится равновесие и гармония.

– По правде сказать, – говорит Марина, – меня несколько пугает исчезновение Границы. Мне кажется, с ней жизнь как-то безопасней…

– Ладно, хватит спорить, – подает голос молчавший до того Гоша. – В любом случае у моих родителей ничего не вышло. Граница как была, так и осталась. И лично я не собираюсь ее разрушать прямо сейчас – я бы сначала нашел маму, а потом уже разбирался с Границей и этими бифуркационными точками.

– Без бифуркационных точек нам не обойтись, – говорит Лёва, – твоя мама должна быть где-то там, где эти области нестабильности. Возможно, при попытке воздействовать на Границу ее затянуло куда-то между мирами. Неудивительно тогда, что ее не могут засечь ни живые, ни мертвые. Туда, наверное, вообще никакой сигнал не проходит.

– И что мы будем делать? – спрашивает Ника.

– Поедем на Белое море, – говорит Марина, – искать эти бифуркационные точки. Вместе с Зиночкой и ДэДэ.

И она корчит недовольную рожу. Лёва смеется.

– Ну, поедем мы на Белое море… а толку? – говорит Ника. – Даже если мы найдем эти самые точки, у нас же нет ни оборудования, ни опыта – мы даже не понимаем, как проходить Границу в тех местах, где может быть Гошина мама.

– Нам нужен эксперт, – говорит Марина, – кто-нибудь, кто хорошо понимает про мертвых и живых.

– Твой папа? – предлагает Лёва.

– Забудь, – отвечает Марина, – и про моего папу, и про Гошиного. И про своих родителей тоже забудь, и про Павла Васильевича с Зиночкой. Взрослым нельзя доверять – они слишком напуганы. Если мы хотим спасти Гошину маму, мы должны действовать сами.

Как это у нее получается? – думает Ника. Как это Марина умеет так легко говорить: мы должны действовать сами. Как мне все-таки повезло, что у меня такие друзья.

– Я знаю одну девочку, – говорит Ника, – которая, наверное, понимает в этих делах больше нас. Она старше на пару лет, но, наверное, все равно еще не слишком взрослая, ведь так?

– На пару лет старше – годится, – кивает Марина. – А что это за девочка?

– Из моей старой школы, – говорит Ника, – ее зовут Аннабель. То есть на самом деле у нее какое-то другое имя, но на него она не отзывается. Два года назад она была самая крутая смертница во всем центре.

Крутая смертница… Да уж, после того, что рассказал Лёва, не так уж круто быть смертницей.

Как же все-таки Гоше повезло с мамой.

– Смертница? – переспрашивает Гоша.

– Ну да, – кивает Ника, – да ты же ее знаешь: помнишь, когда вы с Вадиком дрались, она как раз проходила мимо?

– Я просто не знал, что ее зовут Аннабель, – отвечает Гоша. – И, сдается, она не захочет иметь дела со мной.

10

Ника не была здесь почти два года. Ей казалось, она давно обо всем забыла, но нет – ноги сами находят дорогу, а сердце отзывается на каждый поворот, на каждый шаг.

Этой дорогой Ника шла в первый класс – с мамой и папой. Белый фартук с голубоватыми кружевами, туго заплетенные косички. Вот здесь первые полгода мама встречала ее – потом она уже ходила из школы сама. Промокшая от дождя куртка, вечно мерзнущие руки. А вот здесь, однажды в субботу, ее встретил папа – нежданно-негаданно, без предупреждения, шел из магазина и решил встретить Нику.

Мамы и папы давно уже нет – и только косички оставались все это время теми же: туго заплетенными, торчащими над головой, словно антенны.

С первого класса – и до сегодняшнего дня.

Ника идет той же дорогой, но впервые ее волосы убраны в «конский хвост». Никаких косичек.

Она так и подумала утром: надо прийти в старую школу новой. Такой, чтобы никто не узнал ту Нику, какой она была когда-то.

Почему-то при этом Ника все время думала о Гошиной маме. Ну да, у нее была такая же прическа. Взрослая прическа, которую носят женщины, способные разрушить Границу.

Ника идет знакомой дорогой – той, по которой ходила с мамой и папой. Идет со своими тремя друзьями. Тремя новыми друзьями, ни один из которых никогда даже не видел ее родителей.

– А если Аннабель не будет в школе? – спрашивает Гоша.

– Значит, придем в другой раз, – отвечает Ника, но сама думает: хорошо бы все получилось прямо сегодня. Ей совсем не хочется снова и снова возвращаться сюда.

– А она тебя помнит? – снова спрашивает Гоша.

– Нет, – отвечает Ника, – но я ее помню. Я к ней подойду и поговорю, не прогонит же она меня?

Когда родители стали мертвыми, Ника еще несколько месяцев проучилась в этой школе. Именно в то время она заметила Аннабель. Смертники тогда только появились, газеты еще не писали о них фельетонов, и прохожие, оборачиваясь на девочку в черной с серебром куртке, даже не знали, что и думать.

Весной после гибели родителей, теплым апрельским днем Ника увидела в дальнем углу школьного двора Аннабель и еще двух девочек-смертниц. Все трое курили – для этого и вышли во двор. Ника подошла поближе и прислушалась.

– Смерть, – говорила Аннабель, – это то, что нас объединяет. Как бы мы ни жили, в конце концов мы уйдем. Так почему же люди боятся смерти?

– После смерти мы становимся мертвыми, – сказала одна девочка.

– Правильно, – кивнула Аннабель и в этот момент стала похожа на учительницу, похвалившую прилежного ученика, – да, мы боимся стать мертвыми. И значит, чтобы избавиться от страха смерти, нам надо стать мертвыми прямо сейчас!

– Покончить с собой? – спросила другая девочка.

– Можно, но необязательно, – ответила Аннабель, – надо просто вести себя как будто ты – мертвая. Чувствовать, как будто ты мертвая. Ощущать мир как мертвая. Вот что я имею в виду.

Ника запомнила эти слова. Ее мама и папа только что стали мертвыми – почему бы не стать мертвой и ей? Она стала пытаться представить себе, как видят мир мертвые, как они воспринимают живых, – но почему-то у нее никак не получалось жить вызывающе и ярко как Аннабель. Вместо того, чтобы шокировать прохожих черной с серебром одеждой и высокими ботинками (на которые, правда, все равно не было денег), Ника часами сидела, глядя в одну точку и кусая ногти. И к концу третьего часа она чувствовала себя еще более мертвой, чем в начале.

Наверное, думала тогда Ника, у меня и у Аннабель разные мертвые. Что тут поделать – не всем дано быть яркими и запоминающимися. Вот у меня даже рыбки в аквариуме посерели.

Сейчас Ника вовсе не хочет быть похожей на Аннабель. Она хочет познакомить с ней своих друзей и попросить у нее помощи.

– А если она нам откажет? – спрашивает Гоша.

– Что-нибудь придумаем, – раздраженно отвечает Марина.

Наверное, Марина ревнует, думает Ника. Гоша же всегда с ней был, а тут так психует из-за этой Аннабели. А я – ревную, спрашивает она себя и, подумав, отвечает: наверное, нет. Все равно я привыкла, что мальчики, которые нравятся мне, всегда выбирают других девочек. Марина так Марина, Аннабель так Аннабель.

Они входят на школьный двор в тот самый момент, когда Аннабель с подружками спускается по лестнице. На ней теплая зимняя куртка, вся в серебряных молниях и сердцах, на плече – сумка, от руки разрисованная такими же узорами. Первым Аннабель замечает Гошу и презрительно поднимает брови.

Ника делает шаг вперед и говорит:

– Привет!

– Привет! – удивленно отвечает Аннабель.

– Я когда-то училась в этой школе, – говорит Ника, – ты меня, наверное, не помнишь.

– Ага, – кивает Аннабель, – не помню.

– Это мои друзья, мы теперь в одном классе, – продолжает Ника, – и нам нужна твоя помощь.

Аннабель еще раз смотрит на Гошу и, улыбаясь, говорит:

– Что, побить кого-нибудь маленького и слабого?

– Нет, – отвечает Ника, – мы никогда не бьем маленьких и слабых. Ты тогда пришла к самому концу, а в начале было все наоборот: их много, а я – одна. И Гоша с друзьями меня спас.

Ника не говорит, что сначала именно Гоша с друзьями оставили ее одну против целой толпы пятнашек – как говорится, проехали. Простили и забыли.

– И что же вам от меня нужно? – спрашивает Аннабель.

– Мы хотим изменить мир, – отвечает Марина.

– Иными словами, – говорит Аннабель, – вы примерно знаете место, но не понимаете, как освободить человека, застрявшего в этом месте между мирами?

– Ну да, – как всегда за всех отвечает Марина, – то есть мы знаем самые простые способы: дэдоскоп, звезда в круге, магнитные свечи и так далее. Но мы боимся, что в тех местах это не подействует.

Они сидят у черного хода старого каменного дома. Где-то здесь живет Аннабель – но никого к себе не зовет, принимает гостей тут, на лестнице. Холодно, зато подальше от родителей.

Интересно, думает Ника, если бы мама и папа были живы я бы тоже со своими друзьями сидела на лестнице, а домой никого не приглашала? У тети понятно – в подъезде не рассидишься, а с мамой и папой мы тоже жили в старом доме, не хуже этого. И черный ход там тоже был.

У нас, впрочем, есть наш заколоченный дом, думает Ника. Гораздо лучше любого подъезда. Секретное место, известное только нам четверым.

– Я, конечно, знаю более действенные методы, – говорит Аннабель. – Есть места, где Граница тоньше. И если там сделать правильный ритуал, то в Границе образуется брешь.

– Прекрасно, – говорит Марина, – а ты можешь показать нам этот ритуал?

Аннабель задумчиво поднимает голову, развернувшись к собеседникам в профиль. Словно два года назад, Ника любуется – настолько все у Аннабель выходит выразительно и красиво.

– Да, могу. Если вы, конечно, не боитесь.

– Я ничего не боюсь, – говорит Гоша, – я уже все равно, что мертвый.

– Вот и умничка, – отвечает Аннабель, – а все остальные – тоже готовы?

– К чему? – спрашивает Лёва.

– Ко всему, – отвечает Аннабель. – Ко всему и к самому худшему.

Внезапно Нике становится смешно: для них с Гошей самое худшее уже случилось. Были ли они готовы к этому? И как им следовало подготовиться?

Впрочем, Ника прячет улыбку в ладонь – всем кажется, что она как всегда обкусывает ногти, – и с самым серьезным видом повторяет «да» за Лёвой и Мариной.

– Ну что же, – говорит Аннабель, – тогда на той неделе я отведу вас туда, где мы сможем проделать брешь в Границе. Если, конечно, за это время никто не передумает.

– Если кто передумает – пойдем без него! – говорит Гоша.

– Не выйдет, – поправляет его Аннабель, – нужно пять человек, ни больше, ни меньше. Так что если кто струсит – все отменяем.

– Мы не струсим, – говорит Марина, – а ты нас не пугай попусту!

Некоторое время обе девушки с вызовом смотрят друг на друга. Аннабель первой отводит глаза.

– Ладно, – говорит она, – мне пора идти. Встретимся в это возвращенье, часов в десять. Договорились?

– Договорились, – отвечает Марина, а Ника думает, что, кажется, она зря затеяла эту историю: ничего хорошего из того, что они задумали, не выйдет.

11

Весна всегда наступает внезапно: еще вчера серое небо нависало над столицей, сугробы громоздились по обе стороны дороги, метель бросала в лицо пригоршни снега – а сегодня капель отбивает свою барабанную дробь, и солнце светит так, что хоть шапку снимай. Еще немного – и вдоль дорог побегут ручьи, малыши запустят кораблики, в школу понесут брызгалки, а куртки оставят дома: придет весна.

Сегодня – только предчувствие весны. Яркое солнце в голубом небе, перестук капель, срывающихся с исполинских сосулек, первые лужицы посреди ледовых дорожек. Гоша идет рядом с Лёвой, чуть сбоку – Ника, а впереди – Марина и Аннабель.

Гоша смотрит на черную спину Аннабель, покрытую серебряными молниями и расколотыми сердцами, причем линии расколов кажутся негативом тех же молний. Рисунки, судя по всему, наносились по трафарету – и теперь Гоше видно, что местами краска облетела и протерлась.

Сегодня Аннабель без шапки, и короткие черные волосы колышутся при каждом ее шаге – то ли от ветра, то ли от того, что девушка все время оглядывается, будто проверяя, не следят ли за ними. Когда она особенно сильно поворачивает голову, Гоша видит ухо – то левое, то правое, то, что с вереницей серебряных колец, спускающейся к самой мочке.

Эх, если бы на месте Гоши был его кузен Илья, он бы легко подошел к Аннабель, поговорил с ней, рассказал что-нибудь смешное про киносъемки – показал бы класс.

Гоша так не умеет.

Лёва спрашивает шепотом:

– Как ты думаешь, куда она нас ведет?

Гоша пожимает плечами: он и сам не знает. Аннабель обещала отвести их туда, где два года назад вместе с девочками видела привидение. Именно там, сказала она, и надо ломать Границу.

– А я знаю куда, – говорит Ника.

– Да ну? – спрашивает Лёва. – И куда же?

– Прямо в пасть мальтийской птицы, вот куда! – отвечает Ника и на всякий случай показывает язык.

Обиженный Лёва замолкает: Ника сегодня какая-то злая, будто не она предложила идти к Аннабель.

Уже четверть часа они петляют по дворам и пустынным переулкам, словно их проводница пытается запутать следы – а может, сделать так, чтобы ребята не смогли второй раз найти дорогу. Наконец они выходят из арки и видят знакомый дощатый забор.

– Здесь, – шепотом говорит Аннабель.

Гоша замирает в растерянности. Это же наше секретное место, думает он, сюда нельзя никому, кроме нас.

И тут же другая мысль догоняет его: «Как все-таки здорово, что Аннабель сама нашла этот дом! Значит, она будет здесь вместе с нами. Мы будем вместе! Как здорово!»

– Здесь, – повторяет Аннабель.

– Здесь мы уже были, – отвечает Марина, – и не раз. И как раз сюда мы соврешенно не собираемся идти. Я имею в виду – вместе с тобой.

Аннабель смотрит на нее с презрением:

– Что, струсила? Я так и знала: у вас кишка тонка.

– Вовсе и не струсила, – пожимает плечами Марина, – просто мы с тобой в этот дом не пойдем!

– Конечно, не пойдете, – говорит Аннабель, – потому что боитесь, да?

– Ничего мы не боимся, – отвечает Марина, – мы там сто раз были, а с тобой – не пойдем.

– И почему это?

– А почему это я перед тобой должна отчитываться?

Теперь они стоят друг напротив друга. Аннабель немного выше, и Марине приходится тянуться вверх, чтобы стать с ней вровень. Девочки стоят к Гоше в профиль, он видит, как у обеих раздуваются крылья носа.

– Да вы все трусы, – говорит Аннабель, – только и умеете, что вдесятром на одного!

Тут Гоша не выдерживает.

– Вовсе мы не трусы, – кричит он, – мы в этом доме уже были и даже вызвали… не то что привидение – настоящего мертвого!

– Ты что, мы же слово дали? – шепчет Лёва, а Аннабель поворачивается к Гоше и, кажется, впервые смотрит на него с интересом:

– Это как – настоящего мертвого?

– Да врет он все, – быстро говорит Марина, – никакого мертвого мы не вызывали, с чего бы это?

Но Гоша видит: Аннабель сразу поверила ему.

– Да ладно, ребята, – говорит он, – раз уж мы к ней пришли – чего в молчанку играть? Давайте все расскажем, а?

– Трепло, – говорит сквозь зубы Марина. Даже Лёва смотрит исподлобья – но тут Ника неожиданно говорит:

– В самом деле, ребята. Мы же собрались Гошину маму спасать – чего секреты разводить? Давайте расскажем, чего уж там.

– Я видела привидение здесь, – говорит Аннабель, останавливаясь посреди той самой комнаты, где когда-то ребят напугала крыса. – Давайте здесь и начнем.

Она снимает с плеча разрисованную молниями и сердцами сумку, кладет на пол и порывшись в учебниках, вынимает два свертка: один, небольшой, из черного бархата, другой – из обычной газеты. Гоша заглядывает через плечо и, когда девушка разворачивает ткань, видит маленький серебряный ножик. Не боевой кинжал, знакомый Гоше по военным фильмам, – обычный столовый нож, только остро заточенный с двух сторон.

– Вампиров убивать? – ехидно говорит Марина.

– Нет, – отвечает Аннабель, – вены резать.

Марина фыркает. Гоша смотрит на нее с упреком и быстро спрашивает Аннабель:

– А зачем резать вены?

Девушка убирает бархотку в сумку, застегивает молнию.

– Когда-то это был такой способ самоубийства, – говорит она. – Способ сделать себя мертвым. Разрезать себе вены. Самоубийство – главное, что может сделать человек. И когда любой из нас режет себе вены, он говорит мертвым и всему Заграничью: смотрите, я ваш! Я хочу быть с вами! Мы, смертники, часто режем себе вены. Это как клятва верности смерти. Да вообще, перерезать вену – это как будто немного прорезать брешь в Границе.

Аннабель закатывает рукава, и Гоша видит худые руки, покрытые небольшими шрамами.

– Ух ты! – говорит он.

– А это больно? – спрашивает Лёва.

– Конечно, это больно, – отвечает Аннабель, – но мы не боимся боли. Мы считаем себя мертвыми и поэтому ничего не боимся.

– И часто вы это делаете? – спрашивает Марина.

– Когда надо – тогда и делаем, – отвечает Аннабель.

– Что-то ты слишком живая для мертвой, – поддевает ее Марина. – И одежда у тебя как у живых, и даже ножичек – самодельный.

– Мертвая одежда – для мажоров, – говорит Аннабель, – смертники сами делают себе одежду. Мы сами делаем и свою одежду, и свою судьбу!

Девочки опять смотрят друг на друга с вызовом, и Гоша думает: что они как с цепи сорвались? Неужели нельзя по-нормальному? Ему неудобно перед Аннабель, он хочет ей объяснить: Марина на самом деле вовсе не такая вздорная, она – клевая девчонка, с ней хорошо дружить. Но Гоша помнит: Аннабель не забыла драки у гаражей – и молчит.

Лёва смотрит на друга, потом вздыхает и говорит, почти как взрослый:

– Девочки, может, хватит? Что вы, в самом деле, как маленькие.

Марина пожимает плечами и отворачивается.

Аннабель берет в правую руку нож и рассекает вену на левой. Ника вскрикивает.

– Теперь вы, – говорит Аннабель. – Потом мы смешаем кровь, нарисуем звезду и попробуем пробить дыру. Ну, кто первый?

Она смотрит на четырех друзей.

– Чего, опять боитесь? – говорит она, и тогда Гоша протягивает руку за ножом.

Пальцы у Аннабель совсем холодные.

Гоша сжимает нож покрепче – короткая вспышка боли, вовсе не так страшно, как он думал. Он растерянно смотрит, как порез набухает кровью. Густые капли падают на пол.

– Дай мне, – слышит он голос Ники.

Девочка берет нож, Гоша встречает ее взгляд. Не отводя глаз, Ника делает почти незаметное движение – и тут же вскрикивает, выронив нож.

Гоша думает: надо сказать Нике что-нибудь, но не может придумать – что.

Марина поднимает упавший нож, смотрит на него с недоумением, закатывает рукав, пожимает плечами и каким-то будничным жестом – словно режет хлеб – рассекает вену.

– Ну, Лёва, давай, – говорит она.

– Давай, Лёвка, это не больно совсем, – вторит ей Гоша, хотя рука с каждой минутой болит все сильнее.

Лёва прикладывает лезвие к запястью и несколько раз возит туда-сюда.

– Резче давай, – советует Гоша.

Лёва дергается – получилось! – и возвращает нож Аннабель.

К этом моменту она уже размотала второй сверток: теперь Гоша видит, что в газете лежат пять магнитных свечей, таких же, как та, которой они три месяца назад вызвали из Заграничья Майка.

– Ну вот, – говорит Аннабель, – теперь мы должны кровью нарисовать звезду в круге, стать каждый в верхушке луча, поставить перед собой магнитные свечи, зажечь и взяться за руки. Тут главное – не разжимать рук, что бы ни происходило.

– Мне кажется, мы это уже однажды проходили, – говорит Марина, – только без крови и с одной свечой. Боюсь, во второй раз этот дом вообще развалится.

– Ладно, – говорит Ника, – давайте уж закончим, если начали.

Звезда получилась совсем небольшой, и ребята почти касаются друг друга плечами. Гоша держит за руку Нику и Лёву, Лёва – Аннабель, та – Марину, а Марина – Нику. Магнитные свечи горят уже несколько минут. Ничего не происходит.

– А почему ты думаешь, что это должно сработать? – говорит Марина.

– Я знаю, что должно, – отвечает Аннабель.

– А ты пробовала когда-нибудь?

Аннабель молчит.

– Пробовала или нет?

– Сама нет, но мне говорили…

Марина смеется:

– Обалдеть! Мы, как дураки, режем себе руки, заливаем все кровью, жжем магнитные свечи и водим здесь этот дурацкий хоровод – а, оказывается, тебе это только говорили! Где говорили? В детском саду? В младшей группе?

– Вовсе и не в детском саду! – отвечает Аннабель, и в этот момент в дальнем конце дома раздается грохот.

– Началось! – говорит Ника.

– Я же говорила! – торжествующе заявляет Аннабель.

– Тихо! – говорит Лёва, и только тогда Гоша слышит, что кто-то идет к ним через комнаты. Ника что есть силы сжимает его руку.

Гоша смотрит на Аннабель: ее глаза широко распахнуты, она смотрит куда-то ему за спину. Он оборачивается: в проеме двери мало-помалу проступает угловатая фигура.

– Я так испугался, чуваки, – говорит Майк, – а это снова вы!

12

– А еще у меня с собой есть интердвижок, смотрите!

Майк достает из кармана небольшой диск, чем-то похожий на айпо, но круглый, как блюдце. Со всех сторон из его нижней части торчат провода с кольцами на конце.

Они все сгрудились вокруг. Даже Аннабель молча заглядывает Майку через плечо. Небось, первый мертвый в ее жизни, злорадно думает Марина. Тоже мне, смертница!

– Надо всем взяться за кольца, – поясняет Майк, – чем больше народу, тем лучше прием. Потом надо натянуть провода, чтобы интердвижок висел в воздухе.

Ребята делают, как сказал Майк. Он тоже просовывает палец в одно из колец и тянет на себя. Другой рукой он по-прежнему сжимает кисть Марины. Ей чуть больно, но почему-то это пожатие ей приятно. Рука у Майка теплая и немного влажная.

– Он начнет светиться, и надо, чтобы кто-нибудь набрал вот здесь никкод, – и Майк, отпустив кольцо, тыкает в буковки на небольшом экране в центре устройства. – Мы называем этого человека СМИ – сокращенное от Старший модератор интердвижка.

– Ты говорил, никкод – это что-то вроде номера телефона, да? – спрашивает Лёва. – И у тебя, наверное, есть какая-нибудь телефонная книжка с номерами?

– Да, конечно, вот она, в самом движке, – Майк быстро пробегает пальцами по экрану, и Марина видит, как сменяют друг друга незнакомые имена и фамилии, написанные на каком-то мертвом языке, – но вам это не нужно, вы же никого здесь не знаете. Это я все удалю, а впишу свой ник-код.

– А как люди получают такие коды? – спрашивает Лёва. – Им их выдают?

– И долго надо стоять в очереди? – добавляет Ника.

– Зачем – в очереди? – удивляется Майк. – Нужно вот сюда зайти, ввести свое имя и выбрать себе никкод.

– Любой?

– Нет, свободный, – Майк отпускает Маринину руку. – Я сейчас сам сделаю, это нетрудно, подождите минутку.

Некоторое время Марина смотрит, как пальцы Майка бегают по экрану. Сегодня он совсем не похож на того перепуганного мальчишку, которого она видела в последний раз. Губы чуть приоткрыты в полуулыбке, поблескивает скобка, голубые глаза не отрываются от маленького экранчика.

– Вот, – говорит Майк, – я завел вам никкоды. Легко узнать: там обязательно должна быть такая загогулина, ну вот эта. Мы его называем собачий хвост, или просто хвост. В записной книжке, смотрите, – только я по-нашему имена написал, ничего?

– Нормально, – говорит Лёва, – мы в школе мертвые языки проходим, уж имена-то как-нибудь прочтем.

– А на каком из мертвых языков ты говоришь? – спрашивает Аннабель.

Это первые слова, которые она произносит с тех пор, как появился Майк.

– На инглийском, – говорит Майк, – и немного на франкском.

– Здорово! – Аннабель берет его за руку и говорит на инглийском: – Я специально изучала ваш язык, чтобы говорить с мертвыми. Я – смертница, я хочу быть такой, как вы!

Майк смотрит на нее удивленно.

– Зачем? – спрашивает он на всеобщем языке. – Зачем ты хочешь быть мертвой? Ты ведь рано или поздно все равно такой станешь. Все живые станут мертвыми – а вот мертвые живыми никогда.

Аннабель смущенно опускает глаза, и Гоша трогает Майка за плечо:

– А никкод моей мамы никак нельзя узнать?

– Ну я и лох! – Майк хлопает себя по лбу. – Чуть было не забыл! Я же прочитал ваш флоппи: у отца сохранилась копия в писюке. Там в одном файле есть никкод твоей мамы. Я его уже ввел в этот интердвижок.

– Спасибо, – сказал Гоша, – значит, я могу связаться с моей мамой?

– Ну да, – смутился Майк, – если у нее есть с собой интердвижок и там, где она, нормальный прием. Если долго вращать блюдце, то должно получиться.

Ага, Марина, вращать блюдце – это значит звонить по этой штуке. Надо запомнить. Майк интердвижок. Вот клево, теперь у нас будет своя мертвая вещь. И не какой-нибудь видик, а совсем уникальная, секретная вещь! Небось, даже папа такой никогда не видел! Разве что дядя Коля, да и то – вряд ли.

– Спасибо, – говорит она Майку и пожимает руку.

Пальцы мальчика на мгновение стискивают ее ладонь, Майк смотрит Марине в глаза, словно хочет сказать что-то, – и в этот момент они слышат треск, а потом – истошный визг Ники.

Марина сразу понимает: кто-то отрывает доски от заколоченного окна. ДэДэ? – почему-то сразу думает она. Но нет: снаружи к стеклу прижимается нечто.

Не лицо, не маска, не морда.

Нет – сплошные струпья, язвы и гнойники. Раны, открытые, словно лишние пары глаз или беззубые рты.

Нике кажется: ее крик заглушает все остальные звуки. Но все равно она слышит треск, с которым существо за окном отдирает доску за доской, слышит скрип, с которым гниющие пальцы скребут стекло.

– Ромерос, – шепчет Майк, – зомби. Кранты, чуваки, надо валить отсюда.

– Шкаф! – кричит Лёва. – Надо закрыть окно шкафом!

– Верно, – отзывается Гоша, – в кино так всегда и делают!

Все вместе они бросаются к шкафу, стоящему у стены, толкают и тянут к окну. Ника старается не смотреть в ту сторону, но все равно слышит треск и скрип. Шкаф такой тяжелый, что ей кажется: еще немного – и у нее что-то порвется внутри. Она видит покрытое потом лицо Аннабель, совсем близко. Девушка тяжело дышит, мокрая черная челка прилипла ко лбу. Пальцы у Ники почти разжались, она упирается спиной в стену и, скосив глаза вправо, видит страшное существо совсем близко – и тут стекло со звоном разбивается. Ника кричит, разжимает пальцы и отскакивает.

Шкаф с грохотом падает, завалив окно и преградив путь зомби.

– Откуда он взялся? – говорит Гоша.

– Я не знаю, – срывающимся голосом отвечает Майк, – они лезут через дыры в Границе, но откуда они снаружи дома?

В этот момент снова раздается треск – это отлетают доски на противоположном окне.

– Бежим отсюда, – кричит Марина, – мы не закроем все окна! Надо прятаться!

Ника бежит, перед ней – Марина и Майк, следом – Аннабель и Гоша с Лёвой. Череда комнат кажется бесконечной, слева и справа трещат доски на окнах, Ника старается не слушать, не смотреть.

Они вбегают в последнюю комнату – что-то вроде кладовки. Ника понимает, почему Марина вела их сюда: здесь нет окон.

– Надо чем-то завалить дверь, – говорит Лёва.

Ника осматривается в полумраке: если не считать нескольких поломанных стульев, комната пуста.

– Сундук в соседней комнате, – говорит Марина. – Если притащить сюда, мы сможем забаррикадироваться.

Гоша распахивает дверь и кивает Аннабель:

– Пошли!

Майк и Лёва бегут следом, Марина и Ника – за ними.

Сундук старый, обитый железными обручами, с четырьмя кожаными ручками по бокам.

– Майк, Гоша – беритесь спереди, – командует Марина, – я с Лёвой – вот эту, Аннабель с Никой – ту. Поднимаем на раз-два-три!

– Мы не успеем, – говорит Майк, – они уже в доме.

– Не дрейфь, – говорит Марина, и Ника удивляется ее спокойствию. – Раз-два-три!

Сундук отрывается от пола, Ника слышит шумное дыхание Аннабель, видит набухшие жилы на шее Гоши.

Шаг за шагом они двигаются к спасительной кладовке.

– Еще немного, – хрипит Марина, – мы почти дошли.

И в этот момент медленно, словно в кошмаре, распахивается боковая дверь, и Ника видит, как сочащийся гноем обрубок хватает Гошу за плечо, а следом уже тянется клоака рта, кровоточащие десны, желтые зубы…

Кожаная ручка вырывается из сведенных пальцев, Ника кричит, не в силах пошевелиться – и в этот момент кто-то отталкивает ее, она падает на сундук и едва успевает заметить черную с серебром спину, метнувшуюся наперерез зомби, а потом – выкрик хэ! на самом выдохе, и тут же – звериный визг, не то стон, не то плач. Ника поднимает голову: это вопит зомби. В полуметре от нее, покачиваясь, блюя кровью, размахивая обрубком. Вместо кисти – дымящийся срез.

Ника видит, как Гоша разворачивается и бьет ромерос ногой в грудь – тем же ударом, что когда-то Вадика. Уродливая фигура вываливается обратно в дверной проем. Аннабель в замешательстве смотрит на дымящийся серебряный нож, словно раздумывая, что с ним делать, потом сует в карман куртки.

– Что стоите? – кричит Марина. – Раз-два-три – взяли!

– Они его точно не сдвинут? – с опаской спрашивает Ника.

В кладовке темно и тесно. Совсем рядом – шумное дыхание кого-то из ребят. Чьи-то пальцы касаются Марининой руки – и она узнает Майка.

– Не сдвинут, – говорит она, – ты же видела, какой он тяжелый.

– Все равно, – говорит Аннабель, – мы должны быть готовы к атаке. У кого-нибудь есть оружие?

Все молчат.

– Мы можем заточить ножки от стульев, – предлагает Гоша, – и стараться бить в голову.

– Можно и не затачивать, – говорит Марина, – просто – бить!

Пальцы Майка сжимают ее кисть, и она думает: «Да, я молодец. Быстро взяла себя в руки. Теперь главное – не расслабляться. Даже если они смогут опрокинуть сундук, одну дверь всегда можно оборонять».

Вот только вопрос – как долго?

В темноте слышно, как Гоша с Левой обламывают ножки от стульев и передают их Аннабель.

– Нет, – говорит она, – серебряным ножом их не заточишь. Марина права: будем просто бить.

И тут Марина слышит над самым ухом шепот Майка:

– Я все время думал о тебе, все эти годы. Ждал, пока ты позовешь. Я так счастлив, что мы снова вместе! Я еще тогда хотел тебе сказать – ты самая лучшая на свете.

Марина пытается разглядеть его лицо, но в темноте ничего не видно.

– Глупости, – тоже шепотом отвечает она, – я самая обычная.

– Нет, нет, – шепчет Майк, – ты смелая, ты умная, ты очень красивая.

Она чувствует руку на своем плече. Он обнимает меня, удивляется Марина, он, что, влюбился?

Марина знает: мальчики иногда влюбляются в девочек. Девочки тоже все время влюбляются, на переменах вечно обсуждают – кто в кого. Мальчики говорят с мальчиками, девочки – с девочками. Никогда мальчики не говорят девочкам о любви, не говорят таких слов. Несколько лет назад Марина подозревала, что Лёва влюблен в нее, – но они никогда не говорили бы об этом.

Влюбленные должны вздыхать издалека, писать любимое имя на своей сумке или в тетрадках. Если и заговорить, то о какой-нибудь ерунде. Сказать: ты самая лучшая на свете, взять за руку, обнять за плечи – это невероятно, невозможно.

Так же невозможно, как атака зомби-команды посреди столицы.

Марина замирает. Ладони Майка касаются ее лица. Как будто гладит, думает Марина и совсем близко чувствует в темноте дыхание, а потом – чужие мертвые губы прижимаются к ее губам.

Это – поцелуй, да. Марина чуть разочарована: в книжках столько написано – сердце рвется из груди, все такое.

Не похоже: сердце вроде на месте.

Может, все случилось слишком неожиданно?

Майк шепчет, уже совсем тихо: Я тебя люблю. А потом – страшный хруст, снова визжит Ника, сундук больно бьет Марину по бедру, откуда-то пробивается слабый луч света.

– К двери! – кричит она. – Они атакуют!

Впятером они пытаются придвинуть сундук назад – но дверь выгибается под тяжестью множества тел, одна за другой отлетают доски дверного косяка, в комнату тянутся гниющие руки, сочащиеся слизью пальцы, покрытые струпьями обрубки.

Марина что есть силы колотит по ним ножкой стула, где-то визжит Ника, на два голоса раздается уверенное хэ! Гоши и Аннабель, но щель все расширяется, и вот в кладовку просовывается голова с распахнутой пастью, с обвисшими слизистыми мешками щек. Марина вбивает палку прямо в пустую глазницу – зомби рушится куда-то вниз, унося с собой ее оружие.

– Дайте еще! – кричит Марина, и Лёва из темноты кидает изогнутый обломок спинки.

Марина принимается орудовать им, как серпом. Руки, пальцы, головы, глаза, рты, язвы, кровь, слизь, гной… Она не чувствует времени. Опять и опять ругается на мертвом языке Майк, издает боевой клич Гоша, что-то кричит Ника. Хрюканье, визг, стоны – все звуки сливаются в кошмарный гомон.

Зомби падают под ударами, но щель становится все шире. Пот заливает глаза. Марина хочет сбросить куртку, но некогда – зомби все лезут и лезут, тела все рушатся и рушатся.

Майк сказал, что он меня любит, некстати думает Марина. Мертвые такие странные.

Ломается кусок спинки, Ника подает какую-то новую деревяшку, рука Марины поднимается и опускается – механически, как во сне. При каждом ударе хлюпает мертвая плоть зомби.

Вдруг все прекращается.

Марина переводит дыхание и сбрасывает окровавленную куртку. Недвижные тела почти полностью закрывают проход – возможно поэтому зомби остановились.

– Хотел бы я увидеть это в кино, – говорит Лёва.

– Эй, пацан, покажи класс! – переводя дыхание, говорит Гоша, и все смеются.

– Вы не поняли, – объясняет Лёва, – я бы хотел, чтобы про нас сняли кино. Мы же – герои!

– Я – нет, – говорит сокрушенно Ника, – я жуткая трусиха.

– Мы – герои, – повторяет Марина и, вспомнив слова Майка, добавляет: – Мы самые лучшие на свете!

– Они вернутся, – говорит Аннабель, – они всегда возвращаются. Что мы будем делать? У нас почти не осталось оружия.

– Давайте посмотрим, – предлагает Гоша, – может, еще что-нибудь найдем?

Марина нагибается и начинает шарить по залитому кровью и слизью полу.

– Черт, ничего не видно!

– Подожди, – говорит Майк и вытаскивает из кармана айпо.

В слабом свете маленького экрана Марина различает лица своих друзей: растрепанные, грязные, окровавленные, они смотрят друг на друга и нервно улыбаются.

– Когда мы станем мертвые, – говорит Ника, – мы же все равно останемся друзьями, правда?

– Ну, до этого еще далеко, – говорит Марина, – не дрейфь.

Нас наверняка уже ищут.

– Вряд ли нас ищут здесь, – говорит Лёва, – мы же никому про этот дом не говорили.

– Ну, все равно, – отвечает Марина, – будем держаться, пока есть силы. Не сдаваться же нам, верно?

И тут они снова слышат, как приближаются шаркающие шаги, плотоядное похрюкиванье, взвизги…

– За дело! – говорит Марина.

И вдруг понимает: в комнате кто-то есть.

Странное, необъяснимое чувство – будто в дальнем углу что-то зашевелилось, зашуршало. Может, крыса?

– Посвети туда! – командует она Майку, тот поднимает айпо, и в тусклом свете Марина различает в углу высокую закутанную фигуру. Человек делает шаг вперед, он стоит совсем близко, теперь уже все видят его. Забыв о приближающихся зомби, они смотрят на незнакомца – и тут он сбрасывает плащ. На нем что-то вроде формы, в полумраке трудно различить – какой. Мужчина смотрит на Майка и говорит со слабой улыбкой:

– Привет, племяш! – и добавляет: – Похоже, я чуть было не опоздал.

А потом он выбрасывает руки вперед, они словно вырастают, словно удлиняются на глазах, ладони вспыхивают серебром – и расцветают яркими, слепящими вспышками.

Марина отскакивает, Майк роняет айпо – но комната и так освещена белым пламенем, толчками вырывающимся из двух серебряных пистолетов в руках незнакомца. Неподвижные тела, загораживающие проход в комнату, разлетаются, объятые огнем. Мужчина одним ударом ноги отбрасывает сундук – рушатся остатки двери, открывается проход.

Озаренная серебристым сиянием выстрелов фигура вырастает в дверном проеме.

– Что, узнали меня? – кричит мужчина, и тьма отвечает паническим воем, отчаянным стоном, ором, лаем. – Узнали? Ну тогда – встречайте!

И сполохи огня уносятся в темноту.

От грохота у Марины закладывает уши – и вдруг обрушивается тишина, опустевшие магазины со стуком падают на пол.

Незнакомец поворачивается к Майку:

– Познакомишь меня со своими друзьями, племяш?

– Конечно, дядя, – Майк показывает на стоящих вокруг ребят: – Ника, Лёва, Гоша, Аннабель, а это – Марина.

– Очень приятно, – говорит мужчина. – Вы молодцы, ребята. Вижу, хорошо сражались. Наверно, даже без меня справились бы, а?

Он смеется, и Марина вспоминает: десять минут назад она была уверена, что все кончено, – и улыбается в ответ.

– Майк, как всегда, забыл меня представить, – говорит мужчина. – Я – дядя Ард, майор Ард Алурин.

– Ух ты! – говорит на этот раз Лёва.

13

– Они только отступили, – говорит Алурин, – у нас есть минут десять до следующей атаки. У вас есть серебряные ножи?

– Только у меня, – с гордостью говорит Аннабель.

– Плохо, – качает головой Алурин.

Он сидит на поваленном сундуке, в ногах – зажженный фонарь. Ребята столпились вокруг, на самой границе света и тьмы. Лицо Алурина в тени, хорошо видны только руки, один за другим вставляющие патроны в магазины, – и два больших серебряных пистолета.

Гоша осторожно тянется к пистолету и кончиками пальцев касается серебристой рифленой рукоятки.

– Так и просится в руку, да? – улыбается Алурин. – Лучшее оружие, какое только можно достать по обе стороны Границы. «Хирошингу-2001», сорок пятый калибр, магазин на двадцать патронов, специальная модель с увеличенной убойной силой. Разносит зомби на части с пятидесяти метров. Хочешь взять?

Гоша завороженно кивает и бережно сжимает пистолет в потной ладони.

– Легко взять – трудно выпустить, – усмехается Алурин. – Дай-ка его сюда.

– Скажите, дядя Ард, – вернув пистолет, спрашивает Гоша, – почему, если Граница проходит внутри дома, зомби атаковали нас снаружи? Как они проникли в город? Может, не в доме дело?

В Гошином голосе звучит легкая обида: он так полюбил этот дом, считал его своим даже больше, чем родительскую квартиру, – а вот на тебе!

– Это называется «эффект решето», – объясняет Алурин. – Иногда вокруг свежей бреши в Границе образуется множество новых ходов. Вы открыли один проход здесь, внутри дома – им прошел Майк, – а несколько десятков дыр возникло снаружи: оттуда и потянулись зомби. Такое ощущение, что они стояли наготове, не одиночные ромерос, а целая зомби-команда – уж больно слажено действовали. Возможно, твой отец, – и Ард кивает Майку, – подготовился заранее.

Алурин говорит уверенно и спокойно. Слабые щелчки патронов, встающих на свои места, словно аккомпанируют ему.

– Мой брат Орлок – опасный и злой человек. Когда мы оба были живыми, я не подозревал, что он работает на мертвых, но теперь понимаю – Орлок всегда хотел власти. Вскоре после Проведения Границ мой брат стал ведущим сотрудником секретной лаборатории Министерства по делам Заграничья. Считалось, что доктор Алурин изучает, как повелители подчиняют себе упырей, – но на самом деле Орлок искал способ подчинить своей воле живых, используя тот же самый механизм. Он действительно был талантливый ученый – так, по ходу дела он открыл принцип ограничения… его еще называют принципом свободы воли. Вы, наверно, проходили его в школе?

– Нет, – говорит Марина, – папа упоминал его однажды, но я не поняла, что это.

Ника вдруг задумывается о своем отце: вот майор Алурин, мертвый, пришел и спас их, а теперь сидит, разговаривает. Может быть, он встречал где-то ее папу? Должны же хорошие мертвые знать друг друга?

– На самом деле, это очень просто. Вы знаете, у мертвых есть Знание, а у живых его нет. Зато у них – у вас – есть свобода воли, возможность выбирать между добром и злом.

– А мертвые разве не могут выбирать? – спрашивает Ника.

– Мертвые уже выбрали, – говорит Алурин, – еще при жизни. Или в момент смерти. Или – в одном из промежуточных миров. Очень часто им стыдно за свой выбор – говорят, поэтому они не могут вспомнить, кем они были, пока были живыми. Это очень тяжело, быть мертвым.

Алурин вздыхает, и Ника думает: неужели даже такой великий герой, как Ард Алурин, стыдится того, что делал, пока был живым? Интересно, он знает, что в школах детям до сих пор рассказывают о его подвигах?

– Свобода воли позволила живым воздвигнуть Границу – и она же дает им возможность делать в ней бреши и проходы. Мертвые могут только активировать эти дыры, если они плохо заделаны, – вот почему вы все живете в безопасности, в спокойном и счастливом мире. И эта же свобода воли не позволяет превращать живых в упырей – сначала их надо убить. Орлок понял это довольно быстро – он сделал доклад на Президиуме Министерства, на него посыпались награды, его лаборатории ни в чем не было отказа, какое бы оборудование он ни попросил и какой бы эксперимент ни задумал. Тогда-то он и стал вызывать мертвых, подчинять их своей воле и после этого отправлять в промежуточные миры, где они пребывали в каком-то подобии анабиоза, ожидая, пока Орлок вызовет их снова. Вероятно, мой брат хотел собрать большую армию. Он не довел свой план до конца: один из вызванных им мертвых оказался полковником мертвой контрразведки и сумел завербовать Орлока, прежде чем мой брат превратил его в упыря и отправил в резерв. Спустя некоторое время Орлок активировал полученные от полковника контакты с командованием мертвых – причем в одной из самых милитаристких и жестоких областей Заграничья. Он расчитывал получить от них необходимые для работы Знания, но в какой-то момент понял, что сам стал пешкой в чужой игре. По плану генералитета здесь, в вашем мире, армия упырей Орлока должна была стать авангардом вторжения мертвых. Орлок понял, что война неизбежна, и решил заранее перейти на сторону тех, кого считал победителями. Он оформил себе командировку в Заграничье – с его влиянием и славой это было проще простого, – а потом стал невозвращенцем.

Алурин снова вздыхает. Наверное, он жалеет, что не остановил брата, думает Ника, не догадался, что с ним происходит.

– Для меня это стало потрясением. Мой старший брат, которым я всегда так восхищался, – и вдруг невозвращенец. Не просто невозвращенец – глава особого отдела «черных отрядов», командир огромной мертвой орды, ждущей только возможности напасть на живых… Возможно, поэтому я и пошел в армию: я хотел искупить вину своей семьи… А потом началась война.

Ника помнит, что было дальше. Ей становится жалко майора Алурина: он не смог остановить брата, спасти жену и дочь. Там, в Заграничье, он, наверное, совсем один.

Она подвигается поближе к Арду Алурину и спрашивает:

– Скажите, а там, в Заграничье, есть другие мертвые, которые как вы… которые на стороне живых?

Алурин проводит тяжелой рукой по взлохмаченным Никиным волосам.

– Да, конечно. Мертвые разные, как и живые – разные. Если честно, большинству из нас нет дела до живых. Своих забот хватает. Преступность, перенаселенность, безработица, инфляция, голод… ну, вам в школе должны были рассказывать. У мертвых – своя жизнь. Это я сохранил память, сохранил верность тому, во что верил, пока был жив, – но даже я все равно мертвый. Мертвые и живые дожны быть разделены – неслучайно мертвые не могут долго находиться в мире живых: с кого-то слезает слоями кожа, кто-то сходит с ума…

– А вы? – спрашивает Лёва.

– Я мгновенно сгораю на солнце, – отвечает Алурин, – ну, на живом солнце, конечно.

– Отец говорил: ему нечего бояться в мире живых, – замечает Майк.

– Да, Орлок очень силен, – кивает Алурин. – Он использовал свою свободу воли, чтобы стать невозвращенцем. В отличие от большинства из нас, мертвых, он перешел на эту сторону добровольно – и мог как следует подготовиться. Он в самом деле не боится дневного света – это важно для него, потому что он не оставил идеи вернуться сюда и захватить власть над живыми. Поэтому я и говорю твоим друзьям: остерегайтесь моего брата. Он что-то замыслил – и, судя по всему, вы нужны ему для его плана. Будьте осторожны.

– Да, – говорит Марина, – мы уже поняли. Мы будем остерегаться.

– Вы с Орлоком продолжаете враждовать? – спрашивает Лёва.

– Да, все эти годы, – усмехается Алурин. – Или столетия. У нас там сложно со временем, вы же знаете.

– Дядя Ард, – говорит Лёва, – я давно хотел спросить: а что происходит с мертвыми, когда их убивают? Серебряной пулей или как-нибудь еще. Куда они попадают?

– Не знаю, – отвечает Алурин. – Есть граница между мертвыми и дважды мертвыми – и куда как крепче вашей Границы. Говорят, в некоторых мертвых областях есть люди, которые заглядывали на ту сторону, видели дважды мертвых. По мне, так это только бабьи россказни. Когда мертвых уничтожают, от них ничего не остается. Я, во всяком случае, так думаю.

Вот что такое – быть мертвым, думает Ника. Знать, что если ты снова умрешь, то уже не будет ничего. Все закончится.

Она поднимает голову и тихо говорит Алурину:

– Спасибо, что вы пришли. Я очень боялась.

– Ну что ты, – отвечает Алурин, – на самом деле ты смелая девочка. Любой бы на твоем месте испугался.

– Скажите, – спрашивает Ника, – вы не встречали там, в Заграничье, моих маму и папу? Их зовут Мария и Степан Логиновы, они попали туда два года назад.

– Прости, – Алурин встает, – если и встречал, то они не помнили своих имен. Но я попробую их найти, если хочешь.

– Да, – говорит Ника, – да, пожалуйста. Мне это очень важно. Передайте им, что я их люблю и помню до сих пор и что я уверена – они остались добрыми, хорошими людьми.

– Да, – говорит Алурин, – я передам.

Он гладит Нику по голове, слезы наворачиваются ей на глаза. На секунду она представляет: это папа вернулся, чтобы еще раз сказать – он любит ее.

– Тебя зовут Ника, правильно? – спрашивает Алурин.

Девочка кивает.

– У меня была дочка, – говорит он. – Когда Орлок сделал ее мертвой, она была как раз твоих лет.

Павел Васильевич говорил, она была похожа на меня, вспоминает Ника, но ничего не говорит.

– Вы видитесь с ней сейчас? – спрашивает Лёва, но Алурин не отвечает. Медленно он поднимает длинный белый палец и шепотом говорит:

– Тише!

Майк и Марина, о чем-то шептавшиеся в темноте, замолкают, и теперь все слышат глухой далекий рокот.

– Идут, – говорит Алурин и встает. – Держитесь все вместе, старайтесь от меня не отрываться. В бой не лезьте – вы уже сегодня повоевали.

– У меня есть нож! – говорит Аннабель.

– Побереги его для следующего раза, – усмехается Алурин. – Сегодня мой праздник, не лишай меня удовольствия.

Он распахивает заслонку фонаря, и луч света освещает коридор.

Два десятка зомби медленно приближаются, покачиваясь из стороны в сторону.

– И это все? – говорит Алурин. – Даже скучно.

Он вскидывает пистолеты – каскад вспышек, грохот выстрелов. Ника видит лицо майора Алурина: в нем нет ни следа той нежности, которая чувствовалась всего несколько минут назад, – только радость, только ярость, только слепое упоение битвой.

Зомби падают на пол, превращаются в бесформенную груду, растекаются зеленоватыми лужами гноя. Алурин перезаряжает пистолеты – и в этот момент что-то круглое, вертящееся вылетает из полумрака. С треском снаряд разрывается у Никиных ног, желто-зеленые брызги летят во все стороны, несколько капель попадают на руку – и Ника кричит от неожиданной боли.

– Мертвые головы! – кричит Алурин. – Они выпустили мертвые головы! Назад, все назад!

Лёва подхватывает Нику и тащит ее в чулан. Еще один череп разрывается прямо перед ними. За спиной один за другим грохочут выстрелы.

– Вот вы как! – кричит Алурин. – Ну, ладно, посмотрим, кто кого!

Пульсирующая боль все сильнее. Нике кажется, что вся левая кисть превратилась в одну сплошную рану. Обернувшись, она видит: мертвые головы раскалываются в воздухе, разорванные серебряными пулями. Ард Алурин стоит, освещенный вспышками выстрелов, пугающий и прекрасный.

Теперь Ника замечает: мертвые головы вылетают из третьей комнаты, где окопались несколько ромерос, прячась за повеленными шкафами. Шаг за шагом Алурин приближается к ним.

– Что это такое? – шепотом спрашивает Гоша Майка.

– Мертвые головы, – отвечает тот, – черепа погибших в битвах, наполненные химически модифицированным гноем. Новая разработка, в прошлую войну таких еще не было. Оружие избирательного действия: поражает только живых. Хорошо, что они только сейчас их подвезли. Бросили бы сразу пару таких в чулан – и всем вам конец.

– Но Алурину они ведь не страшны? – спрашивает Ника.

– Ни капельки, – говорит Майк, – он же мертвый.

Выглядывая из-за поваленного сундука, Ника видит: майор Алурин достиг третьей комнаты. Яркие вспышки огня, грохот, утробный вой – и внезапная тишина.

– Идиоты, – говорит Алурин, – они что, не понимают, что меня этим не пронять?

Ника выходит из укрытия и, осторожно обходя желто-зеленые пятна, идет к нему. Ей кажется, что она сама пошатывается, словно зомби. На пороге третьей комнаты она хватается за косяк.

– У меня что-то с рукой, – шепчет она.

От боли кажется, что стены дома движутся, колышутся, дрожат. Алурин поворачивается к ней, медленно, словно движется в воде.

– Тебе надо к врачу, – доносится до нее голос, и вдруг что-то падает сверху, ярко-красное, как сгусток крови, Алурин снова начинает стрелять, и Ника видит: стены в самом деле шевелятся – с них один за другим падают какие-то крупные пауки, алые, пятипалые…

– Беги! – кричит Алурин. – Это тинги, беги!

Но Ника не может тронуться с места и только слышит, как бежит по коридору Лёва, зовет ее по имени, кричит: Сюда! Сюда! – а майор Алурин стоит в ореоле выстрелов, в обрамлении падающих горящих комков, непобедимый, неуязвимый.

Лёва хватает ее за плечи – и в этот момент обрушивается потолок, но там, наверху, вместо чердака и крыши, – голубое небо и яркое солнце, почти такое же яркое, как ослепительная вспышка в центре комнаты, как пламенеющий шар на том месте, где секунду назад стоял майор Ард Алурин.

– Неееет! – кричит Ника. – Неееееет!

Она делает еще два шага и падает.

Пламя гаснет – в горке обгоревшего тряпья сверкают два серебряных пистолета и россыпь нерасстрелянных патронов.

И больше ничего.

[Интермедия]

Здесь нет времени

Милая Марина, я пишу тебе это письмо, хотя ты никогда не прочтешь его. Я пишу письмо, потому что все равно говорю только с тобой и думаю только о тебе. Когда мне холодно – я вспоминаю, как замерз, когда первый раз попал к вам. Когда жарко – вспоминаю тепло твоих губ, когда поцеловал тебя на прощанье. Когда мне грустно – мне теперь почти всегда грустно, – я вспоминаю, как ты грустила. Когда весело – вспоминаю, как ты смеялась. Я вспоминаю твой смех, я думаю, что никогда тебя больше не увижу, – и мне хочется плакать. Поэтому я редко смеюсь последнее время, редко и очень недолго.

Мне хочется плакать, но я не плачу. Не потому, что это якобы недостойно мужчины. Нет. Просто если я заплачу – я вспомню, как слезы текли по твоим щекам, когда ты стояла над горсткой пепла, что осталась от дяди Арда.

Я не хочу об этом вспоминать, Марина, не хочу. Пусть лучше у меня в памяти останутся только наши счастливые встречи.

Помнишь, я рассказывал тебе о нашем мире, о мертвом мире? Поверь мне, на самом деле в нем нет ничего интересного. Для меня во всяком случае. Особенно с тех пор, как я впервые тебя увидел.

Здесь нет ничего интересного – ведь здесь нет тебя. И никогда не будет.

Понимаешь, Марина, у нас ничего не меняется. Каждый день я иду в школу, в один и тот же класс. Одни и те же учителя, одни и те же одноклассники. И все они ведут себя так, словно верят: в школе можно чему-нибудь научиться. Можно перейти в другой класс. Можно вырасти, можно измениться.

Ты знаешь, Марина, это неправда. Мы изучаем мертвые технологии, узнаем все больше и больше бессмысленных, мертвых деталей. Горы мертвой информации громоздятся у нас в головах, горы мертвых знаний. Сколько бы мы ни узнавали нового – эти знания не меняют нас.

Мы навечно застряли в этом классе. Мы никогда не окончим школу, никогда не станем старше.

Здесь ничего не меняется, Марина. Разве только – погода. Иногда дождь, а иногда – солнце. Но снега почти не бывает. Учитель географии говорит, у нас мягкий климат.

Сегодня в нашем городе идет дождь. Я стою у окна и вижу, как неоновые огни реклам отражаются в лужах, как фары высвечивают одиноких промокших прохожих, как дождевая вода стекает по стеклам витрин.

Идет дождь, и во всем этом огромном мире нет тебя.

Здесь ничего не меняется, Марина. Ничего, кроме песен по ящику, кроме рекламных роликов, кроме одежды на манекенах, – ничего, кроме моды. Мы гонимся за модой, мы словно пытаемся убедить себя, что время все-таки существует, что завтрашний день хотя бы чем-то отличается от сегодняшнего.

Если бы мы знали, что когда-нибудь вырастем, мы бы не тратили время на эту ерунду.

Но мы не вырастаем. Нам вечно будет пятнадцать лет.

На два года больше, чем было тебе, когда мы встретились.

Здесь нет времени – и мне трудно представить, что оно есть хотя бы где-то.

Я пишу тебе письмо, которое ты никогда не прочтешь, и представляю ту девочку, которую видел последний раз: каштановая прядка, голубые глаза. Никакой косметики, никаких украшений. Такой я представляю тебя – а ты, должно быть, давно уже выросла, закончила школу, вышла замуж, родила детей… мальчика и девочку… может, даже назвала мальчика в мою честь, Майком. То есть Мишей. У вас ведь нет имени Майк.

А у нас нет имени Марина.

Есть Марианна, Мэри-Энн, Мария, Мэри… много имен, но Марины нет.

Марины нет.

Здесь нет тебя, понимаешь? И это – самое страшное.

Я бы хотел забыть о тебе. Я бы хотел влюбиться в обычную мертвую девушку, в какую-нибудь Машу или Соню, раз уж мне так нравятся живые имена. Я бы обжимался с ней на переменах, целовался взасос, тискался на школьных дискотеках… был бы как все.

Но так получилось, что я влюбился в живую девочку на два года младше меня. В девочку, которая даже не умеет целоваться. Которая, наверное, даже не понимает, что это такое – влюбиться. Которой, может быть, сейчас уже больше лет, чем мне, больше лет, чем моему отцу.

Я пишу это письмо, а ты, быть может, сморщенной старушкой лежишь в кровати, не в силах подняться без посторонней помощи, – и во всем огромном мире живых нет ни одного человека, который помнил бы тебя такой, как помню я: маленькой девочкой, еще не сознающей своей красоты.

Когда мы прощались, я сказал, что мертвым нельзя любить живых – потому что у мертвых нет времени. Ты вырастешь, сказал я, а вот я навсегда останусь пятнадцатилетним.

И это значит – мы никогда больше не увидимся. Даже когда ты уйдешь, когда пересечешь Границу – ты будешь совсем другой, ты все забудешь, не узнаешь меня, и, наверно, я не узнаю тебя.

Здесь нет времени, я не могу представить, как время делает из девочки – девушку, потом – женщину, а потом – старуху.

Я не могу представить тебя иной, чем видел в тот, последний, раз. Для меня ты всегда останешься семиклассницей, юной и прекрасной. И я прошу тебя: не спеши. Проживи свою жизнь до конца, до глубокой старости. Выйди замуж, роди детей, дождись внуков. Может быть, кто-нибудь из них будет похож на тебя. Может быть, когда там, у вас, пройдет много лет, твоя внучка, пиная ногой красные листья, пойдет в седьмой класс теми же улицами, какими когда-то ходила ты. Дай бог, чтобы она была похожа на тебя.

Вряд ли я увижу ее. Вряд ли рискну еще раз пересечь Границу: гибель дяди Арда оказалась слишком дорогой ценой за подобные путешествия.

Я не хочу рисковать. Я боюсь за тебя, Марина. Я хорошо помню, как мой дядя предостерегал тебя и твоих друзей.

Поэтому я не отправлю это письмо. Я сотру эти слова из компьютера, вычищу ему память, чтобы мой отец не мог их прочитать. Не хочу напоминать ему о тебе – но, боюсь, он и так слишком хорошо тебя помнит.

Ты знаешь, Марина, тебя в самом деле нельзя забыть.

Я – никогда не забуду. И, хотя ты не прочтешь это письмо, я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя навсегда, влюбился на всю смерть.

Видишь, Марина, какое у меня получилось грустное письмо. Честное слово, я не хотел. Я бы с радостью рассказал что-нибудь смешное, новую шутку, анедкот – но у нас почему-то не бывает свежих анекдотов.

Но все равно – из далекого Заграничья, из мест, куда ты еще не скоро попадешь, я прошу тебя: улыбнись! Улыбнись мне, Марина, и, может быть, я смогу улыбнуться в ответ, смогу больше не сдерживать слезы.

Я снова прощаюсь и снова целую тебя – целую еще раз, целую и люблю всем сердцем.

Твой

Майк Алурин.

Часть третья

Тайны живых

1

Весенний ветер раскачивает над улицей праздничный транспорант, надувает, словно парус, морской рябью морщинит голубое полотнище, серебряные буквы переливаются, словно пена на гребне волны.

Слов не разобрать, но Лёва и так знает – там написано: Живые женщины – свободные женщины! – классический апрельский лозунг, старый, еще до Проведения Границ, с тех времен, когда живые женщины боролись против притеснения. Какое там было притеснение, сейчас толком никто не говорит. Лёва где-то читал, что когда мужчина становился мертвым, его жена должна была последовать за ним. Но если подумать: что значит «последовать»? Ведь тогда еще не было Границы – значит, можно было последовать, а потом вернуться? Какое же это притеснение?

В летнем лагере кто-то рассказывал, что до Мая мертвые держали специальные гаремы с живыми женщинами – мол, против этого женщины и восставали. Лёва даже спросил об этом папу, но папа только фыркнул: гаремы? тоже придумаешь! романтик! – и больше об этом не заговаривал.

Вчера Лёва с папой купили букет гвоздик – ездили специально на рынок: двадцать второго апреля цветы можно найти только там, и цены на них ого-го какие! Букет они спрятали у Лёвы в комнате и утром вдвоем подарили маме. Получился, вроде как один подарок на двоих, но тут уж ничего не поделаешь.

Вечная морока с этими подарками! Пока был маленький, все было просто: картинку нарисовал или стишок наизусть выучил – вот и подарок. А теперь – седьмой класс, вроде как несерьезно стишок да картинка. А что дарить – непонятно. Купить он ничего не может, сделать сам – ну что он сделает?

В прошлом году попробовал сделать вечный календарь. Нашел на помойке пластмассовый ящик, вырезал оттуда пластинок, написал на них цифры, дни недели и месяцы. Вбил гвозди в дощечку, надел пластинки на гвозди – всё, как задумал. Получилось ужасно, стыдно вспомнить. Мама, конечно, умилилась, сказала «спасибо», бабушка Роза так даже восхитилась, воскликнула: Какая красота! – но что-то больше Лёва этого календаря не видел.

Может быть, поэтому Лёва в этом году совсем не радуется первому весеннему празднику. В детстве всегда его любил – всюду цветы, лозунги, солнце светит, – а сейчас никакого праздничного настроения, сам не знает почему.

Ветер задувает под куртку. Куртка живая, холодная, на пуговицах. Мертвые куртки все давно на молнии – но откуда у Левиных родителей деньги на мертвую куртку?

Лёва ежится. Вроде и солнце светит, и желтые одуванчики начали появляться в зазеленевших газонах, а вот ветер подул – и холодно. Может, дело в том, что он сидит здесь уже битых полчаса? Пойти, что ли, в школу, подождать в раздевалке?

Нет, не пойдет.

Ведь какая была мысль – как бы случайно прийти сюда. Вроде как пойти в праздничный день погулять, присесть погреться на солнышке, почитать книжку – и как бы случайно встретить Нику, возвращающуюся с Олимпиады.

А в раздевалке – какое же это «случайно»? Сразу понятно, что он там делает!

Кстати, а чего вообще Лёва конспирируется? Почему не сказать Нике, что вот, пришел ее встретить, узнать, как Олимпиада? Почему утром сказал маме, что идет гулять с Гошей? Никогда раньше маме не врал – а тут на тебе!

Наверное, это из-за Олимпиады. Мама и так огорчилась, когда узнала, что Лёва не прошел в финал. Не мог же он объяснить, что на отборочном туре он прятался в шкафу и читал файлы Гошиной мамы! А тут и папа стал говорить, что Лёва совсем мало времени уделяет учебе, еще и летом собирается в какой-то дурацкий поход на Белое море, тогда как надо больше заниматься, ведь старшие классы – самые важные, а потом стал рассказывать истории про своих одноклассников, которые в пятом-шестом классе были отличниками, а потом все забросили, даже в институт не поступили… Слушая его, Лёва вдруг подумал: а что, если ответить папе: Ну и что, что не поступили! Может у них-то все и получше сложилось, чем у тебя! – и тут же ему стало противно, хотя он, конечно, ничего не сказал, только подумал. Разве можно так о папе? Конечно, денег у них немного, но зато родители – заслуженные учителя, все их уважают.

И библиотека у Лёвы самая большая в классе.

Вот только куртка старая и холодная. Но ведь вещи – это не главное, верно?

Двери школы открываются, оттуда выходят парень с девушкой – наверное, десятиклассники. У девушки в руках букет гвоздик, ветер развевает светлые волосы, у парня на плече – две сумки.

Лёва знает: когда мальчик гуляет с девочкой, он должен нести ее сумку. Не потому, что сумка тяжелая или девушки – слабые, нет, это для того, чтобы девочка понимала: он за ней ухаживает.

Ухаживать – это значит ходить вместе, носить сумку, браться за руки, дарить цветы. Потом – поцеловаться, но это еще очень не сразу.

Лёва никогда ни за кем не ухаживал. Ну, то есть он ходил вместе с девочками – и с Мариной, и с Никой, и с другими девчонками, если было по пути, – но за руку не брал, цветов не дарил и даже сумку не предлагал понести. Как это так? На ровном месте взять – и предложить понести сумку?

А ведь можно было сегодня подарить Нике цветы, думает Лёва. Вроде ничего особенного, праздник, двадцать второе апреля, День живых женщин. Но это надо было еще вчера купить, денег у папы попросить, объяснять что-то… Нет, конечно, какие уж тут цветы!

А вот этот парень, с двумя сумками, – он девушке цветы подарил. Ну, так он уже десятиклассник, совсем другое дело! В десятом классе Лёва тоже будет Нике дарить цветы, там уже можно будет не стесняться.

Лёва пытается представить: вот он взрослый, высокий – и Ника тоже, повзрослевшая, другая… какими они будут? Нет, ничего не получается. Проще представить себя военным разведчиком, королевским мушкетером, охотником за мальтийской птицей – но невозможно представить в десятом классе ни себя, ни Нику. И тем более невозможно представить, как они идут рядом: две сумки у него на плече, букет цветов у нее в руках.

Разве девочки влюбляются в рыжих очкариков? Да такого ни в одной книжке не вычитаешь!

– Вот ты где! – кричит Гоша. – А я к тебе зашел, а твоя мама сказала, что ты со мной гуляешь! Я подумал: может, ты к Маринке пошел, я – к ней, а она сразу догадалась, что ты Нику ждешь!

– Никого я не жду, – буркает Лёва, – так просто сижу, греюсь на солнышке.

Гоша плюхается рядом, Марина трогает скамейку рукой и остается стоять. На ней – белые джинсы, те самые, мертвые. Ну и куртка, конечно, тоже мертвая, теплая, на молнии.

– С праздником тебя! – говорит Лёва.

Марина улыбается в ответ:

– Спасибо.

Чего они все набежали? – с неожиданным раздражением думает Лёва. Хорошо еще, что я в самом деле цветов не принес!

Марина тем временем начинает рассказывать, как она объясняла маме, почему ей так нужно отправиться на Белое море, хотя мама отлично знает, что Марина терпеть не может ДэДэ, да и походы не слишком любит.

– Ну, я-то папу даже и не спрашивал, – говорит Гоша, – просто сказал, что мы едем в поход, он и кивнул. У него сейчас своих забот полно. Его с работы выгнали, он пытается куда-нибудь еще устроиться. Говорит: если не получится, пойдет работать истопником или дворником.

– Ника сказала, что со своей тетей она уже договорилась, – говорит Марина, и тут как раз появляется Ника.

Она сбегает со школьного крыльца – в клетчатом пальто, вязанный шарф развевается от быстрого движения. А с ней рядом – надо же, Лёва даже не сразу узнал ее! – Аннабель. На этот раз – без всяких высоких ботинок, молний и сердец. Обычная девчачья куртка, не то белая, не то розовая, туфли на небольшом каблуке, сережки спрятаны под аккуратной прической.

– Привет, ребята, – говорит она, – как дела?

– Ну, ты же знаешь, – отвечает Марина, – на Белое море летом собираемся, готовимся.

– Клево, – говорит Аннабель. – Кстати, Ник, рука-то зажила, да?

– Целый месяц лечили, – кивает Ника. – Самое трудное было врать, что это я кипятком обварилась. Но сейчас, слава богу, даже шрама не осталось.

– А ты на Белое с нами не надумала? – спрашивает Лёва.

Аннабель пожимает плечами:

– Ну, я же объяснила уже: я никак не могу. У меня об-гру лагерь, подготовка к областным соревнованиям. И еще летняя школа по математике, она дает преимущества при поступлении.

– А ты куда поступаешь? – спрашивает Ника.

– В Университет, конечно, – отвечает Аннабель.

Лёва тоже собирается в Университет – лучший институт во всем городе, во всей стране. Но у него еще есть время: седьмой класс, поступать только через три года.

– А что это ты сегодня так скучно одета? – спрашивает Марина.

– Ну, так получилось, – отвечает Аннабель, – я вечером с родителями в гости иду, вот и оделась сразу, чтобы домой не заезжать.

– Ну, тогда хорошо тебе в гости сходить! – говорит Марина.

– Ага, – кивает Аннабель, – увидимся еще!

Она машет рукой, уходит, но вдруг возвращается. Нагнувшись к ребятам, она говорит громким шепотом:

– Слушайте, мне обещали принести кассету с той самой группой!

– Какой? – спрашивает Ника.

– Ну, про которую ты говорила… то есть Майк говорил… «Живые могут танцевать». Говорят, у одного парня есть, ему кто-то из Заграничья привез. Говорит: мировая музыка! Я вам перепишу обязательно.

– Здорово! – говорит Ника.

Аннабель снова машет рукой и на этот раз в самом деле уходит, убегает – розовая куртка скрывается за оградой школьного двора.

– А что она тут делала? – спрашивает Марина.

– У девятого класса тоже Олимпиада, – объясняет Ника, – ну и она тоже была в финале.

– Понятно, – кивает Марина и, помолчав, говорит: – Мне всегда казалось, что она врушка.

– Почему – врушка? – спрашивает Лёва. – Думаешь, она соврала насчет кассеты?

Марина смеется – резким, отрывистым смехом, так не похожим на ее обычный смех.

– Причем тут кассета? Это Аннабель… Лёля… она – врушка, потому что изображает из себя такую крутую смертницу, а на самом деле – обычная маменькина дочка, девочка из приличной семьи. Поиграет-поиграет – и пойдет с родителями в гости, одетая как положено. А потом – в лагерь тренироваться и в летнюю школу, чтобы легче в Университет поступить!

– Университет – дело хорошее, – говорит Лёва. Ему почему-то хочется заступиться за Аннабель – может быть, он вспомнил, как дымился в ее руке серебряный нож и разлетались под ударами головы зомби.

– Ага, – говорит Марина, – отличное. Просто пока она будет тренироваться и заниматься, мы будем спасать Гошину маму – вот и всё. И вот еще… Знаешь, почему она с нами не едет? Не потому что занятия или там тренировки. Она боится!

– Мертвых боится? – спрашивает Лёва. – Не слишком-то она их боялась – там, в доме!

– Нет, – говорит Марина, – мертвых она боится не больше нашего. Она другого боится. Если мы в самом деле найдем там Гошину маму – что тогда? Ведь Гошина мама – в сто раз круче! Никаких сердец, молний, сережек, никаких тебе разговоров «Ах, мы смертники, нам нечего терять!» – а просто пошла и стала рушить Границу. Как будто ей нет разницы – мертвые, живые. Вот это – по-настоящему круто! А Аннабель что может сказать – что новую мертвую кассету записала? Вот я и говорю: врушка.

– Жалко, – замечает Ника, – она мне всегда очень нравилась. Я даже когда-то хотела быть на нее похожей.

– Она слишком взрослая, – уже спокойней говорит Марина, – как наши родители. Как учителя. Мы не можем на нее рассчитывать, ты же видишь.

– Ой, – вдруг спохватывается Ника, – вы знаете, что Зиночка мне сказала? Что у Павла Васильевича в ту пятницу был сердечный приступ, увезли по скорой, он в больнице теперь.

– Пойдем его навестим? – предлагает Гоша, и Лёва понимает, что это первые слова, которые тот сказал после появления Аннабель.

– Пока к нему нельзя, – отвечает Ника, – может, в конце недели.

– Как Олимпиада-то? – говорит Гоша.

– Да вроде нормально, – говорит Ника.

– Задачи покажешь? – спрашивает Лёва и как бы между делом добавляет: – Кстати, с праздником тебя!

– Разве это праздник? – Ника пожимает плечами. – День живых женщин – тоже мне большое дело!

И в самом деле, думает Лёва, глупость одна. Пора уже взрослеть, не до праздников теперь! У нас – дела поважнее: Белое море, Гошина мама, живые, мертвые, Граница и Заграничье.

2

Первая мысль: как он постарел! Неужели всего за месяц можно так постареть? Еще совсем недавно – Марина помнит – он стоял, опираясь на учительский стол, подняв голову в ореоле седых волос, и голос его, обычно тихий, разносился по классу. Павел Васильевич читал: Сзади Нарвские были ворота – впереди была только смерть…

Был урок внекласного чтения. Тема самая банальная: стихи о войне. Оля оттарабанила какую-то героическую балладу, с должным пафосом, но без чувства – по большому счету как и все остальные отвечавшие. Только Ника приготовила грустное стихотворение о том, как хочется вернуться в до войны и предупредить тех, кто должен погибнуть: Мне вон тому сказать необходимо: Иди сюда – и смерть промчится мимо, – но до нее очередь не дошла. Павел Васильевич устал слушать и, махнув рукой стоявшему у доски Васе Кузину – мол, садись, хватит уже, – стал читать свое любимое: Вот о них и напишут книжки: «Жизнь свою за други своя».

Марина знала это стихотворение, и следующее тоже знала, слушала вполслуха. Она вообще не слишком любила стихи, тем более если они каждый год одни и те же, пусть даже и про войну, и читает их Павел Васильевич. Марина почти не слушала, думала про будущий поход на Белое море, про то, как улизнуть от ДэДэ, как найти правильное место, – но внезапно Павел Васильевич опустился на стул, грустно посмотрел на присмиревший класс и совсем другим голосом начал читать незнакомые стихи о том, как холодно и высоко гудят рельсы, как спасаются беженцы, как идет война и проходит молодость, – и почему-то эти стихи Марина слушала внимательно.

Через три дня его увезла «скорая», четыре недели он лежал в реанимации – и только сейчас к нему стали пускать посетителей. Из всего класса Марина пришла первой – и вот теперь стоит в дверях, смотрит: исхудавший, морщинистый, совсем седой. Голова утопает в подушке, руки лежат совсем неподвижно. Какие-то прозрачные трубочки, одинокое яблоко на больничной тумбочке.

– Здравствуйте, – говорит Марина.

Павел Васильевич слабо улыбается в ответ:

– А, Мариночка… проходи, проходи.

Голос совсем тихий. Марина подвигает стул, садится у изголовья.

– Как вы себя чувствуете, Павел Васильевич?

– У меня все хорошо, – слабо говорит он, – все хорошо. Ты лучше расскажи – как там в школе?

И Марина начинает рассказывать: Ника взяла третье место на городской Олимпиаде, Зиночка говорит, что ей надо готовиться на матмех, Рыба, то есть Валентина Владимировна, каждый день стала проверять у входа в школу сменную обувь, и Гошу два раза уже не допустила до уроков, грозится теперь поставить в году «неуд» по поведению, а еще все собираются на Белое море, то есть Гоша, Лёва, Ника, и она, Марина, ну, на самом деле, они ДэДэ терпеть не могут, – но просто им надо на Белое море, потому что – он ведь никому не расскажет? – потому что у них там важное дело.

Марина рассказывает, а Павел Васильевич слушает, чуть прикрыв глаза, и Марине кажется – может, он спит и ничего не слышит. Но так, наверное, даже лучше, потому что, конечно, никому не надо об этом говорить, ведь это их тайна, зачем она все рассказывает, в самом деле? Марина и сама не понимает.

Наверное, просто хотелось рассказать кому-нибудь все – про Гошину маму, про Майка, про атаку зомби, про два серебряных пистолета в горстке серого пепла. Рассказать кому-нибудь, кто поймет, кто знает не из книг, что такое ромерос и тинги, кто может вспомнить, как хлюпает под ударом мертвая плоть и как высыхает на руках зеленоватая слизь…

Марина рассказывает обо всем – кроме диска, записок Гошиной мамы, разрушения Границы. Когда она умолкает, Павел Васильевич тихо, будто сам себе, говорит:

– Значит, он все-таки достал Арда… жаль…

– Кто – он? – спрашивает Марина. – Орлок?

Павел Васильевич кивает.

– Но, может быть, это была просто… случайность? Несчастный случай?

– Нет, нет, – учитель едва заметно улыбается, – ты не поняла. Это была ловушка: любимый племянник, атака зомби, тинги, разобранная крыша… все было спланировано.

– То есть Майк… то есть мы… мы были приманкой?

– Но вы же этого не знали, – тихий, слабый голос, – что вы могли поделать?

Марина молчит, потрясенная. Значит, Орлок расставил Арду Алурину ловушку… точь-в-точь как она когда-то – Вадику и пятнашкам.

– Что же мне делать? – спрашивает наконец она.

– Зачем ты меня спрашиваешь? – говорит Павел Васильевич. – Ведь если я скажу: Не езди на Белое море, – ты все равно не послушаешься?

Марина кивает и, спохватившись, что глаза учителя все еще закрыты, говорит:

– Нет, Павел Васильевич, не послушаюсь.

– Ну что мне тогда тебе сказать? Хочешь, я пожелаю тебе удачи? И еще скажу одну вещь, чтобы ты знала…

Голос совсем тихий, Марина нагибается к самой постели. От Павла Васильевича странно пахнет – каким-то медицинским, химическим запахом, непохожим на запах живого человека.

– Запомни, – продолжает Павел Васильевич, – командир отвечает за свой отряд, за свою команду.

– А у нас нет командира, – говорит Марина, – мы все вместе. Мы друзья, вот и все.

– Командир всегда есть, – возражает учитель, – даже если он не знает о том, что он – командир. Тот, кто первый, говорит: «Значит, поедем на Белое море», или «Бежим отсюда!», или «Ну что, пошли?». Вот он-то и командир, он и отвечает за всех.

Марина молчит. Луч солнца, пробившись меж больничными шторами, делит комнату желтой полосой. Незнакомый запах, одинокое яблоко на тумбочке. Большая мужская рука неподвижно лежит на одеяле. Желтоватая кожа скомкана морщинами.

– Беда, Марина, беда… – говорит Павел Васильевич. – Я-то надеялся, моим ученикам не придется воевать. Глупо потратить свою юность на войну.

Да-да, то стихотворение, которое он прочел тогда в классе… Там тоже было про войну, юность и беду, а еще – Марина почти помнит слова – про то, как он стоит на полустанке, в какой-то замызганной шапчонке, и даже серебряная звезда на ней – не настоящая, а вырезанная из консервной банки, и разговаривает с какой-то девушкой и угощает ее хлебом. Марина, конечно, понимает, что «я» в стихотворении – это вовсе не Павел Васильевич, но почему-то вдруг представила его таким: молодой, черноусый, улыбающийся, веселый, задорный, худой… Такой он, наверное, и был когда-то – а теперь лежит неподвижно, он, переживший столько фульчи-атак, сражавшийся с ромерос и тингами, побывавший в Заграничье и вернувшийся назад…

– Вы ведь выздоровеете? – спрашивает Марина. – Выздоровеете и вернетесь в школу?

Павел Васильевич чуть заметно качает головой.

Марина выходит из больницы. Яркое майское солнце, зелень свежих газонов, первые хлопья тополиного пуха. Марина вспоминает поцелуй, прикосновение чужих, мертвых губ. Вспоминает, что Майк шептал на прощанье… Об этом она тоже ничего не рассказала Павлу Васильевичу.

Марина хотела бы еще раз увидеться с Майком, но сейчас перед ее глазами все еще стоят поникшие седые усы, изрезанная морщинами кожа, утопающая в подушке голова, закрытые глаза. Не хочу запомнить его таким, говорит себе Марина, не хочу. Она снова вспоминает тот урок (неужели в самом деле – последний?), вспоминает, как Павел Васильевич стоял, опираясь кулаками на стол, и гулким голосом читал: Сзади Нарвские были ворота – впереди была только смерть…

Как верно, вдруг понимает Марина, столько раз я их слышала и только сейчас поняла. Действительно: впереди – только смерть.

Не только у Павла Васильевича – у всех нас.

3

– Я сама видела: они целовались! – шепчет Марина. – Я дверь из тамбура открыла, а они – целуются! Ну, как меня увидели, сразу сели так строго, будто ни в чем не бывало. Я даже глазам своим не поверила!

Ника бы тоже не поверила, сколько бы Марина ни говорила: у них роман, у них роман! ДэДэ и Зиночка! Он же старый совсем, лет сорок, наверное! А Зиночка – три года после института, значит, лет двадцать пять. Что она в нем нашла?

С другой стороны – ну, целуются люди, чему тут удивляться? Еще когда Гоша сообщил, что Зиночка к ДэДэ тайком в гости ходит, Марина же первая сказала: у них роман. А если роман, то что ж не целоваться?

ДэДэ и Зиночка едут в соседнем купе. Едут вдвоем: плацкартный вагон полупустой, всего народу – шумная студенческая компания в одном конце и десять человек их экспедиции в другом. Десять человек – значит, три купе: ДэДэ и Зиночка, мальчишки из восьмого класса и Ника с друзьями.

ДэДэ – классный руководитель этого восьмого класса, и мальчишки, очевидно, его любимцы. Нике они сразу не понравились: заносчивые, громогласные, грубоватые. Только загрузились в поезд – сразу разложили у себя в купе еду, открыли консервы, начали есть и никого не позвали, кроме ДэДэ, но тот отказался. Так они и едут сами по себе всю дорогу, будто в какой-то свой отдельный поход.

Вот и сейчас – пахнет вареной курицей и консервированными овощами. Ника сглатывает слюну. Они в дороге уже почти сутки, она немного устала. Стучат колеса поезда, за окном – маленькие неказистые домики, небольшие рощицы чахлых деревьев, телеграфные столбы, редкие полустанки. Уже вечер, но все еще светло.

Белая ночь за окном, Белое впереди, думает Ника.

– Ты как хочешь, – говорит Марина, – а я лягу спать.

Через минуту она уже в спальнике, укрывшись с головой. Только нос торчит, да еще – прядка каштановых волос.

Лёва тоже спит, на верхней полке. Гоша минут пятнадцать назад сказал, что пойдет почистить зубы, – да так и не вернулся.

Может, случилось чего, думает Ника и выходит из купе.

Проходя мимо, бросает быстрый взгляд на Зиночку и ДэДэ. Нет, вовсе не целуются – сидят каждый на своем месте. Зиночка вроде читает, ДэДэ смотрит в окно или дремлет.

Ника открывает дверь тамбура. Пахнет нагретым за день железом, машинным маслом, горьким табачным дымом, железнодорожной пылью.

У окна одиноко стоит Гоша.

– Ты чего? – спрашивает Ника.

– Стою, – отвечает он, – в окошко смотрю.

– Можно я с тобой?

– Пожалуйста.

Они стоят рядом. Если скосить глаза, можно увидеть в холодном свете северного солнца Гошин профиль – такой знакомый. Если смотреть за окно – тот же холодный свет, те же домики, те же рощицы и столбы, уже который час подряд.

– Я считаю, Марина не должна была себе их забирать, – говорит Ника.

– Кого? – спрашивает Гоша.

– «Хирушингу», – шепчет Ника, – пистолеты Алурина. Помнишь, он ведь тебе их давал, сказал еще: легко взять, трудно выпустить.

– Да-да, помню, – оживляется Гоша, – «Хирошингу-2001», сорок пятый калибр, магазин на двадцать патронов, специальная модель с увеличенной убойной силой. Древнее оружие, еще до Проведения Границ такое делали. Жалко только, патронов совсем немного осталось. Может не хватить.

Он говорит это так спокойно, что Нике становится не по себе.

– А вдруг – вообще не пригодятся? – спрашивает она.

– Вообще никогда? – удивляется Гоша. – Это вряд ли. Ты представь, ведь если моя мама в самом деле разрушит Границу, все равно надо будет от этой нечисти защищаться. Мертвые – они ведь разные бывают.

– Ну да, – Ника кивает, – я вот тоже… серебряный нож взяла. На всякий случай.

– Кухонный? – спрашивает Гоша. – Как Лёля?

В его словах Нике слышится какая-то насмешка. Ну да, думает она, Гоша, наверное, все еще огорчается, что Аннабель не поехала с ними. Она ему нравилась, Ника помнит.

– Нет, не кухонный, – говорит она, – настоящий боевой нож. У тети Светы взяла. У нее целый арсенал, я же говорила.

– Клево, – вяло соглашается Гоша.

Они молчат. Ника слышит стук колес, скрип металлических сочленений, механический грохот – и сквозь этот шум еле-еле пробивается слабый звук Гошиного дыхания. За окном бледным светом горит небо, бесконечными линиями перекрещиваются провода – словно несколько человек опустили карандаши на рулон самописца, слабо двигают ими, а лента все разматывается и разматывается, линии все длятся и длятся, то сближаясь, то расходясь, пересекаясь, сливаясь вместе…

Ника вспоминает, как Алурин погладил ее по голове и сказал, что она похожа на его дочку. Ей немного обидно, что Марина взяла пистолеты себе: совсем немножко, но Ника чувствовала себя наследницей Алурина. Ладно бы еще Гоша – но Марина-то тут причем?

Провода за окном не кончаются и невозможно оторвать глаз от их лаконичного узора на фоне блеклого неба. Когда-то, много лет назад, Ника тоже ездила на поезде – с мамой и папой, тоже смотрела в окно на перекрещивающиеся линии проводов, на пробегающие домики, тоже слушала стук колес, металлический грохот, механическое дыхание поезда, такое же, как сегодня, – неизменное, вечное, нескончаемое, как провода за окном.

– Гоша, – говорит Ника, – мы найдем твою маму. Обязательно найдем, честное слово.

А потом осторожно протягивает в сторону руку и касается Гошиной. Никины пальцы сжимают его ладонь и ей кажется: Гоша отвечает на пожатие.

Вот так они и стоят – в грязном прокуренном тамбуре, не говоря ни слова, слушая грохот поезда, глядя в окно, взявшись за руки.

Вагон спит: спят в своих спальниках восьмиклассники, Зиночка улыбается во сне, с лица спящего ДэДэ даже сейчас не сходит брезгливая гримаса, спит, закутавшись с головой, Марина, сопит носом Лёва, спит на столике недочитанная книжка, спит в стакане недопитый чай, спят на полу резиновые сапоги, туристические ботинки, кеды, кроссовки, спит аккуратно сложенное платье Зиночки, спит ее мертвая красная куртка, спит костюм ДэДэ, спят брезентовые штормовки, спят в своих чехлах палатки, металлические серебристые колья, тяжелые рюкзаки – а где-то в них, на дне, среди прочих вещей, спит мертвый интердвижок, спит старый дэдоскоп, спят магнитные свечи, разрывные патроны, два пистолета, серебряный боевой нож.

Гоша уверен – они им еще пригодятся.

4

Мох такой высокий, что нога проваливается по щиколотку. Густой и разноцветный: зеленый, бурый, красноватый, даже белый. Словно миниатюрный доисторический лес. Гоша так и видит: крошечные древние деревья распрямляются, чтобы скрыть отпечаток Никиных кед – и тут же снова согнуться под Гошиной ногой.

Интересно, где-нибудь в Заграничье остались древние леса с огромными папоротниками и гигантскими лишайниками? Ведь где-то должны пастись ушедшие динозавры и другие исчезнувшие звери?

Лямки рюкзака врезаются в плечи, Гоша идет согнувшись. Пятки Никиных кед, носок его ботинка, левая, правая, левый, правый… Если поднять голову, увидишь Никин брезентовый рюкзак, подрагивающий в такт ее шагам.

У самого Гоши – синтетический, самошвейный рюкзак, как у папы и мамы. Легкий и непромокаемый, специально, чтобы ходить в дальние походы.

Гоша вспоминает, как папа прокладывал лыжню в снегу и его рюкзак ярким пятном выделялся в белом зимнем лесу. Папа шел впереди, мама подбадривала Гошу. Теперь папа остался в городе, мамы нет с ним. Некому подбодрить, не на кого надеяться.

Разве что на себя. На себя – и на своих друзей.

Вот он и идет, как улитка, несет на себе свой домик. Палатка – самый надежный, самый верный дом! Ни квартира, где в бессильной печали остался папа с его «это все очень сложно», ни заколоченный дом, где кучкой пепла сгинул Ард Алурин, – нет, именно палатка будет теперь Гоше настоящим домом!

Он поправляет лямки. Сам рюкзак, может, и легкий, но набито в нем – мало не покажется! Хорошо еще, Гоша умеет рюкзак упаковывать: тяжелое вниз, легкое наверх, вдоль спины что-нибудь плоское, и вообще – стараться все уложить симметрично, чтобы не перекашивало на ходу.

На прошлом привале Гоша подошел к Нике, предложил:

– Слушай, давай я часть твоих вещей к себе переложу?

Он боялся, что Ника обидится. Марина наверняка бы обиделась, сказала бы, что и сама отлично справляется, никакой помощи не надо, ну и так далее, – а Ника только ответила «спасибо» и стала развязывать клапан.

Гоша уже переложил к себе несколько банок с тушенкой и двухкилограммовый пакет овсянки, и тут прибежал ДэДэ и начал кричать: мол, что это происходит, если Вероника пошла с нами, она должна нести столько же, сколько остальные, он всех заранее предупреждал.

– Люди разные, Дмитрий Данилович, – тут же сказала Марина, – одни слабее, другие сильней. У каждого свой предельный вес.

– Предельный вес! – возмутился ДэДэ. – Мы для того сюда и идем, чтобы превысить свои пределы! Чтобы сделать больше, чем мы могли себе представить там, в городе! – и потом еще добавил: – Радуйтесь еще, что комаров в этом году нету!

Мне кажется, подумал тогда Гоша, мы и так все время делаем больше, чем могли бы себе представить еще полгода назад – и Ника в том числе. Так что ничего, пусть у нее хотя бы рюкзак полегче будет.

Вот теперь приходится идти, согнувшись в три погибели. Пятка, носок, пятка, носок. Зеленый мох, мох бурый, мох красноватый…

На привале Гоша, не снимая рюкзака, падает на спину.

– Чего разлегся, – тут же появляется ДэДэ, – кто дрова будет собирать? Давай, пошел быстро! Ишь, в рыцаря решил поиграть, подружкин рюкзак понести – тоже мне, Тристан нашелся!

Причем тут Тристан, устало думает Гоша. Вряд ли Тристан таскал рюкзаки. Впрочем, латы, небось, были ого-го какие тяжелые.

Собрав сучья, он возвращается. Еще издалека видит: ДэДэ разговаривает с Никой, девочка чуть не плачет.

Это еще что такое?

– …ишь, как устроилась! – говорит ДэДэ. – Думаешь, Ламбаев за тебя будет рюкзаки таскать, Петрова еду готовить, а я – сопли вытирать? Нет, милая, тут все самой придется! Вернешься домой – мамочке пожалуешься, а здесь я – главный!

Ника сидит на рюкзаке, вся красная, на глазах – слезы.

И ведь не скажешь ДэДэ: эй, поосторожней про маму-то! Нет у нее дома никакой мамы! – к чему лишний раз поминать? А то начнется еще – и Гоша ясно представил себе, что начнется: Хорошая компания у нас подобралась – у одной мама мертвая, у другого вообще… невозвращенка! Только хуже будет.

– Дмитрий Данилович, – говорит Гоша, – Ника тут ни при чем, это было мое решение. Я просто считаю, что мне надо тренироваться. Чтобы преодолевать свои пределы, как вы говорили.

– Может, ты мой рюкзак тоже разгрузишь? – гогочет один из восьмиклассников. Вот ведь, уже три дня вместе, а Гоша так и не научился различать их по именам.

– Дмитрий Данилович, – вступает Зиночка, – Георгий, мне кажется, прав. Он сильный мальчик, и нет ничего плохого в том, что он хочет помочь товарищу…

– Товарищу! – фыркает ДэДэ. – Тоже мне, товарищ! Девчонке своей он помогает, а не товарищу! Ты гляди, он еще к ней в палатку ночью залезет!

– Что ты говоришь, Дима! – возмущается Зиночка. – При детях!

– Ой, какие мы ответственные! – отвечает ДэДэ. – Целоваться при детях лезть – пожалуйста, а правду сказать – ой, нельзя?

Зиночка краснеет – Гоша впервые видит, чтобы человек так краснел. Лицо учительницы на глазах становится малиновым, даже уши – и те пылают.

– Дима, зачем ты так? – почти неслышно говорит она и, развернувшись, убегает.

ДэДэ уходит проверять, хорошо ли поставлены палатки. От озера с канами воды возвращаются Лёва с Мариной.

– Чего это с Зиночкой случилось? – спрашивает Лёва. – Она нам навстречу пробежала, вся в слезах.

– С ДэДэ поругалась, – коротко отвечает Гоша. Почему-то ему совсем не хочется пересказывать весь разговор.

Гоша всегда любил походную еду. Мама говорила «нагуляли аппетит», но Гоша думает – дело в запахе. Сваренная на костре каша пахнет дымом, живым огнем, почерневшим алюминиевым каном. Даже если в миски ее раскладывает ДэДэ, это самая вкусная еда на свете.

Вот найдут они маму – и будут снова ходить в походы, втроем: мама, папа, Гоша. Ну, может быть, Нику еще с собой возьмут, если она захочет.

– Значит так, – говорит ДэДэ, – я тут подумал: ничего у нас не получится. Неправильная группа подобралась. Мои ребята – крепкие, выносливые, а вы четверо – хлюпики без опыта.

Это я-то без опыта? – задыхается от возмущения Гоша, но вслух ничего не говорит.

– Поэтому мы разделимся. Я со старшими ребятами пойду сложным маршрутом, а Зинаида Сергеевна с малышней – более легким. Встретимся через пять дней, на озере.

– Дима, – робко спрашивает Зиночка, – то есть я одна пойду, без тебя?

– Зинаида Сергеевна, – официальным тоном говорит ДэДэ, – я еще раз повторяю: в целях лучшего проведения похода нам надо разделиться. Вы опытный учитель и вполне справитесь без меня. По крайней мере пять дней.

Зиночка сидит молча. На этот раз она не краснеет, но Гоше все равно кажется – сейчас она заплачет.

– Хорошо, Дмитрий Данилович, – тихо говорит она. – Вы только карту мне дайте и маршрут покажите.

– Это же прекрасно! – говорит после ужина Марина. – Мы же теперь можем спокойно заняться поиском бифуркационных точек. Мы ведь ради этого сюда приехали! У нас же теперь – целых пять дней без ДэДэ и его кодлы!

– Все равно, – говорит Лёва, – как мы при Зиночке будем пользоваться дэдоскопом?

– А мы разделимся, – предлагает Гоша, – я пойду с Зиночкой вперед, а вы – сзади, с дэдоскопом. Если что заметите, сразу сигнал какой-нибудь подайте.

– Отлично, – говорит Марина. – Давайте так: как дэдоскоп среагирует – я скажу, что ногу подвернула, мы устроим привал и ночью, когда Зиночка уснет, сможем начать поиски.

– Да, – говорит Гоша, – так и сделаем.

Они сидят на поваленном бревне, тоже покрытом зеленым ковром мха. Штаны сразу промокают – так здесь влажно. Даже костер разводили полчаса: кажется, что черная земля сочится водой.

– Странное место, – говорит Ника. – Хотя я ведь толком из города никогда не уезжала – может, поэтому мне здесь все кажется… ну, заколдованным, что ли.

– Это всегда так, на окраинах, – говорит Лёва. – Мне бабушка объясняла. Вот здесь, на Белом море, Граница тоньше, а в Срединной Азии – наоборот. Почему туда заводы во время войны эвакуировали? Да потому, что там, в пустыне, Граница существовала едва ли не до Проведения.

– Как это – до Проведения? – удивляется Ника.

– Не знаю, – отвечает Лёва, – я так понимаю, что там просто очень трудно перейти от них – к нам. Поэтому там Границу и проводить не пришлось. Это как если ты строишь забор: там, где и без забора какая-нибудь скала или глубокая река, – там и строить ничего не нужно. Как-то так.

– Понятно, – задумчиво кивает Ника.

И вот снова – пятка, носок, пятка, носок. На этот раз Гоша наступает в следы Зиночкиных резиновых сапог. Сапоги у Зиночки модные, не такие, как были у Гошиной мамы, – они чуть сужаются в щиколотках и выглядят… ну как обычный сапог, не резиновый.

На Зиночке – красная мертвая куртка. Пижонская такая. Но с другой стороны – хорошо: далеко видно. Ребята даже если отстанут, не потеряются.

У Зиночки много мертвых вещей. Вот на привале она всех угостила жевательной смолой – тоже ярко-зеленой, как та, что они когда-то жевали с Лёвой, изображая зомби и покатываясь от хохота.

Теперь Гоша знает: получилось у них так себе. Не очень похоже. Настоящие зомби – совсем другие.

Хорошо было, когда он об этом ничего не знал!

Белый, бурый, красноватый мох. Лямки рюкзака впиваются в плечи.

– Да вы не волнуйтесь, Зинаида Сергеевна, – говорит Гоша, – я с родителями сто раз в походы ходил, в картах разбираюсь – ого-го как! Через пять дней выйдем к этому озеру, все хорошо будет.

– Да, Гоша, спасибо, – отвечает Зиночка. – Конечно, через пять дней выйдем к озеру, я в этом уверена.

Только голос у нее дрожит, глаза покраснели и опухли, а на щеках – румянец.

Ничего, думает Гоша, это она только поначалу так переживает, от неожиданности. А потом все нормально будет.

Его беспокоит другое: как там Ника? Хорошо ли он уложил ее рюкзак? Не тяжело ли ей?

Она ведь совсем не умеет ходить в походы.

5

– Вот видите, Зинаида Сергеевна, все у нас прекрасно получается, – говорит Ника, – всего-то три дня осталось.

Вдвоем они сидят у костра. Кажется, огонь почти не дает света – свет словно растворяется в прозрачном северном воздухе, в белой бессонной ночи. Зато – уютное тепло, угасающий жар. Надев на палочки мокрые носки, Ника держит их над углями, словно шашлык жарит. Валит пар, скрывая лица. Ника то и дело проверяет – не загорелись ли? Пока вроде всё нормально.

Зиночка, в сотый раз изучив карту, откладывает ее в сторону.

– Да, пока идем по плану, – говорит она.

Голос у нее уставший, тусклый.

– Зинаида Сергеевна, – говорит Ника, – вы спать идите. Я угли залью, когда носки просохнут.

– Вроде на ночь можно не заливать, – говорит Зиночка и добавляет: – Я лучше тут посижу. Все равно вторую ночь не могу уснуть. Лежу себе на спине, даже пошевелиться боюсь, чтобы вас с Мариной не разбудить.

– Ну что вы! – смеется Ника. – Мы с Мариной так за день устаем – спим как убитые. А вам что не спится?

Зиночка ворошит палкой угли, искры вспыхивают и гаснут, почти незаметные, полупрозрачные в светлой северной ночи.

– Ты, наверное, не поймешь еще, – говорит Зиночка, – я бы в твоем возрасте не поняла. С другой стороны, вы и взрослеете быстрей. Говорят – акселерация.

Ника кивает. Она совсем не хочет быстрее взрослеть, совсем не чувствует себя взрослой – но про акселерацию наслышана, это правда. Хотя какая она акселератка? Худенькая же, невысокая.

– Понимаешь, это все из-за Димы, – продолжает Зиночка, – ну, то есть из-за Дмитрия Даниловича. Я вот не могу понять: почему он нас разделил? Неужели так рассердился из-за рюкзака?

– Наверное, ему хотелось пройти более сложный маршрут со своими восьмиклассниками, – говорит Ника.

Но Зиночка не слушает:

– Вряд ли из-за рюкзака. Я думаю, на меня рассердился. Я ему, наверно, надоела. Помнишь, как он сказал, что я целоваться лезу? Зачем он так? И при всех, при этих его… восьмиклассниках, и при тебе с Гошей… Это все-таки наше с ним дело, личное, не школьное. Что его так обсуждать? И вовсе я не лезла целоваться никогда: он сам первый меня в гости позвал, ну и дальше тоже – сам…

– Не переживайте вы так, Зинаида Сергеевна, – говорит Ника, – мы уже все забыли об этом – мало ли что ДэДэ брякнул?

– А я вот все не могу забыть, – отвечает Зиночка. – Я, может, потому и уснуть не могу: глаза закрою, а Дима прямо передо мной стоит. И улыбается, ну вот этой своей улыбкой. И я будто хочу его обнять, а он мне: что ты лезешь со своими поцелуями! И я тут же просыпаюсь… Наверно, неправильно, что я с тобой об этом разговариваю, но мне просто хочется, чтобы ты знала: вы вот Диму не любите, а он на самом деле совершенно замечательный человек. Да, строгий. Да, с трудным характером. Но это оттого, что он предъявляет к другим такие же суровые требования, как к самому себе.

Понимаешь?

Ника кивает, хотя ее так и разбирает возразить Зиночке: какие же такие суровые требования ДэДэ предъявляет к самому себе? Кричать на учеников? Придираться по мелочи? Где они, эти требования?

– Вы просто не видите, какой он талантливый. Для меня, понимаешь, это счастье, настоящее счастье, – быть рядом с таким человеком! Мне кажется, я и не жила раньше, пока его не встретила. Ты вырастешь, ты поймешь, что это такое – встретить своего мужчину. Это, ну, как будто открыть себя заново. Или нет – как будто открыть в себе какую-то невидимую часть… Как же тебе лучше объяснить?..

Зиночка на секунду замолкает. Палочка в ее руке все еще шевелит угли, словно рисует огнем на затухающей золе костра.

– Вот, сейчас, сейчас, – продолжает она, – ты же хорошо математику знаешь – я тогда вот так объясню. Есть такие комплексные числа – их только в институте проходят, ты, наверное, ничего о них еще не знаешь.

– Не знаю, – соглашается Ника.

– На самом деле это просто, – говорит Зиночка, – я сейчас объясню. Ты помнишь, что такое квадратный корень? Это число, которое, умноженное само на себя, дает то число, из которого извлекается корень.

Ника кивнула. Конечно, она помнит. Корень из четырех – два. Из двадцати пяти – пять. Из сто двадцати одного – одиннадцать.

– А чему равен корень из «минус единицы»? – спрашивает Зиночка и сама же отвечает: – Вроде бы, нет такого числа. Ну, потому что квадрат любого числа – он ведь положительный, я сама вам объясняла, правильно?

– Да, – соглашается Ника, – потому что минус на минус дает плюс.

– Вот-вот, – продолжает Зиночка, – значит, мы такого числа не знаем. Но давай мы его с тобой придумаем. Его нельзя записать цифрмами, но можно обозначить буквой.

– Как π? – спрашивает Ника.

– Нет же, – отвечает Зиночка, – π как раз можно записать цифрами. Три четырнадцать пятнадцать девяносто два и шесть – все же помнят. А вот это число – его называют «i» – его вообще нельзя цифрами записать. Его даже нельзя помыслить, представить, вообразить. Поэтому оно называется мнимым.

Зиночка рисует на углях – палочка и точка над ней, число i.

– И вот, число i – оно мнимое. А есть еще комплексные числа. Это если мы возьмем действительное число, ну, обычное и прибавим к нему другое действительное число, помноженное на i. Получим выражение вида a+bi, – Зиночка пытается нарисовать формулу палочкой, но у нее ничего не получается, только искры летят во все стороны. – Ну ладно, ты ведь поняла, да? У комплексного числа есть действительная часть, а есть – мнимая.

– Поняла, – отвечает Ника, – я только не поняла, почему вы сейчас об этом рассказываете?

– Дурочка, – говорит Зиночка и обнимает одной рукой Нику за плечи, – я тебе про любовь рассказываю. Вот ты живешь, живешь… Десять лет, пятнадцать, двадцать… ну, как кому повезет. И думаешь, что ты все о себе знаешь. Что ты – действительное число. Вот это самое «а». Ты даже считаешь, что ты влюбляешься, или в тебя влюбляются. У меня вот даже романы какие-то были. Теперь, конечно, смешно вспоминать, а тогда казалось – все так серьезно! Ну, первая любовь, все такое… как у тебя с Гошей.

– У меня с Гошей? – Нике кажется, что она краснеет. Разве это так заметно? Она-то в него всегда была влюблена, а неужели – и он тоже?

Она хочет спросить об этом Зиночку, но та не слышит:

– Вот ты живешь как это самое обычное число «а». И вдруг случится что-то такое… что-то необычное, неожиданное… ты встретишь человека и поймешь: ты ничего о себе не знала! У тебя была другая часть, вот эта самая, мнимая часть, b умноженное на i, и ты только теперь ее открываешь. И становишься – комплексной. То есть – сложной, многосторонней, совсем другой.

– То есть тот, кого ты любишь, – он и есть это i? – спрашивает Ника.

– Нет, нет же, – нетерпеливо отвечает Зиночка, – i – это любовь. А мужчина – это множитель. Ну, или знак плюс – я не знаю. Но без него ты снова станешь обычной, ординарной, простой, некомплексной. И вот эта твоя вторая часть – сказочная, волшебная часть – она исчезнет без следа.

– Куда же она исчезнет, – спрашивает Ника, – если вы уже поняли, что это – часть вас?

– Не знаю – куда, – говорит Зиночка, – но только знаю: если Дима меня бросит, я больше жить не смогу. Я лучше уйду… убью себя.

Ника смотрит на Зиночку в изумлении. Вот уж не ожидала такое услышать от учительницы!

– У меня есть одна знакомая, смертница, – говорит Ника, – она мне когда-то очень нравилась, а сейчас… ну, гораздо меньше. Она когда-то говорила, что самоубийство – это единственное, чем мы можем доказать свое существование.

– Почему? – оторопело спрашивает Зиночка.

– Наверное, потому что главное в нас – то, что мы живые. И если мы сами делаем себя мертвыми – ну, мы как будто поднимаемся над собой. Обретаем эту самую комплексность. Потому что ведь эта обычная наша часть, ординарная, действительная – она ведь живая, правильно? А значит, та мнимая, о которой вы говорили, – она мертвая. Ну как-то так, – неуверенно говорит Ника.

– Не знаю, не знаю, – качает головой Зиночка, – может, ты и права. Может, любовь – это способ увидеть то, что станет с нами, когда мы будем мертвыми. Ну, выходит, я теперь знаю, как я проведу вечность после моей смерти.

– И как?

– Буду служить. Я плохо в этом разбираюсь, как это у мертвых устроено – но, наверное, там есть какие-нибудь специальные места, где женщины могут прислуживать мужчинам. Таким мужчинам, как Дима, – чтобы уже видеть их было счастьем. А для себя мне ничего, кроме этого, не надо. Только бы видеть его, голос слышать… понимаешь? У меня никогда так не было! А он взял и прогнал меня, отправил с вами… А я и в этот поход пошла, только чтобы быть с ним! Чтобы побыть подольше, а не урывками, как зимой, когда все время боишься – вдруг его жена с работы раньше придет.

– Так ДэДэ женат? – удивляется Ника.

– Ну конечно, – говорит Зиночка, – ты разве не знала?

Конечно, не знала. Кому же интересно – женат коротышка-географ или нет? Разве что Зиночке.

– Он женат, но только формально. Он жену совсем не любит. А не разводится из-за квартиры: ему ведь тогда съехать придется, пока они не разменяют. Я уж ему предлагала ко мне – но я-то с мамой живу, а мама у меня строгая…

– Вы не огорчайтесь, – говорит Ника, – может, все еще и обойдется. Может, он в самом деле нас отделил, чтобы поход лучше провести, честное слово.

Зиночка качает головой:

– Нет, я знаю: он не любит меня больше, – и начинает плакать.

Она все еще обнимает Нику за плечи, и поэтому Ника откладывает свои сохнущие носки и тоже обнимает Зиночку. Ей неловко: взрослая женщина, учительница, плачет у нее на плече.

– Вы поплачьте, – говорит Ника, – поплачьте. Это так хорошо, что вы плачете, вы даже не представляете, как это хорошо. Вот когда мои мама с папой… когда я узнала, что они… ну, я не могла плакать. Целых полгода. А когда засыпала – мне тоже все время одно и то же снилось: как телефон звонит и я иду к нему, по нашему коридору, иду, иду, иду – бесконечно долго, потому что во сне я уже знаю, что это – последние секунды в моей жизни, когда мама с папой еще живые. Потому что вот я сниму трубку – и все узнаю. И я иду и иду, медленно-медленно, но все равно каждый раз в конце концов дохожу до телефона, тяну к нему руку – и просыпаюсь.

Ника никогда об этом не рассказывала – ни тете Свете, ни Марине, ни даже Гоше. Ей казалось, рассказать – это как будто предать маму с папой, предать последнее, что их связывает. Но сейчас, обнимая плачущую Зиночку, Ника понимает: все нормально. Сегодня в ночном северном лесу, белой июньской ночью над угасающим теплом костра, она может рассказать о своем сне.

Ника говорит о своих родителях, но думает обо всех – о тех, кто ушел, кто уже перешагнул Границу, и о тех, кто скоро перешагнет ее: о Гошиной маме, о Павле Васильевиче, о Майке, об Арде Алурине; о живых, о мертвых и о мертвых мертвых – и на мгновение видит всех этих людей, видит жизнь каждого из них, от первого рождения до последней смерти, – единую нить, тянущуюся через бесконечное число границ, от рождения живыми – к рождению мертвыми, потом – к новой смерти, потом – к рождению мертвыми мертвыми, а потом – к следующей смерти, и так без конца, без предела. И на секунду ей кажется, что у нее в голове помещается вся эта невозможная бесконечность, этот немыслимый корень из минус единицы, этот единый мир, в котором неважно – живой человек или мертвый, потому что в этом мире нет ни человека, ни смерти – а только бесконечная жизнь, длящаяся сквозь множество рождений и смертей.

Некоторое время они сидят неподвижно над догорающим костром. И только когда Зиночка вытрет слезы и начнет собирать разбросанные вокруг костра вещи, они заметят, что одна из растревоженных искр сумела пролететь чуть дальше, чем другие, и приземлиться на лежащий сбоку от Зиночки лист бумаги. Искра прожгла дыру – не слишком большую, чтобы бумага вспыхнула, но достаточную, чтобы полностью уничтожить ту часть карты, по которой был проложен их маршрут.

6

– Значит, так, – говорит Марина, – главное – не паниковать. Если уменьшить порции, еды нам хватит на неделю как минимум – а то и больше. За это время мы либо выйдем к этому озеру, либо добредем до какого-нибудь жилья. К тому же, здесь полно ягод.

– А еще мы можем охотиться, – говорит Лёва.

– Да, если будет совсем плохо, будем охотиться, – кивает Марина, – но я думаю, это не понадобится.

– Какая охота? – нервно смеется Зиночка. – Чем охотиться? Колышком от палатки?

Обхватив колени руками, она сидит на большом валуне, покрытом извилистым орнаментом лишайника. Марина старается не смотреть в ее сторону: мало того, что спалила карту, так еще все время ноет! Мы все здесь погибнем! Нас никто не найдет! О нас все забыли! Тьфу.

– Вообще-то, у нас есть оружие, – мягко говорит Гоша, – вы, Зинаида Сергеевна, просто не в курсе. На белок им, правда, не поохотишься, но медведя завалить – запросто.

– Это правда, – говорит Зиночке Ника, – у нас действительно есть пара боевых пистолетов.

– Да, совершенно случайно, – кивает Марина и добавляет, повернувшись к ребятам: – Кроме того, у нас совершенно случайно есть еще разные другие приборы. И если мы вспомним, зачем мы сюда пришли, то как раз сейчас самый подходящий момент пустить их в ход.

– Я с дэдоскопом вчера весь день ходил – ничего, – говорит Лёва.

– Может, он не определяет точки бифуркации? – спрашивает Марина.

– Нет, я точно помню – было написано, что дэдоскоп годится. Потому что по своей природе эти бифуркационные точки все равно что-то вроде дыр в Границе.

– Понятно, – кивает Марина, – значит, продолжай искать.

Правильно говорил Павел Васильевич: командир отвечает за всех. Вот теперь она, Марина, и оказалась таким командиром – и больше всего ее потрясло, как легко это приняла Зиночка.

Вот если бы она еще не ныла, все вообще было бы отлично.

– Значит, поделим обязанности. Лёва занимается дэдоскопом, Гоша пытается разобраться, где север, где юг и следит, чтобы мы не сбились с пути. Ника и Зиночка, то есть Зинаида Сергеевна, готовят еду и собирают ягоды. Все ясно?

Ребята кивают, и Марина добавляет про себя: а я пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы мы в самом деле здесь не сгинули.

Два дня назад пейзаж поменялся. Вместо леса – бесконечная равнина, поросшая редкими карликовыми березами и кустами черники. Мхи под ногами сменились лишайниками: огромные замкнутые кривые, опоясывающие валуны и скалы. Тоже – красные, белые, бурые. А еще – зеленые, всех оттенков зелени, от тускло-елового до ярко-изумрудного. Издалека лишайники напоминают пятна плесени, но под ногой опять превращаются в доисторический лес.

Гиганские камни громоздятся террасами, налезают друг на друга, внезапно обрываются под ногой – и вот вместо упругого равномерного шага приходится прыгать, словно по ступеням инопланетной лестницы, не приспособленной к человеческой анатомии. Да, идти стало трудней, но Лёва говорит, что помнит – только так можно выйти к берегу моря. А ближайшая бифуркационная точка, отмеченная в файле Гошиной мамы, как раз и находится на берегу.

– А озеро? – спросила Зиночка.

– Озеро тоже где-то здесь, – сказал Лёва, но как-то неуверенно.

Марина не очень верит, что они смогут дойти до озера без карты. В лучшем случае выйдут к берегу моря и там наткнутся на рыбацкий поселок или посигналят проходящим лодкам. Опять же, рыбы можно будеть наловить.

От голода у Марины сосет под ложечкой. Хорошо хоть черника кругом – но одной черникой не наешься, тем более что они и собирать ее не могут как следует, только на привале. А на привале больше всего хочется упасть и не вставать. И черт с ней, с черникой.

Вот ведь как все получилось, думает Марина. Еще год назад была я обычная домашняя девочка. Мама, папа, мертвые джинсы, школьные друзья. Спешила после школы домой, играла с Люси, читала книжки – и знать не знала, что случится со мной, с нами всеми. Сейчас даже не верится, что это была я: точно другая какая-то девочка. Хорошая, наверное, – но не я.

Эта девочка любила свою квартиру, доверяла своим родителям. Ей никогда в голову бы не пришло уехать на край света, даже не объяснив им – зачем.

А теперь это не моя квартира, думает Марина. Папина, мамина – но не моя. А у меня нет своего дома. Место, где я встретила Майка, было моим секретным пристанищем – да и то ненадолго.

Марина часто вспоминает Майка: прилипшие ко лбу светлые волосы, худые руки. Хорошо бы увидеться с ним снова – может, второй поцелуй в самом деле окажется таким, как пишут в книгах?

Уже третий день они идут двумя группами: впереди – Гоша, рядом с ним – Ника и Зиночка в своей красной куртке, а сзади, чуть отстав, – Лёва с дэдоскопом и Марина. Где-то она читала, что в походе командир должен быть не впереди, а сзади – чтобы подбадривать отстающих. Да кроме того, Лёва действует на Марину успокаивающе: с дэдоскопом в руке и большим рюкзаком за плечами, он все равно не замолкает ни на минуту и болтает примерно то же, что и по дороге домой из школы, как будто они не идут без всякой карты по совершенно незнакомой местности, на ходу решая, с какой задачи начать – не сдохнуть с голоду или разрушить Границу?

– Я вот думаю: когда Границу откроют, то мертвых фильмов столько будет – вовек все не пересмотреть!

– И книжки еще, – говорит Марина.

– Точно, – соглашается Лёва. – Но с книжками хуже, их ведь переводить труднее. С фильмом-то все понятно: бах, трах, бултых – а кто что говорит, не так уж и важно. Всегда догадаться можно. А вот с книжками…

– А вдруг окажется, – говорит Марина, – что большинство мертвых фильмов – страшная лажа? Вот будет обидно!

– Ну, это вряд ли, – возражает Лёва. – Вот смотри: мертвых товаров у нас ведь довольно много последнее время – и все качественные, красивые. Почему с фильмами должно быть иначе?

– Наверно, – уклончиво отвечает Марина. Честно говоря, сейчас ее меньше всего беспокоит, много ли в Заграничье хороших мертвых фильмов. Но все равно – разговаривать про мертвое кино с Лёвой куда приятней, чем слушать нытье Зиночки и утешения Ники.

– А ты когда-нибудь думала, что с тобой может случиться настоящее приключение? – говорит Лёва.

– Какое приключение? – не понимает Марина.

– Ну как сейчас, – поясняет Лёва, – одни, среди диких лесов, в поисках таинственного прохода…

Марина едва удерживается, чтобы не рассмеяться. Вот, оказывается, почему Лёва так спокоен! Для него все, что происходит с ними, – просто приключение, как в какой-нибудь книжке или фильме. Он знает: такие приключения всегда кончаются хорошо – так что чего волноваться?

Марина улыбается и говорит:

– Нет, я даже мечтать никогда не могла о такой удаче.

– А я, – говорит Лёва, – всегда мечтал быть героем книжки, а не ее читателем!

Вот о них и напишут книжки… – почему-то вспоминает Марина, и ей становится не по себе.

Если мы погибнем, думает она, то надо будет в Заграничье разыскать Майка. Она вспоминает прощальный поцелуй и думает: главное – узнать Майка. Да и вообще, не забыть все, что здесь было.

А что? У Алурина ведь получилось – почему бы и Марине не попробовать?

– А вот еще все время думаю, – говорит Лёва, – если у мертвых нет времени, откуда у них всякие изобретения? Они же не должны меняться, правильно? И, значит, ничего нового придумать не могут. Так почему у них всё – и айпо, и видики, движки всякие?

– Не знаю, – говорит Марина, – вот попадем в Заграничье – там и узнаем.

Этим вечером костер развели в расщелине, чтобы не задувал ветер. С трудом поставили палатки и приготовили ужин – еще более скудный, чем последние три дня.

– Ты уверен, что мы идем правильной дорогой? – спрашивает Марина Гошу.

– Нет, не уверен, – отвечает Гоша, – а у нас, что, есть другой вариант? Залезть на высокое дерево, чтобы увидеть, где здесь море? Собрать из веточек и камешков радиоприемник и вызвать спасателей?

– Вообще-то нам не нужно собирать радиоприемник, – вставляет Лёва, – у нас же есть интердвижок.

– И что мы с ним будем делать? – спрашивает Марина. – У нас ведь никкоды только Майка и Гошиной мамы.

– Вот хотя бы Майка и наберем, – предлагает Лёва. – По крайней мере, еды нам принесет.

– А может быть, – говорит Ника, – и до Гошиной мамы отсюда удастся дозвониться?

Гоша неуверенно кивает – и до сих пор неприятно вспоминать, как они пару раз без всякого результата пытались воспользоваться интердвижком дома.

– Ну что, Марин, попробуем «блюдце» покрутить? – спрашивает Лёва.

Марина молчит. Все-таки они никогда толком не умели пользоваться этим интердвижком. С другой стороны – прошло уже пять дней, и, похоже, это их последний шанс.

– Доставай, – говорит наконец она. – Давай попробуем, хуже не будет.

– Ура-ура, – кричит Лёва и лезет в рюкзак.

А вот насчет «хуже не будет» я зря сказала, думает Марина.

Они стоят кругом, как учил их Майк. Матовый диск держат в руках, пальцы просунули в привязанные к нему кольца.

– А мне обязательно участвовать? – спрашивает Зиночка.

– Чем больше народу, тем лучше прием, – поясняет Лёва.

– Ты думаешь, у нас все получится? – спрашивает Ника. – Вдруг выйдет как в первый раз с Майком: хотели вызвать привидение, а вызвали мертвого?

– Вызвали мертвого! – вскрикивает Зиночка и пытается выпустить кольцо.

– В первый раз еще ничего, – замечает Лёва, удерживая ее руку, – а вот во второй, когда мы случайно вызвали целую зомби-команду, – вот тогда была потеха!

– Ну и шутки у вас, – облегченно вздыхает Зиночка.

Лёва пробегает пальцами по экрану, диск начинает слабо светиться.

– С кого начнем? – спрашивает он.

– С Гошиной мамы, конечно, – говорит Ника.

Лёва пробует ее никкод, потом другой, Майка, – диск слабо вращается, но больше ничего не происходит.

– Наверное, слабый прием, – неуверенно говорит Лёва. – Может, надо на какую-нибудь гору забраться? С радиоприемниками обычно помогает.

– Нет уж, – говорит Марина, – на гору мы на ночь глядя не полезем. Давайте уж сегодня спать – а завтра еще раз попробуем.

Какая глупость этот интердвижок, думает она со злостью. Неудивительно, что ничего не получилось!

Марина просыпается посреди ночи от какого-то тревожного предчувствия. Рядом мирно спят Ника и Зиночка, но ей чудится – что-то не так.

Может, дурной сон?

Да нет, последние дни так находишься, что падаешь и спишь без снов – разве что лишайники да камни приснятся, но это не считается.

Или она что-то услышала? Ветер подул сильней? Камень со скалы упал?

Нет, не то. Марина прислушивается: в самом деле… какие-то звуки… будто кто-то ходит снаружи.

Сон как рукой снимает: медведь? Зиночка говорила, ей ДэДэ рассказывал, что здесь водятся медведи.

Марина осторожно вылезает из спальника, начинает шарить в рюкзаке. Хорошо, что сквозь стены палатки просачивается ночной свет, а то в темноте искать – замучаешься.

Где же они, в конце концов?

Ага, вот.

Серебристая рукоятка удобно ложится в руку. Да уж, медведю не поздоровится!

Марина улыбается и осторожно приоткрывает полог палатки.

Сразу видит: он сидит у погасшего костра, спокойный, невозмутимый.

Незнакомый мужчина, лет сорока. Высокий, крупный.

– Доброй ночи, – говорит он, – простите, коли напугал. Вот, увидел вчерась дым и думаю: дай-ка познакомлюсь с соседями.

– Кто вы? – спрашивает Марина, осторожно пряча пистолет обратно в палатку.

– Да, простите, не представился я, – говорит мужчина, – я – Фёдор, местный охотник.

– Ух ты! – доносится из соседней палатки.

Это, конечно, Гоша.

7

Длинная полоса песка вдоль моря. То тут, то там валяются выброшенные приливом бревна. Под ногами влажно хлюпают водоросли, пахнет морской водой, гнилью, йодом.

Лёва знает: это называется литораль – часть берега, скрывающаяся под водой во время прилива. Отсюда – полуживые водоросли, соленые лужицы, иногда мелкие рачки, морские звезды.

Гоша говорил, мама ему обещала такую с Белого моря привести. Ну вот, теперь они сами на Белом море, и звезд этих кругом полным-полно.

Да, Лёве казалось, он к экспедиции как следует подготовился – читал дома книги о Белом море, атласы изучал, фотографии смотрел. Лучше бы, конечно, карту как следует вызубрил. Оказалось ведь, что все эти дни море было совсем близко: вместо того чтобы прямо вывести их к берегу, Гоша вел их параллельным курсом – не то запутался в сторонах света, не то что-то не так понял в обгоревшей карте. С дороги они, конечно, сбились и последние два дня только удалялись от цели. Сейчас они идут к рыбацкой деревушке, Фёдор сказал – день ходу. А там, может, вездеход дадут или на катере провезут вдоль берега поближе к озеру, где они договаривались встретиться с ДэДэ. Тот, небось, места себе не находит, нервничает.

Хорошо, что Фёдор им повстречался – хотя бы поели с утра как следует. Как-никак, охотник: отошел, добыл птицу, ощипал, приготовил… объеденье!

Лёва присматривается к Фёдору: настоящий охотник – интересно! Раньше только в книжках о таких читал, а вот теперь шагает следом за ним по литорали. Море плещется совсем рядом, солнце греет во всю, даром что Север.

Фёдор – высокий, крепкий. За спиной – холщовый мешок, в руках – суковатая палка, на плече – ружье. Он идет быстрым шагом, за ним Гоша с Никой, следом Зиночка, а потом они с Мариной.

– Классно здесь, правда? – спрашивает Лёва.

– Ага, – соглашается Марина, – классно.

У нее даже голос изменился, стал бодрее. Не то что в предыдущие дни: нервный, напряженный. Лёва из кожи вон лез, чтобы только ее успокоить, чего только ни нес: мертвые фильмы, настоящее приключение – самому вспомнить смешно! Но вроде помогало: Марина хотя бы немножко отвлекалась, выплевывала изо рта прядку, усмехалась, отвечала на шутки.

Хорошо, что больше не надо придумывать тем для беседы – иди себе за Фёдором, смотри по сторонам. Красота-то какая! С одной стороны – море, огромное, шумящее, с пенными гребнями прибоя, с другой – скалы, тоже огромные, поросшие лишайниками, с расщелинами, пещерами, тайниками. Раньше, когда в книжках читал про «седые скалы», не понимал – почему седые? Теперь-то видно: лишайник взбирается по ним, как седая щетина по скулам. Чайки кричат в небе, водоросли хлюпают под ногами, солнце жарит так, что хоть раздевайся. Жалко, нельзя: рюкзак тут же плечи натрет – это Гоша сказал, да Лёва и сам понимает.

Вот для чего нужны приключения, думает Лёва, – чтобы в конце идти с друзьями по берегу моря, слушать пронзительный визг чаек, всей кожей чувствовать соленый ветер и горячее северное солнце. Это, наверное, и называется «счастливый конец». Это, наверное, и называется счастье.

Тут Лёва сам одергивает себя: какой еще «счастливый конец»? Он, что, забыл, зачем они тут? Надо искать бифуркационные точки, Гошину маму вытаскивать…

Впервые за утро Лёва достает из кармана дэдоскоп – вот те раз! Рамка вращается, да еще как: быстро и уверенно. Выходит, они наконец-то попали в «область нестабильности»!

Как только узнать, где именно здесь бифуркационная точка, если карту он уже совсем не помнит?

Впрочем… есть у Лёвы одна идея – и он убыстряет шаг.

– Скажите, Фёдор, – спрашивает он охотника, – а вы родились здесь или приехали?

– Местный я, – отвечает Фёдор, – и отец мой, и дед – все здесь охотились. Пушнину добывали, в город продавали. Раньше-то зверя было – ого-го сколько, не то что теперь!

Удивительно, думает Лёва, в самом деле – настоящий охотник. И говорит даже, как в книжках пишут, – народным таким говором.

– То есть ваши предки здесь всегда жили? И до Проведения Границ?

– Завсегда, завсегда. И до Проведения, и во время, и до войны, будь она неладна!

– А разве война и тут была? – удивляется Гоша.

– А то как же! Конечно, – отвечает Фёдор. – Места-то у нас какие – заповедные, колдовские! Мы, местные, завсегда шаманили помаленьку – и до Проведения, и апосля. Граница-то здесь хлипкая, непрочная – разрывов энтих полным-полно. Мы их местами силы кличем. Там любой мальчишка пройдет, коли обучен. Ну вот они и ломанулись, чтоб им повылазило!

Вот так удача, думает Лёва. Он-то рассчитывал, что придется долго наводить разговор на шаманов, потайные проходы, на всякое такое. А вот гляди-ка, Фёдор сам заговорил!

– А вы тоже – шаманите? – спрашивает Лёва.

– Ну, разве что помаленьку, – отвечает Фёдор, – если по делу что. Вот ружьишко себе добыл, мерканское, хорошее! У нас таких не делают. До Проведения, говорят, знали секреты, но мертвые как ушли – все с собой унесли. А куда ж охотнику без ружья?

– И эти ваши места силы знаете? – спрашивает Лёва. – И отвести можете, если попросим?

– Да вы с ума сошли, ребята! – кричит Зиночка. – Что значит «вот туда и пойдем»? Вы, что, забыли – нас Дима с ребятами у озера какой уже день ждет, волнуется! Вы, конечно, извините, Фёдор, но ни в какие шаманские места мы с вами не пойдем. И не смейте со мной спорить, дети! Я ваш учитель, в конце концов! Я старшая! Вы должны меня слушаться!

– Нет, – спокойно говорит Марина, – старшая здесь – я. И я говорю: у нас есть дела поважнее, чем идти к озеру. Мы не для этого сюда приехали. И сейчас мы пойдем туда, куда нас обещает отвести Фёдор. И вы, Зинаида Сергеевна, замолчите и пойдете вместе с нами.

Марина старается говорить спокойно, но Лёва видит: губы у нее побелели, ноздри дрожат от гнева, маленькие кулачки плотно сжаты.

– Марина! – удивляется Зиночка. – Как ты со мной разговариваешь! Ты забыла – я все-таки учитель!..

– Заткнись! – вдруг кричит Марина. – Заткнись, я говорю! Ничего я не забыла! Кто карту спалил? Кто по ночам рыдал? Ах, Димочка меня больше не любит! Тьфу! Влюбленная курица, дура – вот кто ты, а не учитель! И ты сейчас замолчишь и пойдешь с нами – или останешься здесь, на берегу. И выбирайся тогда сама, как знаешь! Мы тебе помогать не будем!

Лёва впервые видит Марину в такой ярости. Даже когда пятнашки избили его и Марина клялась отомстить – нет, даже сравнить нельзя!

Марина стоит у самой кромки прибоя, визг чаек словно вторит ее крику, каштановые волосы развеваются под ветром… Лёва любуется на нее.

– Зачем ты так? – говорит Ника.

– А ты за нее не заступайся, – зло отвечает Марина, – она за тебя не слишком-то заступалась! И когда Оля тебя травила, и когда Димочка ее милый требовал, чтобы ты рюкзак потяжелее несла, – где она была?

– Она пыталась… – говорит Ника.

– Ну ты тоже попыталась, – отвечает Марина, – вы квиты теперь.

– Ладно вам, девчонки, – говорит Гоша, – как маленькие, в самом деле. Что ты, Марина, разоралась, прям как Рыба в учительской. Зинаида Сергеевна, хватит плакать, пойдемте с нами. Мы ненадолго совсем, нам одно дело надо сделать – а потом и к озеру двинем. Нам в самом деле надо, и нас четверо, а вы одна. Считайте, что мы проголосовали и большинством голосов решили. Давайте я вам рюкзак подам – и пойдемте.

Они трогаются в путь, и Лёва замечает: Ника тихо говорит Гоше «спасибо», а потом берет его за руку.

Вот странно, думает Лёва, еще неделю назад я бы распереживался, что Ника на меня вообще внимания не обращает, – а теперь ничего, нормально. Ну и пусть она от Гоши не отходит, он же в самом деле клевый. И друг – самый лучший. И с Никой мы все равно друзья. Вот и хорошо, вот и ладно.

Лёва замедляет шаг, Марина догоняет его. Теперь они идут рядом. Лёва смотрит на дэдоскоп – рамка все еще крутится волчком, – но нет-нет да скосит глаза: ветер развевает каштановые волосы, и в солнечном свете они окружают лицо Марины, словно колышущийся ореол.

[Интермедия]

Как кровь

На стеклянных дверях – табличка: «Закрыто на спецобслуживание», но Володя Петров хозяйским жестом распахивает створки.

– А, Владимир Михайлович! – швейцар широко улыбается. – С супругой сегодня? Проходите, проходите! Столик в углу, как вы любите!

Монетка исчезает в широкой ладони, Владимир с Наташей проходят в полупустой зал. Официант снимает со стола табличку «Заказано», отодвигает стул. Наташа садится.

Сегодня она – во франкском синем платье. Володя смотрит на жену, улыбается и раскрывает меню.

Наташа хихикает и показывает через стол – наверху затейливым шрифтом написано: Прейскурант фирменных и старинных блюд живой кухни.

– Даже когда хотят как у мертвых – все равно не могут, – говорит она, – хоть что-нибудь да обязательно испортят. Почему не написать по-нормальному: «Меню»?

Действительно, думает Володя, почему мы всегда все делаем так тупо и неотесанно? Неужели это никогда не изменится? Как же мы ошибались тогда, лет двадцать назад!

По работе Володя часто бывает в этом ресторане, привык к нему и не замечает, как сквозь роскошный декор пробивается обычное убожество. Сегодня он смотрит вокруг глазами жены, и ему немного неприятно.

– Да и интерьер так себе, никакого дизайна, – говорит он, с удовольствием перекатывая на языке мертвые слова.

Официант принимает заказ и гордо удаляется.

– Заметила, какая у него улыбка? – говорит Володя. – Умеют же улыбаться. Для каждого – своя улыбка. Кому – подобострастная, кому – покровительственная, кому – презрительная.

– А нам какая? – спрашивает Наташа.

– Нам – дружелюбная, – говорит Володя. – Это потому, что я знаю, сколько на чай оставлять.

Наташа хихикает.

– А помнишь кафе «Приморское»? – говорит она. – Тогда нам не до официантов было!

– Еще бы! – отвечает он. – Две чашечки кофе, пирожное и бутылку тавридского портвейна.

Наташа чуть слышно прыскает. Владимир очень любит этот ее смех – словно она хочет расхохотаться и сдерживается только усилием воли.

Так же она смеялась, когда уже в столице они снова решили сходить в ресторан, а швейцар не пустил их, студентов. Сказал что-то вроде ходят тут или рано вам еще, помянул войну и Проведение Границ, когда такие же молодые ребята, как вы, а теперь… Володе было очень обидно, а Наташа только смеялась. В тот вечер они пошли в сквер с бутылкой портвейна, купленной в ближайшем гастрономе.

Зато теперь куда хочешь можно идти – швейцары только двери распахивают. Жизнь определенно удалась.

– Сколько лет прошло… – говорит она.

– Пятнадцать лет без десяти дней, – быстро отвечает Володя.

В самом деле – легко посчитать: через десять дней после знакомства он ее и отвел в «Приморское». Хотел ухаживать красиво, как в мертвом кино.

Они тогда все вели себя немного как в мертвом кино: казалось, еще чуть-чуть – и все вокруг будет таким же, как показывали в фильмах, доставшихся после войны в качестве трофеев.

Возвращается официант:

– Простите, похлебки с курником нет сегодня, могу предложить щи в горшочке с гречневой кашей.

– Хорошо, пусть будут щи, – соглашается Володя.

Официант снова уходит.

– Похлебка с курником – это куриный суп? – спрашивает Наташа.

– Ну, не называть же его «бульон», – отвечает он, – мертвое слово, не забывай.

Она снова смеется – точь-в-точь как пятнадцать лет назад в Тавриде, когда они познакомились в спортивном лагере мертвяза. Володя потом удивлялся: как он только не заметил ее раньше в институте? Наташа была на два курса моложе, но в коридорах-то они должны были встречаться. Куда он только смотрел целый год?

Это было прекрасное время, время надежд. Казалось, скоро все изменится: залечились раны, нанесенные войной, мертвые стали приезжать из Заграничья, исчезало недоверие, подозрительность… думалось – вот-вот мир станет лучше. Мы будем сотрудничать с мертвыми, они передадут нам свои технологии, мы будем учиться у них, обмениваться идеями… потому-то Володя и пошел в Институт мертвых языков, думал – переводчики будут ох как нужны!

Без работы в самом деле не остался – но о том ли мечталось?

Официант приносит закуски, открывает бутылку франкского вина…

– Ну что, – говорит Наташа, – выпьем за нас? Ведь сегодня – наш день.

Бокалы встречаются с переливчатым хрустальным звоном, Наташа смеется, Володя улыбается и думает: почему мне так грустно? Ведь все хорошо. Любимая жена, хорошая работа, прекрасная дочь…

Вот да – прекрасная дочь. В этом-то все и дело. Марина как-то отдалилась последнее время. Володя понимает: это после того разговора, про Гошу Ламбаева и его родителей. Наверное, она не поняла то, что он пытался ей объяснить. Ну да, в свои тринадцать он бы тоже не понял. И в двадцать, и даже в двадцать пять. Ведь он тогда надеялся на мирное сотрудничество с мертвыми, Коля еще над ним смеялся: какое, мол, сотрудничество? Кто кого быстрей обманет – вот и все сотрудничество.

Брат был циничен как все эмпэдэзэшники. Наташка однажды спросила: он всегда таким был? Володя задумался, но так и не смог понять: то ли Коля пошел работать в Министерство, потому что был циник, то ли стал циником, потому что работал в Министерстве.

– А я помню, как впервые тебя увидела, – говорит Наташа, – я со Светкой разговаривала, а ты шел с пляжа. Весь такой спортивный, мускулистый… Я даже помню, как у тебя на плечах капли воды сверкали…

– Вот-вот, – говорит он, – ты на меня посмотрела и даже вида не подала, а я, когда на следующий день тебя увидел, сразу пошел знакомиться.

– Пятнадцать лет прошло, – вздыхает Наташа и тут же улыбается.

Володя смотрит в ее голубые глаза и думает: как же все-таки хорошо, что мы встретились в том тавридском лагере! Ведь могло же не случится, могло случится совсем по-другому… мало ли вокруг было красивых девчонок? Женился бы абы на ком, потом бы разводился, как Пашка или тот же Коля.

– Мне повезло, что я тебя встретил, – говорит он.

Они снова чокаются. Официант приносит горшочки со щами, спрашивает:

– Еще хлебца?

– Да, спасибо, – говорит Володя.

Никогда не может отказать себе в хлебе – военное детство дает о себе знать. Лучше хлеба еды не было.

Мог ли он подумать мальчишкой, что будет вот так сидеть с женой в лучшем столичном ресторане, куда ходят только мертвые гости?

Впрочем, мальчишкой он о мертвых гостях думать бы не захотел. А между тем – вот, вошли только что, садятся за большой стол слева, в тени, подальше от окна. Владимир чуть скашивает глаза: пялиться на мертвых неприлично, за годы работы переводчиком научился себя вести.

Наташа тоже замечает, спрашивает шепотом:

– Мертвые?

