Проклятие Звёздного Тигра. Том I

Глава 1. Прелюдия

Всадник в белом был мрачен, как грозовое небо над его головой. Конь прядал ушами и раздувал ноздри, словно чувствуя приближение опасности; но тот, кто вышел из зарослей на поляну, опасным не выглядел. При нём не было даже оружия. А у всадника оно было: c пояса свисали ножны чёрной кожи с золотым тиснением. Он застыл в седле, белый воин на белом коне, свет против тьмы — так как второй казался созданием ночи в чёрном, до земли, плаще, скрывающем фигуру, лицо, возраст — всё. Кроме непреклонности. Он поднял голову, капюшон упал, густые иссиня-чёрные волосы потекли ему на плечи.

— Зачем ты здесь? — спросил он. — Ты не можешь меня остановить. Только не ты.

Всадник, молодой и очень бледный, положил руку на рукоять меча.

— Пропусти, — с едва уловимой мягкостью сказал человек в чёрном. — И уходи. Тебе здесь не место.

— Ты не пройдёшь. — Голос всадника был тихим и острым, как сталь. — Ничего не выйдет. Пока я жив.

— Значит, ты умрёшь.

— Ты убьёшь меня?

Человек в чёрном прямо смотрел ему в глаза.

— Да. Да, если вынудишь. Ты знаешь, что я могу.

Меж грозовых свинцовых туч, затянувших небо, пробился ослепительно-яркий луч солнца.

— Знаю. Я всегда это знал.

— Уходи! — Тот, в чёрном, почти молил. — Ну, убирайся! — он тоже был молод. И очень, очень красив.

Молния слепящей вспышкой разрезала небо, и, оглушая, ударил гром. Ветви срывались с деревьев и летели в белого всадника; потом и деревья принялись с грохотом валиться вокруг него. И горела трава. Горел воздух. Огненные стрелы, ледяной дождь, плети из взбесившегося ветра — всё для него одного. Конь плясал под ним, дрожа и всхрапывая от ужаса; всадник же оставался невозмутимым, холодным, недоступным для атак. Стихии, обратившиеся в злобных чудовищ по воле его врага, бесновались вокруг, грозя исхлестать до крови, растерзать на куски, уничтожить, — но плащ остался белоснежным, и ни разу он не дрогнул, и ни один удар не достиг цели. Он произнёс имя, и буря улеглась; и он поднял меч, заблиставший синим льдом, и направил на врага.

Юноша в чёрном застыл на коленях, склонив голову. Всадник спешился, подошёл, позвал. Серое, мёртвое лицо. Мёртвые, навсегда опустевшие глаза… мёртвая душа, навеки лишённая волшебной силы.

— Убей меня, — сухими листьями упали слова с его губ.

— Нет, — отвечал победитель.

— Ты уже сделал это. Уже можно.

— В таком случае зачем мне делать это второй раз?

Он вложил меч в ножны и пошёл к коню. Чёрная тень взметнулась за ним, он резко обернулся, но поздно: секунды хватило его врагу, чтобы выхватить нож из складок плаща и вонзить себе в сердце. И он лежал, тихий и неподвижный, и прекрасное юное лицо даже в смерти было более живым, чем в миг, когда белый рыцарь убил его Силу.

Победитель стоял над ним и смотрел. На белоснежных одеждах алели капли крови — брызги, от которых он не успел отстраниться.

Кровь не смывается с белого. Надо будет сменить рубашку. И достать другой плащ.

Он вскочил в седло и медленно поехал прочь. Эти места были памятны ему, связаны с радостью и светлыми мечтами… По его щекам скользили слёзы, оставляя блестящие солёные дорожки…

Она нахмурилась и сказала: «Нет». К чёрту слёзы. Нечего на предателей переводить грусть-тоску. Сейчас попусту израсходую «сентиментальность», а её и без того мало осталось. «Назад… Стоп».

Он вскочил в седло и медленно поехал прочь. Эти места были памятны ему, связаны с радостью и светлыми мечтами… Он сощурился и выхватил меч: из зарослей, глухо рыча, сверкая алыми глазами…

Ах, ч-чёрт!.. этот сторож — прямо как бомбу за спиной взорвали! Вот так всегда: как только что-то интересное, непременно в комнату лезет какой-то родитель. Закон подлости во всей красе!

Голошлем исчезает в ожерелье. На дисплее — домашнее задание по истории Дозвёздной Эры.

— Лэйси, ты занята? Извини, я на минутку…

Какие мы деликатные. Ясно, нельзя травмировать мою хрупкую психику бестактным вопросом, не сижу ли я вместо уроков в игрушке. Я же дитя в расцвете переходного возраста. Недоверие любимой мамочки обеспечит мне комплекс неполноценности на всю оставшуюся жизнь…

— Мы вернёмся поздно, проследи, чтобы малышка снова не забралась в канал-Полночь, ладно?

Дверь закрывается. Чудно, усмехается она: ревизия прошла успешно. Больше её сегодня не тронут.

Фан-шлем тюльпаном расцветает из ожерелья. Украшение, миленький пустячок… дороже, чем всё прочее компьютерное барахло, вместе взятое, включая круглосуточный фан-вход в свободном режиме. Недешёвая игрушечка, но зато можно убежать, расслабиться… жить. Только там её настоящая жизнь!

На чём я остановилась? Ах да, дракончик! Голодный, небось. Или фантом. «Вход». Ну, поехали.

Всадник сощурился и выхватил меч. Из зарослей, глухо рыча и сверкая алыми глазами…

НАЧАЛО: ЭНТИС

Мне казалось, я разучился двигаться: я не мог даже опустить ресницы или разлепить сжатые губы. Я никогда ещё не видел, как это бывает в эллине. Давиат, зачем я-то здесь?!

Да ни за чем. Случайно. Я уже вставил ногу в стремя, думая: полететь бы, как птица, и кричи во весь голос, смейся или рыдай, ведь услышит лишь ветер… Тут всё и началось. Шумной суеты у нас всегда хватало, но сейчас в ней появилось нечто новое, необычное… тревожное. Конюхи с оживлённым видом устремились на шум. И я, как последний дурак, расседлал явно недовольную таким поворотом Кусаку и пошёл следом. На главную площадь Замка, к мужчинам, женщинам и детям, окружившим эллин. Всегда немой и бесплотный эллин, который сейчас заполнен.

Пока Лорд-Смотритель излагал суть дела, с мальчиком возились трое: Рэйд, дежурный из Внешнего Круга, и двое ребят, которых он позвал помогать. И, конечно, один из них Кер! Ему всегда так везёт. Белый, как мел, и руки дрожат. Какое счастье, что я замешкался у конюшен, ведь мог оказаться на его месте… Нет, я не мог! Меня не должен касаться этот кошмар — принимать участие в наказании… кого угодно! Даже менестреля, который нарушил Черту. Низкое создание без достоинства и чести.

Его поставили меж двух столбов, лодыжки раздвинутых ног сжали колодки, на узкие запястья легли кожаные петли. Цепи, прикреплённые к петлям, рванули руки в стороны и вверх. Тонкий, худой, все рёбра видно под молочно-белой кожей. Длинные, до острых лопаток, иссиня-чёрные вьющиеся волосы. Кнут запутается в них… Дева Давиат, зачем так натягивать цепи?!

Рэйд собрал волосы в пучок и перебросил ему на грудь. Дёрнул сильно — наверняка причинил боль. Менестрель молчал. Всё время. Я стоял совсем близко: меня пропустили вперёд, а я не успел вовремя сообразить, к чему идёт, и потихоньку отсюда смыться. Вот уж чего я никогда не хотел — смотреть на такое! Десять ударов. Наказание менестрелю, который осмелился пролезть в Тень Ордена и издавать тут шум, самоуверенно именуемый подобными людьми «музыкой». Его минела — в руках Сэвила Грана, Смотрителя. Рэйд хмурится, кладя руку на рукоять кнута. Бедняга. Только успел войти в Круг — и вдруг оказывается, что одной из твоих обязанностей станет такая грязная работа!

Мальчик облизнул губы и чуть повернул голову. И глянул прямо на меня. Прямо мне в глаза.

Кнут ожил, взлетел, опустился. Звук, который будет преследовать меня ночами. Он повис в густой тишине, не желая уходить. Других звуков не было. Ни единого. Кнут хлестнул снова. И, проклятие, я был так невыносимо близко! Снова… Я чувствовал себя слабым и больным, мне было холодно и жарко одновременно, и дико хотелось растолкать толпу и убежать как можно дальше от алых капель крови на белых камнях, от звуков кнута, бьющего так сильно… от его глаз.

С него сняли оковы. Теперь Рэйд обращался с ним куда мягче: вина уходит с искуплением. А он вёл себя достойно: не кричал, не молил, не плакал. Принял расплату, как Рыцарь… Ох, я совсем спятил! Сравнить Рыцаря — с менестрелем?! И где, интересно, была стража? Надо сказать Милорду — может, мы сами должны охранять Черту? Если меня заставят взять в руки кнут, я просто грохнусь в обморок!

Он стоял в круге, склонив голову, и выглядел… усталым? Опустошённый, вот это слово. Будто ему всё равно. Ни стыда, ни облегчения, ни желания поскорее уйти. Что творится у него в сердце?

— Приведи себя в порядок и убирайся, — велел Гран и поднял минелу, готовясь бросить её на камни.

Мальчик ожил во мгновение ока: вскрикнул, рванулся к Грану и упал на колени к его ногам.

— Милорд, зачем?!

— Встань и отойди, — процедил Гран, не глядя вниз. — Оденься.

— Пожалуйста, не надо! Милорд!

— Таков закон, — нахмурился Гран. Голос у него был растерянный. — Менестреля, который играл или пел в Тени, ждёт кнут в эллине, а его инструмент будет уничтожен. Одевайся и уходи отсюда.

— Нет!

Я вздрогнул: так кричат от боли смертельно раненые звери.

— Не убивайте Лили, милорд, она же не виновата!

— Лили[1]? — Гран с недоумением посмотрел на мальчика, обнимающего его сапоги. — Кто это, Лили?

— Минела. — Он закусил губу. — Я её сюда принёс, и делайте со мной что угодно, но её пощадите!

Рэйд попытался за плечи оттащить его от Смотрителя, но безуспешно: мальчишка вцепился крепко, как болотная пиявка. Я словно видел какой-то отвратительный сон и никак не мог проснуться.

— Проклятье, — пробормотал Смотритель и резким движением взметнул злосчастную минелу вверх. Мальчик тихонько охнул. В расширенных чёрных глазах затанцевало безумие.

— Постойте, Сэвил.

Гран облегчённо вздохнул: теперь не он тут главный, не ему принимать решение. Так Милорд тоже здесь, а я не заметил… Он неторопливо шёл к эллину — Мейджис Сатсел, Посвящённый Меча, выбором братьев Лорд Трона. Мальчик блеснул на него глазами из-под растрёпанных волос, вдруг стремительно метнулся к нему и почти лёг перед ним, дрожа всем телом, как после купания в зимнем озере.

— Перестань лизать мои сапоги и подними лицо, — ровным тоном (тем самым, от какого мне всегда делалось зябко) произнёс Мейджис. — Ты смеешь сопротивляться наказанию за проступок, который, бесспорно, тобою совершён. Рискуешь напроситься на новое наказание. Ты понимаешь?

Он вскинул голову, с усилием глотнул.

— Да, милорд.

— Вот как. — Мейджис с иронией поднял брови. — Объясни мне и достойным лордам, что даёт тебе право требовать? Почему в твоём случае я должен изменить закон?

— Вы не должны, но вы можете… — он хрипло кашлянул. — Лили… маму так звали. Она умерла. Два года назад. Мы с нею вдвоём играли и пели. Это её минела. Она живая для меня, милорд! Мы друзья, и дороги у нас общие, и память. Я люблю её. Как человека. Ведь Рыцари людей не убивают!

— Любовь — жестокое чувство. — Мейджис прищурился. — А отец твой где, и чем занимается?

— Он умер до моего рождения. Я о нём ничего не знаю. Вот, — он сжал дрожащими пальцами кружок тёмного металла на шнурке вокруг шеи: — Мама надела, когда я был ребёнком. В память о нём.

— Ребёнком, — непонятно протянул Мейджис. — Так. А теперь ты мужчина, стало быть. Твоё имя?

— Вил… Вилрей Тиин.

— Сколько тебе лет, Вилрей Тиин?

— Тринадцать. Милорд, пожалуйста!

— За любовь платят, Вил. И за милость — также. Хочешь заплатить за свою Лили?

Мальчик судорожно всхлипнул и припал губами к его руке. Мейджис отступил, брезгливо морщась.

— Будешь вести себя, как трусливая избитая собака, я передумаю. Эти рыдания и сопли — да или нет?

— Да, — выдохнул мальчик.

— А цена?

Мальчик, не поднимаясь с колен, гибко распрямился, отбросил со лба массу спутанных волос.

— Мне всё равно, если для Лили.

Он лжёт — или он больше, чем кажется! Низкие души не способны на жертвы такого рода!

Милорд смотрит пристально. Опасный взгляд. А во мне растёт какая-то странная боль, всё сильнее и сильнее. Когда эта проклятая пытка кончится — попрошу, наконец, у Милорда танец, сталь со сталью. Если есть раны на теле, то раны в сердце меньше болят… Почему, почему он так долго молчит?!

— Ну что ж, Вилрей Тиин. Коли ты ребёнком себя не считаешь, то плати, как мужчина. Ещё десять ударов. Один звук — и твоя минела полетит на камни, а ты — за Черту. После всех десяти. Принимаешь?

— Да, конечно. — Его глаза казались огромными чёрными ямами на бледном лице. — Спасибо, милорд.

Его голос был пресным и прохладным, как талая вода. Он встал и пошёл к столбам, высоко вскинув голову. Бесстрастное лицо — ни смущения, ни страха. Зато мне было страшно: я был почти уверен… и это случилось — он смотрел на меня в упор. Он знает, что умрёт. Цепи лязгнули. Мерцанье, зачем?! И почему Мейджис позволил?! Боги, мы же убиваем его!

Я чуть не вскрикнул в миг удара, а он зажмурился, но молчал. Только вздрагивал, когда кнут опускался. Из-под зубов, впившихся в нижнюю губу, текла кровь… Меня мутило от запаха крови, в глазах алый туман, удачно, что я позавтракал легко и давным-давно… На пятом ударе из-под сомкнутых век поползли слёзы. Пожалуйста, молил я неизвестно кого и о чём, ну пожалуйста, не надо, не надо!

Восемь. Как страшно боль искажает лица! Девять. Не шевельнулся. А жив ли он ещё? Десять. Лишь бы не упасть на камни, где его кровь. Умрёт он или нет — но я уже никогда не буду прежним.

___

Он с усилием вскинул голову и разлепил веки. Вздохнул — получился хриплый стон — и улыбнулся. На миг его глаза вспыхнули почти безумным торжеством. С него сняли цепи, бережно придержав за руку, когда он качнулся к столбу; он резко вырвался, словно попытка помочь оскорбила его. Закусив губу, расправил плечи и медленно пошёл к минеле, ожидающей его в руках Лорда-Смотрителя.

Иди. Держись прямо. Мама, прости, я… Нет! Ты дойдёшь. Хватит валяться у них под ногами, как грязная тряпка. Голову выше. Они не сломали тебя, просто высекли, какая ерунда! Мама, как душно…

Он взял минелу, повернулся к Грану спиной и направился к своей одежде. И его пальцы разжались.

Ну, вот и всё, обожгло ещё одним ударом. Мир потемнел и закружился, земля ушла из-под ног… и время потекло вязко, как мёд: он падал — и Лили падала тоже — и светловолосый мальчишка, который так странно сжимал губы и краснел… прыгнул к нему, вытянув руки. И всё стало чёрным.

Энтис даже не успел толком осознать, что делает: его словно толкнули сзади. Зато его тело, похоже, отлично знало, как поступать. Поймать минелу на волос от камня, подхватить мальчика… рассечённая кожа была скользкой от крови; он упал на колено с размаху, но ни минелы, ни мальчика не выронил. И выдохнул с шумом. Всё заняло лишь миг между вдохом и выдохом.

Он бережно положил мальчика и минелу на каменные плиты, мельком глянул, как по серой ткани на правой ноге расползается багровое пятно, выпрямился в струнку и приблизился к Мейджису. Учитель и второй отец последние шесть лет… Энтис ждал. Лорд Трона испытующе смотрел ему в лицо.

— Мой мальчик?

— Милорд. — Он на миг закрыл глаза, вспоминая, как люди говорят и дышат. — Я должен уйти. С ним.

— Через три дня, — напомнил Лорд Трона, — тебе исполнится пятнадцать лет. Посвящение, Энтис.

Слава богам, он больше не боялся расплакаться: рывок к минеле сжёг все слёзы. И сомнения тоже.

— Это Путь Круга, милорд. Он сильнее моих желаний… нет, он и есть все мои желания. Милорд, я не сумею принять Посвящение, если оставлю всё как есть! Вы меня отпустите?

— Кто вправе не отпустить Рыцаря на Путь? — Мейджис усмехнулся. — И много ли изменят три дня? Иди, если сердце зовёт. Знаки или годы пройдут, здесь тебя встретят с радостью и любовью.

— Я знаю, — прошептал он, склоняя лицо и позволяя мягким локонам скрыть его от всего мира.

— Ну, до встречи… Лорд Крис-Тален.

Он удивлённо встрепенулся. Мейджис сдержанно кивнул:

— Исход испытаний зачастую предсказуем. Не узор на коже делает мальчика мужчиной и Лордом. А ты готов и к испытанию, и к Пути. Я вижу, меч с тобою. Отчего?

— Мы неразлучны последние дни, — он сглотнул комок в горле. — Не знаю, милорд. Прощайте.

Он шагнул было к маленькому менестрелю, но крепкая рука ухватила его за плечо.

— А плащ? — голос смеялся и укорял, но без яда: — Собрался за Черту без единого знака Ордена? — и не успел смутившийся Энтис придумать ответ, как Лорд Трона расстегнул агатовую пряжку у ворота, сдёрнул широкий белый плащ и окутал им плечи юного Рыцаря. Тот просиял. Слова не шли на язык, влажный туман застилал лица… Мейджис взял его за плечи, тронул губами лоб, а затем развернул и ласково подтолкнул. К мальчику Вилу и старой десятиструнной минеле.

___

Нести его было легко. Минела за спиной — и та казалась тяжелее! Ветхая накидка менестреля, в которую Энтис укутал свою ношу, вмиг сделалась багровой и влажной. Вслед ему смотрели. Пристально, заинтересованно, удивлённо. Что они о нём думают? Однако пользы в таких размышлениях Энтис не видел. В сущности, ему было это безразлично. Более важный вопрос занимал его: отнести мальчика за Черту и уже там заняться лечением — или зайти в чей-нибудь дом и воспользоваться услугами хозяев? Второй вариант кажется разумным… Но эти странные взгляды! Энтису не хотелось принимать помощь от людей, которые так смотрели. А он привык поступать в полном соответствии со своими желаниями, и никак иначе. Вот он и шёл, высоко вскинув голову, мимо ферм, мельниц, амбаров, конюшен и прочих крестьянских строений и старался не обращать внимания, что лёгонькое тело всё сильнее оттягивает руки. А кровь на руках делается липкой и холодной…

Стражники подняли руки к шляпам, приветствуя Лорда на Пути: иной причины для пересечения Черты пешим у Рыцаря быть не могло, это знали все, живущие в Тени Ордена.

«Тень Ордена. Разве свет отбрасывает тени? Но от стен Замка теней достаточно… Не об этом думай, глупый, а решай, куда идти дальше! Не то дождёшься, что он умрёт у тебя на руках!»

А куда идти? Выбор, в сущности, невелик — дорога-то одна. Если шагать на север, выйдешь на тракт; и через две недели пешего пути будет город Северин. А пойти на юг — вскоре окажешься в Лойренском лесу. Он уже отсюда виден: кроны могучих вязов кажутся окутанными синеватой дымкой, словно до неба достают и впитывают его цвет. Лес огромный — много дней надо, чтобы обойти вокруг не обжитых людьми земель, сплошь заросших деревьями, травами да густым кустарником. Именем леди Лойрен лес назвали три столетия назад; а сколько веков ему на самом деле — никому не ведомо. Древний лес… и не представишь маленьким человеческим умишком, сколько разных людей он повидал, сколько костей легло под его корни, смешалось с землёй да палыми листьями, давая жизнь юным побегам…

Ох, что это вдруг нашло на него?! Ну и странные же мысли! Он тряхнул головой, отгоняя мрачные видения крови и белых костей среди мха и цветов. Лес — это родниковая вода, душистые травы, звонкое пение птиц. Всё, о чём так часто он грезил, что тщетно искал в ухоженных садах Тени… и куда сегодня хотел умчаться верхом наперегонки с ветром, когда седлал Кусаку. Он улыбнулся и свернул на узкую дорогу, убегающую вглубь зелёных зарослей. Лойрен звал, и он поспешил на зов. Покидать дом было грустно — но шелест ветвей, смешанный с птичьими голосами, без труда заглушил эту грусть. Деревья, словно стражи, расступились перед ним — и, почудилось ему, сомкнулись за ним глухой стеной, отрезая дорогу назад. Сердце испуганно сжалось, но он не обернулся. Время для возвращения придёт. Сейчас же его путь — вперёд. Только вперёд!

Ноша ощутимо прибавила в весе и тяжелела с каждым шагом. Руки и плечи ломило. Дыхание то и дело прерывалось; воздух из лёгких выходил с хрипом и свистом. К счастью, вскоре он углядел меж деревьев просвет и, шатаясь, побрёл туда. Стоило остановиться, как ноги подогнулись, и он упал на колени, кусая губы и крепко прижимая мальчика к себе. Положив его и минелу, Энтис растянулся в траве и тихонько застонал от наслаждения: это было чудесно. Позабыть о времени и сотне всяческих дел, никуда не идти, ничего не тащить… Он широко раскинул руки и засмеялся, глядя в чистое синее небо. Вот так он мог бы лежать целую вечность!

Приглушённый стон вернул его сознание к реальности, а взгляд — в буквальном смысле с небес на землю. Ему, конечно, давно следовало позаботиться о мальчике, а уж потом нежиться под солнышком! Стыдясь своего легкомыслия, он не без труда оторвал спину от земли, затем встал, стиснув зубы, — все мышцы болели и отчаянно сопротивлялись любому движению, — и поплёлся на слабый шум воды. И только у ручья вдруг понял, что никакой посудины, пригодной для переноски воды, у него нету. И ему, похоже, не из чего напоить мальчика, кроме собственных, не очень-то чистых ладоней.

НАЧАЛО: ВИЛ

Я услышал стон. И голосок дуплянки: птичка застрекотала, замолчала и вновь завела назойливую мелодию, от которой у меня невыносимо болела голова. Стон был тихий и хриплый. Человеку очень больно. Наверное, он умирает. Уже ступил в зыбкую ткань Мерцания Изначального. А я валяюсь тут бревном вместо того, чтобы спешить на помощь! Где-то рядом человек сражается со смертью, а я…

В следующий миг я понял, что стонал я сам. И это мой голос такой охрипший и чужой. И это меня боль грызёт огненными зубами. Темно, и голова тяжёлая и горячая, и во рту сухо и жарко, как в раскалённой печи. Шум воды… вода меня окружила, грохочет и плещет в ушах, так почему же я в огне?

И ведь белые камни, я падал на белые камни в алых брызгах, где же они? Два столба, и цепи, и свист кнута. Я заставлял себя шагать по тем камням к человеку, нет, Рыцарю… с Лили в руках. Лили!

Я попытался встать. Боль тотчас напомнила о себе: пронизала сотнями молний всё тело, от макушки до пяток. Я бессильно рухнул в траву… вот прелесть, ну прямо лягушка после знакомства с тележным колесом! Ещё разок. Я задохнулся от новой порции огня, но сумел приподняться, опираясь на ладони; успел ещё заметить чьи-то коричневые сапоги из мягкой дорогой кожи, и боль хлестнула по глазам слепящей тьмой. Руки превратились в вату. Неужели это я издаю такие жалобные звуки?

Небо было удивительно синим. Синее, чистое, звонкое. Полететь бы птицей туда, ввысь, в синеву… мама, ты дашь мне крылья из ветра? Нет, из струн, хрустальных мелодий, мама, Лили… о, Лили! Нет!

— Хочешь пить? — спросил незнакомый приятный голос.

— Лили, — выдохнул я. — Она умерла? — слова в кровь обдирали горло, язык и губы. — Скажи мне сразу.

Моя голова легла на что-то мягкое. И руки… такие уверенные и нежные. Единственным человеком, который так прикасался ко мне, была моя мать, умершая тысячу лет назад.

— Она здесь. С ней всё в порядке. Всё хорошо.

Самое главное до меня дошло. И навалилась боль, и тьма, и невероятная усталость — всё разом. Лицо надо мною расплылось и закачалось в струящемся тумане.

— Где мы? — О боги, сейчас я потеряю сознание, неужели я проснусь на белых камнях?! — Орден не пахнет травой…

Туман стал дымным и жёг глаза и рот.

— Кто ты?

— Энтис Крис-Тален, — произнёс ясный голос, — из Замка Эврил. Ты пей, а то вода стекает в землю.

Вода? Откуда у воды такой странный, чудесный вкус? Я улыбнулся. Умирать не так уж и страшно. Остаётся только одно. Я должен сказать, пусть голос уходит, а язык не хочет ворочаться во рту…

— Энтис… — к счастью, я вспомнил имя. — Лили… не оставляй. Люби её…

___

Обморок то или смерть, он не знал. Но со смертью примириться не мог: такой исход был слишком несправедливым! Чудом спас минелу, отложил долгожданное Посвящение, из последних сил дотащил мальчика сюда — и всё лишь затем, чтобы здесь его и похоронить?! И воротиться в Замок в тот же день, когда и ушёл, приобретя лишь воспоминание о смерти в ещё живых глазах, букет ночных кошмаров да десятиструнную минелу по имени Лили? Ну нет! Этого слишком мало. Он отправился в странствие в поисках чего-то большего; и он это найдёт — что бы оно ни было!

А для начала — мальчик не должен умереть. Не должен! А если умер (Энтис зябко повёл плечами)… ну, в таком случае ему придётся ожить! Ведь Энтис Крис-Тален так желает, а всё, чего ни желал Энтис, обычно попадало ему в руки. Значит, никого хоронить сегодня не понадобится.

В капюшоне плаща много воды не натаскаешь. Лучше самого Вила поближе к ручью отнести… да его просто вывернет наизнанку, если он снова коснётся липкого от загустевшей крови тела! Но как ни вертись, а касаться-то надо. Но сначала — вымыть. Потом поискать целебные травы и какую-нибудь еду. И ещё не худо бы придумать, как развести огонь и в чём согреть воды…

* * *

Он удовлетворённо вздохнул и откинулся на мягкую спинку кресла, сплетя на затылке ухоженные длинные пальцы. Пьянящее, острое возбуждение — наверное, то же ощущает и зверь, готовый к прыжку из засады… долгой, долгой засады! Терпение. Терпение и точный расчёт. Ну, второе свойственно ему от природы; терпению же пришлось научиться. Учиться он умел! Сперва — залог выживания. Затем — путь к победе. Извилистый выпал ему путь, и не короткий, но вот и близок конец… нет — начало! Начало подлинной, ничем не сдерживаемой власти. Власть, могущество, исполнение самых неосуществимых и дерзких желаний. Плата за вынужденное терпение, годы (о нет, много десятилетий!) выжидания в тени, опасливые, крохотные шажки — других он не мог себе позволить. Он, достойный летать, обгоняя ветер!

Он потянулся в удобном кресле и усмехнулся: сейчас он мог бы замурлыкать, как довольный кот. Он был совершенно прав, думая, что его маленькая мышка не заставит себя ждать. И уже в пути. Как, чёрт возьми, приятно, когда твои расчёты столь верны! Он бросил взгляд на календарь. Хм, впрочем, не совсем. Но ошибка мала — всего три дня, и те в его пользу. И всё же… что побудило мальчишку уйти раньше? А, неважно. Здесь нет сложных причин, достойных обдумывания. Пылкий, нетерпеливый — в точности как те двое, что давным-давно в земле… да ведь и сам он был таким когда-то. Все они таковы.

Итак, началось. А в общем, это та же игра шэн, любимая им с детства. Один из трёх его камушков сделал свой ход. Второй — тщательно подготовлен для броска. И попадёт именно в ту ямку, для которой предназначен. Он лениво потянулся к бокалу с изумрудным напитком, пригубил и принялся медленно поворачивать хрупкий сосуд перед глазами, разглядывая напиток на свет. Красиво… красота и боль, изумрудная глубина, как глаза, что когда-то… Увы, не все потери можно вернуть. Но отомстить — да. И этому врагу — в особенности. Он жёстко сощурился: для мести рановато, но второй ход заодно и врага ударит, да ещё как! Лишнее доказательство (хотя он-то никогда не сомневался), что он Избранный, он предназначен для особой судьбы. И весьма опасно вставать на его пути, опасно вызывать малейшее его недовольство. Взять, например, историю третьего «камушка». Да, отличная вышла игра! Разом уложил «камушек» в нужную ямку на игральной доске — и обессилил того, кто мог стать серьёзной помехой его планам. Правда, с помехой ещё не покончено. Но это лишь вопрос времени. Он уже знает, как надеть ошейник с надёжной цепью на пса, что может запустить в него зубы. А пока пусть щеночек потешится, воображая себя важной персоной. Пусть себе потявкает напоследок. Недолго ему осталось тявкать.

Рука потянулась к другому бокалу — жидкость в нём была рубиновой. Он задумчиво смотрел на свои пальцы, сжавшие изысканную хрустальную вещицу. Зачем? Он отпил из этого бокала всего час назад и узнал всё, что хотел. А за час с мальчишкой не могло произойти ровным счётом ничего интересного — ничего, заслуживающего внимания. Вот если бы второй «камушек» уже был у него… а пока неважно, совсем неважно, куда держит путь его дичь. И не стоит понапрасну ослаблять себя, лишний раз глотая то, что является, по сути, настоящим ядом — не лишающим жизни, но куда более опасным: приятным на вкус, дарующим новые силы, новое зрение… подчиняющим. А вкус противоядия (он перевёл взгляд на бокал с изумрудным напитком) — он отнюдь не приятен, и за ним следует тошнота, боль, унизительная слабость… угроза упустить контроль и выдать себя, а это куда страшнее любой боли!

Но он уже пил. Он со вздохом закрыл глаза, приступая к поиску, и вскоре открыл их, торжествующе усмехнувшись. Итак, жертва сама, по своей воле, облегчает ему задачу? Что ж, иди, мой дорогой! Иди в Лойрен. Позволь лесу околдовать, привязать тебя… И ты вернёшься, дитя. Прямо мне в руки.

Глава 2. Рыцарь и менестрель

Стоило от него отойти, как он порывался подняться. И его раны тут же открывались. Само собой, я хотел уладить всё мирно! Объяснял, что вставать ему рано, он и не сумеет, только напрасно причинит себе боль, а надо лежать спокойно и не мешать мне его лечить.

Я думал, это и без разговоров понятно. Будь я на его месте (Давиат, ну и мысли!) — мне не пришлось бы повторять дважды! Но он… То ли эллин так подействовал, то ли его голова и прежде была устроена не совсем правильно, но слова до него не доходили. Ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего. Он смотрел странными пустыми глазами, а едва я отворачивался — пытался встать. Падал, терял сознание, иногда тихонько стонал. А мне (кипящему от гнева из-за его тупости) приходилось греть бесчисленные котелки воды, смывать кровь с застывшего под руками тела и часами возиться с целебными травами. А они, кстати, не спешили попадаться на глаза. Отыщи-ка нужную травку среди кучи других, если видел только засушенной или на картинке! А вдруг перепутаешь и вместо лечебной ядовитую сорвёшь? Тут не урок, насмешками не отделаешься! В общем, забот у меня было выше головы и без его капризов.

Увидев, что обращаться к его здравому смыслу бесполезно, я растерялся и полдня молча наблюдал. Готовил ему лекарства, стирая ладони в кровь жёсткими стебельками, и думал: мог бы и не стараться, бестолковое существо опять закопошится, испытывая ненужные страдания и не давая себя вылечить. Наконец терпение моё лопнуло, и я подошёл и ударил его по щеке. И внятно посоветовал не дёргаться, пока я не разрешу. А если он вздумает вновь приняться за старое, одной оплеухой не отделается.

Чувствовал я себя потом паршиво. Боли ему и без меня хватало, да и вообще… мерзко бить слабого ребёнка. Почему, ну почему он понимает только язык грубой силы?!

А он понял: больше не мучил нас обоих, пытаясь встать. Лежал, непроницаемый, как камень, и ни звука не издавал. Я думал, он спит почти всё время, но как-то поймал на себе его взгляд. Пристальный, ледяной — прямо мороз по коже! Глаза у него были удивительные: чёрные-чёрные, отливающие густой синевой; казалось, в них нет зрачков. Или они расширены, как от испуга, удивления или гнева. Сейчас, похоже, и вправду гнев… Несправедливо. Я ведь его не обижаю, а лечу! Изо всех сил о нём забочусь!

Шёл шестой день моего Пути. На ладонях у меня появились мозоли, кожа потемнела от загара. Ел я очень мало: убивать зверей было жалко, да и с готовкой возиться некогда, всё время уходило на травы. Чуть выдавалась свободная минутка, я танцевал с мечом, а потом купался в ручье и дремал под жгучим солнцем, веселясь от мысли, что я, всегда такой осторожный, так безрассудно лезу в бой с жестокими… нет, просто равнодушными, лишёнными жалости стихиями. А стихии отдавали должное моей дерзости: от холодной воды я не простудился, на солнце не обгорел, непривычная пища не доставляла желудку ни малейшего беспокойства. И отцовский меч не валился из ободранных рук, в лесу мы с ним ладили ничуть не хуже, чем дома. А потерю долгожданного Посвящения смягчал плащ Мейджиса — и назвал же он меня Лордом при прощании! А подобные выражения Мейджис на ветер не бросает.

Нет, жилось мне в Лойрене вовсе даже неплохо. Можно бы сказать — отлично…

Если бы не Вил! Ледяной взор. Молчание. А как-то раз за свистом меча я услышал тихий плач. Почти беззвучные сдавленные всхлипывания. Но едва подошёл поближе, звуки утихли, а проверять было бы невежливо, да и сложно: лицо он прятал в одежде, из которой я устроил ему постель. Когда же поднял голову, я не заметил следов слёз. Похоже, всё-таки ослышался… Но сомнение осталось. И тревога тоже. Этот взгляд… Он всерьёз обиделся на тот удар и не хочет меня простить, что бы я для него ни делал?

Я почистил и бросил в котелок трёх рыбок, развёл огонь под котелком и улёгся в тени раскидистого вяза. Сердится или нет, но сейчас он болен и нуждается в уходе. А потом? Уйти молча или попробовать помириться? Дева Давиат, как всё это сложно!

— Где моя минела?

Я вздрогнул. Его голос… в эллине он был полон такого отчаяния, что сжималось сердце. Здесь, в прошлый раз, — дрожащий, слабый, как писк котёнка; и мне было жаль его до слёз и хотелось защитить и согреть. А теперь — острый, как заточенная сталь. Об такой голос и до крови порезаться недолго!

Я встал, вынул минелу из развилки в ветвях и подошёл к нему. Он удивил меня: легко приподнялся на ладонях и сел, скрестив ноги; все движения плавные и грациозные — и не скажешь, что ему больно! Чёрные глаза ожили и сверкали колючими огоньками:

— Без чехла? Трясины! Давно?

Я решил «трясин» не замечать: он же бродяга, он привык к грубым словам. Зато больше не молчит!

— Нет-нет. Я всегда храню её в чехле. Просто я её брал недавно. Я бы не забыл про чехол.

— Ты брал… — сталь оделась в бархат: — Прошу прощения, милорд.

— Да не за что. Не зови меня на «вы», я не люблю всяких почтительных обращений.

Он вздёрнул брови и слегка склонил голову.

— А я люблю. Сьер Тиин — звучит очень мило. Правда?

Он пошутил? Вид у него серьёзный… Или это дерзость? Дерзости от бродяг Рыцарю выслушивать не подобает!

— Извини. Глупая шутка, я понимаю.

В голову настырно лезла мысль: он говорит свысока и смеётся надо мной, причём смеётся недобро. Я с усилием её отогнал и улыбнулся:

— Вот ещё, за шутки извиняться! Странно, если мы станем вести себя… ну, будто совсем чужие.

— Да, странно. Ты ведь так обо мне заботишься. Это же ты прыгнул к Лили? Я у тебя в долгу.

— Никаких долгов, — пробормотал я. Отчего у меня вдруг появилось ощущение увесистой пощёчины? Да я просто отвык с людьми разговаривать! Прав был Мейджис, нельзя всё свободное время сидеть в библиотеке. Теперь мне чудятся насмешки в невинных шутках и оскорбление в каждом взгляде! «Как пристально он смотрит, а я опять краснею, и вид у меня дурацкий». Я поспешно протянул ему минелу:

— Возьми. Я ничего не испортил, ты не беспокойся.

— Хорошо играешь?

— Совсем никак. Я просто трогал струны. Она отзывается, как живая, а мне хотелось поговорить хоть с кем-то, кто отвечает…

Я осёкся: похоже на упрёк. Ну и отлично я веду себя — едва успели познакомиться, а я уже требую!

— Мне казалось, — неожиданно сказал он, — стоит открыть рот, и я закричу или разревусь на весь лес. Огонь и боль. И слишком живые сны. Тот Рыцарь обещал убить Лили, если я крикну. Я думал, что прокусил губу насквозь. — Он усмехнулся. — И что я умру. От какого-то кнута… глупо, правда?

Давиат, как мне его остановить?! Вина уходит с искуплением! Заплатил — значит, вины и наказания как бы и не было. Ну зачем он об этом?!

— А в снах я всякий раз вскрикивал в конце, — непринуждённо поведал Вил. — И все вокруг хохотали. И впрямь смешное было зрелище, верно?

— Смешное?! — я ощутил тошноту от воспоминания. — Нет. Совсем нет. Вил… ты лучше забудь. Это прошло. Нельзя отдаваться во власть прошлому. Жить надо настоящим.

— Так учат в Ордене? И ты так умеешь? — он сощурился. — Настоящее. Сны о тех столбах и шрамы на спине, как проснёшься… А, ладно. Главное, Лили жива. А ты часто там оказывался?

— Где? — я не успевал следить за причудливым течением его мыслей.

— Ну, между столбами. — Он смотрел мне в глаза, улыбаясь. — Как это… в эллине, да? Часто?

Я ошеломлённо затряс головой. Ну и вопросы! Час от часу не легче.

— Ни разу. Я поступаю, как мне кажется правильным. Почему бы мне захотелось идти в эллин?!

— М-да, — хмыкнул он, изгибая густые брови. — Мне тоже не хотелось.

— Но ты вошёл за Черту. — Мне не нравилось чувствовать себя смущённым, и оттого я говорил более резко, чем намеревался. — Нарушил запрет. И тебе ещё повезло: тебе же позволили сохранить минелу!

Он задумчиво кивнул. Какое странное выражение на его лице. И взгляд очень-очень странный.

— Да. Они были очень добры. Я запомню на всю жизнь. Особенно тот, высокий. Не скажешь имя?

— Мейджис Эвин Сатсел. — Я думал о нём с нежностью… и, как всегда, с горечью в глубине: самый близкий из всех живых людей в мире. — Лорд Трона.

— Отец? — небрежным тоном бросил Вил.

— Наставник. — «Это прошло. Жить надо настоящим. И ты так умеешь?» — Отец умер.

— Давно? — отозвался Вил. Я беспомощно смотрел на него, не зная, как прекратить всё это.

— Шесть лет назад. — «Это прошло». — Он заболел… — «Хватит!» — Извини, я не люблю вспоминать.

— А мама у тебя где? — спокойно продолжал Вил. — Ты её вообще-то знал?

У меня появилось чувство, что меня раздели и исследуют моё устройство самым простым методом: разрезая кинжалом, где заблагорассудится исследователю.

— Она… за два года до него. Был пожар. Мы жили не в Замке, в домике, из брёвен. Ну и вот…

Он помолчал, склонив голову и пощипывая струны.

— А тебе сколько лет? Семнадцать?

Как вовремя! Ещё слово о моей семье, и я не сумел бы сдержать слёз. Улыбнись, быстро! Вот так.

— Пятнадцать. Два дня назад исполнилось.

Вил хмыкнул и потёр висок.

— Ну надо же. Промахнулся. Теперь того и гляди сливами закидают! — и пояснил: — Это у меня фокус такой — по лицу и голосу возраст угадывать. Народ с ума сходит от восторга. Обычно я не ошибаюсь. То есть, я вообще никогда не ошибаюсь. Поздравляю, ты первый. — Он усмехнулся. — Если я и стихи разучился складывать, останется только к речке — и камень на шею.

Мерцание! Да, иногда люди сами выбирают конец Сумрачного пути. Но неужели он всерьёз?!

— Ты мог бы?.. А как же твоя Лили?

Он вскинул брови и расхохотался. Закашлялся, зажал рот ладонью, но глаза продолжали смеяться.

— А Лили тебе, кому ж ещё? Как в сказке: спасённая красотка достаётся герою, иначе зачем спасать! Послушай, я же пошутил. А ты поверил? Ну, ты даёшь. Я что, похож на полного идиота?

— Не только идиоты так уходят, — пробормотал я. Ох, зря… не стоило мне вообще ничего говорить.

— Ещё ничтожества! — отрезал он. — Слабаки, кому и родиться не стоило. Уж если родился, надо жить, и хоть земля под тобой затрясётся, а удержись! А если настоящее, — он словно выплюнул слово, — меня в реку погонит, я лягу на травку, чтоб видеть небо, и вспомню то «прошлое», которое, по-твоему, нужно позабыть! Пусть потом больно, а не помнить — это разве жизнь?!

Он ударил по струнам, и минела ответила пронзительным вскриком, в котором странно смешались вызов, отчаяние и недобрый ледяной смех. Я судорожно облизнул губы. «Он пугает тебя». Почему?! Он слабый, больной, беспомощный… и к тому же совсем ребёнок… «И тебе стоит его бояться».

— Ты сыграешь мне? — я нервничал и сердился на себя за эти глупости. — Потом, когда поправишься?

Минела отозвалась звонкой смеющейся трелью.

— Конечно. Я буду играть для тебя, пока не охрипну и не сотру пальцы до кости, ты же спас Лили! Кстати, — он прищурился, глядя на что-то за моей спиной, — или ты быстренько снимешь котелок с огня и съешь то, что ещё не совсем сгорело, или он расплавится. Или у тебя особый способ рыбу готовить? — и тихо засмеялся. Тут и я учуял запах, и потом долго суетился у костра, ругая себя самыми обидными словами и стараясь не поворачиваться к нему лицом. А он всё смеялся и смеялся, не замолкая.

___

Я дожидался, пока он уйдёт, как умирающий от жажды ждёт глотка воды. Терзал Лили и прилежно откликался на слова; а когда есть не стал, он не удивился, рыба-то чуток подгорела. Ха. Мне случалось есть и не такое. И мерзко пахнущие комки неведомо чего, от которых в негодовании отворачивались свиньи, и полусырое мясо вместе со шкурой… А его рыба пахла вполне съедобно. Ему я, конечно, этого не сказал. И что горло горит едким огнём, и меня тошнит при мысли о любой еде… Я теребил струны и смеялся. Изо всех сил ему показывал: да, я в порядке, и могу сидеть и играть, и мне совсем не больно!

Он ушёл, и я с облегчением упал лицом в траву. Дрожала каждая частичка тела, спина болела, будто их эллин был всего минуту назад. Всё из-за милого разговорчика с Рыцарем, выбравшим меня в ручные зверушки! Ладно, боль-то ерунда… трясины Тьмы, почему я больше не могу его ненавидеть?!

Бедняков, что надрываются от непосильного труда и гнут спины перед высокомерными богачами, в Тефриане не было. Таких богачей, впрочем, тоже. Иные люди обладали немалым достатком, но зависти или подобострастного неискреннего почтения они у прочих не вызывали. В Тефриане не было принято считать монеты в чужих карманах. Тугой кошелёк важен лишь для его хозяина в ярмарочный день; а остальным что за дело? Всегда найдётся тот, у кого добра больше, чем у тебя, или дети умнее, а то, к примеру, подруга красивее. Так уж Сумрачный мир устроен. Коли у тебя от того голова болит, остаётся лечь да помереть, потому как мир не переделаешь. Люди Тефриана могли позволить себе подобные рассуждения. Неурожай, засуха, недели проливных дождей, наводнения, что смывают почву с полей и рушат дома, страшные болезни, от которых вымирают деревни и города подчистую, — о таких напастях они знали лишь понаслышке, из старых-престарых бабкиных сказок. Да и сами бабки тем сказкам не больно верили. В далёком прошлом остались и другие беды, сопутствующие людскому роду: торговля телами и судьбами, достоинством и честью. Тефриан был королевством свободы и независимости — для подданных любого пола, возраста, происхожденья и достатка. Свобода и независимость — дети знали эти слова с пелёнок, и вырастали и старились, не ведая подлинного их смысла, так как не встречались с угнетением и насилием. Какому-нибудь голодному оборванцу и в голову не приходило, что он должен преклоняться перед деньгами, знатностью или властью — и даже перед могуществом Чар-Вэй, которое приобреталось многолетним изучением ткани Чар, из которой сотканы людские души, незримой ткани, рождённой слиянием бесплотного Мерцания с осязаемым Сумраком.

Так уж сложилось в Тефриане, что каждый, от бездомного бродяги до короля, уверен был в глубине души: путь свой избрал он сам, и не насмешкой Судьбы, а его же волей и побуждениями создан любой изгиб этого пути, будь он гладок, как бархат, или полон рытвин и острых камней.

Но был путь, что лишал человека права на гордость и свободу выбора. По глубокому убеждению всех остальных, менестрели были созданиями жалкими — бездельники, попрошайки и лицемеры. Само собой, такие существа достойны лишь презрения и насмешек! На худой конец, унизительной жалости свысока. О, женщины-менестрели — дело особое! Женщины от природы хрупки и уязвимы, их часто уносит на путь менестрелей почти против воли, когда на нежные их души обрушиваются неистовые ураганы чувств, удары молний, против коих беззащитно женское сердце. Но менестрели-мужчины — у них не было, не могло быть подобных оправданий. Их не за что было щадить. И их не щадили.

И был путь, что приводил к стенам, окружённым запретами, непонятными обычаями и странными слухами. Орден. Рыцари Света, живущие по своим собственным законам. Самоуверенные, надменные Рыцари, с раннего детства постигавшие искусство сражений, и никто не владел этим искусством лучше сыновей Ордена. Рыцари, которые не так уж ценят свободу — ведь они следуют Заповедям. И главная, первая Заповедь — не лишать жизни тех, в ком горит искра Мерцания Изначального. Не убивать людей. Жизнь человека бесценна, и кара за её уничтожение — изгнание из Ордена навсегда.

…Я в трактирах всяких историй о Заповедях наслушался досыта. И жалел чудаков-Рыцарей, потому что верил, дурак. Ну, зато теперь поумнел. После нежного приёма в гостеприимном Замке Эврил — «жизнь человека бесценна»? А разве ты для них человек? Люди, про которых та Заповедь, не шляются по дорогам с минелой, не смеются в ответ на плевки в лицо и в душу. Всё верно, менестрели не люди…

И не место менестрелю рядом с Орденом! Мало мне их эллина, так терпи ещё и это — заботы Рыцаря. Ненавижу проклятую беспомощность. Ненавижу этого щенка из Ордена. Трясины, зачем он возится со мною, зачем?! Вертится вокруг, касается меня, смотрит своими серыми глазищами. Рыцарь. Он может сделать со мной всё, что захочет. Всё. О, боги.

Тихо, малыш. Не суетись. Как если на бира наткнёшься в лесу: замри, зажмурься и проси добрых богов, чтоб зверюшке не захотелось кушать. Авось пронесёт.

Ох, странный у нас вышел разговор! Я собирался быть робким и тихим, не поднимать глаз, всячески выказывать почтительность… и отличный этот замысел сразу пошёл в трясины, едва я увидел Лили без чехла. Рявкнул на него, чуть в драку не полез, идиот несчастный! И ждал, что он снова меня ударит… а он смутился. И держался совсем просто, нос не задирал… Трясины Тьмы, он понравился мне?!

Нет, конечно, нет. Ну, иногда… и вовсе ничего не значит! Ну, он говорил с Лили… а когда я пристал к нему с вопросами об отце и матери, он не велел мне заткнуться, а отвечал, а в глазах была такая боль, что мне стало до тошноты стыдно, и я быстренько сменил тему.

И фокус с «ошибкой» в возрасте (угаданном с точностью до недели, как всегда) не имел ожидаемого успеха. А ведь детям обычно льстят такие ошибки! Мальчишке должно было понравиться, что ему прибавили целых два года сверху. И мне бы на его месте понравилось. А он будто и не заметил.

Рыцари не лгут, крутилось у меня в голове, одна из Заповедей как раз об этом… А притворяться им можно? Делать вид, что чего-то не видишь, не понимаешь… скрывать чувства, скрывать отношение… к менестрелю, например? Низкому созданию, чьё место в эллине… Скрыть настолько ловко, чтобы обмануть специалиста по всяческому скрыванию. Других выдаёт манера говорить и глядеть, заминки между словами или, наоборот, более быстрая и скомканная речь, бегающие или вовсе опущенные глаза… глаза у него серые, а у мамы были серые с коричневым, немножко похоже… Тут мои мысли окончательно завязли, как мушка в сосновой смоле. Мама-то тут при чём?! Нелепое сравнение… Моим щекам стало мокро, а он, как назло, обернулся, и поди успей вытереть слёзы, мастер ты скрывать или нет! — но тут я понял, что и по его лицу текут капли, всё больше и больше, и ветер размахивает ветвями, а его светлые волосы стремительно темнеют от влаги. Днём летнего знака Трона никакого дождя быть не должно. Неоткуда ему взяться сухим жарким летом. Время дождей — ночи, и это лишь несколько капель тёплой водички, а если б не работа Магистров Вэй, и тех бы не видать. Однако сейчас, видно, не только в моей голове, но и в природе всё смешалось: дождь не просто был, а полил вовсю под завывания ветра, небо совсем почернело, а с деревьев начали отрываться мелкие веточки — настоящая буря, прямо как в конце осени! Я бы точно решил, что сплю, а лицо мокрое по той же причине, что последние два года каждую ночь, и в ушах гудит не ветер, а «подарок» рыцарского эллина — но только тепло и дыхание Рыцаря, сжавшегося рядом, было не сном. И кожаная куртка надо мной, накинутая на четыре палочки, — тоже. Я закрыл глаза: уж если отбрасывать его куртку, очередное проявление его дурацкой заботы, бесполезно (дождёшься новых пощёчин, а сделает всё равно по-своему), то лучше и не смотреть. Ну его в трясины.

Непонятный ливень, слава Мерцанию, скоро закончился, и он забрал свою куртку, встряхнулся, как щенок после купанья, и наконец-то отстал. Принялся возиться у бывшего костра. Вот и славненько. За такую радость и промокнуть не жалко, спасибо неизвестному Вэй — избавил меня своим неурочным дождём от общества Рыцаря надолго! Из сырого дерева быстро он огня не добудет.

Но как я рисковал! Взгляды свысока, смешки и дерзости… зачем?! Боги знают, чего мне это стоило! Менестрелю осторожность нужна. Смиряться, терпеть, держать язык за зубами. И сам целее будешь, и все довольны. Что ж я вёл себя так нахально?! Изобразил эдакую надменную штучку с деликатностью и обаянием камня из горного водопада, сам промёрз до костей, себя слушая! А он был такой мягкий и застенчивый, и всё время краснел… Трясины, мне здорово повезёт, если это не то, о чём шепчутся в трактирах с ухмылками да смешками! А ведь наверняка. Мерцанье, ну я и влетел! Мне бы не здоровым притворяться, не трепаться с ним, а лежать бревном и стонать во сне, и тогда на время он оставит меня в покое. И уходить как можно скорее. Слава богам, я умею быть тенью в лесу. Затаиться, переждать, если примется искать… а он-то, конечно, примется… Отчего я так думаю о нём?

А странное дело с этой бурей, как ни глянь. Случайно такого быть не может, сил-то сколько ушло…

Что же, трясины Тьмы, я всё-таки о нём думаю?

Глава 3. Замок Эврил, Поле Джалайна

Кер сидел на каменных перилах балкона, покачивая в воздухе мягким кожаным сапожком, и мечтал о чудесном дне, когда его друг вернётся. Посвящение Пути пришлось пройти одному… но будет ещё и Посвящение Меча. А если выйдет уговорить Криса разделить его Путь? Вот бы здорово! Уйти за Черту вдвоём — самое замечательное приключение, какое можно вообразить! Поскорей бы Крис вернулся…

Кер сцепил руки на затылке, развернулся лицом к Замку, перекинув ноги через перила, и прогнулся назад. Ниже… русые волосы коснулись основания балкона. На миг упусти контроль — и полетишь вниз головой прямиком на камни, которыми далеко-далеко внизу вымощен двор. Мышцы протестующе взвыли, каждая жилочка отчаянно натянулась; казалось, даже кости затрещали. Он улыбнулся. Вот так он улыбался, когда во время Посвящения на коже вокруг левого запястья рисовали иглами его Путь — разноцветный затейливый узор, в котором тайным образом запечатлена вся его жизнь в мире Сумрака.

В приоткрытую дверь просунулась тёмно-рыжая коротко стриженая голова. Мужчина лет тридцати сдвинул кустистые брови над переносицей, по-кошачьи бесшумно скользнул к мальчику, наклонился, крепко сжал одной рукой рубашку, а другой — кожаный пояс на тонкой талии и рывком потянул вверх. Кер встал, прислонясь спиной к каменному ограждению: после упражнения ноги слегка дрожали.

— Лорд Талин. Свет да озарит вашу душу.

— Риск велик, а смерть твоя будет бессмысленна. И весьма уродлива к тому же.

Мальчик упрямо вздёрнул подбородок.

— Простите, милорд, никакого риска. Я делаю это не в первый раз.

— И не в последний, надо полагать, — сухо заметил Талин. — И всегда — один?

— Нет, милорд. Иногда со мной был Крис… Энтис.

— И проделывал то же самое?

— Дважды, милорд. Вначале. Потом он только стоял рядом и смотрел.

Рыцарь коротко кивнул.

— Крис-Тален когда-нибудь говорил тебе, почему оставил эту забаву после второго раза?

Кер с сочувствием подумал, с какой неизменной печалью Талин произносит имя его друга: Феннел Крис-Тален, предыдущий Лорд Трона, был наставником юного в те дни Талина Ахрэйниена.

— Да, я спрашивал. Он сказал, что храбрее так не станет, а тренироваться разумнее на брусьях.

— Разумнее, — пробормотал Талин.

— Он не боялся! И у него хорошо вышло! Просто… ему не нравилось, не доставляло удовольствия.

— А тебе?

— Да, — охотно согласился Кер. — Всякий раз.

— Одинаково сильное удовольствие, в присутствии Крис-Талена или в одиночестве?

Мальчик непонимающе нахмурился. Талин выжидал, глядя вдаль: на синеватую зелень Лойрена, на прямую серую линию тракта, на поля и выкрашенные сочными красками дома крестьян. На Кера он не смотрел: незачем торопить человека взглядом, если хочешь, чтобы он серьёзно обдумал твой вопрос.

— Рядом с Крисом, — с удивлённой интонацией сказал Кер, — это казалось… ненужным. Ребячеством. Раньше мне и в голову не приходило… Да, лучше, когда я один. Всё становится… настоящим. Не игрой.

— И разобьёшься по-настоящему, — кивнул Талин. — Что тоже не приходило тебе в голову, я вижу.

— Я не могу упасть! — горячо запротестовал Кер. — Я же умею. Я так давно…

— Так давно, — резко перебил Талин, — наслаждаешься бесцельным риском? И поведение твоего друга тебя не смущало? Ты меня радуешь, Карджелин! Крис-Талена я понимаю: не очень приятно наставлять друга, как несмышлёного ребёнка. Он надеялся, думаю, что ты поймёшь и без слов. Поздравляю, мой дорогой, ты оправдал и его, и мои ожидания всецело! Проявляешь завидное благоразумие и нежную заботу о чувствах тех, кому ты дорог. Моё сердце просто замирает в восхищении!