Володя кивает. Ну да, мертвые. Судя по повадке – скорее коммерсанты, чем дипломаты. Две высоких белокожих женщины в черных платьях с открытыми плечами, два мужчины в джинсах и водолазках. Еще один – в костюме, это, понятно, сопровождающий. Может, Володин коллега, а может – Колин.

Мысль о Коле почему-то кажется сегодня неприятной. Брат звонил утром, вроде поздравить с годовщиной. Что за ерунда? Никогда Коля их не поздравлял. Тем более это же их личная, почти секретная годовщина – пятнадцать лет знакомства, даже не юбилей свадьбы.

Зачем звонил, на самом-то деле?

– А знаешь, мне в «Приморском» больше всего понравилось, как ты говорил о том, что мы – в начале новой эпохи, что все зло, поднятое войной, скоро должно уйти, и тогда мы, живые и мертвые, будем жить совсем иначе. Помнишь?

Володя кивает. Он помнит – и ему немножко стыдно за эти воспоминания. И немножко грустно, что теперь он не верит в новую эпоху и чудесные перемены.

– Это все ерунда, – говорит он, – неважно, что я говорил. Мы просто были молодые и были влюблены друг в друга. Вот это и была наша новая эпоха – персональная, только для меня и для тебя.

– И для Марины, – говорит Наташа.

– И для Марины, – соглашается Володя.

Ничего Марине не объяснишь, думает он, ничего. Как объяснить, что ничего никогда не изменится? Что не нужно ждать будущего, торопить перемены? Что ей безумно повезло жить в мирную, спокойную, сонную эпоху? В эпоху, когда главное – не раскачивать лодку, не высовываться, не шуметь, чтобы, не дай бог, не разбудить те силы, которые спят до поры до времени, не потревожить демонов разрушения. И тогда, если повезет, все будет хорошо: поступит в Университет, найдет хорошую работу, встретит какого-нибудь милого мальчика из правильной семьи, будут любить друг друга, нарожают детей, будут счастливы, как они с Наташей… Вот это счастье и будет частью каких-то незаметных, тихих перемен, мелких изменений, перманентной эволюции, если говорить мертвыми словами. Вот так мир и станет лучше, постепенно, медленно, но станет – ведь стал же он лучше за время его, Володиной, жизни? А ведь обошлось без Разрушения и без Воздвижения. Дай бог и дальше обойдется, думает он, дай бог на Маринкин век хватит – и тут понимает, зачем звонил Коля.

– А со своего Белого моря она нам позвонить может? – спрашивает он.

– Откуда? – удивляется Наташа. – Она же в походе! Где они телефон возьмут? Разве что в поселке каком-нибудь, да и то вряд ли. Телеграмму пошлет в лучшем случае, но мы вроде об этом не договаривались.

– А у них нет, я не знаю, рации какой-нибудь?

– Ты что, – смеется Наташа, – откуда у школьников рация? Да что ты так разволновался?

Сказать? Нет, не надо. Только зря будет нервничать – тем более и связаться никак нельзя. Изо всех сил Володя улыбается, отвечает: просто соскучился. И понимает, что Наташку он никогда не обманет, пятнадцать лет вместе, знает как облупленного.

Вот сидит напротив, в синем мертвом платье, каштановые волосы рассыпались по плечам, улыбается своей улыбкой – лукавой, ироничной, чуть грустной. Смотрит на него и видит насквозь.

Любимая, родная.

Володя отводит глаза, наливает вино в бокалы.

– Хорошее вино, – говорит он, с видом знатока рассматривая бутылку.

Нет, вовсе не поздравить с годовщиной звонил с утра Коля. Он звонил узнать, нет ли вестей от Марины. И это значило, где-то там – в глубине Министерства, в самом Управлении или даже в Заграничье – дернулась какая-то ниточка, натянулась струна, закружились зубчатые колеса, завертелись вокруг своей оси магнитные стрелки, и одна из них, дрожа, указала на его дочь. Зачем? Почему? Что случилось? Какие-то проблемы в школе? Дело Ламбаевой? Поездка на Белое море?

Только вечером, лежа в постели и обнимая спящую жену, Володя сложит два плюс два и поймет, что мать Гоши исчезла именно там, куда сейчас отправилась его дочь.

Я идиот, с прозрачной ясностью подумает он. Сообрази я чуть раньше, я бы ее не отпустил.

Сон снимет как рукой. Станет холодно, холодно до дрожи. Он пойдет на кухню, нальет мертвого коньяку прямо в чашку, выпьет до дна – но дрожь не уймется. Он будет сидеть, смотреть, как светлеют за окном контуры новостроек, и думать: позвонить Коле? Спросить – что он знает? Что указало на Марину? Кто упомянул ее? В каком документе, докладе, донесении? Можно ли сделать хоть что-то?.. А под утро тихонько прокрадется в спальню, ляжет рядом с Наташей, обнимет ее и заснет – словно провалится в бездонную темную пропасть без сновидений.

Но это будет потом. А сейчас Наташа говорит, улыбаясь:

– Давай выпьем за нее. Хорошо, что мы ее родили, правда?

– Да, – кивает Володя, – подумать только: если бы мы не встретились пятнадцать лет назад, ее бы не было.

Он поднимает бокал: в хрустальном конусе плещется франкское вино – красное как кровь.

8

После полудня они свернули в лес. Фёдор сказал, дальше по берегу дороги нет, надо идти в обход. Заодно поохотятся и привал устроят – а потом, километрах в трех к северу, снова к морю выйдут.

Сначала карабкались по скалам, потом – узкой тропинкой вдоль невысоких деревьев, по щиколотку утопая во мху, то и дело хлюпая черной болотной водой. Фёдор шел впереди, показывая дорогу. То и дело он убегал вперед, потом возвращался, поворачивал то к югу, то к северу, как будто искал что-то.

Наконец, дорогу им преградил невысокий холм, а может быть – насыпь. Фёдор ловко вскарабкался на гребень и махнул детям рукой.

– Вона она где, голуба, – сказал он, показывая куда-то вниз.

Гоша поднялся к Фёдору, Ника, запыхавшись, последовала за ним.

Бросив взгляд по ту сторону холма, она не сразу поняла, что показывает им Фёдор. Только потом разобрала: среди густого мха еле заметно виднелись заржавленные рельсы и почерневшие шпалы.

– Железная дорога? – удивилась поднявшаяся следом Марина. – Откуда она здесь?

– Узкоколейка, – ответил Фёдор. – Давно, еще до войны, будь она неладна. Тута ведь раньше тоже люди жили, энто сейчас разбежались все.

Спустившись, они пошли вдоль дороги. Странно было видеть здесь рельсы, среди мхов и торфяников: словно какой-то ребенок, уезжая с дачи, позабыл игрушку – и, вернувшись уже взрослым, нашел ее, ненужную, проржавевшую, изъеденную временем.

Шагать по шпалам неудобно – Никин шаг приходится ровно на полтора пролета. Поэтому она идет сбоку от дороги, где поросшая мхом земля еще хранит в темно-зеленой глубине миниатюрной «доисторической чащи» остатки гравия.

Интересно, думает Ника, кто и зачем проложил эту дорогу? Что делали здесь люди до войны? Лёва рассказывал, что эти места известны своими охотниками – но зачем охотникам железная дорога? Может, здесь валили лес? Вон какие ели вымахали – до самого неба!

Они идут вдоль дороги чуть больше часа, когда рельсы вдруг обрываются – словно тот, кто строил дорогу, бросил начатое на полпути. Ни станции, ни даже какого-нибудь столба с названием.

– А теперя нам туда идти нужно, – говорит Фёдор, и они сворачивают глубже в чащу.

Черная вода чавкает под ногами, рюкзак тянет к земле, Ника пытается сосчитать, как же долго они идут без привала. Четыре часа? Пять?

– Ты устала? – спрашивает Гоша.

Ника качает головой. А скажи я устала – что бы изменилось? Нет уж, буду идти, пока есть силы.

– Держитесь, робяты, – говорит Фёдор, – до привала недалече. Еще немного – и отдохнем.

И в самом деле, вот уже деревья расступаются – и следом за охотником ребята выходят на поляну.

После лесного сумрака солнечный свет на мгновение ослепляет Нику – и вот понемногу проступают странные, непонятные очертания: полуразрушенные бревенчатые стены, срубы с провалившимися крышами, высокие башни, построенные, кажется, из одних жердей…

– Что это? – спрашивает Ника.

– Фактория, – отвечает Фёдор, – крепость. От диких зверей да от лихих людей. Давно построили, да и забросили давно. Вишь, как обветшала-то!

– А башни зачем? – спрашивает Гоша.

– Башни? – удивляется Фёдор. – Разве ж то башни? Это «вышки» называется! Чтоб видно, значит, было дальше.

– Чего ж здесь увидишь – лес ведь один вокруг?

– Так то сейчас! А раньше здесь токма болота были – кругом все видать, как на ладони! Ну, сам-то я не помню, но дед мне так говорил. Здесь, значит, у нас привал и будет. Вы пока костер разведите, а я в лес схожу, подстрелю чего-нибудь… птицу там или зайца…

Лишайники съедают дерево, делают его бледным, почти белым. Остаются лишь черные проплешины дыр да рыжие сучки ржавых гвоздей, не способных удержать вместе рассохшиеся доски. Виснут на одной петле ставни, проваливаются ступени крыльца, выламываются из косяков двери, крыши оседают между стропилами. Последними обрушатся бревенчатые стены – но их черед пока не пришел.

Лишайники съедают дерево – а потом приходит черед мха. Темно-зеленой густой волной он взбирается по разрушенным ступеням, влажным одеялом укрывает упавшие на землю двери, подбирается к стенам, укутывает дома плотным ворсом, подступается растущим, дышащим ковром.

Так приходят лишайники и мхи; так приходит северный лес. То тут, то там уже видны изогнутые стволы карликовых берез, что прикрепились к полуразрушенным стенам, освоили рухнувшие крыши.

Люди бросили факторию на произвол судьбы – и она раскинулась, обессиленная, захваченная распадом.

Как будто мертвое тело, думает Ника. Мертвое тело, которое уже начало разлагаться. Словно зомби, пришедший из Заграничья.

Лес колышется до самого горизонта, как море – бурное, темно-зеленое. А дальше, у кромки этого моря, угадывается то, другое – темно-синее, с редкими барашками волн, почти неразличимое. Ветер пробегает по вершинам деревьев, изредка поднимется в воздух птица – словно летучая рыба над водой.

– Здорово ты это придумал, – говорит Ника, – сюда подняться.

– Ага, – отвечает Гоша, – а то сиди и жди, пока Фёдор вернется. А так – когда мы еще так высоко заберемся?

Они стоят на шаткой деревянной платформе на самом верху башни – то есть, конечно, не башни, а вышки. Внизу – огонек костра, рядом – маленькие фигурки Марины и Лёвы. Зиночки не видно – наверное, ушла в одну из полуразвалившихся изб.

Избы тоже странные – длинные, почти без окон, похожие друг на друга. Фёдор сказал, они называются «бараки».

Ветер качает вышку, деревянный каркас скрипит, и Ника невольно ближе подходит к Гоше.

– А она не рухнет? – спрашивает она.

– Ну, за столько лет не рухнула – и сейчас не упадет, – отвечает Гоша и, словно успокаивая, обнимает одной рукой.

Нике кажется, она слышит стук, но не может понять: то ли это колотится ее сердце, то ли она различает сердцебиение Гоши – так он близко. Немного кружится голова – наверное, от высоты.

– Помнишь, – говорит Ника, – как ты тогда меня спас, ну, в гаражах? Когда Маринка меня бросила и пятнашки набежали, а ты спрыгнул, схватил меня – и спас.

– Да я просто так тогда, – отвечает Гоша, – я же не думал, что мы будем… ну, друзьями. Я вообще про тебя не думал, я просто решил: это неправильно как-то – девочка, одна, а тут эта кодла налетела! Я тогда про тебя ничего такого не думал, честное слово, я в Лёлю был влюблен, ну, в Аннабель. Ух, как я обломался, когда она меня там увидела – даже вспомнить страшно!

Отсюда, с вышки, всё как на ладони. Вот Лёва встает и направляется к лесу: видимо, посмотреть, не идет ли Фёдор. Голова кружится, какая высота!

Ника осторожно обхватывает Гошу одной рукой – как будто они не обнимаются, а просто прижимаются друг к другу, чтобы не так было страшно на такой скрипящей, колышущейся высоте.

Или все-таки уже обнимаются?

– Как хорошо, что мы вместе, – говорит Ника. – Я когда в эту школу пришла – я и подумать не могла, что так получится. А теперь мне хочется, чтобы мы всегда-всегда были вместе.

– Конечно, – отвечает Гоша, – мы всегда будем вместе. Что же может с нами случиться?

– Я боюсь, – говорит Ника, – ты же такой смелый. Вдруг ты куда-нибудь полезешь… на какую-нибудь вышку или еще куда… с тобой что-нибудь случится и… и ты станешь… как мама и папа… мертвый.

– Да ничего со мной не случится, – отвечает Гоша. – Что со мной может случиться? Мы будем жить долго-долго, до самой старости.

– До самой старости, да, – эхом отзывается Ника, а потом испуганно добавляет: – А я слышала, мужчины живут меньше женщин. Как же я тогда буду, без тебя, одна?

– Ну, – отвечает Гоша, чуть задумавшись, – ты же тоже потом станешь мертвой. И мы снова будем вместе. Не такая уж большая разница у мужчин и женщин – перерыв тоже небольшой будет.

– Но ты, пожалуйста, будь живым подольше, – говорит Ника и думает, что не хотела бы «жить долго и уйти в один день». Знает она, что такое – «в один день». У мамы с папой так и получилось.

Нет уж, не надо.

И в этот момент Гоша обнимает ее второй рукой, их лица оказываются друг напротив друга, совсем близко, и Нике кажется, что в мире не осталось никаких звуков, кроме стука ее – а может быть, Гошиного? – сердца, никаких звуков, только тук-тук-тук, все быстрее и быстрее, чаще и чаще, тук-тук-тук – и она тянется навстречу Гоше, сердце бьется сильнее и сильнее, и только истошный, нечеловеческий крик заглушает этот стук.

Это кричит Марина.

Отсюда, с вышки, все видно как на ладони. Провалившиеся крыши домов, Лёвина фигурка у самой кромки леса, огонек костра в окружении рюкзаков и у дальнего конца одного из бараков – кричащая Марина, к которой медленно приближаются три фигуры. Медленно, неспешной походкой, раскачиваясь из стороны в сторону, растопырив руки.

С такой высоты нельзя почувствовать – но Нике все равно кажется: она узнает этот запах, запах распада, гниющей плоти. Страшный, мертвый запах неотвратимо приближающихся зомби.

– Пистолеты, – кричит Ника, – где пистолеты?

Что кричать – она и сама знает где. В рюкзаке – в одном из рюкзаков, сложенных возле костра.

Похоже, Марина тоже вспомнила про пистолеты: сломя голову она бежит к костру, зомби бредут следом за ней.

Марине надо пробежать всего метров семьдесят, она успеет, она должна успеть!

– Вниз! – кричит Гоша. – Быстрее вниз!

И он начинает спускаться по ступенькам деревянной лестницы, а Ника спешит за ним и сквозь каркас вышки видит, как Марина бежит вдоль домов к костру и не знает: скрытые углом полуразвалившегося барака, ей навстречу идут еще четверо зомби – медленно, неотвратимо, все так же раскачиваясь.

Все видно как на ладони – но ничего нельзя поделать.

– Назад! – кричит Ника. – Туда нельзя!

Но ветер уносит ее слова, Марина не слышит. Все ближе и ближе, сейчас она повернет за угол – и всё!

Гоша не успеет, Ника не успеет, и Лёва, бегущий от кромки леса, – тоже не успеет.

– Назад, назад! – кричит Ника, и ей кажется – это тот же сон: она вновь идет по коридору, чтобы снять телефонную трубку, и знает, что сейчас случится, и ничего не может поделать, и только молится, чтобы время растянулось, чтобы будущее никогда не наступило.

И когда Марина уже почти поворачивает за угол, из дверей барака бросается наперерез зомби одинокая, хрупкая женская фигура в мертвой красной куртке.

Слишком далеко, и Ника не может слышать, но все равно будто слышит, как Зиночка кричит:

– Это же дети! Не смейте трогать детей!

А потом крик обрывается, и фигура в красной куртке исчезает из виду, скрывается под навалившимися сверху мертвыми телами.

Все видно как на ладони – и хорошо еще, что не слышно чавканья, чмоканья, урчания.

Ника видит: на мгновение Марина останавливается, словно хочет броситься на помощь Зиночке, и в этот момент один из преследователей хватает ее за руку. Марина быстро подбирает с земли палку и вбивает ему в глаз, зомби падает, но другие уже окружают, и Гоша, не добравшись до конца лестницы, спрыгивает и, резко вскрикнув, прокатывается по земле, затем вскакивает и бежит, как-то странно держа на весу правую руку, – а Ника плачет, потому что Зиночка погибла, Марина сейчас погибнет, а потом – Гоша, отважный, но безоружный, с поврежденной рукой, а потом и они все… Но это уже будет неважно.

Ника уже почти добралась до земли, ей уже не видно, что происходит за углом дома, она только слышит грохот, звуки выстрелов, снова и снова – и еще не знает, что Марина все-таки добралась до своего рюкзака и, опрокинувшись на спину, стреляет с двух рук, почти в упор, забрызганная летящей во все стороны мертвой кровью и слизью.

9

– Не знаю, откуда они повылезли, – говорит Фёдор, – здесь отродясь таких не видывали. Зомби – да, иногда забредали, но это ж не зомби – это упыри.

На земле – восемь мертвых тел. Семь – дважды мертвых и восьмое – Зиночкино тело, в разодранной красной куртке, с обглоданной до локтя рукой, с перегрызенным горлом.

Лёва сглатывает слюну и поднимает глаза. Вот они, его друзья, стоят рядом.

Ника всхлипывает; Гоша придерживает на весу правую руку, закусив губу, пытаясь ничем не выдать, что ему больно; Марина, вся в крови и слизи, все еще сжимает «Хирошингу».

Она убила шестерых зомби, седьмого застрелил Фёдор.

Появись Фёдор на пять минут раньше, думает Лёва, Зиночка была бы жива.

Если бы я не оставлял Марину одну. Если бы не отпустил Гошу с Никой на вышку. Если бы не заговорил с Фёдором о шаманах. Если бы лучше запомнил карту с диска Гошиной мамы. Если бы вообще не стал читать этот диск!

Если бы бегал быстрее… Хотя бы это, думает Лёва. Если бы я успел к пистолетам первым, Зиночка была бы жива.

– А Зиночка… она точно уже мертвая? – спрашивает дрожащим голосом Ника.

– Не совсем, – говорит Фёдор, – сейчас она, как мы это называем, в мытарном мире.

Промежуточном, переводит про себя Лёва.

– Мертвой она будет через полчаса, так что у нас еще есть время.

– Время для чего? – спрашивает Ника, но Лёва понимает: слишком много раз он читал, что происходит с людьми, которых загрызли упыри.

Фёдор протягивает Марине руку:

– Дай-ка пистолет, голуба. Не для тебя это работа… все ж таки училка твоя.

Марина качает головой. Серебряные пистолеты словно приросли к ее рукам. Легко взять – трудно выпустить, вспоминает Лёва слова Арда Алурина.

– Нет, нет, – кричит Ника, – не делайте этого! Может, можно чем-нибудь помочь… как-нибудь по-другому!

– Можно и по-другому, – говорит Фёдор, – из ружья можно или кол вбить.

– Не трогайте ее! – и Ника бросается к изуродованному телу Зиночки. – Она Марину спасла! Она сама уйти хотела! Из-за Димы этого проклятого! Она, она… не делайте этого!

Не из-за Димы, хочет сказать Лёва, из-за меня. Это я не успел вовремя.

Ника все еще кричит, но Гоша подходит к ней и обнимает за плечи:

– Послушай, – говорит он, – ты же знаешь: нам в школе сто раз рассказывали, и в кино мы видели, и в книжках читали… иначе нельзя. Если упырь укусил, лучшее средство – серебряная пуля в голову. Ты не переживай: может, там, после смерти мертвых – за границей Заграничья, – может, там еще одна жизнь, дважды мертвая жизнь. И она прекрасная совсем, лучше нашей, лучше мертвой. И там у Зиночки все будет хорошо, она будет счастлива там, все будут любить ее, и она сама будет совсем новой, смелой, сильной – такой, что сможет защитить тех, кто любит ее, ну, если там понадобится защищать кого-нибудь, в том, дважды мертвом мире.

И Ника перестает плакать, поднимает глаза, смотрит на Гошу и говорит:

– Тогда я сама, – а потом протягивает руку Марине, и та бережно, даже нежно, кладет ей в ладонь серебристый пистолет.

Пока Фёдор и Ника пытаются наложить лубок на сломанную Гошину руку, Лёва подходит к Марине. Она переоделась в чистое, кое-как вытерла лицо старой рубашкой и теперь стоит, не зная, куда деть окровавленный комок.

– Давай сожжем, от греха подальше, – предлагает Лёва.

На мгновение огонь окрашивается зеленым, выхлоп черного дыма взлетает к небу.

– Ты как? – спрашивает Лёва.

– Я нормально, – отвечает Марина, но голос у нее дрожит, а лицо такое бледное, что Лёва словно впервые видит, какие у Марины голубые глаза. Как проблеск неба среди облаков.

И вдруг Лёве становится неважно – быстро ли он бежал, мог ли он спасти Зиночку, что за всю свою жизнь он сделал не так. Лёва смотрит в голубые Маринины глаза и говорит:

– Ты ведь нас всех спасла, ты понимаешь?

Марина качает головой.

– Я очень испугалась, – говорит она.

Они заходят в ближайший барак, в первую же открытую дверь, в сумрак длинной полуразвалившейся избы. Марина садится на корточки, прислоняется к стене, и даже в полутьме Лёва видит, что ее трясет.

– Я очень испугалась, – повторяет она, – гораздо больше, чем там, в доме. Мы тогда были все вместе, и я…

– Ты была главная, – говорит Лёва.

– Ну да, главная, – усмехается Марина, – приказы раздавала, чтобы самой не бояться. Тоже мне – главная! Скажи еще – старшая! Помнишь, как я на Зиночку сегодня наорала?

Маринин голос снова дрожит.

– Я думаю, она тебя простила, – говорит Лёва, а сам думает: не могу же я сказать: Какая ты была при этом красивая! – хотя это и правда.

– Не знаю, – отвечает Марина, – вон Ника считает, она просто хотела уйти, не быть больше живой. Из-за ДэДэ. Подумать только… Представляешь, она любила ДэДэ, а мне жизнь спасла. Жизнь спасла – а я ее презирала. Знаешь, как стыдно!

Лёва тоже опускается на корточки. В полутьме кажется: Маринины руки светятся каким-то матовым сиянием. Может, это потому, что она сейчас такая бледная?

– Ты знаешь, я сначала почти не испугалась, – вдруг говорит Марина. – Ну, заорала от неожиданности, побежала, думаю еще – сейчас вон ту палку подберу, буду отбиваться, до рюкзака добегу, пистолеты возьму… Если бы эти из-за угла не выскочили, я бы успела, точно. Я же хорошо бегаю!

– А я – нет, – говорит Лёва, – я вот не успел.

– Ты просто был далеко, – возражает Марина, – тут никто бы не успел, даже Гоша.

– Если бы Фёдор вернулся чуть раньше, все было бы по-другому, – говорит Лёва.

– Или если бы Гоша с Никой не полезли на вышку. Или если бы я осталась у костра. Или если бы бежала быстрей.

– Ты бежала как могла, – говорит Лёва. – Главное – ты не испугалась.

– Это я сначала не испугалась, – говорит Марина, – а потом про Майка вспомнила.

– Почему – про Майка? – удивляется Лёва.

– Ну да, ты же не знаешь… Он мне в доме, в последний раз, в любви признался. Когда мы стояли там, в темноте, никто нас не видел. Он меня вроде как обнял и потом поцеловал. Сказал, что я самая красивая и все такое.

Лёве неприятно это слышать. Майк же мертвый – хороший мертвый, но все равно… Как он мог поцеловать Марину? Как Марина могла с ним целоваться?

Целоваться с мертвым – это все равно что самой стать мертвой на время.

– А ты? – спрашивает он.

– А что я? – отвечает Марина. – Я никогда не целовалась раньше… с девочками в шутку в летнем лагере не считается ведь, да? Ну… я тоже поцеловалась.

– И больше вы не виделись?

– А как бы мы увиделись? Он мне, знаешь, что сказал, когда прощался? Что мертвым нельзя любить живых – потому что у мертвых нет времени. Я вырасту, а он навсегда останется пятнадцатилетним.

– Ну да, в самом деле, – потерянно кивает Лёва, – я не подумал даже.

– И, знаешь, сегодня, когда я от этих бежала… я вдруг это все вспомнила. Подумала, что, если не убегу, тоже останусь навсегда вот такой, как сейчас.

– Была бы с Майком почти одного возраста, – говорит Лёва.

– И я вдруг поняла – я не хочу. Мертвой быть не хочу, даже если при этом с Майком встречаться – все равно не хочу. Я же ничего еще не успела. Ни школу закончить, ни мужа там, ни детей… И вот тут-то я и испугалась – как всё это поняла. И подумала: если убегу, буду совсем по-другому жить.

– Это как? – спрашивает Лёва, но тут распахивается дверь, на них падают Гоша и Ника, следом вбегает Фёдор и кричит:

– Баррикадируйте дверь, идиоты! Баррикадируйте дверь!

За спиной всхлипывает Ника, рядом бормочет Фёдор: эти еще откуда, на хрен, взялись? Что за хрень, вашу мать! А Лёва смотрит в узкую щель между рассохшимися бревнами и видит: они приближаются. Выходят из соседних бараков, поворачивают из-за углов, вязнут ногами в густом мху.

Они приближаются.

Их много, очень много – наверное, полсотни.

Маленькие девочки в трогательных, давно вышедших из моды детских платьях. В полуспущенных рваных гольфах. В атласных, протертых до дыр туфельках. С лентами в спутанных волосах.

Они сжимают в руках кукол, плюшевых медведей, одноухих зайцев – свои самые любимые игрушки.

Игрушки, которые не покинули своих хозяев даже после смерти.

Они приближаются. Ближе, ближе, ближе…

И вместе с ними приближается запах – душный, трупный, одуряющий запах. Лёве хочется заткнуть нос, отвернуться, бежать – нет, нельзя. Некуда бежать, нельзя бежать – Ника здесь, Марина и Гоша, все они вместе, как когда-то в заброшенном доме.

Но теперь никакой Ард Алурин не появится, чтобы их спасти.

Марина тоже чувствует запах – и еле слышно говорит:

– Это фульчи.

– Фульчи, фульчи, мать их, – повторяет Фёдор. – Откуда они-то взялись? Кто, чтоб ему, проворонил?

– Что мы будем делать? – спрашивает Марина. – У меня в рюкзаке еще остались патроны, но рюкзак – он у костра остался, мы не добежим.

– Много патронов-то? – спрашивает Фёдор.

– На две обоймы, – отвечает Гоша.

– Всех не уложим, но хоть отпугнем, – говорит Фёдор, – а потом придумаем что-нибудь.

Охотник внимательно оглядывает ребят и подзывает к себе Лёву:

– Эй, очкарик, из ружья стрелять умеешь?

– Умею, – говорит Лёва, – я в тире пару раз стрелял.

– Дайте мне, – говорит Гоша, – я отлично стреляю, знаете, в самое яблочко попадаю!

– Куда тебе! – говорит Фёдор, – как ты с рукой своей стрелять будешь?

В самом деле: Гошина правая рука плотно зажата между двумя перебинтованными дощечками. Ни спуск нажать, ни даже прицелиться как следует.

– Дайте мне хотя бы один пистолет, – не унимается Гоша, – я и левой могу!

– Нет, – отвечает Фёдор, – с пистолетами я пойду, они мне самому пригодятся. А ты, – кивает он Лёве, – бери мое ружье, ложись сюда. Как я выскочу – начинай стрелять. Да смотри по мне не попади, не то вернусь – урою. Я за рюкзаком – и обратно. Винтовка у меня многозарядная, полуавтоматическая. Стреляй одиночным, экономь патроны. Рассчитай так, чтоб минуты на две хватило.

– А они вас не тронут? – спрашивает Ника.

– Не тронут, не тронут, – отвечает Фёдор, – особенно если твой дружок стрелять хорошо будет.

Фёдор обводит ребят задумчивым взглядом, качает головой:

– Ну я пошел.

Его силуэт на секунду появляется в открытом дверном проеме. С пистолетами в руках Фёдор чем-то похож на Алурина – такой же высокий, крепкий, широкоплечий. Наверное, оружие определяет человека, успевает подумать Лёва, но дальше думать некогда, потому что Фёдор уже бежит по улице.

Лёва старается лучше прицелиться и в оптическом перекрестье видит лица фульчи – искаженные страхом, отчаянием, слепым голодом.

Лица напуганных, несчастных детей.

Вот девочка с порыжевшим от времени бантом в спутанных волосах. Это как в тире, говорит себе Лёва, прицелиться – и плавно нажать, вот и все… И не смотреть.

Девочка, взмахнув руками, оседает на землю, Лёва наводит винтовку на следующую, невысокую, светловолосую, в полосатом платье с воланами. На секунду в кругу оптического прицела появляется набивная кукла – точно такая же была когда-то у Шуры. Лёва плавно сгибает палец, пуля входит девочке в левый глаз – словно проваливается в кровавый омут, – и та опрокидывается на спину, выпустив куклу из рук.

Они лежат рядом – залитая кровью девочка и утопающая во мху набивная кукла.

Фёдор уже на половине пути, стреляя с двух рук, он прокладывает себе дорогу. Фульчи в замешательстве снуют между бараками, но Лёва видит – их все больше и больше, они ближе и ближе. Даже если Фёдор принесет патроны – не поможет, врагов слишком много.

И тогда, забыв, чему его учили в тире, Лёва начинает стрелять без остановки.

Он не смотрит в мертвые лица, он просто стреляет. С каждым выстрелом винтовка толкает в плечо, словно подбадривая. Давай, словно говорит она Лёве, покажи им! Ты медленно бегаешь? Ты плохо дерешься? Ты рыжий очкарик, над которым все смеются? Давай, стреляй! У тебя осталось мало патронов, мало времени, у тебя нет ни одного шанса?

Стреляй!

Черноволосая девочка, пошатываясь, движется наперерез Фёдору. В окошке прицела Лёва видит только затылок и две тонких косички, торчащих в разные стороны, – точь-в-точь такие, как у Ники в первый день, когда она пришла в их класс. Трогательные, тонкие черные косички.

Стреляй, говорит ему ружье, это вовсе не Ника. У всех девочек такие косички. Стреляй!

Стреляй в то, что ты плохо бегаешь, в то, что ты пропустил Олимпиаду, в то, что девочки не любят рыжих очкариков, в то, что ты не спас Зиночку.

Девочка оборачивается, и Лёва видит: у нее пухлые губы, круглые щеки, чуть курносый нос – и даже родинка совсем такая же, как у Шуры. Палец замирает на спусковом крючке, он смотрит в мертвое Шурино лицо и видит: у девочки нет глаз, вместо них – пустые кровавые дыры. И струйки крови – словно слезы по бледным щекам.

Стреляй во все, что ты любишь, говорит ему ружье – и, нажав на курок, Лёва отворачивается, чтобы не видеть, как третьим глазом расцветает во лбу пулевое отверстие.

Еще три выстрела – и Фёдор, с дымящимися пистолетами в руках и с рюкзаком за плечами, снова вбегает в барак.

– Неплохо поработали, – говорит он, отдышавшись. – Ну, перезарядим пистолеты – и за дело.

Он роется в рюкзаке, и тут на его лице появляется изумление, потом радость. Мгновение – и в его руках оказывается матовый диск с несколькими кольцами.

– Чтоб меня! – говорит он.

– Это интердвижок, – поясняет Лёва. – Его используют для связи…

– Да знаю уж, – усмехается Фёдор. – А вы-то сами – умеете «тарелочку» крутить?

– Немножко умеем, – отвечает Марина.

– Вот и отлично, – кивает Фёдор. – Значит, так: вы, парни, берите пистолеты и стреляйте, не жалея патронов. Мне нужно, чтобы мы продержались хотя бы минут десять – и ни одна эта тварь сюда не вломилась. Понятно?

– А потом? – спрашивает Лёва.

– А потом – суп с котом, – отвечает Фёдор. – Суп с хвостом и ушами. Понял?

10

Они снова идут по лесу, друг за другом. Фёдор впереди, за ним – Гоша с рукой на перевязи, следом Ника, Лёва и Марина.

– Я так и не понял, как Фёдор это сделал, – говорит Лёва.

– Набрал какой-то никкод, – отвечает Марина, – что-то сказал по-мертвому, вот и все.

– Какой никкод? Наш? Гошиной мамы? Майка? Там же нет других!

– Нет, какой-то другой. Там же буквы есть, он буквами набирал, по памяти.

– Как сказал бы Гоша – ух ты! – говорит Лёва. – Но я все равно ничего не понимаю. Я стрелял, ну, как мог. Я же без прицела не очень хорошо стреляю, у меня зрение плохое. Ну, я стрелял, и Гоша стрелял, левой рукой – тоже не очень метко, но все равно лучше меня. Мы стреляли, пока не кончились патроны, а вы сзади вращали это блюдце, и вдруг все фульчи замерли, а потом развернулись и ушли. Буквально пять минут – и все, будто и не было их.

– А ты сам-то Фёдора спросил?

– Ну да. Он ответил: я же шаман, мы, шаманы, и не такое умеем.

– Повезло нам, что мы его встретили, – говорит Марина.

– Наверно, – отвечает Лёва, хотя он не так в этом уверен. Слишком уж много совпадений: случайный охотник, случайно оказывается шаманом, который случайно умеет пользоваться интердвижком. И этот охотник-шаман случайно заводит их в место, где на них сначала нападают упыри, а потом – фульчи. И теперь они, как ни в чем ни бывало, продолжают дорогу к месту силы, которое – Лёва уже почти уверен в этом – окажется той самой бифуркационной точкой, которую он видел на карте.

Лёва снова достает из кармана дэдоскоп – рамка вертится все так же быстро, как будто дорога, которой они идут, построена мертвыми. Правда, что тут строить? Никакой дороги – так, тропинка.

В другой раз Лёва бы обдумал все это как следует, но сегодня так много случилось, что мысли никак не хотят задерживаться в голове.

Он снова идет по литорали рядом с Мариной, солнце освещает ее профиль. Иногда он тихонько, словно случайно, касается Марининой руки, и это помогает идти.

– Мы должны успеть до прилива, – говорит идущий впереди Фёдор.

Почему – до прилива, думает Лёва, но и эта мысль тут же уходит куда-то. Остается только шум моря, крик чаек и хлюпанье водрослей под ногами.

Они огибают мыс, и Лёва видит странное поле – огромное, сплошь усеянное водорослями и камнями. Обычно ширина литорали не превышает десяти метров – а здесь отлив обнажил дно небольшой бухты. В самом центре возвышается несколько скал, словно прислоненных друг к другу. Указывая на них рукой, Фёдор говорит:

– Нам вон туда, – и они идут, оступаясь в лужицах соленой воды и с опаской глядя на то, как линия прилива придвигается все ближе.

Теперь Лёва понимает: нагромождение скал в центре бухты – это и есть место силы. Ясно, почему Фёдор так спешил: добраться до этого островка можно только в отлив, и теперь у них осталось не больше пятнадцати минут.

Он снова достает дэдоскоп – рамка вращается все так же ровно. Интересно, думает Лёва, почему еще вчера она вообще не двигалась?

– Быстрее, быстрее, – кричит Фёдор, – вы что, спите на ходу? Ну-ка, соберитесь! Последний рывок – и мы у цели!

Он что-то не то говорит, думает Лёва. Но рюкзак больно бьет по спине, ноги гудят от долгой дороги, под ложечкой сосет. Потом, потом, думает Лёва. Сейчас дойдем, сниму рюкзак, разведем костер, я отдохну и как следует обо всем подумаю.

О, костер!

– Фёдор, простите, – кричит Лёва, – а мы не должны принести с собой какого-нибудь хвороста? Как же мы костер разведем?

– Не боись, парень, – отвечает Фёдор, – все нормально будет. Нам главное – до прилива успеть. Десять минут осталось, некогда разговаривать!

Лёва бросает взгляд на Марину: она идет, закусив прядку, сжав кулаки, глядя себе под ноги.

Сам Лёва нет-нет да повернет голову к морю – полоса прибоя все ближе и ближе. Маленькие соленые лужицы давно превратились в небольшие озерца, которые приходится переходить по колено в воде. Спустя пару минут путь преграждают бурные ручьи, на глазах сливающиеся в бурлящую морскую поверхность, под которой один за другим скрываются оплетенные водорослями камни.

И вот уже они идут по пояс в воде. У Лёвы сводит ноги, он видит, как Ника проваливается почти по грудь, Гоша спешит на помощь, тянет к ней левую руку – волна окатывает его с головой. Фёдор вытаскивает Нику, Гоша выбирается сам.

Ноги скользят на водорослях, Лёва падает в воду. Поднявшись, он видит: Марина, обернувшись, ждет его.

– Иди, иди, я сам! – кричит он. – Давай быстрее, чего стоишь!

Марина послушно поворачивается и бредет к скалам, вокруг которых уже кипят волны.

Лёва идет, словно в бреду. От ледяного холода ноги перестают слушаться, соленая вода заливается в рот, еще немного – придется бросить намокший, отяжелевший рюкзак и плыть… Но в этот момент Фёдор хватает его и втаскивает куда-то наверх.

– Ну, слава богу, добрались, – говорит он. – Молодцы, ребята. Я уж боялся – кого-нибудь не досчитаемся. Тогда – асталависта, бэйби! Ну, у кого из вас магнитные свечи?

– У меня, – говорит Лёва.

– Доставай, – командует Фёдор. – Рюкзаки бросайте, мы вон туда пойдем – там площадка ровная, звезду рисовать удобно.

– Может, передохнем сначала? – говорит Марина.

– Некогда, – отвечает Фёдор, – сейчас самое подходящее время. Время силы, место силы – все отлично сложилось. Пошли, пошли, недолго уже.

Лёва несет магнитные свечи, пытается поймать какую-то мысль… какую-то очень важную мысль, только что промелькнула – и все.

– Так, – командует Фёдор, – у кого-нибудь нож есть?

Они стоят вокруг охотника на ровной верхушке одной из скал, образующих остров. Ника тянется к карману штормовки, где лежит тетин боевой нож, – и в этот момент Лёва наконец ухватывает за хвост потерянную мысль, еще свежую, недодуманную, необработанную, – но как раз такую, чтобы громко сказать, глядя прямо в глаза Нике:

– Ни у кого из нас нет ножа!.

Сказать – и с облегчением увидеть, как девочка незаметно опускает руку.

– Ну и ладно, – говорит Фёдор, – у меня есть.

Пока рисуют звезду, расставляют свечи, Лёва все пытается подобраться к Марине, потому что он, кажется, понял кое-что важное, и надо рассказать, посоветоваться, объяснить: что-то снова не так, и на этот раз – гораздо хуже, чем в заколоченном доме. И, может быть, даже хуже, чем в лесной крепости. Но Фёдор торопит, мысль, только что бывшая такой ясной, куда-то проваливается, а внутренний голос предательски шепчет: ну и что, он же сам сказал, что много раз бывал в Заграничье? И вот уже Фёдор надрезает себе палец, капли крови падают в центр звезды, а в ответ море словно вскипает, и Лёва кричит:

– Гасите свечи, немедленно – гасите свечи! – и тогда Фёдор одним ударом сбивает его с ног.

Поднявшись, Лёва видит: уже поздно. Уже все видят: из моря один за другим выходят упыри. Вода льет с их лохмотьев, они скалят гнилые зубы в плотоядной усмешке, карабкаются на скалы, плотным кольцом окружают площадку, тянут руки, все ближе, ближе…

И когда их скрюченные пальцы почти касаются Лёвиного горла, он слышит голос Фёдора:

– Отставить, – и в этот момент окончательно все понимает.

11

Вот и конец, думает Марина. Выходит, Зиночке повезло. Раз – и готово. А потом – серебряная пуля в голову. Нам так легко не отделаться.

Упыри оттеснили их в центр звезды, все четверо стоят, тесно прижавшись друг к другу. Марина чувствует холод мокрой Лёвиной штормовки. Лёва шепчет:

– Слишком поздно догадался, надо было еще в лесу понять.

– Что ты мог понять? – спрашивает Марина.

– Ну, когда этот… Фёдор… по-человечески заговорил, а не как в книжках охотники. А я, только когда он сказал асталависта, бэйби, начал догадываться.

Марина кладет руку Лёве на плечо.

– Ну, все мы хороши, – говорит она. – А что он нам нес про интердвижок и шаманские способности? Как мы купились?

– В самом деле – как это вы купились? – хохочет Фёдор. – Ничего, не вы первые, не вы последние! Уж мой брат, известный умник, и тот в конце концов попал впросак. Да что я вам говорю – вы ж сами видели: только клочья полетели!

Его брат? – думает Марина. Нет, не может быть!

– Орлок, – шепчет Лёва.

– Он самый, к вашим услугам, мои юные живые друзья! – и мнимый охотник, гримасничая, пытается отвесить поклон. – Орлок Алурин, ученый, дипломат, военный. В ближайшем будущем – покоритель двух миров.

Он садится на камень, и Марина на секунду вспоминает: точно в такой же позе сидел Ард Алурин, рассказывая историю своего брата.

– Не будем отступать от традиции, – говорит Орлок, – в финале жертва должна узнать, как же она оказалась жертвой. До начала ритуала еще пятнадцать минут, так что, дабы не тратить время на ваше нытье, я позволю себе рассказать вам подлинную историю вашего похода. Я бы даже сказал – вашего участия в событиях столь грандиозных, что ими пристало гордиться.

Марина еще раз оглядывается по сторонам – бежать некуда. Упыри окружают площадку тесным кольцом, за их спинами бурлит ледяное море. Ни оружия, ни надежды.

– Итак, начнем, пожалуй, с моего сына. Не поверите, но это было чистой случайностью. Я не планировал его использовать – вы сами вытащили Майка из нашего мира, из Заграничья, как вы его называете. Когда я узнал об этом – о, я страшно обрадовался! Это был подарок: два мальчика и две девочки. Я даже ушам своим не поверил. Понимаете, я давно занимаюсь – как бы это сказать по-вашему? – ну, определенного рода экспериментами. И в результате этих многолетних исследований – я бы даже сказал многовековых, у нас ведь, как вы знаете, время воспринимается иначе, – да, так вот, в результате мне удалось установить, что подобная комбинация – четверо тинэйджеров, то есть в предпубертате или в раннем пубертате… ну, неважно, так вот четверо, точнее двое на двое – это идеальный вариант. Конечно, я мог раздобыть детей по своим каналам, но если судьба сама принесла мне добычу – как можно было отказаться?

Орлок смотрит на часы, улыбается удовлетворенно и продолжает:

– Первым делом я подстроил ловушку моему брату, чтобы не мешался потом под ногами. Дал ему понять, что его племянник якшается с живыми, и я хочу с этим разобраться. Конечно, он стал отслеживать перемещения Майка, конечно, пришел вам на помощь. Самое сложное было рассчитать время – ну, с этим я справился. Результат вы видели: выше стропила, плотники! Крыша падает, живое солнце испепеляет великого героя живых майора Арда Алурина. Жаль, я не мог видеть эту волнующую картину! Ну что поделать: в ловле на живца есть свои минусы. Например, живец оказывается единственным зрителем, не так ли?

Павел Васильевич был прав, думает Марина. Да, это была ловушка. Как когда-то в гаражах – только на этот раз на месте Ники оказались они все, и никто не упал с небес спасти Арда Алурина. Она снова вспоминает: яркая вспышка, истошный крик, дымящееся тряпье и два пистолета.

Лучше бы мы все погибли там, думает Марина.

– Второй этап начинается с некой дискеты, которую мой чудесный сын не смог вынуть из моего компьютера. Насколько я понимаю, молодой человек, это работа вашей матери, – и Орлок кивает Гоше. Тот стоит неподвижно, белый как мел, сжимает руку Ники. – Прекрасная работа, скажу честно. Без нее я бы еще долго не узнал о существовании бифуркационных точек – а я давно чувствовал, что для завершения исследований мне не хватает подобных данных. Так или иначе, оставалось привести вас сюда – и эта задача упростилась, потому что вы сами отправились прямо ко мне в объятия. Как все сложилось, а? Не прочти вы флоппи, никогда бы не узнали, что надо ехать на Белое море. А заманить вас так далеко от столицы было бы ох как непросто! Короче, все получилось само, как по волшебству. Оставалось только найти вас здесь – и тут вы мне изрядно помогли, врубив посреди дикого леса интердвижок, который по эту сторону Границы, считай, только в Министерстве по Делам Заграничья и может быть. Конечно, вы не знали, что его легко запеленговать. Конечно, вы не знали, что где-то совсем близко – или бесконечно далеко, это как посмотреть – сидит Орлок Алурин и ждет не дождется походящего случая. У нас там вечность, вы в курсе, да? Много времени для ожидания!

Орлок снова смотрит на часы.

– Ну, поговорили и хватит, – усмехается он, – пора приготовиться к Переходу.

Вот и все, думает Марина. Вот и конец. Надо же что-то сделать, правда? Я же, я за всех отвечаю.

– У меня вопрос, – говорит она. – ДэДэ как-то связан с вами?

– ДэДэ? Это кто? А, этот кретин походник! Почему он должен быть со мной связан?

– Живет напротив того самого дома, – пожимает плечами Марина, – отправляется в поход в эти самые места.

– А вот тут – сплошные случайности. Или – предопределенности, но очень глубинного порядка. Такими вещами я пока не управляю – подчеркиваю: пока.

– А упыри и фульчи? – спрашивает Лёва. – Они-то вам зачем понадобились?

– О, фульчи – это досадное недорозумение. Должно было прийти семь упырей – разобраться с этой дурой училкой, которая все хотела идти к озеру и не хотела идти сюда. Ну, видать, здесь такие места, что все формулы работают в турбо-режиме. Вместе с упырями привалила стайка фульчи. Пришлось звонить своим, просить, чтобы отозвали их на хрен. Я и сам, знаете, как удивился, когда они поперли? Даже забыл, что у вас интердвижок с собой. Не побеги за рюкзаком – съели бы вас за милую душу, и пришлось бы искать других детишек.

– А что с моей мамой? – спрашивает Гоша.

– Понятия не имею, – пожимает плечами Орлок. – Я думаю, она застряла в одном из промежуточных миров. Ну, это теперь неважно. Я сейчас, дорогие живые друзья, собираюсь распотрошить ваши юные тельца в этом магическом кругу на этом месте силы. Если мои расчеты – а также расчеты твоей мамы – верны, то в вашей хваленой Границе образуется столько дыр, что никакой армии не хватит их латать. И тогда мои упыри войдут в мир живых – и я получу власть над этим миром. Заметь, сынок, мечта твоей матери об Открытом мире сбудется: Границы больше не будет. И кровь ее собственного сына послужит этому!

Орлок поднимается. Северное солнце по-прежнему висит над горизонтом.

– С кого начнем? – спрашивает Орлок. – Может, сами выберете? Или проголосуем? Или кто мне больше приглянется?

Марина что есть силы вцепляется в Лёвину руку. В ней больше нет страха – только ярость. Броситься на Орлока – и будь что будет!

– Начни с меня, – слышит она голос Ники, – все равно я не хочу видеть, как мои друзья станут мертвыми. Начни с меня, давай! Может, я наконец увижу маму и папу.

– Это навряд ли, – говорит Орлок, улыбаясь. – Честно сказать, детка, после процедуры от тебя вообще ничего не останется – ни здесь, ни за Границей, ни за всеми другими границами. Если, конечно, мои расчеты верны.

Все так же улыбаясь, Орлок подходит к Нике. Схватив девочку одной рукой, другой он высоко заносит тяжелый охотничий нож, Марина холодеет от ужаса…

Но прежде чем лезвие успевает опуститься, Ника делает почти незаметное движение – будто сверкнула серебряная молния, а потом – шипение, струйка дыма, рука Орлока разжимается, колени подгибаются, и дважды мертвое тело падает, валится набок, прямо на Марину. Она едва успевает отскочить, но ясно видит: в груди Орлока торчит рукоятка боевого ножа тети Светы.

Ника стоит оглушенная, смотрит, будто не веря: неужели это я сделала?

Но тут Лёва хватает Марину за руку и втаскивает ее назад в круг, потому что снаружи закипает море – зеленоватое, булькающее море гноя, распадающейся плоти, из которой на секунду высовываются то колено, то голень, то скрюченная рука или оскаленный в немом крике рот.

– Что это? – спрашивает Марина.

– Упыри, – шепчет Лёва. – Хозяина больше нет, вот они и распадаются.

– Ух ты! – говорит Гоша.

Четверо друзей стоят, обнявшись, прижавшись друг к другу в самом центре пентограммы. Кругом шипит, булькает, плещется слизь, стекая в бескрайнее море, растворяясь в бесконечной соленой воде – зеленоватое в сине-зеленом, вечно мертвое в вечно живом, и Марина понимает: гниющая плоть, гниющие водросли – кто различит запахи? Литораль примет все, море примет все, слизнет остатки мертвых жизней, поглотит, унесет в заветную глубину.

А потом Марина поднимает глаза, смотрит на далекий берег и там, у самой кромки прибоя, видит одинокую женскую фигуру, видит самой первой и, боясь ошибиться, не в силах поверить, не говоря ни слова, жестом показывает Лёве. И тогда Лёва трогает за плечо Гошу, к которому прижимается дрожащая Ника, и говорит:

– Гош, ты, конечно, сам посмотри, но, по-моему, это твоя мама.

12

Гоша гладит мамино лицо и повторяет:

– Мам, это правда ты? В самом деле? Правда? – снова и снова, а мама сидит на камне, у самой кромки прибоя, почти неподвижно, слабо улыбаясь, – и гладит Гошину руку. – Ты вернулась, правда? Как это случилось?

Его друзья стоят рядом. Наверное, они улыбаются. Наверняка, они рады за него. Гоша на них не смотрит, он снова и снова спрашивает:

– Это правда ты? Ты вернулась? В самом деле? – но мама молчит, и только движение руки, слабое, почти неощутимое, будто отвечает: Да, сынок, это я. Я вернулась. Это правда.

– Я прочитал твою дискету, – говорит Гоша, – ну, то есть мы прочитали – Лёва, и Ника, и Марина, мы все это делали вместе. Мы сражались, мама! А Ника – вот, мама, это Ника, вы же, кажется, знакомы, да? Вот Ника, она убила Орлока, серебряным ножом, – прямо в сердце, представляешь? Самого Орлока! Ты должна была о нем слышать, ну, там, где ты была… А где ты была?

– Я не знаю, – отвечает мама слабым, не своим голосом.

– Мы предполагали, вы в каком-то промежуточном мире, – говорит Лёва, – ну, который ни по ту, ни по эту сторону Границы.

– Наверно, – отвечает мама.

– Вы знаете, – говорит Ника, – мы прочитали вашу работу. Это очень здорово! Мы тоже хотим разрушить Границу и установить Открытый мир.

Гоша смотрит на маму, словно говорит ей: ну, посмотри, правда, Ника – замечательная? Она умная и отважная, она похожа на тебя, она должна тебе понравиться.

Но мама смотрит на Нику в недоумении.

– Разрушить Границу? – переспрашивает она. – Открытый мир?

– Да, да, – говорит Ника, – как вы писали, как вы пытались. Вы же придумали какой-то способ разрушить Границу, да? У вас, наверное, что-то не получилось – но мы продолжим, мы учтем ошибки, мы еще раз попробуем…

– Девочка, – говорит мама и на секунду Гоша узнает родной и привычный мамин голос, с его уверенностью, сарказмом, иронией, – девочка, ты хоть представляешь – как он выглядит, этот твой Открытый Мир?

– Конечно, – говорит Ника, – вы же сами писали: мертвые и живые – все вместе. Без Границы. Как в Золотом веке.

– Не было никакого Золотого века, – говорит мама, – это все мифы.

– А как же… – начинает Гоша.

– Открытый мир… – повторяет мама. – Я видела этот Открытый мир! Я в нем несколько месяцев прожила… или несколько лет?.. Я не помню… Открытый мир, да.

Мы живем в прекрасном мире, сынок. В прекрасном, справедливом мире. Где каждый может найти себе дело по душе: ученые занимаются наукой, учителя учат, шаманы ходят в Заграничье, Комитет приграничных территорий ловит шпионов, студенты сдают экзамены, дети играют в парках.

Мы живем в зеленом городе, где всем хватает места. Вокруг наших домов растут деревья и кусты, зеленеют газоны, всего лишь несколько машин стоят у подъезда.

В магазинах продаются живые вещи, настоящие, наши вещи. Их всем хватает. Да, конечно, мертвые вещи красивей, нарядней – но ведь и их можно достать, правда? Не всем достается – ну и ладно. Мы-то сами – живые, зачем нам столько мертвых вещей?

Ты говоришь: Открытый мир, мир без Границы.

Я там побывала. Я видела этот мир.

В этом мире заправляют мертвые. Мертвых намного больше, чем живых. Они заполонили наши скверы, наши парки и бульвары, наши улицы и площади. Они привезли с собой мертвые машины – быстрые, красивые, убивающие все живое. Во дворе, где раньше играли дети, где гуляли матери с малышами, – там парковка мертвых машин. На улице, где раньше проезжала одна-две машины, мертвые автомобили стоят сплошной чередой, днем и ночью. В метро, где было так светло и просторно, ходят толпами мертвые, а с потолка льется тусклый свет.

Склеп, сынок. Они сделали наше метро похожим на склеп. Чему ты удивляешься? Они же мертвые, им нравятся склепы.

Они завесили окна наших домов своими мертвыми рекламными плакатами. Хуже того – они снесли наши старые дома, они построили на их месте новые, мертвые. Построили, чтобы мы в них работали. За эту работу они платят нам мертвые деньги – а чтобы нам было на что их тратить, на наших площадях они построили свои магазины и там за свои мертвые деньги продают нам свои мертвые вещи.

Вместо пяти живых высоток они возвели десятки мертвых зданий, огромных, до самого неба. Живые люди не могут жить в таких домах. Это – дома для мертвых.

Наш город – это город мертвых.

Где были живые уютные дворы – там мертвые здания.

Где были просторные площади – там мертвые магазины.

Где были широкие, свободные проспекты – там стойбище мертвых машин, неподвижных, ночью и днем.

Где были кусты и деревья – там только газ и гарь.

Мы боимся ходить по нашим улицам.

Мы боимся заходить в наши подъезды.

Мы боимся отпускать из дому наших детей.

Если бы ты жил в этом Открытом мире, я бы не позволила тебе одному даже идти в школу.

Потому что мертвые ходят по городу – такие, как Орлок. Они ищут себе поживу, ищут жертву, жаждут крови, живой плоти.

Я не отпустила бы тебя на улицу, сынок.

Я бы сказала: сиди дома, читай книги.

Но они отняли у нас и наши книги. Вместо них они дали нам миллионы мертвых книг.

Вместо наших фильмов, живых фильмов о мужестве и любви, они дали нам мертвые фильмы, тысячи мертвых фильмов о призраках, зомби и вампирах.

Они вошли в каждый дом: с экрана телевизора, со страниц газет, с вращающихся дисков интердвижков.

Мертвые отняли все, что у нас было: наши книги, наши фильмы, наши улицы. Нашу работу. Наши дома. Наш город. Нашу жизнь.

Я сама уже не могу отличить живого от мертвого.

Наши сыновья живут по ночам, как вампиры. Как вампиры, они жаждут крови.

Наши ученые научились менять одни мертвые деньги на другие и на этом зарабатывают еще и еще мертвых денег.

Наши учителя учат нас мертвым наукам, от которых живые сохнут и мертвеют.

Они учат нас мертвым наукам, чтобы сделать наш мир еще более мертвым.

Ты скажешь: мертвые дали нам свои изобретения?

Да, правда. Но в обмен они забрали у нас все, что было. В конце концов, раньше у нас были шаманы, чтобы узнавать секреты мертвых, – а теперь секретов не осталось, но не осталось и наших тайн.

Они захватили все.

Открытый мир, девочка? Мир без Границы?

Ты не захочешь жить в этом мире, поверь мне.

Мама снова молчит, Гоша тоже молчит, и тут Ника дрогнувшим голосом говорит:

– Извините, но это неправда. Это просто видение. Неудачный вариант развития событий. Все может быть по-другому.

Мама качает головой.

– Нет, девочка, – говорит она, – все должно быть так, как есть. Живые отдельно. Мертвые отдельно. Мы были дураками, когда хотели это изменить.

– Но вы же ничего не изменили, – почти кричит Ника, – вы только увидели что-то! Вы даже не знаете – что это было! Вы, вы… просто испугались!

Мама слабо улыбается.

– Не сердись на нее, – говорит Гоша, – она очень хорошая, честное слово. Я столько ей про тебя рассказывал, она так хотела с тобой познакомиться! Она мне так помогла вернуть тебя… Не обращай внимания на ее слова, она просто расстроена.

Мама все еще улыбается, а потом тихо говорит:

– Она права. Я в самом деле испугалась, – и поднимает взгляд на Нику. – Ты смелая девочка. Наверное, в самом деле похожа на меня. В молодости я тоже мечтала изменить мир.

– Мы думали, мы изменим мир вместе! – говорит Гоша.

– Нет, сынок. Это только в книжках четверо друзей навсегда меняют мир. В жизни – не так, – и, помолчав, добавляет: – Сынок, я очень устала. Пойдем домой.

Гоша помогает маме подняться, и только тут она, наконец, смотрит на него внимательно и спрашивает:

– Сынок, а что у тебя с рукой?

Разве расскажешь в двух словах! Сегодня был длинный день. Они с Никой обнимались на вершине деревянной башни, он прыгнул и сломал руку, а потом дважды чуть не стал мертвым. А потом Ника убила Орлока, а к нему вернулась… И тут он понял: хотя мама вернулась, все уже никогда не будет таким, как раньше.

Гоша тоже устал сегодня. Но он чувствует себя живым – и очень взрослым.

Он повторяет про себя: только в книжках четверо друзей навсегда меняют мир. Он хочет сказать маме: нет, мам, ты не права. Мы все равно изменили мир. Мир уже никогда не будет прежним. Ни для тебя, ни для меня, ни для кого из нас всех.

Но ничего не говорит, идет молча, взбирается на валуны, перепрыгивает через лужи. Это раньше он бы полез спорить. А теперь – нет.

Да, в самом деле: мир никогда уже не будет прежним.

13

Зиночку хоронят в закрытом гробу. Ни один гример не может восстановить лицо после выстрела в упор. Ника старается не вспоминать: серебряное дуло «Хирошингу-2001», белый мертвый женский лоб, потом – вспышка и… Нет, не хочет вспоминать.

Гроб утопает в цветах. Казалось бы – лето, в городе никого, но сколько народу пришло: те, с кем Зиночка вместе училась в школе, в педогогическом, те, кто знал ее совсем девочкой, те, у кого она училась, и те, кто учились у нее.

Они стоят вчетвером, как обычно: Ника, Гоша, Лёва, Марина. Чуть в стороне. Нике хорошо видно гроб – как и положено, серебряный с голубым. Хорошо слышно траурные речи – сдержанные, скорбные, вежливые. Никто не упоминает, что Зиночка – дважды мертвая.

Выступает Рыба. Как всегда – с пафосом, с лозунгами: Мертвые шпионы унесли от нас…

Подходит Павел Васильевич. Идет с трудом, опирается на палку. Молча стоит у гроба и так же медленно отходит. Говорят, он больше не будет преподавать – здоровье не позволяет.

Выступают другие учителя, один за другим. Только ДэДэ нет. Говорят, он под следствием: считается, что Зиночка погибла по его вине. Марина говорит, это несправедливо. Его ведь даже рядом не было, когда все случилось, – что же он мог поделать? Надо пойти и рассказать, как все было, говорит Марина.

Впрочем, что рассказывать? Как четверо подростков хотели изменить мир?

Им никто не поверит.

Пускай все считают, что они просто заблудились и на них напали упыри, убили Зиночку, и Фёдор, местный благородный охотник, выстрелил ей в голову серебряной пулей, а потом сам погиб, в последней схватке с ожившими мертвецами на берегу моря.

Конечно, легко выяснить, что никакого Фёдора никто в округе и не знает – но, может, обойдется? Может, не будут копать так глубоко?

Лучше молчать о том, что случилось, говорит себе Ника. Не расскрывать карты до поры до времени. Мы еще повоюем. Я еще вернусь на Белое море, я еще попробую обрушить стену, найду способ проломить Границу – и я не сдамся, как Гошина мама.

Она меня не убедила, думает Ника. Она просто сломалась. А я – не сломаюсь. Я – сильная, я ничего не боюсь.

Она слушает Рыбу, слушает других учителей и думает: эти люди построили стены, воздвигли Границу, придумали законы. Они пытаются запереть меня внутри этих стен, оградить меня Границей, заставить выполнять законы. Но это – не мои стены, не моя граница, не мои законы.

Если я могу разрушить стены – я их разрушу. Если мне по силам преодолеть Границу – я ее преодолею. А законы я просто не признаю, вот и все.

Гошина мама меня многому научила, думает Ника. Она доказала, что можно жить так, как ты хочешь, как считаешь нужным. Можно изучать этнографию – и научиться пересекать Границу. Можно уйти – и вернуться.

А еще – и пусть Гошина мама сама не верит в это – изменить мир можно. В конце концов, он не так уж хорош, если вдуматься.

Старая женщина подходит к гробу. Она плачет, цепляется за обитые голубым бархатом углы, причитает:

– Деточка моя, доченька…

Это – Зиночкина мать.

Зиночка не хотела больше быть живой, думает Ника. Вот и Аннабель говорила: самоубийство – главное, что может сделать человек.

Какая все-таки глупость!

– Деточка моя, маленькая моя, зачем ты ушла от нас, на кого ты нас оставила, как же мы будем без тебя, что же мы делать-то будем?..

Ника слушает, как плачет Зиночкина мать, и повторяет про себя: самоубийство – самая большая глупость, которую может сделать человек.

Почему-то она вспоминает, как тогда, летней ночью на Белом море, сидела, обнявшись, с Зиночкой и вдруг увидела настоящий мир без границ – единый мир, связывающий всех ушедших и всех живых, мир, в котором жизнь бесконечной лентой вьется через смерти и рождения, мир, где смерть – только запятая в нескончаемой цепи причин и следствий. Зиночка сейчас там, в самой глубине этого мира, ничего не помнит, ничего не знает, с новым именем, с новой судьбой.

Как жаль, думает Ника, что никому я не могу рассказать об этом, разве что – Гоше. Как жаль, никто не поверит, никто не узнает – вот Зиночкина мать плачет, причитает: как мы будем без тебя, деточка моя, девочка моя маленькая!

Что я ей скажу, думает Ника, что отвечу?

Нечего мне сказать, нечего ответить.

Так она и будет спрашивать да причитать, плакать и рыдать.

В этом мире так положено.

Вот я и говорю: не так уж он и хорош, этот ваш мир.

14

– Шура вчера из лагеря вернулась, – говорит Лёва. – Не представляете, я так по ней соскучился! Не мог дождаться, выбежал из дома, полчаса у подъезда стоял, каждый автобус встречал. А потом они вышли, мама с Шурой, и Шура как побежит ко мне! Бежит по двору, а я все боюсь: вдруг споткнется и упадет? Но не упала, добежала!

– Всегда хотела младшую сестру, – говорит Марина, – или брата.

– Хочешь, я тебе буду младшим братом? – усмехается Лёва. – Мне надоело все время старшим быть.

Марина смеется. Вчетвером они идут по зеленым бульварам, по высоким мостам над прекрасной рекой, по пустым летним улицам, просторным, широким, свежим от недавнего дождя. Проходят мимо кинотеатра, на большой афише – парень с наганом, надпись поперек груди: «Сын подпольщика». Покупают в киоске мороженое: у Марины как раз с собой восемьдесят копеек – хватает на четыре порции, еще четыре копейки остается. Вот и хорошо, у метро газировку попьют.

– Послушай, Маринка, – говорит Лёва, – я вот уже который год говорю: может, ты будешь старостой? Ну ее, эту Олю, а?

Марина откусывает пломбир, приятный холод проскальзывает в желудок. Она улыбается, отвечает:

– А что? Может, и в самом деле?

– Точно, точно, – поддакивает Гоша, – тебя все в классе поддержат, ты же знаешь.

Мне «все» не нужно, думает Марина. Вы меня поддержите – и все у меня будет отлично.

Так она и думает: все будет отлично.

И в самом деле: чистый город, зеленая трава, теплое солнце в небе, ледяное мороженое во рту – вот оно, обещание счастья!

– Скажи, Гош, а как твоя мама? – спрашивает Лёва.

Гоша идет рядом с Никой, держит ее за руку.

– Вроде ничего, – отвечает, – на работу, правда, устроиться никак не может, но что-нибудь придумаем. Я тут в прошлом месяце на почте подработал немного… так что денег хватает.

– Рука не мешала? – спрашивает Марина.

– Да не, – отвечает Гоша, помахивая загипсованной кистью, – я уже привык. Да и осталось недолго: в понедельник пойду гипс снимать.

– Здорово, – говорит Лёва.

– Одно жалко, – продолжает Гоша, – так мне толком и не удалось из «Хирошингу» пострелять. Левой рукой – это разве стрельба?

– Ну, раздобудешь патроны – я тебе дам пострелять, – говорит Марина, выбрасывая в урну бумажку.

Всегда жалко, когда мороженое заканчивается.

– Все-таки здорово, что мы твою маму вытащили, – говорит Ника. И добавляет тихо: – Хоть она меня и не слишком любит.

– Ладно тебе, – отвечает Гоша, – мама к тебе нормально относиться, чего ты?

– Я вот часто думаю, – говорит Лёва, – что было бы, если б мы не пошли тогда в тот дом, не вызвали Майка, не получили интердвижок…

– Не приманили Орлока с его упырями, – продолжает Марина. – Не погубили бы Арда Алурина и Зиночку…

– Вот именно, – говорит Лёва, – что тогда? Диск твоей мамы я бы все равно прочитал, и на Белое море мы бы все равно поехали.

– С ДэДэ наверняка бы поругались, – кивает Ника, – с Зиночкой пошли бы по лесам блуждать.

– И, скорее всего, нас примерно тогда же подобрали бы спасательные вертолеты, – подытоживает Марина, хотя она до сих пор так и не понимает: откуда все-таки эти вертолеты взялись, да еще так быстро? Надо будет подумать об этом – когда-нибудь потом…

– Да, подобрали бы – но без моей мамы, – говорит Гоша.

– Угу, – кивает Лёва, – так вот я думаю…

– Постой, – перебивает Марина, – я, кстати, так и не поняла: как мы твою маму-то вытащили? Там, на Белом, не было времени об этом думать, а теперь все не выходит из головы.

– Так когда мы свечи жгли на острове, мы не только всю эту нечисть вызвали, – отвечает Гоша, – мы заодно все вокруг пооткрывали. Это же все-таки бифуркационная точка, ни хухры-мухры.

– То есть, выходит, без Орлока мы бы это место не нашли и твою маму не спасли? – говорит Ника.

– Ну да, выходит что так, – соглашается Гоша.

– Вот поэтому я и говорю: мы все правильно сделали, – кивает Ника. – Если бы мы в дом не полезли и Майка не вызвали, Гошина мама и сейчас где-нибудь в промежуточном мире болталась бы.

Зато Зиночка была бы жива, думает Марина, и Ард Алурин. Странная какая-то арифметика – и Марине она совсем не нравится.

– Ты так говоришь, потому что все еще хочешь разрушить Границу, – говорит Марина.

– Ну и что? – отвечает Ника. – Да, все еще хочу.

– А что же ты Орлока тогда убила? Он ведь того же хотел.

– Вот и нет, – возражает Ника, – он хотел сделать Границу дырявой, а не прозрачной. Это – совсем другое. Прозрачная – ходи кто хочешь, а через дырявую только сам Орлок и его упыри ходили бы.

Марина думает: а если и в самом деле – прозрачная Граница? Майк бы приходил в гости к ней, она – к нему.

Впрочем, нет. Пусть Майк остается там, по ту сторону. Он сам говорил: мертвым с живыми не по пути. Майк, наверное, так и остался, кем был, а она, Марина, – она поменялась.

И к тому же, что бы она ему теперь сказала? Знаешь, моя подруга Ника убила твоего отца? Отличная история, ничего не скажешь!

Нет уж. Лучше – всё как есть. Мертвые с мертвыми, живые – с живыми.

– Я на днях как раз об этом думала, – говорит Ника. – В нашем мире хотя и есть Граница, но все-таки она не совсем непроницаемая, так? Дипломаты в Заграничье ездят, у нас мертвое кино показывают, ну и вообще – все знают: есть живые, а есть мертвые. И живые со временем станут мертвыми.

– Ну да, – кивает Гоша, – и что?

– А представьте мир, где Граница еще прочней. Где люди вообще не знают, есть у мертвых какая-то жизнь или нет. То есть человек становится мертвым, тело закапывают – и все. Дальше – неизвестность. Не Граница – настоящая стена. Знаете, что будет?

– Мертвых фильмов не будет, – говорит Лёва.

– Мертвых вещей тоже, – кивает Марина.

– Это да, – соглашается Ника, – но главное – не это. Главное – люди вообще перестанут о мертвых думать и говорить. Ни хорошего, ни плохого. Вот у меня мама с папой стали мертвые – ну, пятнашки меня дразнили, Зиночка меня жалела, все по-разному. А в том мире, который я придумала, об этом вообще никто бы не говорил. Потому что одно дело – я знаю: мама и папа – мертвые, и я верю, они хорошие мертвые, и думаю о них, мечтаю, что, когда я буду мертвая, я их могу встретить. А тут представьте: стали мертвыми – и все. Ничего не известно. Страшно-то как! Мне бы, наверное, вообще ничего не сказали, стали бы врать: мол, папа и мама уехали в далекое путешествие, в другую страну…

– По-моему, с дважды мертвыми все так и происходит, – говорит Лёва. – Помните, Алурин даже говорил: граница между миром мертвых и миром дважды мертвых куда крепче нашей.

– Вот и я об этом, – кивает Ника, – мы живые, потому что у нас Граница проницаемая, потому что знаем хоть что-то о том, что там, за ней. А была бы она непрозрачной – мы были бы совсем как мертвые.

– И поэтому, – говорит Марина, – ты и хочешь Границу разрушить?

– Ну да, – кивает Ника, – чтобы мы были по-настоящему живые. Еще живее, чем сейчас.

– А если Гошина мама права? – спрашивает Марина. – И в этом Открытом мире в самом деле все, как она говорила?

– Ну и что? – отвечает Ника. – Даже так – все равно лучше, чем всю жизнь в клетке, как сейчас.

– Ладно, – говорит Гоша, – надумаешь ломать Границу – вперед, мы, к счастью, знаем уже, как, если что, тебя вытаскивать.

– Ножик только возьми, – смеется Лёва, – и пистолеты. А то мало ли что.

– Это да, это точно, – соглашается Гоша, – но их я сам возьму. Ты же, Ника, знаешь: я за тебя с кем угодно готов драться – и с живыми, и с мертвыми.

– Что значит – ты готов? – возмущается Марина. – Мы все готовы! И за Нику, и за тебя, и за Лёву. За любого из нас.

Почему-то в голове всплывает строчка – не строчка, так, кусочек: …За други своя. Ну да, наверное, так это называется.

– Хотя ты из нас, Ника, все-таки самая дурная, – добавляет, смеясь, Марина.

– А ты знаешь – почему? – говорит Ника. – Помнишь, я вас привела к Аннабель знакомиться и она спросила: что, мол, вам нужно? А ты ответила: Мы хотим изменить мир. Я это навсегда запомнила. Мне тогда казалось, что Аннабель – клевая и классная, а как тебя услышала, я сразу подумала: ого!

– Но я больше не хочу менять мир, – говорит Марина. – Если менять мир, слишком много людей зря пропадут. Как Алурин, как Зиночка.

– Да ладно тебе, – отвечает Ника, – на самом деле ты тоже хочешь изменить мир. Мы бы все хотели его изменить, но боимся, что у нас не хватит сил. Потому что мы – только дети. Так давайте, когда вырастем, не забудем, что мы хотели: изменить этот мир.

– Но мир меняется все время, – говорит Гоша, – что бы мы ни делали. Вот мы съездили на Белое – и мир изменился.

– Что значит – изменился? – отвечает Ника, – Живые перестали становиться мертвыми? Зло исчезло? Граница рухнула? Есть важные вещи, а есть – ерунда. Ерунда всякая меняется, а важные вещи – нет.

– А что мою маму спасли – тоже ерунда?

– Не ерунда, нет, – говорит Ника, – но, все равно, – давайте даже через много лет не забудем: когда мы учились в школе, этот мир нам не слишком нравился.

У метро они подходят к автомату. Марина выгребает оставшиеся четыре копейки. Ребята по очереди наливают в единственный стакан и пьют газированную воду без сиропа. Пузырьки щекочут нёбо, в густой зелени поют птицы, ярко светит солнце, ветер несет вдоль тротуара первый осенний лист – ярко-желтый, почти оранжевый.

Скоро кончится лето.

Вечером, засыпая, Марина представляет: первого сентября она снова пойдет в школу. Расшвыривая ногами листья, привычной дорогой, мимо совсем уже не страшной «пятнашки».

Что там будет, в восьмом классе? Ах да, решено: она будет старостой! Ну и отлично!

И вот, на зыбкой грани яви и сна, Марина видит себя – высокую, стройную девушку, в аккуратной школьной форме, в туфлях на высоком каблуке, в голубом переднике. Она стоит во дворе школы, а там Лёва – тоже высокий, стройный – несет на плечах маленькую девочку в праздничном платье, по кругу обходит звезду в центре двора, а в руках девочки оглушительно и счастливо заливается серебряный звонок с голубым бантом – и Марина понимает: это другое первое сентября, выпускной класс, еще через пару лет. И пока звенит звонок, пока смеется счастливая первоклашка, Марина пытается сосчитать, сколько лет осталось, но, так и не сосчитав, засыпает.

Марина спит, спит глубоким сном – и там, во сне, она уже совсем, совсем взрослая.

Конец первой книги

Москва, 2008–2010

Книга вторая

Живые и взрослые: по ту сторону

Моему сыну Дане

[Вступление]

Коридоры и кабинет

Здесь всегда холодно. Ледяной ветер носится по бесконечным коридорам, поскальзывается на полированном паркете, задувает в приоткрытые створки шкафов, шелестит бумагами в скоросшивателях. Промозглые коридоры пересекаются под прямыми углами, то длятся без конца, а то резко поворачивают или утыкаются в глухую стену. Вдоль коридоров – двери, иногда за ними ледяная пустота, иногда – еще один коридор или кабинет, неотличимый от сотен тех, где уже побывал, куда еще попадешь.

Если встретишь кого-нибудь – не разговаривай. Возможно, вы говорите на разных языках. Возможно, ему незачем с тобой говорить. Почти наверняка – тебе не о чем говорить с ним.

Забудь, как выглядит твое лицо, – здесь нет ни одного зеркала. Зеркала здесь не нужны, даже вредны. Забудь свое лицо: так или иначе рано или поздно ты станешь не отличим от тех, кого встречал в этих коридорах.

Следуй назначенному маршруту. Помни: в жизни у каждого свой путь, и здесь его давно выбрали те, кто знает больше тебя.

Поворачивая за угол или открывая новую дверь, будь готов предъявить пропуск. Там указан твой доступ, он определяет, какой дорогой ты можешь идти. Есть коридоры, где без пропуска ты заблудишься навсегда, есть двери, которые без пропуска даже не приоткроются.

За одной из таких дверей – просторный кабинет. Деревянные панели на стенах, мягкий ковер, огромный полированный стол. По обеим сторонам стола сидят грузные мужчины. Даже дорогие, хорошо сшитые серые костюмы не в силах скрыть излишки веса, отложения жира. Эти лица настолько похожи, что поначалу ты не можешь не сбившись сосчитать сидящих за столом. Только со временем ты научишься различать густоту морщин, форму мешков под глазами, пигментные пятна, еле заметные следы инъекций и пластических операций.

У стен кабинета молча стоят молодые крепкие парни. Это телохранители. Те, кто собрались здесь, не любят ходить без охраны. Приди они в одиночку, это было бы расценено как неуместная бравада, свидетельство несостоятельности, подрыв заслуженного авторитета.

Кажется, эти люди сидят здесь очень давно, но никто не выказывает признаков усталости. Они заняты. Они разговаривают. Разговаривают на мертвом языке, трудно сказать – на каком, но иногда в потоке речи различаешь знакомые слова: «сотрудничество», «взаимодействие», «партнерство», хотя чаще слышишь другие: «нехватка энергии», «девальвация», «кризис».

Один мужчина поднимает руку, и наступает тишина, слышно только, как воет в коридорах ледяной ветер. Морщинистое лицо ящерицы, крупные продолговатые уши вздымаются как сложенные крылья летучей мыши. Его тихий свистящий голос еле слышен.

Он говорит:

– Орлок Алурин, вот кто нам нужен. Мы должны вернуть его.

Часть первая

Вопросы и ответы

1

Массивные квадратные колонны подпирают темно-серый каменный фронтон, строгий, современный, без всяких украшений. Между ними – парадная лестница, торжественная, как отчетное собрание в школе.

Еще весной Марина вприпрыжку взбежала бы по широким гранитным ступеням, смеясь и отряхивая капли мелкого дождичка, – но сегодня старается идти как надо: носки чуть развернуты, плечи расправлены, голова поднята. Всё, как учила мама.

Марина старается не улыбаться, но ей смешно: она сегодня будто играет в театре, будто изображает какую-то другую девочку, какую-то девушку, взрослую и серьезную.

Нет, это, конечно, не Марина. Настоящая Марина, никем не замеченная, с хохотом взбегает по парадным ступеням.

Черный купол зонта раскрыт над головой. Каблуки высоких италийских сапог стучат по серому камню.

– Не повезло нам с погодой, Маринка, – говорит дядя Коля. – Тучи утром разгоняли, вот вечером весь дождь и выливается.

Тучи всегда разгоняют в праздники – утром, когда счастливые люди проходят по главной площади столицы, в небе должно сиять яркое солнце, радовать живых. Маленькой девочкой Марина любила смотреть по телевизору праздничную трансляцию – беззаботные улыбки людей сияли в солнечных лучах, счастье само вспыхивало в Маринином сердце, и она вместе со всеми ликовала, что ей так повезло: жить в мире после Проведения Границ, после Великой Победы. Тогда она бегала по квартире и хохотала, размахивая игрушечным серебристо-голубым флажком.

Но сегодня Марина почти взрослая – и поэтому она с полуулыбкой поворачивает голову к дяде Коле, едва-едва замечает руку, держащую ниппонский зонт. Золотая запонка вспыхивает на белой манжете, чуть видной из-под рукава серого в полоску костюма, совсем нового, инглийского или франкского.

Марина не очень хорошо различает мертвые вещи – не то, что девочки в новой школе. Они-то знают все бренды – то есть все мертвые фирмы, – они-то никогда не спутают италийские туфли с полонскими. Ничего, Марина уверена, она тоже скоро разберется.

Они входят под фронтон, дождь остается за спиной. Дядя Коля жестом фокусника расправляется с зонтом – хоп! – и он словно исчезает, становится в три раза меньше, хоть в карман убирай. Два года назад, когда Марина впервые увидела складной ниппонский зонт, она глазам поверить не могла – он же помещается в сумке, всегда можно носить с собой! Но, по большому счету, Марина зонтов не любит – лучше куртка с капюшоном: и теплее, и руки свободны.

Распахивается тяжелая дверь, высокая, в два Марининых роста.

– Добро пожаловать! – говорит дядя Коля.

– Спасибо, – отвечает Марина, но успевает бросить взгляд на облицованную гранитом стену, справа, где обычно висит табличка с названием.

Она так и думала: никакой таблички там, конечно, нет.

Место, где работает дядя Коля, – Министерство по делам Заграничья – обычно называют просто «Министерство».

А иногда – «Учреждение».

– Мне кажется, девочке вовсе ни к чему ходить в Учреждение, пусть даже на праздник.

Мамин голос доносится еле слышно, но за столько-то лет Марина хорошо навострилась слушать родительские разговоры – особенно если речь идет о ней. Новая квартира, конечно, больше, и Маринина комната в самом дальнем конце, зато в новостройках слышимость – ого-го! Даже две закрытые двери не спасают – Марина слышит все, что говорят на кухне.

– А по-моему, это прекрасная идея, – отвечает папа. – Она же не на стажировку туда идет, а на праздник. Послушает концерт, потанцует на банкете, познакомится с интересными людьми. Расскажет у себя в школе, повысит социальный статус.

– Я до сих пор не уверена, что мы правильно ее туда перевели, – говорит мама.

– Ерунда, – Марина слышит легкое раздражение, – конечно, правильно. Не ездить же ей через полгорода… да к тому же, контингент учащихся куда лучше.

Марина вздыхает. На ее вкус, в новой школе «контингент учащихся» так себе. На учебу всем плевать, мальчишки только и делают, что переписывают друг у друга кассеты с мертвой музыкой, девчонки вечно хвастаются новыми вещами, привезенными из Заграничья.

Если бы Рыба это увидела – взбесилась бы. Здешние учителя – ничего, вообще внимания не обращают, мертвые вещи или живые. Нет, наверное, все-таки обращают, но не как Рыба – они и сами ходят в мертвых вещах.

– Боюсь, Марина не справится, – говорит мама. – Программа все-таки гораздо серьезней. Да и без друзей ей трудно.

– Ерунда, – повторяет папа, – ерунда-ерунденция. Друзей новых заведет. Ты, Наташ, сама скажи: у тебя много друзей со школы осталось? У меня так вообще никого. Друзья – дело наживное. Пусть лучше хорошее образование получит. Девочка она у нас талантливая, активная, с хорошим будущим…

– Ты говоришь точь-в-точь как Коля, – вздыхает мама.

– Что ж тут странного? Мы же все-таки братья, – смеется папа. – Зря ты его не любишь. Он и к тебе, и к Маринке – как к родным. Вот и на праздник позвал. Знаешь, сколько девчонок об этом мечтают? Музыканты, актеры, певцы – всех вживую увидит! Говорят, вся съемочная группа «Запаса прочности» будет.

«Запас прочности»! Марина едва не подскочила. Что же дядя Коля ей не сказал? Все девчонки в новом классе только и говорят, что о «Запасе прочности», спорят, кто красивее – студент-физик Лео или помощник капитана Валентин. Сама Марина посмотрела фильм еще летом, без особого, впрочем, восторга. Кино как кино. Снято, конечно, красиво, и комбинированные съемки отличные, но сюжет понятен буквально с первых минут. Стоило ей увидеть, как герои поднимаются на борт научно-исследовательского судна «Посейдон», она уже поняла, что хороший мертвый студент-физик Лео влюбится в хорошую живую лаборантку Катю, в которую уже влюблен хороший, но слабохарактерный старпом Валентин. Потом Валентин будет страдать, вспоминая оставленную на Большой земле жену, а Катя будет страдать, не понимая, кого же она любит. В конце концов, она, конечно, выберет Лео, а потом случится какая-нибудь авария, Лео спасет Катю, а Валентин, глядя на его героизм, устыдится своих незаконных чувств и вернется к жене.

Угадала почти всё: «Посейдон» врезался в айсберг, Лео починил испорченный двигатель и утонул в ледяной воде. В финале Валентин обнимает жену, а Катя бросает в волны подарок Лео – цветную ниппонскую фотографию, – и зритель понимает, что, хотя она всегда будет его помнить, настоящая любовь у нее впереди.

Еще бы! В живых фильмах у живых девушек должны быть живые женихи. Мертвый, будь он хоть сто раз хороший, живому не пара. Удивительно уже то, что им дали поцеловаться, и теперь Люська Воробьева всем по секрету говорит громким шепотом, что «Запас прочности» – очень смелый фильм, который долго не хотели выпускать на экраны, и якобы пришлось показать фильм Самому, а он отдал личное распоряжение, чтобы фильм разрешили. И все из-за этого поцелуя!

– Ну и что тут такого, что живая девушка с мертвым целуется? – спросила Марина. – Целуются-то все одинаково.

– Да ты не знаешь просто! – зашептала Люська. – Говорят, если мертвый поцелует, то всё!

– Что – всё? – не поняла Марина. – Сама мертвой станешь, что ли?

– Да нет! С живыми никогда больше даже не захочешь, вот что!

– А! – кивнула Марина. – Понятно.

Вот бы сказать девчонкам, что она-то знает: ничего особенного в мертвых поцелуях нет. Ведь она-то целовалась с мертвым мальчиком, с настоящим мертвым, не киношным.

Никто бы не поверил, конечно, – да Марина и сама уже не верит, что это было на самом деле: заколоченный дом, гаснущие одна за другой свечи, появление Майка, а потом – атака зомби, тот самый поцелуй, Ард Алурин с двумя пистолетами, горстка пепла на полу…

Такого ни в одном кино не покажут.

Сколько кругом света, сколько веселья! Сменяют друг друга на сцене музыканты, певцы и актеры, празднично одетые люди за накрытыми столами смеются шуткам толстого конферансье. Часть шуток, правда, Марине непонятны – наверно, это про работу Учреждения. Так сказать, шутки для своих.

Съемочная группа «Запаса прочности» тоже выступала. Режиссер поблагодарил Министерство за оказанную помощь и доверие, «лаборантка Катя» спела популярную песню «Моя любовь не тонет», а «старпом Валентин» рассмешил всех, изобразив под фонограмму пародию на известного певца.

На заднике сцены – две эмблемы, одна над другой: звезда в круге и, чуть ниже, такая же звезда на серебряном щите – эмблема Министерства. Щит – чтобы защищать Границы Звезды.

Марина улыбается: знал бы дядя Коля, какие дыры они видали в этих Границах – щитом не прикроешь!

Но сегодня не хочется об этом вспоминать. Сегодня Марина – обычная девушка на радостном празднике. Украдкой она оглядывает зал: вон за столиком сидит группа «Запаса прочности». Будет, что рассказать девочкам в школе.

– Что, Маринка, на актеров загляделась? – спрашивает дядя Коля. – Хочешь – познакомлю?

– А удобно? – спрашивает Марина. Зря, что ли, мама велела быть вежливой и ненавязчивой?

– Конечно, – и дядя Коля, взяв Марину под руку, направляется к киношникам.

Режиссер Кемеров, широко улыбаясь, поднимается ему навстречу.

– Здравствуйте, здравствуйте, Николай Михайлович! – говорит он. – Прекрасный праздник, спасибо за приглашение!

– Что вы, Евгений Филиппыч, – улыбается в ответ дядя Коля, – это вам спасибо, что согласились прийти. Ну и конечно, всем ребятам, – и он широким жестом обводит съемочную группу, – вы ведь все теперь звезды, спасибо, что не зазнались!

– Да какие мы звезды, Николай Михайлович, – отвечает «старпом Валентин», – обычные актеры, просто делаем свою работу.

Все смеются, узнав переиначенную фразу: Обычные моряки, просто делаем свою работу – слова, которые Валентин говорит в фильме, когда становится известно о награждении экипажа «Посейдона».

– Да вы садитесь, садитесь, – Кемеров пододвигает дяде Коле стул, – и девушка пусть тоже присоединяется. Дочка ваша?

– Племянница, – дядя Коля сдержанно улыбается, мол, видите, какая красавица выросла!

Марина садится на свободное место, официант тут же ставит перед ней тарелку и пустой бокал.

– Девушке тоже налейте шаманского, – говорит дядя Коля. – Сегодня можно, праздник же.

Кемеров произносит длинный тост «за нашего консультанта и куратора, человека, без которого не было бы…» – Марина чокается с сидящей напротив «лаборанткой Катей» (в жизни ее тоже зовут Катя, все девочки это уже обсудили), делает несколько глотков. Ледяные пузырьки щекочут нёбо, сразу вспоминается Новый год. Марине кажется, будто она попала внутрь телевизора, прямо на «Серебристый огонек» – накрытые столы, официанты, знаменитости…

– Извините, запоздал, заболтался с поклонницами, – раздается над ее головой знакомый голос. – Просто проходу не дают, ха-ха!

Марина поднимает голову: перед ней стоит Лео. Мертвая сигарета дымится между пальцами, широкая улыбка, пронзительные карие глаза.

– Я смотрю, в нашем экипаже пополнение! – восклицает он, глядя на Марину. – Как вас зовут, милая девушка?

– Марина, – говорит она, и Лео тянет к губам ее руку:

– Рад знакомству!

Губы у Лео влажные и горячие. Марине никто никогда не целовал руку – да и видела она такие поцелуи только в кино про древнюю жизнь, которая еще до Мая.

Он садится рядом.

– Вы работаете здесь или по знакомству?

– Я племянница Николая Михайловича, – отвечает Марина. Собственный голос кажется ей неестественным и фальшивым.

– А, наш консультант! Знаток мертвых обычаев и рыцарь приграничных областей! Я и не знал, что в семьях эмпэдэзэшников бывают такие милые девушки.

Надо что-то ответить, думает Марина. Что-нибудь остроумное и едкое, чтобы срезать этого задаваку одной фразой. Пусть знает!

Вроде язык у Марины всегда был неплохо подвешен, но сейчас мысли сталкиваются в голове, словно обломки айсберга – с грохотом и без всякого толку. К счастью, Лео спрашивает:

– Сознайтесь, сколько раз вы смотрели «Запас прочности»? – и Марина с облегчением говорит:

– Только один. Я, знаете ли, не то чтобы большая поклонница вашего фильма.

Вот так и надо: решительно и едко. Марина довольно улыбается. Но вот беда – ее слова попали прямо в паузу общей беседы, и теперь все смотрят на нее в изумлении: встрепанный седовласый Кемеров, импозантный «старпом Валентин», удивленная Катя и даже дядя Коля.

– Да-а, вот какая молодежь у нас растет, скажи, Евгений Филиппыч? – говорит дядя Коля режиссеру.

Все с облегчением смеются. Марина представляет, что стала невидимкой и никем не замеченная сбежала из банкетного зала.

– А у Ильи-то какое лицо было, видели? – говорит Катя и поворачивается к Лео: – Небось, первый раз за два месяца видишь девушку, которая не то чтобы большая поклонница?

– Ты знаешь, Катя, – отвечает тот, – я равнодушен к славе. Для меня главное – искусство.

Взрыв хохота. Все почему-то находят эту фразу очень смешной. Марина залпом допивает свой бокал.

Дядя Коля, нагнувшись, тихо говорит:

– Мне надо отойти, ты со мной или здесь останешься?

Марина вскакивает. Здесь остаться? Ну нет!

– Еще увидимся!

Дядя Коля машет киношникам рукой и, взяв Марину за локоть, идет вглубь зала.

– А этот Илья Гурамов на тебя глаз положил, – говорит он, – ты заметила?

Марина только пожимает плечами.

– Урод какой-то, – решительно говорит она, вспоминая наглую улыбку и глубокие карие глаза.

Они подходят к другому столику. На этот раз – никаких легкомысленных актеров, только трое пожилых мужчин в однотонных костюмах и строгих галстуках.

– Здравствуйте, Юрий Устинович, – говорит дядя Коля, и Марина удивляется, как незнакомо звучит его голос. – С праздником вас!

– И тебе здравствуй, Николай Михалыч, – отвечает седой мужчина с орденскими планками на груди. – Присаживайся, гостем будешь. И вы, Марина, тоже садитесь, не стесняйтесь.

Откуда вы знаете мое имя, хочет спросить она, но серые глаза из-под густых бровей смотрят так пристально, что Марина еле слышно отвечает:

– Спасибо.

2

Когда все это началось, думает Гоша. Может, с прошлого лета, когда они помогли маме вернуться оттуда, а мама запретила даже думать про Открытый Мир и разрушение Границ?

Это было обидно: Гоша так гордился, что вместе с друзьями все разгадал, маму спас, всех победил и теперь готов бороться вместе с родителями, а они прекратили борьбу, сказали, что их мир – самый лучший и Проведение Границ – величайшее достижение человечества.

Было обидно – и даже с друзьями об этом не поговорить. Ника злилась, когда слышала, что теперь Гошина мама против Открытого Мира, Лёва пожимал плечами, мол, все не так просто, надо подумать, а Марина сразу соглашалась: да, они погорячились тем летом. Пес с ней, с Границей. Спасли Гошину маму – вот и молодцы, а теперь можно жить как раньше.

Гоша знал: «как раньше» у него не получится – слишком много он видел, слишком много помнит. Не зря же у него до сих пор ждут своего часа два серебряных пистолета «Хирошингу-2001» – даром что без патронов.

Да, «как раньше» не получится – ведь мама и папа стали совсем другими. Раньше они вечно говорили о работе, допоздна задерживались в институте и даже в походы брали с собой толстые книги, заполненные формулами. Год назад лабораторию расформировали, их обоих уволили, и они стали безработными, словно герои фильмов о Заграничье или о древних временах до Проведения Границ.

«Как раньше» не получалось: раньше родители никогда не говорили о деньгах, главным была работа, а деньги – приятным побочным результатом. Теперь выяснилось, что работа нужна еще и из-за денег. Два месяца они переводили с франкского и инглийского научные статьи, но потом заказы прекратились (папа сказал, по звонку из Учреждения) – хорошо еще, что дядя Гена Свиридов, старый папин друг и сослуживец, предложил брать заказы на свое имя. С полгода все шло неплохо – папа с мамой переводили, дядя Гена отдавал им гонорары за публикации в «Известиях геологических наук» или «Вестнике этнографии», – но потом пришел участковый и потребовал от родителей трудоустроиться в течение двух недель, пригрозив выселением из столицы – за тунеядство.

– Да ладно, Сашка, – говорил неунывающий дядя Гена, – устроишься сторожем или вахтером. Будешь сидеть и переводить, прямо на рабочем месте. Женя на машинке перепечатает, а я в редакцию отнесу. Получится то же самое, что теперь, плюс официальная зарплата.

Папа покачал головой – и как в воду глядел: через неделю выяснилось, что в столице нет вакансий ни вахтеров, ни сторожей. Дворники и кочегары тоже не требовались, ведь к тому моменту уже пришла весна, снег стаял, а в домах отключили отопление.

– Помнишь, Женя, ты пугала меня безработицей в Открытом Мире? – сказал папа. – А у нас все наоборот получилось: и безработица, и Граница закрыта.

– Это еще не безработица, – сказала мама. – Я пойду на швейную фабрику. Там, кстати, платят больше, чем у меня было в институте.

«Больше», к сожалению, не получилось – наверное, швея из мамы хуже, чем ученый.

Через месяц папа устроился на энергетический завод – и ездить ближе, чем в институт, всего одна остановка, говорил он дяде Гене. Жалко, денег мало платят.

Неужели оказалось, что главное – это деньги?

Когда Гоша перестал ходить на об-гру, папа даже ничего не сказал – а ведь раньше так им гордился! Успехи, правда, давно закончились: если не можешь рассчитывать даже на место в районной сборной – какой смысл стараться?

Без занятий во Дворце Звездочек сразу освободилась куча времени. Можно слушать магнитофон, подбирать на гитаре аккорды, смотреть телевизор или читать детективы о доблестных сотрудниках МПДЗ, разоблачающих коварных мертвых шпионов. Хорошие, спокойные книги: шпионы в них не походят на Орлока, а доблестные герои – на тех, кто допрашивал Гошу и его друзей по возвращении с Белого моря. Читая такие книги, слушая магнитофон или глядя новости по телевизору, можно не вспоминать, что когда-то у Гоши были родители, которые учили его бороться. И друзья, с которыми он был готов изменить мир.

Кем стали теперь его смелые, молодые родители?

Где теперь его друзья?

Лёва и Марина учатся в других школах, с ним осталась только Ника. Впрочем, в самом ли деле – осталась с ним?

Вот, в сентябре собрались вдвоем в кино, на франкский фильм про грабителей банков. Ника вдруг позвонила, сказала, что не пойдет, и бросила трубку. Потом выяснилось: тете Свете стало плохо, Ника вызывала врача, в общем, было не до кино, но Гоша все равно обиделся: трудно было нормально сказать, в чем дело? Он бы пришел, помог, он ведь мужчина, а значит – помощник и защитник.

Недавно, уже в ноябре, Ксения, новая литераторша, вызвала Гошу, а он, как назло, ничего не читал. То есть он, напротив, читал весь вечер, но вовсе не ту скучищу, которую они проходили. Нет бы Нике подсказать ему, пока шел к доске, – она-то читала, что задано! Короче, Гоша схлопотал «пару», а Ника потом сказала, мол, была уверена, что он и сам все знает.

Нике, конечно, хорошо говорить – а Гоше все чаще кажется: ничего он не знает, ни в чем он не уверен.

Зачем учить уроки? Зачем горбатиться в школе десять лет, а потом еще пять в Университете, если в конце концов окажешься рабочим на соседнем заводе, как родители каких-нибудь тупых пятнашек?

Зачем напрягаться, если мир все равно нельзя изменить? Лучше лежать на диване с тупой детской книжкой.

Впрочем, лежать на диване тоже скучно – куда интересней ходить в кино. Денег на билет, конечно, не было, но Гоша придумал способ попадать в зал – интересный и рискованный.

Отодвинуть гнилую доску в заборе, пролезть во двор завода «Станкоремонт». Потом перекинуть через плечо сумку, короткой перебежкой – до глухой кирпичной стены, с разбегу подпрыгнуть, достать до нижней перекладины пожарной лестницы, вцепиться в холодный железный прут, подтянуться, перехватить руки – и быстро карабкаться вверх. Где-то на высоте третьего этажа перейти на карниз – не слишком широкий, но можно вжаться в стену и мелкими приставными шагами преодолеть полтора метра, а потом пригнуться, поднырнуть под распахнутую створку окна и там, едва держась за раму, осторожно приподнять голову и заглянуть внутрь. Если и в туалете никого нет, уже через минуту Гоша как ни в чем не бывало прогуливается в фойе заводского клуба – по ту сторону билетного контроля. Тут, конечно, все зависело от везения – однажды Гоша скорчившись просидел под окном минут десять, дожидаясь, пока двое курильщиков, забывших о фильме, кончат обсуждать заводские новости, – но обычно он успевал в зал как раз после журнала, садился на свободное место, а потом уходил вместе с добропорядочными зрителями, честно заплатившими за билеты.

В тот раз Гоша, едва высунув голову, сразу увидел: в туалете кто-то есть. Он нырнул назад и затаился. Через пару минут хлопнула дверь, но на всякий случай Гоша решил еще чуть подождать и только приготовился высунуться снова, как прямо над головой раздалось:

– Эй, пацан, руку давай, а то грохнешься.

И чьи-то крепкие пальцы схватили его за запястье. Попался! – подумал Гоша, но, подняв голову над подоконником, увидел мальчишку примерно своего возраста, широкоплечего и светловолосого, с приплюснутым носом и маленькими глазками.

Гоша узнал его даже раньше, чем влез в окно: старый враг, Вадик из «пятнашки».

3

Когда все началось? Может быть, когда Марина сказала: я больше не хочу менять мир?

Ника не поняла тогда и не хочет понимать сейчас – как можно так легко сдаться? Все знают: мир устроен жестоко и несправедливо, а те, кто готов с этим смириться, просто боятся, думают, у них не хватит сил, лгут себе и другим.

Ника так Марине и сказала. Ух, как та разозлилась! Кричала, что вовсе не боится, просто с нее хватит одной Зиночки, и не так уж плох этот мир, чтобы убивать людей.

Я тоже не хочу убивать, сказала Ника, а Марина ответила: когда мир меняется, всегда гибнут люди.

Ника замолчала, а про себя подумала: раз так, я справлюсь одна. Или вдвоем с Гошей.

Сегодня ей кажется: одной у нее не хватит сил, а Гоша… вдвоем с Гошей ничего не получится.

– Мы знаем, что религиозный культ мертвых служил закабалению живых и отвечал интересам правящей мертвой верхушки, – тараторит у доски Оля Ступина.

В этом году Марина ушла в другую школу, и Оля вновь стала старостой. Вот и ходит теперь довольная, расправив плечи и задрав нос. За лето вымахала – смотреть противно. Форменное темное платье едва достает до колен, белоснежный фартук с голубоватыми кружевами топорщится на груди. Вылитая студентка-второкурсница, с ненавистью думает Ника. На улице никто и не подумает, что школьница. Парни, небось, пристают, хотят познакомиться.

Ну и пусть. Мне-то какое дело?

Вовсе не было бы дела, если бы на школьной дискотеке Гоша не протанцевал с Олей три медленных танца. Ему, наверно, тоже нравится – короткая юбка, яркая помада, духи на весь зал воняют – фу!

Ника тогда так разозлилась, что в понедельник демонстративно не обращала на Гошу внимания. К вечеру остыла, конечно, но во вторник Гоша вообще не пришел, к телефону не подходил, да и сам Нике не звонил.

Ну, раз он не звонит – Ника тоже гордая. Может, он с Олей Ступиной по телефону треплется? Ну и пожалуйста! Пусть ему Ступина рассказывает, как сегодня Рыба назвала его злостным прогульщиком и пригрозила, что отправит в техникум.

Гоша – злостный прогульщик? Нет, наверняка у него какие-то важные дела.

Впрочем, Нике-то что? У него дела – пусть сам и разбирается. Она звонить не будет, даже чтобы про Рыбу рассказать.

Или все-таки позвонить?

Ника смотрит в окно. Белый снег опускается на город, зима пришла, еще одна зима без мамы и папы.

Возможно – последняя зима с тетей Светой. Этой осенью Ника трижды вызывала ей скорую, уговаривала лечь в больницу, но тетя твердила, что если уходить, то уходить дома.

– Эксплуатации и унижению живых служила вся система мертвых ритуалов, – продолжает Ступина, – в том числе обряды жертвоприношения, призванные запугать живых и сделать их покорными.

Ника тихонько вздыхает. История с каждым годом все скучнее. Два года назад проходили войну и Проведение Границ, а теперь добрались до древних времен, о которых толком ничего не известно – одни догадки. Вот и талдычат на каждом уроке: до Проведения Границ все принадлежало мертвым, живым жилось так трудно, что хоть плачь.

Можно подумать, сейчас легко.

Оля возвращается на место. Историк Михаил Владимирович привычно выводит в журнале пятерку и, оглядев класс, спрашивает:

– Кто-нибудь хочет дополнить?

Что тут дополнишь? Ступина, как обычно, слово в слово пересказала главу из учебника – но тут в заднем ряду взлетает рука.

– Что, Потоцкий, какие-то вопросы?

Поднимается худой черноволосый мальчик. Ника его почти не знает: Кирилл – новенький, в классе всего две недели, с начала четверти.

– Михаил Владимирович, у меня дополнения к ответу Ступиной.

Кажется, весь класс поворачивается к Кириллу. Дополнения к ответу Ступиной? Невиданное дело!

– Да, пожалуйста, – похоже, историк тоже немного удивлен.

– Можно к доске, Михаил Владимирович?

– Да, Потоцкий, конечно.

Мальчик проходит совсем рядом с Никой. Она замечает – на нем мертвые кроссовки и черные джинсы, наверняка тоже мертвые.

– Оля правильно сказала, что жертвоприношения делали живых покорными, – начинает Кирилл, – однако этим не ограничивалась их функция. Говорили, что жертвоприношение нужно, чтобы подготовить живых к неизбежному Переходу. Хотя в древние времена еще не существовало Границы, будущий Переход все равно пугал людей.

Как много все-таки зависит от того, какое слово подберешь, думает Ника. Мы говорим о тех, кто стали мертвыми, что они «ушли». А «Переход» – это про тех, кто добровольно пересекает Границу: мертвые – чтобы напасть на живых, или живые во время войны – защищая границы звезды. А сегодня – ученые шаманы и орфеи, работающие в Министерстве по делам Заграничья.

– Каждый человек знал – и знает сегодня, – продолжает Кирилл, – что рано или поздно ему нужно будет совершить этот Переход. Разве это не самое важное и сложное путешествие? Как же лучше подготовиться к нему?

Выходит, и о моих родителях можно сказать, что они не ушли, а перешли, думает Ника. Хотя – какая разница? Впрочем, нет: уходят от кого-то, уходят навсегда, а переходят… переходят с одной стороны улицы на другую, из класса в класс, из школы – в школу.

Ведь Кирилл только что перешел в нашу школу. Может, поэтому он смог подобрать такое слово?

Ника вспоминает, как ей было трудно, когда она была новенькой. Особенно первый месяц, пока не подружилась с Лёвой, а потом с Мариной и Гошей. Кириллу, наверное, тоже одиноко – и Ника думает, что надо обязательно подойти к нему после урока.

– В жизни человека есть много других переходов, – говорит Кирилл. – Мальчик становится юношей, девушка становится матерью. Пройдя через переходный возраст, мы становимся взрослыми. Каждый переход – маленькая модель Главного Перехода, о котором я говорю и который нас всех пугает. Этот страх так велик, что мы стараемся не думать о нем, и цель жертвоприношений – не дать живым забыть, что они станут мертвыми. Каждый небольшой переход – например, из неженатого состояния в женатое – сопровождался жертвой, сознательно вызванным Главным Переходом. Воины отправлялись на войну – и приносили в жертву прекрасную девушку, чтобы помнить о том Главном Переходе, который их ждет. И конечно, эта жертва была добровольной.

Жаль, что Гоши нет, думает Ника. Вот бы кому понравилось! Все сразу становится на свои места: ну да, жертва сопровождала любое важное событие в жизни древних не только потому, что напоминала им о «Главном Переходе», как его называет Кирилл, но и давала силы, вдохновляла – особенно если это было человеческое жертвоприношение. Людям как будто говорили: смотрите, этот человек только что совершил такой сложный переход – неужели вы не справитесь с таким пустяком, как далекое путешествие или рождение ребенка?

– И еще одно, – говорит Кирилл. – Жертвоприношения служили основой древней экономики. Существуют данные, что при любом жертвоприношении выделяется энергия, связанная с Переходом. Можно сравнить это с химической реакцией: чем более крепкие связи рвутся, тем больше энергии выделяется. А какие связи крепче связей живых с их близкими, с самой жизнью? Поэтому можно предположить: жертвоприношения служили источником энергии, необходимой для развития мертвых технологий, которые потом заимствовали живые.

Что он говорит, ужасается Ника. Он что, забыл: официально считается – мертвые заимствуют наши технологии, а не наоборот. Что сейчас начнется – страшно подумать!

Но Михаил Владимирович молчит, а Кирилл, будто прочитав мысли Ники, продолжает:

– Разумеется, речь идет о временах до Проведения Границ. С тех пор все решительно изменилось – хотя вполне возможно, что некоторые трагические события последних шестидесяти лет тоже были масштабным жертвоприношением.

Тут историк приходит в себя.

– Что ты имеешь в виду, Потоцкий? – спрашивает он, и Нике кажется, что голос его чуть дрожит.

– Конечно, войну, Михаил Владимирович, – отвечает Кирилл. – Разве мы знаем что-нибудь более трагическое, чем война? Какие же еще события я могу иметь в виду?

В его голосе насмешка – или Нике только кажется?

Да, думает она, вечером позвоню Гоше. Черт с ними, с обидами – про такое надо рассказать!

Ну и заодно – про угрозы Рыбы и прогулы.

4

Первую попытку поступить в матшколу Лёва позорно провалил прошлой зимой, когда, узнав, что в восьмом классе появилось целых два места, решил перевестись в середине года. Машинописное объявление, висевшее на доске у входа, предупреждало, что экзамен проводится по расширенной программе седьмого-восьмого класса. Впрочем, там не было написано, что расширенная программа включает в себя не только алгебру и геометрию, но еще и теорию множеств, бойлеву алгебру и около трети университетского курса планиметрии.

Так и получилось, что, насколько широка «расширенная программа», Лёва узнал, только увидев в условиях экзаменационных задач незнакомые обозначения и, стыдно сказать, слова. Лёва покраснел так, как умеют краснеть только очень рыжие люди, за полчаса решил то, что мог, а внизу написал просьбу выдать полный список литературы за седьмой и восьмой класс, чтобы достойно подготовиться к будущему экзамену. Через неделю Лёва забрал свою работу, где на первой странице красовалась позорная тройка с минусом, а на последней мелким почерком легендарного Овсянникова были записаны названия одиннадцати книг, которые Лёве предстояло выучить наизусть в ближайшие месяцы.

Вторая попытка, предпринятая в июне, оказалась успешной – и вот уже Лёва сидит на дополнительном семинаре Саши Бульчина, выпускника школы и студента четвертого курса матмеха. Бульчин рассказывает девятиклассникам о фракталах – если честно, вовсе не потому, что фракталы включены в очередную расширенную программу (они не включены), и даже не потому, что они могут пригодиться при усвоении других тем (может, пригодятся, может, нет – кто их знает, этих школьников?), а просто потому, что фракталы – это, черт возьми, самое интересное и волнующее, что было придумано в геометрии за последние сто лет.

– А как же геометрия Рамина? – вскакивает Сережа Вольфин, невысокий мальчик в круглых очках.

– Читайте источники, молодой человек, – парирует Бульчин. – Рамин придумал свою геометрию положительной кривизны сто двадцать пять лет назад.

Лёва морщится: все никак не может привыкнуть, что не он – самый умный математик в классе. Вот и сейчас: что такое эта геометрия Рамина? Полминуты Лёва раздумывает, не сказать ли: а геометрию отрицательной кривизны – и того раньше! – но решает не рисковать. Может, геометрия отрицательной кривизны вообще невозможна? Или, напротив, придумана две с лишним тысячи лет назад, и попытка сострить только выдаст Лёвино невежество?

На последней странице тетради Лёва пишет: Геометрия Рамина, она же геометрия положительной кривизны – смотреть в библиотеке! Хорошо бы, чтобы книжку про эту геометрию выдавали на дом, думает Лёва, я бы в метро читал. Все-таки полчаса в один конец – полным-полно времени.

Когда год назад Лёва сказал маме, что хочет поступать в математическую школу, но не в ту, которая рядом с домом, а в знаменитую Овсянниковскую, мама возмутилась: зачем, мол, ему так далеко ездить? В конце концов, их районная школа тоже вполне достойная, известные учителя, хорошая программа, восемьдесят пять процентов выпускников поступают…

– А в школе Овсянникова поступают сто процентов! – воскликнул Лёва. – Даже сто сорок шесть, если считать тех, кто учился, но не закончил.

– А кто Шурку будет в школу водить? – спросила мама.

– Взрослая уже, – ответил Лёва, – сама дойдет. Я в четвертый класс сам ходил!

Тем более, добавил он про себя, пятнашки после той давней взбучки стали тише воды, ниже травы: малышей не обижают, взрослых ребят не трогают. Вот что значит – спланированный организованный отпор!

– А с друзьями не жаль расставаться?

Лёва тогда только пожал плечами: жаль, конечно, но математика – такое дело, надо спешить, пока молодой. После тридцати математик уже выдыхается. Кто раньше начнет, тот и победитель, всегда так было. А друзья – ну, мы же все равно рядом живем, куда они денутся?

Насчет победителя – это еще надо будет посмотреть, а вот насчет друзей Лёва ошибся: живут-то они, не считая Марины, по-прежнему рядом, но времени нет совсем. Даже в выходные сидишь над домашней работой – Лёва никогда не думал, что домашка по математике может быть такой сложной.

Бульчин рисует на доске множество крестиков, складывающихся в фигуру, чем дальше, тем больше напоминающую снежинку. В классе слышен шорох ручек по клетчатым листам – девять мальчишек старательно копируют рисунок.

Вообще-то в классе учится тридцать пять человек (из них три девочки), но дополнительные семинары каждый выбирает по своему желанию. К Бульчину записалось тринадцать человек, но четверо сегодня больны противным осенним гриппом.

– Что такое фракталы? – спрашивает Саша Бульчин и сам отвечает: – Проще всего нарисовать какой-нибудь пример. Вот этот крест: если мы на каждой ножке нарисуем еще один крестик, поменьше, а потом на следующих ножках – еще поменьше и так продолжим до бесконечности, то что мы получим? Мы получим фигуру, любой фрагмент которой подобен целому. Вот эта «ножка» – тоже крест, и на ней, в свою очередь, множество крестов… или вот эта, еще в два раза меньше…

Клево, думает Лёва. Значит, фрактал – это такая штука, где маленькая часть в точности повторяет целое. Еще одна бесконечность, и она открывается вот так, буквально на ровном месте, – как, скажем, два зеркала, отражающиеся друг в друге.

– Это только один пример, – говорит Бульчин, – но можно нарисовать еще вот такую картинку, – и он рисует на доске круг, к которому снаружи на тонких ножках присоединены кружки поменьше, а к ним – еще меньше, – или какую-нибудь другую. Но самое интересное – реальные природные объекты имеют фрактальную структуру. Если вы посмотрите на облака или горы, вы увидите такую же ажурность, как я пытался здесь изобразить.

Значит, каждый раз, когда я гляжу в небо, я вижу там фракталы, думает Лёва. Эх, как же я не задумывался, какая у облаков хитрая геометрия?

– Я сказал «ажурность», – продолжает Бульчин, – но точнее было бы сказать «дробная размерность». Что я имею в виду?

И тут, на самом интересном месте, раздается стук в дверь.

– Войдите! – царственно говорит Бульчин.

Интересно, кто это является к середине семинара, думает Лёва, но в проеме показывается голова незнакомого мальчика:

– Лёва Столповский здесь? – спрашивает он. – Его директор срочно к себе вызывает.

Лёва запихивает тетрадь в сумку, на ходу бросает Вольфину:

– Сереж, я у тебя перепишу завтра, хорошо? – и вот уже идет по коридору следом за мальчиком.

Лёва совсем не волнуется: за ним не числится никаких безобразий, а с отметками даже лучше, чем у половины класса. Если быть точным – чем у пятидесяти пяти процентов класса! Ну, ничего, к концу года он обязательно войдет в тройку лучших, хотя бы по алгебре.

Мимо с гиканьем проносятся пятеро школьников из выпускного: кажется, они затеяли играть в чехарду. Хочется верить, что правила изменены в согласии с каким-нибудь хитрым математическим законом – было бы странно, если бы без пяти минут студенты играли в обычную чехарду. Можно, например, прописать замкнутую алгебру с пятью членами, составить матрицу взаимодействия и в зависимости от того, кто через кого прыгнул, определять, чей следующий ход.

В матшколе любят подобные игры: на прошлой неделе Вольфин научил восьмиклассников играть в Теорию Большого Взрыва или, точнее, в Теорию Пульсирующей Вселенной. Игра состояла из нескольких циклично повторяющихся фаз: протовещество, Большой Взрыв, вселенная расширяется, а потом, разумеется, сжимается. Правила были просты: сначала все сбиваются в кучу как можно плотнее, потом тот, кто в середине, говорит «БАМ!» – и все бросаются врассыпную, изображая фазу расширения. Соответственно, фаза сжатия начинается, едва кто-нибудь добегает до стены и кричит «ХЛОП!». Тогда все бегут назад, снова сбиваются в кучу – и все начинается сначала.

Шагая по коридору, Лёва пытается придумать игру во фракталы, но не успевает: кабинет директора ближе, чем хотелось бы.

Самого Овсянникова в кабинете нет, вместо него за директорским столом сидит незнакомый мужчина в джинсах, ковбойке и очках. Так изображают в фильмах молодых физиков – немного бесшабашных, но чертовски талантливых. Если бы Лёва видел физиков только в кино, он бы сразу поверил этому человеку.

– Ну что же, Столповский, – говорит мужчина, – приятно лично познакомиться. Давай, присаживайся, не стесняйся…

Вряд ли мы будем обсуждать интересные научные вопросы, думает Лёва.

На мгновение он встречается взглядом с глазами собеседника, скрытыми за очками. Эти глаза холодные, серые и безжизненные.

5

В тот раз Гоша с Вадиком вышли из клуба вместе, вспоминая самые прикольные шутки из фильма и посмеиваясь, словно двое давних друзей. Как будто два года назад Марина не заманила в ловушку Вадика с дружками – в отместку за то, что они избили Лёву, нарушив все правила честной драки. Как будто Гоша не сбил его тогда с ног умелым приемом об-гру прямо на глазах у проходившей мимо Аннабель – Гоша тогда был в нее немного влюблен, и ему еще долго было перед ней стыдно.

Теперь, конечно, Вадика так легко с ног не собьешь: он и тогда был крупнее Гоши, а за два года вымахал еще и вширь. Там, в туалете, оглядев былого противника, он довольно расхохотался и сказал:

– А, я тебя помню, ты из двадцать девятой. Вы нам еще у гаражей накостыляли в седьмом классе. Отлично тогда помахались.

Честно говоря, Гоше казалось, что они вовсе не «отлично помахались», а обратили в бегство растерянного и деморализованного противника, но если Вадику так больше нравится, то и пусть.

– Ага, – сказал он, – тебя Вадик зовут, я помню. А меня – Гоша.

Они пожали друг другу руки, как Аранян и Рофор в финале «Четырех мушкетеров».

И вот Гоша сидит у Вадика дома, уже который раз пялится на приклеенные к стене глянцевые картинки. Интересно, откуда они? Вот эта девушка похожа на Марину, а вон та, в короткой юбке и с большой грудью, – на Олю Ступину, их старосту. А вот эта, в купальнике, на песчаном пляже – на подружку героя из франкской комедии, той самой, на которую он пошел без Ники.

– Где достал? – спрашивает Гоша.

– Ну, чё-то стибрил, чё-то подарили, – отвечает Вадик, – а чё-то выменял… как еще?

– Где выменял? На черном рынке? – спрашивает Гоша.

Сам он никогда с этим дела не имел и еще год назад был уверен, что «черный рынок» – это такое место, где собираются сомнительные личности, всякие спекулянты и ещётники. Это потом Марина объяснила: «черный рынок» – совсем не рынок, скорее сеть знакомств, через которую можно купить то, чего не бывает в магазинах.

– Дурак ты, Гошка! – говорит Вадик. – Кто ж такое на черный рынок тащит? Там серьезный товар: шмотки, шузы, техника, музон… А это так… мелочевка! У меня старший брат, Димка, в этих делах крутится, вот и приносит. Скажем, хочет какое-нибудь министерство купить себе мертвых тачек – им из Заграничья присылают каталог, ну, чтобы тачки выбрали. А в каталоге не только машинки, но и телки. И, значит, министерство тачки себе заказало, а каталог – ну, секретарше достался или еще какой-нибудь шестерке. Тут мой братан подваливает, скажем, с франкскими колготками. Туда-сюда, одна цена, другая, ну, он вроде как скидывает, а секретарша ему этот каталог. Ну а брат его – прямехонько сюда, мне в подарок. А я потом с другими пацанами меняюсь, ну, когда надоедает. Понял теперь?

Гоша кивает и растерянно бредет вслед за Вадиком на кухню. Несколько тараканов в испуге юркают под плинтус.

– Боятся, суки, – довольно говорит Вадик, – чуют хозяина! – и не то хохочет, не то хрюкает.

Сейчас он похож на какого-то некрупного зверя, скорее добродушного, чем опасного.

На кухне картинки поприличней – машин больше, чем людей, и все девушки одетые. Вадик смахивает крошки со стола и ногой пододвигает табурет:

– Садись давай.

Чай у Вадика крепкий, густой, в буквальном смысле слова черный. Кажется, сунь ложку – пропадет.

– А откуда у твоего брата мертвые колготки?

– Откуда-откуда, – хмыкает Вадик. – Вот, скажем, какой-нибудь мертвый приезжает и привозит с собой всякое на продажу – шмотье, жвачку, мафоны, джинсы, кто чё. К нему в гостинице подходит, например, официант или горничная, спрашивают на евонном мертвом языке: Есть чё? – ну, он им и продает.

– А они уже – твоему брату?

– Хе! Если бы! У них есть, кому продавать. Димка мелочевку всякую пасет. Ну, скажем, тот же иностранец не сторговался с официантом и ушел недовольный. А на улице подваливает студент какой или я уж не знаю кто. Опять же – есть чё? – спрашивает. Их так и называют – ещётники.

– Я думал, это от слова «ещё», – говорит Гоша.

– Не, это от «есть чё?», я точно знаю, мне брат говорил. – Вадик отхлебывает горячий чай и недовольно морщится. – Ну, короче, Димка к этому ещётнику подходит и у него товар, ну, скажем так, покупает. По хорошей цене.

Гоша представляет себе эту «покупку по хорошей цене», и ему становится жалко неведомого ещётника: сначала унижайся, упрашивай мертвого продать что-нибудь, а потом придет такой Димка и все отберет за копейки.

В журнале «Аллигатор» Гоша видел карикатуры, где скользкие изгибающиеся существа, почти не похожие на людей, изображали ещётников. На одной картинке остались только вещи – мертвые джинсы, остроносые туфли, оранжевые носки, клетчатый пиджак, перчатки и перекинутые через руку галстуки. Вместо головы у ещётника был крюк вешалки, изогнутый вопросительным знаком.

И вот приходит такой Димка, берет за этот крюк и трясет…

– Я когда на мертвые вещи смотрю, знаешь чё думаю? – говорит Вадик. – Мы вот в мае отмечаем Проведение Границ, так? А зачем оно было – не знаем. Кому, типа, понадобилось?

– Ну как, – опешил Гоша, – тебе же в школе наверняка говорили. До этого мертвые командовали живыми, а потом их разделили, и теперь все могут жить отдельно. У живых своя жизнь, свободная.

А ведь я могу сказать что-то вроде: но моя мама когда-то считала, что до Проведения Границ было лучше, – или даже: моя мама однажды попробовала разрушить Границу, – думает Гоша. А круче всего: я сам тоже мечтаю, чтобы Границу разрушили.

Вот только Гоша не знает, хочет ли он разрушить Границу на самом деле. Когда-то хотели его родители, Ника мечтает до сих пор… А он сам?

Гоша не знает, чего хочет, – и поэтому как дурак повторяет заученные в школе слова:

– …И после Проведения Границ живые стали гораздо лучше жить, потому что мертвые больше ими не управляют.

– Это я все сто раз слышал, – машет рукой Вадик. – Но ты глянь: вот мои предки работают на заводе. Уходят ни свет ни заря, приходят – уже темно. Мать по дому шестерит, фатер сразу к бутылке… телик посмотрят – и на боковую. Чего их завод фигачит – они и сами не знают. Собирают какую-то муть на конвейере. Вот ты скажи – хреновая у них жизнь, так?

– Выходит, так, – соглашается Гоша. – И у моих предков, кстати, та же история…

– Ты про своих погоди, – перебивает Вадик, – ты мне ответь: если бы мертвые по-прежнему были за главных – чё бы изменилось? Фатер с мамкой так же бы вкалывали…

– До Проведения Границ они бы работали больше, – неуверенно говорит Гоша.

– Ты чё говоришь? – возмущается Вадик. – Ты сходи, на конвейере постой. Там больше уже некуда. Точно так же они бы горбатились всю жизнь – зато потом стали бы мертвыми, и все бы у них было тип-топ. А еще тогда в магазинах, говорят, мертвого шмотья было – завались. Кайфово же? Разве что Димке пришлось бы другую работу себе искать, – хохочет он. – Но Димка и так бы не пропал, я в моего братана верю! – и он снова ухает.

Гоша замирает. Он много раз слышал, что до Проведения Границ было хуже, его родители когда-то верили, что было лучше, но никто никогда не говорил ему, что было так же.

– Сделал я тебя, да? – Вадик смеется. – Нечем крыть? Вот я и считаю, что лучше лохов бомбить, как Димка, чем на фабрике горбатиться. Согласный?

– Ну-у-у, – тянет Гоша, – я все-таки думаю, как-нибудь по-честному можно.

– Это тебе можно по-честному, – говорит Вадик, – у тебя родители профессора. А нам с Димкой по-честному хрен пробьешься. Ты вот в школе учишься, а я в техникуме. Сечешь разницу?

Если так дальше пойдет, думает Гоша, разницы уже не будет: меня выпрут из школы, и я пойду в тот же самый техникум.

– Ты говоришь: по-честному, – продолжает Вадик, – а вот я тебе сейчас такое расскажу – закачаешься! Помнишь у меня в комнате блондинку без лифчика – ну, под душем стоит? Знаешь, откуда?

Гоша безразлично качает головой.

– Так вот слушай! Когда дипломаты или там орфеи из Заграничья возвращаются, они с собой везут не только мертвые джинсы или там мафоны, еще и журналы с книгами. Конечно, после Границы их шмонают и все такое отбирают – потому что, ну, мертвые журналы еще страшнее мертвых вещей. Считается, что эти журналы потом уничтожают, но на самом деле их свозят на секретный склад. Знаешь, зачем?

– Чтобы мальчишки про это байки травили, – говорит Гоша. – В секретном-секретном городе есть секретный-секретный склад… Даже если эти журналы и есть, их наверняка сразу уничтожают.

– Фигушки! – ухает Вадик. – Журналы есть, и они лежат на складе! А те, из Учреждения, кто склад охраняет, их тихонько распродают. Понемногу, конечно, и только проверенным людям. Сто́ят они – ого-го сколько! Ты представь – не какой-нибудь мертвый каталог, а настоящий мертвый журнал! С голыми телками! Вон где настоящее бабло. А ты говоришь – по-честному!

– Вот бы этот склад ограбить! – смеется Гоша и думает: родителям не пришлось бы больше на заводе работать, и на Университет было бы наплевать.

– Ну ты даешь! – хохочет Вадик. – Ограбить! Его, небось, охраняют, как крепость какую.

– Да ладно, – веселится Гоша, – крепость! В любую крепость можно пролезть! Скажем, подземный ход прорыть… или по стене забраться.

– По пожарной лестнице, да?

– Вот именно! – Гоша смеется. – Жалко, мы не знаем, где этот секретный-секретный город.

– Да никакой он не секретный, – говорит Вадик, – час на электричке, станция Александровск. Димка туда ездил пару раз, товар забирал.

И тут Гоша перестает смеяться, смотрит на Вадика, а потом говорит, сам не веря своим словам:

– Я, между прочим, не шучу – про ограбить.

6

День не задался с самого начала: ночью остановился будильник, и вместо того чтобы встать в семь утра, умыться, позавтракать и прийти за десять минут до начала уроков, Ника проснулась только без пяти восемь, и то тетя Света случайно разбудила, поднявшись пораньше, чтобы успеть к открытию универмага. Два дня назад ей опять стало плохо, и лучше бы сегодня отлежаться, но знакомая продавщица сказала, что завезут полонские туфли – не хотелось упустить.

К школе Ника прибежала в 8:35 – и сообразила, что можно было и не спешить: первым уроком литература.

Ника отряхивает снег с капюшона, постукивает друг о друга заснеженными ботинками. Проходит в раздевалку, вешает куртку на крючок и переобувается. Не спеша завязывает шнурки на кедах и думает, где лучше провести первый урок: здесь или в школьной библиотеке? Не успевает ничего решить – хлопает дверь, порыв морозного воздуха врывается в вестибюль, а вместе с ним влетает запыхавшийся Кирилл.

– Привет, – говорит он, заметив Нику в раздевалке. Его мертвая парка вся в снегу, дутые сапоги оставляют за собой сугробы. – Ты чего здесь сидишь? Урок уже начался.

– Потому и сижу, что начался, – отвечает Ника. – Ксения опоздавших не пускает.

– А-а-а, – задумчиво тянет Кирилл. – Даже если на пять минут?

– Даже если на две, – уверенно говорит Ника. – У нее принципы.

Кирилл стряхивает снег прямо на пол и вешает парку на крючок.

– Ненавижу людей с принципами, – говорит он. – Это моя принципиальная позиция.

Ника хихикает.

– Ксения – она вообще-то ничего, – говорит она. – Ей просто трудно с нами: раньше-то у нас литературу Павел Васильевич вел, он очень классный был, мы все его любили.

– А что с ним случилось? – спрашивает Кирилл, надевая мертвые кроссовки. – Выгнали?

– Нет, почему выгнали? Ушел на пенсию: он старый уже.

– Понятно, – Кирилл застегивает липучки и выпрямляется. – И поскольку вы его любили, Ксения делает все, чтобы ее вам любить было трудно. Соблюдает, так сказать, профессиональную этику. Мол, нам чужого не надо.

– Да ладно тебе, – говорит Ника. – Она хотя бы рассказывает интересно.

– Это все глупости, – говорит Кирилл. – Посуди сама. Вот на прошлом уроке мы говорили про слезинку ребенка. Мол, в «Сестрах Керримазовых» сказано: вся красота мира не стоит слезы ребенка, так?

– Ну да.

– Это же чушь. Как можно сравнивать? Как будто есть такой рынок, где нам предлагают: вот, мол, красота мира – а вот слеза ребенка, маленькая такая слезинка. Давайте, типа, меняться. Красоту – на слезинку. Не подходит? Тогда давайте красоту целых двух миров – нашего и Заграничья – на одну слезинку. Две красоты – за одну слезинку! Хорошая цена, дорогой, сам посмотри! Скидка – пятьдесят процентов. По рукам? Почему нет, почему отказываешься? Эй, дорогой, не уходи, я тебе еще скидку дам! Две красоты – за полслезинки! А на сдачу я еще отсыплю мировой справедливости и вселенской отзывчивости! Бери, не пожалеешь, эй, дорогой, туда не ходи, там красота бракованная, тухлая, тьфу! Слезинка зазря пропадет! Лучше у меня возьми!

Ника смеется: так похоже Кирилл изображает рыночного торговца-южанина.

– На самом деле красота мира не стоит ничего, – продолжает Кирилл, – она не продается и не меняется. Она просто есть. И слезинка тоже просто есть. И мы не можем сделать, чтобы их не было, – не только все слезы не вытрешь, но даже всю красоту не порушишь, что уж совсем удивительно.

– Имеется в виду, что нельзя оправдывать чужие страдания той пользой, которую они приносят другим людям, – говорит Ника. Ей не хочется спорить, но слишком уж Кирилл безапелляционен.

– Опять ошибка! – Кирилл поднимает палец. – Где здесь сказано о чужих страданиях? По большому счету мы с тобой тоже – два ребенка. Ну, или были два ребенка пять лет назад или десять. И значит, наши слезы тоже ничем не могут быть оправданы. Отец меня в кино не пустил на мертвый фильм, который детям до шестнадцати, – я, конечно, рыдать. Всё, приплыли. Нет ему оправдания! Отольется ему моя слезинка! А я в детстве так ревел, что одной слезинкой дело не ограничивалось. И что отсюда следует? – Кирилл решительно берет Нику за руку и уводит вглубь раздевалки к окну. – Отсюда следует, что, раз причиненным мне страданиям нет никаких оправданий, я должен их любой ценой избегать. Можно сказать, это мой нравственный долг. Хорошая мораль?

– Немного странная, – отвечает Ника. – У меня, во всяком случае, так не получится.

– Это потому, – говорит Кирилл, – что в школе нас не тому учат. Если бы с первого класса нам объясняли, что мы должны прежде всего следовать своим желаниям и избегать собственных страданий, мир был бы полон счастливыми людьми.

Снег за окном – как сплошной белый занавес. Ника и Кирилл сидят на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрят, как белые хлопья сползают по стеклу.

– Ты в какой школе раньше учился? – спрашивает Ника.

– В Фэйрмедоу Хай Скул, – отвечает Кирилл, – знаешь такую?

– Нет, – качает головой Ника.

– Это там, – Кирилл неопределенно машет рукой, – в Заграничье. У меня родители там работали, я последние три года все больше по ту сторону Границы ошивался.

– Ух ты! – говорит Ника и сразу вспоминает Гошу: это он всегда так говорит.

Интересно, думает она, Кирилл знает Майка? И следом за этой мыслью тут же вторая: а два года назад я бы прежде всего подумала про маму и папу. А теперь – все, больше не верю, что они где-то там, что помнят обо мне, помнят себя здешними.

– Там прикольно, – говорит Кирилл. – Опять же, шмотки, музыка, фильмы… и книги, кстати, тоже. Вообще на мертвых языках написано гораздо больше, чем на нашем всеобщем. Ну и, понятно, есть такое, про что у нас вообще никогда не напечатают.

– То-то вчера на уроке Михал Владимыч обалдел, когда ты пошел Ступину дополнять, – хихикает Ника. – Он, небось, сам об этом впервые слышал.

– Да наверняка, – кивает Кирилл. – Он, я думаю, вообще на инглийском и франкском ни бум-бум. Ты-то читаешь?

– Ну, немного, – говорит Ника, – только медленно очень.

– Если тебе интересно, я могу принести… про вчерашнее. «Священная жертва» называется. Франк какой-то написал, но у меня только инглийский перевод.

– Принеси, конечно, – кивает Ника.

– Ты только не трепись об этом, – говорит Кирилл, – типа, при посторонних или там по телефону…

– А почему по телефону-то нельзя?

Кирилл смотрит на нее удивленно.

– Так Учреждение же все слушает! – объясняет он. – Там сидят специальные люди, круглые сутки, и слушают.

– Да врешь! – восклицает Ника. – Прямо всех, что ли, слушают?

– Ну, не всех, конечно, – говорит Кирилл, – но нас слушают наверняка. Мне родители, как мы сюда вернулись, целую лекцию прочитали: по телефону не говори, с незнакомыми не болтай, мертвые книжки в школу не носи и так далее.

– А чего же ты со мной болтаешь? – спрашивает Ника.

– Тебе я доверяю, – улыбается Кирилл. – И к тому же тебя можно считать знакомой. Мы же одноклассники, забыла?

Ника смеется.

– Слушай, – говорит она, – я вот еще хотела вчера спросить. Ты на что намекал, когда говорил про «трагические события последних шестидесяти лет»?

– Ты, видать, совсем темная, – качает головой Кирилл, – это ж ежику понятно. Минус пятый год, что еще?

– Ну да, минус пятый… – говорит Ника, но тут оглушительным грохотом взрывается звонок, и вот уже раздевалки наполняются криками и визгом младшеклассников, кубарем скатившихся по лестнице.

– Пошли, – говорит Кирилл, – а то и на второй урок опоздаем.

Но на второй урок Нике тоже не удается попасть – на лестнице ее останавливает Рыба:

– А, Логинова, вот ты где! А мы тебя обыскались! Ну-ка, быстро в мой кабинет!

– Что случилось, Валентина Владимировна? – теряется Ника.

– Там узнаешь, – говорит Рыба. – Давай скорее, тебя уже полчаса ждут.

Мужчина за большим столом в кабинете Рыбы сразу не понравился Нике. Вероятно, он должен был напоминать доброго доктора из детских сказок: бородка, чуть тронутая сединой, мягкая улыбка, очки в черепаховой оправе. К сожалению, очки не скрывают глаз – серых, безжизненных, – и эта деталь полностью разрушает старательно выстроенный образ.

Перед ним раскрытая папка, внутри какие-то бумаги и фотографии.

– Ну, здравствуй, Вероника, – говорит мужчина с доброй улыбкой.

– Добрый день, – отвечает Ника.

– Давно хотелось задать тебе несколько вопросов. Так что садись, пожалуйста. Разговор у нас будет долгий.

Ника присаживается на краешек стула. Рыба тяжело дышит за спиной.

– Вы тоже садитесь, Валентина Владимировна, – говорит мужчина. – Впрочем, если у вас какие-то дела, не смею задерживать…

– Я здесь посижу, – говорит Рыба, – все-таки я отвечаю за этих детей.

– Очень правильно, – кивает мужчина, – ответственный подход, одобряю.

Серо-стальные глаза смотрят прямо в лицо Нике.

– Скажи мне, Вероника, давно ты видела своего одноклассника Георгия Ламбаева?

Вот так вопрос, думает Ника. Когда он последний раз был в школе – тогда и видела. И слышала тогда же. Вчера вечером собралась и позвонила – но опять у него никто трубку не поднял. Надо будет зайти сегодня.

– На прошлой неделе, когда он в школу приходил. Он, кажется, болеет.

– Кажется – или в самом деле болеет? – спрашивает мужчина.

– Я не знаю, – говорит Ника, – я с ним не разговаривала.

– Что же так? Он ведь твой друг, я правильно понимаю?

– Ну да, – Ника пожимает плечами, – мы дружим, а что?

– Как же можно бросать друзей в беде? – говорит мужчина, и даже эти вполне нормальные слова звучат как-то фальшиво. – Понятно же, мальчик сбился с пути, тяжелый возраст. Прогуливает школу, забросил спорт, с родителями, конечно, тоже проблемы. Правильно я говорю?

Как бы не так, думает Ника. За дурочку меня держит, что ли? Я друзей не выдаю.

– А у него разве проблемы с родителями? – отвечает она равнодушно, стараясь сдержать злость. – Я думала, он болеет, а не прогуливает.

– Ай-ай-ай… – качает головой мужчина. – Ты, Вероника, наверное, считаешь, что помогаешь товарищу, так? А на самом деле ты не даешь нам ему помочь! Ведь если не вмешаться, придется исключить Ламбаева из школы, отправить в техникум или даже в интернат. Но все вместе мы еще можем исправить положение – я имею в виду всех нас: школу и его друзей.

– Сделаю все, что в моих силах, – отвечает Ника, со всей серьезностью, на какую она способна. Главное – не засмеяться.

– Вот и хорошо, – кивает мужчина, – очень хорошо. Я думаю, если мы хотим помочь Ламбаеву, для начала нам надо разобраться, что же у вас случилось полтора года назад на Белом море. Ты ведь расскажешь мне, Вероника? Не будешь больше врать?

И пристально смотрит поверх черепаховых очков прямо в глаза.