— Но, милорд, — дрогнувшим смятённым голосом выдавил Кер. Ахрэйниен властно взмахнул рукой:

— Прошу, позволь мне закончить! Ты уже Посвящённый, но ещё и мой ученик. И друг, мне казалось. Это, разумеется, ни к чему тебя не обязывает. Можешь пренебрегать такими пустяками и впредь. В полном соответствии с Канонами и твоей честью.

— Милорд! — простонал Кер, бледнея и умоляюще глядя на своего учителя. Но тот не пощадил его.

— Играешь со смертью, чтобы восхищаться своей отвагой, я понимаю! Рыцарь и самовлюблённость — славное сочетание! Не знаю, что ощущал Крис-Тален, глядя на твои игры, но я едва не закричал от ужаса, увидев тебя на перилах. И, к стыду своему, признаюсь — видение твоего тела на камнях и сейчас стоит у меня перед глазами. Можешь улыбнуться, пожать плечами и забыть мои слова немедля. Твой выбор и твоё сердце, Кер. Ты не совершил проступка. Ты всего лишь напугал меня до тьмы в глазах. Но это не твоя вина. Кто вынуждал меня любить Кера Арайна и полагать его другом?

— Но и я люблю вас, милорд! — Кер казался несчастным и очень решительным. — Мне надо… в эллин?

Рыцарь озадаченно и чуть насмешливо изогнул брови:

— А ты хочешь?

Кер судорожно глотнул. Тот мальчик, такой худенький, беззащитный… и он стоял совсем рядом!

— Нет! Милорд, нет. Только не там!

Талин пожал плечами.

— Кто погонит Рыцаря против его воли, в эллин или куда бы то ни было? Тебе решать, Кер.

— Да. — Кер склонил голову. — Простите, милорд, мне очень жаль. Тогда… здесь, сейчас. Десять.

Рыцарь кивнул, сжав губы, снял с пояса меч, а затем расстегнул и пояс, чёрный кожаный ремень в пол-ладони, украшенный золотым тиснением. Кер рывком стянул рубашку и наклонился над перилами. Камень, на который он лёг грудью, был шершавым и холодным. И ветер был зябкий, по обнажённой спине побежали мурашки… Ремень свистнул, и ему тотчас стало не до холода. Он смотрел вниз… туда, где остатки его разбитого окровавленного тела привиделись по его вине Талину Ахрэйниену…

Он выпрямился, сцепив зубы, но без стона: платить надо достойно. Сквозь туман в глазах нашарил на перилах и торопливо натянул рубашку: несколько слезинок всё-таки вырвались на волю, но ткань их смахнула со щёк, за это стоило вытерпеть прикосновение полотна к свежим горящим рубцам на коже. Вина уходит с искуплением — тень между ними растаяла… должна была растаять. Что дальше?

Талин с явным одобрением улыбнулся, обнял мальчика за плечи и притянул к себе. Тот вспыхнул от удовольствия и тесно прижался к другу, с нежностью глядя на него из-под спутавшейся чёлки.

— Какой промозглый ветер, — Рыцарь сощурился на потемневшее небо: — Сейчас ещё гроза начнётся, в качестве приятного сюрприза от Звезды. Весь день с погодой творится что-то немыслимое, заметил? Называется, Звезда управляет стихиями! Неусыпно трудится на благо Тефриана, оно и видно… Пойдём-ка отсюда. Знаешь, зачем я тебя искал? Прибыли, наконец, наши долгожданные гравюры на меди.

— Из Лива? — Кер ахнул в восторге. — Вот здорово! И вы уже разобрали?

— Без тебя? — смеясь, возразил Талин. — Ну, наконец чему-то рад, а то совсем без Энтиса загрустил! — и, продолжая крепко обнимать мальчика, поспешно увёл его с балкона в недра огромного замка.

Глава 4. Долг и гордость Лучей Тефриана

Всадник мчался галопом, пригнувшись к шее коня; чёрный с золотом плащ вился за спиной. Конь был гнедой, арасинец-чистокровка, и стоил полугодового дохода зажиточной крестьянской семьи. Всадник был молод и хорош собой — впрочем, красотой невыгодного типа, что вызывает неприязнь у мужчин и далеко не всегда привлекает женщин. Мнения ни женщин, ни, тем более, мужчин о его внешности абсолютно его не занимали. Он принадлежал к людям, чьи натуры непритворно глубоки и склонны к молчаливому созерцанию, а посему его столкновения с прочими детьми Сумрака проходили весьма поверхностно. Их отношение задевало его очень мало; свои настроения определял он сам; свою душу держал невозмутимой, отстранённой, холодной. С собственными капризами он ещё соглашался считаться иногда; другие же люди, как правило, не имели над ним власти.

Тот, кто был исключением из правила, знал, что он приближается. И всаднику было это известно.

Разумеется, быстрее вышло бы не скакать верхом, а «нырнуть». Удержала его осторожность: опасно нырять в Поле неприязненно настроенного Магистра. Всем им старательно вдалбливают с первого дня обучения: «нырки» в чужие Поля всегда связаны с риском. Рисковать попусту молодой человек не любил. Крик о помощи настиг его, волей благосклонной Судьбы, в паре часов верховой езды от того, кто звал; конь у него был отличный (как и всё, чем владел он в Сумраке), дорога хорошая, а призыв не требовал, по его мнению, мгновенного отклика. Он вполне мог позволить себе эти два часа удовольствия. И вот полтора из них остались за спиной, а цель почти достигнута: в переливах Кружев он уже видит…

… А глаза его, большие и чёрные, видели сверкающую серебром и синевой ленту реки и деревушку на пологом травяном берегу. Невысокие приземистые домики, как принято в Джалайне, выкрашены в сочные, яркие цвета. Юноша поморщился: смесь алого, голубого, пурпурного, оранжевого, ядовито-жёлтого и лилового вряд ли могла доставить удовольствие человеку, наделённому тонким вкусом. Он без ложной скромности относил себя к таковым с детства. Когда у него завёлся свой дом, он окрасил его самой безупречной из всех белых красок — лишь резьба отливала нежным перламутром. Заботливые соседи пытались растолковать юному Лучу, что это непрактично, но он пожертвовал «практичностью» в угоду красоте, о чём ни разу за пять лет не пожалел. Так выбирал он и одежду: от него, разумеется, ожидали строгих чёрных одеяний Чар-Вэй, но ему нравилось удивлять людей, появляясь на праздниках и приёмах в элегантных нарядах, какие любили знатные, богатые столичные жители. Он редко посещал столицу и ни знатным, ни богатым не был. Но если ты молод, и Судьба дала тебе некий достаток и привлекательную внешность — опрометчиво было бы не пользоваться её щедрыми дарами!

Подковы гулко стучали о деревянный настил моста. Он помнил этот путь так хорошо, что мог бы пройти его с закрытыми глазами. Деревушка Камыши всегда оглушала его — и буйством красок, и неумолчным шумом, исходящим от всего, что могло шуметь: от скрипа мельничного колеса и писка цыплят до грохота молотов в кузнице. И, разумеется, люди. Добрые приятели через полдеревни орали приветствия и обменивались новостями; недруги зычно переругивались. Кричали в Камышах все и всегда, независимо от того, в таре[1] или в двух шагах находится собеседник. Молчали лишь рыбы. Когда он жил здесь ребёнком, он готов был удить рыбу дни и ночи напролёт.

Он ехал по главной улице, минуя местную гордость — конюшни, где выращивали знаменитых скаковых лошадей, немногим уступавших арасинцам, и пестрящий сразу тремя красками дом старосты, и домик портнихи, по совместительству травницы, и окружённый галечной площадкой колодец с резным срубом, и трактир, и издающую характерный едкий запах мыловарню… Деревушка была чистенькой и ухоженной, какой он её и помнил. За тринадцать лет ничего не изменилось. Только он сам.

Он знал, что привлёк всеобщее внимание, о нём говорят, сбегаются отовсюду — поглазеть на Луча Звезды, нежданно озарившего их своим светом. Он замедлил движение и сдержанно улыбался им всем. Люди должны чувствовать: Звезда всегда рядом, среди них. Он ведь их… слуга? Нет, скорее, хранитель. Его долг и обязанность — заботиться о людях Тефриана. Они знают это. Все знают: Звезда сияет над Тефрианом, во имя жизни, мира и процветания неустанно сплетая лучи свои в Кружево Чар.

Деревня осталась позади, и он облегчённо вздохнул: испытанию конец. Испытание? Поразительно. А ведь столько лет прошло с тех пор, когда и ему приходилось жить здесь, среди кричащих домов, кричащих людей и животных, оглушительно и непрестанно кричащих детей! Они не узнали его, эти люди, расцветающие от его кивков и улыбок. Не узнали крохотного мальчика-сироту, такого странного и диковатого, в красивом, нарядном и гордом (вейлин обязан быть гордым!) Луче Звезды.

И хорошо, думал всадник, сворачивая в рощу. Лучше просто Луч, один из пяти и незнакомый, чем избалованный приёмыш мельничихи, ставший (чего все и ожидали!) учеником местного Магистра. А Магистр-то непростая штучка — самый искусный Вэй Тефриана, шутка ли! И более того — Луч Звезды.

Сплетня, достойная разносящих её языков: какой-то из Лучей — верхом, как обычный человек, а не всемогущий Чар-Вэй! — явился с визитом к почтенному вэй'Каэрину, да сияет в Звезде он вечно.

Что, ради Мерцания, делать, если Каэрину вздумается проявить норов? Юноша сжал коленями бока коня, но своевольная зверюга проигнорировала намёк, предпочитая и дальше брести по тропе ленивым шагом, а не скакать. Всадник хмыкнул и предоставил коню свободу действий. Лишние минуты не имеют значения. Джаэлла жаль… но он сам виноват. Впредь будет осторожней в Поле Каэрина Трента.

Если Каэрин оставит ему «впредь». Если мальчику позволят дождаться спасения — учителя, который неспешно пересекает рощу верхом на капризном животном, всячески потакая его капризам.

«Джаэлл молчит… не считая первой минуты. Молодец. Или Каэрин заткнул ему рот? Трясины! Он знает — сейчас я посмотрю ему в глаза. Если он не безумен, он примет мои извинения. Может быть ядовитым, резким… но мальчик — мой! Пока на моём плече лежит рука Верховного Магистра…»

Юноша ударил коня каблуком, и конь, для разнообразия решив послушаться, резво припустил по тропе, посыпанной белым речным песком, к дому, серебристо блестящему в просвете меж деревьев.

Конечно, его ждали. И, конечно, на том самом месте: ровная травяная площадка за домом и могучий раскидистый дуб… от которого остро пахло болью. Конь тоже учуял «запах» и нервничал: фыркал и дрожал. Мальчик почти висел под дубом лицом к стволу: две ветви удерживают поднятые руки, всё тело натянуто — кажется, дотронься травинкой, и кожа разорвётся, как от удара кнутом. Учитель позвал его беззвучной трелью Чар и услышал — не сразу — едва заметное колебание, похожее на жалобный стон. А в Сумраке мальчик не издал ни звука. Как и мужчина в белом, стоящий рядом.

Юноша спрыгнул с седла, приблизился к мужчине и кивнул. Шляпы не снял: уж коли он пришёл, как Магистр и Луч — к равному в Звезде, то к чему жесты почтения, принятые для ученика и Учителя? «Смотреть в глаза — или снизу вверх. Попробуем первое». Шляпу сорвало с головы резким всплеском Чар, заодно выдрав с корнем прядь волос, и закинуло в заросли шиповника. «Ах, не просто ученик, а ученик провинившийся и нелюбимый? Ну и ладно. Пусть забавляется. Лучше со мной, чем с Джаэллом».

— Ваш свет озаряет мою душу, вэй'Каэрин.

— Ваш свет озаряет мою душу, вэй'Тарис, — сухо отозвался мужчина. Голос его был мелодичным и приятным, а сам он был красив, как все Чар-Вэй: статный, широкоплечий, изящный. Рядом с рослыми жителями окрестных земель он мог бы показаться хрупким, но иллюзия тотчас рассеивалась, стоило увидеть глаза — властные, полные могущества Чар, горящие ледяным изумрудным огнём.

Он произнёс не имя гостя, а фамилию, придавая встрече оттенок неприязненной официальности, а «вэй», обращение к адептам Чар, его тон превратил почти в издёвку. Но для начала не так уж плохо. Если Каэрину угодно насмехаться — не дать ли ему более существенный повод для весёлости?

— Кружево моей Чар соткано вашей нитью, милорд мой Магистр, и поёт созвучно с мелодией вашего сердца. — Он опустился на колено и коснулся губами застывшей на поясе руки Каэрина в кремовой с серебром перчатке. — Всё, что я есть, — вы, милорд мой Магистр.

Каэрин сузил глаза в колючие изумрудные щёлочки, небрежно тронул подбородок юноши и резко вздёрнул, запрокидывая его голову назад. Молодой Луч бесстрастно смотрел ему в лицо.

— Мелодия моей Чар пронизана твоим дыханием, Ченселин Венджел Тарис, — не скрывая иронии, протянул Каэрин. — Прелестный шаг в дни детства! Тебя так растрогало зрелище мельницы, где я тебя подобрал тринадцать лет назад, или поза твоего щенка, — он кивнул на мальчика у дуба, — столь хорошо знакомая тебе… не так ли, дорогой мой Ченселин?

— Разумеется, вэй'Каэрин.

Его отпустили, и он встал. Каэрин фыркнул, как сердитый барсук, и скривился в ядовитой усмешке.

— И в чём, хотел бы я знать, причина такой кротости? Трон в Зале Созвездия, — он сладко улыбнулся, — или нежные ласки достопочтенного вэй'Брэйвина, да сияет он в Звезде вовеки? Но ладно. Словесные игры не приблизят нас к сути. Что угодно почтенному вэй'Ченселину в моём Поле?

— Я имел неосторожность кое-что потерять здесь, — Ченселин поглядел в сторону дуба. — И доставил вам, похоже, немало неприятностей своей небрежностью, милорд мой Магистр. Печальное обстоятельство.

— Неприятности — сильно сказано. Немного удивления, чуточку беспокойства и некоторый интерес. Я даже сказал бы, ты снова дал мне возможность углубить свои познания… в определённом аспекте Чар.

Бывший Учитель откровенно издевался над ним, но ему было не до того. Джаэлл. Ребёнок, которого он не выучил принимать боль — и который сегодня на опыте узнал суть прозвища «дитя боли Каэрина».

— Что он сделал? — спросил Ченселин, одаряя мальчика холодным уничижительным взором.

— Более чем достаточно. Игры с водяными узорами. В итоге — грозовые тучи средь бела дня, ветер в семь оборотов, дождь и перепуганные посольства от трёх моих сьеринов и пяти деревень. Вот плоды созданного нами благоденствия: всё необычное сразу вызывает бурное негодование. Обрати внимание: едва люди хотят пожаловаться, они возникают у порога немедля. Без всякой Чар. Как тут относиться серьёзно к последней фантазии Этарриса, что у нас отвратительно работает почта из-за нехватки дорог, и нам надо бросить все дела и срочно прокладывать новые? — он вновь презрительно фыркнул и пожал плечами: — Мы избаловали людей, Ченселин. Со всех ног кидаемся вытирать им нос, стоит им чихнуть, — и они теперь до отвращения требовательны и беспомощны. И висят на Кружеве Звезды, как паучий клещ на паутине. И что, скажи мне, происходит от этого с паутиной, и что в конце концов происходит с клещом? Мы ещё заплатим. И, возможно, скорее, чем кое-кто предполагает… Я в последний миг успел перехватить контроль у твоего разыгравшегося ребёночка и предотвратить ураган и грозу с градом.

Под его взором ветви, держащие мальчика, затрепетали, и запах боли стал сильнее.

— Мне пришлось отнимать контроль. В моём Поле. Спускать подобные выходки, как ты знаешь, не входит в мои привычки. Собственно, я намеревался известить Звезду о Вызове. Но коли ты уже здесь…

Судя по безмятежному лицу, Чен скользил в мечтательном полусне Вэй и лишь малой частью души пребывал в Сумраке, большей же — принадлежал переливам прекрасных мелодий Чар.

«Трясины. Ему мало покорности; он хочет увидеть меня в грязи? Мне всё-таки придётся сразиться с ним? Я не готов… а когда-нибудь я буду готов? Мерцанье, как я не хочу его убивать!»

— Благодарю, вэй'Каэрин. Вы так любезно избавили меня, — он поморщился, — от весьма неприятной стороны обучения. Но я, признаться, не склонен видеть тут Вызов. Дети всегда неосторожны. Я уверен, мальчику в голову не приходило, что его действия могут быть истолкованы как атака на Звезду.

— А его уважаемому Учителю? — вкрадчиво осведомился Каэрин. Ченселин остался невозмутим.

— Полагаю, Магистр виноват куда больше, чем ученик. Я далеко не столь опытный Учитель, как вы, — он мило улыбнулся, задался вопросом, стоит ли покраснеть, и отбросил эту идею: Каэрин всё равно не поверит. — Милорд, умоляю, простите нас обоих, и мои ученики никогда более не потревожат вас.

— М-да, не сомневаюсь, — едко заметил Каэрин. Его глаза недобро смеялись. Этот взгляд, разумеется, должен был встревожить юношу, но вместо этого ободрил: лучше смех, чем ярость.

— Могу ли я забрать своего ученика, вэй'Каэрин? — он сделал шаг к дереву.

— Урок ещё не завершён, — отрезал ледяной голос. — Дай отдохнуть своему коню.

Молодой человек повёл плечом. Золотые орнаменты на чёрном бархате заблистали в лучах солнца.

— Каждый миг промедления, милорд, слишком дорого обходится мне. Боюсь, моему коню придётся ограничиться тем отдыхом, что он уже получил.

Ветви дуба заволновались, как от сильного ветра. Мальчик откинул голову и тихонько застонал.

— Торопливость опасна, Ченселин.

— Не всегда, — промурлыкал юноша, одаряя бывшего Учителя самой ослепительной из своих улыбок. — Она мне свойственна, вы знаете, милорд. Я так спешил вверх по Ступеням, что влетел, перепрыгнув Седьмую, прямо на трон в Зале Созвездия. Это приятное следствие моей торопливости оставило меня в убеждении: медлить — не лучший выбор для меня. — Он задумчиво поглядел в ясное небо. — Надеюсь, неполадка с погодой затронула лишь Джалайн. Если она дошла до Бастер-Эджа… — он сделал быструю, но красноречивую паузу. — Ужасно. Обеспокоить его Величество и огорчить вэй'Брэйвина, — его глаза трагически расширились: — и всё по моей вине! Вы давно знаете вэй'Брэйвина, милорд, — посоветуйте, что мне сказать ему, чтобы он простил не слишком опытному Лучу такую нелепую оплошность?

Лицо Каэрина окаменело. Прямо в яблочко. Впрочем, Ченселин Тарис никогда не стрелял наугад.

— Не смею просить вас задерживаться, — отрывисто произнёс Каэрин. — Ваше желание покинуть Поле Джалайна весьма понятно мне… вэй'Ченселин. Да сияет Луч вовеки светом Мерцания Изначального.

___

Они скакали по мосту, и вновь копыта отбивали глухую дробь по деревянному настилу.

— Милорд мой Магистр… пожалуйста…

— Я простил, — твёрдо сказал Ченселин. — И хватит об этом.

— Милорд, всё было не так! — мальчик скрипнул зубами от боли. — Он лгал. Мерцание! Луч Звезды… Или я сошёл с ума… Милорд, убейте меня, если я потерял рассудок!

— Успокойся, Джаэлл. Твой рассудок в порядке; тебе просто надо отдохнуть.

Он погнал коня вскачь, поддаваясь внезапному желанию отдалиться от Джалайна как можно скорее.

— Милорд мой Магистр, я не лгу вам, клянусь Мерцаньем и Чар! А он солгал!

Мальчик вдруг заплакал. За три года обучения Чен не видел на его глазах ни одной слезинки, даже от лука, и в глубине души подозревал, что Джаэлл Рени вообще лишён органа, производящего слёзы.

— Дорогой мой, ты Вэй или трёхлетнее дитя? Сделай милость, прекрати. Да, ты испытал унижение и сильную боль, но это прошло. И нет ни единой причины впадать в отчаяние. Во-первых, ты жив, и Кружево твоё не пострадало. Во-вторых, ты вёл себя вполне достойно.

— Вы пришли в конце, — всхлипнул ученик.

— А слышал с самого начала, — невозмутимо возразил Чен. — Как правило, нас не утешает мысль, что бывает ещё хуже, но поверь: для тебя всё могло кончиться намного хуже. Он намеревался развлекаться ещё часа два, а потом сообщить Звезде об атаке на его Поле. И тебе пришлось бы бросить Вызов или расстаться с Чар. Нет, второе, без всяких «или». Ты не сумел бы и на ногах держаться к тому времени.

Джаэлл содрогнулся. Конь нервно всхрапнул. Чен рассеянно пожалел о приятном вечере, которого лишился бесповоротно: уютный уголок в чистеньком небольшом трактире вдали от его собственного Поля, прелестный голосок девушки-менестреля, поющий незатейливые любовные песенки, и столь же прелестные мелодии, которые наигрывал на флейте её спутник, мальчик лет пятнадцати, как Джаэлл. Если и вернуться в трактир, музыканты всё равно уже ушли. Они никогда не задерживаются надолго. Тем более, девушка была красива, а мальчик не выглядел задирой.

— О прошлом стоит размышлять, но не рыдать, — тихо сказал он. — Его больше нет. В отличие от нас.

— Я не сражался с ним! — Джаэлл умоляюще смотрел ему в лицо: — Буря началась до меня, и она была неправильной — я слышал! Я пытался исправить мелодию… Мне не стоило вмешиваться, я понимаю.

— Да уж, — сухо согласился Учитель.

— Просто я хотел помочь… Я забыл, кто держит там Поле. Я действительно заслужил наказание.

— Несомненно, — ледяным тоном подтвердил Ченселин. Ученик совсем сник.

— Но я не сражался. Я ушёл из Кружева, едва оно зазвучало вторым голосом. Когда он нашёл меня и позвал с собой, я даже не понял… — он снова всхлипнул. — Я не ожидал. В настоящем бою я мог бы…

— Не мог бы, — жёстко отрезал Чен. — Ни один Вэй в Звезде не может выиграть сражение с Лучом.

Джаэлл неловко вытер лицо о плечо. Несносный конь снова остановился, набрал полный рот мелких сиреневых цветов медвянки и потопал по узкой тропе, с храпом и сопением пережёвывая на ходу.

— Вэй'Ченселин. Когда я… когда вы говорили с ним… мне показалось, вы готовитесь к атаке.

— Так что же?

Мальчик облизал губы и тихонько признался:

— Когда он начал со мной… ну, уже всерьёз… Я попытался сделать нечто подобное. Это правда. Но ничего не получилось, — огорчённо вздохнул он. — Сил не хватило. Он сам, как ураган… всё сметает.

— Потому он и Луч. Ураган. А ты — пушинка.

— Ну вот, — уныло сказал мальчик. — А он совсем иначе говорил! Звезда не поверила бы мне, милорд?

— Не знаю, Джаэлл. Я верю.

«Поверить тебе — выходит, Луч ошибся, как мальчишка Первой Ступени, а потом свалил ошибку на подвернувшегося под руку ребёнка. Или он потихоньку играет в какие-то странные игры с Кружевами. И снова ложь, недостойная попытка переложить вину на того, кто не в силах защититься… Отличное поведение для Магистра и Луча Звезды! А как тогда прикажете поступить остальным Лучам? Забавно!

А поверить ему — значит, Джаэлл лжёт, и я с ним заодно? Очень мило. Слово Каэрина против моего слова? Это уже не шуточки. Это Вызов. Свары в Звезде — грязное дело… кто бы ни победил. От этой истории, стоит дать ей ход, пойдёт такое зловоние, что весь Тефриан вывернет наизнанку! Он рассудка лишился, милорд мой Магистр Каэрин? Или возможность (причём весьма сомнительная!) у всех на глазах высечь меня прямо в Зале Созвездия затмила для него все последствия сражения между нами?

Милорд мой Магистр, понимаете ли вы, как крепко теперь я держу вас в руках?»

— Милорд, — осторожно окликнул Джаэлл, — а вы могли бы сопротивляться ему? В его Поле?

Ченселин подтолкнул каблуком замечтавшегося коня.

— Да, если бы он вынудил меня.

— Он не решился бы обойтись с вами, как с учеником! — недоверчиво воскликнул мальчик.

— Он это и сделал, — пожал плечами Чен. — Ведь я действительно был его учеником. Не очень давно.

— Но вы больше не ученик! — мальчик задохнулся от негодования. — Вы Луч Звезды! Как он посмел?!

— Я тоже кое-что посмел, — заметил Чен. — Я пришёл незваным и требовал. Ты-таки влез в Кружева в его Поле, мой дорогой. Ты сам вложил свою судьбу в его руки. А я её вырвал у него, весьма невежливо. И потом, даже ты увидел мою подготовку к атаке. А он — тем более.

— Ох. — Глаза мальчика расширились. — Он видел, и вы знали… Вы собирались сражаться?! Всерьёз?!

— Делать подобное в шутку — самый идиотский и опасный из всех способов потратить силы, — сухо отрезал Ченселин. — Разумеется, всерьёз.

— Милорд!.. Вы же сказали — никто в одиночку не может выиграть сражение с Лучом!

— Никто. Кроме другого Луча.

Чен помолчал, перебирая в пальцах уздечку. Смятение ученика заставило его смягчить голос:

— Я не слабее его. Но я был уверен: до сражения у нас не дойдёт.

Ни один Магистр Тефриана никогда не стал бы вести доверительных бесед с учеником (тем более, провинившимся!) на столь щекотливую тему, как взаимоотношения в Звезде! Он вздохнул и пояснил:

— Брэйвин покровительствует мне, а его не очень-то жалует. О чём Каэрин отлично знает. Брэйвин — тёмное озеро, но если произойдёт ссора, вряд ли поддержит Каэрина против меня. Надеюсь, мои слова не полетят по ветру? — Джаэлл торопливо кивнул. — Ах да… я ещё смертельно оскорбил его.

Мальчик замер, потрясённо вскинув брови. Ченселин усмехнулся краем губ.

— Я сказал ему, что он допустил глупейшую ошибку и вообще ничего не смыслит в мелодиях Чар.

Теперь всё казалось почти забавным: и бессильная ярость Каэрина, и он сам — Магистр, взрослый мужчина, по-мальчишески восхищённый своей дерзостью в словесном поединке с Учителем…

— И я напомнил ему о неприязни вэй'Брэйвина. Если человек осмеливается угрожать Лучу — он или дурак, или у него есть веские основания для подобной самоуверенности. Меня он дураком никогда не считал. Он должен был уступить. Но если бы нет… — Чен пожал плечами: — Да, я стал бы драться. Бесспорно.

«Кого ты убеждаешь, Луч Звезды, — его или самого себя?»

— Я никому не позволю ломать судьбы моих учеников. Ни моему бывшему Учителю, ни Верховному Магистру, ни всем Вэй Тефриана, вместе взятым. За своих учеников я отвечаю жизнью и светом Чар. И всегда буду за них сражаться. Или никогда, ничему и никого не сумею научить.

Это прозвучало почти как клятва. Джаэлл молчал, опустив глаза, а его Учитель устремил взор вдаль и наконец-то позволил себе уплыть из Сумрака в мелодии Чар. На ясном вечернем небе одна за другой вспыхивали звёзды. Конь ровным аллюром скакал по пустынной дороге к холмам, отмечающим границу меж Кумбрейном, диким краем, и Бастер-Эджем, где располагалась столица, а в ней — дворец короля и резиденция Верховного Магистра. «Диким» Кумбрейн звался потому, что погодой здесь не управляло Поле Чар — значит, тут не было и Магистров. И желающим стать учениками Чар-Вэй приходилось выбирать между двумя возможными учителями: или Каэрин из Джалайна, или вэй'Брэйвин — Луч Звезды, королевский советник и около ста лет — бессменный Верховный Магистр Тефриана. Если принять во внимание, что за последние полвека Брэйвин не принял ни одного ученика, рассеянно думал Чен, то остаётся Каэрин — или Странствие. А Странствие опасно для Кружева Чар: на грани Пробуждения оно хрупкое, слабое, как новорожденное дитя. Многие ли отважатся рисковать Кружевом, чтобы выбрать Учителя по вкусу?

От широкого тракта, бегущего сквозь полоску необжитой местности в столицу, отделялась дорога вправо — она дугою огибала каменистые холмы Эдж, на бесплодных склонах которых беспорядочно набросаны были клочки низкого осинника вперемешку с зарослями колючей ароматной каменицы, да поблёскивали тонкими извилистыми нитями речушки, сбегающие в глубокие озёра во впадинах меж холмов. В чёрную масляную глубь такого озера долго смотрел, придержав коня, молодой всадник… оно лежало, казалось, совсем рядом — но и бесконечно далеко, в узкой расселине, куда отвесно обрывался край тропы. «Бездонное, бездушное, ледяное, — возникали отрывистые слова в его сознании, — тайна, холод и тьма, как ночное небо надо мною, как моя судьба… как душа вэй'Брэйвина, повелителя Тефриана». Минуя Бастер-Эдж вместе со столицей, королём Орвейлом из рода Тант и Верховным Магистром, он скакал сквозь ночную прохладу в Таднир — земли, укрытые от бурь и тревог Сумрака его собственным Полем. Таднир, край кустарников, мелких солоноватых озёр и красной глинистой почвы. Владения младшего из пяти Лучей Звезды Тефриана, Ченселина Тариса, Чар-Вэй двадцати двух лет от роду… Чен размышлял о будущем Джаэлла и двух других учеников, о всей Звезде и каждом Луче в отдельности, о своём недолгом детстве… и снова и снова — о человеке по имени Каэрин, который обучал его искусству слушать и сплетать мелодии Чар. На сей раз Судьба охранила его от сражения. Сегодня ему удалось. Что-то ждёт его в тумане грядущих дней?

Глава 5. Двое в начале пути

Доверие. Вот маме я доверял. И она ушла, бросив меня на съедение этому миру — прямо как в зубы семейке голодных биров. И зубы с тех пор трудятся без устали: старательно пережёвывают то, что от меня оставила её смерть. А есть ли там, что жевать? Камень, в который обратилось моё сердце? Бедные зубы, эдак суждено им сломаться, одному за другим, и всё без пользы: мёртвым камнем не наешься!

Доверие… Совсем надо спятить, чтоб Рыцарю доверять! А Рыцарь, который доверяет такому, как я? Вот кто действительно спятил! Думает, я покорно стану дожидаться расплаты за его «доброту»? Боги, кем он меня считает?! Или уверен, будто весь мир по их рыцарским законам живёт? Рыцари! Лгут, как и все люди. Только, похоже, сами себе. А я лгу другим. Интересно, это лучше или хуже?

Ах, мама, мама, как ты могла так поступить со мной?! Я любил тебя, мама, Лили… тебя одну! А ты, выходит, тоже мне лгала. Ни словечка о болезни своей не сказала. Я учил бы все слова твои наизусть, я задал бы тысячу вопросов… нет, я смотрел бы на тебя, мама. Не утомлял бы тебя глупой болтовнёй — только смотрел бы и слушал твой голос. Берёг бы каждый миг с тобой, как бесценное сокровище. А ты позволяла мне часами бродить одному, и даже в тот последний день… Ты лгала мне, мама, потому что я ребёнок, да? Мы отлично сыграли в твою игру — я ребёнок, а ты не умираешь!

___

Даже от ручья, звенящего о камни, слышался голос минелы. Не смолкает с рассвета, а сейчас уже полдень. Как струны не ранят его пальцев? А может, он и причиняет себе боль? Энтис вздохнул. Нет, боль его не остановит, если уж решил играть. Какой странный, сложный, невероятно гордый характер!

Если бы Энтиса Крис-Талена спросили, почему определение «упрямый глупыш» вдруг заменилось многозначительным «гордый», он вряд ли сумел бы отыскать ответ.

Вил молчал. Третий день открывал рот лишь для того, чтобы напиться (ел он редко и очень мало), и ещё для пения. Да и то не настоящего: он тихонько мурлыкал что-то, склонясь над минелой, и если там и были слова, они совершенно тонули в музыке. Но голос Вила, даже такой призрачный, был приятным добавлением к игре. Энтис попробовал перенести свои повседневные хлопоты поближе к музыканту, надеясь разобрать слова песен, но успеха не достиг: то ли его манёвры были замечены, то ли Вил устал петь, но он замолчал; остались только звуки минелы. Энтис не усмотрел тут дерзости и не обиделся, но почему-то загрустил. Быть может, именно под эту грусть в обрамлении нежных мелодий, льющихся со струн Лили, и потекли по новому руслу его мысли о спасённом им человеческом существе?

Существо не было грубым, не казалось глупым или неотёсанным. Напротив. Странно, но весь облик бродяжки-менестреля прямо-таки дышал утончённостью. Но внешность обманчива — а что внутри?

Сам Энтис с детства знал, что красив, но не придавал этому особого значения. Заботиться стоит о сердце, характере и знаниях, гибкости и сноровке ума и тела. И в последнюю очередь — о том, какое лицо ты видишь в зеркале. Ну да, потом это пригодится: какой-то девушке будет приятно смотреть на него, целовать и заниматься с ним тем, от чего у мужчин появляются дети. Но девушки — они ж когда ещё будут! А чаще от красоты ни толку, ни радости. Да и может ли доставлять радость нечто, тобою не заслуженное и от тебя почти не зависящее? Зато неприятности — ещё как. В детстве золотые локоны и большие серые глаза стоили ему не одной ночи горьких слёз, надёжно упрятанных под подушку: ну где сказано, что если лицом кто-то здорово смахивает на хорошенькую куколку, то и весь он вроде куклы — робкое, беспомощное, изнеженное создание, прямо созданное для насмешек?! Ни беспомощным, ни робким он отродясь не был, и доказать ошибочность такого мнения ему удалось очень быстро. Но вот способ «переубеждения» его в восторг не приводил. А пришлось. Из-за окаянной кукольной мордашки. А он-то тут при чём?! Не сам же он заранее так подгадал — родиться сыном вполне симпатичного отца и потрясающей, редкостной красавицы-матери. Могло бы быть и совсем другое лицо. Запросто.

Куда сложней решалась задача под названием «Вил». Совсем не решалась! Чем дольше он смотрел на Вила — тем больше загадок. Весь Вил, целиком, вместе со своей ненаглядной минелой Лили, был одной большущей загадкой! А ведь на первый взгляд всё просто: кому и идти в менестрели, как не такому вот хрупкому ребёнку с тонкими пальцами, ни для какой работы, кроме дёрганья струн, не пригодными?

«Он играет больше шести часов. Он сказал: я буду играть, пока не сотру пальцы до кости. Давиат! Я ничего не знаю о людях из-за Черты! Как мне проверить, чтобы не задеть его гордость? А если он не шутил? Неужели снова придётся бить его, чтобы вытрясти хоть крупицу здравого смысла?!

Менестрели — лживые ничтожные бездельники. И он такой? Беспомощный и безрассудный — да, возможно. Но не ничтожный. Отчего я уверен? Откуда взялось это ощущение, что его внешность в точности соответствует сути, и за красивым лицом скрывается утончённая, возвышенная душа?

Ну почему он так смотрит?! Будто я какая-то мелочь, не заслуживающая внимания. Неинтересный пустячок. Отчуждённо, высокомерно… пренебрежительно. И это высокомерие — тоже часть его души?»

Наконец он не выдержал: вскочил и с упрямо сжатыми губами направился к Вилу. Тот соизволил поднять голову не раньше, чем на корпус минелы упала тень. Ещё одну любезность — заговорить — он явно считал излишней. А Энтис терпеть не мог первым вступать в разговоры! «Жалко, здесь нет Кера! Вот кому легко подойти, и болтать о чём угодно, и задавать вопросы…»

— Ты долго играешь, — осторожно начал он. Чёрные глаза пристально сверкнули ему в лицо и тут же скромно прикрылись длинными ресницами.

— Я мешаю? Если не хочешь, я больше не стану.

Странно. Бессмысленно! Разве у него есть право распоряжаться чужим временем и желаниями?

— Если бы мне не нравилась музыка, я бы ушёл, — в замешательстве сказал он.

— Ты вернулся бы в свой Замок, если бы тебе не понравилось, как я играю?

— Что ты! — Энтис засмеялся, тут же оборвал смех и серьёзно заверил: — Конечно, нет. Я буду с тобой, пока не поправишься. Я имел в виду, если бы музыка была не по душе мне, я сходил бы к ручью, или на охоту, или… ну, куда-нибудь. Лес большой… Вил, — вырвалось у него, — почему ты так смотришь?

— Как? — спросил Вил, глядя на него в упор. Энтис смущённо уставился в траву.

— Проще запретить мне играть, — проронил бархатный голос, — чем убегать.

Энтис взволнованно покачал головой:

— Минела твоя, как я могу запрещать? И я люблю музыку, а ты хорошо играешь, очень хорошо!

— Спасибо. А мне показалось, ты чем-то недоволен. Ты с таким мрачным видом ко мне двинулся.

А я чуть в обморок не грохнулся с перепугу. Настало моё время, вот что я подумал. А знаешь, что я думаю теперь? Всё ещё впереди. Какого чёрта ты подошёл?! Не о музыке же собирался поболтать!

— Извини, — густо залился краской Энтис. — Я не хотел… Собственно, я… меня волновали твои руки.

— Руки? — искренне озадачился Вил. — А что с ними не так?

— Я боялся… ты говорил, что будешь играть для меня, пока не сотрёшь пальцы, но ты не должен…

Нет, Вил явно не желает ему помогать! Молчит и смотрит своими загадочными глазами!

— Мне этого не надо, — упавшим голосом закончил он.

Менестрель касался струн легко и нежно, словно ласкал зверюшку.

— Сам же сказал — музыку любишь.

— Да, но… Мне неприятно, если кому-то больно.

— Мне не больно, — жёстко отрезал Вил. — По-твоему, я сумасшедший? С чего мне такое вытворять?

Энтис не знал, куда деть глаза, и проклинал тот миг, когда решился ввязаться в этот дикий разговор.

— Вначале ты всё пытался встать, — пробормотал он, — когда надо было лежать. Словно не понимал.

Вил рассмеялся, опрокидывая все его представления об обидных словах и людях из-за Черты.

— Я и не понимал. От иного сна и дёрнешься, и закричишь. Ты думал, я играл тоже вроде как во сне?

— Ты не кричал, — уточнил Энтис. — Нет, не думал, ты ведь не спал. Но так долго… а ты обещал мне…

— Гляди. — Вил вытянул руки ладонями вверх. — Я не обещал, я пошутил. И вовсе не долго, я и целый день умею. — Он издал недобрый колючий смешок: — А если бы струны правда поранили мне пальцы?

— Тогда, — тихо сказал Энтис, — у меня появились бы основания просить тебя перестать.

Вил просвистел несколько сложных переливчатых нот.

— Просьбы, знаешь, не всегда выполняют. — Он снова посвистел. — Можно забрать минелу. А можно пару раз дать как следует, тоже хорошо помогает.

Энтис сжал зубы. Ни разу он не попадал в такие неприятные истории! Даже когда забыл расседлать Кусаку, и когда в десять лет принёс на танец стальной меч… «Вина уходит с искуплением». А где ему взять искупление сейчас?! Давиат, уж лучше уйти из конюшни, не расседлав взмокшую лошадь! «Ни от какого несчастного ремня мне так не хотелось плакать, как от его взгляда. Что происходит со мной?»

— У тебя открывались раны. — Он с трудом отрывал слова от языка. — Я объяснял, просил, но ты всё равно… Ты сам сказал — не понимал. Я был вынужден тебя ударить, но я не хотел, и это не было легко.

— Ясно. — На лице Вила можно было прочесть не больше, чем на пустой странице. — Ну, извини.

Энтис кивнул. Волосы растрепались, и он этому радовался: хоть за ними можно спрятаться.

— Мне играть? Или хочешь побыть в тишине?

— В тишине? — Энтис поднял голову, радуясь возможности сменить тему. — Её тут никогда не бывает, даже без музыки. А может, ты со мной ещё поговоришь? Тут много интересного, и не то чтоб я скучал, но… ты молчишь, и я словно совсем один. Я и деревья, а они… ну, другие. Далёкие. И всё в лесу живёт по их законам. А мы чужие. Нас терпят, пока не нарушим законов, но мы же их не знаем! Вообще-то я привык к молчанию и одиночеству, но быть одному здесь или в библиотеке — это совершенно разное.

Он подумал, что до неприличия много болтает. Но Вил вроде бы слушает, и сам же задал вопрос…

— Мне иногда казалось, что и ты часть леса. Часть этого чужого мира. Говоришь с ними, и пел ты для них, — он взглянул на кроны огромных вязов, — и они к тебе ближе, чем я. Странное чувство… правда?

Вил склонил голову, задумчиво рассматривая его лицо.

— Он живой, верно. Мы чужие, но не враги, пока не очень убиваем. Вот тебе и закон.

— Не убивать? — оживился Энтис. — Даже лес следует Заповедям! Когда-нибудь и все люди их примут.

Вил усмехнулся.

— Не убивать лишнее и не убивать совсем — большая разница. В лесу все убивают, и мы ведь тоже убиваем и едим: рыбу, зверей, растения. Чтобы выжить. Люди другие, им всегда мало необходимого. Поэтому их много, а лесов всё меньше. Видишь, он умеет нас терпеть. Принимает и многое дарит. А люди никогда не терпят. Если им кто мешает — не уймутся, пока не выбросят. И чёрта с два они что-то подарят просто так! Всё только для себя, для своих резонов. Лес щедрый, Энтис. А люди расчётливые и жадные. Не нужны им ваши Заповеди. Людям свойственно убивать, и никакой Орден этого не изменит.

Он заметил взмах, но не отдёрнулся, не пытался закрыть лицо. Щека горела. В голове мерно стучали по наковальне крохотные молоточки. Похоже, я и правда болен, отрешённо думал он, сквозь влажную пелену глядя на Рыцаря, лучше бы он не делал так снова, я потеряю сознание, если он ударит снова… Я должен понять, надо ли мне заплакать… поскорее, или это выйдет независимо от моих желаний.

— Всех в мире людей ты не знаешь! — Энтис пылал от негодования. — И смеешь такое о них говорить?!

Вил, ты идиот, каких Сумрак не видывал. Если он сделает это ещё раз, ещё десять раз, можешь сказать себе спасибо, ты заслужил. С кем ты тут растрепался? Трясины Тьмы, какой же я дурак. Только оттого, что он понял, чем были мои песни, чем был я сам… Дурак, дурак, дурак!

— Извини. — Он опустил глаза и сделал свой голос очень виноватым. — Я не хотел никого обидеть.

— Так думай перед тем, как болтать! Видишь, к чему приводят необдуманные слова? Он не хотел!

— Вижу, — покаянно вздохнул Вил. — Пожалуйста, не сердись. — И вкрадчиво предложил: — Хочешь, я спою по-настоящему, со словами? Если тебе не надоел я с моей минелой до смерти…

— Как музыка может надоесть! — Энтис рассмеялся. Вил растерянно думал, как же вести себя с тем, чьё настроение меняется столь стремительно, и сумеет ли он угадать, когда оно сменится вновь.

— А ты не устал? Вид у тебя не совсем здоровый. Тебе не петь, а отдохнуть сейчас надо.

Серые глаза смотрели на Вила с надеждой ребёнка, заметившего лакомство в руках матери:

— Мы ведь поговорим ещё? Ты не умолкнешь снова? Особенно вечером. Споёшь мне вечером, Вил? Я разведу огонь. Ты любишь смотреть на огонь во тьме?

— Да, очень, — пробормотал совершенно сбитый с толку Вил. И неожиданно для себя вдруг спросил: — А что ж ты сам-то молчал, если тебе тишина не нравилась?

Или я не стою твоего внимания, пока мне не больно? Или пока не ляпну что-то ужасное, ранящее твоё нежное сердечко, мой маленький Рыцарь? Похоже, получу я в обоих случаях одно: хорошую затрещину. Ох, защитят меня боги от забот деточек Ордена!

Энтис с нерешительной усмешкой повёл плечом:

— Ты был занят, на меня даже не смотрел. Ну с какой стати я бы вдруг полез к тебе с разговорами?

— Да отчего же нет? — удивился Вил. — И лез бы, ради Мерцания, я ж не умру от этого!

— Но тебе играть хотелось, а не меня развлекать. Я не люблю влезать в чужие мысли и занятия. Если кто-то хочет со мной поговорить, лучше пусть сам подойдёт. — Он скорчил забавную гримаску: — Лорд Мейджис полагает, что не лучше. Примерно раз в знак он мне об этом сообщает. Очень долго и иногда очень шумно… Но я же не могу взять и измениться, перестать быть собою! Даже если он прав.

— Лорд Мейджис? — Вил сощурился. — Он ведь главный, да? Если он тобой недоволен, он может… — он вспомнил о благоразумии и прикусил язык. Вряд ли это замечание пришлось бы Рыцарю по душе!

— Он не то чтобы недоволен. Скорее, беспокоится за меня. Говорит: ты человек, и надо с людьми жить, а не с бумагой исписанной да с лошадью.

Вил хихикнул.

— Но люди все разные! — в лице юноши появился сдержанный, но упрямый протест. — У каждого свой путь, Рыцарь он или нет. И не собираюсь я стирать свои черты и заново лепить себя по образцу, пусть и самому расчудесному! — он фыркнул. — Никому не было вреда от того, что я тратил время не на трёп, а на книги и лошадей! По крайней мере, лошадям нравилось. И он сам сказал, я готов к Посвящению!

— К чему? — переспросил Вил.

— К Посвящению Пути, — непонятно объяснил Энтис. — А Мейджис, когда прощался, назвал меня Лордом и сказал, что исход предсказуем. Значит, я был готов!

Вил наморщил лоб, пытаясь извлечь смысл из знакомых слов, сложенных в такие неясные фразы.

— Посвящение? Так ты не Рыцарь ещё? — он осёкся. — Ой… я лишнее болтаю, наверно?

— Ничуть, — заверил Энтис. — Я Рыцарь, но не Лорд до Посвящения Пути. Это испытание, его можно с пятнадцати лет проходить. Мы с Кером хотели в день рождения, мы в один день родились. Он-то точно прошёл. — Энтис усмехнулся: — Теперь не вылезает из белого плаща и сияет, когда его зовут Лордом.

— А если…

И тут до него дошло. Не всё, конечно, но главное…

— А ты свой день рожденья в лесу просидел. Со мною нянчился. А испытание?

— Потом, — безмятежно отозвался Энтис. — Это ведь не обязательно в день рождения.

— Но ты хотел! — Вил в полном недоумении покачал головой: — Зачем ты со мной-то связался? Думал, вернуться успеешь? А чего ж не вернулся?

— А тебя одного оставить? Когда ты даже встать не мог? Ты спросишь! Да я и не рассчитывал успеть.

— Но зачем тогда?!

— Минела бы разбилась, — просто сказал Энтис. — Она ждать не могла, и ты тоже. А если Посвящение подождёт, хуже никому не станет. — Он озабоченно сдвинул брови: — Тебе ещё рано вести такие долгие разговоры: ты побледнел, и руки у тебя дрожат. Ложись и спи, а я пойду рыбу ловить. — И улыбнулся, вставая: — Я так рад, что ты перестал молчать! Когда человек всё время молчит, ты о нём почти ничего не знаешь, и как с ним дружить? Намного проще стать друзьями, если разговаривать!

И ушёл. А потерявший дар речи Вил ошеломлённо смотрел ему вслед. Друзьями?! Он зажмурился. Слова, каких просто не могло быть, навязчиво бились в виски. Рассудка он лишился от колдовских голосов леса, этот мальчишка?! Он не мог говорить всерьёз! Рыцарь намерен стать другом менестреля?!

Пора уходить, смятённо думал Вил. От безумия надо убегать, или сам станешь его частью. Друг! Словцо, у которого много значений, и одно вполне подходит для ребёночка из Ордена. Но не для меня! Скорее я умру! Боги, я и умру, если это произойдёт. Я могу вынести боль, насмешки, любое унижение, но только не это! Я уйду ночью, трясины, я сумею уйти, или для меня всё кончено в мире Сумрака.

Он видел лицо Энтиса Крис-Талена, как наяву: серые глаза смотрят доверчиво и ясно, нет в них ни лжи, ни угрозы, ни намёка на скрытую ловушку… Что мне думать о тебе, Рыцарь?!

ГОРОД СИЭТЛ, ТЕРРА, ГОД 2210 ОТ РАЗГРАНИЧЕНИЯ

Джис просунулась в дверь, прижимая к груди книгу и вложив в неё палец вместо закладки. Прежде такое обращение с дорогими бумажными книгами то и дело приводило к столкновениям с родителями и обычно кончалось энергичным изыманием книги и «категорическими запретами» на повышенных тонах. Это длилось семь лет — с тех пор, как в три года она выучилась читать. Бедные папочка и мама отчаянно сражались за сохранность книг, а больше — за ускользающее меж пальцев право родителей на последнее слово. Она не принимала в битвах участия. Пережидала грозу и поступала по-своему. Как всегда. А потом на неё просто махнули рукой. Негласный компромисс между нею и легковозбудимыми источниками шумных неприятностей: она старается не попадаться им на глаза с заложенной пальцем книгой в руках, а они стараются не замечать её, если всё-таки по неосторожности попадётся. Честно.

— Лэй, как ты думаешь…

— Как правило, головой, — пробормотала старшая сестра. Её пальцы летали по клавиатуре, а взгляд был безнадёжно прикован к дисплею.

— Как ты думаешь, появление идентичных духовных сущностей в принципе возможно?

— М-м… То есть?

— Я вот читала: иногда абсолютно чужие люди похожи, как близнецы, гены почему-то совпадают. А может где-то быть человек, у которого душа — совершенно как моя?

— Теоретически может быть всё, что угодно. Зелёные человечки с Кессы, или солнце через пять секунд превратится в Сверхновую, или до мамы дойдёт, что мы уже не дети-ползунки. — Она наконец посмотрела на сестрёнку. — Между прочим, я работаю. Тут кто-то не видел собачки на двери?

— Я видела, — кротко осведомила её Джис. — Ты играешь. Могут быть две одинаковые души, Лэй?

Кроме роскошных золотисто-каштановых волос ниже талии, огромных зелёных глаз и независимого характера, Лаиса Тай в свои пятнадцать лет обладала счастливой способностью воспринимать мир с юмористической точки зрения. Иногда к «миру» она умела причислять и себя. Иногда она находила забавным даже поражение. Впрочем, весьма редко. И только в отношении тихони-Джиссианы.

— Я играла, — с обманчиво-нежной улыбкой признала она. — Шла на рекорд месяца. На пари, рыбка. Пять чистеньких миков, а теперь они мне улыбнулись. Спасибо тебе, сестрёнчик.

— А что с твоей стороны? — Джис озабоченно прищурилась. — Ты не потянешь, Лэй. Мама перейдёт на ультразвук, а папуля отправит твою кредитку в утилизатор.

— Я похожа на кретинку? — холодно осведомилась Лэйси и вывела на дисплей свёртку Вселенной в пятимерном пространстве. Вышло зрелищно: Джис даже ойкнула. — Рыбка, я никогда не спорю на материальные ценности. И тебе не советую. Просто я больше не капитан эскадрильи. Временно.

— Вау! — посочувствовала сестричка.

— Не плачь, детка. — Лэйси хищно улыбнулась. — Это ненадолго. Ник просто тактик с офигительной реакцией, а я — прирождённый лидер и стратег. Мы отыграем всё по новой, и его мики будут мои. И эскадрилья тоже. И ещё он купит нам с тобой по мороженому. В знак почтения и полной капитуляции.

Джиссиана, десятилетнее пухленькое создание в чёрных джинсах, обрезанных по колено, и чёрной маечке с портретом Тэйна, Рыцаря Отражений, восторженно хихикнула.

— А пронести тебя на руках через Заросли? А волосы в твой любимый зелёный цвет он перекрасит?

— Захочу, и перекрасит, — спокойно кивнула Лаиса. — Как миленький. Волосы — мелочь. Если я скажу, вся эскадрилья имплантирует моргалки в щёки, без шуток. Я ж говорю: я лидер. А у тебя смешной вопрос. Что такое «душа» — и в каком смысле одинаковые? И вообще, души… сказки для эмбрионов.

— Сама эмбрион. Кто б говорил о сказках! Я-то не лазаю ночами в фан-модах, как некоторые… Ладно, не душа. Псинэргоматрица в фазе псевдоконтинуального равновесия. Лучше?

— Душа приятней звучит. Да без разницы, как её обзывать, если о ней всё равно никто ни фига не знает. Может, кроме многомерных адептов. Зови хоть псином, хоть душой, хоть божьей искрой.

— Вот! — удовлетворённо кивнула Джис.

— Что — вот?

— Божья искра. — Она блеснула глазами. — Лэй, я не имею в виду характер, привычки, базовые нормы и всё такое. Это же как одежда. Разное время, разные страны, социальные структуры, религии всякие…

— Планеты и системы, — услужливо подсказала Лаиса. Джиссиана согласно тряхнула головой:

— Планеты, системы и галактики. Детские впечатления, друзья, друзья друзей, папочки и мамочки. Диски, книги, музыка, фан-моды с мечами, фан-моды о космических пиратах. У меня нет энерджера, но есть сестра, а кто-то один, зато три личных скиммера… Но есть же что-то ещё! Должно быть!

— Ещё? — отозвалась Лаиса. — Я слышала, один крутой многомерщик доказал: социум-временной контекст влияет на формирование псинэргоматрицы. Раньше думали, псин — штука стабильная. А он деформируется от контактов.

— Ха! А формулу деформации он вывел, твой многомерщик?

— Нет пока. У всех его объектов результаты здорово отличаются.

Джиссиана скривила губы в саркастической усмешке.

— Тоже мне открытие. Это ж очевидно! Лэй, тогда я права: псин и душа — разные вещи. Смотри: тело, разум, псин. А в самой серёдке — душа. И тот крутой спец её не нашёл и не загнал в формулы. Она-то и мешает ему выдать чистенькую теорию, потому что от неё и зависит тип деформации псина. И плевать ей на социоконтекст. Душа никогда не меняется, просто она есть, и всё. У каждого человека — своя. — Джис хихикнула: — Знаешь, где про неё было? В Дозвёздной сказке. Там был жутко злобный негодяй. Бессмертный. Ты его из плазмотрона, а он чихнул и дальше топает. А его смерть была спрятана в иглу: игла в яйце, яйцо в ларце, ларец ещё там где-то. Ну, местный герой находил ларец, ломал иглу, злодей умирал в конвульсиях под всеобщие радостные аплодисменты. Вот! Душой его и была иголка.

— Смерть? — скептически усмехнулась Лаиса.

— Это же сказка! — возмутилась Джис. — Конечно, смерть, если твою душу выковыряют и сломают! А все астральщики пишут одно и то же: что-то остаётся целостным на любой фазе рассеивания, что-то высвобождается с разными странными эффектами, и что-то потом собирает их обратно.

— Астральные эффекты — не наука, — заявила Лэйси. — Фантастика. В крайнем случае, философия. Их все пинают, кому не лень. Сказочки, вроде твоей иглы в ларце. Нашла кому верить.

— Вот-вот! То же самое говорили Тайгеру и Келлер, когда они опубликовали свои первые статьи по психосенсорике. Сказочки, фантастика, наркотический бред. А ещё раньше кричали про тёмные силы и жгли сенсов на кострах. Тоже мне фан-модер, а ещё с мечом ходит в домобильных конструктах! У тебя же там всюду магия. И там у людей есть души, ну так ведь?

— Это игра, — напомнила позабавленная столь бурным натиском Лаиса. — Во всех конструктах свои словечки. Вон у космобойщиков нуль-порталы и гиперпространства — ты же в них не веришь? Просто игровая символика. А там, где я хожу с мечом, колдовства не любят, детка. Там у нас в моде поединки чести, сталь против стали. А колдуны в большинстве своём плохие ребята.

— Потому что делают вас запросто, с вашими мечами и вашей честью!

— Потому что души-то у них хреновые. Свет и честь — Тьма и магия. Всегда. А честь — штука полезная. Нам ведь тоже приходится в магию лезть по мелочи. Только честь и спасает! Вроде ты рыцарь, а вроде чуточку и маг. Хочешь жить — умей вертеться! Эй, Джис, ты же не любишь фан-модов. Кто недавно аргументированно шумел на тему «виртуалки уводят от реальности»? Давай лучше вернёмся к душам.

Джиссиана стояла, сердито уставясь в пол, — воплощение разобиженного упрямства.

— Джис, кончай дуться. Ну ладно, ты читала работы астральщиков, а я только слышала краем уха. Ты думаешь, они нашли твои души — может, так и есть. Лучше ты скажи: если эта сверхсущность, душа, основа основ, у каждого своя и неповторимая — тогда что за вопрос об идентичности? Отпадает сразу.

— Нет, — оживилась Джис. — Вот я же читала, — она выставила перед собою книгу, как щит, — об этих близнецах. Но может, и с душами так бывает? Вроде бы совсем разные люди, ну ничегошеньки общего — происхождение, возраст, пол, жизненный опыт, всё-всё не совпадает! А души — одинаковые.

— Близнецы наизнанку, — с усмешкой резюмировала Лаиса. — Ну, вполне возможно.

— И я так думаю! — обрадовалась Джис. — А представь — его найти! Вот бы было интересно!

Она мечтательно вздохнула и с неожиданной печалью тихонько сказала:

— Он бы всё понимал. Без слов. А что не понимал бы — наверное, и не было бы важным. Может, я как раз и сумела бы отделить важное от неважного? — она крепко притиснула к груди книгу. — Мир такой огромный! Бесконечный — это же очень много. И думать, что посреди этой бесконечности я одна такая, совсем одна и навсегда… немножко страшно. Ладно, Лэй, я пойду. Отбивай обратно свою эскадрилью.

Глава 6. Орден и Вэй

ЗАМОК ЭВРИЛ

Кер нервно мерил шагами широкий коридор, устланный узорчатым янтарным ковром. Он пытался не оборачиваться поминутно на дверь, мимо которой уже третий час ходил туда-сюда, — и оборачивался то и дело. А дверь всё не открывалась. Проклятье… ну есть ли пытка хуже, чем ожидание?!

Дверь наконец растворилась. Кер кинулся к вышедшему мужчине:

— Милорд!

— Свет с тобою, Кер, — он, казалось, был чем-то озабочен и говорил несколько рассеянно. — Что тебе?

— Я с рассвета жду, милорд! — воскликнул мальчик почти с упрёком. — Мне надо с вами поговорить.

Талин вздохнул и провёл рукой по лицу. Выглядит утомлённым, думал Кер, значит, ночь снова была тяжёлой. На Талина часто нападали приступы бессонницы, и заснуть ему удавалось лишь под утро. Кер не раз делил с ним бессонные часы, пытаясь помочь другу: читал вслух, пересказывал содержание свитков из архивов, а иногда строки древних историй складывались в стихи, превращались в песни. Талин, наконец, засыпал, а Кер всё пел тихонько — вдруг хрупкий сон оборвётся, если он замолчит…

А теперь с утра пораньше примчался теребить неприятными вопросами измученного бессонницей человека! Он решительно отбросил угрызение совести. В конце концов, ему тоже нелегко. Не так-то просто отважиться прийти незваным и не просить даже — требовать беседы!

— Должен ли я куда-то пойти с тобой, или мы можем побеседовать у меня?

Мальчик облегчённо выдохнул. Боги, какой у него чудесный наставник! И самый настоящий друг.

— Где вам угодно, милорд. — Он вспомнил о возможности оказать маленькую любезность в ответ: — Я могу принести вам завтрак, милорд.

Кер не боялся показаться бестактным: Талин и прежде отлично совмещал трапезы с их разговорами. А леди Нете он не помешает — её уж больше недели в Замке нет.

— Встал с постели — и сразу бегом сюда? Стремительное ты существо, Кер!

— Почему вы знаете? — с интересом спросил мальчик.

— Пушинка у тебя в волосах, — усмехнулся его друг. — Составишь мне компанию?

— Потом успею. Простите, мне сейчас есть не хочется. Мне сходить на кухню, милорд?

Талин оглядел его задумчивым взором, взял за плечо и мягко подтолкнул в дверь. Гостиная явно свидетельствовала о ночи без сна: оплывшие свечи, исчёрканные листки бумаги и почти пустая бутыль на столе. Кер сочувственно улыбнулся. Ахрэйниен с видом покорности судьбе пожал плечами:

— Жара убивает сон наповал. А Нета решила навестить семью и не спешит назад; вот и некому меня убаюкивать сладким голоском и нежными ласками! — он изогнул губы в усмешке: — Займёшься выбором подруги — послушай доброго совета, поищи сироту! У Неты родичи повсюду: чтобы их повидать, она объезжает, по-моему, весь Тефриан. Да уберегут тебя боги от жены, столь привязанной к своей семье!

Кер вежливо улыбнулся. Выбор возлюбленной — дело очень интересное и важное, и в любое другое время он с благодарностью принял бы от старшего друга предложение обсудить эту тему поподробнее. Но не сейчас! Сейчас ему было не до любви, и не из-за женщины всю ночь он не мог сомкнуть глаз.

— Милорд… — он задержал дыхание. — Вы ведь беседовали с посланником, да? Вчера вечером?

Талин, разумеется, понимал: он не спросил бы, если б не знал. И его молчание ничего хорошего не обещало. Милой беседе друзей конец, думал Кер. Теперь мы вспомним, кто тут Лорд Круга, а кому меньше знака назад исполнилось пятнадцать… Ладно. Уж если начал — надо идти до конца.

— Милорд! — он встал на колени у ног наставника, стиснув руки: — Я не могу больше хватать обрывки слухов тут и там! У меня вчера Рик меч выбил, а ему и двенадцати нет. Ради Света, расскажите!

— А где же твёрдость, Карджелин? Ожидание и твёрдость. Ты не даёшь себе труда быть терпеливым.

— Какая, в трясины, твёрдость, когда… — он закусил губу. — Ох, простите, милорд.

— М-да. — Талин издал мрачный смешок. — Если дети выбивают мечи у Посвящённых, терпение уже не спасёт… Вот что, лорд Арайн, перестань вытирать штанами мой ковёр и сядь в кресло. Пей, — он протянул мальчику высокий серебряный кубок. — Ну как? На мой взгляд, весьма неплохо.

Юный Рыцарь кивнул, напряжённо вглядываясь в его лицо из-за кубка.

— Я сегодня и намеревался рассказать тебе. И не только я, и не тебе одному. Твоё волнение многие разделяют. Но я прошу тебя: не надо будоражить детей. Все, кто должен узнать, узнают. В своё время.

— Я умею молчать! — Кер негодующе сверкнул глазами. — Мне казалось, вы мой учитель, милорд.

— Извини. Я знаю, ты и без предупреждений способен вести себя осмотрительно. Я тоже в смятении, мальчик. Одна уж новость чего стоит — а теперь ещё слухи. Ну, и какие именно?

Кер с хмурым видом катал кубок в ладонях.

— В Каневаре некий вейлин тайно проник в Замок, — он судорожно глотнул, — и его убили. Простите, милорд, не спрашивайте, верю я или нет! — он криво усмехнулся: — Какая тут твёрдость, ради Мерцания!

— Понимаю, — мягко заверил Талин. — Вот и вся цена Закрытому Кругу! Да, его поймали в архивах, и он был Вэй. Но никто не собирался его убивать, глупого ребёнка!

— Ребёнок? — Кер сузил глаза и напрягся, как замерший в засаде тигрёнок.

— На вид ему было лет семнадцать. Он не назвал ни возраста, ни имени, ни Магистра. Сказал только, что имеет статус вейлина и действует для себя, и Звезда за ним не стоит.

— Разве это возможно? — глухо спросил у кубка Карджелин.

— Кто знает? — Талин передёрнул плечами под тонкой льняной рубашкой, вышитой золотой нитью. — Солгал, наверное. И наш, и каневарский Круг уверены: обращаться в Звезду бесполезно. Они нам ни черта не скажут. Кто, зачем и с чьего ведома… Ну, зачем — понятно. И спрашивать не надо!

— Великая Тайна?

— Великая Тайна! — Талин рассмеялся коротким злым смехом. — Ну, разумеется. Пчёлы летят на мёд…

— Что с ним сделали?

— Есть закон, как раз на такой случай. Вначале предлагают Выбор Черты: отвергнуть путь Звезды и принять опеку Ордена. Заповеди, Каноны… и Очищение.

— Очищение, — вопросительно повторил Кер, в упор глядя на бокал.

— Эллин. — Талин поморщился. — Тридцать. Конечно, не превращая всё в пытку. Важен сам выбор и ритуал, но не боль. Но он отказался. Затем Выбор Огня: призвать Звезду и переложить ответственность на них — со всеми вытекающими последствиями, — или показать своё мастерство Вэй. На костре.

— Вот о костре все и говорят! И это не пытка?! Орден не убивает?! Трясины Тьмы! Первая Заповедь! Огонь его убил, а на наших руках крови нет, мы же Рыцари, проклятье, мы…

Талин перегнулся через стол и с размаху ударил его по щеке. Серебряный кубок упал на пол. Густая пурпурная жидкость текла по одежде Кера, по жёлтому резному дереву, по белому меху, устилающему пол… Бледно-зелёные тигриные глаза прикрылись ресницами. Кер склонил голову и молчал.

Талин подошёл к мальчику, встал на колени рядом с ним и обеими ладонями сжал его виски.

— Прости. Когда начинаешь так кричать, самому трудно остановиться. Трясины, весь Орден в грязи от этих историй! Кер, настоящему Вэй костёр не опасен. Они умеют и без единого ожога стоять в огне, и исчезнуть оттуда… Но он же мог обойтись и без Чар. Если из гордости преувеличил своё мастерство, назвался вейлином, не имея на то права, — достаточно было сознаться. Его бы не сунули в костёр. Там и воду заранее приготовили, чтобы затушить огонь, если что-то пойдёт не так. Орден никого не убивает!

— Но его-то… — у Кера дёрнулась щека. — Он ведь умер?

Талин присел на подлокотник кресла и обнял мальчика за плечи.

— Он сразу выбрал костёр. Он смеялся. Огонь не касался его. А потом он вдруг закричал. И запылал, как факел. И исчез раньше, чем успели залить огонь. Но он был жив. Все слышали: в последний миг крик перешёл в песню. Значит, он сумел вернуть себе власть над Кружевом. Сумел спастись.

— Ну конечно, сумел! — Кер скривил губы. — Должен был суметь! А иначе мы всё-таки убили, и чем тогда искупать?! Распустить Орден? Сровнять Замки с землей? Милорд, мы же не знаем!

Он отвернулся, не очень успешно пытаясь спрятать от друга глаза, полные слёз. Талин вздохнул.

«Совсем ребёнок, — думал он. — Пылкий, смелый… откровенный. Слишком. И я был таким ребёнком — наивным, дерзким, уверенным, что Истина лишь одна, и мне она открыта, я же Рыцарь Света! Как мне быть с тобою, Кер? Отнять искренность и веру в обмен на безопасность? Или в трясины осторожность, и плачь, если тебе больно, и кричи всё, что думаешь, всем подряд… пока не крикнешь очень громко, и тебе не заткнут рот. Или научишься стискивать зубы — как я. Или… а не лучше ли было выбрать «или», чем бы ни обернулось?! И никогда мы не узнаем, остался ли Светлым наш Орден, убили мы или нет? Ах, Кер… ты всего-то не знаешь правды — и какое смятение бушует в твоём сердце! А я, мой мальчик, зашёл куда дальше: я уже не уверен, что правда — одна-единственная… и существует ли вообще? А если да — способны ли мы её постичь и жить с нею, зовём мы себя Рыцарями Света или как-то иначе?»

— Он мог умереть. Но ты не виноват, Кер. Тебя в Каневаре не было. Не тебе думать об искуплении. Ты просто будь Рыцарем. И ищи истину в Заповедях и своей душе, а не в делах прочих Рыцарей Света.

Он помедлил.

— В конце концов, Рыцарем можно быть и за Чертой. По сути, а не по названию. И плащ может быть не белым. И это, — он коснулся узора на руке мальчика, — не обязательно. Только Заповеди определяют, Рыцарь ты или нет. Слова порой скрывают смысл, которого ты не ждал и не увидел, они обманчивы. И в Заповедях главное — суть, а не слова. Если суть Заповедей живёт в твоём сердце, ты будешь Рыцарем всегда. В плаще или в рваных тряпках. В Замке или в грязном кабаке. Понимаешь, о чём я?

«То же самое сказал когда-то Феннел Крис-Тален. Лорд Трона, мой учитель, мой друг. И задал тот же вопрос. Что я ответил ему — «да, конечно»? И как часто думал с тех пор: нет, я не понимаю…»

— Н-не знаю, — протянул Кер, хмуря брови. — Я постараюсь понять, милорд. — Он прислонился щекой к плечу своего учителя и тяжело вздохнул. — Но вдруг такой человек придёт в наш Замок? И костёр ему сложат на нашем дворе? Его толкнёт в огонь гордость, отчаяние, Сила Чар. А что тогда делать мне?

ПУСТОШЬ МЕЖ ТАДНИРОМ И КАНЕВАРОМ: ТРЕМЯ ДНЯМИ РАНЬШЕ

За три часа напряжённой работы им удалось исцелить ожоги лишь на теле мальчика. Относительно ран на Кружеве Чар… наиболее подходящим им представлялось слово «невозможно».

Рослый широкоплечий мужчина лет сорока на вид, Этаррис Сальвье, по прозвищу Всадник-из-Бури, с силой потёр виски ладонями. Его ученик (бывший, похоже) спал в тени орешника, и даже сон Чар не мог стереть тень дикого ужаса ни с Кружева, ни с бледного лица. Несмотря на все их усилия!

— Вот! — Этаррис мрачно кивнул на юношу. — Видите, Эдрин? Тело в добром здравии — а Чар? Можем мы его вылечить? Вы у нас лучше всех; вы можете? Нет! И я не могу. Вот и вся цена искусству Звезды!

Двирт Эдрин молча пожал плечами и, склонясь к роднику, принялся ловить губами ледяную струю.

— И наш милый Орден осмеливается зваться Светлым! Рыцари не убивают, и цель их жизни — защита беспомощных людей от ужасных злобных Чар-Вэй! А сами запихивают ребёнка в костёр, и целых трое Лучей не в силах его исцелить! И они ещё обвиняют нас в жестокости к людям! Нас! Трясины Тьмы!

— Первая Заповедь говорит о жизни, — заметил третий, вставая с колен и заботливо отряхивая штаны от приставших стебельков и кусочков коры, — а жизнь они ему оставили, вэй’Этаррис. Он ведь жив.

— Ты склонен шутить, Ченселин? Отличный выбор времени и темы для шуток!

— Я не шучу, — спокойно возразил юный Магистр. — Они позволили мальчишке уйти от них живым.

— Позволили! — вознегодовал Сальвье. — О, Мерцание! Позволили!

Эдрин отвлёкся от созерцания небольшого камешка, подобранного из травы во время пылкой речи Этарриса, и обратил к нему задумчивый, неизменно безмятежный взор больших чёрных глаз.

— Это именно так, Тар. Он жив и сумел покинуть Тень — следовательно, смерти они ему не желали.

— Ему следует преисполниться глубокой благодарности? — ядовито осведомился Этаррис, пылающий гневом и явно не убеждённый. — А мне лично засвидетельствовать Лорду Трона Каневара, как я признателен за потрясающую доброту, проявленную Орденом к моему ученику? Редкое милосердие: пытать до потери рассудка, но зато сохранить жизнь! Всё в рамках Заповедей и в духе нежной любви к людям!

— Мы для Ордена не люди, — отозвался Ченселин. — Люди — в Тени Ордена. А за Чертой — животные и грязь. Мы попадаем в последнюю категорию. Стало быть, это действительно милосердие. Если слух мне не изменяет, его рассудок не разрушен. Нужно время и покой… и никакого огня. Знак-другой, и он поправится. Дети Вэй удивительно выносливы, — он холодно улыбнулся, — в противном случае наши ученики вряд ли добирались бы до Седьмой Ступени.

— Хм. — Этаррис кивнул. — А его Кружево, Чен? Хоть какие-то звуки ты слышишь?

Ченселин промолчал. Он мог поклясться, что видел призрак слезы на щеке Всадника-из-Бури… но, разумеется, самый остроглазый художник не нашёл бы в лице старшего из Лучей Звезды ни намёка на столь яркое проявление горя, как слёзы.

— Жаль, — бесстрастно заключил Этаррис. — Он был один из лучших за последние пять лет. Нелепая история. Ну, далее наша совместная работа бессмысленна. Благодарю, достойные лорды. Подозреваю, без вашей помощи, — смотрел он на Эдрина, — живым я бы его не застал.

Всадник-из-Бури опустился на колени рядом со своим учеником. Он двигался по-юношески легко; но вот его глаза — они были мрачными, и усталыми, и бесконечно далёкими от юности.

— Я добрался сюда лишь за секунду до вас, — Эдрин слегка пожал плечами. — И от меня почти не было толку, Тар. Я пятые сутки ношусь по моим деревням и сьеринам без единого часа сна. Люди как сговорились: все женщины решили одновременно родить, а все мужчины — заболеть, и весьма серьёзно. Я едва слышу Кружево, без шуток. Отдайте свою благодарность не мне, а вэй’Ченселину. Мои соболезнования, и до встречи.

И исчез, едва договорил, — с лёгкостью, заставляющей изрядно усомниться, что он действительно так утомлён, как уверял. Впрочем, столь изящный его нырок никого бы не удивил, даже будь он тяжело раненым и истекающим кровью: он был Великий Двирт, и этим всё сказано. Этаррис Сальвье, ставший Лучом именно той холодной зимой, когда крохотный мальчик по имени Двирт появился в доме его учителя, выразительно взглянул туда, где миг назад был Эдрин, и слабо усмехнулся.

— Если он вообще соизволил рассказать — значит, не спал куда больше, чем пять суток, — убеждённо заявил он. — Или у него там эпидемия чего-то гнусного, вроде красной чумы.

— Была, — негромко проронил Ченселин. — Уже нет.

— Иначе он не пришёл бы, — согласился Сальвье. — Чен… вэй’Ченселин. Двирт прав. А я не впервые в ярости забываю о хороших манерах. Надеюсь, ты примешь извинения?

Юноша, скрестив ноги, уселся возле него в траву.

— Извинений не надо, вэй’Этаррис. Я нисколько не задет, и зовите меня, ради Мерцанья, как вам нравится. Да и благодарить, в общем, не за что. Я просто первым его услышал. Тут нет особой заслуги.

Этаррис прищурился и кивнул; потом посмотрел на ученика, и его лицо окуталось тёмной дымкой.

— Когда-нибудь, — сказал Чен, — я привыкну. Наверное. Лет через двести, когда стану Верховным, а таких мальчишек передо мною пройдёт с десяток. Но понять — нет. Или то буду уже не я. В себе я пока совсем не вижу того, кем должен стать, чтобы уразуметь смысл их поступков, их логику, их души!

— И скажи спасибо, — проворчал Всадник-из-Бури. — Понять их — сделаться одним из них. Рыцарем.

Ченселин едва заметно поморщился.

— А это ему и предлагали. Принять Заповеди, войти в Тень Ордена и забыть о слиянии с Кружевами. Он отказался, само собой, — а кто из нас поступил бы иначе? — а милосердные Рыцари Света сунули его в огонь. И собрались вокруг — полюбоваться, как он будет гореть. Они видят Тьму в нашем влечении к мелодиям Чар — и сбежались к костру, чтобы послушать крики сжигаемого заживо ребёнка!

— Ты говоришь так, словно был там, — пробормотал Сальвье. И, встрепенувшись, сверкнул глазами из-под густых колючих бровей: — Чен? Ты… Проклятые трясины Тьмы!

Юноша молчал, непроницаемый и спокойный, скромно опустив длинные ресницы.

— Ты был ближе всех к Каневару. Ты нашёл его не здесь, Чен. Ты осмелился… прямо из костра?

Ченселин молчал.

— И они не заметили тебя?

— Я не стремился быть замеченным, — учтиво объяснил молодой человек. — Собственно, меня — того, что ощутим в Сумраке, — там не было. Не преувеличивайте моей отваги, милорд. Я не пришёл за ним в Орден, я всего лишь протянул ему руку. А он сумел ухватиться. Вот и всё.

— Легко сказать! — Этаррис выглядел, впервые на памяти Ченселина, совершенно выбитым из колеи. — «Вот и всё»! Ну-ну, мальчик… исключительно просто, по-твоему? Протянуть руку!

— Не просто, — признал Чен. — Совсем нет. Но он уже видел только огонь. У меня не было выбора.

— Но получилось же! — Сальвье оживился: расстроенный учитель уступил место учёному. — Кажется, и впрямь имело смысл сделать тебя Лучом. Ты молодец, малыш. Сам додумался, или Каэрин выучил?

Ченселин подарил ему быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. Этаррис понимающе кивнул:

— Это твоё, и ты не рвёшься кричать о подробностях на весь Тефриан.

— О чём тут кричать, милорд? Кто увидит призрак молнии на моих веках, когда гроза уже позади?

— А ты-то отлично всё разглядел, — уверенно подвёл итог Сальвье. — М-да, впечатляет. Войти в связку и нырнуть вместе — и то риск немалый. А дотянуться до человека через Поле и унести, когда ты сам в Сумраке, — это уже нечто из легенд. — Он задумчиво погладил подбородок. — Интересно, как подобные фокусы сказываются на состоянии Чар? Нет-нет, я не в упрёк. Но мне хотелось бы знать.

— Не я ли отнял у его Кружева голос? — Чен кивнул: — Я ждал вопроса. Нет, милорд. Когда я взял его из костра, оно уже не пело. Оставалось живым — да. Дышало, сплеталось с моим, или я просто выронил бы его в пути. Но после крика о помощи я ни ноты не слышал. — Он печально посмотрел на бывшего Чар-Вэй. — И не во мне дело. Это ужас. Вы ведь знаете не хуже меня. Наши нежные Рыцари, дети Света, сломали его душу и залили её страхом. Дразнили тенью свободы и выдёргивали надежду из пальцев, едва он начинал верить в реальность спасения. А потом был костёр. Вот так и убивают Чар.

— И ты всё слышал? — мрачно спросил Сальвье.

— Он рассказал. Бедный самоуверенный дурачок, решил поиграть в героя… Великая Тайна! Ловушка для глупых детей…

Впервые за пять лет Этаррис заметил на этом бесстрастном красивом лице признаки волнения.

— Что он говорил?

— Пересказ вряд ли улучшит вам настроение, милорд, если вы не любите описания пыток. В пытках им поистине нет равных. Вам случалось видеть кота, играющего с мышью? Каэрин мне как-то показал. Незабываемое зрелище. Весьма поучительное. Вот и они играли. Отпускали — и ловили. Свобода ценой лжи, унижения, измены… и затем Чар. Он тут всё твердил: «У них были спокойные глаза — спокойные, холодные. Им было интересно, просто интересно». Спокойные! — он позволил голосу слегка дрогнуть. — Я понимаю, у них не было причин волноваться. Отчего бы и не поразвлечься с глупенькой мышкой, коли она сама прыгнула в лапы? Интересно, легко, безопасно. Трясины Тьмы!

— Они Рыцари. — Этаррис пристально глядел в гневные чёрные глаза. — И Великая Тайна — реальность. Остановись. Ты не бог и не второй Певец. Мы не воюем с Орденом. Мы служим Тефриану.

Чен грациозно поднялся из травы, плотно заворачиваясь в чёрный с золотыми узорами плащ Луча.

— Нет, милорд, я не намерен развязывать ещё одну бесплодную войну. И последнего визита в Орден мне более чем хватило. Я не романтичный мальчик, — он холодно улыбнулся краем губ: — О чём, быть может, мне стоило бы сожалеть. Я Луч Звезды и помню, где моё место. До свидания.

Он ушёл в Кружево не менее изящно, чем Двирт, — Этаррис это отметил. Этаррис заслуженно слыл приверженцем старых традиций и горячо противился появлению в Звезде мальчишек, едва получивших статус Магистра (вроде Каэрина Трента, коему в год Избрания исполнилось тридцать). Когда же Лучом назвали недоучившегося питомца упомянутого Трента — самоуверенного ребёнка семнадцати лет от роду, — Всадник-из-Бури готов был оправдать своё звучное прозвище, в гневе разразившись грозою с громом и молниями на весь Тефриан. Целый год он приходил в ярость, стоило ему не увидеть, но даже и просто вспомнить лицо Ченселина! Но сейчас Этаррис с удивлением обнаружил, что его отношение к «нахальному щенку» претерпело коренные изменения.

Да, хоть он и вошёл в Звезду с необсохшим молоком на губах, этот мальчик с Шестой Ступени, не имеющий права претендовать даже на статус вейлина, — но, пожалуй, он ни разу не заставил их жалеть о столь опрометчивом выборе. Во всяком случае, он, Этаррис, приятно удивлён. Разумеется, он ожидал худшего. Все пять лет был уверен: мальчишка вот-вот выкинет номер, после которого останется только потихоньку убрать его из Звезды. И знаки, а то и годы стыдливо отводить глаза от незанятого трона в Зале Созвездия. Но мальчик-то оказался вполне неплох… да ладно, он просто хорош, очень хорош. Именно такой, каким подобает быть Лучу Звезды: блестящий, непроницаемый, неизменно уверенный в себе. И подлинный виртуоз в играх с Кружевами. И похоже, Избран он всё-таки честно, без всяких там хитростей и подтасовок. Вот и славно. Возраст возрастом, и мальчику бы, по чести, ходить сейчас в учениках; но уж коли он занял место в Звезде — лучше ему, Этаррису, признать за ним это право. Лучше воспринимать Ченселина не как нахального сопляка, пешку в чьих-то сложных играх, а как товарища, который ему нравится и на которого можно положиться. Ну, отныне так и будет. (Этаррис был человек обстоятельный и не любил менять однажды составленных мнений).

Всадник-из-Бури с сожалением выбросил Чена из головы (сожалел он потому, что только с Ченом было сегодня связано нечто интересное и приятное) и отдал всё внимание другому юноше, спящему в тени орешника крепким сном Чар. Тому, кто был учеником… был — ведь несчастный ребёнок по глупости нарвался на самое страшное, что мог представить Этаррис, за два с лишним столетия успевший всякого насмотреться. Разрушение Кружева. И тут ни его Учитель, ни все Магистры Звезды, вместе взятые, не могли ничего изменить: восстановить разорванное Кружево нельзя. Безрассудный поступок мальчика не заслуживает такого жестокого наказания… но что теперь говорить. Законы Чар безжалостны, им нет дела до желаний Этарриса Сальвье. А он и простил бы ученика (хоть и заявлял неоднократно: прощать подобных идиотских выходок ни в коем случае нельзя!), и взял бы обратно, только бы спасти его Дар… Всадник-из-Бури тяжело вздохнул, уткнул локти в колени и долго сидел, недвижимый, опустив лоб на сплетённые пальцы. В какой-то миг затянувшегося бездействия он вдруг понял, что отчаянно завидует двадцати двум годам Чена Тариса: будь он столь юным, он мог бы, по крайней мере, поплакать.

Глава 7. Неожиданности в Лойрене

Лес жил. Дышал. Говорил со мною… учил. Единственный, кто соглашался меня учить.

Я пел долго — и пело, пело Кружево Чар. Хрупкие, ускользающие, прекрасные мелодии… Всё время рядом — и невыносимо далеко. Никогда не убежать. Никогда не коснуться.

А потом снова пришла боль, и всё пылало, но я продолжал играть, а он смотрел и смотрел в сердце костра застывшим взором. Что было с ним — сон наяву, когда замираешь между явью и сумасшедшими полуночными грёзами, и всё призрачно, и ярко, и чудесно, и странно? Или это я своим пеньем толкнул его из твёрдого Сумрака в мерцающую зыбкость Кружев… как опять сделал с собой.

Так уже было: я пел, и вдруг мир таял — и вихрь мелодий Чар подхватывал меня и уносил, иногда на много часов, из Сумрака в Кружева. Восторг, всемогущество, счастье, плыву меж звёзд и сам я звезда в сияющем звонком тумане… А предвидеть я не умел и о причинах мог лишь гадать: сильное волнение, усталость или голод… или танец лепестков огня, звёздное небо и жутковатое волшебство леса вокруг двоих у костра. И всегда — мой голос. Ну и нелепо звучит: Вэй, весь во власти собственной силы Чар!

На какой же я песне уплыл? Утром спросить у него… ах нет, забыл. Утром-то меня тут уже не будет.

Я привстал на четвереньки и ждал, а боль текла в руки, как вода, и уходила в мох, тепло щекочущий ладони. Да, тело моё куда искусней разума! Оно-то умеет касаться Кружев. Немножечко. Только чтобы не верещать от боли под кнутом… Но это ж разве умение? Всё само делается, а я вроде и ни при чём. Вообще-то Вэй умеют и свои, и чужие хвори исцелять — но то настоящие вейлины Звезды. А я кто? Ни денег на обучение, ни такого таланта, чтоб ради него задаром взяли… Хватит! Грустно всё это, и что думать — только до слёз себя доводить. Не быть тебе вейлином, Вил. Бери лучше Лили и уходи.

Но где… я чуть не вскрикнул: в чехле её не было. Куда проклятый мальчишка дел Лили?! И зачем?.. Мерцанье! Я прижал ладонь к груди, так громко заколотилось сердце: Лили мирно устроилась под его рукой. Он спал на боку, обнимая мою минелу, как любимую подружку. Трясины Тьмы! А воровать я не умею, из-за глупых идей, которые мама… О, нет! Я больно прикусил губу: за такие мысли о маме! Она хотела, чтоб я не опускался до воровства, — и я пообещал. Она не просила бы обещанья, если б речь не шла о важном. А что важно для неё, с тем и её сын будет считаться, чего бы это ни стоило!

А сейчас это может мне стоить недёшево, если он проснётся. Во рту было сухо. Сердце провалилось в живот и прыгало там противным ледяным комочком. А зачем рисковать? Уйду завтра, от одного дня меня не убудет. И мне бы не торчать тут столбом, а с Рыцаря взять пример: лечь да сны поглядеть. Чем не удачная мысль?.. а родилась-то из страха. Самый обыкновенный страх за целость своей шкуры. Ну и что хуже — страх или дурацкая гордость, толкающая на риск? Тоже Рыцарь нашёлся — отступать, видите ли, не умеет! Забыл своё место, Вил? Запамятовал, что гордость и отвага менестрелям не по карману?

Я решил не быть идиотом и пойти поспать… и, наклонившись, сжал пальцы на грифе. И потянул.

___

… По лбу тёк ледяной пот и щипал глаза. Рыцарь повернулся на спину, широко разбросав руки, по-детски чмокнул губами и улыбнулся. Вил вздрогнул от этой улыбки, как от удара, и вдруг вспомнил весёленькую игру в трактире: ловить ртом монетки, а не поймаешь, с грязного пола ртом и подбирай… после того веселья его в Орден и занесло. Ну и что?! Он-то никого не мучает! И минелу не крадёт, а свою забирает, и нечего было хватать без спросу! И мальчишку не в бирьем логове бросает — вон, спит себе на травке, живой-здоровый! Подумаешь, улыбнулся доверчиво. Во сне как только ни улыбаются. И что ещё там ему снится, этому щенку из Ордена? Может, тот белый круг с двумя столбами!

Зло закусив губу, он отвернулся и бесшумно, как лесной зверь, скользнул в заросли орешника.

— Вил?

Если бы мог, он бы побежал. Он и хотел бежать! А не стоять, как камень, вцепившись в минелу!

— Я её взял, когда ты заснул, — голос Энтиса звучал виновато: — Мне хотелось попробовать… Ты сердишься?

Вил медленно повернулся.

— Я привык, что она рядом. Мне без неё не спится. — Он глотнул. — Не бери её ночью, пожалуйста.

— Конечно, — тихо сказал Энтис. — Прости.

Ох ты, какое несчастное лицо! Вил растерянно нахмурился. Понял? Нет, тогда бы он разозлился…

— Ты из-за Лили хотел уйти? — Энтис смотрел, как ждущий наказания ребёнок. — А теперь? Уйдёшь?

Проклятые трясины Тьмы!

— Уйти? Среди ночи-то по лесу лазить? Выдумал тоже. Охота руки-ноги в оврагах ломать. Песенка пришла, а сразу не спеть, так позабудешь. Не тут же бренчать да петь, тебе в уши.

Энтис радостно улыбнулся. Вил стиснул зубы. Трясины, куда бы деться?! Проклятье, проклятье…

— А мне тоже часто ночами не спалось. Столько звуков вокруг… как паутина, а ты прямо посерёдке.

— Страшно? — вкрадчиво спросил Вил.

— Почти, — серьёзно кивнул Энтис. — Я вставал и шёл к ручью. Знаешь, ночью вода тёплая! Плывёшь, а она переливается — серебром, золотом. Настоящее волшебство!

Интересно! Сказано-то с явным восхищением. А где ж презрение Ордена ко всему «волшебному»?

— Вода за день нагревается. — Он куснул губу. — Энтис… о чём я пел в конце, не помнишь?

Он бросил куртку в траву; не глядя на Рыцаря, пробормотал:

— Садись, что стоишь? — и улёгся боком, щекой на сложенные руки. Энтис присел на краешек куртки.

— Помню. Думаешь, я спал? Я слушал, просто глаза закрыл. Там была девушка с Вершины и юноша, который хотел сделаться Вэй. И шла Война Теней… Грустная история. И в ней много правды. Странно.

— Что странно? — ощетинился Вил. Он пел эту песню?! Ну и ну!

— Странные были законы до Войны Теней. Ну, вот им нельзя было жить вместе, потому что он был сын бедного ткача, а она — знатная леди. Неправильно, если деньги и древний род значат больше, чем любовь. Почему всё так плохо кончилось, Вил? Ведь она решилась с ним убежать, и щенка вылечили, и Властителю Тьмы она не поверила…

— И что ж тебе не нравится?

— Но Кардин же Властителя победил! И вейлином стал! И вдруг умер. Если бы в бою погиб, или когда леди Ливиэн из плена спасал… а он умер потом — и напрасно!

— Тебе его жалко? — спросил Вил, внимательно взглядывая ему в лицо.

— Конечно. — Энтис передёрнул плечом: — Но её — больше. Леди Ливиэн. Она ведь жизнь выбрала, да? Или я не понял конца? Она ушла к горным пикам, тонущим в облаках… это жизнь или смерть?

— Это одиночество, Энтис. — Вил помолчал. — Она говорила: каждый поймёт, как подскажет сердце.

— Она? — у Энтиса округлились глаза. — Леди Ливиэн?!

Вил усмехнулся сжатыми губами.

— Моя мама. Это она сочинила.

Он лёг на спину: так было больнее, но теперь он видел бледнеющие в предрассветном небе звёзды.

— Она умела складывать стихи и песни. Она была менестрелем, и отец тоже. Я и родился в гостинице на тракте. Хозяйка добрая попалась: помогала ей, дала лучшую комнату, одёжку мне шила. А её муж сделал заплечную люльку, вроде дорожной сумы, чтоб мама могла носить меня на спине, как поклажу. Мама говорила, та женщина просила её остаться. Петь и играть гостям за еду и платье для нас обоих, а потом выучить меня ремеслу, какое понравится. Хорошая она была. Мы как забредали в те края, всегда сразу к ней шли. А потом она умерла. — Вил вздохнул. — Мама о ней плакала…

— А почему она отказалась остаться? — нерешительно спросил Энтис.

— Из-за отца.

Звёзды расплылись, глаза защипало в уголках. Ни с кем он прежде… Он сглотнул и продолжал:

— Она пела в саду, и вдруг чей-то голос подхватил песню — так они и встретились. Она всегда хотела уйти из дому, повидать новые земли… Я про её семью ничего не знаю, — предупредил он неизбежный вопрос. — И про отца тоже. Она не рассказывала. Даже не знаю, как он умер. Одна монетка мне от него осталась. — Он тронул потускневший медный кружок на груди. — Мама всё шутила, что будет, как в сказках: исполнится мне семнадцать лет, и монетку случайно увидит лорд с Вершины, и окажусь я его внуком. Какой-нибудь непростой человек — придворный, а то и сам король.

— А может, она не шутила? Ты похож на лорда с Вершины.

Менестрель широко раскрыл глаза и звонко расхохотался.

— Ну ты и скажешь! Лорд! Ты просто маму не видел. Сроду бы за леди её не принял. Она тихая была, лёгкая, как одуванчик. И отец всю жизнь по дорогам прошатался. Какая уж тут Вершина! Похож… это в эллине вашем я был на лорда похож, когда меня кнутом лупили?

Энтис болезненно поморщился.

— Можешь смеяться, но ты куда больше похож на лорда, чем на менестреля! Правда, — признал он, — я никогда не видел менестрелей, кроме тебя. Ох, я тебя, случайно, не обидел?

Вил тряхнул головой и торопливо заговорил, убегая и прячась в слова, как дикий зверёк в чащу:

— Когда отец умер, мама решила вырастить его сына лучшим менестрелем в Тефриане. Потому она и ушла из той гостиницы. Она говорила, у меня лицо и голос совсем как у отца… Это он Лили сделал. Для мамы. Сам-то он больше любил флейты. Не для денег, а так, для весёлой дороги.

— А я тоже немножко умею на флейте, меня один конюх выучил. А папа… Он часто играл на клавесине. Только мне не нравилось его слушать.

— Почему? — мягко спросил Вил.

— От его музыки мне хотелось кричать. — Энтис тяжело вздохнул. — Клавесин рыдал под его руками. Стонал в смертной муке. Отец… был весёлый, часто смеялся и шутил… до пожара. Но и тогда не играл ничего, кроме мелодий боли и отчаяния. Я не мог их выносить. Сразу убегал.

Вил дрожал от утренней прохлады; рубашка стала влажной от росы, и раны на спине заныли. Энтис молча встал, принёс свой белый плащ и бросил ему на плечи. Вил замер на несколько секунд, а потом придвинулся вплотную к присевшему рядом мальчику и неловко накинул на него край плаща. Рыцарь признательно улыбнулся, прижался к нему и старательно укутал их обоих тёплой тканью.

— Я вырежу тебе флейту, хочешь? Я умею.

— Спасибо, — шепнул Энтис.

— А Лили ты бери, только не ночью. А днём — пожалуйста. Мне не жалко.

— Я всё равно играть не умею. Только струны тебе порчу, дёргаю их без толку. Лучше не надо.

Вилу было тепло… и так странно и хорошо — ожидать рассвета плечом к плечу под одним плащом…

— Я могу научить. Дело нехитрое. На флейте ещё и потруднее.

— Она же память… и вообще она тебе друг. Нельзя, чтобы её касались чужие руки.

— Если бы твои руки её вовремя не коснулись, нас с нею уже бы и не было.

— Почему? — Энтис озадаченно нахмурился: — Даже если б я не поймал Лили, ты-то остался бы жив!

Едва что-то началось, и я снова всё испортил! Вил закрыл глаза. Те звуки. Свист кнута. И вязкое чавканье — удар. И скрип зубов, я думал, они раскрошатся во рту…

— Остался бы, точно. До первой речки.

Рыцарь помолчал. Потом тревожно спросил:

— Надеюсь, ты снова шутишь? Тебе ведь не нравятся те, кто выбирает такой путь. Ты сам говорил.

А ты всегда говоришь именно то, что думаешь?

— Знаешь, — медленно произнёс Вил, — я себе тоже не очень-то нравлюсь. Без Лили я не стал бы жить.

— Но тогда ты отказался бы от того, во что веришь. Это почти как солгать.

— Я умею лгать.

Никудышный ты обманщик, Вил. В речах твоих вызова не больше, чем в писке мыши у кошки в когтях. Ты ещё прощенья у него попроси! Вот тебе и вызов. Вот тебе и игра в независимого и дерзкого…

— Я понимаю, — промолвил Энтис тихо и напряжённо. — Тебе надо уметь, да? Если тебе в песнях и рассказах приходится изображать других людей, показывать чувства, которые вовсе не твои?

— Врать, — беспощадно подсказал Вил. — Притворяться.

Энтис поморщился.

— Я менестрель. Ты ведь знал.

— Неважно. Ты мой друг, а с друзьями не притворяются.

Да, Вил мог с полным правом гордиться своим самообладанием: мир встал на дыбы и перевернулся, а он даже не вздрогнул. Сидел под тёплым плащом, обхватив колени руками, ровно дышал и ничем не выдавал бури, бушующей в сердце. Он даже сохранил способность думать… то есть, он очень надеялся.

— Это был чудесный вечер, — сказал Энтис. — Сон, сбывшийся наяву. Лес, костёр, звёзды и твой голос. Я забыл обо всём, когда ты пел ту балладу. Кто мы и где — всё ушло. Я видел Кардина, и Ливиэн, и её жестокого отца, и Властителя Тьмы, и даже щенка, и я… я словно был там. В песне. Был одним из них.

Я был прав, я утонул в переливах Чар и утащил его следом. Но почему он уплыл так легко? Не будь он Рыцарем, я был бы уверен, что и его слух ловит мелодии Кружев. И он… проклятье, он чувствует, как я! И он назвал меня другом. Трясины Тьмы, что мне делать с ним, что?!

— Кто же ты был? — без улыбки поинтересовался Вил. — Кардин, наверное? Или сьер Нэвис?

— Н-нет. — Энтис принуждённо усмехнулся, краснея: — Леди Ливиэн. Смешно, да?

Вилу смешно не было. Скорее уж, ему становилось немножечко страшно. Она… моя мама — и он?!

— Ничего тут смешного нет! — почти грубо отрезал он. — И ты человек, и она. И она умела сражаться, и смелая была… и потом, у неё тоже было что-то вроде заповедей. И она бы умерла, но не предала их.

— Оттого Властитель её и не победил, — серьёзно согласился Энтис. — Я сперва думал: странно, с чего бы мужчине делаться девушкой во сне? Но наши души похожи, поэтому я и понимал её. Верно?

— Ну… — у Вила вдруг сел голос. — Вроде того.

— Ох, ты устал, да? Ты мне пел полночи, а я и отдохнуть тебе не даю! — Рыцарь склонил голову, полным раскаяния взором заглядывая Вилу в лицо: — Извини. Должно быть, надоел я тебе ужасно? Вил, ты только ещё одно скажи, и я сразу отстану, честное слово! Почему твоя мама так завершила балладу? Зачем она убила Кардина и оставила Ливиэн с разбитым сердцем? Она их не любила?

Как много глубоких струн задевают твои вопросы! Вот и я когда-то… и те же слова!

— Не потому. Если песня живая, в ней всегда часть тебя. Мама после смерти отца её закончила. — Он помедлил. — Маленьким я был, она её пела. Не людям, а так… идём, и поёт тихонько. Я слов не разбирал, а музыку запомнил. Потом начали вместе выступать, а той песни всё нет и нет. Как-то я мотив напел и жду, что будет. А она так посмотрела… я даже испугался. А тут она запела. — Вил бросал отрывистые фразы, не глядя на мальчика из Ордена, разделившего с ним плащ и воспоминания. — Мама и отец, они очень любили друг друга. Отец умер, и Кардин умер вместе с ним. Она её никому не пела, кроме меня. И я сегодня… первый раз. Когда не один. С тех пор, как мамы не стало. — Он уже и не пытался заставить голос не дрожать. — Тебе приятно петь. Ты хорошо слушаешь. Ты умеешь понимать… — он нахмурился и сдержанно договорил: — Я рад, что она тебе понравилась. Могу потом ещё спеть, как захочешь.

— При звёздах, — вздохнул Энтис, свернулся клубочком на его куртке и закрыл глаза. Вил, лишённый существенной части своей постели, постоял над ним, едва не стуча зубами от предрассветного холода, потом прошёлся по мокрой траве, взял в охапку дорожный мешок, вышитую серебром куртку и прочие рыцарские одёжки, свалил под бок их обладателю — и ещё минут пять медлил, прежде чем лечь тоже.

«Я окончательно спятил, — думал Вил. — Что я делаю? А он что со мной сделает, когда проснётся?!» Он зябко вздрогнул и осторожно потянул на себя край широкого белого плаща. Дальше как-то получилось, что он прижался к спине Энтиса плечом… «Если и существует способ более надёжно влезть к человеку в постель, то я его не знаю», — с мрачной усмешкой подвёл он итог и закрыл глаза.

Впервые за всё время, проведённое на этой полянке в Лойренском лесу, в его снах не было эллина.

* * *

Он отключил монитор и удовлетворённо улыбнулся своему отражению в тёмном стекле. Поистине, лучшее творение этого мира! Так легко следить и направлять, не проделывая утомительных фокусов с сознанием, не глотая опасных напитков. И никакого риска. Обычный фан-мод, развлечение. Тысячи людей любят компьютерные игры. Только такой же, как он, мог бы понять. Но таких, как он, здесь нет.

А она, его мишень и главное оружие в предстоящем сражении… какой азартный игрок! Подлинный воин по природе — дерзкий, решительный, несгибаемый. Холодный разум и страстное сердце — именно то, что ему необходимо! Ни разу не разочаровала его, не сделала неверный шаг — всегда блистательная, всегда победитель. И непредсказуемая. По его лицу прошла тень. Непредсказуемая до сих пор. Взять последнюю игру — ведь у неё просто не могло быть ни малейших подозрений! Он её друг, он спасал ей жизнь, и не раз, — она должна бы полностью ему доверять. А чем она занималась сегодня? Крохотные, далеко не сразу замеченные им, на редкость искусные ловушки — вот цена её доверия! Если в жизни она не менее проницательна, чем в мире фан-мода… отлично, он предупреждён. А в итоге эта её черта (как и все её черты) будет работать на него. Она ключ к победе — и ключ почти у него в руках!

Он отвернулся от комма и встал, привычно подавив соблазн покрутиться на кресле, как на карусели. Эта игра никак не сочеталась с ролью, которую играл он сейчас, и ещё меньше — с тем, чем намеревался он стать; но коммы, погружение в мир фан-мода — всё это пробуждало в нём мальчишку, поражённого и беспредельно счастливого, каким он когда-то впервые сидел перед монитором. Он потянулся, разминая затёкшие после ночи у комма мышцы. Того мальчика давным-давно нет… и хорошо — он был слишком беспомощным, слишком наивным. Порывистый, не умеющий выжидать, по-детски прямолинейный. Невелика потеря. А теперь — теперь он сделал себя тем, кто способен пройти по волоску над бездной, пройти и достичь заветной цели. Только цель в нём и осталась от того юноши. Только её и требовалось оставить. Цель, да вот ещё привычка забавляться с крутящимся креслом…

Он сменил одежду: всю, от нижнего белья до куртки и брюк. Затем взял со стола плоскую бутылку с рубиновой жидкостью и заботливо упрятал во внутренний карман куртки. А через несколько секунд он стоял в другой комнате — тоже знакомой до мелочей, но совсем, совсем иной. Для начала, тут не было комма… ну, возразил он себе, зато рама его любимой картины — закат в дикой летней степи — целиком выточена из алого рубина, а на полотне поблёскивают нанесённые поверх масла рубиновые искорки. Там такая картина стоила бы целого состояния, и вряд ли он мог бы держать её в рабочем кабинете, не вызвав нежелательного внимания к своей персоне. А тут — она преспокойно висит на стене, и ничего, кроме восхищения (или зависти — у тех, кто и впрямь понимает толк в искусстве) не вызывает. И в том, и в другом образе жизни есть свои преимущества. Особенно (он сдержанно усмехнулся) — если в твоём распоряжении они оба. Он вынул драгоценную бутылку, наполнил бокал на треть и, выпив залпом, лёг на кушетку. Первая жертва в порядке и полностью подготовлена. Пора приглядеть за второй.

Глава 8. Проверка

Скользить в Кружевах… Волны мелодий качают в сплетениях Кружев, в тенях отражений. Звуки многокрасочны, узоры поют и благоухают, и я слышу, сливаясь, так много, так неистово… и так волнующе. Так соблазнительно.

И дальше, дальше, в глубину. От первого слоя, наполненного обрывками разговоров, нежностью, гневом и смехом; от сотен смазанных лиц, и каждое я успеваю видеть отчётливо, как в явном, осязаемом Сумраке. Люди кричат, люди зовут, люди жаждут, ликуют, страдают. Жизнь сумрачных образов, чувств и желаний…

И я не там. Не один из них, не часть их целого; мой путь — иная цельность. Грусть… ощущает тот я, что парит на крыльях огня, серебра, урагана. О, какой безграничный восторг… охватывает того меня, что выше, что глубже, за пределами Кружев — в океане их песен, их невесомой и непреодолимой красоты. Иные крылья, мой мглисто-серый веер, сотканный дождями и сном, сумеречной порой на грани явного и всего, что грезится нам… и грёзы эти неоспоримо реальны, как мой веер-крыло, как волны мелодий, как реален я сам — человек, Вэй-лорд, Луч Звезды; как реальна моя сумрачная плоть, лежащая там, вдали, в комнате, на рукотворном подобии меха тигров из дешских лесов.

«Ченселин».

Я ощущаю триединое движение. Серый веер закрывается столь медленно, что я чувствую каждую ноту и изгиб кружевных витков, ветер разбился на тончайшие лепестки, и я могу сосчитать их, осыпающие меня, и их миллионы. Серебряно-алый веер грозы схлопывается со свистом меча в атаке, и я вижу — осязаю — холод и смертельно опасный восторг освобождённой стали. И человек, что лежит на меховом покрывале, приподнимается, садится, встаёт. Всё одновременно.

Тот слой Поля, что соединяет наши образы и речи, преобразовался в подобие окна, более чем реального и зримого в Сумраке. Я опустился на колено, склоняя голову в жесте почтения — перед одним из двоих, за которыми я признавал право видеть меня коленопреклонённым и покорным.

По крайней мере — напоказ.

— Ваш свет озаряет мою душу, вэй’Брэйвин.

— И твой, ми тайфин. Оставь формальности. Ты нужен мне, и это срочно.

Я встал и выжидал, глядя его изображению в лицо. Насколько я мог судить, он видел меня неотчётливо: его глаза слегка прищуривались, всматриваясь в меня, а в едва заметном изгибе бровей я замечал — или так мне казалось — тень раздражения. Впрочем, казаться-то мне не могло, но вот причину я мог угадать неправильно. Да и правда, что столь необычного в нечёткой передаче облика, чтобы он открыто дал понять степень своего недовольства.

— Мне нырнуть к вам, милорд?

— Нет. Поправь верхние регистры, твой образ окутан каким-то серым туманом. Но это после; важнее то, что я прошу тебя сделать прямо сейчас. Садись на коня, мальчик мой, и отправляйся в Джалайн. Тихо. Без волн и мелодий.

«Я был там недавно», — едва не вырвалось у меня… и я почти не сомневался, что он ожидал этого.

— Не как Вэй, милорд? А цель?

— Сбор сведений. Проверка.

Тот Чен, что виден был в Сумраке, слегка скривил губы, почти неуловимой этой мимикой выражая досаду и капризный протест, звучавшие куда более явно в танце ало-серебряных крыльев, моей песни из Кружев, обнажающей меня перед ним — ту часть моей Чар, моей сущности, которую я считал разумным ему показывать. Но главное во мне, самое средоточие мелодии, я давно уже привык таить в призрачных струях, в том сером тумане, коим для него был сейчас окутан мой сумрачный, зримый облик.

А впрочем, я всегда допускал, что и скрытую суть видит он ясно, и все мои тайны лежат, нагие и незащищённые, на его ладонях.

— В таком случае я не должен наносить визиты учтивости Магистрам Джалайна?

— Надеюсь, ты не утонешь в трясине отчаяния, лишившись этого.

— Встречи с вэй’Каэрином не входят в список приятных событий для нас обоих. Он… не очень сдержан.

Моя брезгливая гримаса стала чуть заметнее. Даже не слыша его Чар, я был уверен: ему это нравится.

— Зато с твоим самообладанием мало кто из Звезды сравнится. Поэтому, ми тайфин, я и отправляю тебя туда. Это дело требует тонкости… во всех отношениях. Как в Поле, так и в делах Сумрака. Это шэн, даэн. — Его мягкая усмешка скрадывала сквозившую в голосе иронию. — Мы играем одну за другой партии шэн, и если падение камешков возможно предугадать и направить, используя песни Чар, то движения фигур — о, это уже иное искусство, тут правят законы Сумрака. И кто менее склонен применять силу разума, тот заранее побеждён.

— В недооценке противника меня никто ещё не мог упрекнуть.

— Бесспорно. Вот потому я и хочу, чтобы именно ты собрал эти данные для меня. Тебя не обманет ни видимость в Сумраке, ни тонкие гармоники Кружев. И полагаю, сам ты сумеешь остаться незамеченным.

— Это легко, милорд. Но что именно мне следует проверять?

— Поле, разумеется. Что ещё. Поле там ведёт себя странно, судя по последним отчётам из сьеринов. Если сведения об урожаях верны, а я не вижу пока причин в этом сомневаться, то расчёты экономистов с ними не совпадают. Расхождение совсем невелико, но больше, чем было прежде. К тому же, ходят слухи о каких-то сбоях климата, точечных смещениях влажности, что тотчас делает нестабильной дикую землю, если можно тут говорить о стабильности… а если учесть размеры дикой степи возле Джалайна, тревогу вызывает и крохотное изменение. Тем более — необъяснимое. Ты же понимаешь, о чём я говорю, Чен?

Я понимал. Магистры с помощью Поля устанавливали климатический режим, благоприятный для каждого края; однако диких земель, разделявших края, это не касалось — они были предоставлены сами себе, люди не жили там и заходить туда старались как можно реже: дикие земли были неуправляемы, опасны, и солнце там сводило с ума, выжигало и здоровье, и разум. А в год Холодной Зимы туда мог бы сунуться разве что жаждущий побыстрее свести счёты с Сумраком самоубийца.

Но без диких земель отлаженное до минуты, до луча света и капли дождя благоденствие Тефриана было бы невозможным. Постоянно перенаправляя воздушные потоки и ограничивая пропущенное тепло, наш незримый барьер мог поддерживать всю систему в равновесии лишь за счёт этих непригодных к жизни территорий между Краями — полос земли, хаотичным с виду, но тщательно выверенным узором пронизывающих Тефриан.

Но Поле укрывало и дикие земли. И должно было работать там столь же безотказно, как и в Краях. А для этого неизбежные погодные перепады следовало сглаживать, насколько возможно. Этим и занимались такие, как я, как мой бывший наставник и Всадник-из-Бури… все Магистры, и в особенности — Лучи. Более крепко и глубоко вплетённые в Поле. Сильнее прочих ощущающие его песни, его грани, любое его волнение. Но Каэрин был лучшим из нас. Что бы ни говорил о моих талантах Верховный, я-то знал себе цену. Никто из ныне живущих Магистров не мог сравниться в искусстве управления Полем с Каэрином Трентом. Быть может, не смог бы и сам вэй’Брэйвин.

Впрочем, об этом я запретил себе думать даже под прикрытием серого веера из снов, тумана и капель призрачного дождя. Думать вообще стоило с предельной осторожностью. Уж если он потребовал от меня полной тишины во владениях моего собственного Учителя, то каждая мысль, цвет настроения, каждая нота моей мелодии, которую сейчас я позволю ему услышать, может разочаровать его.

А пока я оставался в неведении, для чего же на самом деле Ченселин Тарис в качестве Луча настолько нужен ему, — было бы верхом глупости его разочаровывать.

И то, что я сам был свидетелем той внезапной бури среди тихого летнего дня в Джалайне, невероятно всё усложняло. Не говоря уж о том, что Каэрин солгал мне. Что бы он ни сделал — зачем бы ни сделал — он не мог утратить чувство реальности настолько, чтобы всерьёз пытаться мне лгать.

Я не сдерживал коня намеренно, но и не понукал: мне нужно было время подумать. И привычка моей дорогостоящей «вершинной» зверушки не перенапрягаться была тут мне на руку. В конце концов, Брэйвин не велел выполнить всё за пару дней и сломя голову мчаться обратно. Со сроками всё было понятно: знак спустя будет День Кораблей, а до того — Большой Совет, общее собрание Вершины и Звезды, где отчёты и понадобятся. И какую бы молнию с ясного неба ни запланировал Брэйвин — произойдёт это именно там.