7

– Добрый доктор? – переспрашивает Лёва. – А мой скорее безумный ученый. Но глаза такие же мерзкие.

Они стараются говорить шепотом, хотя сидят в Никиной комнате за плотно закрытой дверью. Предосторожности, конечно, лишние: тетя Света не Шурка, подслушивать не будет.

– Значит, тебя спрашивали то же самое? – уточняет Ника.

– Ну да, – кивает Лёва. – Как погибла Зиночка, откуда взялся Фёдор, а потом фульчи и упыри…

– Куда девались пистолеты, из которых их убили…

– И откуда они там появились…

– Короче, – говорит Ника, – то же самое, что полтора года назад.

– Ну, я им и отвечал как договорились: Зиночку задрали зомби, и, чтобы она не превратилась в упыря, Фёдор застрелил ее из своих пистолетов. Нас он подобрал в лесу, когда мы заблудились, – а потом погиб, защищаясь на литорали от упырей.

– А потом появилась мама Гоши, а упыри исчезли. И нас подобрали спасательные вертолеты.

– Кстати, – говорит Лёва, – есть вопрос, который я уже давно хочу кому-нибудь задать: откуда там вообще взялись эти вертолеты, если мы их не вызывали?

– Вот лишних вопросов лучше не задавать, – говорит Ника. – Хорошо еще, что на те, которые есть, можем ответить. Молодец Марина, что все так хорошо придумала.

Лёва кивает. Как же он все-таки соскучился по Марине! Ну, не только по Марине, по ним всем – по Гоше, по Нике, по временам, когда они были все вместе, вчетвером, как герои любимых детских книг. Один за всех и все за одного, именно так. Когда они были уверены, что справятся с любой бедой – потому что они друзья и всегда будут вместе.

А теперь – разбежались. Марина переехала, Гоша где-то пропадает, да и сам он – словно предал кого-то.

Хотя разве это предательство? Он ведь просто перешел в другую школу, если честно – в лучшую школу на свете! И разве он виноват, что домашка там такая сложная и больше ни на что нет времени?

Может, они просто выросли, и их дружба осталась в прошлом, как остались в прошлом любимые детские игрушки, без которых когда-то ни лечь спать, ни пойти на прогулку? Игрушки убрали на антресоль, а куда убрать старую дружбу – спрятать на самое дно памяти, извлекать на свет только по особым случаям?

– Надо позвонить Гоше, – говорит Лёва, – предупредить его.

– Давай, – кивает Ника, – я сейчас телефон принесу.

Через минуту она возвращается с большим аппаратом на длинном проводе. У Лёвы дома два телефона, и каждый раз, когда он звонит кому-то, Шурка бежит подслушивать. Приходится кричать:

– Шурка, положи трубку!

И только после этого говорить. Оба аппарата стоят на своем месте, провода у них короткие – наверное, родители не хотят, чтобы аппараты таскали по квартире. Видать, мама боится, вдруг кто-нибудь споткнется о провод и упадет.

Лёвина мама вообще опасается самых невинных вещей, Лёве даже смешно: тот, кто пережил фульчи-атаку, уж точно может выходить на улицу без шапки и кататься по перилам.

– Давай лучше Марине сначала, – говорит Ника, – а то я… ну, короче, я Гоше и так уже много раз звонила.

Лёва пожимает плечами: да пожалуйста, можно и Марине.

Милые бранятся – только тешатся, думает он. И не надоело им ругаться? В прошлом году они с Мариной то и дело их мирили, а сейчас, похоже, мирить некому.

Лёва крутит телефонный диск – почти такой же, как у того самого интердвижка, который и вызвал к ним Орлока на Белом море, – слышит гудки в трубке, потом голос Марининой мамы.

– Добрый день, тетя Наташа, – говорит Лёва, и тут Ника нажимает на рычаг. – Ты чего?

– Не надо по телефону рассказывать, – говорит Ника. – Я слышала, Учреждение все прослушивает и даже записывает.

– По-моему, ты начиталась книг про шпионов, – пожимает плечами Лёва, – но как хочешь. Давай я просто скажу, что мы зайдем?

Ника кивает. Лёва снова набирает номер.

– Марина, привет, – говорит он, – как дела?

– Нормально все, – отвечает Марина, – только устаю в новой школе. И без вас скучаю.

Скучает она, думает Лёва, как же! Сама ни разу не позвонила!

– Ты знаешь, – говорит он, – мы бы к тебе заехали. Скажем, в воскресенье утром. У нас, понимаешь, образовались некоторые проблемы.

– Очень даже понимаю, – отвечает Марина, – у меня тут тоже образовались некоторые проблемы. Но я лучше при встрече расскажу, ладно?

8

Для Марины некоторые проблемы начались с большой черной машины, которая ждала ее около школы. Ей бы, конечно, и в голову не пришло, что машина – полированная, с темными стеклами, с серебряной звездой в круге на капоте – ждет именно ее, но когда Марина выходила со двора вместе с Люськой и еще двумя одноклассницами, клаксон тихо квакнул. Они обернулись – из раскрытого окна Марине помахал дядя Коля.

– Это за тобой? – с уважением спросила Люська, затягиваясь мертвой сигаретой.

– Ну да, – кивнула Марина, словно это в порядке вещей, что за ней присылают черную машину с затемненными стеклами. – До завтра.

Кстати, она, сама не зная почему, так и не рассказала девочкам, как сидела за одним столом со «старпомом Валентином» и «студентом Лео», которого, как знали все, кроме нее, на самом деле зовут Илья Гурамов. Уже потом Марина вспомнила, что когда-то видела и другие его фильмы – «Сын подпольщика», «Неуловимый», еще какую-то ерунду. В жизни Илья оказался гораздо красивей, чем в кино. Марина до сих пор злится, что не смогла его сразу отшить.

Эх, увидеть бы снова – она бы ему показала!

– Вот, Маринка, проезжал мимо, решил заодно тебя забрать, – говорит дядя Коля. – Володька разрешил тебя в кафе-мороженое сводить – побаловать, так сказать, любимую племянницу.

– Спасибо, дядя Коля, – Марина улыбается, но не верит ни единому слову: не такой человек ее дядя, чтобы на ровном месте приехать за ней на служебной машине.

До центра доехали быстро, минут за пятнадцать, дядя Коля сказал, «попали в зеленую волну». Было приятно так ехать, обгоняя редкие легковушки и неповоротливые троллейбусы, засыпанные снегом. Марина смотрела на дворники, сметавшие белые хлопья с лобового стекла, и думала, что, в общем-то, работать в Министерстве вполне неплохо, даже если и не ездить в Заграничье: куда приятней передвигаться по городу на машине, чем на метро или троллейбусе.

Звезда в серебряном круге рассекала воздух, словно форштевень корабля: служебная машина Учреждения ехала сквозь город, как «Посейдон» сквозь суровые воды океана. Прямо по курсу не предвиделось никаких айсбергов – разве что в витрине кафе-мороженого «Полюс», где пластмассовые рыбы покачивались в воздухе, а сверху висели плавучие ледяные горы.

Впрочем, как известно, экипаж «Посейдона» тоже не ожидал столкновения.

Себе дядя Коля заказал пятьдесят грамм коньяка, а Марина в конце концов взяла крем-брюле с клубничным вареньем. Мороженое принесли в высокой хрустальной вазочке, напоминающей большой бокал: внутрь поместилось три шарика, бежевых, в ярко-красных клубничных разводах.

Крем-брюле, разумеется, холодное, и Марина думает: что за дурацкая идея есть мороженое, когда и так весь город в снегу?

С другой стороны, куда еще дядя Коля ее позовет – не в ресторан же?

Она откладывает ложечку и выжидающе смотрит на папиного брата. Мол, спасибо за приглашение, все очень вкусно, но давайте уже к делу.

Дядя Коля выпивает коньяк, закусывает лимончиком и небрежно спрашивает:

– Понравилось у нас на празднике?

– Да, спасибо, – отвечает Марина, – было очень клево.

То есть интересно, – тут же поправляется она.

– Ты понравилась Юрию Устиновичу, – говорит дядя Коля с такой интонацией, будто весь мир знает, кто такой Юрий Устинович и какая это высокая честь – ему понравиться.

– Спасибо, – отвечает Марина и не спрашивает, чем занимается этот не очень-то симпатичный человек со стальными глазами, сверкающими из-под седых бровей.

– Юрий Устинович Ищеев – начальник Отдела управления безопасностью, – сам поясняет дядя Коля, – И его расположение, Марина, открывает для тебя особые возможности. В том смысле, что после десятого класса ты можешь поступить в специальную Академию при Министерстве.

– И на кого там учат? – спрашивает Марина.

– Ну, там разному учат, – дядя Коля откидывается на спинку кресла, заложив большие пальцы за края поддетого под пиджак жилета. – В частности – методам перехода Границы и технологиям работы в Заграничье.

Тут как раз хорошо выдержать паузу – и Марина съедает еще ложечку, а потом неуверенно говорит:

– Я как-то никогда об этом не думала.

Конечно, думала. Еще когда они вытащили Майка оттуда – думала. И когда вернулась Гошина мама – тоже. И каждый раз, когда надевала мертвые вещи или слушала мертвую музыку.

Думала: хорошо бы оказаться там – но никогда не думала, что это может быть профессией. Скорее, мечтала, как все получится само собой, почти случайно.

Впрочем, может, это и есть – само собой? Прийти на праздник, познакомиться, получить приглашение в Академию…

Само собой – может быть. Но никак не случайно. В такие случайности Марина не верит.

И поэтому она катает в вазочке тающий шарик, глаза опустила – тихоня тихоней.

– А ты подумай, – говорит дядя Коля. – Это, между прочим, редкий шанс.

– Я только не пойму, – отвечает Марина, – почему я? Я ведь самая обычная девочка.

Дядя Коля смеется:

– Скромница ты наша! Обычная девочка! Да мы за тобой давно следим. У тебя выдержка, сила воли, лидерские качества… талант, в конце концов!

Давно следим? Насколько давно? Последний год? Последние полтора?

Именно этот вопрос и нельзя задавать – и поэтому Марина (выдержка, сила воли, лидерские качества) молча отправляет в рот еще ложечку подтаявшего мороженого.

– Ты думаешь, я просто так тебя на праздник позвал? – продолжает дядя Коля. – Конечно, нет! И не только для того, чтобы тебя с Юрием Устиновичем познакомить, но и чтобы показать все наши возможности. Хочешь проводить время с музыкантами и кинозвездами – пожалуйста. Красивые мертвые вещи – сколько хочешь, законно и не по ценам черного рынка. Хочешь съездить в Заграничье – оформляй командировку и вперед. Не работа – мечта!

Дядя Коля довольно смеется.

Странно, думает Марина. Люди, которые взаправду любят свою работу, никогда ее так не расхваливают.

– Вот, скажем, Илья Гурамов. Он тоже тобой заинтересовался и даже телефончик спрашивал. Дать ему, кстати, или не надо?

С такими вопросами, думает Марина, мороженое скоро закончится и паузу будет нечем занять. Она пожимает плечами и с деланным равнодушием говорит:

– Да, конечно, если просит – дайте, пожалуйста.

– Хе-хе! – улыбается дядя Коля. – Ты, племянница, своего не упустишь, это я вижу! Короче, ты подумай насчет Академии, время еще есть.

Он подзывает официантку – худощавую блондинку на высоких каблуках, в накрахмаленном фартуке, вроде как у парадной школьной формы, – и заказывает еще пятьдесят коньяку.

– И мне еще шарик пломбира, – говорит Марина.

Что-то подсказывает: разговор только начался.

За окном падают крупные хлопья снега. Ника уже вернулась домой и один за другим набирает номера Гоши, Лёвы и Марины: хоть бы кто-нибудь уже пришел! Лёва сидит в кабинете легендарного Овсянникова, смотрит в серо-стальные глаза и растерянно повторяет: да я и не помню уже… у меня был шок… я так испугался… представляете, они все как ломанутся!

Снег валится на город – точь-в-точь как два года назад, когда они вчетвером стояли на крыльце школы, глядя на чистое белое поле и чувствуя, что вот они, четверо, – настоящие друзья, друзья на всю жизнь.

Дядя Коля выпивает вторую рюмку и, подмигнув Марине, говорит:

– А что ты меня не спрашиваешь, как это я так много пью, хотя сам за рулем?

– Действительно – как? – вежливо говорит Марина.

– А с моими номерами машину не останавливают – едешь, как хочешь, ни один инспектор палочку не поднимет. Тоже – маленькие прелести работы в Министерстве.

Марина аккуратно перекладывает пломбир в подтаявшее крем-брюле – теперь мороженое напоминает айсберг, в который врезался «Посейдон». Ложка, видимо, должна изображать ледокол.

– Кстати, Маринка, давно хотел тебя спросить, – говорит дядя Коля. – Кто же из вас убил Орлока Алурина – ну, там, на Белом море?

9

Александровск оказался маленьким черно-белым городком. В снежном небе чертят зигзаги вороны, темнеют тут и там изогнутые линии пустых луковиц – от куполов остались только голые остовы. Гоша знает: когда-то в каждом городе было несколько десятков храмов, где мертвые заставляли живых приносить им жертвы. После Проведения Границ мертвых изгнали, храмы разрушили или отдали под склады и клубы. В столице их почти не осталось, а в маленьких городках еще встречаются вот такие полуразваленные каркасы, где только ребра обозначают границы бывших куполов.

Гоша идет по главной дороге. Как узнать, где находится склад? Ведь не спросишь же прохожих.

В фильмах, конечно, все куда проще – да и Гоше было бы проще, будь он не один, а с друзьями. Но где его друзья? Лёву и Марину не видел уже сто лет, с Никой рассорился…

Наверно, я теперь дружу с Вадиком, думает Гоша. Это хорошо или плохо? Вадик был нашим врагом, как я расскажу Лёве и Марине, что каждый день пью у него чай и слушаю мертвую музыку? Не говоря уже о Нике.

Но если у нас все получится… о, вот тогда можно будет все рассказать. Тогда я буду победителем! И дело не в деньгах – хотя и в деньгах тоже, чего же плохого в том, что я помогу родителям? – просто это будет настоящее приключение, словно в каком-нибудь мертвом кино про ограбление банка.

При этой мысли Гоша довольно улыбается. Один из планов ограбления он как раз почерпнул в старом мертвом фильме: надо раз за разом выводить из строя сигнализацию, чтобы она срабатывала вхолостую до тех пор, пока ее не отключат. А потом спокойно перелезть через ограду и вынести столько мертвых журналов, сколько удастся утащить.

Есть ли там ограда? А сигнализация?

Может, всего-навсего надо взобраться по стене до какого-нибудь окна, проскользнуть внутрь и…

Есть ли там окно? Можно ли лезть по стене склада?

Гоша не знает – вот поэтому он приехал сегодня в Александровск: отправился на разведку. Ну да, снова прогуливает школу… но на этот раз – по уважительной причине.

Когда начались Гошины прогулы? Наверно, еще в восьмом классе. Но кто не прогуливал скучных уроков прошлой весной! Однажды они с Никой и Мариной втроем сбежали с географии смотреть новый приключенческий фильм про «пиратов наших дней». То есть они сначала сбежали, а потом уже решили пойти в кино. Отличный, кстати, был фильм, один парень там даже показал неплохое об-гру. Похуже, конечно, чем в мертвых фильмах, – но все равно, фильм был здоровский.

В другой раз они с Левой вместо литературы шатались по улицам. Тогда-то Лёва и рассказал, что хочет уйти в матшколу – и ведь ушел в конце концов!

Кто же не сбегал с уроков весной восьмого класса! Все понимали: это последний год, когда они учатся вместе, осенью будет совсем другая жизнь.

Другая жизнь оказалась тоскливой – особенно после того, как он разругался с Никой. Неужели она обиделась, что он танцевал с Олей Ступиной? Нашла на что обижаться! Все знают, что Ступина дура и выпендрежница, ее вообще всерьез нельзя воспринимать! Даже Вадик про нее так говорит. Гоша же не в кино с ней ходил, не целовался – всего-навсего танцевал. Просто танцует она гораздо лучше Ники, вот и все. А если Нике так хотелось с ним потанцевать – сама бы пригласила или намекнула хотя бы.

И тут понеслось. В понедельник Ника с ним не разговаривала, и во вторник утром настроение было таким поганым, что Гоша школу прогулял – и день удался! С каждым прогулом все трудней было заставить себя пойти назавтра в школу – Гоша и не заставлял. Он даже поломал телефон, чтобы Рыба не дозвонилась родителям, жаль, что мастер пришел так быстро, всего через несколько дней. Стоило аппарату заработать, как сразу же позвонил Лёва – напросился в гости, сказал, что по важному делу.

Знает Гоша эти «важные дела» – небось, будет хвастаться, какая у него отличная школа, и читать нотации о том, как плохо прогуливать. Ну и ладно, в отместку Гоша ничего не скажет, куда ездил и что задумал.

На автобусной остановке Гоша видит вывеску: «Маршрут № 4: платформа Александровск – бумагоперерабатывающий комбинат» – и сразу понимает, почему склад именно в этом городе.

Мертвые журналы – это же бумага! Их не уничтожают, а пускают в переработку, как макулатуру, за которую дают талоны на редкие книжки. За один талон надо сдать двадцать килограмм – сколько времени, интересно, пришлось бы копить газеты, чтобы добыть все три тома заключительного романа Дюмаса?

Гоша так никогда и не узнал ответа: вместо этого они втроем с Лёвой и Мариной провернули грандиозную операцию, обойдя за выходные все дома рядом со школой. Гоша улыбается, вспомнив, как Марина звонила в дверь, а когда открывали, смущенно наматывала на палец каштановый локон и не поднимала голубых глаз, изображая примерную ученицу. Смущаясь, говорила, что они собирают макулатуру вместе с одноклассниками, и растроганные жильцы несли стопки газет, так что Лёве с Гошей оставалось только упаковывать их в два больших рюкзака.

– Ты уверена, что это честно? – спросил тогда Лёва, а Марина сказала, что, конечно, честно: они ведь в самом деле одноклассники и в самом деле собирают макулатуру. Какая разница, что сдадут ее не с классом, а сами по себе? Старые газеты все равно попадут на тот же самый перерабатывающий комбинат, а кто сдаст – не так уж важно.

Автобус ехал минут двадцать. Сначала по городу, то и дело останавливаясь, потом скрежеща взбирался по пустынной лесной дороге и наконец, громыхнув, остановился у распахнутых железных ворот.

– Комбинат? – спрашивает Гоша у пожилой женщины с тяжелой сумкой на колесиках.

– Не, – отвечает она, – это спортбаза, комбинат на следующей. А у тебя что, работает там кто-нибудь?

– Да нет, – говорит Гоша, – я от школы с заданием. Узнать, можно ли прямо сюда макулатуру привозить.

– О, так это тебе нужно в понедельник или в пятницу, – говорит женщина. – Из школ по понедельникам и пятницам возят. А из Вторсырья – по вторникам и средам.

– А по четвергам?

– По четвергам, – женщина понижает голос, – из Учреждения.

– Из Учреждения? – удивляется Гоша.

– Откуда ж еще? – говорит женщина. – Этих сразу видно: у них на каждой машине эмблема – щит со звездой.

Гоша ходит вдоль высокого каменного забора, ищет лазейку. Да, это не «Станкоремонт» – тут все серьезно. Ни деревьев поблизости, ни гнилых досок в заборе. Сверху колючая проволока, точь-в-точь как на ограде вокруг старого дома, где они когда-то вызывали Майка и вместе с Ардом Алурином сражались с зомби.

Слишком высокий забор, думает Гоша, – не перебраться. Остается подкоп – но какой подкоп зимой, да еще посреди ровного поля? И вообще, здесь не столица, любого нового человека сразу видно, в автобусе вон проехал – уже пришлось отвечать, зачем и почему.

Гоша тяжело вздыхает. Надо что-то придумать. Можно, например, сказать, что у него здесь работает отец, и попроситься к нему… Нет, не выйдет. Скорее всего, не пустят, а даже если и пустят – как он там найдет склад с мертвыми журналами?

А может, построить дельтаплан и на нем перелететь через ограду? Стартовать вон из того леса, забраться на высокую ель и оттуда планировать, пока не окажешься внутри комбината…

Идиотский план, если честно. Во-первых, все увидят, а во-вторых – как назад выбираться?

Вздохнув, Гоша возвращается на остановку. Следующий автобус – через час, проще уж пешком. Может, какая попутка подберет.

И Гоша, бросив на комбинат прощальный взгляд, бредет по дороге к станции.

Был бы он не один, дорога показалась бы короче. Или если бы плеер, подаренный на день рождения, не поломался всего через полгода: штекер стал болтаться в гнезде, и звук то и дело пропадал. В гарантийной мастерской, разумеется, сказали, что нет запасных гнезд и поэтому придется подождать… вот Гоша с августа и ждет. Ничего удивительного – всем известно: живая техника ломается быстро, а чинится долго. Мертвый плеер протянул бы и год, и два, и три – но в магазине его не найдешь, а покупать на черном рынке Гошиным родителям не по карману.

Через полчаса Гоша слышит за спиной шум – фура в облаке снежной пыли. Гоша машет руками – может, подвезут до станции? – и машина в самом деле останавливается, немного обогнав Гошу. Из двери высовывается мужчина в форме:

– Куда путь держим, молодой человек?

– На станцию, – отвечает Гоша и замечает на дверце эмблему: щит и серебряная звезда.

Ух ты! – думает он.

[Интермедия]

Полночный шарик

Александр Ламбаев сидит в кресле перед телевизором. Крохотные фигурки футболистов перемещаются из конца в конец экрана, как рыбы в аквариуме, тихий голос диктора усыпляет, как бульканье всплывающих пузырьков.

Сегодня играют «Дизель» и «Снаряд», исход матча, в сущности, предрешен. Годы, когда «Снаряд» был по-настоящему сильной командой, давно позади, но Александр все равно продолжает болеть за бело-черных. Он привык хранить верность – неважно чему: футбольной команде, своим принципам, идеалам юности.

Хранить верность труднее с каждым годом. Еще немного – и «Снаряд» вылетит в первую лигу, матчи перестанут показывать по телевизору. Как тут поболеешь? Разве что в газете результаты прочтешь.

Что-то подобное, наверное, и с идеалами. Десять лет назад казалось: эти идеалы объединяют целое поколение, его поколение. Верилось, что «трагедия минус пятого года» не должна повториться, и, хотя Проведение Границ действительно великое событие, сегодня живые должны сотрудничать с мертвыми, обмениваясь идеями и технологиями. А еще верилось: их поколение изменит мир, потому что они – все вместе.

Это была самая главная вера, основа основ, крепкий фундамент, на котором они возводили здание своих планов и надежд.

Когда в зимнем лесу у костра Женя пела «Полночный шарик», «Ваньку Корчагина» и «Меланхолический марш», а Александр после каждой песни согревал ее замерзшие руки, он знал: этим зимним вечером во всех концах страны его сверстники слушают, заучивают наизусть и поют те же песни.

Когда на собрании в институте Александр выступал против замдиректора с его высосанной из пальца теорией самопротекающих жидкостей, он знал: сотни его сверстников в других институтах тоже борются против фальши и косности.

Когда на пороге роддома дрожащими от волнения руками он принимал у Жени маленький сверток с новорожденным Гошей, он знал: их сын, как и множество других мальчишек и девчонок, будет жить в другом, лучшем мире, потому что родители построят этот мир – всем миром, всем поколением.

И что же? Их поколения больше нет. Все разбежались. Кто-то занялся чистой наукой, кто-то погряз в семейных делах, кто-то ушел делать карьеру, кто-то просто ушел – и эти, наверное, были лучше и честнее других.

Не то чтобы они изменили своим идеалам – спроси любого, и он повторит то, что говорил пятнадцать и двадцать лет назад, – просто из-под дома их мечты выбили фундамент, идеалы рассыпались… или нет, повисли в воздухе, как тот самый полночный шарик из старой песни – прекрасный, но бесполезный.

Юность закончилась, поколения не осталось, былые идеалы растащили по отдельным квартирам, растеряв по дороге. Видать, идеалов было немного, на всех не хватило – и вот уже прекратились дружеские посиделки у костра, остыли горячие головы, утихли споры.

Ох, какая Женька была спорщица!

– Граница – зло! – заявляла она.

А когда кто-нибудь спрашивал: если зло, зачем ее провели, – отвечала: ты что, хочешь сказать, все существующее – хорошо? Болезни, голод, страдания?

– Я думаю, во всем есть какой-то смысл, – сказал ей Александр однажды ночью, – просто он нам непонятен.

Так они спорили – сначала все вместе, а потом вдвоем с Женькой, спорили до ссор, до хрипоты… до самого рассвета – и в промежутках между спорами успели пожениться и родить сына. И вдруг пять лет назад Александр понял, что тоже не верит в Проведение Границ – видимо, эту веру оказалось совсем трудно защищать в одиночку, без былых друзей, разбежавшихся кто куда.

Человек один не может ни черта – не зря ведь они так повторяли эту фразу за стариком Фэмом. Слова «мое поколение» означают, что ты – вместе с другими. Поколение из одного или двух человек так же невозможно, как футбольная команда из трех футболистов.

Кстати о футболе: бело-голубые забивают третий мяч. Ну да, можно уже выключить телевизор, ничего хорошего «Снаряду» сегодня не светит, смотреть дальше – только огорчаться. Но вечером после заводского рабочего дня у Александра нет сил встать и подойти к телевизору. Пусть работает, думает он, еще посижу.

Из двух человек не составишь поколение – из двух человек, мужчины и женщины, получается только семья. Пять лет назад Александру этого хватало. Он говорил себе: даже если мое поколение распалось, мы с Женей сделаем то, на что нам хватит сил.

Конечно, это был компромисс. Но что еще оставалось? Воспитывать сына и работать. В конце концов, мы же были ученые – и не из последних. Надо просто работать – и наша работа медленно, исподволь будет менять мир.

Но Женя не хотела медленно, она хотела одним ударом разрушить Границу, построить Открытый мир. Попыталась – и чуть не погибла, чуть не погубила сына, в конце концов оставила их обоих без работы.

Одно утешение – теория оказалась верной. Как ученый Александр до сих пор этим гордится. Хотя, наверное, правильнее сказать «как бывший ученый», ведь трудно называться ученым, если работаешь на бессмысленном заводском конвейере и знаешь, что по эту сторону Границы тебя не пустят ни в одну лабораторию.

Человеку, который хочет быть верным своим идеалам, трудно менять их раз в пять лет – и, когда Женя вернулась с Белого моря, Александр некоторое время продолжал спорить, приводя ее же старые доводы. Спорил, но в глубине души знал: эту веру он тоже не сможет сохранить в одиночку.

Ну что же, когда-то он верил в Проведение Границ, потом – в Открытый мир, теперь снова будет верить, что Граница – единственное спасение живых от тирании мертвых. Нет, конечно, надо развивать сотрудничество и все такое, но Граница – это навсегда, это необходимость.

Что, интересно, думают об этом мои новые коллеги, спрашивал себя Александр. Что бы они сказали, если им предложить разрушить Границу? Они тяжело живут, много пьют, мало зарабатывают, впереди их не ждет ничего хорошего. Мне кажется, им нечего терять.

И Александр поставил эксперимент – он ведь все-таки был ученый. Если задуматься – небезопасный эксперимент, но, черт возьми, наука не прощает трусости! Раз у тебя отобрали лабораторию, задавай вопросы в курилке, рискуя прослыть провокатором или сумасшедшим.

Форвард «Снаряда» забивает гол, уменьшая разрыв до двух очков, но все равно за оставшееся время не удастся даже сравнять счет. Одно утешение – проиграли не всухую.

Утешение можно найти всегда. Заводской эксперимент показал: Александр ошибался, – и значит, новые Женины взгляды будет еще легче принять.

Да, работяги с конвейера не хотели разрушения Границы. Из последних сил они цеплялись за единственное, что у них было: гордились Победой, отчаянно верили, что до Проведения было хуже, и тут же говорили, что любые изменения – только к худшему.

– Так мы хотя бы хозяева́ в своей стране, – сказал Александру сменщик, бурый от вечного пьянства.

Смешно, что Женя говорит то же самое.

А что скажет Гоша, если его спросить? Александр догадывается: «Это сложный вопрос».

Именно так он сам отвечал, когда Женя исчезла на Белом море, а сын спрашивал: Папа, что же случилось? – и эти слова второй год бумерангом возвращаются к Александру.

– Гоша, как дела в школе?

– Это сложный вопрос.

– Гоша, ты когда сегодня вернешься?

– Это сложный вопрос.

Ну что ж, имеет право обижаться: в конце концов, не Александр, а именно Гоша с друзьями спасли тогда Женю.

Финальный свисток. Матч закончился, 3:1, «Дизель», как и предполагалось, выиграл. Придется все-таки встать и выключить телевизор, думает Александр, но остается в кресле.

Звонят в дверь, и Женя идет открывать. Сколько раз говорил Гоше, чтобы не забывал дома ключ, – но нет, это не Гоша, из прихожей слышны звонкие голоса.

Да, теперь уж точно придется встать.

– Ну, здравствуйте, ребята, – Александр встречает Нику и Лёву. – Давно вас не видел. Проходите, садитесь. Гоши, правда, еще нет, но вы подождите, скоро придет.

Лёва нерешительно говорит:

– Он вроде обещал к семи быть.

– Чаю хотите? – спрашивает Женя, и все идут на кухню и еще час пьют чай, не зная, о чем говорить, – не спросишь ведь, как дела в школе, у людей, которые спасли твою жену?

А потом наконец приходит Гоша, раздраженный и злой, и тебе кажется, что от него пахнет как-то непривычно, может быть, табаком и алкоголем – в любом случае пахнет так, что скоро будет уже совсем невозможно вспомнить день, когда ты держал маленький сверток и верил, что твой сын будет жить в прекрасном будущем, которое построит твое поколение.

10

Остановка метро – стеклянный павильон посреди снежного поля. Никакого сравнения с довоенными станциями, с их роскошными фасадами, статуями и мозаикой. Но это все – в центре, а здесь выходишь из метро – и вообще никакого города. Особенно если отвернуться от проспекта, по которому нет-нет да проедет машина. Тогда виден только заснеженный холм с одинокой дорожкой, змеящейся между сугробами, да где-то там, на горизонте, высовываются из-за гребня башни новостроек.

На город совсем не похоже, в лучшем случае – пригород. Впрочем, это и есть пригород: конечная остановка, поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

– Да, Марина, далеко ты забралась, – говорит Лёва.

– Зато свежий воздух, – отвечает Марина.

Ее красно-синяя куртка (мертвая, конечно) ярким пятном выделяется на снежном фоне.

– Ну что, пойдем? – и она указывает на далекие многоэтажки.

– Ага, – говорит Ника, а Гоша опять молчит, как молчал всю дорогу.

В четверг получилось из рук вон плохо. Гоша с Никой почти сразу начали ссориться, а Лёва только и делал, что их мирил. Едва удалось рассказать о том, ради чего пришли, но Гоша только пожал плечами, буркнул: ну, меня никто ни о чем не спрашивал! На что Ника тут же сказала: Да ты же в школу не ходишь! – и понеслось по новой.

Вот и сегодня Гоша всю дорогу дулся, да и Ника не сказала ему ни слова. Больше всего Лёве хочется их встряхнуть и сказать: «Эй вы, идиоты, перестаньте! Помиритесь немедленно!» – но, может, так и положено, когда люди влюблены? У Лёвы-то никогда ни с кем романа не было, что он в этом понимает?

Вчетвером они поднимаются по неширокой дороге. Лёва осматривается. Все-таки новостройки – какая-то фантазия любителя стереометрии: взять прямоугольные параллелепипеды, раскрасить в разные цвета и расставить посреди белоснежного пространства. Любой ребенок, игравший в кубики, знает, что это самый простой способ добиться красоты и гармонии.

– Пустовато здесь у вас, – говорит Ника.

– Зато лес рядом, – отвечает Марина, – там даже белки водятся! Ну, а дома́ еще успеют построить. Я план видела – через пять лет вон там будет большой магазин, а дальше – еще одна школа и детский сад. А лет через пятнадцать здесь вообще будет зеленая аллея.

– Что, эти прутики вырастут? – ехидно спрашивает Лёва, глядя на хилые саженцы, торчащие из сугробов по бокам дорожки. – Ты хоть знаешь, что это? Дубы? Эвкалипты? А вдруг это какие-нибудь медленнорастущие растения, за пятнадцать лет на метр с кепкой всего вытянутся?

– Не через пятнадцать, так через тридцать, – беспечно отвечает Марина.

– Через тридцать лет мы будем совсем старые, – говорит Гоша.

– Мы и через пятнадцать будем старые, – тут же говорит Ника.

Марина хрустит ботинками по свежему снегу. Блики солнца, отраженные от сугробов, пробегают по лицу: она чувствует себя хозяйкой этой новой снежной страны, бескрайнего поля, разбросанных по нему цветных кубиков, всех деревьев, которые еще вырастут, и домов, которые построят.

Как я по ней соскучился! – думает Лёва и вспоминает, что был когда-то влюблен в Марину, в пятом, что ли, классе. Смешно: как можно влюбиться в пятом классе? А ведь все мальчишки делали вид, что в кого-то влюблены, да и девчонки, наверное, тоже. Вот и он: был влюблен в Марину, потом в веснушчатую Галку из соседнего подъезда, а два года назад – в Нику, хотя и знал, что ей с самого начала нравился Гоша.

В любви Лёве не везет: может, девочек не так выбирает, а может, никто просто не любит рыжих очкариков.

Люси выходит в прихожую и говорит свое «мяу!». Морда у нее совсем седая, но бока по-прежнему черно-белые. Поздоровавшись, неспешно возвращается в комнату.

– Скучает по старой квартире? – спрашивает Ника. – Говорят, кошки привязываются к месту, а не к людям.

– Люди тоже к месту привязываются, – отвечает Марина. – Я вот по нашему району скучаю. – И быстро добавляет: – Ну и по вам всем тоже, конечно.

Квартира у Марины просторная: три комнаты – на трех человек. Круто, ничего не скажешь, думает Лёва. Он сам вон сколько лет в одной комнате с Шуркой жил, пока бабушка Роза не ушла в прошлом году. И, хотя у Лёвы тоже трешка, с Марининой никакого сравнения: у них и народу больше, и комнаты поменьше, не говоря уже о кухне.

Кухня у Марины огромная, метров десять. Стол, стулья, буфет, новая мертвая мебель…

– Ух ты! – говорит Гоша.

– Клево, правда? – кивает Марина. – Давайте здесь посидим, мои все в кино ушли. Я чай заварю, идет?

И Марина заваривает чай – достает жестяную коробку с мертвыми буквами, зачерпывает две ложки, засыпает в фарфоровый чайник и заливает кипятком. Запах – по всей кухне. Наверное, с какими-то травами, думает Лёва. И откуда только у Марининых родителей столько всего прикольного? Впрочем, нечего удивляться – они же с мертвыми работают.

Марина достает пакет с сушками, разливает чай и, когда все наконец усаживаются за огромный кухонный стол, говорит:

– А теперь – последние известия. У моего папы есть брат, дядя Коля. Он работает в Министерстве по делам Заграничья. И вот в эту среду…

– И еще он сказал: у них были разведданные, мол, на Белом море что-то затевается. И когда наш отряд потерялся, они встревожились и отправили поисковую группу, эти самые вертолеты…

– Зря мы, выходит, им врали, – говорит Лёва. – Они всё и так знают: и кто такой охотник Фёдор, и кто вызвал упырей, и откуда взялась Гошина мама…

– Почти всё, – отвечает Марина. – Они не знают, кто убил Орлока.

– А ты сказала? – спрашивает Ника.

– Нет, конечно, – говорит Марина, – я сказала: ой, я была так напугана, ой, я не поняла, чего произошло…

– Ну, мы все это говорим, – кивает Лёва без улыбки (хотя Марина смешно изображает простодушную дурочку). – Я думаю, им уже надоело. Но я одного не понимаю: зачем сейчас ворошить эту старую историю?

– Дядя Коля сказал, они хотят наградить убийцу Орлока, – говорит Марина, – но я на всякий случай не поверила.

– Это чушь, конечно, насчет наградить, – соглашается Гоша.

Если не считать «Ух ты!», это первые слова, сказанные им у Марины.

– И что мы будем делать? – спрашивает Ника.

Понятно, почему спрашивает. Выходит, все эти допросы – только чтобы найти ее, девочку, которая своей рукой вогнала в сердце Орлоку серебряный нож. Сколько времени прошло, а Лёва все не может поверить, что именно Ника – тихая, худенькая, слабая – убила Орлока. Не спортсмен Гоша, не решительная Марина…

В самом деле: и что будем делать? Лёва смотрит на Марину: у нее, конечно, есть ответ. У Марины всегда есть ответы на самые сложные вопросы.

Возможно, Марина что-то и сказала бы, но тут звонит телефон. Она берет трубку, говорит «Алле!», и тут же ее голос меняется, становится каким-то неестественно-радостным:

– Да, да… ну, можно… скажем, в среду… да, хорошо, я запомню адрес… гостиница «Звездная», в пять часов, ага… да, до среды, пока!

– Кто это? – спрашивает Лёва.

– Так, один мой знакомый, – отвечает Марина. – Илья Гурамов, актер. Мы с ним недавно познакомились.

– Тот самый, который из «Запаса прочности»? – спрашивает Ника.

– Привет ему передавай, – говорит Гоша. – Он мой кузен, знаешь? Двоюродный брат то есть.

– Не может быть! – радостно говорит Марина. – Здорово!

Лёва молчит. Ему-то Гоша давным-давно рассказал, что Яшка из «Неуловимого» – его родственник, рассказал, но просил никому не трепать. Не хочу, говорит, чтобы про меня говорили «брат знаменитого актера», хочу быть сам по себе. Вот Лёва и молчал, лет пять как минимум. Ну, теперь все знают, вот и хорошо.

– Так что будем делать? – снова спрашивает Ника.

– Не знаю, – отвечает Марина. – А что можно сделать? Будем повторять то же самое: ничего не помним, ничего не знаем, тогда перепугались, а сейчас всё забыли.

Все растерянно молчат, даже Лёва сидит насупившись.

Неужели, думает он, нельзя чего-нибудь придумать? Ежу понятно, не могут все четверо забыть, кто убийца, забыть могут только трое: тот, кто нож втыкал, уж точно не забудет. Выходит что-то вроде олимпиадной задачи про мудрецов с белыми или черными колпаками – а такие задачи очень быстро решают даже школьники, не то что специалисты из Учреждения.

– Не годится, – говорит Лёва. – Давайте придумаем новую версию, такую, чтобы объясняла, почему мы ничего не помним. Согласуем детали и будем говорить одно и то же.

– Отличная идея, – кивает Гоша, – осталось придумать.

– Ну, не знаю… – начинает Лёва. – Пусть, например, Орлок оступился и упал…

– …А на камне случайно рос серебряный нож, – продолжает Гоша. – Отличная версия, главное – не запутаться в деталях: один он там рос или их там были целые заросли, только ли ножи растут на Белом море или вилки с ложками тоже?

– Придумай лучше, – говорит Лёва и обиженно замолкает.

– Я уже думала, – говорит Марина, – ничего тут не придумать. Будем повторять то, что говорили.

– А если нас будут пытать? – спрашивает Ника.

Марина смотрит на нее, как на маленькую девочку, которая сморозила несусветную глупость.

– Ерунда, – отвечает она, – у нас никогда никого не пытают. Это только мертвые…

– Ерунда? – говорит Ника злым шепотом. – А то, что в твоем любимом Учреждении за пять лет до войны уничтожили кучу людей, – тоже выдумки? Что их допрашивали ночами, не давали спать, били, издевались – тоже?

– Откуда ты это взяла? – говорит Марина.

– Да это все знают! – вступает Гоша. – Мне родители давным-давно рассказывали. Это так и называется – трагедия минус пятого года.

– Но это же давно было! – отвечает Марина. – Сейчас все по-другому. Нике просто нравится мрачный взгляд на мир…

И тут Ника вскакивает, аж табуретка на пол падает.

– Мрачный взгляд на мир?! – кричит Ника. – Это трезвый взгляд на мир, это честный взгляд! В этом мире, знаешь ли, не все живут в роскошных квартирах, с папой-дипломатом и мамой-красавицей! Гошины родители на нормальную работу не могут устроиться! У меня тетя болеет, я скоро вообще одна останусь, а ты говоришь, что мне НРАВИТСЯ мрачный взгляд на мир. Он мне НЕ нравится, но у меня нет другого для этого мира!

Лёва никогда не видел Нику такой: побелевшие губы, стиснутые кулаки. А он еще удивлялся, как она могла убить Орлока. Только бы она сейчас Марину не убила, под горячую руку, тем более что та уже кричит в ответ:

– Ты что, взбесилась, что ли? Все я знаю, и про Гошиных родителей, и про твою тетю. Я просто верю: в жизни хорошего больше…

– О да, особенно в моей, – орет Ника, – только хорошее, точно! Эмпэдэзэшники меня ищут – хорошо! Точно, хотят наградить, сделать мою жизнь еще лучше! Как я, дура, не догадалась? Не, я знаю, тебе нравится, как все устроено, ты давно говорила. Еще бы! У тебя-то все отлично! Валяй, продолжай в том же духе: хорошая квартира, хорошая школа, хороший Университет, хорошая работа. Муж, дети, внуки – все хорошие! Просторно! Радостно! Комфортно!

– И чего плохого, если комфортно?

– А не бывает комфорта без предательства! Ты о Зиночке часто вспоминаешь? А Арда Алурина помнишь? Ты для своего комфорта всех, кому не повезло, из своей чудесной жизни вычеркиваешь и забываешь! И меня точно так же сдашь своему дяде, если надо будет! Для комфорта.

– Я тебя сдам?! – вскакивает Марина. – Да ты совсем уже… ку-ку!

– Перестаньте вы, обе! – кричит Лёва, но Ника уже бежит в прихожую, и тут же громко хлопает входная дверь.

Лёва поднимает табуретку и думает: на самом деле это Ника из-за Гоши переживает. Хотя нет, не только из-за Гоши.

Гоша словно читает его мысли, встает и говорит:

– Марин, ты прости, конечно, но я пойду ее догоню, а то заблудится еще тут… среди ваших новостроек.

– Иди, иди, – машет рукой Марина. – Пришли, называется, раз в жизни в гости.

Гоша убегает, и некоторое время Лёва с Мариной пьют чай молча. Потом Лёва говорит:

– Тебе в новой школе нравится?

– Не знаю, – отвечает Марина, поправляя каштановую прядку, – я скучаю. Я же восемь лет в одну и ту же школу ходила. Вспоминаю иногда дорогу от старого дома, ну, мимо «пятнашки», и так грустно становится, что никогда по ней не пройду, – хоть плачь!

– Да ладно, всего-то час езды. Приезжай и пройдись на здоровье.

– Не то, – качает головой Марина. – Получится, что я специально приехала, иду по ней и думаю: вот дорога, по которой я ходила в школу! А я ведь по ней ходила и ни о чем таком не думала, вообще ее не замечала.

– Ну, все равно недолго бы осталось так ходить, – говорит Лёва. – Мы ж все на следующий год заканчиваем.

– Это еще когда будет, – вздыхает Марина.

Она снова ставит чайник, а Лёва рассказывает, как ему нравится в новой школе, какие там интересные учителя, и умные ребята, и какой клевый студент Саша Бульчин, и что он, Лёва, впервые в жизни не лучший ученик в классе по математике, а где-то посередине, ну хорошо, в верхней половине, но это потому, что остальные уже два года там учатся. Марина в ответ говорит про девочек из своего класса, а потом приходят ее родители, они все вместе обедают, и Лёва радуется, что вот они с Мариной снова вместе, как в прошлом году, как все прошлые годы. Потом он собирается домой, Марина провожает его к лифту, а когда Лёва входит в кабину и протягивает палец к кнопке первого этажа, вдруг придерживает механические двери и спрашивает:

– Ну, хотя бы ты скажи: это ведь неправда? Я ведь никогда никого не предавала?

11

Все-таки заблудилась… нет, не то чтобы заблудилась, просто выбежала из подъезда, а потом повернула не туда, к лесу, а не к метро, ну и не могла уже остановиться, так и бежала, почти плача от злости, сама не зная почему.

Наверно, просто перепугалась.

Вот уже полтора года она, когда становится плохо, вспоминает: ведь было однажды, когда она, Ника, оказалась сильной и смелой. Да, там, на берегу Белого моря, в бифуркационной точке, в месте силы, сама, своей рукой, она убила хитрого и коварного Орлока Алурина – и это воспоминание было ее маленькой тайной, можно сказать, личной точкой силы.

И вот теперь вернулось бумерангом, смутной угрозой.

Зачем людям из Учреждения убийца Орлока? Чего они хотят от него?

Ника бежит по узкой тропинке, петляя между сугробами. Над нею нависают поникшие под недавно выпавшим снегом ветви столетних елей. Где-то далеко пронзительно кричит ворона, и на другом краю леса многоголосый хор каркает в ответ.

Ника останавливается, переводит дыхание.

Сесть в сугроб, никуда не идти, остаться здесь, в лесу. Пойдет снег, насыплет сверху домик, можно будет зазимовать, как медведь в берлоге. Никто не найдет, никто не тронет.

Мягко, тихо, покойно.

Ни Учреждения, ни Марины, ни Гоши.

Не надо бежать, не надо прятаться, не надо ни хитрить, ни бороться.

Ника навзничь падает в снег. Теперь над ней – синее-синее небо, непривычное для ранней зимы. Черным пунктиром проносится по нему ворона.

Одинокие снежинки пикируют на лицо и тают.

Когда-то мама учила Нику изображать ангела: вот так лечь в сугроб, помахать руками – и тогда на отпечатке в снегу будет казаться, что у тебя выросли крылья.

Нике уже давно не хочется так играть – наверное, потому, что нет мамы.

В древности люди верили в ангелов, говорили, они помогают при Главном Переходе.

Если это вымысел, если ангелов нет, значит, никто не помогал Никиным родителям?

Ника садится в снег и вытирает лицо, мокрое не то от слез, не то от снежинок, потом слышит шорох и оборачивается.

На дорожке неподалеку замерла белка. Настоящая белка. Не такая, конечно, как в детских книжках, – скорее серая, чем рыжая, да и хвост не слишком-то пушистый, но все равно: живая белка. Смотрит глазами-бусинками, явно ждет чего-то.

Ну конечно! Наверняка привыкла, что люди ее кормят. Жалко, у Ники с собой никакой еды.

– Извини, белка, – говорит девочка и разводит руками.

Кажется, белка поняла. Показалось даже, будто кивнула – мол, не беда, в другой раз – и заспешила прочь, к ближайшему дереву, старому, могучему, в два обхвата, и вот взбегает по стволу, исчезает в заснеженных ветвях.

Что я так разозлилась, думает Ника. Теперь самой стыдно. Наверно, все из-за Гоши. Что он, в самом деле, как дурак молчал весь день? Извинился бы – и дело с концом.

Ника поднимается, отряхивает налипший снег и еще раз вытирает лицо.

Лес кажется огромным: заснеженные деревья, тихие шорохи, далекий птичий крик.

Целый мир, думает Ника, большой, безбрежный мир. Вороны, белки, еще какие-нибудь звери. И посреди этого мира – она одна, маленькая девочка.

Как в сказке про падчерицу, брошенную мачехой в глухом лесу.

В таких сказках, знает Ника, лес всегда выходит добрее, чем казался сначала: набредешь на домик гномов, помогут волшебные звери, спасет какое-нибудь неведомое чудо.

А ведь неведомое чудо всегда рядом, понимает Ника. Вот старая ель пригнулась к земле, словно хочет о чем-то сказать на ухо, вот молочное облако трепещет в голубом небе, шелестит ветвями ветер, одинокая снежинка падает на рукав. Далеко-далеко на два голоса каркают вороны, под густым снегом спят в ожидании весны неродившиеся цветы, скачут в заснеженных кронах невидимые белки…

Ника смотрит на старое дерево:

– Эй, белка! Ты тут?

Лес, разумеется, молчит.

– Счастливо оставаться, белка, – говорит Ника, – приятно было познакомиться.

Она машет рукой огромным деревьям, высоким сугробам, цепочкам следов на снегу – и отправляется назад: обратно к людям, к геометрически-выверенным зданиям новостроек, к метро, домой.

Она улыбается.

12

– Ты уверен, что сработает? – спрашивает Вадик.

– Должно сработать, – говорит Гоша. – Ты, главное, лицо сделай пожалобней, а то у тебя рожа бандитская.

– Сам ты рожа! – беззлобно огрызается Вадик.

Они сидят на опушке, у сосны свалены два рюкзака и две пары лыж. Гоша зарылся в сугроб и не отрываясь смотрит в бинокль – отсюда хорошо виден поворот дороги. Когда появится фура, у них будет три минуты, чтобы подготовиться.

Спланировал боевую операцию, ничего не скажешь…

А еще года четыре назад Гоша с мамой и папой ходил в лыжные походы где-то в окрестных лесах. Хорошая тогда была жизнь, понятная. Идешь следом за папой, снег под лыжами скрипит, солнце в каждом кристаллике льда переливается маленькой радугой. Когда Гоша уставал, папа сцеплял их лыжные палки, Гоша брался за свою двумя руками, папа ехал спереди, тащил Гошу за собой, как катер – спортсмена-воднолыжника. А мама бежала сзади, подбадривала, кричала: быстрее, быстрее!

Наверно, это и было детство, думает Гоша. Когда все было просто: мама, папа, солнце, лес. Жизнь казалась ясной и понятной: слушайся старших, читай книжки, занимайся спортом, учись как следует – и все будет хорошо.

Жалко, что так никогда больше не получится.

Даже если у Гоши будет свой сын, и он станет катать его на лыжах, даже тогда день не будет таким солнечным, лес густым, а жизнь – простой и прекрасной. Потому что теперь Гоша не сможет учить своего сына тому, чему когда-то учили его: слушайся старших, занимайся спортом, читай, учись – и все будет хорошо… Не сможет, потому что не верит в это «хорошо». То есть, может, и будет хорошо, а может, и нет… кто его знает?

Скажет ли он сыну, что воровать – плохо? Наверное, скажет. А что когда-то, много лет назад, они с Вадиком лежали в засаде, словно налетчики из мертвого кино, – это, наверное, придется забыть. Не скажешь ведь: воровать плохо, но иногда можно.

Или все-таки нельзя?

– А если попадемся – чё будем делать? – спрашивает Вадик.

– Не дрейфь, – отвечает Гоша. – И вообще, не психуй попусту, вот все нормально и будет.

Эх, если бы на месте Вадика сейчас был Лёва, он бы психовать не стал. Лёва, он такой: если и боится, то виду не подаст – ни перед входом в заброшенный дом, ни перед целой армией зомби, ни перед Орлоком с его упырями.

Какими они все-таки были тогда маленькими! Сейчас, конечно, не попались бы в ловушку так глупо. Впрочем, сейчас уже нет их – все разбрелись, все поодиночке: и Марина, и Лёва, и Гоша с Никой.

Так по-дурацки получилось в воскресенье – вроде сразу выскочил от Марины, но сколько ни бегал по микрорайону, Ники нигде не было. Видимо, дошла до метро, пока он спускался.

Очень обидно.

Ну ничего, если сегодня все получится, Гоша не просто придет мириться – он придет победителем, героем. Будет что рассказать.

В конце концов, это же не только ради денег – он спасет мертвые журналы от гибели, поможет им попасть к живым. Хоть чуть-чуть, но пробьет брешь в Границе.

Маме бы не понравилось – а Ника должна оценить.

Гоша так размечтался, что едва не пропустил фуру – а она уже на повороте! Кузов укрыт зеленым брезентом, в бинокль видно серебряное пятнышко на дверце – эмблема Учреждения.

– Давай! – кричит Гоша, и, подхватив рюкзаки и лыжи, мальчишки бегут к дороге.

Грузовик выруливает из-за поворота, Вадик машет, Гоша, напротив, прячет лицо – вдруг та же самая машина, и водитель его узнает?

Скрип тормозов, Вадик, бросив лыжи, бежит к кабине.

– До спортбазы добросите? – кричит он. – Мы на автобус опоздали.

– Вас двое, что ли? – спрашивает мужчина.

Ну, повезло, голос незнакомый.

– Полезайте в кузов, только быстро.

Забрасывают внутрь лыжи и рюкзаки, забираются сами. Только бы все получилось! Только бы это была та самая фура!

В кузове темно, свет почти не проникает сквозь брезент. Гоша достает фонарик – в желтом круге видны увязанные свертки.

– Нож давай, – шепчет он.

Вадик вскрывает ближайшую пачку – в свете фонаря мелькают мертвые буквы.

– Давай позырим, чё берем, – говорит Вадик.

– Некогда, потом насмотришься, – шипит Гоша. – Открывай рюкзаки!

В рюкзаках – туго перевязанные шпагатом старые газеты. Мальчишки быстро заворачивают их в разорванную обертку от мертвых журналов, засовывают в рюкзак свою добычу.

До спортбазы минут десять, не больше. Надо успеть.

– Я сверху другими пачками завалю, – говорит Вадик, – а ты рюкзаки завяжи.

Гоша не успевает ответить: грузовик тормозит, лыжи падают и больно ударяют по голове.

– Эй, пацаны, вылезайте, – кричит шофер. – Вот она, ваша спортбаза.

13

Домой возвращались, смеясь. Получилось, получилось, приплясывал Гоша. Два рюкзака мертвых журналов! И никто не заметил, все прошло как по маслу!

Эх, будет, что рассказать ребятам!

Ворвались в комнату Вадика, развязали рюкзак, вывалили добычу прямо на пол…

– Ну чё такое, – кривит лицо Вадик. – Хрень какая-то без картинок, такое фиг продашь! Забирай себе.

И действительно – Гоша даже опешил, – в первой пачке какие-то научные журналы, не то что картинок нет, а все сплошь диаграммы и формулы.

Вскрывают вторую пачку, потом третью… Сейчас они в самом деле как герои мертвого фильма про грабителей, которые грабили банк, а в сейфе вместо денег нашли акции давно обанкротившейся компании.

– Нет, ну ты куда смотрел? – возмущается Вадик. – Ни одного нормального журнала! Чё нам с этим барахлом делать? Его даже выкинуть нельзя: увидит кто – сразу настучит!

– Ну, я себе возьму почитать, – упавшим голосом отвечает Гоша. – Может, чего интересное…

– Интересное! – кипит Вадик. – И ведь второго шанса не будет уже, они ж наверняка прорюхали, чё случилось.

Я – неудачник, понимает Гоша. Полный и законченный неудачник. И все это про него знают. Даже из Учреждения ко всем уже приходили, а к нему – нет. Будто там никто и не верит, что он, Гоша, мог убить Орлока. Хотя вообще-то он – кандидат номер один: об-грушная выучка, хорошая реакция. Просто у Ники был нож, а у него не было, вот и все.

Трель дверного звонка.

– Засекли! – подпрыгивает Вадик.

– Не дрейфь, – говорит Гоша. – Иди спроси, кто там. Может, Димка твой пришел.

– Кто там? – кричит Вадик из прихожей. – Ступина, ты, что ль?

Эта-то откуда взялась, думает Гоша, а потом вспоминает: ну да, они же с Вадиком соседи, все это давным-давно выяснили.

Он быстро бежит в прихожую – не хватало еще, чтобы Ступина сунулась в комнату и увидела на полу мертвые журналы.

Оля уже снимает присыпанную снегом зимнюю куртку, удивляется:

– О, Гоша, и ты тоже здесь? Давно тебя не видела. Ты чего, в школу вообще забил ходить?

– Приду еще, – бурчит Гоша. Неприятно, что Оля при Вадике говорит о его прогулах: Вадик и без того смеется – мол, мне советуешь идти учиться, а сам прогуливаешь.

– Ну что, мальчики, чайком напоите? – спрашивает Оля. – А то я замерзла совсем.

Еще бы – в такой мороз да в такой юбке любой замерзнет, думает Гоша, глядя на круглые Олины колени.

– Да, сейчас, – отвечает Вадик. – Пойдем на кухню, я чай сварганю.

Ступина садится на табуретку, вытягивает ноги и задумчиво рассматривает мертвые картинки на стене.

– Вот ведь живут, а? – говорит она. – Мне бы таких тряпок.

– Они же мертвые, – ехидно говорит Гоша. – Рыба на тебя бы разоралась.

– А, плевать, – передергивает плечами Оля. – Вот этот новенький, Кирилл, все время в мертвом ходит – и ничего. У него, правда, родители дипломаты или вроде того.

– Кирилл? – хмурится Гоша. – Не помню такого.

– Да ты все прогулял, – хихикает Ступина, – он месяц назад пришел. И, кстати, твоя подружка, ну, Ника Логинова, с ним теперь не разлей вода. Прям как с тобой в том году. Нет, ты не подумай чего, это не потому, что он весь в мертвом, они все больше про книжки разговаривают…

– А, Ника, точно! – говорит Вадик. – Она еще с нами год училась, как же, помню – Ника-Кика, да!

Иногда трудно понять, проиграл ты или выиграл. Потому что жизнь, догадывается Гоша, это не единоборство. Нет одного противника, а со всех сторон налетают новые и новые враги. И если победил одного, может, кто-то другой побеждает в это время тебя.

И чего я так разозлился, думает Гоша. Ну и что, что Ника теперь дружит с этим Кириллом? Я вот дружу с Вадиком, а могу еще и со Ступиной тоже… дружить. Она, похоже, совсем не против. И она ничего так, хорошенькая. И одевается сексуально.

Но какая же все-таки сволочь! Зачем она мне сказала про Нику? И без того день – хуже некуда. Я-то думал: возвращаюсь победителем – и к маме, и к Нике, ко всем ребятам, в конце концов. Вот, мол, смотрите, что я сделал!

Был победителем – а оказался мелким воришкой. Подумаешь, украл из-под носа у людей, которые тебя пожалели и подвезли, два рюкзака никому не нужных мертвых журналов. Тоже мне, пробил брешь в Границе! Велика заслуга!

Стыд, да и только.

С этим не придешь к маме и тем более к Нике, и уж точно не вернешься в школу после нескольких недель прогулов. Вот и остается сидеть у Вадика, слушать тупую мертвую музыку и ржать над дурацкими анекдотами.

Но должен же быть какой-то выход, разве нет? Нужно только подумать, нужно как следует поискать…

И вот поздно ночью, ворочаясь с боку на бок, Гоша наконец понимает, что делать. Ну да, все верно: не бывает безвыходных ситуаций.

Ищи выход там, где тебя не ждут.

Кабинет выглядит в точности так же, как кабинет директора, только больше. Выше потолки, просторней стол, шире кресло, в котором сидит Гоша. Да еще на стене – аскетичное лицо основателя Учреждения.

Мужчина за столом совсем не похож на тех, что допрашивали Лёву и Нику. Спортивный костюм, широкая улыбка – только холодные глаза такие, каких Гоша и ждал. Интересно, их специально тренируют так смотреть или уже таких отбирают, со стальным взглядом?

– Рад, что вы пришли, Георгий Александрович, – говорит мужчина. – А то мы обыскались: в школу-то вы не ходите.

– Я болел, – говорит Гоша, не особо заботясь, чтобы поверили. Не затем пришел, чтобы обсуждать прогулы.

– Ну, слушаю вас, – говорит мужчина.

– А чего слушать? – Гоша нервно передергивает плечами. – Вы вроде ребят спрашивали, кто убил этого мужика на Белом море. Ребята, конечно, знали, но меня выдавать не хотели… вот я и пришел.

– И как это вам удалось, Георгий Александрович? – спрашивает мужчина. – Я понимаю – спортсмен, мастер об-гру, но ведь и Орлока голыми руками не возьмешь, правда?

– Конечно, – кивает Гоша, – но я же не голыми руками. У меня нож был. Серебряный. Я его ударил прямо в сердце, ну там, на берегу, когда упыри полезли.

Мужчина задумчиво барабанит пальцами по лакированной столешнице.

– Подождите здесь, Георгий Александрович, – говорит он, – я сейчас вернусь.

Возвращается через пять минут, и не один, а после битый час Гоше наперебой задают одни и те же вопросы, ясное дело – пытаются поймать на лжи. Не на того напали! У Гоши своя техника: надо все время помнить, что делала Ника, и рассказывать, будто это было с ним.

Потом Гошу ведут в другой кабинет, еще больше. Седой мужчина с густыми бровями поднимается из-за стола и протягивает руку:

– Рад, что ты пришел, сынок. Давно тебя искали.

Гоша пожимает вялую стариковскую ладонь:

– А зачем меня искать? Что нужно-то?

Мужчина вздыхает:

– Тебе не сказали? Тоже мне, горе-конспираторы! От своих-то чего таиться?.. Сынок, – говорит он торжественно, – у нас для тебя задание. Очень важное задание.

Вот оно что. Ну, все не так уж страшно. Он-то думал, что спасает Нику, – а эмпэдэзэшники всего-навсего искали опытного человека, способного, если надо, убивать мертвых. И он определенно лучше Ники подходит на эту роль.

– Какое задание? – спрашивает Гоша и в ответ слышит такое, что сначала не верит своим ушам, а потом сердце замирает от ужаса и восторга, и он только и может спросить: – Когда?

– Прямо сегодня, – отвечает мужчина. – Мы и так потеряли слишком много времени.

[Интермедия]

Красивой быть неинтересно

Маленькая я думала, что нашу черепаху зовут Мина, потому что на нее можно случайно наступить. Это потом бабушка объяснила, что Мина – мертвое женское имя.

Женские имена у нас в семье – это что-то! Черепаху, как вы уже знаете, зовут Мина, ушедшую в прошлом году бабушку звали как цветок – Роза, маму зовут Софья (это значит «мудрость»), а у меня вообще имя не как у девочки, а как у мальчика – Шура.

Маме, наверно, нравится быть мудрой. Мине, напротив, совсем не нравится, когда на нее наступают. Я так и не спросила бабушку, хотела ли она быть цветком, – а я вот много лет мечтала стать мальчиком.

Если вы меня не видели, то скажу, что на мальчика я совсем не похожа: у меня длинные рыжие волосы, большие глаза и полный нос веснушек. А еще мама всегда одевает меня в платьица девчачьих цветов, их еще называют «постельными» – я думаю, это потому, что в розовом или персиковом выглядишь как кукла среди мягких игрушек, которую вот-вот уложат спать.

Наверное, я хотела быть мальчиком из-за Лёвы. Лёва – мой старший брат, и он очень умный. Я не скажу, что он прочел все книги на свете, но уж точно прочел все книги, которые читала я, – и, конечно, раньше меня.

До этого года Лёва каждое утро отводил меня в школу. По дороге он рассказывал книжки, которые недавно прочел, а чтобы было не скучно, иногда смешивал вместе две или три. Я думаю, это страшно здорово – потому что теперь, когда я подросла и сама их читаю, мне гораздо интересней: я никогда не знаю, что будет дальше, у меня в голове все книжки перемешались от Лёвиных рассказов.

Я хотела быть мальчиком, потому что считала, что мальчики умные. Мама и папа до сих пор так говорят: Лёва у нас умный, а Шурка – красивая.

Я слушала и думала: зачем мне быть красивой? Красивой быть совсем неинтересно. Лучше быть умной. Вовсе не потому, что умные получают пятерки, – я тоже всегда получала пятерки, – а потому что умному не бывает скучно. Если ты умный, всегда можешь думать какую-нибудь мысль, даже если ты дома один и тебе немножко страшно. А если ты красивая – что ты будешь делать? Любоваться на себя в зеркало? Тоже мне, развлечение!

Я сказала, что Лёва умный, потому что прочитал много книжек, но, конечно, не только поэтому. Одних книжек недостаточно, чтобы быть умным. Например, папа объяснил однажды, что умный отличается от дурака тем, что знает, когда нужно промолчать.

И хотя Лёва умный, вот с этим у него не очень: он страшный болтун.

Наверно, очень трудно быть одновременно умным и болтуном, но у Лёвы получается. У него вообще все получается.

А сейчас я должна сознаться: я вам соврала, когда сказала, что у меня всегда пятерки. Бывали и четверки, и даже тройки. В третьем классе я однажды схлопотала «пару»! Правда, это была ненастоящая двойка: я тетрадку дома забыла, вот и всё. Но я думаю, лучше все-таки сказать как есть, а не врать.

Я знаю, если человек врет, это рано или поздно становится всем известно, и ему от этого делается очень стыдно. А я не люблю, когда мне стыдно, – потому что я от стыда краснею. Вы видели, как краснеют рыжие девочки? Если да, вы поймете, почему я не хочу врать.

Кстати, рыжие мальчики краснеют точно так же – и поэтому Лёва никогда не может мне соврать, даже если очень хочет.

Вот сегодня я спросила, как поживает Марина Петрова, а он ответил, что нормально поживает, и сразу покраснел.

Марина – это Лёвина одноклассница. Они с первого класса в одну школу ходили, а в этом году Лёва поступил в лучшую на свете математическую школу, и теперь они с Мариной совсем не видятся.

Мне Марина очень нравится. Во-первых, она красивая – хотя про нее никто никогда этого не говорит. Я думаю, это очень здоровско – быть такой красивой, чтобы об этом даже не хотелось говорить. Во-вторых, она настоящий друг, а я думаю, что быть настоящим другом еще важнее, чем быть умным. Потому что если ты настоящий друг, то, когда тебе станет скучно, всегда можешь позвать своих друзей, и они к тебе придут.

Во втором классе меня побили старшие мальчишки из «пятнашки», то есть из пятнадцатой школы-интерната. Я домой возвращалась, а они на меня напали. Лёва попытался заступиться, но они и его побили – я думаю, потому что их было много, а он один.

И когда Марина об этом узнала, она заманила их в ловушку, и вон там-то им и надавали!

Это длинная история, я ее расскажу как-нибудь в другой раз. А вспомнила я об этом, когда сказала, что Марина – настоящий друг.

Я бы хотела с ней дружить, но, наверное, я для нее слишком маленькая, на целых пять лет младше.

Но все равно: пусть я и не могу дружить с Мариной, она мне очень нравится.

Только из-за Марины я согласилась и дальше быть девочкой – вот как она мне нравится!

Я думаю, она и Лёве нравится. Поэтому он и покраснел, когда я про нее спросила. Я об этом не стала ему говорить, я ведь стараюсь быть умной и слежу, когда нужно промолчать.

Я уже сказала, что когда мама с папой говорили: Лёва у нас умный, а Шурка – красивая, я переживала и хотела стать умной. А сейчас подумала: может, все эти годы Лёва, наоборот, хотел быть красивым?

Мне кажется, это очень умная мысль, и здорово, что она пришла мне в голову. А еще я подумала, что эту мысль Лёве тоже не надо говорить, так что теперь у меня целых две мысли, которых я не скажу моему старшему брату.

Наверное, это значит, что я становлюсь все умней и умней.

Но потом я подумала: а вдруг мы с Лёвой оба станем такие умные, что вообще не будем разговаривать?

Я так испугалась, что тут же сказала Лёве: я думаю, ты в Марину влюбился! – а потом побежала прятаться в ванной, потому что это единственная комната в доме, которая запирается.

Конечно, Лёва рванул за мной, но не догнал: я ведь не только умная и красивая, но еще и очень быстрая!

Часть вторая

Тучи ходят хмуро

1

Инструктаж был кратким – ему ведь сразу сказали: Мы и так потеряли слишком много времени. И вот кругом тьма, липкая, скользкая тьма, словно движешься по какому-то черному тоннелю. Впрочем, ничего не видно, и, может, это вовсе не тоннель, а, скажем, огромный зал, и тебя несет, как сухой лист ветром.

Вот только никакого ветра нет – Гоша сам не знает, что за сила тащит его в темноте. Наверное, то же чувствовал Майк, когда мы его вызывали, думает он.

Скорость все выше, аж дух захватывает, Гоша понимает, что это никакой не тоннель, кругом бесконечная пустота, и он в нее проваливается, и она проглатывает его…

Вот он какой, Переход. Теперь ясно, почему мертвые ничего не помнят о жизни: пустота растворяет их и собирает заново уже по ту сторону Границы.

Но Гоша еще не уходит, нет – он только переходит в Заграничье, он не должен ничего забыть, он все запомнит. У него задание, он должен справиться.

И Гоша начинает вспоминать – с самого начала разговора, с того момента, когда услышал: мы отправим тебя в Заграничье, – услышал и даже не поверил своим ушам.

Ух ты! В Заграничье! Прямо сегодня! Как ученого шамана, как настоящего живого разведчика из кино!

– Ты должен найти Майка Алурина, – сказал ему Юрий Устинович. – Ты ведь с ним знаком?

Гоша неуверенно кивнул. Может, это ловушка? Откуда они знают о Майке? Неужели Марина рассказала своему дяде? Или кто-то из ребят проболтался?

– Не переживай, мы тебе скажем, где его найти, – улыбнулся Ищеев. – Это совсем простое задание.

– А дальше?

– Дальше ты найдешь его и уговоришь работать на нас. Завербуешь.

– Ух ты! – не удержался Гоша. – Как в кино!

– Да, – кивнул Юрий Устинович, – как в кино.

Аннабель, сообразил Гоша, вот кто мог расколоться! Про нее-то мы совсем забыли, а ведь она была с нами в том доме – видела Майка, видела, как погиб Ард Алурин. Конечно, она-то все и рассказала!

– Мы и так потеряли слишком много времени, – повторил Юрий Устинович. – Отправишься прямо сейчас.

В первую минуту, когда темная воронка засосала его, Гоша испугался, что все забудет. Но теперь он знает: он ничего не забыл, он справится – и тут тьма его выплевывает, и Гоша видит, что стоит во дворе, мощенном каменными плитами.

На нем форма для занятий об-гру, над невысокими стенами восходит солнце. Со двора ведет одна-единственная дверь, и Гоша направляется к ней. Как в кино, думает он, и тут же дверь распахивается, и навстречу выбегает невысокий паренек, в черной спортивной форме. Подпрыгнув, пытается ударить ногой, но Гоша отбивает удар, а потом с криком хэ! проводит контратаку. Гошина ладонь врезается в горло противника, парень падает, и Гоша проходит в раскрытые двери, понимая: во дворе задерживаться не надо.

Внутри, в коридоре – еще один противник: невысокая черноволосая девочка, похожая на Аннабель. Ее удары не так-то просто блокировать, Гоша даже отступает на шаг, но потом все-таки успевает провести удар с разворотом – девочка со стоном сползает по стене, Гоша бежит дальше.

Как в кино, думает он, даже не удивляясь, что противники падают после первого же удара. Единственное, что он понял за полчаса инструктажа, – при Переходе у каждого свои испытания, тут главное не бояться и двигаться вперед. Значит, ему достались испытания в жанре фильма об-гру, так что теперь он должен бежать по коридору и сражаться с врагами, которые выскакивают из всех дверей.

Так и есть: еще один, на этот раз вооруженный. Раскручивает над головой сверкающий шар на цепочке. Гоша подныривает, металлический шип едва задевает затылок, удар левой, потом правой, и еще раз! Шар с грохотом катится по коридору, неприятель хватается за грудь, кровь изо рта – прямо Гоше в лицо. Оттолкнуть падающее тело, бежать дальше.

Вскоре он перестает считать врагов – вооруженные и безоружные, мальчики и девочки, в одиночку и парами, визжащие и безмолвные, один за другим, удар за ударом, рука, нога, прыжок, разворот… Перед тем, как упасть, они стонут или кричат, кровь идет горлом, глаза закатываются под веки, руки беспомощно молотят воздух. Гоша видит перед собой лица – искаженные ужасом, болью, страданием, – перепрыгивает через корчащиеся тела и едва успевает принять боевую стойку при появлении следующего противника.

И вдруг Гоша узнает нападавшего. Он же свалил его два поворота назад! Даже кровь не высохла в уголке рта! Неприятель с криком бросается на Гошу, снова пытается провести знакомый удар, Гоша привычно контратакует – но на этот раз его контратака отбита. Гоша отклоняется в сторону, рука проносится перед его лицом, и, перехватив кисть, Гоша бросает врага через голову. Он слышит, как с хрустом ломается позвоночник, но не оборачиваясь бежит дальше – и после еще десяти поединков снова встречает того же противника: запекшаяся кровь на лице, неестественно искривленная шея, яростная ненависть в глазах…

С каждым разом воскресшие противники становятся все искусней – Гоша уже не может применять свои коронные удары, каждая новая победа дается все трудней. Гоша уже бежит не так быстро, но и враги слабеют с каждым разом: сломанные шеи, вывернутые руки, перебитые кости – их увечья никуда не исчезают. Теперь Гоша целится в глаза, старается сломать руку, перешибить позвоночник, нанести падающему противнику еще один удар – пусть, когда они снова встретятся, тот будет послабее.

Тела врагов становятся совсем хрупкими. Девочка, похожая на Аннабель, падая, цепляется за отворот Гошиной формы, повисает на нем – и ее пальцы отламываются, так и остаются висеть, вцепившись в пропитанный кровью хлопок. Вот откуда, небось, появляются тинги, думает Гоша, сбрасывая пальцы на пол. С омерзением наступает, и они скрипят под ногой, как раздавленные жуки.

За очередным поворотом – пустой коридор. Никого.

Вот все и закончилось, думает Гоша, вытирая кровь с лица. Я всех победил. Будь это кино, сейчас бы вышел главный злодей.

На секунду Гоше представляется Орлок Алурин – и он вздрагивает.

Но нет, коридор пуст.

Гоша делает первый шаг – и сильнейшая боль пронзает горло, словно невидимая рука нанесла удар из пустоты. Следом – резь в животе, хруст ребер, соленый вкус собственной крови во рту. Гоша падает на колени, коридор кружится перед глазами, тело словно разваливается на части, но все равно он из последних сил тащится вперед. Тошнит, боль вспыхивает блуждающими огнями – голова, горло, рука, нога, живот, глаза… Гоша почти ничего не видит, воздух будто превратился в густую плотную тьму и сдирает кожу при любом движении. Голова тяжелеет, словно налитая расплавленным металлом, нет сил ее удерживать – и Гоша слышит, как с хрустом ломается позвоночник. Он уже не стоит на коленях – в ногах такая боль, будто все кости раздробили молотом, а потом кое-как, по живому, свинтили болтами, – теперь он ползет по бесконечному каменному полу. Гоше кажется, будто коридор – это и есть боль, и он тащит свое сознание сквозь эту боль, словно искалеченное тело по коридору.

Я – только сознание, говорит себе Гоша. У меня на самом деле нет тела: я бы не мог двигаться с поломанным позвоночником.

Но если тела нет, что же так болит, как будто тебя заживо пропустили через мясорубку? Руки изогнуты, как лапки насекомого (в каждом сгибе торчит обломок кости), сломанные ребра проткнули легкие (каждый вдох – вспышка боли в груди, каждый выдох – кровавый пузырь на губах) – и Гоша понимает, что сейчас ему возвращаются все удары, что он нанес в бесконечных коридорах. Он уже ничего не видит, только ползет сквозь невыносимую боль, пока пальцы не откалываются от кисти и невидимая нога не впечатывает их в пол. Они скрипят, как раздавленные жуки, – Гоша судорожно дергается, задыхается от крика… и темная воронка втягивает его в спасительную безбрежную тьму.

2

– Знаете ли вы, ребята, – говорит Саша Бульчин, – что вот эти игровые аппараты могут служить простейшей моделью системы с обратной связью?

Лёва и еще несколько мальчиков стоят в фойе кинотеатра, а Саша Бульчин показывает на выстроившиеся рядком вдоль стенки автоматы «Морской бой». В начальной школе, приходя на утренние детские сеансы, Лёва первым делом бежал к этим автоматам, чтобы поскорее вжаться в черную резиновую маску, которая плотно обхватывала разгоряченное лицо. Там, на небольшом экране, вдоль линии горизонта, что разделяла рисованные море и небо, проплывали черные силуэты мертвых кораблей. Нажмешь на гашетку – и красный огонек, пульсируя, поднимается к поверхности: подводная лодка выпускает торпеду. Когда торпеда попадала в цель, горизонт озарялся вспышкой, громом раскатывался по фойе победный бабах взрыва, черные силуэты разворачивались и отправлялись в обратный путь.

В запасе было десять торпед – и если ни один выстрел не пропадал впустую, автомат включал призовую игру: еще несколько залпов.

К четвертому классу Лёва понял, что не надо дергаться, пытаясь нагнать корабль – наоборот, надо выбрать место и ждать, пока плывущая мишень не подойдет на нужное расстояние к тонким линиям прицельной сетки. На первом выстреле надо определить траекторию запуска – и, если удавалось сходу подбить мертвый корабль, десять из десяти Лёве были гарантированы. К шестому классу он достиг совершенства и потерял к игре интерес – как к сложной задаче, которую в конце концов удалось решить. С задачами всегда так: потом и не вспомнишь, чему так радовался, когда нашел верный ход. Теперь-то все очевидно с первого взгляда!

Лёва считал, что знает про «Морской бой» все, – и тут Саша Бульчин, студент матмеха, ведущий семинара и киноклуба, Лёвин любимец, огорошил его словами про «модель системы с обратной связью».

– Посмотрите сами, – продолжает Бульчин. – Игрок нажимает кнопку, красный огонек бежит по экрану, и почти одновременно благодаря испускаемым фотонам сигнал о движении торпеды поступает в мозг игрока. В мозгу происходит обработка информации, и, в зависимости от того, поражена цель или нет, наш игрок выбирает ту же стратегию или ее меняет. Через нервную систему мозг посылает сигнал руке, палец нажимает кнопку, и все начинается сначала.

– Пока торпеды не закончатся, – говорит Сережа Вольфин: он обожает всех поправлять, вот и выступает не по делу, а Лёва, переждав волну смешков, задает серьезный, интересный вопрос:

– А почему мы говорим именно про игровой автомат? Можно то же самое сказать про что угодно – хоть про игру в теннис.

– Хороший вопрос, – улыбается Саша Бульчин, – но я еще не закончил. Конечно, можно и про теннис. В чем же разница? В том, что внутри игрового аппарата только электромагнитные импульсы – как и в луче света, и в нервных волокнах, по которым проходит сигнал от мозга к руке. Теперь представим, что мы напрямую подключили нашу нервную систему к игровому аппарату или даже прямиком к компьютеру – и он посылает нам электронные сигналы прямо в мозг. Что получится?

– Кино? – говорит незнакомый мальчик из «б» класса.

– Не совсем. Кино, но с обратной связью – мы ведь тоже можем из нашего мозга посылать сигналы в мир этой игры. Запускать торпеды или, скажем, ехать на машине. Если взять супермощный компьютер, можно создать мир, неотличимый от настоящего, где игрок будет проживать свою жизнь как в реальном мире.

– Скорее, как во сне, – говорит Вольфин.

– Да, как во сне, – соглашается Бульчин, – в рукотворном электронном сне.

Звенит звонок, открываются двери зала. Сегодня они пришли сюда за совсем другими рукотворными снами: Саша Бульчин проводит первое в этом году заседание школьного киноклуба, позвав всех в районный кинотеатр, где по заявкам университетских любителей кино показывают «Сулако снова в седле». Это старый фильм, поэтому в зале не только студенты и ребята из школьных киноклубов, но и профессора, пришедшие вспомнить молодость.

Перед началом выступает седой мужчина с обвисшими усами – точь-в-точь как у Павла Васильевича, ушедшего на пенсию в прошлом году.

– Новаторство картины, – говорит лектор, – заключается в том, что женщина здесь, в отличие от большинства мертвых фильмов, показана активным действующим лицом, а не этаким призом, за который сражаются герои-мужчины.

Лёва незаметно затыкает уши пальцами: еще немного, и начнут пересказывать сюжет – смотреть будет неинтересно.

Лектор, к счастью, говорит совсем недолго – и вот гаснет свет, по экрану ползут титры, а потом по выжженной степи едет одинокий фургон, окруженный всадниками…

Это очень старое кино, еще черно-белое – наверняка из тех фильмов, которые живые захватили во время войны. Лёвины родители рассказывали, как школьниками сбегали с уроков, чтобы еще раз увидеть самые любимые. Точь-в-точь как мы с Гошей в прошлом году, вспоминает Лёва.

Эх, вот бы Гоша был здесь! Лёва даже позвонил накануне, но Гоши опять не было, и дядя Саша не сказал, когда придет. Что-то с Гошей не то, думает Лёва, но вскоре уже забывает обо всем, кроме одинокого фургона с семьей колонистов – и бескрайней пустыни вокруг.

Проводника зовут Сулако – точнее, проводницу, потому что проводник – девушка, как и обещал лектор. Она хорошо знает местность и ведет колонистов безопасной дорогой, но отец семейства, направив на нее ружье, требует вести фургон в горы Вейланда, где он знает богатую золотую жилу. Сулако говорит, что однажды уже была в этих горах и едва не погибла – и, если они туда отправятся, она не уверена, что хоть кто-нибудь вернется живым. Мужчины смеются, говорят, что многое повидали, и там, где смогла выжить женщина, они уж тем более останутся невредимыми.

Тут Лёва понимает, что до конца фильма не доживет ни один.

Так и есть: в горах отряд атакует армия зомби, самый хвастливый из колонистов гибнет первым. Лёва сидит, вцепившись в ручки кресла, – зомби почти как настоящие, не хватает только запаха.

А может, они и есть настоящие? Разве трудно в Заграничье найти зомби?

Впрочем, нет: они же становятся зомби только по нашу сторону Границы, а там, у себя, выглядят как нормальные люди.

Постой-постой, думает Лёва, откуда тогда вообще в этом фильме зомби, если в Заграничье их нет? Надо будет спросить Сашу Бульчина, может, он знает.

Атака следует за атакой, отряд колонистов гибнет почти весь. В последней битве Сулако пробивается к фургону, окруженному зомби, чтобы спасти единственного выжившего – спрятавшуюся в сундуке девочку Бекки, похожую на маленькую Шурку.

Лёве, впрочем, все маленькие девочки похожи на маленькую Шурку – ну, это и нормально, все-таки из всех девочек он с ней больше всего провел времени.

Больше всего? А с Мариной? Все-таки дружат со второго класса.

Нет, Марина никогда не походила на маленькую девочку. Она была как… как Сулако. Даже до того, как им пришлось сражаться с настоящими, не киношными зомби, Лёва догадывался: Марина – настоящий командир, из тех, кто может провести отряд колонистов через пустыню. Потом, после Белого моря, Лёва окончательно уверился: Марина не просто девочка или девушка, а что-то вроде супергероя из мертвых комиксов.

Ну, или вроде отважной проводницы Сулако, которая в финале уезжает в черно-белый закат, прижав к груди маленькую Шурку.

Зажигается свет, зрители выходят из зала, а Лёва думает: как глупо, что Ника с ней поругалась. Надо, пожалуй, их помирить, пока обе не исчезли неведомо куда, как Гоша.

Вечером из дома Лёва позвонит Нике, но раньше, чем он заговорит о Марине, Ника спросит:

– Ты не знаешь, что случилось с Гошей? Уже несколько дней не могу застать его дома. Мне кажется, его родители что-то скрывают.

– Да, – ответит Лёва, – я тоже давным-давно его не видел. Думал, ты знаешь.

Конечно, они не знают. Даже не догадываются.

3

На фотографии у Ильи длинные волосы, как у девушки, заплетенные в полсотни тонких кос.

– Проба к новому фильму, – поясняет он. – На главную роль. Это такая история о борьбе гирельеров Банамы за свободу. Снимать будем на юге, в Олимпийске.

– Банама – это где? – морщится Марина.

– Одна из мертвых областей, – объясняет Илья. – Там все время идет борьба партизан-гирельеров против жестокой хунты. Мы, живые, конечно, поддерживаем их, как можем…

– Я одного не понимаю, – говорит Марина. – Если у мертвых остановилось время, какой смысл там за что-то бороться? Там же все равно ничего не поменяется!

– В этом-то и суть: они же мертвые! Борются-борются, а все без толку, – Илья довольно улыбается. – Знаешь, как бесконечный сериал, где в каждой серии герой убивает множество врагов, а враги все не кончаются и не кончаются… зато смотреть интересно.

– Ну, не знаю, – пожимает плечами Марина.

– Это все неважно, – объясняет Илья, – сюжет – не главное в кино. Главное – игра актеров. Потому что вся жизнь актера посвящена творчеству. Каждый миг, каждая эмоция, каждое движение – все это нужно запоминать, потому что когда-нибудь оно тебе пригодится. Вот, скажем, актер встречается с красивой девушкой, и, допустим, он даже немного в нее влюблен… для него главное – все запомнить, а потом, играя любовную сцену, суметь еще раз пережить свою эмоцию. Вот это и есть секрет настоящего живого кино, которым не владеют мертвые. Технологии у них, конечно, более продвинутые, но в их фильмах не найдешь по-настоящему сильного, живого чувства.

– Это конечно, – осторожно соглашается Марина, – но ведь есть прекрасные мертвые фильмы, очень трогательные и красивые… тот же «Аллукорд».

– «Аллукорд» – исключение, – возражает Илья, – к тому же это все равно фильм, навеянный воспоминаниями о жизни среди живых, по нашу сторону Границы.

Он кладет окурок мертвой сигареты в хрустальную пепельницу на круглом столике. Илья и Марине предлагал, но она отказалась: она не курит, не то что другие девочки в классе. Впрочем, голубоватый дым мертвой сигареты ей нравится – тонкой струйкой поднимается к потолку гостиничного номера. Красиво.

Почти как в кино.

Илья меняет кассету в мертвом магнитофоне.

– Италийцы, – говорит он, – самые свежие записи.

У мертвых певцов, которых любит Илья, нежные, почти девичьи голоса. На этот раз они поют дуэтом.

– Песня про счастье, – говорит Илья, – мне перевели. Типа «счастье – это когда мы вдвоем, и я держу тебя за руку».

Словно иллюстрируя свои слова, он накрывает Маринину руку ладонью. Мол, вот что такое счастье, смотри! Марина руки не отдергивает, но вдруг ловит себя на мысли, что ей хотелось бы оказаться где-нибудь далеко отсюда… лучше всего – с кем-нибудь из друзей, с Лёвой, с Гошей, пусть даже с Никой.

Хотя на Нику Марина до сих пор обижена. Нет, в самом деле, что за глупости она наговорила?

Уже третий раз Марина встречается с Ильей, и ей стыдно признаться: с каждый разом все скучнее. Она привычно думает: вот расскажу девочкам в классе! – но не рассказывает. Что тут рассказать? Знаете, девочки, а Илья Гурамов из «Запаса прочности» такой же дурак, как все мальчишки? И говорит, вы не поверите, только о себе и фильмах, где снимался.

Но чему тут удивляться? Во всех книжках актеры так и описаны.

– Хорошая песня, – говорит Марина, – дашь переписать?

– Конечно, – говорит Илья. – Мне из Учреждения регулярно приносят свежие записи, так что – всегда пожалуйста. Все новое и лучшее, только для вас.

– Никогда не понимала, – говорит Марина, – откуда все эти записи в Учреждении? И главное, зачем они им?

– Ну, официальная версия – мы должны знать своего врага, – говорит Илья. – Но на самом деле Учреждение просто контролирует всю торговлю с Заграничьем.

– Да, я знаю, – кивает Марина. – Кстати, на что мы покупаем все эти мертвые вещи?

– На деньги, – пожимает плечами Илья.

– Зачем им наши деньги? – говорит Марина. – Вот до Проведения Границ мертвым приносили жертвы, это понятно. А от денег им какой теперь прок?

– Да какая разница? – перебивает Илья. – Спроси Николая Михайловича, если тебе так интересно. А сейчас давай лучше потанцуем.

Илья за руку тянет Марину из кресла. Честно говоря, Марине не нравится танцевать с Ильей: в прошлый раз, когда они танцевали в гостиничном ресторане, он так прижимал ее к себе, что было трудно дышать. Марина хотела было его оттолкнуть, но не стала: вдруг еще подумает, что она неотесанная дуреха?

Обнявшись, они переминаются с ноги на ногу под сладкоголосую италийскую песню.

– Ты такая необычная девушка, – шепчет Илья на ухо Марине.

Марина пожимает плечами. Она знает, что необычная, но почему-то неприятно слышать об этом от Ильи. Что он знает о ней? Только какие книжки читала да какую музыку любит. А вот ее друзья – они знают настоящую Марину: человека, на которого можно положиться, друга, готового, если надо, отвечать за всех.

Если надо… Может быть, сейчас – надо? Учреждение ищет убийцу Орлока, Гоша куда-то пропал, Ника слетела с катушек – куда уж хуже? А что делает Марина? Обижается на Нику и танцует со звездой фильма «Запас прочности». Тоже мне, командир и лидер!

А это еще что такое? Влажное прикосновение к шее, один раз, потом еще… Марина отстраняется, и тут Илья тычется поцелуем в губы.

Марина целовалась всего однажды – с Майком Алурином, в комнате, осажденной зомби, – но сейчас поцелуй мертвого мальчика кажется куда живее влажных причмокиваний Ильи.

– Не надо, – говорит она и отталкивает Илью.

– Марина… – говорит Илья, заглядывая в ее голубые глаза.

Наверно, есть девушки, на которых этот взгляд сквозь длинные ресницы действует гипнотически. Но сегодня Илье не повезло – Марина только хихикает. От неожиданности Илья разжимает объятия, и Марина тут же плюхается в кресло.

– Ой, слушай, – говорит она как ни в чем не бывало, – давно хотела тебя спросить. Ты же двоюродный брат Гоши Ламбаева, моего одноклассника?

– Ну да, – говорит раздосадованный Илья и тут же находится: – Это я его всему и научил. Был для него, так сказать, настоящим героем, образцом для подражания.

– А ты не знаешь, что с ним сейчас?

– Понятия не имею, – пожимает плечами Илья. – Мы не очень общаемся, он для меня слишком маленький.

А я, значит, в самый раз, со злостью думает Марина и говорит:

– По-моему, он отличный. Кстати, гораздо умнее тебя.

Лицо у Ильи становится такое изумленное, что Марина думает: хорошо бы ему запомнить этот момент. Пригодится, если будет играть человека, из-под которого вышибли стул.

4

Странно ходить вдоль знакомого забора снаружи, а не внутри. Сколько часов за время учебы в «пятнашке» он провел, высматривая из-за ограды учеников соседней школы! Сначала они с мальчишками просто дразнились, потом стали кидаться огрызками и бумажными «бомбочками» с водой (или чем похуже), а как повзрослели – кричали гадости вслед девчонкам.

Веселое было время!

Теперь одноклассники разбрелись: кто по училищам, а кто покрепче – подались в спортсмены, зря, что ли, «пятнашка» официально считалась спортивной школой. Вот бы они посмеялись сейчас над Вадиком, если б увидели его!

Вадик ходит вдоль забора и ждет Лёву Столповского: надо поговорить.

Неделю назад Гошка пришел и оставил сверток. Сказал, если не вернется через пять дней, пусть Вадик отдаст ребятам – лучше всего Нике, но можно Марине или Лёве. Пусть, мол, у тебя полежит, ты сам не трогай. Вадик, конечно, спросил, ты, мол, куда собрался, но Гошка не ответил, наплел что-то про дела, про возможный отъезд, даже упомянул Учреждение… пойду, мол, и скажу, что это я… короче, Вадик ничего не понял, еще подумал, что Гошка, как всегда, понтуется (какие у него могут быть дела с Учреждением?), а сам, небось, через два дня прибежит как ни в чем не бывало. Вадик даже сверток не стал распаковывать: вернется Гошка, увидит, что все раскурочено, – будет злиться и обзываться гопником.

Вадик вообще-то любопытный. Уж сколько Димка его ни учил – ничего не помогало. Еще совсем мальчишкой Вадик то и дело лез брату то в портфель, то в стол: что, мол, там такое спрятано? Может, мертвые журналы с картинками или жвачка? Димка его, знамо дело, колотил, но Вадик был привычный. С таким братаном иначе никак: получил в глаз – ну и дальше пошел, только носом хлюпнул. Хуже было, когда Димка разозлился и спустил в унитаз коллекцию Вадиковых фантиков – вот их было жалко, Вадик всю ночь проревел, а Димка, сволочь, из своей кровати еще подзуживал. Теперь уже не вспомнить, отчего Димка так разъярился, а вот фантики до сих пор перед глазами стоят – и с Мышью Маусом, и с Дональдом Друком…

Вадик еще мечтал тогда: вырастет – за все сквитается. Но Димка, конечно, тоже рос, вот и приходилось отыгрываться на всяких чистюлях из двадцать девятой да на слабаках из класса, которые сдачи не могли дать, типа Ники.

Чего-то Вадику совсем не хочется снова с ней встречаться. Что ей сказать? Привет, Ника-Кика, вот, держи, Гоша просил передать? Она ведь наверняка до сих пор злится – Вадик бы уж точно не простил ни облитого клеем стула, ни портфеля, утопленного в туалете.

Значит, остаются Марина и Лёва. Марина вроде переехала куда-то в новостройку – выходит, надо ловить Лёву. В какой из пятиэтажек он живет, Вадик точно не знает, но в школу-то все равно идет мимо «пятнашки», как всегда. Тут-то он его и встретит.

С Лёвой они, конечно, тоже дрались, но там, по ходу, все было честно. Один на один, как положено. Правда, кто-то из пацанов Лёве подножку подставил – ну, так это смотреть надо, куда отступаешь. В конце концов, Лёва должен спасибо сказать: Вадик его учил драться по-настоящему, вот что! Как когда-то Димка – его самого. Жизнь ведь такая штука: не побьют – ничему не научишься.

Гошка этого, кажется, до сих пор не понимает. Спросил как-то: ты чего нас цеплял-то? – ну, Вадик только буркнул что-то в ответ. Чего ему объяснять? Слабаки для того и есть, чтоб цеплять их: от этого они перестают быть слабаками и становятся нормальными пацанами.

Димка Вадика никогда не жалел – вот Вадик и вырос нормальным, не хлюпиком.

Сверток он, конечно, все-таки развернул. Тут бей не бей, любопытство такая штука – не пересилишь. Тем более дело, как оказалось, того стоило. Внутри-то – ого-го! – не ерунда какая – два пистолета. Сразу видно – настоящие, хотя Вадик таких даже в кино не видел. Тяжелые, с удобной рукояткой, тугим спуском. Жалко, без патронов.

Интересно, где Гошка такие достал? Может, откопал? Говорят, если рыть там, где в войну сражались, много чего найти можно. Некоторые так и делают – но их, конечно, ловят. Оружие – это тебе не мертвые журналы, с этим всё строго.

А с другой стороны, если выкопать чего и продать, то и бабки совсем другие. Вот Гошкины пистолеты – хрен их знает, сколько вообще стоят. Интересно, Димке показать и спросить… Не, нельзя. Пистолеты отберет, да еще и по шее даст, если возмущаться.

А может, самому продать? Найти покупателя – и опа!

Не, не выйдет. Вадик обещал все сохранить, а если что – отдать Гошкиным друзьям… А с другой стороны – вдруг Гошка никогда не вернется? Кто его знает, куда он подевался? Не вернется – значит, не спросит, вот и все дела.

Ну нет, думает Вадик, так нельзя. Гошка бы свое слово держал, Вадика бы не предал – Вадик сам не знает, почему он в этом так уверен, почему твердо знает: Гошка – настоящий друг, таких у него раньше вообще не было. А когда тебе поперло, что у тебя такой друг, ты и сам должен не сплоховать.

Вот ведь повезло этим, Марине с Лёвой! Они-то с Гошкой с первого класса. А у Вадика одноклассники кто? Шушера всякая мелкая, подхалимы да слабаки. Толком ни одного друга.

Выходит, Вадик завидует Лёве? Вот бы он посмеялся, если б ему такое сказали хотя бы год назад! Рыжий очкарик, драться не умеет, чистюля, слабак и хлюпик – а теперь Вадик ходит вдоль забора, ждет его, чтоб отдать пистолеты, которые, может, стоят столько, сколько предки за год не заработают, – и завидует ему!

Но Лёвы все нет и нет, Вадик уже думает, что не судьба, выходит, сегодня, и, может, оно и к лучшему – типа будет время еще разок прикинуть, отдавать эти пистолеты или ну его, – как вдруг на дорожке появляется девочка. Точно, как же он забыл, – Лёвина сестра! Вот кто ему нужен.

– Эй ты, стой, – командует Вадик.

Шурка испуганно замирает. Она-то хорошо помнит, как во втором классе пятнашки выкинули ее сменку из мешка и набили его грязными листьями – с этого и началась Великая война, финалом которой стала битва в гаражах и решительная победа Марины и ее друзей.

– Ты Лёвина сестра, правильно? – говорит Вадик.

Шурка кивает.

– А братан твой где?

– В школе, – отвечает Шурка.

– Как это он, блин, уже в школе? – злится Вадик. – Я тут его все утро караулю!

– Он в математической, – говорит Шурка с гордостью, – теперь там учится.

– Вот ведь блин, – говорит Вадик. – Ну, ты скажи ему, пусть мне позвонит. У меня для него одна вещь есть, от Гошки.

– А куда звонить? – спрашивает Шурка.

– Куда-куда! На работу! – ухает Вадик. – Домой, куда ж еще! Бери ручку, записывай телефон, а то забудешь, коза бестолковая.

– Сам козел, – неуверенно отвечает Шурка.

В другой раз Вадик, конечно, ей бы врезал – но этак Лёва только разозлится, и ничего толком не выйдет. На секунду мелькает в голове: …и пистолеты мне останутся. Но Вадик делает вид, что не расслышал «козла» и диктует свой телефон.

Шурка вприпрыжку бежит к школе, Вадик смотрит ей вслед. Довольна, небось, что так легко отделалась, дурында.

Ну и он, Вадик, тоже молодец: если Гошка вернется, будет знать, кто ему настоящий друг.

Стоп, что значит: если вернется? – спрашивает себя Вадик. Разве он может не вернуться? И впервые за эту неделю вдруг понимает: пацан, у которого как-то оказались такие пистолеты, вполне мог отправиться туда, откуда не возвращаются.

Но все равно: Вадик будет настоящим другом, даже если Гоша и не вернется.

5

В мертвом городе у улиц нет названий – только номера. Гоша стоит на углу Седьмой и Сорок Третьей, вокруг море огней. Неоновые рекламы вспыхивают словами на мертвом языке – и хотя после Перехода Гоша стал лучше понимать инглийский, половина слов по-прежнему незнакома. Наверное, это названия брендов, говорит себе Гоша. Во всяком случае «Крока-кола» – точно название мертвой зеленой газировки, ребята говорили – что-то вроде нашего «Буйкала», только вкусней.

По улице – непрерывный поток мертвых машин, по тротуарам ходят мертвые. Кое-кто здесь, видимо, недавно – то и дело задирает голову, смотрит на уходящие в темное небо стеклянные громады высотных зданий.

Разумеется, все одеты в мертвые вещи. Гоша, впрочем, тоже в мертвых джинсах и майке. В темной витрине ловит взглядом свое отражение – не отличить от прохожих. Хорошая маскировка.

Поперек витрины – надпись на инглийском: «Закрыто в связи с банкротством». Вот еще несколько таких витрин – черные пятна в бесконечном неоновом блеске. Мертвые проходят мимо, не обращая внимания.

Хотя уже вечер, по-летнему тепло. А у нас идет снег, думает Гоша и представляет Нику, которая в своей красной куртке идет по школьному двору сквозь снегопад. Одинокое красное пятнышко в бесконечной белизне падающего снега.

Да, Гоша хотел бы сейчас быть с ней рядом. Черт, зачем он выделывался последний месяц? Дурак, да и только!

Откуда-то из-под ног доносится грохот, дребезжит вентиляционная решетка, далеко внизу проносится поезд: мертвое метро совсем близко от земли, не так, как по нашу сторону Границы.

Гоша немного растерян и чуть-чуть разочарован. Этот город напоминает мертвое кино – только в кино все ярче, красивей, динамичней… может, в других областях Заграничья иначе? Интересно, если он хорошо выполнит задание – ему удастся туда попасть?

Гоша улыбается. Он не хочет быть шпионом. Он и в Учреждение-то пошел только чтобы защитить Нику. Думал – накажут, а отправили с заданием. Смешное, глупое задание – завербовать Майка Алурина. Что его вербовать – он и так всегда был за наших! И кому он нужен, завербованный? Не ученый, не военный – всего-навсего мальчик, сейчас, наверно, даже младше Гоши.

И к чему такая спешка? Все случилось так быстро – Гоша даже не спросил, что делать после выполнения задания. Все инструкции были о Переходе сюда, о возвращении обратно никто не заговаривал. Потом – черная воронка, скользкий тоннель тьмы, бесконечная битва в вымороченном промежуточном мире… ни минуты, чтобы подумать.

И вот теперь холодок ползет по спине, взбирается по загривку – как будто ледяной ветер подул из подземной вентиляции морозным дыханием далекой зимы. Гоша знает – любой знает, кто смотрел хотя бы десяток шпионских фильмов: если шпиону не рассказывают, как ему вернуться, значит, его заранее списали. Значит, он должен погибнуть.

Но как можно погибнуть, если нужно всего-навсего завербовать Майка?

Гоша стоит на мертвом тротуаре у пустой темной витрины, сердце колотится в груди. Кусочки мозаики складываются, все один к одному: необъяснимая спешка, легкое задание, билет в один конец… Ему соврали. Его отправили в Заграничье для чего-то другого, чего-то опасного и сверхсекретного, о чем он не должен догадаться.

Что же делать? Уже поздно задавать вопросы, уже нельзя отказаться.

А ведь на его месте должна была быть Ника. Выходит, он действительно ее спас, как и хотел. Жалко, она никогда об этом не узнает.

Интересно, сколько времени прошло у нас, думает Гоша. Если дней десять, Вадик уже должен был отдать «Хирошингу» ребятам. Но все равно – вряд ли они догадаются, что случилось.

А мама с папой? В Учреждении сказали, все им объяснят, – теперь-то понятно, как объяснят: несчастный случай, ваш сын погиб, больше его нет с нами… или еще чего-нибудь наплетут.

А ему что делать? Один в чуждом мертвом городе, ни единого друга, довериться некому…

Впрочем, почему – ни единого друга? Гоша улыбается. Ведь Майк где-то здесь. Да, Гоша должен был его завербовать – но теперь он придет к Майку за помощью. Может, вдвоем они придумают, как Гоше вернуться назад.

Впрочем, постой. Может, Гоша просто пересмотрел шпионского кино? Может, нет никакой ловушки, и он всего-навсего выполнит простое задание, а потом появятся настоящие опытные разведчики и переведут его назад? Может, надо поверить Юрию Устиновичу? В конце концов, Учреждение охраняет живых – почему Гоша им не доверяет?

Он вспоминает Нику. Не так-то хорош этот мир, говорила она. Все верно: не так-то хорош, чтобы верить тем, кто его охраняет.

Тем более когда они все время врут.

Что же, Юрий Устинович, думали, на дурачка напали? Как бы не так!

Гоша подходит к уличной будке с телефоном-автоматом, бросает в щель мертвую монетку и набирает номер, который заучил наизусть в Учреждении.

Сначала гудки, а потом знакомый голос говорит: алло! Да, тот же мальчишечий голос – и Гоша, стараясь унять стук сердца, говорит по-инглийски:

– Привет, Майк. Это я, Гоша. Давай, что ли, встретимся?

6

Марина гладит тускло отсвечивающую рукоятку «Хирошингу-2001».

Как там Ард Алурин говорил? Легко взять, трудно выпустить?

Пистолеты лежат на кухонном столе в чистенькой Марининой кухне, и от них веет угрозой, памятью о фульчи-атаках, нападениях зомби и ромерос.

Лёва, забрав сверток у Вадика, сразу привез Марине – вдруг дома Шурка найдет? Можно подумать, если найдет Маринин папа, будет лучше. Ну, ничего, Марина как-нибудь спрячет, не это сейчас главное. Главное – куда исчез Гоша…

Марина прикусывает прядь волос и тут же выпускает изо рта – она уже не девочка, пора бросать дурацкие привычки. Что там Вадик говорил про Гошу и Учреждение? Она делает глубокий вдох и тянется к телефонной трубке.

– Дядя Коля? Это Марина. Мне надо с вами встретиться… по одному важному делу.

Кажется, сказала с правильной интонацией: по-деловому, по-взрослому.

– Ну, здравствуй, Марина.

Голос у Юрия Устиновича усталый и добродушный, но вместе с тем строгий. Юрий Устинович сидит в глубоком черном кресле за огромным полированным столом, за спиной – портрет основателя Учреждения: аскетичное лицо с холодными, безжизненными глазами. На столе – раскрытая папка и несколько телефонных аппаратов. На одном вместо циферблата – изображение звезды в серебряном круге. Марина догадывается: это тот самый прямой телефон, в Главную башню. Девчонки в новой школе говорили, такие телефоны бывают только у самых больших начальников.

Впрочем, что начод Ищеев – большой начальник, и так понятно: достаточно послушать, как говорит с ним дядя Коля. Словно проштрафившийся первоклашка – с Рыбой.

Марина так никогда не разговаривала – и сейчас не будет.

– Здравствуйте, – она старается говорить независимо и решительно. В конце концов, она же пришла сюда не просить, а требовать отчета.

– Николай Михайлович сказал, что ты хочешь узнать о своем друге… – Юрий Устинович опускает глаза к папке. – …Георгии Ламбаеве?

Фальшивит, ой, фальшивит! Марина уверена, что ее собеседник отлично помнит Гошины имя и фамилию. Делает вид, будто это малозначительный, заурядный случай, и он, мол, согласился встретиться с Мариной только потому, что дядя Коля попросил.

С неохотой Ищеев говорит, что Гоша сам пришел, рассказал, что случилось на Белом море… Потом вздыхает:

– Зря вы, ребята, сразу во всем не сознались. Было бы куда лучше. А мы-то гадаем, мучаемся – что там произошло, почему вдруг такие дыры в Границе? Не надо ли принять специальные меры, чтобы это не повторилось… Зря, очень зря вы нам ничего не говорили. Мы же общее дело делаем, защищаем Границу, правильно?

Марина кивает. Ну да, защищаем Границу. В принципе, она ничего не имеет против – она ж не Ника, Марине спокойней, пока есть Граница: навидалась мертвых, на всю жизнь хватит.

– Вот и Гоша ваш тоже со мной согласился, – продолжает Юрий Устинович. – Признал вину и выразил, так сказать, желание искупить. Попросил дать задание, чтобы, так сказать, загладить…

Юрий Устинович тяжело вздыхает. Тяжелые руки отражаются в полированной столешнице и там, по ту сторону отражения, кажутся еще тяжелее и темнее. Марина заставляет себя поднять глаза и посмотреть собеседнику в лицо – папа учил: так всегда нужно поступать, если не хочешь, чтобы подумали, будто боишься или не уверена в себе.

– Мы пошли мальчику навстречу, организовали ему Переход, – продолжает Ищеев, – выдали простое задание, совсем легкое, выполни – и будь доволен, что хорошо поработал… И это, Марина, была наша ошибка. У нас, в Министерстве, тоже случаются ошибки.

Марина сдерживает улыбку, представляя, как бы вытянулось это величественное лицо, скажи она сейчас, что самая известная ошибка Учреждения называется «трагедия минус пятого года».

– Короче, твой друг провалил задание, – вздыхает Юрий Устинович.

– А зачем вы вообще его туда посылали? – говорит Марина, не в силах подавить звенящее в голосе возмущение. – Необученного мальчишку, который даже школу не закончил? А его родителей вы известили?

За спиной покашливает дядя Коля. Если он хочет сказать Марине, что с Юрием Устиновичем так не разговаривают, – сколько угодно: Марина таких намеков не понимает.

Помнится, в пятом классе Лёве поставили двойку по поведению: он, мол, обливался из брызгалки на перемене. Из брызгалок стреляли, конечно, все – но Лёва, как назло, попал в ДэДэ, выходившего из мужского туалета, вот и получил двойку. Лёва, конечно, двойку легко бы пережил, но Марина возмутилась и отправилась за справедливостью к директору. У директора как раз была Рыба, но Марину это не остановило, и она убедительно – ей так казалось – объяснила, что правосудие не может быть избирательным: либо надо ставить двойки всему классу, либо исправить Лёвину двойку, потому что в ДэДэ он попал случайно, она, Марина, может это подтвердить – целился-то Лёва в нее, она как раз пробегала мимо туалета и поэтому должна как минимум разделить ответственность. Рыба тогда тоже покашливала, пытаясь остановить Маринину пылкую речь, но тщетно. Впрочем, директор только посмеялся, двойку исправили, а с Лёвы взяли слово, что до конца весны он брызгалки в школу носить не будет. Марина хотела было из солидарности тоже ходить без брызгалки, но потом передумала: жаль было лишиться возможности запустить струю за шиворот Оле Ступиной.

Тогда Марина отстояла Лёву – а сейчас, как бы ни покашливал дядя Коля, собирается отстоять Гошу.

Юрий Устинович, впрочем, на Маринино возмущение не реагирует. Голос у него все такой же ровный и усталый.

– Мы знаем, что сказать его родителям, – говорит он, – у нас с ними давние отношения. А что мы отправили мальчишку без подготовки – так он прошел у нас полный инструктаж. И к тому же, Гоша не просто школьник: то, что он пережил – все вы пережили, – достается на долю не каждого пограничника. Вам ведь многое пришлось пережить, правда, Марина?

Марина сдержанно кивает.

– Фульчи-атака, нападение упырей, смерть учительницы, – перечисляет Ищеев. – Да, целый роман можно написать… Так что мы верили в Гошу. Тем более, он убил самого Орлока Алурина.

Марина хочет сказать: да ничего подобного! – но в последний момент прикусывает язык. Это наверняка ловушка – нет, она вида не подаст, что знает, кто на самом деле убил Орлока. Она снова поднимает глаза – и встречает холодный пристальный взгляд.

Он понял, что я знаю, думает Марина, и он понял, что это не Гоша.

Вот ведь дура!

– Мы были уверены, что он справится с заданием, – как ни в чем не бывало продолжает Юрий Устинович, – но, увы, ошиблись.

– А какое было задание? – спрашивает Марина.

– Пустяковое. Он должен был связаться с вашим старым другом Майком Алуриным. Установить контакт – и все. Но он не справился, и теперь нам придется его выручать. И тут, ребята, вы должны нам помочь. Вы все-таки хорошо знаете Гошу, понимаете его… я думаю, будет правильно, если вы отправитесь ему на выручку.

Марина молчит. Это ловушка, думает она. Не знаю – какая, но точно – ловушка. Буду молчать и делать вид, будто внимательно слушаю, вот и все.

Жалко, нет вазочки с мороженым и ложечки, чтобы лучше держать паузу.

– Конечно, мы организуем специальный тренинг, чтобы вы хорошо подготовились, – говорит Юрий Устинович. – Ты, Марина, поговори с друзьями. Вижу, ты девочка умная, с пониманием, а друзья у тебя, скажем прямо, разные. Ну, ты пользуешься авторитетом, думаю, сумеешь их убедить. Родителям скажем, что премируем вас туристической поездкой для лучшего изучения мертвых языков, в школе тоже все объясним, так что на этот счет не беспокойся.

Марина по-прежнему молчит. Ищеев закрывает папку и говорит:

– И еще, помнится, Николай Михайлович говорил, что ты думаешь насчет нашей Академии? Мне кажется, очень правильное решение – и тут мы, конечно, тоже поддержим и поможем.

– Спасибо, – отвечает Марина, – я пока только думаю, я еще ничего не решила.

Когда они возвращаются по длинным коридорам, Марина понимает: дядя Коля чем-то недоволен и встревожен. Все-таки знает его всю жизнь – уж такие вещи не может не заметить.

– Не переживайте, дядя Коль, – говорит она. – Мне кажется, мы поняли друг друга. Ему же нравилось, как я себя вела, можно было у меня за спиной не кашлять.

– Нормально ты себя вела, нормально, – буркает дядя Коля.

– Но я все равно не поняла, зачем Гошу послали в Заграничье. Что за дурацкое задание – установить контакт с Майком? С ним же можно контакт и отсюда установить.

Скажем, через интердвижок, хочет сказать она, но вовремя замолкает.

– Глупости все это, – вдруг говорит дядя Коля, а потом происходит уж совсем невозможное: нагнувшись к Марининому уху, он тихо шепчет: – Не соглашайся. Откажись. Тебе совсем не надо туда отправляться.

– Почему? – говорит Марина, но дядя Коля уже идет дальше по коридору, и на мгновение Марине даже кажется, что она ослышалась, он ничего не говорил.

Но нет, Марина ясно слышала, он сказал: откажись.

Я еще подумаю, говорит себе Марина, отказываться или нет. Но если Гоша в беде – как я его брошу?

7

– Они отправили Гошу туда? – повторяет Ника, словно не может поверить. – Одного? Без оружия? Какие все-таки сволочи!

– Если честно, я ничего наверняка не знаю, – говорит Марина. – Там у меня все время было ощущение, что мне врут.

Они сидят на заснеженной скамейке в сквере, где столько раз сидели вчетвером. Как всегда зимой, скамейка занесена снегом, поэтому они сели на спинку, а ноги поставили в сугроб на сиденье.

Лёва мнет ком снега, будто собирается сделать снежок и бросить – но в кого тут бросишь? Похоже, времена снежных битв прошли.

– И что будем теперь делать? – спрашивает он.

– Надо спасать Гошу, – отвечает Ника, – что же еще?

Щеки ее раскраснелись – не то от мороза, не то от ярости.

– Конечно, – соглашается Марина, – только как? Они, там, предлагают нас тоже отправить в Заграничье… на выручку. Велели вас уговорить.

– Меня не надо уговаривать, – говорит Ника. – Я и так знаю: нам надо туда, спасать Гошу.

Лёва вертит в руках снежок.

– Я не уверен, что надо соглашаться, – говорит он.

– Почему? – спрашивает Марина.

Лёва молчит, глядя, как младшеклассники бегут по заснеженной дорожке сквера. Без очков они превращаются для Лёвы в расплывчатые пятна.

– Ты же сама сказала: они все время врали, – объясняет он. – Ну, значит, и о том, что нас отправят спасать Гошу, тоже могли соврать.

– А как же Гоша? – прерывает его Ника. – Пусть они врут, все равно – я знаю, он в беде, и мы должны его спасти.

– Нет, Ника, – говорит Марина. – Лёва прав: не надо так легко соглашаться. Давайте хотя бы подумаем, что еще можно сделать…

Эх, если б у нас был интердвижок, думает Лёва, мы бы попробовали выйти с Гошей на связь. Но после приключений на Белом море мертвый прибор безнадежно поломался.

Что-то поломалось у них всех тем летом, когда Гошина мама разрушила мечту об Открытом мире.

– Что мы можем сделать? – говорит Ника. – Мы тут, а Гоша – там. Хреновые мы друзья оказались. Какому-то Вадику он доверился, а нам – нет.

Лёва никогда бы так не сказал – но чувствует, что Ника права. Ведь Гоша был его другом с детского сада, когда Лёву обижали и дразнили, Гоша его защищал – а теперь что?

Выходит, я ушел в другую школу и все забыл, думает Лёва. Конечно, у меня теперь новые, умные друзья – вот и Гоша нашел себе нового друга. Друг, конечно, так себе, зато, видимо, не учил жить и не занудствовал.

Зачем я с ним так говорил? Я же не учитель, не мама с папой. Пусть бы прогуливал школу, мне-то что? Главное, чтобы мы были вместе, чтобы верили друг другу. А я?

И что теперь делать? Соглашаться на предложение эмпэдэзэшников? Бросить Гошу одного в Заграничье? И так, и так – плохо.

Должен же быть какой-то выход, правда?

Или они наконец стали взрослыми и оказались в мире, где нет правильных решений, где нельзя выбрать лучший вариант, где все выборы – худшие?

Лёва вздыхает и роняет в снег плотный хрусткий снежок. Там, куда он упал, только ямка чернеет – словно маленький тоннель в никуда.

И тут Марина говорит:

– Я знаю, что делать. Мы отправимся в Заграничье – но сами, без них.

– Нет, ребят, честно, Гошка мне больше ничего не говорил, – Вадик разводит руками, едва не опрокидывая полную чашку горячего чая. – Все, чё знал, рассказал, вот честное слово.

Вчетвером в комнате у Вадика тесно. Лёва с интересом осматривается – книг, разумеется, нет, зато вся стена в мертвых фотографиях. Большинство – с полуголыми девушками. Лёве неловко, что Марина и Ника смотрят на эти картинки, и сам он отворачивается, но все равно то и дело утыкается взглядом в какую-нибудь красотку в крохотном купальнике.

– А чего еще Гоша сказал, когда пистолеты оставил? – спрашивает Марина, глядя Вадику прямо в глаза.

Лёве она напоминает героиню какого-то фильма… женщину-следователя, ведущую допрос. Ника сидит рядом, вполоборота, не смотрит ни на Вадика, ни на мертвые картинки. По старой привычке грызет заусенец на пальце – и молчит.

– Да больше ничего, я же сказал, – отвечает Вадик. – Пойду в Учреждение, скажу, что это я все сделал… Я его отговаривал, мол, не надо, – но Гошка, он такой, его не отговоришь…

Что – все сделал? – думает Лёва. Мы же всё делали вместе… хотя нет, они же спрашивали про Орлока.

– Я понял, – говорит Лёва, – он пошел и сказал…

– Молчи, – шикает Ника, косясь на Вадика, – потом расскажешь.

– Знаешь, Ника, – обижается Вадик, – ты всегда была задавака. А Гошка мне, между прочим, доверял. Пистолеты свои не тебе принес, а мне, вот так-то! Понимал, что я – друг на всю жизнь, не предам, не продам, ничего такого. У меня и журналы его остались…

– Какие журналы? – спрашивает Лёва.

– Мертвые журналы, научные, – говорит Вадик и лезет куда-то под стол.

Я и не знал, что у Гоши были какие-то мертвые журналы, думает Лёва, но Вадик уже выкладывает на стол пачку потрепанных изданий, без картинок, но напечатанных на непривычно белой бумаге.

– Франкский, – говорит Марина, бросив всего один взгляд на страницу. – Дашь почитать?

– Забирай, конечно, – отвечает Вадик, – я и так не знаю, куда их деть. Гошка вернется – ему отдашь.

– Сам он не вернется, – говорит Лёва, – но мы его вернем.

Ника бросает на него возмущенный взгляд: трепло!

Ну и ладно, думает Лёва, Ника тоже… слишком уж секретничает.

– Вернете? – переспрашивает Вадик. – Из Заграничья?

– Почему из Заграничья? – быстро говорит Марина.

– Вы чё, за дурачка меня держите? – возмущается Вадик. – Я чё, не понимаю, о чем речь? Если бы Гошка, я не знаю, в деревню к бабке уехал, стал бы он мне пистолеты отдавать! Дураку понятно – он через Границу пошел, как Димкины друганы.

– Какие друганы? – спрашивает Лёва.

– Братана моего, Димки, – объясняет Вадик, – которые мертвое барахло сюда возят. Знают секретные места, где легче перейти.

Точки бифуркации, вспоминает Лёва, они же – места силы.

– А можно с ними? – спрашивает Марина.

– Не-а, ты чё? – Вадик смеется – словно ухает какая-то ночная птица. – Разве они кого с собой возьмут? Туда же стремно идти. Пограничники повсюду, примут за шпиона или невозвращенца – и все, кирдык. А вдруг вы облажаетесь, и все из-за вас засыплются?

– Мы и одни можем пойти, – говорит Марина. – Что для этого нужно, ну, кроме места?

– Чё нужно? – переспрашивает Вадик. – Нужен этот… тонератор…

– Что?

– Чё «что»? Тонератор – он и есть тонератор. Какой-то тон делает… нет, не делает, а как это…

– Генерирует, – догадывается Лёва.

– Ну да. Потому и тонератор.

– А где его берут? – спрашивает Марина.

– За бабки покупают, – отвечает Вадик, – ну, или воруют.

– У кого?

– А я почем знаю? Даже Димка, небось, не знает, хотя я спрошу, конечно. Может, и знает. Про полнолунье он же мне говорил.

– Что говорил? – спрашивает Марина.

– Ну, что полнолуние – лучшее время для Перехода.

– Почему? – спрашивает Лёва.

– Слушай, рыжий, это ты такой умный и знаешь все «почему», – огрызается Вадик, – а мы обычные пацаны, знаем только «как», «чё» и «почем».

– Ну как тонератор добыть, ты тоже не знаешь, – буркает Лёва. А Марина задумчиво говорит:

– Полнолуние… значит, у нас неделя. Успеем подготовиться.

– Трепло ты, Лёва, – недовольно говорит Ника. – Ты зачем при этом Вадике все выболтал?

– Чего я выболтал? – обижается Лёва. – Я вообще ничего…

На улице уже стемнело. Редкие снежинки планируют на землю в тусклом свете вечерних фонарей. Друзья идут к метро – провожают Марину.

– Без тебя он бы про Заграничье ни в жизнь не догадался, – говорит Ника. – Хорошо еще, ты про Орлока сказать не успел…

– Ты, Ника, все-таки зря его так, – говорит Лёва. – Он же хочет как лучше. И к Гоше нормально относится, сразу видно.

– Тебе легко говорить, – отвечает Ника, – а я с ним целый год училась. Знаешь, какая он сволочь?

– Знаю, знаю, – отвечает Лёва, – но, может, он изменился?

– Такие не меняются, – говорит Ника.

– Почему? – говорит Марина. – Мы же меняемся? Почему Вадику не измениться?

– Да я вообще считаю, – отвечает Ника, – что трепаться надо меньше. Мало ли кто нас услышит?

Нас услышит, думает Лёва. А месяц назад казалось: нет уже больше нас, все разбежались. Но как пришла беда – они снова вместе.

Эх, еще бы Гоша был здесь – совсем было бы хорошо!

– Кому надо нас слушать? – говорит Марина. – Я, кстати, дядю Колю спросила про телефон – правда ли, что всех слушают.

– И что? – спрашивает Лёва.

– Они специально такие слухи распространяют, чтобы народ лишнего не болтал. Нет, мол, у них столько людей, чтобы всех прослушивать.

Ника пожимает плечами:

– Я бы на его месте так же ответила. Кто ж сознается?

– Может, есть какая-нибудь мертвая техника, – говорит Лёва, – чтобы компьютер слушал и какие-нибудь слова выделял…

– Тссс, – Марина прижимает палец к губам, – никому не говори, а то в самом деле такое придумают!

Они подходят к метро, Марина ищет в кармане пять копеек, Лёва смотрит на нее и думает: у нас все должно получиться. Теперь, когда мы снова вместе, мы справимся. И Марина снова будет наш проводник, как в прежние дни, как в том фильме из киноклуба: опасное путешествие и неведомые края, маленький отряд и смелая девушка во главе.

– Ну, пока, – говорит Марина, – завтра созвонимся.

– Пока, – кивает Лёва.

– Пока, – говорит Ника, но, когда Марина начинает спускаться, кричит ей вслед: – Марина!

– Чего случилось?

Марина останавливается, и Ника сбегает по лестнице.

– Слушай, – говорит она, – хотела извиниться… ну, за то, что тебе наговорила… Я была не права про тебя… и вообще… мы просто с Гошей поругались, ну и я…

– Да ладно, – машет рукой Марина, – я забыла уже все.

Но Лёва-то помнит бледное Маринино лицо и растерянный голос: это ведь неправда? я ведь никогда никого не предавала? – и не верит, что она могла забыть.

Да только такая уж она, Марина: если ради дружбы надо соврать – соврет запросто.

[Интермедия]

Снег скрипит под ногами

Вечерами здесь очень тихо. Лишь где-то лают собаки, да скрипит под ногами снег. Старики по аллеям гуляют, опираясь на палки, в одиночку, иногда парами. Желтые пятна фонарей, серебристые капельки звезд, черное небо над головой, пустота на душе.

Вот я и стал совсем старым, думает Павел Васильевич. В зимнем доме отдыха, по путевке от Общества ветеранов войны, среди таких же стариков, туда-сюда по аллее, туда-сюда. Желтый дом с колоннами в одном конце, черные кованые ворота – в другом… вот границы наших вечерних путешествий.

Над Границей тучи ходят хмуро… была такая песня когда-то.

Зимой рано темнеет. Тяжелое черное пальто давит на плечи, прижимает к земле. Протекающие подошвы ботинок оставляют на снегу следы, но неохота на них оглядываться: за двумя стариками, идущими впереди, тянутся четыре пунктирных линии, за тобой – две.

В сыром вечернем воздухе голоса приглушенные, как сквозь вату:

– …в пятницу приедут навестить… сказали, что наверняка…

– …вам, Михаил Николаевич, просто завидую…

– …и Машенька…

Машенька – это внучка, Михаил Николаевич всегда о ней рассказывает. И умница, и красавица, и отличница. Павел Васильевич только вздыхает: бывшие учителя не любят таких рассказов – слишком хорошо они представляют, какой на самом деле может оказаться этакая Машенька.

Какой? Да какой угодно. Скучной зубрилой. Заносчивой злюкой. Очаровательной бездельницей.

Может, впрочем, и правда оказаться умницей и красавицей. Чего только на свете не бывает…

Павел Васильевич улыбается. Почти тридцать лет проработал в школе. Как с войны вернулся, доучился в пединституте – и в школу. Каждый год три класса выпускали, иногда четыре. Это ж сколько у него было учеников? Выходит, несколько тысяч. Никогда раньше не приходило в голову посчитать.

Да и как сосчитаешь? Они же все разные, друг на друга не похожие. Не палочки для счета, не яблоки из задачек для первоклашек.

– …привез из Заграничья…

– …не одобряю этих…

– …зато прочные и яркие…

Нехорошо подслушивать, сам себе улыбается Павел Васильевич. Надо отстать или, наоборот, обогнать Михаила Николаевича и Бориса Григорьевича. Они ведь постарше меня, думает Павел Васильевич и прибавляет шаг.

Двое стариков идут не спеша, опираются на палки, останавливаются то и дело. Павел Васильевич проходит мимо, слышит, как Борис Григорьевич наставительно говорит: для того-то Границу и провели! – и поднимает указательный палец к желтому фонарю, тускло бликующему в широких линзах его очков.

Кто поглупей да понеопытней, принял бы Бориса Григорьевича за сановника в отставке, чиновника на пенсии – а тот всю жизнь проработал где-нибудь на заводе, выше начальника цеха не поднялся, да еще и получил, небось, пару лет в «минус пятом». Теперь говорит, конечно, что по ошибке.

Именно такие и любят рассуждать, для чего провели Границу.

А вот Павел Васильевич не знает, для чего. Когда-то думал, пытался понять, а теперь – неважно. Скоро уже уходить, туда, на ту сторону этой самой Границы. Не как в войну – в огне и крови, с оружием в руках, – а как снег из черного неба под подошвы ботинок: тихо, бесшумно, не спеша.

Навсегда.

Может, по ту сторону Границы и узнает, зачем ее провели.

Десять лет назад, вспоминает Павел Васильевич, была в школе молодая учительница, Катерина Витальевна, но все ее звали, конечно, просто Катя. И вот как-то после урока вбегает она в учительскую – руки трясутся, лицо красное, чуть не плачет. Павел Васильевич ее, разумеется, спросил: Катя, что случилось? – и она рассказала, как восьмиклассники пристали на уроке с вопросом: зачем было проводить Границу, если у мертвых самые лучшие вещи и самое интересное кино? Она им в ответ, что до Проведения Границ мертвые эксплуатировали живых и вот тогда-то и накопили все эти богатства, а ребята ее на смех подняли: мол, как же можно было на столько лет накопить? Понятно, что мертвые это все сами делают. И живые им теперь совсем не нужны, отлично и так справляются.

Павел Васильевич, конечно, не знает точно, что они Кате наговорили, – больно уж она сбивчиво рассказывала. Ну, налил воды, погладил по головке, сказал: успокойся, деточка! – а тут как раз Валентина Владимировна заходит. Что такое? Что за слезы? В чем дело? Кончай реветь! Выпей воды! Прекрати истерику!

Школьники звали Валентину Владимировну Рыбой. Наверное, из-за глаз, пустых и холодных, а может, в шутку: рыбы молчаливы, а Валентина – ого-го какая громогласная. Вот и в тот раз орала на Катю так, что стекла дрожали:

– А ты им сразу – ах, не знаете? Идите читать учебник! Кто больше всех смеялся? Вот этот? А ну к доске! А вот тебе двойка за невыученный урок! А вот тебе в дневник замечание! И чтобы пришел с родителями завтра! Вот как с ними надо, а вы, Катя, рыдаете, как дура!

Понятно, что дети Валентину не любили, хотя педагог она неплохой, предмет свой знает хорошо. А когда завучем стала, сама в район ездила вместо директора, на все совещания и проработки. Добилась, чтобы отремонтировали физкультурный зал. Выбила компьютеры для класса информатики. Поездки на базу отдыха организовала. Вообще, много хорошего сделала.

На этой базе отдыха они и разговорились – единственный раз за все пятнадцать лет совместной работы. Дети уже улеглись, Валентина сама проверила, по коридорам прошла, в каждую комнату заглянула – все ли спят? – ну вот учителя и решили посидеть. Откуда-то появилась бутылка, потом другая… Павел Васильевич еще удивился, как Валентина ловко опрокидывает стопку за стопкой. Сказал ей:

– Я и не знал, Валентина Владимировна, что вы так водку уважаете! – а она ответила:

– Ну, это я на войне научилась.

– Как на войне? – удивился Павел Васильевич. – Вы же меня на десять лет моложе – какая война, вы еще девочкой были, кто же вас воевать пустил?

Тогда она стала рассказывать, а когда закончила, он заметил, что все уже разошлись, они вдвоем в комнате, только луна за окном в черном небе – надкусанным желтым блином.

…Мертвые появились еще до рассвета. Они были высокие и красивые, в черной форме, затянутые в кожаные ремни, в блестящих фуражках с высокой тульей. Их начищенные сапоги скрипели по свежему снегу – и с тех пор Валентина не могла слушать, как скрипит снег, сразу внутри все сжималось, точно стиснутое мертвой рукой в черной кожаной перчатке. Они выгоняли жителей из домов, вытаскивали из постелей, сонных, не успевших одеться. Гнали по улице, как пастухи гонят коров, поторапливали криками и ударами прикладов. Маленькая Валя бежала вместе со всеми, сестра Люда держала ее за руку, и она навсегда запомнила тепло Людиной руки.

Когда рассвело, их согнали к большому амбару, где до войны хранили зерно. Сейчас амбар пустовал. Один мертвый сбил замок с двери и что-то пролаял на своем мертвом языке. К амбару подъехала машина, из нее вынесли катушку с проводами, подсоединили к большой темной коробке, которая тут же откликнулась тихим жужжанием. Потом мертвые стали загонять всех внутрь амбара, там было темно, и от этого Вале наконец стало страшно, потому что она всегда боялась темноты, хотя была уже взрослая девочка, десять лет. А что маленькая и худенькая – ну, так это неважно, все равно считала себя взрослой, хотя, конечно, младше Людки. Было стыдно бояться темноты, и она только тихонько всхлипнула, но Люда все поняла, потащила ее куда-то в дальний угол. Взрослые кругом кричали, кто-то плакал, баба Маша из крайнего дома выла чужим, незнакомым голосом. Вот, сказала Люда, смотри сюда, – и отодвинула доску в стене. Слабый лучик света упал ей на лицо. Видишь, сказала Люда, совсем не страшно. Светло же, правда? А потом нагнулась к Вале и зашептала на ухо: лезь туда и беги в лес. Беги и не оглядывайся, поняла? И добавила: а то я тебе все уши оборву.

Она тогда была маленькая и худенькая, Валентина Владимировна. Она одна сумела протиснуться в щель и выбраться из амбара. Те, кто старше, не пролезли бы. Те, кто младше, не убежали бы далеко.

Валя все сделала, как велела Люда, – и только на опушке леса не выдержала, обернулась. Наверное, захотела узнать, почему на снегу пляшут красные отблески, словно вдруг посреди деревни взошло яркое летнее солнце.

Обернулась – но не замерла, не превратилась ни в снежный столп, ни в соляную статую. Закрыв рот ладошкой, Валя бросилась в лес и бежала до тех пор, пока не перестала слышать крики и треск горящих домов. Может, она убежала далеко, а может, уже некому было кричать, и нечему было гореть.

Весь день она брела по лесу, а когда начало смеркаться, ее нашли двое партизан. На них были оборванные тулупы, подвязанные веревкой, сбитые валенки и дырявые рукавицы, серебряная звезда сияла на замызганных шапках-ушанках.

С тех пор Валентина накрепко запомнила: все мертвое – прочное и красивое, все живое – рваное и ветхое.

С тех пор Валентина не любила мертвые вещи и тех, кто не понимает, зачем провели Границу.

На крыльце Павел Васильевич оглядывается – фигуры двух стариков едва виднеются в темноте, размытыми темными силуэтами на тускло белеющей дорожке. Он открывает дверь и входит в дом – как и все загородные дома, построенные до Проведения Границ, этот напоминает не то храм, не то усыпальницу: колонны, треугольный фронтон, выбитые над входом слова на мертвом языке. Для многих ветеранов этот дом – последняя остановка перед уходом.

Ночью Павел Васильевич лежит в кровати, трое соседей сопят, храпят и присвистывают во сне. Как в больнице, думает Павел Васильевич. Даром, что комнаты называются «номера», а не «палаты».

Он вспоминает, как после инфаркта лежал в больнице. К нему еще пришла Марина Петрова из седьмого класса и рассказала об атаке зомби, о гибели Арда Алурина, о будущем походе на Белое море. Они попрощались, словно не думали больше свидеться: он мог не выйти из больницы, она – не вернуться с Севера.

В тот раз они остались живы, погибла только Зиночка. На похоронах Павел Васильевич украдкой смотрел на Марину и трех ее друзей. Они стояли плечом к плечу, серьезные, повзрослевшие, словно бойцы поредевшего отряда, который вернулся с передовой. Они уже не дети, подумал Павел Васильевич и понял, что никогда не спросит Марину, что на самом деле случилось на Белом море.

Несколько тысяч учеников. Все разные. Никого не перепутаешь. Но эти четверо так и стоят перед глазами: Марина, Ника, Гоша и Лёва. Что с ними сегодня? Где они? О чем думают, к чему готовятся? Почему он этой ночью вдруг вспомнил о них?

За окном – желтый фонарь, а дальше – занесенные снегом аллеи, черный узор ворот, треугольные силуэты елей в лесу. И надо всем – черное небо с серебряными точками звезд. Хрипят и посвистывают во сне соседи. Павел Васильевич закрывает глаза и вспоминает своих четырех учеников.

Если бы я только мог их увидеть снова, думает он. Если бы я только мог их увидеть и помочь им…

Если бы я мог…

8

Кирилл снимает с полки толстый том в тканевом переплете без суперобложки.

– Это история нашего мира с Мая и до войны.

– Ну, мы же это два года назад проходили, – пожимает плечами Ника, – зачем на инглийском читать?

Кирилл смеется:

– Проходили? Да в школе сплошное вранье! Их послушать – у нас тут отлично, а в Заграничье – ужас да и только. Поверь мне, все совсем наоборот.

– В каком смысле – наоборот?

– Наоборот в том смысле, что у них – клево, а у нас – хреново.

Он говорит это таким тоном, что Нике становится не по себе. Конечно, она для того и пришла сюда, чтобы еще поговорить с Кириллом о Заграничье, но когда он так небрежно произносит это свое «у них клево», Нику охватывает злость.

Ну да, она сама, когда ругалась с Мариной, говорила примерно то же – но это же она и Марина! В конце концов, вместе сражались с зомби, вместе спасли Гошину маму, вместе похоронили Зиночку. Марина знает: Ника может сколько угодно ругать наш мир – но если завтра начнется война, они плечом к плечу встретят армию мертвых врагов.

А Кирилл? Пожил пару лет в Заграничье – и у нас ему, видите ли, хреново!

Поэтому Ника говорит, словно отвечает на уроке у доски:

– Не так уж у них и клево. Там ведь и безработица, и инфляция, и много еще чего…

– Это тебе в школе рассказали? – спрашивает Кирилл.

Нет, не в школе, хочет ответить Ника, мне Майк говорил! Но, конечно, молчит, они ведь договорились никому ни слова ни о Майке, ни о том, что случилось на Белом море, – особенно теперь, когда Учреждение отправило Гошу в Заграничье, до полнолуния всего несколько дней, а они так и не поняли, как перейти Границу.

Ника считает: если ничего не придумают, надо идти в Учреждение, пусть их отправляют вслед за Гошей. А если Лёва не захочет – ну что ж, она все равно пойдет. Все-таки она одна оставалась рядом с Гошей, когда Лёва и Марина ушли в другие школы, она одна могла ему помочь.

И вообще, Ника уверена: это ради нее Гоша назвался убийцей Орлока. Эх, если бы тогда у Марины она не кричала: Наверное, эмпэдэзэшники меня ищут, чтобы наградить! – может, все бы и обошлось. А так, выходит, из-за нее Гоша и пошел в Учреждение.

Значит, мне Гошу и спасать, думает Ника. Только мне – что бы там ни решили Лёва с Мариной.

На самом деле она знает, что Лёва и Марина его не бросят. Теперь они снова вместе: исчезнув, Гоша снова их объединил.

Вот только как перейти Границу?

Потому она и пришла к Кириллу: может, удастся что-то узнать? А как пришла – отвлеклась: больно уж классно у Кирилла дома. Марина бы обзавидовалась.

Ладно, три комнаты – но какие! Потолки – высоченные, три метра с половиной, не меньше; на полу – такой ковер, что нога проваливается, как в мох на Белом море; на стенах – диковинные маски, то с рогами, то с клыками… нестрашные, на самом деле. В Заграничье такие всюду продаются, объяснил Кирилл, из отсталых областей привозят на продажу.