И мне совершенно не нравилась мысль, что молния должна угодить в Каэрина. Как бы он ни обошёлся со мной, что бы ни натворил… Нет. В том-то и дело, что Каэрин просто не мог ничего «натворить» — ничего, что нарушило бы целостность Поля. К моим чувствам это отношения не имело. С детства зная, что буду Вэй, и почти не сомневаясь, что Магистром, я привык не создавать тесных связей с людьми и готовился в любой миг отодвинуть всё сумрачное и личное ради главного — сохранности Поля и Тефриана. Служить и защищать, как положено Чар-Вэй… но даже это — не для сумрачных целей. Честь и радости Вэй сосредоточены лишь в Мерцании, и наша гордость — в безупречности голосов наших Кружев.

Но Каэрин был не просто близким мне человеком. Магистра и ученика соединяло нечто большее, чем любая сумрачная связь… даже после того, как один из них публично разорвал её. Я знал его. Знал суть, истинный голос его узора, поющего в Кружевах. Это было первое в моей жизни бесспорное и абсолютное знание, его дар мне, когда он Пробудил и впустил меня, оживил мой слабый детский голосок, открыв всю красоту, сложность и тайну своей песни. Он вовсе не обязан был учить меня так. Я не знал ни одного Магистра, который использовал бы такую методику. Я сам её не использовал. Риск ни при чём, мелодии ученика это не могло повредить, и хотя мнения на сей счёт расходились, я-то знал точно: позволяя юному узору соединиться со своим, учитель не искажал и не ослаблял его, а в точности наоборот — делал сильнее, показывал свой путь, каждое различие между нами, и тем самым направлял меня, ничего не навязывая. Но я бы так не смог. Он слишком много отдал. И я вовсе не хотел бы стать для кого-то открытым настолько.

Но хотя эта «открытость» не сделала меня чтецом его помыслов и намерений, не помогла предвидеть его поступки и даже верно определить его ко мне отношение — одно я знал точно. Он никогда, ни при каких условиях не совершил бы того, что причинит вред Полю. Это творение Магистров древности, поразительное по своей сложности и разнообразию применений и за двадцать три века так до конца и не разгаданное, всегда восхищало его больше, чем что бы то ни было в Сумраке и Мерцании. Мне казалось иногда, что он отказался от всех видов сумрачной любви не потому, что не мог найти пару, а потому, что истинной его страстью было Поле, и в него он был влюблён так, что в его сердце не оставалось места для иной, более привычной влюблённости. Быть может, потому-то он с такой лёгкостью отказался и от своего ученика. В отличие от меня, Поле никогда бы ему не изменило. Пусть даже с виду… в партии шэн, в которой я не знал ставок и которую никогда не собирался играть.

Единственное, что выглядело удачным во всей этой невнятной истории, — странная проверка, которую Верховному зачем-то понадобилось провести, не требовала помощи Магистров и вообще каких-либо контактов с джалайнскими Вэй. Брэйвин знал, что делал, давая тайное задание обладателю редкого дара Тени: чтобы собрать нужные сведения, мне не надо было даже напрямую касаться Поля. Достаточно было идти по земле и впитывать её дыхание, слушать голоса растений и шёпот воздуха. А для людей, всех без исключения, я был просто странником — явлением хоть и нечастым, но не столь необычным, чтобы вызвать подозрение и обратиться к испытанному средству от любой угрозы, помехи и неприятности — вмешательству вейлина.

Вейлинов я умел слышать тоже. Не только их деяния, немедленно оставляющие след в ткани Поля, но их самих — образы-мелодии, пронизывающие сумрачный облик насквозь, средоточия сути, именуемые среди неслышащих «душами» или Тенями Чар. Когда-то, в детстве, я считал, что каждый Вэй умеет это; позже узнал, что обладаю талантом, доступным очень немногим — но и сейчас мне казалось, что уметь столь простую вещь должен каждый, и так было — наверняка… до Багровых Лет, в куда более счастливые дни Пяти Башен и Созведия Чар. Впрочем, счастливыми они могли лишь казаться такому, как я, не различающему свободно витающие вокруг и доступные каждому знания — и загадочное понятие счастья…

Путешествие в обличье не-Вэй поначалу мне даже нравилось. Я останавливался во всех джалайнских деревнях, в небольших аккуратных гостиницах, называя самое обычное и не западающее в память имя, а в ответ на вопросительные взоры хозяев (и непременной парочки местных жителей, болтавшихся рядом и изучавших чужака с подозрительным интересом) с готовностью излагал историю о дядюшке-кожевнике в Северине, который призвал меня к себе, дабы передать в наследство своё дело, чему я очень рад, да только дядюшка-то болен, протянет недолго, а хоть дело и знакомое, но переезд штука хлопотная, да и дядюшку жалко, хотя, конечно, есть чем гордиться, кому попало прибыльное дело не отдадут, да ведь и другие родичи имеются, а ну как примут нелюбезно, зависть она штука такая, самое сладкое вино от неё загорчит… На этом месте народ обычно начинал потихонечку от меня расползаться, почуяв, что иначе молодой путник, озабоченный своей персоной выше неба, будет говорить сутки напролёт без перерыва, было бы кому слушать. История была достаточно скучной и банальной, чтобы интерес ко мне угас начисто. А образ юноши из кожевников, да ещё и наследника преуспевающего дяди, вполне объяснял и моего вершинного коня, и простой с виду, но отнюдь не дешёвый наряд. Многие из вейлинов, уходя в странствия по стране, выбирали подчёркнуто бедную одежду, желая быть незаметными и не вызывать у неслышащих зависти к Звезде. Я мог бы, следуя их примеру, обойтись без кожаной куртки и тонкой выделки сапог, стоивших по меркам селян весьма немало; но путник достойного вида и направляющийся по делу — это совсем не то же самое, что пеший бродяга в заплатах. Изображая не-Вэй, я должен был стать тем, кто понятен, безобиден и не наводит на мысли об опасности — а потрёпанные бродяги были в любой деревне гостями нежеланными. Тем более, в богатом даже по тефрианским стандартам Джалайне.

Сведения о влажности, почве и грядущем урожае собирались быстро, но для полноты картины мне надо было проехать по каждой деревне, оценить каждый плодовый сад, каждое засеянное и отдыхающее поле, не пропустив ни одного, а это было занятие тоскливое и в общем-то, бесполезное: небольшие отклонения обычно стабилизировались сразу же — в частности, чтобы такой вот, как я, заезжий Магистр не обнаружил непорядка и не поднял шума. И Брэйвин это прекрасно понимал. Так зачем же он послал меня сюда?

Самым простым и безопасным было бы предположить, что ему и вправду нужны эти сведения, а я — тот, кто может собрать их незаметно, и Брэйвин знает меня достаточно хорошо, чтобы доверить такое дело: кропотливое и нелёгкое, особенно для того, кто не хотел бы испортить отношения со всеми Магистрами и вейлинами Джалайна разом — но из преданности ему или из страха, для которого имелись веские основания, сделал бы это. Хорошо бы ещё понять, в какое из моих побуждений верит он больше — страх или преданность. Будь на его месте я сам, вряд ли я полагался бы на верность того, кто скрыл его ложь и стал частью обмана. Но страх тех, кого мы держим в руках, довольно прочная гарантия послушания.

Из этих рассуждений плавно вытекал второй вариант: он проверяет меня. Моё мастерство Вэй-лорда или степень повиновения, ему лично или интересам Тефриана, а может, всё это вместе… и тогда, быть может, в день моего Испытания Звезды я ошибся куда сильнее, чем думал: не только сам я знаю, что Лучом стал нечестно, но знают и другие — остальные Лучи, кто-то из Магистров… или все они, отчего нет. Мне ведь с самого начала верилось с трудом, что замеченное мною, учеником, ребёнком, — не заметили эти опытные, могущественные люди, танцевавшие в Кружевах за много десятилетий до того, как я вообще родился.

И тогда, возможно, вся эта тёмная, туманная картина мира, которая соткалась вокруг меня в тот день, — совершенно неверна. И в общем-то, я не отказался бы в это поверить. Потому что это означало бы, что нет пугающей истории с подделанным итогом испытания: оно тогда лишь началось, но не завершено и по сей день продолжается. И Брэйвин вовсе не изобрёл способа закрыть взоры и слух Слышащих и не проделал это с невероятной дерзостью прямо в Башне, в тесной взаимосвязи с сильнейшими, протащив меня в Звезду с целью, которой я совершенно не понимал… Если всё это было лишь этапом моего испытания, то худший итог — что я проиграл его. И хотя мне вовсе не хотелось из-за этого умирать, но жить в мире, где Верховный Магистр наделён таким пугающим умением и вовсю его использует, зачем — неясно… нет, этого мне хотелось куда меньше, чем оказаться обманутым и мёртвым.

Тем более, что как ни посмотри, а обманутым я оказался всё равно, когда стал Лучом незаслуженно, и с того дня был готов в любой момент заплатить за это. Звезде или Брэйвину… или самому Полю, которое не волновали наши звания и степень почёта — ему были нужны только силы и талант. И не окажись у меня в нужный миг того или другого, Поле убило бы меня не в наказание, а просто за то, что я тот, кто я есть… точнее — не тот, кто ему, Полю, на моём месте требуется.

Но как бы мне ни хотелось принять эту версию и выдохнуть с облегчением — я не мог. Потому что для этого следовало поверить, что в игре участвовал Каэрин — а он не играл в тот день, и после на приёме, и тем более, когда я пришёл к нему, уверенный, что здесь-то мне нечего опасаться, а вместо ответов на вопросы и надежды на помощь получил обвинение в предательстве. Но нет, он не играл. Не смог бы. Такой гнев и горечь подделать было просто невозможно.

И здесь я невольно — и неизбежно — возвращался к третьему варианту. Каэрин. Он всегда, сколько помню, опасался Верховного, хотя причин я в детстве не понимал и списывал всё на соперничество между Магистрами, извечное выяснение, кто искуснее в Кружевах. Каэрин никогда не вступал в такие сражения, называя их сумрачной ерундой, пустой тратой времени, недостойной Магистров. Но я знал, что на деле он не был столь равнодушен к своей репутации, и слава «талантливейшего из Вэй Тефриана» грела его сердце — пусть разум учёного и душа Вэй и противились столь сумрачному удовольствию.

А что до Брэйвина, Верховного, — тот не любил его. И я снова не представлял причины. Но оказавшись с Брэйвином столь рядом — в Звезде и куда ближе, в тот миг, когда он подменил своим моё Кружево, — я не мог не узнать некоторых вещей, которых мне знать вовсе не следовало. Нет, я не думал, что Брэйвину нравится моя осведомлённость о том, как мало приязни он ощущает к прочим Магистрам — и к Каэрину в особенности. Всё, что я мог тогда сделать, — притвориться, что и сам я от милорда моего Магистра Каэрина не в восторге. И к счастью, милорд мой Магистр подыграл мне на славу, публично отшвырнув от себя… хотя весьма сомнительный вкус был у этого «счастья». Как и вообще у всей этой партии шэн под названием «Чен Тарис, Луч Звезды Тефриана».

И мне некуда было деться от мысли, что Верховный не хуже меня знал о том странном летнем дожде во владеньях Каэрина, а теперь задумал узнать подробности. Или же они были ему известны куда лучше, чем мне, и сейчас он увидел способ это использовать — против моего учителя, заменившего мне отца, и с моей помощью.

Глава 9. Путь Круга

Лето, как всегда, обрушилось на Тефриан в единый миг, решительным натиском горячего безветрия и синих звёздных ночей. Его вечный кошмар: он с детства плохо переносил жару, и сейчас валялся бы на смятой постели, обнажённый, обессиленный и ко всему безразличный, тоскливо глядя в потолок. Или ушёл бы в самый глубокий и пыльный подвал Замка и бесцельно бродил там, собирая паутину на волосы и одежду, меж огромных коробов, хранящих древние пергаменты, не раз уже переписанные для библиотеки. К исходу первой недели он кое-как привыкал к утомительной жаре, но и тогда сил хватало только на танцы с мечом и вялые полуночные верховые прогулки вместо прежних бешеных скачек во весь опор: Кусаку зной донимал не меньше, чем его, лошадка делалась капризной и ленивой.

Так было из года в год. Но сейчас — нет. Изменился ход времени, порядок вещей или он сам? Он не стонал от головной боли ночами и не ползал весь день, как муха в меду, — он жил, жил, чувствовал себя живым и счастливым! Энтис восхищался чудом… и почти не сомневался, что причиной чуда был Вил.

Вил пел ему ночи напролёт. Минела под искусными пальцами ликовала, рыдала, обнимала его душу и уносила ввысь, к звёздам, в Мерцание… Он задыхался и кусал губы, чтобы не кричать — от боли или восторга, не понимал, и сердце замирало, а рассудок шатался и тонул в туманном, нежном, запредельно прекрасном безумии. Вил толкнул его в мир звёздного света, ночных причудливых теней и загадочных звуков — дитя леса, посвящённый в его дикое волшебство; и он нырял в этот мир с головой, растворялся в нём, опьянённый, околдованный. «Вил» — словно гладкий камушек-янтарь на языке. «Вил. Мой друг».

Осколок песни замер в воздухе, тонким кинжалом резнув его по лицу. Глаза менестреля странно блеснули:

— Что с тобой?

— Я не знаю, — растерянно прошептал Энтис. — Ничего… Играй, играй же!

— Дай мне отдохнуть. — Вил отложил минелу и лёг, закинув руки за голову. — Тебе не нравится лето?

— Отчего ты решил?

— Не знаю. Мне показалось.

— Не нравилось. В Замке. Там летом тяжело.

«Там нет тебя. Нет лесных тайн и твоего голоса…»

— А мне хорошо, когда тепло. Зимой хуже. А холодной зимой и вовсе… — он поморщился и вздохнул.

— Вил, — Энтис потянул из мешка рукав жёлтой полотняной рубашки: — я хотел тебе… — на друга он не глядел; щёки пылали, — в подарок или за песни, как хочешь. Это очень мало, я знаю! Я тебя не обидел?

— Нет, — голос Вила звучал удивлённо. — Что тут обидного? Моя уж совсем рваная. — Он приподнялся, опираясь на локоть. — А откуда? Неужели с собою из Замка принёс?

…и разорву в клочки, как только исчезну с твоих глаз! Да скорее я умру, чем возьму подачку Ордена!

— Из Замка я не взял ничего, кроме тебя и твоей минелы. — Энтис чувствовал себя слегка пьяным и удивительно свободным; слова скользили легко и непринуждённо. — И меч. А плащ не мой, Мейджис мне свой отдал. Рыцарь должен вступать на Путь Круга налегке. Хорошо получилось. По-настоящему.

— А котелок и ложки? — Вил прикусил травинку. — И кружки? И мешок? Налегке!

Энтис рассмеялся.

— Что я, повар, ложки с собой таскать? — он фыркнул от смеха. — Я вышел на дорогу, а там торговец в Замок ехал, мы в тот день его и ждали. Вот я у него всё и взял: посуду, рубашку, ещё разные мелочи.

— Взял? — хмыкнул Вил. — Ах да. И денег он не спросил?

— Деньги? У Рыцаря на Пути? Ну, ты скажешь! А нож он мне даже лучше дал, чем я хотел. Такой славный человек оказался! И с вопросами не лез, и так охотно помог.

— Само собой, — пробормотал Вил. Ещё бы не охотно. Откажи-ка Рыцарю! Бедняга.

Разговор угас. Вил вроде задремал, но Энтис, глянув на него, заметил блеск глаз: Вил не спал, Вил смотрел в небо. Потом запела Лили — тихо, призрачно, нежно. Энтис лежал и слушал, и видел отца… и мать, красавицу из сказки, в дымчатых шелках и искрах топазов… он отвернулся и беззвучно заплакал. Пять лет он не позволял себе плакать о них, так давно их нет, а ему всё кажется — это случилось вчера… Минела горестно стонала. Энтис вдруг вспомнил, что друг потерял мать всего два года назад, привстал и нашарил в мешке флейту, подарок Вила. Он ни разу ещё не играл: слишком крохотным было его уменье рядом с ослепительным, как молния, талантом Вила Тиина. Но сейчас — можно.

Вначале Вил оставил минелу; потом подыграл. Энтис сбился и, краснея, опустил флейту на колени.

— Извини, — Вил улыбнулся. — Мелодия красивая, руки сами потянулись. А неплохо у тебя выходит.

Энтис просиял. Глаза у него, как звёзды… Вил колебался. Прямо хоть на ромашке гадай! А, ладно…

— Через неделю выйду на тракт, — он зевнул. — И сверну к реке. В деревнях летом скучно — выгодное дело. И всё лето пересижу в теньке у воды, в одуревших от жары деревушках, где я буду единственным развлечением, кроме ловли сонных мух и подглядывания за купающимися девчонками. А к осени буду в столице. Там живёт один старик, он делает лучшие в Тефриане минелы. И отца он учил. Надо у него запасных струн взять. А в столице есть осенний праздник — День Кораблей. Тогда на Яджанне с водой чудеса творятся: и цвет она меняет, и вверх плещется, и узоры из капелек складываются. На первом корабле король плывёт, а с Кружевами сам Верховный Магистр играет! Представь, ветер все корабли против течения погонит: и королевский, и любую лодчонку с тряпкой на мачте. Если не зевать, можно вверх по реке прокатиться, с королём заодно! А музыки будет! — он выразительно присвистнул. — В праздник всем плясать хочется, веселиться, пока кошельки не опустеют. Мама говорила, они с отцом были как-то на Дне Кораблей — и ушли богачами, и натанцевались досыта. Мы туда и шли, когда она…

Он осёкся и разразился таким хриплым кашлем, что Энтис в испуге подскочил:

— Ох, что с тобой?!

— Пылинка, наверное. — Вил хихикнул: — А кролик здорово испугался!

— Кролик? — озадачился Энтис.

— Ну, кролик… — Проболтался, трепач несчастный! А если он поймёт?! — Он в кустах сидел. Разве не слышал, как лапки по земле топотали? Да он так шумел, словно не кролик, а целый олень удирает!

— Я не слышал, — огорчённо вздохнул Энтис. — У тебя слух особенный, вот ты и поёшь так чудесно.

— Ерунда, слух и у тебя не хуже. Просто я часто в лесу ночую. Тут не только кроликов, а и букашек всяких слышать научишься, как они в траве бегают! А на Яджанне летом хорошо. Тут берег пологий, ровненько к воде спускается; а на той стороне он высокий, отвесный. И сплошь серебряные ивы — вроде стражей над Яджанной. Ягод — просто не поверишь: ложись под куст да рот открывай, и вмиг столько насыплется, сжевать не успеешь! Ещё там растёт травка, тёмник, так из неё вкусная штука получается, вроде сидра: надо кипятком заварить, потом время точно выдержать и остудить. И долго-долго можно во фляге хранить, она на жаре не портится. Это старуха одна отца научила. Перед смертью рассказала. Может, никто и не знает теперь, кроме меня. Травники свои тайны строго хранят, только детям отдают; редко бывает, чтоб к кому чужому семейный секрет ушёл. Видно, отец что-то очень важное для неё сделал. А может, детей не было, или поругалась с ними, а он ей приглянулся. А что такое Путь Круга?

Энтис моргнул от неожиданности: какое отношение имеет Путь Круга к Яджанне и напитку из трав? Впрочем, такие причудливые извивы в течении мыслей свойственны Вилу…

— Вообще-то, Путь Круга для Посвящённых. Но я сразу понял — это именно он. Рыцарь узнаёт о Пути, когда ощущает… влечение, жажду… и он уходит за Черту. И не вернётся, пока не завершится некий круг — на дорогах или в сердце. Путь Круга у всех разный, и длится иногда год, а то и несколько лет. А после него можно пройти Посвящение Меча. И стать Лордом Внешнего Круга.

— А ты какое посвящение пропустил?

— Первое, — усмехнулся Энтис. — Для детишек, которым хочется звать себя мужчинами. Посвящение Пути. Если пройдёшь, здесь, — он тронул запястье левой руки, — иглами рисуют узор. Говорят, никто не знает заранее, каким он будет, и в нём скрыт путь твой в Сумраке, от рожденья до последнего вздоха. У Кера наверняка вышло что-то бурное и стремительное! Он всегда любил всякие безрассудства и рывки.

— А ты не любишь безрассудных поступков и рывков?

— Нет. — Энтис поморщился. — Если рвёшься, не глядя, слишком легко кого-то растоптать случайно.

— А как же Путь Круга?

…и твой прыжок ко мне, и твоё Посвящение?!

Юный Рыцарь задумчиво пожал плечами:

— Я люблю скакать очень быстро. Так, что ветер бьёт в лицо, и обжигает, и свистит в ушах… Но я не налетаю на барьеры с закрытыми глазами. И не отпускаю поводьев.

— Никогда? — тихо спросил Вил, опуская ресницы.

Энтис покатал в ладонях флейту.

— Когда Лили падала, и я будто падал на всём скаку. То был рывок, но не безрассудный. Ни секунды.

— Тогда я ничем не обязан тебе, — помолчав, сказал Вил в сторону, в пушистые венчики цветов.

— Конечно. А разве я говорил о долгах?

— Я бы научил тебя играть на минеле. — Вил намотал на палец травинку. — Но мне надо успеть к реке до самой жары. Или она поймает меня на дороге среди травы — ни тени, ни воды поблизости.

— Понятно. — Энтис кивнул. — А ты уверен, что тебе не рано пускаться в путь?

— Я тебе кто, сьерина с Вершины? — хмыкнул Вил. — Я бы и вчера мог уйти. Я же привык. И шагать весь день, и потом петь всю ночь, и утром снова идти и отдыхать в дороге… Я же менестрель.

Мерцанье, ну и дурень ты, Вил! На кой чёрт тебе сдалось его убеждать?! Расхвастался, слушать тошно! Что дальше? Какую ещё приманку ты ему подбросишь?

— Не веришь? — с вызовом бросил он, глядя на Энтиса в упор. Тот удивлённо поднял брови:

— Я тебя вижу. Я давно понял, ты намного сильнее, чем кажется. — Он ленивым движением потянулся и серьёзно добавил: — И я тоже. Я только спать на ходу не умею. Давай отдохнём, а потом пойдём?

— Я не стану то и дело задерживаться из-за тебя, — сухо предупредил Вил. А это и впрямь дерзость. Здорово рискуешь, малыш! Но Энтис не рассердился и не осадил его. Кротко кивнул:

— Тебе не придётся. — И сладко зевнул, ложась: — Спокойной ночи, Вил.

— Спокойного утра! — нервно усмехнулся он. — Эй… а вдруг мы на День Кораблей не успеем? Я ведь буду всюду петь по дороге. Струны стоят дорого.

— Неважно, — пробормотал Энтис, не открывая глаз. — Зато Путь с тобой и Лили, и жара не в Замке. И река. Так хорошо! Главное, на Пути вдвоём… — и угасающий голос сменился ровным сонным дыханьем.

Вил лежал с ним рядом и не мог спать: мысли просто не помещались в голове, носились там, норовя с разлёту пробиться наружу… Воспоминания и планы. Прошлое и будущее. В настоящем он, похоже, совсем спятил: вместо того, чтоб мирно распрощаться с опасным своим спасителем, потратил кучу времени и слов, соблазняя его вместе идти в столицу. Ловил простодушного мальчика, как окуня на червяка, — речами, голосом, взглядом. Всё лето и кусочек осени — с Рыцарем! Что это, как не безумие?!

А может, у него и не было выбора? И его усилия увлечь Энтиса за собою — лишь попытка сохранить видимость свободы, отдать прежде, чем отнимут силой? Путь Круга… Энтис всё равно намеревался воротиться в Замок не раньше, чем завершит его. А кто может помешать Рыцарю в выборе дороги и попутчика? Уж точно, не какой-то несчастный менестрель, едва способный ноги передвигать после… Вил сжал кулаки, больно впившись ногтями в ладони. Ну конечно, у него нет выбора! И не было — с того проклятого момента, как его занесло за Черту! Но тогда почему, почему же я так… счастлив?

Глава 10. Взгляд в прошлое. Испытание

Я попробовал вздохнуть, и когда это получилось, едва поверил: такого не должно было произойти. Тот из «меня», кто был полностью открыт в Кружевах — и мне казалось, почти полностью растерзан, — издал лёгкий удивлённый всплеск потускневшего алого цвета. И попробовал заставить того меня, чьё тело, на вид абсолютно неживое, лежало в круге, открыть глаза.

Телу это почти удалось. Я видел слабое движение ресниц, блеск глаз из-под век. Хорошо. Отлично.

Безумие.

Что тут вообще произошло?

И что теперь делать мне?

Моё тихое, скрытое «я», моя суть, привычно затаившаяся в тумане и глубоких слоях мелодий, едва ли не выдавала себя, с трудом удерживаясь от режущей слух, хаотично мерцающей истерики. И я рискованно тратил все оставшиеся силы, чтобы не выпустить эту какофонию на первый слой, где обитал тот я, которого они, разумеется, видели.

Каэрин Трент, мой учитель. Магистр богатого края Джалайна, заслуженно прозванный самым талантливым Чар-Вэй Тефриана. Он смотрел на меня в упор — на меня-лежащего, но я не обманывался насчет истинного направления его не-сумрачного взгляда, и он, мягко говоря, не лучился восторгом и нежностью. Мой учитель был в ярости и не скрывал этого; вот только что — или кто — был истинной мишенью его ярости?

Этаррис Сальвье, прославленный Всадник-из-Бури, герой десятков сказаний и песен и старейший из Лучей, хотя никто, взглянув на этого могучего, крепкого мужчину, пышущего жизнью и силой как в Сумраке, так и в Мерцании, не назвал бы его старым. Ревнитель древних традиций и негласного этикета Чар-Вэй, обучивший десятки вейлинов и Магистров и чётко соблюдающий субординацию меж всеми перечисленными — и учениками, независимо от их таланта, — он взирал на меня, не сумрачного, а серебряно-алого из первого слоя, с явным неодобрением. Причём, надо отдать ему должное, выражение это обозначилось не сейчас, а с того момента, как я вообще в Зале Звезды появился.

И Двирт Эдрин, третий. Магистр угрюмого края гор и лесов Дафрейла, известного гибельными Топями и залежами изумрудов и рубинов, до которых добирались лишь очень немногие, и старожилам, бывалым старателям, везло ничуть не больше, чем зелёным новичкам и пришельцам… и ходили слухи, что именно Двирт, хозяин здешних мест, решает, кому открыть месторождение, — а ещё, что решает не он, а сами камни, с которыми он, единственный из Вэй, умеет говорить. И с ними только водит компанию, чураясь людей, животных и даже трав и деревьев, полагая их слишком шумными и болтливыми. Двирт Эдрин… загадочный, молчаливый человек, всегда далёкий, всегда в глубине Мерцания, недоступной слуху прочих, пусть даже Вэй и Магистров. Двирт Эдрин, сын великого древнего рода, и его имя тоже произносилось людьми Тефриана с неизменной прибавкой «Великий» — не в честь славных предков, а заработанной им самолично. Род Эдрин стоял у истоков Звезды, если верить легендам; и отголоски их кружев так глубоко пронизывали Поле, что сомневаться не приходилось: легенды не лгали, и Эдрины пели в Поле всегда, сколько оно существовало. Каэрин полагал, что кто-то из них принимал участие и в создании Поля. А в этом никто не разбирался лучше Каэрина… Великий Двирт не смотрел на меня вообще. И я почти не слышал его — ни сейчас, ни с самого начала. Не будь он тут во плоти, я всерьёз усомнился бы, что он тут находится — в зале, и в связке Лучей, и собственно в Сумраке.

И они, конечно же, просто не могли не видеть, что со мной сделали. Окружавшие меня трое Лучей — по определению искуснейшие Вэй Тефриана — обязаны были заметить, что совершил четвёртый. Верховный Магистр. Воплощение закона страны и Звёздной чести. Безупречный арбитр всех распрей внутри Звезды и облечённый абсолютным доверием короля Голос Вэй на вершинных советах. Я не был настолько наивным, чтобы верить в сияющую чистоту тех, что были всё-таки детьми Сумрака, несмотря на способность слушать песни Мерцания и танцевать в Кружевах… но всё же в его честности я никогда не сомневался, как и в честности прочих Магистров, и тем более — Лучей Звезды.

И сейчас я оставался живым только потому, что Луч и Верховный Магистр Тефриана вмешался в моё испытание и наперекор всем правилам завершил его. Соединил с моим, уже тающим, своё собственное кружево — причём даже сам я заметил это не сразу, поскольку он до ноты воспроизвёл мой узор, вливая в него тоненькой струйкой, невесомой и неслышной капелью, свою энергию.

И теперь я лежал — парил — скрывался в тенях глубоких мелодий, застыв от ужаса и лихорадочно пытаясь понять: что прямо сейчас мне сделать, чтобы в ближайшие несколько мгновений не умереть?

Я пустил свои мысли лететь так стремительно, что и сам едва успевал замечать их.

Если он думает, что я не заметил, но заметили все остальные, — то мне уже конец, и тревожиться не о чем. Потому что я до сего дня не сомневался: подделка чужого кружева невозможна, и в любом случае — незаконна в высшей степени, и наказанием будет смерть, причём наверняка долгая и мучительная. А раз этим занимается Верховный, не скрываясь от прочих Лучей, то в моих знаниях огромная дыра, и в Лучи я не гожусь однозначно. Не считая того, что испытание я не вытянул.

Но я заметил. Хотя это было отнюдь не просто, даже с моей довольно редкой чувствительностью к глубоким гармоникам. И если я сейчас заявлю это, то пусть не силу, но искусность мою в танце я уж точно докажу, и совсем не детскую искусность ученика, а вполне взрослый уровень, доступный не каждому Магистру.

Но если я ляпну на весь зал, что заметил тонкую, практически неощутимую подделку Верховным моей мелодии… а он вовсе не желает, чтобы те трое узнали об этом?

Тогда я не успею ничего ляпнуть — он прикончит меня за одно намерение.

Он может прикончить меня прямо сейчас — если мой тайный облик вовсе не столь скрыт, как мне кажется. Он сумел спеть моим голосом — тогда вполне вероятно, что он слышит и этого меня.

Но великий и несравненный Каэрин — мой наставник, второй отец и один из присутствующих здесь Лучей — этого облика несколько раз не услышал. А лучше его не способен слышать никто, даже сам Всадник-из-Бури прилюдно признавал это; а уж за три сотни лет, причём две — на месте Луча Звезды, он навидался всяких талантов.

Раз мою тайную суть не раскрыл Каэрин, то допустим, только допустим, что и Верховному это не под силу. И кстати, тому есть подтверждение: я ведь всё ещё жив, не так ли?

И тогда — чего же он от меня хочет?

Точнее, хочет ли он, чтобы я пребывал в неведении — или же чтобы я понимал?

Это и был самый главный вопрос. И моя жизнь зависела от того, не промахнусь ли я с ответом.

И полнейшее отсутствие каких-либо догадок, для чего ему вообще понадобилось всё это, здорово мне мешало. Ну правда, кто я такой, чтобы ради меня так подставляться? Рискуя положением и жизнью, находясь в связке с тремя Лучами, подделывать испытание какого-то мальчишки семнадцати лет, даже не вейлина формально, а простого ученика?

Вот об этом, Чен ми тайфин, тебе стоило задуматься в тот миг, когда он позвал на Испытание Лучей вышеуказанного семнадцатилетнего мальчишку, с иронией сообщил знакомый с детства — но сейчас, увы или к счастью, воображаемый — голос моего учителя.

Вы всегда правы, милорд мой Магистр… но только ответа вы мне не дали тогда, даже намёка на тень ответа, и мне пришлось искать его самому, отчего всё так и закончилось. Но я по-прежнему не знаю… и сейчас это уже неважно. Вы сами учили меня в первую очередь разбираться с угрозой, способной убить тебя здесь и сейчас, а уж потом, в безопасности, размышлять о первопричинах.

Итак, он пошёл на колоссальный риск, совершил преступление в присутствии всей, пока неполной, Звезды, чтобы Чен Тарис завершил её, став её частью. Зачем я ему на месте Луча — неясно, но нужен ли ему для этого человек, не способный понять, что его испытание подделано, и кем именно?

Вряд ли. Наверняка нет. Слабость ничего не стоит; лишь ради обретения силы Вэй готов рисковать.

А если ему нужна моя сила, то уж точно не чистая мощь, которой я похвастаться не могу, в чём он сегодня и убедился. Но не позволил ни погибнуть, ни уйти ни с чем, а вместо того — вошёл отражением в мой Узор. Значит, требуется ему моё умение танцевать в глубоких слоях Кружев. А оно невозможно без способности слышать тихие мелодии высших гармоник, и тем более — идеально различать все завитки и ноты собственной песни.

Все эти размышления заняли столько же времени, сколько потребовалось моему телу, чтобы сделать ещё вздох и поднять ресницы.

И я снял защитный покров с себя-третьего, себя в тумане… всего на сотую долю мига, чтобы коснуться столь же тихого и едва различимого эха того кружева, что оставалось возле меня, вокруг меня, во мне, пронизывая, изучая. И беззвучно для всех в мире, кроме него, и в надежде — в страхе — что беззвучно и для Каэрина, шепнул слова ученика, предназначенные лишь учителю:

— Вэй'Брэйвин, милорд мой Магистр. Моё кружево поёт созвучно с мелодией вашего сердца.

Глава 11. О сапогах и выборе пути

Лили, как всегда, ехала на плече Вила. А прочее нёс Энтис — к несказанному удивлению менестреля. Когда он запихивал одежду и утварь в кожаный мешок, ему и в голову не приходило ждать помощи от Рыцаря! Но едва стянул завязки, Энтис перехватил его руку и забросил мешок за спину; а потом сам и разбирал его, и укладывал — с таким видом, будто всю жизнь этим занимался. Ну и отлично, думал Вил. Милорд желает прислуживать менестрелю и таскать за ним тяжести? Пусть развлекается, ради Мерцания. Уж Вилу-то оно только на руку! Да и добро в мешке, уж коли на то пошло, Энтису и принадлежит.

Когда близился полдень, они забирались в тень у воды, обедали и до вечера дремали, а безоблачные ночи, светлые от звёзд, проводили в пути: ночи хоть чуточку прохладнее дней, идти всё ж полегче. А за час до рассвета поднимался лёгкий ветерок, звёзды окутывались бледной облачной вуалью, горячий воздух свежел, и лились, приятно щекоча кожу, тёплые струйки дождя. Это блаженство длилось совсем недолго, но короткий дождик успевал смочить пересохшую землю и освежить изнемогающие растения, а заодно — путников, бредущих сквозь Лойрен на северо-восток, к Трёхводному тракту, одной из самых старых дорог Тефриана, связывающей воедино девять крупных городов. Имя же своё тракт получил в далёкие времена, когда соединял три портовых города на трёх реках: бурной и нелёгкой для судоходства Калайд, полноводной Яджанне и широкой прежде, а нынче сильно обмелевшей Вайвин.

— Теперь Трёхводный тракт пересекает и реку Дан, — рассказывал Вил, — и Уэрру на юге. А зовётся по-прежнему. Забавно! Дороги растут, леса сменяются пашнями, а города — развалинами; реки мелеют, ручьи превращаются в реки, и на их берегах растут новые города… всё меняется. А слова — нет.

— Уходят и слова, — возразил Энтис. — Яджанна сперва звалась Яджен Ан’найэ, Мать Жизни на языке хиан-эле. На нём давным-давно не говорят. Всё, что от Сумрака, исчезнет в свой срок.

— Лишь Мерцание вечно, — прошептал Вил. И блеснул глазами: — Всё исчезнет — и Орден тоже?

— Люди умирают, — мягко сказал Энтис, — время обращает камни в пыль. Когда-нибудь стены Замков станут землёй и травой, но каждый человек примет Заповеди в сердце. Весь Тефриан будет как Орден.

Насмешливый ответ щекотал язык, но Вил молчал. Не от страха, просто… ну, он ведь правда верит! И для него важно… И вообще, не обязательно же над всякой смешной глупостью сразу смеяться?!

А кстати, как-то неловко он встал. И держится слишком уж прямо. И лицо старается прятать…

— Куда? — Вил широко зевнул, прикрыв рот ладонью.

— К ручью.

— Наполни фляжку, — протянул он, швыряя в друга упомянутым предметом. Энтис поймал (и чуть не выронил — совсем на него непохоже!) и ушёл в заросли. Уловка сработала: ему пришлось обернуться. И быстро. Что ж у него болит так сильно? Вил досадливо поморщился. Так и знал — без сюрпризов не обойдётся. Ну зачем, зачем он навязал себе на шею этого изнеженного ребёночка из Замка?!

Энтис вернулся, обнажённый до пояса, с облепившими лицо, шею и плечи мокрыми волосами, вода текла и с рубахи, висящей на руке. Пальцы стискивали флягу, словно та была скользкой, как масло; он кинул её Вилу и вытянулся на плаще. Вил сел рядом. Белый, будто Ивовую Деву повстречал. Трясины!

— Сам сапоги снимешь, или мне помочь?

Взгляд Рыцаря метнулся в сторону. По щекам медленно растекалась краска.

— С чего вдруг? Не надо.

— Надо, — заверил Вил и рывком стянул с него сапог. И, протяжно свистнув, уронил его в траву: он-то думал, ребёнок просто натёр пару мозолей — а тут такое, будто он долго-долго шёл в одних носках по острой гальке! И глядеть-то страшно, а представить, как бестолковый мальчишка попробует вот этим идти дальше… Вил стащил с него второй сапог и поспешно сглотнул, подавляя приступ тошноты.

— Промыть было нужно, — пробормотал он, избегая глядеть Рыцарю в лицо, — туда ж пыль набилась, шерстинки… Ты умыться-то догадался! И рубаху вон даже постирал!

— Я не был уверен, — чуть слышно сказал Энтис, — что смогу надеть их снова. Если увижу.

— И давно? — хмуро поинтересовался Вил.

— Ну… день. — Энтис приподнялся на локтях. — Это не имеет значения! Я всё равно пойду.

— По воздуху, да?! Тебя и так шатает, как иву в бурю! Ещё тар — и ляжешь в травку, как миленький, и вообще встать не сумеешь! Ползком двигаться будешь? Или босиком, по траве ядовитой да пыли?

— Ты босиком ходишь, — слабо возразил Энтис.

— Я всегда так хожу! Я привык!

— Я привыкну тоже.

— Ага. Самое время привыкать. Головой-то не только едят, ею и думать иногда стоит! Они ж у тебя для стремян, не для леса! Я из-за шпор не понял… ну, на верховых сапогах обычно шпоры.

— Ненавижу мучить животных, — процедил Энтис.

— А себя, значит, можно? Своя боль тебе нравится? Так нельзя вести себя в дороге! В Замке, может, оно и правильно, а тут не Замок! Дороги тебя жалеть не будут. Им плевать на твою гордость.

Рыцарь вскинул голову, явно желая возразить, но плотно сжал губы и вновь уставился в землю.

— Ты хоть разок представил, чем это кончится? И ещё молчал! Ждал, когда я сам замечу и спрошу?

— Я не хотел, чтобы ты заметил! — Энтис прикусил губу. — Ты задерживаться не собирался, ну и не придётся. Ты из-за меня ни дня не потеряешь. — Он глотнул. — Я вымою сапоги, они высохнут, и сразу пойдём. На мне любая царапина заживает мгновенно. Всё будет в порядке. Не волнуйся за меня.

Вил встал и потянулся всем телом. Спина ещё болела. Трясины, я никогда не был непоколебимым!

— Я за тебя не волнуюсь, — сообщил он. — Но мы вдвоём шли. И «не хотеть, чтоб заметил» — нечестно.

Энтис опустил глаза и выглядел покорным, виноватым и очень несчастным.

— И речи твои, прости, глупее некуда. Может, и мне тебя ударить, чтобы разум твой пробудить?

— Но… — его голос сорвался: — Ты не мой наставник и не Рыцарь! Ты не должен такое мне говорить!

— Извини. Я со знатными сьерами разговаривать не умею. — Вил ронял слова холодно и равнодушно. — Я помню своё место. Ты Рыцарь, я менестрель, и вместе мы не путешествуем. Прикажешь петь — буду, я ведь у тебя в долгу. Но приказать, чтобы я шёл с тобой дальше, ты не можешь.

— Нет у тебя никаких долгов! И я не приказываю… — он умоляюще смотрел на Вила: — Я задел твою гордость? Ну прости, я больше никогда так не сделаю!

Вот как? Больше никогда не ткнёшь меня носом в стену между нами, стоит мне на секунду о ней позабыть? Или больше никогда меня не ударишь? Моя гордость! Ха!

— У менестрелей не бывает гордости. Ну, я пойду. Людей позову из деревни, они тебя в Тень отвезут.

Энтис привстал на колени, опираясь рукой о корень.

— Давиат, как мне сказать, чтобы ты понял? Боль меня не остановит. Я растирал бёдра сильнее, когда учился скакать верхом. Всё это мелочи. Моё тело способно делать всё, что я пожелаю, я же Рыцарь!

— Я за тебя очень рад. Влезай хоть сейчас в свои сапоги и иди, куда хочешь. Но только без меня.

Взгляд Энтиса вызывал у него желание то ли грязно ругаться, то ли развернуться и уйти, быстро и не оглядываясь. Уйти немедленно, и в трясины все долги!

— Ладно, я сделал глупость. — Энтис казался струной, натянутой до предела. — И о наставнике я сказал неверно. Ты о дорогах знаешь намного больше, значит, я должен считать тебя наставником на Пути. И следовать твоим советам. Ты доволен?

Вил понятия не имел, доволен ли он. Собственно говоря, он вообще не знал, чего хочет. Зачем эта игра в ледяную надменность? Ведь он не такой! Ему никогда не хватало твёрдости, когда дело касалось других людей… и надменности за ним сроду не водилось. Откуда ей взяться в сердце менестреля? Как могла бы воспитать надменного сына его кроткая мама с её певучим голоском и печальной улыбкой?

Трясины, он же сам мальчишку с собой позвал! И говорил мерзким тоном обидные слова, глядел свысока… Кроме мамы, только этот Рыцарь и считал, что у него есть право на гордость… Отложил ради него Посвящение — и так и не спросил, какого чёрта он попёрся в Тень. Вот Вил бы непременно спросил!

— Не вставай, — велел он, поднимаясь. Энтис смотрел широко раскрытыми тревожными глазами. Вил насупился и ворчливо пояснил: — Мшанка летом ядовитая, а её тут полно. Лежи, а я за водой схожу.

— А ты ведь без обуви?

— Опасно, если яд в рану попадёт. Будет вроде как жрать тебя заживо, а леченье одно: выжечь, пока до кости не дошёл. А не успеешь — или ногу отрезать, или помирать в страшных мучениях.

Губы у Энтиса дрожали, что несколько портило впечатление от улыбки.

— А я уже собирался их снять и босиком идти. Выжечь… интересно, я сумел бы?

— Самому от себя кусок раскалённым ножом отрезать?! Ты что — Вэй? Умеешь тело своё не ощущать? Ты же сразу от боли сознание потеряешь! Обычным людям такие фокусы не под силу.

— Да, наверное. — По его лицу прошла тень. — А если бы я в неё влез, ты смог бы?

Вилу было очень неуютно под этим выжидающим взглядом. Почти так же неуютно, как стоять без одежды на площади в окружении кучи зрителей. Ну да, сейчас-то он одет, и его никто не бьёт, но…

— Откуда мне знать? Я не пробовал. Хочешь проверить — встань и пройдись.

— Спасибо. А ты видел, как это делают?

Вил закатал штанину на левой ноге и тронул пальцем сморщенное багровое пятнышко под коленом.

— Мне лет шесть было. Мама мне дала листья дрёмы пожевать, чтобы я боли не чувствовал. Сперва помогало, а потом… будто всюду огонь — внутри, снаружи. Дрёмы-то нельзя много, она больше не дала. Я так орал, в ушах звенело. И цеплялся за неё изо всех сил. Потом у неё все руки были в синяках. А она мне пела смешные песенки. Я тогда голос сорвал. Даже вспоминать страшно.

— Мне страшно и представить, — прошептал Энтис. — Прости. Мне не надо было спрашивать?

— Почему? Такие раны заживают, — Вил усмехнулся, — и шрамы остаются только на коже, не в сердце. Просто я мшанку на себе знаю. А тебя, видно, боги удержали, когда ты хотел по травке прогуляться!

— Да уж. — Энтис поёжился. — Хорошо, что я умею терпеть боль!

— Хорошо, что у меня есть глаза, — сухо поправил Вил. — Готов поспорить, ты бы и дня не протерпел. Ладно, спи. В такую жарищу самое милое дело в теньке поспать. — И со смешком уточнил: — Надеюсь, ты понял, что куда тебе ни захочется, придётся тоже как-нибудь потерпеть?

Спать он хотел, но не мог. Приподнялся на локте и скользил взглядом по крохотному кусочку леса вокруг: кроны деревьев над головой, трава и вещи в траве, кустики, усыпанные пушистыми лиловыми цветами. Если бы не страшная история Вила, он, конечно, встал бы и пошёл к этим кустикам. Поближе рассмотреть цветы, ощутить живую тёплую землю под босыми ногами… А был бы он тут один? Ох, как ему повезло! Странствовать с другом, который знает о мире больше тебя, — лучший подарок Судьбы!

Рука задрожала, мышцы превратились в кашу, и он упал в траву. А он-то думал, проклятая летняя болезнь осталась в Замке! А она и тут его поймала. В глазах цветные размытые пятна, голову разрывает боль… Давиат, а если Вил увидит?! Он набросил рубашку на лицо. Боль усилилась. Сильно сжал веки. Не помогло. Раньше иногда помогало… Он вцепился зубами в ткань и тихо застонал. Звук прорезал тишину, как острая сталь… или кнут… Слёзы затекали в уши, путались в волосах и убегали в густую траву. Ему казалось, они вымывают из головы боль, заливают огонь, рождённый летним солнцем. И, как всегда, он терзал себя сомнениями: ведь слёзы — недостойная Рыцаря слабость, верно ли радоваться такому спасению от боли? И вновь ему не хватило сил на эти мысли. И на то, чтобы не плакать, — тоже.

Боль выплюнула его раньше, чем обычно. Цветные пятна остались; ну и пусть. Слёзы впитались в ткань, а солнце вмиг её просушило. Он с трудом разжал занемевшие челюсти и улыбнулся: теперь Вил не заметит. И слава богам, ему не придётся объяснять! Повезло. А вот в другой раз… но волноваться о будущем бессмысленно. Может, другого раза и не будет, ведь и этот приступ порядком запоздал. А всё же наступил. Из-за сапог или жары? Или… не лги себе, ты уверен… не Сумрачная боль. Вил.

Сон был мутный, тревожный — барахтанье в густом мохнатом тумане меж забытьём и реальностью. Он попал в историю Вила: женщина пела тихо и нежно, и руки у неё в синяках от цепляющихся за них детских пальцев, а ребёнком был он — в ужасе смотрел, как раскалённый нож входит в его плоть, и не мог ни дёрнуться, ни вздохнуть. Потом боль ушла, появилась река, и он бежал к ней по траве босиком. И трава ощеривается ядовитыми зубами, рвёт мясо с костей, он падает и беспомощно позволяет заживо растерзать себя в кровавые клочья. Нет, не лес, а эллин, а он… Мерцание, почему на его руках кожаные петли? Он — в эллине?! И кнут со свистом взвивается над ним; а снизу, сквозь белые камни, прорастает хищная зубастая трава и вгрызается в его босые ноги. И он кричит, стонет, выдавливает сквозь зубы одно слово: Вил. Вил, умоляю, помоги мне! Я сделаю всё, что пожелаешь, только не оставляй меня!

___

Из-под рубашки на его лице раздавались стоны и тихие неразборчивые слова. Я осторожно касался влажной тряпочкой того, во что глупый ребёнок ухитрился превратить свои ноги, и злился, глядя на его сапоги: узкие носы, подмётки тоненькие, каблуки в два пальца — только и лазить в них по лесам!

И кто ж, спрашивается, запрещал ему другую обувку надеть?! Значит, всё правда: принял решение внезапно и пустился в путь, не готовясь и не раздумывая. В той самой одёжке, в которой прыгнул к Лили… И он не любит безрассудства?! Ушёл из дому без дорожного мешка, шляпы и фляги, в дурацких сапожках для верховой езды. Ушёл за три дня до своего Посвящения. И доверился первому встречному бродяге. Не безрассудный, ха! Лежит, неспособный встать и постоять за себя, вздрагивает и стонет в каком-то мрачном сне — и я могу преспокойно взять все его вещи, меч и рыцарский плащ и быстренько убраться в любой из уголков благословенного Тефриана. И что будет делать этот доверчивый ребёнок, проснувшись в одиночестве? Вспоминать мои байки о мшанке, не смея двинуться с места? Трясины!..

Я выстирал обрывки старой рубахи и смочил маслянистым розовым соком неситы. Я думал, Рыцарь подскочит с криком, а то и затрещин надаёт, не разобравшись со сна: несита лечит быстрей всякой иной травы, да только жжётся похлеще огня… он-то прекрасно без неё обошёлся, когда возился с моей спиной! Но он не заорал, не вскочил и даже не проснулся. Плохой у него сон, неправильный. Так люди спят, когда дрёмы нажуются, она всегда уносит в беспробудные яркие сны… Но он-то дрёмы не ел. Тут другое. Ох, только бы не солнечная лихорадка! Но мы шли в тени, пережидали самые жаркие часы в прохладе у воды, под густыми ветвями. С чего бы ему заболеть?

А если заболел — что мне с ним делать?

А если и нет, ему всё равно идти нельзя. Стоит ему влезть в свои сапожки-игрушки — и любуйся, как он сереет от боли, а тар-другой, и упадёт снова… Так не путешествуют! Дорога должна дарить радость, а не мучения! Терпеть боль ради важной цели, как герои баллад, — ещё куда ни шло. Но — просто так?

Странные они, Рыцари. И о богах говорят странно — словно имеют право ждать от них награды. А за что богам любить Орден? Взять ту же Деву Давиат — если она за Энтисом следит, каково ей сейчас? Ведь боги умеют ощущать чувства людей, как я ощущаю солнце, ветер, голод и жажду. Миленькие же ощущения даёт им Энтис! От тела идёт боль, а от души — глупое ослиное упрямство! Если все Рыцари такие, вряд ли они доставляют удовольствие бедным богам.

Впрочем, как и все люди. Рыцари — надменные и самоуверенные. А другие? Жадные, равнодушные, чем они лучше? А я сам? Веду себя так, будто нет у меня ни таланта, ни достоинства — один страх. Нет, не радую я богов. Разве что смешу иногда — если мысли и дела людские вообще могут их насмешить. А скорее всего, боги печалятся, глядя на людей. И стараются глядеть как можно реже.

Вот Лили хорошо — лежит себе спокойно на камушке… Только её я и возьму, когда уйду. Ну, ещё… рубашка, подарок Энтиса… Нет, не подарок! Он же сказал — плата за песни! Вместо денег, которых у мальчишки нет и которые я из-за него сроду не заработаю, с улиточной скоростью таскаясь с ним по лесу. И вообще, свою-то рубаху я ведь пустил на бинты? Для него же, не для себя! Выходит, не плата, а совершенно честный обмен (и хорошо, я ведь не за плату ему пел). Ни о каких подачках речи не идёт. И она не из Замка, и Энтису никогда не принадлежала и не нужна! Её я могу забрать.

А красть не стану. И не от страха, а из-за мамы. Она просила меня не воровать, вот я и не буду. Ему повезло, что у меня такая мама. Некоторым незаслуженно везёт.

— Ты дурак, — прошептал я. — Кинул мне свою жалость, как кость собаке, и решил, что купил меня с потрохами? Если тебе взбрело в голову видеть меня милым и ручным, то я буду мурлыкать всякий раз, как потянешься погладить? В трясины такую дружбу! Ты меня совсем не знаешь. А узнал бы — и конец лепету о друзьях! Я умею ластиться к тем, кто сильнее, и смеяться про себя. Моя жизнь полна грязи и притворства — значит, мне она и подходит. Разве не за это я был в вашем эллине?! Ты ж стоял рядом — первый прибежал поглазеть, как я буду дёргаться под кнутом и кричать! А я сыграл отлично, правда? И скулил у ног вашего Лорда Трона, и лизал ему руки и сапоги, был ничтожеством, как вы и хотели! А когда пожелали, был терпеливым. А потом тебе стало интересно поиграть со мной в другую игру? Ну, а мне твоих игр не надо! Я тебе никто. И никем не буду. И вместе нам делать нечего, Рыцарь. Никаких общих дорог. Никаких друзей. Я тебя не ненавижу, мне просто на тебя наплевать. Абсолютно. Прощай.

Флейта… она вдруг бросилась в глаза — флейта из тёмно-коричневого орешника на белом плаще. Сломать и бросить на плащ обломки? Он разговаривал с Лили… Нет, пусть флейта останется у него.

— На память! — я криво усмехнулся. — Запомнишь меня, верно?

И ушёл. Вот так просто, и никаких уловок, тонких манёвров и неприятных сцен. Я свистел; вокруг вились, щебеча, красногрудые зарянки. Солнце добиралось до меня сквозь листья… Ну и славно! Я-то от солнца не заболею, как неженки из Ордена, способные только болтать да храбриться!

И спасти тебе жизнь, малыш. И впервые после маминой смерти дать тебе почувствовать себя чистым, нужным, талантливым. И напомнить тебе, что такое безопасность, свобода и тепло.

— К чёрту! — птички с испуганным шумом разлетелись. — В трясины его заботу! Мне никто не нужен!

Солнце ехидно посмеивалось надо мной, стегая огненными лучами по лицу. Тропинка спряталась в траве — она тоже меня дразнила. Я поднял глаза: вязы, древние и молчаливые, надменно глядели сверху вниз. Осуждают? Скорее, нет им до меня никакого дела… Такие далёкие, вспомнил я, они терпят нас, пока не нарушим законов. Которых не знаем. Может, я нарушил закон, и Лойрен ведёт меня на казнь?

Вот сейчас он проснулся — а меня нет. И Лили тоже. И куртки.

Сейчас он уже знает, что я не вернусь. Он уже понял. Не мог не понять!

Или нет? Мерцанье, он же совсем ребёнок, с его доверчивыми глазами и бредом о дружбе! Конечно, он мог не понять. Лежит там, голодный и растерянный, и ждёт меня. А я всё дальше… Он боится леса. Он ощущает в нём чужую, равнодушную, властную жизнь. И эта грозная сила смыкается над ним…

С его детской логикой выходит, что я его предал…

Я споткнулся о корень и упал на колени. Голова кружилась: голод и сутки без сна брали своё. Я лёг лицом вниз; Лили скользнула с плеча под руку. «Я должен считать тебя наставником и следовать твоим советам». Проще говоря, «ты главный, приказывай — я подчиняюсь». Этого я и хотел? Напугать, унизить, бросить на колени? Совсем как в эллине, только наоборот. Тебе понравился вкус власти, Вил? А как насчёт тех ребят, что заставляли тебя ловить монетки ртом? А может, и ты ему кидал монетки? Отчего он то и дело краснел, и прятал глаза, и повторял: «Прости, извини, я тебя не обидел?» Приятно разрешить себе выглядеть оскорблённым, если наверняка услышишь извинения! А подбирать монетки с полу губами, Вил? Приятно быть гордым!

Он поверил тогда, что я не хотел уйти. Я рассказывал ему, как легко спутать лужайку с трясиной и угодить в капкан вместо кабана или оленя… Ох, чёрт, да он того гляди отправится спасать меня!

И я не найду его. Он заблудится, и я никогда его не найду. Мерцание! Так я собираюсь вернуться?

Трясины Тьмы, а разве у меня есть выбор?!

Я встал. Конечно, я знал дорогу. Однажды я потерялся в лесу, лет в пять. Долго блуждал, рыдая от страха, потом услышал мамин голос, быстренько вытер слёзы и прикинулся невозмутимым, и всё бы хорошо, но она так долго не улыбалась… Я никогда больше не терялся. До сего дня, Вил, правда?

Вокруг вились стайки мошкары, огненно-алые в лучах заходящего солнца; кроны деревьев пылали кровавым огнём заката. Разумом я знал — красиво. А сердцу почему-то было всё равно. Голова болела: её будто сжимали в тисках, всё сильнее и сильнее. Тиски, оковы… Что-то заставляет меня вернуться…

Не бежать. Ещё не хватает вылететь из кустов взлохмаченным, красным и запыхавшимся, словно за мною по пятам гонится бешеный бир! Я же гуляю, так? Гулял и забыл о времени, любуясь закатом. Он и без того мог заподозрить правду; а если я примчусь, сопя и задыхаясь…

Солнце сделалось густо-багровым и почти скрылось за листвой. Осталась пара шагов… а я стоял и бестолково гадал: успею или нет? А если там нет ни его, ни дорожного мешка, лишь трава примята под старым деревом с узловатыми корнями. И меж корней — флейта. Обломки.

И как я мог не понять, что давно слышу флейту? Он прислонился к вязу и играл, закрыв глаза; песня была незнакомой, и очень печальной, и удивительно подходила закату, жаркому безветрию, тишине и мальчику, затерянному в вечернем лесу. Тихая песня грусти, одиночества и тающей надежды.

Я гадал, окликнуть или хрустнуть сучком, и тут руки с флейтой упали на колени, и глаза открылись. Глядели вдаль, в небеса, в Мерцание… и на меня. И он весь будто бы засветился мягким волшебным светом.

— Ты быстро вернулся. А я думал, всю ночь мне ждать.

— Ночь? — тупо повторил я, уставясь на флейту… лишь бы не в эти глаза!

— Ты же взял куртку. Я решил, что ты хочешь побыть один. Я дома часто так убегал и гулял ночами.

— Не страшно тебе было? — вырвалось у меня.

— Ну, на меня тут никто не нападал. Только бессонница. Я начал играть… Ты слышал?

Я опустился в траву, скрестив ноги, и свалил в кучу одёжки, минелу и фляжку.

— Ты хорошо играл. Лес, и ожидание, и умирающий закат. Ты же сам придумал? Мне понравилось.

Его глаза сияли так, что больно было смотреть. Как на солнце — до слёз.

— Я играл и представлял: вот я открою глаза, а ты тут. И вдруг — получилось! Прямо как в сказке.

— В сон потянуло, — я с усмешкой пожал плечами: — И в животе слишком пусто для ночных прогулок. Одна музыка и была: кишка на кишке вальс играла, хоть подпевай.

Он засмеялся.

— А я сегодня впервые в жизни голод почувствовал по-настоящему. Ну, обычно как: проголодался — поел. А тут до меня вдруг дошло: есть-то нечего. И спать не могу. Одна флейта остаётся. Интересно.

— В голоде интересного мало.

— Во всём новом есть интересное, — задумчиво возразил он. — Кто знает, что ждёт меня впереди?

— И хорошо. От таких знаний счастливей не станешь. И зачем самому напрашиваться на боль?

Он серьёзно покачал головой:

— Ты всегда делаешь это сам. Ты можешь прийти лишь к тому, к чему шёл. Мне боль не нужна, но мы с ней встречаемся, от неё не убежать. Как от смерти: я её не ищу, но она же наступит.

— Её-то ты не называешь «интересной»!

— Почему? — он удивлённо вскинул брови: — Я о ней много думаю. Какой окажется вторая жизнь и будет ли хоть чуточку «жизнью»… Ну да, всякому знанию свой срок. Я не пытаюсь поторопить Судьбу. Просто не хочу быть пушинкой на ветру. Мне нравится видеть, что меня ждёт, даже если плохое. Отец говорил: рисковать не глупо, а зачастую необходимо; а вот идти на верный проигрыш — и правда глупо. Если точно знаешь, что сил не хватит, а всё равно лезешь в драку. Если идёшь прямо в болото.

— А если идёшь, стирая ноги, и тебе больно, и всё-таки идёшь и идёшь?

Он нахмурился и посмотрел мимо меня.

— Мне сил хватало.

— До поры до времени. А потом сидишь тут и шагу сделать не можешь.

— Я могу! — серые глаза горячо сверкали. — Ты мне запретил, но я могу! Хоть сейчас. Проверь!

— Делать мне нечего, только тебя проверять.

— Что? — он растерянно тряхнул головой: — Ну, ладно. Завтра. Ведь завтра всё равно придётся.

— Не завтра. И не в твоих глупых сапожках. Босиком пойдёшь, когда ноги заживут. Через недельку.

— Ты же спешил!

— А теперь не спешу. Доспешились. Теперь лежи, отсыпайся и играй на флейте.

Он с несчастным видом смотрел в траву.

— Я не понимаю. Я никогда не лгу, и мне всегда верили… — он беспомощно дёрнул плечом: — Ты не придаёшь значения словам и не позволяешь доказать. Как я должен поступить, чтобы ты поверил?

Я потянулся и зевнул.

— Я верю. Через сколько таров ты свалишься, другой разговор. А плюнешь на боль и пойдёшь — да.

У него просветлело лицо. Он облегчённо вздохнул:

— Конечно! И никуда я не свалюсь! Сапоги растянутся, а ноги привыкнут. Так пойдём завтра?

— Нет.

Он открыл рот. Закрыл. Закусил губу. Потом несколько минут ровно дышал, наморщив лоб. Пальцы судорожно сжимались и разжимались на хрупком тельце флейты.

— Почему? — выдохнул он тихо.

— Мерцанье… Потому. Несита, перевязки… привыкнет он! Зато я не привыкну. Хороша прогулочка.

— Я ведь не жаловался. И перевязывать я буду сам. — Он говорил терпеливым тоном, как с крохотным капризным ребёнком. — Тебя всё это не коснётся. Ну отчего ты упрямишься?

— А отчего ты не носишь на сапогах шпор?!

Не собирался я ничего подобного кричать! Выкрикнутые мысли и выдранные с корнем из сердца чувства — они не для живых людей, а для болтливых героев баллад. И, судя по концам баллад, никогда героев до добра не доводили. Чувства лучше держать при себе. Внутри. Энтис — то ли не умеет, то ли не хочет, его дело! А я-то что же? От него заразился опасной привычкой откровенничать?

Боги, я так устал, даже есть мне больше не хочется. Только лечь и закрыть глаза. И, ради Мерцания, молчать! И чтобы рядом со мной тоже молчали. Долго-долго…

— Вил, так ты… из-за меня? Только оттого, что мне больно?

Наверное, у меня лицо такое же изумлённое? Точнее сказать, совершенно обалдевшее. В точности отражающее состояние моих мозгов.

— Ну… а я и говорил с самого начала… Ну чего ты на меня уставился? Что стряслось?!

Ох, проклятие. А ведь, казалось бы, всё просто: я менестрель, и мне с лордом Крис-Таленом здорово повезло. Щедрый, великодушный Рыцарь, и любит музыку. Наивный доверчивый мальчик, которым легко управлять. Мне радоваться надо, дураку, а я так и лезу глазом на чужой кулак! Мне бы приятные вещи ему говорить (благо он правды от лжи сроду не отличит, любое слово принимает всерьёз) да расписывать самыми яркими красками чудеса разных там рек, лесов и городов Тефриана! А задержались — и хорошо, тем больше у меня шансов понравиться и стать нужным!

Вот оно и вышло, как по-писаному. И понравился. И нужен. И извинений наслушался вдоволь — на всю оставшуюся жизнь хватит! А я что делаю? Сперва зачем-то ушёл, потом, как бешеный, примчался обратно… Когда помолчать стоит — болтаю. Меня гладят по шёрстке — а я рычу и кусаюсь. Чего ж мне надо-то от него? Трёпки, что ли, хорошей? Похоже, её я в итоге и добьюсь, моими-то стараниями.

Нет, как у него получается сделать такое виноватое лицо — и чтоб глаза так радостно сияли?

— Вил, но я совсем не понимал, чего ты от меня хочешь!

Надо же. Удивил. Я вот и сейчас не понимаю.

— Я думал, моя боль для тебя вовсе ничего не значит, просто ты сердишься, что я время отнимаю. — Он расстроенно покачал головой: — Я очень тебя обидел?

Трясины Тьмы!

— Никаких обид. — Я с трудом выжал подобие улыбки. — Знаешь, мы не самой короткой дорогой шли. В лесу и тень, и вода, и еды хватает… Ты огорчишься, если мы на День Кораблей не поспеем?

Он прямо лучился радостью — хоть костёр от него разжигай!

— Ничуть. Я же на Пути Круга. Места не имеют значения. Ты следуй только своим желаниям, Вил!

Спасибо за разрешенье. Добрый ты мальчик, Энтис. Ещё понимать бы мне их, мои желания! Тянут они меня на все четыре стороны одновременно…

— Да мне все дороги хороши, были бы струны целы. Мой путь… вроде твоего Пути Круга. Мне ведь нечего ждать. Я живу сейчас, в настоящем. Не куда-то по дороге иду, а просто моя жизнь — дорога.

Должно быть, это голод: я стал неосторожным, как от вина, заговорил всерьёз и не таясь…

— Нельзя загадывать на будущее, строить планы, от меня-то ничего не зависит. Удачный день или нет, вышвырнут с порога или накормят и позволят петь… Цели слишком туманны.

И речи мои тоже. И язык у меня заплетается от усталости и жары…

— Тогда пусть сейчас будет хорошо. Лес, птицы и звёзды, и можно идти, а можно лечь в траву и петь небесам. Если приходится сжимать зубы, чтоб не стонать, всё теряет смысл. Ты не сумеешь радоваться. Только тому, что ты сильный, но эта радость изнутри, а дороги, странствия… всюду. Вокруг тебя. Им не надо твоей боли, твоей силы. Ты понимаешь? — я усмехнулся: — Думаешь, я сумасшедший?

Серые глаза смотрели очень серьёзно и странно.

— Ты не сумасшедший, Вил. Ты удивительный. Я живу и чувствую… как будто они не умирали. Всё наполняется. Когда пожар убил маму, я думал, что мир навсегда стал бесцветным. А когда и отец… — он нахмурился. — Остались только Заповеди. И новое, новое каждый миг… нельзя же вечно оплакивать тех, кто умер! Но я и сам почти не жил. И всё острое, холодное, стальное. Как меч. Такой я хотел сделать и мою душу. Но, наверное, этого мало для Посвящения. Наверное, поэтому боги и послали мне тебя, Вил. Ты что-то делаешь с моим миром. Он меняется. Или меняюсь я. Как хорошо, что мы встретились!

Боги, значит? Рыцарь уютно посапывал во сне, а я лежал рядом с ним и глядел на звёзды: казалось, кроны деревьев над нами осыпаны волшебными мерцающими бриллиантами. Хорошенькие шуточки у богов — послать меня к тебе прямиком под кнут! То-то они, верно, посмеялись.

И всё только ради твоего Посвящения? Да ты и впрямь важная персона, Энтис Крис-Тален. Не место мне рядом с тобой, как ни глянь… Ты меняешься? Но я тут вовсе ни при чём. Ты, ты сам… и, проклятье, меня ты изменяешь тоже! И знал бы ты, как боюсь я этих изменений!

Глава 12. Легенда о Камне

«Вернутся Тёмные дни, как бывало и прежде, как будет всегда — ибо рождён мир Сумраком, что хоть отторгнут был Тьмою Предвечной, но и создан ею; и неизменно таятся в нём Тёмные тени, подобно пылинкам, танцующим в лучах солнца. И когда тучи скрывают солнце, является тех пылинок без счёта, и когда гаснут в душах искры Мерцания, Тьма обретает силу, и Сумрак становится чёрным. И слёзы будут вместо дождей, и кровь потечёт рекой, чтоб напитать Тьму; и идущим к закату выпадет хоронить юных; и не солнце осветит небо, а пламя великих пожаров; и придут на землю Тефриана ужас, гибель и страдания. И неисчислимы будут силы врагов, и коварны их замыслы, и жестоки сердца.

И сразятся с Тьмою мудрые Чар-Вэй, коим ведомы сокровенные знания о Мерцании Изначальном, что вдохнуло свет в Сумрак и озарило души людские, пронизав их Кружевом Чар.

Но черна и бездонна будет та Тьма, и её ненасытность поглотит свет Кружев, и разорвётся Поле над Тефрианом, как паутину рвёт ураган. Храбро пойдут они в бой, взяв силу сердец вместе с Силою Чар и щиты соткав не из Кружев, а из терпенья и мудрости Сумрака. Но не хватит силы сердцам, и не укроют щиты, ибо тонка их связь с миром Сумрака, и погаснет Звезда, как огонь оплывшей свечи.

И выйдут из Замков сыновья Ордена Света, коим в давние дни открылась Великая Тайна из самого сердца Мерцания, чтобы спасти Тефриан от могущества Тьмы.

Но черна и бездонна будет та Тьма, и скроет от взоров их сердце Мерцания и окутает мраком память — и сломанным мечом для них станет Великая Тайна, сухим колодцем в летней степи. Не откроются они страху и выйдут в бой с мечами из стали Сумрака. Но когда смерть родится от их мечей, великое горе они испытают, и дрогнут их руки, и разобьются сердца, и пеплом и льдом оденутся души. И одолеет их Тьма, и рассыплются в пыль стены Замков, и не будет более Ордена Света.

И горе станет беспредельно, и травы увянут от пролитых слёз, и ослепнут зоркие, и слух откажет умеющим слышать, и надежда умрёт в сердцах. И будет один, в чьём сердце таится малая искра огня — столь бледная и ничтожная, что не заметит и не убьёт её Тьма. Но среди боли и страданий закалится то сердце, в дни страха и отчаяния исполнится отваги, и из земли, политой кровью, взрастёт его мудрость, и терпение и веру найдёт он, ища проблески солнца меж чёрных туч и глотки свежего ветра в воздухе, напитанном Тьмой. И отважится выпустить искру на волю, и хрупкий свет её вспыхнет в ночи. И так черна и непроглядна будет та Тьма, что всякий увидит тот свет и скажет: «Вот ослепительное пламя!», и вернётся в сердца надежда. И так ненасытна будет Тьма, что в жадности ринется на тени, отброшенные на неё огоньком, и поглотит их, и поранит и обессилит сама себя. И много рук потянется к огоньку за теплом, и бедны будут руки, и подарят ему лишь тонкие былинки. И в том будет удача, иных даров не вынес бы огонёк, а былинки примет он, и придадут они ему силы. И бледен будет его свет, но дрогнет в испуге раненая Тьма, ибо кто уверовал в непобедимость свою — уязвим и слаб, и чья власть питается страхом, тот для страха открыт и победить его не может. И не приблизится Тьма, и не погубит его. И пойдёт он по мёртвым землям, и в следах прорастёт трава; и наклонится к чёрным водам, и заиграют на них блики огня; и его дыханье горячим ветром разгонит чёрные тучи; и за его спиной растает лёд и рассеется туман. И один прозорливый из людей, согретый его теплом, отправится вслед, и коснётся его, и скажет: «Глаза мои видели на земле незримые знаки — следы, что горят огнём; и я доверился знакам, и шёл по следам, и вот иду рядом с тобой. Я видел того, кто Пламенеет во Тьме, и вот говорю с ним». И Единственный обернётся и увидит в следах своих те, что пылают огнём. И потянется к нему сердцем, и даст ему руку, и молвит: «Идём же со мной, и укажешь мне знаки, и направишь мой путь». И за то, что сотворил Единственному новое зрение и сокрытое открывал, будет он прозван — Творитель.

И пойдут рука об руку, и причудлив будет их путь, и сны смешаются с явью, и оживут легенды, и мёртвые посмотрят на Единственного живыми глазами, и безмолвные с ним заговорят. И встретится им некто с сердцем, как буря, и глазами, как звёзды, и судьбой странной и тёмной, где путь был разорван и создался вновь, и силой великой, но тайной и злой для владеющих ею. И дальше пойдёт вместе с ними, с тенью в душе, и сияющим взором, и именем в сердце Единственного — Звезда Восходящая.

И скажет Творитель Единственному: «Вижу я Знаки Огня, обернувшись назад, но вижу и впереди, и то следы твои, и ведут к Огненной Башне в Кричащих Скалах». И поймёт Единственный, что он тот, кто Предсказан для великого могущества и великой боли, и страх охватит его. И закроет глаза руками, и гневными словами ответит Творителю, чтобы не слышать его речей. Но не устрашится Творитель и скажет: «смотри». И увидит Единственный горе, и боль, и отчаяние; и сострадание укрепит его душу. И уверует, что прогонит он Тьму, и вернёт мир и нежность в сердца, и новым Светом одарит Сумрак.

И пойдёт один в Огненную Башню, и увидит Камень-не-Чар, и позовёт, и Камня коснётся рукой. И воссияет чудесный свет, и озарит землю и небеса, и то будет вздох Камня-не-Чар. И проснётся в Камне сила великая, что спала много лет, ожидая Предсказанного, и войдёт в его тело, и с кровью потечёт по жилам, и овладеет душой, и пламенем охватит сердце. И кто видит Свет, тем предстанет он в сиянии несказанно прекрасном, и те возрадуются и пойдут за ним, говоря: «Вот сын Сумрака, Пламенеющий во Тьме, и владеет он силой непобедимой и Светлой, и рассеет он Тьму навеки».

И придут Дни Пламени, и сровняются горы с землёй, и горами встанут равнины, и леса будут, где были пашни, и степи, где были города, и высохнут полноводные реки, и реками разольются ручьи. И неузнаваемо переменится лицо Тефриана, и многие судьбы спалит огонь Пламенеющего. И отступит в ужасе Тьма, ибо безмерно могущество Огня, и нет предела власти его, и нет в Сумраке силы, что с ним сравнится. И вернётся свобода в Тефриан, и воссияет Созвездие ослепительным светом, что прольётся, подобно дождю на жаждущие земли, из сердца Пламенеющего-в-Сумраке».

Легенда о Пламенеющем.

Джалайн, трактир «Два Оленя», меж Лойренским лесом и селеньем Ров,

под знаком Тигра, в год 2359 от Озарения.

Записана Каэрином Р. Трентом, Магистром и Лучом Звезды Тефриана.

* * *

«Явление, известное как Камень-не-Чар, в Сумраке мы видим в образе пурпурного с лиловыми и чёрными разводами камня причудливой формы с неровно сколотыми гранями. Камень по фактуре и ощущению бархатистой гладкости похож на высокогорный гранит каневарский, а по цвету напоминает алаиты (образования застывшей смолы из сока пурпурной берёзы, произрастающей в лесах Дафрейла в верховьях реки Калайд). На мой взгляд, цвет Камня объясняется именно богатыми залежами алаитов в окрестностях Огненной Башни: в роще вокруг Кричащих Скал алаит можно заметить, просто глядя под ноги. Таким образом, создатель Камня вполне мог окрасить его попросту тем цветом, что последним попался на глаза в дни работы с Камнем. Многие в Звезде, однако, считают, будто окраска Камня имеет глубокий смысл и отображает определённые важные аспекты устройства и предназначения оного.

Восприятие, дарованное нам Мерцанием Изначальным, определяет Камень-не-Чар как средоточие воплощённой Кружевами Силы, неведомым способом очищенной почти от всего Сумрачного, влитой в зримую форму описанного камня и сжатой столь плотно, что сие образование весьма затруднительно именовать кружевом — скорее, к нему подходит слово клубок.

Камень расположен в точке пересечения пяти плоскостей, одна из коих — пол Зала Созвездия, где он кажется вделанным в гранитную плиту в центре Зала. Другие же — стены четырёх комнат под Залом: в любой из них вы видите Камень в одном из углов, где потолок смыкается со стенами. Комнаты — тайна, по сей день не раскрытая. Они лишены окон и дверей — попасть в них можно только путём Нырка (движения тела сквозь Кружево, доступного лишь Чар-Вэй, начиная с Шестой Ступени). Нет в них и источников воздуха: будто из куска гранита удалили внутреннюю часть, не разрушив внешнего слоя. Несомненно, Комнаты созданы необычайно могущественным Вэй (сейчас никто в Единстве Звезды не обладает знанием и силами, позволяющими свершить подобное) и имеют крайне важное назначение. Догадок на сей счёт есть великое множество; две главы этого труда посвящены их перечислению и анализу. У всех Комнат — четыре стены, образующие некую геометрическую фигуру, причём фигуры совершенно разные. Они весьма малы: человек моего роста легко достанет до потолка, а самая длинная из стен — не более семи шагов. Их пол, стены и потолок — белого цвета с лёгким багровым оттенком, как если бы в густом молоке размешать несколько капель крови. Лишь цвет и отличает камень Комнат от каневарского гранита, из коего выстроена Башня, — на ощупь и по чувству это именно такой гранит.

Особого упоминания, на мой взгляд, заслуживают Росписи. Слово не вполне верно: узоры на стенах Комнат не «написаны». Они чувствуются естественной окраской камня — но, однако, ею не являются. Это на редкость сложные и удивительно красивые узоры из тончайших линий, все цвета коих очень нежны (похоже на оттенки перламутра, когда поворачиваешь влажную раковину под лучами солнца), а сочетания линий и цветов действуют подобно чудеснейшим и сладостным мелодиям. В иных случаях они вызывали желание петь или рыдать от восторга; или пробуждали сильнейшее любовное влечение к некоему образу — во время созерцания Росписей он был совершенно реален, и казалось, запечатлён в памяти навеки, но таял бесследно, когда ощущение достигало предела, за которым, по уверению всех, кто его испытал, немедля наступила бы смерть в Сумраке, если бы влечение не было удовлетворено. В миг Предела (он есть у всех ощущений) наблюдатели — неведомо как — перемещаются в Зал Созвездия.

Сам я к сему моменту провёл восемнадцать исследований, шесть последних — в полном одиночестве, прочие с Учителем и другими Вэй. Обычно, глядя на Росписи, я будто бы вновь обращаюсь в дитя трёх лет от роду, взирающее на мир зрением Чар, — самое яркое из моих детских воспоминаний, и одно из самых счастливых. Ощущения весьма интересны, но слишком причудливы и хаотичны, чтобы описать их с помощью образов Сумрака. В миг Предела, возвращаясь в Зал Созвездия, я всякий раз находил на лице следы слёз — но слёз не боли или душевной тяжести, а напротив, глубочайшего счастья и радости, отголоски коих сохранялись ещё несколько часов после эксперимента. (Когда я был в Комнатах один, всё ощущалось сильнее, и чувство лёгкости и беспричинного счастья не покидало меня в течение суток с лишним). Упомяну особое восприятие Росписей, о коем довелось мне услышать: достопочтенный Двирт Далиас Эдрин, Луч Звезды, погружался в глубокий сон, стоило ему коснуться их рукой. Всякий раз, по его словам, лорд Эдрин знал совершенно точно, что его посещали в высшей степени необычные и красочные сновидения, но даже намёка на их содержание в его памяти не оставалось.

Чар-свойства Камня — тема весьма обширная, и ей посвящена отдельная глава сего труда. Говоря же о «сумрачных» свойствах Камня, добавлю принятое в Звезде толкование так называемой «Легенды о Пламенеющем» (скорее, факты, послужившие основой для указанной легенды). Из всего, известного о Камне, следует: Сила Чар, в нём заключённая, может полностью слиться с Кружевом человека. Тот же во время слияния или погибнет (чему есть примеры), или — при неких особых условиях — останется жив, и Кружево его претерпит изменения (в легенде сей процесс именуется Воссиянием), от которых его Чар-способности возрастут многократно и, предположительно, превзойдут объединённые способности Единства Звезды, как Луч превосходит ученика Первой Ступени. Условия же таковы. Первое: человек должен обладать Даром и к моменту слияния Пробудить его. Второе: к решению соединиться с камнем он должен прийти не раньше, чем столкнётся на жизненном пути с некими событиями или явлениями, что в легендах зовутся Знаками Огня. Смысл, по разумению моему, здесь таков: Знаки Огня указывают на сродство с Камнем, дающее человеку возможность стать Пламенеющим, а ещё — каким-то образом подготавливают его Кружево для слияния. Легенда о Знаках Огня насчитывает веков не менее, чем сам Камень; разумно предположить, что она исходит от того, кто принимал в создании Камня самое живое участие. (На сей счёт в Звезде нет единогласия. Чаще всего высказывается такое мнение: история эта является предсказанием некоего великого Магистра древности, наделённого талантом видеть будущее).

Интересно следующее: судя по песням и сказаниям, Пламенеющий не сам видит Знаки Огня — ему показывает их некто, именуемый Творителем. Имя на редкость многозначительное. Из легенд со всей очевидностью следует: Творитель возле Пламенеющего должен быть непременно — и это ещё одно (или главное) условие успешного слияния с Камнем и Воссияния. Но все легенды до единой умалчивают о том, каков человек Творитель и чем, собственно, отличается от всех прочих детей Сумрака».

Год 2359 от Озарения. Из записей Каэрина Рэйла Трента, Луча Звезды Тефриана.

* * *

«… легенде много столетий, и рассказывается она, судя по записям Братьев, узнавших её на Пути, одними и теми же словами, начиная едва ль не с Озарения.

К сожалению, достоверно известно нам немного. Огненной Башни нет на картах, и никто из Братьев ни разу не находил к ней дороги, — но она, бесспорно, существует. Тому слишком много косвенных свидетельств, чтобы объявить Башню пустым слухом. Не менее бесспорным кажется существование Камня-не-Чар. И это таинственное явление или предмет — сложно судить, чем в действительности он является, — и в самом деле содержится в Башне, как подсказывает простая логика: во всём королевстве есть лишь одно место, столь надёжно укрытое от любопытных взоров, что за двадцать три века никто не сумел туда добраться. А если в Башне не хранят нечто неизмеримо важное (а Камень, по-видимому, именно таков) — к чему окружать дорогу к ней непроницаемой секретностью?

Если верить Легенде о Пламенеющем, Камню отведена главная роль в мрачных событиях, которые, по Легенде, ожидают в будущем Тефриан. Легенда туманна, и добраться до правды (если есть там хоть зёрнышко правды) не легче, чем пройти обнажённым сквозь паутину болотного паука, избежав её яда. Нырнув в «паутину», мы (объединённые внутренним чувством огромной важности Камня) открыли так мало, что в недоумении вынуждены признать: то ли разумов наших недостаёт для решения этой задачи, то ли для её решения существует определённое время, и оно ещё не пришло.

Тщательно изучив множество пересказов Легенды и присовокупив к тому беседы с Чар-Вэй, о коих я упоминал, мы делаем вывод: Камень есть средоточие некой силы, подобной Чар, и столь мощной, что завладевший ею обретёт власть, делающую его поистине всемогущим и почти непобедимым. Природа этой силы, само собою, не раскрыта в Легенде, которая рассказывается менестрелями для развлечения всех, желающих слушать. Но если верить упомянутым Вэй, то и Единству Звезды сия тайна неведома (впрочем, то не были Лучи; а вероятно, лишь самым сведущим из Звезды известна столь важная тайна).

Сложим воедино могучую силу, скрытую в Камне, и особенности, присущие Чар-Вэй: властолюбие, неразборчивость в средствах для достижения цели, пренебрежение к людским жизням (исключая свою только жизнь), их жестокость с учениками, их всепоглощающую, неистовую, неподвластную доводам разума гордость (и, как следствие, полнейшую неспособность признавать поражение и отступать). Всё это соединить — и выходит, что Камень просто обязанбыть предметом заветных чаяний любого Чар-Вэй, хотя бы десятой частью души и рассудка пребывающего в мире Сумрака.

А коли так — многие, думается нам, за двадцать три столетия пытались Камнем завладеть, и многие же вынашивают такие планы сейчас, и так оно останется впредь — пока не сыщется тот, чьё упорство и искусность в играх с Кружевами приведут-таки его к желанной цели. К власти над Камнем.

К единоличной, неоспоримой и полной власти над Тефрианом.

Не надо обладать ярким воображением, чтобы представить набор чудовищных событий, неминуемо последующих за Воссиянием. Первое, что наверняка проделает любой Пламенеющий, — припомнив «радостные» годы своего обучения, отыщет нежно любимого учителя и заставит его испытать на себе все Семь Ступеней Боли, а то и не раз. Далее, так как надменная Звезда вряд ли охотно склонится даже перед его могуществом, он утопит в крови Огненную Башню — а затем, опьянев от вкуса всевластия и обретя милую привычку терзать и убивать, обратит свой взор на людей, не владеющих Даром касаться Кружев Чар. И ограничится ли он Тефрианом, или его аппетиты распространятся на соседние страны, а там и на весь Сумрак, — но годам, следующим за Воссиянием, неизбежно предстоит войти в историю (если будет кому её писать) под именем новых Багровых Лет. Если не Багровых Столетий! Что вполне соответствует красочному описанию Тьмы, с которого и начинается Легенда о Пламенеющем.

Отчего же в Легенде Тьма предшествует Воссиянию, а неявляется его следствием (как следует из соображений логики, описанных выше)? Желал ли некто ввести нас в заблуждение — или, напротив, открыть глаза умеющим видеть? Нам, естественно, остаётся только гадать. Но — как люди, знающие о видении будущего немало и не понаслышке, мы со всей серьёзностью утверждаем: Легенда, бесспорно, может быть Пророчеством. А ясное Пророчество — явление столь же редкостное, как ручной бир или смиренный Чар-Вэй, и свидетели Пророчества вполне могли исказить его, поменяв его части местами. Сам же человек, имевший некое пророческое видение, не то чтобы верно истолковать — помнит-то его далеко не всегда, а порою даже пребывает во время Прорицания словно бы без сознания. А посему в пересказах — и, тем паче, толкованиях — Пророчеств ошибки куда более часты, чем их отсутствие.

В мысли, что Легенда — Пророчество, а не творенье Звезды, укрепляет нас такое рассуждение: Звезде столь широко разносить правду о Камне как раз невыгодно. Будучи Чар-Вэй, любой разумный человек, догадавшись о природе Камня, догадку свою утаит — желая либо завладеть Камнем, либо предотвратить опасность, коей неизбежно подвергнется после Воссияния. Именно Чар-Вэй будут первыми жертвами Пламенеющего — и им меньше, чем кому-либо, нужна подобная Легенда. И ещё: завершают Легенду весьма многозначительные слова, что за Воссиянием «придут Дни Пламени, и многие судьбы спалит огонь Пламенеющего». И хоть далее говорится: «отступит в ужасе Тьма», звучит как-то неубедительно. В ужасе — да, легко поверить. Но Тьма ли пред ним отступит?»

Из архивов Ордена Света.

Замок Эврил, «Исследование Легенды о Пламенеющем», отрывок.

Создавали сей труд Посвящённые Лорды

Кайл Энрил Сатсел, Мирис Ахрэйниен

и Джерин Рон Крис-Тален, чьей рукою записан он в году 2301 от Озарения.

Глава 13. Путь и воспоминания

Разбудил его голод. Мысли текли медленно, сонно: вчера без обеда, ужина тоже не было, и почему Энтис… Ой, да он ведь ходить не может! Привык, удивлённо понял Вил: Энтис и охотится, и готовит, всё сделает, а ты только играйся с минелой. Ничего себе! Вот мама бы ему не дала так разлениться!

Он переждал опасное воспоминание, открыл глаза и привстал. Энтис знакомым жестом отбрасывает волосы со щеки и улыбается. Всегда такой тёплый! Ни разу по-настоящему не гневался, не мрачнел. Тёплый и ясный, как солнышко. Золотистый, светлый… вот кому зваться Рыцарем Света — в самый раз!

А видок-то у Рыцаря Света… не очень. От голода, небось. Вил со вздохом встал и пошёл на охоту.

Вернулся он хоть и с добычей — двумя жирными голубями, — но чувствуя себя на редкость паршиво: три часа убиты впустую на попытки добыть еду честным путём, а потом пришлось свистеть приманку. Трясины! Звери доверяют Дару, а использовать доверие для убийства — самая последняя подлость. Лучше уж голодать или просить подаяние! Он охотился с помощью Дара очень редко и всякий раз ощущал себя вымазанным в грязи. Но без Дара ничего бы он не поймал. А там Энтис. Вдруг заболеет…

Энтис встретил его просветлевшим взором. Почему-то угрызения совести немножко потускнели.

— Я суп сварю. Ещё часик потерпишь?

— А куда ж я денусь? — Энтис слабо усмехнулся. — Я их сырыми есть не умею.

— Ничего, научишься. В дороге бывает всякое.

— Ну нет, — встревожился Энтис. — Сырое мясо я уж точно есть не стану!

— Ты обещал слушаться, Рыцарь, — промурлыкал Вил. — А если я велю? Выполняешь свои обещания?

Энтис растерянно молчал. А Вил хотел выждать минутку (пусть поволнуется, гадая, шутит он или всерьёз) и язвительно усмехнуться — будто бы про себя, но чтобы Рыцарь заметил. А вместо этого вдруг улыбнулся. Когда ж ему стало нравиться, что Энтис делается таким радостным от его улыбки?

А может, всё это глупости. Может, Рыцарь вовсе не улыбкам, а бедолагам-голубям радуется. Ну не мерзко ли мир устроен: хочешь выжить — убивай кого-то, ни в чём перед тобой не виноватого…

— Вкусно ты готовишь. — Энтис с сожалением взглянул на опустевший котелок. — Кстати… посмотри.

Вил посмотрел. Сандалии из полосок мягкой коричневой кожи на тонкой подошве. И кожа дорогая, самого высшего качества, но сплетены они довольно грубо.

— Откуда?

— Это я сделал, утром. Жутко выглядит, правда? — вид у Рыцаря был очень довольный. — Зато ноги в них почти не болят, я проверял. Теперь могу идти когда угодно, хоть сейчас.

Вил провёл пальцем по узкому ремешку.

— Ты сапоги свои разрезал, да?

Лучшая телячья кожа, и сапоги из неё дорогущие. Продать — можно бы и струны купить, и куртку…

— Здорово придумал. Мне вот и в голову не пришло. А сапог тебе не жалко?

Энтис явно удивился.

— А что их жалеть? Они ведь неживые. — Он рассмеялся: — Им больно не было. Ну ты и спросишь!

Вил задумчиво посмотрел ему в лицо. Никакой тут иронии — просто не понимает, не может понять…

— А когда будут звёзды, — мечтательно сказал Энтис, — и лес станет волшебным, ты споёшь о Ливиэн?

— Да… да, конечно. — Вил небрежно взлохматил волосы и улыбнулся: — А на флейте ты сыграешь?

— Да, — серые глаза искрились тёплым весельем, — да, конечно, Вил!

___

И он пел всю ночь, и вторую, а потом Энтис решительно заявил: всё, хватит, он вполне здоров, но от бездельного лежанья скоро вправду заболеет! Вил с усмешкой пожал плечами и согласился. И пожалел почти сразу: Рыцарь пошёл так быстро, что ему стоило немалых усилий не отставать. Выставляется, мрачно думал Вил. Ладно. Поглядим, сколько он эдак протопает в своей смешной самодельной обувке!

Но ему, похоже, и впрямь не больно: не бледнеет, не морщится… и скорости не сбавляет. Трясины!

Вил остановился и упал лицом вниз в густую траву. Лили съехала с плеча, ухитрившись треснуть его грифом по затылку; он отпихнул её в сторону и плавно перекатился на спину.

— Эй, ты что? — Энтис с обеспокоенным видом присел на корточки рядом. — Вил? Что случилось?

— Отдыхай, — бросил Вил.

— Я не устал, — запротестовал Энтис.

— Поздравляю. Зато я устал. Знаешь, я-то не Рыцарь. И хватит мною любоваться, лучше поспи.

— Лучше я тебе помогу. Лежи, лежи. — Вил замер: сильные пальцы ощупывали его ногу, безошибочно находя места, где нажатия были болезненными, как ожоги. — Ну, расслабься, — Энтис говорил негромко и ласково, будто успокаивал раненую зверюшку: — Не напрягай мышцы, я их массирую.

— Я заметил, — сквозь зубы выдавил Вил. — Не надо.

— Ну да, не надо. Ты же дальше идти не сможешь.

Вил со свистом втянул воздух и едва не всхлипнул.

— Да ты попробуй расслабиться! Тебе сразу легче станет.

— Попробуй оставить меня в покое, тогда мне и станет легче! Ну зачем ты об меня руки пачкаешь?!

Энтис глянул на него исподлобья. Золотистый локон спиралькой завился на влажной от пота щеке.

— Недавно ты делал для меня кое-что, куда более неприятное.

Вил приподнялся на локте, непонимающе хмурясь.

— Но ты же Рыцарь. Высокий сьер. Я должен тебе прислуживать.

— Должен? — серые глаза потемнели от волнения. — Глупости, откуда ты взял?! Орден был создан для служения. «Во имя служения людям Тефриана», так начинается Книга Ордена! И ты мой друг, а не слуга!

Вил перевёл дыхание, зажмурился на миг и встал.

— Дай минелу, — скомандовал он. — О-ой! Ничего себе «легче»! Ты хотел, чтоб я даже и стоять не мог?

— Стоишь ведь. — Энтис сощурился на ослепительно-синее безоблачное небо и вздохнул. — Вил, нам непременно надо по дороге идти? Лучше бы через чащу. И короче, и ветви солнце заслоняют.

— А на ветвях биры, — сухо отозвался Вил. — И змеи-багрянки. Тебе, может, с ними и лучше. А мне, извини уж, без них как-то спокойнее. Солнце на голову не свалится, не задушит и не загрызёт.

Энтис опустил глаза. Он выглядел таким смущённым, что Вил пожалел и мягко растолковал:

— Людям не всюду можно лазить. Лойрен — лес опасный. Ты мне поверь: с теми, кто бродит в чаще, лучше не встречаться, даже с мечом. Сам же говорил: у леса свои законы, и терпит он нас до поры до времени. Ты чего больше боишься: головную боль от жары заработать или совсем без головы остаться?

— Если я без головы останусь, — печально сказал Энтис, — ты разницы не заметишь…

— Почему? Ты правильно спросил. И всегда спрашивай, коли не понимаешь. А то хорони тебя потом.

Энтис хмуро кивнул. А Вил огорчённо думал: «Ну вот, нахохлился. А я-то хотел, чтоб он улыбнулся!»

От повторений массажа он пытался отвертеться, но скоро смирился: Рыцаря не переупрямить. Зато время от времени мрачно заявлял: во-первых, от таких «забот» он уже еле дышит и дальше не пойдёт, а во-вторых — ладно, он будет терпеть это издевательство, и будет идти, а потом упадёт и сломает Лили. И вот тогда!.. Но Энтис не пугался. С невозмутимым видом помалкивал, только посмеивался иногда.

Два невыносимых года без мамы — и вдруг… всё переменилось! И лучше не гадать, надолго или нет: спугнёшь чудо и потеряешь навсегда. «Орден создан для служения»? И как это понимать?! Размышляя, Вил весь ушёл в молчание; лишь изредка выдавал тирады насчёт массажа да вечерами пел песни…

Могучие вязы в королевских мантиях из мха склонялись к ним ветвями — то ли изучали, то ли просто вели меж собой беседы, а путники занимали их не более, чем крохотные глупые букашки? Вязы жили своей загадочной жизнью, вокруг шуршали, суетились, щебетали другие жизни, и среди них молчанье друга казалось Энтису естественным и не тяготило его. Да и ничто не было ему в тягость: ни тяжёлая сумка, ни скудная пища, ни илистая вода с запахом болота, часто хрустящая на зубах (спокойней было считать, что хрустит песок, а не мелкие водяные жители, по неосторожности угодившие во флягу), ни кусачая мошкара, тоненько зудящая в уши и днём, и ночью. Энтис был счастлив. И он-то не боялся мечтами разрушить счастье: оно было слишком реальным, чтоб спугнуть его игрой бестелесной мысли. Он уже почти не сомневался: главное на его Пути Круга — Вил, и две их судьбы причудливо сплелись, перепутались сотнями незримых нитей, и связь вышла крепче стали, твёрже гранита Великих Гор…

Одно лишь его смущало: иногда взгляд Вила становился мимолётным, непроницаемым, холодным. Взгляд с недосягаемой надменной вершины. А он — внизу. Маленький и ничтожный из тех заоблачных высот… От этих сравнений ему делалось чуточку грустно, и он, как за иву в бурю, хватался за флейту.

___

Я лежал в траве и смотрел, как Вил разделывает второго кролика. Сегодня мы их не съедим, а впрок не запасёшь: в жару мясо быстро портится. Зачем нам столько? Он же ест мало. И я, когда болел… Мне стало зябко, как от сырого зимнего ветра: вдруг он сказал неправду, что его раны зажили и не мешают ему идти? Из гордости он мог солгать. И его забавные жалобы — я-то думал, он шутит, я смеялся…

Правда, если это всё фантазии, я буду выглядеть нелепо. Но лучше показаться другу смешным, чем бесчувственным камнем!

А чтобы узнать, надо спросить прямо. «Извини, Вил, но я снова подозреваю тебя в бессмысленном обмане». Вот спасибо! Я уже спрашивал — насчёт его рук и струн минелы. И вышло очень бестактно, и он, конечно, обиделся. Тут я его понимаю. На его месте я бы здорово разозлился, если б ко мне полезли с подобными подозрениями! Кер именно так и лез. И нарывался на грубые слова, а потом я сердился на нас обоих и старался его избегать. А однажды, два года назад…

— О чём ты думаешь?

Вечно у него такие вопросы — вроде ледяной воды за шиворот.

— О моём друге из Замка… и о тебе.

Мерцанье, Вил, ну пожалуйста, не продолжай!

— Что обо мне? — небрежно осведомился он. Ну вот, дождался. И не ответить нельзя. Трясины Тьмы!

— Ну… что, может, тебе трудно было идти так быстро… из-за эллина. Мне казалось, ты шутил…

У меня сжалось горло. Я видел, как наяву, зелёные глаза Кера: расширились в испуге и уткнулись в землю. Кер лепетал извинения, а я молча отвернулся и ушёл, дрожа от гнева. А потом он пришёл, он всегда приходил. Ведь я забыл — отчего же сейчас вспомнил? Как взял у него пояс, как нехотя (не мне же, а ему это надо!) замахивался и опускал. А когда он, очень бледный, тихонько спросил: «Ты больше не сердишься?» — я пробормотал «всё в порядке», и попросил оставить меня одного. Трясины, мне и в голову не пришло, что далеко не всё в порядке у него! Нет, я бил не сильно, я не хотел причинять ему настоящей боли, но ведь он… а теперь я и Вил… Давиат, и я мог быть таким слепым, таким жестоким?!

— Два года назад… плохой был день, я даже с лошади падал… я проиграл Керу три танца, а он сказал, что я заболел, и мне надо не хвататься за меч, а лечь в постель… так оскорбительно. Будто пощёчина. Так высокомерно. Я сразу ушёл, не хотел его видеть, говорить с ним, но он просил, чтобы я позволил заплатить… я его ударил не много раз, но всё равно… Он просто заботился обо мне, а я не понял тогда.

Я не знал, зачем рассказываю. Я понятия не имел, чего ожидал от Вила в ответ.

— А потом? — он на меня не глядел. Похоже, кролик его интересовал куда больше. — Помирились?

— Я его простил, он же заплатил. И вообще он мой лучший друг… Но я был неправ. Не за что было злиться. Несправедливо. Он за меня волновался… это ведь нельзя считать оскорблением, правда?

— Не знаю. После маминой смерти обо мне никто не волновался. Я в таких вещах не разбираюсь. — Он помолчал. Далёкий и непроницаемый, как вязы. — С чего ты взял — насчёт меня?

— Два кролика, — неловко попытался объяснить я, — а ты прежде ел совсем мало, и я подумал…

— Я болел, а теперь решил за ночь слопать всё, что в меня не влезло за две недели? — он даже не улыбнулся. Мне стало совсем мерзко. — Просто я не люблю убивать. Ну да, птиц и зверюшек полно, но мы же с голоду не помираем, и им тоже хочется жить. А завтра мы в степь выходим. Много-много таров одной травы, и никакой живности крупней полевой мыши.

— На солнце мясо портится, — пробормотал я, живо ощущая себя маленьким и глупым.

— Не испортится, если в дыму прокоптить.

— Это же долго. На дорогах есть трактиры.

— А мы по дороге не пойдём. Зачем она нам? Вокруг степь, жарища, пыль столбом от всадников, и в каждом трактире злющий и мокрый от пота хозяин грызётся со злющими, мокрыми от пота и грязными клиентами за каждый грош и каждый глоток воды. И менестрель им всем нужен, как репей в заднице.

— Никто не станет грызться с Рыцарем! Ну почему до тебя никак не дойдёт?!

— Уже дошло, — кротко заверил он. — А всё равно на тракте сейчас плохо. И до реки через степь два шага, а берегом в столицу идти короче. И красивее. И Яджанну поглядишь, и праздник не пропустим.

Вот таким тоном успокаивают капризных детей… я отвёл глаза, краснея. Он вроде бы улыбнулся. Я вскинул голову: ни тени улыбки и взгляд с вершины. «Ледяной огонь». Как это понять? Пламя или лёд, но вместе?.. странная мысль! Глаза Вила были черны и непроницаемы, как Тьма Предвечная, но огонь был там тоже. Таинственный, невидимый ледяной огонь трепетал в глубине тьмы, и пугал меня, и звал…

— Прости, — тихо сказал я, чувствуя себя совершенно беспомощным. — Я тебя обидел?

Он опустился на колени и принялся сооружать что-то из палочек, которые перед тем обстругивал.

— Менестреля так легко не обидишь. Говори что угодно, мне всё равно.

У Кера дрожали губы… и глаза были такие потерянные…

— Пожалуйста, — прохладным тоном попросил Вил, — сходи, наполни фляги. И ещё мне веточки сухие нужны, ты набери на обратном пути; а солнце-то садится, ты поскорее там, с ветками…

___

Я обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Всё куда сложнее, чем казалось вначале… Зачем я ввязался в эту историю?! Косой лучик заходящего солнца пробрался меж ветвей и жарко припекал спину, а мне было холодно, ужасно холодно глубоко внутри… будто меня обманули или отняли что-то очень дорогое. Я думал, почему он рассказал… и каковы же законы, по которым живёт Орден, которые с детства кажутся правильными и бесспорными Энтису Крис-Талену… Рыцарю, называющему меня другом. «Друг»! Мы разные, совсем разные, вот в чём дело! А я не понимал. Вообразил, что произошло чудо, и этот красивый решительный мальчик из Замка увидел во мне не забавную дешёвую игрушку, а человека, равного себе. И слово «друг», с которым я носился, как дитя с любимым плюшевым мишкой… вообще ничего не значит? Хуже: значит для лорда Крис-Талена вовсе не то, что для Вила Тиина. Ой, ну я и дурак. Влетел в такое болото — упряжкой не вытащить! Как положено в Ордене обращаться с друзьями? Как с тем мальчиком, о котором Энтис говорил? «Лучший мой друг», он сказал. Или опять я чего-то не понял, или невеликое это счастье — быть Энтису лучшим другом!

А мне уж поздно каяться. Я, дурак набитый, по уши увяз, дальше некуда! Только и остаётся каждый шажочек рассчитывать, тщательно выбирать слова да гадать: за какой дерзкий вопрос или неудачную фразу меня снова ударят, а то и не раз… И утешаться тем, что потом меня тоже, наверно, «простят». Как того мальчика, Кера, которому тоже не повезло оказаться другом Энтиса!

Глава 14. След огня

Я неторопливо миновал одну за другой граничные деревеньки Тефриана, двигаясь по неровной спирали всё ближе к центру Джалайна. К жилищу Магистра, держащего здешнее Поле, — вэй’Каэрина Трента. И чем меньше становилось расстояние меж нами, тем лучше я понимал, что избежать его внимания не получится. Даже лёгкие прикосновения к Полю, что требовались для записи данных, вызывали резонанс. А он знал каждую его ноту, слышал ясно самые тихие его мелодии. И что более важно — он знал меня. Я сам был нотой его мелодии. Он не мог меня не услышать.

А я не мог прокрасться по его владениям тайно, как жалкий трусливый вор, жмущийся в пыльных углах и вздрагивающий от каждого шороха и луча света. И не гордость удерживала меня, а понимание, что подойди я к нему достаточно близко — шагни я в лес, где он поймал Джаэлла, не говоря уж об окрестностях его деревни, — и я обнаружу ту аномалию, зимний ливень среди дня летнего знака Трона. Её след не стёрся, пусть ушёл от времени в глубину, выцвел и стал неслышим, но не для моего слуха. И я должен буду сохранить эту находку так же, как все остальные сведения, собранные в землях Джалайна.

Для Верховного, который — я почти уверен — знает об этой находке не хуже меня.

Хотя он может не знать деталей, не знать причин. Почти наверняка нет, поскольку для создания точной картины надо находиться поблизости — в Сумраке или Поле, а лучше, если одновременно. Но окажись там Верховный, мы с Каэрином его бы заметили. Появление мелодии Верховного Магистра — не та новость, которую легко пропустить. А даже с учётом его странных, никак не вписывающихся в моё представление о «нормальном» талантов, он всего лишь человек, а не сказочный волшебник. И чуда сотворить не в силах, слава Мерцанию. Вот только чудес нам ещё не хватало.

И всё-таки что-то Верховный знал, это несомненно. И теперь я находился на развилке, на перепутье у трёх камней, и каждый путь был опасен. Каждый, как в старой сказке, вёл во тьму и заканчивался смертью. Моей. Или Каэрина. Или нас обоих. И ни один вариант меня не устраивал.

Проще всего было бы затенить себя полностью, завернуться в столь плотный и неслышный туман, что и бывший учитель не заметит меня, пройди я совсем рядом. Но и ткань Поля не запишет собранных в таком виде сведений, и чтобы передать их Верховному, я смогу предложить ему только узор собственной памяти. Что вполне неплохо, поскольку в нём той аномалии не будет.

А я не хочу, чтобы её увидел Верховный. Раз Каэрин солгал даже мне, то ему крайне важно, чтобы никто, начиная с Лучей, не оказался в курсе его деяний. А тогда любой, проникший в тайну, обретает над ним власть. В первую очередь — я. И если я срочно не придумаю, как это обстоятельство скрыть, власть над ним получит и Брэйвин. Непонятный, опасный человек, чьи намерения в тёмном тумане. Вэй-лорд, сумевший обмануть Звезду, и отчего бы ему не обмануть снова? Например, использовать отзвук реального события, чтобы обвинить неугодного ему Магистра в том, чего он вовсе не совершал?

Я спешился, сошёл с дороги на ровный ковёр луга, медленно дошагал до колодца, лёг в тень пылающих ароматным алым цветением кустов рен и стал, прищурясь, всматриваться в скрытые облаками очертания солнца и его вполне различимого в это время года братишки. Не будь над нами Поля, я не мог бы так спокойно валяться на травке средь бела дня — даже одно солнце греет изрядно, а уж два запросто сожгли бы и большую часть травы, и журчащий невдалеке ручеёк, и не защищённую одеждой кожу моих рук и лица. Вот пасущейся поодаль лошадке пришлось бы полегче, её-то всю закрывает пусть негустая, но шерсть… впрочем, в те времена, когда Поля не было, живности тоже жилось несладко. Мало сытной еды, много непосильной работы, жар двух солнц больше знака в году и страшный холод каждой шестой зимы, а к тому же — осенние ураганы, выдирающие с корнями деревья и уносящие, как пушинки, людей, зверей и всё, что меньше скал. Хотя если вспомнить давний рельеф моего Таднира и первоначального Тефриана, то и скал там было немного. Камни крошатся, твёрдые породы размываются… пылевые бури и ливни по неделе напролёт — ещё одна прелесть стародавних «до-полевых» времён. Честно говоря, я с трудом представлял себе, как в те дни люди вообще умудрялись выживать. И как они выживают сейчас — снаружи, за пределами накрытой непроницаемым куполом нашей страны.

Меня не оставляло подозрение, что людей там и вовсе не осталось. Каэрин же предполагал, что они есть, но с нами несхожи настолько, что найти общий язык у нас вряд ли получилось бы. Эти «внешние» люди представлялись ему существами жестокими, по-своему сильными, беспощадными и крайне опасными.

Опасность. Каэрин. Верховный. Эти три слова сплелись в моём сознании неразрывно. В детстве я как-то попробовал вытянуть из учителя, отчего он видит в Верховном опасность, но милорд мой Магистр пресёк эту попытку сразу и безжалостно, и что интереснее — вмиг закрылся наглухо, лишая меня возможности подсмотреть причину самостоятельно. А я и не рвался, мне хватало интригующих тайн и без копания в раздорах наставника и Верховного…

Сейчас я отдал бы большинство из них в обмен на решение этой одной, казавшейся тогда не особенно важной и наверняка скучной, загадки.

Конечно, я мог рискнуть и влезть в сердце владений Каэрина безмолвным, закутавшись в тени. Когда-то я выкидывал и не такое. Но что дальше? Ведь по-настоящему важно не то, заметит ли он меня; важнее — что именно уже замечено Брэйвином.

Если аномалии он не видел, чудненько, но тогда что я здесь делаю и чего он от меня ждёт? Подделки данных, игры против Каэрина? Он ведь не случайно упомянул о нарушениях. Он ничего не говорит случайно. Но лгать в Кружевах — не только высшая степень бесчестья, но и мастерство за пределами моего; и даже если бы я умел, пытаться не стал бы. Каэрин с его виртуозным талантом чтеца узоров легко раскроет подлог. И всё, что со мной сделают дальше, будет вполне заслуженным.

Крохотные лепестки рен лениво срывались с ветвей на слабом ветру, замирая на моих руках багровыми каплями крови.

Скрыть давний слабенький след — куда проще, чем что-то неслучившееся подтасовать. Ну да, отчёт мой выйдет безупречным, и Верховный вряд ли придёт в восторг, зато и неприятностей у Каэрина не прибавится… Да только всё выглядит слишком просто и хорошо, чтобы кидать камешек в эту ямку.

Я должен исходить из того, что он знает об аномалии. А о том, что в тот день я сам был в Джалайне? Спеша выручать Джаэлла, я не прятался и мог нашуметь… Трясины. Джаэлл, ну конечно. Мой ученик спел мою мелодию, да ещё отразил атаку Магистра, а я сомневаюсь, было ли это веселье услышано?

И похоже, что вопрос «скрывать аномалию или нет» вообще не имеет смысла. В любом случае он может спросить, что я делал в гостях у Каэрина, и что там делал мой ученик, и если произошло нечто странное, то почему я сообщаю об этом только сейчас, поболтавшись неделю-другую в Джалайне, а не заранее, когда он меня туда посылал? И вообще, что помешало мне известить его сразу по возвращении от дорогого бывшего учителя?

Боюсь, что ответ: «Всё было в порядке, милорд, кроме того, что вэй’Каэрин пытал моего ученика за то, что тот якобы тряхнул его Поле, чего мой ученик не делал, а зачем Каэрину лгать, я понятия не имею», — Верховному совсем не понравится.

А попытка сделать невинный вид и заявить, что мы с учеником мирно гуляли по местам моего детства, собирая ромашки, и никаких странностей не заметили, легко приведёт к тому, что он пожелает спросить Джаэлла. И разговор пойдёт не словами в Сумраке.

Нет. Никакого Джаэлла в этой истории. Ни в мыслях сейчас, ни в моей памяти, нигде. Как-никак, а бурю учинил Каэрин, и услышать могли только его. Но меня могли видеть — и узнать. Сомнительная прелесть посещения краёв, где тебе не повезло вырасти.

У меня нет для него слов, которые не вызовут гнева и новых подозрений. Если он знает. Если. Если…

Я встал без всякой охоты и тихонько пошёл пешком, сперва по траве, потом вновь по дороге; мой скакун следовал за мной, негромко постукивая копытами по мягкому пружинящему грунту, который с недавних пор вошёл в моду в качестве дорожного покрытия. Не удивлюсь, если именно Каэрин ввёл его в обиход: он всегда любил такие забавные сумрачные эксперименты…

«Ты думаешь, это пустяк? Ну что за ерунда, чему я учу тебя! Смотри шире. Нет пустяков в мире, будь то его часть в Сумраке или Мерцании. Всё живое взаимосвязано. Насекомые, цветы, деревья и поля, мелкие зверьки, лоси и биры, змеи и все, кто плавает и летает… и мы, как часть живого, часть пронизывающих Сумрак нитей Мерцания. Смотри на эту бабочку, видишь узор на крыльях? Теперь взгляни в Кружева… нет, не закрывай глаза, ты должен видеть Сумрак и Мерцание одновременно, Ченселин. Как только одно из зрений откажет тебе — или ты сам от него откажешься — ты полностью ослепнешь. Только тот может зваться Чар-Вэй, кто видит ясно всегда. Наяву, во сне, в Кружевах и в самой глубине мелодий… и там, где вовсе нет света, и видеть нечего и нечем… Ты сумеешь. Я научу тебя. Даже боль тебя не остановит. Даже самый тяжёлый сумрачный страх. Ты всегда будешь видеть сотни цветов в одном, взаимосвязь узоров… тогда однажды увидишь себя. Ну, что с бабочкой? Ты заметил?»