Но главное – два огромных книжных шкафа, а там за стеклянными дверцами блестят разноцветными корешками книжки, почти все на мертвых языках. Ника в жизни столько не видела разом – даже задохнулась от изумления, а потом выдохнула – ух ты! – точь-в-точь как Гоша.

А что, если в одной из этих книг – ответ на вопрос о том, как перейти Границу?

Может, взять и спросить Кирилла прямо? Вон Лёва разболтал все Вадику, так почему ей нельзя спросить Кирилла? Он же был в Заграничье – возможно, знает, как переходят? А она вместо этого как дура спорит с ним.

Какой-то глупый спор. Недовольная Ника садится на диван, обхватив колени руками.

– Да ладно тебе, – Кирилл садится рядом, – я же там жил. Там нормально. Ну да, безработица есть, но это только бездельники не могут найти работу. А что – лучше, когда все ни фига не делают, а уволить никого нельзя?

Ника вспоминает Гошину маму и вздыхает.

– Тебе видней, – говорит она, – ты вон какой умный, – и она кивает на книжный шкаф.

– Знаешь, Ника, – говорит Кирилл, и его рука как бы невзначай опускается ей на плечо, – на самом деле, чем больше читаешь – тем больше вопросов. Вот у нас почти не говорят о «минус пятом годе» – и никаких вопросов нет. Ну, то есть вот случилась такая незадача, многие люди по ошибке были арестованы и даже ушли. Но когда почитаешь мертвые книги, узнаешь, как над людьми издевались, как их пытали, мучили… и не абы кого, а тех самых людей, которые проводили Границу всего за двадцать лет до этого! – так вот, когда это прочтешь, спрашиваешь себя: а зачем это было?

– То есть как «зачем»? – не понимает Ника. – Разве все на свете происходит зачем-то?

– Не знаю, – говорит Кирилл, – может быть, и не все. Но ты сама подумай: он же не случайно «минус пятый год», пятый год до начала войны. Все те, кто погибли в Учреждении, стали мертвыми, и, наверное, они-то войну и готовили.

Ника знает, конечно, отчего на самом деле случилась война, Ард Алурин рассказывал в заброшенном доме. Но – ни слова.

– Или вот еще, – продолжает Кирилл, – Проведение Границ. Пока мы живем здесь, нам говорят, что Границу провели для того, чтобы защитить живых от мертвых. А когда поживешь в Заграничье, видишь, что это ерунда. Мертвые-то живут лучше нас! И пока Границы не было, мы, выходит, так же хорошо жили!

– Но мы же – не мертвые, – отвечает Ника. – Мы не можем жить как мертвые.

– Ерунда, – говорит Кирилл, – нет никакой разницы, живые или мертвые. Ты думаешь, будь я мертвый – ты бы догадалась?

Ника вспоминает Майка: да, в самом деле, на первый взгляд не отличишь. Вот только Майк говорил, у них нет времени – и, значит, ему сейчас столько же лет, сколько было. А Ника повзрослела.

– Выходит, живым Проведение Границ не нужно, – продолжает Кирилл. – Мертвым тоже. Но ведь зачем-то это сделали? Кто-то на этом выиграл? Но кто? И как? Вот и получается: чем больше узнаешь, тем больше непонятного.

Ника переводит взгляд на стену напротив окна, где висит картинка: двое, обнявшись, идут под дождем, блестит булыжная мостовая, сквозь туман виднеются островерхие здания…

– Это вы из Заграничья привезли? – спрашивает она.

– Да, – кивает Кирилл, – купили на набережной. Там стоят художники, продают свои картины. Очень клево. Опять же – непонятно, почему у нас такого нет. Я по этим художникам скучаю. Вообще много по чему скучаю.

– По чему еще? – спрашивает Ника, и Кирилл начинает рассказывать, как на улицах продают каштаны, такие горячие, что обжигают пальцы, как по ночам светятся огни реклам и вращаются неоновые лопасти мельниц, как в маленьких кафе мертвые пьют кофе с рогаликами (кофе – из маленьких чашек, а рогалики называются коркасоны), как солнечным днем сидят прямо на траве, играют на гитаре и пьют вино (и при этом нигде нет пьяных), как переливается свет в разноцветных стеклах витражей…

– А на набережной, – продолжает Кирилл, – парочки обнимаются и целуются… вот так, – и он обхватывает Нику, разворачивая лицом к себе. Его губы уже почти касаются Никиных, но тут она отталкивает его и вскакивает:

– Ты чего?!

– Да я только хотел показать, – отвечает Кирилл, и она видит, как краска заливает его лицо, и он сразу становится похож на Лёву, который всегда так забавно краснеет.

– Нечего мне показывать, – говорит Ника. – Отлично знаю, как это делается.

И сразу вспоминает Гошу – их первый поцелуй на раскачивающейся под ветром вышке, истошный крик Марины, стук собственного сердца – и, не успев одернуть себя, спрашивает:

– А как попадают в нужную область, когда уже Границу перешел?

– На мандельброте, – отвечает Кирилл. – Садишься в специальное кресло, а потом как будто засыпаешь… ну, или проваливаешься куда-то. На самом деле, очень неприятно, даже страшно. И в Заграничье так же попадают. А ты почему спросила?

– Любопытно просто, – пожимает плечами Ника, стараясь казаться равнодушной. – Интересно, как оно устроено.

Но у тебя, небось, нет никаких серьезных книг на эту тему?

– А вот и есть! – обижается Кирилл и выуживает с полки толстый том в цветной суперобложке.

Ника листает непривычно белые страницы, вглядывается в незнакомые инглийские слова.

– Про то, как попадают в нужную область Заграничья?

– Не совсем, – качает головой Кирилл, – просто про Переход и так далее… Только ты с ней поосторожней… не свети никому… ну, понимаешь? Мертвая и все такое.

– Понимаю, – кивает Ника, а затем, подумав, добавляет: – Спасибо.

9

Телевизор у Майка – просто блеск! Гоша никогда таких не видел: огромный экран, почти что метр, да еще и плоский. На экране поют две мертвые школьницы в полосатых гольфах и клетчатых юбках:

Мы долго болели,

Мы ушли в один день!

Нас не остановят!

Не остановят!

Не остановят!

– Под ниппонок косят, – говорит Майк, – у нас нынче мода на все ниппонское. Сырая рыба, морские водоросли, школьницы в носочках и так далее.

Он щелкает пультом от телевизора. О таком Гоша только слышал – можно переключать программы на расстоянии, с ума сойти! Теперь на экране двое парней. Мертвые джинсы сползают с них так, что видны трусы.

– Чего это у них со штанами? – спрашивает Гоша.

– Тоже мода, – отвечает Майк. – Думаю, производители трусов проплатили. Или устроители концертов, чтобы получить еще одного клиента для продукт плейсмента.

Вы подумайте только, миллионы зрителей увидят вашу продукцию и ваш логотип на резинке! Омерзительно, правда?

Гоша кивает. Не то чтобы омерзительно – как-то по-дурацки.

– И ведь главное, – продолжает Майк, – когда я завтра приду в школу, полкласса уже будет щеголять трусами наружу! Хорошо еще, если одни мальчишки.

– Ну, если девчонки, это даже клево. Сексуально, – Гоша хихикает и тут же соображает: теперь Майк младше его, наверное, с ним еще рано говорить про секс.

– А у них, чувак, и так один секс на уме, – говорит Майк. – Секс и мода. Я думаю, это потому что у нас тут застывшее время. Прикинь, здесь я вечно хожу в восьмой класс. Каждое утро иду в эту гребаную школу, слушаю долбаных учителей, тусую с придурочными одноклассниками – а на следующий день то же самое. Просто День хорька какой-то, прикинь?

Гоша снова кивает. Зачем я пришел к Майку, думает он. Забыл, дурак, что от него никогда никакой пользы. И как я только мог поверить, будто кто-то хочет его завербовать?

– И главное – все кругом делают вид, будто это нормально, – продолжает Майк. – Будто так и должно быть. И никого это не колышет – ну, кроме меня, конечно. Я, наверно, какой-то особенный. Типа этого, из «Матрикса». Видел?

– Не-а, – говорит Гоша.

– О, надо тебе обязательно глянуть! – говорит Майк. – Суперское кино! Супер-гипер-мега-крутое. Уже немодное, но все равно – высший класс! У вас ведь так говорят: высший класс?

– Иногда, – соглашается Гоша.

– У вас круто, – говорит Майк, – я помню. Жалко, что я больше к вам не могу.

– Почему?

– Ну, окно закрылось, прохода нет… Не знаю… мы еще не проходили в школе. Да и не пройдем уже, как ты понимаешь. Вечный восьмой класс. Не высший класс, а средний. Так можно сказать?

– Не уверен, – отвечает Гоша. – По-моему, «средний класс» не говорят. Средняя школа есть, а среднего класса – нет.

– Надо запомнить, – кивает Майк, – а то я живой язык уже забывать начал – говорить-то не с кем… Как там, кстати, Марина?

Гоша пожимает плечами и равнодушно отвечает:

– Нормально.

Майк снова щелкает пультом. Певцы вроде другие, но штаны точно так же свисают почти до колен.

– Весь класс завтра так будет, – говорит Майк, – уж ты мне поверь. У вас, небось, так себя не ведут. У вас же вся жизнь впереди, глупо ее тратить на всякую ерунду. Если бы мои одноклассники знали, что когда-нибудь вырастут, тоже бы себя так не вели. Одевались бы нормально, трусы внутри, штаны – снаружи, на всякую дурацкую моду внимания не обращали бы. А так у нас мода – единственное, что меняется. Прикинь, а?

– Неужели нельзя отсюда сбежать? – спрашивает Гоша и, схватившись за эту возможность, продолжает: – Давай придумаем, как нам пробиться на ту сторону Границы.

– Давай, – улыбается Майк. – Но, если честно, у меня нет ни одной идеи. А у тебя?

Гоша не успевает ответить: раздается звонок в дверь. Майк поднимается и идет в прихожую. Слышится мужской голос:

– Почта. Распишитесь в получении.

А потом крик Майка, многоногий топот, звон стекла.

Гоша вскакивает, но поздно: в комнату врываются несколько мужчин в пятнистой форме, лица закрыты низко опущенными шапками с прорезями для глаз. Об-гру, думает Гоша, надо принять боевую стойку и… Но его сбивают с ног, заламывают руки, холодный металл, щелчок наручников. Гошу волокут к двери, краем глаза он успевает заметить на телеэкране тех же псевдониппонок в полосатых гольфиках. Они поют:

Очертания грез,

Очертания губ,

Ситуация SOS,

Ситуация упс…

Вот как это называется – упс, думает Гоша, но что-то тяжелое ударяет его по затылку, и он теряет сознание.

10

Может, в самом деле – спросить, думает Лёва. Саша Бульчин ведь не учитель, он всего лет на пять нас старше, он ведь должен понимать: есть законы природы, они нерушимы, а законы, которые придумали люди, – их можно и нарушить. Я думаю, если сказать про Переход Границы, он поймет. Особенно если объяснить: это нужно, чтобы спасти друга.

Лёва возвращается домой. Всего-то сорок пять минут, из них полчаса на метро. Одно удовольствие – стоишь в углу вагона, читаешь книжку. Главное – свою остановку не проехать. А вот дорога от метро дико длинная. Хотя, казалось бы, всего десять минут, до старой школы было семь. Три минуты разница – а тащишься, как старик какой-то.

Лёва загребает ногами снег и думает про Сашу Бульчина. Знает Саша способ перейти Границу или нет? А если знает – скажет? А может, не спрашивать про Переход, а сразу спросить про тонератор. Мол, скажите, как собрать в лаборатории тонератор? Или лучше: на каком физическом принципе основан тонератор?

Или не спрашивать самому, а подговорить Сережу Вольфина – пусть он, умник, спросит. С него станется – встанет на уроке и спросит.

Нет, так нехорошо. Лучше самому спросить. И надежнее, и честнее.

Лёва поворачивает за угол – теперь до дома рукой подать. Уже видна скрытая под снегом соседская машина, зачехленная на зиму. Зачем только людям машины? Все время их ремонтируй, возись с ними… Если бы у Лёвы были деньги, он бы ездил на такси. Скажем, от метро до дома. Минута – и готово! Правда, до этого пришлось бы полчаса стоять в очереди: почему-то около метро всегда очередь за такси. Неужели так много богатых, которым не жалко ни времени, ни денег, чтобы только проехаться на машине? Удивительное дело.

Лёва уже почти у подъезда, когда дверь распахивается и навстречу выбегает Шурка.

– Ой, Лёвка, – кричит она, – как здорово, что я тебя встретила! Тут звонил этот… из «пятнашки»… сказал, что достал какой-то тунератор.

– Тонератор, – поправляет по привычке Лёва и тут же добавляет: – Только об этом не орут на всю улицу, поняла?

Марина представляла Диму высоким и мускулистым, а оказалось – чуть выше Вадика и, может, в плечах немного шире. Ничего особенного. Обычный парень, типа тех, что летом толпятся у пивного ларька, даже одет так же. Наверное, выходя из дома, Дима надевает какие-нибудь мертвые джинсы – но здесь, на кухне, он щеголяет в растянутых на коленях трениках и синей майке, застиранной до белесости. Все густо посыпано пеплом, да и неудивительно: сигарета словно прилипла к Диминой губе. Время от времени он гасит окурок в блюдце и выщелкивает из пачки следующую сигарету.

– Короче, отведут вас к мужику, у которого есть тонератор, – говорит он. – А в уплату закупитесь там по списку, здесь мне отдадите.

– А что в списке? – спрашивает Марина.

– Ты, девочка, не суетись, – говорит Дима, – все узнаешь в свое время. Нормальный список, правильный. Джинса там, шузы, музон… ничего незаконного.

– Это глупо, – подает голос Лёва. – Если мы все равно переходим Границу, тогда и привозить надо что-то серьезное, чего здесь у мертвых не купишь. Риск тот же, а прибыль выше.

– Прибыль-фигибель, – говорит Дима, – на серьезное у вас бабок не будет. А на мелочевку, говорят, там легко заработать.

– А безработица? – спрашивает Марина.

– Это для мертвых безработица, – отвечает Дима, – а живые всегда работу найдут. Мне пацаны говорили.

– Понятно, – кивает Марина.

– А тонератор позволяет попадать в нужную область Заграничья? – спрашивает Лёва.

– Не знаю, – пожимает плечами Дима. – А вам чё, не все равно в какую?

– Нам не все равно, – говорит Марина.

– Угум, – Дима сплевывает сигарету и, чиркнув спичкой, прикуривает новую. – А вообще, ребзя, вы чего за Границу претесь?

– Из научного любопытства, – отвечает Лёва, и Марина под столом пихает его ногой.

Она торопится: дома ее ждут Гошины мертвые журналы. Каждый вечер Марина со словарем разбирает аннотации статей – и когда до полнолуния остается всего два дня, находит-таки статью о том, как настроиться на нужную область Заграничья.

11

Вот уже полчаса они кружат по улицам, застроенным одинаковыми пятиэтажками. Наверное, нас специально так водят, думает Лёва, чтобы мы не запомнили адрес и потом не пришли сюда сами. Еще бы глаза для надежности завязали.

Проводник – незнакомый парень в мертвой куртке, узких синих джинсах и темных очках – встретил их у метро, рядом с газетным киоском.

– Это вы, что ли, от Димона?

– Мы, – ответила Марина.

– Да вы дети совсем, – удивился парень и, подумав, добавил: – Ну ладно. Пошли, что ли.

Темных очков он так и не снял, хотя солнца не было и в помине. Тоже для конспирации, думает Лёва.

За эти полчаса он немного устал ходить кругами – тем более что за плечами у него рюкзак, куда он предложил сложить все их вещи. В их числе не только оставленные Гошей пистолеты, но и куча всякой всячины, которую взяли с собой девочки. Вон, Ника даже какую-то мертвую книгу захватила – Марина еще посмеялась, мол, думаешь в Заграничье своих мертвых книг нет? Но Лёва книги уважает, пусть даже и на языке, который с трудом может разобрать. Эх, сейчас бы он с радостью обсудил с Никой, что за книга и о чем, но при парне в темных очках все помалкивают, и с каждой минутой молчания Лёве все неуютней. Каково оно – живым оказаться по ту сторону?

Наконец, они останавливаются.

– Вот сюда, – говорит парень. – Пятый этаж, сто четвертая квартира.

– А дальше что? – спрашивает Марина.

Парень пожимает плечами:

– Дальше – как повезет.

Человек на пороге смотрит на них, будто изучая.

– Да вы дети совсем, – говорит он.

Ответить ему, что ли: а вы совсем старик? – обиженно думает Лёва.

Мужчина в самом деле немолод: скрюченная спина, седая кучерявая борода, волос на голове – две пряди, свисающие вдоль морщинистых щек пепельными спиралями.

– Ну ладно, проходите, коли пришли, – говорит он и добавляет: – Молодые люди.

Удивительно, думает Лёва, никогда бы не подумал, что бифуркационная точка будет не в каком-нибудь старом доме или там в лесу, а в обычной квартире, да еще в новой пятиэтажке. Впрочем, изнутри квартира не такая уж обычная: на полу – густой ковер, на стенах – причудливые, явно мертвые картины, на полках – книги, даже больше, чем у самого Лёвы. На некоторых корешках – мертвые буквы. Вот у кого нет проблем достать мертвую книгу, думает Лёва.

– Помогите ковер скатать, молодые люди, – говорит старик.

Вчетвером они с трудом сматывают в рулон тяжелый ковер. На паркетном полу процарапана звезда в круге.

– Что делать, знаете? – спрашивает старик.

– Не совсем, – говорит Марина. – Я только знаю, как настроиться на ту область Заграничья, где есть нужный нам живой человек.

– Милая девушка, – говорит старик, – это почти бесполезное знание: живые люди долго в Заграничье не задерживаются. Хотя… мне интересно… не расскажете, что это за способ?

– Да, пожалуйста, – говорит Марина: – Все участники Перехода должны вспомнить этого человека, вызвать у себя в сознании его образ, сосредоточиться на нем и, что бы ни случилось, удерживать его в мыслях, как ребенок держит материнскую руку.

– Звучит разумно, – кивает старик, – хотя слышу об этом в первый раз. А на кого вы собираетесь настроиться?

– На нашего друга, – говорит Ника.

– Я бы спросил, что ваш друг делает в Заграничье, – говорит старик, – но мне кажется, что вы не ответите мне. Не так ли?

– Вы правы, – кивает Марина, – не ответим. Но мы все равно хотим попросить вашей помощи, потому что мы не знаем, как осуществить сам Переход.

Лёва снова удивляется: как же она здорово держится, как умеет найти нужный тон.

– Осуществить Переход очень просто, – говорит старик. – Главное – там, дальше, в промежуточных мирах, не забывать, что всё нереально.

– Всё? – спрашивает Ника.

– Ну да. Все, что вы увидите, услышите, почувствуете, – все нереально. И вы сами там тоже нереальны. Как в телевизоре.

Или в игровом автомате, думает Лёва и вспоминает, как Бульчин объяснял, что можно присоединить человека к компьютеру, чтобы тот создал рукотворный сон.

– Вас нет. Есть только ваше сознание.

Старик, кряхтя, нагибается и открывает нижнюю дверцу книжного шкафа.

– Помогите, молодые люди, – снова просит он. Вдвоем с Лёвой они устанавливают в центре звезды небольшой ящик, что-то вроде лежащего экраном вверх телевизора. – А теперь садитесь вдоль окружности, – говорит старик, – и возьмитесь за руки.

– Разве нас не должно быть пятеро? – спрашивает Ника.

Старик смеется в седую бороду.

– Милая девушка, – говорит он, – неужели вы думаете, что то нечто, которое перенесет вас через Границу, умеет считать?

– А почему всюду пишут, что пять человек – лучшее число для открытия прохода в Границе? – не отступает Ника.

– Если меньше – за руки держаться неудобно, – ухмыляется старик. – Приходится сидеть слишком близко к тонератору. А если больше – слишком далеко.

– Понятно, – кивает Марина. – Можно начинать?

– Пожалуйста, молодые люди, пожалуйста. Садитесь в круг и смотрите на тонератор, когда он заработает.

И не забывайте – как это вы сказали? – удерживать в сознании ментальный образ, как ребенок – руку матери. Если, конечно, сможете сконцентрироваться на чем-то, кроме тонератора.

– А в чем проблема? – спрашивает Лёва.

– Не спешите, не спешите, молодой человек. Сейчас всё сами поймете.

Они садятся в круг. Лёва представляет себе Гошу – таким, каким впервые встретил в детском саду: деловитым мальчиком в коротких штанишках и колготках, вечно сбившихся гармошкой.

– Привет, – говорит ему Гоша.

Старик нагибается и щелкает тумблером. Зажигается экран, и комнату наполняет слабое жужжание. Тон постепенно меняется, экран пульсирует в такт. Почему-то в голове всплывает: жалко, не попрощался с Шуркой, – но Лёва старается не терять из виду Гошу, который становится все старше и старше. Вот он уже в об-грушной форме, принимает боевую стойку. Мерное мерцание и вибрирующий гул словно раскачивают комнату. Левины глаза прикованы к тонератору, пальцам передается дрожь Марининых и Никиных рук. Гоша уже выглядит так же, как при последней встрече, но облик его расплывается, скользит, ускользает. Монотонная пульсация словно усыпляет Лёву, он крепче сжимает Маринины пальцы и старается вернуть Гошу. Лёву подташнивает, веки словно налиты свинцом: надо было ей сказать, – он хочет посмотреть на Марину, но не может повернуть голову, хотя нет, все-таки может, но никакой Марины нет, и комнаты нет тоже, лишь какие-то вращающиеся колеса – откуда они здесь? Что за ерунда? Нет, конечно, никаких колес, но ничего другого тоже нет, Лёвины пальцы хватают воздух: наверно, я просто закрыл глаза, надо их открыть, вот и все, – думает Лёва, но уже знает, что смотреть, в сущности, не на что: вокруг нет ничего, кроме огромной бескрайней пустоты, что пульсирует слева и справа, клубится за спиной, распахивается перед самым лицом. Здесь нечем кричать, не на кого надеяться. Из последних сил Лёва пытается вызвать в памяти Гошино лицо, но почему-то видит Марину: в модных мертвых джинсах, со школьной сумкой через плечо. Она улыбается, и Лёва хочет позвать ее, но вместо слов рот заполняет пустота. И та же пустота черной воронкой проглатывает его.

12

Голубоватый дымок сигареты поднимается к высокому потолку. Сигарета, конечно, мертвая – здесь все мертвое. Трудно к этому привыкнуть. Мертвые сигареты. Мертвый костюм. Мертвый галстук. Мертвые пальцы барабанят по мертвому столу. Мертвая ноющая боль в виске. Мертвый доброжелательный голос:

– Пойми, сынок, мы желаем тебе добра. У тебя просто нет другого выхода – только сотрудничать с нами.

Гоша сидит на низком неудобном стуле. Голова кружится – возможно, потому, что он не помнит, когда спал последний раз. Впрочем, нет, помнит: еще по ту сторону Границы, в мире живых.

– Для тех, кто послал тебя сюда, ты невозвращенец. Нарушил инструкции, провалил задание…

Высокий мертвый мужчина – уже пятый, кто его допрашивает, – представился полковником Стилом, хотя на нем не военная форма, а черный пиджак с открытой грудью, белая рубашка, галстук-бабочка. Ну да, соображает Гоша, он же полковник контрразведки.

– Вот и получается, что для них ты – изменник. Невозвращенец.

Гоша трясет головой, и по лицу полковника идет рябь, будто на экране плохо настроенного телевизора. Вообще, стоит пошевелиться – и все вокруг подрагивает, вибрирует, расплывается.

– Нет, – говорит Гоша, – я как раз собирался вернуться. Я об этом и говорил с Майком…

Черт! Может, не надо было признаваться? Вдруг он подставил Майка? Вдруг весь допрос – только маскировка для того, чтобы Гоша выдал друга?

Если только Майк в самом деле друг. Как у него квартире так быстро появилась полиция?

– Да, мы знаем, – кивает полковник Стил, – но наши коллеги в Заграничье ни за что в это не поверят. Они решат, что мы тебя перевербовали.

Он называет Заграничьем наш мир, думает Гоша. Ну правильно, как же им его называть? По ту сторону Границы – значит, Заграничье.

– Что вам от меня нужно? – шепчет Гоша.

Собственный голос кажется чужим. Может, потому что он совсем не чувствует губ? Ни губ, ни языка… Гоша хочет дотронуться до лица, но не может поднять руку. Нет, руки не связаны. И он вовсе не так устал, чтобы не хватало сил пошевелиться, – только он не может управлять своим телом.

– Что нужно? – улыбается Стил. – Если честно – ничего. Просто хочется помочь парню в беде, вот и все.

Гошино тело сидит на низком неудобном стуле, и Гоше кажется: он видит себя со стороны – неловкая скрюченная поза, руки на коленях, согнутый, понурый. Нет бы выпрямиться, посмотреть врагу в глаза… но Гоша не может пошевелиться.

Словно во сне, думает он. Словно в каком-то треклятом кошмаре.

– По нашим законам ты не совершил никаких преступлений, – продолжает полковник. – Не мы установили Границу, и мы не наказываем за ее пересечение. А здесь, у нас… ну, пришел к старому другу, поговорил про жизнь… никакого криминала, правда?

Левое веко у Стила дергается, как от нервного тика. Легкая волна судороги пробегает по щеке, один раз, потом еще. Он мне подмигивает, понимает Гоша, и от этого заговорщицкого подмигивания становится еще страшней.

А может, это сон? Я несколько дней не спал, теперь вырубился. И вот мне снится все это… непослушное тело, подмигивающий полковник контрразведки.

– Будешь спокойно жить у нас. Устроим в одну школу с Майком Алуриным. Деньгами, само собой, поможем, так что жилье, одежда, гаджеты – тут все будет тип-топ.

По гладкой полированной столешнице разбегаются волны, рябь искажает отражение, и кажется, что полковник подмигивает двумя глазами, кривит тонкие губы и поводит носом из стороны в сторону.

Тип-топ, повторяет про себя Гоша. Тип-топ.

– А потом вы захотите снова разрушить Границу и захватить наш мир, – говорит он.

– Что за глупости!

Полковник смеется, и от его смеха вся комната приходит в движение: гладкие оштукатуренные стены морщатся, стекла в окне взрываются переливами солнечных зайчиков, ковер под ногами шевелит всеми складками, точно пытается уползти. Только сигаретный дым остается неподвижным – сизое облачко над Лёвым плечом контрразведчика.

– Что за глупости, – повторяет полковник. – Мы никогда не хотели разрушить Границу. Зачем убивать курицу, несущую золотые яйца!

– А во время войны… – начинает Гоша, не чувствуя губ.

– И во время войны мы не хотели разрушить Границу, – отвечает полковник. – Может, подвинуть ее местами… но не разрушить. Да и вообще – мы всегда хотели договориться. Были, конечно, отдельные уроды… – полковник вздыхает. – …уроды, типа Орлока Алурина. Но мы, мы всегда стремились подходить к проблеме Границы реалистично. Профессия обязывает, понимаешь ли, быть реалистом.

Стил снова закуривает, потом отходит к окну и смотрит на город, раскинувшийся внизу. На мгновение Гоша тоже видит прямоугольные высотные здания, словно гигантские игрушечные кубики, поставленные на попа. Улицы превращают город в расчерченный на квадраты лист школьной тетради, и только широкий проспект перечеркивает его по диагонали.

– Орлок был урод, – повторяет полковник, – и мы благодарны тебе и твоим друзьям, что вы решили за нас эту проблему.

Гоша кивает, словно хочет сказать пожалуйста, – но на этот раз ничего не может произнести.

– Это, кстати, ты его? – спрашивает Стил. – Или кто? Рыжий очкарик? Девочка из шпионской семьи?

Марина, что ли, удивляется Гоша. Почему же у нее семья шпионская? Ах да, дядя Коля из Учреждения. В самом деле… он знаком с племянницей шпиона. Смешно.

Смешно, да так, что Гошино хихиканье мелким звоном разливается по комнате.

– Не угадал? – удивляется полковник. – Значит, четвертая… как ее там? Ника Логинова?

Гоша вздрагивает, словно его разбудили. Он замечает, что снова может шевелиться, и первым делом ощупывает лицо.

Какая это, оказывается, радость – двигаться.

– Это я его убил, – говорит он.

Ну конечно, все опять повторяется. Глаза полковника Стила отливают сталью, точь-в-точь как глаза эмпэдэзэшников, допрашивавших его несколько дней назад. Да, он снова на допросе, но не в Учреждении, а в мертвой контрразведке. И снова спрашивают о том же – кто убил Орлока?

Все остальное, вдруг понимает Гоша, было только маскировкой. Вот для чего это все – узнать, кто убил Орлока.

Почему это так важно?

– Нет, сынок, – говорит полковник Стил, – ты не убивал Орлока. Теперь мы точно знаем. И лучше бы тебе сразу сказать, кто из твоих друзей это сделал. Я понимаю, вы были там вместе. Но кто-то один воткнул нож, правда? И это был…

Полковник выжидающе замирает, глядя Гоше в глаза.

– Это был я, – отвечает Гоша, – я же говорил.

Говорил – но совсем в другом месте, совсем другим людям. Хотя полковник Стил и начод Ищеев… кажется, будто их отлили из одной формы, как оловянных солдатиков из игрушечного набора.

– Не ври, сынок, – говорит Стил, – не ври мне. Иначе тебе придется об этом пожалеть. Ты просто скажи кто – и мы тебя отпустим. Пойдешь на свободу, будешь жить здесь, в самой богатой области, в лучшем городе. А? Другие могут об этом только мечтать, а тебе всего-то надо назвать одно имя.

– Это был я, – повторяет Гоша – и тут стул под ним исчезает. Удар об пол отдается болью в голове, Гоша стонет, хочет закрыть глаза, но веки не слушаются.

Над ним склоняется лицо полковника Стила. Стальные глаза близко-близко, поблескивают, словно два пистолетных дула.

– Не ври, – еле шевеля тонкими губами, говорит Стил. – Мы точно знаем, что это не ты. Скажи – кто, и мы тебя отпустим.

– Это был я, – повторяет Гоша, и боль взрывается под черепной коробкой, словно мозг лопнул под давлением, как воздушный шарик.

– Не ври, – снова повторяет полковник Стил, – только не ври мне, сынок. Назови имя – и ты свободен. Ну же!

– Это был я, – шепчет Гоша, – я, я, я!

13

Черная воронка выплевывает Марину у полуразрушенного павильона. Ржавый железный каркас, гнутые рамы с облупившейся краской, почти ни одного целого стекла. Внутри павильона куда-то под землю ведет лестница, бетон на ступенях искрошился, тут и там торчат куски арматуры. Марина ежится от холода, кутается в легкую куртку. К ногам падает жухло-красный лист.

Марина поднимает голову. Она стоит у высокой металлической мачты, покосившейся, скрипящей на ветру. На самой верхушке раскачивается покореженная конструкция из железных прутьев и осколков стекла. Хмурые тучи плывут по небу.

Засыпанная листьями дорожка карабкается от павильона в гору. Вдоль дорожки – полуголые осенние деревья. Марина проходит несколько метров и оглядывается. Теперь хорошо видно: на верхушке мачты поскрипывает гнутая буква «М».

Это ее станция метро. Конечная остановка, названная в честь нового микрорайона.

Что случилось, думает Марина, почти бегом поднимаясь в гору. Неужели война? Мертвые применили какое-то новое оружие?

На обычно оживленной улице никого нет. Как и раньше, где-то вдали виднеются панельные дома, но их силуэты изменились. Вместо идеальных прямоугольных очертаний – скосы, ступенчатые линии, тупые углы.

Сухие бесцветные листья медленно падают с деревьев. Сколько же лет прошло, думает Марина. Помню, с ребятами обсуждали: деревья вырастут лет через тридцать.

Конечно, я же была в Заграничье – а там нет времени, и не знаешь, когда вернешься. Выходит, здесь прошло тридцать лет. Или сорок.

…Я была в Заграничье? Но почему я ничего об этом не помню?

Теперь, поднявшись на холм, Марина лучше видит знакомые дома. Сразу понятно: в них давно никто не живет. Стекла выбиты, балконы обвалились, кое-где обрушились целые секции, и пустота зияет посреди прямоугольного силуэта – словно улыбка человека, лишенного переднего зуба.

Дорога направо ведет к ее дому, и Марина поворачивает в другую сторону. Она не хочет видеть, что сталось с квартирой, куда она с родителями въехала всего несколько месяцев назад, – достаточно с нее развалин. Она опускает глаза: асфальт изъеден трещинами, сквозь них пробивается ядовито-желтая трава.

За спиною – тявканье и вой. Марина оглядывается: за ней следом трусит несколько бродячих псов. Ввалившиеся бока покрыты струпьями, уши разорваны в драках, языки высунуты. Псы приближаются ровным шагом, Марина думает: мне нужна палка, а еще лучше – спички или зажигалка. Сделаю факел, и собаки убегут. Она озирается: на холодной, покрытой жухлыми листьями земле ни одной палки.

Марина бежит к лесу. Собаки чуть отстали, но все равно следуют за ней.

Чувствуют мою готовность драться, думает Марина. Уважают и боятся.

Она улыбается – впервые с тех пор, как оказалась здесь.

Куда исчезли люди, думает Марина. Ни живых, ни мертвых, никого.

Впрочем, мертвых только еще не хватало. Марина нервно смеется.

От леса тянет сыростью, запах гнилостного тумана ударяет в ноздри. Неужели и лес тоже… думает Марина, но не успевает решить, что тоже, уже видит: там, где был лес, простирается болото. Деревья повалены или стоят лишенные листьев, и даже поздней осенью ясно: они никогда не зазеленеют снова. Пузыри газа лопаются на поверхности ржавой воды.

Марина выуживает из грязи длинную заостренную палку – видимо, кто-то срубил молодое деревце, чтобы перебраться через трясину, да и бросил на берегу.

Вот и хорошо, думает Марина. По крайней мере, у меня есть оружие.

Собаки почти догнали, полукругом медленно надвигаются на Марину. С нарастающей тревогой она понимает, что бежать некуда: болото закрывает путь к отступлению. Она выставляет вперед свое копье и, поводя заточенным концом из стороны в сторону, наступает на собак.

При схватке со стаей, вспоминает Марина, первым делом нужно атаковать вожака. Если удастся его убить, победа обеспечена.

Вожака определить нетрудно: крупный рыжеватый пес с разорванным левым ухом и проплешиной на спине. По тому, как он движется, понятно, что, несмотря на раны, он все еще самый главный в стае.

Полукруг голодных собак сжимается. Марина тычет палкой, словно раззадоривая. Она знает, что будет делать, если пес бросится, – но как быть, если он останется равнодушен к палке, отойдет и атакует позже? Не успевает решить – вожак прыгает, и Марина отскакивает, выставив палку перед собой. Рык переходит в вой, рыжий пес хрипит среди подгнивающих листьев, Марина выдергивает палку из раны и, медленно отступая, оглядывается: ну, кто следующий? Псы рычат, а потом торжественно смыкают круг над умирающим вожаком – не то отдать последние почести, не то добить.

Марина осторожно обходит стаю и заросшей асфальтовой дорожкой бежит к школе, оставляя за спиной рык и истошный визг.

Это ее языковая спецшкола, но некогда новое здание растрескалось до неузнаваемости. И где доска, на которой написаны имена тех, кто был на войне? Где лозунг над входом: «Кто не учит язык своего врага, обречен выучить его как язык хозяина»?

Марина распахивает дверь. Скрип ржавых петель пронзительно отдается в прохладном осеннем воздухе, битое стекло хрустит при каждом шаге. Все покрыто белесой пылью, густой и глубокой, точно свежевыпавший снег. Облупившаяся краска на стенах свисает лохмами, вход в гардероб перегорожен перевернутыми скамейками. Обычные скамейки, в каждой школе есть такие. Сидя на них, переобуваются по утрам младшеклассники, а ребята постарше только ставят ногу, чтобы завязать шнурки, – в старой школе Рыба всегда ругалась, что они пачкают сиденья. Видела бы она сейчас эту школу!

Выставив перед собой на всякий случай палку, Марина идет мимо гардероба. Некоторые вешалки выломаны с корнем, но вот на крючке висит одинокий мешок со сменкой, раскачиваясь, хотя нет ни сквозняка, ни ветра.

В конце коридора – кабинет директора, над дверью – часы, как обычно – серебряная звезда в круге. Но стрелок нет, да и висят часы неправильно: шестерка наверху, а двенадцать внизу. В детстве звезда напоминала Марине человека, раскинувшего ноги-руки, – этот висит вниз головой.

Марина поднимается по лестнице. Перила, отполированные штанами и юбками сотен школьников, теперь тоже покрыты белесым налетом, Марина старается к ним не притрагиваться.

В коридоре второго этажа свалены в кучи парты и стулья. В дальнем конце – засохшее дерево в кадке, длинные сухие листья свисают седой бородой. Все покрыто той же пылью, но почему-то на стене по-прежнему хорошо виден яркий рисунок: пограничник поднимает ребенка навстречу счастливому летнему солнцу.

На полу Марина замечает тетрадку. Подцепляет ее палкой – в воздух взлетают хлопья пыли – и читает на обложке: Тетрадь ученицы 3 «А» класса… – но тут слышит за спиной какой-то шум. Отбрасывает тетрадку, оборачивается, выставив копье, – и вовремя: на лестничной площадке стоят трое псов.

– Пошли вон! – говорит Марина, и самый крупный кидается к ней. Она успевает воткнуть острие в живот, шкура лопается с каким-то бульканьем, пес, скуля, отползает, оставляя за собой след из крови, слизи и внутренностей. – Ну, кто еще хочет? – кричит Марина и бросается в атаку. Собаки боятся, если напасть на них первым, думает она. Она и сама боится, тем более что эти твари не собираются убегать, а только еще злее скалят желтые клыки и хрипло рычат, надвигаясь.

Марина ударяет копьем того, что слева. Острие насквозь пробивает ему горло, пес подпрыгивает, разбрызгивая кровь. От неожиданности Марина выпускает палку и с ужасом видит, как умирающий зверь в три прыжка достигает лестницы и скатывается по ступенькам, унося с собой ее оружие.

Теперь она один на один с последним псом. Он задумчиво смотрит на Марину, чешет лапой за ухом, а затем прыгает.

Марина успевает отскочить за поваленную парту, но когти цепляют плечо. Куртка на плече разъезжается, словно ее вспороли ножом. Когда пес снова атакует, Марина бьет его тяжелым металлическим стулом. Зверь падает у ее ног, и Марина еще несколько раз обрушивает стул ему на голову. Пахнет гноем и кровью, как во время фульчи-атаки.

Вот только тогда их было пятеро, а сейчас она одна.

Пес дергается последний раз и затихает. Марина оглядывается: дверь одного из классов приоткрыта. Она идет туда, держа за ножку окровавленный и гнутый стул.

Марина сразу узнает класс: в нем она училась первые три года. Даже не удивляется, почему ее старая школа вдруг оказалась в этом районе, роняет стул и начинает осматривать комнату, где провела столько времени в детстве.

Да, никаких сомнений: тот самый класс. На стене – карта столицы, звездочками отмечены места экскурсий. Вот только бумага выцвела и расползлась, а штукатурка облупилась, обнажив кирпичную кладку. В проходах между партами валяются учебники, на учительском столе – пустая бутылка из-под кефира с засохшим одиноким цветком. Марина переводит взгляд на школьную доску – на ней прилежным почерком отличницы, выдерживающей правильный наклон, написано: «Прощай, Марина! Мы больше никогда не увидимся!»

И тогда Марина подходит к своей парте – второй в среднем ряду, – смахивает пыль с низенького стула, садится, неудобно упираясь коленями.

Мне же было здесь хорошо, думает Марина, почему оно все разрушилось? Это был уютный класс, меня здесь никто не обижал, Татьяна Михайловна на меня даже никогда не кричала – почему все так вышло? Я любила свою школу, счастливая бежала сюда каждое утро, думала, что, когда вырасту, другие девочки станут приходить сюда и им будет светло и радостно, как было мне, – почему всего этого больше нет? У нас был такой красивый район, я надеялась, когда деревья вырастут, он станет еще лучше – почему все испортилось навсегда? Я не Ника, думает Марина, я никогда не хотела, чтобы этот мир разрушился. Мне нравилось мое детство – почему его больше нет и не будет? Ни у меня, ни у кого? Почему все должно было случиться именно так?

Что сталось с мечтами всех, с кем Марина ходила по улицам нового микрорайона, ездила в метро, сидела за соседней партой, покупала мороженое после уроков и играла в снежки, что сталось с мечтами и надеждами всех, кто верил, что счастье неизбежно и вечно, а будущее – светло и радостно? Их мечты и надежды… они истлели, превратились в густую белесую пыль.

И Марина плачет – закрыв лицо руками, одна в пустом полуразрушенном классе.

14

Черная воронка выплевывает Нику в длинный пустой коридор – коридор словно из того сна, где она бесконечно идет, чтобы снять трубку, а телефон все звонит и звонит, и Ника заранее знает, что́ услышит в ответ на свое обреченное «аллё». Но на этот раз – никакого телефона, просто коридор, и Ника идет, а потом открывает дверь и входит в комнату.

Наверное, это моя комната, думает Ника. Наверное, я выросла и теперь живу здесь – потому что всю жизнь я хотела жить в таком доме. На полу яркий узорчатый ковер, на подоконнике горшки с цветами, одна стена вся в стеллажах, книги на самых разных языках – ну, ничего удивительного, Ника, наверное, успела их все выучить. К окну развернуто глубокое кресло, и даже со спинки видно, какое оно уютное: сядешь и не захочешь вставать. В центре комнаты круглый столик, в вазе – свежесрезанная роза, а вокруг стола – старинные стулья с гнутыми ножками и резными спинками. На стене напротив стеллажа висят картины и большая фотография черноволосой девочки, смеющейся и счастливой.

Как я сюда попала, думает Ника. Неужели я выросла и сама не заметила? Интересно, что со мной теперь? Кем я работаю? Кто мой муж? Девочка на фото, наверное, моя дочь – даже похожа на меня, если присмотреться.

Ника смеется – и слышит тихий вздох, будто слабое эхо. Ника оглядывается. Кажется, в комнате никого, но она ясно различает чье-то дыхание, может, даже всхлип. Она подходит к окну и заглядывает в кресло: поджав под себя ноги, там сидит женщина.

– Вы кто? – спрашивает Ника.

– Я здесь живу, – говорит женщина. – А ты кто, девочка?

Ника не знает, что ответить.

– Меня зовут Ника, – говорит наконец она.

Женщина кивает. На вид ей лет тридцать пять, она в темной рубашке и черных джинсах, короткие волосы растрепаны, глаза красные и опухшие.

– У вас очень хорошая квартира, – говорит Ника, чтобы не молчать.

– Наверное, – пожимает плечами женщина.

Ника присаживается на корточки рядом с креслом. Так сидеть неудобно, можно принести стул, но почему-то не хочется.

– У вас что-то случилось? – спрашивает Ника. – Я могу вам чем-то помочь?

Она и сама знает, что говорит не то. При одном взгляде на женщину понятно: у нее в самом деле что-то случилось. И помочь ей Ника не сможет.

Женщина качает головой.

– Все, что случилось, – уже случилось, – говорит она, – больше ничего не случится.

Ника вспоминает, как далекой ночью на Белом море говорила у костра с Зиночкой, утешая ее и еще не зная, что Зиночке скоро уходить навсегда. Тогда Ника в первый раз утешала взрослого человека – и поэтому сейчас накрывает ладонью руку женщины (никакого маникюра, ногти обкусаны почти до корней) и тихо говорит:

– Расскажите.

– Зачем? – отвечает женщина, но руки не отдергивает.

– Я не знаю зачем, – говорит Ника, – просто расскажите.

Женщина вздыхает и закрывает глаза. Она долго сидит неподвижно – может быть, спит? – но затем вздыхает снова и спрашивает:

– Видишь фотографию на стене?

– Да, – говорит Ника. – Красивая.

– Это моя дочь, – говорит женщина. – Ее звали Наташа, – тонкие губы начинают дрожать, и после паузы она добавляет: – Ее больше нет.

– Она… ушла?

Женщина кивает.

– Она же совсем маленькая, – говорит Ника. – Как же так? Несчастный случай? Авария?

Она и сама не заметила, как у нее вырвались эти слова: несчастный случай, авария. Мама и папа.

– Нет, – качает головой женщина, – болезнь. Менингит. Врачи думали – грипп, а когда спохватились, было уже поздно. Всего-то неделя.

Ника молчит и только кончиками пальцев гладит руку женщины. Что тут сказать? Ника и сама сто раз слышала все эти слова: как ужасно!.. и как же вы теперь?.. но жизнь на этом не заканчивается!.. держитесь! Нет, ничего подобного Ника говорить не собирается. И про маму и папу тоже не скажет: что же они, будут меряться горем? Выяснять, что хуже – потерять ребенка или родителей?

– Наташа была такая красивая, – говорит женщина, – такая добрая. Такая заботливая. Хотела себе котенка или щенка, чтобы за ним ухаживать. А я ей не разрешала, говорила: подрасти еще немного. Если бы я знала! Господи, если бы я знала! Я бы все ее желания выполняла, я бы ее баловала круглые сутки, я бы от нее ни на шаг не отходила! А я дура была, все хотела, чтобы девочка хорошо училась, школу получше подобрала, репетиторов домой приглашала! Не тем я занималась… не про школу надо было думать, а про больницу! Лучше бы я с хорошими врачами заранее познакомилась, чтобы они Наташеньке нормальный диагноз вовремя поставили. Она бы со мной сейчас была, если бы не я…

По щекам женщины текут слезы, тонкие бескровные губы вздрагивают.

– Но вы же не знали… – говорит Ника. – Вы же хотели как лучше для нее, вы же ее любили…

– Мало я ее любила, – всхлипывает женщина, – мало! Я думала, у нас еще целая жизнь, а вышло… так оно и вышло – целая жизнь, только очень короткая. Была – и кончилась. Теперь уж ничего не поделаешь: ни для Наташеньки, ни для меня.

Какая я дура, думает Ника. Мне казалось, в этой квартире живут счастливые люди, сама хотела так жить. А тут вот что…

– А ваш муж? – спрашивает она. – Наташин папа? Где он?

Женщина смотрит на Нику, словно не понимая.

– Леша? Он там остался, где ж еще?

– Где – там?

– Ну там, с живыми, – говорит Наташина мама. – Он там, а я тут.

– Так вы…

– Я мертвая, да, – говорит женщина. – А ты разве нет?

– Я – нет, – отвечает Ника. – То есть я думаю, что нет.

– А как ты сюда попала? – и впервые женщина смотрит на Нику с интересом.

– Неважно, – отвечает Ника. – Так получилось… мне надо было…

– Деточка, – говорит женщина, – сюда живые не попадают. Мне тоже сюда надо было. Я Наташеньку здесь хотела встретить – вот и ушла через неделю после нее. Дура была.

Не встретила я ее тут – и не встречу. Все у меня не как у людей: ни дочку нормально вырастить, ни уйти по-нормальному.

– Это как – по-нормальному? – спрашивает Ника.

– Ну, когда срок придет… от болезни или от старости… не так, как я. Я думала: либо Наташу встречу – либо все забуду. Забуду, что у меня была дочка и что ее больше нет. Но когда человек сам уходит – он помнит то, что было, когда он уходил. Помнит смутно, как сквозь туман, – а потом начинает забывать. Я знаю, у меня был муж, – но не помню, как я его любила. У меня были друзья, родители – я знаю это, но не помню ни одного радостного дня, ни одной счастливой минуты. Все, что мне осталось, – то, что было со мной, когда я уходила, то, что было в сердце. Вот это и осталось со мной навеки. Навсегда. Знала бы я – ушла бы, когда Наташенька была со мной. Я, наверное, была тогда счастливая, мне же наверняка с ней было хорошо. А теперь я даже вспомнить не могу. Я – дура, я ушла, когда уже все потеряла. И вот сижу здесь, в этом кресле… всегда буду здесь сидеть… тут ведь нет времени.

Значит, вот что такое – вечность, думает Ника. Самый страшный, самый безнадежный момент жизни, застывший в неизменности, в постоянстве, навсегда. Как в кошмарном сне, когда она идет по коридору… как в первый день после похорон родителей…

– Зачем, зачем вы это сделали? – кричит Ника. – Вы же могли дальше жить! У вас же могли быть еще дети! Вы же не родителей потеряли, как я! Жизнь на этом не заканчивается! Как вы могли!

Ника плачет. Ей кажется, что теперь она тоже навсегда останется в этой комнате, в мире, где остановилось время, где она обречена вечно смотреть в лицо Наташиной маме, смотреть и видеть в ее глазах отражение своего отчаяния, своей бесконечной, безграничной тоски. Никогда ничего не изменится, никогда ничего не будет. Она, Ника, останется здесь навсегда – и забудет все хорошее, что случилось с ней: забудет тетю Свету, забудет Марину и Лёву, забудет Гошу. Останется только бесконечный путь по коридору, звонящий телефон, черная яма крематория. Может быть, еще Зиночкина мама, причитающая над гробом дочери:

– Деточка моя, маленькая, зачем ты ушла от нас, на кого ты нас оставила, как же мы будем без тебя, что же мы делать-то будем?..

Что мы будем делать, если не сможем даже вспомнить тех, кого любили? Если у нас отнимут последнее утешение – память о счастье?

Ты хотела изменить мир, говорит себе Ника, вот ты и получила другой мир, где никогда ничего не меняется. Мир, где нет ничего, кроме вины, отчаяния и тоски.

Вечный мир бессилия, скорби, боли.

Мир, где женщина, потерявшая дочь, и девочка, потерявшая родителей, ничем не могут помочь друг другу.

15

Черная воронка выплевывает Лёву, и сначала он не может даже пошевелиться. Все тело затекло, не двинуть ни рукой, ни ногой. Кругом темнота, из нее доносятся голоса. Сначала сбивчивый мужской голос, перескакивает с фразы на фразу, почти ничего не разобрать (…как требуют интересы науки…), потом вступает женский. Лёва почему-то представляет себе молодую худощавую брюнетку.

– Главное, чтобы у нас хватило биоматериала, – говорит она.

– Решается вопрос финансирования, – другой голос, опять мужской, но неспешный и рассудительный, – мы не можем позволить себе ошибку.

– …в результате симбиоза, который можно использовать для записи человеческих эмоций, – продолжает первый мужчина.

Это ученые, думает Лёва. Я попал в какую-то лабораторию. Это хорошо. Я люблю ученых. Ученые – мудрые люди, наверняка смогут объяснить, что происходит. И наверно, даже помогут найти Гошу.

– Объект номер пять очнулся, – говорит женщина.

Лёва чувствует на щеке холодные пальцы, потом – резкий свет в глаза: с него сняли повязку. С непривычки Лёва щурится, ничего не может разглядеть.

– …в прекрасном состоянии, – говорит Торопливый.

– Оставьте его на потом, – распоряжается Неспешный.

Привыкнув к свету, Лёва видит, что лежит в большой просторной комнате. Кровать чуть наклонена от изголовья к ногам, а у него под мышки продеты петли, на которых он полувисит. Руки примотаны к телу, ноги обездвижены – хорошо еще, можно шевелить головой. Справа трое в белых халатах: полный немолодой мужчина – это, очевидно, Неспешный; второй, высокий, взъерошенный, в больших круглых очках, – Торопливый. Девушка, вопреки Лёвиным предположениям, оказалась блондинкой. Впрочем, в самом деле – молодой, стройной и худощавой. Когда она приближается, Лёва слышит, как постукивают каблуки.

– Очнулся? – спрашивает она, нагибаясь к кровати.

– Да, – кивает Лёва. – А как я сюда попал?

– Авария, – говорит девушка, – у тебя поврежден позвоночник. Но не переживай – мы быстро поставим тебя на ноги.

– Вы ученые? – спрашивает Лёва. Ему очень важно знать ответ на этот вопрос: Лёва и сам хочет быть ученым, для того и пошел в математическую школу. Математика – основа всех наук.

– Скорее, врачи, – говорит девушка.

– Но и ученые, конечно, тоже, – добавляет Торопливый. – Занимаемся биоинформатикой.

– Не болтайте лишнего, доктор Кронен, – строго говорит Неспешный. – Пойдемте, пусть Клара сделает ему укол, чтобы не переутомился.

Двое мужчин выходят из комнаты, девушка (Клара?) чем-то позвякивает за спиной у Лёвы. Потом он слышит стук каблучков, красивое лицо склоняется над ним, ласковый голос говорит:

– Ну, теперь тебе нужно отдохнуть, – короткая острая боль в плече, и Лёва снова проваливается в пустоту.

Придя в себя, он понимает, что в комнате кто-то есть. Тонкий голос монотонно бубнит – бум, бух, бух, бух – где-то слева. Лёва пытается повернуть голову, но видит только край кровати.

– Эй, – говорит он, – ты кто?

– Привет, – отвечает мальчишеский голос, – я Дэвид. Я попал в аварию и теперь здесь лежу.

– Я тоже, – говорит Лёва, и только теперь удивляется: какая еще авария? Он же осуществлял Переход. Как он попал в эту больницу? Наверное, какой-то провал в памяти, вот что. Может, при Переходе случилось. Надо спросить у Клары и у этих двух… биоинформатиков.

– Мне сказали, меня сегодня прооперируют, – говорит Дэвид, – и, если все будет хорошо, я смогу снова ходить.

– А так не можешь? – спрашивает Лёва.

– Ну да. Мне сказали, у меня поврежден позвоночник, но я им не верю.

– Почему?

– Да я не помню, чтобы я откуда-то падал или меня что-то ударяло, – говорит Дэвид. – Они, конечно, говорят, у меня шок. А мне кажется, я заснул, а потом проснулся вот здесь. Наверно, меня украли во сне. Как в кино, знаешь?

Лёве интересно посмотреть на соседа, и он вертится изо всех сил, но две петли тянут вверх, не давая лечь на бок. Руки и ноги по-прежнему связаны.

– Какая-то дурацкая больница, – говорит Дэвид. – По-моему, они шарлатаны. Сегодня утром напустили мне в голову жучков…

– Каких жучков? – Лёва даже дернулся.

– Маленьких таких. Я разглядеть не мог, зеркала-то нет, и руками не потрогаешь. Но они там ползали и щекотали.

– Ненавижу насекомых, – признается Лёва. – А ты не спрашивал, зачем это?

– Чего их спрашивать-то? – отвечает Дэвид. – Они же шарлатаны. Совсем ку-ку. Сказали – подготовка к операции. Валить отсюда надо, вот что я думаю.

Как тут свалишь, думает Лёва, когда связан по рукам и ногам? Может, лучше довериться? Вроде нормальная больница – чистая, светлая. Да и врачи… Лёва привык доверять врачам. И тем более – ученым.

Раскрывается дверь, и Лёва видит, как Клара и Торопливый проходят мимо, направляясь к Дэвиду. Торопливый бормочет: Симбиоз создает бионы… – но Клара цыкает на него.

– Ну-с, больной Берг, – говорит она Дэвиду, – как самочувствие?

– Нормальное, – отвечает Дэвид.

– Вот и славно, – говорит Клара. – Значит, поедем в операционную.

– Настало время послужить науке, сынок, – добавляет Торопливый.

– …то есть наука послужит твоему выздоровлению, – поясняет Клара.

– Да-да, как же, – бурчит Дэвид.

Лёва слышит, как соседа перекладывают на каталку. Когда Дэвида провозят мимо, Лёва успевает увидеть его лицо: гладкая розовая кожа, светлые волосы, большие голубые глаза.

– Удачи! – говорит он.

– Тебе тоже, – отвечает Дэвид и исчезает за дверями палаты.

Вечером Лёва никак не может уснуть: все ждет, не вернется ли Дэвид. После операции его все равно должны отвезти в палату, ведь так? Чтобы не скучать, Лёва думает о Марине. Представляет, как они вместе спасают Гошу, отбивают его у целой армии зомби. Марина почему-то вооружена помповым ружьем, как у Сулако из фильма. Лёва успевает удивиться, а потом понимает, что уже спит и все это – только сон.

Под утро Лёве снится, будто он снова маленький, летом на даче с бабушкой Розой. Где-то неподалеку пруд, светит солнышко, жужжат мухи… противные мухи, ну их! Бабушка прогоняет мух сложенной вдвое газетой, но они все равно возвращаются… ззззззз… жжжжж… зззз… жжж…

Лёва просыпается. Теплое солнце светит в широкие окна. Вот откуда взялся сон, улыбается Лёва и тут в самом деле слышит: ззззз… жжжжж… зззз… жжжж… Звук идет откуда-то слева, с той кровати, где вчера лежал Дэвид.

– Эй, – говорит Лёва, – ты тут?

В ответ – только жужжание. Лёва что есть сил выгибается, пытаясь заглянуть на соседнюю кровать, но не пускают ремни под мышками. Ничего, говорит себе Лёва, сейчас чуть передохну и попробую еще разок. Он вспоминает, как Гоша учил концентрироваться перед боем, задерживает дыхание, мысленно сосредотачивается на движении, которое должен сделать, и резко поворачивается влево. Ремень впивается в правую руку, в шее что-то хрустит (неужели в самом деле позвоночник?), но из последних сил Лёва все-таки переносит вес тела на другую сторону кровати. Конечно, на бок он не лег, но хотя бы сдвинулся на четверть оборота. Он поворачивает голову, осторожно, чтобы привязанный к петлям противовес не утащил назад.

Теперь ему видно кровать Дэвида: да, там кто-то лежит. Лёва узнает розовую щеку, прядь светлых волос… но лицо вытянулось, вместо губ – ороговевшая щель, а глаза… нет, это не голубые глаза Дэвида. Вместо них над тем, что еще недавно было человеческим лицом, выступают две большие ячеистые полусферы.

Не человеческие глаза – глаза гигантской мухи.

– Дэвид, – шепчет Лёва, – Дэвид, это ты?

– Зззззз, – отвечает Дэвид, – жжжжж.

От ужаса волосы шевелятся у Лёвы на голове. А может, это не волосы? Может, это мелкие жучки? Те самые, которые подготовка к операции? Теперь понятно, что за операции они здесь делают: биоинформатика… симбиоз создает бионов… пора послужить науке, сынок…

Ну нет! Не так Лёва хочет служить науке, не подопытным кроликом в лапах безумных вивисекторов. Он еще вырастет, решит кучу задач, докажет десяток ключевых теорем… станет великим ученым… у Лёвы еще все впереди.

Если сегодня вечером он не превратится в гигантскую муху.

Через час Лёва понимает, что освободиться не может. Хитрая система креплений пусть и позволяет с большим трудом повернуться на бок, но о том, чтобы освободить руки или встать с постели, нет и речи. Что же остается? Лежать и ждать, когда придут Клара с Торопливым и увезут в операционную?

Ну нет. Если не можешь двигаться, остается только думать.

Лёва вспоминает все, что случилось в больнице, начиная с момента, когда в темноте он услышал голоса. Что они говорили? Биоматериал, финансирование, симбиоз… Теперь-то понятно, о чем они. Но все равно, что-то не дает Лёве покоя, что-то здесь не так.

Однажды у него было такое же чувство: когда на Белом море охотник Фёдор – а на самом деле Орлок Алурин – вел их к месту силы. Тогда Лёве тоже казалось, что какая-то деталь выбивается из общей картины, – и только в последний миг он понял: временами Фёдор забывался и переставал имитировать свой северный народный говор. Его выдал язык.

Язык! Точно! На каком же языке все разговаривают в этой больнице? Конечно, на мертвом языке – Лёва даже припоминает отдельные инглийские слова. Тогда почему он сам так легко все понимает, будто смотрит мертвый фильм с переводом? Почему сам так легко говорит?

Фильм с переводом? А может быть – сон? Тот самый рукотворный сон, о котором рассказывал Саша Бульчин? Когда-то совсем недавно Лёва уже вспоминал этот разговор… совсем недавно…

– Жжжжж, – говорит со своей кровати Дэвид, – ззззз…

Рукотворный сон, совсем недавно, что же это было? Лёве кажется: если он вспомнит этот разговор, он спасен.

Он слышит стук каблуков по коридору, потом голос Торопливого… они идут, времени совсем не осталось, что же делать?

И тут воспоминание всплывает в Лёвином мозгу, словно изображение на телеэкране. Ну конечно же! Старик в сто четвертой квартире, его напутствие: осуществить Переход очень просто, главное – в промежуточных мирах не забывать: всё, что вы увидите, услышите, почувствуете, – все это нереально. И вы сами там тоже нереальны. Вас нет. Есть только ваше сознание.

Стук каблуков в коридоре становится тише, женщина (может, вовсе и не Клара?) удаляется. Значит, у Лёвы еще есть время. Он закрывает глаза.

Надо отсюда сваливать, говорит он себе. Сосредоточиться. Вызвать Марину и Нику. Удерживать их образы. Сконцентрироваться.

Но нет, ничего не выходит. Жужжание Дэвида сбивает с мыслей. Марина превращается в Сулако, Ника отворачивается, закрыв лицо руками. Гоша? Но Гоша совсем далеко, подернут сверкающей рябью – не дотянуться, не вытащить. Нужен какой-то другой образ, который помог бы выбраться отсюда.

– Жжжжж, жужжат летние мухи, ззззз… – и бабушка хлопает их газетой. Они сидят на берегу пруда, а на другой его стороне вдруг распускается огромное сияющее дерево, прекрасное дерево с белыми цветами, что источают чистый, ясный свет. Этот свет манит Лёву, бабушка легонько подталкивает его в спину, он поднимается в воздух, гигантской мухой перелетает пруд и растворяется в сиянии цветущего кизила.

Из сверкающей кроны Лёва видит своих друзей. Вот Марина плачет в занесенной пылью родной школе, оплакивает разрушение, которое придет на смену всем мечтам и надеждам. Вот Ника держит за руку незнакомую женщину, ловя в ее глазах отсвет своего отчаяния. Вот Гоша на узкой железной койке, связанный по рукам и ногам, как сам Лёва пять минут назад.

Лёва видит их всех – и тогда протягивает две сияющие ветви Марине и Нике, оплетает их сверкающим коконом и выдергивает из кошмара, словно рыболов, бережно вытягивающий драгоценную золотую рыбку из самых темных глубин бескрайнего океана.

[Интермедия]

Дважды мертвый

Я повелевал живыми и мертвыми, я менял карту вселенной, я раздвигал границы и сужал. Я предавал друзей и уничтожал врагов.

Я был хитер, коварен, подл.

Я был великим ученым. Гениальным политиком. Выдающимся военачальником.

Теперь я никто.

Дважды мертвый. Повелитель промежуточного мира номер 854, начальник пересадочной станции на заброшенной железной дороге.

Не понимаете? Я объясню. Я всегда любил объяснения, мне нравится, когда у меня есть слушатели. Люблю смотреть, как в ваших глазах вспыхивает интерес, – вы думаете, это всего-навсего история, еще одна забавная байка. Рассказ о Великой Войне. Повесть о попытке разрушить Границу. Отчет о великом открытии… Почти никто не догадывается: все мои истории – о вас самих. Я не люблю пассивных слушателей – я люблю действующих лиц, послушных актеров, играющих в моей пьесе. Рано или поздно все понимают, какова их роль в историях, которые рассказываю я.

И тогда интерес в глазах сменяется ужасом.

Ну, слушайте.

Есть мир живых и мир мертвых. Есть Граница между ними – когда-то ее не было, теперь есть. Но и до всякой Границы между мирами были промежуточные миры. Пересадочные станции. Накопители. Лагеря для перемещенных лиц. Живой, перед тем как стать мертвым, должен пройти через них. Именно оттуда он попадает в ту или иную область Заграничья, именно там каждый встречается со своими самыми желанными страхами и самыми пугающими желаниями.

Конечно, профессионалы – орфеи и шаманы – умеют ходить из мира в мир, минуя эти неприятные края, но и орфеи с шаманами не избегут их после Окончательного Ухода.

Существует ли по ту сторону Заграничья еще один мир, мир дважды мертвых? Или погибшие мертвые просто перемещаются из одной мертвой области в другую? Никто не знает ответа, даже я не знаю. Знаю только, что для дважды мертвых есть свои промежуточные миры – в один из них вы и попали. Однажды вы уже были в промежуточном мире – да, когда покидали мир живых, – но ничего не помните об этом, не правда ли? Наверно, покинув этот мир, тоже всё забудете.

Но я-то не забуду. Я запомню.

Вы всё забудете – и, значит, для вас не важно, что здесь случится. Лишенные памяти, вы здесь только для того, чтобы развлечь меня. Чтобы добавить еще одно приятное воспоминание к моей коллекции.

Мне будет интересно с вами. Я приготовил для вас много увлекательных сюрпризов…

Промежуточные миры – это воплотившиеся мечты и кошмары их гостей.

В промежуточном мире номер 854 живет Орлок Алурин. Он считает себя повелителем этого мира, но на самом деле он только один из обитателей. Обычно дважды мертвые не задерживаются здесь, лишь некоторые остаются надолго. День за днем они облекают в эфемерную плоть сокровенные кошмары транзитных пассажиров.

Чернорабочие, которые превращают тайные страхи в пугающие видения. Не повелители, а мастеровые, прочно спаянные соперничеством и ненавистью. Им давно уже неинтересно пытать и мучить гостей. Их главная мечта и надежда – нащупать тайный страх напарника, унизить его, напугать, увидеть ужас в холодных мертвых глазах.

Иногда им это удается – и тут соперничество вспыхивает с новой силой. На том и держится промежуточный мир номер 854.

Орлок Алурин считает себя повелителем этого мира, потому что еще никто не нащупал его слабого места, не выведал его тайны. Но сам Орлок знает: в бесконечной галерее пугающих и манящих образов лишь один заставляет его сердце сжиматься от ярости и отчаяния. Хотя обычному зрителю он вряд ли покажется страшным – скорее трогательным.

Стоит закрыть глаза, Орлок Алурин видит все ту же картину: перед ним стоит худая черноволосая девочка. В руке ее – серебряный нож.

Орлок перебирает свою коллекцию. Как на экране волшебного фонаря, проносятся картины мучений и пыток, разорванные тела, разрушенные дома, лица, искаженные страданием. Содранная кожа ребенка. Обгоревшее женское лицо. Мужчина прижимает руками кишки, выпадающие из распоротого живота.

Смотреть на такие картинки приятно. Успокаивает. Значит, еще не вся сила утрачена, значит, он еще на что-то способен. Один удар ножа сбросил его с вершин власти в промежуточные, межеумочные области мертвого мира, в провинциальное захолустье Заграничья. Но Орлок не сдался. Он копит силы, он верит: однажды он вернется, однажды он доберется до тех, кто его уничтожил, он отомстит.

Он повелевал живыми и мертвыми, менял карту вселенной, раздвигал границы и сужал. Он предавал друзей и уничтожал врагов.

Он был великим ученым. Гениальным политиком. Выдающимся военачальником.

Теперь он никто.

Но сегодня… сейчас… в этот тонкий ломтик времени между жерновами вечного безвременья Орлок Алурин замирает. Видения страданий и мук рассыпаются, позабытые.

Орлок напряженно вслушивается.

Что-то случилось. Где-то далеко, а может – совсем рядом. Пока еще не разобрать, но Орлок Алурин уверен: он что-то слышит.

С каждой секундой уверенность крепнет. Да, так и есть: всем своим несуществующим телом, всем естеством, всем черным сердцем – он слышит.

Он слышит Зов.

Часть третья

Улица Св. Эльма

1

Они все еще держались за руки, когда спираль, раскручиваясь, вытолкнула их. Брякнулись на пол, не разжимая рук, и почему-то расхохотались. Ника смеялась, и слезы текли у нее по щекам, Лёва сложился вдвое, обхватив живот, Марина мелко вздрагивала от смеха – они хохотали, не замечая, где находятся, счастливые, что снова встретились, что они живы, что все случившееся только привиделось в промежуточных мирах.

Они смеялись, пока не услышали растерянный знакомый голос:

– Привет!

Они замолчали, и Марина первая ответила:

– Привет, Майк! – как будто они виделись совсем недавно, как будто Майк просто уезжал куда-то, а теперь вернулся, и они рады его видеть, вот все и говорят друг другу «привет», как будто ничего и не случилось, – сначала Марина, потом Ника и Лёва, и Майк смущенно улыбается и повторяет:

– Привет!

И вот вчетвером они сидят в комнате Майка, Лёва разглядывает плакаты на стене – Майк называет их постеры, – Ника небрежно проводит пальцем по книжным корешкам на полке, а Марина и Майк молча смотрят друг на друга, и Марина думает: я целовалась с ним, он признался мне в любви и казался таким взрослым, а теперь – теперь мне кажется, я старше, а он совсем еще ребенок. Хотя… сколько ему лет? Пятнадцать, как нам? Четырнадцать?

– Хотите чаю? – говорит Майк. – Или, может, вина?

Как он живет один? – думает Марина. У него не осталось ни дяди, ни отца… Где он берет деньги? Кто за ним присматривает?

– Вина? – переспрашивает Лёва. – О, давай! Никогда не пил мертвого вина, клево будет попробовать.

Марина, конечно, пила: на большие семейные праздники – Новый год, Проведение Границ, дни рождения – папа всегда наливал франкского или италийского красного. Живое вино она пила только с одноклассниками – дома его почти не признавали. Хорошее вино – мертвое вино, шутил дядя Коля.

Майк приносит из кухни бутылку, долго возится со штопором и наконец разливает по бокалам темно-красную жидкость.

– За встречу! – говорит он. Все чокаются, с переливчатым звоном, смущенными улыбками, почти шепотом повторяя «за встречу!» – и вот уже отставляют пустые бокалы, повисает неловкая пауза, и в конце концов Майк спрашивает: – Как же вы сюда попали, чуваки?

– О, это было целое приключение! – нарочито бодро говорит Лёва, и Марина вспоминает струпья штукатурки, засохший цветок в бутылке из-под кефира, прощальные слова на черной доске и серую плесень пыли, покрывшую мир ее детства.

– Да уж, приключение, – говорит Ника, зябко передергивая плечами, и Марина думает, что, наверно, никогда не решится спросить Нику, с чем та столкнулась в своем промежуточном мире.

– Мы совершили Переход, – говорит Лёва. – Сами. Без провожатых. Почти без инструктора. Ну конечно, в промежуточных мирах нас немного потрепало, но теперь мы здесь.

Немного потрепало! – повторяет про себя Марина, а вслух говорит:

– На самом деле это Лёва нас спас.

– Да? – переспрашивает Майк, а Лёва отворачивается, но недостаточно быстро – Марина видит, как он покраснел; рыжие всегда так забавно краснеют, даже веснушки исчезают. – Лёва суперский, я всегда знал, – говорит Майк, но лицо у него становится немного растерянным и обиженным.

Он ревнует, что ли? Марина улыбается этой мысли. Ну да, правильно. Здесь же нет времени, и, значит, он по-прежнему любит ее. Ничего не меняется.

– Мы пришли за Гошей, – говорит Ника. – Ты с ним не встречался?

– Да, да, – отвечает Майк, – конечно, встречался. Он приходил… какое-то время назад… несколько дней… или недель? Так трудно вспомнить…

– И что? – спрашивает Лёва.

Майк вздыхает.

– Тут это… – говорит он. – Такой облом… они его забрали. Прямо из моей комнаты, прикиньте?

– Они – это кто? – спрашивает Марина. В груди закипает гнев: что Майк тянет, не может сказать быстро и по-человечески?

– Контора, – говорит Майк. – Ну, то есть контрразведка. АРП, Агентство по расследованию преступлений, если целиком.

– Сволочи, – говорит Ника. Марина видит, как сжимаются ее кулачки. Ника стоит посреди комнаты – маленькая, худая, растрепанные волосы, решимость в глазах.

– Куда они его могли увезти? – спрашивает Марина.

– В оффшорную тюрьму, – говорит Майк. – У нас теперь тюрьмы черт-те где…

– Что значит – черт-те где? – спрашивает Марина.

– Ну, там, где дешевле, – отвечает Майк. – Сейчас, на кризисе, стараются на всем экономить.

– На кризисе? – удивляется Лёва, оглянувшись на окно, за которым неоновыми огнями сияет Вью-Ёрк.

– Ну да, – отвечает Майк, – кризис давно. То есть всегда. Нехватка энергетических ресурсов или что-то в этом роде. Заводы закрывают, безработица растет… а все, что можно, стараются перевести в далекие области, где всё дешевле. Вот и тюрьмы у нас в Банаме, Полонии и других областях.

– А в какой из них Гоша? – спрашивает Ника.

– В Банаме, – отвечает Майк. – Так, во всяком случае, мне отец сказал.

– Отец??

– Ну… мой новый папа… который вместо Орлока, – и, глядя на изумленных друзей, он поясняет: – У нас всегда так. Если кто-то уходит, на его место присылают другого… из вновь прибывших.

– И ты его зовешь папой? – потрясенно спрашивает Ника.

– Конечно, – говорит Майк. – Ну, это как отчим у вас… многие же зовут отчима папой, правильно?

– А откуда он знает… про Гошу?

– Он тоже работает в Конторе, – говорит Майк.

– А когда он придет? – спрашивает Марина.

Майк лезет в карман, достает гаджет, включает.

– Часа через полтора, – говорит он и неуверенно добавляет: – Наверное.

Ну да, думает Марина, тут же нет времени. В смысле оно есть, но какое-то совсем другое – тягучее, медленное, неопределенное.

– Нам надо уйти до его прихода, – говорит она. – Твой отчим не должен нас видеть.

– Конечно, – говорит Майк, – конечно. Я скажу, где переночевать.

На листке он рисует схему: три квартала пройти до Гранд-сквера, потом две остановки на подземке, выйти, перейти улицу, и там, на углу, будет вход в Главный парк.

– Там можно спрятаться ночью, поспать на скамейке или в кустах… у нас теплые ночи.

– Ну да, – говорит Лёва, глядя в окно, – у вас сейчас лето.

– У нас, – отвечает Майк, – всегда лето. Всегда как сейчас. Плюс-минус пять градусов.

– Мне бы так понравилось, – говорит Ника, но Марина бросает на нее разъяренный взгляд – ты что, сдурела? – и та замолкает.

Майк дает им несколько купюр и шесть прямоугольников плотной бумаги с мертвыми буквами.

– Что это? – спрашивает Ника.

– Билеты на подземку, – говорит Лёва, – тут написано.

– Точно, – кивает Майк. – Надо их в автомат засунуть – вот так, этой стороной кверху… и проходить потом. А у вас иначе?

– У нас монетки, – говорит Марина и вспоминает тяжесть пятаков в кармане куртки. Круглые, медные, звезда с одной стороны и цифра пять с другой. Если мы отсюда не выберемся, я их больше никогда не увижу, думает Марина, и вдруг ей кажется, что это важный повод вернуться – важней девочек из класса, важнее невыученных уроков, может, даже важнее мамы и папы.

Ника и Лёва выходят на лестницу, Марина идет к двери, и тут Майк трогает ее за локоть.

– Марина, – говорит он, – Марина… ты ведь придешь завтра, да?

– Конечно, – отвечает она, – а как же. А ты узнаешь, как добраться до Банамы?

– Конечно. Хотя все говорят, это нелегко. Но я узнаю, обязательно узнаю, – Майк все еще сжимает Маринин локоть и вдруг говорит, как-то жалобно заглянув ей в глаза: – Знаешь, Марин, я так счастлив, что ты вернулась! Я так тебя ждал! Так надеялся… знал, что это невозможно, но все равно… верил.

– Вот я и пришла, – говорит Марина, мягко освобождаясь от его пальцев.

– Я вижу, – говорит Майк, – спасибо тебе. Спасибо.

2

Вадик никогда не любил Новый год. Вроде бы полагалось радоваться – елка, гирлянды, серебряная звезда на верхушке, – а никакой особой радости не было. Подарки ему всегда доставались скучные, да он и наперед знал, что подарят: новые ботинки, сумку для школы или, хуже того, книжку. Может, другим детям дарили какие-нибудь красивые мертвые вещи – вот они и радовались. А Вадику ни от предков, ни от Димки ничего хорошего не перепадало. Разве что разрешали лечь на пару часов позже, посидев вместе с ними за накрытым столом и посмотрев «Серебристый огонек» по телевизору. Им-то хорошо – они хотя бы выпивали, а Вадику полфужера шаманского нальют – и довольно.

В этом году, правда, Димка уговорил предков уйти отмечать к приятелям, а к себе зазвал друганов. Пришли взрослые парни, все с ног до головы в мертвом – шузы, джинса, блейзеры; девчонки тоже пришли, три подружки – блондинка, брюнетка и рыжая. Одеты сногсшибательно, как на картинке из мертвого журнала. Особенно рыжая: в мини-юбке, туфлях на платформе и кофточке, чуть приспущенной с левого плеча. Вадик так полвечера и просидел, тараща глаза – то на длиннющие ноги, то на голое плечо. Все гадал, есть на ней лифчик или нет. Вроде должен быть – но где же бретелька?

Димка с друзьями слушали мертвую музыку, танцевали – сначала каждый сам по себе, а потом парами, в обнимку. Вадик тоже подрыгался немного, партнерши ему, конечно, не досталось, и он налил себе потихоньку водки, выпил и пристроился в уголок, смотреть, как Димка щупает свою черненькую. Так бы и сидел до утра, но когда дошло до поцелуев, Димка его заметил и, оторвав руку от девчонкиной попы, махнул брату – вали, мол, отсюда, чё расселся, не в кино!

Вадик пошел было в свою комнату, но, судя по звукам, там кто-то уже был. Вслушиваясь в хихиканье, Вадик попытался угадать: рыженькая или блондинка. Подумал даже заглянуть – ой, извините, я, мол, и не знал, что вы тут, – но представил, как ему наутро влетит от Димки, и пошел к родительской спальне. Из-за дверей доносились вздохи и скрипы, так что Вадик поплелся назад на кухню, но, увидев через полупрозрачную дверь слившиеся воедино силуэты брата и его подружки, решил даже не пробовать.

Сволочь он все-таки, Димка. Говорил: классно затусуем, шикарно оттянемся – а нужно было всего-то, чтобы предки ушли и комната была лишняя, девчонок тискать. Оттянулись, нечего сказать.

Было, наверное, уже часа два, если не три. От выпитой водки хотелось спать, но не в ванной же ложиться? Вдруг кому-то приспичит отлить или проблеваться? Была, конечно, еще Димкина комната… но Димка строго запрещал даже заходить туда. Что будет, если он найдет Вадика в своей постели, не хотелось думать.

Ругаясь под нос, Вадик зашел в ванную, плеснул в лицо холодной водой. Сон немного отступил. Может, на улицу? По телику сказали – минус пятнадцать и без ветра. В самый раз, чтобы и не замерзнуть, и проснуться.

Вадик влез в зимние ботинки, натянул куртку и проверил, на месте ли ключи от квартиры. Сначала хотел, уходя, хлопнуть дверью, но потом решил, что Димка еще припомнит утром, и аккуратно прикрыл ее за собой.

На улице куда холодней, чем Вадик думал. Черт, надо было взять перчатки, а так приходится прыгать с ноги на ногу, засунув замерзшие ладони в карманы. Зато сон как рукой сняло. Сработало!

Ночью на улице даже прикольно: а чё, пустынно, прохожие редки, и те пьяные, фонари знай себе светят, и луна – как самый главный фонарь. Вадик усмехается. Вот она, оказывается, свобода: никто не знает, где ты, никто не знает, что с тобой. Никому нет до тебя дела. Хошь – иди гуляй в центр: говорят, в новогоднюю ночь на главной площади веселье до утра. Хошь – стряхни со скамейки снег, ляг и гляди в черное небо.

Луна сегодня такая круглая – хоть звезду вписывай. А звезды… никогда Вадик не рассматривал звезды так внимательно. Интересно, в Заграничье такие же? Вот уж не задумывался раньше. И в школе ничего об этом не говорили – ну, или говорили, а он не слушал. Больно надо было слушать, чё в школе говорят! Ну, рыжий вернется, Вадик спросит у него: небось, внимательный, заметит, чё там со звездами в Заграничье. А может, и так знает – из книжек или рассказал кто.

Вадику самому смешно, что он скучает по Гошкиным друзьям. По самому Гошке – понятно, Гошка – друг, они такое вместе провернули, что ого-го! – но эти трое? Вот бы никогда не подумал. Ладно еще – рыжий очкарик или, тем более, Марина, она красивая девчонка, Вадику такие нравятся – высокие, стройные, решительные, – но сейчас он бы и Нику был рад видеть. Нику-Кику.

Все лучше, чем одному лежать на скамейке, глядя на луну в черной высоте.

Хотя, если подумать, ничем они не лучше Димки. Димке нужна была лишняя комната, а этим – тонератор и секретное место для Перехода. Ведь даже с собой не позвали, хотя он тоже Гошкин друг. Ну конечно, Вадик же в «пятнашке» учился, а все пятнашки дураки – эти умники, небось, так считают.

Вадик закрывает глаза и лениво думает: интересно, сколько сейчас времени? – но это слабая мысль, ленивая, сонная, теплая… да-да, теплая, теплая как снег… снег ведь согревает, правда? Еще немножко – и укроет сугробом, как теплым одеялом, а потом уже и утро, и можно идти домой… И Вадик совсем уже засыпает – и во сне видит Лёву, Марину и Нику. Они возвращаются, и Гошка вместе с ними, возвращаются все четверо. Вадик говорит им: привет! – и тут кто-то трясет его за плечо, и громкий голос приказывает:

– Проснись! Проснись!

Он открывает глаза. Перед ним стоит незнакомый мужчина в черно-красной полосатой куртке, на голове – странная шляпа. Не шапка, как у всех зимой, а шляпа, как у гангстеров в старых мертвых фильмах. Широкие поля, сверху целый сугроб, а под ними – такая тень, что лица не разглядеть.

– Проснись, пацан! – говорит мужчина. – Замерзнешь!

– Да не, – говорит Вадик, – мне нормально, вы чё?

– Ты пьяный, что ли? – удивляется мужчина. – Не, пацан, так нельзя! Иди домой лучше. Где дом – помнишь?

Вадик, вздохнув, садится.

– Помню, – говорит он, – пойду сейчас, – и добавляет на всякий случай: – Спасибо, что разбудили.

Мужчина смеется:

– Да не за что! Я тоже однажды чуть вот так не замерз – хорошие люди спасли, и я вот теперь… это самое… помогаю… отдаю долги, так сказать.

Вадик зевает.

– А как это вы чуть не замерзли? – спрашивает он.

– Да рассказывать тут нечего – так же, как ты: лег и чуть не уснул, – смеется мужчина. – А тебе, я гляжу, домой совсем неохота. С мамкой поругался, что ли?

– С братаном, – отвечает Вадик, – и не поругался, а так… фигня, короче.

Мужчина опускает левую руку Вадику на плечо.

– Вот что, пацан, я тебе скажу, – говорит он. – Пойдем лучше со мной. Я тут знаю одно место… давно хотел туда наведаться, да одному несподручно.

– Чё за место?

– Хорошее место, – смеется мужчина, – много чего взять можно хорошего. Компьютеров одних штук двадцать, да еще всякого по мелочи.

– Склад, что ли?

– Не совсем, – отвечает мужчина. – Ну, сам увидишь. Пойдем, что ли?

Ни фига себе, думает Вадик. Вот это да! И ведь в самом деле – в новогоднюю ночь ни сторожей, никого. Входи и бери что хочешь. Вот будет прикольно – проснется утром Димка, а брат ему компьютер притащит. Мол, вот тебе новогодний подарок. Бери, не жалко, у меня такой же есть.

Они проходят мимо знакомой ограды «пятнашки», мужчина левой рукой держит Вадика за плечо. Вот и школа, где учился Гошка… Стоп, почему «учился»? Он и сейчас учится, просто его нет в городе. Вернется – снова пойдет учиться.

А он вернется, обязательно вернется.

– Нам сюда, – говорит мужчина.

– В школу? – удивляется Вадик и тут же соображает: ну конечно! Сейчас же каникулы – никого нет, учителя только числа третьего или пятого вернутся. Никто и не заметит, что компьютеры пропали!

– Смотри, пацан, – говорит мужчина. – Видишь вон то окно на втором этаже? Оно не заперто. Я тебя подсажу, ты давай по трубе карабкайся, а дальше – по карнизу и в окно. Откроешь мне дверь внизу, понял?

Прикольно, думает Вадик. Я лезу в Гошкину школу, как Гошка лазил в кино. Надо будет ему рассказать… впрочем, нет, не надо. Вряд ли ему понравится – и Вадик тихонько хихикает про себя.

Мужчина сгибает ногу, а левой рукой легко поднимает Вадика в воздух и ставит на свою коленку. Тут Вадик замечает, что правую руку мужчина, не вынимая, держит в кармане куртки. Эта рука… она чё, раненая, что ли? Но раздумывать некогда, особенно о такой ерунде, и Вадик карабкается по водосточной трубе – ишь, как высоко поднялся, всего ничего лезть-то – и уже цепляется заледеневшими пальцами за карниз второго этажа… вот сейчас… нет, пальцы соскальзывают.

– Давай, пацан, – подбадривает мужчина, – еще разок! Ты сможешь, я тебе точно говорю!

С третьего раза Вадику в самом деле удается подтянуться. С трудом забросив ногу на карниз, он минуту переводит дыхание, потом осторожно поднимается и, стараясь двигаться медленно и плавно, идет к приоткрытому окну.

Интересно, какой дурак его не закрыл? И как это мужик в такой темноте разглядел?

Вадик спрыгивает с подоконника. Только бы дверь класса не была заперта… Повезло: дверь открывается даже раньше, чем он успевает взяться за ручку. Сквозняк, думает Вадик и сбегает по лестнице.

На первом этаже стоит мужчина в полосатой куртке.

– Как вы… как вы вошли? – спрашивает Вадик.

– Ты так долго лез, что я замок вскрыл, – говорит мужчина. – Пойдем со мной.

Левой рукой он цепко берет Вадика за плечо и ведет вниз, под лестницу, к двери подвала.

– Нам не туда, – говорит Вадик, – компьютеры же не в подвале…

– В подвале не компьютеры, – говорит мужчина, – там совсем другое… лучше, чем компьютеры… я тебе покажу…

Внезапно паника охватывает Вадика. Надо бежать, думает он, вырваться – и бежать. Мужик однорукий, Вадик с ним справится, если что… Но единственная рука вцепилась в плечо, и Вадик вспоминает, с какой легкостью мужчина поднял его в воздух, подсаживая на водосточную трубу.

Нет, так легко не вырваться… вот уже дверь подвала… надо что-то придумать!

– Подождите, – говорит он, – у меня шнурок…

И тут же присаживается, словно для того, чтобы завязать ботинки. На секунду хватка ослабевает – и этого достаточно: Вадик вырывается и, что есть силы толкнув мужчину, бросается к выходу.

Он взломал замок, думает Вадик, дверь не заперта, если выбегу наружу – спасен!

Спасен – от чего? Что его так испугало? Вадик не размышляет, он стремглав бежит вдоль школьной раздевалки – и ни на каких состязаниях, придуманных Мариной, никто не бегал так быстро. Мужчина в полосатой куртке остается далеко позади, Вадик подбегает к двери, дергает ручку – и слышит за спиной хохот.

Дверь заперта.

Он поворачивается к преследователю – тот стоит рядом, словно в одно мгновение перенесся от подвала к двери.

– Завязал шнурок? – говорит мужчина и снова хватает Вадика левой рукой. – Завязал? Точно завязал? Все и навсегда – завязал!

Он тащит Вадика легко, без всякого усилия, и Вадик понимает, что у него не было шансов убежать с того момента, как рука впервые опустилась ему на плечо.

– В подвал, – смеется мужчина, – в подвал! Ты увидишь то, что круче любого компьютера, дороже любого компьютера! Люди отдали бы миллионы за эту штуку, а ты увидишь ее бесплатно, просто так!

Мужчина смеется все громче, и Вадик понимает, что такое настоящий холод. Да, настоящий холод пробирает до костей, сжимает кишки в ледяной ком, поднимает дыбом волосы… и никакой снег не согреет, не укроет от этого мороза.

В подвале мужчина швыряет Вадика на пол, и тут же вспыхивает тусклая лампочка под потолком. На полу стоит небольшой черный чемодан, мужчина поднимает крышку, раздается тихое жужжание, а потом одна за другой загораются лампочки – сначала зеленые, потом красные, словно чьи-то глаза смотрят из темноты.

Вадик тихонько скулит и еле заметно ползет к выходу. Может, если выскочить и захлопнуть дверь… Но мужчина поворачивается и вынимает из кармана правую руку – и Вадик уже ни о чем не думает, а только визжит, визжит от ужаса, срывающимся детским голоском.

Вместо пальцев на правой руке – длинные ножи.

– Я буду резать тебя, – говорит мужчина, – долго резать. У нас много времени. Только через три дня сюда придут взрослые, а пока я буду играть с тобой.

Мужчина сбрасывает шляпу, и Вадик видит вместо лица мешанину пульсирующих кровеносных сосудов, словно куча червей, багровых и гнилостно-зеленых, переплетенных, как нити ковра. И в этом живом подрагивающем ковре чернеют большая дыра рта и две дырки поменьше на месте ноздрей, и желтые сферы глаз свисают из глазниц, раскачиваясь, как маятники.

– Мы славно повеселимся, – говорит мужчина, – а потом ты уйдешь… уйдешь к своим друзьям… уйдешь и передашь от меня послание… ты его запомнишь… хорошо запомнишь… у нас ведь много времени… ты успеешь выучить его наизусть… поверь мне…

Тихий, дребезжащий смех… мертвый мужчина подходит все ближе… ближе… ближе…

3

Вот ведь, Ника и представить не могла, что окажется внутри настоящего мертвого фильма! Вью-Ёрк оказался таким же, каким она видела его в кино, – но все-таки другим. Город тянется к небу параллелепипедами небоскребов, неоновые огни отражаются в матовых стеклах длинных мертвых автомобилей, рекламные надписи вспыхивают над мостовыми, манекены в витринах вызывающе прекрасны, а сквозь окна кафе видны парочки, сидящие за столиками с бокалами в руках…

Да, люди, это самое главное! Непохожие на нас – но все равно люди, как мы. Впервые Ника видит столько мертвых сразу, настоящих мертвых, хочется даже сказать «живых», то есть не каких-нибудь зомби или ромерос – нет, обычных мертвых людей: мужчин в хорошо сшитых костюмах, детей в пестрых куртках, длинноногих девушек в босоножках на высоком каблуке. Поток пешеходов струится по тротуару, пересекает гудящую улицу, вливается в подземелье сабвея…

Ника смотрит во все глаза: так вот от чего защищают нас пограничники, вот что скрыто по ту сторону Границы!

– Ну что, Марина, – говорит Ника, – стоило воздвигать Границу, чтобы отгородиться от этого?

Марина пожимает плечами. Подумаешь, мертвые босоножки и элегантные платья – в конце концов, у ее мамы тоже два мертвых платья и одни франкские туфли, тоже очень красивые. Хотя ночные улицы, залитые ярким и словно бы посторонним светом реклам… да, такого Марина никогда не видела.

Они спускаются под землю – в мертвое метро, знаменитый вью-ёркский сабвей. Марина исподтишка смотрит на Нику – ну как, довольна? Да уж, в самом деле – грустное зрелище, никакого сравнения с нашими подземными мраморными дворцами. Кислый запах немытого человеческого тела, металлический привкус гари… а вот какой-то старик спит прямо на перроне, подложив под себя картонные коробки. Наверно, бездомный, думает Ника и замечает еще одного пассажира. Прислонившись к колонне, он курит в ожидании поезда.

Вспышка света, грохот – поезд появляется из тоннеля, пестрый, покрытый рисунками и непонятными словами на инглийском. Ника не успевает прочитать – из вагона выскакивают несколько парней в кожаных куртках на голое тело, и тут куривший человек отрывается от колонны и бежит прочь. Парни несутся следом, выкрикивая гортанные команды. Грохочут тяжелые ботинки, двое, обогнав его, отсекают от эскалатора, еще двое накидываются сзади и валят его на пол. Ника слышит глухие удары – упавшего бьют ногами, – потом свист с дальнего конца платформы, грохот следующего поезда, визг тормозных колодок…

Двое полицейских, на ходу выдергивая из кобуры пистолеты, бегут к месту драки. Парни в кожаных куртках успевают вскочить в вагон за секунду до того, как двери закрываются.

Полицейский подходит к лежащему и носком сапога откидывает с лица длинные волосы.

– Еще один банан, – говорит он с презрением. – Лихо отделали.

– Добавь, если охота, – ухмыляется второй.

– Да ну! – и полицейские неспешно удаляются, не обращая внимания на Нику и ее друзей.

Ника подбегает к съежившемуся телу. Смуглый парень, молодой, лет двадцати, слабо стонет.

– Как он? – спрашивает Марина. – Живой? – Лёва хмыкает, и Марина поправляется: – Я имела в виду – цел?

– Вроде да, – говорит Ника, склоняясь над парнем.

– Как тебя зовут? – говорит Лёва первую пришедшую в голову инглийскую фразу.

– Сандро, – отвечает парень, с трудом разлепляя разбитые губы.

Марина внимательно смотрит на длинные волосы, заплетенные в косички и перепачканные в крови и грязи.

– Где ты живешь? – спрашивает она. – Куда тебя отнести?

– Алессандро, дай гостям тарелки! – командует, помешивая в кастрюле какое-то коричневое варево, крупная высокая женщина, сенёра Фернандес. – И не делай вид, что ты умираешь! Сколько раз тебе говорить: не суйся в западные кварталы!

– Ничего я не умираю, мам, – бормочет Сандро, накрывая на стол.

Они сидят в маленькой кухоньке, пропахшей едой и по́том. Никогда не задумывалась, что мертвые тоже потеют, улыбается про себя Ника. Но здесь, во Вью-Ёрке, всюду воняет! Впрочем, смотря с чем сравнить: те же мертвые по нашу сторону Границы – вот это действительно ужас.

Почему-то сейчас мысль о фульчи-атаке Нику смешит. В самом деле – откуда бы здесь, во Вью-Ёрке, взяться фульчи.

– Вот посажу тебя под замок, – бурчит женщина, – будешь знать!

– Эти джеты совсем оборзели, – отвечает Сандро. – Мы им надрали задницу на прошлой неделе, вот и отлавливают наших по одному. Ну, ничего, мы им нанесем визит…

Сандро сплевывает в раковину кровь из разбитой губы. Раковина ржавая, скособоченная. Трудно представить, что эта квартира и роскошные витрины – один и тот же город.

Видимо, где-то здесь тоже проходит Граница – невидимая Нике, но понятная для всех жителей Вью-Ёрка.

– Ладно, готово, – говорит мама Сандро, сняв пробу гигантским половником. – Давайте к столу, дети!

Громкий голос разносится по всему дому – небось, и соседи сейчас прибегут, думает Ника, но нет, только из глубин квартиры, обгоняя друг друга, несутся еще пятеро – трое мальчиков и две девочки, братья и сестры Сандро. У всех волосы заплетены в длинные тонкие косы, перетянутые яркой лентой или разбросанные по плечам.

Усаживаются за стол. Так тесно, что Ника сидит вплотную к Марине, а с другой стороны ей в ребра упирается острый локоток смуглой девчушки, на вид чуть старше Шурки.

– А вы откуда во Вью-Ёрке? – спрашивает сенёра Фернандес.

– Издалека, – отвечает Марина, – а вы?

– Разве не видно? – Сандро смеется, встряхивая гривой.

Ника смотрит с изумлением: что должно быть видно? Но Марина кивает, словно все поняла.

В тарелку шмякается половник буро-коричневой массы, исходящей паром. Ника так голодна, что, не дожидаясь, пока положат остальным, запускает туда ложку и тянет ее ко рту.

– Ну-ка, девочка, не спеши! – говорит хозяйка. – В вашем издалека, что, не принято благодарить Господа, перед тем как набить себе брюхо?

Марина толкает Нику локтем, и та, покраснев, возвращает ароматную еду в тарелку.

Мать Сандро складывает ладони лодочкой и быстро говорит:

– Господи, благодарю Тебя, за то, что даешь нам нашу ежедневную пищу, сохраняя силу в наших телах, чтобы мы славили Тебя и дальше, день за днем, пока не придет пора Перехода.

– Аминь, – хором говорят ее дети, и тут же кухня наполняется звоном ложек, причмокиванием, хлюпаньем и чавканьем. Сразу понятно, что здесь сидят голодные люди, которых никогда не ругали за то, что они не умеют вести себя за столом.

Ника наворачивает фасоль – ну да, фасоль, после первой же ложки понятно. Кто бы подумал, что может быть так вкусно!

Работая ложкой, Сандро морщится – кажется, ему сломали ребро, и правая рука плохо слушается.

– Ничего, – говорит его мать, – хочешь, покормлю тебя с ложечки, как в детстве?

Все ржут.

– Я сам, – буркает Сандро и добавляет: – С Божьей помощью.

Ника думает, что впервые видела, как люди молятся. Ну да, Михаил Владимирович говорил, мол, живые знают, что, уходя, попадут в Заграничье, но существует ли Заграничье второго порядка, Заграничье для дважды мертвых, – никому не известно. Поэтому очень часто мертвые все еще верят в Бога – вот и храмов у них много, не чета нам.

– А вы давно из Банамы? – спрашивает Марина.

Банама! Ника чуть не подавилась. Та самая область, где в оффшорной тюрьме держат Гошу! Но с чего Марина взяла, что Сандро и его семья – из Банамы?

– Кто ж нам считает, деточка, – отвечает сенёра Фернандес. – А ты ведь, небось, никогда и не была в тех краях?

– Нет, – качает головой Марина, – но у нас все знают о гирельерах…

– Вива либерта! – кричит Сандро, срывает ленту с косичек, и они разлетаются по плечам.

– Вива! – вторят ему братья и сестры.

– Тихо, – шикает мать, – у нас ужин, а не долбаный митинг.

– Ладно тебе, ма, – бурчит Сандро, но затем снова завязывает ленту и тянется за лепешкой, чтобы подобрать остатки еды с тарелки, и Ника думает, что могла бы остаться здесь навсегда, потому что вот она, настоящая семья, с матерью, братьями и сестрами, которой у нее никогда не было и никогда не будет. Да, она могла бы остаться – если бы не Гоша.

Плюх! Сенёра Фернандес шлепает посуду в полную пены раковину – брызги почти долетают до Ники.

– Сейчас все перемоем – и на боковую, – говорит сенёра Фернандес. – Выключу свет, и все. Нечего им телевизор смотреть, только электричество тратить, тоже, между прочим, деньги немалые.

– Особенно в кризис, – говорит Марина.

– Деточка, – отвечает ей женщина, – кризис – это у богатых, а у нас – просто жизнь. Как была, так и осталась. Младшие уходят в школу, а сами лазают черт-те где, и дай бог, чтобы по стройкам, а не по чужим форточкам! А Сандро… эх, мальчишка совсем от рук отбился. Ведь пришибут его джеты рано или поздно, ох, чует мое сердце!

Ника уже знает: джеты и бананы – две враждующие молодежные банды. Они делят юг Вью-Ёрка и то и дело сходятся в жестоких драках, защищая границы своих владений. Защищая границы, думает Ника. Никогда и в голову не приходило, что могут быть какие-то еще «границы», с маленькой буквы.

– А ваш муж?.. – спрашивает Лёва.

– Нету мужа, – отвечает сенёра Фернандес, – нет и не было.

– Как же так не было?.. – начинает Ника, но Марина пинает ее под столом, чтобы замолчала.

– А вы никогда не бывали у нас, да? – спрашивает сенёра Фернандес, погружая руки в мыльный раствор.

– В Банаме? – говорит Марина. – Нет, никогда. Это вообще наша первая поездка.

– А хотели бы?

– Да! – выкрикивает Ника.

И Марина строго на нее смотрит, а потом говорит задумчиво:

– Можно было бы и съездить. Почему нет?

Интересно, как они тут путешествуют? Майк говорил Марине, это непросто, но вот эти Фернандесы – люди небогатые, вряд ли могут себе позволить что-то особенное…

– Я думаю, вас мне Бог послал, – говорит сенёра Фернандес. – Вы ведь возьмете с собой моего Сандро? Нечего ему делать во Вью-Ёрке.

– Конечно, – говорит Лёва. – Сандро отличный парень, и мы с радостью…

– А что вы не отправили его домой раньше? – спрашивает Марина.

– Так, деточка, как же я его отправлю? Для этого компаньон нужен, а где его взять? Вот я и говорю: вас мне Бог послал.

– Мы будем рады помочь, – осторожно говорит Марина, – тем более, интересно было бы побывать в Банаме. Но я не знаю, как быть компаньоном и что нужно делать.

Сенёра Фернандес плещет тарелками в раковине, вынимает их и ставит на буфет.

– Ничего вам не надо делать, – говорит она. – Достаточно того, что вы живые.

У Ники перехватывает дыхание, рука сжимает грязную вилку – бесполезное, в сущности, оружие. Краем глаза она видит, как вскакивает Лёва. Одна Марина остается сидеть, как сидела.

– Как вы догадались? – спрашивает она.

– Девочка, только живые задают вопрос «давно ли», – говорит сенёра Фернандес. – У нас тут нет времени, это же все знают, – через плечо она смотрит на Нику с Левой и добавляет: – Да вы успокойтесь, чего там. Вы ж моего Сандро спасли – я вам не враг, не выдам. И даже спрашивать не буду, как вы здесь оказались и зачем.

Ника облегченно улыбается и кладет вилку на стол – осторожно, чтобы сенёра Фернандес не заметила.

Но та замечает и, улыбнувшись, говорит Нике:

– А про мужа моего ты тоже зря спросила. Мы же здесь так и появились: я и их шестеро. А был ли у меня муж, да какой – это все у живых. Здесь никто уж и не помнит.

Ну да, запоздало соображает Ника, они же здесь вечно в одном возрасте. И семьи не меняются, что бы ни случилось: Майку прислали другого отца, Фернандесам, если что, пришлют нового ребенка или новую мать. А матери у Майка нет, и ниоткуда она не возьмется – как и отец Сандро.

Она смотрит на Сандро и думает, каково это – вообще не знать своего отца? У нее хотя бы осталась память…

Все вместе они идут по берегу заброшенного канала. Лёва шепчет Нике:

– Вот я говорил – нафига Марина потащилась с Майком прощаться? Теперь бери его с собой!

– Да ладно, – так же шепотом отвечает Ника, – Майк же Гошин друг, поможет нам его освободить.

Майк идет впереди с Мариной. Ника надеется, что он не слышит их разговора, увлеченный рассказами сенёры Фернандес о многочисленных родственниках, которым Сандро должен передать привет в Банаме. Сандро с матерью – в авангарде их небольшого отряда.

– Ты береги там себя, – говорит ему мать, – а то знаю я вас, мальчишек. Приедешь, хвост трубой – мол, я из Вью-Ёрка, меня ничем не удивить… Банама тоже тебе не поездка на живых горках в парке аттракционов!

Живые горки, соображает Ника, это то, что у нас называют «мертвые горки». Такая штука, где надо в вагончике… при одном воспоминании ее мутит.

– Не, мам, не волнуйся, – говорит Сандро. – Я еще сюда вернусь: мне с джетами надо разобраться.

Мандельброт спрятан под полуразрушенным мостом. Сенёра Фернандес откидывает порыжевший брезент, под ним – ржавая конструкция в форме гигантской сигары.

Вот как он выглядит, думает Ника. Знать бы, что пригодится, – спросила бы у Кирилла, как управлять этой штукой.

– Хорошо доберетесь, – говорит сенёра Фернандес. – Говорят, чем больше живых, тем лучше работает. А вас тут трое против двоих.

– Почему чем больше живых, тем лучше? – спрашивает Лёва.

– Сынок, – пожимает плечами сенёра Фернандес, – я-то откуда знаю? Люди говорят, у тех, кто сам, добровольно, пересек Границу, – у них магическая сила.

Ника прислушивается к себе: никакой особой силы она не ощущает. Может, это только байки… Полезут они сейчас в этот мандельброт – и всё, с концами.

– Хватит уже нюниться, – говорит Сандро, обнимая младшую сестру.

Он лезет внутрь первым. Ника, поежившись, отправляется следом.

Внутри мандельброт напоминает старый мини-автобус: несколько сидений, ремни, только окон нет. Кисло пахнет заброшенным жильем и немного машинным маслом.

– Как в кино, – говорит Лёва, пристегиваясь.

Марина входит последней и захлопывает дверь, на прощанье махнув рукой семье Фернандес.

– Возвращайся, Сандро! – кричит девчушка, сидевшая рядом с Никой за ужином.

– Вива либерта! – отвечает Сандро, и тут же их обволакивает тьма и тишина. Ни единого звука, ни лучика света. Вот так и теряешь ощущение времени, думает Ника. Если перемещения из области в область – привычное дело для жителей Заграничья, неудивительно, что со временем здесь так сложно. И тут она засыпает или, точней, впадает в забытье, из которого ее выводит громкое гудение, а потом – яркий солнечный свет.

4

Да, солнце в Банаме намного ярче, небо – синей, и только море, что набегает на уходящий в бесконечность пляж нежнейшего жемчужно-белого песка, не с чем сравнивать, потому что на южном море Лёва оказался впервые. Для Лёвы здесь многое впервые: шелестящие на ветру резные листья пальм, крикливые многоцветные птицы с длинными хвостами, неподвижно лежащие на солнцепеке черепахи, гигантские, больше Мины раз в двадцать-тридцать.

Город – с узкими улицами, чтобы прятаться в тени от послеобеденной жары, с просторными площадями, чтобы сидеть за столиками кафе прохладным вечером, с маленькими часовенками и огромными храмами, чтобы мертвые жители Банамы находили в них утешение.

Впрочем, жители Банамы нуждаются не только в утешении, но и в еде, воде и деньгах – на улице полно нищих. Только что оборванная девочка, ровесница Шурки, два квартала бежала за ними и кричала: Дай монетку сиротке, дай монетку! – пока толстый полицейский в солнцезащитных очках не отогнал ее ударом дубинки.

– Подайте, сенёр, на пропитание, подайте, – худая костлявая рука цепляется за рукав. Лёва оборачивается и вздрагивает: лицо женщины покрыто гнойными язвами, зеленовато-желтыми, нос вдавлен в череп, а левый глаз почти весь вытек. Женщина стоит на каменных ступенях большого храма.

– Здесь много таких, – говорит Сандро. – Не обращай внимания.

– Она же больная, – возражает Ника, – ей требуется медицинская помощь.

– Она нищая, и это ее работа.

– А медицинской помощи здесь все равно не дождешься, – кивает Майк.

– Не всё, выходит, врали нам в школе, – говорит Марина.

– А вам в школе рассказывают о Банаме? – спрашивает Сандро.

– Нет, – отвечает Лёва. – Нам рассказывают о Заграничье в целом… отдельные области изучают только в институте, да и то только студенты, которые готовятся в шаманы или орфеи.

– Круто, наверное, ходить туда-сюда, от живых к мертвым, – говорит Сандро.

– Ни фига не круто, – отвечает Ника. – Очень страшно.

Она отвечает легко, потому что сейчас почти забыла свой страх. Больше того – здесь, по эту сторону Границы, тоска и печаль, с которыми она свыклась за годы после гибели родителей, покинули ее. Может, остались в промежуточном мире, в маленькой комнате, где, скрючившись в кресле, замерла безутешная женщина. Может, горе мертвой матери было так огромно, что поглотило Никины отчаяние и грусть, как океан вбирает слезы, пролитые путешественником, одиноким в бескрайних водных просторах.

А может, дело в том, что здесь, в Заграничье, Ника ближе к родителям. Она все время думает о них… Но сейчас, глядя в спину Майку, прокладывающему дорогу в толпе через плотный запах пота и пряностей, она думает: он ведь тоже потерял отца. Конечно, Майк боялся Орлока – но ведь наверняка и любил. А она, Ника, убила его – и Майк остался сиротой, как и она, даром что с неизвестным «новым отцом».

Какой-то замкнутый круг, думает Ника. Или нет, не круг, а не знающая Границ эстафета – эстафета сиротства и одиночества.

Как там только что кричала девочка: Дай монетку сиротке?

Много нас здесь, сирот, и монетками нам не помочь.

Они живут в домике у Мигеля, двоюродного дяди Алессандро, где на вбитых в стены крючьях висят четыре гамака, заменяющие кровати, все пропахло табаком и ужасно жарко. Хорошо хоть есть душ! Марина и Ника вдвоем отправляются в дощатую хибарку во дворе и десять минут с наслаждением обливают друг друга тепловатой водой, смывая полуденный пот. Вдоволь наслушавшись их приглушенного хихиканья, взрывов хохота и плеска, Лёва барабанит в дверь, кричит: Очередь! Ваше время вышло! – и девочкам приходится наскоро вытереться и уступить место Майку с Лёвой. Тут же выясняется, что, пропустив Марину с Никой вперед, мальчишки получили душ в свое распоряжение на неограниченное время. У них-то теперь нет причин торопиться, и Лёва выходит через двадцать минут, а Майк – еще через десять.

Сандро сказал, что мыться в жару – только воду переводить, и весь потный сидит с бутылкой пива во дворе, удобно устроившись в тени большого дерева с мясистыми листьями.

– Нравится тебе здесь? – спрашивает его Лёва.

– А как же! – отвечает Сандро. – Это же родина, другой такой области нет нигде! Ты-то сам тоже, небось, домой хочешь вернуться?

Лёва задумчиво смотрит на двух копошащихся в пыли куриц.

– Есть немного, – отвечает он, – дела только надо доделать.

– Все хотел спросить, – говорит Сандро, – у вас-то здесь какие дела?

– Секретные, – буркает Лёва и порывается встать.

– Да ладно, – удерживает его Сандро, – давай я тебе расскажу, зачем на самом деле я сюда отправился.

– Ты ж сказал – родину повидать? – удивляется Лёва.

– Это тоже, – кивает Сандро, а потом, сделав большой глоток пива, продолжает: – Но не только. Тут все сложнее.

Он замолкает, словно собираясь с духом. Лёва смотрит на закрытую дверь домика: если сейчас кто-то выйдет, Сандро ни за что не расколется.

– Тут такое дело, – начинает Сандро. – Отца у меня нет, я в семье за старшего. Но я ж все равно мальчишка… подросток, молодой парень, как хочешь назови. Но не взрослый, нет. Я потому и с джетами махался, чтобы доказать всем… А потом как-то понял – ничего не выйдет.

– Почему? – спрашивает Лёва.

– Ты вот умный, а тоже сразу не сообразил, – говорит Сандро. – Потому что я мертвый, вот почему. У нас как – вокруг что-то по мелочи меняется, мода там всякая, или вдруг кризис случится… а мы не меняемся. Сидишь в своей области – и какой был, такой и остаешься навсегда. Чего ни делай, хоть всех джетов положи из автомата.

Глаза Сандро сверкают, и Лёва чуть заметно улыбается: дались ему эти джеты, вот ведь глупость!

– А потом я понял, – продолжает Сандро. – Если и есть возможность измениться, то только путешествуя между областями. Не знаю почему, но я прикинул: если, чтобы путешествовать, нужны живые, выходит, каждый, кто путешествует, немного на живых становится похож. Чуть-чуть, – он помолчал, а потом добавил: – Но, может, мне и чуть-чуть хватит.

Лёва не успевает ответить: дверь домика открывается, и во двор выходит Марина, улыбающаяся, свежая после душа. Следом за ней – Майк.

– Привет, ребята, – говорит она. – О чем речь?

– Да так, – уклончиво отвечает Лёва, – Сандро всякое про Банаму рассказывает.

– Это здорово, – говорит Марина и улыбается Сандро: – А о гирельерах расскажешь? Я ведь только несколько фильмов видела, а живые фильмы… в них всегда немного присочиняют.

– Нас называют гирельерами из-за гиреля – ну, нашей прически, – объясняет Сандро, тряхнув косичками. – Раньше такую носили только женщины, но гирельеры объявили, что не будут стричься, пока в Банаме остаются вью-ёркские тюрьмы и войска. Это круто – не стричься, но с длинными волосами очень неудобно – и кто-то придумал, что можно заплетать их в гирели, как женщины. Получается красиво, такая львиная грива. Но, конечно, здесь, в Банаме, мы прячем волосы, чтобы нас полиция не вычислила. У нас для этого есть отличные круглые шапки, волосы под них можно целиком убрать.

– А ты знаешь настоящих гирельеров? – спрашивает Марина.

Сандро недовольно отбрасывает пустую бутылку:

– Девочка, а я тебе чем не настоящий?

Еще раз назовет ее «девочка» – дам в морду, думает Лёва, но Марина только улыбается:

– Настоящий. Но мне нужны организованные боевые отряды. Наш друг здесь, во вью-ёрской тюрьме, – мы хотим его отбить.

– Круто, – говорит Сандро. – А за что его в тюрьму?

– Ни за что, – пожимает плечами Марина.

– Наверное, за незаконный переход Границы, – говорит Майк. – Мне отец говорил что-то…

Почему мне все время кажется, что Майк врет, думает Лёва. Может, потому что два года назад он выдал нас Орлоку? Но ведь прошло два года…

Или мне просто не нравится, как он смотрит на Марину?

А Майк смотрит. Не сводит глаз, особенно когда ему кажется, будто никто не видит. Марина отвернется – и Майк взглядом сверлит ей затылок. Марина повернет голову – и Майк как ни в чем не бывало глядит в пол.

Я ему не доверяю, говорит себе Лёва. Не доверяю – и все.

За неделю они привыкли к влажной жаре, спертому воздуху, к запаху табака, чеснока и пота, неизбежному в людном месте. В душный послеобеденный час Лёва лежит в гамаке и смотрит, как Марина, уставшая от вынужденного безделья, учится метать разные острые предметы в нарисованную на стене мишень: начала с ножа, а потом перешла к топорику для разделки мяса. Лёва опасается, что дело дойдет до старинной алебарды из музея или еще какого экзотического снаряда.

Ника, лежа в соседнем гамаке, лениво комментирует броски подруги:

– Восемь! Опять восемь! О, позорище – шесть, почти пять с половиной! А вот теперь лучше – восемь! Ну наконец-то, девять, еще немножко – и вершина взята!

– Я вообще-то и сама отлично вижу, куда попала, – огрызается Марина.

Она стоит посреди комнаты, закусив каштановую прядку, широко расставив ноги, сжимая в руках топорик. Лёва, затаив дыхание, любуется на нее.

– Ну, как хочешь, – и Ника демонстративно открывает инглийскую книжку, полученную от Кирилла. Она прочла уже больше половины.

– Скажи хотя бы, про что там? – спрашивает Лёва.

– Про то, как все устроено, – отвечает Ника. – Я не до конца понимаю, к сожалению. Но как минимум понятно, что между нашим миром и Заграничьем протянуто множество нитей… информационных каналов…

– Через дырки в Границе?

– Нет, дырки тут ни при чем. Эти каналы проходят сквозь Границу… Вообще-то ни живые, ни мертвые обычно не могут по ним перемещаться. Но вроде как при некоторых специальных условиях можно притянуть к себе человека из-за Границы.

– Как мы Майка когда-то? – спрашивает Марина, бросая топорик в стену.

– Опять восемь, – скосив глаза, комментирует Ника, – хороший стабильный результат.

– Я вижу, – говорит Марина. Она злится: никак не удается положить топор в десятку.

– Нет, кажется, не как Майка… – Ника задумчиво листает книжку. – Хотя черт его знает… я половину слов не понимаю.

Майк, как обычно, днем ушел на переговорный пункт – крутит там интердвижок, сообщает отчиму, что у него все нормально.

– Может, дашь Майку прочесть? – спрашивает Марина. Она вытащила топорик из стены и снова примеривается.

– Не надо, – говорит Лёва. – Я ему что-то не доверяю.

– Это еще с чего? – и Марина от удивления всаживает топор в позорную «тройку». Такой удар Ника даже не комментирует.

– Не знаю, – говорит Лёва, – просто мне иногда кажется…

– Что тебе кажется? – спрашивает Сандро, входя в комнату.

– Нам кажется, в десятку ей никогда не попасть, – говорит за него Ника.

– Попаду, не волнуйтесь, – отвечает Марина, возвращаясь на боевую позицию.

– А у меня, братья, радостная новость, – говорит Сандро. – Сегодня вечером нас отвезут к Чезаре.

– Кто это? – спрашивает Лёва.

Марина бросает топорик.

– Знаменитый гирельер, – отвечает Сандро, – живая легенда.

– Ух ты! – восклицает Ника. – Десять! Наконец-то!

5

Знаменитый гирельер вовсе не похож на живую легенду. Невысокий, неторопливый и задумчивый, напоминает скорее школьного учителя. Вот она, великая тайна гирельеров, думает Лёва, было ради чего завязывать глаза и полтора часа везти на дребезжащей машине, путая следы. Знаю я эти приемчики: привезли, небось, в дом на соседней улице!

Пресловутые гирели скрыты под шапочкой – не широкополой соломенной шляпой, а именно шапочкой, связанной из цветных ниток, вроде той, что Лёва носит зимой, только больше, чтобы волосы поместились.

Интересно, дома уже весна? Или, может, лето?

– Для начала я хочу объяснить, почему мы требуем, чтобы тюрьму снесли, а солдаты убрались обратно во Вью-Ёрк, – негромким, но твердым голосом начинает Чезаре. Затем он берет лист бумаги и рисует круги. – Как вы знаете, наш мир состоит из множества областей – своего рода пузырей, прикрепленных друг к другу, словно грибы – к стволу дерева. К большим «пузырям» цепляются «пузыри» поменьше, к тем – еще меньше. К каждой области прилепляются от нескольких штук до нескольких сотен таких «пузырей».

Чезаре увлеченно рисует, и Лёва вдруг узнает картинку: что-то похожее изображал на доске Саша Бульчин, когда рассказывал о фракталах.

– Особенность этой структуры, – говорит Лёва, не в силах сдержаться, – заключается в том, что любая ее часть подобна структуре в целом. То есть пузыри отличаются размером, но структурно фактически одинаковы.

Чезаре поднимает глаза от чертежа, потом достает из нагрудного кармана френча небольшой футляр, открывает его и водружает на нос… очки! Да, самые настоящие очки, как у Лёвы! Великий гирельер, знаменитый воин и живая легенда – такой же очкарик, как рыжий Лёва Столповский!

Ради одного этого открытия стоило пересечь Границу.

– Вы правы, молодой сенёр, – кивает Чезаре, – все обстоит именно так. Но нам сейчас важно другое: внутри «пузыря» мир стабилен и неподвижен. Если бы не «ножки», соединяющие «пузырь» с другими, никакой информации внутрь вообще бы не поступало. А раз нет новой информации, то нет перемен, нет и времени. Минимизировав информационный обмен между областями, мы добились бы стабильности и гармонии в каждой области нашего мира.

– А не будет скучно? – спрашивает Ника. – Вы же и так почти совсем без времени.

– Не будет, – уверенно отвечает Чезаре. – Время – великий разрушитель. Нет времени – нет разрушения, нет страдания. Настоящая гармония возможна только в мире без времени.

– И как же вы хотите перекрыть эти… «ножки»? – спрашивает Ника.

– Мы бы никогда не додумались, если бы не живые. Когда они установили Границу, то проводимость информационных каналов, «ножек», резко упала, как будто внутри каждой возникла своя небольшая граница.

– Я правильно понимаю, – говорит Лёва, – что до Проведения Границ во всех областях время текло примерно так же, как в… нынешнем Заграничье?

– Не совсем, – качает головой Чезаре. – В нынешнем Заграничье время берет свой исток. Множество «пузырей» цепляются к тому, что называлось раньше Областью Живых. Через «ножки» этих «пузырей» время проникало в наш мир, но постепенно истончалось, стиралось, тратилось – и в результате до дальних областей почти ничего не доходило. Даже тогда там царил покой.

– Сейчас там курорты, – вставляет Майк, – я был с новым отцом… с отчимом. Очень круто!

– Короче, Проведение Границ показало всем нам дорогу к избавлению от времени. Поэтому мы поддерживаем живых из Заграничья, а они оказывают нам братскую помощь. Чем прочнее Граница, тем надежней защищен любой «пузырь» в нашем мире.

– Постойте, – говорит Лёва, – но если живые укрепляют Границы, почему между областями можно путешествовать только в сопровождении живых? Откуда берется их магическая сила?

Чезаре улыбается:

– Магическая сила, конечно, бредни. Просто среди живых есть тренированные люди…

– Шаманы и орфеи, – кивает Лёва.

– Да, а еще – невозвращенцы. Те, кто не мертв, но добровольно пребывает здесь. Никакой магической силы у них нет, но фактически они – проводники времени, агенты перемен. Неслучайно говорят, что все изобретения и открытия сделаны именно такими людьми.

То есть Граница отделяет обычных мертвых от обычных живых, думает Лёва. А такие, как Орлок или Маринин дядя, свободно перемещаются туда-сюда, и каждое перемещение усиливает информационный обмен и ослабляет Границу. Поэтому чем активнее торговля с Заграничьем, тем больше сил надо тратить на укрепление Границы. И каждый новый орфей или шаман, каждый новый сотрудник Учреждения ослабляет Границу.

Лёва на секунду воображает сумасшедшего, который правой рукой строит стену из детских кубиков, а левой ее разрушает. Без остановки, без передыху. Без смысла.

Или все-таки в этом есть смысл, просто я не понимаю, спрашивает себя Лёва, а тем временем Чезаре резко проводит на листе Границу, отделив все пузыри от гигантской плоской лепешки, похожей на медузу.

– У нас, в Банаме, до недавних пор все было хорошо. Но вью-ёркцы своей тюрьмой и своим гарнизоном пробили в оболочке нашего «пузыря» огромную брешь… Смотрите: это мы, а вот это – Вью-Ёрк. Нас связывают даже два канала, и по обоим беспрерывно двигаются туда и обратно заключенные, товары, солдаты, агенты Конторы, обслуга тюрьмы и гарнизона… Даже если живые укрепят свою Границу, это не поможет – бесконечный информационный обмен превращает нашу область в проходной двор, в придаток Вью-Ёрка. Поэтому мы и хотим убрать солдат и закрыть тюрьму. Мы ничего не имеем против вью-ёркцев – мы просто защищаем свою целостность.

Как интересно, думает Лёва. Значит, Проведение Границ аукнулось по всем областям Заграничья… насильно изолировало их друг от друга. И если бы в свое время Гошиным родителям удалось обрушить Границу, это отозвалось бы повсюду, даже в Банаме.

– Наша борьба трудна, – продолжает Чезаре, – мы не думаем, что победим завтра. Но врагу с нами не справиться, не переловить нас. Мы разбиты на мелкие независимые группы. У нас нет единого командования, глава каждого отряда – сам себе командир.

– Я думал, – говорит Лёва, – вы самый главный.

– Нет, – улыбается Чезаре. – Я, может, знаменитый, но таких отрядов, как мой, очень много. Иногда мы совещаемся, но у нас нет единого вождя, никто не отдает нам приказы. И это – наше преимущество перед теми, кто работает на Контору. Кроме того, Контора далеко, и они не знают нашей страны так, как мы.

– Мы поддерживаем ваши идеи, – строго начинает Марина. – И мы уверены, что нужно разрушить тюрьму, а военный гарнизон должен покинуть Банаму и вернуться домой. Но мы бы хотели начать с тюрьмы. Там сейчас наш товарищ… и, если его не освободить, Контора получит ценнейшую информацию, благодаря которой сможет развязать новую войну и, возможно, даже разрушить Границу.

Лёва видит, как дернулась Ника. Неужели она не понимает, что Марина врет… ну, то есть идет на военную хитрость, чтобы спасти Гошу? Нет, вроде успокоилась. Только бы Чезаре поверил!

– Этого не случится, – решительно говорит Чезаре, – мы совершим налет на тюрьму. Даже если не уничтожим ее с первого раза, освободим вашего товарища и предотвратим разрушение Границы. Сколько дней у нас есть на подготовку операции?

– Нисколько, – отвечает Марина. – Чем скорее – тем лучше. У нас уже давно нет от него вестей.

– Не беспокойтесь, – кивает Чезаре, – у нас в тюрьме свои люди, мы наведем о нем справки. Оружие и боеприпасы закажем сегодня же. Они прибудут в среду, и в четверг мы нападем.

– Прекрасно, – говорит Марина, и Лёва еще раз удивляется тому, как решительно она говорит, – мы будем на связи. И кстати, о боеприпасах. Можете заказать для нас два боекомплекта к пистолетам «Хирошингу-2001», сорок пятый калибр, магазин на двадцать патронов?

Чезаре кивает и делает пометку в блокноте.

– «Хирошингу-2001», – с уважением говорит он. – Специальная модель, увеличенная убойная сила. Достойное оружие.

[Интермедия]

Славное будущее

Снег падает пушистыми хлопьями, они планируют, как парашютики, опускаются медленно, словно в кино. Никита рассказывал, что в некоторых областях Ниппонии цветет вишня – и все приходят любоваться, как опадают белые лепестки, даже из других областей приезжают. Да уж, ниппонцы знают толк в прекрасном, в этом им не откажешь, думает Лёля и представляет, что снег за окном автобуса – это лепестки. Не получается: лепесток не прилипает к стеклу и не сползает мокрой нашлепкой.

Ну и ладно. Лёля улыбается и, спохватившись, начинает проталкиваться к выходу – надо же, чуть не проехала свою остановку!

Она легко выпрыгивает из автобуса (главное – не угодить в лужу под мокрым снегом) и бежит по широкой лестнице Основного Здания. В такие минуты Лёля любит представлять себя со стороны: красивая девушка, в короткой шубке, джинсах в обтяжку и франкских сапожках. Первокурсница Университета, лучшего вуза страны.

На середине лестницы ее догоняет Глеб:

– Привет, Лёль!

– Привет!

В мертвых фильмах люди при встрече целуют друг друга в щеку. Вот было бы странно, если бы она, приходя на занятия, целовалась со всеми мальчишками!

Помпезное, богато украшенное шпилями и скульптурами Основное Здание Университета – одна из пяти высоток столицы. У основания широкой лестницы – две статуи, слева и справа: пограничник с собакой и спортсменка с веслом, оба под три метра ростом. Никита рассказывал, что еще десять лет назад был обычай – первокурсники на первое сентября забирались на постамент и садились верхом на собаку, но потом кто-то свалился, и ректорат строго запретил такие забавы. То есть нельзя сказать, будто до этого они были разрешены, пояснил Никита, но тут пообещали отчислить любого, кто попробует туда залезть.

Отец Никиты – профессор филфака, так что историю Университета Никита знает отлично. Иногда он, конечно, рассказывает совсем удивительное: мол, Основное Здание за пять лет до войны построили ветераны Проведения Границ, которых специально для этого арестовали и направили сюда под конвоем сотрудников Учреждения. Якобы все пять высоток так и строили. Лёля тогда спросила, почему не могли строить обычные строители, а Никита объяснил, что это что-то вроде жертвоприношения. Пять высоток – это же вершины звезды, вписанной в круг, она должна охранять столицу. Ну, считалось, чтобы усилить охранную силу, нужно было строить именно так.

Лёля, конечно, ему не поверила.

Глеб придерживает тяжелую дверь, Лёля ему улыбается. Ей кажется, Глеб немножко в нее влюблен. Это приятно. Многие мальчики влюблены в нее, а вот ей никто особо не нравится. Ну, может, немножко Никита – с широкими плечами пловца, светлыми локонами и циничной улыбкой человека, много повидавшего в жизни. Никита старше Лёли на два года: после школы не стал никуда поступать, а пошел в армию. Говорит, служил на Границе, но подробностей не рассказывает. Тоже, небось, была собака и автомат с серебряными пулями.

Лёля проходит мимо афиши университетского клуба – в пятницу снова показывают «Запас прочности». Может, еще раз сходить? Илья Гурамов такой красавчик! Точно, сначала в кино, а потом на дискотеку в Дом Студента. Главное – портвейна пить поменьше, чем в прошлый раз.

У лифтов, как всегда, очередь, так что Лёля с Глебом вбегают в аудиторию под треньканье звонка. Лёля садится на свободное место, достает тетрадку и бережно конспектирует все, что говорит молодой преподаватель у доски.

Обычный университетский день прилежной первокурсницы. После занятий Лёля вернется домой, подготовится к завтрашнему семинару, найдет предлог позвонить Никите (ой, надо уточнить задание!), вечером посмотрит с родителями телевизор, полчаса поваляется в ванне (маме как раз привезли италийские ароматические соли) и отправится спать.

Если спросить Лёлю о будущем, она скажет, что на отлично закончит Университет, потом, наверно, поступит в аспирантуру и пойдет работать в один из тех научных институтов, где умные и красивые люди изучают древнюю историю, а лучшие из них раз в пять-шесть лет даже ездят на конференции в Заграничье. И конечно, она выйдет замуж, не очень скоро, тут ни к чему спешить, – где-то на четвертом-пятом курсе, может, даже в аспирантуре. Муж, наверно, тоже будет историк, с широкими плечами и светлыми локонами… ну, как она любит, и у них, конечно, будут дети, скажем, мальчик и девочка или две девочки. А может, два мальчика? Нет, нет, этого она не переживет! Хотя, конечно, как получится, так получится.

Если спросить Лёлю о прошлом, она расскажет, что училась в хорошей школе, пять лет занималась об-гру, вышла в финал двух городских Олимпиад, медаль, к сожалению, не получила, зато отлично сдала все вступительные и вот теперь на истфаке Университета, лучшего, между прочим, института страны.

Она не скажет, что когда-то ее звали Аннабель, она носила высокие шнурованные ботинки, черную куртку с серебряной молнией, называла себя смертницей и говорила подружкам по хорошей школе: самоубийство – главное, что может сделать человек.

Зачем об этом рассказывать? Это было давным-давно, она была совсем маленькая. Кто же не делал глупостей в молодости, правда?

Лёля об этом не рассказывает и не вспоминает. И только иногда по ночам, на зыбкой грани между сном и явью, вдруг слышит треск ломающихся досок и истошные крики детей, вместе с которыми бежит через темные комнаты, а зомби лезут в окна, тянут покрытые струпьями руки, и даже во сне ноздри вспоминают запах гнили, плесени, разлагающейся плоти. Их шестеро в маленькой комнате, они силятся закрыть дверь, а зомби все лезут и лезут, и Лёля вместе со всеми отбивается от мертвых, и, когда надежда уже потеряна, появляется высокий мужчина с серебряным пистолетом в каждой руке…

Лёля хочет никогда не видеть таких снов, хочет навсегда забыть о той ночи, но, увы, она, как мы все, не вольна в своих воспоминаниях. Наше прошлое нам не подвластно, как и наше будущее.

Лёля никогда не говорит всей правды о прошлом.

И даже не догадывается о будущем.

6

Марине кажется, она сто раз видела это в кино: люди столпились вокруг стола, напряженные, усталые лица, приглушенный свет, изрисованная стрелками карта, на которой командир твердой рукой отмечает места грядущих ударов… Да, это партизаны собираются атаковать врага – а где-то в углу сидит юный герой, растерянный, но полный решимости сражаться вместе со взрослыми. И Марина в полутемном кинозале сладко замирает от предчувствия – ведь она знает, что в решающий момент именно этот мальчишка спасет весь отряд.

Так всегда бывает в детском кино про войну. И маленькая Марина сжималась в темном зале, закусив прядку и стиснув кулачки. Эх, если бы она оказалась там! Она бы показала! Она бы смогла не хуже!

Но как можно оказаться там? Как проникнуть по ту сторону экрана?

Невозможно? А выходит, нет: достаточно пересечь Границу – и ты уже там, внутри детского фильма, который знаешь почти наизусть.

Марина вспоминает фотографию Ильи с гирелями. Смешно: какой из Ильи гирельер! Никакого сравнения с Чезаре.

Все, что Марина видит – партизаны вокруг стола, приглушенный свет, усталые лица, – только похоже на кино. Но это не кино.

На этот раз – не кино.

Не кино, потому что не один мальчишка – а четверо подростков, чересчур взрослых для детского фильма и слишком молодых для взрослого. Никому не нужные герои, застрявшие между жанрами, словно в промежуточных мирах между двумя Заграничьями – живым и мертвым.

Не кино, потому что партизаны говорят на мертвом языке и Марина едва разбирает о чем (хотя здесь мертвые языки учатся быстро, инглийский она уже отлично понимает). В кино партизаны всегда живые, враги всегда мертвые, а здесь мертвые все, если не считать Марины, Лёвы и Ники.

Не кино, потому что на столе лежит настоящее оружие – и такое же оружие у врагов.

Не кино, потому что здесь всё по-настоящему.

Двигаются в темноте, один за другим, цепочкой, спускаясь по узкой тропинке, петляющей по склону горы. Марина различает только спину идущего впереди, совсем близко, руку протяни – коснешься. Как только Чезаре не сбивается с пути? Ну да, это его родные горы, ему ли не знать каждую тропку?

Спустившись с горы, ползут по каменистой равнине, еще не остывшей от дневной жары, не поднимая голов, вжимаясь в потрескавшуюся почву, не останавливаясь, один за другим. Ползут долго, кажется – часы, но Марина знает: от подножия гор до тюрьмы не больше мили, то есть километра полтора. В кромешной тьме душной ночи она вспоминает карту, размеченную стрелочками, и уверенный голос Чезаре, объясняющего план операции.

Вот кто настоящий командир, думает Марина. Спокойный, выдержанный, уверенный, способный одним словом положить конец спору, полный скрытой силы, потаенной энергии.

Когда-то Павел Васильевич сказал ей: командир всегда есть. Тот, кто первый говорит: Ну, что пошли? – тот и есть командир, и Марина иногда думает, что она – командир их маленького отряда. Конечно, в новой школе она об этом забыла – и только после исчезновения Гоши к ней вернулось: командир – тот, кто отвечает за всех.

Я была плохим командиром, думает Марина, вжимаясь в сухую пыльную землю, от которой першит в горле. Я бросила свой отряд, и враги захватили одного из моих бойцов, но теперь мы отобьем его, и все вернется, мы снова будем вместе, все четверо.

Я просто запуталась, думает Марина. Я запуталась в том, кто наши враги. Когда-то мы верили: враги – это мертвые, но ведь не мертвые приходили к нам с вопросом «Кто убил Орлока Алурина?».

Не мертвые отправили Гошу сюда, в Заграничье.

Но мертвые держат его в тюрьме, а другие мертвые хотят освободить.

И ты ползешь вместе с этими мертвыми, не зная, где твои друзья, и надеешься, что Чезаре действительно настоящий командир, план хорошо продуман, и все сработает – не может не сработать!

Чезаре поднимается. Невысокая фигура теряется на фоне ночи, потом входит в круг фонаря у тюремной ограды. Охранник с вышки что-то кричит, Чезаре отвечает, и Марина разбирает слово «сигарета», а когда охранник перегибается вниз, чтобы кинуть курево и поймать монетку, Чезаре сбрасывает шапку, гирели разлетаются львиной гривой, освещенные ночным фонарем, – и охранник замирает, сначала от изумления и ужаса, а следом – потому что видит в своей груди рукоятку серебряного ножа.

Кто-то забрасывает веревку с кошкой на край стены – и в темноте Марина не узнает фигурку, ползущую вверх. Она слышит рядом учащенное дыхание – Сандро. Для него это, наверное, первый настоящий бой – не уличная драка с джетами, а настоящее сражение.

А для Марины какое? Третье? Четвертое?

Она кладет руку на плечо Сандро, хочет ободрить, но не находит слов. Да и в самом деле, она ведь младше его лет на пять и к тому же девчонка. Вряд ли он хочет услышать от нее слова утешения.

Со скрипом распахиваются ворота.

– Вива либерта! – кричит Чезаре, и все кругом приходит в движение, распускаются цветы взрывов, пистолеты плюются кусочками серебра… Марина бежит вместе со всеми и даже кричит какую-то бесконечную, лишенную смысла гласную, не то «уууууу», не то «аааааа», и наконец перед ней черный провал распахнутых ворот – вот она, тюрьма! – и при новой вспышке она видит справа Лёву – надо же, узнала даже в лихорадочном свете ночного боя, – и Лёва вместе со всеми мчится во внутренний двор, наверное, тоже крича свое «ааааааа» или «ууууууу», неслышное в грохоте битвы.

Мгновение – и яркий свет заливает все вокруг. Стреляйте по прожекторам! – орет Чезаре, а потом пулеметы захлебываются в треске, истошно кричат раненые: охрана накрыла их сверху шквальным огнем. Марина падает, вскидывает винтовку, дважды стреляет в яркое око прожектора, но даже не слышит собственных выстрелов сквозь смертоносный треск и стоны раненых, и кажется, этот бой длится вечность – настоящее застывшее мертвое время, – пока оглушительный взрыв не швыряет в лицо Марине буро-красные осколки, забивая каменной крошкой рот, открытый для победного «Вива либерта!».

Это Чезаре взорвал стену тюрьмы, и гирельеры устремляются к бреши, спасаясь от пулеметного огня. Марина вбегает одной из первых и не видит, как у самого порога падает Сандро. Ника успевает подхватить его и втащить внутрь – точь-в-точь как тогда в метро.

– Сандро! – кричит Ника. – Ты цел?

На губах Сандро лопаются красные пузыри, косички перепачканы в крови и кирпичной крошке.

– Чертовы джеты все-таки достали меня, – бормочет он, а когда Ника нагибается еще ниже, еле слышно шепчет: – Только не говорите маме.

Напоследок он сжимает Никину руку, а потом катапультируется в черный тоннель и следом – в промежуточный мир второго порядка, в преддверие мира дважды мертвых, если, конечно, такие миры – не досужая выдумка, рожденная под сводами прохладных каменных соборов с цветными витражами и красочными фресками.