Детский смешок — на грани слуха, на грани воспоминаний. Ребёнок, который удивлён, уверен, счастлив.

«Я не только вижу этот узор на крылышках, я слышу его, я могу спеть, милорд мой Магистр! И вокруг нас… над нами… высоко и пронизывая… я вижу похожий. Смотрите, вот!.. а здесь иначе, но я могу тут подправить… слышите? Вы же слышите, как он поёт, совсем как бабочка, правда? Я сделал это, милорд!»

И мужской смех, довольный и не менее удивлённый. О да, он видит ясно: его учитель почти смущён.

«Тише, ми тайфин, тише. Будь-ка поосторожнее с рисованьем мелодий. Кружева — тонкая вещь, и не безопасно их изменять. О чём я говорил тебе? Нет пустяков в природе. Нет случайности в устройстве цветка, камня, в узорах на крыльях бабочек. Когда ты увидишь не только итог, но и причину, увидишь суть — вот тогда я разрешу тебе петь узоры новых мелодий. А ты и сам… интересный узор, ми тайфин…»

Я приближаюсь к вам, милорд мой Магистр, но вам не увидеть меня. Ни ясно, ни смутно, никак — пока я не позволю вам. А я не позволю. Вы могли, но и впрямь сами отказались от зрения… и не мне излечивать вашу слепоту. Но и я вижу ясно лишь темноту и туман, лишь страх — свой, или ваш, или чей-то ещё, тихое и незнакомое мне чьё-то пламя, но очертаниями, размытым в тенях узором оно странно знакомо мне.

Милорд мой Магистр, отчего же вы сразу не сказали мне, что ясное зрение — это недобрый дар, похожий скорей на проклятие. Я посмотрел в глубину тьмы, а теперь она всегда перед моими глазами. И что хуже — она тоже видит меня. Надеюсь лишь, что далеко не столь ясно…

Что бы ни знал Брэйвин о событиях того дня, он готов к моей смерти. Вряд ли дело во мне самом — нет, удар по ученику всегда означает стрелу для учителя. Он стремится ранить Каэрина. Этого он наверняка и хотел изначально, втаскивая меня в Звезду. Чего же ещё? Дождаться первой моей позорной неудачи — полагаю, ждать он собирался недолго, — и мою нечестную «звёздную» песню свалить на моего Магистра. А от такого уже не отмоешься, будь ты хоть трижды Луч и по-орденски чист и невинен. А Каэрин с его гордостью и не искал бы себе оправданий. Разве сам я не видел, и не раз, внезапно вспыхивающее в нём пламя безрассудства? Ярость и боль унижения вмиг распалили бы пламя до неба, и от него остался бы только пепел, и тот тотчас разлетелся бы на ветру…

Но неудач моих никто не дождался. Шесть лет прошло, а Лучом я остаюсь безупречным. И кому, как не Брэйвину, это знать: Таднир был на грани разрыва до меня, весь первый слой висел в лохмотьях, и не то что облик — голос не передавался ровно, а Нырки и вовсе были под негласным запретом, игра для самых отчаянных нелюбителей жизни в Сумраке… и из этого вот безобразия я за жалкие несколько лет создал край процветающий и спокойный. И даже могу отправиться верхом через полстраны и чувствовать себя вполне бодрым, а не хрипящей и едва передвигающей ноги развалиной.

Серебристо-туманная часть меня, незримо парящая где-то высоко в глубине, взирала на меня-в-сумраке, весьма гордого своими достижениями, с ироничной усмешкой: о да, умница, Чен. Сумел не попасть в лужу сапогом на гладкой широкой дороге, когда дождь уже кончился. Тебя именно этому учили больше восьми лет: выстраивать разорванные ноты в стройную мелодию, восстанавливать обветшавшие Кружева. Причём учил тебя великий мастер. И дело своё знал на совесть. Да и ты, дружок, с твоим-то врождённым талантом просто не мог добиться меньшего — разве что вовсе ничего делать не стал бы, только лежать на травке да свистеть небесам…

Мне и сейчас хотелось свистеть — или молчать — небесам, размышляя о тайнах Поля и былых временах и слушая тихие песни земли, растущей и суетящейся вокруг жизни, делая узоры чище, сильней, обновляя… хотелось куда больше, чем странствовать мысленно в лабиринтах возможных желаний Верховного, где меня поджидал только серый туман и немое безмолвие его ярости — странной, давящей… направленной не на меня, а словно бы всюду, вдаль, заглушающей и смех ярких красок, и голоса песен. Я услышал это впервые тогда, в круге Звезды, когда он для чего-то подхватил в падении и вынес меня. Но не к свету и звукам небес, красоты, жизни… не в Мерцание Изначальное, каким оно было для меня всегда, а в ничто. И там, бесконечно долго, пусть и лишь долю мгновения, я знал и видел его настоящего, я понимал его.

А он понял, что мне открылось. И с тех пор я танцевал по волоску над пропастью, непрестанно, а там поджидали острые камни и зубы капканов. И если бы я упал, то нашёлся бы хоть кто-то ещё, столь ясно увидавший его? Я не знал. Но не мог полагаться на судьбу и удачу. Зная то, чего сам я не знаю, постигнув нечто непостижимое, но тёмное и пугающее, я уже не мог отступить. И связал себя с ним накрепко — лишь в слабой надежде, что когда тьма рассеется и неясная сущность этого человека проявит себя, я буду готов.

Удержать его. Заслонить других от него. С ним вместе погибнуть.

Как повезёт.

Но вот Каэрина я не собирался ему отдавать, и без всяких скидок на невезение. Милорд мой Магистр, подобравший меня в грязи, умирающим и полным мечтаний о полётах в высоте… и расправивший мои крылья. Я не простил его. Я не знал, что мне делать с его предательством, с его слепотой, этим приступом безумия бира, закрывшим его глаза и ум именно тогда, когда он был необходим мне, когда я верил ему — и не сомневался, что он верит мне. Ведь он же был моим Учителем.

И сейчас я во владениях моего учителя, пусть бывшего и не питающего ко мне любви и нежности, — для того, чтоб моими руками его уничтожили. Осталось понять — как именно. И помешать. Проще некуда.

Очевидно было одно: если я должен идти туда, то мне следует знать, что в действительности он сделал в тот день. Знать абсолютно всю правду. Зная, я пойму, как вести себя с Верховным. Если двигаться наугад — пусть в ямки лягут все мои камушки, но схватку фигур я проиграю.

А чтобы узнать правду, мне надо ему открыться. И не только моё присутствие здесь сделать явным, но и нечто иное… то, что шесть лет я старательно скрывал от всех в мире, но в самом начале пытался именно ему рассказать.

А он вышвырнул меня, назвав предателем и выразив горячую надежду, что больше он меня в своём доме не увидит, а за его пределами — рекомендует стереть из памяти наше кратковременное знакомство.

Я невольно усмехнулся воспоминанию. Ох, как по-другому он говорил со мною во время второго моего визита, совсем другие интонации и взгляд… Сарказм и холод, но я видел цвет его узора, оттенок мелодии: он отлично закрылся, но только не от меня. Что-то произошло, он чувствовал себя чуть ли не виноватым. И его выходка с Джаэллом тут была ни при чём. Он держался оскорбительно, но гнев был притворством. Он съязвил насчёт наших отношений с Верховным, но в глубине, в высоких гармониках его кружева была тяжёлая, тёмная сталь. Он не был таким прежде. Пламенным, жгучим, яростным, неистовым, опасным — да. И несправедливым временами. И ядовитым, как лесная багрянка. Но не воином, никогда. Он изучал жизнь во всех её формах так увлечённо, что его просто не оставалось на науку о создании смерти.

И перемены мне не очень понравились.

Но ещё меньше мне нравилось осознание, что встречаться с ним мне нельзя. Потому что на месте Верховного я бы ждал именно такого поступка. Люди предсказуемы. Он может попросту за мной следить. И стоит мне приблизиться к Каэрину, заговорить… Мы шесть лет пребывали на грани Вызова, но едва меня отправили проверять его владения, как ссоре конец, и мы беседуем подобно добрым друзьям, — если Верховный бросит этот камешек, то шума будет, как от схода лавины. В честность моего избрания и так-то мало кто верит. А у Каэрина всегда хватало завистников. Не говоря уж о «страшных» методах обучения его Детей Боли… после тех двух погибших мальчишек у него, мягко говоря, не прибавилось почитателей.

Нет, чтобы превратить его честь в горстку пыли, совсем не надо сочинять изощрённые планы; довольно одного сомнительного избрания в Звезду его ученика, а после — единственной сомнительной встречи. Хотя о чём я — такой план вполне сойдёт за изощрённый. Уж если я, пятый день размышляя, так и не нашёл способа его разрушить, а я отнюдь не самый глупый Вэй-лорд нашего королевства.

Правда, один ход у меня оставался в запасе: провести Партию Удачи, вариант шэн, где только кидают камешки до сброса всех фигур соперника. Ничего в запасе, всё явно и напоказ — это могло и сработать. Используя метод стремительных нырков на нужные места и мгновенных исчезновений, я мог бы и скрыть свой облик (во всяком случае, на время сбора данных и если всё-таки не поймают), и выполнить задание, и учинить по всему Джалайну такой шум, чтобы никто в здравом уме не поверил, что мы с Каэрином оставались наедине хоть секунду.

И уж тогда Каэрин будет готов к сюрпризам на Совете, и что бы он ни прятал, это ему не повредит. Каэрин учёный, а не игрок; но он вовсе не наивен, и при необходимости сыграет не хуже прочих. Тем более, предупреждённый. А он и так настороже — знать бы, что заставило его кружево звенеть готовой к убийству сталью…

Но Верховный придёт в ярость, это точно. Вместо тайной проверки получить взбаламученный край и десяток жалоб от разгневанных Магистров, свары с которыми займут всё время Звёздного Совета — такого он наверняка не ожидает от своего послушного мальчика, игрушечного Луча… пусть тот и прежде был не очень-то послушен. Но одно дело — с милой улыбкой и словами благодарности игнорировать его советы в выборе учеников, и совсем другое — открыто нарушить чётко сформулированное требование.

Если бы только я не думал, что он убьёт меня без колебаний, едва пользы от меня станет меньше, чем неудобства, — было бы куда проще.

Я с досадой сжал пальцы, бессознательно закручивая ветерок в крохотное торнадо перед собою, и едва успел остановиться раньше, чем местное Поле тряхнёт новая аномалия, на сей раз с отчётливой подписью Ченселина Тариса. Да о чём я рассуждаю? Каэрин не дитя и не питает иллюзий насчёт любви Верховного. А чужих глаз и ушей ему хватает и без визитов его бывшего ученика. Он должен быть готов. Он давно уже упрятал все следы той бури так глубоко, что их не найти, даже если день напролёт там топтаться.

Да, если бы только… я не был тем, кто никогда не играет вслепую. Ставя на эту жизнь — в особенности.

Я остановился; конь подошёл вплотную и ткнулся мохнатой мордой в мой затылок, словно напоминая, что неразумно брести пешком, имея возможность использовать его четыре ноги вместо моих двух, уж если мне зачем-то понадобилось в дороге его общество. Я оценил эту безмолвную логику, но в седло возвращаться не спешил. Воздух Джалайна пронизан был трепетом… особым, терпким и пряным, и едва уловимым… и я знал это чувство, эту незримую нить — я сам был ею когда-то… и дважды потом, но уже на другом конце нити, не тем, кто зовёт, а кого призывают. Но сейчас призывал тот, кто не желал того — и судя по хрупкости нити, даже не знал, что делает.

«Услышав голос пути, оставишь всё и уйдёшь….»

Коснувшись незримых Кружев, услышав струи мелодий, не вернёшься назад…

…и ощутив тревогу, которой нет объяснений, отправишься в странствие, чтобы найти путь к себе.

Моё прерывистое дыхание грохотало в ушах. Приоткрытые губы пересохли; глубоко вдохнув, я провёл по ним языком и ощутил горечь, словно лизнул сок неситы. Обрывки чужих мыслей, слышанных прежде фраз. Казалось, даже растения замерли в ожидании. Я закрыл бы глаза, чтобы не отвлекаться, но это было признаком определённой слабости, уступкой сумрачному в себе, крохотной потерей контроля, и хотя тут подобная бравада могла впечатлить разве что птиц, траву и моего коня, но Вэй по сути — Вэй всегда… тем более, если он Дитя Боли Каэрина. Теперь я видел след. Спящий Дар на грани, за вздох до пробуждения, и тот Магистр, что ощутил его столь ясно и требовательно, должен идти к нему. Отложив все прочие дела, немедленно, потому что этот зов, намеренный или нет, это притяжение — самое важное в течении дней любого вэй-лорда. Мелодия сердца, ещё скрытая, не слышная никому, кроме возможного учителя.

Ну, вот и всё. Уже в седле, поворачивая коня в направлении едва уловимого следа, я вдруг понял, что не мог по-настоящему дышать все эти дни, словно меня держали невидимые путы, стягивающие и тело, и кружево, и внезапно их не стало. Это было забавно. Ничто не решено, и пожалуй, поиск ученика — не та причина бросить задание Верховного, которую он примет легко и благосклонно. Но теперь я мог, пусть ненадолго, спокойно отправить и его планы, и его недовольство в список явлений незначительных, хотя и досадных, вроде разрыва пары нитей из тысяч, рисующих нужный узор, или лишней минуты дождя.

След слабо мерцал подобно звезде, на миг показавшейся в просвете меж грозовых облаков, и тут же таял, размывался в многоцветном переплетении узоров, оттенков и песен без слов, причудливом и хаотичном на первый взгляд, как выглядит в Мерцании всё живое и обременённое наличием разума. Но я видел в этом хаосе стройность и красоту гармонии, дразнящую, недоступную. Суть Мерцания… сладкий соблазн, спасение от грубых, властных, тяжёлых законов Сумрака. Каждый из нас мог отказаться от них, поддавшись влекущему очарованию лёгкости и красоты, безграничия и свободы. И сумрачные тревоги более не коснутся тебя, бремя сумрачных дел растает, как опутавшие тебя стальные оковы… как заботы о том, что скажут, помыслят или сделают с твоим хрупким сумрачным телом какие-то люди, по сути своей недолговечные и не более важные, чем мушки-однодневки или капли росы на траве. И я мог бы просто уйти, ускользнуть в Кружева и растаять там… как этот странный след, что тает, едва появляясь, и ведёт меня скорее не туда, где я видел его, а мимо всех тех мест, где я его совершенно точно не видел.

И понравится это Верховному или нет, но я со всей определённостью не видел его возле Каэрина. След медленно и без всякого видимого смысла струился в направлении диких степей, уводя меня из Джалайна.

Глава 15. Кумбрейн, край близ Джалайна

Вил сплёл нам шляпы из листьев, и с рассветом мы вышли из леса. А там была степь. Безграничие сухих ароматных трав, тихонько шуршащих на ветру, и безоблачное синее небо, и на нём — солнце.

Если б не ветер, думал я спустя пару часов, мы бы умерли. Человек не в силах пережить такое, если нет даже слабой, призрачной прохлады, что приносит тёплый ветерок!

Вскоре ветер прекратился.

Заплечный мешок и меч стали громоздкими и неудобными и тяжелели с каждым шагом; высокая — до пояса, а кое-где и по плечи — трава была острой и ранила даже сквозь ткань. А вокруг, не смолкая, звенели мошки, лезли в лицо, застилали тёмным облаком глаза… Я глядел на минелу на спине Вила и гадал: через сколько таров я упаду? И он обернётся… и сверху вниз посмотрит на Рыцаря, всё мужество которого сгорело дотла под летним солнцем! С презрением? Он не презирает слабых. Равнодушно — да. Далёкий, чужой, равнодушный взор… А я чего хотел? Я сам навязался ему в спутники, он меня с собой не звал. Сам выбрал Путь, и если не хватит сил — это моя слабость, моя самонадеянная глупость. Не его.

Но если он уйдёт и оставит меня здесь одного?!

И, холодея от этой мысли, я думал: лучше ещё много дней в степи, и солнце, и головная боль, и в кровь стёртые ноги… всё лучше, чем валяться в колючей траве и смотреть, как он уходит. Даже смерть.

Фляга давно опустела. Зеленовато-рыжие волны переливались повсюду, в мире не осталось ничего, кроме степи, а на горизонте золото и зелень смыкались с вызывающе-яркой синевой, не разбавленной и намёком на облачко. А в синеве неистово пылало солнце. Глянешь вверх, и оно оборачивается хищной пламенной птицей, мчится вниз… на меня. Я изо всех сил пытался поднять глаза, но вздрагивал и сразу их опускал. А вскоре и солнце, и постыдный страх, и взгляд Вила — всё сделалось мне безразлично. Осталась лишь золотисто-зелёная травяная бесконечность и мои шаги. Шаг, и ещё шаг, и ещё один…

___

Метёлочки с острыми усиками хлестали его по щекам, роняли за ворот колючие семена, царапали подбородок. Полдень. Трудный час даже для бывалых путников, а Энтис… Вил обернулся: Рыцарь стоял на коленях, склонив голову, шляпа слетела, светлые пряди перемешались с травой — словно сказочный Заклинатель Полей задумал пленить его навеки, превратив в часть своего зелёного царства.

— Эй, что с тобой? Энтис!

Бледное лицо и измученные глаза. Такой маленький и беззащитный! Рыцарь? Нет, это в прошлом, в мрачном Замке из лилового гранита Великих Гор: и кнут остался там, и надменные Лорды, и он не Рыцарь, а обычный мальчишка-бродяга. Волосы спутались в нечёсаную жёлтую кудельку, губы потрескались, руки, плечи и грудь в кровоточащих царапинах, грязных потёках пота и красных пятнах ожогов. Скоро кожа вздуется пузырями и облезет. Да ему и сейчас несладко: всё горит, как от того кнута…

— Прости, — едва разлепляя губы, пробормотал он незнакомым хриплым голосом, — я… встану…

Вилу отчего-то захотелось плакать.

— Не надо, — он постарался изобразить улыбку. — Идти слишком жарко, отдохнём немножко, место подходящее. Трава высокая. Я сделаю навес, вроде шалаша, — его руки уже поспешно обрывали вокруг Энтиса стебли. — Я быстро. Пить хочешь?

Идиотский вопрос. Я бы на его месте нашёл, что ответить!

Он протянул другу отощавшую флягу:

— Допивай.

— Нет. — Энтис с явным усилием мотнул головой: — Это твоя. Нечестно.

Вил выдернул зубами пробку и выплюнул её в ладонь.

— Пей. Или я её вылью тебе на волосы. И будешь слизывать капельки.

Он сплетал травинки, вспоминая мамины уроки, а Энтис допил воду и заснул. И хорошо: в хлипком шалашике надо лежать неподвижно, чтоб не обвалить сооружение себе на голову… Вил вытер о штаны изрезанные травой ладони и заполз под навес. И — снова в эллин. Камни и цепи были раскалёнными, солнце стояло в зените, а ему ни шляпы, ни единой тряпочки не оставили. Он умирал от жажды, а воду подносили, касались чашкой губ и со смехом убирали, не давая сделать ни глотка, он молил и плакал… и проснулся. Щёки были мокрые от слёз. Он невесело усмехнулся: даже во сне не вышло притвориться храбрым и мужественным! Ещё хуже, чем в жизни: тут не только тело было обнажённым, как в эллине давеча, но и душа — беспомощная, слабая. Гордость вместо силы; а гордость — тот же страх: боишься презрительных насмешек больше, чем боли. А ради спасения Лили полез под кнут — тоже из страха: за последнюю ниточку, связывающую с мамой. Отчаяние, а не храбрость! А когда боль становится очень сильной, даже гордости не остаётся. Одна беспомощность и слёзы.

— Видишь? — тихонько сказал он. Энтис, словно в ответ, застонал во сне. — Вот тебе Путь Круга: жара, жажда, боль и грязная одежда. А я всегда в таком кругу, как в ловушке, и у меня нет Замка, куда можно воротиться, отмыться и всё позабыть. А у меня ещё люди. Хуже всего остального. Но ты на своём Пути ничего не узнаешь о людях. И хорошо, хватит с тебя и степи! Жизнь не в Замке жестокая, Рыцарь.

— Что? — сонно отозвался тот, приподнимаясь. — Я не… — шалаш обрушился, и он испуганно охнул. Весь в траве, золотоволосый — вылитый Заклинатель Полей, если бы не растерянный вид, совсем не подходящий для волшебного существа! Вил не утерпел и расхохотался.

— Не смейся, — огорчённо попросил Энтис, отряхиваясь от остатков навеса. — Заново делать придётся?

Его друг встал и повесил на плечо чехол с минелой, и он, не тратя слов, взялся за мешок: отдых закончился. Когда выбрались наконец из высоченной травы на узкую тропинку, он спросил:

— О чём ты говорил перед тем, как посыпались стебли? Что-то о жестокости… и о Замке?

— Просто думал вслух. — Вил погрыз травинку. — Жизнь за Чертой жестокая, вроде того. Не для тебя.

— О-о? — в замешательстве протянул он. — Но я… Почему?

— Глупости это всё, — вздохнул Вил. — От жары и не то подумается.

Тропа расширилась, и идти стало легче, и солнце чуток присмирело: близился вечер. Правда, пустые фляги… ну, ничего не поделаешь — иди и терпи. Рыцарь молчал, и Вила это радовало: болтовня отнимала слишком много сил. Он свистел и на ходу плёл для друга шляпу с широкими неровными полями: чтоб получше спасали от жгучих лучей, Энтис-то к солнцу не привык… и лучше уж думать о шляпе, чем о воде!

Ярко-синее небо бледнело, приобретая особую предзакатную прозрачность.

— Вил, почему нет ветра? Ведь был… в лесу, всё время…

— Мы ж в Кумбрейне. В дикой земле.

— Не понимаю.

— Поля Чар тут нету. В лесу, помнишь, на рассвете дождик шёл — точнёхонько, как по часам! Где есть Поле, там Магистры погоду делают. А в диких землях какая придёт погода, та и будет. Гляди — дерево!

Дерево, низенькое и чахлое, почти не давало тени. Зато под ним был колодец! Несколько секунд Энтис молча смотрел, потом с тихим счастливым стоном лёг на сруб и свесился над квадратной дырой: внизу, далеко-далеко, слабо блестела вода. И пахло там необычно: затхло, влажно, таинственно. Вода в прохладной глубине была чёрной, как зимняя беззвёздная ночь… как глаза Вила… но в ней вспыхивали загадочные искры, разноцветные причудливые осколки света… Он лежал на краю сруба, не замечая, что наклоняется всё ниже. Голова сладко кружилась. Блики на чернильной жидкой тьме притягивали его с неодолимой силой. Он стал совсем лёгким, бёдра заскользили по мшистым брёвнам…

___

Я вцепился в его пояс, рванул на себя, и мы полетели на землю. Он вскрикнул — кажется, гневно. А я здорово приложился локтем о камень. Энтис, конечно, оказался сверху! Я спихнул его и поднялся, скрипя зубами: во время дурацкого падения ещё ногу ухитрился подвернуть, стоять-то больно, а идти… Я мысленно отправил корень, солнце и Рыцаря в самые глубокие трясины Тьмы и похромал к ведру.

Он смотрел на меня из-под дерева, и его взгляд вовсе не светился нежностью.

— Зачем ты так сделал?

Я расправлял кожаное ведро. Ну и голос у него. Вода в колодце и то, небось, теплее!

— Упал? Нечаянно. А ты думал, специально постарался? Тоже мне удовольствие.

Он нахмурился. Настоящий Рыцарь. Значит, принимаемся показывать норов? Самое время.

— Сделай одолжение, не устраивай больше таких шуток. Терпеть не могу, когда меня дёргают сзади!

Белый круг и столбы с цепями. Рыцарь с холодным презрительным взором, который предложил мне смерть так же легко, как я раздавил бы комара. Его учитель.

— А шуток и не было. Или ты нарочно падал? Знаешь, колодцев в степи мало. Не стоит их засорять.

Серые глаза расширились.

— Я не падал!

— Конечно, нет. Тебе просто в Мерцание не терпится. Понимаю. Прости, что помешал. В следующий раз предупреди заранее, ладно? Если человек решил шею себе свернуть — его право. И нечего кому-то вмешиваться и насильно его спасать. Тут я с тобой согласен. Только ты место выбрал неудачно.

Он стиснул кулаки, с корнями вырывая траву возле себя.

— Почему тогда я не заметил?

Я пожал плечами и принялся проверять на прочность верёвку и узел, которым она крепилась к краю сруба. Голос моего Рыцаря оттаял окончательно и сделался растерянным и виноватым:

— Но, Вил! Я только смотрел вниз… Я говорил грубо? Ты сердишься? Пожалуйста, прости.

Надо же, какие мы теперь смирные! Простить? Обойдёшься. Смотри, смотри на меня несчастными глазами! В другой раз не осмелишься делать мне выговоры с надменным рыцарским видом!

— Ты наклонился и сознание потерял, — сухо сказал я. — От солнца и жажды рассудок замирает, а тело стремится к воде. Конечно, не заметил. Обычно замечают, когда уже поздно.

Ведро с предусмотрительно засунутым внутрь камушком полетело в воду и с плеском утонуло.

— Завидно? — ядовито бросил я. Но ему уже было не до меня: он вжался щекой в ствол и закрыл глаза. Зеленовато-бледный, на губах кровь… Ну какого чёрта я на него напустился? Из-за кого он здесь?!

Я вытянул ведро, намочил чистый лоскуток старой рубахи и легонько провёл по его подбородку. Он облизнулся, как кошка, не открывая глаз. Я решил, что разводить церемонии сейчас не время, и дальше попросту набирал воду в пригоршни и плескал ему в лицо, а он откинул голову назад и слабо улыбался. Я и напоил его прямо из ладоней, и только потом вспомнил: у нас же есть кружки…

А когда вытаскивал второе ведро, пальцы вдруг разжались, и оно полетело вниз, содрав мне всю кожу с ладоней грубой верёвкой. Несколько жутких секунд я не дышал: уверен был, верёвка оборвётся. Не оборвалась… Я чуть не заплакал от облегчения и снова принялся тянуть. Как в деревне я буду этими руками играть на минеле, я старался не думать.

Глава 16. Взгляд в прошлое. Торжество

— Вэй’Ченселин, приветствую нового Луча!

— Да сияет Луч светом Мерцания Изначального, вэй’Ченселин!

— Милорд, вам отдают Таднир, я слышал? Соболезную, — собеседник, имени которого я, к стыду своему, не помнил, сдержанно усмехнулся. — Однако Тадниру стоит позавидовать. Юный Луч, наделённый вашим талантом, поистине дар судьбы для края в столь плачевном состоянии.

— Вэй’Ченселин, мои поздравления, — этого человека я знал: один из Магистров Деша, Азарин. Когда-то он посещал Каэрина, и вдвоём они долго и с удовольствием обсуждали что-то в библиотеке, звеня переливами мелодий и шурша свитками и диаграммами. Я с улыбкой кивнул. Он смотрел холодно и без всякой приязни.

— Я слышал, вы произвели… неизгладимое впечатление, вэй’Ченселин. Могу представить гордость вашего учителя.

— Будучи Магистром столь недолго, — с безупречной невинностью проворковал я, — и не воспитав ни единого ученика, я не в силах вообразить всю глубину чувств учителя в подобном случае. Полагаю, я был бы счастлив.

Вэй’Азарин слегка выгнул брови, пристально вглядываясь в меня, но, видимо, не нашёл ничего, отрицающего заранее сложенное мнение. Не очень-то лестное. Его губы тронула пренебрежительная усмешка.

— Да пребудет Луч в Мерцании вовеки. Гладких дорог, вэй’Ченселин. Прошу извинить, я ищу вэй’Двирта.

И даже не пытаясь притвориться вежливым, поспешил отойти — примерно с той же брезгливостью, как юная сьерина при виде чавкающего свеженькой падалью мрика.

Чудесно. Королевский приём по поводу обновления Звезды лишь начался, но общее настроение уже звучит в одной тональности: почти не скрытое за формальной учтивостью и льдом улыбок неодобрение.

Именно то, что мне нужно.

В этот зал, залитый солнечным светом из множества окон, и в дополнение — разноцветными огнями кристаллов, я попал впервые. Ученикам не место на приёмах, да я никогда и не стремился их посещать, не видя в том ни удовольствия, ни смысла. Радости и сейчас было маловато — хотя приём устраивался именно в мою честь. Но я избежал бы этой «чести» любым способом, если бы приём не был отличной возможностью уйти в очередную тень — на сей раз в Сумраке. В сознаниях. Заставить всех этих людей — вэй-лордов, видящих суть яснее прочих, что задачу не упрощало, — поверить в то, что новый Луч выбран из прочих подходящих претендентов отнюдь не за свои вэйские качества.

Я ласково улыбнулся в ответ на очередное неискреннее поздравление и занялся созерцанием себя в одном из украшающих стены огромных зеркал — убедительно демонстрируя десяткам взоров, реальных и в Кружевах, что ничто не занимает меня сейчас больше, чем собственная неотразимая персона. И этой персоной, внешне и по сути, я искренне наслаждаюсь и уверен, что и все остальные от меня в полном восторге. Ну как же — вот он я, такой прекрасный и талантливый, а какой роскошный наряд, тонкий узор и обаятельная улыбка. Как столь очаровательного меня можно не полюбить!

Взоры разной степени лживости свидетельствовали о том, что моё кривляние вполне убедительно. Немногие вэй-леди тихо посмеивались в изысканные веера и причудливые вуали и открыто обменивались ироничными трелями в Кружевах. Мужчины же не кривились от отвращения лишь потому, что проявление сумрачных чувств на публике считалось крайне непрофессиональным, если не было намеренным, а такие намерения на королевских приёмах воспитанными людьми не выражаются.

Вот после приёма — это дело другое. Как говорил Каэрин, нет вернее средства проредить излишнее поголовье не самых мирных вэй-лордов, чем загнать их на всеобщее звёздное торжество и не выпускать подольше, и десяток Вызовов в ближайшую пару дней Тефриану обеспечен.

Я впервые поймал себя на том, что не отказался бы от Вызова. Мой алый грозовой веер трепетал так явно, что приходилось тратить немало сил, сдерживая эту бурю… а мне хотелось дать ей свободу. Я не был столь близок к гневу уже давно… если честно, то никогда. Методы вэй’Каэрина раздражали порой, а собственные промахи злили до безмолвных криков и бросков в глубину Мерцания, где не раз хотелось полностью раствориться, а главное — стереть себя начисто из памяти учителя, чтобы образ столь тупого ученика не отравлял гармонии его кружев. Но гнева я не испытывал прежде. И конечно, не из-за этих людей, видящих — несмотря на знаменитую ясность зрения Вэй — не меня, а созданный мною и их предрассудками образ, маску, принятую ими с лёгкостью потому, что эта маска совпадала с привычным и понятным. В отличие от правды, которая столь успокаивающими свойствами не отличалась.

Но на них гневаться я не мог. Да и не было смысла. Они играли по моим правилам и видели то, что я им показывал, они почти нравились мне… как и следует камешкам, послушно лежащим в выбранных для них ямках доски шэна. А вот Лучи… точнее, двое из них, ведь мой Магистр, конечно, знает; и если молчит, то значит, понял не только суть моего испытания, но и мою игру, и своим безмолвием одобряет её. Я вовремя пригасил внезапную ноту призыва, слишком близкого к отчаянию, и уверенно бросил официальное приветствие новому поздравителю, оглядывающему меня точно так же, как сам я вчера оглядывал лошадь: стати, здоровье, чистота кровей и узора. Отличный экземпляр, пригоден для дела и стоит своей цены. Я томно взмахнул ресницами и изящным жестом коснулся волос, бросая влюблённый взгляд на своё отражение и удовлетворённо отмечая, как в окраске Кружев вокруг меня усиливаются ноты равнодушного смеха. Причина моего избрания казалась им ясной; и как всё сумрачное, связанное с желаниями тел, а не силой Чар и искусностью танца, не представляла интереса. Как и я сам.

Но два Луча из четырёх, которые находились там — и промолчали… Я спрятал порыв гнева за завесой самодовольства и парой любезных слов в адрес оказавшейся рядом вейлени. Почему? Пусть не тогда, в присутствии Верховного и в связке с его узором… но сейчас они здесь, оба, а его ещё нет, и каждый из них мог бы обменяться со мной если не фразами, то мелодией. Показать истинное отношение к этой странной игре — или уж бросить мне в лицо обвинение и правду.

Но они молчали. Я не улавливал намёка на интерес, вопрос, негодование, смущение… что угодно, кроме полнейшего безразличия. В случае Этарриса, впрочем, его слегка разбавляла неприязнь, но это я слышал с того мига, как он увидел мальчишку-ученика среди умудрённых опытом и годами вэй-лордов, прибывших на испытание.

Трясины, это становится совсем не весело. Где носит вэй’Каэрина? Конечно, в этой истории я сам виноват, а он сторонник теории, что за каждый шаг в болото положена расплата, особенно когда ты влез туда в уверенности, что это мирный цветущий лужок. Но даже если не считать всего, что мне досталось на испытании, — он ведь понимает, что это только начало, и дело уже не в моей персоне и не в уроке для заплывшего в слишком глубокие воды ученика. Он мне нужен. Не мне. Полю, Кружевам, Тефриану.

Я неспешно бродил меж цветочных живых колонн, световых разноцветных кристаллов и изысканных ваз с ароматами, покручивая в пальцах полупустой бокал — отличный способ выставить напоказ кольцо с огненным рубином редкой огранки, добавляя убедительности образу тщеславного юнца, увлечённого лишь собственной красотой во всех её видах, в Сумраке и Мерцании, но явно не отягощённого умом настолько, чтобы осознать, насколько наряд Луча на нём неуместен.

Бокал я использовал в качестве камертона — придуманный мною фокус, которым я искренне гордился: сумрачное сочетание хрусталя и зимнего густого вина было словно создано для того, чтобы ловить колебания кружев во внешнем слое чувств и желаний. Покачивая высоким бокалом и улыбаясь десяткам моих элегантных отражений, отовсюду взирающих из разной величины и формы зеркал, я видел все переливы мелодий, струящихся по огромному залу; я мог выделить каждый оттенок и уловить, на кого он устремлён; иные причудливо переплетались, рождая новые цвета и узоры. Из уважения к не-Вэй, которых тут собралось немало, леди и лорды Звезды почти не прибегали к беседам без слов, и это было удачно: они прилагали куда меньше усилий, чтобы скрывать настроения. На миг мне пришла безумная мысль, что я мог бы не только следить за шлейфами Чар, но и легонечко, совсем неощутимо изменять… но этот эксперимент и вправду был бы безумием. Во всяком случае, в присутствии Великого Двирта, о котором говорили, что однажды он воспроизвёл в видимом слое узор целого города, чтобы найти всего одного Открытого — и ему это удалось. Судя по тому, что Двирт тут был, но его мелодии я совершенно не слышал, история вполне могла оказаться правдой.

Пожилой вейлин из Северина глянул на меня с удивлением, и я спешно вернул на лицо и в кружево непробиваемую самовлюблённость, с досадой напоминая себе: думать о Двирте сейчас не следует. Да и вообще мыслей о нём лучше избегать, раз они с такой лёгкостью разбивают мой самоконтроль. Нравится мне или нет, но время для убеждения вэй’Двирта в незаурядности моих талантов миновало, и точка, и мне давным-давно стоило последовать его примеру в искусстве отстраняться и не замечать. Ни остальных Чар-Вэй с их жадным стремлением к совершенству, ни странных происков Верховного с его опасным умением петь голосом чужих кружев, ни каких-либо живых созданий вообще, включая сына, выкинутого из дома, мелодий и жизни младенцем и крайне успешно позабытого.

Если Каэрин не появится здесь немедленно, я плюну на осторожность и позову его. В конце концов, Верховного поблизости нет. Зато объявился король — с почти вэйской неслышностью вынырнул из-за скрытой зеркалом двери, опустился в своё кресло, рассеянно улыбаясь в пространство, и почти сразу склонил голову над какими-то бумагами, заботливо подсунутыми ему парочкой юных экономистов с озабоченными выражениями лиц и в столь скромных будничных одеяниях, словно они заскочили на минутку по делу, не очень осознавая, что вокруг толпятся посторонние люди, сверкают все кристаллы, играет музыка и происходит какое-то вэйское торжество. По-моему, короля наше празднество тоже занимало куда меньше, чем написанное в бумагах, потому что не успел я подняться с колен после произнесения Клятвы Луча, как он всё с той же рассеянной улыбкой встал, пробормотал поздравление и ушёл, сопровождаемый явно повеселевшими экономистами. Похоже, его исчезновение из деловых покоев в разгар рабочего дня могло означать для них только одно: в мире что-то здорово не в порядке.

И как ни жаль, новый Луч мог уверенно подтвердить: порядком тут и не пахнет. Вот только ни этим серьёзным юным принцам, ни королю, ни всей Вершине в полном составе с таким непорядком не справиться. Логика и расчёты здесь не помогут. Когда буря срывает крышу, запирать окно бесполезно. Трясины, я вообще дождусь сегодня своего настоящего праздника в лице вэй’Каэрина?

И тут кристаллы запели. Все разом, и почти тут же вспыхнули и зазвенели на разные голоса зеркала. В первый миг я даже не понял, что вижу это в Сумраке, а не в Мерцании, так неожиданно и сильно всё изменилось. Лёгкие цветочные ароматы стали пряными, острыми и насыщенно-сладкими, потемнели и сгустились, как не допитое мною вино. Я осознал, что бокал в моей руке наклонён, и его содержимое медленно льётся на безупречную белизну паркета, замирая у моих ног багровым озерцом крови. Стекло с чарующе нежным звоном лопнуло, разрезая мне пальцы, и это был самый прекрасный звук из всех, слышанных мною, и боль была прекрасна, как дар высшей любви, как истинная сущность мелодий. Я бездумно склонился перед ним, моим властелином, в подобии недавнего ритуала верности королю, и багрянец крови со сладостной, томительной плавностью обратился в пурпур, в иссиня-чёрную и бездонную тьму, а оттуда к моему лицу выплеснулся огонь и завился спиралью, охватывая, лаская меня, поглощая… я готов был петь ему, плакать от счастья, целовать его… и стать его жизнью, сердцем, всем, тая в запредельном наслаждении.

Яростный грохот прорезал слух, рассёк надвое, как кинжалом, и пламя, и казалось, самого меня. И в то же время внутри, так глубоко, что я едва уловил это, пробудилось что-то вроде сотен тончайших шипов, пронзающих так стремительно, что не было боли, не было страха, ничего.

Ничего… кроме огня. Но не тёмно-багрового, что звал меня песней неодолимой красоты; тот уже побледнел и истончался, исчезал, растворяясь в дымном лиловом тумане, а грани изумруда впивались в него, разрывая в кроваво-чёрные лохмотья. Но другой, живущий во мне огонь молча и холодно продолжал вонзать в меня тонкие, белые, зеркально-стальные иглы. Сталь… и пламя… и ложь в глубине зеркал. Туман наваждения… дрёма.

Я коснулся пересохших губ и почувствовал густой солёный вкус крови. И тяжёлый, клубящийся по залу аромат… дрёма, и это уже не сравнение, а реальность. Как утратившие прозрачность зеркала, в глубине которых извивается тёмный и прекрасный огонь, как бокал в моей руке, целый, но без вина, забрызгавшего паркет и сапоги, мои и Каэрина… мой взгляд скользнул вверх, до ослепительно-острого блеска его совершенно не-сумрачных сейчас глаз. Я вернул капли вина в бокал почти импульсивно и внутренне встряхнулся, освобождаясь от остатков дрёмного наваждения.

Мой учитель стоял так близко, что наши плечи едва не соприкасались, но я ощущал вокруг него кинжальную остроту совершенно непроницаемого, хоть и незримого барьера чистой энергии Чар. Он весь был окутан силой, она не просто струилась из него — хлестала подобно гейзеру или извержению вулкана. Я не видел такого никогда. Я понятия не имел, что он так умеет. И его глаза пылали, как два костра, разожжённых внутри изумрудов. Если бы я не был так напуган во время испытания и не привык за последние дни жить с этим страхом, пропитавшим каждый мой вздох и завиток узора, то сейчас я мог бы потерять сознание от ужаса… и восторга.

А вэй’Брэйвин, Верховный Магистр Тефриана, стоял неподалёку, небрежно облокотясь на подобие фонтана, выполненное из живых, но куда более долговечных и ароматных цветов, чьи лепестки нежно шуршали, переливаясь всеми оттенками синевы, создавая убедительную иллюзию настоящего фонтана. Длинные изящные пальцы Верховного покручивали ножку бокала — совсем как я сам делал недавно, — и я подумал, что поспешил, считая фокус с камертоном своим личным открытием. Он изобрёл его задолго до меня, а может, это проскользнуло в моё кружево в миг, когда он поймал и подменил меня… когда я невольно заглянул в его суть — и с чем-то неясным в нём, бесконечно чуждым и тёмным, соединился.

Он мягко улыбнулся мне, не только губами, но и глазами, неистово-синими, как осеннее небо перед грозой, освещённое солнцем. Мягкость была во всём его облике, а в кружевах он напоминал уютный ночной костёр в чаще леса, запах хвои и смолистой коры, влажной земли и земляники. Он поднёс бокал ко рту и глотнул, а я заворожённо смотрел на багровый цвет вина — в хрупком сосуде и на его губах.

— Вэй’Ченселин, — и голос его, с той же уютной теплотой, чуть смеялся. — Да сияет Луч светом Мерцания Изначального. Я опоздал на обещанье вашей верности, жаль. Прошу принять мои извинения.

Вино цвета крови вязко качнулось в его бокале, и мой рубин хищно сверкнул в ответ, когда я встал на колено и поднял руку, касаясь его пальцев, истинно королевским жестом протянутых мне.

— Что вы, милорд мой Магистр. За что же просить извинения! Да вы почти и не опоздали.

Он бархатно рассмеялся, так просто и заразительно, как смеются над немудрёными шутками дети.

— Ну, вот это лишнее, вэй’Ченселин! Преклонять колени, поверь, Лучу пристало разве что перед тем, кому он обещал свою верность, ми тайфин.

Я встал и улыбнулся.

— Доверюсь вашему опыту в этом вопросе, милорд мой Магистр. Моего, боюсь, не хватит и на тонкости в различии поклонов.

— Да ты искусней нас всех, если лишь это заботит тебя! — его смех грел, как пушистое покрывало. — Внешние знаки почтения — сумрачный танец не для Звезды. Опыт лишь приправа; всё решает талант, а его-то у тебя предостаточно. О, я вижу достойного вэй’Тейеса, к коему у меня дело чуть важнее вида поклонов, посему я вас оставляю, вэй’Ченселин, вэй’Каэрин.

И удалился, затерявшись меж гостей, хотя его голос, приветливый и хрипловатый, разносился, казалось, по всему необъятному залу. Каэрин рядом со мною оставался мелодией бури, клинком из огня, заключённого в лёд изумруда.

И это было так убедительно. Я едва сдерживался, чтобы не выдать, как я признателен, как я им восхищаюсь. В нашем коротком танце с Верховным, в моей игре в предательство именно он невольно мог подвести меня. Он никогда не отличался умением тонко лгать даже внешне, тем более в кружевах. А когда его лучший ученик, в последний год ставший кем-то вроде друга, его звёздный шедевр, которым он по праву мог бы гордиться, на глазах всей Звезды сказал «милорд мой Магистр» не ему, вовсе не его публично признавая своим учителем… я всерьёз боялся, что столь явная, откровенная ложь рассмешит его, и он не сумеет скрыть это. А когда тот, кому он доверял (и ради кого только что рискнул влезть в открытую схватку с более сильным противником), смертельно оскорбляет его при людях, которые не особенно его любят, и его унижение наверняка многих радует, — тут его ироничная понимающая усмешка была бы совершенно лишней. Если не полным провалом моей тщательно проведённой, рассчитанной до слова и жеста, опасной игры.

— Милорд, — произнёс я, глядя ему в глаза. Пламя выхлестнулось на волю и двумя плетьми обожгло моё Кружево, а его рука звонко, с размаху, ударила меня по лицу. Я не шелохнулся.

На нас смотрели абсолютно все в этом зале. Те, кому не удалось оказаться так близко, чтобы лицезреть нас в Сумраке, использовали, судя по звучанию внешних гармоник, все вэйские возможности насладиться действом в Мерцании.

— Беседы с вами, вэй’Ченселин, — я слышал чеканную медь и едкую ярость пламени, — увы, не входят с сего момента в ряд занятий, мне интересных. Что же до занимающих вас тонких различий в знаках почтения, осмелюсь заметить, достойный вэй’Брэйвин прав как никогда. Ваш талант ловить оттенки нот на лету и петь в направлении ветра воистину неподражаем. Вынужден вас покинуть, мой хрупкий опыт Луча неотложно призывает меня в Поле Джалайна.

Он круто развернулся на каблуках, хлестнув меня взлетевшим крылом парадного чёрного с золотом плаща, и нырнул прямо отсюда, демонстрируя полное пренебрежение к этикету: уйти так из дворца, да ещё в присутствии многих не-Вэй Вершины, было откровенной грубостью.

Но его-то никто бы не обвинил в незнании правил. Поскольку приём был формально моим, то и эта пощёчина предназначалась лишь мне одному. И это было кристально ясно как Вэй, так и неслышащим.

Дальше всё шло скучно и просто. Верховный, озарив зал тёплым фейерверком смеха, приятных слов и улыбок, исчез столь тихо, что я не успел заметить, нырнул ли он тоже, вежливо отступив за одну из колонн, или попросту скрылся по примеру короля за зеркальной панелью. Ко мне он больше не подходил, но пару раз я поймал в его речах своё имя: он говорил о восхитительной силе и чистоте мелодий, присущих юности, о таланте. И насколько я понял, обращался к собеседникам не из Звезды, а с Вершины.

Что само по себе, даже и без выходки Каэрина, было весьма красноречиво.

К Каэрину я отправился спустя пару дней непрестанного сканирования самых тонких и глубоких оттенков мелодий, окружавших меня. После двух суток без сна, еды и хотя бы подобия отдыха оно измотало меня так, что я бросил это занятие и сбежал, рассудив, что если за мною и следят, то методом слишком изощрённым, чтобы я в таком выжатом состоянии мог это уловить. А дольше тянуть с визитом было нельзя, поскольку мне вот-вот предстояло направиться в своё собственное Поле, в край Таднир, откуда в ближайшие лет пять вряд ли вырвешься. И уж если заботиться о неслышности, то куда проще уйти в тень сейчас, чем когда моё кружево будет прочно встроено в Поле и переплетено с узорами всех прочих таднирских Магистров.

Я приблизился к его дому, спешился, отпустил коня. От учителя, слава Мерцанию, мне не требовалось скрываться, он ведь ждал меня. На балу он сообщил ясно: и что понял мою игру, и где мы с ним встретимся. Хотя, признаться, я предпочёл бы поговорить в дикой земле, в степи Кумбрейна, уж там-то нас никто не подслушает, — но я понимал и его логику: в собственном Поле он был защищён. Даже несколько Магистров, собравшись вместе, не пробили бы многослойную защиту Луча с лёгкостью; Каэрин же устанавливал заслоны столь сильные и непростые, что враг, решившийся на атаку, уже на первых минутах отдал бы изрядную часть своей энергии его же Полю, испытав при этом такую боль, которую тело могло и не пережить, даже если кружево не столь пострадало.

Но я шёл спокойно, подобно неслышащим, и даже не ставил особых барьеров: я был снова дома, как все эти восемь лет; я знал изгибы и хитрости здешнего Поля наизусть, и оказавшись здесь, невольно чувствовал себя в безопасности, словно не было ни испытания, ни лжи Верховного, ни моего сказочно нереального избрания Лучом.

Хотя он мог следить за мной, всё-таки мог… но он один, а нас с Каэрином двое. А устройство Звезды рассчитано на то, что ни один Луч не победит в поединке любых двух других. В этом-то, собственно, и есть суть звёздного испытания: подобрать из числа претендентов не самого сильного или искусного, а наиболее подходящего — чьё кружево идеально вольётся в общий узор и уравновесит структуру. Таких может быть несколько, но кто-то один всегда хоть на волос, но лучше прочих.

Я лучше не был. В узорах мелодий я подошёл им, но запаса энергии, чистой силы, необходимой Лучу, мне не хватило. Однако Верховный утаил это от остальных. Кроме, конечно, моего Магистра.

Он вышел из дому и по ровной упругой лужайке двинулся ко мне. Я закрыл тишиной песню кружева, полностью убрал себя из Поля, оставшись заметным лишь в Сумраке: осторожности много не бывает.

— Милорд мой Магистр.

Его рука властно поднялась, останавливая меня. Я замер и привычно прислушался к кружевам, ища посторонний звук или касание, насторожившее его, но всё было тихо и спокойно, как и миг назад.

— Не нахожу причин вашего здесь присутствия, вэй’Ченселин. Не откажете ли вы в любезности просветить меня?

Он был закрыт, словно в броне, и пламя в его глазах, его песне, повсюду — оно появилось снова.

— Мы же одни, милорд. Я никого не слышу, даже глубокие щиты беззвучны.

— Я не спрашивал вас о степени прочности моих щитов, — холодно проронил он. — Мой вопрос звучал, мне казалось, предельно ясно: что вы делаете здесь после того, как я недвусмысленно выразил надежду более не вести с вами бесед. Мне представлялось, что это желание подразумевает и отсутствие встреч.

— Я не вполне понимаю вас, — медленно сказал я, чувствуя свои слова тяжёлыми камнями, падающими с губ на траву лужайки, взрыхляющими почву у моих ног, делающими её… трясиной.

— Меня удивляет эта внезапная неспособность понимать. До сих пор вы были весьма понятливы. Но я могу пояснить, дабы исключить это прискорбное непонимание: предателям здесь не рады, визиты их неуместны, и я был бы вам крайне обязан, если бы, выбрав себе прилюдно второго наставника, вы дали себе труд забыть о существовании первого. Полагаю, для Луча, наделённого букетом ваших талантов, это будет совсем несложно. Во всяком случае, для меня это оказалось проще, чем сдуть в траву муравья.

Я молчал, а мои веера трепетали двумя бесшумными крыльями, стремясь вырваться на свободу.

— Прощайте, лорд Тарис. Да пребудет Луч вовеки в Мерцании Изначальном.

Мы повернулись друг к другу спиной одновременно. Я вдел ногу в стремя в миг, когда дверь с грохотом захлопнулась. Довольно было мысли, чтобы с места бросить коня в галоп: править сумрачным способом не хотелось. Перед глазами у меня стоял образ Двирта, великого Луча, чья бесцветная тишина не нарушалась ничем и никогда, и его душа казалась — или была — непроницаемой для бурь и волнений Сумрака, став не тьмой, а всего лишь отсутствием света, тепла, став камнем.

Глава 17. Лето в дикой степи

Солнце укатилось к горизонту, и теперь на него можно было смотреть, не рискуя ослепнуть: диск цвета красного вина (или крови, думал Вил, кому что нравится) неторопливо падал в травяной океан, а вокруг него прозрачное вечернее небо переливалось множеством красок. Оранжево-багровые волны растекались в лимонное мерцание, и светло-зелёную хрупкость весенних листьев, и росчерки красного золота, и неуловимые серебряные блики — едва заметишь, и их уже нет, и лиловые вуали подступающих сумерек… и много других оттенков, для которых, наверно, в мире Сумрака просто не существует слов.

Вил был пленником закатов с детства. Он ощущал их как музыку, хрупкие, переменчивые, лживые закатные краски, как самые прекрасные песни. А чем был он — певец, восхищённый слушатель или нота в мелодии? Ещё один призрачный всплеск цвета, мелькнувший в небе?.. У его ног спал белокурый мальчик, раскинув руки, словно отдаваясь на милость и доброму, и злому на его пути. Вил устроил над ним полог из плаща, наброшенного на ветви, положил на лоб мокрую тряпицу, смазал соком медвянки его руки и грудь, обожжённые солнцем; возился с другом из последних сил и мечтал об одном — лечь и немножко отдохнуть. А потом взглянул в небо — и закат обрушился на него ливнем поющих красок. Он прижался к яблоне, подумал, что сейчас потеряет сознание или разрыдается, и целиком ушёл в закат.

Краски струились, завлекали, дразнили. Ему хотелось кричать, или играть, сдирая мясо с пальцев и разрывая струны, или умереть. Больше, чем восторг, — то было почти безумие. Таинственный полумрак леса окутывал его душу грустным покоем, горы слегка пугали, изумрудно-золотые поля делали его беспечным, насмешливым и дерзким, рассветы манили в путь, в новые края и в неизвестность. Закаты — оглушали. Он тонул. Он переставал быть Вилом, менестрелем, бродягой в лохмотьях, переставал быть вообще — преображался во что-то загадочное, неистовое, свободное… нечто из бесплотного Мерцания, ничего общего не имеющее с властным, тяжёлым, осязаемым миром Сумрака.

Он стоял и стоял, недвижимым мраморным изваянием — одинокая хрупкая фигурка под одиноким деревцем, озарённая багровыми волнами, не ребёнок двоих людей из плоти и крови, а призрачное дитя Мерцания Изначального, неведомо зачем принявшее облик человека — и тем лишь несхожее с детьми Сумрака, что среди них не бывает столь безупречной, поистине неземной красоты.

А Вил просто смотрел, как садится за горизонт солнце…

Cперва пришла музыка, за ней слова, и началась работа: подбирать аккорды, приглаживать стихи и учить. Новая песня, он знал по опыту, может улетучиться из памяти начисто, стоит пройти паре часов, и повторял снова и снова, пока не уверился: теперь-то она точно не позабудется.

Баллада вышла невесёлая: о влюблённых, что жили и погибли в далёкие дни Войны Чар. Дни, когда кровь лилась на плодородные земли чаще дождей, и не спелые колосья всходили на полях, а печальные венцы надгробий. Злые времена… люди звали их — Багровые Годы, годы крови. Они пронеслись над Тефрианом семь веков назад, оставшись лишь в легендах, туманных и противоречивых. Не вызывало сомнений одно: страшные три года под небом Тефриана бушевала война, и виной тому была вражда Чар-Вэй. Чего не поделили, к чему стремились — ответы потонули во тьме ушедших дней…

Легенды говорили, что в той войне Свет одержал победу. А Вил думал: нет, победы там не было. Были ненужные смерти, разбитые судьбы, слёзы и кровь. И погасло великое Созвездие Чар! Даже о его существовании не всякий помнил… Ушли в небытие веками копившиеся знания о природе Чар; вместе с мудрецами погибла в битвах постигнутая ими мудрость. А что осталось? Вместо пяти Обителей Чар, где обучали всех, независимо от положения и тяжести кошелька, — одинокая Огненная Башня, укрытая в мрачных, погибельных для человека Кричащих Скалах. Вместо могущественного Созвездия — одна Звезда, которая и не скрывала: даже пять сильнейших Магистров-Лучей слабы в сравнении с прежними адептами Чар, как слаб крохотный ребёнок рядом со своим полным сил молодым отцом.

Темна история Войны Чар, думал Вил. Злые помыслы выпустили её в мир, и злом она обернулась. И даже не в пролитой крови то зло: люди умирают всегда, в постели от старости или юными от меча, но всегда рождаются новые люди, чтоб распахивать под поля покрытые пеплом земли и возводить города прекраснее старых. Но кому под силу возродить убитые знания? Мир воротился в Тефриан, и люди лишь в сказках слышат слово «война»… но кто вернёт им открытия Созвездия — о природе Мерцания Изначального, о законах породившего мир Сумрака, о поющем Кружеве Чар? Сколько лет или веков ждать Тефриану, пока на его небосклоне вспыхнет второе Созвездие, и суждено ли дождаться? Такие грустные раздумья нередко овладевали его душой в сумеречные часы, сменяющие чудесную картину заката. И в эти часы к нему приходили мелодии и строки новых песен — о красоте мира и непостижимой сложности людских душ, о любви, мужестве и предательстве. О крохотных, слабых пылинках жизни, попавших в безжалостный ураган чужих неистовых страстей и злого могущества. О Войне Чар.