– Сандро! – кричит Ника. – Сандро!

Марина этого не слышит – она бежит по коридору, вспоминая схему расположения камер, где крестиком помечена одна, та самая, где Гоша. Она бежит и едва не проскакивает нужный поворот – но нет, вот же он, правильно!

– Гоша, ты здесь?

И из соседней двери, совсем не той, к которой бежала, слышит:

– Марина? Ты?

– Да! – отвечает она и командует: – Отойди от двери, мы сейчас ее взорвем!

И сама радуется, какой у нее строгий, решительный, уверенный голос, как у настоящего командира, – но тут же горячим огнем обжигает лицо: двое охранников бегут по коридору, стреляя на ходу. По счастью, не слишком метко, и Чезаре успевает снять их одного за другим еще до того, как новый взрыв разносит бронированную дверь.

Марина на мгновение глохнет, а потом сквозь сизый кислый дым видит, как из раскуроченной двери появляется Гоша, бледный, исхудавший, но все-таки – с улыбкой на перепачканном лице.

– Марина, – говорит он, – вы нашли меня, да?

7

Потом они мчатся сквозь ночь на угнанных армейских грузовиках, все вчетвером – обнявшись в кузове, брезентовый полог хлопает на ветру, урчит мотор, и Марине кажется, что Ника целует Гошу, а может, только кажется, а если даже и целует – ну и что? Они не виделись неведомо сколько и, в конце концов, только что его спасли.

– Ну что, дурак, доволен теперь? – Лёва пихает Гошу в бок. – Что нам ничего не сказал, один поперся? В героя решил поиграть?

– Ну, дурак, да, – соглашается Гоша, – но вы бы меня не отпустили. А я вроде как Нику хотел прикрыть.

– Не фиг меня прикрывать, – смеется Ника. – С вами, героями, всегда так: сначала прикрываете, а потом вас же и спасай.

Грузовик останавливается, они выпрыгивают из кузова. Песок мягко пружинит под ногами, в темноте шумят невидимые морские волны. В свете фар – бесконечный пляж, в темном небе сияет опрокинутый узкий серп луны.

Вчетвером, прижавшись друг к другу, они стоят над прибоем. Ника то и дело касается Гошиной руки – не то гладит, не то проверяет: Гоша в самом деле тут, в самом деле вернулся к ним?

Волны океана бросаются на песок – и их мерный шум напоминает о литорали Белого моря, о первом путешествии и первой победе.

Мы уже почти взрослые, думает Лёва. Почти взрослые, но здесь, в темноте, за час до рассвета, взявшись за руки, мы можем на миг вернуться назад, в то невинное время, когда еще не встретили Майка, не увидели Арда Алурина, не приняли первый в своей жизни настоящий бой… когда мы еще были детьми.

Новый грузовик въезжает на пляж, в свете фар Лёва смотрит в лица друзей – и на секунду они превращаются в прежних мальчиков и девочек.

Из грузовика спрыгивает Майк.

– Привет, чуваки! – кричит он. – Дело выгорело, а?

И тут Лёва вспоминает, что Сандро больше с ними нет.

Солнечные лучи косо расчерчивают влажный душный воздух. Над головой – переплетенные ветви, путаница лиан и листьев, все оттенки зеленого… только разноцветные пятна попугаев скользят по зелени, щелкают клювами, пронзительно галдят. Чезаре стоит перед грубо сбитым столом. Косички распущены, спускаются на широкие плечи, лицо торжественно и серьезно. Одну за другой он зажигает свечи на столе.

– Мы прощаемся с нашими друзьями, погибшими ночью, – говорит он. – Мы не смогли увезти их тела, но по нашей традиции мы вспомним их, зажигая поминальные свечи.

Чезаре одно за другим называет имена, и Лёве это кажется немного глупым: разве, зажигая свечу и называя имя, можно попрощаться с человеком? Впрочем, они же все равно уже были мертвые – и Лёва думает, что там, в Заграничье Живых, он бы не поверил, что будет когда-либо хоронить погибших мертвых.

Чезаре зажигает последнюю свечу, говорит: «Алессандро Фернандес» – и Лёва вспоминает тарелки с дымящейся фасолью, сенёру Фернандес, трех братьев и двух сестер Сандро, грохот вью-ёркской подземки, разговор в пыльном дворе…

Сандро так и не стал взрослым, так и ушел мальчишка мальчишкой. Что он там сказал Нике? Что-то про джетов и еще…

«Только не говорите маме». Эту просьбу легко выполнить – вряд ли они снова увидят сенёру Фернандес. Разве что Майк, когда вернется домой…

Семнадцать трепещущих огоньков на столе, суровые гирельеры молча стоят вокруг – а затем налетает ветер и задувает свечи.

– Пусть они найдут дорогу по ту сторону любой Границы, – произносит Чезаре, – а мы их никогда не забудем. Вива либерта!

– Вива либерта! – откликаются люди.

А может быть, думает Лёва, в мир дважды мертвых Сандро все-таки придет взрослым? Может, будет отцом какому-нибудь мальчишке, такому же, каким он сам был здесь, и получится, что не зря он все-таки старался?..

– Спасибо, что помогли, – говорит Марина.

Чезаре курит, прислонившись к нагретому боку грузовика.

– Мы всегда рады помочь живым, – отвечает он. – Они много делают для нашей борьбы.

Не видел здесь ни одного живого, думает Лёва. Впрочем, как бы я определил? А может, в самом деле не видел – может, они приходят по ночам, тайком. Шаманы или даже легендарные диверсанты, воины-тезеи пересекают Границу, чтобы… чтобы что?.. чтобы много сделать для их борьбы?

Чезаре бросает окурок на песок, вдавливает носком ботинка из сыромятной кожи. Как Марина смотрит на Чезаре! Примерно так же, как Майк – на Марину. Конечно, Чезаре – сильный, красивый, мускулистый… Лёве никогда таким не быть, ни здесь, ни по ту сторону Границы.

Они совсем не похожи, хотя оба и носят очки.

Наверно, я просто ревную, думает Лёва. Чезаре – отличный парень. И помог нам освободить Гошу. Мне тоже надо поблагодарить его – тем более, скоро уже расставаться.

– Как вы нас отправите назад? – спрашивает Лёва.

Знаменитый гирельер улыбается:

– Проще простого. У нас есть все, что нужно для Перехода.

Ну да, можно было догадаться: то, что работает по ту сторону Границы, работает и по эту. Все знакомо: пятиконечная звезда в круге, магнитная свеча в центре, пятеро держатся за руки.

– Опять в промежуточные миры? – спрашивает Ника, и Лёве кажется, что голос у нее дрожит.

– Нет, – отвечает Чезаре, – вас должно доставить сразу в Заграничье… к живым.

– А Майк? – спрашивает Марина. – Что он там будет делать?

– Нет, нет, не волнуйся, – объясняет Чезаре, – каждый попадает к себе. Вы четверо – к живым, а Майк – в свой «пузырь», в свою область.

Это нелогично, думает Лёва. Если мы отправляемся впятером, наверное, и прибудем на место впятером… Хотя в промежуточных мирах мы разделились – видимо, и здесь сможем разделиться… Но почему – только Майк?..

– Давайте прощаться, – говорит Марина и протягивает руку Чезаре.

– Да, – говорит Майк, – давайте прощаться. Может, свидимся когда-нибудь…

Голос у него какой-то неуверенный. Ну да, если снова встретимся, мы будем уже совсем взрослые, а он по-прежнему четырнадцатилетний мальчишка.

Лёва тоже пожимает руку Чезаре, хлопает Майка по спине, а потом они становятся в круг, вспыхивает магнитная свеча, и затем свет тускнеет и время исчезает…

8

– Новенькие, что ли? Прямо из Заграничья? Ну и дрянь у вас там носят! – и мальчишка пренебрежительно дергает за ворот Лёвиной майки.

– Нормальная майка, – говорит Гоша. – Ты чего привязался? Нарываешься?

– Я нарываюсь? – мальчишка смачно плюет, сгусток слюны падает Гоше под ноги. – Ты что, самый наглый будешь?

Они стоят посреди… ну да, посреди школьного двора. Лёва никогда здесь не был, но сразу понимает, что это за место: невысокие здания, мачта с развевающимся флагом, прямоугольный двор, засыпанный гравием. Полсотни мальчишек в одинаковой форме – синей с белой полосой – и пара девчонок, жмущихся у дальней стены. Как в любой школе, мальчишки носятся по двору с дикими криками: кто-то гоняет мяч, кто-то перебрасывается отобранным портфелем, а трое парней постарше преследуют жертву, со всех ног бегущую к крыльцу.

– Отсекай, отсекай! – кричит один, и тут же от стены отделяется смуглый крепыш и бросается беглецу наперерез. – Опа! – преследователь бьет убегавшего в живот, и тот со стоном сгибается. Второй удар сбивает мальчишку с ног.

– Слушай, – говорит Майк, – мы новенькие, да, правил не знаем. Ты, чувак, прости, если что не так.

Чувак? Только тут Лёва понимает, что они говорят на инглийском. Значит… значит, они попали не туда. Все пошло не так, как обещали: они по-прежнему в Заграничье, и Майк вместе с ними.

– У нас здесь правило одно, – отвечает парень. – Слушаться меня и не выеживаться, понял?

Майк кивает.

– А какая это область? – спрашивает он. – Я, например, из Вью-Ёрка.

– Плевать мне, откуда ты, – говорит мальчишка, – и какая область – не твое дело! Ты здесь в школе номер 1984, усек?

– Усек, – отвечает Майк.

Лёва осторожно озирается, стараясь не смотреть туда, где, судя по звукам, старшеклассники избивают горе-беглеца.

Ничего себе школа, думает Лёва. Даже «пятнашка» получше будет!

Резкий, пронзительный звон разносится в воздухе. Лёва вздрагивает.

– Ты чё, – говорит парень, – никогда звонка на урок не слышал? Совсем дикий?

Лёва не отвечает.

– Ну ладно, – парень еще раз сплевывает. – Пойду разберусь там с делами. На следующей перемене договорим, поняли? И чтобы не вздумали ныкаться – все равно найду.

Через несколько минут двор пустеет. Только избитый мальчишка слабо стонет, пытаясь подняться.

– Надо выбираться отсюда, – говорит Марина.

– Попробуем, – отвечает Майк, – но я совсем не понимаю, как нас сюда занесло. Наверно, у Чезаре со свечой какие-то неполадки.

Ника стоит, обхватив себя за плечи.

– А может, это промежуточный мир? – еле слышно говорит она.

– Один на пятерых? – отвечает Лёва. – Промежуточные миры для каждого свои. Может, тебе бы там и показали школу, где избивают учеников, но мне явно покажут что-то мое.

– Да, наверное, – кивает Ника. – Тогда почему мы здесь?

– Не знаю, – говорит Лёва.

Гоша, Марина и Майк идут к избитому мальчишке, а Лёва говорит Нике:

– Мне кажется, тут все время что-то не так… как будто нам постоянно врут. Понимаешь?

– Да, – кивает Ника, – мне тоже. Как будто врут или представление показывают. Как в театре или цирке.

– Угу… Я только не понимаю, что нам делать.

– Я почему-то думаю… – начинает Ника и замолкает.

– Что?

– Только ты не смейся… мне кажется, я должна дочитать книгу. Как будто там спрятан ответ.

– Ну, может быть, – Лёва пожимает плечами. – Тогда садись и читай, потом нам расскажешь.

Ника достает книгу из сумки, а Лёва смотрит, как Гоша, Марина и Майк склоняются над избитым мальчишкой. Тот стонет и едва шевелится, и вдруг Гоша кричит:

– Вадик? Это ты?

Выглядит Вадик страшно: один глаз заплыл, все лицо в крови, рубашка разорвана, левая нога волочится по земле.

– Сволочи, – сипит он, – сухожилие задели, чё ли? Гады.

Марина платком вытирает ему кровь с лица.

– Я, как сюда попал, ну, не сразу понял. Сначала думал: чё, я их тут не построю на хрен, а?.. Фиг-то. Это вам, пацаны, не «пятнашка» – тут вся шпана с ножами, а кто покруче – ствол приносит. Со стволом в школу, прикинь? У входа металлоискатель даже стоит, а им чё? Берут и перепрыгивают через загородку – никто и слова не скажет. Ну, это, кому охота нарваться?

– А учителя? – спрашивает Лёва.

– А чё учителя? Учителя бздят. Чё они, с указкой против ствола попрут? Они, блин, не самоубийцы.

Саша Бульчин попер бы, думает Лёва, и ему грустно при мысли о том, что где-то там, по другую сторону Границы, остался Саша Бульчин, которого он, Лёва, может, никогда и не увидит.

Вадик сплевывает кровавую слюну:

– Бухнуть есть чё?

– Не-а, – Майк разводит руками, – сами пустые.

– Понятно.

И тут наконец Гоша задает вопрос, который вертится у Лёвы на языке:

– А как ты вообще сюда попал, в Заграничье?

Вадик смотрит на него, словно не понимая. Потом в его глазах вспыхивает ужас, он всхлипывает – и вдруг начинает рыдать, давясь и захлебываясь слезами. Он скручивается, сжимается, уменьшается, превращается в маленький плачущий комок, в крошечного ребенка, новорожденного младенца.

Потом рыдания так же внезапно затихают. Вадик поднимает заплаканные глаза и говорит:

– Из-за вас. Меня убил Орлок Алурин.

В голове словно взрывается: Нет! Не может быть! – и Ника вспоминает, как дернулся в руке серебряный нож, входя Орлоку в грудь, как кипела вода и исчезали в ней упыри. Голос Марины доносится эхом: Нет! Не может быть! Мы убили его два года назад! – а потом Лёва спрашивает: Может, ты перепутал? – но Ника знает: это в самом деле Орлок, он вернулся. Из мира дважды мертвых, из-за другой, неведомой Границы, – вернулся.

– Откуда ты вообще знаешь про Орлока? – спрашивает Гоша, и Вадик всхлипывает:

– Ничё я не знаю. Зовут его так. Он меня выучить заставил.

– Зачем? – спрашивает Марина.

– Сказал: встретишь своих друзей – передай, что Орлок Алурин вернулся и хочет поквитаться, хочет вас увидеть. А пока… пока он будет убивать детей, живых детей.

– Как – убивать?! – в ужасе восклицает Ника.

– Как? Вот так, – говорит Вадик. – Как меня убил. Снимал кожу. Резал на кусочки. Выколол глаза.

– Нет! – Лёва вскакивает и озирается, словно ждет, что посреди школьного двора вот-вот появится Орлок.

– Да, резал, – повторяет Вадик, – правой рукой. У него такая страшная правая рука… с ножами вместо пальцев… острыми как бритва.

– Может, это не Орлок? – говорит Марина, и Вадик кричит:

– Я не знаю, кто такой Орлок! Я не хотел за ним идти! Я не хочу об этом помнить! Я хочу забыть – но он велел все запомнить и рассказать. И я рассказываю, а вы мне, блин, не верите… ножи вместо пальцев… кровавая маска вместо лица… он убивал меня три дня – три дня!

И тут Вадик снова плачет, и все замирают в растерянности, а Ника думает: я так его и не простила, пока он был жив.

Все вспоминала «пятнашку» и шестой класс… А теперь Орлок его убил. Из-за нас. И для него эта школа № 1984 – как «пятнашка» для меня. И местное хулиганье с ножами и пистолетами – как когда-то Вадик со своими дружками для меня, маленькой Ники-Кики.

Вадик снова плачет, и тогда Гоша кладет ему руку на плечо и говорит:

– Я хочу тебе спасибо сказать. Если бы не ты, ребята меня бы ни за что не отыскали. И не спасли. Думал, вернусь – обязательно скажу, что ты настоящий друг. А вот как получилось… приходится здесь говорить. Но все равно – спасибо.

Вадик всхлипывает последний раз, поднимает голову, говорит:

– Чё, правда? Настоящий друг? – и улыбается.

Если бы мы взяли его с собой, он был бы сейчас жив, думает Ника и неожиданно для себя говорит:

– Вадик, пошли с нами.

– Куда? – спрашивает Вадик.

– Отсюда, – говорит Ника, – из этой школы. В какую-нибудь другую область.

Вадик хлюпает носом и отвечает:

– Не, я тут останусь. Я уже прорюхал, как тут все устроено, а в другом месте – кто ж его знает? Ну и с местными надо поквитаться, а то больно борзые.

Да, думает Ника, похоже, он справится. Тоже заведет себе нож или пистолет – и поквитается. Она улыбается Вадику и думает, что надо сказать, как она злилась на него все эти годы и не могла простить и как простила сейчас, но не понимает: как такое скажешь? и к чему это теперь? – и поэтому говорит только:

– Ну, тогда удачи тебе! Держись тут.

Тогда Вадик поднимает на нее глаза и говорит:

– Я вспомнил. Орлок просил передать: после меня он убьет Лёвину сестру Шуру.

Впятером они сидят на краю фонтана. Журчит вода, теплое солнце сияет в голубом небе. Брусчатка на площади гулко отдается под ногами тысяч прохожих. Голуби с клекотом и шумом крыльев опускаются к ногам всклокоченного старика с сизым носом… гули-гули-гули – сыпет он хлебные крошки.

– Здесь красиво, – говорит Марина таким голосом, каким обычно говорят «сейчас десять утра» или «вчера шел дождь».

В самом деле – им не до красоты сейчас.

Майк твердит:

– Я не знаю, что делать, чуваки, не знаю, что делать…

Ника, подогнув под себя ноги, читает инглийскую книгу. Гоша сидит рядом, словно охраняя.

Лёва смотрит в одну точку и убеждает себя: Марина обязательно что-нибудь придумает. Не зря же она похожа на Сулако из фильма – значит, она, как Сулако, должна спасти маленькую девочку. Конечно, Марина спасет Шурку, как же иначе?

Лёва очень хочет в это верить – но не получается. Как же так вышло, думает он: мы здесь, а Шурка там? И мы не можем выбраться отсюда, эта область для нас – как тюрьма. И тюрьма эта куда надежней и неприступней той, откуда мы спасли Гошу.

– Я не знаю, что теперь делать, чуваки, – говорит Майк, и тут Ника отрывается от книги и говорит:

– Я все поняла. Это мы его воскресили. Точнее – я.

9

Вот все и сложилось. Всё думала-думала, всё не могла понять – почему их раз за разом спрашивали: Кто из вас убил Орлока? – и эти, из Учреждения, и те, из Конторы? Неужели хотели выяснить, кто самый сильный и смелый? Конечно, нет! Теперь, когда Орлок появился, стало ясно. В книжке Кирилла так и написано, мелким шрифтом, – «непроверенная гипотеза»…

– Я только что поняла, – говорит Ника. – Только я могла его воскресить. Здесь написано, что если дважды мертвый застрял в промежуточном мире второго порядка, он может вернуться в свой мир и даже в Заграничье, то есть к нам. Для этого нужно, чтобы здесь, в его мире, появился тот, кто его убил. Причем появился не мертвым, а живым. Тогда убитый как будто слышит зов, и этот зов его воскрешает… ну, не совсем воскрешает, а превращает в призрака. И призрак свободно перемещается между мирами. Ищет своего убийцу, чтобы поквитаться.

Красивая площадь. Как в кино. Островерхие шпили, брусчатка, журчит фонтан. Теплое солнце в голубом, бездонном, кинематографичном небе. И вдруг будто черная тень опускается, накрывает пятерых подростков, и теперь, когда Ника произнесла это, не только она, но все они, все пятеро, зябко ежатся, сдвигаются ближе, опасливо озираются.

– Поэтому они хотели понять, кто убил Орлока, – говорит Марина.

Она тоже поняла – наверное, быстрее остальных. Закусила каштановую прядку, замолчала и задумалась.

– Поэтому, когда я пришел, они сразу отправили меня сюда, – говорит Гоша. – А так бы отправили Нику. Как наживку.

Да, думает Ника, отправили бы меня. Одну, без Марины и Лёвы. И я бы сгинула в этой комнате с фотографией мертвой Наташи и ее плачущей мамой.

Выходит, Гоша действительно меня спас.

– Да-да-да, – быстро говорит Лёва, – а потом ничего не случилось. Орлок не воскрес. И они поняли, что Гоша соврал, но решили больше не рисковать и отправить сюда нас всех… чтобы наверняка.

– Как приманку, – потрясенно говорит Майк, и Ника слышит в его голосе что-то странное – не испуг, не изумление… она еще не понимает – что, а Лёва уже поворачивается к Майку, берет его за плечи, смотрит в глаза и спрашивает:

– А ты ведь знал, что мы придем, правда?

И уже второй раз за эти несколько минут все становится на свои места. Майк знал, да. Удивился, когда их увидел – но не сильно. Как будто был готов. И потому так легко, бросив все, отправился с ними в Банаму…

Майк молчит, все они молчат, и только Гоша спрашивает:

– Да откуда ему было знать?

Лёва пожимает плечами:

– Не могло же Учреждение бросить нас без надзора. Им же нужно, чтобы кто-то подал сигнал, когда рыбка клюнет, когда появится Орлок. Кто-то должен докладывать, должен быть связным. Гоше сказали, что надо завербовать Майка, – но если Гоша был только приманкой, зачем Майка приплетать? Да потому, что Майк и есть связной! Ты работаешь на живых, Майк, на Учреждение. Ведь так?

Майк всхлипывает и отвечает, запинаясь:

– Ну да… но я не знал, зачем вы здесь… Мне сказали, что с Гошей вышла ошибка, его не должны были арестовать, что вы придете его освободить… и меня предупредят… но вы все делали сами – и во Вью-Ёрк, и в Банаму… Знаете, как было трудно?

– Нам тоже нелегко пришлось, – ядовито говорит Лёва.

– Но я же не знал, что это ловушка! – кричит Майк. – Я бы никогда…

– И давно ты стал их… агентом? – спрашивает Марина, и Ника замечает: она не сказала «нашим разведчиком».

– Я не знаю, – отвечает Майк, – здесь же нет времени. Но когда отец… когда Орлок погиб… ушел в промежуточный мир… со мной связались. Прислали нового отца… он тоже работает на Учреждение.

– Ты же говорил – на Контору!

– На Контору тоже. Но на самом деле – на Учреждение.

– Ну и фиг с ним! – взрывается Марина. – Лучше скажи: зачем ты это делал?

– Да я же всегда был за живых, вы забыли? Я считал, это мой долг! Считал, что это правильно – помогать живым. Думал, я и вам помогаю. Я не ожидал…

– Оставь его, Марина, – говорит Лёва, – он просто глупый маленький мальчик. Подумай лучше, как спасти Шурку.

Да. Спасти Шурку. Теперь у них нет другой цели, другого задания. Нет ничего важнее – спасти маленькую девочку. Сколько сейчас Шурке лет? Десять? Больше? Как Нике, когда погибли ее родители? Как умершей Наташе из промежуточного мира?

Ника думает о Лёвиной маме, на секунду представляет… Эта секунда бесконечна: вода в фонтане будто стекленеет, воздух неподвижен и напряжен, два летящих голубя вморожены в него, словно доисторическая мушка в застывшую смолу, а замершая тень облака тянет клешни к Никиным ногам… где-то в безвременье Наташина мама плачет в своей одинокой комнате… и Левина мама, мама Шурки, – она тоже…

Нет, этого не должно случиться, только не это!

– Нам надо… – начинает Ника.

И тут Майк хватает ее за руку:

– Послушайте, послушайте, я понял, я помогу вам, я помогу!

– Чем? – спрашивает Лёва.

– Я знал, я же знал – нас специально отправили сюда. Чезаре получил шифровку из Заграничья, от ваших, из Учреждения… там было сказано, в какую область надо нас отправить.

– То есть это не ошибка? – говорит Марина. – Чезаре и не собирался отослать нас домой?

– Нет, он собирался, – отвечает Майк, – но в последний момент ему приказали отправить нас сюда.

– Почему он вообще слушается их приказов? – спрашивает Марина. – У него же нет начальства, он сам себе командир.

– Ну как же? – удивляется Майк. – Учреждение все ему поставляет: оружие, приборы, деньги… это же все знают.

Бедная Марина, думает Ника. Ей так нравился Чезаре. Независимый, красивый, гордый… А он всего лишь пешка в чужой игре, пешка, которую в холодных кабинетах за большими столами двигают люди типа Юрия Устиновича.

– Вряд ли они послали нас сюда, чтобы мы встретили Вадика, – говорит Гоша. – Я думаю, здесь нас должен найти Орлок. Ну что же, теперь мы к этому готовы.

Он опускает руку в стоящий на земле рюкзак. Там внутри, Ника знает, – «Хирошингу», заряженный серебряными пулями, боекомплектом, полученным от Чезаре. Полученным от Учреждения.

Другой такой же пистолет у Лёвы – и Лёва скидывает рюкзак со спины, расстегивает клапан и сует внутрь руку, словно проверяя, всё ли на месте.

– В некоторых областях у отца были свои базы, – говорит Майк. – Называются бифуркационные точки, точки Перехода… специальные места, куда он всегда возвращался, встречался там со своими агентами. Здесь, видимо, одна из таких баз.

– Сможешь ее найти? – спрашивает Марина.

– Не знаю, – отвечает Майк, – надо попробовать.

– Может, в школе? – спрашивает Гоша. – Где Вадик? Вполне подходящее место.

– Нет, – качает головой Майк, – вряд ли. Никто не будет строить школу в точке Перехода: подростки все время шастали бы туда-сюда… Нет, не школа. Уединенное, закрытое место…

Ника оглядывает площадь, заполненную праздной толпой. Мертвые сидят в кафе под полосатыми тентами, голубоватый дымок поднимается над пепельницами, легкий пар – над чашками кофе. Пятилетний карапуз с визгом врезается в стаю голубей, птицы взлетают, красиво взмахивая крыльями. Фонтан за спиной посылает струи воды в каменную чашу.

Уединенное, закрытое место?

И тут Ника замечает плакат на стене. Язык незнаком, но похож на инглийский и банамский, да и картинка весьма красноречива: ошибиться невозможно.

– Посмотрите, – Ника еле заметно кивает в ту сторону. – Мне кажется, нам туда.

На плакате – фотография старинного железного стула. Сиденье и спинка утыканы гвоздями. Под стулом багровая лужа – художник не пожалел красной краски, а чтобы ни у кого не осталось сомнений, добавил кровавые струйки, стекающие по ножкам. Такие же багровые капли висят на крупных, стилизованных под старину буквах. Ника узнала два слова – и этого достаточно.

– «Музей старинных пыток, – читает Майк, – настоящие казематы священного суда. Кроме детей и беременных женщин».

– Что думаешь? – спрашивает его Марина.

– Это похоже на отца, – отвечает Майк, и Ника в очередной раз думает: каково это – быть сыном Орлока Алурина?

– Ну, пошли, – Марина поднимается. – Я думаю, мы достаточно взрослые, чтобы нас пустили.

– Да, – говорит Лёва и забрасывает рюкзак за спину. – Придем и уничтожим Орлока в его собственном логове.

– Ты знаешь, где это? – спрашивает Марина Майка.

– Да, – отвечает тот, – там написан адрес: улица Святого Эльма, двадцать три.

10

Когда-то Шурка боялась ходить мимо «пятнашки». Если честно, и сейчас немного побаивается. Побаивается, но виду не подает – все-таки она уже большая девочка, стыдно бояться. Да и вообще, зря ей, что ли, Лёва объяснял: страх только притягивает то, чего боишься. Вот, например, собаки, объяснял Лёва. Чуют запах страха – и бросаются на человека.

Собак Шурка не боится, но немножко верит, что некоторые люди тоже чуют запах страха. Поэтому каждый день, возвращаясь из школы вдоль забора «пятнашки», она повторяет:

Не боюсь, ничего не боюсь.

Февраль в этом году выдался снежным – снежным, ветреным и морозным. Ветер бросает в лицо холодную крупу, поземка белыми вихрями вьется по асфальту. Шурка идет вдоль забора – не боюсь, ничего не боюсь – и в самом деле не боится: слишком замерзла, слишком тяжелый портфель, слишком хочется поскорей домой.

Она думает о Лёве, о Лёве и Марине. Где они сейчас? Что с ними? Два месяца назад папу вызвали в школу и сказали, что Лёву премировали поездкой в специальный математический лагерь… только говорил с папой не Лёвин классный руководитель и даже не директор, а незнакомый человек в строгом костюме. Вечером, когда Шурка лежала в кровати и давно должна была спать, она слышала, как папа сказал маме:

«Я сразу понял – он оттуда». Шурка не поняла откуда, а потом мама сказала: «Ты позвони Петровым, может, они что-нибудь знают», – и Шурка подкралась ко второму телефону и сняла трубку, как раз когда Маринина мама сказала аллё, так что папа не услышал щелчка и не догадался, что Шурка тоже слушает. Она еще успела подумать: а вот Лёва всегда догадывался, когда я так делала! – и стала слушать, но ничего толком не поняла, только то, что Марина и Ника тоже исчезли и взрослые считают: с этим связано какое-то учреждение.

Конечно, на следующий день Шурка подступилась к маме, мол, где же Лёва, когда он вернется, но мама повторила небылицу про специальный математический лагерь. Шурка хотела спросить: А Марину тоже в математический лагерь послали? – но промолчала. Она знала: взрослые умеют хранить свои тайны. Вот и выходит, ничего ей не остается – только мечтать, что Лёва вернется в один прекрасный день… на будущей неделе… через месяц… может, в мае или даже летом.

Конечно, он должен вернуться. Шурка же так скучает без него! И Марина, Марина тоже пусть вернется…

И вот Шурка думает о Лёве, Лёве и Марине, идет вдоль «пятнашки», и все ближе и ближе неподвижная фигура мужчины в черно-красной полосатой куртке, в занесенной снегом шляпе.

Спрятав в карман правую руку, он ждет Шурку там, где кончается забор.

Шурка, Шурка, Шурка, повторяет про себя Лёва. Как же я мог о тебе забыть? Я ведь даже не попрощался, когда отправлялся сюда, не сказал, что обязательно вернусь, ничего не объяснил. Ну ладно, мама и папа, они бы ни за что не отпустили, но Шурке-то я мог сказать? Что же промолчал? Струсил? Побоялся, что заплачет, придется утешать, обещать что-то, может – врать?

Надо было рассказать ей все. Про заколоченный дом, про Арда Алурина, исчезнувшую Гошину маму, убитого Орлока… Но разве Лёве могло прийти в голову, что ничего еще не закончилось, все вернется, вернется и будет угрожать уже не ему, а Шурке? И мысли такой не было.

Не могло прийти в голову? А что, их не спрашивали, кто убил Орлока Алурина? Этого разве не достаточно, чтобы догадаться: ничего не кончилось, все еще может вернуться?

Они идут по узким улицам, Майк то и дело сверяется с картой, взятой в кафе на площади. Следом за ним – Марина и Ника, Лёва с Гошей замыкают шествие. В туалете того же кафе они вынули пистолеты из рюкзаков и спрятали под куртками, засунули за пояс, как заправские герои мертвых фильмов. Идти, правда, неудобно: «Хирошингу-2001» – крупное оружие, рукоятка упирается в живот, от туго затянутого ремня трудно дышать. Да к тому же нельзя расстегнуть куртку – и пот бежит струйкой вдоль позвоночника.

Нам дали встретиться, думает Лёва, собраться вчетвером, чтобы наверняка. Вдруг не один убил Орлока, а, скажем, мы с Гошей вместе… или я с Мариной… или даже все мы разом. Откуда им знать, в Учреждении?

Майк говорил, нас должны были доставить в Банаму, но мы договорились с Фернандесами быстрее, чем Учреждение успело все организовать. Мы их все время опережали – может, это в конце концов нас и спасет? Спасет Шурку.

Но они следили за нами, через Майка и его нового отца. Двойной агент, как в кино. На кого же он работает? На Учреждение? На Контору? На Контору, которая допрашивала Гошу – и задавала тот же самый вопрос: кто убил Орлока Алурина?

А значит, Контора хотела того же, что и Учреждение, – вернуть Орлока.

– Марина, – шепчет Лёва, – мне только что пришла в голову безумная идея.

– Говори, – отвечает Марина, замедлив шаг и поравнявшись с Лёвой, – мне кажется, только безумные идеи нам сейчас и остаются.

– Я вспомнил, как мертвые допрашивали Гошу, – говорит он, и, услышав свое имя, Гоша склоняется ближе, – я вспомнил и подумал: а вдруг Учреждение и Контора – это одно и то же? Вдруг они работают вместе? Как в механике: блок и веревка, цепь и зубчатая передача, шатун и поршень.

– Но Учреждение же против мертвых, – неуверенно говорит Гоша. – Они ловят мертвых шпионов и…

– Неважно, – перебивает его Марина, – я не понимаю другого: зачем им всем нужно вернуть Орлока?

– Шура, – говорит Орлок, – а я вот стою, жду тебя.

Шурка смотрит на него с недоверием. Какой-то он странный: дурацкая шляпа, куртка эта полосатая, да еще намотал шарф так, что лица почти не видно.

И мама всегда предупреждала: не разговаривай с незнакомыми на улице.

Но мужчина знает, как ее зовут. Может, они знакомы, а она просто забыла?

– У меня весточка, – продолжает незнакомец, – послание. Для тебя. От Лёвы, твоего брата.

Не может быть! Вот здорово! Шурка даже подскакивает от радости. Письмо! Лёва прислал ей письмо!

Но почему не по почте? И почему этот мужчина не пришел к ним домой, а караулит ее на улице?

Шурка молчит, потом бросает коротко, почти сквозь зубы:

– Ну, давайте!

Два слова – это ведь не разговаривать, правда? И было бы невежливо вообще ничего не сказать. А что надо быть вежливой, мама тоже учила. В том числе – с незнакомыми людьми на улице.

– Я не могу тебе отдать здесь, – говорит мужчина. – Это не письмо, а посылка. Она у меня дома, но мы можем пойти и вместе ее открыть.

Посылка? Зачем посылка? Что Лёва мог ей прислать? Шурке любопытно, но почему-то страшно.

– А вы не можете принести ее к нам домой? – спрашивает она. – Откроем вместе с мамой и папой.

– В том-то все и дело, – отвечает мужчина, – что это посылка только тебе. Лёва просил передать: это секрет от взрослых.

– А вы разве не взрослый? – говорит Шура.

Вот как она его подловила! Небось, не ожидал!

– От всех, кроме меня, – говорит мужчина. – Мне Лёва доверяет, потому и попросил доставить тебе посылку.

Шурка опускает глаза. Манная крупа поземки вьется вокруг валенок, белым кружевом замирает на черном глянце галош.

– А вы далеко живете? – спрашивает Шурка.

– Нет, – говорит мужчина, и ей кажется, что он улыбается, хотя рта по-прежнему не видно за шарфом. – Совсем близко. Пойдем, я покажу.

И его левая рука опускается Шурке на плечо.

– Под мою ответственность, – говорит Марина. – Мы специально прибыли из Вью-Ёрка, пока получили разрешение на Переход, знаете, как намучились?

Каменные подвальные своды, пахнет сыростью и плесенью. Невысокий старичок с обвисшим лицом стоит за конторкой. Перед ним стопка билетов, пачка цветных буклетов и ящик для денег.

– Сказано: «Кроме детей и беременных женщин», – говорит он.

– Ну, беременных женщин среди нас нет, – улыбается Марина, – а они уже не дети, а старшеклассники. В нашей области они официально считаются взрослыми, – на всякий случай добавляет она.

– Ну ладно, – вздыхает старичок, – но только с экскурсией. Одних не отпущу, вы мне там все поломаете.

– Хорошо, с экскурсией так с экскурсией, – соглашается Марина.

Хранитель смахивает в ящик протянутую Майком купюру и тяжело поднимается из-за стола:

– Ну, пойдемте.

Шаги глухо звучат под низкими сводами. С потолка свисают цепи, в одном углу железная клетка, в другом – знакомый по афише стул с шипами.

– Пытки всегда были важной частью нашей культуры, – начинает экскурсию хранитель. – Их использовали не только для дознания или наказания, очень часто пытки применялись для помощи в магических науках, для облегчения переходов того или иного рода, а иногда и для возвращения ушедших.

Лёва осматривает комнату. Конечно, неприятное место. Наверняка Орлоку здесь нравится. Но где тут бифуркационная точка? Да уж, об этом экскурсовода не спросишь. Остается догадываться…

Старичок рассказывает, как использовали то или иное приспособление. Вот здесь ломали кости, здесь жгли огнем, в эту клетку запирали на несколько суток, а вот тут растягивали, пока не лопалась кожа…

Сначала Лёва почти не слушает, но потом что-то настораживает его… что-то кажется странным. Что-то неуловимое, как мушка в боковом поле зрения.

Хранитель показывает все новые и новые приспособления, крутит пыточные колеса, предлагает потрогать заржавелый металл кандалов, и наконец Лёва понимает, в чем дело: каждую фразу старик завершает тихим «хех», ну да, тихим «хех», а потом еще мелко дрожит, словно трясется от неслышного смеха.

Так и есть: старичок хранитель хихикает, рассказывая о пытках.

Они заходят в последнюю комнату, в самый дальний каземат. Сначала Лёва видит картину на стене: празднично одетая толпа окружает помост, на котором горит у столба рыжеволосая женщина. Рыжая – точь-в-точь как Лёва.

И как Шурка.

Хранитель говорит:

– Этот топор служил для медленного отрубания рук…

Но Лёва не может отвести взгляда от картины, и тут Гоша тыкает его локтем в бок, и Лёва слышит, как Марина спрашивает:

– А зачем здесь эта звезда?

Ага, вот оно! В углу – звезда в круге, такая знакомая, почти неприметная, еле процарапанная на каменном полу.

– А, вы заметили! – говорит старик. – Это старинное устройство для осуществления Перехода и для вызова ушедших в Заграничье.

– Мы знаем, – говорит Ника, – но как им пользовались раньше? Нам в школе говорили, для этого нужна магнитная свеча или еще какие-то приборы…

– Много они понимают, у вас в школе, – говорит старичок. – Можно обойтись и без свечи. Пять человек встают в вершинах звезды, соединяют руки. Они должны сосредоточить сознание на том месте, куда хотят попасть, или на человеке, которого хотят вызвать…

– Да, – говорит Марина, – а в центре зажечь магнитную свечу или включить тонератор.

Старик снова хихикает:

– Ничего вы не понимаете! Свеча, тонератор… есть другие методы, куда надежнее. Надо принести жертву. Пролить кровь в центре звезды, убить обреченного на заклание. Во время его Перехода открывается проход, и пятеро проводящих ритуал через него покидают нашу область либо притягивают сюда того, кого вызывают.

– Фу, – говорит Ника, – какая мерзость.

– Помолчи, девочка, – говорит хранитель, – помолчи. Я не зря не хотел вас пускать: дети ничего не понимают в таких вещах.

Лёва подходит к звезде и становится в вершине. Он подошел к самой бифуркационной точке – может, поэтому вдруг стали слышны новые звуки, чужие в этом подвале: свист вьюги, скрип снега, шум машин… а потом – истошный детский крик, крик, который ни с чем не спутать: это кричит Шура.

Шурка дергается, но рука незнакомца крепко держит за плечо.

– Пойдем, – говорит он, – тут совсем недалеко.

Он ведет ее за угол, вдоль незнакомой стороны забора, прочь от привычной дороги, ведет, придерживая за плечо, и тихо шепчет:

– Совсем недалеко, уже недолго осталось… Посылка, посылка от твоего брата, от Лёвы. Ты же любишь Лёву, правда? И от его друзей, да, от всех его друзей. Как их зовут? Гоша, Ника и Марина, правильно? Видишь, я все знаю о твоем брате, все знаю. И о нем, и о его друзьях.

Теперь Шурке по-настоящему страшно. Это не страх перед хулиганами из «пятнашки», не страх перед собаками – да она вообще не боится собак, так только, притворяется, – нет, это иной страх, он ядовитым цветком распускается в животе, раскидывает щупальца, леденит, пронизывает, сковывает движения. Если у страха есть запах, все окрестные собаки должны мчаться сейчас к Шурке наперегонки – и она была бы даже рада, если бы вдруг какой-нибудь большой страшный пес…

Но нет, это другой страх. От его запаха все живое замирает, собаки прячут морды в лапы, люди отворачиваются, вспоминают о срочных делах и быстрее спешат прочь.

Это такой страх, что Шурка не может произнести ни слова – только про себя повторяет: Лёва, Лёва, Лёва – будто Лёва может ее услышать там, где он сейчас, где бы он сейчас ни был.

Мужчина сворачивает в незнакомый двор, ведет Шурку к полуоткрытой дверце у подъезда. Там должны храниться метлы, лопаты и прочий дворницкий инструмент. Совсем маленькой Шурка хотела быть дворником, ей казалось, это так интересно – каждый день сметать снег в большие сугробы по краям дорожки. Стоило маме отвернуться, она бежала в дворницкую и тащила наружу огромную, в два раза выше нее, лопату. Это было давно, много лет назад, и сейчас Шурка едва об этом вспоминает, разве что на мгновение, когда мужчина открывает дверь и вталкивает ее в комнату, где нет никаких лопат, только черный чемоданчик на полу. Шурка слышит, как захлопывается за спиной дверь, потом щелкает выключатель, и в тусклом раскачивающемся свете голой лампочки она видит, как мужчина разматывает шарф, и постепенно, виток за витком, открывает лицо – багрово-бурую маску с черными провалами глаз, сетку переплетенных жил, пульсирующих кровью и гноем, кишащую мокрицами и червями.

И тогда Шурка кричит.

Лёва вздрагивает, будто его ударили. Молча он смотрит на Марину, словно надеясь: она поймет, что случилось.

Первым к нему подбегает старик хранитель.

– Не надо здесь стоять, молодой человек! – говорит он. – Это не игрушки, это музейный экспонат.

Хранитель кладет руку Лёве на плечо, но тут рядом появляется Марина и, улыбаясь, говорит:

– Простите, мы не поняли: как, вы сказали, нужно было стоять? В вершинах звезды, так?

Подбегают Майк, Ника и Гоша. Мгновение – и они уже заняли места вдоль полустертого круга, крепко взявшись за руки.

Лёва сцепляется пальцами с Мариной и Никой, хватается за них, словно его самого сейчас засосет в черную воронку Перехода, откуда раздается вой ветра и истошный Шуркин крик. А может, так и надо, может, нужно сосредоточиться, и тогда его перебросит через Границу, туда, где Орлок своими ножами убивает его маленькую сестру?

– Прекратите немедленно! – Старичок пытается разорвать круг. – Это что за безобразие?

– Да вы нам только объясните, – говорит Марина, – я не понимаю: как можно одновременно держаться за руки и совершать жертвоприношение?

– За руки надо взяться, когда уже откроется проход, – отвечает старичок, и тут Марина отпускает Лёвину кисть, и хранитель врывается в центр круга.

Шуркин крик взрывается в Лёвиной голове – истошный, леденящий, уже не человеческий, животный крик, в котором почти ничего не осталось от маленькой девочки, от Лёвиной любимой сестры, не крик, а всхлип, вой, визг. Сверлом ввинчивается в мозг, заливает кровью глаза, сотрясает дрожью тело – и сквозь него Лёва слышит тихий Маринин голос, уверенный и спокойный: Давай! – и это звучит как приказ. Медленно, как во сне, Лёва распахивает куртку, вытаскивает из-за пояса «Хирошингу», снимает его с предохранителя. Старик оборачивается на щелчок, и Лёва зажмуривается, чтобы не смотреть ему в глаза, нажимая на спуск.

Он стреляет снова и снова, гильзы со звоном падают на каменный пол, хранитель корчится в центре круга, кровь заливает бороздки полустертого рисунка. Хватит, – приказывает Марина, Лёва бросает пистолет и снова берет ее за руку.

– Туда мы можем не успеть, – говорит Марина. – Тащим Орлока к нам. Все вместе давайте.

Они крепко держатся за руки, залитый кровью старик бьется на полу между ними, дрожь пробегает по цепочке стиснутых рук, Шуркин крик обрывается где-то далеко – словно заткнули рот или захлопнули дверь, и Лёва с ужасом думает: нет, поздно, мы не успели, все кончено! – но тут что-то с грохотом валится за спиной, струя крови из центра круга взлетает, как вода в городском фонтане, каменный свод осыпается мелким крошевом, чудовищная сила размыкает руки, бросает на холодный вибрирующий пол каземата, и, подняв глаза, Лёва видит посреди комнаты Орлока Алурина – и этот Орлок в сотни раз страшнее рассказов Вадика.

11

Первый раз услышав Зов, Орлок забился щукой, пойманной на спиннинг, – его тащило медленно и неудержимо. Но на этот раз Зов был так силен, словно его тянула уже не леска, а трос, намотанный на электрическую лебедку, способную удержать загарпуненного кита. Китобойной силой Орлока протащило через промежуточные миры, сдирая с него последние покровы человеческого, и швырнуло в пыточную камеру окровавленным куском первозданной ненависти и нутряного ужаса.

Тело Орлока – густо смазанное слизью сплетение синюшных жил и багрово-желтых сосудов, сочащихся кровью и гноем, нижняя часть лица – мертвящий оскал черепа, лишенного плоти, и только в одной глазнице гнилостно-белесым шаром перекатывается глаз. Лезвия ножей, заменявших Орлоку пальцы, рассекли брюшину, и Гоша видит, как пульсируют внутренности, сплетенными змеями подрагивают кишки.

Гоша скользит в крови – старичка хранителя? Орлока? кого-то из нас? – не может встать, но все-таки выхватывает из-за пояса «Хирошингу» и, приподнявшись, стреляет. Отдача отбрасывает его назад, пули высекают искры из потолка, каменная крошка, мешаясь с пороховым дымом, сухим туманом висит в спертом воздухе подвала. Сквозь эту завесу Гоша не видит Орлока, не видит, пока тот не появляется прямо перед ним, словно в приветственном салюте вздымая правую руку с окровавленными лезвиями. Единственный глаз, мерцая, смотрит на Гошу – и под этим взглядом уже нет сил двинуться, побежать, поднять пистолет, даже пошевелить пальцем на спусковом крючке.

Пять ножей неотвратимо опускаются сквозь туман, и Гоша почти ощущает, как на своем пути они рассекут ему кожу, вырежут глаз, разрубят горло… Но тут что-то мелькает в воздухе, тяжелое, неостановимое… вращается, со свистом взрезая пространство… а потом кровь и гной бьют Гоше в лицо, Орлок кричит, падает, отрубленная кисть с ножами вместо пальцев корчится на полу, словно чудовищный тинг. Гоша отпихивает ее ногой и вскакивает. Орлок поднимается, цепляясь за стену левой рукой. Гоша целится и несколько раз стреляет – рев, полный боли и злобы, доносится сквозь дым: на этот раз Гоша не промазал.

– Не убивай его, – кричит Марина, – я хочу с ним поговорить!

Дым рассеивается, и Гоша видит: Орлок скрючился на полу, рядом с трупом старика хранителя. Гоша попал Орлоку в ногу, и теперь ниже колена ничего нет, кроме гниющих ошметков плоти.

– Держи его на мушке, – говорит Марина. – Он опасен даже одноногий и однорукий.

– О чем ты хочешь говорить? – спрашивает Ника.

– Сейчас, сейчас, – отвечает Марина. Она поднимает с пола топор, тот самый, для медленного отрубания рук, показывает Орлоку: – Если надо, я еще раз брошу. И снова не промажу.

– Да, – говорит Лёва, – вот это был бросок! А ты, Ника, еще смеялась.

– А что я? – отвечает Ника. – Когда в яблочко, тогда в яблочко, я разве спорю?

И тут Гоша слышит голос Орлока: хрип, свист и скрип из глубины искореженного тела.

– Вам меня не убить, – говорит Орлок, – я уже дважды мертвый. Я снова уйду – и снова вернусь.

– Ну, если тебе нравится гулять туда-сюда, мы будем убивать тебя снова и снова, – говорит Марина. – Мы неплохо в этом натренировались.

Четверо полукругом стоят над Орлоком, Майк всхлипывает где-то у них за спинами. Гоша хочет убедиться, что с друзьями все нормально, но не может повернуть головы: двумя руками сжимая «Хирошингу», он держит Орлока на мушке.

– Если что – стреляй в голову, – советует Ника. – Я читала, для дважды мертвых это работает не хуже, чем для зомби.

– Все целы? – спрашивает Гоша, и в ответ раздаются четыре утвердительных возгласа.

– Вам просто повезло, – шипит Орлок, – вы застали меня врасплох. Если б я успел позабавиться с девчонкой, был бы куда сильнее.

– Я вот думаю… что, если отрубить тебе вторую руку и скормить тебе твой последний глаз? – задумчиво говорит Марина. – Попробуем или ответишь на мои вопросы? Когда мы виделись последний раз, ты рассказал много интересного – хотелось бы продолжить.

– Съесть глаз? – Орлок скрипуче хохочет. – Девочка, а на тебя благотворно действует камера пыток. У тебя есть потенциал – могу научить кое-каким забавным штучкам…

– Твои забавы нас не интересуют, – прерывает его Марина. – Я хочу, чтобы ты ответил: зачем ты Учреждению? Почему они так хотят тебя заполучить?

– Потому что я – лучший! – сипит Орлок. – Потому что такие, как я, всегда нужны…

– Неубедительно, – говорит Гоша. – Марина, по-моему, он не знает. Давай проверим гипотезу насчет выстрела в голову?

Гоша целится в лоб Орлоку, но Марина не успевает ничего сказать – за спиной раздается смутно знакомый мужской голос:

– Нет, не надо проверять эту гипотезу. Я сам отвечу на ваши вопросы.

Гоша не поворачивается, но уверен, что узна́ет мужчину, когда увидит.

– Дядя Коля? – изумленно говорит Марина. – Откуда вы здесь?

– Мы старались не выпускать вас из виду, – дядя Коля как всегда – в безукоризненном костюме, при галстуке, вот только ботинки заляпаны кровью и гноем. – Но сюда я чуть было не опоздал.

– Вы подставили нас, – говорит Марина, – использовали вместо приманки!

– Ну, Маринка, – вздыхает дядя Коля, – ты же знаешь: это было не мое решение. Я советовал тебе отказаться, помнишь?

– А мои друзья?

– Так вот же они! – улыбается дядя Коля. – В конце концов, вы со всем справились, ведь так? Все целы, задание, можно сказать, выполнено. Вы все большие молодцы.

– Спасибо, – холодно отвечает Марина. – А теперь скажите, дядя Коля, зачем вам нужен Орлок Алурин?

– Это сложная история, Маринка, – вздыхает дядя Коля, – даже не знаю, как рассказать…

– Как-то придется, – говорит Ника, и Гоша слышит, что голос ее дрожит. – Мне кажется, мы имеем право знать…

– Да, конечно, – кивает дядя Коля. – Ну, если в двух словах, Орлок Алурин – не только кровожадное чудовище и одержимый властью безумец, но и великий изобретатель.

– Не просто изобретатель – ученый, – сипит с пола Орлок.

– Заткнись, тварь! – и дядя Коля с размаху бьет Орлока ногой. Тот взвизгивает и пытается отползти, но Гоша не сводит с него глаз. Дуло «Хирошингу» направлено Орлоку прямо в лоб, палец замер на спусковом крючке. – Да, Орлок – великий изобретатель, – продолжает дядя Коля, – он нам нужен. Мы заставим его работать на благо живых…

– Однажды он у вас уже работал, – говорит Лёва, – и это кончилось войной.

– Война тут ни при чем, – отвечает дядя Коля. – Мы уверены, что сможем его контролировать. Подумайте сами: мертвые ведь перевербовывают живых? Ну и мы, живые, тоже можем перевербовать мертвых. Как тебе такая мысль, а, Марина?

– А что будет, если у вас ничего не выйдет? – спрашивает она. – Если он сбежит…

– От нас так легко не сбежишь, – улыбается дядя Коля. – Ну и мы, конечно, с одной стороны, будем его строго охранять, а с другой – создадим ему условия…

– Условия? – спрашивает Ника, и Гоша понимает, что кулаки у нее сжаты, а губы дрожат от ярости. – Создадите ему условия? Будете приводить маленьких детей, чтобы он с ними позабавился?

– Ну, Маринка, твоя подруга как всегда, – улыбается дядя Коля. – Объясни ей, что не такие уж мы звери. И попроси Гошу опустить пистолет, а то он, не ровен час, случайно и меня пристрелит. Ты большая умница, вы все большие молодцы… Сейчас прибудут мои коллеги, и мы отправимся домой.

– Нет! – кричит Ника. – Марина, не слушай его! Мы должны убить Орлока!

– Не знаю, – отвечает Марина, – мне кажется, все немного сложней, чем мы думали…

И тут Гоша, все это время молчаливо сосредоточенный на указательном пальце правой руки и распростертом Орлоке, впервые вмешивается в разговор.

– Нет, Марина, – говорит он, – мне кажется, все как раз очень просто.

И нажимает на спуск.

12

Серебряная пуля «Хирошингу» влетает Орлоку в лоб, и его голова взрывается. Гоша стреляет еще дважды, но трудно разобрать, куда попадают пули: тело великого изобретателя Орлока Алурина превратилось в разлагающуюся груду гниющего и смердящего мяса.

Дымок еще идет из дула, когда Ника подбегает к Гоше и целует его.

– Мы их сделали! – кричит она. – Гошка, я в тебя верила! Мы их сделали! Я думала, еще немного – и все, этот упырь заболтает Маринку.

Ника снова и снова целует Гошу, не обращая внимания на гнилостный вкус крови, которой забрызгано его лицо. Мы сделали это, Гоша не сплоховал, не дал себя заморочить!

– Ну ты, Ника, скажешь тоже, – обиженно говорит Марина. – Я вовсе и не думала соглашаться, я хотела сказать, что все немного сложней, но я не готова так рисковать… как-то так.

Ника смеется. Теперь мы, конечно, никогда не узнаем, что сказала бы Марина, но какая разница, если Гоша все равно выстрелил?

– Да, Ника, ты зря так про Марину, – говорит Лёва. – Он же чуть Шурку не убил – думаешь, Марина бы это забыла? Правда, Марин?

– Не хотите – не верьте, – пожимает плечами Марина и тоже смеется.

И вот они стоят посреди камеры пыток, в пороховом дыму, залитые кровью, слизью и гноем, рядом с разлагающимся трупом дважды (трижды?) мертвого врага, стоят, обнявшись, – и смеются. Смеются, будто они, как раньше, в одной школе и только что выиграли какой-то очень важный спортивный матч или, скажем, Олимпиаду по математике, а может, наваляли пятнашкам или еще каким мелким хулиганам и теперь отмечают победу, хлопают друг друга по плечу, дразнятся, подшучивают и – смеются.

И тут Ника вспоминает о Майке. Она оборачивается, ищет его глазами… Майк стоит возле колоды, из которой Марина выхватила топор. Он бледен, руки трясутся, губы дрожат.

Мы только что второй раз убили его отца, думает Ника и идет к нему.

– Ты как?

– Нормально, – отвечает Майк, – но мне так стыдно, что я вас подставил…

Он не хочет говорить об Орлоке, думает Ника. В конце концов, что я знаю – каково быть сыном такого, как Орлок? Возможно, Майк и не любил его, а только боялся?

– Стыдно, что я поверил вот этим… – продолжает Майк и кивает на дядю Колю, который уже как ни в чем не бывало стоит, улыбаясь, у двери.

В правой руке он держит черный чемоданчик.

– Ну что, пойдемте? – говорит дядя Коля. – Пора по домам?

Ника смотрит на него и мгновенно все понимает – ну, почти все… Решение приходит внезапно, как тогда, на Белом море. Она бросается к дяде Коле и говорит:

– Я хочу извиниться, дядя Коль, как-то глупо получилось, наговорила черт-те чего, сама не понимаю, что на меня нашло, а на самом деле хотела вас поблагодарить, вы же спасли нас на самом деле! Спасибо, спасибо вам большое! – и она протягивает руку – извечный жест примирения и благодарности.

Дядя Коля колеблется всего мгновение, а потом, поставив чемодан у ног, протягивает руку – но Ника уклоняется от пожатия и вцепляется в ручку чемодана. Она отскакивает, дядя Коля хватает ее за плечо.

– Отдай! – кричит он. – Отдай!

– Нет, – говорит Ника, – не отдам.

Дядя Коля отпускает Никино плечо и улыбается. Но взгляд его серых глаз прежний – настороженный.

– Это мой служебный кейс, – говорит он. – Там всякие секретные спецсредства. Зачем он тебе?

– В самом деле, – говорит ей Марина, – что на тебя нашло?

Ника встает рядом с Гошей, двумя руками прижимает к себе чемодан. Он тяжелый и неудобный, но она не собирается его выпускать.

– Никакой это не служебный кейс, – говорит Ника, – это – Орлока. То самое изобретение, ради которого все затеяно. И я его не отдам, пока не узнаю, что это такое.

Дядя Коля тяжело вздыхает.

– Как все-таки, Ника, с тобой трудно. Надо было сразу догадаться, что на Белом море его убила ты. Другой такой еще поискать… – он опять вздыхает и говорит: – Ну, если не вдаваться в детали, это аккумулятор. Штука, чтобы запасать энергию. Стратегически важная вещь в пору энергетического кризиса.

Ника молчит. Она чувствует: дядя Коля не врет. Не врет, но недоговаривает.

Орлок Алурин изобрел аккумулятор… аккумулятор, который запасает энергию…

– Какую энергию? – спрашивает Ника и по легкой тени, пробежавшей по лицу дяди Коли, понимает, что угадала. – Вы не хотите говорить, о какой энергии речь?

Дядя Коля молчит.

– Ну, так я и без вас знаю, какую энергию запасал Орлок, – говорит Ника. – Дайте я угадаю. Это энергия боли? Страха? Энергия медленного мучительного умирания? Какая еще?

Дядя Коля снова вздыхает.

– Ты знаешь, Марина, – говорит он племяннице, – подруга твоя тоже… хоть сейчас в Академию. Быстрота реакции, мощный аналитический ум… первоклассный будет агент. Жалко только, она нас терпеть не может.

– Есть за что, – говорит Ника, хотя, честно говоря, эти люди не нравились ей и до того, как подставили ее саму и ее друзей.

– Нет, это не энергия страха или умирания, – говорит дядя Коля, – но очень близко. Это энергия человеческого страдания. Еще до войны Орлок открыл способ преобразовывать боль, скорбь и отчаяние в энергию. Во время «минус пятого года» он поставил несколько блестящих экспериментов… с арестованными и их родственниками. Тайком от всех наладил поставки этой энергии сюда, в Заграничье, а в обмен заручился поддержкой своих мегаломанских планов. В конце концов перебежал на ту сторону, стал невозвращенцем и развязал войну.

– Но воевали вовсе не за разрушение Границы? – догадывается Ника.

– Да, – кивает дядя Коля, – воевали прежде всего ради энергетической подпитки мира мертвых. Война вызвала огромный всплеск энергии человеческого страдания – и эта энергия широким потоком потекла в Заграничье. Мы привыкли, что у мертвых лучшая техника, самые качественные товары и так далее – так вот, все это было бы невозможно, если бы не мощный технологический скачок, обеспеченный энергией войны.

– Но после войны энергия перестала поступать? – спрашивает Лёва.

– Почему перестала? – улыбается дядя Коля. – Мы по-прежнему питаем Заграничье энергией. Просто теперь мертвые не забирают ее у нас, а покупают. Откуда в наших магазинах мертвые вещи, а на наших заводах – мертвые станки? Все они куплены на деньги, полученные от продажи энергии. Сами мертвые производить энергию не умеют. Только живые могут по-настоящему страдать.

– То есть вы сотрудничаете? – спрашивает Лёва.

Дядя Коля пожимает плечами:

– Ну да. Что поделать – экономика, политика… приходится идти на компромиссы.

– Значит, я был прав, – смеется Лёва. – На самом деле Учреждение и Контора – это, фактически, одна и та же организация?

Дядя Коля морщится:

– Ты тоже все упрощаешь, Лев. Это, конечно, две организации, но мы часто работаем в партнерстве. Иногда, конечно, соперничаем, но если надо – помогаем друг другу. И это была наша совместная операция.

Подумайте сами, ребята. В мире – кризис. Энергии не хватает. Экономика разваливается. Плохо и нам, и им. Что же делать? Развязать еще одну войну, как предлагают некоторые «ястребы»? Да, это решит энергетические проблемы мертвых, но ценой безмерных страданий живых. Но ведь люди все равно страдают, по разным причинам – иногда по пустякам, иногда из-за настоящих несчастий. Момент страдания нелегко поймать, но даже если нам удается, мы должны сразу использовать эту энергию, мы не можем ее запасать. У нас нет нужных для этого приборов, понимаете? И если нам не удается как-то быстро уловить эту энергию, передать ее сюда, выходит, что люди страдают зря, – а их страдание могло бы превратиться в электричество, работающие станки, комбайны на полях… превратиться в радость других людей. Для этого нужен только специальный аккумулятор.

Ника прижимает к себе чемоданчик. Значит, здесь, внутри, спит энергия человеческой боли и горя, энергия предсмертного страдания Вадика.

Надо уничтожить это проклятый аккумулятор, но как? Разрубить топором? Прострелить из пистолета?

Учреждение и Контора – одна и та же организация. А значит, штурм тюрьмы в Банаме – просто спектакль, разыгранный, чтобы их обмануть. Спектакль, в котором для правдоподобия стреляют настоящими пулями и убивают взаправду.

Ника вспоминает окровавленные гирели Сандро, разметавшиеся по грязному полу, и крепче прижимает к себе кейс.

– В наших архивах были данные, что подобный аккумулятор разработал Орлок Алурин, но, к сожалению, работы велись секретно, и после гибели Орлока найти чертежи не удалось. Возникла идея вернуть Орлока. Было понятно, что первым делом он начнет запасать энергию, восстановит свой аккумулятор, который мы планировали отобрать, чтобы использовать на благо всех – и живых, и мертвых, – дядя Коля улыбается. – Ну, теперь всё. Ты видишь, Ника, всем будет лучше, если ты отдашь мне кейс.

– У меня еще один вопрос, – говорит Гоша. – Выходит, мертвые и живые не могут друг без друга, так?

Дядя Коля кивает:

– Ну да. Несмотря на все противоречия, мы сумели создать систему взаимовыгодного сотрудничества – и, если честно, мы этим гордимся. Вы думаете, почему столько лет нет войны? Потому что мы хорошо работаем.

– Я понял, – нервно улыбается Гоша, – но если так, зачем было Проведение Границ? Почему не сделать то, что хотели когда-то мои родители? Зачем преследовать тех, кто пытается разрушить Границу?

– Какие у вас, ребята, сложные вопросы, – вздыхает дядя Коля. – У нас в Министерстве и то не все такими задаются. Все просто: пока есть Граница – есть порядок. Представь, кто угодно сможет продавать мертвым энергию… я даже не говорю, что какие-нибудь мерзавцы тут же организуют специальные фермы, чтобы добывать энергию, мучая людей… В конечном счете с потерей монополии упадет цена. Энергия обесценится, мертвые товары перестанут к нам поступать, наступит хаос и разрушение. Здесь, в Заграничье, рухнут границы между областями… все смешается. Без границ никак нельзя: любая граница – основа богатства и власти. Кто контролирует границу, тот контролирует экономику.

– Воздвигнуть границу, чтобы быть на ней таможней, – говорит Марина.

– Вот именно, Маринка, – кивает дядя Коля и поворачивается к Нике: – Ну, теперь ты отдашь аккумулятор? Я ответил на все твои вопросы.

Ника молчит. Потом отступает на шаг, упирается спиной в шершавую стену подвала и крепче прижимает к себе чемодан.

– Нет, – говорит она, – не отдам. Это все неправильно.

Не знаю почему – но неправильно.

Дядя Коля криво улыбается.

– Ника, ты не поняла. Так все устроено. Живые страдают, мертвые получают из этого страдания энергию, строят заводы и фабрики, производят станки и автомобили, шьют одежду, снимают кино – и потом отдают это живым. Это честный обмен.

– Нет, – качает головой Ника, – это нечестный обмен. Нельзя менять чужое страдание на товары, нельзя в обмен на чужую боль взять красивое платье, а за чужие слезы – новый автомобиль.

– Да, понимаю, – говорит дядя Коля, – это все очень грустно и несправедливо. Страдают одни, а выгода достается другим. Но иначе не выходит – либо так, либо новая война и новая кровь. И еще больше страдания.

Слезы подступают к глазам. Четыре года назад погибли мама с папой, думает Ника, четыре года я скучаю по ним, вспоминаю их, иногда плачу, а иногда мне так плохо, что я и хотела бы заплакать, да не могу. И все эти годы мое страдание по проводам уходило в Заграничье – а им все мало. У них – кризис. Сколько же еще нужно боли и слез, чтобы накормить их заводы и фабрики?

Ника сжимает черный чемодан Орлока – нет, не отдам! – но тут по лестнице грохочут шаги, кто-то бежит сюда. Гоша нацеливает на дверь «Хирошингу», дядя Коля говорит:

– Это свои, Гоша. Опусти пистолет.

Камера наполняется людьми. В деловых костюмах и военной форме, с оружием и приборами, с портативными компьютерами и движками. Они все говорят одновременно, хлопают дядю Колю по плечу, а потом как по команде замолкают и поворачиваются к двери.

– Ну, здравствуйте, ребята, – говорит, входя, Юрий Устинович. – Уж вы и задали нам жару, я вам доложу. Мы-то думали, у нас еще есть время, Орлок не готов к встрече, а вы, оказывается, сами его вытащили. Ну, молодцы, молодцы, что тут сказать. Хорошо поработали.

Ника еще раз оглядывается. Вот они, живые из Учреждения, мертвые из Конторы. Не различить, кто есть кто, да и неважно. Человек двадцать или тридцать, вооруженных, готовых не задумываясь убить любого. Ника смотрит на Гошу: его рука сжимает «Хирошингу» так, что побелели костяшки. Сколько там осталось патронов? Пять? Десять? Ни одного?

Мы проиграли, думает Ника. Неужели мы опять проиграли?

Нет. Мы все-таки спасли Шурку, а это главное.

Ника идет навстречу Ищееву и, глядя в холодные стальные глаза, протягивает чемодан Орлока.

– Забирайте, – говорит она.

По ее щекам текут слезы.

13

Весна никогда не начинается 1 марта. В марте все еще дуют ледяные ветры, в лицо летит мокрый снег, скукожившиеся сугробы вздымаются вдоль дорожек. Ни зеленого листика, ни талой воды, ни нежного весеннего солнца.

Настоящая весна приходит в апреле. Никогда не угадаешь, в какой день, но вдруг выглянешь на улицу – а все поменялось. На ветке березы набухли почки, вот, качаются у самого окна. Радостные воробьи орут как оглашенные, ручьи журчат вдоль тротуаров, а небо такое синее, что уже не вспомнить, когда видел такую синеву… может, год назад, прошлой весной?

В такой день хорошо даже на самом скучном уроке, особенно если сидеть у окна. Чуть заскучаешь – и пожалуйста: повернул голову и любуйся небом, солнцем, обещанием первой зелени. В такой день даже забываешь, что ты девятиклассник, нет-нет да почудится, что едва закончил началку и впереди у тебя еще много школьных лет.

В такой день они вернулись. Конечно, опоздали на урок – хорошо, что Михаил Владимирович смотрит на такие вещи сквозь пальцы. Понимает: ребята выросли, нельзя с ними, как с первоклашками.

Они входят, держась за руки, и так же, не разжимая рук, идут к свободной парте.

А если бы этих мест не было, думает Кирилл, Ника бы села ко мне? Или же просто улыбнулась бы и сказала: давай ты вон туда сядешь, а сюда мы с Гошей?

Ника бы могла, чего уж там. И Кирилл бы встал и пересел, подальше от весеннего окна, подальше от Ники и Гоши.

Повезло, что есть свободная парта.

Михаил Владимирович рассказывает о древних религиях, а Кирилл то и дело смотрит на Нику. Что-то изменилось в ней, сразу даже не поймешь – что. Может, просто выросла. Ведь это здесь прошло только четыре месяца – а сколько там, в Заграничье?

Почему-то Кирилл уверен, что Ника была в Заграничье. Зря она, что ли, расспрашивала, как переходить Границу, как настроиться на нужную область? И, видимо, была там не одна, а с друзьями.

Четыре месяца без Ники. Он вздыхает. Вначале ждал, что она вот-вот вернется, а потом собрался с духом и позвонил ей домой. Тетя Света с горечью сказала, что вот уже месяц никаких вестей. В школе, конечно, врали, что Нику премировали поездкой, но она, тетя Света, в это не верит.

– Может ты, мальчик, знаешь, что с ней?

– Нет, откуда? – ответил Кирилл.

Не мог же он сказать: «Я думаю, ваша Ника сейчас в Заграничье», – вот и промолчал.

Когда твои родители дипломаты, привыкаешь к разлукам. Сегодня одна область, завтра другая. Вчера – Заграничье, а нынче – столица. Кирилл одних школ сменил штук пять. Как друзей из началки звали, уже и забыл.

Но Ника – совсем другое дело.

Вечером, перед сном, он представлял себе ее профиль, такой, каким видел его на уроках: высокие скулы, короткая стрижка, черные прямые волосы. Ника, Ника, неужели мы никогда больше не увидимся?..

И сегодня, в первый весенний день, Ника вернулась.

Отчего же Кириллу так грустно?

Вот и звонок с урока. Кирилл подхватывает сумку и, нарочно не спеша, идет к дверям. Ника не замечает его, но уже почти в коридоре он слышит ее смех… и вдруг понимает: он никогда не слышал, чтобы Ника смеялась вот так – беспечно, радостно, счастливо…

Кирилл спускается в раздевалку, залезает на подоконник. Давным-давно они с Никой разговаривали здесь. Он рассказывал о Заграничье, а Ника… Ника больше слушала. Почему Кирилл не расспрашивал ее, почему только сам рассказывал одну историю за другой, гордый, как надутый индюк? Может, если бы он лучше слушал Нику, она рассказала бы, куда собирается.

Четыре месяца Кирилл говорил себе: когда Ника вернется, расспрошу ее обо всем. Четыре месяца верил, что вот здесь, на этом подоконнике, она расскажет, что случилось. Вернется – и все будет как раньше.

Сегодня Ника вернулась – и Кирилл понимает: ничего больше не будет, как раньше.

Он смотрит в окно: первый весенний день, капли срываются с сосулек, сугробы оседают, еще немного – и растают. Еще немного – и зазеленеют верхушки деревьев, у старушек на вокзалах появятся подснежники, можно будет не застегивать куртку, а потом и вовсе оставлять дома.

Прошлой весной Кирилл был в Заграничье. Прошлой весной он еще ничего не знал о Нике.

Он садится поудобней, обхватив колени руками. О чем теперь думать перед сном? Чего теперь ждать?

Сегодня – только первый день весны, раздевалка еще вся увешана куртками. За ними Кирилла на подоконнике совсем не видно – и ему тоже не видно никого. Он здесь один… теперь это его одинокое секретное место.

Но вот куртки приходят в движение, будто кто-то раздвигает их руками. Кирилл хочет спрыгнуть с подоконника, но не успевает: откинув последнюю куртку (серую, с коричневым капюшоном), появляется Ника.

– Я так и думала, что ты здесь, – говорит она. – Подвинься, я тоже сяду. Знаешь, сколько мне всего нужно тебе рассказать?

– Конечно, я знал, что мы продаем им энергию, – говорит Кирилл, – это вовсе не секрет. Но мне и в голову не приходило, откуда она берется. Помнишь, мы когда-то обсуждали – можно ли отдать слезу ребенка за всю красоту мира?

– Да, – кивает Ника. – Ты тогда еще сказал, что главное – любой ценой избегать страданий.

– Это я не всерьез, – смущается Кирилл. – Хотя как подумаешь, что на нашем страдании действительно кто-то зарабатывает… Но тогда я этого не знал, я только пошутить хотел, типа парадокс придумать.

А может, и всерьез, кто ж упомнит. Давно это было, почти полгода назад. Что Кирилл тогда понимал про страдания? Разве он мог знать, что это такое – несколько месяцев ждать, когда Ника вернется, не зная вообще – вернется или нет, а потом, в первый день весны, обнаружить, что она вернулась, но не одна. И не к нему.

Сверкающие капли воды срываются с сосульки за окном. Если бы Кирилл заплакал, его слезы вторили бы весенней капели, тоже стали бы частью красоты мира.

– Вот и хорошо, что пошутил, – говорит Ника. – Я верю: боль – самое ценное, что есть в человеке. Страдание – это то, что объединяет нас, людей.

– То, что делает нас живыми, – кивает Кирилл, – отличает от мертвых.

– Нет, – качает головой Ника, – мертвым тоже бывает больно, они тоже плачут и тоже бывают несчастны. Нас отличает от мертвых не сама по себе боль, а то, что она проходит. Когда-то я не знала об этом – а теперь знаю. Сначала боль затихает, а потом – проходит. Мы можем вспомнить о ней, она может к нам вернуться, но теперь я знаю: это не навсегда.

Я ничего об этом не знаю, думает Кирилл. И сегодня мне кажется, что боль – это очень, очень надолго.

– В промежуточном мире, – продолжает Ника, – я встретила женщину, у которой умерла дочь. Я никому еще об этом не рассказывала, даже Гоше, представляешь? – Кирилл кивает, серьезно и немного печально. – И вот эта женщина… она покончила с собой. Добровольно ушла, но не попала в Заграничье, а осталась в этом промежуточном мире… и теперь она навсегда наедине со своей скорбью и отчаянием. Я часто об этом думаю. Мы гуляем по городу, делаем уроки, смотрим кино, смеемся или грустим – а она навечно там, одинокая, несчастная, лишенная надежды. И мы ничем не можем ей помочь.

– Я где-то читал, что в промежуточных мирах мы не встречаем настоящих людей, – говорит Кирилл, – только наши страхи или фантазии.

– Может быть, – пожимает плечами Ника, – но все равно для меня она – настоящая. И боль ее – тоже настоящая, потому что ведь такое на самом деле бывает – дети уходят раньше родителей.

Они молча смотрят за окно. Кажется, мы прогуляли второй урок, думает Кирилл. Ну, ничего. Сегодня такой день: Ника вернулась. Можно и прогулять.

– И когда я думаю, что эта боль зажигает огни реклам и вращает турбины заводов, я еще сильнее хочу разрушить Границу.

– Но как? – спрашивает Кирилл. – Никто не знает, как разрушить Границу.

– И я не знаю, – качает головой Ника. – Но знаешь, в одной из областей, в Банаме, я встретила партизан, гирельеров. Они сражаются за то, чтобы их область была отделена границей, Учреждение помогает им оружием и деньгами… Но это неважно. Главное, я увидела, что можно сражаться за свою мечту.

– А что, если Границу разрушить, никто не будет продавать страдание? – спрашивает Кирилл.

– Не знаю, – пожимает плечами Ника, – до Проведения же как-то обходились без обмена страдания и боли на компьютеры и автомобили.

– Поэтому не было ни компьютеров, ни автомобилей, – с улыбкой отвечает Кирилл.

– Помнишь, ты когда-то говорил, что не понимаешь, зачем было Проведение Границ, кому оно было нужно? Ну вот теперь я знаю. Граница – это власть. Пока есть Граница – есть их власть.

– Кого – их?

– Их, – повторяет Ника. – Учреждения. Конторы. Всех, кто по обе стороны Границы контролирует торговлю и запрещает свободный обмен. И, знаешь, я поняла: я всегда буду с теми, у кого нет власти. С простыми людьми, мертвыми или живыми – неважно. Такими, как моя тетя Света или как нищенка в Банаме. И если разрушать Границу, то ради них.

– Кстати, как твоя тетя? – спрашивает Кирилл.

– Ничего, – отвечает Ника. – Я боялась, уже не застану ее… но обошлось. Болеет, конечно, но врачи говорят, с этим можно справиться, главное, чтобы у нее сил хватило. Она пообещала мне, что хватит. Хочу, говорит, увидеть тебя в красивом платье на выпускном вечере.

Звенит звонок со второго урока.

– Ну, мы молодцы, – говорит Ника, – прогуляли урок! А я как раз с Гоши взяла слово, что он больше прогуливать не будет. А сама-то!

– Один раз – можно, – говорит Кирилл.

– Наверно, – смеется Ника. – Ну, все равно, пойду к Гоше. Он, небось, извелся весь – куда я подевалась.

Она спрыгивает с подоконника, но прежде чем куртки скроют ее, Кирилл успевает сказать:

– Ника, я так рад, что ты вернулась!

Она оборачивается и, улыбаясь, отвечает:

– А я-то как рада – ты даже не представляешь!

14

Конечно, они клялись, что теперь будут видеться гораздо чаще – и, конечно, первые две недели после возвращения выдались такими, что даже позвонить некогда. Еще бы! Четыре месяца пропущенных уроков! Хорошо еще, что Марине не надо подтягивать инглийский – уж в нем-то она обскакала всех одноклассниц, – но математика… физика… химия… даже история с литературой! Две недели Марина ложилась в двенадцать и поднималась ни свет ни заря, чтобы повторить домашку.

Но две недели прошли, и Марина позвонила Лёве, а Ника – Марине, и они сговорились в воскресенье съездить на Голубиные горы. Далековато от дома, но ведь тем интересней, правда? Нельзя же всю жизнь прожить на одном пятачке.

Особенно если только что вернулся из путешествия, какое мало кому выпадает.

Договорились встретиться у метро часов в двенадцать, чтобы хоть один день поспать утром. Правда, «часов в двенадцать» оказалось очень странным временем: для Марины – ровно в полдень, для Лёвы – минут на пять позже, а для Ники с Гошей… ну, это еще предстоит выяснить, потому что вот уже двадцать пять минут, а их все нет.

Марина с Лёвой сидят на скамейке, едят мороженое из вафельных стаканчиков. На первый взгляд – обычные школьники, девятиклассники, наверно, говорят об уроках, отметках, будущих экзаменах.

Видимость, конечно, обманчива.

– Как Шурка? – спрашивает Марина.

– Знаешь, нормально, – отвечает Лёва. – Она, конечно, очень испугалась… Мы вовремя успели – она только увидела его лицо и эту руку… он ее даже пальцем не тронул.

– Сколько ей? Одиннадцать?

– Десять. На три года меньше, чем было нам тогда.

– Ты рассказал ей, что это было? – спрашивает Марина и аккуратно откусывает кусочек вафельной стенки. Вот ведь смешно: уже взрослая девочка, почти девушка, а пломбир кажется таким же вкусным, как в детстве.

– Только в общих чертах, – вздыхает Лёва. – Злодей-шпион из Заграничья… мы вместе с сотрудниками Учреждения его ликвидировали… Ну, чтобы на книжку было похоже.

– Когда-нибудь, наверное, придется все рассказать.

– Да, – говорит Лёва, – когда она будет постарше.

Высунув язык, он вылизывает пломбир внутри вафельного стаканчика. Ну да, Марина помнит: Лёва любит, чтобы стаканчик остался почти пустой, и только тогда съедает.

– Знаешь, – говорит Лёва, – я все вспоминаю того старика… ну, хранителя музея.

– Да, – Марина поправляет каштановую прядку, растрепанную весенним ветром.

– Я ведь правильно тебя понял, когда ты сказала «давай»?

– Я сказала? – удивляется Марина. – Да, наверно. Но мне казалось, ты сам знаешь, зачем мы выстраиваемся в круг.

– Я знал, да, – соглашается Лёва, – но, понимаешь, у меня в ушах все это время кричала Шурка…

– Ты молодец, – говорит Марина, – правильно все сделал.

– Не знаю… – Лёва пожимает плечами. – Я, когда стрелял, вообще не думал, что этот старик – человек и что я его убью. Я помнил: нужно встать в круг и пролить чью-то кровь – а, вот как раз один подвернулся, бах! – и готово.

– Он же был мертвый.

– Неважно, – говорит Лёва. – Он сколько угодно мог быть мертвый, противный, злой, но я-то знаю, что вообще об этом не задумывался. Тогда я мог убить кого угодно… ну, не совсем кого угодно, но любого незнакомого человека – точно. И когда я это понял, мне стало страшно.

– А как ты хотел? – говорит Марина. – Чтобы твою сестру убивали, а ты сказал бы: постойте, дайте-ка я подумаю: можно убить вот этого старика или нет? Да и вообще – он наверняка был соратник Орлока, сторожил для него эту берлогу.

– Ну, сейчас-то что угодно можно придумать, – отвечает Лёва.

– А ты не придумывай, – говорит Марина. – Ты лучше мороженое ешь, а то растает.

И тут из метро появляются Ника с Гошей, держась за руки, улыбаясь, никуда не спеша, будто Марина с Лёвой не ждут их уже полчаса… А впрочем, в самом деле – куда спешить? Ведь сегодня воскресенье, и они решили погулять по Голубиным горам, как сотни обычных школьников.

Теперь Лёва рассказывает, как сильно он отстал у себя в школе. Да уж, о том, чтобы до конца года выйти в тройку лучших, придется, конечно, забыть. Ну, ничего: по геометрии он уже со всем разобрался, осталась только алгебра и спецсеминар Саши Бульчина, и то и другое – жутко интересно, одно удовольствие учить.

Гоша вздыхает. «Удовольствие учить» – это не про него. Тем более ему-то нагонять целых полгода. Ника, конечно, помогает, но все равно – столько навалилось! Да к тому же он решил вернуться в об-гру – вот так новость, Марина и не знала! – не для соревнований, конечно, а просто, чтобы быть в хорошей форме. Мало ли что случится.

Они идут по широкой асфальтовой аллее, среди сотен таких же гуляющих. Конечно, солнечный весенний день, деревья уже зеленеют, льда на реке почти не осталось – что же сидеть дома?

– Народу-то сколько, – говорит Марина. – Давайте свалим куда-нибудь, а?

Отличная идея! Тем более – вот и тропинка спускается по склону. Гоша бежит вперед, Лёва за ним, следом – Марина с Никой. Самый подходящий момент, чтобы задать вопрос.

– Ника, слушай, а у тебя с Гошей – роман?

Ника замирает, оборачивается через плечо.

– Наверно, – говорит она. – Хотя мне кажется, мы просто любим друг друга.

Разве «просто любим друг друга» и «роман» – это не одно и то же? – хочет спросить Марина, но ничего не говорит.

– А у тебя с Лёвой? – спрашивает Ника.

– Что – с Лёвой? – Марина даже останавливается. – Мы с ним две недели не виделись, какой роман, ты что?

– Ну, не знаю… – говорит Ника. – Он так на тебя смотрит…

Как он на меня смотрит? – думает Марина. Обычно смотрит, как всегда. Еще не хватало, чтобы он смотрел как-то по-особенному… с Марины вполне хватит Майка. Все друзья будут так смотреть – вовсе без друзей останешься.

Марина вспоминает, как при расставании Майк потянулся к ней и прошептал на ухо: Марина, я всегда буду тебя любить. Два года назад они еще были одного роста, и Марина думает, что всегда – это как раз слово для Заграничья.

Впрочем, почему только для Заграничья? Вот мы всегда будем друзьями, теперь уж точно.

Или снова разбежимся по своим делам? Или мы можем быть вместе, лишь когда одному из нас угрожает опасность?

Мы взрослеем, думает Марина, мы становимся разными.

Но разве то, что мы пережили, не объединило нас навсегда? Если не общая победа, то общая боль, общая скорбь – по Арду Алурину, по Зиночке, погибшей на Белом море, по Сандро, погибшему при штурме тюрьмы?

– Ух ты! – кричит откуда-то снизу Гоша. – Вы знали, что здесь есть?

И Марина с Никой бегут вниз по тропинке – что же там такое? Что это еще за ух ты?

Да, в самом деле «ух ты!»: над рекой нависает площадка, на ней памятник. Два человека смотрят вдаль, точнее – на панораму столицы.

– О, я и забыл! – восклицает Лёва. – Это же Гарин и Сердцев, мы их в шестом классе проходили. Они лет за двадцать до Проведения Границ дали клятву, что освободят живых, разрушат власть мертвых и так далее и тому подобное.

Хотели, значит, изменить мир, думает Марина, как мы когда-то. Только что делать, если мир не хочет меняться? Вот мы опять чуть не погибли, едва не сгинули в промежуточных мирах, побывали в Заграничье – даже в трех областях, – спасли Шурку, убили Орлока, вернули людям аккумулятор, чтобы предотвратить новую войну, – а мир все равно не изменился.

Похоже, мир не удастся изменить – удастся разве что понять, как он устроен. Тоже неплохо, между прочим.

Да и нужно ли менять этот мир? Марина подходит к краю обрыва, смотрит на бескрайний горизонт, прорезанный шпилями пяти высоток, слышит счастливое чириканье весенних воробьев… Что тут менять? Все и так хорошо.

Она поворачивается к друзьям и говорит то, о чем и не думала еще пять минут назад:

– Знаете, а я, наверно, пойду в Академию.

Они замирают, все трое. Лёва смотрит изумленно (и, да, похоже, Ника права – не просто изумленно, а именно так на тебя смотрит), Гоша не сводит глаз с Ники, а Ника стоит, сжав кулаки… кажется, сейчас бросится на Марину.

Но нет, конечно, нет. Ника через силу улыбается и говорит:

– Ты шутишь?

– Нет, – отвечает Марина, – не шучу. Но я еще не решила, я только думаю.

– Хорошо, – говорит Ника, – думай дальше. Чтобы тебе лучше думалось, я кое-что расскажу. Я вообще-то не хотела, но раз ты думаешь…

– Давай, – Марина садится на скамейку у подножия памятника.

– Я поняла, какой был план, – говорит Ника. – Никто не предполагал, что мы можем убить Орлока. Наоборот – все ждали, что Орлок убьет нас. Это помогло бы ему закрепиться здесь… ну, или там… короче, окончательно покинуть мир дважды мертвых. Поэтому нас специально отправили из Банамы в эту область, не дав никого в помощь. Они просто ждали, пока Орлок наберется сил, чтобы нас атаковать. Если бы мы не сообразили вытащить его отсюда, он бы не только убил Шуру – он бы поднакопил еще энергии, чтобы уничтожить нас наверняка. По крайней мере – меня.

– Да, – кивает Марина, – это очень похоже на правду. Так бы оно, наверно, и было. Хорошо, что мы справились.

– Погоди, – говорит Гоша. – Если Орлок снова придет – мы ведь снова его убьем?

– Надеюсь, не придет, – отвечает Марина. – Но если придет – убьем, да. Если сможем – убьем.

– Сколько раз придет, столько раз и убьем, – говорит Гоша, – верно? Так вот, Марина, для меня, для меня и для Ники, нет разницы между Орлоком и Конторой, Орлоком и Учреждением. Сколько раз сможем – столько раз убьем. Ты понимаешь?

Марина вздыхает. Зря она затеяла этот разговор.

– Я понимаю, – говорит она, – но ты тоже меня послушай. Мы в этом – навсегда. Мы слишком много узнали, слишком много видели. Они не отстанут от нас, они всю жизнь будут дышать нам в спину. Тебе, мне, Нике, Лёве. Может быть, даже Шурке. Мы не сможем от них сбежать, не сможем забиться в щель и отсидеться. Мы обречены быть с ними до Главного Перехода, а то и после.

– Это еще один повод их ненавидеть, – отвечает Ника.

– Да, – говорит Марина, – это еще один повод их ненавидеть. Но, Ника, подумай сама: они уже один раз использовали нас, послав на верную гибель. В этом мире, по обе стороны Границы, они используют всех. Мы знаем, что власть принадлежит им. Что нам остается? Ждать, когда мы снова понадобимся, чтобы нас подставить, чтобы ловить на нас, как на живца? Мне кажется, если уж они используют всех, лучше быть с ними – и использовать их. По крайней мере, я буду понимать, что происходит. Со мной, со всеми нами. И, может, когда-нибудь еще смогу спасти вас.

– А может, когда-нибудь ты придешь нас арестовать, – говорит Ника, и Марина смеется.

Следом за ней смеется Лёва, потом Гоша, последней начинает смеяться Ника. Они смеются, ведь даже представить смешно, что Марина придет их арестовывать. Наверное, с целым отрядом эмпэдэзэшников, в новеньком красивом мундире! И с таким фирменным стальным взглядом, как у начода Ищеева!

Они все смеются, потому что теперь знают: что бы ни случилось, где бы они ни учились, они навсегда останутся друзьями, и, если с одним случится беда – когда с одним случится беда, – они снова соберутся вместе, вчетвером, против всего мира.

Против мира, который невозможно изменить, но в котором можно бороться и одержать победу.

Они смеются, а перед ними – панорама самого большого и красивого города по эту сторону Границы. Смеются, а вокруг них распускаются на ветках весенние листья, пробивается к свету зеленая трава, птицы не то чирикают, не то поют. Смеются, а над ними – небо, голубое как Маринины глаза, и в нем проплывают редкие островки облаков – нерукотворных небесных фракталов.

А потом Марина говорит:

– Да ладно вам, я так просто… я еще ничего не решила, – и они взбираются назад по тропинке.

Да, в самом деле – Марина еще ничего не решила, все они еще ничего не решили, и впереди вся жизнь, долгая жизнь до Главного Перехода, долгая взрослая жизнь.

Конец второй книги

Москва, 2012–2013

Книга третья

Живые и взрослые: мир, как мы его знали

Моей племяннице Соне

Часть первая

Из глубины

1

Не хватает дыхания, пот слепит глаза, Марина утирает лоб ладонью – и чуть было не пропускает удар: крепко сжатый кулак проносится в каком-то миллиметре от уха. Марина подныривает и, выпрямившись, хватает Олю за воротник. Теперь они стоят, тяжело дыша. Марине хорошо видно, как раздуваются Олины ноздри, дрожат на белесых бровях капельки пота, хлопают редкие короткие ресницы. Без макияжа ты не так уж и хороша, со злостью думает Марина и, рывком оторвав Олю от пола, швыряет через бедро. Оля пытается перекувыркнуться, но Марина успевает поймать ее руку и резко дернуть вверх. Оля от боли визжит – и тут же удар гонга прекращает поединок.

– Бросок у тебя, Петрова, всегда был неплохой, – говорит тренер, – а над защитой надо еще работать.

– Знаю, – бурчит Марина.

Как всегда: вместо поздравления с победой – очередные поучения. Черт, если б она занималась об-гру с детства, как Гоша или Лёля, любого бы здесь уделала. А так приходится наверстывать, держать себя в форме: каждое утро – жара, дождь, снег – десять кругов по стадиону, каждый день – два часа в качалке, пять тренировок в неделю, каждый месяц – обязательные факультетские соревнования. Да уж, не этого Марина ждала, когда согласилась пойти в Академию! Думала, легко обставит всех на курсе – как-никак, таким опытом не каждый взрослый разведчик может похвастаться! Фактически самостоятельный переход, посещение минимум трех мертвых миров, несколько настоящих сражений! И это не считая отличного знания инглийского и банамского!

Оказалось, однако, что уметь бегло говорить на мертвых языках и отлично их знать – вовсе не одно и то же. Весь первый курс они писали бесконечные письменные работы, совершенствуясь в дипломатическом инглийском, и тут богатый запас разговорных выражений Марине только мешал. То и дело вместо «прибыть» она писала «ввалиться», а вместо «упокоился» – «откинулся».

С мертвыми языками была еще одна проблема: дома они забывались так же быстро, как выучивались в Заграничье. Марине еще повезло, она-то не прекращала занятий – а вот Лёва в выпускном классе неожиданно выяснил, что в своем инглийском откатился на несколько лет назад. Хорошо еще, что вовремя спохватился.

Зато у Марины отлично пошла МУА – мертвая урбанистика и антропология: надо было выучить наизусть карты десяти крупнейших мертвых городов и уметь говорить о различиях в бытовой культуре разных мертвых областей. Вот тут-то и пригодился Маринин опыт Заграничья, и к тому же она подсуетилась и вызвалась писать курсовую по Вью-Ёрку.

Ну конечно, на занятиях по ТиПП – теории и практике перехода – Марина всегда могла блеснуть знанием методов трансграничного перехода: от самых древних, связанных со звездой и жертвоприношениями, до суперсовременных, типа мандельбротов, впервые появившихся у мертвых, но недавно построенных и у нас по чертежам, добытым учеными шаманами. И это не говоря про тонератор или магнитные свечи.

Надо сказать, прочитав учебник – совершенно секретный, как и все остальные книги в Академии, – Марина была даже разочарована: она знала почти все, кроме разве что специальных методов, используемых мертвыми колдунами, но они были описаны крайне общо: предполагалось, что живым они не нужны. Практические занятия разочаровали еще больше: считалось, что студенты первых курсов пока недостаточно готовы к переходу, и целый год они учились посылать трансграничный сигнал SOS. Мол, если вы случайно окажетесь в Заграничье, сможете выйти на связь.

Научиться посылать трансграничный сигнал было не очень сложно: надо сконцентрироваться, как при переходе с помощью тонератора, прицелиться и посылать ментальные сигналы. Предполагалось, что из Заграничья можно попытаться связаться со своими, сконцентрировавшись на эмблеме Учреждения, а если вдруг кому-нибудь понадобилось бы послать сигнал отсюда, надо было использовать фотографии мертвых городов. Зачем тратить на это весь второй курс, Марина так и не поняла.

Лучше бы чаще ходили в тир! Стреляла Марина хорошо, а на теоретических занятиях еще и выучила все марки и калибры стрелкового оружия. Выяснилось, например, что у «Хирошингу-2001» самый крупный пистолетный калибр.

МУА и ТиПП радовали Марину, а вот с остальными предметами было нелегко: она даже боялась, что провалит сессию, но зимой с первого раза сдала все экзамены, и сдала довольно неплохо – хотя все равно по итогам заметно уступила Оле Ступиной.

Это, конечно, была главная подлость: прийти первого сентября в Академию и обнаружить ту самую Ступину, с которой они когда-то вместе учились в двадцать девятой школе.

Зубрила, зазнайка и подхалимка, давний Маринин враг. Едва ее увидев, Марина поняла, что за три прошедших года Ступина изменилась, но осталась такой же противной.

Марина помнила Олю тихой пай-девочкой – вечно поддакивала учителям, тихо стучала на одноклассников. Теперь Ступина превратилась в наглую девицу, которая использовала кричащий макияж и короткие обтягивающие платья так же, как в школе использовала подхалимаж и зубрежку.

На первой же вечеринке Оля заявила вившимся вокруг нее парням, что ее звали в школу манекенщиц, но она выбрала Академию.

– Зачем же? – не сдержавшись, спросила Марина.

– Чтобы ездить в Заграничье, – ответила Ступина, – и привозить оттуда побольше мертвых шмоток. Зачем же еще?

– Да уж, манекенщицы в Заграничье ни к чему, – буркнула Марина. – Там и своих хватает.

Оля в ответ победно улыбнулась, вытянув длинные ноги поперек комнаты.

Эту манеру глядеть на Марину с легким сочувствием Оля сохранила до третьего курса. Когда они оказывались вместе в раздевалке, Оля по полчаса вертелась перед зеркалом, бросая на Марину жалостливые взгляды – дескать, не всем повезло с фигурой, что уж тут поделать! Вообще-то, Марина вовсе не считала себя дурнушкой, но под этим взглядом сразу терялась. В такие минуты ей больше всего хотелось размахнуться и врезать Оле – без всяких правил об-гру, судей и финального гонга.

Поэтому Марина не спешит в раздевалку после боя. Просит тренера еще раз показать приемы защиты, но то и дело поглядывает на большие стенные часы. Когда до следующей пары остается всего пятнадцать минут, она говорит:

– Простите, у нас сейчас семинар по идебору, а Александр Львович не любит, когда опаздывают.

Тренер кивает – полковник Дружинин, старый борец идеологического фронта, действительно терпеть не может опозданий. Студенты его недолюбливают, считают старомодным занудой, но Марина знает, что как раз на его занятиях можно узнать много интересного – если, конечно, отсеять ерунду, которую он время от времени говорит.

Когда Марина выходит из душа, Ступина уже стоит в дверях раздевалки.

– Чего-то ты долго сегодня, Мариночка, – говорит она. – Смотри, не опоздай на идебор.

Бросив прощальный взгляд в зеркало и поправив прическу, Оля удаляется, цокая каблучками италийских сапожек.

Вот ведь дрянь, думает Марина, даже дверь не закрыла. Она заматывается в полотенце и идет к выходу, но не успевает дойти, как дверь с грохотом захлопывается сама.

Марина возвращается к шкафчику – его жестяная дверца несколько раз закрывается и открывается снова, будто на сильном сквозняке. Марина оборачивается – дверь раздевалки по-прежнему закрыта, окна вообще заколочены наглухо. Сквозняку здесь неоткуда взяться.

Дверца шкафчика хлопает еще раз – но, торопливо одеваясь, Марина почти забывает об этом.

– Марин, я тебе место занял, – говорит высокий брюнет Паша, лучший стайер в группе.

Место, он, конечно, занял рядом с собой. Кто бы сомневался, усмехается про себя Марина. Хотя кто его разберет, почему Паша всегда старается сесть поближе к ней – то ли ухаживает, то ли надеется списать: любая интеллектуальная деятельность дается ему с трудом.

Впрочем, сегодня нет никакой письменной работы, так что, видимо, все-таки ухаживает.

– Спасибо, – с улыбкой говорит Марина и опускается рядом.

Жалко, думает она, что за два с лишним года в Академии у меня так и не появилось настоящих друзей. Я, конечно, не рассчитывала встретить здесь еще одного Лёву, Гошу или Нику – о, в особенности Нику было бы странно здесь встретить! – но думала, что ребята будут хотя бы как в школе, в старших классах. Увы, оказалось, в Академии учатся блатные дети высокопоставленных родителей, карьеристы вроде Ступиной и спортсмены вроде Паши.

Сама Марина, конечно, проходит по разряду «блатных» – как-никак, за нее замолвил словечко Юрий Устинович, сам начод Ищеев, Начальник Особого Департамента Внутреннего Контроля Управления Безопасности, – и все об этом знают. Руководитель курса даже сказал однажды, что на Марину возлагают большие надежды – это, конечно, приятно слышать, но жизнь приучила Марину осторожно относиться к чужим ожиданиям на свой счет.

Очевидно, у Юрия Устиновича были причины предложить Марине учебу в Академии – но почему она это предложение приняла?

– Кто такие смертники? – спрашивает Паша, легонько тронув ее за локоть.

Ах ты, задумалась и пропустила начало лекции. Видимо, Дружинин решил пройтись по НОМам, неорганизованным объединениям молодежи.

– Смертники, – тихо говорит Марина, – это такой НОМ, популярный лет пять-десять назад. Поклонялись Заграничью, говорили, что надо уже здесь вести себя как мертвые, чтобы не бояться Последнего Перехода. Правда, они никогда настоящих мертвых не видели, поэтому одевались во всё черное с серебром, а вовсе не как мертвые одеваются. Несколько лет назад вышли из моды и почти не встречаются.

– Ага, – кивает Паша. – Откуда ты только все знаешь?

– Учебники читаю, – отвечает Марина, что, конечно, тоже правда. Но смертников-то она просто помнит: когда-то была знакома с девочкой Лёлей, называвшей себя смертницей Аннабель. Однажды ночью, почти шесть лет назад, они выдержали тяжелый бой в заброшенном доме… бой, в котором снова погиб Ард Алурин, ветеран Великой войны, даже в Заграничье сохранивший верность живым и пришедший тем вечером, чтобы спасти пятерых живых детей.

– Конечно, смертники возникли не сами по себе, – продолжает у доски Дружинин. – Все эти годы их подпитывали деньгами, одеждой и литературой из Заграничья. Нетрудно увидеть за этими далеко не невинными детскими шалостями длинные уши Конторы.

Редкая лекция в Академии обходится без упоминания Конторы – главного разведывательного управления Заграничья. Однокурсники Марины уверены, что Контора – главный враг Учреждения, и в будущем им предстоит увлекательная борьба с агентами, которых она тайком засылает к живым. Впрочем, Марина об отношениях Учреждения и Конторы знает куда больше – но, конечно, никому не рассказывает.

– Смертники – самый яркий, но далеко не самый опасный НОМ, – продолжает Дружинин. – Некоторые НОМы маскируются под обычные молодежные движения. Возьмем, к примеру, поклонников походной песни – они называют себя пэпэпэшниками. На первый взгляд – невинная забава: молодые люди отправляются в лес и поют там под гитару походные песни. Но о чем они поют? Часто в этих песнях подвергается осмеянию то, что нам дорого, то, что свято для всего мира живых! Ой, не случайно они собираются по ночам, когда агенты мертвых могут ходить, не боясь солнца, ой, не случайно!

Вот за это я не люблю Дружинина, думает Марина. Вечно у него где попало торчат длинные уши Конторы, и за каждой идеологически чуждой шуткой стоит зловещее Заграничье. Вот ни фига я не верю, что мертвые стоят за пэпэпэшниками. Даже в то, что они стояли за смертниками, ни фига не верю.

Ну хорошо, пускай не стоят, а используют, как много лет назад Орлок использовал нас, чтобы погубить Арда Алурина, как использовали нас Учреждение и Контора, чтобы заполучить аккумулятор боли и страдания. Значит, и их всех тоже могут использовать?

– К сожалению, понимают это не все. Некоторые журналы, такие как печально известная «Молодость», сначала публикуют мертвые книги, а потом сочувственно пишут то об одном, то о другом НОМе. Сочувственно? Нет! Они буквально пропагандируют каких-нибудь пэпэпэшников или системщиков. Уверяют, что это нормальное явление среди нашей живой молодежи! Но мы здесь, в Учреждении, знаем, куда приводят такие невинные забавы! Потому что НОМы – это только вершина айсберга, а в глубине нашего общества скрываются настоящие враги, те, кто по-прежнему надеется разрушить Границу, отменить все, чего добились ваши отцы и деды! Эти враги объединяются в тайные группы, ищут нелегальные пути перехода, налаживают каналы, по которым к нам, живым, мутной рекой текут мертвые книги, фильмы, музыка. Это матерые, хорошо законспирированные враги – но, конечно, мы знаем о них и, когда придет срок, одним ударом отрубим голову этой многоголовой гидре!

Смешок шелестит по аудитории. Голова многоголовой гидры. В самом деле – смешно.

Марина смотрит на однокурсников. Кто-то прилежно конспектирует, кто-то перешептывается, Ступина полирует ногти, большинство слушают Дружинина вполуха.

Он такой старомодный с его смешной устаревшей риторикой. Никто уже давно не считает всех мертвых врагами. Мертвые – прежде всего источник мертвых товаров: техники, обуви, одежды. Конечно, надо быть совсем дурой, как Ступина, чтобы открыто сознаваться, что тебе нужны только мертвые шмотки. Но ведь никто на Ступину не настучал, никто даже не стал с ней спорить. По большому счету, все согласны: сюда приходят не для того, чтобы сражаться с мертвыми, а чтобы получше устроиться в жизни, получше воспользоваться тем, что мертвые производят и продают нам.

Наше поколение называют циничным, думает Марина, но, если честно, мне куда больше нравятся молодые циники, чем старые вруны. Я ведь отлично знаю, что мертвые – не враги. Что Учреждение и Контора нередко работают вместе. А большая часть того, что рассказывают нам про идебор – идеологическую борьбу – это замшелая ерунда, дымовая завеса над истинной картиной отношений живых и мертвых. Я бы здесь не продержалась, если бы все вокруг в самом деле верили во всё, что нам говорят. Но зачем я здесь?

– До нас доходят сведения о тайных лабораториях, где разрабатываются специальные средства, позволяющие беспрепятственно пересекать Границу и возвращаться. Легкие, компактные, не требующие ни группы, ни проводника. Средства, с которыми Границу сможет пересечь любой неподготовленный человек – даже ребенок, даже совсем молодые люди, ваши сверстники!

Об этом я не знала, думает Марина. И о связанных тайных группах, продолжающих то, что не получилось у Гошиной мамы много лет назад, тоже не знала. Вот для этого я здесь: потому что только здесь можно получить всю эту тайную информацию. И я знала это с самого начала, когда решила поступить в Академию, – и так и сказала Лёве в тот день, когда поняла, что приму предложение, которое передал мне дядя Коля.

Была весна выпускного класса, они сидели в сквере, и на коленях у Лёвы, как всегда в том году, лежал толстый том задачника по алгебре для поступающих на матмех. Лёва поднял глаза от покрытой формулами страницы и изумленно посмотрел на Марину:

– Зачем тебе эта тайная информация?

Марина помолчала. Цветущая ветка яблони качалась над их головами. Солнечные зайчики сверкали на асфальте, как кусочки золотой фольги. Неподалеку маленькая Шурка увлеченно пихала одноклассницу, пытаясь столкнуть ее со скамейки.

– Потому что я знаю, что у того, кто обладает информацией, чуть больше шансов победить, – сказала Марина.

– А, ты собираешься сражаться, – грустно улыбнулся Лёва. – А с кем?

– Это два вопроса в одном, – ответила Марина. – «С кем» – это одновременно и «против кого», и «с кем вместе». Так вот, я не знаю, против кого мне придется сражаться, но знаю – с кем вместе.

– Вместе с твоими соучениками из Академии и новыми коллегами из Учреждения? – поднял брови Лёва.

– Идиот, – разозлилась Марина. – Разумеется, сражаться я буду только вместе с вами. Как всегда – плечом к плечу, спина к спине.

– Ты думаешь, нам предстоит еще сражаться?

– А ты думаешь, что нет? – ответила Марина. – Мне кажется, мы слишком взрослые – странно было бы думать, что война закончилась… что война вообще может закончиться.

– Ну, если ты права, – сказал Лёва и накрыл Маринину руку своей, – ты всегда можешь на меня рассчитывать.

– Я знаю, – сказала Марина, и цветок яблони, сорванный ветром, упал на подол ее юбки, словно благословляя их рукопожатие.

При этом воспоминании Марина задумчиво улыбается, но громкий мужской голос возвращает ее в класс.

– Петрова! – кричит Дружинин. – Я вижу, вы ничего не конспектируете? Тогда, наверно, вы можете перечислить нам основные группы НОМов и их признаки?

– Конечно, – говорит Марина, вставая. – Мне пойти к доске или отвечать с места?

– А как вы собираетесь рисовать дерево НОМов? У себя в тетради или на доске?

– На доске, – говорит Марина и идет отвечать. Она протягивает руку за мелом, но в ту же секунду к ее ногам падает со стены портрет Основателя, фонтаном разбрызгав стеклянные осколки.

– Это сквозняк, Александр Львович, – вскакивает Паша. – Я сейчас все уберу.

Опять сквозняк? – думает Марина. Нет, здесь тоже нет никакого сквозняка.

2

На секунду Гоше кажется, что оконное стекло как-то странно завибрировало – не в такт движению электрички, а будто кто-то невидимый постучал снаружи, властно и решительно, и по стеклу побежали концентрические волны, а рыжие, красные и желтые кроны деревьев за окном колыхнулись, словно отражение в пруду, куда упал камень.

Это длится всего секунду – а может, просто почудилось, с недосыпу-то.

Осень выдалась теплой и сухой, ночью в лесу – одно удовольствие, никто не спал, почти до рассвета у всех костров пели, подыгрывая себе на расстроенных гитарах, а Гоша с Никой ходили от стоянки к стоянке, присаживались послушать песню-другую, пока не застряли у ясеневских, где бородатый, ироничный Саша Шапиро неожиданно оставил свой привычный репертуар и запел «Полночный шарик» и «Меланхолический марш» – старые песни, которые все знали, но обычно стеснялись петь, как стесняются детских увлечений или первой любви.

Первой любви стесняться глупо, думает Гоша. Вообще глупо, и особенно – если она единственная.

Отвернувшись от окна, он вдыхает запах Никиных волос: пахнет дымом, прелой листвой, осенним лесом, и тонкой, неуловимой ноткой пробивается знакомое, родное, незабываемое: запах Ники.

Ее голова лежит на Гошином плече – девушка спит, привычно угнездив ухо в знакомой ключичной ямке, да и вообще – Гошино тело как будто само принимает подходящую форму, точно любимое старое платье, которое нигде не жмет и не болтается, словно годы подогнали его по твоей фигуре. Гоша с Никой привычно слипаются, смыкаются, как фрагменты головоломки, где бы ни были – рядом в поезде, в обнимку на улице или этой ночью у костра, где Саша Шапиро пел про Ваньку Корчагина, Машу-Машеньку и старый троллейбус. Гоша обнимал Нику за плечи, и ему вдруг показалось, что после долгого путешествия он вернулся домой, в далекое детство, в те времена, когда мама с папой были самыми лучшими, самыми сильными и надежными людьми на свете, а с магнитной ленты в старом бобинном магнитофоне звучали те же самые песни – про полночный шарик, нарисованного одинокого солдатика и грустную, совсем не школьную войну. Это был счастливый, уютный мир – но Гоша подрос, и родители перестали быть самыми близкими, да и сильными и надежными – тоже перестали, и он уже решил, что навсегда утратил детский мир нежности, уюта и покоя, не думал о нем и иногда только давала о себе знать саднящая пустота там, где прежде были воспоминания об этом невозвратном времени. Но сегодня ночью, прижимаясь к Нике, тихонько подпевавшей Саше Шапиро, Гоша вдруг понял, что любовь – это вечное возвращение, обретение потерянного, волшебная возможность заполнить пустоту, что осталась на месте утраченного детства. Ника стала для него тем, кем была когда-то мама, – самым близким, самым нежным, самым чутким человеком. И сам он, обнимая Нику, хотел только защитить ее, спасти и обезопасить, создать для нее надежный, счастливый мир, в котором он сам жил много лет назад, – и это желание пробуждало воспоминание о том папе, которого больше не было, которого Гоша почти забыл: сильном, уверенном в себе мужчине, не знавшем поражений и предательств. Мы с Никой сейчас – как мама и папа моего детства, подумал сейчас Гоша и по тому, как Ника к нему прижалась, догадался, что она, возможно, вспоминает родителей, ушедших так давно, что Гоша даже не успел с ними познакомиться.

Ника спит на его плече, яркие осенние кроны проносятся за окном, электричка набита пэпэпэшниками, поклонниками походной песни, в брезентовых штормовках с нашивками деревьев, к которым они принадлежат, и сборов, на которых побывали за последние годы. Студенты, молодые научные сотрудники, начинающие поэты и певцы, они возвращаются в столицу к своей обычной жизни – лекциям и экзаменам, институтам и лабораториям, очередям в магазинах, толчее в метро, неудобной цивильной одежде, смутным планам на будущее. Они увозят с собой записанные карандашом телефоны новых знакомых, воспоминания о песнях, запахи леса и костра, но главное – слабый романтический отзвук, наследство поколения своих родителей, когда-то веривших, что они смогут изменить мир. Однако сами родители давно уже растеряли былые идеалы, утратили веру – а Гошины сверстники, кажется, никогда ни во что и не верили. Большинство даже не задумывается о том, что жизнь может быть иной, а самые умные, как та же Марина, считают, что лучше сохранить мир таким, какой есть, не вносить, как сказал бы Лёва, возмущения в систему.

Наверное, я люблю Нику за то, что она не такая, думает Гоша. Люблю за то, что в глубине души она до сих пор хочет разрушить Границу – как хотела много лет назад мама.

Электричка останавливается, Ника поднимает заспанное лицо – на щеке отпечатались складки Гошиной штормовки, припухшие со сна глаза растерянно моргают.

– Мы приехали, да? – говорит она, и Гошу снова захлестывает нежность.

– Да, приехали, – эхом отвечает он и краем глаза снова замечает странную вибрацию оконного стекла, на этот раз вздрогнувшего несколько раз подряд.

У подъезда Гоша спрашивает:

– Я зайду?

Но Ника с извиняющейся улыбкой качает головой:

– Не сегодня, милый, я и так уже опаздываю.

– Ах да, у тебя же собрание!

– Ну да! – Ника чмокает Гошу в губы, быстро-быстро, чтобы не увлечься, и, еще раз обернувшись на прощание, входит в подъезд.

Лифт опять сломан, и Ника торопливо бежит по лестнице на третий этаж. Хорошо еще, что рюкзак не тяжелый: все походные вещи носит Гоша, у Ники только спальник и косметичка, она же аптечка.

В прихожей Ника кидает в угол пропахшую дымом штормовку, снимает кроссовки и, глянув на стенные часы, мчится в ванную. Пока теплая вода смывает запахи леса, ночи и костра, Ника пытается перестроиться – забыть старые песни, пылающие осенние кроны, убаюкивающий стук колес… на самом деле – даже Гошу, хотя, конечно, о Гоше она всегда помнит, он всегда рядом, даже когда она сидит на редколлегии или берет какое-нибудь скучное интервью.

Хотя почему – скучное? Обычно Нике нравятся ее интервью, да и вообще – до сих пор не верится, что ей так повезло, что она оказалась в редакции «Молодости», знаменитого журнала, подшивки которого до сих пор хранятся у Гошиных родителей. Много лет назад там печатали переведенные с мертвых языков романы Фэма и Холкнера, Хицжеральда и Бэринжера. Сама Ника только в прошлом году прочитала «Над пропастью лжи» – книгу, которая до сих пор для многих остается чем-то вроде путеводителя по жизни, самоучителя, рассказывающего, как жить честно, не позволяя себе предательских компромиссов и не поддаваясь притяжению той самой пропасти лжи, куда так гибельно влечет героев романа. Сама Ника этого притяжения никогда не чувствовала, и потому больше всего ей понравилось, как в романе описан Вью-Ёрк, мертвый мегаполис, где, наверное, и сейчас живет вечный восьмиклассник Майк и где они побывали четыре года назад по дороге в Банаму. Разумеется, об этом путешествии Ника не рассказывала никому – разве что Кириллу, который в школе был трогательно в нее влюблен, а вскоре после выпуска куда-то пропал, так что Ника не слышала о нем уже года два.

Вообще после школы все пошло не так, как они думали когда-то. Кто, скажем, мог ожидать, что Гоша, прогулявший половину девятого класса, вдруг увлечется геологией, прекрасно сдаст экзамены и с первого раза поступит не куда-нибудь, а в Университет? Так что когда Нику спрашивают: «Ты с кем-нибудь встречаешься?» – она может смело отвечать: «Да, у меня есть друг, третьекурсник геофака». Смешно, конечно, этим гордиться – можно подумать, Гоша стал бы хуже, если бы не был студентом Университета! Ника вот никуда не поступила – и ничего. Никогда бы не подумала, что такое может случиться, но в выпускном классе всё, кроме ее любви, стало ей неинтересно, и пока Гоша, вдохновленный любовью, зубрил химию и математику, Ника сидела дома, пыталась учиться, но на самом деле только покрывала клетчатые листочки сложно переплетенными буквами «Г», «Н» и «Л», неумелыми набросками Гошиного профиля и даже – стыдно вспомнить! – традиционными сердечками.

Никаких идей, чем она хочет заниматься, у Ники не было. В последнюю минуту ей пришло в голову, что было бы здорово учиться вместе с Гошей на геолога, но она срезалась на первом же экзамене, чуть с Гошей не поругалась («А помочь ты не мог? Сам-то все сдал!» – «Как бы я тебе помог, мы же в разных концах аудитории были?»), но быстро утешилась, решив потратить год на то, чтобы понять, куда же она все-таки хочет поступить. Чтобы девочка не болталась без дела, через одну из своих фронтовых подруг тетя Света пристроила ее работать курьером в ту самую «Молодость» – и через полгода Ника поняла, что не хочет быть ни геологом, ни историком, ни физиком, а хочет поступать на журналистский, чтобы через пять лет триумфально вернуться в ту же редакцию уже не девочкой на побегушках, а серьезным дипломированным специалистом, настоящим репортером.

Ника уволилась с работы и на этот раз, возможно, и впрямь поступила бы – но за две недели до экзаменов ушла тетя Света, во сне, тихо и спокойно. На похоронах Ника не проронила ни слезинки, но вернувшись в опустевший дом, села в кресло у окна и замерла там на месяц. Второй раз в жизни она потеряла самого близкого человека – но теперь она взрослая, сама себе хозяйка, и никто не заберет ее к себе, как тетя Света после гибели Никиных родителей. Конечно, Гоша приходил каждый день, кормил с ложечки, как в детстве, приносил книжки, читал стихи и говорил о любви – но Ника словно окаменела. Только Марина нашла верные слова:

– Ты как будто снова попала в тот свой промежуточный мир. Помнишь женщину, которая потеряла ребенка и теперь вечно сидит в кресле? Вот я думаю, это такая же ловушка. Нам тогда показали наши самые тайные страхи, то, чего мы боимся и притягиваем к себе. Но ты помнишь, как Лёва нас оттуда вытащил? Помнишь, что нам говорили перед переходом? Все, что происходит в промежуточных мирах, нереально, и мы сами там нереальны. И все, что происходит с тобой сегодня, – такое же порождение твоего сознания. Тебе только кажется, что ты осталась одна. Ты уже не маленькая девочка, у тебя есть Гоша и мы с Лёвой. Это всё не навсегда. Рано или поздно это закончится, и ты снова вернешься к жизни.

Ника молчала, и Марина добавила:

– Ну и помни, что каждый раз, когда ты плачешь или просто страдаешь, ты служишь источником энергии, которую Учреждение продает Конторе.

В ответ на Маринины слова Ника лишь кивнула, но когда через неделю позвонили из редакции и спросили, как у нее дела с поступлением, спокойно ответила, что у нее были семейные проблемы, в этом году она никуда не поступала, но может выйти обратно на работу, если, конечно, они не нашли другого курьера. Курьер им больше не требовался, но требовался стажер, и к Новому году Ника вдруг поняла, что ни на какой журфак поступать не будет; все ведь говорят – лучшей школы для журналиста, чем действующая редакция, еще никто не придумал, а ее заметки и интервью появляются в каждом номере, коллеги ее хвалят и считают, что у нее все очень даже неплохо получается.

Поэтому сейчас Ника быстро смывает с себя запахи ночного сбора ППП – через час традиционное осеннее чаепитие на квартире у главного редактора, в прошлом году Нику еще не воспринимали всерьез, поэтому она волнуется и не хочет опоздать.

Вылезая из ванны, краем глаза Ника замечает на запотевшем зеркале какие-то черточки и точки, но слишком спешит и не вглядывается. Вытирается, снова подходит к зеркалу, и ей кажется, что черточек с точками стало больше и, может, они даже немного похожи на буквы. Но Нике некогда их рассматривать, она решительно протирает зеркало полотенцем и включает фен.

Через пятнадцать минут она выбегает из дома. Ветер метет по земле желтые и красные листья, Ника быстрым шагом пересекает двор, а с качелей на детской площадке поднимается стройный, модно одетый парень.

– Ника! – кричит он и машет рукой.

Девушка останавливается.

– Кирилл? – с изумлением говорит она, узнав одноклассника. – Сто лет тебя не видела! Какими судьбами?

– Тебя ждал, – отвечает юноша, – хотел поговорить.

– Страшно рада тебя видеть, только я сейчас тороплюсь. Может, позвонишь вечерком, поболтаем, расскажешь, что у тебя слышно?

– Давай я тебя провожу, – говорит Кирилл. – Понимаешь, это не телефонный разговор.

– Ну пойдем, – удивляется Ника.

Кирилл идет к ней, и Ника ясно видит, как осенние листья на дорожке между ними складываются в почти геометрический узор – две параллельных алых черты на желтом фоне, пересеченные третьей, что-то вроде буквы «Н», – но тут Кирилл задевает их мертвой кроссовкой, а потом ветер подхватывает листья и уносит прочь.

Показалось, думает Ника. Наверное, с недосыпа.

3

Свет погас, потом снова вспыхнул. Еще и еще раз.

Майя взвизгнула и вцепилась Лёве в руку.

– А если лифт упадет? – шепчет Майя.

– Не глупи, – говорит Лёва. – Если бы лифт каждый раз падал, когда свет гаснет, весь матмех давно бы перенесли в Заграничье.

Майя хихикает, но Лёвину руку не отпускает. Лифт тем временем продолжает движение и вскоре останавливается на двенадцатом этаже.

– Я так напугалась, – говорит Майя.

Лёва осторожно высвобождает локоть и выходит из лифта. Майя бежит следом, этакий смешной шарик-очкарик – невысокая, толстенькая, в больших очках – похожая на персонажа мультика или на круглого робота-умника из «Космических войн». И, кстати, несмотря на отчасти комичный вид, Майя действительно неглупая девчонка, на любом семинаре заметно.

До начала лекции еще пять минут, и третьекурсники толпятся перед дверями БМА, большой математической аудитории. Лёва сразу замечает бывшего одноклассника по матшколе Сережу Вольфина, который стоит чуть в стороне, небрежно прислонившись к стенке. Длинные волосы спадают на плечи, глаза поблескивают иронично.

– Привет! – говорит Лёва.

– Салют! – отвечает Вольфин.

Майя молча кивает.

Вольфин вылетел с матмеха после прошлой сессии, но то и дело заглядывает повидать старых знакомых. Теперь, когда не надо ходить на военку, он перестал стричь волосы и пытается отрастить бороду. Борода, правда, выходит куцеватая – может, потому, что он то и дело ее пощипывает.

– Я за тобой, – говорит Вольфин. – Пойдем по пиву сходим?

– Аллё, – возмущается Лёва, – у меня же лекция! Пиксанов читает геометрию Рамина.

– Ой, тоже мне, сложность! – фыркает Вольфин. – Вот, Майку попроси, она тебе все законспектирует и потом с удовольствием даст конспект.

– Я могу, да, – соглашается Майя, и Вольфин довольно хихикает.

Пивной бар «Ракушка» находится в опасной близости от Университета, и потому в любое время там полно студентов, сбежавших с лекций. То и дело повторяя неизменное «салют!», Вольфин подходит к автомату и кидает монетку в прорезь. Желтоватая струя пива льется в пузатую кружку.

Вдвоем они отходят к пустому столику.

– Восстанавливаться не собираешься? – спрашивает Лёва.

– Зачем? – удивляется Вольфин. – У меня и так все отлично. Читательский билет в библиотеку я сохранил, вся сокровищница мировых знаний при мне. Не лекции же Пиксанова мне слушать.

– А диплом?

– Да ладно, обойдусь и без диплома. Я тут устроился лаборантом в один институт – так на той неделе я им уже организовал семинар, докладывал свои последние результаты в теории разнообразий.

– И как?

– Как-как… как всегда. Короче, если мне надо будет – меня и без диплома возьмут.

Лёва смеется. Еще в школе он смирился с тем, что Сережа Вольфин – математический гений, и удовлетворился первым местом в классе после него. Тут-то они и подружились – когда Лёва понял, что им нечего делить.

В каждом поколении бывают свои гении. И это, в общем, здорово – учиться вместе с одним из них. Лёва даже познакомил Вольфина со своими друзьями. Вольфин всем понравился, и в прошлом году Гоша с Никой пару раз ходили вместе с Вольфиным на пэпэпэшные сборы, пока тот не заскучал и не нашел себе новое увлечение.

– А ты все еще тусуешься с этими… с системщиками? – спрашивает Лёва.

– Бывает, да, – отвечает Вольфин. – Мертвой музыкой можно разжиться, да и телки у них клевые.

Телки! Лёва морщится. Все-таки у этих системщиков дикий жаргон. Он бы ни за что не назвал девушку телкой. Даже Майю, не говоря уж о Марине.

Всякий раз, вспоминая о Марине, Лёва удивляется: как же так получилось, что его самая близкая подруга учится в Академии? А ведь к ним в матшколу в выпускном классе тоже приходили – «вербовали», как выразился Вольфин. Никто, разумеется, не пошел: почему-то математически одаренные дети не любили Учреждение, хотя – в отличие от Лёвы – никак с ним не сталкивались.

С кем с кем, а с Вольфиным о таких делах лучше вообще не заикаться – он и с матмеха вылетел, потому что отказался сдавать экзамен по истории Проведения Границ. Так и сказал: все это ерунда и пропаганда. Поставил, между прочим, всех в дурацкое положение: никто, конечно, не хотел выгонять самого талантливого студента на курсе, но после такого демарша – пришлось.

Зато теперь Вольфин не ходит на скучные лекции, а пьет пиво, тусуется с волосатыми системщиками и смотрит мертвое кино на отцовском видаке. Лёва тоже пару раз к нему заходил – посмотрел вот знаменитые «Космические войны». Оказалось, ничего особенного, просто детская сказка.

Теперь, впрочем, Вольфин отошел от кино и сутками читает разные книжки на инглийском и франкском. Вот и сейчас увлеченно пересказывает какой-то мертвый роман, где, судя по пересказу, речь все больше про то, кто, как и с кем спит.

– Ты смотри, – говорит Лёва, – не слишком увлекайся. А то за такими книжками всю математику позабудешь.

– И не страшно, – улыбается Вольфин. – Литература вообще круче математики, я тебе это могу математически доказать.

– Смешно, – говорит Лёва. – Тебе не кажется, что в этом есть противоречие? Если литература круче, то и доказательство должно быть литературным.

– Учитывая, что ты все еще студент матмеха, – отвечает Вольфин, – я снизойду до твоего уровня. Вот, слушай. Ты знаешь, что есть специальные фразы языка, которыми можно описать некоторые числа. Скажем «пять и три десятых» – это число «5,3», а фраза «площадь круга, деленная на квадрат его радиуса» – это число «пи», так?

– Ну да.

– Давай теперь пронумеруем эти фразы. Мы можем их пронумеровать, потому что…

– Количество букв конечно, и, значит, общее количество фраз счетно.

– Вот именно. Давай назовем число, стоящее на N-м месте, N-м числом Столповского, в твою честь. Теперь возьмем такое число, у которого на N-м десятичном знаке стоит единица, если у N-го числа Столповского на этом месте стоит НЕ единица, и, соответственно, стоит ноль, если у N-го числа Столповского там стоит единица. Можем построить такое число?

– Вполне. Оно, разумеется, будет бесконечным, но если мы имеем набор этих твоих пронумерованных фраз, то…

– А теперь – фокус. Если фраза, которую я только что сказал, – «такое число, у которого…» – описывает какое-то число, то она должна попадать в наш список, так?

– Ну.

– Пусть у нее будет номер M. Что же тогда будет у нее…

– …в качестве M-го десятичного знака! – Лёва прищелкивает пальцами. – Если там единица, то там должен быть ноль, а если там не единица – то там должна быть единица!

– Вот именно! – довольный Вольфин отпивает из кружки. – То есть мы только что описали словами число, которого не существует.

– Ну, для этого не надо было городить огород, – говорит Лёва. – Число i тоже описывается словами, но…

– Оно куда проще описывается формулой, – Вольфин, обмакнув палец в пролитую пивную пену рисует на столе, – и вполне существует, может использоваться при вычислениях. А вот это число, которое М-е число Столповского, возникает внутри языка, а не внутри математики. И это означает, что язык позволяет описывать не только несуществующие, фантастические явления, но даже несуществующие, фантастические числа. Которые обладают одновременно двумя взаимоисключающими свойствами – на некотором месте у них одновременно стоит и ноль, и единица.

– Напоминает «парадокс обманщика», – кивает Лёва. – Помнишь, мы в школе проходили?

– Оно много чего напоминает, – говорит Вольфин. – Было бы время, я бы тебе рассказал.

– Сейчас я вернусь – и расскажешь, – говорит Лёва, отставляя пустую кружку.

В туалете «Ракушки», вопреки обыкновению, никого. Когда Лёва открывает дверь, свет гаснет и тут же снова вспыхивает. Потом, через неравные промежутки, снова и снова.

Наверняка в этой последовательности можно найти какой-то смысл, думает Лёва. Зашифрованное сообщение. Но надо быть сумасшедшим, чтобы считать, будто кто-то передает мне сигналы, включая и выключая электричество.

Он вспоминает, как гас свет в лифте, говорит себе: наверное, во всем районе скачки напряжения, – но, вернувшись в зал, забывает об этом вовсе.

4

Бывают такие дни, когда совершенно невозможно заниматься. Мысли в голове скачут, как третьеклассницы, играющие в «классики», а толстый том «Воспоминаний старых подпольщиков» по-прежнему открыт на тюремных мемуарах Холодова. Все потому, что Лёля опять поругалась с Никитой. Что-то у них не ладится последнее время.

А как хорошо все начиналось год назад! Широкоплечий светловолосый красавец наконец-то обратил на Лёлю внимание – и уже через месяц они встречались. Лёля радовалась, что Никита не стал тратить время на долгие ухаживания, не ходил вокруг да около, как Глеб Пронько. Никита сразу пригласил в ресторан, подарил цветы, проводил до дома и прямо в подъезде прижал к исписанной хулиганами стене и впился в губы страстным поцелуем, да так, что, как сказали бы в инглийском романе, «девушка обмякла в его сильных руках».

Как Лёля была счастлива! Не каждой так везет – почувствовать себя героиней мертвой любовной книги!

Но последние месяцы все у них разладилось. Лёле даже кажется, что Никита стал заглядываться на других, в особенности – на одну рыженькую студентку с семинара профессора Гурвина.

Неудивительно, что я сегодня сорвалась, думает Лёля и тут – бух! – слышит громкий хлопок прямо над ухом и едва не подскакивает от неожиданности.

Оборачивается: ну, так и есть, это Глеб со всей дури брякнул на библиотечный стол пятый том «Истории Проведения Границ».

– Сдурел, что ли? – говорит Лёля.

Глеб сразу замирает, как кролик при виде змеи. У него такой смешной вид, что Лёля не может злиться долго.

– Извини, – мямлит Глеб, когда к нему возвращается голос, – случайно вышло.

– Я так заикой останусь, – говорит Лёля и придвигает к себе старых подпольщиков.

Холодов рассказывает про азбуку, которой пользовались герои Проведения Границ, когда их бросили в тюрьму и им оставалось только перестукиваться. В книге даже приведен шифр – словно кому-нибудь он еще может пригодиться.

Глеб нагибается к Лёле и шепчет:

– Я тебе принес… ну, что обещал.

Лёля оглядывается испуганно: не услышал ли кто?

Вроде никому нет дела: студенты и аспиранты сидят за столами, погруженные в конспекты и учебники.

– Спасибо, – говорит Лёля и царственно кивает Глебу.

Глеб, конечно, порывался проводить до метро, но Лёля сказала, что пойдет одна, – конечно, думала: вдруг Никита ждет где-нибудь по дороге, хочет помириться? Ведь началось-то всё с полного пустяка, с теории профессора Хвостенко, которого Никита любил за – как он это называл – парадоксальность мышления.

– На самом деле, никакого до Проведения Границ не было, – объяснял он на всю столовую. – Подумай сама: если не было Границы, то живые и мертвые были вместе и, значит, у живых, как и у мертвых, не было времени. Время было создано вместе с Границей. А раз нет времени, то нет до и после.

– Очень смешно, – сказала Лёля, – но только у нас множество свидетельств, что и до Проведения Границ время было. Есть летописи, воспоминания, рассказы об исторических событиях… да что я тебе говорю, ты и сам все знаешь. Мы это пятый год учим, в конце концов!

– Фальсификация, – ответил Никита, отправляя в рот кусок котлеты, густо политой соусом. – Все эти летописи и прочее были написаны уже после Проведения.

Лёля смеялась и отшучивалась, приводя довод за доводом, но Никита выдвигал один и тот же аргумент: это все ложь, обман и подделка. В конце концов Лёля не выдержала:

– Как ты можешь тогда заниматься историей, если не веришь, что она существует?

– А что, нельзя заниматься тем, чего не было? – ответил Никита. – Это как изучение народных сказок. Не обязательно верить в драконов, чтобы их исследовать. Да и вообще: если заниматься тем, чего не было, возможностей куда больше. Только недалекому исследователю нужен реальный, а не вымышленный объект изучения.

– То есть я – недалекий исследователь? – возмутилась Лёля.

В ответ Никита закатил глаза: Ну вот! Опять началось! – и, в самом деле, началось, потому что Лёля ненавидела эту презрительную гримасу, которая появлялась у Никиты всякий раз, когда Лёля хотела серьезно поговорить об их отношениях.

Сейчас, конечно, стыдно вспоминать, как смотрели на нее профессора всех пяти факультетов, когда она, накричавшись, выбежала вон из столовой, едва не сбив с ног старичка-профессора с матмеха.

Ну и что дальше? Теперь Никита разобидится, сам ни за что не позвонит, а Глеб будет увиваться вокруг, надеясь, что Лёля снизойдет до него.

Не дождется! Дружить с ним, может, и прикольно, но встречаться? Ни за что!

Впрочем, лучше бы Лёля дала проводить себя до метро: Никиты все равно нигде не было, а теперь, спустившись с эскалатора, она одна вышагивает длиннющим переходом, где в этот вечерний час никого больше нет.

Стучат каблучки италийских туфель, эхо гулко отдается от стен – Лёле кажется, даже громче обычного. Она останавливается, но за спиной еще несколько секунд отчетливо слышно цок-цок-цок. Лёля вздрагивает и оглядывается: нет, конечно, никого нет. Нервы ни к черту, думает она. Как сегодня в библиотеке-то!.. Чуть до потолка не подпрыгнула!

Лёля улыбается и, поправив сумку на плече, идет дальше. Цок-цок-цок тут же возвращается – теперь не только сзади, но слева и справа. Лёля снова замирает – на этот раз цоканье не утихает еще с полминуты, перемещаясь вокруг, словно беря в кольцо.

По спине ползет неприятный холодок, Лёля прижимает к себе сумку и бросается бежать – и тут цоканье окружает ее со всех сторон, будто несколько человек одновременно постукивают по полу, потолку, стенам…

Лёля останавливается, стук крови в висках не может заглушить неумолчное цок-цок, доносящееся уже со всех сторон, словно кто-то подает сигналы, выстукивает тревогу секретным шифром – тем самым, тюремным, дограничным.

Лёля зажимает уши руками. Я буду кричать, я позову милицию!

Нет, только не милицию, с ужасом понимает она. У меня же с собой… прямо в сумке…

Что, Глеб, не мог принести в другой день? Вот идиот! Кто его просил? Как знал, что мы поругались с Никитой!

И Никита тоже хорош! Профессорский сынок, любимчик! Ему-то легко нести всякую чушь, он и в аспирантуру по блату попадет! А Лёле приходится работать, даже не работать – вкалывать! Ее-то на кафедре за красивые глаза никто не оставит, у нее-то нет папы-профессора!

Как когда-то на турнирах об-гру, злость подстегивает Лёлю, придает силы. Лёля срывается с места и несется туда, где уже грохочет приближающийся поезд.

Но даже этот грохот не заглушает цоканья, щелканья, стука.

5

Возможно, когда-то на традиционном осеннем чаепитии действительно пили только чай, но сегодня от этой традиции осталось одно название. За много лет чаепитие превратилось в роскошное застолье: холодец, сервелат, десяток салатов, утка с яблоками и запеченным картофелем… ну и, разумеется, алкогольные напитки различной крепости, а вот под занавес – чай с яблочным пирогом, фирменным блюдом Маргариты Валентиновны, «тети Риты», жены Вениамина Алексеевича Гирша, бессменного главного редактора «Молодости».

Сам он восседает во главе стола – огромный седобородый мужчина, напоминающий не то выросшего гнома, не то усохшего великана из детских сказок. В его руке – стакан с мертвым гэльским виски, в янтарной жидкости, позвякивая, плавятся льдинки.

– У меня есть совершенно достоверная, но все еще строго секретная информация, – говорит Гирш. – Следующим летом надо ждать гостей, – и, понизив голос, добавляет: – С той стороны Границы.

– Непрошеных? – уточняет чернобровый и смуглый Руслан Караев, заведующий знаменитой страницей юмора. – А то мы их за сорок лет заждались.

– Нет, – говорит Гирш, – согласованных, проверенных и дружественных. Будет фестиваль жизнелюбивых сил Заграничья.

– Откуда информация? – спрашивает Вася Портников, худощавый блондин в круглых очках.

– С самого верха, – и Гирш со значением поднимает палец. – Кое-кто рассказал мне за бутылкой виски. Предполагаются гости из нескольких десятков областей Заграничья. Такого не было со времен Проведения Границ.

– Потрясающе! – восклицает Инна Биргер, яркая брюнетка, отвечающая в журнале за НОМы и прочие неформальные молодежные темы.

Все говорят одновременно, перебивая друг друга. Ника отпивает вина и через стол улыбается художнику Мише, самому молодому из членов редколлегии.

– Представляешь? – говорит он. – Может, я мертвых увижу, прям как тебя сейчас!

– Очень может быть, – кивает Ника.

Кого-кого, а мертвых она навидалась, этим ее не удивишь. Но сам факт, что Граница приоткроется… пусть на время и не для всех… может быть, это маленький шаг к Открытому Миру, о котором она мечтает столько лет? Прекрасная новость – и особенно сегодня, когда Кирилл рассказал ей о независимых шаманах.

Они шли, как в детстве, пиная осенние листья, и Кирилл рассказывал, что года полтора назад, поругавшись с родителями, переехал на дачу, благо построена она была на совесть, не промерзала даже зимой – если, конечно, запасти дрова и регулярно топить печь. Само собой, туда скоро зачастили системщики, сначала местные, а потом и иногородние, приезжавшие на электричках и попутках, чтобы увидеть великий город на пяти холмах.

От них Кирилл впервые и услышал о независимых шаманах.

– Ну что же! – говорит Гирш, вставая во весь свой двухметровый рост. – Настало время традиционного тоста, поэтому – прошу тишины! – он звякает вилкой о край стакана, и шум стихает. – Как вы, наверное, знаете, не каждый год мне предоставляется возможность его произнести, поэтому я счастлив, что сегодня эта возможность у меня есть, и вдвойне счастлив, что я обязан ею Веронике Логиновой, нашей маленькой Нике, сделавшей за год головокружительную карьеру от курьера до полноценного репортера! Прошу тебя, Ника!

– Вставай, вставай, – шепчут вокруг, и Ника неохотно поднимается, все гуще краснея.

Что ж меня никто не предупредил-то, думает она. Я бы хоть морально подготовилась. Тоже мне, коллеги! Сволочи вы, а не коллеги!

– Итак, сегодня я поднимаю бокал за нашего нового сотрудника, – продолжает Гирш. – За нашу Веронику, красивую, талантливую и, не побоюсь этого слова, молодую. Можно сказать, в ее лице наша «Молодость» в кавычках каждый день встречается с молодостью без кавычек.

Легкий смех обегает стол, Ника боится, что щеки у нее сейчас цвета помидора или спелого яблока. Она вертит в руках ножку бокала с красным вином, надеясь, что тост скоро закончится, она выпьет и сядет, стараясь быть понезаметнее.

– Как вы знаете, – говорит Гирш, – наша традиция посвящения в журналисты включает в себя не только заздравную речь, которую вы только что выслушали, но и ответ на один вопрос, который я, главный редактор «Молодости», могу задать герою – сегодня я бы сказал «героине» – дня. Традиция требует, чтобы это был очень личный вопрос – вопрос, который я бы никогда не стал задавать на редколлегиях и летучках.

Больше всего Нике хочется провалиться сквозь землю. С ненавистью она глядит на Мишу – что ж ты меня не предупредил? – но тот лишь пожимает плечами: не то хочет сказать «забыл», не то ссылается еще на какую-нибудь традицию.

– Ну что, Ника, ты готова? – вопрошает Гирш.

А куда я денусь, думает Ника и говорит:

– Конечно.

– Ответь мне, юный репортер журнала «Молодость», на вопрос, над которым я думал всю последнюю неделю… итак, вот он…

Вася Портников барабанит по столу, изображая цирковую дробь: мол, смертельный номер, нервных просим покинуть помещение.

– Итак, – повторяет Гирш, – вот мой вопрос. Мы знаем, Ника, что у каждого журналиста, у каждого из нас, есть заветная мечта, которую ему не судьба воплотить, и он это понимает. Скажи нам, Ника, о чем мечтаешь ты. Какой репортаж ты бы хотела написать, но уверена, что никогда не напишешь?

В тишине все взгляды устремлены на Нику. Теперь кровь отлила от щек, Ника стоит бледная, напряженная, как натянутая струна. Заветная мечта? Репортаж, который она никогда не напишет?

– Я еще очень молода, – говорит Ника, – и я верю, что впереди у меня долгая жизнь. Я не люблю слово «никогда» – я знаю, что иногда случаются самые невероятные вещи. Если бы вы спросили меня вчера, я бы не нашлась, что ответить. Но сегодня у меня есть ответ. Вы все знаете, я работаю с Инной, с Инной Львовной, мы пишем о проблемах молодежи, о музыке, которую они слушают, книгах, которые читают, НОМах, к которым принадлежат. Еще сегодня утром я была уверена, что нет такого неформального объединения, о котором мы бы не знали, – но, как выяснилось, я была не права. Сегодня мне рассказали о людях, которые тайно тренируются, чтобы переходить Границу без всяких технических приспособлений. Они называют себя независимыми шаманами – и вот о них я хотела бы написать репортаж. Избегая слова «никогда», скажу, что сегодня я не представляю себе этот репортаж у нас в «Молодости» – и тем более в любом другом журнале, – но все равно хочу его написать. Ну и конечно, спасибо, что приняли меня в ваш коллектив, в вашу семью.

Комната взрывается аплодисментами, под крики «до дна! до дна!» Ника выпивает бокал, а потом Гирш, покинув свое место во главе стола, обхватывает ее медвежьими лапищами, щекочет седой бородой, жарко шепчет на ухо: «Поздравляю, поздравляю!»

– Спасибо, – говорит Ника и садится.

– А теперь – утка с яблоками! – провозглашает Гирш.

Почти все гости разошлись, один Вася Портников допивает вместе с Гиршем бутылку мертвого виски, да Инна Биргер с Никой моют на кухне посуду. Точнее, моет Инна, а Ника вытирает, сменив за полчаса уже второе насквозь мокрое полотенце.

– Если честно, – говорит Биргер, – о независимых шаманах я знаю. Но, разумеется, о них категорически нельзя писать. Наверху их считают едва ли не шпионами мертвых – потому что независимые шаманы подрывают самое главное: монополию на пересечение Границы.

– Какая же это монополия? – говорит Ника. – Я слышала, есть специальные приборы, с ними туда-сюда ходят разные люди… ещётники, например.

– Приборы – сложная штука, – отвечает Биргер. – Их можно запеленговать, обнаружить, изъять. А независимые шаманы совершают трансграничные путешествия сами, без всякой техники. Они обладают умением, которое нельзя ни отнять, ни уничтожить.

– Жаль, что нельзя сделать про них репортаж, – говорит Ника. – Был бы потрясающий материал.

– Жаль, – кивает Биргер, – но все-таки я тебе скажу, что никто наверняка не знает, удается ли им в самом деле пересекать Границу. Всегда хватает хвастунов и сумасшедших, рекламирующих самые невероятные способы. Если о них и можно писать – то в стиле «Аллигатора».

Ника морщится. «Аллигатор» – это сатирический журнал, большей частью состоящий из небрежно нарисованных карикатур, высмеивающих ещётников, увлечение мертвыми вещами, музыкой и кино. В редакции «Молодости» его считают устаревшим и несовременным даже те, кто верит в необходимость Границы и вредоносность мертвых.

Интересно, думает Ника, что сказала бы Инна Львовна, если б я призналась ей, что не просто была в Заграничье, а даже в нескольких областях? Тоже решила бы, что я вру?

– Вот, например, в прошлом году, – продолжает Биргер, – ко мне пришел человек – утверждал, что сумел создать пластырь, с помощью которого можно перемещаться через Границу. Наклеиваешь – и переходишь. Предлагал попробовать и написать об этом.

– И как?

– Никак. Пробовать я, конечно, не стала. В лучшем случае пустышка, в худшем – какая-нибудь отрава. Потому что если были бы возможны пластыри для пересечения Границы – уж я-то давно бы об этом услышала.

Ника кивает: Инна Биргер занимается неформальными объединениями уже пятнадцать лет, и, действительно, вряд ли от нее укрылось бы хоть что-то мало-мальски значительное.

Впрочем, всякое бывает на свете, думает Ника и спрашивает:

– А если он говорил правду?

– Тем более, – отвечает Биргер. – Тогда об этом уж точно нельзя писать.

Нельзя печатать, думает Ника, а писать можно всегда. Пусть даже никто не опубликует репортаж про независимых шаманов – я все равно должна его сделать.

6

Как все-таки хорошо быть на пятом курсе! Не надо спешить к первой паре, просыпайся, когда хочешь – хоть в десять, хоть в одиннадцать. И по утрам квартира в твоем распоряжении – родители, конечно, уже на работе.

Закутанная в мохнатый мертвый халат, Лёля сидит за кухонным столом. Перед ней дымящаяся чашка кофе и весь боевой набор франкской косметики – несколько тюбиков помады, тени для век, щеточка для ресниц, карандаш для бровей, перламутровая пудреница с зеркальцем внутри… правда, зеркальце Лёле сейчас не нужно: она смотрится в большое и круглое зеркало, папин подарок маме на 22 апреля, День Живых Женщин.

Лёля не спеша начинает краситься. Сегодня надо выглядеть не просто хорошо, а лучше лучшего – ей ведь мириться с Никитой. Он, конечно, негодяй – даже не позвонил вчера! Впрочем, другого Лёля от него и не ждала.

Если бы я встречалась с Глебом, думает она, он бы мне пять раз на дню звонил.

Тоже, конечно, не вариант.

При мысли о Глебе Лёля мрачнеет. Полночи она читала книгу, которую он принес – и вспоминать о ней совсем не хочется, особенно таким красивым осенним днем, когда солнце в окне заставляет алые и желтые кроны пламенеть еще ярче.

Глеб, конечно, прав: историк должен использовать любой источник – неважно, официально он опубликован или напечатан на машинке и размножен на мертвом зирексе. Такие книги называются Самокоп – потому что они самокопированные, но Глеб шутит: потому что с их помощью можно докопаться до правды.

На идеборе, понятно, рассказывают, что Самокоп изготовляют в Заграничье, хотят подорвать нашу веру в Победу, в подвиг живых и в героизм Проведения Границ, но Лёля, конечно, не верит: мертвые запросто могли бы книгу сделать нормально, а не копировать машинопись так, что половину букв приходится угадывать. Это не значит, что всё в таких книгах правда, – историк должен уметь критически относиться к документам – но Лёля чувствует, что в Самокопных книгах правды не меньше, чем в университетских учебниках.

Ночью она читала воспоминания о «минус пятом годе», когда тысячи ветеранов Проведения Границ были брошены в тюрьмы или даже уничтожены. В школе об этом старались не упоминать, а в Университете будущим историкам объясняли, что «трагедия минус пятого года» – результат деятельности мертвых шпионов, готовивших вторжение, которое в итоге привело к войне. Гарантией от повторения трагедии считалось усиление работы, направленной на своевременное выявление шпионов и их пособников; пару лет назад Лёля тоже так думала, но теперь, с каждой новой книгой, принесенной Глебом, всё сильнее укреплялась в мысли, что главной причиной было ослабление контроля за деятельностью Учреждения, что позволило мертвым захватить в Учреждении власть и использовать его для уничтожения ветеранов Проведения Границ.

Лёля была согласна с Глебом, что читать такие книги необходимо любому историку, но вспоминать все равно неприятно: ночью она прервалась как раз на описании «пристрастных допросов», которым подвергали автора, требуя признаться в несовершенных им преступлениях.

Сейчас Лёля старается об этом не думать: пристально глядя в зеркало, она аккуратно красит правый глаз. Тушь ложится на длинные ресницы, делая их еще длиннее. Было бы здорово, если бы Никита при встрече просто посмотрел ей в глаза – и, потрясенный такой красотой, тут же устыдился глупых слов, которые наговорил вчера. Но увы, это бывает только в инглийских романах, а в реальной жизни Лёлю ждет долгое выяснение отношений, где взаимные извинения переходят во взаимные обвинения, а потом обратно.

При мысли о грядущем разговоре Лёлина рука дергается, будто кто-то толкнул под локоть. Черный мазок взлетает от угла глаза к виску. Смешно, думает Лёля, в школе я примерно так и красилась.

В школе Лёля была смертницей, носила черную куртку с серебряной молнией, называла себя Аннабель и по утрам изводила полфлакона маминой туши на каждый глаз. Хорошо, что после школы она это дело бросила, – НОМов вообще и смертников в особенности не особо привечали на истфаке.

Ваткой стерев тушь с виска, Лёля раскладывает перед собой губную помаду. Какую выбрать? Поразмыслив, Лёля берет ярко-красную – цвет смелости, вызова, решительности.

Стоит ей поднести помаду к губам, рука снова предательски дергается. Вполголоса выругавшись, Лёля смотрит в зеркало: красная отметина на бледном лице – точно свежий рубец, след от удара.

Она тянется к рулону ваты, отщипнуть кусочек – и боль пронзает правый локоть, задетая чашка летит на пол, темное пятно расплывается по белому халату. Вскочив, Лёля обхватывает левой рукой правую, словно защищая от кого-то невидимого, кто снова и снова пихает под локоть.

– Спокойно, – сама себе говорит Лёля, – надо замочить халат, а то останутся пятна.

Она выходит в коридор, и тут же со скрипом распахивается дверь, свет в ванной вспыхивает дважды, словно подмигивая. В ушах раздается ритмичный стук, и Лёля вспоминает вчерашний цокот в переходе метро… но нет, на сей раз всего лишь колотится сердце.

Струйка пота стекает между лопаток. Дверь ванной дважды дергается Лёле навстречу – и Лёля с визгом проносится мимо, спасаясь в своей комнате. Вскакивает на кровать, съеживается там, обхватив колени руками. В тишине слышно только тиканье часов – а потом не только. Обернувшись к окну, Лёля видит, как разбегаются концентрические круги, словно кто-то невидимый стучит по стеклу пальцем. Лёля не в силах отвести взгляд – и тут тиканье часов теряет ритмичность: вместо привычного тик-так раздается что-то вроде тик-тик-тик – так, тик-тик – так, а потом еще громче: так, так, так! – и вибрация окна вторит новому ритму.

Надо позвонить маме, думает Лёля, но телефон в другой комнате, а о том, чтобы слезть с кровати, невозможно и подумать, тем более сейчас, когда стекло в книжной полке со звоном раскалывается и проливается на пол сверкающим дождем блестящих осколков.

– Мама, мамочка, – одними губами повторяет Лёля. – Ой, мамочка!

Неужели, думает она, на идеборе говорили правду? Неужели это все – из-за Глебовой книги? Может, Самокоп открывает окна в Границе?

Окна в Границе? Внезапно – позабытое воспоминание: вонь гниения и распада, заколоченный дом, одна зомби-атака за другой… шестеро напуганных детей – пять живых и один мертвый…

Разбивается второе стекло, несколько книг, словно вырвавшись на волю, взлетают и падают на пол. Одна приземляется на постель, у самых Лёлиных ног. От удара раскрывается, страницы шевелятся, словно кто-то их листает…

Это не книга; это школьный дневник. Ясно слышен шорох бумаги, и Лёля замечает: стекло в окне успокоилось, часы остановились.

Она не сводит глаз с дневника. На полях мелькает рисунок – сердце, пронзенное молнией. Значит, десятый класс, думает Лёля, я тогда еще не наигралась.

Перепачканная помадой, в халате, залитом кофе, Лёля сидит, обхватив колени, шуршит бумага, сердце стучит в висках. Что это значит? – думает Лёля – и тут страница дергается последний раз, дневник замирает.

Он раскрыт на марте месяце – и чем дольше Лёля смотрит на расписание уроков, на полузабытый полудетский почерк, тем яснее понимает, что ей делать дальше.

7

Ника с Кириллом идут по длинному коридору университетского спортивного корпуса, из-за закрытых дверей слева и справа доносится стук мячей, крики хэ! и топот. Ника представляет, как два раза в неделю Гоша занимается физкультурой в одном из этих залов – разве что он приходит днем, во время студенческих занятий, а сейчас вечер, время спортивных факультативов и секций. Кирилл ведет Нику в одну из них, где проходят полуподпольные тренировки независимых шаманов. Официально секция называется «Факультатив релаксационной и дыхательной гимнастики», но участники обычно используют сокращение «фредыг» или даже «фридых». На двери в зал написано имя тренера, «Иван Карлович Матусов», но Кирилл посоветовал Нике звать его так же, как зовут ученики: «брахо Иван».

– Что значит «брахо»? – спросила Ника.

– Это что-то вроде титула, – объяснил Кирилл, – сокращение от «Брат Хорошего». То есть тот, кто породнился с добром, стал с ним един. Чтобы называться брахо, надо много лет практиковать фридых, да еще и под руководством настоящего учителя.

– А брахо Иван – настоящий?

– Ты сама увидишь, – ответил Кирилл.

Ну что же, Ника здесь, именно чтобы смотреть. Они входят в небольшой зал: на полу спортивные маты, окна открыты настежь, и Ника, ежась, жалеет, что сдала куртку в гардероб. Брахо Иван – Иван Карлович Матусов – сидит на возвышении у дальней стены. До начала занятий еще пятнадцать минут, на первый раз, сказал он Кириллу, этого вполне достаточно.

Лицо у брахо Ивана смуглое, длинные волосы заплетены в косичку, а в бороду вплетена бусина. Он одет в белый хлопковый халат.

Глядя на брахо Ивана, Ника понимает, почему вчера Кирилл не смог ответить, сколько лет его учителю.

– Этого никто не знает, – сказал Кирилл. – Брахо Иван столько раз бывал в Заграничье, что прервал линию личного времени и стер свою персональную биографию.

С персональной биографией мы еще разберемся, думает Ника, но возраст, в самом деле, фиг поймешь. Может, тридцать, а может, все шестьдесят. Бывают люди, у которых с детства волосы такого цвета, будто они только-только начали седеть, – вот и немногочисленные морщины брахо Ивана выглядят так, будто он прямо с ними и родился.

– Добрый день, – здоровается Ника. – Меня зовут Вероника Логинова, я работаю в журнале «Молодость» и хотела бы с вами поговорить. Но я сразу должна предупредить: я не уверена, что нашу беседу – или, если угодно, мой репортаж – опубликуют.

– Меня это не беспокоит, – отвечает брахо Иван глубоким и сильным голосом. – У нас есть пятнадцать минут, и я готов ответить на ваши вопросы.

– Правда ли, что фридых – это искусство пересечения Границы без каких-либо технических приспособлений?

– Многие студенты приходят сюда, не зная всех возможностей фридыха, и потому не могут спросить меня о том, о чем спрашиваете вы. Раз они не знают вопроса, ответ остается от них сокрытым. Но если вы задали вопрос, вы уже знаете ответ. Да, это правда: техника, которой я учу, позволяет пересекать Границу, попадая в любую заранее выбранную область.

– Можете рассказать, на чем основана ваша техника?

– Все очень просто, – улыбается брахо Иван. – У каждого из нас есть так называемый узел фикса – точка, где сходятся все энергетические линии нашего организма. У обычного человека этот узел находится на два пальца ниже пупка, – брахо Иван приложил руку к животу, показал, как отсчитать расстояние в два пальца, – но тот, кто долго практикует фридых, может перемещать узел фикса в пространстве – в том числе, за Границу. Технически нет никакой разницы – передвинуть его в другой конец комнаты или во Вью-Ёрк.

– Из чего состоит эта практика, брахо Иван?

– Как из чего? Из того, что написано снаружи на двери: из релаксационной и дыхательной гимнастики.

– Но существует много дыхательных практик, и ни одна…

– Прежде всего, успех зависит от намерения практикующего. Если человек пришел сюда, чтобы научиться быстро бегать, – он станет быстрым, как гепард. Но если он пришел, чтобы научиться пересекать Границу – он сможет ходить в Заграничье и обратно, как ходят туда и обратно шаманы.

– Ваша практика похожа на обучение, которые проходят шаманы в Академии?

– Мне ничего не известно о методах обучения в Академии, – отвечает брахо Иван, – но, я думаю, все методы, ведущие к одному результату, схожи.

– Возможность преодолевать Границу – это главное, что получают ваши ученики?

– Нет, это побочный результат других, более сложных процессов. Кто-то переходит Границу, кто-то начинает быстро бегать, высоко прыгать или сочинять хорошие стихи.

– Не могли бы вы описать эти, как вы сказали, более сложные процессы?

– Нет, – качает головой брахо Иван, – вы не знакомы с терминологией, которой я обычно пользуюсь, а наши пятнадцать минут уже подходят к концу. Если хотите – останьтесь на занятие, посмотрите, что мы делаем.

– Спасибо, – кивает Ника, – я с удовольствием. Но у меня есть еще минута, поэтому – последний вопрос. Вы учите довольно странным вещам. Как вам удалось стать руководителем секции в Университете, и как вы, обучая студентов такой странной вещи, как умение пересекать Границу, строите отношения с университетским руководством?

– Это очень просто, – отвечает брахо Иван. – Я называю свою стратегию «контролируемая странность». То, что вы называете «руководством», – это прежде всего люди, а в душе каждого человека есть любопытство, интерес к странным явлениям окружающего мира, которые человек не может объяснить. Для администрации Университета я – как раз такое странное явление. Эти люди могут себе позволить меня не трогать – в конце концов, большинство преподавателей заурядны, они ничем не могут удивить. Между тем удивление – могущественная сила, и потому я даю пищу чужому любопытству и даже надежду, что однажды буду разгадан, как, допустим, ребус или кроссворд.

– Спасибо, брахо Иван, – говорит Ника. – Я уверена, что для моих читателей вы останетесь странным явлением, даже когда они дочитают мой репортаж до конца. Я бы не хотела, чтобы вы превратились в разгаданный кроссворд. Тем не менее я надеюсь, у меня еще будет возможность продолжить наш разговор.

– Я тоже надеюсь на продолжение, – наклоняет голову брахо Иван.

Ника поднимается – черт, что же она не спросила, зачем держать открытыми окна, когда на дворе от силы +10 градусов? – и старается изобразить что-то вроде поклона, который видела на состязаниях по об-гру.

Ученики понемногу наполняют зал. Ника рассматривает их тайком: много молодых людей, хотя есть и постарше, среди них – один совсем седой мужчина. Большинство в обычных тренировочных костюмах, хочется верить – достаточно теплых для такой погоды.

Последней в зал заходит высокая полногрудая блондинка. Увидев ее, Ника на мгновение замирает, не в силах пошевелиться, словно удивление (могущественная сила) сковало ее по рукам и ногам.

Отправляясь на встречу с брахо Иваном, Ника думала, что готова к любым сюрпризам… но узнать, что фридыхом занимается Оля Ступина, – это уже чересчур!

Впрочем, неожиданная встреча – не последний сюрприз этого дня. Дома Ника обнаружит на автоответчике четыре почти одинаковые записи. Последняя начинается словами: «Это снова Лёля, Лёля Остапенко. Я на всякий случай перезваниваю снова, чтобы ты точно не пропустила…»

Последний раз они разговаривали лет шесть назад, и потому Лёлин звонок уже сам по себе озадачит Нику. Но лишь дослушав сообщение до конца, она удивится по-настоящему: Лёля срочно хочет встретиться и просит обязательно прийти вместе с Гошей, Лёвой и Мариной.

Изумленная Ника прокрутит запись еще дважды – да, так и есть, просьба о встрече звучит как мольба о помощи, а голос у Лёли дрожит: она смертельно напугана.

8

Забавно, что Аннабель теперь блондинка, усмехается про себя Марина. Вот теперь сразу видно – не Аннабель, а Лёля. Изменилась за шесть лет, ничего не скажешь. Но как была трусиха, так и осталась.

Вид у Лёли действительно напуганный: она сидит в круге света старого Никиного торшера, вжав голову в плечи, вздрагивая от каждого громкого звука. Марина хорошо помнит прежнее Лёлино высокомерие – и не может удержаться от злорадства.

– То есть сначала были звуки, потом тебя кто-то толкнул под локоть, а дальше стали летать предметы? – уточняет Марина.

– Еще оконное стекло дрожало, – добавляет Лёля, и сама тоже немножко дрожит.

– Дрожало, как будто кто-то по нему пальцем стучал? – уточняет Гоша. – Снаружи, да?

Лёля кивает.

– Знаешь, – Гоша поворачивается к Нике, – когда мы ехали со сбора, мне тоже показалось, будто стекла в электричке вот так вибрируют.

Ника пожимает плечами: мало ли, что покажется с недосыпа.

– А у меня свет мигал всюду, куда я ни приходил, – говорит Лёва. – Может, это тоже сигналы? Жалко, я не догадался записать последовательность, можно было бы проанализировать… вдруг это шифр?

– Да, я тоже про это подумала! – отвечает Лёля. – Я как раз в тот день читала про шифры…

Шифры, скажет тоже, фыркает про себя Марина. Просто Лёве всюду чудится его математика!

– А нам ты позвонила, потому что вспомнила тот дом? – спрашивает Ника.

Лёля кивает:

– Да. И потому, что мой школьный дневник выпал и открылся на той неделе, когда мы туда ходили… Вот, видите!

Она лезет в сумку (небось, мертвая, думает Марина, вон какая красивая!), и затем все листают страницы, где пятерки чередуются с нарисованными детской рукой молниями и черепами.

– Ты была такая крутая, – вдруг говорит Ника. – Я тебе завидовала.

– Я была дура, – дрожащим голосом отвечает Лёля. – Я же не знала тогда…

Не договорив, она всхлипывает, и Марине становится ее жалко.

– Да ладно тебе, – говорит она. – Это случайные совпадения, никто не подает тебе зашифрованных сигналов…

И тут дневник вырывается из Марининых рук и падает на пол, задней обложкой вверх.

Лёля испуганно взвизгивает – и, словно питаясь энергией этого визга, вспыхивают все три лампочки в люстре под потолком. Раз, два, три.

– Вот оно! – говорит Лёва. – У меня было то же самое!

С грохотом падают со стены часы – такие же, как у Марины дома, со звездой в круге. Ника говорила, их подарили тете Свете на юбилей Победы.

Свет вспыхивает еще раз – и горит ровно, будто ничего и не случилось. Марина видит: Лёля, мелко вздрагивая, уткнулась Гоше в плечо. Ника, сжав кулачки, стоит посреди гостиной, озираясь, точно готовясь дать отпор. Лёва задумчиво рассматривает лежащий на полу дневник, не прикасаясь к нему.

Все молчат – и в тишине ясно слышен тихий шорох и шелест из коридора, будто кто-то ползет в комнату.

Да, к такому нас в Академии не готовят, думает Марина. Ну, если справлялись со всей этой фигней детьми, то и сейчас как-нибудь справимся.

Жаль только, что мы сегодня совсем безоружны. Может, у Ники от тети Светы где-то остался серебряный нож… но, кажется, уже некогда спрашивать, потому что шелест и шорох все ближе, и дверь со скрипом распахивается, и в комнату, перебирая страницами, словно тинг пальцами, вползает… журнал.

Марина нервно смеется. Перепугались, как дети, ждали не то фульчи-атаки, не то нашествия зомби, а это всего-навсего оживший журнал «Молодость», в котором работает Ника.

На середине комнаты журнал замирает, а потом подпрыгивает и снова падает на пол, перелистывая страницы, как Лёлин дневник. В конце концов движение прекращается – журнал раскрыт на редакционной статье к юбилею Проведения Границ, где символические фигуры подпольщика и пограничника позируют на фоне звезды в круге.

– Ну и что все это значит? – говорит Марина.

– Сигналы, – отвечает Лёва. – Разве не понятно?

– Чьи? – спрашивает Гоша. – Мертвых?

– Не знаю, – пожимает плечами Лёва. – Давайте проанализируем для начала…

– Я вспомнила, – перебивает его Ника. – Когда мы вернулись из леса, мне тоже показалось, что я вижу какие-то значки… или буквы… на зеркале в ванной!

А у меня хлопала дверь и падал портрет, вспоминает Марина. Да, к нам всем кто-то пытается достучаться…

– Пошли посмотрим, – говорит Гоша и, оставив дрожащую Лёлю на диване, идет в ванную. Марина следует за ним – и видит, как на зеркале в облаке от Гошиного дыхания проступает знакомый рисунок…

– Опять звезда, – говорит у нее за спиной Лёва.

В гостиной он тычет пальцем в предметы на полу:

– Задняя обложка дневника… часы… рисунок в журнале… всюду одно и то же: звезда в круге!

– Так у нас куда ни глянь – звезда в круге, – говорит Гоша.

– Ну, не у меня дома, – отвечает Ника. – Кто бы это ни был, ему пришлось хорошо поискать… вон, даже журнал из спальни приволок.

– И что это значит? – спрашивает Лёва.

– Звезда в круге означает единство мира живых перед угрозой вторжения мертвых, – заученно декламирует Лёля. – Она была принята в качестве эмблемы сразу после Проведения Границ и отражения первых атак мертвых и окончательно утвердилась после Победы как наш герб.

Вот ведь дура, думает Марина. Здесь у нас не семинар по истории.

– Звезда в круге, – говорит она, – никакой не символ единства. Это, как всем известно, прямое указание на самый популярный метод концентрации при любых трансграничных контактах. Пять человек должны взяться за руки и…

– Ну вот и ответ, – говорит Ника. – Нас же как раз пятеро.

И, словно подтверждая ее слова, люстра вспыхивает над их головами: раз, два, три, четыре… пять раз.

Лёля смотрит на них испуганно.

– Вставай, – говорит Марина. – Раз уж ты нас здесь собрала, сама понимаешь, без тебя никуда.

– Что вы собираетесь делать?

– Что уже делали. Встанем в круг, – говорит Марина. – Я думаю, вены можно не резать, достаточно сосредоточиться. Нам говорили в Академии, есть специальные техники…

– Дыхательные, да, – кивает Ника. – Я думаю, надо синхронизировать наше дыхание и сконцентрироваться на середине круга. Представить, что мы переносим туда свой узел… свой центр…

Марина берет Лёлю за руку, протягивает другую руку Лёве. Впятером они образуют круг, на полу между ними – школьный дневник, разбитые часы, раскрытый журнал.

Марина смотрит на изображение звезды… каждый из нас – одна вершина… мы все объединены вокруг центра… Лёлина ладонь дрожит в ее руке, словно Лёля хочет вырваться. Марина крепче сжимает пальцы, и вибрация передается ее телу, потом достигает Лёвы, трепещущей волной проходит весь круг, опять и опять возвращаясь к Марине. Неотрывно глядя в центр круга, она считает, сколько раз дрожь пройдет сквозь тело – два, три, четыре… сама не зная почему, Марина уверена, что пятый раз – самый главный.

И действительно: Лёля чуть не выдергивает руку, чуть не разрывает круг. Судорога сводит пальцы, зубы стучат, острая боль пронзает висок, такая сильная, что на секунду Марина закрывает глаза, не в силах ее вынести, но и сквозь закрытые веки видит, как нестерпимо ярко вспыхивают лампочки в люстре – и лопаются со звоном. Марина открывает глаза в полной тьме, слишком густой даже для осенней ночи за окном.

Но и в этой тьме она понимает: теперь в центре круга кто-то есть. Высокая фигура, кто-то закутанный в плащ…

А потом она слышит:

– Спасибо, что помогли прийти, – и все сразу узнают этот голос, хотя и не слышали его шесть лет.

– Майор Алурин… – говорит Гоша.

А Ника вторит ему:

– Дядя Ард!

9

– Как вы выросли, – говорит Ард Алурин. – Вроде понимаешь, что здесь время идет, а все равно – каждый раз удивляешься.

– Каждый раз? – переспрашивает Лёва. – И часто вы сюда приходите?

– Какое там «часто», – улыбается Ард. – Видите, без вас я бы ни за что не справился! Приходить не прихожу, но иногда вижу… как сквозь закопченное стекло. В мире дважды мертвых все по-другому… иные формы, иные сущности… возможности. Сложно объяснять, да и слишком долго… а у меня мало времени.

Лёва замечает: майор Алурин говорит теперь совсем иначе. Кажется, с трудом подбирает слова, будто в этом мире, где все по-другому, забыл язык живых.

– Это же вы подавали сигналы? – спрашивает Марина. – Чтобы мы помогли вам прийти?

– Да, я, – кивает Алурин, и Гоша различает слабую улыбку.

– Вы ведь пришли не просто так? – снова спрашивает Марина.

– Конечно, – и Алурин вздыхает. – Я пришел предупредить вас… предупредить живых… готовится нечто… в глубинах мертвых миров… собирается армия…

– Они хотят прорваться к нам? – спрашивает Гоша.

– Разрушить Границу? – говорит Ника.

– Мой брат… мой брат хочет мести… мести и власти… – голос Арда Алурина тих, как шелест журнальных страниц.

– А Контора? – спрашивает Марина. – Контора причастна?

– Не знаю… Контора… мы никогда не знаем, к чему они причастны… Контора и Учреждение… они вместе…

– Да, мы знаем, – быстро говорит Ника, – они сотрудничают. Торгуют. Вместе планируют операции. И они любят Орлока!

– Не любят… – отвечает Алурин. – Они никого не любят…

Лёва понимает: времени почти не остается. Что еще может сказать им призрак?

– Майор Алурин, – говорит Лёва, – давайте повторим. Из глубин Заграничья, из миров дважды мертвых, исходит угроза. Ваш брат, Орлок Алурин, собирает армию. Они хотят прорваться в мир живых, чтобы захватить власть над всеми мирами.

– Верно… и еще одно… я знаю, где они ударят…

– Где? – хором спрашивают Ника и Марина.

– Там, где он погиб второй раз… на Севере… где Ника его убила… не спрашивайте почему, я не знаю.

Голос Алурина все слабее, фигура все туманней.

– Как нам их остановить? – говорит Марина.

Ард Алурин опять вздыхает:

– Не знаю… я должен был сказать… хоть кому-нибудь… и только до вас смог дотянуться…

Лёва понимает: сейчас Ард Алурин покинет их, вернется в свой призрачный дважды мертвый мир…

– Дядя Ард, – вдруг спрашивает Ника, – но в этом мире, где вы сейчас, вы по-прежнему помните тех, кого любили? Вашу дочку, ваших друзей?

– Да… – отвечает Алурин. – Я никогда не забуду…

Но тут судорога сводит Лёвины пальцы, легкая дрожь проходит сквозь тело. На секунду Лёвины веки опускаются – а когда он открывает глаза, Арда Алурина уже нет.

Обессиленные, ребята разжимают руки.

– Пойдемте, что ли, на кухню, – говорит Ника, – я чайник поставлю.

Интересно было бы придумать математическую модель этих глубинных миров, думает Лёва. Есть гипотеза, что у Заграничья с его бесконечными областями – фрактальная структура, а миры дважды мертвых – и, возможно, трижды или четырежды мертвых – могут быть описаны как проекция этой структуры в другие измерения. Или, точнее, знакомый нам мир мертвых – это проекция на фрактальное пространство многомерного мира мертвых…

Жаль, нельзя обсудить с Вольфиным – он, конечно, гений, но все-таки чудовищный болтун. Расскажешь – через месяц каждый волосатый будет знать. И каждый сотрудник Учреждения, который анализирует слухи.

Вообще непонятно, кому об этом можно рассказать, думает Лёва. Но и молчать ведь нельзя, не для этого к нам Алурин пришел.

Они пьют чай у Ники на кухне, и Лёля снова рассказывает, как испугалась, когда появился призрак. Гоша вежливо поддакивает, Ника изображает радушную хозяйку, предлагая всем домашнее варенье, оставшееся еще от тети Светы.

Марина сидит молча, сосредоточенно глядя в темное окно, будто надеясь снова увидеть там призрак Арда Алурина, узнать от него еще что-то.

– Ну и что мы будем делать? – говорит Лёва.

– Надо предупредить… – отвечает Марина.

– Кого нам предупреждать? – раздраженно говорит Ника. – И о чем? Нам никто не поверит. Вообще никто не поверит – ни что мы знакомы с Ардом Алурином, ни что он снова пришел, ни что он нам сказал. А если и поверят – что будут делать? Соберут армию? Пошлют ее на Север?

– И что нам – сидеть и ждать, пока Орлок с армией чудовищ захватит наш мир? – спрашивает Марина.

– Ты никогда не задумывалась, – отвечает Ника, – что до Проведения Границ никаких таких проблем не было? Дважды мертвые сидели себе в глубине мира мертвых, никто не замышлял никаких вторжений…

– Конечно, – говорит Марина, – твою точку зрения я знаю. Все беды – от Границы. Кто бы ее ни разрушил – всё благо. Даже если Орлок.

– Я этого не говорила!

Ника стоит посреди кухни, сжав кулаки.

– Девочки, – говорит Лёва, – да перестаньте вы! Мы уже десять раз все обсудили. Хороша Граница или плоха, никто не хочет, чтобы Орлок стал повелителем всех миров или кем он там себя воображает.

– А что мы можем? – всхлипывает Лёля.

– Ника права, – говорит Гоша, – нам просто никто не поверит. Даже если мы пойдем туда, – и он показывает глазами наверх, – они же знают, что мы их не очень-то любим. Мы им скорее враги, чем друзья…

– Они нас просто спишут как провокаторов или мертвых шпионов! – говорит Ника.

– Ну да, – кивает Гоша.

– Всех, кроме Марины, – говорит Лёва. – Ее-то в Учреждении держат за свою.

Удивительно, что мне сразу не пришло в голову, думает он и видит, как все за столом уставились на Марину. Она отпивает чаю и только потом замечает:

– Ну вот. А вы еще спрашивали, зачем я пошла в Академию, – и улыбается хитро, как в седьмом классе.

Какая же Марина молодец, думает Лёва. И как я все-таки люблю эту ее улыбку!

[Интермедия]

Что-то пошло не так

На этот раз что-то пошло не так.

Переход всегда пугает, с этим ничего не поделать – но с опытом приходит понимание причин страха, и тогда сам страх становится привычным, хорошо знакомым. Потому и фантомы промежуточных миров, рожденные этим страхом, с каждым переходом все неустойчивее, все податливее, словно обнажается их призрачная, иллюзорная природа.

В этом, наверное, одна из главных целей подобных путешествий – в познании собственных чувств, своего страха, тоски, отчаяния. Где еще встретиться с ними лицом к лицу, как не в промежуточных мирах во время сознательно инициированного перехода? Где еще научиться с ними работать, брать их под контроль?

В общем, Тимофей Фармер был уверен, что, хотя новый переход – это всегда испытание, дело того стоит. Благодаря счастливой случайности и своему упорству, он получил в руки волшебный ключ от тайной двери, за которой спрятано то, что позволит живым обрести новые знания, новое о-сознание. Конечно, отдавать этот ключ всем еще рано – следовало сначала составить карту, подготовить, так сказать, путеводитель, инструкцию для будущих путешественников. Нужно, подобно ученым прошлых веков, изучить на себе то, что открыл, – тем более, Тимофей все лучше понимал, как устроены промежуточные миры, и шаг за шагом приближался к решению главной задачи: контролируемому перемещению в заранее выбранную область Заграничья.

Но в этот раз что-то пошло не так.

Возможно, он не рассчитал силу препарата или допустил ошибку при синтезе, но продвижение было слишком быстрым. Тимофею не удавалось зафиксировать внимание ни на одном из промежуточных миров, сменявших друг друга, как в дурном калейдоскопе. У него не было никакого контроля, точь-в-точь как в первых его путешествиях, – Тимофея просто тащило сквозь миры, словно в сломанном вагончике детского аттракциона, который с грохотом мчит по рельсам, скрежеща на поворотах, не давая рассмотреть проносящиеся мимо размытые картины.

Когда способность концентрироваться и осознавать наконец вернулась, Тимофей увидел тьму. Густая и липкая, она колыхалась прямо перед лицом – и в ней, словно кусочки фруктов в желе, плавали глаза. Их было бесконечно много – больших и маленьких, взрослых и детских, со зрачком, сжавшимся в точку, и со зрачком, распахнувшимся во всю радужку, глаз антрацитово-черных и темно-карих, пронзительно голубых и выцветших до старческой белесости, со слезой, блестевшей в уголке, и со следами туши на ресницах. Все они глядели на Тимофея – и под этим многооким взглядом бешеный полет сквозь миры остановился, и Тимофей замер, завороженный и потерявший волю.

А потом из тьмы раздался голос, и этот голос задавал вопросы, и вопросы эти были такие неприятные, что Тимофею очень не хотелось отвечать. Но в этом голосе было столько силы, что Тимофей не смог противиться, и с каждым ответом все отчетливее убеждался: что-то пошло не так, и с каждой минутой в его душе все сильнее становился страх, и на сей раз Тимофей уже не мог с ним совладать, а следом за страхом пришло подозрение, и оно крепло и крепло, пока не превратилось в леденящую уверенность: это путешествие завело его слишком далеко.

Он не найдет дороги назад.

Он вряд ли сможет вернуться.

10

Пора бы уже научиться называть дядю Колю по имени-отчеству, думает Марина, но все равно по детской привычке говорит:

– Вот такая история, дядя Коля.

Они стоят у круглого столика, прихлебывая чуть теплый кофе из надтреснутых чашек. Обычно дядя Коля приглашал Марину в рестораны, придуманные, казалось, исключительно для мертвых туристов и дипломатов, но в этот раз, похоже, что-то уловил в голосе племянницы и переспросил:

– Поговорить по делу? По важному или по очень важному?

– По очень важному, – ответила Марина, и тогда дядя Коля предложил забрать ее после занятий, а потом повез куда-то в центр, где среди домов, построенных еще до Проведения Границ, затерялось кафе-кулинария, в котором даже сесть негде, и все, взяв у прилавка кофе с пирожным, по двое или трое стоят вокруг высоких столиков.

– Здесь безопасней, – пояснил дядя Коля, – никто не подслушает. Да и вообще – люблю это место еще со студенческих лет. Как ни приду – ностальгия.

Похоже, он готов был пуститься в воспоминания, поэтому Марина торопливо рассказала ему про Арда Алурина и его предупреждение.

Дядя Коля слушал молча, глядя ей в лицо внимательно и неподвижно. Лишь когда Марина произносит: Вот такая история, – дядя Коля опускает глаза.

– Ты понимаешь, что мы вообще ничего не знали про этот дом и гибель Арда Алурина? – говорит он. – Мы поддерживали с ним связь, а потом он исчез. Наши агенты в Заграничье были не в курсе. Мы даже осторожно дернули наши рабочие контакты в Конторе – но и они ничем не могли помочь. Мы все эти годы терялись в догадках, что с ним случилось, – а ты, оказывается, знала. Могла бы раньше сказать, – вздыхает дядя Коля и добавляет: – Я думал, ты мне доверяешь.

Марина вспоминает кафе-мороженое, где дядя Коля допрашивал ее четыре года назад, и как Учреждение отправило их в Заграничье приманкой для воскрешения Орлока. С чего это дядя Коля ждет от нее доверия?

– Я думала, вы в курсе, – отвечает она. – Майк ведь на вас работает, а он тоже там был и все видел.

– А, Майк, – дядя Коля недовольно морщится. – Он совсем мальчишка, от него вообще мало проку, особенно в последнее время… Ну да ладно, чего уж там, про старое. Надо понять, что делать теперь.

Марина отставляет чашку и улыбается мило, как самая-пресамая приличная девочка-отличница:

– Так я за этим и пришла. Наверняка же ваши агенты тоже что-то передают?

Дядя Коля вздыхает:

– Милая Марина, у нас нет агентов в глубинном Заграничье. В смысле, в мирах дважды мертвых. Мы вообще не очень понимаем, что там происходит, – и, похоже, у наших коллег из Конторы представление тоже довольно смутное. Иногда удается вытащить оттуда кого-нибудь – ну, ты знаешь, это довольно сложная процедура…

Марина кивает. Четыре года назад Учреждение и Контора объединились, чтобы воскресить из мира дважды мертвых Орлока Алурина. Хорошо, что это воскрешение было недолгим, – спасибо Гоше и серебряной пуле, выпущенной из «Хирошингу»: явившийся из глубинного Заграничья Орлок был еще страшнее и омерзительнее, чем при первой их встрече на Севере.

– …И они не очень контактны, эти пришельцы, – продолжает дядя Коля. – Удивительно, что Ард Алурин вообще смог разговаривать.

– Да, ему было нелегко, – соглашается Марина.

Вероятно, дело в том, что мы были рядом и помогали ему всей силой нашей благодарности за давнее спасение, думает она, но решает, что об этом дяде Коле знать не обязательно.

– Очень интересно, что вам удалось его вытащить. Наши ученые сейчас активно изучают глубинное Заграничье. Вообще, у нас есть гипотеза, что там и следует искать ключ… впрочем, ладно, это не так важно сейчас.

Дядя Коля поспешно делает глоток остывшего кофе. Кажется, жалеет, что сказал лишнее.

– И что мы будем делать? – спрашивает Марина.

Дядя Коля снова вздыхает – и Марина думает, что он постарел, а это значит, скоро постареют и папа с мамой, хотя когда-то верилось: они всегда будут молодыми.

– Что будем делать? – переспрашивает дядя Коля. – А что тут поделаешь? Будем действовать по инструкции, доложим начальству. Пойдем то есть к Ищееву.

Теперь вздыхает Марина. Перспектива встречи с Юрием Устиновичем ее совсем не радует: даже поступив в Академию, она никогда не простит Ищееву, что четыре года назад он использовал их четверых как приманку для Орлока Алурина.

– Да, Марина, вы с твоими друзьями не перестаете нас удивлять, – говорит Юрий Устинович.

Голос, как всегда, немного усталый и добродушный, толстые стекла очков в изящной мертвой оправе скрывают глаза – но Марина хорошо помнит этот безжизненный холодный взгляд, такой же, как у Основателя Учреждения, чей портрет висит во всех аудиториях Академии и, конечно, здесь, в кабинете Юрия Устиновича: поверх головы своего преемника Основатель смотрит прямо на Марину.

– Как же вам удалось вызвать Алурина? – Юрий Устинович качает головой. – Это ведь даже интересней того, что он вам сказал.

– Я уже всё объяснила, Юрий Устинович, – отвечает Марина. – Фактически, он пришел сам. Подавал сигналы, а когда мы собрались впятером – ненадолго материализовался.

Марина рада, что не посвятила дядю Колю в детали, а теперь тем более намерена сохранить их в секрете. Зря, что ли, ее учат в Академии? Знание секретной информации дает преимущество в любом соперничестве.

– Нам, Марина, очень интересно глубинное Заграничье, – говорит Юрий Устинович. – Как ты думаешь, вы сможете вызвать Алурина еще раз?

Марина качает головой:

– Нет… разве что он сам появится. Но мне показалось, обратный переход стоил ему таких сил, что он нескоро сможет повторить, даже если захочет. И, по-моему, он сказал нам все, что хотел сказать.

– Ах, Марина, Марина, – улыбается Юрий Устинович, и она снова замечает, какая фальшиво-слащавая у него улыбка. – Тебя ведь должны были учить: нельзя доверять информации только из одного источника. Даже если это заслуживающий доверия источник. Нам все равно непонятно, чего Ард Алурин хотел на самом деле. Ты ведь знаешь: к словам мертвых нужно относиться с осторожностью.

– Конечно, – кивает Марина, – но это не просто мертвый, даже не какой-нибудь наш шпион – это майор Алурин!

Юрий Устинович задумчиво барабанит пальцами по огромному полированному столу.

– И тем не менее. Алурин там давно, его сто раз могли перевербовать. Особенно в глубинном Заграничье. Там, насколько нам известно, вообще творятся странные дела.

– Да, Ард Алурин об этом и предупреждал, – говорит Марина. – Оттуда Орлок и готовит новый прорыв. И нужно что-то делать…

– Хорошая, Коля, у тебя племянница, – говорит Юрий Устинович. – Умная, активная… неравнодушная. Хорошая смена нам с тобой растет, а?

– Спасибо, что верите в нее, Юрий Устинович, – отвечает дядя Коля, все это время молча сидевший за Марининой спиной у двери.

– Ну а как в нее не верить? – все так же фальшиво улыбается начод Ищеев. – Такая девушка, загляденье просто! Что же касается Орлока, есть у меня одна идея. Интересная идея для дальнейшей разработки.

Юрий Устинович снимает очки – и взгляд Марины встречается с его мертвящим, ледяным взглядом.

– Что, если нам, так сказать, сыграть на опережение? – говорит Ищеев и снова улыбается.

На сей раз улыбка у него вполне настоящая: холодная и безжизненная, как и глаза.

11

Ника залезает на верхнюю полку и отворачивается к стене. Она злится, что согласилась поехать, злится, что с самого начала не смогла переубедить Марину. Нет, не надо было идти в Учреждение, Ника им не доверяла и не доверяет. Что там они наговорили? Сыграть на опережение? Поехать всем четверым на Белое море и там выманить Орлока из глубинных миров, чтобы учрежденцы захватили его врасплох и уничтожили?

Ерунда! Ника в это не верит ни на йоту. Она так Марине и сказала: мол, Ищеев наверняка просто хочет выманить Орлока, получить какой-нибудь садистский аппарат, заключить тактический союз, придумать очередную мерзость, как это водится за Учреждением и Конторой.

Марина, конечно, возражала, что Контора и Учреждение совместно контролируют Границу, ну и Орлок, который хочет Границу разрушить, – их враг, и они хотят его уничтожить не меньше, чем мы! Кому нужно, доказывала Марина друзьям, чтоб Орлок развязал новую войну? Те, у кого власть, хотят сохранять статус-кво, война не нужна ни Конторе, ни Учреждению… И, главное, чтобы остановить Орлока, можно объединиться даже с Юрием Устиновичем, которого, добавила Марина, я и сама терпеть не могу.

Что поделать, трудно, когда твоя подруга учится в Академии. Но к этому было время привыкнуть, а вот когда выяснилось, что Гошина мама тоже работает на Учреждение, – вот тут Ника просто обалдела.

Гоша и сам узнал всего неделю назад и сразу прибежал к Нике.

– Помнишь, несколько лет назад моих родителей снова взяли заниматься наукой? – спросил он. – Мы еще так радовались, что папа не будет больше работать на конвейере, а мама – на швейной фабрике? Они еще сказали, что продолжат свои исследования в новом НСИ, научно-секретном институте? Так вот, оказалось, они напрямую подчиняются Учреждению, и Маринин дядя – куратор маминой лаборатории!

– Они же тебе говорили, что занимаются тем же, чем и раньше! – воскликнула Ника. – Я думала, практической этнографией.

– Нет-нет, мама мне сегодня все объяснила! Они по-прежнему изучают, как можно разрушить Границу, а потом придумывают, как этому противостоять. Она сказала: раньше мы придумывали яд, а теперь – противоядие.

Ника только вздохнула. Она и так злилась, что Гошина мама отказалась от мечты об Открытом Мире – но укреплять Границу? Что может быть хуже?

Хуже было, что Евгению Георгиевну послали на Белое море вместе со всеми. Ну понятно: решили собрать в бифуркационной точке всех, кто был там пять лет назад. До этого Ника еще надеялась, уговорить Гошу остаться и сорвать ищеевский план, но теперь, когда Гошина мама тоже должна ехать, Гоша ни за что не откажется. Ну, а где Гоша – там и Ника.

Вот и пришлось согласиться, вот и лежит она на верхней полке и злится, что Гоша с мамой едут отдельно, а она, Ника, в одном купе с Мариной, ее дядей и Лёвой – при том, что Ника терпеть не может дядю Колю! К тому же, после ухода тети Светы она привыкла жить одна, а тут весь день приходится разговаривать и улыбаться. Вот она и прячется на верхней полке, но мешают разговоры соседей – никак не удается сконцентрироваться, а без концентрации – прощай, ежедневная практика фридыха! Брахо Иван говорит: один день пропустишь – три потеряешь, и Ника старается не пропускать ни дня.

Она уже сама не уверена, что пишет репортаж, но последние два месяца ходила на все занятия, слушала брахо Ивана и выполняла его инструкции, даже самые бессмысленные – скажем, неделю подряд каждый день ходить на работу новой дорогой или в понедельник, среду и субботу раз в полчаса выпивать восемь глотков воды – некипяченой, но отстоявшейся за сутки. Эти распоряжения касались всех, а Нике брахо Иван выдал совсем странные упражнения – например, стоя на правой ноге, дышать левой ноздрей или восемь раз обежать вокруг зала. («И обязательно меняй темп, после того как повернешь. Вдоль каждой стены должна быть своя скорость, твоя задача – эту скорость нащупать».) Ника спросила, знает ли брахо правильную скорость каждой стены, но Иван, как обычно, рассмеялся, тихо и беззлобно. Такой же смех был ответом на любые попытки понять скрытый смысл упражнений. И на любые вопросы о независимых шаманах.

Только однажды брахо Иван предупредил Нику, что практика, которую он ей подобрал, может привести к побочным эффектам.

– Каким? – спросила Ника.

– Скорее всего, у тебя появится ви́дение, – ответил брахо. – Ты иногда будешь видеть предметы и существ из других миров.

– Из Заграничья? В смысле – отличать мертвые вещи от нормальных?

– Чтобы ещётники подделку не всучили? – рассмеялся брахо. – Нет, не для этого. Бывает так, что какой-то предмет или человек для всех выглядит самым обычным, а ты вдруг видишь, что он – из другого мира, различаешь его скрытую суть. Вот это и называется ви́дение.

– И когда оно может появиться?

Брахо только улыбнулся:

– Зависит от того, много ли будешь тренироваться.

Ну да, ничего другого от него и не услышишь. Вот Ника и тренируется каждый день, и в купе, отвернувшись к стенке, начинает вечернюю практику: вдох одной ноздрей, задержка дыхания, выдох, задержка, смена ноздри. Вдох, выдох и обе задержки должны быть равной длительности – брахо выдал бумажку с длительностями. Как Ника ни вчитывается в столбик цифр – 4–8–7–5–2–10–6, – никакой логики она не видит. Может, брахо Иван издевается? Вот Кириллу он таких упражнений не дает… Впрочем, у изучающих фридых не принято рассказывать друг другу о персональных заданиях – может, у Кирилла тоже что-то похожее? Хотя он обмолвился как-то, что труднее всего идет «дыхание рыб», а о таком Ника ничего не слышала. Дыхание рыб… что же это может быть? думает Ника и понимает, что сбилась со счета.

Ну, хорошо, придется сначала. Какая там последовательность? 4–8–7–5–2…

Сутки назад они въехали в ночь – и теперь, пока не вернутся домой, о солнечном свете можно почти забыть. Платформу, на которую они вышли, освещают три больших прожектора. Лёва видит, как несколько солдат выгружают из багажного вагона какой-то длинный предмет, завернутый в брезент.

Молодой офицер подходит к дяде Коле, отдает честь:

– Лейтенант Свистунов!

– Ладно, ладно, – отвечает тот. – Я штатский, можно без формальностей. Транспорт готов?

– Так точно! Можно рассаживаться! – и лейтенант машет рукой – в сумраке за платформой, куда не достает свет прожекторов, угадываются контуры больших машин.

Хорошо, что идти не надо, думает Лёва. Всего пять минут, как сошли с поезда, а щеки уже мерзнут. И чего я их гусиным жиром натирал?

Машина напоминает трактор на полозьях. Внутри тепло, в окне ничего не видно, и через пять минут Лёва уже дремлет под ровное урчание мощного мотора.

Потом его будит лейтенант Свистунов.

– Приехали, – говорит он, – привал.

– Прямо посреди леса? – спрашивает Марина.

– Нет, – говорит Свистунов, – тут у нас стоянка, специально вчера все подготовили.

Лёва выходит в ночь, в желтоватом свете фар видит приземистые дощатые строения.

– Не похоже, чтобы вы их прямо вчера построили, – говорит он.

– Да мы и не строили, – отвечает лейтенант. – Они еще с до войны остались. С минус пятого года. Здесь арестованных шпионов держали – ну, или не шпионов, кто ж теперь знает?

Лёва оглядывается – да, теперь понятно, что это ему напоминает: в похожем месте пять лет назад они сражались с фульчи и потеряли молодую математичку Зиночку. Там еще были вышки по углам – на одну полезли Гоша с Никой, и теперь понятно – когда-то это были вышки для охраны, а бараки – для арестованных.

Возможно, думает Лёва, энергия их страдания питала аккумулятор Орлока, давая энергию для будущей войны, – а может, пропала зря, как пропадала веками.

Через час отряд снова трогается в путь. На этот раз ребята в середине колонны, и в свете фар идущей за ними машины видны заснеженные деревья по сторонам дороги, потом слева лес заканчивается, и Лёва понимает, что теперь они едут по берегу замерзшего моря. Еще через час машина поворачивает налево и продолжает путь по льду, оставив лес далеко позади.

– Толстый здесь лед? – спрашивает Лёва.

– Да где-то полметра-метр, – отвечает Свистунов. – Прошлой зимой ребята порыбачить решили, так пока до воды добурились – семь потов сошло.

Лёва удовлетворенно кивает: полметра-метр – нормально, можно не беспокоиться, не провалятся.

– Это мы дорогу срезаем, – объясняет лейтенант, – чтобы крюк по берегу не делать. Тут недалеко уже.

– Там еще одна стоянка? – спрашивает Марина.

– Нет, – говорит Свистунов, – там наш конечный пункт, исследовательская станция. Три года назад построили, для ученых. Они сюда из разных НСИ ездят, больше, конечно, летом, а вам и сейчас пригодилась.

Три года назад, прикидывает Лёва. Как раз после нашего возвращения из Заграничья.

Неприятный холодок пробегает по спине.

– Кажется, я понимаю, куда нас везут, – нагнувшись к Марине, шепчет Лёва.

– Кажется, я тоже, – отвечает Марина. – Ну, сейчас приедем – и проверим.

Через пятнадцать минут они выходят из машины. Темный заснеженный пейзаж кажется незнакомым. Впрочем, понятно: тут – море, там – берег, на берегу светятся желтые прямоугольники окон исследовательской станции.

Вспыхивает прожектор: в его свете солдаты вытаскивают из машины тот самый длинный предмет в брезенте.

– Это что, пушка? – спрашивает Лёва у Свистунова.

– Да кто ее знает? – отвечает тот. – Хрень какая-то секретная. Двоих наших ребят обучили на базе на операторов – наверно, они знают, чего это такое.

– Ты лучше, Лёва, не задавай лишних вопросов, – вмешивается дядя Коля. – И вообще, пойдем уже в тепло.

За локоть он ведет Лёву к станции и шепотом говорит:

– Спросил бы меня, я бы тебе объяснил. Это специальный излучатель, новейшая разработка. Точнее – усилитель излучения. Посылает сигнал за Границу. По нашей гипотезе, в бифуркационных точках, где Граница тоньше, должен добивать до глубинного Заграничья.

– А что он излучает?

– Он не излучает, он усиливает излучения. Если все пойдет как надо – сам увидишь.

Над крышей станции вспыхивает яркий свет – включили второй прожектор. Дядя Коля бежит командовать – левей, нет, теперь правей, а вот сейчас ближе к берегу! – и наконец, световой конус упирается в громадный сугроб, вздымающийся у самого берега.

Лёва находит глазами Марину, и та молча кивает.

Они не ошиблись.

Вот он, их островок.

Где пять лет назад их чуть не разорвали упыри.

Где Ника убила Орлока Алурина.

– Мороз по коже, – шепчет Марина.

Да, им обоим страшно. Хотя чего бояться-то? С ними тут целый отряд, да и они уже не дети, выросли, набрались опыта, побывали в Заграничье, готовы ко всему.

– Идите сюда, ребята, – зовет их дядя Коля. – Сегодня спать, а завтра – за дело.

12

Ника хорошо помнит это место – и совсем не хочет вспоминать. Пять лет прошло – а все так же страшно. Пять лет, а сколько всего с тех пор случилось! Тети больше нет, а они все выросли, закончили школу, и она теперь не одна, а с Гошей. И ведь они впервые поцеловались совсем недалеко, на вышке у бараков.

Двое операторов возятся с неизвестным прибором, который Лёва называет усилителем. Усилитель нацелен на освещенный прожектором белый холм – тот самый остров. Солдаты занимают позиции вокруг, переминаются с ноги на ногу. Молодой лейтенант отдает последние указания, двое операторов тянут от станции силовой кабель.

Дядя Коля просит Евгению Георгиевну и ребят стать рядом с усилителем.

– Ну, пятиминутная готовность, – говорит он. – Понятно, что надо делать, да? По команде все сосредоточились и вспоминают то, что здесь случилось. И вы, Евгения Георгиевна, тоже сосредоточьтесь, пожалуйста. Нам нужны ваши первые воспоминания после возвращения… что вы почувствовали, когда увидели сына, когда поняли, что спаслись, – дядя Коля оборачивается к солдатам: – Готово? Ну, запускайте.

Усилитель тихо жужжит. Как и просил дядя Коля, Ника вспоминает тот день. Брахо Иван учил, что концентрация будет полнее, если закрыть глаза, – и, зажмурившись, Ника снова видит: вот они стоят, окруженные упырями, четверо перепуганных детей. Самодовольный Орлок Алурин обещает им мучительную и вечную гибель. Ника сжимает в детской руке боевой нож тети Светы, а потом темное, беспросветное отчаяние оборачивается сияющей вспышкой ненависти и гнева, сверкает серебряная молния – и дымящееся тело Орлока падает с ножом в груди…

Но тут какой-то резкий звук вторгается в воспоминания, резкий треск и хруст. Ника открывает глаза: трещит лед вокруг острова. Солдаты, взяв оружие наизготовку, бегут на звук – и вдруг лед лопается, словно под ним взорвали глубоководную бомбу. Осколки льда взлетают в воздух, льдинки свистят вокруг, одна втыкается у самых ног Гошиной мамы. Евгения Георгиевна вскрикивает.

Черная вода плещется вокруг острова, солдаты приближаются к полынье, но тут новая трещина раскалывает лед, льдина с двумя солдатами, колыхнувшись, проплывает метр и медленно кренится. Один солдат, не удержавшись, скользит вниз и с криком падает в ледяную тьму, льдина встает почти вертикально, другой солдат хватается за край, вздымающийся в полярное небо, – а из воды медленно вылезает тонкое щупальце, похоже на черный кабель. Оно скользит по льду, дотягивается до ноги, обвивает петлей… солдат визжит, хлопки выстрелов, крики «вы же в него попадете!», но нет, все равно уже поздно – черная струна натягивается, лед крошится под пальцами, и солдат с воплем ужаса соскальзывает в темную воду.

– Что это было? – спрашивает Лёва. – Спрут? На Белом море?

Но тут в глубине воды загорается тусклый свет, все ярче и ярче, на поверхность рывками поднимается круглый бугорчатый шар, и когда на нем один за другим открываются выпуклые красные глаза, Ника понимает, что это – голова подводного монстра.

Автоматные очереди прорезают полярную тьму, но выстрелы уже не слышны – все заглушает хруст льда, и огромное зеленоватое щупальце взметается из полыньи, извивается, как пожарный шланг под напором воды. На конце щелкает хитиновая клешня. Щупальце рывком вытягивается к солдатам, клешня смыкается у одного из них на шее. В воздух ударяет кровавый фонтан, голова, подпрыгивая, катится по снегу. Вывалив язык и выпучив глаза, замирает у самых Никиных ног.

Ника отскакивает, солдаты уже бегут прочь от острова, но поздно – лед ломается под ногами, из воды появляются все новые и новые чудовища… клешни, щупальца, длинные челюсти, усеянные зубами, тонкими и острыми, как гвозди.

– Выключите прибор! – орет Свистунов, и тут прозрачный шар вылетает из воды и залепляет ему рот.

Лейтенант падает, отдирая присосавшуюся к лицу маску, нащупывает армейский нож, пытается разрезать студень, чтобы вдохнуть хотя бы раз, но лезвие снова и снова скользит, не оставляя на поверхности даже царапины… а потом нож срывается и рассекает лейтенанту горло. Свистунов дергается последний раз и замирает на окровавленном снегу. Рядом с ним корчится оператор – живот распорот, кишки клубком красных змей выпадают на лед.

Усилитель все еще работает, Гошина мама кричит: выключайте, выключайте скорее! – и Ника видит, как оставшийся в живых оператор ищет тумблер, – но тут черная струя из полыньи с ядовитым шипением бьет ему в лицо, и он падает, содрогаясь. Со всех сторон слышен треск ломающегося льда, предсмертные хрипы, вопли ужаса, Ника бежит к усилителю, но Марина опережает ее, вырвав силовой кабель из разъема.

И тут в морозном воздухе скрежещет механический голос:

– Хватит!

Ника оглядывается: немногие оставшиеся в живых сбились в кучу, луч прожектора по-прежнему упирается в снежный сугроб, снова превратившийся в остров, – и на гребне возвышается гигантская изломанная фигура, сверкающая, точно рыцарь в латах; огромное оригами из ледяных призм и сосулек.

С хрустом поднимается остроконечная рука, там, где должно быть лицо, сдвигаются полупрозрачные пластины, и над заснеженной бухтой снова раздается голос, от которого даже морские чудовища замирают, точно замороженные заживо:

– Приветствую вас, мои юные живые друзья!

Ника подбегает к Гоше и вцепляется в его руку: этот голос ни с чем не спутать.

То, что они хотели предотвратить, случилось: Орлок Алурин вернулся.

– Страшно… страшно мило, что вы меня вызвали именно сюда, – скрежещет голос. – В глубинных мирах трудно найти себе подходящее тело, и в другом месте я был бы огромной изменчивой медузой, но здесь холод замораживает любые текучие формы – и я рад, что снова могу говорить, смеяться и двигаться.

Одно из чудовищ выставляет из воды бугристую голову; опершись на нее, Орлок преодолевает узкий пролив, отделяющий остров от берега. Длинные острые ноги вонзаются в окровавленный снег, Орлок медленно, шаг за шагом приближается к Нике и ее друзьям.

– Говорить, смеяться и двигаться, – повторяет он и выдергивает из сугроба чью-то оторванную конечность.

Ника крепче сжимает Гошину руку и слышит, как где-то за спиной истошно кричит его мама – испуганным, совсем невзрослым голосом.

Пальцы Орлока – на каждой руке по два – напоминают ледяные клешни, зажатая между ними нога хрустит. Орлок бросает свою добычу в море – и вода тут же вскипает: в глубине подводные твари продолжают пировать.

– Я вижу, вы правильно понимаете ситуацию, – дядя Коля с трудом сдерживает дрожь в голосе. – Нам в самом деле имеет смысл поговорить.

– А с кем мне здесь говорить? – спрашивает Орлок. – С вами? Или с этими четырьмя молодыми людьми? – он протягивает ледяную острую руку к Нике. – Говорить мне с ними не о чем, хотя, конечно, у меня есть на их счет планы. О да, интересные, подробные, развернутые планы!

Орлок смеется – и его смех скрежещет, словно шестеренки трутся друг о друга. Он движется неуклюже и медленно, но все равно – шаг за шагом все ближе и ближе.

Все повторяется, думает Ника, но сегодня у меня нет серебряного ножа. А если бы и был – вряд ли бы помог. Все закончится там, где и должно было закончиться когда-то.

Ну что же, мы выиграли пять с лишним лет – и, по крайней мере, те, что я была с Гошей, получились прекрасны. Дело того стоило.

Она поворачивается к Гоше, сдирает шарф с его лица и целует в губы. На морозе поцелуй получается сухим и колючим.

– Голубки! – опять смеется Орлок, но когда затихает его смех, Ника слышит далекий небесный стрекот. Она поднимает глаза – к ним стремительно приближается маленькая светлая точка.

Дядя Коля облегченно вздыхает:

– Ну вот, я же говорю. Вам тут есть с кем побеседовать.

Вертолет садится на ровную площадку подальше от черной, кишащей чудовищами воды, в снег спрыгивают вооруженные мужчины – по выправке сразу видно учрежденцев, – а следом спускается грузная фигура в ярком мертвом анораке.

– Ах, Орлок, Орлок, – слышит Ника усталый голос Юрия Устиновича. – А без бойни – никак? К чему этот гиньоль? Осьминоги с клешнями, глубоководные барракуды, летающие медузы… фу. Я же хотел просто побеседовать. Мы не первый год знакомы, ты же знаешь: мы с тобой всегда договоримся.

Механический ледяной смех разносится над замерзшим берегом:

– О чем будем договариваться? Что тебе нужно на этот раз?

Юрий Устинович брезгливо перешагивает через тело мертвого оператора.

– Если не возражаешь, – говорит он, – я бы поговорил вдвоем.

– А наши юные друзья? – спрашивает Орлок. – У меня на них планы.

– Не волнуйся, – отвечает Юрий Устинович. – Никуда они не денутся.

Они отходят в сторону – угловатый ледяной гигант и коренастый немолодой мужчина в мертвом анораке.

– Дядя Коля, – говорит Марина, – мы что, опять приманка?

– Ну, если честно, я такого не ожидал, – отвечает дядя Коля. – Но кончилось-то все хорошо? Ищеев успел вовремя, все мы живы-здоровы.

– Все мы? – взрывается Ника. – А они? – она обводит рукой окровавленное снежное поле. – Они не в счет?

– Вот ты, Ника, умная девочка, – говорит дядя Коля, – так додумывай мысль до конца. Я тебя знаю лет пять – и все эти годы ты твердишь, что Граница должна быть разрушена, живые и мертвые должны ходить туда-сюда, и вообще – между нами нет никакой разницы. Ну, так если разницы нет – чего тут такого стряслось? Сколько-то живых стали мертвыми? Но если нет разницы – нет и проблемы. А хочешь свой мир без границ – так сначала у себя в голове границы убери, а потом поговорим!

Потом поговорим, думает Ника. Если мне удастся отсюда выбраться – живой или мертвой, – мы поговорим. О да! Я не раз убивала мертвых – надо, в конце концов, убить живого. Потому что есть живые, которые хуже мертвых: ведь мертвые не могут измениться, а живые сами выбирают, какими быть. Можно стать как Гоша, можно – как Гошина мама, а можно – как Маринин дядя. И будь у меня сейчас нож – самый обычный, никакой не серебряный, – я бы не медлила ни минуты.

Ника смотрит на дядю Колю, и тот, зябко передернув плечами, отводит глаза.

13

Очень неприятно чувствовать себя дурой. Ника ведь сразу сказала: нельзя иметь с ними дела. А Марина понадеялась, что теперь-то, когда она в Академии, почти своя… и вообще, сама пришла, сама все рассказала… думала, получится что-то вроде сотрудничества, а получилось двадцать с лишним трупов и воскресший Орлок. Теперь они впятером сидят запертые на полярной станции, и снаружи воет ветер и выползают на берег чудовища, перебирая клешнями и щупальцами.

И все это – исключительно на ее, Марининой, совести.

Она мрачно оглядывает комнату. Ника сидит молча, как обычно, обняв колени. Гоша стоит рядом, слушая, что его мама отвечает Лёве на вопрос об устройстве усилителя:

– Ну да, так и есть, направленный усилитель излучения. Всё, что изобретено для пересечения Границ, работает на одном из двух принципов: оно либо помогает сосредоточиться, как свечи и тонератор, либо усиливает альфа-волны – те самые волны, которые вырабатываются в мозгу шаманов, когда они концентрируют внимание перед переходом. Соответственно, свечи и тонератор делают сильнее человека, чтобы облегчить ему переход, а усилители, наоборот, разрушают или, по крайней мере, истончают Границу.

– А еще есть специальные дыхательные техники, – неожиданно вставляет Ника и осекается, будто сболтнула лишнего.

– Ну да, – кивает Гошина мама. – Дыхательная техника – это как раз техника шаманов. Здесь, на севере, ее использовали для перемещения в мертвый мир задолго до Проведения Границ. Наверно, и сейчас используют.

– А усилитель давно придумали? – спрашивает Лёва.

– Довольно глупая история, – говорит Гошина мама. – Его открыли в нашем НСИ как побочный результат теоретических расчетов. Мы, разумеется, не собирались его строить, потому что наша цель – укрепление, а не ослабление Границ. Мы только описали принцип его работы в нескольких закрытых научных сборниках. Насколько я знаю, ребята из соседней лаборатории должны были разработать защитные меры, на случай, если усилитель используют мертвые – ну, для прорыва в наш мир. А то, что в Учреждении взяли наши наработки и сконструировали… я вчера глазам своим не поверила!

Выходит, не я одна оказалась дурой, думает Марина. Хотя это, конечно, слабое утешение.

Она подходит к Нике – та глядит в темное окно. Оборачивается, смотрит вопросительно, но вполне дружелюбно, вовсе не злится, как боялась Марина.

– Знаешь, – говорит она Нике, – ты была права. Зря мы связались с Учреждением. Я просто самоуверенная дура.

– Да ладно, – отвечает Ника. – Любой может ошибиться. Они, небось, тоже не этого хотели. Думали, наверное, выманить Орлока, расстрелять серебряными пулями… что-нибудь такое.

Марина хочет еще что-то сказать, но тут возвращается дядя Коля.

– Как там переговоры? – спрашивает Лёва небрежно, словно интересуясь, какая за окном погода.

– Плохо, – отвечает дядя Коля, – очень плохо.

Лицо у него серое, ни кровинки. Марина такого у него никогда не видела.

– Руководству нужен Орлок… им всегда нужен Орлок. На этот раз – как ключ к глубинному Заграничью.

– Ну, это, конечно, плохо, – говорит Марина, – но не так, чтобы очень плохо.

– Очень плохо то, что Орлок выдвигает условия. И одно из них – вы.

– В каком смысле – мы? – переспрашивает Лёва.

Но Марина уже поняла:

– Он хочет сквитаться с нами. За предыдущие два раза.

Дядя Коля кивает.

– И конечно, Юрий Устинович согласился, – говорит Ника.

Вот и все, думает Марина. Учреждение расплатится четырьмя жизнями за доступ к глубинному Заграничью, и Орлок покончит с нами там же, где пытался убить пять лет назад.

– Бежать? – предлагает Гоша.

– Куда? – отвечает Ника. – В полярную ночь? Если нас не съедят Орлоковы монстры и не поймают учрежденцы, мы просто замерзнем насмерть.

Вот и конец, думает Марина. Я была дурой – а теперь стану мертвой дурой или даже совсем никем, распылюсь по множеству мертвых миров, как грозился Орлок.

Ей хочется плакать от обиды и бессилия, но тут Гошина мама говорит:

– Бегите в Заграничье.

– Как? – спрашивает дядя Коля.

Но Лёва уже сообразил:

– Да, конечно! Здесь же бифуркационная точка! И есть усилитель! Надо его включить, Граница ослабнет, и мы улизнем… нужно только всем выбрать одну область, чтобы не потеряться!

– Не сработает, – говорит Ника. – Он же направленный усилитель. И направлен на остров, а не на нас. Даже если его включить, нам он не поможет.

– Мы его развернем, – говорит Гоша. – Я видел, там такая платформа вращается, совсем нетрудно…

– Нас туда не пустят, – говорит Ника. – Так что… бежать нам некуда.

Может, пробиться с боем, думает Марина. У меня два года об-гру, Гоша тоже когда-то занимался… но нет, только в кино двое героев могут расправиться с отрядом учрежденцев.

– Меня пустят, – вдруг говорит дядя Коля. – Я могу развернуть и включить усилитель. Никому в голову не придет меня останавливать.

– Один вы его не развернете, – возражает Гоша. – Нужно минимум два человека, я видел.

– Мы пойдем вдвоем, – говорит Гошина мама. – В конце концов, это изобретение нашего НСИ, естественно, мы хотим его осмотреть. В рамках, так сказать, научно-секретной исследовательской деятельности.

– Мама! – кричит Гоша. – Но ты же тогда не сможешь уйти с нами!

– В мир мертвых? – спрашивает Евгения Георгиевна. – Туда – только насовсем и только когда придет мой срок. А раньше – нет, спасибо, уже пробовала. Да и Орлоку я не нужна: ему нужны вы.

Марина не узнает Гошину маму: голос резкий, лицо упрямо и решительно. Может, такой она была шесть лет назад, до своего исчезновения? Марина не помнит – слишком много лет прошло, и слишком маленькой она тогда была.

– Мам, я без тебя не пойду, – говорит Гоша.

– Не валяй дурака, – отвечает Евгения Георгиевна. – Ты не пойдешь без меня, твои друзья – без тебя, в результате все погибнут. Лучше решите, в какую область Заграничья попадете.

– Вью-Ёрк, – говорит Марина. – Думаю, проще всего.

– Вот и хорошо. – Гошина мама встает и, надев куртку, направляется к двери. – Ну что, Николай Михайлович, за дело?

Дядя Коля идет следом, и Марина говорит ему:

– Спасибо, дядя Коля.

Он пожимает плечами, берется за дверную ручку.

– Подождите, Николай Михайлович, – говорит Гоша. – Зачем вы сейчас нас спасаете? Какая разница – живые мы, мертвые? Вы же говорили, что разница – только у нас в голове?

Помолчав, дядя Коля отвечает:

– Потому что, Гоша, вы не просто «живые». Марина – моя племянница, а вы – ее друзья. Вот поэтому.

В комнату врывается морозный воздух – а потом дверь захлопывается, выпустив наружу двоих. «Мама», – одними губами шепчет Гоша, и тогда Ника подходит к нему, обнимает за плечи.

– А теперь – сконцентрируемся, – говорит Марина. – Вью-Ёрк. Гранд-сквер.

[Интермедия]

Своя группа

И вот наконец, когда кажется, что нет никаких сил балансировать на полусогнутой правой ноге, брахо Иван хлопает в ладоши. Кирилл осторожно ставит левую ногу, переносит на нее вес и брыкается правой, стряхивая напряжение.

– Следите за дыханием! – говорит брахо Иван.

Ну, само собой. За дыханием надо следить все время, это Кирилл усвоил еще в прошлом году. Есть разные типы дыхания, и практиковать их надо по-разному. «Дыханием орла» или «дыханием змеи» они занимаются на занятиях все вместе, а, скажем, «дыхание рыб» брахо Иван выдал Кириллу для самостоятельной работы. Нике досталось «дыхание раненого ворона» – название ей не понравилось, и, когда об этом заходила речь, она говорила просто «мое дыхание».

Почему разным ученикам брахо Иван дает разные задания? Как он определяет, кому какое дыхание подходит? Кирилл давно уже перестал задаваться такими вопросами. Неписаное правило секции: остаются только те, кто верит брахо Ивану и не пытается понять больше, чем брахо Иван считает нужным.

– Фридых требует трех видов доверия, – как-то раз сказал брахо. – Если хотя бы одного из них нет, вы никогда не сможете постичь фридых. Прежде всего – доверие к себе, потом доверие к своему учителю и, наконец, к своей группе.

Кирилл тогда подумал, что «своя группа» – это они, ученики брахо Ивана, и огорчился, что не доверяет всем, с кем занимается. Взять хоть бывшую одноклассницу Олю Ступину – как ее вообще сюда занесло? Сразу видно, что со школы она ничуть не изменилась – как была подлиза и стерва, так и осталась. Впрочем, другим ребятам – прежде всего мальчикам – Оля нравилась. Ну, понятно – ноги и все такое.

Ника и Оля старались друг друга не замечать – и Кирилл, который после занятий всегда шел с Никой до метро, с Олей тоже почти не пересекался.

Когда после финальной сессии «дыхания змеи» ученики не спеша идут в раздевалку, брахо Иван подзывает Кирилла. Дождавшись, пока они останутся в зале одни, спрашивает:

– Это ведь ты привел Нику?

Кирилл кивает.

– Вы давно знакомы?

– Одноклассники, – Кирилл отвечает коротко, чтобы не выдать себя. Впрочем, брахо Иван и так наверняка знает, что когда-то Кирилл был в Нику влюблен, да и сейчас, наверное, немного влюблен… хотя уже совсем безнадежно.

– Ты не знаешь, когда она должна вернуться?

Кирилл вздыхает. Стоит ли рассказывать все, что ему известно? Ника уехала в конце ноября и обещала вернуться через неделю… а сейчас уже Новый год на носу.

Кирилл звонил ей каждый день, а потом сообразил позвонить Гоше. Подошла его мама, Кирилл представился и спросил, не знает ли она, когда вернутся ребята. Евгения Георгиевна помолчала, а потом ответила чужим и неприятным голосом, что не имеет права обсуждать эту тему, – и, не успел Кирилл спросить, все ли у них хорошо, бросила трубку.

И тогда Кирилл понял, что Ника и ее друзья снова ушли на Ту Сторону.

– Нет, – говорит он брахо Ивану, – я не знаю.

– Она ведь не одна? – спрашивает учитель. – Она со своей группой, да?

– Да, с друзьями, – отвечает Кирилл и вдруг понимает, что «своя группа» – это вовсе не те, с кем занимаешься фридыхом, а те, кому очень доверяешь. И значит, брахо Иван имел в виду, что если у тебя такой группы нет, ты никогда не сможешь по-настоящему постичь фридых.

У Ники есть такая группа. Гоша, Марина и Лёва.

Кирилл и сам хотел в нее попасть – но нет, не смог.

– Хочешь знать, почему я спрашиваю? – говорит брахо Иван. – Я спрашиваю, потому что Ника – самый талантливый ученик, какой у меня когда-либо был. Возможно, тот ученик, которого ждет любой учитель, – ученик, который оправдает всю жизнь учителя. Ей очень многое дано, Кирилл. И поэтому я за нее тревожусь, – и задумчиво добавляет: – Не знаю, понимаешь ли ты, до чего это необычно – встретить такого человека, как твоя одноклассница…

Брахо Иван замолкает, и Кирилл тоже молчит, поскольку больше всего ему хочется ответить, что он понимает, что он это понял с первого дня, когда увидел Нику. Да, Ника невероятный, необычный человек – и, видимо, поэтому каждый раз, когда он думает о ней, внутри поднимается теплая дрожь, как при «дыхании саламандры».

Но последние две недели сквозь нее все упорнее пробивается тревога – холодная, как снег проклятого Белого моря, куда уехала Ника.

Часть вторая

Вглубь

1

Вью-Ёрк не изменился. По-прежнему высятся сияющие огнями параллелепипеды небоскребов, по-прежнему рекой бурлит многолюдная толпа, невольно вызывая в памяти законы гидродинамики. Впрочем, в воде не различить отдельных молекул, а здесь глаз цепляется то за того, то за другого прохожего: вот деловито спешит мужчина в строгом костюме, вот цокает каблуками девушка в короткой юбке, вот проходит, обнявшись, парочка.

И все они мертвые, если не считать четырех молодых людей, не по сезону одетых в теплые свитера и зимние штаны с начесом. Прижавшись к витрине, они задрали головы к вечернему небу Вью-Ёрка, где неоновые огни реклам зазывают на фильмы и спектакли, о которых Лёва никогда не слышал. Даже названия не может перевести – хотя вроде бы неплохо знает инглийский. Ясно только, что шоу – это «зрелище», а остальные слова вспыхивают и гаснут, не поддаваясь переводу.

– Смотри, – говорит Марина, показывая пальцем на красно-зеленые всполохи очередной рекламы. – «Истэндская история», круто!

Ну да, думает Лёва, вот кто знает инглийский как надо! В Академии должны хорошо учить.

Впрочем, и в школе Марина всегда была лучше всех.

Как это все-таки было давно, когда они учились в одном классе, списывали друг у друга домашние задания, дразнили учителей, играли в снежки и вместе шли домой, размахивая мешками со сменкой. Как это было давно – и как здорово!

Потом Марина переехала, ушла в другую школу, поступила в Академию… Лёва смотрит на нее: взрослая, красивая девушка. Иногда он даже робеет перед ней – и сейчас не решается спросить, что такое «Истэндская история».

Зато спрашивает Ника:

– А что это?

– Ну как же! – говорит Марина. – Это мюзикл! Дядя Коля еще три года назад моему папе подарил диск! Клевая музыка!

– Ах да, – говорит Ника, – конечно, я просто не сразу сообразила. У нас в «Молодости» была о нем статья несколько номеров назад: что-то про то, как мертвые взяли сюжет нашей классической книжки и переделали под себя. И что, это хорошо?

– Еще как! – отвечает Марина. – Ты мне напомни, когда вернемся: я тебе дам послушать.

– Куда мы вернемся? – спрашивает Ника. – Домой?

Не уверена, что нас там ждут… то есть нас там слишком ждут. Похоже, по эту сторону нам сейчас куда безопасней.

Нике легко говорить: у нее-то никого нет, кроме Гоши. Она может и во Вью-Ёрке остаться, и в любой другой мертвый город махнуть. Ни родителей, ни сестры. А вот Лёве стоит только вспомнить Шурку – сердце сжимается. Что будет, когда она узнает, что они все пропали?

– Не так уж тут безопасно, – говорит Гоша. – Особенно если стоять столбом посреди Гранд-сквера. Любой полицейский нас задержит и отправит к полковнику Стилу и его коллегам по Конторе.

– Тоже правда, – вздыхает Ника. – А где Контора – там и Учреждение, как мы знаем. Не очень-то далеко мы убежали.

Лёва оглядывается: полиции нигде не видно, но теперь он замечает в толпе странные фигуры. Вот парень в кожаном жилете на голое тело, похожий на бандита из мертвого фильма. Вон девушка с густо размалеванным неподвижным лицом. Вот старуха опирается сразу на две клюки, ковыляет медленно-медленно, не обращая внимания на других прохожих.

– Нам надо где-то переждать ночь, – говорит Марина. – И я даже знаю где. Помните, Майк говорил про Главный парк? Это здесь неподалеку.

Конечно же, как мне в голову не пришло, думает Лёва. Ведь Майк предлагал нам переночевать в Главном парке. Кажется, даже рассказывал, как туда добраться с Гранд-сквера…

– Да-да, – кивает Ника, – две остановки на сабвее. Только у нас нет денег.

Марина улыбается победно:

– Да тут без всякого сабвея полчаса ходу! Не зря же я еще на первом курсе наизусть выучила план Вью-Ёрка!

Все-таки она была права, что пошла в Академию, думает Лёва. Как бы мы без нее сейчас справились?

Что идея ночевать в парке была не самой удачной, Лёва понял, когда они подошли к большим чугунным воротам. Дальше шагали, преодолевая сопротивление толпы, спешно покидавшей парк. Пожилая женщина в цветастом платье, в которую едва не врезалась Ника, крикнула им вслед: Глядите куда идете! – и добавила незнакомое инглийское слово.

Лёва вспомнил, что за несколько дней пребывания в Заграничье мертвый язык сам ложится в голову – но, как выяснилось, почти так же быстро забывается после возвращения. Понятно, что через несколько дней все они заговорят на инглийском, но пока приходится рассчитывать только на Марину.

Гоша, видимо, подумал о том же, потому что спросил:

– Как она нас назвала?

– Обругала, – ответила Марина. – Так на инглийском раньше называли бродяг и разбойников, а теперь это просто ругательство.

Гоша кивнул, но когда они наконец выбрались из толпы за оградой, Лёва понял: никакое не ругательство, женщина в самом деле считала, что на ночь глядя в парк идут только бродяги. Прилично одетые люди спешили к выходу, а под кустами тут и там угадывались фигуры: ночные жители парка устраивались на ночлег. В круге желтого фонарного света Лёва одного рассмотрел: взлохмаченный красноносый бродяга тащил за собой тележку (картонные коробки, грязное одеяло, какие-то мешки). На мгновение Лёва встретился с бездомным глазами: слепой безумный взгляд, сжавшийся в точку зрачок… Лёва вздохнул с облегчением, когда бездомный исчез в ближайших кустах.

– Тут стремно, – деловито говорит Ника, озираясь. – Удачно, что в прошлый раз мы повстречали Сандро и не пошли в парк.

Сандро они встретили в сабвее: банда джетов избила его и бросила на платформе, ребята помогли ему вернуться домой, а потом вместе с ним отправились в Банаму, спасать Гошу из тюрьмы. Там, в Банаме, Сандро и погиб.

Лёва вспоминает мать Сандро, сенёру Фернандес, и тут же думает о своей маме: интересно, она уже знает, что ее сын сгинул неведомо куда?

– Майк все-таки совсем чокнутый, если вас сюда отправил, – кивает Гоша. – Чего-чего, а выспаться нам здесь вряд ли удастся.

– Почему? – говорит Марина. – Трое спят, один караулит.

– Не хочу никого обидеть, – говорит Гоша, – но не надо, чтобы ты или Ника нас караулили. Я что-то вообще не вижу здесь ни одной девушки.

– Как раз нет! – восклицает Ника. – Вон, смотри!

В конце аллеи под фонарями – полдюжины молодых людей. Идут шеренгой, бок о бок, почти полностью перегородив дорогу, и, хотя лиц не разглядеть, Лёва замечает, что среди них как минимум две девушки: высокие сапоги на платформе и короткие юбки видны даже отсюда.

– Эти девушки, – говорит Гоша, – мне совсем не нравятся. А их парни – тем более. Давайте-ка лучше свернем куда-нибудь.

– Только не бежать, – говорит Марина. – Идем спокойно, нельзя показывать, что мы их боимся.

До ближайшего поворота несколько метров. По дороге они пересекают освещенный кусок мостовой – и как только ступают под свет фонаря, раздается громкий свист и окрик.

– Бежим! – кричит Гоша, и все четверо бегут налево, по узкой асфальтовой тропинке, окруженной темными кустами. Бежать в зимней одежде неудобно, ботинки тяжелые, толстые штаны сковывают ноги, спина под теплым свитером сразу покрывается потом.

– Зачем мы убегаем? – задыхаясь, говорит Лёва. – Может, мы с ними договоримся? Мы же ничего им не сделали.

– Много ты с пятнашками договаривался! – отвечает Гоша. – Даже на живом языке. А тут инглийский.

Вокруг – ни одного фонаря, и Лёва с облегчением успевает подумать, что, может, удастся спрятаться в темноте, но откуда-то сбоку раздается «стоять!» – преследователи явно лучше знают парк и ломятся напрямик сквозь кусты.

– Бегите, я их задержу! – говорит Гоша, принимая боевую стойку об-гру.

– Вот еще! – отвечает Марина. – Мы тебя не бросим. И вообще, поверь, я сейчас лучше тебя дерусь.

Она становится рядом с Гошей, полусогнув ноги и откинув волосы со лба.

– Лёва, уведи Нику, – командует Гоша.

– Я не уйду, – отвечает Ника, и Гоша оборачивается, чтобы сказать «я тебя прошу!» или что-нибудь в этом роде, но тут кто-то выпрыгивает из кустов прямо у него за спиной, Гоша не успевает развернуться… По счастью, Марина впечатывает кулак прямо в живот нападающему.

Охнув, парень сгибается, и Гоша ударом ноги валит его на землю. К ногам Лёвы катится тяжелая отполированная палка с утолщением на конце.

– Хорошая дубинка, – говорит Лёва, нагибаясь.

– Это не дубинка, – отвечает, переведя дух, Марина. – Это бита, для байсбоя – ну, такой мертвой лапты.

Из кустов выскакивают еще двое. Гоша бьет первого ногой в пах, тот складывается пополам, и Лёва, размахнувшись, ударяет ему битой по шее, чуть ниже бритого затылка. Раздается неприятный хруст, и пока Лёва с недоумением смотрит на тело, валяющееся у его ног, Марина вырубает второго нападающего.

– Похоже, первую атаку мы отбили, – говорит Гоша.

– Бежим! – командует Марина.

Они опять бегут в темноте, и Лёве все время кажется, что за спиной стучат подошвы преследователей. Теперь-то уж точно никакие переговоры не помогут – они же избили троих, а одного, может, и убили.

Это ведь для нас он мертвый, думает Лёва, а для них – нормальный.

Все четверо снова выбегают на большую аллею. Луна вышла из-за туч, и теперь нельзя скрыться даже там, куда не достает желтый фонарный свет. Да и никаких темных боковых дорожек нету.

– В кусты! – кричит Лёва и первый ломится сквозь колючие ветви.

Хруст слышен, наверное, по всему ночному парку. Лёва раздвигает куст битой, шагает было на полянку, но, споткнувшись, падает им под ноги. Марина, Гоша и Ника валятся на него, и из темноты раздается дребезжащий голос:

– Чего разбегались, придурки!

Лёва поднимается. У самых кустов на груде картона сидит старик. Лица не разглядишь, в лунном свете видны только стоящие дыбом седые волосы и обломок трубы, который старик сжимает в руках.

– Сэр, – говорит Марина, – на нас напали, и мы хотели спрятаться.

– С вами девчонка? – спрашивает старик. – Да вы совсем сумасшедшие.

Пока что его инглийский Лёве понятен: наверное, с каждым разом учить все проще.

– С нами две девушки, – говорит он старику. – Мы здесь заблудились.

– И кто на вас напал?

– Мы не разглядели, – отвечает Марина, – их было человек десять-двенадцать, с байсбойными битами… и девушки с ними тоже были.

– А, так это джеты! – говорит старик. – Ну правильно, это их территория, они ее охраняют. Может, в темноте приняли вас за бананов или шарков.

Джеты и бананы! Конечно же!

Надо же было нам так вляпаться, думает Лёва.

– По-моему, они нас ищут, – говорит Марина. – Мы троих избили.

– Вы, я вижу, хорошие бойцы, – медленно говорит старик. – Ну, для людей, совсем случайно заблудившихся в парке.

– Нам негде ночевать, – объясняет Лёва. – Мы думали, можно где-нибудь тут…

– Приличным ребятам нечего делать тут по ночам. – Старик поднимается. – Это место для бродяг. Тем более раз вы подрались с джетами…

– И что нам делать? – спрашивает Ника.

В голосе больше нет резкости – голос жалобный, точь-в-точь как у маленькой девочки, заблудившейся в лесу, где полно волков.

– Ну что ж, – говорит старик, – попробую вас где-нибудь спрятать… раз уж мы встретились.

2

Узкими, едва заметными тропинками старик ведет их по кустам. Двигается он бесшумно, почти не задевая ветвей. Глядя ему в спину, Марина вспоминает: тренер по об-гру говорил, что опытный мясник точит нож раз в год, потому что не рубит мясо, а режет, проходя пустотами между костями и мясом. Мол, это и есть опыт: умение находить пустоты и двигаться в них.

Похоже, думает Марина, у нашего провожатого опыта хватает.

Минут через пятнадцать они выходят на берег озерца. Старик опускает руку в воду и тянет невидимую веревку: из-под склоненного к воде дерева медленно выплывает плотик.

– Залезайте, – командует старик и, порывшись в кустах, вытаскивает две доски: одну вручает Гоше, другую оставляет себе.

Луна исчезает в тучах, в темноте все молча перебираются на плот. Старик велит Гоше стать справа, сам встает с другой стороны.

– Гребем туда, – говорит он и тычет рукой в темноту.

Впятером они с трудом умещаются на плоту. Вода то и дело затекает Марине в ботинки. Куда мы плывем, думает Марина, но тут опять выходит луна, и теперь видно, что плот скользит по черноте к островку в самом центре круглого озера.

– Мы туда? – спрашивает Марина.

– Да, – отвечает старик. – Это мое убежище. Не волнуйтесь, джеты сюда не сунутся.

На землю Марина выпрыгивает с облегчением.

Старик прячет плот и, раздвигая кусты руками, идет вглубь острова. На поляне на четырех палках натянут большой кусок многоэтилена, под ним кучей свалены одеяла, тряпки, картонки…

– Располагайтесь, – говорит старик, – здесь на всех хватит.

Лёва берет одеяло. Марина в темноте не видит, но представляет, как он брезгливо кривится. Ну да, наверняка одеяло чудовищно грязное.

– Спасибо, – быстро говорит она. – Мы на самом деле тепло одеты, одеяла не нужны.

– Подстелите их хотя бы, – говорит старик. – Земля-то холодная.

Ребята расстилают одеяла, и Ника спрашивает:

– А многоэтилен – от дождя?

– Ну да, – говорит старик, – чтобы вещи не промокли. У меня здесь склад: кстати, надо бы подобрать вам утром какую-нибудь приличную одежду. Но ночую я тут только в дождь: не люблю рано просыпаться.

– А почему здесь приходится рано просыпаться? – спрашивает Марина.

Она помнит, что друзья хуже знают инглийский, поэтому старается вести разговор сама. Впрочем, удивительно, до чего ясный у старика язык: никаких непонятных слов, ни жаргона, ни ругательств. Наверное, даже ребятам все понятно – хотя, с другой стороны, не будут же они сейчас переспрашивать ее на живом языке?

– Надо отсюда убраться до открытия парка. Не можем же мы на глазах добропорядочных граждан плыть через озеро!

Да и плот лучше прятать без лишних свидетелей.

– А джеты не знают про это убежище? – спрашивает Лёва.

– Конечно, знают, – говорит старик. – Все в парке знают. Но вы не волнуйтесь, тут безопасно. Самое безопасное место у нас здесь.

– Почему?

– Так договорились, – отвечает старик. – Это же госпиталь, почти что церковь. Человек должен знать, что тут ему ничего не грозит.

– Госпиталь? – удивляется Лёва. – А кого здесь лечат?

Старик поплотнее заворачивается в одеяло и отвечает:

– Как кого? Любого жителя парка. Заболевших бродяг. Раненых джетов. Раненых бананов и шарков – ну, если они успевают сюда добраться.

– А кто их лечит? – спрашивает Марина, хотя, кажется, уже знает ответ.

– Я и лечу, – говорит старик, – кому ж еще? Ты, дочка, думаешь, здесь у нас целый штат сотрудников, как в больнице Красного Креста?

– А вы умеете? – спрашивает из темноты Ника.

– Ну как тебе сказать, – отвечает старик. – Меньше, чем хотелось бы, но кое-что умею. Все-таки я когда-то был неплохим врачом.

Старик-то, оказывается, не простой бродяга. Вот почему, соображает Марина, у него такая правильная речь.

– А что вы делаете в парке? – спрашивает Лёва.

– В парке? – переспрашивает старик. – Путешествовал, куда не надо, и тоже, наверное, заблудился. Почти как вы.

Все уже улеглись, в парке тихо, только где-то далеко гудят машины на ярко освещенных ночных улицах Вью-Ёрка.

– Куда вы путешествовали? – спрашивает Марина. – В другие области?

– В другие области много кто путешествует, – отвечает старик. – Это такое простое путешествие, я бы сказал – поверхностное. А я отправлялся вглубь, куда мало кто рискует забраться.

– Вглубь чего?

– Вглубь нашего мира. То есть не вот этого мира, где Вью-Ёрк, а большого мира, где есть Граница, есть живые, есть дважды мертвые…

– В глубинные миры? – быстро спрашивает Гоша.

– Можно сказать и так. В глубинные миры, да.

Неужели это случайность, думает Марина. Глубинные миры, обитель чудовищ, пристанище Орлока… бездна, откуда он поднялся, чтобы уничтожить всех нас. И вот здесь, в Заграничье, в первую же ночь мы встречаем человека, который там побывал.

– А как вы это делали? – спрашивает она.

– Как делал – так и делал, – говорит старик. – Вам, ребята, этого знать не надо. Я свою жизнь разрушил – что я, буду помогать вам разрушать ваши?

– Почему – разрушили? – спрашивает Ника.

– Понимаешь, девочка, в самой глубине нет ни меня, ни тебя, ни мертвых, ни живых, ни дважды мертвых. Там чистый хаос, диссоциация, расщепление. Человеческое сознание не приспособлено для такого опыта. Может повезти раз-другой, но рано или поздно ты возвращаешься оттуда – и перестаешь понимать, кто ты. Тебе кажется, что тебя нет, тебя давно не существует, возможно – не существовало никогда. И остальных – твоей жены, твоих детей, коллег, пациентов, в конце концов, – их тоже нет и никогда не было. И когда ты это понимаешь, уже нельзя жить как раньше. Как, например, несуществующий врач может вылечить несуществующих больных? Это же нонсенс. Обман. Чушь. И вот, в один прекрасный день ты выходишь из дома и идешь не на работу, а в парк. Садишься на берегу озера и смотришь на грязную воду. Бензиновая пленка, ряска, какие-то пузыри… набухают и лопаются. Я смотрел на них и думал, что мы все – тоже пузыри: всплываем из ниоткуда, исчезаем в никуда. Можно ли сказать, что пузыри существуют? Нет. Пузыри эфемерны и краткосрочны… а постоянны лишь вода, грязь и воздух, из которых они состоят. Вот так и хаос – он все поглощает, чтобы родить заново. И если есть смысл что-то делать – то только смотреть на воздух, грязь и воду, пытаясь представить, как работает хаос, как он из ничего создает всех нас.

– Потому что тогда можно по-настоящему вылечить людей? – спрашивает Лёва.

– По-настоящему вылечить людей? – раздается из темноты дребезжащий смех. – Нет, по-настоящему вылечить людей нельзя. Все проще: только это мне и интересно, только для этого всё в моей жизни и было – медицина, путешествия, возвращение… так я и оказался в парке. Перестал быть врачом и стал бродягой.

Почти что история Гошиной мамы, думает Марина. История о том, как путешествие меняет человека. Гошина мама перестала бороться за Открытый Мир, а этот бродяга перестал быть врачом. Ника твердит, что хочет разрушить границы, но ведь понятно, что есть места, куда людям лучше не соваться. Какие-нибудь промежуточные миры, еще страшнее тех, где мы побывали. Или вот – глубинные миры Заграничья.

Не потому ли, кстати, Учреждение так ими интересуется? Как там выразился дядя Коля? Орлок – ключ к глубинному Заграничью? И Юрий Устинович, когда я рассказала про Арда Алурина, тоже говорил, что глубинное Заграничье ему интересно.

Что же там, в самой глубине?

– Простите, пожалуйста, – говорит Лёва, – у меня еще вопрос. Извините, если он покажется вам странным. В нашей области считают, что мертвые не могут меняться. Меняются только живые. Если я попал сюда молодым человеком двадцати лет, то таким и останусь. У меня не появится ни жены, ни детей, будет всегда та же работа, которую я получил после Перехода. Потому что у нас, мертвых, нет времени, верно? Но, выходит, у вас тут все не совсем так?

Действительно, что-то не сходится, думает Марина. Жалко, я сама не сообразила. Хорошо, что Лёва такой умный.

И хорошо, что мы здесь вместе – снова вместе после стольких лет.

– Необычные вы ребята, – отвечает старик, – хорошие задаете вопросы. Ну что я отвечу? Я сам об этом много думал – и мне кажется, раньше все так и было, как ты говоришь. А потом почему-то разладилось. Допустим, сам я стал меняться потому, что сумел спуститься на нижние этажи нашего мира, проникнуть вглубь, – но мне кажется, другие тоже стали меняться. Например, стареть – почти как живые. Бывали дни, когда я ясно видел новые седые волосы у моей жены и новые морщины у нашего директора. Меня тогда это не очень беспокоило: я уже уверился, что все наши знания о мире в корне неверны. Всё надо пересматривать. А если так, что удивительного, если мертвые тоже стареют? Значит, мы заблуждались, считая, что здесь нет времени, вот и всё. А с другой стороны, может, мне показалось? Может, изменился только я сам и, уже изменившись, по-другому увидел коллег и друзей?

Он замолчал. Где-то вдали гулко взвыла полицейская сирена – и стихла в ночном воздухе.

– Ладно, – сказал старик, – давайте спать. Завтра вставать рано.

Марина закрывает глаза и думает: какой был долгий день. Утром мы были на Белом море, сейчас ночь – а мы уже в Главном парке. Но в Заграничье нет времени… можно ли сказать «утром»?.. можно ли сказать «сейчас»?.. или время здесь тоже есть? И «завтра» будет новый день, непохожий на «сегодня»? Или он будет непохожим только для нас, потому что мы живые? Но живые ли мы еще? Или мы никогда не вернемся назад, станем невозвращенцами, станем мертвыми? Или найдем выход, найдем дорогу… дорогу куда?

Дорогу куда мы должны найти, спрашивает себя Марина, но ответить уже не может: она крепко спит.

3

Они вышли из кустов, едва плот ткнулся в берег. Два парня и девушка, все трое в кожаных куртках, распахнутых на груди и обрезанных около плеч так, что видны мощные бицепсы. Девушка брита наголо, а у парней на головах только широкая полоса неестественно рыжих волос дыбом, ото лба к затылку, словно петушиные гребни. Не видно ни байсбойных бит, ни другого оружия, и Ника с любопытством рассматривает эту троицу: при свете дня джеты не выглядят угрожающе, чем-то даже напоминают участников одного из НОМов, о которых писала Инна Биргер. Впрочем, может, дело в том, что за спиной у Ники стоит старик-бродяга, единственный врач на весь парк.

– Доброе утро, Доктор, – говорит бритая девушка.

На ней короткая юбка, рваные темные чулки и черные блестящие сапоги на такой высокой платформе, что она со спутниками одного роста.

– Здравствуй, Кейси, – отвечает старик. – И вам доброе утро, Руэри и Грэди.

Парни пожимают старику руку. На ногах у них широкие, сужающиеся книзу штаны и обычные тяжелые турботинки, точь-в-точь такие же, в каких ходят на сборы и в походы.

По сути, думает Ника, такие же ребята, как те, о которых мы пишем в «Молодости».

– Рада знакомству, – говорит она, протягивая руку. – Меня зовут Ника.

Помедлив, Кейси пожимает ее ладонь. Пожатие по-мужски крепкое, и Ника сразу понимает, что Кейси – главная из трех.

Марина, Гоша и Лёва тоже называют свои имена. Старик говорит:

– Эти четверо – мои гости. Они первый раз во Вью-Ёрке и вчера ночью допустили оплошность. В темноте им показалось, что на них напала банда шарков, – разумеется, они дали отпор, однако, опасаясь мести этих подонков, чересчур поспешно покинули поле боя. Когда снова встретили меня, я им, конечно, объяснил, что шарки не рискнули бы показаться ночью на территории джетов. Уверяю вас, мы все сожалеем об этом недоразумении.

– О недоразумении? – восклицает Руэри (или Грэди). – Гобану едва не проломили череп битой, а Дисуна и Конола отметелили так, что они полночи приходили в себя! Мне плевать, чьи они гости, но пусть ответят за неспособность различать джетов и шарков!

Кейси кладет парню руку на плечо:

– Давай дослушаем Доктора, Грэди.

Значит, Грэди, думает Ника. Доктор тем временем продолжает:

– Вы правы: тут есть и моя вина. Я отвечаю за гостей, которых позвал в парк, и не должен был оставлять их одних. Я приношу свои извинения и готов на любую компенсацию, которую джеты сочтут возможным у меня попросить.

– Компенсация! – кипит Грэди. – Я хочу только одной компенсации – начистить морду этим уродам!

– Этот вариант не обсуждается, – холодно говорит Доктор. – Они – мои гости. Всё, чего хотите, вы получите с меня.

– Я поняла, – кивает Кейси. – Вы правы: случилось недоразумение. Учитывая долгую историю нашей с вами дружбы и сотрудничества, я не вижу необходимости в компенсации. Во избежание повторения подобных неловких ситуаций, я хотела бы попросить вас в будущем ставить нас в известность о гостях, которых вы собираетесь принимать. Что же касается ваших нынешних визитеров, у меня одна-единственная просьба: учитывая их проблемы со зрением, было бы справедливо, чтоб они никогда не появлялись в парке после захода солнца. Днем, как известно, парк открыт для всех, но ночью это наша территория, и нам не хотелось бы снова встретить ваших друзей.

Доктор опускает седую голову.

– Как всегда, преклоняюсь перед твоей мудростью, Кейси, – говорит он без тени улыбки.

Ника смотрит вслед джетам и думает: эх, какое классное интервью можно было бы у них взять! Жалко, «Молодость» никогда не напечатает.

– И куда теперь? – спрашивает Лёва. – Если что, напомню: нам нечего есть и негде спать.

Они идут к выходу из парка, как и вчера, навстречу толпе, но Нике кажется, что сегодня они уже не так выделяются: все четверо в футболках – хороших, хотя великоватых – и во вполне неплохих мертвых джинсах (по ту сторону Границы их оторвал бы с руками любой ещётник, а здесь – штаны как штаны, разве что слишком грязные). Зимние ботинки оставили себе – пусть жарко, зато точно не натирают ноги.

– Доктор сказал, что на территории, которую не контролируют джеты, есть места, где можно переночевать, – говорит Марина. – Если ничего не придумаем – пойдем туда.

– Что касается еды, – добавляет Гоша, – я слышал, во Вью-Ёрке бывают подпольные бои. Я могу пойти туда, заработаю немного денег. Или даже много, если удастся победить.

– Жалко только, – говорит Ника, – что если не удастся, придется ждать до утра, чтоб показать тебя Доктору. По ночам, как ты понимаешь, единственная доступная нам больница для нас закрыта. Так что я лучше поголодаю.

Все смеются, но как-то невесело: смейся не смейся, а под ложечкой сосет, все-таки почти сутки они ничего не ели. Ника слышала, что на высших ступенях фридыха учат обходиться почти без еды, заменяя ее правильно вдыхаемым воздухом, но до этих высших ступеней Нике еще работать и работать. А без нормального ночлега не удастся даже упражнения делать.

К счастью, Лёва находит выход.

– Эврика! – кричит он, радостно подпрыгивая. – Если мы наваляли джетам, самое то отправиться к бананам! У нас же там есть старые знакомые, сенёра Фернандес и ее дети!

Ника вспоминает Сандро: перепачканные в крови гирели, разметавшиеся по грязному полу тюремного коридора, кровавые пузыри на губах, предсмертное рукопожатие… ему, наверное, и двадцати не было, но он так хотел казаться взрослым! А теперь затерян где-то в мире дважды мертвых, а сама Ника уже старше его.

– Отличная идея, – кивает Марина, – будем надеяться, они не переехали.

Марина решительно стучит. Приглушенный топот босых ног, дверь распахивается. На пороге – смуглая девочка, замирает, с любопытством глядя на гостей.

– Вива либерта, – говорит Марина. – Здесь живет сенёра Фернандес?

– Вива либерта, – отвечает девочка и, шлепая ногами по линолеуму, убегает, крича: – Мама, мама! К нам гости!

Ника проходит в квартиру. Как ей понравилось здесь в прошлый раз! Сенёра Фернандес, Сандро, трое его братьев и две сестры… большая семья, бедная, но вполне счастливая. Но это было тогда, думает Ника, а теперь они потеряли Сандро. Потеряли по нашей вине – если бы не мы, он остался бы во Вью-Ёрке, да и в Банаме не пошел бы освобождать Гошу, штурмовать оффшорную тюрьму. Если бы не мы, Сандро был бы жив.

То есть мертв, конечно, – но мертв так же, как и все жители Вью-Ёрка. То есть жив для своих братьев и сестер, для своей мамы…

А вот и она! Как и положено мертвым, сенёра Фернандес совсем не изменилась – такая же крупная, высокая женщина, громкий голос, крепкие объятья:

– Ох, дочка, как ты выросла! Мы, мертвые, так не умеем! Совсем женщина уже, замуж выдавать можно! Среди живых-то есть кто на примете? А то, знаешь, быстро тебя сосватаем за хорошего парня.

– Спасибо, сенёра Фернандес, – отвечает Ника, тычась предательски мокрой щекой в смуглую шею. – Сватать меня не надо… но я так рада вас снова увидеть!

Приходит черед Марины и Лёвы – они, разумеется, тоже выросли так, что не узнать, стали настоящие красавцы, хотя Лёве не мешало бы есть побольше, больно худой, смотреть стыдно!

– Это наш друг Гоша, – говорит Марина. – Мы тогда как раз его и искали…

– Добрый день, – Гоша смущенно улыбается.

– Ох, боже ж ты мой! – всплескивает руками сенёра Фернандес. – Ну, дай-ка я на тебя посмотрю! Ничего не скажешь, хорош! Хотя по мне, конечно, бледноват, но вам-то, вроде, такие больше нравятся, верно? Хороший, девочка, у тебя жених, очень хороший!

Ника вспыхивает. Как сенёра Фернандес с первого взгляда поняла, что у них с Гошей? И зачем она так сразу и громогласно… и они вовсе не жених и невеста, а просто – любят друг друга! Вдруг Гоша смутится? Или обидится?

Но нет, он улыбается до ушей, обнимает сенёру Фернандес и также громогласно отвечает:

– Как я рад наконец встретиться! Ника столько о вас говорила!

Ника вздыхает с облегчением, а сенёра Фернандес восклицает:

– Что же мы стоим! Пойдемте на кухню, мы как раз садимся обедать! Дети, ставьте тарелки! Алессандро, куда ты задевался?

Здесь в самом деле нет времени, думает Ника. Для нас прошло четыре года, а сенёре Фернандес все кажется – ее сын просто вышел из дома, задевался куда-то и вот-вот вернется.

Мне тоже так казалось первые полгода после того, как погибли родители, вспоминает Ника, и ей хочется плакать от мысли, что Сандро больше никогда не вернется домой, но тут она слышит за спиной голос – что случилось, мам? – и, обернувшись, видит на пороге кухни высокого смуглого юношу… глаза улыбаются, косички завязаны цветным платком.

– У нас гости, – отвечает сенёра Фернандес. – Сам, что ли, не видишь, Алессандро?

Теперь уже все в недоумении смотрят на старшего сына хозяйки.

Да, конечно, похож – но, разумеется, это другой Сандро. Тот, которого они знали, похоронен в земле Банамы. А поскольку мертвые семьи не меняются, вместо любого погибшего всегда появляется новый, того же возраста и похожей внешности. Он точно так же не помнит ничего о своей недавно закончившейся жизни, как не помнил тот, кого он заменяет.

Помнит ли сенёра Фернандес, что у нее прежде был другой сын? Или того Сандро так и никто и не оплакал, кроме Ники и ее друзей?

Ника не решается спросить – тем более, в большой кастрюле, как четыре года назад, булькает бурое варево, запах свежеприготовленной фасоли заполняет кухоньку, гигантский половник сенёры Фернандес взлетает над тарелками и каждому – шлеп! – достается порция.

Вспомнив своей предыдущий визит, Ника первая лодочкой складывает ладони у груди, и тогда сенёра Фернандес торжественно возвещает:

– Господи, благодарю Тебя за то, что даешь нам нашу ежедневную пищу, сохраняя силу в наших телах, чтобы мы славили Тебя и дальше, день за днем, пока не придет пора Перехода.

– Аминь, – повторяет за всеми Ника и отправляет в рот первую ложку.

Ух, какая она голодная!

– Ну, зачем вы к нам на этот раз? – сенёра Фернандес отвернулась к старой ржавой раковине. Нике видно, как ходят ходуном локти и двигаются под дешевым ситцем лопатки.

– Захотелось немного пожить у вас, – отвечает Марина. – Все-таки Вью-Ёрк – великий город.

– Живые немного пожить не приезжают, – отвечает сенёра Фернандес. – Только по делу – или навсегда.

Хотела бы я знать, думает Ника, навсегда ли мы приехали. И главное – как мы будем возвращаться?

Когда-то здесь было так уютно, что Ника мечтала остаться навсегда. Это была бы ее семья… настоящая семья, мать, сестры, братья… но это было четыре года назад, а сейчас Ника хочет вернуться. Там, в ее мире, остались недоделанные дела: статьи для «Молодости», репортаж про фридых, тренировки у брахо Ивана.

Нет, ее дом – по ту сторону Границы, и она должна вернуться домой.

– И часто живые приезжают по делу? – спрашивает Марина.

– Нечасто, – соглашается сенёра Фернандес, – хотя без вас был тут один… хотел поговорить с зантеро, нашими колдунами. Я отвела его на Зантерикос.

– Что такое Зантерикос? – спрашивает Ника.

– Это, деточка, такой праздник. В честь Великой Матери-Ящерицы. Мы-то, конечно, верим в Бога, но колдуны наши поклоняются Великой Ящерице – испокон веку так было, еще до Проведения Границ.

Ника не очень понимает даже про Бога, не говоря уж о Матери-Ящерице, – тетя Света в Бога не верила, а по истории о религии древних людей рассказали только в выпускном классе.

– Ну, значит, мы вот такие необычные живые, – говорит Марина. – Хотим здесь пожить. Устроиться работать. Как будто мы – одни из вас. Понимаете?

– Конечно, – говорит сенёра Фернандес. – Вы хотите спрятаться, чего ж тут не понять? С работой сейчас трудно, но можно что-нибудь придумать, да и пару лишних гамаков для вас я бы нашла… Но у меня тут особо не спрячешься: в нашем районе белокожих отродясь не водилось. Вам бы куда-нибудь в южные кварталы… там все рыжие, как ваш Лёва.

– Не получится, – отвечает Лёва со скромной полуулыбкой. – Там территория джетов, а мы им немного наваляли прошлой ночью.

– Наваляли? – удивляется сенёра Фернандес. – Ну молодцы!

– Что ты сказала, мама? – кричит из комнаты Сандро. – Мне ты не даешь даже ходить в южные кварталы, а вот эти у тебя молодцы! Погоди, я тоже надеру этим джетам задницу, чтоб не борзели!

Ника уже слышала эти слова, слышала почти такой же голос. Внезапно она понимает: скоро этот Сандро тоже навсегда уйдет из материнского дома, как уходили до него все Алессандро Фернандесы – уходили, чтобы отдать свое имя и место за семейным столом новому юноше, только что умершему по ту сторону Границы. Вот почему четыре года назад сенёра Фернандес так хотела отправить сына в Банаму: она надеялась, что, покинув Вью-Ёрк, Сандро избежит гибели.

Сколько сыновей сменилось в ее доме за четыре года? А за все эти годы? А ведь она помнит их всех, с внезапной горечью понимает Ника, помнит всех своих глупых мальчишек, вечно рвущихся навстречу гибели. Вечно помнит и вечно оплакивает.

Ника сидит в маленькой кухне, вдыхает запах тушеной фасоли и мертвого пота, слушает плеск мыльной воды в раковине… да, если такова цена вечности, Ника предпочтет ей скоротечную жизнь по свою сторону Границы.

4

Гоша смотрит на небо – солнце давно миновало зенит и двинулось к закату. На поиски ночлега осталось четыре, от силы пять часов, и потому, вздохнув, Гоша говорит вслух то, о чем наверняка думают все:

– Ну что, пойдемте тогда к Майку.

– Майк – предатель, – быстро отвечает Ника. – В прошлый раз мы из-за него чуть не погибли.

У нас нет другого выхода, думает Гоша. А Марина говорит:

– Он не предатель, он просто глупый маленький мальчик.

И Гоша вспоминает, что эти же самые слова сказал когда-то Лёва.

– Глупо бояться Майка, – говорит Гоша. – Сколько ему было лет? Четырнадцать? Пятнадцать? Столько и осталось. Неужели мы вчетвером не найдем способ…

– Майк работал с Учреждением, – говорит Ника и, покосившись на Марину, добавляет: – И с Конторой. Если нам кого и бояться, то Майка, а не соседей Фернандесов. Я лучше пойду договариваться с джетами, чем ему доверюсь.

Какая же она все-таки упрямая, думает Гоша. За это я и люблю ее, обычно добавляет он, но сейчас времени осталось совсем мало, и Гоше хочется, чтобы Ника хоть раз просто с ним согласилась.

– Если честно, – говорит Лёва, – я никогда не любил Майка. Он мне всегда казался… ну, напыщенным и неумным… неслучайно в прошлый раз я первый догадался, на кого он работает. Но мне кажется, сейчас у нас нет другого выхода.

– Да, – кивает Марина, – и мы не пойдем к нему без подготовки. Надо разведать, посмотреть, что с ним и как.

– На что смотреть? – говорит Ника. – Он мертвый, а мертвые не меняются. Мы же только что сами видели, – и Ника показывает на приоткрытое где-то над ними окно Фернандесов. – И вообще, как ты себе представляешь эту разведку?

– Было бы странно, если бы я ее совсем никак не представляла, – отвечает Марина. – Я все-таки третий год учусь в Академии.

Смуглая десятилетняя девочка с большой коробкой в руках звонит в парадную дверь.

– У меня посылка для мистера Алурина.

– Оставьте здесь, – кивает консьерж.

– Нет, мне велено передать прямо в руки, – трясет головой девочка. – Если мистер Алурин дома, я поднимусь и отдам, а то мама меня заругает.

– Лучше бы твоя мама сама делала свою работу, – бурчит консьерж, но пропускает девочку к лифту, крикнув вслед: – Двадцать пятый этаж, квартира восемьдесят четыре.

– Спасибо, сэр, – говорит девочка, с трудом запихивая коробку в лифт.

Но из лифта она не идет к квартире Алуриных, а поднимается выше по лестнице и открывает люк на крышу.

– Я же говорила, – шепчет Марина. – Эти люки прекрасно открываются изнутри.

Ника только пожимает плечами. Гоша видит: затея ей не нравится. Они слезли по пожарной лестнице соседнего здания на крышу Майкова дома, а сейчас маленькой Аните Фернандес удалось их впустить.

Они спускаются на двадцать пятый этаж. Марина блокирует двери, девочка остается у лифта, а они вчетвером идут в дальний конец коридора.

– Подсади меня, – просит Марина. Она забирается Гоше на плечи, и через минуту половина коридора погружается во тьму – впрочем, дверь Алуриных по-прежнему освещена.

– Давай, – кивает Марина девочке.

Анита нажимает кнопку звонка. Смутно знакомый голос спрашивает:

– Кто там?

– У меня посылка для Майка Алурина, – говорит девочка.

Дверь открывается.

– Простите, сэр, я не смогла дотащить ее от лифта. Можно я попрошу вас помочь?

Гоша слышит, как Майк – если это Майк – отвечает:

– Надо было просто оставить внизу.

А потом кто-то выходит из квартиры. Кажется, Майк подрос, но Гоша толком не успевает рассмотреть: следом за Анитой Майк скрывается в лифтовом холле.

Гоша и Марина вбегают в квартиру и захлопывают дверь. Гоша оглядывается: все хорошо, вот он, ключ – как и предполагала Марина, висит в прихожей на крючке. Значит, Майк не сможет открыть дверь, а пока спустится к консьержу за другим ключом и вернется, пройдет минут десять.

Ну, а если Майк тут не один? Конечно, его отчим не должен прийти с работы так рано, но вдруг у него сегодня выходной? Тогда придется его вырубить приемом об-гру, утешает себя Гоша, глядя, как Марина деловито обшаривает стены.

– Если Майк все еще работает с Учреждением, – шепотом объясняет она, – в квартире наверняка устроен один из стандартных тайников.

Скрипит дверная ручка – Майк пытается открыть дверь.

– Что ты будешь делать! – слышит Гоша. – Чертов сквозняк!

Все тот же голос, да. Похож на голос Майка, но все-таки немножко другой… или Гоше чудится?

Будем надеяться, Анита успела уехать вниз, и теперь Майку придется ждать, пока лифт спустится на первый этаж и снова поднимется на двадцать пятый.

Из гостиной Марина переходит в комнату Майка. Гоша заглядывает во вторую спальню – и застывает на пороге.

Большая кровать без постельного белья с одним матрасом. Открытые дверцы платяного шкафа, а за ними – пугающая пустота: ни рубашек, ни галстуков, ни костюмов. Запыленный компьютерный монитор на столе.

В этой комнате давно никто не живет.

Где же отчим Майка?

Гоша шепотом зовет Марину.

– Ого! – говорит она, глядя через его плечо в пустую спальню. – Похоже, Майку удалось освободиться от опеки.

– А тайники?

– Все пустые. Видно, что ими давно никто не пользуется, – Марина смотрит на часы. – Две минуты. Пошли!

Они выходят из квартиры и едва успевают спрятаться в неосвещенной части коридора, когда приезжает лифт. Слышны два голоса (Майк говорит: «И заодно поменяйте там лампочку»), открывается и захлопывается дверь в квартиру, консьерж уезжает вниз.

Стараясь не шуметь, Марина с Гошей поднимаются на два этажа выше.

– Все чисто, – говорит Марина.

– Да, – отвечает Ника, – я уже поняла. Ты права: это была хорошая идея – сначала на него глянуть.

– Точнее, на его квартиру, – говорит Марина.

– На квартиру можно было не смотреть, – улыбается Ника. – Пока Майк пытался открыть дверь, я его рассмотрела – и этого хватило.

– А что? – спрашивает Марина.

– А то, – отвечает Ника, – что Майк отрастил усы и повзрослел года на два.

– Он изменился! – говорит Гоша.

– Да, – кивает Ника. – Этого не могло быть, но оно случилось. Теперь я готова рискнуть. Послушаем хотя бы, что он скажет.

Впятером они сидят в гостиной. Гоша смотрит на Майка: куда подевался прежний угловатый подросток? Этот юноша ненамного моложе Гоши. Даже не верится, что Майк так изменился.

– Да, я и сам был напуган, – рассказывает он. – Мне же всегда говорили, что тут нет времени, я вообще не видел, чтобы мертвые старели или вырастали – а тут смотрю в зеркало и вижу, что у меня растут усы. Я их сбриваю, а они снова вылезают, все гуще и гуще. Потом гляжу на старые фотографии – и понимаю, что все мое лицо изменилось! Будто я не мертвый, а живой! Буквально как вы все!

Прежний Майк при этих словах обязательно улыбнулся бы. У него была особая улыбка, застенчивая и испуганная, – но если Майк и улыбается сейчас, за густыми усами не видно.

– А помнишь, – спрашивает Ника, – ты когда-то хотел быть живым, да?

– Ну, это давно было! – отвечает Майк. – А как началось, я, наоборот, захотел, чтобы все осталось как было. Потому что мы же понимаем: сначала усы, потом меняется голос, потом ты не подросток, а юноша, потом уже взрослый мужчина и в конце концов – дряхлый старик. И при этом все вокруг по-прежнему молодые! Жуть!

– И что ты сделал? – спрашивает Марина.

– Что я мог сделать? – пожимает плечами Майк. – Пошел к отчиму. Зря он, что ли, работал на Контору?

– И на Учреждение, – быстро добавляет Гоша.

Ника согласилась прийти сюда, и теперь Гоша снова на ее стороне и не позволит Майку скрыть сотрудничество с Юрием Устиновичем и его коллегами.

– Ну, это только когда Контора и Учреждение сотрудничают, – отмахивается Майк. – Но тут был чистый случай для Конторы: никаких живых, только внезапное старение мертвого. Отчим устроил мне полное медицинское обследование, и там один врач сказал, что я не первый мертвый, с которым такое происходит. Например, недавно резко постарел один его коллега – и вообще, этот врач слышал на конференции, что в разных областях нашего мира подобных случаев наблюдается все больше. Принято считать, что это происходит с теми, кто регулярно пересекает границы, то есть либо много работает с живыми, либо часто путешествует из одной области в другую.

Или вглубь, как старый бродяга в парке, хочет сказать Гоша, но молчит: незачем при Майке говорить лишнее.

– Отчим предложил отправить меня в одну из отдаленных областей, где времени почти совсем нет, – продолжает Майк, – но я отказался. Зачем? Если я – один из немногих, кто понимает, что такое время, то это… как лучше сказать?.. Мое преимущество перед другими, верно?

Он действительно изменился, думает Гоша. В нем появилась уверенность, даже какая-то наглость.

– И к тому же, – продолжает Майк, – кому охота всю жизнь быть четырнадцатилетним подростком? Если и замедлять время, то когда я буду взрослым состоявшимся мужчиной… лет в двадцать пять – тридцать.

– И что сказал отчим? – спрашивает Марина.

– А это было уже неважно, – смеется Майк, – потому что внезапно случился юридический казус, уникальный для нашего мира: я стал совершеннолетним и потребовал, чтобы меня избавили от официальной опеки.

– А сотрудничество с Учреждением? – спрашивает Ника.

Майк широко улыбается:

– Ну, послушай, Ника, какое может быть сотрудничество с Учреждением, если они у меня на глазах чуть было не отдали вас на растерзание моему отцу? Я же еще тогда понял, что не хочу иметь с ними ничего общего. А завербовали они меня, когда я был просто глупый маленький мальчик.

Интересно, думает Гоша, знают ли мама с папой, что Граница фактически блокирует время? Если так, Разрушение Границы, которое когда-то их так привлекало, а теперь так пугает, изменит не только наш мир, но и мир мертвых. Мертвые начнут меняться, стареть и умирать – станут похожи на живых. Наверное, это значит, что образ Открытого Мира, увиденный мамой в одном из промежуточных миров, не имеет отношения к тому, что случится на самом деле, если разрушить Границу. Это не пророчество, а материализация маминых страхов, как у всех при переходе Границы.

– И чем ты теперь занимаешься? – спрашивает Марина. – Закончил школу, в какой-нибудь мертвый университет поступил?

– Школу закончил, – кивает Майк, – а поступать никуда не стал. Зачем? Я бы отправился куда-нибудь к вам в университет, но это пока невозможно. Но я могу себе позволить небольшие самостоятельные исследования – на деньги, что остались от Орлока.

Гоша слушает Майка вполуха. Почему мне раньше не приходило в голову, думает он. Каждые мертвые джинсы, каждая мертвая видеокассета, любая мертвая вещь, пересекающая Границу, тем самым ее разрушает. Чем больше мертвых путешествуют между областями, чем больше живых проникает в Заграничье – тем слабее Граница, тем больше сил нужно прилагать, чтобы ее сохранить.

А значит, то, о чем мечтает Ника, куда реальней, чем мы думали. Можно даже сказать, что, если ничего не изменится, Разрушение Границы неизбежно.

– Исследования в какой области? – спрашивает Лёва.

– В той, которая меня напрямую касается. Трансграничные путешествия и проникновение времени в различные области нашего мира.

Гоше хочется позвать Нику на кухню и рассказать о том, что он сейчас понял. Он пытается поймать ее взгляд, но увы – Ника сосредоточенно слушает.

– Обычно такие работы строго засекречены, – продолжает Майк. – Но я наладил контакты с независимыми исследователями в разных мирах. Собрал большой массив информации, но еще не приступил к анализу.

– Ну что же, – говорит Марина. – Будем рады оказаться тебе полезными.

– При чем тут «полезными»! – машет рукой Майк. – Я просто страшно рад вас видеть! Даже несмотря на весь этот балаган с посылкой.

И тут Майк смущенно улыбается – и Гоше на мгновение кажется, будто времени здесь по-прежнему нет и перед ним сидит тот же самый Майк, что и шесть лет назад, – первый мертвый, которого Гоша увидел в жизни.

5

Днем Главный парк совсем не похож на коварное ночное прибежище джетов. Бездомные попрятались с глаз подальше, а может, ушли побираться на улицах Вью-Ёрка. По асфальтовым дорожкам в обнимку гуляют парочки, чернокожие няньки в белых кружевных передниках катят коляски с младенцами, бегают, едва не сбивая прохожих с ног, дети постарше, проезжают, сверкая хромированными спицами велосипедов, подростки. Греются на солнышке старички-пенсионеры, пьют неизвестно что студенты, от греха подальше спрятав бутылки в коричневых бумажных пакетах, а мимо везет тележку продавец мороженого.

– Хочешь? – спрашивает Лёва.

Марина колеблется. Мороженого, конечно, хочется, но все-таки оно здесь страшно дорогое. Десять порций – и целые новые мертвые джинсы! Это же с ума сойти можно! Прекрасно без него обойдусь, не так уж сегодня и жарко. Да и вообще – зачем мне мороженое? Всего лишь баловство да приятное напоминание о детстве.

А с другой стороны, продолжает подсчеты Марина, вот, скажем, цены на хлеб или яйца. Получается та же история! Два раза вчетвером позавтракали – считай, новую юбку съели! И, выходит, если сегодня откажусь от мороженого, завтра, по той же логике, надо отказаться от сыра и молока, а послезавтра вообще уморить себя голодом. Буду я модная, но голодная. Во всем мертвом – а сама вся полумертвая.

Ну уж нет! Марина решительно кивает Лёве: была не была, покупаем!

Пока Лёва стоит в очереди, Марина раздумывает о деньгах. Все-таки странно, думает она, что мы живем здесь на деньги Орлока Алурина. Дважды мы убивали его, трижды он чуть не убил нас – а теперь его сын снял нам квартиру, да еще выдал каждому по сто толлеров в неделю. Сказал: сами решайте, то ли это плата за то, что поделитесь со мной информацией о пересечении границ, то ли просто дружеский подарок. Спросить Марину – пусть лучше дружеский подарок: не все, что знаешь, охота рассказывать, и тем более Майку, который, хотя вроде и друг, пару раз крепко их подвел.

Лёва возвращается к скамейке с двумя вафельными рожками. Вкусно!

Впрочем, мороженое – не одежда. Вон, мертвые вещи всегда лучше наших, а насчет мороженого – это еще надо распробовать.

– Помнишь, – говорит Лёва, – рядом со школой был киоск? И мы там всегда после уроков покупали стаканчик за девятнадцать копеек?

– Ага, – кивает Марина, – если деньги были.

– Точно! – смеется Лёва. – А если денег было совсем много, мы по дороге это мороженое съедали и в следующем киоске покупали еще порцию!

Марина вспоминает, как в конце августа перед восьмым классом все вчетвером они ели мороженое, гуляя по зеленым столичным бульварам и пустым летним улицам. Они только вернулись с Белого моря, только похоронили Зиночку – и еще не знали, что их ждет.

В одном, впрочем, мы не ошиблись, думает Марина: мы по-прежнему вместе, пускай и по другую сторону Границы.

Сегодня совсем не хочется думать, что будет дальше.

Солнце яркое, трава зеленая, ветер шелестит в кронах, пробежала по поляне белка, серой молнией взлетела на дерево. Прислонившись к стволу, целуются парень с девушкой – да так увлеченно, даже белку не заметили.

Белка их, наверно, тоже не заметила, а вот Марина не может отвести глаз: по ту сторону Границы она никогда не видела, чтобы целовались так бесстыдно, да еще прямо посреди парка. Парень с длинными волосами, а девушка, наоборот, пострижена коротко, почти что наголо: только нежный рыжий пух на затылке вспыхивает в солнечных лучах. На парне – кроссовки, синие джинсы и белая футболка, на девушке – клетчатая рубашка, кожаные штаны и туфли на высокой платформе.

Сидя на скамейке, Марина с Лёвой едят мороженое, и Лёва рассказывает, что вчера взял у Майка почитать умную книгу про фрактальную структуру Заграничья:

– Ну, общую идею мы поняли давно, но там есть интересные детали. Скажем, из математики известно, что при некотором наборе параметров фрактальные множества вырождаются, проходя через точку бифуркации, в хаотические динамические системы…

Марина ждет, пока растает на языке мороженое, и наблюдает за парочкой. Как только им дыхания хватает? Они же так уже минут пять, если не все десять. Время, что ли, засечь?

А ведь я впервые в жизни поцеловалась с Майком, думает Марина. Той страшной ночью, в кладовке заброшенного дома. Мы думали, что сейчас погибнем или больше никогда не увидимся – а вышло наоборот: все время встречаемся. И почти шесть лет назад, когда прощались, он попытался меня поцеловать и прошептал, что всегда будет меня любить… он-то думал, что вся его мертвая жизнь – такое бесконечное «всегда», а оказалось – как у всех, сегодня одно, завтра другое. Кажется, больше он меня не любит – вот и хорошо. Да, я с ним поцеловалась, но я его никогда не любила. Не в моем вкусе, и вообще – какая любовь с мертвым?

– Детали тебе, наверное, не так интересны, – говорит Лёва (кстати, это первая фраза за последние несколько минут, в которой Марина поняла все слова), – но если вкратце, мы можем предположить, что где-то на периферии Заграничья должны существовать области динамического хаоса, чрезвычайно важные как с теоретической, так и с практической точки зрения. У меня даже есть гипотеза…

Парочка наконец разлепилась: девушка оборачивается, и Марина узнает Кейси, девушку-джета, с которой они с Доктором разговаривали на берегу озера. Марина машет, и Кейси, взяв своего спутника за руку, идет к скамейке.

– Привет, Кейси, – говорит Марина.

– Привет, – отвечает та. – Ты Марина, правильно? А твой друг – Марк… нет, постой, не Марк… Лёва!

– Верно, – кивает Марина.

Парочка стоит совсем близко. Они держатся за руки, и видно, как оба слегка перебирают пальцами, словно гладя кисти друг друга.

– Ну, добро пожаловать в парк, – говорит Кейси, – и приятного дня!

– Тебе тоже, – отвечает Марина.

Настроение испортилось. Глядя вслед удаляющейся парочке, Марина думает, что тоже хотела бы целоваться с красивым парнем, прижавшись спиной к шершавому стволу, чтобы вокруг бегали белки, над головой шумела листва, а в небе светило солнце.

А вместо этого приходится слушать лекцию про какие-то фракталы, злится Марина – и тут Лёва накрывает рукой ее колено. Марина оборачивается, и их взгляды наконец-то встречаются.

Марина словно впервые замечает, какие у Лёвы глаза – глубокие, светлые, опушенные рыжими ресницами.

В лучах солнца золотом вспыхивают Лёвины веснушки, и Марина успевает подумать: почему, почему, почему мы потеряли столько времени. А потом, обхватив Лёву руками, первая целует в растерянно приоткрытые губы.

Через несколько часов в предзакатных сумерках Майк найдет их на той же скамейке: они все еще будут целоваться.

6

Услышав, что в лесу под Вью-Ёрком, где-то в часе езды, пройдет большой концерт, Ника и Гоша одновременно представили грандиозный лесной сбор, как в мире живых, но, конечно, куда масштабней: здесь, чтобы послушать песни, не надо даже брать палатку – приехал утром, уехал вечером; понятно, народу будет полным-полно, лучше выехать заранее и занять места поближе к сцене – издали частенько ничего не разобрать: то ли певцы поют тихо, то ли микрофоны барахлят.

Они, конечно, ошибались.

Первые подозрения закрались у Ники еще в поезде. Вместо знакомых фигур в брезентовых куртках с нашивками электричка была заполнена полуголыми мужчинами в черной коже и рваных майках и девушками в вызывающе коротких юбках и обтягивающих штанах с кожаными подтяжками. Почти у всех головы были выбриты или украшены волосяными гребнями ненатуральных цветов – синий, алый, ядовито-зеленый. Уши, как у мужчин, так и у женщин, проколоты в десятке мест, в основном в дыры продеты обычные кольца, но почти каждый добавлял к коллекции инглийские булавки, иглы от шприцев, электрические резисторы. Все гоготали, хрюкали, ржали, орали и визжали – и эти звуки лучше всего подготовили Нику к концерту: едва они вошли в вагон, она поняла, что никаких лирических песен под гитару они с Гошей сегодня не услышат.

Концертов подобного масштаба они действительно раньше не видели. Десять с лишним тысяч зрителей заполнили поляну перед сценой – и, казалось, никакая музыка не сможет перекрыть многоголосый гул этой толпы, неуемной и буйной. Однако в назначенный час из развешанных по периметру динамиков обрушился девятый вал звука: с первого аккорда у Ники заложило уши, но она почти не заметила: звуковые волны шли через тело, словно каждая клетка превратилась в микроскопическое ухо, вибрирующее в такт музыке – если, конечно, можно было назвать это музыкой. Певцы, сменявшие друг друга на сцене, хрипели, визжали и выли; они катались в обнимку с микрофонной стойкой или делали вид, что расстреливают из нее публику, словно из ручного пулемета; гитаристы разбивали гитары, ударники швыряли со сцены обломки барабанных палочек, одно из выступлений завершилось (под восторженные завывания музыкантов и зрителей) торжественным сожжением рояля: не обращая внимания на полуголых девушек, водивших безумный хоровод вокруг горящего инструмента, клавишник играл, пока огонь не охватил весь рояль.

Одним словом, если бы Нике рассказали, что будет на этом концерте, она, конечно, никуда бы не поехала. Но сейчас она стоит посреди обезумевшей толпы, зажатая между Гошей и целиком затянутой в черную резину девушкой – и от восторга только слабо взвизгивает: голос она сорвала с полчаса назад.