Тёмное небо усыпали звёзды. Энтис проснулся и тихонько лежал, любуясь золотыми мерцающими узорами, и едва сдерживал слёзы: каждая нотка песни пронизана была глубокой тоской и томительной жаждой по чему-то далёкому, возвышенному и запредельно прекрасному. Сердце сжималось и болело, стремясь к неведомой и недостижимой красоте, звёздный свет дробился и расплывался в глазах…

Вил заговорил, и мир вновь сделался обыкновенным. И беседа была вполне земного свойства: ужин, сколько таров прошли за день, и как бы запасти воды, чтоб хватило до второго колодца… кстати, о воде — ему, Вилу, кажется, что свою долю вёдер он уже вытащил. И вообще, после травы, верёвки и минелы он не уверен, сумеет ли удержать даже кружку, а тем более — тянуть из самого центра земли тяжелющее ведро! Нет, если надо, он попробует… в конце концов, будь он один… Энтис покраснел и стремительно бросился к колодцу, а Вил, пряча усмешку, отложил минелу и с довольным вздохом вытянулся в траве.

Потом Энтис поднёс кружку ему ко рту, заботливо избавив от необходимости её держать, а когда он кружку отнял, со смехом уверяя, что отлично может сам о себе позаботиться, друг опрокинул на него полное ведро (его негодующий крик захлебнулся в ледяном водопаде) — с совершенно невинным видом, заставившим Вила всерьёз усомниться, что у Энтиса нет чувства юмора. Похоже, это дитя Ордена, с его склонностью то и дело краснеть, — отнюдь не такая простая штучка, как представляется на первый взгляд! И ему стоит держаться поосторожнее в компании лорда Крис-Талена. А не то…

Он некстати припомнил историю про «лучшего друга» Кера, вдруг без всякой причины разозлился и капризным голосом заявил: он невыносимо хочет пить, и у него болит горло, а впустую выливать ведро было очень глупо, колодец и так почти опустел — он же всю воду вычерпал, приводя в чувство кого-то, валяющегося без сознания! Энтис вспыхнул и виновато склонил голову, а Вил разозлился ещё сильнее — уже на себя. Он бы даже извинился… но было так сложно подыскать слова, а горло и вправду болело, а потом он, кажется, задремал… в общем, до покаянных речей не дошло. Да всё равно ничего толкового не сказал бы, очень уж хочется спать… Туман поймал его, он плыл, тонул в бездонном сне… наверное, и это сон: светловолосый мальчик, сидя у его ног, бережно разминает их, и лицо у него не брезгливое, как если бы он делал что-то неприятное, вовсе нет. Спокойное… и заботливое. Прямо как у мамы когда-то.

На воспоминании о маминой улыбке он уже крепко спал. Энтис уснул почти в тот же миг, уронив голову на ноги друга в пыльных штанах. Ему снилось, будто он дома, в своей постели, — открыв глаза, он очень удивился, не найдя над собой знакомого потолка, затянутого узорчатым шёлком.

___

Второй день ничем от первого не отличался — вот только колодца не было. Ну, не колодец, пусть бы хоть крохотный ручеёк. Хоть заросший тиной, илистый прудик! Энтис брёл за другом и думал: скоро он перестанет ждать чуда, и ему конец. А кто он такой, чтобы ради него боги расщедрились на чудеса?

Спасал лишь молочник — его полые стебли содержали вяжущий терпкий сок, пригодный для питья. Добыть сок было непросто: если сорвать, он сразу вытекал, а чтобы выдернуть с корнем, требовалась сноровка — хрупкие стебельки так и норовили обломиться. Была и ещё одна хитрость: с виду молочник здорово походил на другую траву — степную мяту. Здоровью, в общем-то, мята не вредила, но обжигала рот похуже горчицы. Отличное добавление к жажде, пыльному раскалённому воздуху и тучам кусачей мошкары! Надо признать, одного урока Энтису хватило: больше он не спутал ни разу.

Но молочник не очень утолял жажду, просто смачивал пересохшее горло. Да и попадался нечасто. А вода ушла со сказочной быстротой. Энтис одёргивал себя всякий раз, как рука тянулась к фляге, и едва не заплакал, когда ни капельки не смог из неё вытрясти. Тогда он почти поддался отчаянию… только невозмутимый вид друга его успокоил. Но силы кончались, уверенность Вила уже не внушала доверия, а там и вовсе растаяла, и Вил стал угрюмым и ядовитым, как степная мята. Энтис это сполна отведал: он ту самую мяту раскусил, и Вил дал ему котелок, на треть полный, но обрушил на него лавину такого уничижительного сарказма, что он потом весь горел от стыда, словно его раздели и сунули в заросли крапивы. Упрекнуть Вила в излишней резкости он не чувствовал себя вправе, защититься не было сил, каяться без толку, воды-то не вернуть. Оставалось молчать и прятать глаза: не выйдет удержаться от слёз, пусть Вил хотя бы не заметит… Он был уверен: если Вил увидит, что он плачет, новой порции яда не избежать. И остаток его мужества растает без следа: он упадёт и будет покорно ждать смерти…

А Вил думал: насмешками, угрозами, но тянуть его дальше! Пробудить гордость, гнев или страх — только бы шёл! Жестоко, но иначе нельзя. Надо быть сильным. Он завёл друга сюда, и теперь… Вил стискивал зубы и гнал себя вперёд. Он не позволит Энтису умереть в степи. Нет. Нет!..

Стемнело, и крохотное чудо всё-таки случилось: подул лёгкий ветерок. Вил высосал последний из сорванных засветло стебельков молочника и слабо усмехнулся чёрными от запекшейся крови губами:

— Боги нас любят! Ещё бы дождик…

Энтис кивнул. Попробуй он ответить — сумеет лишь тоненько запищать, как голодный котёнок. Вряд ли Вил одобрит такую замену связной речи! И снова будут обидные пренебрежительные слова. А куда денешься, если каждое из них — правда? Даже попросить «перестань» он не может! Молчи и терпи.

— Скоро река. Ветер с реки. Слышишь запах?

Он опустил ресницы. Вил-то знает, что говорит! И так хочется верить… А воздух и впрямь чуточку посвежел. Безмолвные травы тихо зашуршали — словно и они отметили перемену к лучшему и ожили, зашептались меж собою. Энтис попытался улыбнуться — и вдруг голову сдавили каменные лапы… и огонь вспыхнул перед глазами, белый, слепящий… раскалённые молоты обрушились на виски, как на наковальни… Кажется, он закричал. Или вместо крика вышел жалкий скулёж, которого он так боялся?

Колючий звёздный свет резал глаза. Вил ужасно бледный, и голос у него отчего-то дрожит…

— Мы почти пришли… совсем немножко осталось. И вода ещё есть. — Вил крепко взял его за плечо и подсунул за спину мешок в качестве опоры. Поднёс к губам кружку: — Попей. Ты есть будешь?

Он впихнул в себя немного еды: чтобы хватило сил идти дальше. А Вил не притронулся к пище и почти не пил. Энтис отметил эту странность, но тотчас о ней забыл: усталость не давала ему думать, мысли собирались на миг вокруг мелочей, попавшихся на глаза, как воробьи вокруг хлебной корки, и беспорядочно рассыпались снова. Вил, звёзды, сухая трава… Он хотел оставить полкружки про запас (руки яростно сопротивлялись, когда он отрывал её от губ), но Вил велел допить. Как чудесно! Вил сказал, что им надо бы идти; он принялся вставать (в глубине души сильно сомневаясь в успехе этого предприятия), но Вил удержал его и уложил, как ребёнка, на мягкий плащ, и всё утонуло во тьме… А потом Вил разбудил его и сунул ему кружку, и звёзд уже не было: из-за горизонта выбиралось солнце.

— Пойдём, — сказал Вил. Если я не умру, думал Энтис, я пойму что-то очень важное. Если…

Ветра не было, об облаках не стоило и мечтать. Он рвал молочник, и считал шаги, и молчал. Боль то сжимала голову шипастым обручем, то отпускала, словно сжалившись… потом она стала постоянной. А степь не менялась — однообразная, бескрайняя: ни деревца, ни холмика, ни ярких пятнышек селений вдали; трава по колено и изредка по пояс, и от солнца в ней не укроешься…

Он ни разу не спросил, сколько часов или дней осталось до реки. Зачем спрашивать, всё равно ведь надо идти, сколько бы ни осталось… а ещё — он боялся ответа. Или, может, боялся услышать, что ответа Вил не знает. Он изо всех сил пытался не думать, что они заблудились: жару, жажду и головную боль он ещё ухитрялся терпеть, но вслепую бродить среди бесконечных трав, надеясь лишь на счастливый случай, — этого он бы не вынес. И убеждал себя: нет, они идут совершенно правильно, и Вил же сказал — очень скоро будет река! А там жара сменилась настоящим пеклом, и голова разболелась невыносимо, и он и вовсе перестал о чём-то думать. Только о том, когда Вил снова позволит сесть и немножко попить.

Они шли до первых звёзд; потом легли и долго лежали, не двигаясь. Потом допили остаток воды. Энтису показалось, Вил поделил неровно: смочил губы, не глотнув, и сразу сунул флягу ему. Но когда он робко усомнился в честности дележа, Вил порывисто вскинул голову и обжёг его таким бешеным взглядом, что он вздрогнул и не решился спорить. Тем более, от волнения залпом выхлебнул всю воду, и говорить уже было не о чем…

От изнеможения он не мог заснуть. Когда-то — в Замке, в другом мире, тысячу лет назад — он слышал об усталости, которая убивает сон и насылает странные иллюзии, видения наяву. Он, кажется, тогда не поверил? Стоило опустить веки, и начинался безумный танец нестерпимо ярких, ослепляющих красок: десятки пятен разных цветов и очертаний. Они переливались, сверкали и пульсировали, и выносить это было невозможно, и он, почти рыдая от отчаяния, открывал глаза и сквозь слёзы глядел на звёзды: они-то по небу не пляшут! Но они, будто сговорившись мучить его, сходились в кучки и сияли всё сильнее… Он заставлял себя лежать неподвижно и стискивал зубы: спит он или нет, но зачем Вилу его шуршание и стоны? Вилу нужно отдохнуть… И тут Вил заиграл. Минела пела тихо и нежно — как смех погибшей в пожаре мамы, её голос и взгляд… отец крепко, до боли, обнимает — в последний раз… он зажмурился и тихонько заплакал. Цветные пятна исчезли, осталась темнота, густая, мягкая… и сон.

Вил привстал и смотрел ему в лицо. Густые тени под глазами, на губах запеклась кровь, на бледных щеках блестят мокрые дорожки. «О чём ты плакал, дитя Ордена? Жалость к себе, усталость, страх? Тут нет ничего плохого, ты мог и не скрывать… Но отчего я уверен, что не в том дело? И расскажи я тебе, как бросил на струны воспоминания о маме, о её улыбке, и ночных разговорах, и дружбе, и тоскливой ледяной пустоте, убивающей душу, — и ты не удивился бы, ты и без слов понимал меня?» Вил глядел на друга, испытывая странное желание стереть с его лица следы слёз. «А ты простил бы меня, если б знал? Я повёл тебя почти наугад по пути, каким ни разу не ходил… Мерцание, и не могу понять, зачем! Ты спас мне жизнь — а я, кажется, потихонечку убиваю тебя…»

К нему сон так и не пришёл. Звёзды угасли, и по бледному небу разлились волны рассвета, и они вновь пустились в путь. А воды больше не было, и не было колодцев. Пронизанный золотым жаром воздух — и степь, степь без границ. Дорога без надежды.

И сил у него не осталось тоже. Конец, устало думал Вил, это конец. Слишком дорого обошлись ему ночи без сна, и страх, и пылающее солнце, и все глотки и капли воды, безжалостно отнятые у себя и отданные другу… Он оставлял себе лишь гордость, но солнце спалило её дотла; и он брёл, шатаясь, лишённый этой хрупкой защиты, отчаявшийся, беспомощный. Спотыкался и падал, и пусть Рыцарь видит, наплевать, только бы не разбить Лили… Энтис сжал его руку, а он не сумел даже разлепить губы — улыбнуться другу, у которого в их безумном походе к смерти нашлись силы и желание заботиться о ком-то, кроме себя. У него больше нет ни того, ни другого… глупости, забота тут ни при чём, просто сам боится упасть… но не всё ли равно? Ускользающим насмешливым краешком сознания он знал, как забавно это выглядит: их носит из стороны в сторону, как лодочку в штормящей реке, и они цепляются друг за друга, чудом не грохаясь на тропинку вместе. Если бы Вил был способен на что-то ещё, кроме как дышать и с трудом переставлять ноги, сейчас он беспрерывно хохотал бы на всю степь.

Воздух переменился в один миг, словно они перешагнули невидимый барьер: раскалённое тяжёлое безветрие сменилось чуть влажной прохладой, солнце заслонила хрупкая облачная дымка, и в лица им дунул порыв ветра — свежий, ароматный, с острым запахом водорослей и речных кувшинок.

Энтис издал тихий удивлённый звук, не разжимая губ. Вил замер, широко раскрыв глаза.

— Яджанна, — хрипло прошептал он, — мы всё же… — торжествующе улыбнулся и потерял сознание.

Энтис тряс его изо всех сил, стоя на коленях, и дрожащим голосом повторял его имя, а когда горло перехватывало, тихонько всхлипывал. Если все их мучения для того лишь, чтобы потерять…

— Вил, — звал он, тщетно пытаясь говорить громче. — Вил, Вил, вставай же! Пойдём, Вил, пожалуйста!

Чёрные ресницы дрогнули и медленно поднялись.

— Вил! — Энтис задохнулся от облегчения. — Пошли? Ты ведь можешь идти, правда?

Вил облизнул кровоточащие распухшие губы и скривился от тошнотворного вкуса.

— Нет. Уходи.

Энтис отчаянно затряс головой:

— Тебя здесь бросить?! И не думай даже! Я тебе помогу, ну попробуй встать!

— Дурак, — прошептал Вил, — Рыцарь… — он глотнул и передёрнулся от боли в горле. — Иди. Убирайся!

— Я без тебя не пойду! — Энтис уже рыдал. — Я дороги не знаю, я не могу… Вил!

— По тропе, — выдавил он и закрыл глаза. Горячая солёная капелька смочила губы, он разлепил веки… и беспомощно смотрел на занесённую над ним руку друга. Она почему-то опускалась так долго, целую вечность, и касалась совсем слабо, он почти не чувствовал ударов… Энтис плакал, и бил его по щекам, губам, не разбирая, и сквозь слёзы кричал — точнее, пытался кричать, а выходило едва слышно:

— Трясины, нет, ты пойдёшь! Или мы тут умрём, этого ты хочешь?! Ты встанешь и пойдёшь, ясно?!

Вил с кривой усмешкой перехватил его запястье. Тонкое и дрожащее… Это оказалось так легко.

— Хватит, ушибёшь руку. Ну, успокойся. Пойду. Понесёшь…

___

Цепляясь за него, я встал. Никогда ещё так не кружилась голова… С каждым вздохом трескаются губы, во рту всё время стоит мерзкий вкус крови… а сейчас отдал бы я Лили за глоток воды? А за целое озеро? А если не Лили, а ещё раз встать меж двух столбов в белый круг?

— Нет, — прошептал я, с отвращением давясь кровью, — нет, нет…

Я не упал — очень медленно, словно воздух вокруг меня застыл и уплотнился, опустился на колени, увлекая его за собой. Боги, проклятая тошнота должна прекратиться, пусть будет больно, лишь бы всё кончилось! Желудок раз за разом выворачивался наизнанку; глаза застилал вязкий багровый туман, только белоснежные молнии боли разрывали завесу. В перерыве я хотел сказать ему: «Не волнуйся, подожди», — но он куда-то делся. Ушёл? Правильно, разумно, давно бы так… Кто-то рыдал неподалёку, потом я понял: плачу я сам — от горя, что друг оставил меня… Он уложил мою голову к себе на колени, что-то шептал, всунул в губы стебель; сок был терпкий, горьковатый… Его лицо превратилось в маску из пота, пыли и слёз, причудливыми разводами покрывающих обгоревшую кожу. Зачем чужому, едва знакомому мальчику плакать обо мне? Я один в мире, всем безразличный, ничей. Я умираю, ну и что? Это моя боль, и моя жизнь уходит так мучительно, при чём тут Энтис?

Вил, смутно слышал я, Вил, Вил… Имя осыпалось в траву хрупкими осколками реальности. Я таял, звенел, переливался в танцующих на солнце пылинках. А тошнота, оказывается, прошла. Мне больше не казалось, что меня сейчас вырвет моими собственными кишками, просто очень хотелось спать.

— Пойдём. — Голос звучал ласково и настойчиво. Приятный голос, только совсем измученный… Я со вздохом открыл глаза. Солнце, одно солнце вокруг!

— Вил, пойдём, пойдём.

Я приложил все силы, чтобы подняться на ноги. Вообще-то я был уверен, что немедленно упаду, но меня просят идти, надо делать то, о чём просят таким приятным голосом… ну, хотя бы постараться? И я честно старался. Странно, но получалось. И стоял, и шёл, и не падал. Всё расплывалось, туманилось, иногда забавно мерцало, меняя очертания. Я прислушивался к мелодиям Чар. Я слышал их как никогда ясно. Тихие, сложные, прелестные мелодии… Небо растеклось через горизонт на землю, затопило степь — а иначе почему бы оно очутилось у меня перед глазами? И снова лился в рот терпкий сок, а усталый хриплый голос говорил: «Вил, пойдём, Вил…»

Потом было много цветных пятен и звуков. Голоса. Незнакомые. Руки. И вода, вода — целый океан воды! Как чудесно… только голоса слишком шумели надо мной, резкие, оглушительные, у меня болела голова от этих пронзительных звуков. Но радость от неиссякаемого потока воды была куда сильнее, и я молчал и наслаждался, стараясь не обращать внимания на назойливый шум. Яркие краски и золотое сияние сменились тёмными тонами и прохладой. Я лежал на чём-то мягком. И вокруг — никакой травы!

Глава 18. Ученик

Вечерело; я шёл по следу непрерывно с полудня, позволив коню брести в отдалении по придорожной полоске травы, где он мог иногда отдохнуть и подкрепиться. Мне же ни еды, ни отдыха не хотелось; ничего, кроме сближения и встречи. Мне следовало бы уже давно найти место для ночлега — хотя бы ради коня, не обладающего выносливостью Чар-Вэй, — но я не мог остановиться. След был такой обманчивый и неясный… я попросту боялся, что стоит сойти с него, отвлечься, и я потеряю его.

А это было недопустимо по многим причинам. И не последняя среди них — поиск Вэй на пороге Пробуждения является столь весомым поводом идти по Джалайну открыто и не отклоняясь от следа, что пусть Верховный будет в ярости, но выдать её он не сможет. Он всегда тщательно следит за тоном, выражением лица и выбором слов. По сути, следит так виртуозно, что до сих пор я не уверен: а вправду ли он враг Каэрину и, тем более, мне? Я ни разу не заметил явного и бесспорного тому подтверждения. Он всегда был со мною дружелюбным, приятным и, совершенно сбивая с толку, откровенным. Ведь я в тот день видел его внутреннюю темноту, туман его устремлений и неприязнь к Звезде. И сам этот факт подталкивал к выводу: он показал мне. По какой-то причине он решил мне себя — такого — показать.

А что это значит? Он раскрылся искренне, он доверяет мне?

Признаться честно, я хотел бы этого. Он нравился мне. Я мог вновь и вновь обдумывать на все лады нечестность его давешнего поступка. Я мог понимать прекрасно, что его выходка с дрёмой на приёме была и опасной, и злой, и попросту неприличной, и уважением к присутствующим не-вэй там и не пахло — но он проделал это красиво, виртуозно и сокрушительно; и меня, едва не ставшего жертвой его атаки, жертвой наверняка запланированной, это восхищало. Будучи вэй-лордом и зная цену искусности и красоты, я видел талант изумительный, несравнимый с прочими, включая мой собственный, и мне не раз хотелось отбросить все тёмные подозрения и просто, не таясь, преклониться перед этим талантом.

Быть может, Каэрин был не столь и неправ, увидев подлинное предательство в моём обращении к Брэйвину как к учителю. Я отдал бы многое за возможность по-настоящему у него учиться.

Но он никогда, ни разу за шесть лет, не проявил желания видеть меня своим учеником. Он был заботлив, внимателен, даже слишком; он не раз поднимал вопрос моих «менестрельских экспериментов» — но запрещать их не пытался, да и слова его были не осуждением, а скорее, окрашенными тревогой обо мне деликатными советами. Приблизить меня в качестве любовника он также не стремился, невзирая на часто произносимое обращение «даэн», но это слово, как и его «ми тайфин», всегда звучало мягкой насмешкой — он словно подчёркивал, что и прекрасным, и своей драгоценностью он зовёт меня в шутку, поддразнивает меня, как друг, безмерно старший и уже далёкий от сумрачных желаний, может поддразнивать друга намного младше, отдавая должное его юности и сумрачной привлекательности.

Я часто думал, что, пожелай он и впрямь нашей близости, мне стало бы легче, поскольку это объяснило бы всё: его внимание ко мне, внезапное приглашение на испытание Лучей и помощь. Влечение в Сумраке могло сделать понятным и не такое безрассудство: всё-таки мы попросту люди, сумрачные создания, обучившиеся плыть по просторам Кружев, и остаёмся людьми, насколько бы Вэй мы ни были. И окажись так, осуждать нас никто не стал бы: всем попросту было всё равно. Ему давно не требовалось доказывать степень своего таланта — в особенности после того, как он публично и безжалостно доказал её на моём приёме. А меня не принимали всерьёз с самого начала, и не от того, делил ли я с кем-то постель или вовсе не делал этого; то были дела сумрачные и для Вэй не очень интересные. Против меня был только мой возраст — и разнесённая по Тефриану история о Луче, не прошедшем всех Ступеней Боли до испытания Звезды, но избранном из более достойных претендентов. Моя юность для всех означала отсутствие опыта (тут они были правы) и отсутствие должного ума и искусности танца, а вот здесь они ошибались. Но я сам усиливал это заблуждение, как мог… хотя Поле моего Таднира давно уже говорило о том, что искусности для полноценного Луча мне вполне хватает.

Да что вспоминать дела прошлые; даже почтенный Этаррис, страстный ревнитель традиций, сменил гнев на милость после спасения его ученика… хотя иной раз я спрашивал себя, не совершил ли большую ошибку, вытащив мальчишку из огня живым и в здравом рассудке, не милосерднее было бы позволить ему утратить разум или попросту умереть? Я вернул ему жизнь без Чар, и спасибо он вряд ли мне скажет. Жить без слуха и зрения, без сути и смысла всей его прошлой жизни, без всего самого восхитительного в ней… Лучшее, что я мог пожелать ему, — быстро и безболезненно убить себя, избавившись от мучений, несравнимых с теми секундами сумрачного огня. И если он ненавидит меня более, чем кого-либо в мире Сумрака, — более тех Рыцарей, что предложили ему выбор огня, — я бы не удивился.

Был уже поздний вечер, совсем стемнело, и Джалайн вокруг меня расцветал десятками разноцветных огней. Сияли сквозь лёгкие летние шторы окна домов, обращая их в подобие ярких свадебных украшений; один за другим пробуждались кристаллы придорожных фонарей, рисуя на дороге причудливые узоры из моих собственных теней, разных по цвету и очертаниям, почти пугающих своей неповторимостью, отличностью от оригинала и друг от друга, вызывающих в памяти детские сказки, где тени становились живыми и отнюдь не добрыми существами. Фонари словно соперничали красотой оттенков и форм, а часть из них разливала по ночной дороге мягкие ароматы: едва скошенной травы, зимней палой листвы, цветущих арилий, пронизанного послегрозовой свежестью воздуха.

— А зачем ты хочешь, чтобы они пахли? Ой… простите, милорд мой Магистр!..

Краткая пауза, во время которой один собеседник применяет все свои навыки в сотворении щитов, а второй без особых усилий ломает их. Но первый встаёт почти сразу и беседу прерывать не собирается:

— Запахи требуют особой обработки кристаллов, милорд, а почуют их лишь немногие странники.

Голос мой не дрожит, глаза прямо смотрят ему в лицо. Пока боль не лишала меня дара речи и позволяла устоять на ногах — я никогда не сдавался.

Он вздыхает. То ли огорчаясь моим неумением вовремя заткнуть рот, то ли идиотизмом вопроса.

— Чен, дорогой. Исходя из твоих рассуждений, не стоит тратить силы на освещение дорог, ведь по ним проедет разве что пара путников за ночь, а то и ни одного. А указатели к домам вейлинов и так достаточно яркие.

Пауза, во время которой я стремительно думаю, пытаясь выловить из узора моих представлений о мире нужный ему ответ. Пока он не рассердился уже всерьёз и не ударил снова, не делая скидку на мои десять лет и не жалея. Но он и не бьёт, и не дожидается. Его рука рассеянно поглаживает стебли недавно срезанной травы, на которой он полулежит; трава тихонько шуршит, издавая самый вкусный запах из всех, мне известных, кроме запаха свежей, только из плиты, выпечки или страниц новых книг.

— Тебе нравится, да? Этот аромат?

— Да, милорд мой Магистр.

— И тебе хорошо, когда ты ощущаешь его? И садись сюда, что ты стоишь там. Я хочу видеть лицо моего ученика, а не его коленки.

Я невольно кусаю губу: плохая привычка, выдающая смятение, от которой пока он не смог меня отучить. Ой, точно он разозлится. И это, и неуважительное обращенье, и сейчас я не подчинюсь ему…

— Милорд мой Магистр, можно я посижу тут, на дороге?

— Ради Мерцания, Чен! Почему?

— Трава, — виновато бормочу я, чувствуя себя безнадёжно тупым и не зная, куда спрятать глаза. — Отец отца матушки говорил, нельзя сидеть на скошенной траве, она не для того, чтоб люди на ней валялись.

Но вместо ожидаемого мною — и заслуженного абсолютно — гнева и наказания он смеётся.

— А я меньше знаю о свойствах трав, чем седобородые старцы вроде отца матушкиного отца? Иди-ка сюда, ко мне. Вот так, и сядь. — Он посмеивается, следя за неловкостью моих движений, берёт мою руку и прижимает ладонью к траве: — Слушай. Отодвинь всё, что творится в разуме, раскрой чувства, сделай сознание невесомым и широким. Раскройся. Отпусти свою песню и слушай, что шепчет земля и растения.

И я пытаюсь. Стать открытым и лёгким, утихомирить метание мыслей, поймать голоса почвы и травы, что растёт на ней, и той, что уже не растёт, а лежит сверху, ожидая, когда солнце высушит её, а люди соберут в копны, чтобы кормить коней и животных, дающих мясо, молоко и шерсть Тефриану. А потом я слышу… так много, и внезапно, и сильным потоком… и моё сознание закручивается воронкой, темнеет и заполняется сотнями голосов, и я то ли кричу, то ли молча падаю и… не могу не слышать… не…

Лежу, уткнувшись лицом в грудь милорда моего Магистра, он мерно поглаживает мои волосы, снимая боль, возвращая, успокаивая. Я попадаю в ритм его неторопливых движений, и мне тепло, и всё, что надо мне, — чтобы он не отодвигал меня.

— Давай-ка приходи в себя, — он подталкивает меня, поворачивая, помогает лечь на спину. — Жив?

— Да, — шепчу я и тихонько смеюсь: сказать «нет» было бы странно! Он усмехается с явным облегчением.

— Ты не делаешь ничего наполовину, верно? Я сказал — послушай шёпот, а ты с головой нырнул в самую гущу непрестанно шумящих голосов! Вот и пойми, кому из нас надо быть осторожнее: тебе ли, выполняя мои задания, или мне, направляя тебя.

— Простите, милорд…

— Не надо, тут ты не виноват. Это я не подумал. Какая тебе трава, с такой восприимчивостью. Но всё же… не умея толком видеть узоры, влететь в глубокий слой мелодий… что же ты такое, Ченселин?

А я не понимаю его вопроса. Сам сказал мне слушать, и я просто сделал, что велено. Чем он смущён?

— Поля, — задумчиво произносит он, — и сады, и сено, и световые кристаллы — что их объединяет?

— Нам всё это полезно, — осторожно отзываюсь я, слегка нервничая от простоты задания: нет ли подвоха.

— Да, именно так. Животные, которых растят в деревнях, и растения, которые мы сажаем, чтобы делать из них пищу, и трава, которую срезаем на корм животным. Кристаллы, что освещают наши дома и дороги, когда стемнеет. Стены и крыши домов, впитывающие солнечное тепло, а потом обогревающие нас. Грунт для дорог, который не вредит ногам бегущих коней, а его не разбивают их копыта. И цветы, что не вянут более знака, принесённые в дом для украшения и приятного аромата… и многое другое. Всё это создано нами, Чен. Такими, как ты и я, Чар-Вэй, танцующими в Мерцании. Этого не было вначале — в том виде, как привычно нам. И подобные полезные вещи создаются постоянно, чтобы сделать жизнь легче и радостней. А то, что создано природой, мы изменяем очень бережно, осторожно, чтобы не испортить. Но такие вмешательства — штука сложная, не каждому по силам, требует особых умений и мастерства.

— Поэтому вэй’Этаррис приходил к вам в прошлом знаке просить новых дорог? — тихонько спросил я, сам дивясь своей дерзости и готовясь за неё расплатиться. Но он спокойно кивнул:

— Да, он это хуже умеет. У всех нас свои таланты. Нельзя добиться успеха во всём; каждый со временем видит свою особенность, свою грань мастерства, и её стремится довести до совершенства. Скоро увидишь это и ты. Но вряд ли это будет касаться создания дорог. Или сухой травы, на которой можно играть детям.

— А можно? И вреда для сена не будет? А тогда почему нам говорят?..

Он усмехнулся.

— Очень старые люди, как вэй’Этаррис и отец отца твоей матушки, которая и сама немолода, — они ещё помнят то, что говорили им в детстве такие же старые люди, помнившие, что говорили им; и до сих пор повторяют это детям, не понимая смысла. А ведь способ заготовки кормовых трав сильно изменился с тех пор, как те старцы были детьми; но думается мне, старея, люди перестают замечать перемены — ведь с годами вообще всё в их мире меняется. Они не отделяют истинные перемены от тех, что приносит им время. А как я сказал уже, привносимые нами изменения очень малы, едва заметны; мы движемся по крохотному шажку в трясине, понимая, что шагни неосторожно — и конец пути в Сумраке.

— Милорд, а зачем делать что-то с травой? — осмелев до небес и пределов Поля, спросил я.

— Да хотя бы ради детишек, которые хотят в ней поваляться, — рассмеялся он. — И всех усталых путников, кому далеко до дома с мягкой постелью, а силы на исходе. И кого угодно, кто вдруг решил полежать на колючей сухой траве, подышать её ароматом и подремать на летнем солнышке. Или помечтать. — Он говорил весело и улыбаясь, но глаза его рассматривали меня очень серьёзно. — Как думаешь, мечты и игры детей стоят того, чтобы ради них менять устройство мира?

Я растерянно молчал. Но он, видно, решил, что испытаний с меня и так на сегодня достаточно, и не стал наказывать — если не считать того, что не дал идти самому и домой принёс меня на руках, на глазах у прочих учеников; а это, если подумать, вполне тянуло на наказание.

Присев на скамью, задумчиво глядя на искусно огранённые кристаллы и вдыхая запах дождя и грибной поляны, я скользил по волнам воспоминаний. Потом он рассказал мне и о траве, которую удалось сделать упругой и долго хранящей свои питательные свойства, требуемые животным; и о том, что сам он недавно изобрёл — чтобы лишнее сено, вовремя не убранное с полей, спустя недолгое время распадалось в мелкие частицы, полезные для земли и растений, а не гнило бы много дней, мешая расти траве под ним. Учитель явно гордился этим изобретением: он считал, что это сбережёт селянам немало сил, и заодно люди смогут чуть дольше наслаждаться травяным ароматом. А это казалось ему важным: добавить в жизнь той радости, что приносит приятный запах, красота цветка, причудливой формы облако, летний ветер… И эти ароматические кристаллы выдумал именно он, как раз в первый год моего ученичества; а вскоре они были уже повсюду, включая улицы столицы, дома и дворцы Вершины, а теперь и дороги моего Таднира.

Я опустил голову на высокую спинку скамейки и просто смотрел на звёзды, кристаллы, листья деревьев. След, словно почуяв этот момент усталости от пути и желание побыть в неподвижности, не пропадал — я ощущал его столь же ясно, как аромат, шелест птиц и насекомых в ветвях, топотки мелких зверьков и аппетитное похрустывание моего подкрепляющего силы коня. Где-то неподалёку я слышал гостиницу, в таре отсюда, не более; но туда мне совсем не хотелось. Ночь завладела мною. Глубокая безграничная синева неба в звёздах и мерцающая россыпь далёких огней, и все они создавали невероятной красоты и силы симфонию, плыть в которой я мог бесконечно.

Однако в симфонии возник диссонансом новый, неожиданный звук, начисто лишая ночь её прелести и волшебства. Я не сразу осознал, что раздражение отчасти вызвано именно тем, что чужая мелодия, свидетельствующая о том, что я больше тут не один, стала для меня сюрпризом: уйдя в красоту огней и в себя, я не заметил её.

Тот, кто подошёл ко мне, был молод, лет тридцати: для Магистра это было совсем немного. А возле меня стоял именно Магистр, без сомнений. Я даже знал его, хотя в те дни он был ещё вейлином, и вообще-то новый статус не очень подходил ему: хрупкость кружев и неровный тон его песни, режущий слух, означали напряжение на грани сил. Такие перегрузки обычно плохо кончались. Хотя Каэрин выбрал его… скрытые резервы, идеально подходящий общему узору талант? Да всё равно, меня это не касалось.

Он встал так близко, что его сапог толкнул мой, едва не наступив. Плохое настроение, или я тоже узнан?

— Имя и причина пребывания здесь в столь позднее время суток! — властно приказал он.

Я невольно возвёл глаза к безмолвному небу: ну как реагировать на подобное хамство? Убить жалко, отпустить нельзя… Но этот грубый выпад сразу определил расстановку сил: кто перед ним, он не знает.

— Что за дерзость, — лениво протянул я, закидывая ногу на ногу и оставляя едва заметный след пыльной подошвы на его плаще: он не успел или не пожелал отстраниться. Довольно смешно. У него нет иных развлечений, кроме редких ночных странников, которым можно показать своё превосходство?

— Я велел вам представиться!

Незримая острая тяжесть уткнулась мне в грудь, перехлестнула плечи. Рот наполнился кровью; горло горело так, словно в рот насыпали песку пополам с соком неситы.

— Вы велели? — я сплюнул кровь ему на сапог и улыбнулся. — О. Простите. Какая досадная случайность: внезапный приступ нездоровья помешал мне уловить звучание вашего имени.

Моя широкополая шляпа удачно скрывала лицо, а мелодии он не слышал: даже странный призрачный след и азарт погони не сдёрнули теневого покрова, делающего Луча неотличимым в Мерцании от любого не-вэй. Я с наслаждением ощутил, как детское безрассудное веселье охватывает меня, чувство свободы и защищённости — разве сам Каэрин не признавал, что нет среди Вэй никого в искусстве сплетения теней талантливее меня?

Из памяти выплыло имя: Аллен. Я представил его лицо, если назовусь… скрыть смех было нетрудно, но мне не хотелось. Он весь натянулся, внешне и в Кружевах, едким болотным звоном оглушая меня.

— Перед тобой Магистр этого края, наглый щенок, — процедил он. — Я могу арестовать тебя за неподчинение Звезде, и в уплату пойдут и все твои жалкие гроши, и твой конь, и скажи спасибо, если не вся одежда, что на тебе.

Созданная им преграда буквально распластывала меня по скамье; я едва мог дышать и сидеть ровно, не обращаясь тряпичной куклой, пришпиленной к деревянным доскам и безвольно висящей, уронив руки и голову. О Мерцание, что за идиот. Мне жаль Каэрина, если такие таланты поют в его Поле теперь… Это убогое подобие Магистра уже нарушило с полдесятка законов, и если кто и рискует уйти отсюда без штанов, когда вопли его кружев донесутся до местного вейлина, — уж точно не я.

— Щенок, да ещё и наглый? — промурлыкал я, чуть откидывая голову и позволяя ему получше разглядеть пренебрежительную усмешку. — Как неоригинально. Есть так много чудесных слов… Самовлюблённый, ничтожный и жадный до власти, не правда ли, эти слова хороши? А, и ещё — уверенный отчего-то, что скромный путник не знает Каэрина Трента, Луча здешних Магистров. Прискорбное заблуждение.

Имя Каэрина отрезвило его: ярость, уже близкая к желанию убивать, сменилась отчётливым страхом. А мне и так наскучило дразнить его. Слишком слабый и глупый противник… из тех, кто становится мёртв прежде, чем успевает осознать это, — когда речь не о споре с безопасным прохожим.

Преграда слетела, стоило ему отдалиться на шаг; подозреваю, что он хотел продержать её подольше. Я рассмеялся ему в спину, выждал, пока его негодующее кружево не вольётся в шум, струящийся из домов, подозвал коня — свистом, без Чар сейчас, — и без всякой элегантности забрался в седло. Всё-таки я выбрал не самую подходящую забаву для того, кто идёт по следу полсуток без перерыва… да и вообще не очень-то это нормально — зайти так далеко в стремлении поиграть в не-вэй, находясь не просто нос к носу с Магистром, но подвергаясь его силовой атаке. Сказать по чести, не так он был виноват вначале, чтобы столь изощрённо обнажать суть его кружева перед Полем… Я прикусил губу, как в детстве, чувствуя едва ли не презрение, но только к себе. Луч Звезды? Это было зло и надменно. Я ещё пожалею об этом.

Ночь завершилась в гостинице — вынужденная уступка слабости двух сумрачных тел, моего скакуна и его хозяина, недовольного собой настолько, что продолжать путь по следу было просто опасно: незнакомец мог уже и сам соединиться со мною, а тогда моё настроение запросто могло оказаться последней каплей в чашу его пробуждения. А пробудить Чар вдали от учителя, подтолкнуть — нет, чем устроить такое, да ещё в чужом Поле, лучше потерять несколько часов на сон, надеясь не упустить его. В конце концов, ему тоже приходится спать.

Та деревня, куда он в итоге привёл меня, располагалась недалеко от границы Джалайна, но здесь я ещё не был и принял это как знак удачи: даже пусть бы я шёл по следу троих учеников разом, но вернувшись, предпочёл бы оказаться перед Верховным с полным набором данных, а не с оправданиями. След повёл себя странно, когда по пути сюда я остановился в поле и занялся тем, ради чего в Джалайн и ехал: едва я на миг отвлёкся от следа, он вдруг пропал начисто, совершенно. Я пришёл в ужас. Это могло означать одно: непробуждённый Вэй умирает. Его узор повреждён настолько, что потерял голос, а значит, и тело на грани полного разрушения. Но если непробуждённому причиняют сумрачную боль, то сама его вэйская природа защищает его, собирает воедино все силы его кружева… именно потому столь опасно оставлять таких людей без присмотра: пробуждение может произойти спонтанно, в момент боли и душевного потрясения, и неукрощённая, дикая сила рванётся наружу. Шарахнув по Полю так, что потом ещё долго придётся собирать обрывки и восстанавливать.

Я готов был ругать себя самыми грязными словами, начиная с полного идиота и кончая тем же предателем, и сдерживало меня лишь отчаянное стремление найти след, нащупать хоть краешек… сейчас я нырнул бы к нему напрямую, плюнув и на этикет поведения в чужом Поле, и на тайны Верховного. Мне было плевать, услышит меня Каэрин, все Вэй Джалайна или весь Тефриан, включая Двирта и Брэйвина. Я сбросил тени и вырвался в Мерцание — минуя первые слои, выше, глубже, раскидывая нити своего узора по всему Полю — и дальше, не касаясь его, ища в такой неуловимой вышине, где Поля по сути и не было. Я почти настроился на слияние с Камнем — зная, чем придётся платить за контакт на таком расстоянии, но и это меня не пугало. В конце концов, непробуждённому ребёнку нужно не зрелище моего здорового и целого тела, а моё кружево, способное сдержать его силы и попросту спасти его. А это я смогу и в том виде, который неизбежен после прямого нырка в связке с Камнем.

И тут я снова его услышал. От облегчения едва не застонав, но всё-таки недоумевая, отчего след чуточку изменился: более явный, чёткий, хотя узор с той стороны вовсе не стал прочнее; по звуку я сказал бы — наоборот. Но если там что-то случилось, его поранили или сильно задели струны души, столь сильно, что я счёл его умирающим… такое могло изменить облик мелодии. Тем более, в фазе сна.

Теперь уж я не щадил коня и пустил его галопом; от меня с негодующей бранью увернулась пара карет, вынужденных вильнуть к обочинам, но они занимали меня не больше, чем улетевшая шляпа. Я ворвался в деревню и только заметив испуганно шарахающихся за ограды детей, взял себя в руки и придержал коня. Ещё не хватало для полного счастья задавить кого-то. Вот тут свидание с Каэрином, мгновенное и не преисполненное любви и радости, мне обеспечено. Да спешить было уже и некуда: мой след сиял передо мною, я мог коснуться его рукой и ощутить цвет и тональность.

Когда я понял, что до него осталась пара десятков шагов, и я наверняка обнаружу его во плоти, свернув на соседнюю улицу, я спешился, кинул на какой-то столбик поводья коня и пошёл туда, пытаясь успокоиться: сердце стучало так, словно мне предстояла встреча с любовью всей жизни, чтобы молить её о союзе до последнего дня в Сумраке. Ирония помогла, как всегда: спустя пару вздохов сердце и узор утихомирились. А я увидел его. Мальчик лет двенадцати, судя по висящему на спине чехлу с инструментом — менестрель. Кто бы сомневался. Судьба вполне ясно сообщила, каким будет мой путь, подбросив двоих предыдущих. Я рассеянно отметил, что шутливое сравнение было по сути верным: этот парнишка, который меня не знает и которого совершенно не знаю я, сейчас станет связан со мною накрепко, глубже, чем соединяет любая сумрачная связь; и никакому союзу любви с этим не сравниться.

Я медлил, глядя на него издали: тонкий, черноволосый, усталый. Напряжённый, как струна на грани разрыва, и это не удивляло: даже не-вэй заметил бы поблизости компанию его ровесников, местных ребят, которые неторопливо окружали его с целями, явно не дружескими. Мальчик притворялся, что их не видит, и с кошачьей осторожностью продвигался в направлении выхода из деревни. На своём детском опыте я не раз убеждался: такие манёвры не спасают. Его выпустят, но лишь для того, чтобы дальнейшее происходило не на глазах взрослых и особенно вейлина — зачем рисковать, что кто-то вмешается и испортит забаву.

В данном случае «кто-то» и впрямь вмешался: я подошёл к парнишке и взял его за плечо. Он не вздрогнул, но весь натянулся ещё сильнее; даже не пробуждённое, его кружево ухитрялось кричать, вибрируя и моля незримые силы мира о помощи. Но он ничем не выдавал страха. Его взгляд был прямым и спокойным.

— Здравствуйте, добрый сьер. Я могу что-то сделать для вас?

— Нет, но я могу сделать кое-что для тебя. Я Ченселин Тарис, Луч Звезды.

Вот тут он дёрнулся и застыл под моей рукой так выразительно, что сомнений не было: он знает, кто он, и кем может стать, и зачем я пришёл к нему. И не хочет этого. Осознанно и абсолютно не хочет.

— Но Чар не спрашивает тебя, — сказал я, ему и себе самому, и видел: он понимает. — Она в тебе, часть твоей жизни, твоя судьба. Как музыка в сердце, что выгнала тебя на путь менестреля. И это была тоже Чар. Не все этому рады. Но не приняв её, не доверясь своей судьбе, ты никогда, ни единого дня не будешь по-настоящему счастлив.

— Я счастлив сейчас.

— Я уважаю гордость, но не могу хвалить упрямство и ложь. Сейчас ты не счастлив. Сейчас ты пытаешься сбежать от скучающих юных селян, намеренных сделать тебя игрушкой для зачесавшихся кулаков.

— Я умею драться, — с тихим вызовом заявил он. Но в лицо мне не глядел больше.

— Умел и я, живя в деревне когда-то, но если на твоё уменье приходится много чужих, это не помогает.

— Вы жили в деревне? Луч?.. — он быстро поднял глаза и вновь прикинулся камнем. — Простите, милорд.

— Не проси прощения, пока не виноват. Вэй-лорду пристало почтение к сильным, но не принижение себя.

Я ощущал, как мои слова падают в его сознание, кружево, сердце… как он буквально вспыхивает и весь раскрывается мне навстречу, ещё не веря, но уже не в силах закрыть разум и сопротивляться.

— Вэй-лорду?

— Да, почти пробуждённому. Ты ведь сам знаешь это. А я пришёл, потому что услышал тебя.

Он медленно и совсем не детским жестом поднял руку к лицу, словно стирая налипшую паутину и грязь.

— Я хотел убежать. Сдержать это в себе. Я считал, могу справиться, если не думать о Чар… или умереть.

— Но почему? — я мягко подтолкнул его в сторону, уводящую из деревни, и чувствуя, что сопротивление рухнуло, и он непроизвольно приникает ко мне, тянется и внешне, и узором к узору, не сознавая этого.

— Из-за Ступеней, — уставясь в дорожные плиты, едва слышно признался он. — Не хочу.

— Так и не надо.

Он вывернулся из-под моей ладони и вцепился в меня взглядом, будто увидел сказочного дракона.

— Я учу, ведя по ступеням преград — но не боли. Хотя боль неизбежна для танцующих в Кружевах, это суть самой жизни, самих Кружев. Детям Сумрака нелегко бросить сумрачные оковы и выйти в Мерцание. Но что Ступеней Боли не будет — я тебе обещаю. Слово Магистра.

Он кривовато усмехнулся, как бы признавая, что губы дрожат, но решив показать, что не стыдится и не скрывает этого.

— Если слово Магистра верно, то отчего же Орден… не вместе с вами, а за Чертой? Я слышал не раз, в пути многое слышишь… что не случайно те, кто зовётся совестью Тефриана, не имеют дел с Чар-Вэй.

— Как и с менестрелями.

— Но это же неправильно! — вырвалось у него так отчаянно, что и не-вэй понял бы: тут нечто личное, давнее и глубокое. Интересно. Как и то, что мальчик рискнул открыто выразить сомнение в слове Магистра, а это далеко не всякий, даже и взрослый, посмел бы.

— Неправильно, как и многое в мире. Мир вообще несправедлив — пока в нём правят сила, страх нового, слепота и пустые сумрачные желания. Но других судить сложно, пока не знаешь даже себя. А Вэй, как и Рыцарей, ты тоже не знаешь. Невыгодное положение. Но я предлагаю тебе изменить его.

Мне показалось, на мою подначку он ответит: при упоминании Рыцарей глаза его блеснули, будто он хочет — и имеет основания — протестовать. Но он сдержался. Да, это становилось всё интереснее.

— Простите, милорд, — он покачал головой, явно упрекая себя за недоверие. В котором, признаться, сам я не мог его упрекнуть. — Спасибо. Я верю вам, клянусь. Я… не сказал правду… я хотел пробудить в себе Чар. Часто хотел. Но боялся Ступеней… и мне нечем платить. Я бросил свой дом не мирно. Они… может, и согласились бы, но у меня больше нет права просить их. Я же ушёл. Такое всё разбивает.

— Быть может, потом ты поймёшь, что разбивает не до конца. Мы часто не умеем оценить терпение тех, кого любим. Но деньги не имеют значения для меня. Платой станет твоё усердие и готовность отдать все силы, чтобы научиться. И доверие. Без него учить Вэй невозможно.

Он сглотнул. И вскинул голову горделивым движением принца. Эта гордость, полное отсутствие страха, приниженности, фальши — восхищали меня.

— Милорд мой Магистр. Я обещаю вам верность. Вам и мелодиям Чар.

— Принимаю, мой ученик. — Я усмехнулся: — А взамен жду уроков игры на минеле. На акатрине и флейте меня уже есть кому учить. Ты попадёшь в славную компанию. Но мы упускаем главное: твоё имя?

— Орис Адриен Тель-Диар, — отчеканил он, ровно, но с ноткой прежнего напряжения, и я вновь подумал, что и нежелание называть себя, и имя отнюдь не простого селянина, всё это связано с Орденом.

Но сейчас не время копаться в тайнах. Он откроется сам, когда пожелает. Для Кружев неважно, кто танцует в них и ловит их голоса; и если даже по странной причуде судьбы мне достался сын Тени, а то и Рыцарь, пусть так. Все мы — не те, кем родились, и даже не те, кем кто-то желал видеть нас, но в конечном итоге лишь те, кем сами себя сотворяем. Рыцари. Менестрели. Магистры. Какая разница…

Мы вышли на дорогу; слева остались дома деревни, справа переливалось оттенками зелени и желтизны огромное овсяное поле. Я бросил Орису:

— Подожди тут, — и двинулся к океану шелестящих на ветру зрелых колосьев. Осталась самая малость: достойно завершить дело Верховного. Я развернулся к ученику спиной и закрыл глаза, чего для сбора данных вовсе не требовалось. Но вот для поощрения той компании, что зажимала в клещи Ориса в деревне, а с тех пор кралась за нами, неудачно пытаясь укрыться за деревьями… для них стоило изобразить «Вэй-лорда, погружённого в Чар» как можно убедительней.

И ожиданий моих они не обманули. Я не простоял столбом и пяти минут, как обнаружил компанию в придорожных кустах, совсем близко от Ориса. Он стоял к ним вполоборота, созерцая то ли меня, то ли небо, и думая о своём… и как ни жаль, предупреждать его было поздно: камень, пущенный из-за кустов, угодил ему в руку, он рывком повернулся, и второй с гулким звоном впечатался в закрытую чехлом минелу. Я услышал звук треснувшего дерева. И увидел, как третий камень летит прямо ему в лицо.

Он не успел бы отпрыгнуть, прикрыться, избежать удара. Я бросил к нему сеть, перехватывая и обращая камень в пыль за миг до столкновения, но мог бы и не стараться: он Пробудился. Полное ярости кружево пылало, расшвыривая вокруг брызги силы, и они вздымали волнами пыль, вырывали траву; дорога у его ног пошла трещинами. Мальчишек разбросало, как мелкие камешки; один так приложился о дерево, что не будь тут меня и заботливо подставленных мною щитов, вряд ли он бы выжил.

Но здоровье кучки сельских задир было последней моей заботой сейчас. Вся моя сила Магистра, вся искусность танца в Мерцании обращена была к Орису — и даже не чтобы его защитить от собственной бушующей Чар, а чтобы от этой Чар защитить Поле. Теперь я не удивлялся, что его след выглядел так странно: он и впрямь был незаурядным Чар-Вэй, природным собирателем силы — Каэрин звал таких «белками», восхищаясь их способностью копить силу незаметно, не проявляя в Кружевах её количество, а при необходимости выбрасывать без подготовки. Похоже, такую «белку», редкую зверушку среди Вэй, посчастливилось мне найти.

Мальчишки, перепуганные до немоты, потихонечку от нас отползали — вставать они то ли боялись, то ли попросту не могли. Орис стоял неподвижно, уставясь на стиснутый в руках чехол с минелой.

— Предметы Сумрака нетрудно починить, — я положил на его похолодевшие пальцы свою ладонь. Он не шевельнулся. — Мне очень жаль. Это моя вина. Я мог и должен был их остановить.

— Вы ни при чём, — чуть слышно откликнулся он. — Я смогу починить, правда?

— Сможешь, и думаю, с этого мы начнём. Когда отдохнёшь и восстановишься после Пробуждения. Не тревожься за инструмент и не торопись. Ты пробудился не лёгким образом, и я прошу прощения, Орис.

Он безнадёжно вздохнул и дёрнул уголком рта, то ли пытаясь не заплакать, то ли улыбнуться.

— Судьба, вы сказали, милорд мой Магистр. Лучше так, чем то же самое, но без вас. Оно бы случилось?

— Да. А теперь держись за меня очень крепко и не бойся, что бы ни ощутил. Мы нырнём в моё Поле. Это не очень приятно в первый раз, но быстро, и шаг сквозь Мерцание поможет тебе вернуть всё, что выброшено и сломано. Я говорю не о минеле. Кружева менее хрупки, но их куда труднее починить.

Последней моей мыслью в Джалайне было смутное сожаление, что я вынужден бросить тут коня, но из всех нас он был в наибольшей безопасности: коня-арасинца, оставленного заезжим Магистром посреди деревни, со всей заботой отведут в стойло, накормят и обиходят, а потом в полной сохранности доставят владельцу, стоит передать местному вейлину адрес. А посыльный ещё и будет счастлив: не всякий день выпадает шанс прокатиться через три края на роскошном, чистейших кровей арасинце…

А в следующий миг я был уже у себя, в Таднире, и два моих ученика, не утруждаясь стуком, без всякого почтения влетели в комнату, почуяв присутствие в доме новой персоны — третьего менестреля.

Глава 19. Затишье и сны

Он не спал. Лежал с открытыми глазами, глядя… в небо? Ночное небо в звёздах? Нет — потолок, смутно догадался он, когда тоже взглянул туда, отвернувшись от… себя. От своего лица с открытыми глазами, устремлёнными в потолок, который был звёздным небом.

Он понимал: всё происходящее — иллюзия, хрупкая ткань сновидения. Но в то же время — реальность. Так и было… или будет. Ведь ему не тринадцать лет. Он — тот, кто не спал ночью, разглядывая потолок-небо, — по меньшей мере вдвое старше. Не мальчик — мужчина. По-юношески мягкие черты и стройное молодое тело… и пугающее знание в чёрных холодных глазах. Его глазах. Тысячи дней прошли перед ними, тысячи людей… и смертей. Знание и тоска. Знание и боль.

Он видел, слышал, осознавал; он лишился только переживаний. Ни волнения, ни тревоги, ни страха. Лишь слабо удивлялся иногда. Зато с необычайной чёткостью воспринимал. Робот, всплыло изнутри — извне незнакомое, но правильное слово. Робот. Бесчувственный, неспособный ошибаться наблюдатель.

И он — Вил Тиин, менестрель из Тефриана — видит себя самого, повзрослевшего… себя в обстановке, измыслить которую не мог бы и в самых причудливых, самых безумных своих фантазиях.

Он лежал на кровати. То есть, другого слова для обозначения предмета, на котором спят, он не знал. Кровать очень странная (хотя странным было и всё остальное): например, у неё почему-то нет ножек, а она не падает, висит себе преспокойненько над полом. И вместо одеяла вокруг «кровати» колышется прозрачный синеватый туман, сквозь который хорошо видно его обнажённое тело… и не только его.

Она была худенькой, узкобёдрой, как мальчишка; густые волосы укрывали её каштановым плащом. Она лежала на животе, уткнувшись лицом в сгиб руки; другая рука вытянута к нему. Изящные длинные пальцы с густо-лиловыми ногтями. Четыре: мизинца не было. На его месте — аккуратный круглый след багрового цвета. Словно его отрезали острым ножом и прижгли раскалённым железом. «Бластер», — пришло ещё одно незнакомое слово. Оружие. Ну да, ведь шла война, и они сражались, они оба…

Она была его девушкой, он точно знал. Женщина, сделавшая его мужчиной. Друг. Спина к спине, вместе навсегда, прикрой меня, Рыжик, я перевяжу, потри мне спину, малыш, ты классно целуешь, нет, просто царапина, я в порядке… и многое другое. Череда ярких картин-вспышек в его сознании. Ближе неё у меня нет никого в мире. «Никого во Вселенной», подсказал его — чужой — голос. Вселенная. Слово новое, а суть та же. Никого, кроме неё. Он-старший подумал об этом с нежностью… и болью. И встал.

Он запомнил всё до мелочей, но описать комнату не смог бы. Странный потолок-который-небо. Всё чёрное, и тёплое, и серебристо-синее. Мягкость. Прохлада и аромат (для него не было слова). Комната невелика: мне — ему не нравится большое внутри. Жилища — маленькие и уютные. Бескрайнему и величественному место снаружи. Он — я люблю простор, безграничность, свободу — во Вселенной. И в себе.

Стены создавали впечатление узорчатой серебристой мягкости, вроде бархата. Стены, но и другое — сложное, необходимое. Шкатулка с секретом: видишь не то, что есть. Я внутри шкатулки с секретом… Он-старший подошёл к стене и дотронулся. Стена растаяла; он стоял у огромного окна, белоснежный на фоне звёздной черноты небес. Он глядел туда, во тьму. Он был холодным, собранным, твёрдым. В самых глубоких тайниках души он стонал от нестерпимой боли. Никто не знал об этом. Только он сам.