Ух ты, думает Ника, ух ты, как здорово! Никогда, никогда я не слышала ничего подобного, да что не слышала – я даже не знала, что такое возможно! Ух ты! Ну же, еще, еще!

Ника вцепляется в Гошу и сипит ему в ухо: Правда, офигенно? – но Гоша не отвечает: то ли не слышит ни слова, то ли ему не так уж нравится концерт.

Не нравится – ну и не надо, с неожиданной злостью думает Ника (а волны свирепой ярости снова и снова проходят сквозь нее), я же такого никогда не слышала, со мной же такого никогда не было, ух ты, ух ты, никогда, никогда!

В этот момент взрывной аккорд втискивает зрителей друг в друга, прессуя в единую многоголовую массу – и Ника впервые перестает сомневается, что Граница будет разрушена, все барьеры опрокинуты, мир уничтожен и воссоздан заново, еще лучше, еще прекрасней. Впервые она напрочь забывает о старых обидах, об издевательствах пятнашек, об Арде Алурине и Зиночке, об ушедшей тете Свете, о погибших родителях; забывает свою печаль, свою тоску, свою скорбь, забывает боль и бессилие. Чистый, беспримесный восторг пронзает Нику, поднимает дыбом волосы, сводит судорогой тело. Еще, еще, – молит она. Только не останавливайтесь, только не прекращайте, еще, еще!

Пока меняются музыканты на сцене, Ника успевает подумать, что если б она могла выбирать, то, не задумываясь, выбрала бы ничего больше не успеть в этой жизни – не написать ни единой статьи, ни разу не поцеловать Гошу, никогда не увидеть ни друзей, ни коллег, ни брахо Ивана, – но уйти так, чтобы по ту сторону жизни и смерти снова оказаться здесь, в этой толпе, воскреснуть избавленной от всего прожитого, лишенной памяти и боли, навсегда остаться чистой, светлой, наполненной лишь яростью и восторгом.

Угасает финальный аккорд, последний раз содрогаются динамики, уставшие зрители расходятся, потерянно переглядываясь. Вцепившись в Гошину руку, Ника вместе со всеми бредет к железнодорожной платформе.

– Для меня это было немножко слишком, – говорит Гоша.

– А мне – в самый раз, – еле слышно сипит Ника.

Она с завистью глядит на других зрителей: они-то мертвые, они навсегда останутся в этом мире, всю вечность напролет будут приходить сюда, чтобы снова каждой своей клеткой испытать эти трепет и вибрацию. Что же они сделали в жизни, думает Ника, что заслужили такую награду? Как нужно жить – и как нужно уходить – чтобы очутиться здесь?

Она вглядывается в фигуры на дороге, и внезапно ее взгляд словно спотыкается… какая-то помеха, странный диссонанс. Взгляд скользит по толпе обратно – и снова сбой, где-то в том же самом месте! Что-то странное, неприятное, пугающее…

Мужчина в кожаных штанах, высоких ботинках и рваной майке. Такой же, как все: раскрасневшийся, возбужденный и усталый. Но что-то с ним не так. Что-то с ним очень не так.

Нике становится холодно. Видишь этого человека, хочет она спросить Гошу, но только еле слышно сипит. Гоша обнимает ее за плечи и шепчет: приедем домой – буду отпаивать тебя молоком! Но Ника уже знает: не будет ни молока, ни дома, а если она не поймет прямо сейчас, что не так с этим мужчиной, возможно, не будет ни ее с Гошей, ни даже Марины с Лёвой.

Хорошо, думает Ника, никто ничего не замечает, кроме меня. Даже Гоша. Я одна вижу то, чего другие не видят.

Значит, оно случилось, понимает Ника, – то самое, что обещал брахо Иван: я обрела ви́дение. Не зря, значит, каждый день выполняла упражнения – наверное, я уже и так была почти готова, но музыка дала последний толчок.

Хорошо, повторяет она, значит, теперь я могу видеть. Как учил брахо? Если вы поняли, что обрели ви́дение, и хотите его усилить, полуприкройте глаза и расфокусируйте взгляд. В конце концов, вы видите не глазами, лишние детали только отвлекают. И таким взглядом, одновременно расслабленным и концентрированным, еще раз посмотрите на объект, который первым с вами сконтактировал.

Первый объект, первый объект, думает Ника, полуприкрыв глаза, где же он, первый объект? Расфокусированным взглядом она обшаривает толпу – и на этот раз не спотыкается, а словно с размаху налетает на стену: вот он. Теперь она видит его – и, если честно, никогда не видела ничего подобного.

Прежде всего – это никакой не мужчина, вообще не человек. Не мертвый, не живой – никакой. Сгусток серого тумана, пыльный столб, распадающаяся амальгама зеркала, закопченный, потускневший хрусталь, дымчатое, помутневшее стекло – одним словом, нечто серое, лишенное плоти и содержания, заметное лишь потому, что способно отражать и отражаться.

Теперь, когда Ника видит это таким, какое оно есть, она замечает тонкие серые нити, расходящиеся от него во все стороны. Проследив за ними взглядом, она видит еще одну призрачную фигуру, потом еще и еще… нити соединяют их между собой.

Это сеть, понимает Ника. Мы все для них – улов. Или не все, а один или двое, те, кого нужно отфильтровать, выделить из толпы, спеленать в серый кокон, упаковать и доставить получателю.

Ника обнимает Гошу за шею и изо всех сил шепчет прямо в ухо:

– Надо выбираться!

– Так мы это и делаем, – отвечает Гоша, не различая тревогу в ее осипшем голосе. – Идем на станцию. Как нам еще выбраться?

Да! Только так и выбраться, понимает Ника. Не идти на станцию. Как угодно, но не идти вместе со всеми.

Ловцы, как уже называет их про себя Ника, не отличают намеченную цель от других людей, как обычные люди не выделяют из толпы самих ловцов. В своей охоте ловцы полагаются только на трепетание нитей, настроенных на вибрации добычи. Ника понимает: в толпе она с Гошей сможет пройти, не задев ни одной паутинки, но на платформе не выйдет сесть в поезд, избежав соприкосновения с сетью.

– Делай, что я говорю, – шепчет Ника. – Это очень важно, я все объясню потом.

Взяв его за руку, она начинает пробиваться сквозь толпу. Теперь Ника ясно различает серые нити, зато то и дело врезается в зрителей. После каждого такого столкновения Гоша начинает упираться.

– Куда ты меня тащишь? – шепчет он. – Ты что, с ума сошла? Объясни, что происходит!

Вместо ответа Ника поворачивает к себе его голову и смотрит сквозь него своим новым зрением. Что Гоша видит в ее глазах, Ника не знает, но он кивает и упавшим голосом говорит:

– Ну хорошо, пусть будет, как ты хочешь.

Теперь дело идет быстрее. Интуиция подсказывает Нике, что выход из толпы – самый опасный момент. Оглядевшись, она замечает деревянные мостки через глубокую канаву вдоль дороги.

– Туда, – шепчет она Гоше. – Давай за мной, быстро.

Согнувшись почти вдвое, Ника несколькими скачками выбирается из толпы и падает на дно канавы. Гоша валится на нее.

Ника молча показывает ему большой палец – мол, все прошло как надо, мы молодцы. Потом, приподняв голову, выглядывает: толпа, покрытая нитями, словно серым платком, медленно приближается к станции.

7

За полчаса до заката Майк, наконец, отыскивает Марину и Лёву. Они целуются, сидя на скамейке посреди Главного парка.

– Вот вы где! – кричит Майк, подбегая. – Я уже боялся, что вас не найду.

Влюбленные в недоумении оглядываются. Неужели уже так поздно, думает Лёва. И неужели я в самом деле всё это время целовался с Мариной?

Нет, конечно, они не только целовались. Задыхаясь и прерывая поцелуи, они бормотали слова, знакомые всем влюбленным, заурядные и каждый раз новые, звали друг друга по имени и придумывали новые, секретные имена, повторяли без конца «как хорошо!», «спасибо!», «любимая!», «родной мой!» и спешили поделиться воспоминаниями, которые еще недавно были раздельными, а теперь навсегда становились общими, этими вечными, как мир, «знаешь, как я заметил тебя впервые?», «а помнишь, я не пришла к тебе на день рождения?», «я написал тебе пять писем и ни одно не отправил», «я тогда впервые подумала, что, может быть…» – и, конечно, снова и снова возвращались к самому главному: «сколько же времени мы потеряли!», и спрашивали опять и опять: почему не год назад, почему не в Банаме, не на Белом море, почему, в конце концов, не в первом классе?

Теперь они смотрят на запыхавшегося Майка, и Лёва больше всего боится, что на этом всё и кончится: Марина поднимется с этой волшебной скамейки и станет недоступной, какой была еще сегодня утром. Лёва думает только об этом, совсем не разбирает, что говорит Майк, и лишь когда слышит Маринин голос, заставляет себя вникнуть.

– Повтори еще раз, – говорит она. – Почему нам нельзя домой?

– Потому что вас там ждут, – чуть не плача говорит Майк. – Там ловушка.

– Кто нас ждет? – спрашивает Марина, а Лёва думает, что можно никуда и не возвращаться, он вообще никуда не собирался отсюда уходить, но потом замечает, что Майк не просто напуган, а напуган чудовищно, будто он снова – маленький мертвый мальчишка, которого вытащили в мир живых прямо из кабинета Орлока Алурина.

– Я не знаю кто, – повторяет Майк. – Я не знаю! Я думал, вы у себя, хотел зайти… проехал две остановки на сабвее и вышел… и мне уже сразу было немножко нехорошо, а дальше с каждым шагом все хуже и хуже… я уж не знаю, что там у вас, но я даже не смог заставить себя войти в подъезд…

– Может, ты просто заболел? – говорит Марина. – Температура, все такое?

– Нет у меня никакой температуры, – отмахивается Майк, продолжая мелко дрожать. – Не обращай внимания, это я от страха.

– Но мы же не можем сидеть тут всю ночь только потому, что тебе стало страшно? – говорит Марина («Можем, можем!» – хочет сказать Лёва). – Я хотя бы сама должна проверить.

– Не надо проверять! – шепчет Майк. – Я тебя очень прошу: не проверяй, а? Пусть хотя бы Лёва сходит, он все же мальчик.

– При чем тут – мальчик он или девочка? – возмущается Марина.

Лёва сразу вспоминает все школьные ссоры, прошедшие под девизом «ну и что, что я девочка!», и почти кричит в ответ:

– Что значит «при чем тут мальчик или девочка»? Я, разумеется, не девочка! И бывают, кстати, моменты, когда это как раз очень важно!

Они начинают смеяться почти одновременно – так счастливо смеются люди, понимающие с полуслова самые глупые шутки друг друга. Бледный Майк ждет, когда пройдет этот неуместный приступ веселья. Марина резко перестает смеяться.

– А где, кстати, Гоша с Никой? – спрашивает она.

– Не знаю, – говорит Майк. – Вроде, с утра собирались на музыкальный фестиваль, куда-то за город.

– Должны скоро вернуться, – прикидывает Лёва, – если уже не вернулись. Так что нам придется, как минимум, пойти и их встретить.

– Сколько раз вам повторять! – кричит Майк. – Вам. Туда. Нельзя. Ходить!

– Хорошо, – вздыхает Марина. – Попробуем их перехватить у выхода из сабвея. Пошли.

Взяв Лёву под руку, она быстрым шагом направляется к воротам.

– Как ты, кстати, нас нашел? – спрашивает Марина Майка, идущего чуть в стороне.

– Как я тебя нашел? – эхом повторяет Майк. – Мне очень легко тебя найти: я же все-таки люблю тебя всю свою смерть.

Солнце уже село, когда они дошли до выхода. Ворота открыты, но с той стороны доносится рев моторов.

– Это джеты, – говорит Майк очень спокойно, и по его голосу Лёва понимает, что, видимо, сегодня их ожидают вещи куда страшней молодежной банды, чересчур ревниво защищающей границы своей территории.

– Ну, будем считать, что солнце еще не село, – говорит Марина. – Поговорю с ними про астрономию, в конце концов.

Лёва счастливо смеется – идея поговорить с джетами про астрономию кажется ему очень остроумной. Сейчас он готов дать отпор целой банде, но в полумраке у ворот парка всего четверо. Один из них – судя по силуэту, девушка – как раз слезает с мотоцикла.

– Ну, Руэри, – говорит она, – спасибо, что подвез. Сам не знаешь, как ты меня выручил!

– Ника! – почти одновременно кричат Лёва, Марина и Майк. – Что ты здесь делаешь?

– Этот вопрос я ей хочу задать уже часа полтора, – отвечает из темноты Гоша. – Но сначала у нее не было голоса, а потом мы ехали на разных мотоциклах, и разговаривать было затруднительно.

– Как я за вас волновался, ребята, – говорит Майк.

Хотя, конечно, меньше, чем за Марину, безмолвно продолжает за него Лёва.

– А чего за нас волноваться? – спрашивает Гоша. – Что, поезд с рельсов сошел? Случилось что-то?

– Да ладно, – отмахивается Майк. – Ничего особенного, я потом расскажу. Не будем задерживать ваших новых друзей.

Лёва видит, что Майк изо всех сил пытается подать знак Нике и Гоше: мол, дело серьезное, не надо при джетах.

Ника пожимает плечами:

– Мне кажется, Руэри и Грэди никуда особо не спешат – они, считай, на своей территории. Так что, может, твоя история им тоже понравится. А что касается нас, то все просто – на обратном пути у меня случился приступ агорафобии. Я поняла, что в переполненном поезде просто не доеду до Вью-Ёрка, упросила Гошу пропустить пару электричек – и тут-то мы и встретили Руэри и Грэди, которые нас любезно подвезли. Вот, собственно, и все.

– Понимаю, – говорит Марина, – у нас была похожая история. У Майка случился приступ квартирофобии, и он понял, что нам всем ни в коем случае не надо появляться у нас в квартире. На всякий случай я поясню для наших новых друзей, что вовсе не шучу: когда я говорю «фобия», я имею в виду «фобию», а не полицейскую засаду, например.

– Фобия, – поясняет Лёва изумленным джетам, – это необъяснимый и сильный страх. Может вызываться чем угодно: пауками, самолетами, замкнутыми пространствами.

– Толпами зрителей музыкальных фестивалей, – продолжает Гоша.

– Или квартирами, – прибавляет Марина.

– Чего-то вы излишне пугливые сегодня, ребята, – усмехается Руэри. – Мне теперь самому за вас боязно.

– А уж мне как боязно, – серьезно отвечает Ника. – И я вот думаю, что нам с нашими фобиями надо показаться врачу. Не знаете, где здесь ближайший доктор?

8

Что же это за день такой, думает Гоша. Сначала – чудовищный, безвкусный фестиваль. Ни текстов, ни музыки. Зрители – пьяные гопники, музыканты – тупые уроды, певцы – хриплые придурки. И самое ужасное – Нике очень понравилось. Надо будет ее как-нибудь сводить на футбол, раз она так любит незамысловатые развлечения.

Но дурацкий фестиваль – это, конечно, полбеды, там хотя бы понятно, что произошло: Нике понравилось, мне – нет, вот и всё, о вкусах, как говорится, не спорят. А дальше началось. Сначала мне отдавили все ноги, поскольку Ника решила, что не хочет ехать на электричке. И нет бы просто сказать – а она изобразила невесть что: вылупилась на меня и смотрела, как удав на кролика, заставила прыгнуть в канаву и лежать там минут десять, пока не подъехали двое джетов, один из которых, вообще-то, давно обещал начистить мне морду. И нет бы спокойно лежать дальше – ну, раз уж мы оказались в канаве, – а Ника выскочила, стала махать руками и едва ли не строить глазки. Оказывается, решила, что вернуться на байке с загородного фестиваля – отличная идея. Хоть бы меня спросила – впрочем, да, у нее голоса не было, спросить она как раз не могла.

Но сейчас-то к ней голос вернулся, соображает Гоша. Самое время узнать, что же там случилось.

Он нагоняет Нику, идущую чуть впереди с Руэри.

– Можно тебя на минутку?

– Конечно, – улыбается в ответ. Сейчас – сама любезность. Кто бы мог подумать, что часа полтора назад пыталась гипнозом загнать своего парня в канаву. Причем удачно.

Теперь они идут рядом, Руэри с Майком шагают впереди, Марина, Лёва и Грэди – замыкающими. Из восьми мест, где может ночевать Доктор, уже проверено пять.

– Прости, пожалуйста, – начинает Гоша, стараясь говорить как можно спокойнее, – ты можешь объяснить, что у нас сегодня происходит весь день?

– Про весь день объяснять долго, – говорит Ника, – а сейчас мы ищем Доктора, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Про твои фобии?

– Про свои фобии я сама все знаю. В частности то, что у меня их нет, – и, кстати, у Майка, я думаю, тоже. А вот Доктора я хочу спросить о том, как он ходил вглубь и что он там видел.

Час от часу не легче.

– Милая Ника, – говорит Гоша, – у тебя удивительные интересы, и я тебя за это люблю еще больше. Но тебе не кажется, что чем дальше, тем опаснее ты выбираешь себе, как бы это сказать, увлечения?

Ника резко останавливается.

– Ты что, дурак? – говорит она. – Какие увлечения? Что я себе выбираю? Ты что, не понимаешь, зачем мы отправляемся в глубинные миры?

– А мы отправляемся в глубинные миры? – говорит Гоша упавшим голосом.

– Давай я объясню с самого начала, – вздыхает Ника.

И она рассказывает. Сначала – как брахо Иван учил ее ви́дению, потом – о серых фигурах, потом – о том, как Майк почувствовал опасность в их съемной квартире.

– Если бы все это произошло в разные дни, был бы шанс, что это случайность. Но так очевидно, некто пытается изловить именно нас: и на концерте, и в квартире.

Вот теперь понятней, думает Гоша. Нас пытаются изловить невидимые пришельцы неизвестно откуда. Впрочем, есть и хорошая новость: моя девушка не сошла с ума.

– Послушай, – говорит он, – извини, что я на тебя накричал и вообще… вел себя как идиот.

– Да ладно, – улыбается Ника. – Ты же не можешь читать мои мысли. И не виноват, если я так орала, что у меня голос сел.

Из темноты появляется Руэри.

– У нас проблема, – говорит он. – Обыскали все лежки Доктора – нигде его нет.

– А из парка он не мог уйти? – спрашивает Майк.

– Нет, – отвечает Руэри, – Доктор не уходит из парка. Это для него дело принципа.

– Где же его искать? – спрашивает Ника. – Может, вы какое-нибудь место позабыли?

Руэри недовольно отмахивается – мол, ничего я не забыл, мне ли парк не знать?

– Да все понятно, – говорит Гоша. – Он, наверное, на острове.

– Так дождя же нет, – отвечает догнавший их Грэди. – Он только в дождь на острове ночует.

– Или когда прячет там кого-то, – настаивает Гоша. – Или когда хочет что-то взять со склада или отнести туда. Мало ли, какие у него причины.

Да и вообще, думает он, сегодня такой день, что я не удивлюсь, если у всех нас – ясное небо, а лично у Доктора – проливной дождь.

– Только не говорите, что вы организовали это шествие, потому что вам опять негде переночевать, – говорит Доктор, когда они слезают с плота.

– Переночевать нам, кстати, в самом деле негде, – отвечает Ника, – но мы, конечно, не только за этим пришли.

Гоша машет оставшимся на берегу Грэди и Руэри: мол, спасибо, что не бросили, мы добрались, не будем больше вас задерживать. Двое джетов прощально салютуют и растворяются в ночи.

На поляне Доктор извлекает из-под груды одеял скамеечку и садится.

– Берите одеяла и располагайтесь, – говорит он. – Ну и расскажите, что там у вас произошло.

Ника собирается начать, но Гоша предостерегающе берет ее за руку.

– Подождите, – говорит он Доктору. – Можно я сначала спрошу, почему вы сегодня ночуете на острове?

– А вы думаете, молодой человек, мой ответ приблизит вас к решению вопросов, которые вас беспокоят? – спрашивает Доктор.

– Да, – говорит Гоша. – Вы ведь отправились сегодня на остров, потому что почувствовали приближение чего-то необычного… конечно, не грозы и не дождя, скорее, какое-то вторжение… я бы даже сказал – вторжение из глуби.

Доктор молчит так долго, что Гоша уже беспокоится, не ошибся ли. Вдруг попал пальцем в небо, как с гипнозом?

Но нет, все верно.

– Вы хотите сказать, кто-то из вас почувствовал что-то похожее? – спрашивает Доктор.

– Два человека, – говорит Гоша. – Ника видела нечто после музыкального фестиваля, а Майк… впрочем, я не знаю толком, что с ним случилось.

– Я просто не смог даже подойти к дому, где вы живете, – виновато говорит Майк. – Так мне стало страшно.

– Теперь вы понимаете, Доктор, почему я спросил? – говорит Гоша. – Если эти аномалии повсюду, это какая-то глобальная угроза. А если они только вокруг нас – значит, нам надо что-то предпринять и к чему-то приготовиться.

– И, похоже, – говорит Ника, – вы единственный, кто знает, к чему нам готовиться.

Как все-таки приятно, когда Ника снова может продолжить мою мысль, а я – ее, думает Гоша. Хотя бы в этом смысле сегодняшняя ночь обещает быть лучше, чем день.

– А почему вы считаете, – спрашивает Доктор, – что ваши аномалии имеют отношение именно к моим путешествиям вглубь?

– Понимаете, – говорит Марина, – мы довольно много видели в этой жизни. И я видела, и Майк, и, уж конечно, Ника. Если честно, мы даже однажды имели дело с тварями из глубинных миров, или, как вы это называете, из глуби. И то, с чем мы встретились сегодня, нам незнакомо. Поэтому мы думаем – может, это и в самом деле вторжение из глубинных миров? Ну, или персональная охота на нас.

– А кто вы такие, чтобы на вас персонально охотиться? – спрашивает Доктор. – Вы же не ожидаете, что я расскажу свою историю, не услышав вашей?

– Ох, – говорит Марина, – наша история длинная. Но если хотите…

9

Когда Марина заканчивает рассказ, Доктор некоторое время молчит, а потом произносит:

– Да, ребята, я, конечно, понимал, что пришли вы сюда из какого-то странного мира, но чтобы вот так… с той стороны Границы… наверно, я таких притягиваю.

– А вы уже встречали… живых? – спрашивает Ника.

Доктор кивает:

– Встречал. Одного. Из-за него-то я и здесь.

– Расскажите, – просит Марина, – теперь ваша очередь.

Доктор вздыхает:

– Я звал его Тим, но его живое имя было Тимофей. Его привезли к нам ночью, было как раз мое дежурство. Полицейские подобрали его на улице, его трясло, как в лихорадке, и то и дело рвало. Говорил он с трудом и был похож на бродягу – грязная одежда, спутанные волосы… почти как я сейчас. Я часто об этом думаю: я специально выбрал нынешнюю жизнь, чтобы быть похожим на Тима – или Тим явился мне пророчеством о моем будущем? Не смейтесь, – добавляет Доктор, хотя никто даже не улыбается, – не смейтесь. Мы же ничего не знаем о времени, и, значит, можно предположить, что какие-то отражения, отблески нашего будущего встречаются нам в нашем так называемом настоящем. Иногда их называют знаками, так и говорят: я видел знак, – но людей, которые умеют их распознавать, очень мало – их-то, наверное, и называют прорицателями, пророками и так далее.

Я не умею распознавать будущее, думает Марина. Конечно, сейчас легко сказать, что я с самого начала знала, что Лёва влюблен в меня, а я полюблю его, – но нет, это неправда. Да и вообще, я же помню, в седьмом классе он был влюблен в Нику, хотя вот сегодня он говорил, что еще в начальной школе был влюблен в меня, даже хотел мое имя на сумке написать и нарисовать сердце. Вот если бы написал – это был бы знак? Вряд ли. Я бы только посмеялась тогда, вот и всё. Нет, я не прорицатель.

– Но я – не прорицатель, – эхом ее мыслей продолжает Доктор. – Я тогда подумал только: еще одного бродягу черти принесли, вечно в ночное дежурство возишься со всякими уродами. Короче, я провел первичный осмотр без особого интереса… помню, обратил внимание на круглое пятно внизу живота и отметил в медкарте, что надо проверить пациента на кожные болезни. Потом дал противорвотное и жаропонижающее, попросил сестер взять анализы и занялся следующим пациентом. Как сейчас помню: строитель, упал с лесов и сломал обе ноги. Только под утро я зашел проведать бродягу, и вот тогда, наверное, все и началось.

Кажется, Доктор очень давно мечтал рассказать эту историю, думает Марина, и лучше бы нам спросить его раньше, потому что, мне кажется, времени у нас сегодня маловато. Но глядя на задумчивое старое лицо, по которому бродят алые отблески догорающего костра, она понимает, что торопить Доктора бесполезно.

– Он изменился за ночь. Температура спала, и теперь он лежал совсем спокойно. Не просто спокойно – можно сказать, излучал покой. Улыбался расслабленно, словно был на пляже, а не в палате, где на соседней койке стонал строитель, а из коридора доносились пьяные вопли. Спасибо, доктор, сказал он мне, я рад вас видеть. Думаю, мне легче, и я могу идти. Многие бродяги, едва спадает жар, хотят сбежать из больницы, и, если честно, это обычно злит врачей, потому что мы же не тюремщики – держать кого-то насильно, но отпусти такого – и завтра его снова привезут. Но тем утром я улыбнулся в ответ и сказал без тени раздражения, что пока не придут результаты анализов, мы никуда его не отпустим. Хорошо, ответил он, я могу побыть и здесь. Если вы – мой врач, давайте познакомимся, меня зовут Тимо… Тим, поправился он. Многие жители Вью-Ёрка меняют имена, чтобы они были понятней и благозвучней, поэтому я не обратил внимание на эту оговорку. Рад знакомству, сказал Тим, присаживайтесь – если у вас есть время, расскажите мне о своей жизни: как вам во Вью-Ёрке, нравится ли вам ваша работа.

Никто из пациентов никогда не задавал мне таких вопросов – и, наверное, поэтому я растерялся, присел на стул и стал рассказывать, что работа, конечно, хорошая, но тяжелая, особенно ночные дежурства… короче, и не заметил, как прошли мои полчаса, и в палату заглянул коллега, чтобы принять дежурство. Я сам удивился, что мне вовсе не хочется уходить, и я с удовольствием поболтал бы с Тимом еще. В те два дня, что я не был в больнице, я то и дело вспоминал его, недоумевая – чем же зацепил меня этот бродяга? Снова выйдя на дежурство, я понял, что с нетерпением жду новой встречи. Но, увы, Тим выписался за несколько часов до моего прихода – анализы нормальные, температура больше не поднималась, мои коллеги решили, что у него было обычное отравление. Сам не знаю почему, я огорчился.

– Но вы встретились снова? – спрашивает Марина.

– Да, – кивает Доктор, – где-то через месяц. Опять было мое дежурство, и мне сказали, что в приемном покое какой-то мужчина хочет меня видеть. Я спустился и даже не сразу узнал Тима: на этот раз он не напоминал бродягу, был неплохо, я бы даже сказал, не без изящества, одет, борода подстрижена, длинные волосы убраны в хвост. Он улыбнулся мне и сказал, что ему нужна моя помощь. Я предложил ему пройти в кабинет, и там он попросил меня выписать рецепт на мамаверин, такое слабое обезболивающее, или, точнее, спазмолитик… честно говоря, ничего особенного, во многих областях его продают без рецепта, да и у нас принимают все подряд при головной боли или сильных спазмах. Если бы Тим сказал, что у него болит голова, я бы тут же дал ему рецепт, но он просто попросил меня и улыбнулся – и я тоже улыбнулся в ответ и спросил, что у него болит. И тогда Тим сказал: доктор, у меня ничего не болит, вы мне нравитесь, и я не хочу вам врать. Вообще-то я могу без него обойтись, но вы сами видели, в каком я бываю состоянии после перехода. Какого перехода, спросил я, хотя, кажется, в глубине души уже знал ответ.

– Тим умел переходить из области в область? – спрашивает Ника. – С помощью мамаверина?

– Тим умел путешествовать, – отвечает Доктор. – Как и вы, он был с той стороны Границы, из мира живых. Во всех областях он разыскивал других путешественников – считал, что, объединившись, они смогут изменить мир.

– А во Вью-Ёрке нашел кого-нибудь? – спрашивает Марина.

– Да, – кивает Доктор. – Он говорил, что колдуны-зантеро тоже умеют пересекать границы. И еще он считал, что у меня богатый потенциал… мне кажется, тут он ошибался, хотя – кто знает? Я ведь в самом деле много путешествовал после знакомства с ним.

– У него был какой-то прибор? – спрашивает Марина.

– В том-то и дело, что нет! Тим случайно открыл новый способ путешествовать, о котором до него никто не знал. Тим был химик, фармацевт, разрабатывал новые лекарства – и однажды случайно… короче, детали не важны, суть в том, что не нужно никаких приборов, никаких долгих тренировок, никакого обучения, как у зантеро… просто берешь такую пластину, типа пластыря, – и Доктор показывает пальцами в воздухе круг несколько сантиметров в диаметре, – клеишь на тело и ждешь, пока она впитается… и происходит скачок… переход… Тим говорил, что никогда не знаешь, куда попадешь, но если долго тренироваться, можно этим немного управлять.

– Это как раз понятно, – кивает Марина. – Все способы перехода в этом смысле устроены одинаково: концентрация, визуализация и всё такое.

– А куда надо клеить? – спрашивает Ника. – На два пальца ниже пупка?

Доктор смотрит на нее с уважением:

– Да, именно. То есть можно и в другие места, но вот сюда – лучше всего, – и он тычет пальцем в низ живота.

– Узел фикса, – чуть слышно говорит Ника.

– А мамаверин, – спрашивает Марина, – зачем нужен?

– Чтобы меньше тошнило, – улыбается Доктор. – Все-таки переход – такое дело… ну, вы знаете.

– Вы дали Тимофею таблетки, и он ушел, – торопит Марина. – А потом снова вернулся?

– Нет, – качает головой Доктор, – Тима я больше не видел. В тот день мы проговорили несколько часов, и, уходя, он оставил мне десять этих дисков. Сказал, что я обязательно должен попробовать… видимо, он не знал, что на мертвых диски действуют иначе. Мне ни разу не удалось переместиться в другую область, меня отбрасывало все дальше и дальше вглубь.

Он говорит это слово так, как Павел Васильевич говорил «война», думает Марина. Очень страшное – но самое главное, что было в жизни.

– И что там? – спрашивает она. – В прошлый раз вы говорили, что там нет форм, расщепление и чистый хаос. Но тогда зачем вы снова и снова туда ходите?

Доктор пожимает плечами:

– Я не знаю. Интерес исследователя? Любопытство? Желание проверить себя? Мысль о том, что в глубине скрыты ответы на все вопросы, которые люди даже боятся себе задать?

Марина кивает.

– Но там есть… жизнь? – спрашивает она. – Живые существа? Мы видели монстров, но, может, есть и другие… сущности?

– Есть ли там живые существа? – переспрашивает Доктор. – Конечно. Люди. Чудовища. Ангелы. Божества. Прекрасные девушки. Безобразные уроды. Кентавры, русалки, гарпии, драконы… там есть всё. Любая форма, которую мы можем помыслить, берет начало в глубине. И то, что мы не можем помыслить, тоже прячется там. И они… они бесконечно превращаются друг в друга. И сам ты, попадая туда, тоже перестаешь быть собой и становишься… я же говорил: как разноцветные бензиновые пятна на воде. И наоборот: любой предмет или любое существо, перенесенное из глуби сюда, приобретает здесь некую форму. Не знаю, окончательную или нет.

– Да, – говорит Гоша, – Орлок говорил о том же!

Орлок! – вспоминает Марина. Орлок поднялся из глубинных миров – и теперь охотится за нами.

– Я приносил оттуда сувениры, – продолжает Доктор, – но никогда не угадаешь, чем они станут здесь. С другой стороны, вот что странно: когда приносишь что-то из глуби, и оно превращается здесь в то, чего ты раньше никогда не видел, сразу понимаешь, что это, зачем и как им пользоваться. Когда я это сообразил, некоторое время даже думал о том, как путешествия вглубь могут изменить науку и технологии… но потом потерял интерес.

Марина уже не слушает. Одна мысль не дает ей покоя: если мы хотим спастись, надо отправиться вглубь и уничтожить Орлока в его логове!

– Как убить тех, кто там живет? – спрашивает она. – Стрелять в голову? Целить серебряным ножом в сердце? Утопить в расплавленном металле?

Доктор качает головой:

– Не думаю. Любое оружие, сделанное здесь, не должно причинить им вреда. Отрубив им голову здесь, мы всего-навсего вернем их назад, вглубь, фактически – домой. Подумайте сами: по сути своей оружие – лишь способ инициировать необратимый переход. Если вы убьете меня – я стану дважды мертвым, я отправлюсь вглубь. А эти существа и так живут в глубине, по ту сторону любых границ. Границы для них не существуют, как ограды парка не существует для птиц, которые летают достаточно высоко.

Марине становится холодно: то ли от того, что костер почти погас, то ли от слов Доктора.

– Все равно должен быть способ, – слышит она голос Лёвы. – Хаос – это просто нелинейный отклик. Возможно, их убивает не пуля, а наоборот, поцелуй или объятье.

– Я не знаю, – отвечает Доктор. – Я слышал однажды в глубине, что бесконечный процесс превращения может быть остановлен, если две сущности взаимно аннигилируются, растворят свои частицы в первозданном хаосе. Возможно, слово «поцелуй» не очень хорошо подходит, но вот «объятье»… очень может быть.

Марина краснеет: ей кажется, что Доктор смотрит на нее. Ну да, очень может быть, что он видел их с Лёвой днем – они же несколько часов целовались посреди парка. Видимо, Лёва думает о том же: в темноте он незаметно пожимает Маринину ладонь.

– Вы спросили, почему я снова и снова отправлялся вглубь, – говорит Доктор. – Я думаю, потому, что там гибель и объятие едины. То, что пугает нас, и то, что нас восхищает, там неотличимо друг от друга. Любовь, страх, ненависть, сострадание, желание… все твои чувства возвращаются к тебе одним большим, невероятным чувством… оно переполняет тебя до краев… ты исчезаешь и вместе с тем… вместе с тем становишься собой. Нигде я не был таким… таким наполненным. Таким подлинным.

Голос Доктора дрожит от волнения, и Марина отвечает на Лёвино пожатие, словно хочет сказать, что сегодня на скамейке они и так были подлинными, безо всяких путешествий.

– Тише! – вдруг говорит Ника. – Вы не слышите?

Марина прислушивается: нет, ничего, только ночная тишина.

– Они здесь, – говорит Ника. – Ловцы. Они нас нашли.

– Может, тебе мерещится? – спрашивает Марина и слышит тихий всхлип, совсем рядом.

Оборачивается – да, это Майк. В свете догорающего костра закрыл лицо руками и мелко вздрагивает. Тоже знает: ловцы здесь.

– Мы будем драться! – говорит Гоша.

– Ты же слышал – их нельзя победить, – шепчет Майк. – Их не берет никакое оружие.

– Никакое оружие не убивает их навсегда, – говорит Доктор, и неожиданно голос его решителен и бодр, – но их можно отбросить обратно вглубь, откуда явились. И я знаю как.

Он роется в куче тряпья под куском многоэтилена и вытаскивает крупный, матово поблескивающий шар.

– Что это? – спрашивает Гоша.

– Ртутная бомба, – говорит Доктор. – Сувенир оттуда. Конечно, в глубине это скорее была такая крупная жаба… прекрасная и пугающая, как всё, что я там видел.

– Вы знаете, как ею пользоваться, – говорит Лёва, и это скорее утверждение, чем вопрос.

– Да, – очень серьезно кивает Доктор, – я знаю, как ею пользоваться, и знаю, что будет, когда я ее взорву. И вам тогда, молодые люди, лучше быть подальше. Я, пожалуй, сумею немного задержать этих, как вы их называете, ловцов – но вам надо торопиться.

– Вы тоже их видите? – шепотом спрашивает Ника.

– Я их не вижу, – говорит Доктор, – но я их чувствую. Когда они появились, мне показалось, что я снова там… даже здесь от всех пришельцев из глуби исходит такая эманация…

Ника подходит к Доктору и обнимает его за плечи.

– Я тоже их чувствую, – говорит она, – но мне просто страшно…

– Их много? – спрашивает Марина. – Они повсюду?

Ника качает головой:

– Еще нет, они только собираются. Они же не видят нас, только догадываются, где мы, примерно как и мы о них.

– Но дорога к плоту свободна, – говорит Доктор. – Уходите. А я разложу здесь свои сувениры, свою коллекцию… они не смогут удержаться, они клюнут на эту приманку!

– И когда они соберутся… – начинает Марина.

– О, когда они соберутся, – откликается Доктор, – когда они соберутся – я взорву вот это, и они возвратятся туда, откуда пришли: вглубь!

Нет, думает Марина, он произносит это слово совсем иначе, чем Павел Васильевич говорил «война».

– Чего мы ждем? – говорит Гоша. – Давайте скорей на плот!

Обняв Нику, он ведет ее за собой к берегу. Лёва и Майк спешат за ним.

– А что будет с вами? – спрашивает Марина Доктора.

– Со мной? – голос звенит от волнения. – То же, что и с ними! Надеюсь, я тоже отправлюсь туда… вглубь…

Да, понимает Марина. Вглубь. Так влюбленный произносит имя любимой. Так древние люди шептали имена своих богов.

– Вглубь, – повторяет Доктор. – Домой.

10

Яркая вспышка швыряет их в траву. Из-под полуприкрытых век Ника видит, как воздух, сгущаясь, устремляется к центру озера, где еще недавно был остров, а теперь крутится гигантская воронка, разверстые ворота в глубинные миры, и они засасывают, поглощают все предметы и всех существ, которые оттуда поднялись. Своим новым зрением Ника видит, как множество мелких искр – светящихся насекомых? – проносится над их головами туда, где Доктор, взорвав ртутную бомбу, пробил дыру в ткани этого мира, на несколько мгновений открыв ход вглубь.

Эти искры, думает Ника, – они же, наверное, все время здесь были? Может, искали нас, подавали сигналы ловцам? Мелкие, невидимые шпионы.

– Надо идти, – говорит Марина, поднимаясь. – Если мы хотим спастись, надо атаковать. Самим спуститься туда и уничтожить Орлока, застать его врасплох, когда он не ждет.

– У вас не получится, – говорит Майк. – Никто не умеет путешествовать в глубинные миры.

– Нет, неправда, – вдруг вспоминает Ника. – Сенёра Фернандес говорила о колдунах-зантеро… и Тим тоже говорил о них Доктору. Мы пойдем к Фернандесам и попросим их провести нас на Зантерикос, большой праздник Матери-Ящерицы.

– Вы чокнутые, – говорит Майк. – Белые люди не ходят на Зантерикос. Ни живые, ни мертвые не ходят вглубь. Вспомните Доктора – он же чокнутый! А был, наверное, успешный врач, пока не начал шляться туда-сюда!

– Понимаешь, Майк, – говорит Гоша, – ты, наверное, даже прав. Но у нас нет другого выхода. Через день или через неделю все шпионы Орлока снова будут здесь. Мы же не можем бесконечно от них бегать? Да и второй ртутной бомбы у нас нет. Поэтому мы выбираем битву – а биться всегда лучше на своих условиях.

– Да, – кивает Марина, – это основы стратегии. Нас этому еще на первом курсе учили.

Ника фыркает. На первом курсе! Гоша вот и без всякой Академии знает!

– Пойдемте, – говорит Лёва и берет Марину за руку.

Только сейчас, в серебристом свете трепещущей поверхности озера, Ника замечает, как эти двое смотрят друг на друга.

– Пойдемте, – повторяет она за Лёвой, и впятером они идут туда, где деревья нависают над оградой. Вскарабкавшись по ним, прикидывает Ника, можно выбраться из парка, не дожидаясь открытия ворот.

– Доброе утро, сенёр, – говорит девочка.

– Доброе утро, Анита, – отвечает смуглый и поджарый бармен. Расстегнутая на три пуговицы рубашка, темно-синий платок завязан вокруг головы, уже седеющая щетина.

– Меня прислала мама, – говорит Анита Фернандес. – Это наши друзья, их надо провести к зантеро Ху…

Бармен поднимает руку:

– Держи язык на привязи, дочка!

– К сенёру Хуану, – поправляется Анита. – Мама сказала: им надо. Великая Мать-Ящерица тоже так считает.

Бармен вздыхает, потом открывает покосившуюся дверь возле стойки. На мертвом языке на двери написано «Только для персонала».

– Знаешь дорогу?

Анита кивает и, переступив порог, манит Нику и ее друзей за собой.

Сначала они идут вдоль ящиков, плотно обступающих проход с двух сторон – того и гляди упадут. Ника удивляется: кто бы мог подумать, что колдуны-зантеро прячутся в подсобке бара.

В комнате, забитой мешками, Анита останавливается.

– Кажется, здесь, – говорит она, оглядываясь.

Ника тоже смотрит: белесые мешки с мукой, сетчатые упаковки капусты, моркови и еще каких-то неизвестных овощей, плотные коричневые мешки с сухими бобами…

– Помогите сдвинуть, – говорит Анита, указывая на один мешок.

Гоша и Лёва оттаскивают его в сторону, а под ним – Ника так и думала! – крышка люка. Анита распахивает ее – и в глаза ребятам ударяет тусклый свет.

– Спускайтесь, – говорит она.

Марина скрывается первой, Лёва, едва не оттолкнув Гошу, спешит следом. Ника спускается четвертой – за ней Майк и Анита. Ника глядит вниз: лестница, обыкновенная деревянная лестница из двух жердей и поперечных ступенек, спускается с высоты третьего или четвертого этажа. Внизу, похоже, обычный задний двор – а Ника-то была уверена, что они и так на уровне земли!

Спустившись, она озирается: дворик зажат между высокими домами, в углу свалены пустые коробки, в небе яркое солнце. Стоп! Что за ерунда? Откуда солнце? Когда Анита привела их в бар, едва рассвело!

От изумления Ника не сразу замечает темнокожего старика, привалившегося спиной к пирамиде из ящиков. Кожа задубела на солнце и вся в морщинах, точно шкура носорога. Седые волосы заплетены во множество косичек-гирелей; в такую же косичку заплетена борода – на самом кончике поблескивает темная бусина.

– Зантеро Хуан, – говорит Анита, – мама просила помочь этим людям. И Великая Мать-Ящерица тоже просит. Мама шлет вам курицу, черную, как ночь, и быструю, как молния в ночи.

Из заплечного мешка девочка в самом деле вынимает курицу – обычную курицу-пеструшку, со связанными лапами. Черная, как ночь, и быстрая, как молния? Не сказала бы, думает Ника.

– Спасибо, Анита, – говорит зантеро, и непонятно откуда в его руках появляется нож. – Дай сюда курицу!

Девочка протягивает курицу колдуну. Высоко подняв курицу за ноги, зантеро пристально смотрит ей в глаза. Курица разевает клюв и слабо кудахчет.

– Понимаю тебя, сестра, – говорит зантеро и одним движением ножа разрезает веревки у курицы на лапах. – Дар Великой Матери-Ящерицы принят, теперь ты свободна.

Он опускает птицу на землю, курица тут же вскакивает и вприпрыжку убегает.

– Спасибо, Анита, – говорит зантеро. – Ты можешь идти, а гости расскажут мне, зачем пришли к нам… оттуда.

Было бы смешно надеяться, что колдун не догадается, кто мы, думает Ника. С первого взгляда понятно, что у него с ви́дением нет никаких проблем.

Зантеро Хуан смеется, и его тихий смех дребезжит. Бусина на кончике бороды покачивается вверх-вниз, и Ника не может отвести от нее глаз. Возможно, просто не хочет слушать то, что говорит зантеро, – так ей не нравятся его слова.

– Вы меня насмешили, – поясняет Хуан. – Я не отправлю вас вглубь, какие бы страшные истории вы ни рассказывали. Я вижу, что вы напуганы, и верю в ваш страх – в ваш страх, но не в вашу историю. Страх сочиняет свои истории – и это плохие истории, не надо им верить.

– Наша история в самом деле плохая, – отвечает Марина, – но она правдивая. Вы сами видите – мы пришли из мира живых, мы уже были здесь, и были во многих областях вашего мира. Нас не так легко напугать – и если мы напуганы, значит, опасность реальна. Так же реальна, как наш страх.

– Сколь ни реальна опасность, – говорит зантеро, – ее нельзя даже сравнить с тем, что вас там ждет. Неподготовленный человек не выдерживает в глубинных мирах и нескольких минут, он распадается или сходит с ума. Туда могут ходить только великие шаманы.

– А Доктор? – говорит Марина.

– Доктор мог стать великим шаманом, а стал безумцем. Глубь разрушила его разум.

– Неправда! – возмущается Марина.

Она не умеет с ним говорить, понимает Ника, она пытается его переспорить, а надо задавать ему вопросы, как я задавала брахо Ивану.

– Простите мою подругу, – говорит Ника. – Иногда она чрезмерно горяча и несдержанна. Она не следует по пути дыхательных практик, но она – великий воин. Простите ей, что ваша мудрость скрыта от ее глаз пеленой гнева.

Зантеро Хуан кивает (бусинка опять – вверх-вниз):

– Я не держу зла на твою подругу. А что скажешь мне ты, юная ученица, идущая по пути дыхательных практик и тайного видения?

– Мне нечего вам сказать, – отвечает Ника, – я только хотела спросить: что будет, если граница между нашими мирами и глубью рухнет? Если обитатели глубинных областей ринутся на нашу сторону?

– В древних преданиях сказано: из глубины моря выйдет зверь, который будет девой, чтобы повелевать всеми мирами сорок два месяца, – говорит зантеро. – Понимаешь ли ты, что значит «зверь, который будет девой»?

– Да, – кивает Ника, – это символ вечно меняющейся природы глубинных миров. Он придет из глубины моря, то есть из глуби. Говорят ли предания, когда это будет? Можем ли мы ускорить этот день? Должны ли мы замедлить его приход?

Зантеро Хуан снова смеется:

– Мы не можем ни ускорить, ни замедлить. Всему свой срок. Придет время – времени не будет, но сейчас время есть.

– Я понимаю, – говорит Ника, хотя понимает не до конца, как и с брахо Иваном. – Но если бы вы узнали, что в глубине кто-то собирает армию, чтобы вторгнуться сюда… тот, кто уже развязал однажды войну живых и мертвых… тот, у кого есть сила, желание и власть бросить эту армию в бой по обе стороны Границы, – что бы вы сделали?

– Я бы продолжал сидеть здесь, во дворе, – ответил зантеро. – Здесь тепло, здесь всегда светит солнце. Но тот, о ком ты говоришь… я знал только одного человека, которому хватило бы безумия и ненависти сотворить такое. Когда-то он жил во Вью-Ёрке, но уже покинул его – и даже в самых дальних областях давно не видели его следов.

– Человека, о котором вы говорите, зовут Орлок Алурин? – спрашивает Ника.

– Его зовут Орлок Алурин, – кивает зантеро Хуан, – и теперь я понял, почему ваш страх показался мне таким знакомым.

Он молчит, глядя, как пестрая курица, вернувшись, ищет что-то в пыли у Никиных ног.

– Если за вами гонится Орлок Алурин, – говорит старик, – я укажу вам проход вглубь.

– Благодарю вас, зантеро Хуан, – склоняет голову Ника.

Старик смотрит на Марину: та улыбается.

– Зря радуешься, дочка, – говорит он. – Всё, что я сказал о глуби, – правда. Неподготовленный человек не выдержит там и нескольких минут – но эта гибель будет лучше того, что ждет вас, попади вы в руки к Орлоку.

– Мы не погибнем там, – говорит Марина, – и он не убьет нас. Это мы убьем его.

11

Марина сидит, прислонившись спиной к теплой стене. В землю перед ней воткнут прутик – тень указывает на носок Марининого ботинка. Тень совершенно неподвижна, хотя прошло уже полчаса. «Здесь тепло, здесь всегда светит солнце», – сказал зантеро Хуан. У мертвых нет времени – и здесь, во дворе зантеро Хуана, его в самом деле нет. Вечный полдень, вечное лето.

– Майк, – зовет Марина, – подойди сюда.

Она не знает, сколько им еще ждать, пока сенёр Хуан приготовит все для Зантерикоса. Но одно решение Марина уже приняла.

– Ты должен уйти, – говорит она Майку. – Ты не пойдешь с нами.

– Вы не… доверяете мне? – отвечает Майк.

– Я тебе доверяю, – говорит Марина, – но ты же слышал: ты не выдержишь там и нескольких минут – а Орлоку ты не нужен. Он охотится за нами, а не за тобой. Оставайся.

– Ты всегда меня бросаешь… – голос Майка дрожит. – Я не хочу, чтобы ты уходила…

– Но я уйду, – отвечает Марина. – Мы уйдем. И уйдем без тебя.

Майк всхлипывает.

Сейчас он такой же, каким Марина помнила его все эти годы. Может, чуть подрос и раздался в плечах, но все равно не изменился – по-прежнему одинокий напуганный мальчишка. Давным-давно, вырванный из своего мира, он стоял в заброшенном доме, вздрагивая и повторяя «спасите, спасите меня!», давным-давно он плакал и просил прощения в школьном дворе… а когда-то прошептал Марине «ты самая лучшая на свете» и поцеловал.

В кладовке было темно, за дверью зомби собирались с силами для новой атаки, Марина была уверена, что сейчас погибнет, – и тут Майк нагнулся к ней, мертвыми и холодными губами прижался к ее губам, потом выдохнул Марине в самое ухо чуть слышное «я тебя люблю». И тут дверь затрещала, и зомби снова пошли на штурм. И до конца боя Марина вспоминала это «я тебя люблю», и изумление – неужели он в меня влюбился? – словно блокировало страх и придавало новые силы.

А теперь Майк стоит перед ней, слезы набухли в глазах, губы дрожат. Понимает, что сейчас уйдет, что если Марина велела уходить, он не сможет остаться, не сможет с ней спорить.

Марина поднимается. За прошедшие годы она выросла, теперь она выше Майка. Нагнувшись, она шепчет Майку в самое ухо, вспоминая его давние слова:

– Ты смелый, ты умный, ты красивый, – и, помедлив, добавляет: – Ты лучше всех… кого я здесь встретила.

А потом целует Майка в губы. От неожиданности Майк приседает, и Марина нагибается ниже, чтобы не прервать поцелуй. Обхватив Майка рукой, она заставляет его выпрямиться. Так они и стоят, обнявшись, замерев в долгом поцелуе. Майк зажмурился, а Марина ищет глазами Лёву, хочет подмигнуть: мол, это не всерьез, ты ведь понимаешь, правда? Ты ведь совсем-совсем не обижаешься? Но Лёвы не видно, только изумленная Ника замерла где-то на самом краю зрения, мигни – и пропадет.

Внезапно солнце исчезло, словно его выключили, и вспыхнули звезды. Двор погрузился во тьму, и Марина увидела огонь в трех небольших плошках, стоящих в пыли перед сенёром Хуаном и еще двоими зантеро – молодым человеком с длинными прямыми волосами и голубыми глазами, странными на смуглом лице, и полной негритянкой лет сорока в цветастом длинном платье.

Когда все четверо друзей приблизились, из темноты донесся дробный глухой стук – он нарастал, будто множество людей били в барабаны. Постепенно стук превратился в единый гул, стеной обступивший семь неподвижных фигур.

Марина не знала, сколько прошло времени, прежде чем на границе мерцающего света мелькнула первая тень… затем вторая… Словно что-то стелилось по земле, выныривало из темноты – и снова пряталось.

– О Великая Мать-Ящерица, – говорит зантеро Хуан. – Как велит обычай, в твою честь мы отпустили твою крылатую сестру. Она черна, как ночь, и быстра, как молния в ночи. Ее именем и твоим именем я прошу твоей помощи. Пусть твои дочери придут к нам, пусть принесут нам дары. Мы примем их с безграничным почтением и благодарностью.

Теперь Марина видит, что́ мелькает на краю тьмы: это маленькие ящерки. То одна, то другая тянет к огню острую мордочку, точно прислушивается к зантеро.

– О Великая Мать-Ящерица, – говорит второй зантеро. – Барабаны бьют в твою честь, их звук угасает и возвращается, точь-в-точь как ты, умирающая и воскресающая. Во имя смерти и воскрешения я прошу твоей помощи. Пусть твои дети придут к нам, пусть принесут нам то, о чем мы тебя молим, пусть укажут путь тем, кто стоит перед нами.

Его дребезжащий голос пугает Марину – говорит как будто не молодой человек, а дряхлый старик.

– О Великая Мать-Ящерица, – вступает женщина. – Мы прогнали солнце с небосвода, мы погрузили мир во тьму, чтобы ярче горели огни, зажженные в твою честь. Во имя негасимого огня, во имя моих детей и твоих детей я прошу твоей помощи. Пусть дочери твои придут к нам, пусть отдадут нам то, что могут отдать. Пусть прольют свой нектар, пусть вручат нам ключ, пусть откроют проход для тех, кто пришел к нам за помощью.

Когда женщина замолкает, одна ящерица выбегает на свет и замирает у лежащего в пыли цветастого края подола. Женщина нагибается и двумя пальцами бережно берет ящерицу за хвост. Та поворачивает голову, словно хочет рассмотреть получше, кто ее держит, а потом резко вырывается и исчезает во тьме.

Хвост остается в руках у женщины.

Другая ящерица подбегает ко второму зантеро, и еще две – к сенёру Хуану. Оставив в руках колдунов свои хвосты, все они убегают обратно в темноту.

– Мы благодарим тебя, Великая Мать-Ящерица, – по очереди произносят зантерос, а потом Хуан говорит Нике:

– Иди ко мне, юная ученица, умеющая видеть. Ты пойдешь первая.

Ника переступает через плошку, и Марина не видит, что делает с Никой зантеро, только слышит, как та слабо вскрикивает – скорее от неожиданности, чем от боли. Затем женщина делает Марине знак приблизиться.

Марина шагает к женщине, чует мускусный, пряный запах. Женщина расстегивает Маринину рубашку на животе и что-то бормочет. Проворные руки находят пупок, скользят вниз и замирают в точке, о которой Марина уже слышала, – на два пальца ниже пупка.

Резкая боль – словно укол в больнице. Марина опускает глаза – на животе глубокая царапина, по краям набухают капли крови. В руках у женщины-зантеро ящеричный хвост – видимо, им она и сделала надрез. Женщина прижимает хвост к ране – той стороной, где прежде он соединялся с телом ящерицы. Пальцы сжимаются, и в рану впрыскивается что-то едкое. Рану жжет, и Марина вздрагивает, словно притронулась животом к раскаленной плите.

– Можешь сесть, – говорит женщина, и Марина опускается на землю.

Ее друзья тоже сидят у ног зантеро.

– Дети Матери-Ящерицы вручили нам ключ, – говорит сенёр Хуан. – Мы открыли дверь и смазали нектаром петли. Очень скоро вы отправитесь туда, куда хотели… туда, где нет ни людей, ни богов, туда, где нет формы. Запомните главное: только тот, кто помнит себя, сможет вернуться.

Помню ли я себя, беззвучно спрашивает Марина. Кто я такая? Кто такая «я»?

– В глазах друг друга вы увидите свое подлинное отражение, – говорит второй зантеро, и его слова кружатся перед Мариной яркими искрами, и она не сразу понимает, что больше ничего не видит, кроме этих искр, что уже нет ни двора, ни горящих плошек, ни трех колдунов… пространство свивается в спираль, и, скользя по ее изгибам, Марина проваливается в бесконечное сверкающее никуда.

[Интермедия]

Его сверкающие инструменты

Майк идет сквозь неоновое море огней. Мир вокруг расплывается, как от дождя. Лица прохожих, красные огоньки автомобилей, вспышки рекламы… всё размыто, всё в расфокусе, лишено очертаний, обернулось цветными пятнами.

Слезы стоят у Майка в глазах. Марина, повторяет он про себя, Марина, Марина…

Я всегда тебя жду – а ты возвращаешься, только чтобы снова уйти. Ты всегда бросаешь меня одного. Я мертвый, ты живая. Я совсем не помню, как был живым, – наверное, это было очень давно. Даже если бы я не умер в пятнадцать лет, я бы все равно не встретил тебя в вашем Заграничье. Или встретил уже старым, взрослым… в лучшем случае был бы другом твоих родителей, приходил бы в гости и, увлеченный взрослыми разговорами, не обращал внимания на маленькую девочку.

Да нет, конечно нет! Я бы все равно заметил тебя, даже будь я глубоким стариком.

Марина, повторяет Майк, Марина, Марина, Марина… только один раз я сказал тебе, что люблю тебя, – но не было и дня, когда я не повторял твое имя. Марина! Вот я иду по Вью-Ёрку, великому городу, моему родному мертвому городу, и я снова не знаю, где ты. Ты прогнала меня прочь, велела уйти – и я ушел, как я мог ослушаться? Наверное, ты права: я не чета твоим друзьям, я не выдержу в глубине и нескольких минут. Ты отправила меня домой – и дома я буду ждать тебя, ждать всю свою мертвую вечность.

В лифте Майк смотрит в зеркало, вытирает заплаканные глаза, достает из кармана ключ.

Марина, Марина, повторяет он про себя.

Дверь квартиры за спиной захлопывается, Майк нащупывает выключатель, но прежде чем вспыхивает свет, из темноты он слышит: «Я уже заждался тебя, мой мальчик!» – и от этого знакомого голоса Майка парализует ужасом.

– Ты неплохо обжился в моей квартире, – говорит Орлок сыну.

Майк сидит – он даже не помнит, как добрался до кресла, – а Орлок Алурин рассматривает книжные корешки на полках своего кабинета. Дважды умерев и дважды воскреснув, он как будто остался прежним: высокий мужчина с пронзительными глазами и цепкими руками, очень хорошо умевшими делать больно. Вот разве что лицо – кожа на скулах временами провисает, словно маской натянута на череп.

– Приятно жить одному, ха! – говорит Орлок. – Можно воображать себя взрослым. Но рано или поздно папочка возвращается домой, верно? И проверяет, всё ли дома на месте…

Орлок достает с полки книгу, сует руку в щель и что-то там нажимает. Деревянная панель в стене отодвигается, Майк видит бронированную дверцу сейфа.

– Не находил, нет? – спрашивает Орлок. – Ты нелюбопытен. Или просто плохо искал. А ну-ка сознавайся, – он оборачивается, – искал? Искал или нет?

Рот Орлока от резкого поворота соскальзывает на щеку, затем возвращается на место.

– Н-н-н-н-нет, – качает головой Майк. – Я ничего здесь не трогал.

– Значит, нелюбопытен, – кивает Орлок, набирая код. – Вот и хорошо.

Дверца сейфа открывается. Орлок достает и надевает длинные белые перчатки, вынимает сверкающие серебряные предметы… вынимает, любуется и раскладывает их на столе перед Майком.

– Мой набор взломщика, – с гордостью говорит он, перекатывая в пальцах тяжелый металлический шар. – Могу вскрыть любого. Вопрос времени. Обычно можно уложиться в полчаса, но люблю потянуть удовольствие. А ты? Хочешь, чтобы все поскорее закончилось?

Майк молчит. Он не связан, но не может пошевелиться. Взгляд его прикован к блестящим иглам, щипцам и зажимам.

– Хочешь! – говорит Орлок. – Уже боишься! Я же тебя знаю – ты трус и быстро расскажешь мне всё, что я хочу знать. Ты ведь догадываешься, о чем я спрошу? Ну, мой мальчик? Какой будет мой первый вопрос?

Марина! – думает Майк. Марина, Марина! Конечно, конечно, отец пришел за ней и ее друзьями. Но нет, я не скажу ему, где они… не сразу скажу. Буду тянуть время, чтоб они успели уйти.

– Наверное, твой первый вопрос – скучал ли я без тебя? – говорит он, и Орлок швыряет шар. Резкая боль, как от ожога, пронзает левое плечо Майка.

– Чистое серебро, благородный металл, – говорит Орлок. – Ничто не причиняет такую боль мертвым, как серебро. Сам видишь – приходится работать в перчатках.

– Я думал, ты уже дважды мертвый… многажды мертвый, – говорит Майк.

Он не может смотреть отцу в лицо – подвижное, пластичное, текучее. Майк снова вперяется взглядом в длинную серебряную иглу на краю стола.

– Я был, да, – кивает Орлок. – Я был сброшен в глубинные миры, но поднялся назад. На глубине я неуязвим – но если я хочу работать в этом мире, надо что-то выбрать, принять какую-то форму, воплотиться в привычном мертвом теле. Конечно, любое тело уязвимо – и ты это узнаешь очень скоро.

Орлок перебирает инструменты – пилочки, щипчики, иголочки, тусклый мертвящий блеск серебра. В левом плече у Майка пульсирует жгучая боль, хочется закрыть глаза, но он не может отвести взгляд от длинной иглы.

– Ты не хочешь угадать мой вопрос, – говорит Орлок, – тогда я спрошу прямо. Где твои друзья? Гоша, Лёва, Ника… Марина?

Марина! Имя вспыхивает даже сквозь боль.

– Наверное, у себя дома? – говорит Майк. – В Заграничье?

– Не ври мне, мой мальчик, – Орлок нависает над столом. – Не смей мне врать!

Майк не отводит глаз от иглы, только чтобы не видеть рук Орлока, а потом слышен щелчок – это ножницы, серебряные ножницы, открываются и закрываются у самого лица.

– Мне кажется, ты не разобрал вопрос, мой мальчик, – шепчет Орлок и двумя пальцами берет Майка за мочку. – Мне кажется, тебе надо проверить слух.

Щелк. Щелк. Совсем близко… опять щелчок, запах горелой шерсти, Орлок отпускает ухо и показывает Майку дымящийся клок волос.

– Видишь? – говорит он. – Это волосы. Они горят от одного соприкосновения с серебром. И твоя плоть тоже будет гореть. Поэтому скажи мне как любящий сын любимому отцу – где они? Где твои друзья?

– Они не друзья мне, – говорит Майк. – Я не видел их сам не знаю сколько.

– Как плохо врать, – тихо, почти с нежностью говорит Орлок. – Ты же был с ними в Главном парке. Вы же полпарка разнесли! Вы же отбросили вглубь целый отряд моих ищеек! И ты никого не видел, да? Не видел?

Резкая боль – это Орлок прижал ножницы к правой щеке.

– Кончай орать, – говорит он, и лишь тогда Майк слышит, что кричит. – Кончай орать и скажи мне, где они.

Боль вспыхивает в голове, в левом плече, во всем теле. Ожог на щеке посылает привет обожженному плечу…

– Где они? – повторяет Орлок. – Где Гоша? Где Лёва? Где Ника? Где Марина?

Марина! Она во дворике, где, наверное, уже начался Зантерикос. Там Марина обняла меня, поцеловала и назвала красивым, умным и смелым. Что бы отец со мной ни делал, я не скажу ему, где она!

– Думаешь, ты долго выдержишь? – говорит Орлок. – Ты же трус! В детстве ты терял сознание от ужаса, стоило мне только пригрозить! Посмотри, посмотри, сколько здесь инструментов!

Орлок обводит рукой стол – и длинная серебряная игла снова вспыхивает на правом краю.

Орлок кладет ножницы и берет катушку с серебряной нитью. Отрезает кусок дюймов в десять, натягивает между пальцев, придвигает к лицу Майка.

– Смотри, какая прелесть! Простые вещи – для допросов самые действенные. Эта нить пройдет сквозь твою кожу, как раскаленный нож. Сквозь кожу, сквозь мясо, сквозь кости. Посмотри, как просто, – Орлок то ослабляет, то натягивает нить. – Можно обмотать ее вокруг пальца, немножко затянуть… и – оп! – пальца не будет!

Орлок нагибается над левой рукой сына, но правой Майк успевает схватить длинную иглу. Что есть силы сжимает в кулаке, чем сильнее боль – тем сильнее сжимает, а потом отводит руку назад и наносит удар…

Придет время – и времени не будет, сказал зантеро Хуан, – и время для Майка замедляется, сквозь сжатые пальцы сочится дым, медленно, очень медленно движется рука с иглой, постепенно разворачивается навстречу Орлок Алурин – и тут игла вспыхивает длинной серебряной искрой, раскалывает воздух, стремительная, как молния, неотвратимая, как разлука, острая, как боль во всем теле… вонзается в глаз Орлоку, входит в череп, втыкается в мозг.

Вспышка и грохот, комья и брызги крови в лицо… Игла выпадает из того, что недавно было пальцами Майка и со стуком падает на пол.

Майк опускает глаза: на полу бьется в судорогах дымящееся безголовое тело его отца.

12

Только тот, кто помнит себя, сможет вернуться, повторяет Лёва. Помню ли я себя? Кто я такой? Что такое «я»?

Я – Лёва Столповский. Я – студент третьего курса матмеха. Сейчас я в глубинных мирах. Здесь темно и ничего не видно.

Не так, чтобы совсем ничего. Неясные геометрические фигуры. Вращающиеся зубчатые колеса. Подвижные части механических машин, скрытые за клочьями темного тумана.

Неужели это и есть глубинный мир?

Кто я такой? Я – Лёва Столповский. У меня есть сестра Шура. Я люблю ее, и она любит меня. А еще я люблю Марину – и она тоже меня любит.

Туман раздвигается перед Лёвой, как занавес в кинотеатре. Словно на экране, он видит девушку в сверкающих доспехах: она поднимает меч высоко над головой, лицо ее скрыто забралом.

Это Марина, догадывается Лёва, еще могущественней и прекрасней, чем была наверху. Марина – вождь и воин, та Марина, которую я всегда предчувствовал и всегда любил.

Раздается клекот – и из тумана появляются две птицы, ворон и коршун. Черные перья вороньего крыла слегка задевают Лёвино лицо, ворон садится на левое плечо Марины; коршун, описав широкий круг – на правое.

Это Ника и Гоша, думает Лёва и ложится у Марининых ног большим боевым псом. Он хочет сказать: я здесь! – но гортань издает только глухое рычание.

Помню ли я себя? Я – Лёва Столповский. Третий курс матмеха. Мне нужно готовиться к экзаменам. Сессия скоро, а я все пропустил.

Лёва открывает книгу, буквы прыгают по странице, превращаются друг в друга, дразнят, подмигивают… Лёва тянет руку к свече на столе – рука старая, морщинистая, да и борода совсем седая. Лёве, наверное, лет сто или все двести.

Он сжимает свечу в руке и глядит на огонь, рыжий, как некогда его волосы. Свеча – это Марина, понимает Лёва. Она дает нам свет. Он смотрит на стол – книга исчезла, вместо нее – реторты, колбы, мензурки. Высушенная лягушачья кожа. Крыло летучей мыши. Серебряный нож.

Тот самый серебряный нож. Им когда-то Ника убила Орлока – а теперь сама превратилась в нож. Лёва ищет взглядом Гошу, массивный пистолет «Хирошингу-2001», легко взять, трудно выпустить, точь-в-точь их дружба, началась давным-давно, а все крепче и крепче с каждым годом.

Лёва улыбается. Кто я?

Я – Лёва Столповский, мы с Мариной любим друг друга, мы дружим с Гошей и Никой. Мы должны быть вместе, какую бы форму ни приняли, во что бы ни превратились.

Мы друзья, и это главное.

Раскат грома доносится сразу со всех сторон – и со всех сторон на Лёву обрушивается дождь. Свеча гаснет, потом вовсе исчезает – вода, кругом вода, Лёва плывет, пошевеливая чешуйчатым хвостом, ныряет, погружается все ниже и ниже, устремляясь туда, где сквозь зеленоватую толщу воды светится на самом дне золотое кольцо. Это Марина! – догадывается Лёва и принимается что есть сил работать плавниками. Сияние кольца все ближе, но тут справа щелкает клыками огромная пасть – Лёва едва успевает увернуться.

Акула? Акула со щупальцами? Спрут с зубами? Кем бы оно ни было, оно снова атакует, и Лёва – остро заточенный скользкий гарпун – врезается чудовищу в бок. Раненый монстр падает в бездну, унося с собой застрявшего в ране Лёву вниз, в кромешную тьму, в подводное безмолвие…

Пузырьком воздуха Лёва вырывается из пробитой брюшины, колышущимся шаром поднимается, быстрее и быстрее, вот уже пробивает поверхность воды, устремляется к небу, огромный воздушный шар… нет, дирижабль, что парит средь пушистых облаков, уже совсем от них неотличимый, он сгущается, темнеет, превращается в тучу, проливается дождем, миллионами дождевых капель летит вниз, к огромному размокшему полю, где друг против друга замерли две армии, готовые к битве.

На вороной лошади Лёва мчит во главе отряда. Флаг развевается за спиной. Горн трубит атаку. Враги ближе и ближе, всадники несутся во весь опор, впереди на огромном белом коне высокий длинноволосый командир. Лёва отпускает поводья – кентавру не нужны поводья, – скидывает с плеча ружье, целится, стреляет… жалящей пулей несется навстречу врагу, прямо в стальной доспех, подменивший лицо, в металлическую маску, пуленепробиваемую сталь. Врежешься – распадешься на части, расплющишься, точно ком пластилина, брошенный на асфальт с балкона многоэтажки.

В последний момент Лёва замечает в доспехе смотровую щель, мелкой мошкой протискивается внутрь, бьется, жужжа, между теплой щекой и холодным металлом, ищет, куда ужалить. Взлетает выше, зависает, едва шевеля крыльями, напротив огромного влажного глаза, смотрит в магический шар, окаймленный ресницами…

И в глубине видит замершего на пороге класса рыжеволосого очкарика со школьной сумкой через плечо.

В глазах друг друга вы узнаете свое подлинное отражение, звенит у Лёвы в ушах.

– Марина? – шепчет он. – Как я мог тебя не узнать?

И вот Лёва и Марина стоят плечом к плечу посреди кипящей битвы – а рядом Гоша с Никой, значит, они снова вместе! Враги надвигаются – странные существа родом из кошмаров и страшных снов, безумная помесь рептилий, птиц и хищников; копий, дротиков и пик; заржавленных механизмов, орудий пыток, машин смерти. Они не похожи на людей – ни на живых, ни на мертвых, у них нет лиц и слишком много конечностей: а если у кого-то по две руки, то над ними шипят три змеиных головы, а из четырех ног одна – старый обрез, плюющийся огнем.

Здесь можно увидеть все, думает Лёва. Все, что может присниться, все, что можно придумать, и то, что придумать нельзя, а можно лишь описать словами… точь-в-точь как несуществующие числа, о которых говорил Вольфин.

Глубинные миры – обиталище абсолютной математической абстракции, думает Лёва, но мысль эта непрочна, как пузырек в пивной пене… мгновение – и она лопнет, исчезнет без остатка.

Лёва превращается в меч – и рубит металлическую плоть; он превращается в орудийный ствол – и извергает огонь; он превращается в копье – и втыкается в огромный немигающий глаз, семенящий на тонких паучьих лапах. Но враги меняются так быстро, что уже непонятно, чем их встретить. Это как игра в камень-ножницы-бумага, только противник может передумать, а ты – нет.

Враги – упавшие на землю, разрубленные на части – восстают из праха, собираются в новых, еще более диких комбинациях. Птичий ключ на танковых гусеницах, клубок змей, заменяющий голову восьминогому тигру, ржавый арбалет на страусиных ногах, стреляющий металлической саранчой прямо Лёве в лицо…

Ну что же, думает Лёва, мы уже и так продержались дольше, чем обещал нам этот зантеро! И мы будем стоять насмерть, намертво, несокрушимо, недвижимо, неколебимо как скала. Как древние базальтовые плиты, как огромные камни!

И посреди бурлящего хаоса четверо друзей замирают исполинскими валунами, застывают неприступной крепостью, возвышаются над битвой, опершись друг на друга.

Волна за волной накатывают чудовища – и, разбиваясь, отскакивают. Краткий миг триумфа, летучая надежда на победу… но поверхность камней покрывается трещинами, пестрит мхом и лишайниками, становится мягкой и пористой… на глубине ничто не может удержать форму, сохранить себя, противостоять хаосу…

Мы проиграем, понимает Лёва, в этой битве невозможно победить.

И тут у него за спиной, в центре квадрата, образованного четырьмя распадающимися плитами, раздается хлопок – а потом над ними поднимается сияющий шар, сгусток слепящего света… мгновенная вспышка выжигает все вокруг, разгоняет армию монстров, обращает их в пепел и черный дым, а они четверо – Лёва и Марина, Гоша и Ника – вдруг обретают свой привычный облик и, взявшись за руки, становятся в круг, а в центре – мерцающая, закутанная в плащ фигура. Знакомый голос говорит:

– Мне кажется, я вовремя.

И Гоша даже не успевает со своим «Ух ты!» – а Лёва уже понимает: это Ард Алурин снова их спас.

13

Все пятеро не то сидят, не то парят в воздухе. Их окружает ровное белое сияние, они как будто внутри светящегося шара.

– Здесь мы в безопасности, – говорит Алурин. – Можно даже разговаривать и сохранять привычную форму: этот свет экранирует нас от хаоса глубинных миров.

– Это ваше изобретение? – спрашивает Ника.

– Не совсем изобретение, я только придал этому форму, – отвечает майор Алурин. – Это было здесь до меня. Здесь существует все.

– По крайней мере, всё, что можно помыслить и описать, – добавляет Лёва.

– То, что мы не можем помыслить и описать, наверное, тоже существует, – отвечает Алурин, – но оно нам недоступно.

– В этом и есть смысл изобретения, – говорит Лёва. – Помыслить, описать и, тем самым, вызвать к жизни.

Если это, конечно, жизнь, договаривает про себя Гоша. Ему не хочется думать о мире снаружи светящегося шара, где на бескрайнем поле битвы, убивая врага за врагом, он искал Нику, но нигде не мог найти. Кровь запеклась на его одежде и капала с желтых клыков, металлический клюв исторгал гортанные крики, когти вгрызались в чужую плоть, а четыре пары глаз тщетно шарили вокруг в поисках Ники.

В пылу битвы они не узнали друг друга… два страшных чудовища, два окровавленных монстра, выгнутые спины, шерсть дыбом… жаждут крови, готовы к битве… встретились взглядами в самый последний момент.

– Скажите, – спрашивает Марина, – вы с самого начала знали, что мы сюда доберемся?

– Мне и в голову не приходило, – отвечает Алурин. – Живые почти никогда не забираются так глубоко. И кстати, зачем вы здесь?

– Я думала, вы знаете, – говорит Марина. – Мы пришли, чтобы окончательно уничтожить вашего брата.

– Орлока здесь нет, – качает головой Алурин. – Он сумел почти совсем восстановить тело и покинул глубинные миры. Осталась его армия – мы только что уничтожили ее передовой отряд. Но Орлок готовит вторжение не здесь… в мире мертвых или даже в мире живых.

– А мы-то рассчитывали застать его врасплох! – восклицает Гоша.

– Застать его врасплох не удавалось даже мне, – отвечает Ард Алурин, – а я его брат и неплохо его знаю. В глубинных мирах он ловко меня избегает. Вряд ли он выиграл бы в честном бою – поэтому и хотел отсюда выбраться. В конце концов, ему, как я понимаю, помогли.

– Контора? – спрашивает Марина.

Ард Алурин пожимает плечами:

– Скорее, Учреждение. Я слышал, Учреждение искало доступ к глубинным мирам, – наверняка мой брат пообещал им помощь.

– Зачем Учреждению глубинные миры?

– Не знаю, – отвечает Алурин. – И не угадаю. Я слишком давно не был по ту сторону Границы.

– Мне кажется, знаю я, – говорит Ника. – Вы же сами сказали: здесь есть всё. Глубинные миры – источник любого изобретения, любого творчества. Тот, у кого сюда прямой и безопасный доступ, получит огромную силу.

А ведь так и есть, думает Гоша. Ника, как всегда, права.

– Похоже на правду, – соглашается Алурин. – Но безопасного доступа не существует. Ни Контора, ни Учреждение не смогут воспользоваться тем, что здесь сокрыто.

Ника задумчиво кивает.

Гоша смотрит на ее профиль, темный силуэт на светящемся матовом фоне, радуется, что они снова обрели свои тела и лица, – и замечает рябь, пробегающую по внутренней поверхности шара… будто кто-то снаружи пытается проткнуть оболочку. Гоша уже хочет сказать остальным, но внезапно снаружи раздается громогласное:

– Я знаю, что вы здесь! Сдавайтесь! Рано или поздно я уничтожу вас всех, так что лучше сами выходите. Сэкономим силы и время.

– Чему мы обязаны нашей встречей, любезный брат? – кричит в ответ Ард Алурин.

– Вашему дружку, моему сыну, – грохочет Орлок. – Разнес мне голову вдребезги, паршивец. Так что я снова тут – и очень рад, давно мечтал о новой встрече!

Что же, думает Гоша, придется драться. Конечно, нас только пятеро, а снаружи целая армия. Ну, в конце концов, в фильмах об-гру несколько героев уничтожают полчища врагов – чем мы хуже?

– Новая встреча? – возвышает голос Ард Алурин. – Я тоже давно ее ждал, любезный брат!

Сфера становится прозрачной, и Гоша видит: они висят над землей. Внизу клубятся полчища врагов, армия Орлока в полном сборе – монстры, чудища, блеск хирургической стали… скрежещущие механизмы, заржавевшие орудия.

Ард Алурин огромной птицей вылетает наружу и устремляется туда, где на холме высится окутанная туманом фигура.

– Мой маленький Ард! – приветствует его Орлок. – Рад, что мы встретились, а теперь – поймай меня!

Мгновение – и Орлок змеей ввинчивается в землю, птичий клюв впустую щелкает у зева норы. Ард Алурин складывает крылья и мангустом ныряет в змеиный лаз.

Верхушкой дерева Орлок пробивает землю – и устремляется к небесам, раскинув во все стороны густые хвоистые ветви. Ард Алурин бобром впивается в корни, валит гигантскую черную ель, и только одна хвоинка, подхваченная потоком воздуха, взлетает и оборачивается мотыльком. Серый воробей летит за ним, а мотылек становится летающим ящером, птеродактилем, огромным драконом из детских сказок. Воробей оперенной стрелой метит чудищу в глаз, дракон превращается в сверхзвуковой истребитель, стрела оборачивается ракетой и врезается в хвостовой отсек самолета, прежде чем Орлок успевает снова сменить обличье.

Вспыхивает пламя, самолет рушится на землю. Гоша видит, как от пепелища стремительными скачками удаляется заяц, и гончая несется за ним следом.

Эта погоня так похожа на детскую игру, думает Гоша. Как легко они меняют обличья, как артистично, почти весело, словно хвастаются: смотри, как я могу! А ты так можешь?

Расстояние между гончей и беглецом сокращается. Собака почти настигает зайца, но тот замирает и, обернувшись, вырастает. Мгновение – и гигантский заяц принимает облик мужчины с двумя пистолетами. Я думал, Ард Алурин – это гончая, удивляется Гоша и тут же понимает: это Орлок превратился в своего брата.

Он целится в собаку, но не успевает выстрелить: теперь на месте гончей – задумчивый мальчик лет десяти. Пистолет замирает, и Гоша догадывается: этот мальчик – маленький Орлок… и теперь уже двое мальчишек стоят друг напротив друга. Один тянет руки, другой увертывается, убегает… они кружат по равнине, и Гоша их уже не различает – они так похожи, они меняются лицами, то взрослеют, то опять становятся детьми.

Они же братья, думает Гоша. Маленький Ард убегает от старшего брата. В детстве они играли в догонялки – как все братья и сестры, как Лёва с Шуркой. И теперь, спустя несколько жизней и несколько смертей, они играют снова… братья и враги, враги и братья на всю жизнь, на всю смерть, на все смерти.

Двое мальчишек бегут к зависшему в воздухе прозрачному шару. Они уже совсем близко. И тут маленький Ард разворачивается и раскрывает объятья навстречу брату…

Яркая вспышка, тьма, забвение.

14

Ника открывает глаза. Первое, что она видит, – яркий круг солнца в ослепительно синем небе. Потом между ней и солнцем возникает узорная тень – то появится, то исчезнет.

Это пальмовый лист, говорит себе Ника, его колышет ветер.

Она лежит навзничь на чем-то мягком, судя по всему – на песке. Издалека доносится ровный ритмичный шум. Шурх – пауза – шурх – пауза.

Пальма, песок и море, думает Ника. То есть – пляж. Я на пляже. Могло быть хуже.

Она осторожно садится. Так и есть: желтая полоска песка уходит за горизонт, с одной стороны мерно накатывают волны, с другой высится стена тропического леса.

Ника встает, делает несколько шагов по песку. Вроде нигде не болит, всё цело.

Обошлось.

Она вспоминает: две мальчишеские фигурки на огромном поле, детские догонялки в самом сердце глубинного мира, финальная встреча двух братьев, яркая вспышка – а потом затемнение, забытье… и вот теперь – желтый круг в синеве неба, узорная тень пальмового листа, песок, море, пляж.

Что это было, спрашивает себя Ника. Взрыв? Отчего?

Внезапно она понимает: Доктор говорил, что бесконечный процесс превращения можно остановить, если две сущности взаимно аннигилируются и растворятся в первозданном хаосе. Видимо, этого и хотел Ард Алурин – догнать брата, обнять его, исчезнуть вместе.

Куда они исчезли? После смерти живые попадают в мир мертвых, мертвые – в мир дважды мертвых, в конце концов – в глубинные миры. Куда уходят погибшие в глубинных мирах?

И мы погибли или нас просто отбросило взрывом в один из бесчисленных фрактальных отростков Заграничья? И неужели я здесь одна?

Ника озирается: никого.

– Гоша! – кричит она. – Го-о-о-о-оша!

Во влажном воздухе голос далеко разносится над берегом. Ответа нет.

– Го-о-о-о-оша!

Нике становится страшно. Она привыкла, что Гоша всегда рядом… теперь она не знает, что делать.

А ведь когда-то, думает Ника, я умела со всем справляться одна.

– Ничего, – говорит она вслух, – снова научусь. И придумаю, как найти Гошу. Или он придумает, как найти меня. Или Марина с Лёвой найдут нас обоих.

Собственный голос успокаивает Нику. Она идет вдоль кромки прибоя, бормоча себе под нос: мы обязательно найдемся. Успокаивает себя, уговаривает.

Через десять минут останавливается, прикладывает ладони рупором ко рту, кричит: Го-о-о-оша! – и на этот раз слышит далекий отклик, словно кто-то повторил последний слог. Эхо? Откуда эхо на пляже?

– Го-о-оша! – снова кричит Ника.

И в ответ отчетливо доносится:

– Тише!

Она оглядывается: звуки доносятся из леса. Ника бежит к опушке, и навстречу ей выходит длинноволосый бородатый мужчина. Он прижимает палец к губам и повторяет:

– Тише!

– Добрый день, – говорит Ника.

– Добрый день, – так же шепотом отвечает мужчина. – Не орите здесь, пожалуйста. Это небезопасно.

– Вы не видели моих друзей? – спрашивает Ника. – Двое ребят и девушка.

– Не видел, – качает головой незнакомец, – но знаю, где они.

– И где?

– В глубине острова, – он машет рукой в сторону чащи. – Их захватили дикари.

– Дикари? – переспрашивает Ника.

– Ну да, – говорит мужчина, – мертвые дикари. В этой области кроме них и нас никого, собственно, и нет.

Ника замирает – не только потому, что теперь знает, где искать Гошу, но потому, что наконец заметила: они с незнакомцем говорят на всеобщем языке.

– Вы тоже… живой?

– Я уж и не знаю, – отвечает мужчина с ухмылкой. – Столько раз пересекал Границу и столько путешествовал, здесь и повсюду, что не удивлюсь, если где-то по дороге сам не заметил, как стал мертвым.

– Я тоже, – улыбается она и протягивает руку. – Ника.

– Тимофей. Тимофей Фармер. Мертвые зовут меня Тим.

– Я о вас слышала. Один бывший врач во Вью-Ёрке рассказывал про ваши пластыри.

– Мои пластыри закончились. И на этот раз закончились здесь, где нет никакой возможности изготовить новые. Такая глушь… вы даже вообразить не можете, Ника. По-моему, тут ничего не менялось тысячи две-три наших лет. Фактически каменный век. Дикари, я же говорю. Даже не знают, что такое Граница. Не понимают, что когда-то были живыми.

– Почему они захватили моих друзей?

– Дикари, – пожимает плечами Тимофей. – Не любят незваных гостей. То есть у них свои представления, зачем духи им этих гостей посылают.

– А вы? Вы-то на свободе.

– Я, когда прибыл, показал им пару фокусов, – усмехается Тимофей. – С тех пор они меня побаиваются. Я живу на отшибе, в пещере вон в той скале. Мы с дикарями друг друга не трогаем.

– Если они вас уважают, – говорит Ника, – вы ведь можете уговорить их отпустить Марину и… и других?

– В особенности Гошу, – договаривает за нее Тимофей.

Откуда он знает, думает Ника. Ах да, я же сама орала на весь берег! Дура.

– Не буду я никого уговаривать, – продолжает Тимофей. – Дикари ужасно упрямы. А если разозлятся – боюсь, нас ждет та же участь.

– И что они собираются делать с пленниками?

– В конечном итоге убьют, – флегматично говорит Тимофей. – Но до этого подвергнут испытаниям, сиречь пыткам. Потому что духи, в которых верят эти дикари, питаются болью и страданием. А если духов не кормить – они сами придут и возьмут свое. Поэтому любой чужак обречен стать пищей духов. С точки зрения дикарей – это самозащита. Все равно что бросить кусок мяса тигру, который за вами гонится.

– Тем более, – говорит Ника. – Пойдем туда, попытаемся их отбить. Объясним, что они тоже могущественные колдуны.

Тимофей смотрит недоуменно:

– Не считайте дикарей за идиотов. Они видят, кто настоящий колдун, а кто нет.

– Вы не настоящий колдун, – отвечает Ника. – Настоящие колдуны умеют путешествовать между мирами без всяких пластырей.

– И твои друзья…

– Разумеется, – Ника пожимает плечами. – Как бы иначе мы здесь оказались?

– И вы можете вытащить меня? Вернуть к живым? Или хотя бы во Вью-Ёрк, Лондр, Парис, любой большой мертвый город?

– Конечно, – говорит Ника. – Но только все вместе. Нужны пятеро, иначе не сработает.

Тимофей молчит, пристально глядя на девушку. Ника смотрит ему прямо в лицо.

Сделай искренний взгляд, командует она себе. Честный-пречестный. Соври, как не врала никогда. От этого зависит спасение Гоши. Спасение нас всех.

– Хорошо, – говорит Тимофей, – я пойду к дикарям. Но сначала надо зайти домой и подготовиться.

Ника идет следом за Тимофеем, придерживая ветки, хлещущие по лицу. Она видит только спину Тимофея, точнее – мешок на спине, который Тимофей собрал в пещере.

Мы обязательно спасем Гошу, уговаривает себя Ника. Тимофей уболтает дикарей, как уболтал Доктора во Вью-Ёрке. Мы спасем Гошу, и Марину с Лёвой, конечно, тоже спасем. А потом вместе придумаем, как отсюда выбраться.

Нике немного стыдно, что она соврала. Марина, когда было надо, врала не задумываясь, а вот Ника не умела и не любила врать. Может, дело в том, что мама когда-то сказала ей, что врать нехорошо. Мамы всем это говорят, но Никина мама ушла рано, и Ника не успела убедиться, что родители тоже ошибаются и тоже врут.

– А много здесь дикарей? – спрашивает она Тимофея.

– На этом стойбище – несколько сот, – отвечает он. – На других бывает и побольше. Вообще – остров маленький, народу много, еды вечно не хватает на всех, отсюда и войны, и жертвоприношения.

– Здесь бывают войны?

– Конечно. Стойбище на стойбище. Убивают всех – мужчин, женщин, детей. Ну, потом, сама понимаешь, прибывают новые мертвые, и всё откатывается назад, буквально за несколько дней. У дикарей плохая память, еще хуже, чем у остальных мертвых.

Странное дело, размышляет Ника. Если этот мир возник три тысячи лет назад, откуда здесь новые мертвецы? В школе говорят, что старые области мира мертвых населяют те, кто был живым в древние времена. Но ведь мертвые тоже гибнут… в любой области Заграничья… и, значит, каждая область должна регулярно получать пополнение из нашего мира. И кто-то, ушедший совсем недавно, попадает сюда.

– Ты запоминай дорогу, – говорит Тимофей. – Скала-то издалека видна, но в джунглях и заблудиться можно. Если идти от стойбища, сначала надо к берегу, потом вдоль реки вверх по течению, а у белого камня – помнишь, я показывал? – повернуть.

– Да, повернуть направо, – кивает Ника. – Я запомнила.

Значит, кто-то попадает во Вью-Ёрк, кто-то – в Банаму, а кто-то – дикарем на остров. Вроде как несправедливо – а может, это и не случайно? Может, есть связь между тем, как ты жил среди живых, и тем, где оказался после Перехода?

И ведь я слышала уже что-то подобное, вспоминает она. На уроках древней истории. Давным-давно люди верили, что после Перехода их будут судить и направят в ту или иную область в зависимости от приговора. И что живые близкие умершего могут повлиять на этот суд… принести жертву или что-то в этом роде. Типа, дать взятку.

– Ты, девочка, помалкивай, – говорит Тимофей. – Дикари все равно тебя слушать не будут. По уму, стоило бы тебя оставить в пещере, но боязно бросать без присмотра.

Нам говорили, что суд после смерти – это суеверия, припоминает Ника. Как вера в богов и духов. Но почему все решили, что эта вера – глупость? Зантеро умеют перемещаться между областями мира мертвых, между мирами, могут отправить человека в глубинные миры – но верят в Богиню-Ящерицу. А эти дикари – они же знают, что страдание и боль могут служить источником энергии. И пусть они при этом говорят о духах – все равно они знают больше, чем школьные учителя.

Может, духи и существуют. Может, существуют и боги. И, может, во время Перехода они судят умершего, определяя его судьбу в Заграничье. Выходит, судьбы людей в разных мирах связаны – и, значит, несмотря на Границу, по-прежнему связаны миры. Ты обречен двигаться из мира в мир, потому что ни в одном из миров нельзя победить смерть, и в конце концов попадаешь вглубь – и вот там лишаешься всего. Всё, кем ты был до этого, растворяется в хаосе, из которого, как говорил Доктор, возникаем мы все. Так что, возможно, погибнув в глубине, ты вернешься в мир живых.

– Считай, пришли, – говорит Тимофей. – Ты, главное, держись рядом, а то пропадешь.

Мои родители, подумала она. Возможно, они уже снова живые. Или застряли навечно в каком-то мертвом мире, в каких-то глубинных мирах. Но рано или поздно они вернутся, все вернутся.

Вот почему мертвые ничего не помнят: если бы смерть не стирала память, каждый из нас помнил бы всю эту череду смертей, весь этот круг. Живые, мертвые, мертвые, мертвые, лишенные формы, – и снова живые.

В первый миг Нике чудится, будто она вернулась в глубинные миры. Дикари, толпящиеся на площадке в центре поселения, мало напоминают людей: звериные головы, кривые рога, оскаленные клыки, густая шерсть.

– Ишь, как вырядились, – бормочет Тимофей, и Ника с облегчением понимает, что рога и шерсть – просто костюмы. Если верить Тимофею – парадные.

Вблизи Ника может рассмотреть дикарей получше. Лиц почти не видно за густым слоем краски, волосы прячутся под устрашающими рогатыми шлемами и шапками из звериных голов, но, судя по детям, играющим на земле, дикари на самом деле рыжеволосые и белокожие.

Вперед выходит высокий мужчина – очевидно, вождь. Его рыжая борода разделена на две части, и каждая заплетена в густую косу – ничего общего с тоненькими гирелями банамцев, – а на голове перекошенная морда дикого кабана, украшенная птичьими крыльями по бокам. Лицо вождя покрыто спиральными сине-красными узорами. Он приветствует Тимофея церемониальным жестом – тот отвечает вождю тем же и начинает говорить.

Ника не понимает слов, но внимательно следит за лицами дикарей. Те хмурятся – слова Тимофея им не нравятся. Вождь отвечает односложно, в ответ Тимофей снимает с плеча мешок и вынимает большой глиняный шар.

По толпе проносится ропот. Ника замечает, что женщины подхватывают на руки детей. Вождь говорит быстрее, он явно напуган.

Тимофей кивает, и вождь, обернувшись через плечо, отдает отрывистый приказ.

– Что происходит? – шепотом спрашивает Ника.

– Они не хотят выдавать нам твоих друзей, – объясняет Тимофей, – но согласны привести их, чтобы мы могли поговорить.

– А что это за шар?

– Неважно, потом, потом, – Тимофей сбивается на скороговорку: – Когда их приведут, объясни им на живом языке, как добраться до пещеры, – ночью у них будет шанс убежать, так что пусть приготовятся.

– А что случится ночью?

– Неважно, неважно, – снова шепчет Тимофей. – Главное, пускай всё запомнят.

– Да, хорошо, – отвечает Ника, но тут двое дикарей выталкивают из толпы связанных пленников, и с криком «Гоша!» Ника бросается к ним.

15

Путы с ног сняли, еще когда повели пленников на встречу с Никой; связаны только руки. Ника уже ушла, и всех троих вернули в большую плетеную хижину.

– Хорошо хоть ноги размять можно, – говорит Лёва.

– Ника сказала, у нас будет шанс убежать, – говорит Марина. – Ты понял, что это значит?

– Нет, – отвечает Гоша. Если честно, он так был рад видеть Нику, что не мог себя заставить слушать, что она говорила.

– Она не сказала, – говорит Лёва, – но дорогу я на всякий случай запомнил. Сначала в сторону моря, потом вверх по течению реки, у белого камня – направо и к скале.

– Интересно, что с нами собираются делать, – говорит Марина.

– По-моему, они еще не решили, – отвечает Лёва, – но обращаются с нами хорошо.

Действительно, пленников кормили той же едой, что жителей деревни. Днем дверь хижины не запиралась, и рыжеволосые смешливые дети то и дело забегали посмотреть на незнакомцев. Кто-то даже принес свои игрушки и совал их в связанные руки Марины.

Дети были милые, и, глядя на них, Гоша как-то уверился, что ничего плохого не случится. Вот бы только Ника нашлась! – повторял он про себя, завидуя Марине и Лёве, которые, хоть и были связаны, сумели допрыгать друг до друга и так весь день и пролежали рядом.

Втроем они обсуждали поединок Арда и Орлока. В отличие от Ники, их отбросило не на берег, а в чащу леса, и там дикари нашли пришельцев быстрее, чем те пришли в сознание, так что к жизни друзья вернулись на земляном полу, уже связанные.

– Не сказала бы, что с нами обращаются хорошо, – говорит Марина. – Я бы предпочла поголодать, но без веревок.

– Погоди, – говорит Гоша. – Ника что-нибудь придумает. Она же не зря сказала, что…

Закончить он не успевает: где-то совсем рядом раздается взрыв: Лёва подскакивает от неожиданности.

– Что за… – начинает он, но слов не слышно за новыми взрывами.

– Кажется, вот это Ника и имела в виду, – говорит Гоша. – Давайте попробуем высадить дверь.

Дверь, впрочем, не поддается – похоже, приперта тяжелой деревянной колодой.

Тем временем снаружи доносятся крики, плач и вой. Подойдя к стене, Гоша выглядывает в щель.

– Вся деревня горит, – сообщает он. – Грандиозный пожар.

У реки они останавливаются перевести дух.

– Спасибо, что нас вытащил, – говорит Марина, – а то я, кажется, совсем отрубилась.

– Давай веревку развяжу, – отвечает Гоша и обожженными пальцами пытается распутать узел на Маринином запястье.

– Что у тебя с руками?! – восклицает Марина.

Гоше смешно. Однажды в пятом классе после школы он зашел к Марине в гости, но до этого они вдвоем слишком увлеченно играли в пиратов и купцов, пуская кораблики в ручьях талой воды. Тогда Гоша считал, что они почти не испачкались, а сейчас, вспоминая, как они выглядели, он бы сказал, что они извозюкались, как два поросенка. Но Маринина мама, увидев на пороге перепачканную в весенней глине дочь, спросила только, что у тебя с руками, – ровно с той же интонацией, с которой сейчас Марина произнесла те же самые слова.

Освобожденная от пут, Марина развязывает руки Лёве.

– Давайте уже, – торопит Гоша, – пока погоню не снарядили.

Хотя дикарям, наверное, не до погони. Во всяком случае, когда пленники выбрались из горящей хижины, на них никто не обратил внимания: деревня пылала, и, пробегая сквозь дым и пламя, Гоша видел плачущих женщин, обожженных детей, мужчин, тщетно тушивших огонь.

У белого камня они повернули направо. Дальше надо ориентироваться на скалу – но безлунной ночью никакой скалы не различить.

– Ждем до утра? – предлагает Лёва.

– Нет, – качает головой Гоша. – Если Ника рассказала нам про эту дорогу, должна была сообразить, что скалу мы не увидим. Лёва, подсади меня, я залезу на дерево.

– У тебя же руки! – отвечает Лёва.

– А ты вообще не умеешь лазать по деревьям, – парирует Гоша. – Давай помоги!

– Ну уж нет, – говорит Лёва. – Лучше ты мне помоги.

– Ты все равно упадешь!

– Слушайте, мальчики, – вмешивается Марина, – давайте залезу я.

Гоша оказался прав: с вершины дерева не было видно скалы, зато на фоне ночного неба вспыхивал и гас огонек – костер, который Ника и Тимофей развели у входа в пещеру.

Теперь все пятеро стоят у костра, Тимофей рассказывает Лёве с Мариной, кто он такой, а Гоша и Ника стоят, обнявшись и ничего вокруг не замечая.

– Ну, остальное я потом доскажу, – говорит Тимофей. – Давайте быстро уходить отсюда.

– А куда мы пойдем? – интересуется Марина. – Вы же сказали, что это самое безопасное место на острове?

– Я имею в виду – прочь с острова. Во Вью-Ёрк, в Парис, в Лондр… к живым, в конце концов.

– И как мы это сделаем? – осторожно спрашивает Марина.

– Я думал… – начинает Тимофей, но Ника его перебивает:

– Извините, – говорит она, – я соврала. Мы не умеем совершать переход без специальных приборов – разве что если рядом открыто окно в Границе, например.

– Ты соврала? – тихо переспрашивает Тимофей. – Зачем?

– Иначе вы бы не стали спасать ребят, – отвечает Ника.

– Дура, – очень спокойно говорит Тимофей. – Я бы не стал их спасать, потому что если мы не можем уйти прямо сейчас, никто из нас не спасется. Я сжег их стойбище. Все их припасы. Дома. Утварь. Я так накормил духов страданиями, что эти проклятые духи сыто рыгают в своих небесных хижинах. Ты понимаешь, что подумают дикари? Они решат, что духи были недовольны обещанной жертвой, что этой жертвы им мало. Всего-навсего трое чужестранцев! А ведь можно добраться до пятерых!

– То есть они придут за нами? – спрашивает Марина, а Гоша вспоминает детей с игрушками и думает о том, сколько из этих детей не сумели спастись из огня… и скольким нечего будет есть завтра.

– Конечно, придут, – говорит Тимофей. – Не ночью, конечно, но как рассветет – все будут здесь, в полной боевой выкладке и злые, как демоны.

– А у нас остались эти глиняные шары? – спрашивает Ника.

– Всего два, – отвечает Тимофей. – Я на поджог потратил почти все.

– Зря вы так, – говорит Гоша. – Там были дети и…

– Дети? – Тимофей хищно оскаливается. – Да у них дети – такие же дикари. Когда вас будут убивать завтра вечером, дети первыми прибегут посмотреть, как с вас снимут кожу.

– Они приносили нам игрушки, – говорит Марина.

– Да, – кивает Тимофей. – Приносили, чтобы вы эти игрушки потрогали. Потому что прикосновение того, кто уготован в жертву, наделяет предметы волшебной силой. А сейчас давайте готовиться. Я думаю, быть убитым в бою – лучшее, что может с нами завтра случиться.

Гоша обнимает Нику за плечи:

– Что бы ни случилось завтра, я рад, что снова с тобой.

Это неправда. Если бы Ника не соврала Тимофею, если бы Тимофей не поджег стойбище, если бы Гоша не вытащил Марину и Лёву из горящей хижины, погибли бы только они втроем – а теперь Ника тоже погибнет.

И значит, это их последняя ночь – и нельзя ни о чем жалеть. Если Гоша не может спасти Нику, то и упрекать ее не надо.

– Я тоже рада, – кивает Ника, – но как глупо получилось… Я так редко вру – даже не подумала, что будем делать, когда ложь откроется.

– Будем сражаться, – говорит Гоша, – и, я надеюсь, погибнем в бою. Мы столько путешествовали, что еще один переход нас не напугает.

– Меня пугает только то, что там я могу тебя не встретить. Или встретить и не узнать.

– Надо придумать пароль, – смеется Гоша.

– Мы его забудем, – отвечает Ника. – И, знаешь, я сегодня поняла, почему мертвые все забывают. Возможно, забвение – это и есть Граница, оно разделяет живых и мертвых.

– А помнишь, ты говорила, твой учитель, ну, этот Иван, рассказывал, что некоторые брахо умеют сделать так, чтобы после перехода помнить, кем были при жизни?

– Да, – кивает Ника, – но это надо долго тренироваться. Мы уже не успеем.

– Нам есть, что успеть в эту ночь, – говорит Гоша и тянется ее поцеловать.

– Подожди, – говорит она, – я хочу попробовать одну штуку. Брахо говорил, что в решающий момент, момент, предшествующий Последнему Переходу, возможности и силы ученика вырастают стократ. Он много раз объяснял, что нужно делать, чтобы в одиночку пройти через Границу. Я пробовала, и у меня, конечно, ничего не получалось – не хватало тренировки. Но если сегодня последняя ночь, может, у меня получится. А если я пройду на ту сторону – уж я сумею вас вытащить!

– Хорошо, – кивает Гоша, с сожалением отодвигаясь. – Тебе при этом лучше побыть одной, да?

Ника кивает, и Гоша, вздохнув, выходит из пещеры. У костра Марина и Лёва слушают Тимофея.

– Это опасный способ путешествия, – говорит Тимофей. – Даже у меня были случаи, когда я попадал в такие места, которые без дрожи не вспомнишь. Приборы позволяют прицелиться, попасть в заданную область… даже фридых не так опасен, хотя половина учителей шарлатаны и самозванцы, не способные даже сами пересечь Границу, не то что научить кого-то.

– Если это так опасно – зачем вы всё это делали? – спрашивает Марина.

– Интерес исследователя, – пожимает плечами Тимофей. – Азарт первооткрывателя. Любопытство. И, честно говоря, Вью-Ёрк или Лондр гораздо клевее, чем все города с нашей стороны Границы.

– А вот вы бы разрушили Границу, если бы у вас была возможность? – спрашивает Гоша.

Тимофей на секунду задумывается.

– Никогда. Я бы не стал разрушать Границу. Всем подряд нельзя ходить на ту сторону – только тренированным, устойчивым людям. Взять хоть этого Доктора из Главного парка – судя по вашим рассказам, он же попросту сошел с ума!

– Мне кажется, это нечестно, – говорит Гоша. – Это то же самое, что делает Учреждение: их шаманы и орфеи ходят туда-сюда, а всем остальным нельзя. Ваш пластырь, может, и опасен, но если наладить обучение… десятой доли навыков фридыха будет достаточно, чтобы минимизировать риск.

– Наладить обучение, ха! – смеется Тимофей. – Кто этим будет заниматься? Вы? Я? Да нас сразу же арестуют. Причем и по эту, и по ту сторону Границы.

– Это я как раз понимаю, про две стороны, – говорит Гоша. – Мы давно установили, что Учреждение и Контора – по сути одно и то же.

Марина протестующе фыркает.

– Хорошо, – говорит Гоша, – различия есть, но они непринципиальны. Скажем, Марина работает в Учреждении…

– Да? – Тимофей смотрит на девушку с интересом. – И что, вас не обучили методам перехода Границы без приборов?

– Я только на третьем курсе, – тихо говорит Марина. – Я очень мало знаю.

Неожиданно Гошу осеняет:

– Послушай, а может, ты пойдешь к Нике? Вдруг вы поможете друг другу?

– Вряд ли, – говорит Марина, – но мы ничего не теряем.

Она скрывается в пещере, у костра остаются трое.

– Знаете, парни, – говорит Тимофей, – неприятно об этом говорить, но на вашем месте я бы сегодня решил, кто из вас чью подружку завтра убьет. Поверьте, умереть от ваших рук куда приятней, чем под пытками дикарей.

Гоша и Лёва молча переглядываются.

16

Этой ночью они так и не заснули. Ранним утром Марина стоит на площадке у входа в пещеру и смотрит, как огромный солнечный диск появляется из-за линии морского горизонта.

– Эй, ребята, рассвет! – кричит она и про себя добавляет: последний рассвет.

Хотя нет, почему последний? У мертвых что, нет рассветов? Каждый день, как и у живых. Не последний рассвет – а последний рассвет, который они увидят вместе.

Вот если бы я знала, что после Перехода снова встречу Лёву, я бы вообще не боялась, думает Марина.

Не только Лёву, конечно. Гошу, с которым Марина дружит с первого класса. Нику, которую когда-то защитила от Оли Ступиной и с которой столько раз ссорилась – и столько же раз мирилась.

Два часа назад они сидели друг напротив друга, стараясь сконцентрироваться: Ника – на дыхании, Марина – на простейшем упражнении, трансграничном сигнале помощи. С каждой минутой Марина все яснее понимала, что ничего у нее не выйдет, – и, глядя из-под полуопущенных век на Нику, читала в ее лице то же отчаяние. На мгновение Марина забыла о технике, которой ее учили в Академии, забыла, что этот сигнал – их последний шанс. Она смотрела на Нику, и ее захлестывала огромная, почти что трансграничная нежность. Я знаю Гошу с первого класса, думала Марина, я люблю Лёву и хочу жить с ним. Но как же я счастлива, что Ника сегодня рядом со мной!

Это было странное счастье, совсем неуместное в последнюю ночь перед Переходом, но память о нем еще шевелится в Марининой душе, когда вместе с друзьями она смотрит, как багровый шар медленно отрывается от воды, выше и выше поднимаясь в небо.

Дикари появились спустя еще два часа. Гоша первый заметил внизу фигурки, перебегавшие от дерева к дереву.

– Какое у них оружие? – спрашивает он Тимофея.

– Такое же, как у нас, – отвечает тот. – Ножи и палки. Но их минимум сотня, а нас пятеро.

– Ника говорила про какие-то шары. Что за шары? – спрашивает Марина.

– Примитивные гранаты, – говорит Тимофей. – Я же химик все-таки. А тут хватает полезных горючих ископаемых.

– Я так понимаю, два шара нам не помогут?

– Да уж, – говорит Тимофей. – В первый раз, когда они меня встретили, эти шары обратили их в бегство. Но тогда им было куда бежать – а вчера я сжег их стойбище. Им терять уже нечего.

Глупо, думает Марина, живыми выбраться из глубинных миров – и погибнуть в какой-то стародавней области Заграничья.

Через полчаса – первая атака. Дикари бегут по узкой тропинке к пещере, и поначалу Гоша, Лёва и Тимофей, вооружившись длинными кольями, отгоняют дикарей, столпившихся на узком карнизе, в трех метрах от площадки, где стоят осажденные. Сзади поднимаются новые воины, дикари переминаются с ноги на ногу, иногда что-то гортанно выкрикивая – вероятно, угрозы и оскорбления. Тимофей, небось, понимает эти слова.

Через некоторое время план меняется. Став цепочкой, дикари один за другим передают наверх камни, складывают их у ног воинов, поднявшихся первыми. Марина понимает, что будет дальше: камнями их загонят в пещеру, преодолеют оставшиеся три метра тропинки и…

– Ну что же, – говорит Тимофей, – время боулинга, друзья. Другого случая не представится.

Размахнувшись, он бросает глиняный шар в толпу дикарей. Не долетев совсем немного, шар разбивается о каменный склон и брызжет на дикарей огнем. На несколько минут дым прячет от Марины дикарский авангард, а когда ветер разгоняет вихрящиеся черные клубы, видно, как новые дикари проталкиваются на место погибших.

Да, думает Марина, будь у нас десяток таких шаров – еще был бы шанс. Но один… только оттягивать неизбежное.

Первый камень разбивается у Марининых ног, затем второй и третий. Тимофей вскрикивает, и все пятеро, пригнувшись, бегут в пещеру. Передовой отряд дикарей врывается следом. Гоша отгоняет их колом, но в пещере трудно развернуться, а вход слишком широкий – не забаррикадируешь. Марина стоит, выставив вперед нож, и прямо на нее прет огромный дикарь: голову венчают витые рога, лицо выкрашено черной краской – сверкают только белки глаз. Из руки в руку он с легкостью перебрасывает огромную дубину, словно теннисную ракетку.

– Марина! – кричит где-то сбоку Лёва, но Марина не может оглянуться, она ждет, когда противник откроется: она знает – второго шанса не будет.

Вот! Дикарь замахивается дубиной, и Марина подныривает под нее, стараясь достать неприятеля ножом. Дубина с грохотом улетает вглубь пещеры, освободившейся рукой дикарь хватает Марину за волосы, а другой сжимает ей запястье. Марина слышит победный смех, у нее на глазах выступают слезы, ох, с нее сейчас снимут скальп, а рука… руку ей просто сломают… Но, уже теряя сознание от боли, Марина изо всех сил сжимает рукоять ножа и сквозь сгущающийся багровый туман слышит один за другим странные хлопки, будто что-то взрывается в голове… на мгновение хватка дикаря ослабевает, Марина вырывает руку и почти вслепую втыкает нож в падающее на нее тело. Придавленная к полу, она не может остановиться, наносит удар за ударом, хотя понимает, что с этим врагом покончено, разжимается даже рука, судорожно вцепившаяся ей в волосы, боль утихает, Марина уже может открыть глаза – и открывает, и видит искаженное мертвое лицо, краска смешалась с кровью, глаза вылезли из орбит, а во лбу зияет аккуратная круглая дырочка… калибр девять миллиметров, привычно прикидывает Марина, табельное оружие, выдается сотрудникам Учреждения в звании не ниже майора – и только тут понимает, что за хлопки она слышала только что.

Марина выкарабкивается из-под трупа и поднимается. Тут и там валяются убитые дикари, защитники пещеры с растерянными улыбками смотрят, как из темноты выходят незнакомый мужчина в форме майора Учреждения, а за ним Юрий Устинович собственной персоной.

– Ну, детки, – говорит он, – порезвились – и пора домой. Хорошо, что мы поймали ваш SOS. Давайте теперь за нами!

В глубине пещеры матово поблескивает цилиндрический мандельброт, аппарат для группового перехода, судя по всему – новейшая модель.

– Быстро, быстро, – говорит майор, – пока эти черти не опомнились!

– Они не скоро опомнятся, – говорит Тимофей. – Они пистолетов отродясь не видели. На этом острове огнестрел – абсолютная новинка и оружие массового уничтожения.

– А это еще кто? – спрашивает Юрий Устинович.

– Это Тимофей Фармер, – говорит Марина, – мы должны взять его с собой.

– Но… – пытается возразить майор, – нам не хватит энергии, вы же говорили, что здесь будет только четверо детей и мы двое! Всемером мы не дотянем до Границы.

– Остановимся в Парисе, – говорит Юрий Устинович, – а там разберемся.

Всемером они с трудом втискиваются в кабину. Намокшая от крови рубашка липнет к телу. Марина замечает, что все еще держит в руке окровавленный нож, и кладет его на столик.

– Правильно, – смеется майор, – перед вылетом надо сдать оружие.

Он снимает кобуру и кладет на полку над своим сиденьем. Юрий Устинович показывает на место рядом с собой – садись, мол, Марина. Девушка опускается в мягкое кресло, закрывает глаза… знакомое жужжание, легкая тошнота – и она привычно проваливается во тьму.

Она приходит в себя от того, что кто-то трясет ее за плечо. Открыв глаза, Марина видит Юрия Устиновича, который прижимает палец к губам.

– Ш-ш-ш-ш! – тихо произносит он. – Говорим только шепотом, никого не будим.

– А что случилось?

Марина знает, что в экстренном случае человека можно будить во время перехода – но только в экстренном случае.

– Потом объясню, – говорит Юрий Устинович. – А ты, Марина, расскажи, кто такой этот Тимофей и зачем он нам нужен.

– Он изобретатель, – шепчет Марина, еще не до конца придя в себя, – он придумал пластырь.

– Какой еще пластырь? – шипит Юрий Устинович.

– Пластырь для перехода, – говорит Марина. – Без приборов, без тренировки, просто наклеил ниже пупка – и хоп!

– Я слышал об этом, – медленно говорит Юрий Устинович. – Ты права, девочка. Это не просто нужный – это очень нужный человек. Мы правильно сделали, что взяли его с собой.

– Иначе бы его там убили, – говорит Марина, но что-то не нравится ей во взгляде Ищеева, и она спрашивает: – А что с перегрузкой? Мы ведь должны были сделать пересадку в Парисе…

– В этом-то и загвоздка, – говорит Юрий Устинович. – Парис не дал разрешения на посадку, кто их знает почему. У них ведь своя Контора, свои интересы…

– И что теперь? – Марина пытается встать, но Юрий Устинович удерживает ее в кресле.

– Ну, что-что… как-нибудь решим эту проблему.

– Да как вы ее собираетесь решать? Если энергии не хватит, мы опять рухнем не пойми куда!

– Нет, Марина, мы не можем себе позволить такие риски. Мы благополучно доберемся до нашего конечного пункта. Спи дальше, я сам разберусь.

– Я не буду спать, пока не пойму…

– Чего тут понимать? – говорит Юрий Устинович. – Один из вас лишний, и мы его ссадим… где-нибудь здесь.

– И кто же это – лишний? – цепенеет Марина и тут же – стыдная, предательская мысль: Только бы не Лёва!

– Мы решим, – повторяет Юрий Устинович, – мы разберемся. Было бы жестоко предлагать тебе решать, кого из друзей оставить за бортом.

– Никого из них мы за бортом не оставим, – повышает голос Марина. – Пусть этот ваш майор останется.

Юрий Устинович беззвучно смеется:

– Без него мы не долетим, Марина.

– Тогда пусть я… пусть Тимофей…

– Нет-нет-нет… и ты, и Тимофей – ценные кадры. Вас обоих мы будем беречь, холить и лелеять. А вот твоя подруга Ника нас так ненавидит…

– Вы с ума сошли! – кричит Марина. – Только попробуйте выкинуть Нику! Да мы лучше все здесь останемся!

– Не кипятись, – говорит Юрий Устинович. – Мы же ее не убиваем, всего-навсего ссадим – а потом заберем. Следующим, так сказать, рейсом.

– Не смейте! – Марина почти кричит. – Не смейте!

Внезапно она находит решение. В конце концов, не зря ее учили в Академии! Марина встает, притворно пошатывается, опирается на столик и незаметно хватает окровавленный нож. Вот сейчас – она развернется, приставит нож к горлу Юрию Устиновича и заставит… что заставит?

– Ну, Марина, – Юрий Устинович берет ее за плечо, но когда Марина поворачивается, ловко перехватывает руку с ножом. – Ну-ну, Марина, этого еще не хватало.

Второй раз за день Марина вцепляется в нож, но Юрий Устинович, хотя и слабее первобытного вояки, натренирован куда лучше: он выворачивает Маринину кисть, Марина кричит, нож падает на пол.

Багровый туман снова застилает глаза – на этот раз не от боли, а от ненависти. Хотя бороться нет уже никакого смысла, Марина ударяет Ищеева коленом в пах – все-таки уроки об-гру не пропали даром. Юрий Устинович выпускает ее руку, от боли сгибается пополам, а потом, распрямившись, с размаху бьет Марину по лицу. Марина падает, во рту – соленый вкус крови, голова гудит, но она все равно поднимается – и смотрит в черное дуло табельного девятимиллиметрового пистолета.

– Марина, давай без глупостей, – спокойно и холодно говорит Юрий Устинович. – Мы тут все разобьемся, если ты не прекратишь дурить.

Марина заставляет себя оторвать взгляд от пистолета и поглядеть в серое лицо Юрия Устиновича. Она узнает стальной блеск в его глазах. Что теперь ей делать?

И тут она слышит знакомый голос:

– Опустите, пожалуйста, пистолет. Иначе мне придется выстрелить.

За ее спиной, прямо у кабины пилота стоит Лёва. Разбуженный шумом, он воспользовался потасовкой и уволок у спящего пилота пистолет.

– Молодой человек, – отвечает Юрий Устинович, – давайте наоборот: пистолет опустите вы, а то выстрелю я. Вы ведь, наверное, никогда не видели, как выглядит смерть во время перехода? Мне не хотелось бы показывать это на примере вашей подруги, но…

– Нет, – говорит Лёва, – я все слышал. Я не опущу пистолет, пока мы не поймем, как решить вопрос с перегрузкой и при этом не высаживать никого из моих друзей.

Ай да Лёва, восхищенно думает Марина. Я-то считала себя настоящей разведчицей, а вот у кого задатки! Выдержка, железная воля, умение выжидать…

И еще он очень красивый.

– Ох, молодой человек, – говорит Юрий Устинович, – пусть будет по-вашему.

Он поднимает пистолет, словно рассматривая.

– Предложу вам другой вариант, против которого, я думаю, ни у кого не будет возражений.

– Какой же? – спрашивает Лёва.

Юрий Устинович резко выбрасывает вперед руку с пистолетом:

– Вот такой!

Марина видит, как во лбу у Лёвы расплывается красное пятно, а сам Лёва медленно оседает и, не достигнув пола, превращается в голубоватый дымок.

– Вот так, Марина, выглядит смерть во время перехода, – говорит Юрий Устинович. – Ни тела, ни дополнительной нагрузки. И нас теперь шестеро, как и было запланировано.

[Интермедия]

Рано или поздно

Шурка разбрасывает ногами присыпанные первым снегом пожухлые кленовые листья. Марина когда-то рассказала ей, что в детстве играла, будто это тинги, страшные пятипалые руки, оружие мертвых.

Мерзлые листья хрустят под ногами, Шурка поддает их ботинком. До звонка считаные минуты, надо бы поспешить, но неохота. Что ей сделает Рыба, если она опоздает? Напишет замечание в дневник? Вызовет родителей в школу? Тоже напугала!

Да и вообще – родителям сейчас не до Шуркиных опозданий. Неделю назад к ним в гости пришла Гошина мама, они закрыли двери и шептались, чтобы Шурка не услышала, – но главное, она все-таки разобрала: Гоша, Лёва, Ника и Марина не вернулись с Белого моря, они опять убежали туда. Туда – значит, в Заграничье. Год назад Лёва по секрету рассказал Шурке, как они однажды побывали во Вью-Ёрке и убили Орлока Алурина, страшного мертвого человека с червями вместо лица. История была ух какая увлекательная – и Шурка даже подумала сначала, что Лёва привирает, ну, сочиняет – точь-в-точь как досочинял за Дюмаса, когда пересказывал «Четырех мушкетеров» маленькой Шурке по дороге в школу, – но потом вспомнила то, что так старалась забыть: рука сжимает плечо, за спиной захлопывается дверь, шарф разматывается виток за витком, открывая багрово-бурую маску с черными провалами глаз…

Да, решила Шурка, так все и было. Они вчетвером побывали по ту сторону Границы, они вырвали Орлока из нашего мира, убили его и вернулись!

Сходили туда и обратно, как разведчики или ученые шаманы! Здоровско!

И всю последнюю неделю Шурка говорит себе: подумаешь, еще раз отправились туда – еще раз вернутся! Что только мама убивается? Может, она не знает, что это не в первый раз? Как бы незаметно выяснить? Прямо не спросишь – Шурка ведь поклялась Лёве самой страшной клятвой, что никому ни слова.

Она и Левиной однокурснице Майе ничего не сказала, хотя Майя так упрашивала! Встретила после школы, проводила до дома, рассказывала, как скучает по Лёве, а потом спросила, мол, не знает ли Шурка, когда Лёва вернется с Белого моря? И может, Шурка знает, какой у него там адрес? Майя бы ему послала открытку.

Адрес! Шурка чуть не рассмеялась. Какой еще адрес? Лёва же в Заграничье! – подумала она, однако ничего не сказала, слово есть слово.

Но вообще Майя была хорошая, хотя и совсем некрасивая: невысокая, толстенькая, в больших очках. Зато сразу видно – добрая и умная. Некрасивым куда деваться? Приходится быть умными. Шуркины родители всегда говорили: Лёва у нас умный, а Шурка – красивая. И Шурке казалось, что быть умной гораздо круче, но Майя бы с ней, наверное, не согласилась.

А лучше всего, думает Шурка, быть и красивой, и умной, как Марина. Потому она и не волнуется за Лёву, что знает – он там не один, он с Мариной. А Марина – Марина, конечно, всегда поможет, всегда найдет какой-нибудь выход.

Рано или поздно они вернутся. Все вчетвером: Марина, Гоша, Ника – и Лёва. Сперва он, конечно, ничего не будет говорить, но потом… потом только ей, только по большому секрету, расскажет, зачем они снова отправились в Заграничье и кого спасли на этот раз.

Шурка сворачивает за угол, до звонка две минуты, но школа уже видна. Боясь опоздать, дети бегут к дверям, и Шурка не сразу замечает, как чуть поодаль неподвижно стоят трое ребят постарше. Но когда замечает – сразу узнает Марину, а потом Гошу с Никой, как всегда, стоящих в обнимку…

– Марина! – кричит Шурка и, забыв про школу, бежит к Лёвиным друзьям, ища глазами брата, который, конечно, должен быть где-то рядом, наверно, просто отошел, или, может, побежал домой и разминулся с ней по дороге. – А где Лёва? – выкрикивает она, переводя дыхание.

Марина не отвечает, и тут Гоша берет Шурку за руку и говорит:

– Понимаешь, мы специально пришли, все втроем, чтобы тебе сказать, – он замирает, словно подбирая слова, а потом все-таки произносит то, ради чего они и пришли, то, во что невозможно поверить: – Понимаешь, Шура… Лёвы больше нет.

Часть третья

Снаружи всех измерений

1

Хлоп! – выстрелила пробка, открыли бутылку игристого вина. Его называют шаманским, якобы в честь ученых шаманов, а на самом деле, вспоминает Лёля, потому что когда-то только шаманы привозили его из Заграничья. Потом удалось украсть секрет у мертвых, и мы сами стали такое делать, а название сохранили.

Никита, кстати, говорил, что пил «настоящее шаманское» и наше, живое, куда хуже. Тоже мне, пижон! На Лёлин вкус и наше вполне ничего.

– С днем рождения! – кричит рядом длинноволосый блондин. – С круглой датой!

Какая же она круглая, успевает подумать Лёля, и тут кто-то спрашивает:

– Вольфин, с чего это двадцать один у тебя – круглая дата?

– Знаешь, такая игра есть – «очко»? – объясняет длинноволосый Вольфин. – Двадцать один – это и есть очко. А очко какое? – и он складывает пальцы колечком. – Круглое! Вот то-то и оно!

– А я думал, это опять твои математические шуточки! – смеется Глеб.

Шаманское разливают по бокалам, и Лёля шепотом спрашивает Глеба:

– А ты с этим волосатым, что, знаком?

– Ага, – отвечает Глеб. – Мы с ним на одной системной тусовке познакомились. Это Сережа Вольфин, он математический гений.

– И где он работает, этот гений? – спрашивает Лёля, с сомнением оглядывая мятую одежду и куцую бороденку нового знакомца.

– Нигде, – отвечает Глеб. – Ушел с матмеха по идеологическим соображениям.

Понятно, кивает Лёля. Все системщики – вот такие и есть: гении, завалившие сессию. По идеологическим, конечно, соображениям.

Она уже жалеет, что согласилась пойти на Гошин день рождения. С самого начала получилось как-то глупо: случайно столкнулась с Гошей на ступеньках Основного Здания, вся в расстроенных чувствах – неприятно видеть Никиту в обнимку с этой драной рыжей кошкой, хоть на факультет не ходи! Вроде уже несколько месяцев так, а Лёля все не может привыкнуть. Вот и в тот день… Никита попросил у нее конспект по идебору, а Лёля сначала сказала, что не даст, а потом сказала, чтобы он у своей рыжей дебилки конспекты брал, а потом наорала на него, а потом разрыдалась и убежала… словом, вид у Лёли был такой, что Гоша сначала предложил проводить ее до метро, а потом позвал на день рождения: приходи, мол, в пятницу, будет клево, ребята хорошие, посидим, выпьем, ну и все такое. И Лёле было так хреново, что она согласилась, хотя с Гошей никогда не дружила, да и вообще, видела его последний раз год назад, когда они опять вызвали Арда Алурина, и это воспоминание было такое страшное, что Лёля даже не спросила, чем кончилось дело с их поездкой на Белое море.

Наутро Лёля пожалела, что согласилась, а потом подумала: а чего нет? Вдруг там будут прикольные ребята, и она, наконец, забудет Никиту и эту рыжую? В кавалеры взяла с собой Глеба – он всегда готов, а красивой девушке не пристало приходить на вечеринку одной.

Насчет прикольных ребят она, конечно, ошиблась. Было человек десять: какие-то Гошины однокурсники – геологи, ты только подумай! – пэпэпэшники с гитарой, волосатый Вольфин да Гошин одноклассник Кирилл. Он единственный понравился Лёле – на нем был клевый мертвый прикид, и носил его Кирилл классно, – но потом Лёля увидела, какими глазами он смотрит на Нику, и поняла, что здесь нечего ловить, раз Кирилл такой дурак: любому понятно, что Ника – с Гошей, настоящая парочка, попугайчики-неразлучники.

Кстати, странно, что нет ни Лёвы, ни Марины. Может, опаздывают?

Один пэпэпэшник с важным видом настраивает гитару. Лёля ненавидит все эти походные песни и уже думает, как бы незаметно слинять, но тут раздается звонок в дверь. Гоша идет открывать и возвращается с… не может быть! Лёля не верит глазам! Это же Илья Гурамов, звезда, актер, можно сказать, ее первая детская любовь!

– Всем привет! – Гурамов улыбается своей фирменной улыбкой, знакомой по афишам и фотографиям. – Вот, зашел поздравить брата… как говорят наши мертвые соседи – кузена. И подарочек принес, как раз ко дню рождения, – он достает из сумки пузатую бутылку. – Настоящее шаманское, мертвое, как положено!

– О, – оживляется Вольфин, – подставляйте бокалы, сейчас мы поставим научный эксперимент!

Через полчаса все слушают, как Саша Шапиро поет про девушку, которая ест вишневое варенье, и пилигримов, которые обошли полмира и полсвета. Лёля этих песен не знает, и они вроде не такие тошнотные, как то, что обычно поют походники, но все равно она придвигается ближе к Гурамову, который тоже явно скучает.

– Илья, скажи, а где ты сейчас снимаешься?

Ведь это нормально, раздумывает Лёля, что я к нему на «ты», правда? Мы же на вечеринке познакомились, тут все на «ты». Никогда бы не подумала, что он – Гошин двоюродный.

– Я сейчас не снимаюсь, – отвечает Илья. – Я готовлю специальную программу к открытию Фестиваля.

– О, ты участвуешь в открытии? – восхищается Лёля. – Классно!

– Конечно! Мои фильмы хорошо знают в Заграничье. Я, можно сказать, представитель живых по ту сторону. Куда же без меня! Хочешь – достану тебе билет?

– Ну-у-у-у, мне уже обещал один знакомый, – тянет Лёля.

– Никита, что ли? – вступает Глеб.

Если брякнет сейчас, что Никита меня бросил, думает Лёля, я его убью. Нет, не убью… просто больше с ним слова не скажу, пусть мучается, идиот чертов.

– Ну да, – говорит она, украдкой делая Глебу страшные глаза, – он же в оргкомитете…

– А, оргкомитет, – с пренебрежением говорит Илья. – У этих билеты где-то сбоку, а у меня – на главной трибуне.

– Уговорил, – кокетливо улыбается Лёля.

Последние месяцы только и разговоров, что об этом Фестивале. Впервые после Проведения Границ так много мертвых приедет к живым. Конечно, исключительно хорошие мертвые, которые хотят дружить и сотрудничать, но все равно: когда еще увидишь, как мертвые одеваются, услышишь мертвых музыкантов и посмотришь столько мертвых фильмов? Никита рассказывал, что на всякий случай весь Фестиваль будут проводить по ночам – многие мертвые не выносят дневного света, – и столицу заранее украшают, чтобы не ударить в грязь лицом. Говорят, даже деревья обмотают специальными гирляндами, и они будут светиться.

Илья тем временем рассказывает, как проходит подготовка к открытию. Похоже, думает Лёля, он на меня запал. А может, просто здесь больше нет нормальных девушек, одни походницы и геологини. Одеты кое-как, ни прически, ни косметики… надо, кстати, зайти в ванную, проверить, не смазалась ли помада.

Улыбнувшись, Лёля встает и, сказав я сейчас, выходит в коридор. Дверь в ванную заперта, приходится даже постучаться, чтобы какая-то парочка – Лёля так и знала! – освободила место. Макияж в самом деле пора освежить: как ни спеши, на это уйдет минут пять, если не десять. Лёля уже немножко нервничает, что ее нет так долго, – а вдруг Илья подумает, что она попросту сбежала? Выйдя из ванной, бежит в комнату и буквально налетает на Илью – тот направляется в прихожую.

– Ой, ты уже уходишь?

Вид у Ильи немного смущенный.

– Ну, я только на минутку заскочил… – говорит он как-то неуверенно.

– Ой, как жалко, – щебечет Лёля и, все-таки собравшись с силами, прибавляет: – А запишешь мой телефон? Может, сходим куда-нибудь? – ох, впервые Лёле приходится самой приглашать парня на свидание. Но ведь это же не просто парень, это Илья Гурамов. – Ты не подумай, – добавляет она, – это не ради билетов, мне просто показалось…

– Да-да, телефон, – говорит Илья. Он явно думает о чем-то другом и вообще спешит поскорее уйти.

Будто его что-то напугало или…

– Да, телефон, телефон, – слышит Лёля женский голос за спиной. – Запиши ее номер. Лёля – хорошая девочка, вы отлично поладите.

Лёля оборачивается. В дверях комнаты стоит высокая девушка. Коротко стриженные волосы, плотно сжатые губы, от голубых глаз веет холодком. Под этим взглядом сразу становится неуютно.

– Добрый день, – запнувшись, говорит Лёля. Смущенно отводит глаза и только в последний момент понимает: это же Марина! Как она изменилась – просто не узнать!

2

Кажется, это первый по-настоящему теплый весенний день: неудивительно, что влюбленные парочки и компании веселых молодых людей, словно воробьи, облепили скамейки на солнце. Но Марина сидит в тени – чтобы не попасться на глаза однокурсникам и профессорам. И ее совсем не радует весеннее солнце.

Зимой было лучше. Зима – честное время года: безнадежно-белый снег, пронзительная стужа, никаких обещаний, никаких надежд. Эта зима была для Марины родной – точнее, не для Марины, а для обжигающе холодного кристалла, за полгода выросшего в груди из ледяной иглы, которая вошла в ее сердце вместе с пулей, выпущенной в Лёву.

Сначала Марина не могла поверить, что Лёвы нет. Никто же толком не знает, что происходит, если человек гибнет во время перехода, – может ведь так случиться, что когда они прибудут в мир живых, Лёва уже будет ждать ее там? Но Лёвы не было, и ледяная игла начала расти, становилась все тверже, подчиняла Марину своему холоду, заставляла стискивать зубы и придавала глазам блеск, от которого вздрагивала не одна Лёля.

– Вот теперь ты молодец, – сказал ей тренер по об-гру. – Наконец-то я у тебя вижу волю к победе и неудержимую решимость, как и положено бойцу.

Марина промолчала: она знала, на что эта неудержимая решимость направлена.

Ее занимал один теоретический вопрос и одна практическая задача.

В поисках ответа Марина всю зиму допоздна сидела в библиотеке Академии, пока не поняла, что в открытых источниках – живых и мертвых – ничего не сказано о том, к чему может привести гибель в момент искусственно инициированного перехода. Книги рассказывали о шаманах, заблудившихся в промежуточных мирах, об авариях мандельбротов и разбалансированных тонераторах. Во всех случаях речь шла о неудаче при осуществлении перехода, а не о гибели от независимых причин. Но Марина вспоминала слова Юрия Устиновича – вот так выглядит смерть во время перехода – и говорила себе, что должны быть источники, где эта смерть описана.

Ее неудержимая решимость подсказала ей отправиться на кафедру теории и практики перехода и сообщить, что хочет писать там диплом. Растроганный энтузиазмом студентки, полковник Брелев разрешил Марине пользоваться библиотекой кафедры – и еще два месяца Марина зарывалась в секретные доклады на всеобщем, инглийском и франкском языках. Она теперь лучше понимала, как происходит переход, но так и не нашла ответа на единственный вопрос, который ее волновал.

Марина смотрит на часы: по ее расчетам, Паша появится где-то через полчаса. Он сказал, что вряд ли заседание Секретариата продлится больше двух часов. Марина вздыхает и опускает на глаза темные очки, чтобы солнце не так слепило.

Итак, она не нашла ответа на теоретический вопрос – но можно было идти другой дорогой. Где бы ни был сейчас Лёва, можно настроиться на него в момент перехода – и найти. Так, в поисках Гоши они добрались до Вью-Ёрка пять лет назад – но для этого нужен тонератор или любой другой прибор, облегчающий переход.

Марина попыталась связаться с дядей Колей. Она звонила ему домой – но не могла застать, звонила на работу – но секретарша раз за разом говорила, что Николая Михайловича нет на месте. Не выдержав, Марина пошла к отцу, но тот сказал, что тоже давно не видел брата.

Тогда Марина решила найти Димку – его младшего брата, Вадика из «пятнашки», Орлок убил пять лет назад. Один раз Димка уже помог им найти тонератор. Выйти на связь с опытным ещётником оказалось нелегко: за пять лет Димка – известный теперь как Дима-Блейзер – переехал в большую квартиру в центре, и новый адрес Гоша узнал только в конце декабря.

Марине до сих пор неприятно вспоминать тот визит. Блейзер принял их в огромной гостиной с лепными потолками и старой мебелью, сделанной еще до Проведения Границ. Глядя исподлобья, сказал:

– Скоро Новый год. Каждый раз в декабре я вспоминаю, как потерял младшего братишку. И я знаю – он погиб из-за вас. За все эти годы вы ни разу не пришли ко мне, не сказали: «Дима, прости, что так получилось». А как понадобилась помощь, вы тут как тут.

– Если честно, – ответил Гоша, – я не думал, что вы так его любили. Он говорил…

– Дима, прости, что так получилось, – перебила его Марина. – Нам правда жаль. Но мы виделись с ним… там. Я думаю, у Вадика теперь все хорошо.

Марина врала: она вовсе не была уверена, что Вадик хорошо устроился в той области Заграничья, где они его оставили.

Но это неважно: она пришла за тонератором и готова сказать что угодно.

– Наверное, ты врешь, – сказал Дима-Блейзер, – но это неважно. У меня сейчас все равно нет доступа к тонератору – и к любому другому способу нелегально пересекать Границу. Нынче это и не нужно: мертвые сами едут, чем дальше, тем больше.

Об этом Марина знала: близился Трансграничный Фестиваль, подготовка шла полным ходом, представители то одной, то другой области Заграничья приезжали в столицу. В Академии только об этом и говорили, но Марине был нужен только один мертвый – Лёва.

Если, конечно, Лёва действительно стал мертвым.

Где-то через неделю после Марининого визита к Диме-Блейзеру объявился дядя Коля. Встретил Марину по пути от Академии к метро и предложил прогуляться. Падал мокрый январский снег, руки у Марины замерзли, но она не чувствовала холода – ледяной кристалл внутри защищал от внешней стужи.

Они сели на скамейку – чуть ли не на ту, где она сидит сейчас.

– Я, может, буду резок, – сказал дядя Коля, – но я тебе скажу: Марина, перестань нарываться. Прекрати свою самодеятельность. Моих коллег это раздражает, а я не смогу вечно тебя прикрывать.

– Какую самодеятельность, дядя Коля? – спросила Марина невинным тоном.

– Поиски нелегальных путей перехода Границы. Визиты к сомнительным людям. Поиски тонератора и все такое прочее.

– Понятно, – кивнула Марина. – А что, Дима-Блейзер тоже с вами работает?

– Не с вами, Марина, а с нами, – поправил дядя Коля, – но да, работает. А ты как думала? Позволили бы мы ещётникам контакты с мертвыми, если бы ещётники не сотрудничали?

– Я не могу ничего обещать, – помолчав, сказала Марина. – Вы же понимаете, дядя Коля, почему мне нужно… туда. И если вы знаете способ – дайте мне его. Это лучшее, что вы можете сделать.

– Если бы я мог тебе помочь, я бы давно помог, – ответил дядя Коля. – Но легальным путем никто тебя не отпустит, а все нелегальные пути наглухо перекрыли перед Фестивалем. Граница усилена как никогда. Всех, кто промышлял переходами, отлавливают и изолируют.

– Я знаю, у вас Тимофей, – сказала Марина. – Вы можете достать мне пластырь, и тогда…

– Я ничего не знаю о Тимофее, – поспешно перебил ее дядя Коля. – Об этом просто забудь. Считай, что ты ничего о нем не знаешь. Как и я.

Я знаю о Тимофее и не забуду, хотела сказать Марина. Для того, чтобы привести его сюда, вы убили Лёву. Но она посмотрела на дядю Колю и промолчала.

Февраль и март были наполнены опустошающим отчаянием. Марина ходила в Академию, записывала лекции, отвечала на семинарах и дралась на тренировках. Однокурсники сторонились ее, а профессора старались поскорей поставить пятерку и отпустить.

– Далеко пойдешь, – сказал ей как-то Паша. Марина только кивнула. Она сама не понимала, зачем вкладывает свою злость в занятия, – не понимала до конца марта, когда услышала о стажировке.

На самом деле о том, что лучший студент отправится на стажировку в Заграничье, все знали еще на первом курсе. Марина никогда не рассчитывала – тем более, обычно ездили дети или внуки сотрудников Учреждения, – но зимний рывок внезапно вывел ее в лидеры курса, и один из членов Секретариата, одногруппник Паша, как-то намекнул, что Маринины шансы довольно велики.

И вот сегодня Марина проходила собеседование. Вопросы вроде простейшие – и по идебору, и по теоретическим дисциплинам. Марина знала, что после нее в Секретариате ждали еще нескольких кандидатов. Она ждала окончания собеседования, чтобы Паша рассказал, каковы ее шансы.

– Я позвоню вечером, – предложил он, но Марина отказалась: после спецкурса по связи она старалась лишний раз не говорить по телефону – наверняка номер прослушивают. Вдруг неофициальный контакт кандидата и члена Секретариата сыграет против нее? И она предложила встретиться в том самом сквере неподалеку от Академии: в конце концов, дядя Коля счел его достаточно безопасным.

Марина снова смотрит на часы: пора бы Паше появиться. Она слышит смех и оборачивается – по соседней дорожке, обнявшись, идут парень с девушкой, весеннее солнце играет у них в волосах.

Вот так и мы с Лёвой, вдруг думает Марина, в тот день, в Главном парке…

Она старается не вспоминать – но эти двое, такие влюбленные и счастливые… вот так мы и выглядели тогда, думает Марина. И нам достался только один день!

Она закрывает лицо руками, но и там, в убежище своих ладоней, все равно видит Лёву – рыжие волосы, сияющие на солнце веснушки, слышит слова: «как хорошо!», «спасибо!», «любимая!» и «сколько же времени мы потеряли!».

Да, сколько времени мы потеряли. Тогда казалось: сколько бы времени мы ни потеряли, сегодня только начало! А выходит, мы потеряли почти все время, что было нам отпущено.

Марина отнимает ладони от лица и холодно думает: будь это кино, я бы сейчас заплакала.

Но ледяной кристалл внутри давно заморозил все слезы, Маринины глаза остаются сухими: подошедшего Пашу встречает ее обычный взгляд, холодный и яростный.

– Ну как?

– Неплохо, – отвечает Паша. – Можно сказать, ты вышла в финал. У тебя серьезная соперница, но шансы хорошие.

– Кто?

– Оля Ступина, – говорит Паша.

– Жалко, я не прибила ее в школе, – отвечает Марина, и Паша слышит в этих словах такое искреннее сожаление, что понимает: это не шутка и не фигура речи. Если бы Марина могла – она бы действительно убила Олю Ступину.

Далась ей эта стажировка, думает Паша, и, несмотря на весеннее солнце, по его спине пробегает неприятный холодок.

3

– Ты вдохни, вдохни, – говорит Вольфин, – воздух-то какой! Это тебе не в городе! Понял теперь, почему я тебя сюда тянул?

– Я думал – на концерт, – отвечает Гоша, – а оказывается… воздухом дышать!

Они только что сошли с автобуса, где их изрядно помяли по дороге из столицы, и теперь стоят на остановке. По шоссе проезжают редкие машины, за шоссе зеленеют холмы.

– Концерт тоже, – говорит Вольфин. – Пойдем, надо пива в магазине взять.

Следом за ним Гоша идет по асфальтовой дорожке между двух пятиэтажных корпусов, со всех сторон окруженных цветущими кустами сирени.

С зеленью здесь в самом деле неплохо, думает Гоша. Не зря то есть назвали Зеленогорск.

– Я тут одну девчонку знаю, – объясняет тем временем Вольфин, – на тусовке познакомились. Клевая такая герла, можно вечером у нее зависнуть, если что.

Откуда он берет все эти слова, думает Гоша. У меня иногда ощущение, что я с Майком разговариваю. Не пойми какой язык: ни наш, ни инглийский.

– Не, – отвечает он, – я сегодня вернусь, я Нике обещал.

– А чего, кстати, она с нами не поехала? – спрашивает Вольфин.

– Сегодня же четверг. Тренировка. Она их никогда теперь не пропускает.

– Ах да, – Вольфин картинно хлопает себя по лбу, – точно! Я и забыл. Путь! Главное – Путь!

Гоша не отвечает. Поддержать шутливый тон Вольфина кажется ему предательством, хотя, если честно, сам он не слишком верит во фридых и успехи брахо Ивана. Да, однажды во Вью-Ёрке Ника показала, что умеет видеть, но это было только однажды, и, в конце концов, мало ли, почему это произошло? А что до умения брахо Ивана совершать переход без всяких подручных средств, так даже колдуны-зантеро не могут обойтись без сока ящерицы. Иногда Гоша думает, что, может, Никин брахо – обычный шарлатан.

Но, конечно, Гоша никогда не говорит об этом вслух, боясь обидеть Нику.

Как ни странно, в магазине почти нет народу. Вольфин деловито берет десять бутылок пива, восемь убирает в рюкзак, а две открывает, сбив крышечки о край прилавка. Под возмущенные крики продавщицы они выходят на улицу.

– Время еще есть, – говорит Вольфин, – надо подготовиться. Пойдем вон туда, в скверик.

Гоша ежится.

– А милиция нас не заберет? – спрашивает он. – Знаешь, ну, распитие спиртных напитков в общественном месте…

– Тут же Зеленогорск! – смеется Вольфин. – Это суперсекретный город физиков и математиков. Здесь милицию интересует только, чтобы мы не украли какой-нибудь секрет. Ты думаешь, почему мы сюда на концерт приехали? Да в городе ни одного концерта «Террариума» не разрешали. А здесь – пожалуйста. Я же говорю – город ученых. Пусть, мол, слушают, что хотят, – лишь бы работали.

В скверике Вольфин прямиком идет к детской площадке. Усевшись на качели-бревно, показывает Гоше на противоположное сиденье.

Когда Гоша был маленьким, он любил на таких качаться, но теперь, конечно, они с Вольфиным слишком большие, поэтому раскачиваются только чуть-чуть.

– Я когда сюда впервые попал, – рассказывает Вольфин, – сразу проперся. Знаешь, как мы в книжках в школе читали, – «Пятница кончается в понедельник», «Навстречу грозе», «Математики смеются» и все такое. Сплошной энтузиазм, все работают круглые сутки, не прекращая шутить и каламбурить.

– Да, мне папа рассказывал, – мрачно говорит Гоша.

Он помнит, чем эти рассказы закончились: с работы родителей выгнали, а когда позвали обратно, оказалось, что работать придется на Учреждение.

– Да, это была фишка их поколения, – кивает Вольфин. – Коллективный труд, все такое. По мне, так личная свобода важней.

– Поэтому ты и ушел с матмеха.

– Ну, типа того, – Вольфин отпивает из горлышка. – Да и надоело, на самом деле.

Сказав «матмех», Гоша тут же вспоминает Лёву. За полгода он уже привык, что мысли об исчезнувшем друге выскакивают внезапно, как грабитель из-за угла.

Если бы тогда проснулся я, а не Лёва, думает Гоша, я бы, наверное, успел выстрелить первым. Реакция у Лёвы всегда была так себе.

Гоша делает несколько глотков. Пиво чуть прохладное и кисловатое.

Гоша с Лёвой еще с детского сада были друзья не разлей вода. И в детском саду, и потом, пока Лёва не перешел в матшколу. Даже и после! В конце концов, не только Ника, но и Лёва с Мариной вытащили Гошу из тюрьмы в Банаме!

Не бросили в Заграничье, придумали, как спасти. А сейчас Гоша за полгода так ничего и не сделал, чтобы вернуть Лёву. Марина прочитала сотню книжек, нацелилась на стажировку. Ника занимается фридыхом пять вечеров в неделю, чтобы научиться в одиночку переходить Границу. Один Гоша бесполезен. Только и годится ходить на полуподпольные концерты или пэпэпэшные сборы.

Вольфин ставит пустую бутылку на землю.

– Ну что? – говорит он. – Пойдем?

Они спрыгивают с качелей, Вольфин довольно потягивается.

– Ка-а-айф, – говорит он.

Гоша мрачно кивает.

– Последний раз, – говорит Вольфин, – я с Лёвой как раз пиво пил. В «Ракушке», за пару дней до того, как вы на Север уехали. Как туда захожу, его вспоминаю.

Гоша никак не может привыкнуть к манере Вольфина внезапно заговаривать о Лёве. Сам Гоша никогда не поминает Лёву вслух – только если Ника или Марина начнут первыми, но это бывает редко. Им не надо говорить: они и так о Лёве помнят.

А Вольфин говорит о нем легко, словно Лёва куда-то ненадолго уехал и скоро вернется. Наверное, потому, что он никогда не был с ним так дружен, как Гоша.

Или потому, что Вольфину не в чем себя винить? Он-то не спал, когда Лёва готов был сражаться за нас всех…

Может, поэтому я так полюбил общаться с Вольфиным, думает Гоша. Потому что он один легко вспоминает Лёву.

– Я тут недавно думал про эту историю, – безмятежно продолжает Вольфин, – и у меня появилась гипотеза насчет того, что с Лёвой может происходить.

– Да? – с сомнением спрашивает Гоша.

Вольфин, конечно, гений, но Марина перерыла все секретные материалы в библиотеке Академии, до каких смогла добраться, и не нашла ни одной гипотезы.

– В свое время мы с Лёвой обсуждали, что представляют собой миры Заграничья, – говорит Вольфин. – Лёва считал, что это такая фрактальная система, где каждая область соприкасается с множеством других, поменьше, а те – с множеством еще более мелких, сохраняющих при этом общую самоподобную структуру.

– Да, – кивает Гоша, – Лёва мне объяснял.

Нельзя сказать, что я тогда все понял, думает Гоша, ну да ладно. Хотя бы слово «фрактал» запомнил – и то результат.

– Если мы представим для удобства, что каждый мир – это такой пузырик, как в мыльной пене, то граница между мирами – это поверхность пузыря, логично?

– Ну да, – Гоша соглашается с чистым сердцем. Если мир – пузырь, то граница мира – поверхность пузыря. Вполне убедительно.

– А вместе с тем из математики нам известно, что особенность фрактальных структур, образованных трехмерными объектами, заключается в том, что их двумерная граница, как бы это сказать, может быть фактически бесконечна. Бесконечно тонкая пленка бесконечной площади. Прикинь сам: когда на каждый сколь угодно маленький шарик мы можем повесить еще маленьких шариков, общая площадь их поверхности растет… при некоторых условиях – растет неограниченно, до бесконечности. Знаешь, как линия, которая проходит через все внутренние точки квадрата?

Гоша кивает неуверенно. Кажется, он уже перестал понимать.

– И что отсюда следует в практическом плане? – спрашивает он.

– В практическом плане отсюда следует, что кроме всяких миров – ну, промежуточных миров, миров Заграничья, глубинных миров и так далее – есть еще их граница, бесконечно тонкая пленка бесконечной площади. То есть там, говоря обычным языком, очень много места. И поэтому возможно перейти в любую область из любой – при переходе просто скользишь по поверхности этих пузырей, ну, областей или миров, как тебе больше нравится. И если для человека, находящегося в нашем мире, смерть – это переход в другой мир, сквозь вот эту поверхность, то для человека, который на этой поверхности уже находится, смерть не означает ничего. Он просто остается на этой границе.

– А почему тогда Лёва исчез?

– Потому что мандельброт движется, а убитый некоторое время остается на месте. Но я предполагаю, что вскоре после гибели он начинает двигаться самостоятельно, скользя по этим поверхностям.

– И что это значит для Лёвы?

– Понятия не имею, – Вольфин пожимает плечами. – Это всего-навсего гипотеза. Следствия могут быть самые разные. Например, что Лёва не так далеко, как мы думаем. Что его бесполезно искать в Заграничье. Что полезнее создать здесь условия для его перехода – ну, ослабить Границу, все такое.

– Граница сейчас крепка как никогда, – отвечает Гоша. – Марина сказала, перед Фестивалем ее укрепили всюду, где могли.

– Ерунда, – отмахивается Вольфин. – По слухам, кто-то из системщиков уже видел эти пластыри. Ну, в смысле пробовал.

– Это вряд ли, – говорит Гоша. – Я думаю, Тимофея спрятали где-то в глубине Учреждения и…

– Учреждение ничего не может спрятать, – говорит Вольфин. – Там тоже работают люди. А где люди – там сбой в системе. Поверь, это только кажется, что Граница крепка как никогда. На самом деле она должна трещать по швам. Я думаю, сам факт, что сюда попадет столько мертвых, сколько они планируют позвать на Фестиваль, ослабит Границу так, что мы еще сами удивимся. И, кстати, я бы на этот Фестиваль хотел попасть. Там, я думаю, будет интересно. У тебя нет никаких идей?

– С ходу нет, – отвечает Гоша, хотя что-то ведь он слышал… был какой-то разговор, и даже не очень давно… нет, не помнит.

– Ну вот мы и пришли, – говорит Вольфин, показывая на здание красного кирпича с зодиакальными часами на фасаде. Вокруг кучками толпятся длинноволосые и бородатые молодые люди, большей частью похожие на Вольфина.

Жалко, что Ника не смогла, думает Гоша. Чувствую, ей бы тут понравилось.

4

Ника нервно смотрит на часы. Опять Глеб опаздывает – а ведь она предупреждала. Брахо Иван не любит опозданий – и, уж конечно, опоздавший новичок рискует быть показательно исключенным.

Стоило Глебу ее столько упрашивать, чтобы потом самому все запороть!

Внутри поднимается раздражение. Надо использовать эту энергию иначе, напоминает она себе, при правильном дыхании раздражение уйдет, точнее, трансформируется. Прикрыв глаза, Ника начинает дышать так, как велел в этой ситуации брахо Иван, по формуле отсчитывая паузы между вдохами и выдохами.

Грохот подъезжающего поезда мешает сосредоточиться. Надо было сразу отказать Глебу, думает Ника. Теперь вот вдвоем опозоримся.

Если честно, Глеба ей было жалко: когда Лёля пришла с ним на Гошин день рождения, он был такой смешной и нелепый, что Ника на правах фактической хозяйки дома решила развлечь его беседой – и оказалось, что Глеб неглуп и начитан, а кроме всего, обладает неплохой библиотекой Самокопа. Ника надеялась, что там попадутся книги о переходе Границы, но оказалось, что Глеба больше интересуют мемуары и стихи. Сначала Ника была разочарована – в конце концов, она-то и так знала и про «трагедию минус пятого года», и про то, как на самом деле выглядела жизнь до Проведения Границ, – но потом оказалось, что одно дело – знать, а другое – прочитать в деталях.

Часть этих деталей Ника хотела бы забыть, но теперь уже не могла. Ночные аресты, набитые заключенными автофургоны, пытки и допросы – не было никакого практического смысла в том, чтобы знать все это в ужасающих подробностях, но Ника не могла остановиться и с каждой новой книгой лишь заново убеждалась в том, что этот мир не так уж хорош, и беспокоиться о его сохранности не стоит.

В последнее время, впрочем, Ника заметила, что сохранность мира – или, если угодно, его разрушение – волнует ее все меньше. Интересовали Нику ее успехи на том Пути, по которому вел ее брахо Иван.

Возможно, сказала она как-то Гоше, мы не сможем разрушить Границу, как мечтали твои родители. Но я верю, что, следуя своему Пути, смогу жить так, будто Границы не существует.

А еще, думает она, я верю, что фридых поможет нам вернуть Лёву. Возможно, не сейчас, а через много лет – но все равно это единственный путь, который у нас остался. Я так и сказала Марине, но Марина ответила, что не может ждать много лет, – и я ее понимаю. Если бы погиб Гоша, я бы тоже не смогла ждать так долго. Однако сейчас это все, что я могу сделать для Лёвы.

Две недели назад Ника пересказала брахо Ивану гипотезу Вольфина о том, как устроены границы миров. Брахо выслушал внимательно, улыбнулся и сказал:

– Есть такая практика: скольжение вдоль поверхностей. Я дам тебе упражнения.

Ника уже неплохо изучила брахо Ивана и понимала: более внятного подтверждения гипотезы Вольфина ждать нечего.

Приходит следующий поезд – Глеба все нет. Хорошо, говорит себе Ника, еще один – и пойду без него. В следующий раз не будет опаздывать.

– Ника! – слышит она знакомый голос. – Ждешь кого-то?

– Добрый день, Инна Львовна, – здоровается Ника. – Да, приятеля.

Инна Биргер садится рядом.

– Послушай, раз уж мы с тобой встретились в неформальной обстановке, – говорит она, – я давно хотела тебя спросить: что с тобой происходит? Ты как будто потеряла ко всему интерес.

Ника молчит, насупившись. Что тут ответить? После возвращения из глубинных миров, после гибели Лёвы все, о чем она пишет для «Молодости», кажется ей пресным и поверхностным.

– Я же рассказывала, – говорит она. – У меня погиб близкий друг.

– Да, я помню, – Инна кладет руку Нике на плечо. – Я хорошо тебя понимаю, мне тоже приходилось терять друзей. Но работа – это единственное, что спасает.

– Да, – соглашается Ника, – наверное. Но у меня еще одно… помните, я когда-то говорила про независимых шаманов? И вы сказали, что репортаж о них никогда нельзя будет напечатать?

Инна кивает.

– Но я все равно хочу его сделать. Скоро Трансграничный Фестиваль… может, подгадать к нему? Большая статья: независимые шаманы в нашем мире, колдуны-зантерос в Заграничье, может, даже организуем какую-нибудь встречу в рамках Фестиваля?

– В рамках Фестиваля? – повторяет Инна. – Хм, может, и получится. Давай ты покажешь мне репортаж, и мы вместе подумаем, что с ним сделать, – Инна поднимается, но, вспомнив что-то, нагибается к Никиному уху: – Помнишь, я тогда тебе говорила про человека, который приходил ко мне со своими пластырями? Так вот, я ошибалась. Он вовсе не шарлатан. Мне это теперь достоверно известно.

Мне тоже, хочет сказать Ника, но не успевает, потому что из-за спины Инны появляется Глеб, на ходу тараторя:

– Ой, извини, я опять опоздал, ну, давай, побежали уже, может, еще успеем.

– Это Гоша? – спрашивает Инна.

– Нет-нет, – отвечает Ника, немного смутившись. – Это Глеб, он просто… мой друг.

Конечно, они опоздали. Когда, задыхаясь, подбежали к физкультурному корпусу, было уже десять минут восьмого.

Если бы не Инна, думает Ника, я бы ушла, не дожидаясь Глеба, и успела. А так…

– Можно, собственно, идти обратно, – говорит она. – Чем опоздать – лучше вовсе не приходить.

– Да ладно, – отвечает Глеб. – Давай я хоть гляну, как вы занимаетесь. А ты никогда не опаздываешь, тебе твой брахо простит. Пошли!

Ладно, думает Ника, и впрямь глупо пропускать тренировку, да еще и не по своей вине. В вестибюле они идут к гардеробу, и тут Глеб хватает Нику за руку.

– Что такое? – оборачивается она.

– Веди себя естественно, – шепотом говорит он, – но посмотри внимательно. У вас здесь всегда дежурят люди из Учреждения?

Откуда, хочет возмутиться Ника, но все-таки сдерживается и, как велел Глеб, осторожно оглядывается.

Да, в самом деле, странно. У гардероба стоят двое крепких мужчин, похожих на учрежденцев. Еще четверо – у лифтов.

– Мне кажется, нам лучше уйти, – говорит Ника.

Глеб берет ее под руку.

– Только без лишней суеты. Я об этом читал. Естественность и спокойствие.

Стараясь не смотреть на мужчин у гардероба и лифта, Ника под руку с Глебом идет к выходу. Естественно и спокойно… а может, наоборот, надо быстро бежать отсюда? В конце концов, минуту назад они сюда влетели как угорелые, чего же естественного в том, что они выходят так степенно?

Но Глеб, придерживая ее локоть, идет неспешно, громко приговаривая на ходу:

– Я же тебе сказал, что это физкультурный корпус! Клуб – в Основном Здании, и на семичасовой сеанс мы все равно опоздали. Давай ко мне, а? Телик посмотрим, выпьем…

Пять метров до выхода. Четыре. Три.

А чего мы так испугались, думает Ника. Может, Глеб просто начитался Самокопа, и ему всюду мерещатся аресты?

Два метра, один… Придерживая дверь, Глеб пропускает Нику вперед.

– Посмотри налево, – шепчет он.

Ника чуть скашивает глаза: в двадцати метрах от входа в физкультурный корпус стоят четыре автофургона.

– Нет, – говорит Ника. – Это не то, что ты думаешь.

Глеб не отвечает, молча тащит Нику прочь, через аллею, и лишь когда они скрываются в тени деревьев, отпускает ее руку. Ника оборачивается и успевает увидеть, как один за другим выходят из здания ее товарищи по факультативу релаксационной и дыхательной гимнастики… и каждого с двух сторон придерживают неприметные люди атлетического сложения.

– По-моему, я сегодня очень удачно опоздал, – замечает Глеб.

5

– Марина, тебя к телефону! – кричит мама из-за закрытой двери.

Бедная мама. Уже полгода Марина, возвращаясь из Академии, запирается у себя. Мама, конечно, все понимает, но как ей, наверное, трудно… Однако Марине сейчас не до отметок и не до планов на будущее. Не про Лёву же маме рассказывать, в самом деле? Вот и приходится – «привет, мам!», «пока, мам!» – и всё.

Хорошо, если кто-то позвонит: мама хоть увидит, как Марина выходит из комнаты и с прямой спиной, не похожая на себя, шагает к телефону.

Итак, кто же это может быть в девять вечера? Однокурсники?

Нет, это Ника.

– Марин, я знаю, ты не любишь по телефону, но у нас проблемы… ну, у Кирилла и у всех, кто ходит на секцию… я опоздала сегодня, а у остальных большие неприятности.

– Какие проблемы? – спрашивает Марина и тут же добавляет: – Нет, не говори, не надо. Давай я к тебе заеду завтра после занятий, там и расскажешь.

Впрочем, какие у Ники проблемы, Марина понимает уже на второй паре. Паша садится рядом и шепчет:

– Слышала про Ступину? Она разоблачила группу мертвых шпионов. Работали в Университете, под видом спортивной секции, а на самом деле обучали методам нелегального перехода. Ступина туда записалась, ходила почти два года и обо всех рассказала. По слухам, они уже дают показания.

– Понятно, – говорит Марина. – Так что – плакала моя стажировка?

– Боюсь, что да, – виновато говорит Паша. – Тут уже, ну, не Секретариат решает, а люди повыше.

Не Секретариат, повторяет про себя Марина. Ну, «повыше» – значит «повыше».

На перемене из телефона-автомата звонит дяде Коле.

На этот раз секретарша сразу соединяет.

– Дядя Коля, не хотите пообедать сегодня? Важный разговор, но ничего секретного.

– Сейчас посмотрю в расписании… да, в два за тобой заеду… есть у вас там рядом один неплохой ресторан.

Неплохой ресторан в обеденное время фактически пуст. Кроме Марины и дяди Коли – только двое немолодых смуглых людей в дальнем углу сосредоточенно расправляются с графином водки и жареным поросенком.

– Да, я уже слышал, – кивает дядя Коля. – Лихая девка эта ваша Ступина.

– У меня в этой секции одноклассник был, – говорит Марина. – По старой школе. Кирилл Потоцкий. Неужели там правда была шпионская ячейка?

– Какая шпионская ячейка, что ты? – удивляется дядя Коля. – Обычные шарлатаны. Обещали научить переходу… но ты-то умная, знаешь, что для перехода много чего нужно. Одного правильного дыхания недостаточно.

– Так их отпустят?

– Конечно, – дядя Коля сует ложку в подернутую золотистой пленкой уху. – Рано или поздно. Скорее всего – после Фестиваля. Как ни верти, они же хотели научиться переходу – зачем нам во время Фестиваля такие люди? Не нужны. Пусть посидят, отдохнут. А с руководителем, конечно, придется всерьез разбираться.

– А Ступина?

– А что Ступина? Получит поощрение какое-нибудь, на стажировку поедет будущей осенью.

– Понимаете, дядя Коля, – вкрадчиво говорит Марина, – это меня и волнует. Я-то как раз на эту стажировку нацелилась – и тут Ступина мне дорогу перебежала. Нельзя ли как-нибудь ее… того… подвинуть?

Дядя Коля облизывает ложку, откладывает ее и тихонько хохочет.

– Марин, так вот ты что! Ты на стажировку хочешь? Ты по этому поводу?

– Ну да, – говорит Марина, – а что такого? Я отличница, на хорошем счету, почему бы мне…

– Марина, послушай, – смех резко обрывается. – Какая стажировка? Никто бы тебя никогда не выпустил. Даже если бы никакой Ступиной не было – послали бы кого угодно, но не тебя. Ты что, не понимаешь? После ваших похождений ни один из вас троих за Границу вообще не должен попасть.

Уж как минимум – в ближайшие лет десять.

В ресторане вдруг темнеет, а потом – резкая боль: Марина ногтями впилась в ладони. Переведя дыхание, она говорит:

– Что ж вы мне раньше не сказали? Я бы и не дергалась.

– Ну, – дядя Коля разводит руками, – я думал, ты сама все понимаешь. Ты что в мандельброте выделывала? На кого с ножом кидалась? Что кричала? Да то, что ты осталась на свободе, тем более в Академии, – это уже чудо! А с другой стороны – что такое десять лет, в твои-то годы? Я вообще в Заграничье впервые после тридцати попал – и ничего, нормально.

Нормально, повторяет про себя Марина. Нормально.

Вечером она сидит у Ники, та рассказывает, как у нее на глазах запихали в фургоны брахо Ивана, Кирилла и пятнадцать других учеников. Марина кивает, но в ушах какой-то хруст, неслышный больше никому. Это разбивается вдребезги ледяной кристалл неудержимой решимости: Марине больше не к чему стремиться.

– Их всех отпустят, – ровно и тихо говорит она. – Дядя Коля сказал – после Фестиваля. Твоего брахо Ивана, видимо, объявят мошенником, а ребят отпустят. Два месяца максимум.

– Ты ему веришь? – спрашивает Ника.

И Марина честно отвечает:

– Нет. Но поговорить с ним – это все, что я могу. Мне объяснили сегодня: я должна быть рада, что сама еще на свободе. И они никогда меня не выпустят. Ни меня, ни тебя, ни Гошу – никого. Официально – в ближайшие десять лет, а на самом деле – никогда. Они не прощают, ты знаешь.

– Ты принимаешь их слишком всерьез, – говорит Ника. – Можно подумать, они раньше отпускали нас добровольно. Для меня ничего не изменилось – они были врагами и остались врагами. Это ты думала, что можешь играть с ними на равных. Ну, теперь ты такая же, как мы с Гошей. Не худший вариант, уверяю тебя.

Марина смотрит на Нику, и вдруг Никино лицо начинает расплываться.

– Вся разница в том, – говорит Марина срывающимся голосом, все громче и громче, – что вы с Гошей вдвоем, а я одна. Я могла быть вдвоем с Лёвой – но не успела. Понимаешь? Просто не успела. А теперь… теперь уже поздно. Не на десять лет – навсегда. Понимаешь? Навсегда!

Марина кричит и ничего не видит сквозь свой крик, сквозь слезы, которыми проливается из глаз ее расколовшийся и растаявший кристалл. Уткнувшись в Никино плечо, вцепившись в Нику, Марина всхлипывает, содрогаясь всем телом.

Ника гладит ее по коротким волосам, приговаривает:

– Это хорошо, что ты плачешь… когда мама и папа ушли, я тоже не сразу заплакала… ты плачь, плачь, мне тетя Света всегда говорила: слезы лечат…

И Ника сама плачет, обняв Марину, плачет, думая про арест брахо Ивана.

– Плачь, – повторяет она, – плачь. И, поверь мне, чтобы ни случилось, мы все равно вернем Лёву.

Только сказав эти слова, Ника понимает, что так и есть: теперь, когда они плачут, обнявшись с Мариной, она в самом деле знает, что они спасут Лёву, спасут, как когда-то спасли ее Гошу.

– Мы обязательно его вернем, – повторяет она.

И Марина, перестав рыдать, спрашивает:

– Ты так думаешь?

А Ника отвечает:

– Я уверена, – и добавляет: – Я пока не знаю – как. Но обязательно пойму.

6

– О, Ника, как чудесно, что ты пришла! Мы как раз о тебе говорили! – Инна Биргер спешит Нике навстречу. – Ты же занималась этими… независимыми шаманами из университета, правильно?

Ника оглядывает редакцию. Художник Миша, Вася Портников и Руслан Караев – все смотрят на нее, только секретарша Галя продолжает выстукивать что-то на пишущей машинке.

– Ну да, – кивает она. – Мы хотели сделать репортаж в связи с Фестивалем…

– Ну, теперь-то можно и не ждать Фестиваля, – говорит Инна. – Нам стало известно, что буквально на днях в «Аллигаторе» будет большая статья. О том, как этот шарлатан и проходимец Матусов завлекал в свои сети молодых студентов, можно сказать, вчерашних школьников. Если бы мы выпустили большой репортаж… на два или даже на три разворота – это была бы бомба!

– Особенно если есть хорошие фотографии, – добавляет Миша.

Ника смотрит на этих людей, с которыми работает уже два с лишним года. Когда она пришла сюда, ей казалось, что все они – небожители, потрясающе умные и честные, стараются по возможности рассказывать правду о том, что происходит вокруг. Два с лишним года она работала с ними, приходила в редакцию, как домой… охотнее, чем домой, потому что дома никого не было, а здесь ее всегда ждали люди, готовые поговорить, готовые выслушать.

– Понимаете, Инна Львовна, – медленно говорит Ника, – боюсь, я не смогу сделать такой репортаж.

– Не хватает материала? Не беда, у меня есть контакты. Если надо, они поделятся тем, что собрали в процессе, так сказать, своей работы.

– Нет-нет… – Ника мнется. – Материала достаточно, просто я не смогу написать то, что вам нужно. Понимаете, я не считаю брахо Ивана, ну, то есть Ивана Карловича, шарлатаном и мошенником. Не знаю, насколько он может обучать независимых шаманов, но меня он научил многому. И написать про него то, что вы просите, – это было бы предательство.

На мгновение наступает тишина. Даже Галины руки замерли над пишущей машинкой. Потом Инна говорит:

– Ну, нет так нет. Возвращаемся к работе, а ты, Ника, иди сюда, давай я тебе объясню одну вещь.

Ника присаживается на краешек стула, с опаской смотрит на Инну Биргер.

– Понимаешь, – тихо говорит Инна, – дело ведь не в том, кто на самом деле этот Матусов: мошенник или честный человек. Дело в том, что ты хочешь рассказать о нем людям. Если он в самом деле учил студентов нелегальному переходу, то он хуже, чем шарлатан, – он преступник. И если мы не напишем о нем то, что я предлагаю, найдутся другие – и они сделают другую статью, представят его шпионом, агентом мертвых. Ты этого хочешь?

– Нет, – говорит Ника. – Я, конечно, этого не хочу. В частности, потому, что это – тоже неправда. Брахо Иван – никакой не шпион и не агент.

– Тут такая история, – продолжает Инна. – Никто не сможет рассказать ту правду, которая нравится тебе. Наш выбор – между одной ложью и другой. Либо напечатать репортаж о шарлатане и мошеннике, либо ждать, пока кто-то другой расскажет о преступнике и шпионе. Решать тебе, Ника.

Ника молчит. Как всегда в минуту волнения, она замедляет дыхание и, как учил брахо Иван, считает до шести, а на следующем цикле – до восьми.

– Я не могу, – говорит она. – Мне очень жаль, Инна Львовна, но я никак не могу. Пусть кто-нибудь другой напишет – но не я.

Да уж, в такой квартире Гоша никогда не был. На полу ковры, на стенах маски с рогами и клыками. Маски, конечно, мертвые – кажется, тут все мертвое: телевизор, радиоприемник, даже книги за огромными дверями шкафов. Ну понятно: родители Кирилла долго жили в Заграничье, поэтому Кирилл и учился с ними только с девятого класса.

– Садитесь, Георгий, садитесь, – говорит Владимир Феликсович. – Я ведь правильно ваше имя, да?

– Правильно, – кивает Гоша и опускается на диван.

– Вы ведь по поводу Кирюши? Хорошо, что у моего сына есть друзья, которые не боятся, не бросают, так сказать, в беде… ну, я, со своей стороны, тоже кое-что сделал, позвонил, так сказать, кое-куда. Потому что, Георгий, вы же понимаете – все-таки при нашей работе у нас довольно неординарные связи, если можно так выразиться.

Гоша опять кивает.

– И что вы узнали?

Владимир Феликсович не спеша раскуривает трубку. Пальцы у него подрагивают.

– Это была провокация, Георгий. Обыкновенная провокация. Мой сын записался в обычную оздоровительную секцию, а там, совершенно неожиданно для всех нас, окопались агенты мертвых, чуть ли не шпионы. Но меня заверили, что к рядовым, так сказать, участникам у наших доблестных учрежденцев нет совершенно никаких претензий. И конечно, мне гарантировали, что к Кирюше будет, если можно так выразиться, особое отношение.

– Значит, его скоро выпустят?

– Ну да, достаточно скоро. После Фестиваля. Вы же понимаете, время будет напряженное, лучше подержать моего мальчика от греха, что называется, подальше.

Странное дело, думает Гоша. Марине сказали, что после Фестиваля выпустят всех, а отцу Кирилла пообещали отпустить его сына тогда же – но в качестве одолжения.

– Мне даже удалось с ним увидеться, – продолжает Владимир Феликсович. – Он держится молодцом, как мы с матерью его, собственно, и учили.

– Если еще его увидите – привет ему от нас… от меня и от Вероники Логиновой.

– А, так вы ее знаете? Вот и прекрасно. Он передал ей записку, точнее, письмо, я сейчас принесу.

Письмо от Кирилла, удивляется Гоша, а вслух говорит:

– Да, конечно, я ей занесу сегодня же.

Вечером Ника вскроет письмо: на листке – только ряд цифр, подчеркивания, косые линии.

– Что это? – заглянет ей через плечо Гоша. – Шифр?

– Нет, – улыбнется Ника. – Это инструкция. Серия дыхательных упражнений для практики скольжения. То, чем я занимаюсь последний месяц. И это не от Кирилла – это от брахо Ивана.

Каждое утро и каждый вечер. Несколько часов в день. Сложная схема задержки дыхания. Полуприкрыв глаза, позволив мыслям скользить по поверхности сознания. Считая вдохи, паузы и выдохи.

Гоша, если оказывался в это время у Ники дома, тихонько сидел в углу с книжкой. В конце концов, говорил он себе, однажды эти странные упражнения нас уже спасли. Во Вью-Ёрке Ника увидела ловцов – может, на этот раз она научится скользить вдоль поверхностей миров.

– Проще представить не воздушные пузыри, а шары, плотно соприкасающиеся друг с другом, – объясняет ему Ника. – Тогда надо быть как вода, которая просачивается между ними. Она не проникает внутрь шара, но охватывает его целиком. Шары скользят в воде, а вода скользит по их поверхности. Это и есть практика скольжения.

Ника не углубляется – на самом-то деле все немного сложней. Нет ни шаров, ни воды – есть элементы окружающего мира и ее сознание, скользящее по их поверхности в поисках мелких, невидимых глазу трещин. В этих трещинах и проходит Граница. Только теперь, после месяца ежедневной практики, Ника понимает, почему у Границы нет географического местоположения – она проходит везде, в каждой точке мира живых. Надо лишь уметь мысленно расколоть материю, проникнуть в мельчайший зазор и потом, расширяя его, двигаться дальше – в промежуточные миры, миры мертвых или еще глубже.

Но ее задача – не раздвигать края трещин, а скользить по микроскопическим пустотам, соизмеряя свое движение со сложным ритмом вдохов, выдохов и пауз. Ника помнит, как ей впервые удалось продвинуться всего на два такта – потом она потеряла концентрацию, и ее выбросило назад. Но раз за разом она погружалась все глубже… научилась распознавать различные границы, выбирать маршрут… другие миры проплывали мимо, как пейзажи за окнами поезда… менялись, как в калейдоскопе… но не они интересуют Нику… ее поиски проходят на границе миров… она ищет след… отпечаток… доказательство того, что некто заперт в бесконечной паутине зазоров между мирами.

Проходят недели. И однажды поздним вечером Ника видит переменчивую карту пустот, всего на мгновение – словно вспыхнула молния. Эта структура, эта сеть – Ника ее знает: много лет назад, задолго до знакомства с брахо Иваном, она уже видела ее совсем в другом месте…

Она снимает трубку, набирает номер.

– Марина? – говорит она. – Приезжай ко мне завтра.

Кажется, я знаю, что нам делать.

7

Выйдя из лифта, они останавливаются. Гоше кажется, дверь совсем не изменилась с тех пор, когда он впервые пришел к Лёве в гости, – только дерматин местами порвался, и рыжеватая вата торчит из дыр.

Марина и Ника смотрят на него, будто именно он должен позвонить.

– Мы ведь за полгода к ней ни разу не зашли, – говорит Гоша.

Стыдно. Как они могли забыть про Шурку? Ей ничуть не легче, а они…

– Потом будешь виниться, – раздраженно говорит Марина и нажимает кнопку звонка.

За дверью шаги, потом щелкает замок… на пороге незнакомая невысокая девушка в круглых очках.

Неужели Шурка так изменилась, растерянно думает Гоша, но девушка тоже смотрит на них в недоумении.

– Кто там, Майя? – раздается из глубины квартиры знакомый голос.

За полгода Шурка действительно изменилась – а может, не за полгода, а за год или полтора? Так ли часто они виделись, когда Лёва еще был здесь? А потом, когда его не стало, они всего раз к ней подошли у школы – и всё. В памяти она осталась маленькой девочкой, школьницей-младшеклассницей. А на самом деле – уже девушка, высокая, рыжеволосая, красивая. Только голубые, как у Лёвы, глаза смотрят недобро и… холодно.

Ну да, такой же взгляд все эти месяцы и у Марины.

Какие мы все-таки свиньи, думает Гоша.

Они сидят на кухне, на столе две чашки – видимо, Майя и Шурка пили чай.

– Прости, что мы так надолго исчезли, – говорит Ника. – Мы надеялись, сможем что-нибудь сделать и придем к тебе с хорошими новостями.

– И где же эти новости? – осведомляется Шурка.

Эту интонацию Гоша прекрасно помнит – так говорил Лёва, когда злился.

– Ну, это не совсем новости, – говорит Ника. – Это, скорее, просьба. У меня есть одна безумная идея… и, возможно, мне нужна твоя помощь, чтобы ее проверить.

Шурка молчит, но девушка в очках быстро спрашивает:

– А это поможет вернуть Лёву?

Лёва-то говорил что-нибудь про эту Майю? Кажется, упоминал при Гоше раз или два, эдак иронично… и Вольфин еще обмолвился, что она на Лёву запала. Выходит, Майя все это время приходила к Шурке, а они, Лёвины друзья, о ней даже не вспоминали…

– Я надеюсь, – отвечает Ника. – Сейчас я объясню.

– Погоди, – говорит Марина. – Мы же хотели только Шурке рассказать, а Майя… она тут вообще ни при чем! Подумаешь, Лёвина однокурсница!

– Знаешь, Марина, – говорит Шурка, – в этом доме ни при чем ты. А Майя – мой друг, и Майя любит моего брата, любит, хотя не видела его с позапрошлого ноября! Либо говорите нам обеим – либо уходите.

– Я тоже люблю твоего брата… – начинает Марина.

Но Ника накрывает ее ладонь своей:

– Успокойся. Это даже хорошо, что Майя здесь. Чем больше людей, которые любят Лёву, тем лучше.

– Вы знаете, – говорит Ника, – до сегодняшнего дня я никогда этого не рассказывала, даже Гоше… но много лет назад, когда мы впервые были на Белом море, с нами вместе поехала одна учительница… Зиночка. Шурка – ты, может, знаешь… она потом погибла… Так вот, Зиночка была влюблена в… неважно в кого…

Ника говорит, запинаясь, и Гоше, который уже слышал сегодня эту историю, хочется рассказать ее самому, чтобы избавить от этого Нику. Но нельзя, это только ее история, и поэтому он внимательно смотрит на Шурку и Майю, как они сидят рядом, словно самые близкие подруги, и не сводят с Ники глаз.

– И Зиночка рассказывала мне о том, что такое любовь… я думаю, она была чуть старше, чем я теперь, а я… я была младше Шурки и совсем ничего про любовь не понимала. Но Зиночка так говорила, что я вдруг увидела сеть… сеть любви, которая пронизывает все миры – миры живых, мертвых, дважды мертвых, глубинные миры, всё… Это меня так потрясло, что я все эти годы об этом думаю. И недавно, во время занятий… я занимаюсь фридыхом, практикой свободного дыхания, теперь, наверно, это незаконно, но неважно… так вот, во время занятий я снова увидела эту сеть и поняла, что она стягивает все части Большого Мира, связывает воедино этот, как его называл Лёва, фрактал… Вы знаете, что такое «фрактал», да?

– Конечно, – говорит Майя. – Я с матмеха.

– И что? – спрашивает Шурка. Она по-прежнему напряжена, сидит с прямой спиной, сцепленные руки лежат на столе.

– Я не знаю, говорила ли ты Майе, – продолжает Ника, – но ты-то знаешь, как мы спасли тебя от Орлока. Лёва наверняка тебе рассказал.

Шурка кивает.

– Орлок Алурин, дважды мертвый, пытался убить Шурку, но мы вытащили его из этого мира в один из мертвых миров, – поясняет Ника Майе. – Я не хочу рассказывать, что конкретно мы сделали, но мы сделали это через боль, кровь и убийство. Через страдание. Потому что страдание – это разменная монета, валюта для торговли с мертвыми. На этом наше Учреждение и их Контора строят свою власть. Они внушают нам, что на этом держится мир – на страдании, на борьбе, на войне, на страхе. Много лет я ненавидела Учреждение, Учреждение и Контору. Я хотела сражаться против них, но ненависть – это их территория, на ней их не обыграть. Я приняла ту картинку, которую они вдалбливают нам с самого детства, – мир, как мы его знаем, держится на борьбе.

– А что, нет? – спрашивает Шурка, и в ее голосе уже нет ни злости, ни обиды.

– Нет, – качает головой Ника. – Если есть поток страдания и страха, который используют Контора и Учреждение, должен быть встречный поток любви – не может не быть. Мир удерживается этой сетью. Мы вытащили Орлока, используя боль и кровь, а Лёву можем вытащить, используя нашу любовь.

Гоша смотрит на Шурку: та явно сама не знает, верить ли Нике. Ничего страшного, думает Гоша. Когда Ника изложила все это нам с Мариной, мы тоже не сразу поверили.

– Я ведь и так его люблю, – сказала Марина. – Что еще я могу?

– И как это сделать? – спрашивает Шурка.

– Понимаете, – отвечает Ника, – это трудно объяснить. Я вот много занимаюсь фридыхом, но тоже не совсем понимаю… Я подумала, если вы просто будете рядом со мной, просто будете сидеть рядом и думать о Лёве – это мне поможет. Представляйте его как можно яснее, будто он с нами. Пусть в нас останется только наша любовь – и больше ничего. Забудьте все остальное, забудьте о наших врагах, забудьте свою печаль, забудьте отчаяние. Только любовь.

Ника уже второй раз за день повторяет эти слова. Час назад Марина ответила ей:

– Я не смогу так долго. На самом-то деле его здесь нет, и мне больно от этого, очень больно.

И тогда Гоша вспомнил про Шурку и сказал: давайте попробуем все вместе.

– Это легко, – говорит Майя. – Во мне и так нет ничего, кроме любви. Мне ничто не мешает любить Лёву – даже то, что он никогда не любил меня.

Майя устремляет на Марину большие глаза в круглых очках, и Марина отводит взгляд.

– Мы должны все вместе, – говорит Ника. – Я знаю, это трудно, но постарайтесь продержаться сколько сможете.

Они проходят в комнату, и Ника садится на пол, Гоша обнимает ее сзади, а девочки располагаются по бокам. Ника закрывает глаза и, наверное, считает вдохи и выдохи, привычно проникает в трещины и зазоры, скользит вдоль поверхности миров – и Гоша не может думать о Лёве, он думает о ней, обнимает ее крепче. Его любовь к Нике раздувается, как шар, охватывает Марину, Майю и Шурку. Мгновение Гоша ощущает, как внутри вибрирует их любовь: яростная, жадная любовь Марины, спокойная, безнадежная любовь Майи и любовь Шурки, родившаяся едва ли не вместе с ней, возникшая так давно, что от Шурки она уже неотделима…

Гоша не знает, сколько длится это мгновение, – а потом они снова сидят в комнате, и Марина, закрыв лицо руками, плачет.

– Что случилось? – спрашивает Шурка. – Ты что, плачешь?

Марина опускает ладони.

– Я его видела, – говорит она. – Я видела Лёву. И он сказал… он сказал: жди меня на Фестивале.

8

Конечно, ливень в лицо – страшная гадость. Но если в плейере играет музыка – все совсем по-другому. Ты как будто героиня фильма, возвращаешься домой сквозь бурю, и тебя переполняют всякие чувства, о которых зритель догадывается только по твоему лицу и музыке за кадром.

А за кадром певец нежно поет песню о космонавте, который видит Землю маленьким голубым шариком, поет на инглийском, и Лёля разбирает не все слова. Кассету дал Илья – она сразу вставила в плейер и слушает по дороге домой. Вышла из гостиницы, не стала ждать троллейбуса, пошла до метро пешком.

Ливень в лицо? Ну и пусть!

Лёля так счастлива последний месяц. У нее роман, и не просто роман, а с артистом, со звездой, с человеком, которого знает вся страна!

Вот кто умеет ухаживать. Не то что Никита, не говоря уже о Глебе!

Сегодня Илья пригласил ее в ресторан в гостинице «Звездная». Ресторан оказался необычным: по синему небу – потолку – разбросаны сияющие изображения планет и космических кораблей, официанты приносили меню и спрашивали Илью: «Хотите заказать что-нибудь для вашей спутницы?» Даже в Тлине, куда Лёля когда-то ездила с родителями, такого не было.

Тлин был удивительный город. До Проведения Границ Тлин был крупный торговый город, больше чем наполовину населенный мертвыми. Говорят, что и сейчас Граница там тоньше и по временам не то мертвые проникают к нам, не то какие-нибудь смертники пытаются перебраться в Заграничье. Поэтому, чтобы поехать в Тлин, нужно оформить специальный пропуск. Хорошо, знакомые отца помогли, и пятнадцатилетняя Лёля вместе с родителями провела там прекрасных три недели: жили в гостинице, обедали в ресторане, а на завтрак пили кофе в небольшом кафе, которое, по рассказам, сохранилось еще с давних времен.

Кофе и впрямь был очень вкусный. Наверно, действительно мертвый.

Я плаваю в космосе, и звезды сегодня совсем другие – да, сегодня особенный день. Лёля – словно тот космонавт из песни, вышла из своего дома-корабля в настоящую жизнь, огромную как космос. Звезды здесь совсем другие, это правда.

Лёля спускается по эскалатору, убирает с лица мокрые волосы. Сияют лампы, заливают праздничным светом мраморные своды. Если подумать, метро красивее любого ресторана или гостиницы – и это здорово. В метро может зайти любой, а в гостинице у входа швейцар смотрел на Лёлю злобно и расспрашивал, зачем и к кому она идет. Не хотел сначала верить, но потом подошел Илья, подтвердил: да, мол, девушка ко мне, пропустите.

Но швейцар все равно смотрел очень неодобрительно.

На платформе в нишах стоят статуи: молодые спортсмены, юные матери с младенцами, счастливые передовики производства, шахтеры с отбойными молотками, ученые в очках и с пробирками. Не хватает только статуи юной девушки, идущей со свидания, счастливой, с плейером в кармане и музыкой в ушах.

Лёля идет мимо статуй, а нежный мужской голос поет: скажите моей жене, как я ее люблю! По большому счету, все песни на свете – про любовь, думает Лёля. Даже если про космос или про звезды.

Лёля улыбается, и ей кажется: статуи провожают ее завистливыми взглядами, прохожие на нее оборачиваются.

На сводчатом потолке станции – серебряная звезда в круге. Лёля вспоминает, как в детстве верила: звезды в круге всех охраняют и защищают. Конечно, она давно знает: звезда – всего лишь символ (а иногда – часть сложного прибора для перехода Границы), но сегодня, в этот чудесный день, ей снова хочется верить: все звезды столицы оберегают ее и благословляют.

Сегодня она в самом лучшем городе, на самой красивой станции самого прекрасного на свете метро.

Она счастлива – и даже когда у подъезда она видит знакомые фигуры Ники и Гоши, счастье не оставляет ее.

– Ребята, – говорит Лёля, – я бы рада вам помочь, но я сама буду только на открытии, – и, не удержавшись, добавляет: – Меня Илья пригласил!

Они сидят в гостиной, родители еще не пришли, Лёля чувствует себя хозяйкой: поставила чайник, принесла конфеты в вазочке.

– Нам не нужно на открытие, – говорит Гоша. – Нам нужен пропуск на весь Фестиваль. Лучше всего – устроиться там кем-нибудь работать.

– Но я-то что могу поделать? – разводит руками Лёля. – Знаете, сколько народу хочет устроиться туда работать?

Лёля была бы рада помочь, в особенности Гоше, как-никак, он двоюродный брат – кузен – Ильи, но с чего они решили, что нужно идти с этим к ней?

– Послушай, Лёля, – вдруг говорит Ника, и голос у нее незнакомый, странный. – Мы не «сколько народу». Мы – люди, которые вместе с тобой дважды открывали ворота в Заграничье. И если бы нам не было по-настоящему нужно, мы бы к тебе не пришли. И ты, и я – мы обе знаем, кому ты должна позвонить, чтобы мы попали на Фестиваль.

– Я не знаю, – отвечает Лёля, и она действительно не знает.

Ника пододвигает ей телефон.

– Знаешь, – говорит она. – Звони Никите, он может все устроить.

Лёля даже замирает. Да, Никита мог бы помочь, но они не разговаривают уже несколько месяцев, с того самого дня, как Лёля устроила ему скандал прямо посреди рекреации на глазах всего факультета.

– Н-н-н-нет, – говорит она. – Я не могу.

– Лёля, – говорит Ника и берет ее за руку, – конечно, можешь. Я знаю, что вы поссорились, но ты позвонишь ему, извинишься и попросишь нам помочь. Это совсем просто.

– С чего это я извинюсь? – оскорбляется Лёля. – Пусть он извиняется.

– Ему незачем извиняться, – говорит Ника, – ты давно его простила. Ты теперь счастлива, у тебя есть Илья, актер, красавец, звезда. Какие могут быть обиды? У тебя все хорошо – это Никита встречается не пойми с кем, это он проигравший, а не ты.

– Ты думаешь? – спрашивает Лёля, на секунду забыв, что она старше Ники на два года, молодая красивая женщина, аспирантка исторического факультета, не какая-нибудь журналистка-полставочница, которая даже поступить никуда не смогла.

– Да, я вижу, – отвечает Ника. – Ты ему уже все простила. Вот телефон. Сними трубку – и позвони.

Лёлин палец сам набирает привычный номер. Гудки в трубке. Что я делаю, думает Лёля, бросить трубку немедленно и больше не позориться.

– Алло, – говорит Никита.

– Привет, – говорит она, – это Лёля, узнал меня? Слушай, мы как-то не по-человечески расстались, я звоню, ну, это, извиниться. Я вела себя, как дура. Как дура и истеричка. Так что – прости.

– Да ладно тебе, – отвечает Никита очень настороженно. – Я тоже погорячился.

– И перед Машей твоей извинись, – продолжает Лёля, потому что вдруг оказалось, что извиняться очень легко, словно снимаешь груз с души. – Я перед ней тоже виновата.

– Ага, – говорит Никита, – я передам.

Лёля выдыхает, улыбается в пустоту и говорит:

– На самом деле я звоню попросить тебя об одолжении. Трем моим друзьям очень нужно, понимаешь, по-настоящему очень нужно устроиться работать на Фестиваль.

Ну вот, думает Лёля, я сделала, что могла. Если он откажет – я не виновата.

[Интермедия]

Времена меняются

День у дяди Коли – Николая Михайловича – выдался напряженный, как, впрочем, и все дни в последние два месяца. Неудивительно – Трансграничный Фестиваль все ближе.

С утра встречался с Димой-Блейзером, в сотый раз инструктировал, как общаться с гостями:

– Помни, Блейзер, мы тебя держим не для того, чтобы ты бабки заколачивал и с нами делился. Ты нам нужен, чтобы контакты завязывать. Покупаешь у них чего-нибудь – а сам расспрашивай: чем занимается, где работает, хочет ли всерьез с нами торговать. По мелочевке все готовы, это мы знаем, а вот чтобы по-крупному – это надо искать.

Блейзер пожимал плечами:

– Николай Михайлович, да как же я найду-то? Они все одно и то же долдонят: серьезная торговля – только через Контору. А конторских вы, небось, лучше меня знаете.

Вот ведь дурак, думал дядя Коля. И не скажешь ему, что Контора не вечно будет контролировать торговлю. Потому что… потому что многое может измениться в ближайшие годы. Зря, что ли, мы этот Фестиваль затеяли?

Но сказать нельзя, никак нельзя.

– Ты на человека смотри, Блейзер. Бывает человек-пустышка, а бывает – крепкий парень, смекалистый. И не ври мне, что ты одного от другого не отличишь!

– Так то у живых, Николай Михайлович! – обиделся Блейзер. – А с мертвыми… кто ж их разберет?

– Мертвые, живые, – раздраженно буркнул в ответ дядя Коля. – Тут никакой разницы нет, нормального мужика всегда видно. Так что смотри у меня – чтоб отчет был каждый день, и подробный, без глупостей!

Перед уходом прихватил у Блейзера журнал с картинками – изымаю, мол, нелегальщину, а то совсем уже стыд потерял!

– Да я разве что… – забормотал Дима. – Берите, конечно, я, можно сказать, для вас и держал.

«Для вас!» Как же! Так Николай ему и поверил. Посмотрел строго, а изъятый журнал сунул в «дипломат», между папок с бумагами, чтобы не отсвечивал, где не надо.

В машине по дороге в Учреждение дядя Коля думал о проекте «ТФ-Супер». На прошлом совещании Ищеев предложил проект свернуть, потому что «поставленные цели не были достигнуты». Ну, дело-то в том, что поставленные цели были довольно дурацкие, усмехается про себя дядя Коля. Звучало, конечно, хорошо: использовать пластырь Тимофея Фармера, чтобы проникнуть в глубинные миры и взять под контроль так называемый «обратный переход». Для начала, никто еще не доказал, что этот обратный переход существует. И, конечно же, выяснилось, что большая часть агентов в глубинных мирах диссоциирует, и даже если удается их вернуть, сознание у них серьезно повреждено.

Дядя Коля всегда считал, что пластырь надо использовать как массовый дешевый способ пересечения Границы. В конце концов, можно наладить туризм – разумеется, под контролем Учреждения. Но тут, конечно, Устиныч вскинулся – никакого туризма! Граница должна быть на замке! Ясное дело, его поддержала вся верхушка Учреждения, те, кого еще несколько лет назад звали старыми зубрами, а теперь все чаще зовут динозаврами. Да, действительно, старики похожи на ящеров – время меняется, а они не чувствуют.

В приемной дядю Колю ждут стажеры, которым предстоит работать на Фестивале. Николай Михайлович просит секретаршу принести всем чаю и проводит стандартный инструктаж, внимательно изучая молодых людей. Сразу выделяет одну девчонку – умный взгляд, быстрая реакция. Заглядывает в бумаги – как зовут? А, Ольга Ступина, как же, как же, Марина рассказывала. В самом деле, шустрая девица, заметная. Он просит ее остаться после инструктажа и на этот раз предлагает бокал франкского вина.

– Послушайте, Ольга, – начинает дядя Коля. – Я внимательно изучил ваше дело и вижу в вас хороший потенциал.

Слова льются сами по себе, привычные, как ежедневная работа. Девушка кивает, слушает внимательно, щечки раскраснелись – не то от вина, не то от волнения.

– Короче, для вас у меня особое задание, – завершает речь дядя Коля. – Будете входить в доверие к нашим гостям, используя, так сказать, все возможности. Вы молоды, красивы, умеете расположить к себе людей…

Девушка улыбается – Николай Михайлович хорошо знает эту податливую улыбку. За последние полгода он в ожидании Фестиваля сплел целую сеть. Не только писатели, спортсмены и актеры, с которыми Учреждение работало всегда; нашлось место для ещётников, официанток, молоденьких переводчиц, горничных в отелях – иными словами, всех, с кем будут контактировать наши мертвые гости. Конечно, разным агентам ставились разные задачи, но цель у Николая Михайловича была одна: нащупать тех, кто готов к более близкому сотрудничеству. Потому что рано или поздно придет день, когда это сотрудничество станет неизбежным, и тут большой куш сорвет тот, у кого будут все связи. И дядя Коля рассчитывал оказаться этим человеком. Можно сказать, к этому его и готовили долгие годы работы в Учреждении. Он знал: рано или поздно время динозавров пройдет, и наступит его время. Как мог, он приближал этот момент.

Несколько лет назад, разбирая документы, касающиеся гибели Орлока Алурина на Белом море, Николай Михайлович впервые задумался о том, что Граница не будет вечной. Возможно, когда-то это была хорошая идея – разделить живых и мертвых, строго контролировать обмен, жестко ограничить возможности перехода. Но, похоже, чтобы удержать Границу, требовалось слишком много ресурсов, слишком многое приходилось скрывать от людей – и этот груз лжи тяжелым камнем лежал на всех. Если даже школьники мечтают разрушить Границу, подумал тогда дядя Коля, у нас не хватит сил ее удержать. Не сейчас, так через десять лет, не через десять – так через двадцать Граница будет разрушена. Мы можем лишь контролировать и направлять этот процесс.

Эта мысль посетила дядю Колю семь лет назад – и все эти годы он находил ей новые и новые подтверждения. Цинизм студентов Академии рос от выпуска к выпуску, каждый год появлялись новые НОМы, иногда вполне невинные, а иногда уже прямо заявлявшие о том, что стремятся преодолеть Границу…

– Конечно, Николай Михайлович, я оправдаю ваше доверие, – говорит Ступина. – Я могу быть вам еще чем-то полезна? – и заглядывает в глаза с деланым восхищением и преданностью.

– Нет, спасибо, – отвечает дядя Коля, – на сегодня все. Держите связь через обычные каналы, еженедельно, а во время Фестиваля – ежедневно.

Девушка идет к двери. Хорошенькая, отмечает про себя Николай Михайлович. И деловая. К тому же, в отличие от Димы-Блейзера, у нее, похоже, нет личных интересов – так что можно рассчитывать на хорошую работу.

После ухода Ступиной дядя Коля готовит доклад для «динозавров». Меры безопасности, контроль, удаление из столицы нежелательных элементов… Могу заверить вас, что Граница крепка как никогда! На самом деле – наоборот. Дядя Коля давно уже подозревает, что каждое пересечение Границы ослабляет ее – будь то эксперименты проекта «ТФ-Супер», нелегальщина фридыха или почетные мертвые гости Фестиваля.

По большому счету, для того все и затевается.

Секретарша докладывает, что пришел Никита Лебедев, начальник штаба дружинников. Дядя Коля кивает: мол, пусть войдет.

Никита ему нравится, молодой да ранний, из тех циничных юных профессионалов, на которых можно будет опереться, когда придет время подвинуть старых зубров.

Никита докладывает, как идет подготовка к Фестивалю, но сразу видно, что пришел он не за тем. Дядя Коля терпеливо ждет: настоящие профессионалы прячут важную информацию среди рутинной трескотни, а вот новички приберегают на самый конец.

Так и есть: Никита уже встает и, словно только что вспомнив, протягивает через стол несколько машинописных страниц:

– Ах да, Николай Михайлович, подпишите, пожалуйста. Это еще несколько дружинников, из студентов.

Николай Михайлович проглядывает список, автоматически задавая вопросы: «Какие институты? Почему так мало девочек?» – но ответов не слушает, наблюдает за реакцией Никиты. На пятой странице парень явно напрягся: значит, здесь и надо читать внимательней.

Ого! Петрова, Логинова и Ламбаев. Все трое. Даже не раскидал их по разным страницам.

– А эти откуда взялись? – спрашивает дядя Коля. – Вроде в предварительных списках их не было.

Никита мнется. Это, конечно, Марина провернула, думает дядя Коля. Ой, Марина, ой, умница. Ну, не могла же она ожидать, что этот список ляжет к нему на стол.

– Если честно, Николай Михайлович, тут такое дело… меня за них очень попросили…

– Девушка, что ли?

– Бывшая, Николай Михайлович.

Ага, понятно. Девушку бросил, а самому теперь неудобно – решил, так сказать, искупить вину. Может, впрочем, оно и неплохо. Раз уж Марине так хочется на Фестиваль – пусть идет под присмотром. Как всегда: если что-то нельзя предотвратить – надо это возглавить и контролировать.

– Ну, если бывшая, тогда другое дело, – говорит дядя Коля и ставит подпись на последней странице. – Но учти, Никита, эти трое – под твою личную ответственность!

– Конечно, Николай Михайлович! – парень довольно улыбается.

Зря радуешься, думает дядя Коля. Случись что – я тебя, дурака, вытащу, и ты мне будешь по гроб жизни обязан. И вообще: ты бы никогда так не подставился, если бы знал Марину, как знаю ее я.

9

Интересно, думает Ника, они специально устроили Фестиваль летом, когда ночи совсем короткие? Если бы мертвые приехали зимой, у нас было бы минимум часов двенадцать без солнца, а не от силы шесть-семь. Вот и получилось: вроде мертвых пригласили – а их толком и нет. Днем гости заперты в отелях, в комнатах с опущенными темными шторами, а все концерты, круглые столы и встречи – только по ночам. Конечно, официально объявлено, что туда могут приходить все желающие, но Ника знает: это враки, состав участников каждый раз специально утверждается в штабе Фестиваля. Хорошо, что они с Гошей и Мариной просто дружинники: на круглых столах не выступают, в дискуссиях не участвуют, лишь следят за порядком. Их утвердили один раз (спасибо Никите), выдали им пропуска и форму, и теперь они свободно перемещаются между фестивальными площадками, словно между мертвыми мирами во время практики фридыха.

На фридых, конечно, времени не остается: ночью Фестиваль, а днем Ника вместе с Инной Биргер, Васей Портниковым и художником Мишей делает ежедневную фестивальную газету. Вообще-то Ника была уверена, что после того, как она отказалась написать статью про брахо Ивана, ее выгонят из «Молодости» – но ничего подобного, этот случай никто и не вспоминал, а когда Гирш сообщил, что во время Фестиваля они будут делать специальную газету «Молодость мира», Инна Биргер сразу сказала: ну, тут уж нам без Ники не справиться. Глупо, конечно, но Нике было страшно приятно.

Работа редакции начинается с восходом солнца, верстку вычитывают часам к четырем дня, и у Ники остается всего часов пять – короткий сон на диванчике в редакции, а потом ледяной душ, чтоб быстрей проснуться и бежать на Фестиваль. И в этом режиме почти неделю работает вся редакция газеты.

– Никогда бы не подумала, что в своем возрасте выдержу такой марафон, – говорит Инна Биргер, закуривая сигарету. – Но ведь потрясающе интересно! Я была однажды в Заграничье – но даже мне не приходилось видеть столько разных мертвых! Представляю, каково оно тебе.

– Да, потрясающе, – говорит Ника, стараясь хотя бы изобразить энтузиазм. Она-то была в Заграничье не раз и мертвых навидалась самых разных.

Хотя, надо признать, на Фестивале интересно: возможно, потому, что среди мертвых гостей были не только скучные функционеры и коммерсанты, но и молодые люди, искренне желавшие наладить контакт между мирами, разделенными Границей. Нике было интересно слушать их споры на круглых столах и дискуссиях, а концерты музыкальных групп напоминали о том дне, когда в лесу под Вью-Ёрком ярость и восторг захлестнули ее, заставив поверить в невозможное.

Сейчас она как раз спешит на выступление электрического трио «Ракета». Если верить программе Фестиваля, их песни обличают жестокость и эгоизм мира мертвых, но Ника знает цену таким анонсам: в конце концов, слов все равно не разобрать из-за оглушительной музыки и восторженного рева зрителей.

Инна Биргер выдыхает дым в темнеющее вечернее небо.

– Удачно тебе сходить на концерт, – говорит она. – Мне-то сегодня вести дискуссию на тему «Легко ли быть живым?».

– Вам тоже удачи, Инна Львовна, – говорит Ника, застегивая форменную курточку дружинницы. С нескольких метров такие куртки смахивали на мертвые, а вблизи заметны неаккуратные швы, да и ткань подобрали неудачно: Нике то холодно, то жарко.

Впрочем, может, это от волнения? Уже пять дней прошло, а от Лёвы никаких вестей. Вдруг Марина ошиблась? Вдруг ее обмануло желание увидеть Лёву? Или она просто выдумала эти слова – жди меня на Фестивале?

Но нет, Ника гонит от себя эти мысли. До конца Фестиваля десять дней, еще есть время, может, все получится.

В дверях Ника показывает пропуск и проходит в зал.

Удивительно, как на такие концерты удается попадать системщикам, думает Ника, рассматривая зрителей. Их наверняка ни в каких списках нет и быть не может – а то тут, то там мелькают парни и девушки с длинными волосами, перетянутыми ленточкой. Одного Ника знает: Сережа Вольфин, Левин одноклассник, несколько раз виделись у Гоши. Он тоже замечает Нику и приветственно машет.

Ника идет было к нему, но в толпе натыкается на Олю Ступину, в полной боевой выкладке: короткая кожаная юбка, черные колготки в сеточку, кило туши на ресницах, ярко-красная помада и огромное декольте.

– Работаешь, Логинова? – спрашивает Ступина. – За порядком следишь?

– Ну да, – отвечает Ника, пытаясь обогнуть бывшую одноклассницу.

– Да расслабься ты, – и Ступина хватает ее за локоть. – До концерта еще минут пятнадцать. Мертвые группы никогда вовремя не начинают, я в журналах читала. И вообще – мы сколько с тобой не виделись? С самого выпуска, небось! Надо как-нибудь нам собраться классом, верно?

– Только отосплюсь после Фестиваля, – говорит Ника, дергая локтем.

– Точно, отоспимся и встретимся. Можно к Рыбе сходить в гости, чайку попить, винца…

– Ну уж к Рыбе я не пойду, а вот к Павлу Васильевичу сходила бы… – говорит Ника и про себя продолжает: «…но это, конечно, без тебя».

– Ой, Павел Васильевич, говорят, совсем плох, – с притворным сочувствием говорит Ступина. – Может, и ушел уже, я давно что-то о нем ничего не слышала.

Да, нехорошо, думает Ника. К Шурке мы не ходили, к Павлу Васильевичу не ходили. Ну, ничего, кончится Фестиваль – обязательно наверстаю.

Ей удается высвободиться из цепких Олиных пальцев, однако Вольфин уже затерялся в толпе. Ника оглядывается, ища знакомых, но тут занавес открывается, и на сцену выходят трое музыкантов.

Вот так сюрприз! Это же Руэри, Грэди и Кейси, трое джетов из вью-ёркского Главного парка.

Я и не знала, что у них группа, удивляется Ника.

Она машет джетам, но ее рука теряется в лесе других приветственно поднятых рук.

Ну и ладно, думает Ника, подойду после концерта.

Впрочем, после концерта пробиться к музыкантам не так-то просто: потолкавшись пять минут, Ника разворачивается и уходит. Обернувшись в дверях, она видит, как Ступина, вскарабкавшись на сцену, бросается с поцелуями к Руэри (или Грэди). И здесь она самая первая, раздраженно думает Ника и тут же об этом забывает: надо спешить на круглый стол о борьбе мертвой молодежи за укрепление границ своих областей. Ника не предполагает услышать там ничего интересного, но дежурство на круглом столе досталось ей в нагрузку к возможности сходить на концерт.

У входа в конференц-зал Ника видит Марину – та же форменная куртка, что у Ники, сидит на Марине, словно специально сшита по фигуре. В первый день Марина созналась, что мама немного перешила ей куртку перед Фестивалем.

– Мне это все не нужно, ты понимаешь, – сказала она Нике. – Я сюда только из-за Лёвы хожу.

Марина Нике машет: они не виделись уже несколько дней.

– Как концерт? – спрашивает она.

– Ты не поверишь, – отвечает Ника. – Трио «Ракета» – это Кейси и ее двое парней, Руэри и Грэди.

– Ничего себе! – Марина улыбается уголками рта, но глаза у нее по-прежнему холодные.

Они проходят в зал, за столом – вовсе не круглым – сидят несколько мертвых ребят, и один, кажется, знакомый: смуглое лицо, черные косички-гирели, пронзительный взгляд…

– Ты посмотри! – говорит Марина. – Это же Чезаре!

Точно! Ника давно не вспоминала предводителя гирельеров Банамы, а ведь когда-то они с Мариной, Левой и Майком вместе с бойцами Чезаре спасали Гошу из тайной банамской тюрьмы.

Я в Гошу уже тогда была влюблена, вспоминает Ника, а вот Марине нравился этот Чезаре. Жалко даже, что потом он оказался агентом Учреждения.

– Чезаре! – кричит Марина и машет, но гирельер смотрит на нее, не узнавая.

Ну да, у мертвых короткая память. Они ведь живут в неизменном времени – кроме редких исключений, вроде Майка. Вот, кстати, кого здесь не хватает, думает Ника, – впрочем, может, после того как он порвал с Учреждением, его здесь видеть не хотят? А может, он здесь, просто мы не пересеклись.

Полтора часа круглого стола наполнены вполне ожидаемой скукой. Прислонившись к стене, Ника засыпает – ей кажется, на мгновение, – и тут же вздрагивает от заключительных аплодисментов. Участники дискуссии идут к выходу, Чезаре направляется прямо к Нике, она снова машет, но знаменитый гирельер не реагирует – видимо, и впрямь не узнает. Но затем, поравнявшись с Никой, Чезаре мешкает, подняв кулак, произносит: «Вива либерта!» – а другой рукой легонько пожимает Никину ладонь. Через мгновение удаляется, но Ника успевает зажать в кулаке то, что передал ей Чезаре.

Вместе с толпой она выходит из зала и быстрым шагом направляется к туалетам. В кабинке, заперев задвижку, она разжимает руку: на ладони сложенная вчетверо бумажка. Развернув ее, Ника читает: «Марина, приходи завтра в 8 утра в аудиобудку».

Похоже, он нас все-таки узнал, думает Ника. Жалко только, Марине сейчас не до свиданий. И что такое «аудиобудка»?

10

Аудиобудка – это комната звукооператора, в восемь утра там никого не будет. Мертвые сидят по номерам, ночная смена живых спит дома, а дневная еще не пришла. Прекрасный вариант для встречи, прямо как учили в Академии, улыбается про себя Марина. Но зачем я понадобилась Чезаре? Ника думает, это свидание, а я уверена – конспиративная встреча. Возможно, он передаст мне весточку от Лёвы.

Или?..

Марина решает не вызывать лифт, а спуститься по лестнице. Если кого-нибудь встретит – скажет, что задержалась после ночи, присела в уголке и вырубилась. Сонная девочка-дружинница, ничего подозрительного.

Впрочем, обошлось: ни на лестнице, ни на этаже никого нет. Марина подходит к двери с надписью «звукооператор» – только бы не было заперто! Нет, опять повезло: дверь легко поддается, мягко распахивается, Марина проскальзывает в полутемную комнату.

Чезаре уже здесь.

– Привет, – говорит Марина.

– Привет, – отвечает гирельер.

Пауза.

– Как дела в Банаме?

– Нормально, – отвечает Чезаре, – сражаемся помаленьку. На той неделе прилетал из Вью-Ёрка какой-то крупный конторский чин – подстерегли на лесной дороге и подорвали вместе с машиной.

– Хорошо, – Марина кивает, хотя ей сейчас равно безразличны и судьба Банамы, и смерть крутой шишки из Конторы. – Зачем ты меня сюда позвал?

– Меня попросили, – отвечает Чезаре. – Велели передать записку, встретить и сказать, чтобы ждала здесь. А самому уйти.

– Понятно, – отвечает Марина, и сердце ухает у нее в груди. – Так уходи тогда, чего ты ждешь?

– Интересно посмотреть на тебя, – говорит Чезаре. – Ты же девочкой совсем была, а теперь вот серьезная женщина, сразу видно – настоящий боец. Если надо будет где-то спрятаться – всегда добро пожаловать в Банаму, нам такие нужны.

– Буду иметь в виду, – отвечает Марина. Она не забыла, как по просьбе Учреждения Чезаре отправил их в один очень неприятный мертвый мир. – Иди уже, я одна подожду.

– Вива либерта! – вскидывает кулак Чезаре.

– Вива, – лениво отвечает Марина.

Дверь захлопывается. Она остается одна.

Почти сразу раздается сухой щелчок, потом тихий гул, словно фонит динамик. На пульте вспыхивает зеленая лампочка, а потом из полутьмы раздается знакомый голос:

– Марина…

– Лёва! – Марина озирается. – Лёва, милый, ты здесь?

– Я здесь, – отвечает Лёва, – но ты меня не увидишь. Поэтому что мое «здесь» – не совсем твое «здесь».

– Милый, милый, – повторяет Марина, – это не важно, важно, что я тебя слышу… ох, как жаль, что только слышу… я бы тебя обняла, я бы тебя зацеловала до смерти… скажи мне, скажи мне еще что-нибудь. У тебя все хорошо?

Сквозь треск динамика раздается Лёвин смешок – такой знакомый, такой родной.

– У меня все странно, – говорит Лёва. – Могло быть гораздо хуже.

– Ты правда на границе миров? На вот этой бесконечно тонкой пленке бесконечной площади между фрактальными мирами?

– Бесконечно тонкая пленка бесконечной площади? – Марина слышит, как Лёва улыбается, и тут же представляет его улыбку. – Ты сама до этого догадалась?

– Если честно, это Вольфин сказал, – смущается Марина. – Но неважно… главное – это так и есть?

– Да, примерно так, – теперь Лёва говорит серьезно, даже сосредоточенно, как в школе у доски, решая сложную задачу. – Я в Межграничье и постоянно перемещаюсь. Я могу управлять движением, но очень немного. Здесь как будто все время сквозняк, и меня сносит…

Марина наконец понимает, что звук идет из большого динамика в углу. Она садится на пол и прижимается к черной подрагивающей мембране.

– Ты сможешь прийти сюда еще?

– Не знаю, вряд ли, – отвечает Лёва, и каждое его слово отдается в теле Марины легкой вибрацией. – Из-за Фестиваля Граница очень ослабла. Я даже смог написать записку и передать ее Чезаре. Когда Фестиваль закончится, мне опять будет почти невозможно появиться в вашем мире. В мертвых мирах – чуть легче, но ненамного. Понимаешь, я теперь такое двумерное привидение.

Лёвин смешок толкает Марину в плечо, и она всхлипывает.

– Милый, милый, – повторяет она, – как же нам быть? Хочешь, я уйду в какой-нибудь мертвый мир? Я там буду ближе.

– Еще не хватало! – возмущается Лёва. – Оставайся здесь. Может, все наладится. Я думаю, я буду становиться сильней по мере того, как будет слабеть Граница.

– А она слабеет?

– Да, все время. Каждое путешествие, каждый переход – они ее подрывают. Мне хорошо видно… точнее, я очень ясно чувствую. Ты знаешь, что Учреждение запустило большую программу исследования изобретения Фармера?

Какой он умный, думает Марина, какой он умный и спокойный. Как будто не любит меня больше.

Но, может, лишившись тела, человек лишается и любви?

– Нет, не знаю, – отвечает она.

– Десятки, если не сотни человек отправили в глубинные миры. Каждый – как пуля, пробивающая множество границ. И каждая дыра – это для меня возможность хоть немного, хоть ненадолго воплотиться обратно. Примерно как Орлок воплощался после смерти, впитывая чужое страдание, – но я, видимо, питаюсь ветром, дующим сквозь эти дыры.

– Милый, послушай, – говорит Марина. – Если так, мы будем разрушать Границу. Мы добудем миллионы пластырей, мы…

– Не надо, – тихо говорит Лёва. – Это сделают без вас, все случится само. Лучше послушай еще одну вещь, у нас мало времени.

– Говори.

– Я нашел одно место, странную аномалию между мирами, пространство снаружи всех измерений. Даже при неразрушенной Границе туда могут приходить живые и мертвые, даже я могу там воплощаться. Но это место не стационарно, оно перемещается и сразу в двух временах – во времени живых и во времени этой Границы.

– Как его найти? – говорит Марина.

– Не знаю. Оно перемещается, и я не могу сказать, где оно будет завтра, потому что у него немного не то завтра, что у тебя. Я несколько раз натыкался на него случайно, а сейчас почти умею угадывать его движение, но не могу объяснить…

– Что же мне делать? – Марина обхватывает руками огромный прямоугольник динамика, шепчет в дрожащую мембрану: – Что мне делать?

– Посмотри на пульте – там листок с формулами. Это то, что мне удалось понять. Отнеси Вольфину, он разберется.

– Хорошо, – кивает Марина. – А теперь, Лёва, милый, скажи мне, что ты меня любишь, потому что я безумно, безумно люблю тебя.

– Я люблю тебя, Марина, – мягко говорит Лёва, – я очень тебя люблю. И еще одно: даже если вы найдете это место, туда очень опасно приходить. Там встречаются для переговоров полковник Стил и начод Ищеев. И каждый раз, когда я оказывался там, они об этом узнавали, и мне приходилось срочно спасаться. Учреждение – ну, Ищеев – хочет меня уничтожить. До конца, как Ард Алурин уничтожил Орлока. Чтобы ни в одном из миров от меня ничего не осталось. И если мы встретимся там, он попытается уничтожить нас обоих.

– Мне все равно, – говорит Марина, – я не хочу без тебя. Я не могу без тебя. Лучше исчезнуть вместе, чем так, как сейчас.

– Марина, Марина, – отвечает Лёва, – любимая, что ты говоришь? Ты не должна исчезнуть, пусть лучше они исчезнут. Полковника Стила больше нет, ты же слышала. Придет время и Юрия Устиновича.

– Так это Стила убили люди Чезаре?

– Да, но этого почти никто не знает. Я почувствовал его Последний Переход – а его коллеги в Конторе, наверное, до сих пор уверены, что он проводит инспекцию в Банаме.

– Это очень хорошо, – говорит Марина и сама удивляется, как спокоен ее голос. – Мы что-нибудь придумаем. Знать больше, чем знает противник, – первый шаг к победе. Они меня этому научили в Академии – я надеюсь, на свою беду.

– Ах, Марина! – мембрана, смеясь, толкает Марину в плечо. – Ты права, мы что-нибудь придумаем. Вот, нам уже удалось поговорить, тоже немало.

Мало, мало! – безмолвно кричит Марина. Мне не хватает твоих рук, твоих губ, твоих глаз! Мне мало, очень мало, мне всегда теперь будет мало тебя, после такой разлуки!

– Не плачь, – шепчет ей в ухо динамик, – не плачь, любимая. Мы справимся, теперь я верю, что мы справимся.

Марина целует шершавую пыльную материю, и ей кажется, что мембрана подрагивает в такт ударам Левиного сердца.

– Я люблю тебя, – шепчет она.

– Я тоже люблю тебя, – отвечает Лёва. – Я так скучаю по тебе, я так…

Голос затихает, Марина не может расслышать.

– Повтори, я не слышу! – просит она, но в ответ – только тихий шепот, не то «я», не то «ю», а потом – тишина и сухое потрескивание электрических разрядов.

– Я люблю тебя, – повторяет Марина. – Лёва, милый, мне кажется, я не сказала, как я тебя люблю. Не уходи, я прошу тебя, не уходи.

Но ясно, что Лёва ее уже не слышит. Теперь, когда можно не сдерживать слез, глаза словно пересохли. Марина еще раз целует динамик, всхлипывает, поднимается и подходит к пульту.

Там, озаренный слабым зеленоватым светом диодов, лежит покрытый формулами листок. И, взглянув на него, Марина снова плачет: почерк! Почерк совсем не похож на Лёвин.

11

У столичных системщиков было два любимых места: памятник Моголю на бульварах и пешеходная Двуколочная улица. Там они встречались, чтобы потусоваться. Обычно туда Гоша и шел, когда хотел найти Вольфина. Но во время Фестиваля во всех любимых местах системщиков выставлены наряды дружинников, поэтому искать там Вольфина бесполезно. Оставалось несколько вариантов: институт математики, где Вольфин время от времени делал доклады, и бар «Ракушка» неподалеку от Университета.

Поразмыслив, Гоша выбрал «Ракушку» – и не ошибся. Вольфин здесь, стоит у пивного автомата, ждет, пока осядет пена.

– Поведай же мне, юный дружинник, как проходит Трансграничный Фестиваль? – вопрошает Вольфин.

– Нормально проходит, – бурчит Гоша. – Устал только, как не пойми кто. Я-то хоть днем сплю, а Ника свою газету фигачит. По-моему, она вообще забыла, когда спала дольше пяти часов последний раз.

– Сочувствую вам, Георгий, – хмыкает Вольфин. – Как говорится, невыспавшаяся герла – источник всяческого зла. Но, с другой стороны, подумай сам: пройдет много лет, ты достанешь с верхней полки шкафа подшивку газеты «Молодость мира» и вспомнишь это лето, когда ты был молод, а твоя девушка каждый день писала туда по две статьи. Может, еще и внукам покажешь: вот, мол, дети, смотрите, мы там были! На том самом Трансграничном Фестивале!

Гоша выуживает из кармана мелочь и, побрякивая ею в ладони, идет к автомату.

– Вряд ли мои дети, не говоря уже о внуках, будут знать, что такое «тот самый Трансграничный Фестиваль».

– А зря! – кричит Вольфин через весь зал. – Это же историческое событие! Впервые после войны столько мертвых одновременно посетили наш мир. И не просто посетили – они показали нам… не «нам с тобой», а «нам, живым»… свою культуру, свои фильмы, свою музыку, свою моду. Тысячи молодых людей ловят кайф на этом Фестивале. Можно сказать, их мир больше никогда не будет прежним.

Идея обсуждать такую тему через весь зал совсем не радует Гошу. Дождавшись, пока кружка наполнится, он возвращается к столику.

– Рад за них всех, – говорит он, – но мы-то с Никой и без фестиваля много чего видели.

– Знаю, – кивает Вольфин. – Не знаю, уместно ли тут сказать, что вам повезло. Но лично я многого не видел, поэтому тащусь. И знаешь от чего?

– Ну, ты же сам сказал: от моды, музыки, фильмов… чего там еще?

– Не, – Вольфин недовольно морщится. – Это все для простых ребят. Я тащусь от того, что мои теоретические выкладки оказываются верны. Я еще несколько лет назад всем объяснял, что в будущем Граница будет ослабевать, – и, гляди, она ослабевает!

Лёва тоже так считает, отмечает Гоша про себя, а вслух спрашивает:

– И на чем основывались твои теоретические выкладки?

– Если можно, я не буду тебе рисовать формулы на столике, – говорит Вольфин, – но в двух словах: дело в том, что на больших временных интервалах замкнутые системы нестабильны.

Жаль, Лёвы нет, думает Гоша. Он бы куда лучше поддержал эту беседу.

– Говоря более понятным тебе языком, можно огородить систему прочным забором на время – но чем прочнее забор, тем быстрее система развалится и забора не останется вовсе. А если сделать в заборе калитку, он простоит сколько влезет.

– Понятно, – говорит Гоша. – Я вообще-то к тебе по делу пришел. Вот, посмотри, – и он протягивает Вольфину листок с формулами.

– Хм… – хмыкает Вольфин. – Хм… хм… хм… интересная фигня. Откуда взял?

Оглядевшись по сторонам и понизив голос почти до шепота, Гоша в двух словах рассказывает Вольфину про встречу Марины с Левой.

– Тогда еще интересней, – говорит Вольфин. – Константная область, говоришь? Тут есть над чем подумать… и даже не мне одному.

– Ты уж, пожалуйста, не трепись об этом налево и направо.

– За кого ты меня принимаешь? – обижается Вольфин. – Я только о Майе подумал. Помнишь, у Лёвы была такая подружка? Этот тип уравнений как раз по ее части. А я тем временем займусь аппроксимацией вот этой функции…

– Вольф! – громкий голос неожиданно вклинивается в их беседу. – Я так и знал, что ты здесь!

К столу приближаются трое системщиков, длинноволосых и неряшливо одетых. Один не очень уверенно держится на ногах, и его приходится поддерживать с двух сторон. Длинные волосы падают ему на лицо, но сквозь них парень замечает Гошу и, вырвавшись из рук товарищей, бросается к нему:

– Гоша! Ха! Скажи, не ожидал, а?

Действительно, не ожидал: Гоша так и замирает, не донеся кружку ни до рта, ни до стола.

– Майк?

– Он самый! – Майк облокачивается на стол. – Я сбежал из своей дурацкой делегации и уже который день живу живой жизнью! Я же солнца не боюсь – и они все, похоже, так растерялись, что меня даже не ищут.

– Понимаю, – говорит Гоша.

– Вообще этот ваш Трансграничный Фестиваль – это потрясающе! – продолжает Майк. – Впервые после войны столько мертвых одновременно посетили мир живых. И вы показали им – я не говорю «мне», я-то давно изучаю вопрос, – вы показали им свою культуру, свои фильмы, свою музыку, свою моду. Тысячи мертвых молодых людей потрясены тем, что они увидели на этом Фестивале. Можно сказать, их мир больше никогда не будет прежним.

Гоша начинает смеяться: только что он уже слышал почти то же самое за этим же столиком. Он оглядывается на Вольфина, приглашая его разделить веселье, но Вольфин, беззвучно шевеля губами, сосредоточенно смотрит в листочек с формулами.

– Мертвый джин от мертвых джетов! – провозглашает Илья Гурамов, разливая по стаканам прозрачную жидкость из большой красивой бутыли.

В большом гостиничном номере не протолкнуться. Лёля в длинном черном платье в обтяжку изображает хозяйку вечера. Кейси и Руэри увлеченно объясняют Глебу детали устройства глушителей у различных мотоциклов. Оля Ступина хватает Грэди то за руку, то за коленку, нагибаясь к нему так, чтобы он оценил глубину ее декольте. Пара десятков незнакомых Гоше людей, живых и мертвых, занимаются примерно тем же самым: пьют, флиртуют и говорят о ерунде. Одним словом, веселятся как могут.

Знаменитый актер Илья Гурамов устраивает у себя в гостинице прием в честь Трансграничного Фестиваля. Среди приглашенных – гости Фестиваля, деятели живого кино и искусства, друзья Ильи и его очаровательной подруги, а также сотрудники Учреждения и Конторы, неотличимые от остальных участников вечеринки.

Все мужчины – в джинсах и небрежно мятых рубашках, все девушки – в туфлях на высоком каблуке, в длинных платьях или коротких юбках. Точнее, почти все девушки – потому что Ника, как всегда, пришла в кедах и джинсах.

Но все равно она здесь самая красивая, Гоша это точно знает. Еще бы она улыбнулась хоть раз… Гоша смотрит на Нику и думает: зря мы сюда пошли, лучше бы остались у Ники дома, раз сегодня у дружинников выходной. Но нет, Илья позвонил, позвал на прием, и Ника сначала тоже загорелась, ой, я напишу репортаж для газеты, а когда пришли – сразу как-то скисла.

Может, дело в том, что она одна ничего не пьет? Мол, брахо Иван говорит, что алкоголь и практика фридыха несовместимы. Ну да, наверное, дело в этом: скучно быть единственной трезвой на пьяной вечеринке, что тут делать? Минут десять они потрепались с Кейси, Руэри и Грэди – при этом Ступина все время пыталась влезть в беседу, заигрывая то с одним, то с другим джетом, – сказали пару восторженных слов Илье про его последний фильм (которого ни Гоша, ни Ника не видели), помахали Лёле – и все, можно уходить. А они зачем-то торчат здесь уже второй час.

– Ну что, пойдем? – спрашивает Гоша.

Ника заторможенно кивает. Лучше бы ей, конечно, было остаться дома и выспаться, думает Гоша.

Сквозь толпу гостей к ним спешит Лёля:

– Вы уже уходите? Как жаль, вечеринка только начинается! Хорошо, что вы пришли, приходите к нам как-нибудь еще, по-родственному, по-дружески… только, если можно, как сегодня.

– В смысле – как сегодня? – переспрашивает Ника.

– Ну, без Марины. Она классная и все такое, но ты же знаешь, у нее с Ильей несколько лет назад… было.

– Что – было? – спрашивает Ника, и Гоша уже жалеет, что они не ушли, не попрощавшись.

– Как что? Ну, роман, – отвечает Лёля. – То есть как роман… Марина была влюблена в Илью, а Илья, конечно…

– Марина никогда не была влюблена в Илью, – говорит Ника. – Илья – совершенно не в Маринином вкусе!

Лёля изумленно застывает, Гоша хватает Нику за руку и уводит из номера.

– Что за глупости она несла? – возмущается Ника по дороге к метро. – Твой Илья – пустышка, ни одной мысли за душой, ни ума, ни сердца! Лёле он, конечно, идеально подходит, но Марине!..

– Ну ладно тебе, – говорит Гоша. – Илья нормальный. И вообще, он мой двоюродный брат, кузен. Когда я был маленький, знаешь, как он меня поддерживал!

– Может, когда ты был маленький, он и был хорош, – отвечает Ника. – А так мы впустую угробили вечер. Лучше бы я лишний час практиковала фридых.

– Знаешь, – говорит Гоша, – так тоже нельзя. У тебя всего и осталось: газета и фридых. Даже на Фестиваль мы с тобой ходим как на работу. Нормальные люди, я не знаю, кино смотрят или просто сидят дома, обнявшись, – а мы с тобой?

От злости Ника останавливается прямо посреди перехода.

– Знаешь, в чем разница между нормальными людьми и нами? – говорит она. – Нормальным людям не нужно спасать друга, потерянного неизвестно где. А нам – надо. И я верю, что фридых мне поможет – помог же он Лёве встретиться с Мариной на той неделе.

– Да я не против фридыха, – вздыхает Гоша. – Просто хочется иногда побыть с тобой. Ну да, как обычные люди.

Не можем же мы круглые сутки думать только о том, как спасти Лёву!

– Так нечего было идти на эту дурацкую вечеринку, – говорит Ника, смягчаясь. – Ладно, приедем ко мне, посидим там как обычные люди. Или я спать лягу, тоже как обычный человек.

– Прекрасный план, – кивает Гоша.

Впрочем, прекрасному плану не суждено сбыться: у Никиного подъезда их ждут Вольфин, Майя и Марина.

– Ну, смотрите, – говорит Вольфин. – Собственно, эти уравнения описывают устройство Большого Мира, то есть мира, объединяющего все наши миры – живых, мертвых, дважды мертвых и так далее. Мы можем представить, что этот мир расположен в многомерном пространстве, где, помимо привычных нам координат, есть еще две временны́е оси…

На словах «две временные оси» Гоша перестает слушать. Он по-прежнему смотрит на Вольфина и кивает, но мысли его далеко. Интересно, думает он, что это Ступина так виснет на джетах? Вроде никогда ее мертвые не интересовали. Может, Вольфин прав – этот Фестиваль изменит мир для таких как Ступина?

– И это позволяет нам определить, – говорит Марина, – где в каждый конкретный момент находится эта Лёвина аномальная область?

Она-то, очевидно, слушала внимательно.

– И да, и нет, – говорит Вольфин. – Ты забыла, что у нас нет одного момента времени, их у нас два, или, может быть, полтора. Так что говорить о точном определении не приходится, но можно вычислять, где находится эта область в каждый момент внутреннего времени того граничного мира, где Лёва.

– Иными словами, – говорит Ника, – если мы попадем в этот мир, внутри уже можно найти эту константную область?

– Вот именно!

– Но это не решает проблемы с Юрием Устиновичем, – говорит Гоша. – Потому что как только мы в эту область попадем, учрежденцы явятся по Лёвину голову и по наши.

Вольфин разводит руками:

– Ну, тут уж математика бессильна.

– В конце концов, это не так страшно, – говорит Марина. – Инициатива будет на нашей стороне, мы можем принять бой, можем даже победить…

Гоша вздыхает. «Можем даже победить» все-таки звучит слишком безнадежно.

– А может, по-другому? – предлагает он. – Может, подождать, когда Граница ослабнет сама по себе, и тогда Лёва сможет к нам возвращаться?

Гоше самому стыдно своих слов. Откуда в нем вдруг взялась такая рассудительность? Не он ли всегда готов был сначала драться, а потом выяснять, на чьей стороне перевес? Может, дело в том, что из них двоих осмотрительным всегда был Лёва, а теперь, когда Лёвы нет, Гоше приходится осторожничать и за себя, и за друга?

– Погодите, – говорит Майя. – Сережа не рассказал еще одну вещь. Когда я разбиралась с этим уравнением, я поняла, что у него есть два решения. То есть вот эта функция может принимать две стабильные конфигурации. Одну Лёва описал – место, где могут сосуществовать живые и разные мертвые. А вот вторую я пока нащупала только теоретически.

– И это тоже такое место? – спрашивает Марина.

– Ну да, тоже такое место между границ, – отвечает Майя, краснея. – И у него есть одно удивительное свойство. Я сначала даже думала, что ошиблась, но мы с Сережей несколько раз перепроверили… все так и есть. Короче, эта область обладает всеми качествами, о которых говорил Лёва, но вдобавок любой человек, живой или мертвый, который там погибнет, полностью аннигилируется.

– Что значит – полностью аннигилируется? – спрашивает Гоша.

– Это значит, – отвечает ему Ника, – исчезает навсегда. Не перемещается в мир дважды или трижды мертвых, а просто исчезает.

– Иными словами, – говорит Гоша, – это такое идеальное место для убийства…

– Ну да, – говорит Вольфин. – Мы всё проверили несколько раз. Это довольно любопытный, хотя практически бессмысленный результат…

Гоша и Ника переглядываются и поворачиваются к Марине. Ее губы медленно раздвигаются в улыбке.

– У меня такое предчувствие, – говорит она, – что сейчас мы придумаем что-то очень интересное…

12

По мере того как Инна Биргер читает, она мрачнеет все больше и больше. Положив на стол последнюю страницу, она говорит Нике:

– Отличная статья. Для «Вью-Ёрк Таймс».

– Почему, Инна Львовна? – Ника смотрит непонимающе.

Биргер пожимает плечами:

– Ну, это совсем непроходная тема. Гирш и так всякий раз кривится, когда я хочу написать про системщиков, а тут еще выходит, что системщики тусуются вместе с мертвым, который сбежал с Фестиваля. И он рассказывает им про какие-то особые места, которые ни по ту и ни по эту сторону Границы. Ты сама подумай!

– Так я же подумала, Инна Львовна! Это история о том, как хороший мертвый строит отношения с живыми! Пример того, что и от системщиков может быть большая польза: они доказывают мертвому мальчику, что в нашем мире очень интересная, насыщенная жизнь.

Биргер достает из пачки сигарету и прикуривает. Огонек зажигалки чуть дрожит.

– Ника. В жизни каждого журналиста есть такой тяжелый период, когда он должен понять, что всю жизнь будет работать в некоторых не им заданных границах. Что всегда будут статьи, которые лучше просто не писать. Темы, о которых не говорят. Люди, которых не упоминают. Это не значит, что надо врать – надо писать честные, искренние статьи. Но однажды ты сама понимаешь, что имеет смысл писать. Вот у меня за последние пятнадцать лет не было ни одной статьи, которую Гирш бы не взял! А ведь все мои статьи – очень искренние и честные, ты знаешь.

Ника кивает:

– У вас прекрасные статьи, Инна Львовна, я их очень люблю. Но, понимаете, для меня важно, чтобы эта статья вышла…

Инна обнимает ее за плечи:

– Ника, девочка. Ну, пойми же, ее даже не имеет смысла нести Гиршу. Я знаю, что он скажет.

– Послушайте, – у Ники загораются глаза, – а может, отнести ее не Гиршу, а вот этим вашим знакомым из Учреждения? Помните, вы говорили, что у вас есть связи?

– Зачем?

– Ну, как… если они скажут, что это полезная, нужная статья, то и Гирш согласится ее напечатать.

Инна выпускает сигаретный дым в раскрытое окно.

– Не знаю даже… я не очень люблю им звонить лишний раз.

– Инна Львовна! – Ника смотрит на Биргер с мольбой. – Я очень вас прошу! Я тогда больше не буду носить вам непроходные статьи!

– Так уж я тебе и поверила! – улыбается Биргер. – Я тебя насквозь вижу, ты еще не раз принесешь! Ну ладно, давай я им позвоню.

– Ой, спасибо! – и Ника целует Инну в щеку. – Я вам так благодарна!

Николай Михайлович Петров еще раз перечитывает рапорт. По всем правилам, он должен немедленно доложить наверх. Тем более, если дело касается самого Ищеева… но что-то беспокоит Николая Михайловича. Он снимает телефонную трубку и просит привести к нему задержанного.

Через пятнадцать минут молодой учрежденец вводит в комнату длинноволосого подростка, на вид лет пятнадцати-шестнадцати… хотя, конечно, какой там у мертвых возраст.

– Ну что, Майк, садись, – говорит Николай Михайлович. – Давай побеседуем.

Жестом он отпускает сотрудника и некоторое время рассматривает насупившегося Майка.

– Что ты, в самом деле? – говорит ему Николай Михайлович. – У нас ведь не Контора, мы цивилизованные люди. Плохо, конечно, что ты сбежал, но никаких законов ты не нарушил, побеседуем с тобой и отпустим, кончится Фестиваль – уедешь назад в свой Вью-Ёрк.

– Я бы лучше остался.

– Ну это, сам понимаешь, невозможно, – Николай Михайлович разводит руками. – Тут есть свои правила. Да и мертвые обычно не могут долго в нашем мире.

Майк молчит.

– Меня интересует только одна вещь, – продолжает Петров. – Вот мы знаем, что ты рассказывал своим друзьям про какое-то свое задание… какое-то особое место, куда ты должен передать приглашение…

– Ну да, – Майк вздыхает. – Я не хотел передавать. Мне кажется, это ловушка.

– Расскажи. Мне ты можешь доверять.

– Не знаю… – говорит Майк и после паузы начинает: – Перед отъездом меня задержали на улице. Люди из Конторы. И привезли к полковнику Стилу. Я его знаю, он был друг моего отца.

– Да, хорошо, – кивает Николай Михайлович. – Продолжай.

– И полковник Стил просил передать вашему начоду Ищееву, что ждет его в обычном месте. Он сказал, что не может передать это по обычным каналам, потому что это неофициальный контакт и это очень важно. Я спросил, где это место – по ту или по эту сторону Границы, а он засмеялся и сказал, что ни там и ни там, но вообще это не моего ума дело.

– И почему же ты не передал это сразу после перехода?

Майк опускает голову, длинные волосы падают на лицо.

– Ну, я же говорю. Мне показалось, здесь что-то нечисто. Какая-то ловушка. Почему Стил не связался обычным образом? Через своих агентов или еще как? Почему через меня?

Почему через тебя – это как раз понятно, думает Николай Михайлович. Сын старого друга, да еще и сотрудничал раньше с нами. И Стил ему доверяет, и у нас он тоже не вызовет подозрений. Но все равно, какая-то странная история… может, и впрямь ловушка? И что это за место – ни тут и ни там?

После ухода Майка Николай Михайлович некоторое время стоит у окна. Над крышами столицы виднеется шпиль одной из высоток, на вершине – серебряная звезда в круге. Границы звезды, повторяет про себя Николай Михайлович, границы звезды.

Так ничего и не решив, возвращается за стол и читает свежие сообщения от агентов. Все идет не так уж плохо, думает он, связи налаживаются, контакты устанавливаются. Когда придет время – можно будет их инициировать.

Большинство отчетов короткие, полстранички, не больше. Только Оля Ступина написала рапорт на несколько страниц. Николай Михайлович его откладывает и, только закончив с остальными документами, придвигает к себе.

Ступина пишет, что установила близкий контакт с музыкантом группы «Ракета» по имени Грэди и от него удалось получить следующие сведения… и дальше подробно – об устройстве организации джетов, об их иерархии, о вражде с бананами и шарками. Очень интересно, думает Николай Михайлович, может, использовать при работе с нашими НОМами? Тоже организовать их как-то похоже? Как минимум, проще будет контролировать. Ступина вот пишет, что джеты регулярно контактируют с Конторой…

Николай Михайлович переворачивает последний лист. Грэди также сообщил мне, пишет Ступина, что в последнее время в Конторе обострилась внутренняя борьба. Согласно имеющимся у него сведениям, это может привести к смене, если не физическому устранению ее нынешнего руководителя полковника Стила.

Ага, думает Николай Михайлович, теперь все стало на свои места. Вот почему Стил не задействовал обычные каналы. Видимо, хочет использовать нас во внутренней борьбе. Ну что же, интересный вариант.

Николай Михайлович тянется к телефонной трубке, но в последний момент рука замирает в воздухе. Он снова отходит к окну и долго стоит, постукивая пальцами по подоконнику. Возвращается, достает из ящика рапорт о задержании Майка Алурина и внимательно перечитывает.

Несколько минут сидит не шевелясь, потом набирает секретаря и просит записать его на срочный прием к начоду Ищееву. Повесив трубку, еще минуту барабанит пальцами по столу и набирает номер своей племянницы.

– Марина? – говорит он. – Что-то я совсем замотался с этим Фестивалем, просто дым из ушей. Я вот подумал – давай пообедаем завтра, как в старые добрые времена? В нашем кафе-мороженом, идет?

Закончив разговор, он просит секретаря соединить его с ответственным за проект «ТФ-Супер».

13

Юрий Устинович Ищеев строго велит секретарше не беспокоить – и запирает за собой дверь кабинета. Как всегда, он должен вернуться где-то через час. Вот, кстати, еще одно преимущество этого способа: в Межграничье время течет хоть и медленнее, чем здесь, но все-таки предсказуемо, не то, что в Заграничье. Можно примерно рассчитать, сколько уйдет на дорогу, сколько на разговоры. Да, в час должны уложиться.

Начод Ищеев садится в кресло, закрывает глаза, замедляет дыхание. Как много лет назад учил дед. Мудрый был человек, знающий. Как-то раз, уже полковником, Юрий Ищеев, решив проверить, чему учат в Академии, сходил на несколько лекций и пролистал дюжину книг под грифом «строго секретно» – нет, к тому, чему учил дед, никто даже не приблизился. Все путешествовали через промежуточные миры – мытарные, как дед их называл. По молодости Ищеев несколько раз промахивался и тоже туда влипал – он, конечно, знал, как там действовать, и довольно быстро выбирался, но никакого желания повторить этот опыт у него не было. Можно, конечно, воспользоваться мандельбротом, но скользить вдоль границы миров и быстрей, и привычней. Плюс тщеславие приятно раздувало грудь: после ухода деда никто этого не умеет. Я потому так многого добился, что многое умел, думал временами Ищеев. И еще – потому что всегда стремился к большему. К деду приходили со всей области, и старику было довольно, а внук его, почитай, подмял под себя весь мир живых.

Сознание привычно нащупывает трещины и каверны, расширяет их, проникает внутрь. Через несколько минут Ищеева уже нет в кабинете, да и вообще в мире живых: он скользит знакомой дорогой между мирами.

За долгие годы путешествий в нем развилось безошибочное чутье, позволяющее находить Станцию – так они с полковником Стилом называли место встречи. Ищеев никогда не задавался вопросом, как овладел техникой скольжения Стил: скорее всего, еще при жизни, так что, возможно, мертвый полковник некогда был Ищееву каким-то дальним родственником.

Скользить по границам было приятно, но сегодня, двигаясь вдоль тонкой соединительной пленки миров, Ищеев чувствует непонятное сопротивление – словно быстрое встречное течение или сильный ветер. Похоже, в мире, который принадлежит только ему и полковнику Стилу, завелись непрошенные жильцы. Такое бывало и раньше: в конце концов, любой убитый при переходе Границы оказывался именно здесь. Рано или поздно Ищеев встречался с квартирантом лицом к лицу. Обычно схватка была стремительной, ее и схваткой-то не назовешь: противник заранее был напуган и деморализован, и Юрий Устинович выбрасывал его в ближайший промежуточный мир, который поглощал новую жертву с довольным чавканьем, чтобы в лучшем случае выплюнуть в один из бесчисленных мертвых миров.

В Межграничье они никогда не возвращались.

Полгода назад Ищеев отправил сюда рыжего мальчишку. Похоже, паренек старался избегать встреч с начодом – и, хотя Ищеев ощущал где-то в глубине Межграничья присутствие постороннего, его оно особо не беспокоило.

Но сегодня иначе: двигаться все трудней – на скольжение уж точно не похоже. Скорее, Ищеев протискивается сквозь узкие, словно трещины в скале, коридоры. Он еще держит курс на Станцию, но с каждой минутой все менее уверенно. Что-то пошло не так, думает начод, может, лучше вернуться?

Какое вернуться? Дед строго велел избегать подобных мыслей… осознав, что невольно нарушил дедов запрет, Ищеев на мгновение теряет концентрацию. Мгновения достаточно: твердые, словно каменные, оболочки вокруг становятся губчатыми и влажными, и Ищеева втягивает темная воронка.

Тьма выплевывает начода Ищеева посреди голого поля, и он сразу понимает, что здесь он никакой не начод, здесь его зовут Юра, ему лет десять-двенадцать. Солнце жарит нестерпимо, нигде ни клочка тени. У Юриных ног лежит мотыга. Он понимает, что должен взять ее и рыхлить землю, следуя вдоль тонкой прямой линии, уходящей за горизонт.

Это мытарный мир, говорит себе Ищеев. Ты здесь ненадолго. Не надо брать мотыгу, не надо ничего рыхлить. Надо сконцентрироваться и ни на секунду не забывать, что все здесь нереально, и сам ты, мальчик Юра, тоже нереален. Реален только начод Юрий Устинович Ищеев, и сейчас он вернется в Межграничье.

Ищеев садится на землю, прикрывает глаза, и в ту же секунду что-то толкает его в плечо. Не обращай внимания, говорит он себе и пытается замедлить дыхание. Тщетно. Удар следует за ударом – не слишком сильные, но отвлекают. Ищеев открывает глаза.

Перед ним стоит надсмотрщик, существо с телом ребенка и шестью парами рук. В каждой руке оно держит какой-то простой предмет: палку, камень, баранью кость… и беспрестанно обрушивает удары на своего раба.

Надо закрыть глаза, думает Ищеев, иначе не удастся сконцентрироваться. Но трудно противиться желанию посмотреть в лицо своего палача. Ищеев поднимает голову. У надсмотрщика лицо девочки-подростка: короткие черные волосы, огромные черные глаза. Бледные губы раздвигаются, и из глубины сознания Ищеева всплывают слова: возьми мотыгу и работай!

Эта мысль несет облегчение, но Ищеев знает: ей нельзя поддаваться. Он опять закрывает глаза, снова и снова пробует сосредоточиться, представляет, что он у себя в кабинете, в глубоком кресле. Каким-то чудом в краткий промежуток между ударами Ищееву удается поймать миг спокойствия – и этого мига хватает, чтобы исчезли боль, высохшая равнина, солнечный жар…

Но Ищеев не возвращается в Межграничье: новая воронка опять втягивает его во тьму.

Он приходит в себя на земляном полу, в полутемной закопченной избе. Ищеев знает, что у избы нет ни дверей, ни окна, отсюда нельзя выбраться. Ему опять десять лет, он одет в лохмотья и зябко дрожит. Но страшнее холода – сосущий голод. Я и забыл, как это бывает, думает начод Ищеев, но маленький мальчик судорожно осматривает избу в поисках еды.

Мне не нужна еда, говорит себе Ищеев. Мне нужно сесть, закрыть глаза и сконцентрироваться.

Нет, нет, отвечает он сам себе, сначала я что-нибудь съем. Какая концентрация, когда я могу думать только о еде?

Тем более не так-то и трудно оказалось найти еду! Вон, в примитивном очаге краснеют угли, поднимается волна жара, побулькивает котелок… Это мытарный мир, напоминает себе Ищеев, но все равно подходит ближе, навстречу теплу и запаху еды.

Не боясь обжечься, он вытаскивает котелок из очага и погружает большую деревянную ложку в булькающее варево. Живот подводит от голода, Ищеев зачерпывает жижу, несет ложку ко рту и едва не роняет: из ложки на него не мигая смотрит широко открытый человеческий глаз.

Все это нереально, повторяет себе Ищеев. Это всего-навсего мытарный мир. Мои воплотившиеся страхи, вот и все.

Но другой внутренний голос звучит громче и настойчивей, и он твердит одно: я хочу есть!

Если это все нереально, говорит себе Ищеев, почему нельзя съесть в нереальном мире нереальной похлебки? С жадностью он набрасывается на еду, глаз проскальзывает по пищеводу, из какого-то далекого мира на мгновение возникают слова «проскальзывает словно устрица», а еще один голос спрашивает: и чей это был глаз? Женщины? Ребенка? Младенца? Дочери, которой у тебя так и не было?

Заткнись! – командует голосу Ищеев и продолжает есть похлебку, запихивая в рот ложку за ложкой. Но чем больше он ест, тем сильнее сосущая боль в животе, тем упрямее кричит кто-то из глубины нутра: есть! я хочу есть!

Что я делаю, спрашивает себя начод Ищеев. Я же не людоед. Даже если что-то и было давным-давно, в детстве, после смерти деда – я этого не помню. Я – Юрий Устинович Ищеев, Начальник Особого Департамента Внутреннего Контроля Управления Безопасности. Я никогда не буду голодать. Я не хочу есть эту похлебку.

Ищеев бросает ложку (есть! я хочу есть!) и поднимает глаза. На стене, где в дедовом доме висело изображение Бога, – черно-белая фотография: девочка-подросток, короткая стрижка, большие глаза, узкие искусанные губы.

– Иди сюда, – говорит девочка. – Я тебя накормлю.

Ищеев идет на зов. Свет тускнеет с каждым шагом, девочкино лицо исчезает. Тьма пеленает Ищеева, окружает его, безбрежная, бесконечная тьма… собственное тело кажется Ищееву огромным, а потом там, в глубине этого тела, подобно звездам, один за другим открываются глаза, которые он только что съел. Они смотрят на Ищеева со всех сторон, подмигивают ему, смеются над ним, точно спрашивают: угадай, кто я? И тогда Ищеев бежит прочь в безбрежной темноте, наполненной звездным смехом.

Нет уже ни начода Ищеева, ни мальчика Юры… лишь крошечный безымянный младенец летит сквозь мрак, и мрак пристально глядит на него, а потом сворачивается воронкой и втягивает в себя.

Начод Юрий Устинович Ищеев, внук одного из могущественнейших шаманов, каких знал мир, снова скользит по Межграничью. Я выбрался, твердит он себе, каким-то чудом – но выбрался. Внутри еще клокочет ужас, Ищеев не может ни восстановить дыхание, ни удержать концентрацию – но на сей раз ветер Межграничья тянет его куда надо, Ищеев уже чует приближение Станции.

Там я смогу передохнуть, говорит себе Ищеев, передохнуть – и понять, что же случилось.

Межграничье мягко вталкивает его сквозь пористые стены на Станцию. Внутри все залито непривычно ярким светом, Ищеев жмурится, пытаясь разглядеть полковника Стила, но вместо знакомой фигуры из сияния проступают четверо – и лишь увидев их вместе, Ищеев понимает, чье лицо преследовало его в мытарных мирах.

– Ах, Ника, – говорит он. – Жаль, что я не убил тебя раньше.

14

Все происходило слишком быстро. Сначала Лёва почувствовал, что где-то в Межграничье появился его враг Юрий Устинович. Избегая встречи, Лёва заскользил прочь, но почти сразу понял, что где-то здесь и его друзья: Гоша, Ника и… Марина! Главное – Марина! Лёва нащупал их в какой-то далекой изолированной области, не той, куда направлялся Ищеев. Но когда извилистые тропы Межграничья вывели Лёву к убежищу его друзей, Юрий Устинович был уже совсем рядом.

– Марина! – кричит Лёва, протискиваясь сквозь пористую оболочку. – Марина, Гоша, Ника… спасайтесь, он идет сюда!

– Нет, – отвечает Ника, – это не он идет, это я его сюда волоку. Это я протащила его через несколько промежуточных миров, а теперь мы его встретим здесь.

Зачем? – хочет спросить Лёва, но не успевает: сквозь стену просачивается фигура – оборванная, исхудавшая. Лёва с трудом узнает Юрия Устиновича.

Ищеев жмурится, всматривается, а потом со вздохом произносит:

– Ах, Ника. Жаль, что я не убил тебя раньше.

Ника усмехается:

– Достаточно того, что вы пытались убить Лёву. Но, видите, он здесь, нас снова четверо, мы снова вместе.

Начод Ищеев садится на появившийся из ниоткуда стул.

– И как вам это удалось?

– Я расскажу, – говорит Марина, и Лёва понимает, что ему ничего не нужно, только слушать Маринин голос. Или нет… ему нужно обнять ее, поцеловать, никогда с ней не разлучаться. – Я расскажу, – повторяет Марина, – и можете считать это моим выпускным экзаменом в вашей Академии. Вы три года учили меня выдержке, учили скармливать противнику дезинформацию и расставлять ловушки – и я, по-моему, неплохо усвоила урок.

И Марина рассказывает, как они использовали Никину статью, чтобы навести Учреждение на Майка, а тот выдал просьбу полковника Стила о встрече.

– Меня учили, что нельзя верить информации, пришедшей только по одному каналу, – продолжает Марина. – Поэтому через группу «Ракета» и Олю Ступину мы вам подтвердили, что у полковника Стила серьезные проблемы. После этого вы не усомнились, что он действительно хочет вас увидеть.

Все повторяется, думает Лёва. В седьмом классе Марина уже использовала Ступину, чтобы заманить в ловушку пятнашек. А сейчас поймала рыбу покрупней – возможно, самую крупную, самую хищную рыбу во всем океане.

– Но как вы узнали день, узнали время? – спрашивает Юрий Устинович.

– Случайно, – говорит Марина. – Дядя Коля… Николай Михайлович… зачем-то мне рассказал. И он же дал нам пластыри Тимофея Фармера.

Тут происходит невероятное: Юрий Устинович смеется.

– Случайно? – говорит он. – Ты провалила свой экзамен, Петрова. В нашем деле не бывает случайностей. Твой дядя вас использовал. Вас все время использовали, с тех самых пор, как Орлок Алурин поймал на вас своего брата и потом на Белом море пытался пробить брешь в Границе… а следом уже мы раз за разом ловили на вас Орлока. Вы думаете, вы – герои? Вы – расходный материал. Большие люди играют в свои игры и двигают вас, как пешки на доске.

– Неправда! – говорит Лёва. – Мы каждый раз нарушали ваши планы! Потому что наша дружба и… и наша любовь сильнее Конторы и Учреждения.

– Да-да, дружба и любовь, – отвечает Юрий Устинович. – Мы их и используем. Вот и Коля тоже… вероятно, посчитал, что достаточно подрос, может играть против меня. Ну что же, ему еще предстоит узнать, как он ошибся. И, кстати, что вы со мной собираетесь сделать?

Наступает тишина. Лёва глядит на Марину, не в силах отвести глаз. Почему они молчат, думает он. Не решили, что делать с Ищеевым дальше?

В глухой тишине Лёва подходит сзади к Марине и обнимает ее. Когда его руки обхватывают Маринины плечи, она делает почти незаметное движение, и Лёва скорее догадывается, чем видит, что у нее в руке «Хирошингу».

– Мы вас убьем, – говорит Марина.

Юрий Устинович улыбается:

– Вы, конечно, можете. Четверо молодых людей против усталого загнанного старика. Но что это даст? Вы же понимаете, я столько раз ходил туда и обратно – я даже после насильственного Перехода не потеряю ни опыта, ни памяти. Вместо живого врага у Коли будет мертвый – и у вас, кстати, тоже.

Лёва хочет сказать, что они много раз убивали Орлока Алурина и, если надо, еще раз убьют начода Ищеева, но вступает Ника:

– Юрий Устинович, как вы думаете, зачем все это было? Зачем я протащила вас через промежуточные миры? И затянула сюда? Вы же и так направлялись на встречу с полковником Стилом – так к чему были все эти ухищрения?

– Наверное, ты хотела показать, сколь многому научилась, – улыбается Ищеев. – Чтобы я уж точно понимал, насколько опасен брахо Иван.

– Нет, – качает головой Ника, – вовсе не поэтому. Я хотела вымотать вас, ослабить вашу бдительность – и все для того, чтобы затащить вас не туда, куда вы направлялись, а в другое место. Очень похожее, но другое. Это тоже константная область, но у нее есть одна особенность: человек, убитый здесь, исчезает навсегда.

– Этого не может быть, – говорит Ищеев. – Я никогда даже не слышал о таком.

– Наука, – поясняет Гоша. – Физика и математика. Сложные уравнения и их решения. В конце концов, мы можем ошибаться… но почему бы не проверить?

Улыбка сбегает с лица Юрия Устиновича.

– Глупости, – говорит он. – Все это глупости. Вы всегда были дураки. Где бы вы ни появлялись, начинался хаос, начинались перемены. Вы не меня убиваете – вы разрушаете мир. Если бы вы сидели спокойно, не лезли бы куда не надо – всем было бы лучше. Чего вы добиваетесь? Разрушения Границ?

Не будет никакого Разрушения Границ. Граница – это власть, а те, кто держит власть, никогда ее не отдают. Что, Коля разрушит Границу? Нет, будут только подачки. Вам облегчат переход, разрешат развлекательные поездки, прочие бессмысленные, никому не нужные вещи, но за это придется заплатить. У вас что, плохое было детство? Вы голодали? Вас заставляли работать? Нет! Вы учились, играли, занимались спортом! Вы были счастливы! Но если твой дядя, Марина, доберется до власти, такого детства больше ни у кого не будет! Я понимаю – Ника. Она никогда и не скрывала, что хочет все уничтожить, чтобы не она одна была такой несчастной. Но ты, Марина! Тебе-то зачем? Ты не понимаешь, что мы, старые зубры, – последние нормальные люди в Учреждении? А вот те, кто придет нам на смену, будут настоящими хищниками!

Лёва почти не слушает Юрия Устиновича. Главное – Марина снова рядом, пусть и ненадолго.

– Может, и так, – отвечает Марина. – Может, убив вас, мы откроем дорогу людям, которые еще хуже. Но вам я верить больше не могу. Было слишком много лжи.

– И что же, – говорит Ищеев, и его голос внезапно гаснет, – вы просто возьмете и убьете старого человека? Убьете так, чтобы у меня больше ничего не было? Я прожил долгую жизнь, я не заслужил исчезнуть после Перехода. Если хотите меня убить – убейте снаружи Станции.

– Мы не хотим рисковать, – говорит Ника. – Мы много раз убивали Орлока, и не хотим убивать вас снова и снова.

– Погодите! – Юрий Устинович поднимается. – Погодите! Да, я застрелил Лёву – но это было честно, у него тоже был пистолет, а я безоружен! Должны же у вас быть какие-то представления о чести, о благородстве, в конце концов.

Может, он и прав, думает Лёва. Когда мушкетеры убивали миледи, они привели палача. А мы? Мы просто убийцы.

– И что, вы хотите честного поединка? – говорит Марина. – Простите, но этому меня в вашей Академии не учили.

Отдача еще плотнее впечатывает Марину в Лёвины объятья. Сквозь сизый дым выстрела Лёва видит, как оседает Юрий Устинович, сам превращается в голубоватый дымок, не успев коснуться пола. И в этом сизо-голубом дыму Лёва разворачивает Марину к себе и наконец-то целует.

15

Заливается серебристый звонок. Маленькая девочка в платье с белым передником изо всех сил размахивает колокольчиком и чуть было не попадает им в лоб выпускнику, на плече которого сидит. Парень придерживает первоклашку за ноги, чтобы не свалилась, и нервно улыбается. Боится уронить, думает Марина и снова находит взглядом Шурку. Вот она, среди других выпускников, в белом платье, в туфлях на высоком каблуке, на солнце вспыхивают волосы – рыжие, как у Лёвы.

Марина вспоминает, что на ее выпускной им не разрешили приходить в своих платьях – только в парадной школьной форме. Платья, мол, вечером, на прощальный бал. Марина тогда страшно расстроилась – ух, какое у нее было красивое мертвое платье, хотелось его надеть прямо с утра! А девчонки в Шуркином классе все в платьях – везет им! Каких-то пять лет прошло, а как все изменилось! И, если честно, даже не за пять лет, а за последний год, где-то с Фестиваля…

По традиции сделав круг по школьному двору, выпускники заходят в школу: в актовом зале им будут вручать дипломы и грамоты. В толпе родителей Марина нос к носу сталкивается с Олей Ступиной. На Оле сегодня темно-синее мертвое платье, по Олиным меркам довольно скромное: без декольте и с юбкой до колена.

– Привет, – говорит Марина. – Пришла проведать родную школу?

– Типа того, – отвечает Ступина. – У меня младший брат выпускается, решила заглянуть. А ты?

– А у меня Шурка, – говорит Марина. – Лёвина сестра.

– А, ну да, – Ступина достает из сумочки пачку «Мальбрука». – Будешь?

Марина качает головой.

– Хорошие, – говорит Ступина, затягиваясь, – инглийские. Нам удалось договориться, чтобы с будущего месяца их продавали в обычных киосках.

– Дорогие, небось, будут.

– Конечно! Мы же их на мертвые деньги покупаем, не на наши.

Кому она это рассказывает, думает Марина. Что я, не знаю, как это делается? Покупают, конечно, на мертвые деньги, но получают-то их от продажи в Заграничье наших, живых товаров (удивительно, но в последние полгода оказалось, что у нас есть нужные мертвым товары!). Груженый мандельброт туда, груженый мандельброт сюда… Не одна Ступина занялась коммерцией в последние полгода. А что до ее успехов, то дядя Коля намекнул, что Учреждение ей сильно помогло.

– Нам важно, – объяснял он Марине за бокалом франкского вина, – чтобы торговали наши, проверенные люди, а не какие-нибудь ещётники, типа Димы-Блейзера. Так что, если хочешь, могу и тебя устроить.

– Я все еще значусь у вас в проверенных людях? – спросила Марина. – Даже после того, как бросила Академию?

– Ну, для меня ты всегда – моя любимая племянница.

– А для остальных?

– И для остальных – тоже моя любимая племянница, – дядя Коля улыбнулся. – Сама понимаешь, сегодня это дорогого стоит.

Ну да, племянница самого начода Петрова, фактического руководителя Учреждения, который наладил отношения с мертвыми, разрешил трансграничную торговлю и облегчил пересечение Границы.

В дверях школы Марина нагоняет Лёвину маму.

– Шурка сегодня прямо красавица! – говорит она.

– Ну, такой важный день, – рассеянно отвечает Софья Марковна, нервно озираясь.

– Не волнуйтесь, – Марина берет ее за руку. – Все будет хорошо.

В актовом зале они садятся рядом. Извиняясь перед другими родителями, Марина занимает еще одно место. Рыба произносит торжественную речь, упоминает «нелегкое время, в которое вам выпало выйти во взрослую жизнь», а потом выпускники один за другим поднимаются на сцену.

На словах «Дипломом награждается… Александра Столповская!» Марина слышит сбоку восторженное «вау!» и громкие хлопки. Повернувшись, видит радостно аплодирующего Лёву.

– Успел все-таки, – говорит Софья Марковна. – Как всегда, в последний момент.

Марина, улыбаясь, качает головой. Она тоже никак не может привыкнуть к Лёвиным внезапным появлениям. Так и не научилась улавливать момент перехода: моргнешь – и он уже тут.

Или наоборот: поцелуешься на прощанье, и тут же – хлоп! – и никого. Каждый раз потом – такой сосущий холодок в животе, будто в последний раз виделись. Могла бы уже привыкнуть – а все никак.

Лёва протягивает в окошечко рубль:

– Одну порцию бананового и одну фисташкового.

Продавщица поддевает круглой ложкой яркую массу и ловко вбивает шарик в вафельный рожок. Забрав десять копеек сдачи, Лёва возвращается к Марине с двумя порциями италийского мороженого.

– Помнишь, – говорит Марина, – как мы ели мертвое мороженое в Главном парке?

– Конечно, – смеется Лёва. – Но здесь его как-то проще покупать. Нам в Заграничье вечно не до мороженого было: мы то кого-то спасали, то Орлока убивали в очередной раз.

Марина улыбается в ответ. Все-таки приятно знать, что Орлок Алурин исчез навсегда.

Из метро выходят Ника с Гошей, Марина им машет.

– Ну, как Шуркин выпускной? – спрашивает Гоша. – Как там школа?

– Нормально школа, – отвечает Лёва. – Почти не изменилась.

– Ничего, – говорит Ника, – еще через полгода к ней пристроят какой-нибудь ларек и будут что-нибудь продавать.

Марина смеется. В последнее время ларьки с мертвыми товарами появляются в самых неожиданных местах. Иногда в них можно купить такое, чего Марина не видела ни по эту, ни по ту сторону Границы, – зато в обычных магазинах товаров все меньше. Говорят, их задешево скупают коммерсанты типа Ступиной и продают в Заграничье за мертвые деньги.

– А я вот только сегодня в школе узнал, что Павел Васильевич ушел в прошлом году, – говорит Лёва.

– Он болел долго, – отвечает Гоша. – Мы хотели с Никой к нему прийти, но врачи уже никого не пускали.

– Может, и хорошо, что его уже нет, – говорит Марина. – Ему бы не понравилось сейчас. Он ведь все-таки с мертвыми воевал, защищал Границу – а мы ее открываем все шире и шире…

– Может, и не понравилось бы, – говорит Ника, – но вот за тебя и Лёву он бы точно порадовался.

– Это правда, – говорит Лёва. – Он нас всех любил.

– А если бы не эти… перемены, – говорит Гоша, – вы бы по-прежнему виделись только на Станции.

Это да. Марина до сих пор с дрожью вспоминает те месяцы, когда они с Левой встречались только в стационарных областях Межграничья. Хорошо еще, что она легко доставала пластырь – у дяди Коли, а потом у Тимофея Фармера, в НСИ ТГП, Институте Трансграничного Перехода, созданном в рамках глобальной «перестройки Границ», затеянной Учреждением. Интенсификация трансграничной торговли, как и предсказывал Вольфин, ослабила Границу до такой степени, что несколько месяцев назад Лёва смог покидать Межграничье – сперва на несколько минут, потом на полчаса, час, два…

Сегодня Лёва здесь уже несколько часов – и ничего, нормально, идет рядом, ест фисташковое мороженое, никуда не исчезает.

Со своим банановым Марина уже разделалась и теперь с хрустом доедает рожок.

Всякий раз жалко, когда мороженое кончается.

От метро они поднимаются на обзорную площадку Голубиных гор. Сегодня там полно народу: погода отличная, да еще и выпускной в школах. Яркое солнце в синем небе, июньская свежесть зеленых листьев, тут и там – счастливые парочки.

Как все-таки хорошо смотреть на влюбленных, когда Лёва рядом! А то ведь было… вон, полгода назад встретила Майю и Вольфина, увидела, как они целуются, и страшно разозлилась. Мол, как же так! Майя ведь говорила, что любит Лёву, а сама! Марине потом самой смешно стало: зачем ей влюбленная в Лёву Майя? Пусть гуляет с Вольфиным, они такие трогательные вместе: Майя низенькая и круглая, а Вольфин – худой и длинный.

Рассказала потом Лёве, он тоже посмеялся. Ну и порадовался за них, конечно.

Гоша рассказывает смешную (как ему кажется) историю про экзамен, который сдавал на прошлой неделе. Забавно: из них четверых один Гоша закончит институт – если, конечно, к осени Граница не ослабнет настолько, чтобы Лёва смог вернуться на матмех. Впрочем, сам Лёва говорит, что ему отлично подходит метод Вольфина – не ходить на лекцию, а прочитать в книге.

Марина слушает Гошу вполуха, а сама рассматривает прохожих. Вроде бы люди одеты по-другому. Во всяком случае, мертвых вещей явно больше. А какой скандал закатила Рыба в седьмом классе, когда Марина пришла в школу в мертвых джинсах! Сейчас, наверное, Рыба уже так не вопит. Точнее, вопит так же, но на другие темы.

Как все меняется, думает Марина. Похоже, мир, который мы знали, подходит к концу. И, кажется, мы все приложили к этому руку. А ведь мне всегда нравилось, как мы жили, я никогда не хотела изменить мир или разрушить Границу… я ведь не Ника.

Интересно, Ника-то довольна тем, что получилось? Все как-то недосуг спросить.

Гоша досказал историю, все вежливо смеются. Марина смотрит на Нику и решается:

– Ника, я давно хотела спросить… ты вот много лет хотела уничтожить Границу, а теперь ее почти не осталось. Ты счастлива?

– Ну, брахо Ивана отпустили – это, конечно, здорово, – отвечает Ника. – А что до Границы – так, во-первых, она еще вполне есть, а во-вторых, я вот думаю, что, наверное, хотела уничтожить не Границу, а ложь. Но лжи и сейчас хватает, в том же «Аллигаторе» и даже в «Молодости».

– И в «Молодости»? – с притворным ужасом переспрашивает Гоша.

– В «Молодости», в «Молодости», – отвечает Ника. – Мы тут на днях как раз с Васей Портниковым придумывали настоящий молодежный журнал. Писать веселым современным языком, о реальной жизни, без Гирша, без кураторов из Учреждения… мы это всё в шутку, конечно.

– А чего в шутку? – говорит Гоша. – Возьмите и сделайте. Лжи будет меньше.

– Ну, не знаю… – задумчиво отвечает Ника.

– А я в последнее время тоже про ложь много понял, – говорит Лёва. – Вот смотрите: система описания мира, в которой мы выросли, с самого начала была неполной. Были вещи, которые нельзя было объяснить или обосновать, – прежде всего, необходимость Границы. И каждый раз, когда они сталкивались с этой необъяснимостью или необоснованностью, они начинали нам врать.

– «Они» – это кто? – спрашивает Ника.

– Ну, Учреждение. Контора. Такие учителя, как Рыба, такие журналы, как «Аллигатор». Много кто. В результате лжи становилось все больше – и, в конце концов, под ее тяжестью все и развалилось. Собственно, оно не могло не развалиться, рано или поздно.

– А мне нравится думать, – говорит Гоша, – что все это вызвали мы, убив Ищеева.

– Ты, Гоша, все-таки романтик, – смеется Лёва. – Это же только в книгах четверо героев меняют мир.

Я не меняла мир, думает Марина, я просто хотела быть с Лёвой. Так хотела, что даже не думала, зачем дядя Коля нам помогает.

Марина вспоминает последний разговор с начодом Ищеевым. Возможно, дядя Коля в самом деле использовал их, чтобы захватить власть и провести реформу. Знал ли он, как сильно ослабит этим Границу? Вряд ли. А вот Марина знала, что каждый искусственный переход делает Границу все проницаемее и приближает освобождение Лёвы из Межграничья.

Спрашивается: кто кого использовал?

Мы не меняли мир, думает Марина, но мы все хотели перемен – и мы их получили.

– Если даже не мы изменили этот мир, – говорит Ника, – мы избавили все миры от Ищеева и Орлока. И вот от этого я счастлива.

– Тебе, Ника, легко говорить, – отвечает Марина. – А я бы предпочла еще раз убить Орлока, чем убивать Ищеева так, как я его убила.

– Зато ты убила его навсегда! – возражает Ника. – Причем с первого раза.

Марина вздыхает.

– Я тогда пошутила, что в Академии мне не объяснили про «честный поединок»… Но мы же понимаем: одно дело убить в бою, и совсем другое – пристрелить безоружного.

– Мы его не пристрелили, – Лёва берет Марину за руку. – Мы его казнили. Как четыре мушкетера казнили миледи, помнишь?

– Я помню. Они специально пригласили палача, чтобы ее повесить, – улыбается Марина.

В самом деле, смешно: только Лёве могло прийти в голову оправдывать убийство романом Дюмаса.

– Нам негде было взять палача, – серьезно отвечает Лёва, – поэтому его роль сыграла ты. Мы же не в романе. Мы обходимся своими силами, не привлекая помощников.

Марина уже жалеет, что об этом заговорила: день такой хороший, Лёва рядом, чего я, в самом деле?

– Пойдемте вниз, к Гарину и Сердцеву! – предлагает она, и первая бежит вниз по тропинке.

Правильное, между прочим, решение: у памятника двум вдохновителям Проведения Границ ни души. И это в двух минутах от людной обзорной площадки!

А вид отсюда даже лучше.

Марина подходит к краю обрыва, смотрит на бесконечный горизонт, прорезанный шпилями пяти высоток, слышит счастливое чириканье – хорошо!

– А посмотрите, что у меня! – кричит за ее спиной Лёва.

Марина оборачивается: Лёва победно вздымает над головой бутылку мертвого вина.

– Франкское? – спрашивает Ника.

– Италийское, – отвечает Лёва, – но тоже хорошее.

Гоша достает штопор. Стаканчиков, конечно, ни у кого нет, но когда это мешало? Передавая друг другу бутылку, они сидят на краю площадки, свесив ноги. Перед ними расстилается освещенная закатным солнцем столица.

– У меня тост! – говорит Лёва. – Или не тост, не знаю… сейчас выясним.

Он умолкает, собираясь с духом.

– Давай уже! – подбадривает Гоша.

– Слушайте. Я вот сказал, что мы обходимся своими силами, без помощников. И пока мы сюда шли, я все думал: почему так вышло? Наверно, дело в том, что еще в школе мы поняли: на взрослых нельзя полагаться. А теперь мы сами взрослые, и другие дети тоже взрослые, даже вон Шурка сегодня школу закончила. И это значит, что нельзя полагаться вообще ни на кого… ни на кого, кроме друзей! И когда я оказался в Межграничье – как бы мне там ни было одиноко, я всегда был уверен, что вы обо мне помните и думаете, как помочь. И это давало мне силы держаться, пока… пока вы не связались со мной… ну, вместе с Шуркой и Майей, в самый первый раз.

Лёва переводит дыхание и продолжает:

– Я знаю, Майя вам очень помогла, и Вольфин, и Майк, и Шурка, и даже Лёля. Но если бы не вы трое – ничего бы не было. Поэтому давайте поклянемся сохранить нашу дружбу, что бы ни случилось!

Да, думает Марина, похоже, не вышло тоста.

– Все-таки, Лёва, ты дурак, – говорит Гоша. – Зачем нам клясться? Можно подумать, без клятвы мы можем так вот взять – и потерять нашу дружбу.

Ника смеется:

– Жалко тебе, что ли? Считай, что мы четыре мушкетера. – И, подняв руку, она первая говорит: – Клянусь! – а следом за ней клянутся Гоша, Марина и Лёва.

Они еще долго сидят, перешучиваются, болтают о всякой ерунде, хвалят Левино италийское, а когда оно кончается, Гоша достает другую бутылку, на этот раз обычного, живого вина, тоже очень хорошего. Марина смотрит, как заходящее солнце подсвечивает низкие тучи, смотрит на город, где прошло ее детство, где она встретила друзей и любимого, смотрит и вспоминает, как маленькой девочкой верила, что живет в самом лучшем городе на свете. Этот город был пронизан ложью, но разве та вера была неправдой? Марине всегда было здесь хорошо: чистый белый снег, свежая зелень весны, яркое летнее солнце, красные и желтые листья… широкие улицы и проспекты, пять высоток по концам воображаемой звезды, просторные вестибюли метро, синие с серебром праздничные флаги.

И Марина пронзительно понимает: всего этого скоро не будет. Этот мир, мир, каким его знали, умирает на глазах, разваливается, рассыпается… растворяется, как вечерний город, тающий в закатных сумерках.

Когда-то давно мы были детьми, думает Марина. Мы жили в привычном мире, почти таком же неизменном, как мертвые миры Заграничья. Мы знали, что вырастем, станем взрослыми, заведем семью и детей, в конце концов состаримся и уйдем на ту сторону Границы, но этот мир, наш мир… мы верили, что оставим его своим детям таким же неизменным. А теперь я выросла и узнала: мир обречен меняться.

Наверное, быть к этому готовой – это и значить повзрослеть.

Лёва обнимает ее, и тут город перед ними вспыхивает тысячами огней – это включили фонари.

– Ух ты! – говорит Гоша, и даже Ника взволнованно хватает Марину за руку.

Так они и сидят, прижавшись друг к другу, над закатным городом, у постамента позабытого памятника, четверо друзей, самые близкие люди на земле.

Конец

2015–2016

Content

Сергей Кузнецов
Живые и взрослые (сборник)

Книга первая Живые и взрослые: начало

Часть первая Детские секреты

Часть вторая Загадки взрослых

Часть третья Тайны живых

Книга вторая Живые и взрослые: по ту сторону

Часть первая Вопросы и ответы

Часть вторая Тучи ходят хмуро

Часть третья Улица Св. Эльма

Книга третья Живые и взрослые: мир, как мы его знали

Часть первая Из глубины

Часть вторая Вглубь

Часть третья Снаружи всех измерений