Он принял решение. «Закрыл» окно движением руки, приблизился к другой стене, прикоснулся; из стены выдвинулась молочно-белая пластина. Столик, подумал он-наблюдатель и улыбнулся: столиком штуковина была не больше, чем он — Верховным Магистром. Из стены же он-старший извлёк чёрную палочку и вывел на пластине несколько слов — незнакомых ему-сверху, но он понимал их. Письмо было коротким, сдержанным… пропитанным болью, жившей в сухих бесстрастных глазах. «Мы больше не увидимся, я не могу поступить иначе, я люблю тебя». Слова чужого языка горели в его сознании, как начертанные пламенем на покрытой пеплом земле, горели ядовитым огнём в сердце мужчины, который был — не был — им. И в конце: «Рыжик, я пытался справиться с этим, но не сумел. Простите меня».

Он-и-не-он двигался бесшумно и грациозно, как кошка. Собрал волосы в пучок и чем-то скрепил на затылке, скользнул в угол комнаты, встал на серебристый круг и поднял руки, и на него пролилось или просыпалось… нечто вроде чёрной блестящей пыли. Пыль к нему прилипла: тело, лицо и волосы стали переливчато-чёрными. Он расправил плечи, потянулся; он-наблюдатель удивился, как он может видеть и дышать, — но ему-старшему, похоже, пыль вовсе не мешала. Он сошёл с круга, приблизился к кровати и опустился на колени. На несколько секунд он зарылся лицом, чёрным и пугающим из-за «пыли», в разметавшиеся волосы девушки — так бережно, что она не проснулась. Встав, потянулся снова (теперь он был похож на бира, голодного бира в засаде) и пошёл к стене, и она расступилась перед ним.

Он шёл по воздуху (или по дороге, но невидимой); по обе стороны от него тянулись стены, не менее причудливые, чем в комнате: они изгибались, дымились, на них мерцали разноцветные огни, странные рисунки и непонятные слова. Ему казалось, он мог бы пройти тут, даже закрыв глаза, — всё привычно, знакомо до мелочей. Круглые… светильники, наверно: нечто, дающее свет. Постоянный тихий звук — приятный, успокаивающий. И необычный аромат… В горле стоял комок: он шёл здесь в последний раз.

Всему конец. Я представлял себе что угодно, но не это. Так спокойно и тихо. Так безнадёжно.

Он проник сквозь текучую стену в круглое помещение, где гула не было, аромата не было тоже, но над головой снова появились звёзды… незнакомые. Он понял вдруг: таких узоров из звёзд он никогда прежде не видел. Тут находился всего один предмет — огромный, он занимал почти всю комнату, и ему-старшему пришлось бы запрокинуть голову, чтобы разглядеть его целиком. Он был серебристым, с чуть заметным алым оттенком. Слегка похоже на исписанный огрызок карандаша — если представить карандаш овальной формы, облепленный чем-то вроде рыбьей чешуи. А ещё на нём были выступы — в точности плавники, и пятна, похожие на рыбьи глаза. Когда он приблизился, одно из пятен засветилось янтарным светом и превратилось в отверстие величиной с человека, и он вошёл внутрь. Темно и тесно. Миг — и что-то мягко подняло его вверх, и он очутился в новой комнате. Здесь стояло кресло, и он сел. Синяя стена перед ним побелела, замерцала и исчезла, но то была иллюзия, как и с потолком-небом в спальне: стена осталась, но сделалась прозрачной. Из неё выдвинулся и завис над коленями широкий полукруг, весь в цифрах, непонятных картинках, цветных огоньках и небольших ямках по размеру пальца. Его руки заскользили по неровной поверхности полукруга, пальцы порхали по нему, словно мужчина играл на клавесине. По «окну» побежали изумрудные строки из цифр и слов. Он-наблюдатель не знал их смысла, но был уверен: так и надо, и он-старший прекрасно всё понимает.

Строки стали алыми; непонятно чей мелодичный голос произнёс несколько слов. Он ответил одним — резким, похожим на грубость. Но грубым он не был, просто боялся передумать и вернуться.

Алые буквы исчезли. А небо надвинулось. Звёзды вокруг него, он и сам крохотная звезда… Корабль летел по небу. Нелепая мысль: корабли плавают по воде, да и сходства у них с «рыбой-карандашом» — как у лошади с минелой. А всё же он был в корабле. И летел… в никуда. В бесконечность. Теперь он будет только лететь и лететь. Конец жизни. Он знал — это конец. Он был жив, но всё равно что умер.

Смерть была бы лучше. Любая смерть лучше похорон заживо, на которые он себя обрёк. Десятки лет подобия жизни, состоящей из монотонных попыток не совсем впустую проводить дни в ожидании смерти.

Появилась музыка — нежная, как плеск ручейка в солнечный весенний день, ласкающая слух музыка, производимая инструментами, каких он-наблюдатель не знал. Он-старший любил эту музыку с детства. Он думал, что она поможет ему, наконец, заплакать, но слёз не было. Чёрная «пыль» куда-то делась, он был бледен, сосредоточен, спокоен… как и подобает мертвецу.

Возвращаясь из сна в реальность, Вил со смутным удивлением спросил себя: почему он уверен, что у девушки зелёные глаза? Ведь её лица он так и не увидел.

ЗАТИШЬЕ, ДЕРЕВНЯ В ХАРВЕТЕ, ПРИРЕЧНОМ КРАЕ К ВОСТОКУ ОТ КУМБРЕЙНА

Молодая женщина в пёстром платье без рукавов, пухленькая, как свежая пышка, смотрит на меня. Откуда она взялась? Она улыбнулась и заговорила в неторопливой распевной манере жителей Харвета:

— Кумбрейн сейчас сущая смерть, вот натерпелись-то вы, бедняжки! Лейна, подруга моя, что нашла вас у старой сыроварни, так всё плакала, на вас глядючи! А ты счастливчик — глядишь ясно, лихорадки, значит, нету. Давай-ка молочка попей, только от коровы, свежее. А есть тебе пока рановато, а жалко, вот сию минуточку хлеб из печи достала! Ну ладно, успеется. Дай-ка я тебе сесть помогу… вот так…

Я уселся среди подушек, пухлых и уютных, под стать хозяйке, и принялся маленькими глоточками пить молоко из расписной чашки. А она любовалась мною с радостным видом, словно мечтала о нашей встрече с пелёнок. Я украдкой огляделся. Лили лежит на круглом деревянном столе. Розовые разводы на жёлтой древесине — мраморный дуб. Дорогое дерево. Значит, хозяева люди богатые. Ну, ясно: кто победнее, незваных гостей не привечает. А эта заботится, молоком поит, да ещё и радуется. Было бы чему. Тоже удовольствие — еду да чистые простыни на бродяг переводить! На левой руке у неё тонкий браслет красного золота: стало быть, замужем. Ещё, может, молока попросить, пока муж не объявился? А то, пожалуй, дождёшься — с порога за шиворот, вместо молока. А то и пинком под задницу…

— Пей-пей, — она без просьб наполнила чашку из огромного кувшина. — Ой, какой ты стал красавчик! А был — глянуть страх. Я думала, тебе уж конец. Я ж травница, понимаю в болезнях. Не вейлин, ясно, но лечу, люди довольны: мне платить — не вейлину, не разоришься! Лейна говорит, шёл ты как во сне: глаза закрыл, через шаг с ног валишься, зелёный весь. И товарищ твой чуть не падал…

Она кашлянула и насупилась. Рука дрогнула, молоко плеснулось на постель. Ой, что теперь будет!

— Простите, сьерина… я нечаянно…

— Да я тебе ещё дам, пей на здоровье, пока пьётся. Уж молока-то полно, три дойные коровы на дворе.

Я растерянно обвёл пальцем густо-жёлтое на белоснежной ткани пятно. Женщина рассмеялась:

— Ой, ты и чудо! Из-за малюсенького пятнышка расстроился? Солнце тебе рассудок помутило, не иначе! Ну и немудрено, после окаянной-то степи. Ты не волнуйся ни о чём. Степь позади, а ты жив и в здравом уме, вот уж и впрямь чудо! Поначалу таким слабеньким казался, и гляди ж ты, пришёл в себя, а могло-то быть хуже, куда хуже! Вон товарищ твой, бедняжка, вроде и в сознании был…

— Сьерина, что с ним? — я глотнул. Горло болело. — Ну пожалуйста, скажите!

Хозяйка явно смутилась и затеребила краешек кружевного передника.

— Да он так-то ничего, твой товарищ, — неубедительно заверила она. — Его Лейна отхаживает и муж её с братьями, они люди-то с разумом… Красивый он паренёк, чисто картинка! Уж племянницы-то Лейны вокруг так и ходят да глазками стреляют. Он ведь постарше тебя будет, верно?

Я кивнул, до боли сжимая руку в кулак под одеялом.

— На вид-то он в порядке, и кушает хорошо… всё степь окаянная, лихорадка там прямо плодится!

— Лихорадка, — зачем-то повторил я. Голова кружилась.

— Ох, да мы ещё и не знаем! А ежели и так, её ж лечат, лихорадку-то! А глаза у него ясные, и говорит вроде связно… — она замялась. — Вот вещи говорит странные… Жалко-то как, такой мальчик красивый!

— Что он говорит?! — не выдержал я. Если… если Энтис…

— Он говорит, — с расстроенным видом сказала женщина, — будто он Рыцарь из Ордена Света.

Отсмеявшись, я успокоил встревоженную хозяйку, допил молоко и заснул — на сей раз без снов. А проснулся оттого, что на меня смотрели. Четверо мужчин и две женщины. Одна — Морита, хозяйка, а вторая, тоненькая и светлая, как солнечный лучик, оказалась Лейной, которая взяла к себе Энтиса. Она мне ласково улыбнулась. А мужчины явно не склонны улыбаться, и на лицах у них большими буквами написано: все менестрели — лживые бездельники и попрошайки, ещё и врут про Рыцаря, чтоб побольше загрести на дармовщинку, хитрые нахальные бродяжки!

Ладно, мне не впервой. Вроде комаров: неприятно, но бывает и хуже… Кстати, их можно понять. Поклясться могу, никогда они не видали таких Рыцарей: оборванных, грязных, в самодельной обувке, с флейтой на поясе… и менестрелем, повисшим на руке! Ну нет, быть того не может! Только не Рыцарь!

— Ты, скажешь, тоже Рыцарь? — парень с морковно-рыжими волосами нехорошо ухмыльнулся. — А минела вместо меча, да?

Те трое, одинаково сложив руки на груди, мрачно на меня таращились, а он красочно объяснял, чего нам ждать. Розги на площади, солёная вода, навозная куча, тухлые яйца… А я думал: Энтис. Ему нельзя это слышать. Если он уже слышал, то он… то они… Боги, что эти здоровенные идиоты ему сделали?!

— Я менестрель, — я с утомлённым видом зевнул. — А он Рыцарь. Лорд Крис-Тален из Эврила.

Старший выдал остроумную мысль, что охочие до вранья языки кипятком бы помыть. Шуточки…

— А меч вы видали? И плащ у него белый, и повадки ихние, рыцарские. Настоящий Рыцарь и есть.

— Рыцари менестрелей на дух не переносят, — сообщил старший. Хмурится… видно, пытается думать, бедняга. — Бросал бы ты врать. Глядишь, всё меньше достанется.

— Меч непростой, — вдруг встал на мою сторону рыжий. — Не игрушка за грош. Он тут не врёт, Бран.

— И одёжка, — кивнула Лейна. — Ткань дорогая, и шили мастера. Ты б не мудрил, Бран. Рыцари народ чудной, а с Орденом ссоры хуже пожара. Ты бы мальчика добром послушал, чем рычать да запугивать.

— Послушай-ка менестреля! — неуверенно огрызнулся Бран, явно растерявшийся под двойной атакой. — У таких вода сухая, а куры из зёрен родятся… Эй, ты! Какого чёрта вы в степь-то попёрлись?

Вопрос хороший. Мне и самому узнать интересно… и перед вами, ребята, как-то нет у меня желания душу наизнанку выворачивать. Ну вот ни капельки.

— Мы?! — я задохнулся, изображая негодование. — Он хотел путь к реке сократить. По своей воле я бы летом в дикую степь не полез! У меня есть голова на плечах, — я презрительно фыркнул: — Я-то не Рыцарь!

— Говор у него властный, Дир, — заметила Лейна. — Бран-то не слышал, а мы ведь с ним говорили.

— Ты говорила, — проворчал Дир. Он Лейне сердечный друг? Бедная! Хотя он так на неё смотрит… похоже, в сочувствии она не нуждается. Вот и славно. Хорошие люди должны быть счастливы.

— Заставил он тебя, что ли? — Дир уже не казался враждебным. Даже соизволил на кровать присесть.

— Попросил. — Я сузил глаза. — Орден никого не заставляет. Всегда только просит. Очень вежливо. — Я криво усмехнулся: — Он музыку любит. Вот и попросил меня по степи с ним прогуляться. Поиграть.

Женщины смотрели на меня с жалостью. Даже скептически настроенный Бран присвистнул.

— Ты через эту погибель с ним тащился, да ещё играл?! — поразился окончательно прирученный Дир.

— Ну, он же попросил.

Хорошенькое личико Лейны и лица мужчин приобрели не на шутку встревоженное выражение.

— Вы тут языками чешете, — зажурчала Морита, сгоняя Дира с постели и укладывая меня на подушки, — а сьер Рыцарь, небось, проснулся, пить-кушать желает. А там одни девчонки — обращенья достойного не знают, ещё наболтают глупостей! И одёжку бы ему подыскать… не найдём хорошей-то, сшить надо быстренько. Ты, Лейна, сама не берись, позови Вирин. А пока штаны да рубаху праздничные у Кийта возьмите, — она с сомнением взглянула на парня, который был поменьше ростом. — Идите, идите, дырку в полу простоять решили? Поговорили, и ладно. Да не бойтесь вы, ради Мерцанья, он же не чудище какое, тот Рыцарь, носов вам не пооткусывает! Вон мальчик через степь с ним прошёл — и жив, верно?

— Чудом, — пробурчал себе под нос рыжий Дир. А Бран, уходя, поморщился. Сразу ясно, кем он меня считает. Знать бы — весь мир устроен так мерзко, или это у меня в нём самая поганая роль?

Морита села на корточки у изголовья и смотрела… почти как мама. Я опустил ресницы. Не надо мне новых привязанностей, сетей для сердца, всяких заботливых взглядов… Трясины, я не стану плакать!

— Необычный он, твой друг, — в её голосе звучал вопрос… Ну и к чёрту. Ну и пусть! — И не скажешь, что Рыцарь. О тебе спрашивал. Волнуется за тебя. Рыцарь и менестрель, ну дела… Ты не обижайся, я ничего такого не думаю! Ещё молока дать тебе? Или есть хочешь?

— Спасибо, нет, — пробормотал я, вдруг совсем теряясь. — Вообще… спасибо.

— Ладно, — она встала. — Потом поешь. Плохой у тебя вид, мальчик. Зря ты в степь пошёл, я скажу. И впрямь чудом выжили! Ты спи, отдыхай. А что они болтали, ну, про розги и прочее, это пугали просто, чтоб ты не врал. У нас такое не принято. Тебя никто не обидит. Я уж тебе обещаю.

Ну почему чья-то небрежная ласка мгновенно превращает мои нервы в кисель, моё самообладание — в дым, а всего меня — в жалкое, дрожащее существо, видимое насквозь для любого взгляда?!

Энтис спрашивал обо мне? Энтис за меня волновался?

Я долго спал, проснулся, попил и вновь провалился в сон. А потом он пришёл. Он мне снился: эллин и сероглазый мальчик, высокий и стройный; он всё отводил взгляд… а я вот часто на него поглядывал: мальчишка-Рыцарь казался несчастным, и я не мог отделаться от идиотской мысли, что это из-за меня. Теперь-то я уверен. Ему тяжело видеть боль. И зачем его заставили смотреть, как кого-то бьют кнутом?

Он здорово похудел, щёки ввалились, губы в трещинах. Глаза — огромные тёмные пятна на бледном, в следах солнечных ожогов лице. Будто от всего лица остались одни глаза… Я неуверенно улыбнулся:

— Привет.

— Здравствуй.

— Ты как? — спросили мы хором и засмеялись. Я приподнялся на локтях, он сунул мне за спину подушку, помогая устроиться поудобнее. Руки у него сделались совсем тонкие, он же меч удержать не сумеет…

— Не сердишься на меня, Рыцарь?

Он задумчиво изогнул брови. Странно, волосы золотые, а брови такие тёмные.

— Ну… немножко. За то, что ты обманывал.

Уточнять, возражать, выкручиваться, как всегда… нет, я не мог. Просто ждал. Ни на что не надеясь.

— Ты не делил поровну, — сказал он мягко. — Тогда я не понимал. Будто спал на ходу. А тут вспомнил и твоё лицо, и всё-всё. — Серые глаза влажно блеснули: — Ты отдавал мне свою жизнь, по капельке. И ты тянул меня вперёд. Я помню. Если б ты не заставлял меня идти, я бы умер. Я навсегда в долгу, Вил.

— Глупости, — промямлил я, — какой там долг. Без тебя я умер бы тоже.

— Нет, — серьёзно возразил он. — Ты дал мне новую жизнь. Я чувствую себя другим, изменившимся.

— Ага. Худой, как скелет, и под глазами синяки здоровенные. Ещё бы не изменился!

— Я не о том, — он огорчённо вздохнул. — Не понимаешь? Мне казалось, ты поймёшь.

Я невольно улыбнулся:

— Шучу. Я понимаю. Степи выжигают дотла, но если сумеешь вытерпеть — ты будто родишься снова. — Он просиял и кивнул. — Но почти все просто умирают. Тут говорят: чудо. Ты в чудеса веришь?

— Теперь верю.

Я закусил губу. Надо ему рассказать. Только мне было бы легче провести ещё денёк-другой в степи.

— Энтис… Я сказал, что это ты степь выбрал. Обычно ведь Рыцари не ходят за менестрелями. Да ещё флейта. Они бы решили: вовсе ты не Рыцарь. Разозлились бы, вранья никто не любит… — он непонятно молчал. Я глотнул и неловко добормотал: — Прости. Я боялся… они могли сделать тебе… ну, обидеть.

Я был уверен: всему конец. Ударит или нет, но уйдёт и уже не вернётся. А он даже не нахмурился.

— И я боялся. Они так смотрели, когда я сказал «Рыцарь»… я и сам вдруг засомневался: может, мне Замок приснился, или у меня бред, солнечная лихорадка? Потом вспомнил, что люди за Чертой часто обманывают, и думаю: они не должны верить на слово незнакомцам. Ну и правда испугался немножко. Вид у них был не очень-то добрый. А я даже с кровати встать не мог. — Он усмехнулся: — Плащ и меч — я тогда о них совсем позабыл. Только на тебя надеялся. Ты же знаешь, кто я.

— Я же менестрель! — я подавился смехом. — Мне-то кто поверит?! Хорошо, что у тебя есть меч!

— Хорошо, что у меня есть ты. Эти взгляды… тут бы меч не помог. Я о тебе думал, вот и молчал. А то наговорил бы всякого неприятного. Плохо бы вышло. Я никогда не умел толком с людьми обращаться.

Ну конечно, ничего до него не дошло! Он опасался только вспышки гнева, за которую потом было бы стыдно? И хорошо. И не надо ему понимать.

— Значит, не злишься, что я про степь соврал?

В серых глазах неожиданно заискрились смешинки.

— Ну, это почти не ложь. Я хотел к реке дойти поскорее. Будь у нас карта, я бы в степь тебя и позвал.

«Ну и ну! — восхищённо думал я. — Вот тебе и Заповеди. А я-то ещё считал его наивным!»

— Один из мужчин спросил меня, зачем мы шли через степь. Тот, с недобрым взглядом.

— И что ты ответил? — насторожился я.

Он пожал плечами:

— Он не просил, а требовал ответа. И вообще, ему-то какое дело? Я даже его имени не знал. Сказал: мне так хотелось, а сейчас я устал и мне не до расспросов.

Я горячо благодарил Судьбу и добрых богов. Лучше просто не могло случиться!

— А больше они не спрашивали, и странные взгляды прекратились. Когда они поверили, стали очень приятными людьми. Даже портниху привели. Она сказала, к вечеру всё сошьёт. А пока мне это дали, — он повёл плечом, — я не мог ждать до вечера. Я бы к тебе в чём угодно пошёл, хоть вовсе без одежды! — он рассмеялся: — Представь зрелище! Там полон дом девушек, все ужасно милые… только они считают, что я куда хуже себя чувствую, чем на самом деле. Носятся со мной, будто с младенцем. Постоянно еду предлагают, смотрят тревожно и говорят вкрадчиво — как раненого зверька подзывают. Но, наверно, это обычно для женщин, быть заботливыми и нежными…

Вил закрыл глаза. Конечно, дело не в болезни и не в заботливости, свойственной женской природе, а в словечке «рыцарь». А милые услужливые девушки просто-напросто его боятся. Хотя кто-то из них наверняка не прочь затащить красивого юношу из Ордена на сеновал: многие женщины не отказались бы жить в роскоши, воспитывая в Замке ребёночка Рыцаря!

Но Энтису он ничего объяснять не будет.

— Спокойных снов, — тихо сказал Энтис, вставая. — Так нас спасло чудо? Ты и был этим чудом, Вил.

Он был уверен, что друг спал и не слышал его слов, иначе не решился бы их произнести. Он ушёл, а Вил с головой спрятался под одеяло и расплакался: ему казалось, у него рвётся сердце. Ему казалось… он отдал бы жизнь, всю сразу или по кусочкам, за жизнь Энтиса Крис-Талена. И даже за одну улыбку…

Его мир обратился в череду снов, пробуждений, когда его кормили, поили и жалели, и призрачных голосов: спи, спи, спи. Уходи, убегай в сон, мальчик, тебе нечего делать в Сумрачном мире. Сумрак убьёт тебя, дитя Чар, оставь его, спи, спи… Иногда он пытался понять, почему не может жить, как все люди: вставать с постели, ходить, что-то делать — он умел это совсем недавно! Но теперь он мог только лежать. И пить. И немножко есть. И видеть сны.

Энтис, которому хватило дня, чтобы прийти в себя, вяло слонялся по деревне, нервируя жителей и огорчая молоденьких девушек полным отсутствием интереса к их попыткам завязать знакомство. Ему было не до ухаживаний: он слишком тревожился за Вила. Он охотно переселился бы в дом к Морите и её мужу Эвину, чтоб быть рядом с другом всё время; но побоялся обидеть заботливую хозяйку, сбежав под другую крышу. А потом, новый гость потребует внимания Мориты — значит, отнимет её внимание у Вила. Хороша дружеская услуга! И он остался у Лейны, рассудив, что если Вила лечит Морита, а не Энтис Крис-Тален, то лучше ему не вертеться целыми днями у неё под ногами. Тем более, созерцание больного друга никакого облегчения ему не приносит, одну лишь боль, да и по Вилу незаметно, чтобы визиты очень его радовали. Но чем бы он ни пытался заняться, куда бы ни направился, рано или поздно обнаруживал себя у дверей дома, где был его друг. Тот, кто ради него превратил три дня своей жизни в сплошное страдание и так близко подошёл к грани меж Сумраком и Мерцаньем… и ещё мог умереть.

Он боялся смерти Вила, как никогда и ничего на свете. Долгими бессонными ночами он метался по кровати и не мог прогнать кошмарное чувство: вот сейчас, в этот миг, он теряет друга… и всем сердцем рвался туда. Увидеть, услышать дыхание… удержать. Как — неважно. Любой ценой! Он кусал подушку, пряча в ней слёзы, и отчаянно, яростно заставлял себя верить. Успокоиться и верить: Вил не умрёт. Этого просто не может, не должно случиться!

Этого и не случилось. Пять дней (Энтису они показались годами) Вил лежал, а Морита хмурилась, отводила глаза и говорила о пустяках, не имеющих к Вилу ни малейшего отношения. На шестой день он так извёлся, что сам чуть не заболел, и тут Вил ожил и вечером собрал всю деревню к дому Мориты, устроившись на крыльце с минелой. И его голос был сильным и чистым, песни словно вырывались из заточения на свободу и жили, даже когда он замолкал… Энтис дрожал от волнения и гордости за друга. Он замечал на глазах и лицах слёзы, да и сам вскоре не сдержался, заплакал: Вил пел так волшебно!

А Вил плыл, как в волнах, в беззаботном мечтательном полусне — звёздная ночь, и музыка, и пьяный аромат цветов… и чудесное единство меж ним и каждым, кто слушает его и чувствует, как он, — пусть хотя бы сегодня ночью. Он нравился этим людям, он знал совершенно точно; и все они нравились ему, и все были друзьями… а один — был другом настоящим. Будь на то его воля, он пел бы им до утра!

До кровати Энтис добрался заполночь, когда негодующая (притворно, но оттого не менее шумно) Морита утащила музыканта с крыльца, и люди неохотно разбрелись по домам. Он и не помнил, когда последний раз спал так крепко… но недолго: Вил поднял его ни свет ни заря и властно сообщил, что им пора идти. Энтис пытался робко протестовать — он охотно провёл бы ещё пару дней в чистеньком доме Лейны, в обществе её хорошеньких племянниц, да и Вилу не помешало бы набраться сил. Но Вил был настроен решительно, и уговоры не помогли. И вскоре они снова шагали вдвоём по пыльной дороге…

Глава 20. Взгляд в прошлое. Веера

Мне казалось, это никогда не кончится. Я испробовал все степени защиты, но он сносил их, как зимняя буря — давно не чиненый трухлявый сарай.

Хуже всего было то, что это позорище продолжалось уже без пары дней знак. И я начинал терять веру в себя… и это пугало. Непривычно. Неуютно. Неправильно!

— Будущий Магистр… — с ленивой иронией ронял его голос, и очередная защита разлеталась в клочья. Я его почти ненавидел.

В очередной раз я встал, сохраняя, по крайней мере, способность скрывать, что я чувствую… что вообще что-то чувствую.

— В постельку? — с ядовитой нежностью осведомился он. — Молочка? Шину с ромом? Колыбельную?

Трясины Тьмы, как он мне надоел. Дело было даже не в том, что я проигрывал, — проигрыш меня не смущал, он был Магистр и Луч, а мне едва сравнялось пятнадцать. Но он выводил меня из равновесия… а я не понимал — чем. Не понимать я терпеть не мог.

Лучи солнца, выскользнувшего из туч, пронизали его рыже-каштановую гриву, разметавшиеся пряди волос сверкнули золотом. «Ненавижу. Позёр. Показушник».

Он делал это всё нарочно. Мелкая унылая дождевая пыль с рассвета, а теперь это солнце, осветившее именно его и именно так… Холодные зелёные глаза ясно смеялись. «Я посмешу тебя однажды, Тьма!..»

— Ты меня разочаровываешь, — скучающе протянул он. — Пойди, отдохни.

Он обращается со мною, как с едва Пробуждённым. Дразнит, вызывает злость. Иди ты в трясины… милорд мой Магистр. Не дождёшься.

Он словно закрылся — даже растрепавшиеся локоны больше не светились. Безразличный взгляд.

— Я ухожу. Это скучно.

И уже входя в дом, проронил, не оборачиваясь:

— Вейлин из тебя выйдет неплохой.

И я ударил, уже не сдерживая себя. Себя?.. то существо во мне, которое обычно сидело на цепи и в наморднике… которого я боялся… нет, оно вызывало брезгливость, потому что любая дикость отталкивала меня. Оно не было тенью — оно было сгустком голодного пламени. И сейчас хлестнуло по остаткам туч, дому, человеку в дверях. Бешеное, жадное.

Думаю, я мог убить его. Долю мгновения я видел ясно, что мог убить его. И эта доля мгновения позволила ему раскинуть сеть защиты, остро вибрирующую, впитавшую пламя… и льдистыми шипами рванувшуюся на меня. Вокруг меня. Доля мгновения…

Веера. Это словно всплыло… откуда-то из глубины… тень Камня синевато блеснула… Веера ветра в моих руках — сотканный из густой серой мглы и алый с росчерками серебра. Лёгкое, едва заметное движение.

Ядовитые льдистые шипы осыпались безвредными капельками тумана, слегка смочив его волосы, небрежным узлом заколотые на затылке.

Он стоял в проёме двери, придерживаясь за резную створку рукой; изумруд, под цвет глаз, влажно посверкивал на указательном пальце. Сегодня так же изумрудно блестели его ногти — очередная причуда, — и даже в ухе покачивался крохотный круглый изумрудик.

— Ну, Чен-се-лин.

Он так произносил моё имя всего пару раз за время, что я жил в его доме в качестве ученика.

Я ждал — и сам не знал, чего жду.

— Повтори, — деловито велел он, отцепившись от дверного косяка.

Остаток дня и часть ночи мои «веера» мелькали неустанно, отбивая (я и сам не понимал, как) его убийственные, в буквальном смысле слова, атаки. Мне казалось, тренировкой тут уже и не пахнет — он абсолютно серьёзно намерен убить меня.

Впрочем, так было всегда. Тренировки Вэй — всегда риск смертельный… если тренер — вэй’Каэрин Трент, «самый талантливый Магистр Звезды и самый суровый учитель».

Я не вполне понимал, что происходит. Но когда он атаковал, перед моим взором вспыхивали тени вееров, серого и серебряно-алого, и лёгкое движение рук отбивало любое его «оружие» без труда.

Уже совсем стемнело, когда он вдруг с тихой усмешкой поднял руку с блеснувшим в звёздах изумрудом и упал с кошачьей гибкостью на упругий живой ковёр поляны, ещё влажный после дневного дождя.

Я стоял слегка поодаль, выжидая. Его волосы рассыпались по траве; даже тусклый свет звёзд не мог скрыть огненно-рыжего сияния.

«Показушник…»

«Чем ярче Чар, тем внешнее более совершенно».

Я скрыл вздох. Скрыл, абсолютно точно. А его кошачьи глаза внимательно блестели во тьме.

— Седьмая, хо-ро-шо, — промурлыкал его «совсем не-Магистровый» голос.

Я застыл, забыв, как дышать.

«Седьмая». Мне целых полтора знака до шестнадцати лет. Я начал в восемь. «Седьмая». Последней была Пятая — полгода назад.

«Седьмая».

Семь Ступеней Боли. После Седьмой — ты не ученик больше. Ты — вейлин.

Ты можешь сказать ученичеству «прощай». Ты можешь никогда более не произнести слов «милорд мой Магистр» — и говорить просто «вэй’Каэрин».

«Седьмая».

Которой в среднем достигают к тридцати годам — если повезёт.

Нет-нет-нет.

Веера трепетали в моих пальцах, как живые — как странные неосязаемые бабочки, причудливые бабочки с запахом влажного ветра. Алая с серебристым и серая, как рассветный зимний туман.

— Да сядь ты, — с оттенком досады велел он. Я послушно шагнул к нему и опустился в траву.

— Ветер, — сказал он задумчиво. — Ветер, Чен ми тайфин? Ты удивляешь. Я ожидал крыльев пламени.

Я молчал. Слов не было. И его внезапное «ми тайфин» — на древнем языке хиан-эле «моя драгоценность» — было тут вовсе ни при чём. Речам его я давно уже привык не придавать значения. Но вот тон… и более ярко — оттенок мелодии Кружева. Тепло. Золотисто-розовый блик рассвета. Нежность шёлка.

— Есть тонкие грани, — негромко заговорил он. Сверкание изумрудов прикрылось веками, и теперь я видел лишь фиолетовые тени ресниц. — Есть обертоны, оттенки Чар. Мы — ловцы Чар, мы проникаем, сливаемся, мы пробуждаем и плывём вместе… мы — исследователи глубин. Мы ничего не создаём, не сплетаем новых Кружев — но Кружева сотворяют нас… поют нашими голосами. А мы кружимся в их песнях, оживляя их в Сумраке, овеществляя их.

— Танец, — тихонько откликнулся я. — Танцующие в Кружевах.

Я мог бы молчать. Но слова будто бы сказались без моего ведома. Тени вееров влажно мерцали.

— Танцующие по-разному, — продолжил он. — Камень позвал тебя… а ведь ты его пленник, Ченселин. Освободись. Лишь став свободным, ты поймаешь свой ветер… в сеть? Зеркало?

— Веера, — чуть слышно уронил я.

— Тем более. Мало кто знает о подобном теперь. Но только отбросив их, освободившись, ты станешь Магистром. — Он помолчал. — Не ты должен быть ведом Камнем — он должен управляться тобою. Магистры не только учат — и не столько учат. Они хранят Поле Тефриана.

Я разжал пальцы… точнее, попытался разжать. Но веера не упали. Они, казалось, стали частью моих похолодевших ладоней.

— Освободись, ми тайфин. Или Камень заберёт тебя. — Пауза показалась мне очень, очень долгой. — Скоро. Он… замерзает. Всегда. И мы нужны ему не меньше, чем он нужен нам.

Я притворялся бесстрастным. В горле было сухо, как когда-то давно в убивающем жаре степи Кумбрейна.

— Видишь ли, отчасти он питается нами, — спокойно сказал учитель. — Он ведь живой отчасти. А любое живое существо нуждается в пище. Подозреваю, что изначально… впрочем, неважно. Сейчас его пища — мы.

— Милорд мой Магистр, это причиняет вред?

— Тебе — в настоящий момент — да. Мне — нет, поскольку я контролирую происходящее.

Он сорвал травинку и лениво покусывал её. Эта его привычка никогда не вызывала у меня восторга — пустое уничтожение жизни. Но вдруг я подумал, что всё происходит не впустую: быть может, он забирает эти клочки живого дыхания потому, что та странная иная жизнь постоянно забирает сколько-то отпущенных ему вздохов у него.

Как у всех Лучей. У каждого из Магистров.

Я сосредоточился на своих веерах до предела и повторил попытку выпустить их из пальцев. Безрезультатно. Мне казалось, чем больше я концентрирую силы, тем сильнее они прирастают к моим рукам… к моему Кружеву… и тем больше вбирают его.

А меня во мне становится всё меньше и меньше.

И тогда я ушёл в Кружева… это был рискованный ход: я делал такое всего три раза за семь лет обучения, когда боль была уже не просто невыносимой — когда она становилась действительно смертельной, и Мерцания можно было буквально коснуться рукой. Впервые это произошло в самом начале, в первый год… и в Кружева я выскользнул инстинктивно, абсолютно не понимая, что делаю… вернее сказать — меня вынесло туда, и я до сих пор не знал, как смог выбраться обратно.

Позже я повторял это дважды, уже намеренно. И всё равно — понятия не имел, сумею ли вернуться.

Сейчас я должен был понять.

У меня просто не осталось выбора.

Я выскользнул в Кружева весь, всей сутью. Моё тело оставалось в прежнем положении — сидящим в траве, — но вряд ли я смог бы спасти его сейчас, если бы Каэрин пожелал его уничтожить. Я совершал то, чему он никогда не обучал меня, — пытался стать мелодией собственного Кружева.

Будь той песней, которую поёшь ты сам…

Стань самим собой.

Разноцветье.

Неистовая красота миллионов звуков.

Красота…

Веера.

Я сам раскрылся двумя веерами — серый туманный призрак и багровая ярость с росчерками холодного серебра.

«Смотри в себя… смотри».

Пойми.

… и отпусти.

Камень пронизывал всё — мои Кружева, ткань Поля, всё видимое мне Мерцание. Он был и песней, и нитью, скрепляющей всё воедино… и симфонией дикой красоты. Он был беспомощным и всесильным.

Отчасти он был уже мною.

И мне это нравилось.

Пока океан красоты не поглотил меня, я поймал собственную мелодию — она была ярчайшим сапфиром и вскриком рвущейся струны, пожаром и ветром, ураганом зимы среди жаркого лета, — и ею я стал окончательно.

Веера с мягким шелестом закрылись. Я ощущал их бархатистую лёгкость кончиками обожжённых пальцев.

Камень навсегда остался во мне — пылающей меткой ледяного огня, нотой всех моих песен.

Я открыл глаза и встретил пристальный изумрудный взор Каэрина.

— Седьмая, — негромко проронил он и вздохнул. — Путь Магистра…

— Седьмая раньше Шестой? — уже не прячась совершенно, спросил я.

— Почему бы нет. Это формальность, ми тайфин, — он слегка усмехнулся. — Ты же понимаешь.

«Понимаю. Не знаю, рад ли, хотел ли я этого, но да, понимаю».

Я лёг в траву тоже, закинул руки за голову и молча принялся смотреть на звёзды.

Глава 21. Давным-давно, в далёкой галактике

То был мир, лишённый жизни, как видят её практически все, — мир без деревьев, без травы, без зверья, насекомых и птиц. Мир под небом, где были лишь звёзды, но не было луны… под небом, где иногда сияли, безжалостно опаляя крохотную планету, два солнца, — а иногда, напротив, там бывало очень, очень холодно.

Но мир был отнюдь не пустынен. Его обитатели плавали в волнах нескончаемых прекраснейших мелодий, они вдыхали разноцветье красок, они пили симфонии звёзд и играли с тенями самих себя… понятия не имея о том, что можно как-то обозначить и измерить то, что средь людей зовётся временем.

Но хотя красота была живительна и сладостна, а песни — бесконечны, обитатели ощутили однажды, что их радость и интерес угасают. Старшие переставали соединять пенье кружев, позволяя появляться новым, Юным. Юных стало очень, очень мало — и они слишком стремительно делались Старшими. И тогда самые чуткие из Старших вышли наружу, в холодную темноту. Они знали, что не найдут пути назад, а если найдут, то не будут прежними, но так было надо — для остальных, для Юных.

Найти новое… найти то, что весело… что интересно.

И однажды они нашли это.

Нашли совсем других, непохожих… «твёрдых». Немногое их число странствовало меж звёзд в поисках нового дома, потому что старый стал тесен для них. И тогда Старшие незаметно повели их к себе. Эти другие были удивительные, смешные. Старшие слушали их и были счастливы — и ловя отзвуки их счастья, другие Старшие, на планете, меняли свой мир для новых созданий. Они торопились и многое не понимали, и потому мир вышел не очень приятный для новосёлов, но всё-таки те решили остаться.

Так на странной пустынной планете под двумя солнцами появились люди. Новая чудесная игрушка и смысл жизни для гаснущего народа лат.

Сон льётся образами… мелодиями, аккордами… и ветром, и жаром двух солнц, и плеском ручьёв, и шелестом тысяч растущих травинок… и смехом существ, которые сами — разноцветные мерцающие песни.

Долгое время (впрочем, сами они сказали бы — много мелодий) лат не вмешивались в жизни людей — они просто смотрели, радовались и учились. Учились миру «твёрдых». Вообще-то сперва им было и не до общения — часть их охраняла новые существа, а часть меняла облик планеты — медленно, понемножку, где-то добавляя гор, а где-то океанов — так, чтобы в той части мира, где обосновались люди, два солнца появлялись как можно реже, а когда всё-таки появляются — не столь близко, чтобы их жар мог убить. Это не было легко для лат, напротив, это было так сложно, что по мере изменений Старших становилось всё меньше. Но всё это было весело и хорошо, потому что зато увеличилось число Юных.

А Юные тоже были заняты: они пытались отгадать людей.

Впрочем, поначалу они долго лишь в восхищении созерцали: ведь само понятие «твёрдый во времени» было для них потрясающим чудом. Они просто не могли уразуметь: как же эти странные существа вообще решаются что-то делать, если каждое их действие — окончательное? Лат решили, что люди — очень хрупкие. И лат стали их беречь.

Природа лат словно бы сама располагала к тому, чтобы беречь, — тот вид наслаждения, который наиболее похож на то, что люди связывают с сексом, лат испытывали, отдавая некую часть, чтобы защитить. Это наслаждение было не связано с процессом появления новых лат, да и особенно сильным оно, по сути, не было. Наслаждение от мелодий — куда сильнее! Да и понятие «защита» для лат значило не совсем то, что для людей, — это было всегда напрямую связано с довольно глубоким, бесповоротным вторжением в сущность другого лат, и потому «защитой» не разбрасывались — это был не дар и не всегда благо. Начать с того, что «защищённого» это связывало, ибо предполагало ответ. И совсем новый вид отношений между «защитником» и «защищённым». (Кстати, разделение на мужской и женский пол у лат отстуствует, и им стоило немалого труда постичь эту людскую особенность).

Итак, лат получали удовольствие от того, чтобы защищать, но редко могли получить его среди своих собратьев, — а с другой стороны, люди постоянно и остро нуждались в защите, и живя в совершенно иной системе измерений, законов и кружев, ничего бы от защиты лат не потеряли. Решение защищать людей казалось очевидным. Оставалось понять, как это проделать, — ведь люди, хотя уже не первое их поколение обживало планету, понятия не имели о существовании лат!

Поселенцы, с первого дня тщательно лелеемые (ценою многих жизней коренных обитателей мира), ни на миг даже не заподозрили, что тут есть эти самые коренные обитатели.

Лат вовсе не прятались — наоборот! Они постоянно старались пообщаться со своими удивительными подопечными. Они испробовали множество тонов, оттенков и мелодий. Они выплели сотни узоров, пытаясь быть замеченными, — но… к их огорчению, люди оставались глухи и слепы. Но лат не сдавались — лат вообще были существа упорные, а препятствия их только развлекали, поскольку делали мир куда интереснее.

Если люди не замечают нас, рассудили лат, то посмотрим, кого они замечают.

На «присматривание» ушло ещё немало людских лет; за это время люди расплодились, обжились, притерпелись к коварному климату (не подозревая, что на самом деле это климат «притерпелся» к ним), и — что особенно радовало людей, — обжились в новом мире также и завезённые животные: куры, кролики, лошади, кошки и собаки. Другая земная живность не вынесла тягот межзвёздного путешествия и первых лет колонизации, но это не огорчало людей: мир порадовал их сходными существами, которых можно было употреблять в пищу и использовать для работ; и к тому моменту, как лат открыли для себя собак, люди уже успели позабыть, что не все четвероногие «соседи» — уроженцы этих краёв.

А собаки были для лат открытием столь колоссальным, что открыватель тотчас был возвеличен и пользовался редкостным почётом, пока не ушёл, и славной памятью вплоть до предела дней. Изучив отношения людей и собак, лат поняли: вот то, что им нужно! Человек доверяет псу — пёс защищает человека. И при этом ни тот, ни другой не вступают в какие-то дополнительные, обязывающие, могущие причинить неудобство отношения, а напротив — оба крайне довольны и счастливы таким положением дел и обществом друг друга.

Для лат эта «находка» была поистине сокровищем. И они стали учиться быть собаками.

И когда они научились… последовало новое ошеломляющее открытие. Лат познали совершенно новое чувство: ущерб и окончательный распад «твёрдой» формы доставлял неистовое, ни с чем не сравнимое по остроте наслаждение. Это было похоже на знакомое им наслаждение от защиты — но во сто крат сильнее!

Лат были очень серьёзны в отношении к играм — предельно серьёзны. Сама по себе острота удовольствия не имела значения — нет, лат стремились именно к тем чувствам, что так или иначе связаны с защитой. Наиболее близким людским понятием (хотя лат этого и не знали) было «спортивное поведение». Получить бессмысленное ранение или разрушить форму, прыгнув со скалы, было «неспортивно» — а значит, не весело.

Учитывая суровый климат и воинственный характер людей, веселья лат-псам более чем хватало.

Однако довольно скоро эйфория поутихла. Лат с грустью осознали, что, рассчитывая добраться до людских сознаний через форму собак, они опять много чего не поняли. Люди принимали собак как «компаньонов», спутников, соседей… но только не как существ, наделённых разумом. Да и неудивительно, потому что «разума» в понимании людей у обычных собак и не было. С точки зрения лат собаки особыми умниками тоже не выглядели, но хотя бы на некоторые ноты отзывались, — люди же были просто непрошибаемыми.

Опечаленные Юные продолжали игру — она стала неотъемлемой частью их взросления, неким знаком доблести и таланта, — но невозможность пообщаться делала всё куда менее забавным, чем хотелось народу лат. Но они не сдавались — лат никогда не сдавались. Они искали пути, они пели, они сплетали кружева.

Жар… покрывало безмолвия на сердце Огня.

Открыть… распахнуть то, что застыло

в тишине.

Петь, как дождь… проникая лёгкими, тёплыми нежными каплями глубоко внутрь, вливаясь, едва касаясь

Петь, как ветер… обволакивая и дразня… и лаская неуловимой прохладой

Петь, как время… мягкое, густое, синее безмолвие… колеблющаяся тишина… тени шёлком касаются кожи…

Петь, как пламя. Как самая суть Красоты. Так безудержно, бешено, жадно… и жарко. И опалять, не сжигая.

Петь… как серебряный плеск ручейков… отражающих звёзды.

И вдруг некий лат нашёл своего человека. Человека, услышавшего его!

Человек отличался от других: он видел больше прочих и мог делать странные вещи. Людей это отличие пугало; лат были очарованы. Для себя они описали это явление… ближе всего к словам людей будет «Пламя». Много, много позже, когда подобных людей стало больше, они, эти люди (не без влияния пойманных ими образов лат) стали звать себя «Чаар вэй’хт аэльнн» — «танцующие в Кружевах для изменения» или «для управления волей». Но с течением времени языки изменялись, значения стирались… и чаще другие люди называли их «Властвующие». Чар-Вейхан.

Вейхан, Люди-Пламя, сумели пробить многовековой барьер между своим народом и расой лат. Но… об этом знали лишь они сами. Каждый из Вейхан, встречая своего лат, почти сразу принимал решение: молчать. И лат приняли это: они-то понимали все тонкости искусства защиты.

Так игра изменилась: Юные-лат уже не уходили в твёрдую форму к кому угодно — они искали только Пламя. Это было нелегко, поскольку Вейхан было куда меньше, чем Юных, — но зато какой увлекательной это делало игру!

Потом Вейхан стало больше. А потом, однажды, люди затеяли свою любимую игру — уничтожение друг друга… и на сей раз уничтожали они Вейхан.

То было славное время для лат: неистовое, жаркое, полное экстаза на пределе… и боли — не телесной, но боли души… как ни старались Юные забирать своих «пламенных», когда те делали то, что люди зовут «умирали», — очень многих забрать не удалось. И боль некоторых лат была столь сильна, что они ушли полностью… замолчали навечно.

После этого Вейхан почти совсем не осталось. И новые Юные со смесью восторга и сожаления узнавали о тех изумительных чувствах, ни с чем не сравнимой игре.

Далеко-далеко… тень страсти, тень потери… тень боли, которой нет выхода… Я слышу.

Я слушаю шелест ветра… и прекрасный призрак Огня.

Запертый мир? Или чья-то… запертая… душа? Открыть…

Впустить ветер…

И лететь.

Сны лат… тёмные сны за вздох до рассвета, дождевые сны.

Город Сиэтл, Терра. Время настоящее

Джис уютно устроилась в кресле с книгой и шоколадкой и слушала, как родители говорят о Лаисе в кабинете отца. Её не очень интересовал разговор (тем более, ничего нового пока не сказали), но не слушать было весьма затруднительно: беседовали громко. О ней, расположившейся в спальне сестры за стеной, они, разумеется, не знали. Они никогда не знают, где она и чем занята. Она об этом тщательно заботится. Часто о ней попросту забывают. Другое дело — Лэйси. О ней поди-ка позабудь!

— Преподаватели от неё в восторге. Не совсем понятно, отчего её интересы так изменились, правда…

(Ей было понятно, само собой. Все «загадки» Лаисы были для неё открытой книгой. Ни сообщать об этом, ни вдаваться в объяснения по поводу «непредсказуемости» сестры, она, конечно, не собиралась).

— Они все говорят: у неё настоящий дар врача, и не развивать его — просто преступление! — голос отца делается вкрадчивым: — И наконец-то она бросила болтаться по улицам со своей дикой компанией. Она эмоциональная, порывистая… неопытный доверчивый ребёнок, легко поддаётся влиянию, а тут вечно крутится этот мальчишка и таскает её на руках. Парень красивый, старше на три года, он к чему угодно мог её склонить. Счастье, что она вовремя увлеклась медициной и тратит на неё всё свободное время!

«Это Лэй легко поддаётся влиянию? Интересно. Никогда такого не замечала. Эмоциональная? Да — когда хочет. Неопытный доверчивый ребёнок, ха! Да они совсем её не знают. А Ник может склонить её только на выдумывание новых шуточек, бедняжка…»

— Ей надо закончить школу, — сухо произнёс голос матери. — За два года интересы могут измениться.

— А лучше бы не менялись. Отличная профессия, и весьма доходная.

— Если у тебя диплом по психосенсорике. Или остаётся разгуливать по больнице в сексапильном одеянии и приятно улыбаться пациентам, дабы они видели внимание и заботу. И получать за эти улыбки гроши.

— Я не думал об университете, — неуверенно солгал отец. — Наш колледж…

— Ничего ей не даст, — жёстко отрезала мать. — Ты знаешь не хуже меня, не надо притворяться! У неё проявился Потенциал во время практики, верно? Поэтому тебя и вызывали в школу?

Молчание. Джис замерла от восторга. Значит, Лэйси тоже? Здорово! И как она раньше не поняла? Всё в сестре говорило о Потенциале: такая яркая, удачливая, и вовсе не прилагала усилий, чтобы всегда быть фейерверком, пламенем, — просто была, и всё. Но прежде, стоило с ней заговорить о сенсах, она не слушала или смеялась, а теперь — теперь смеяться она не станет! Последнее, что разделяло их, исчезло. Она и Лэйси, обе… Вот потеха-то будет, когда бедненькая мамочка узнает и о ней!

— Мы не сможем оплатить университет, если содержание не прибавится. А оно давно не прибавлялось.

— Я тут посчитал: на один курс мы выкроим, если будем более аккуратны в расходах. Не разоримся.

— Более аккуратны?! — женский голос негодующе взлетел: — Ты это мне говоришь?! Не мне требуется каждый месяц обновлять весь гардероб, менять всю обстановку в комнате и выкидывать на фан-моды столько денег, сколько мы с тобой не тратим и за три месяца! И не мне недавно позарез понадобился личный скиммер… а ты его зачем-то купил, между прочим! Говори об аккуратности в расходах с нею!

— С нею, само собой, я тоже поговорю, — примиряюще заверил отец. — Золотко моё, уж тебя-то нельзя упрекнуть в недостатке бережливости! Лучшей хозяйки на всём свете не сыщешь.

— Терпеть не могу лести, — очень довольным тоном заявила Магда Тай. — Милый, а всё же университет — неожиданный расход. Какова вероятность, что человек проявит Потенциал? Три процента. Вряд ли он их учитывал. Тебе надо связаться с ним, Жерар. Столь важный вопрос нельзя решать без его ведома.

— Я не могу, Мад, — ворчливо отозвался отец. — Ты отлично знаешь, у меня нет с ним связи. Может, он узнает сам и примет соответствующие меры. А нет — обойдёмся и так. Она девочка умная. Увидишь, она сама предложит уменьшить сумму, которая отводится на её расходы. Она ещё тебя удивит!

— Она с первого дня меня удивляет, — и тихонько стукнула дверь: родители отправились на вечернюю прогулку, и конец диалога безнадёжно от неё ускользнул. Интересно, часто ли ведутся такие разговоры в кабинете, смежном со спальней Лаисы? Много ли таких разговоров слышала её сестричка?

Очень интересно — о каком денежном содержании шла речь? И кто таинственный «он», от которого это непонятное содержание, похоже, зависит, и без переговоров с которым почему-то нельзя решить, будет Лэйси учиться в психосенсорном университете или нет? Очень-очень интересно…

— Они собираются отправить меня в университет. — Лаиса хмурилась и казалась почти смущённой, что бывало очень-очень редко. — Они хотят, чтобы я стала сенсом, Джис.

— А ты не хочешь?

— Не знаю. — Она передёрнула плечом: — Я сенс? Ты — да, но я… Странно.

— Ты им про меня сказала, Лэй?

Сестра проницательно глянула на неё и тряхнула роскошными рыжевато-каштановыми локонами:

— Я вообще почти ничего не сказала. Почему ты делаешь из этого тайну?

Джиссиана подобрала ноги на кресло и обняла их руками.

— Не люблю, когда все всё знают. Да и чего трепаться попусту? Мне до университета ещё далеко.

Лэйси прошлась по комнате, шурша белым с серебряной отделкой платьем. Моде многовековой давности, начала Дозвёздной Эры, сейчас следовали и дети, и взрослые. У Лаисы Тай это получалось хорошо. Она словно носила такие платья всю жизнь: длинная, до пят, юбка изящно струилась вокруг её ног, не доставляя ей ни малейшего неудобства. Маленькой Джиссе плевать было на моду: ей нравились джинсы, кожа и чёрный цвет. Закутанная в чёрный плед (из-за открытого окна тут было прохладно), с чёрной лентой на коротких светло-русых волосах, она казалась живым символом ночи, тайны и самого удивительного волшебства. А Лэйси в облаке снежно-белой ткани была воплощением красоты и света.

— Ты одета, как принцесса в твоих фан-модах, — высказалась Джис. — Вот такая там ходишь?

— Там я платьев не ношу. Я же парень. С мечом, кинжалом, луком и стрелами.

— А предки думают, что ты бросила играть, — с невинным видом поведала Джиссиана.

— Я и бросила. А фан-мод — не игра. Просто ещё одна жизнь. Мне нравится быть мальчишкой, уметь драться, скакать верхом, делать что-то важное. А здесь слишком много болтовни и ничего настоящего. Ничего стремительного, кроме скиммеров. И можешь знать парня с пелёнок, учиться вместе, работать, заниматься любовью, нарожать кучу детишек и успешно впасть в маразм от старости — и не понять, любил ли он тебя всерьёз. Мы ведь живём так благоустроенно, размеренно и безопасно! И никогда не будет на карту поставлено всё, и жизнь на волоске, и ты потеряешь свою любовь или собой закроешь от отравленной стрелы. Так проверяются верность, мужество… настоящие чувства. А у нас, — девочка в платье принцессы древних времён презрительно скривила губы: — домик для Барби. Кукольный мир.

— А в фан-модах? — задумчиво спросила Джис.

— Там другие законы. Тот мир не прилажен к самым скучным и ленивым людям, как перчатка к руке. Опасности, и приключения, и битвы… Там интересно. Всё живое, понимаешь?

— А почему ты там мальчик, Лэй? Твой мир не для девушек?

— Мне быть мужчиной больше подходит. — Она усмехнулась. — Я рыцарь и сражаюсь со злом, я у нас лучший мечник, лучший наездник, лучший во всём, за что возьмусь… и лучший друг. Здесь это никому не нужно. Здесь даже это не очень нужно, — она с пренебрежительной гримасой вытянула ножку. — Не имеет значения, красив ли ты, есть ли у тебя честь, отвага, чувство юмора — вообще всё неважно, кроме того, чем забита твоя голова. Оценки, баллы, тесты, зачёты, экзамены… А в моём королевстве людей судят по поступкам. По сути.

— Лэй, а почему маги там злые?

Девушка с зелёными глазами по-кошачьи сощурилась.

— Магия отравляет души всевластием. Есть предание: однажды придёт герой с сердцем твёрдым, как сталь, и полным огня. Он устоит перед соблазном могущества, станет Светлым магом и победит Тьму.

— Ты собираешься им стать, Лэй? — спокойно поинтересовалась Джиссиана.

— Да это просто легенда. В любом мире есть такие. Нет, я бы в маги не пошла. Рыцарем куда лучше.

— В универ ты поэтому не хочешь? — уточнила Джис.

— Кто сказал, что я не хочу? Лечить-то мне нравится. Значит, нужна степень и диплом университета. — Она усмехнулась: — У нас магия попроще, чем в фан-моде. Врач должен разбираться в психосенсорике.

— Всё-таки придётся тебе стать героем с пламенеющим сердцем, — заключила Джис. — Лэй, а может кто-то из твоих партнёров в игре быть настоящим сенсом?

— Мы все гадаем, кто у нас сенс в жизни. Маги — слишком банально. Конечно, никто не признаётся.

— Представь: твой лучший друг — на самом деле маг.

— Жуть, — поморщилась Лаиса. — Нет. Если б не он, тот урод меня бы прикончил, а на кой чёрт магу рыцаря спасать? Разве что в доверие хотел втереться… Ха! Интересно. Надо будет лучшего друга ещё разок проверить. Спасибо, сестрёнчик.

— Ты никому не веришь безоглядно, Лэй?

— Я хочу выжить, ребёнок. Чужие души мне неведомы.

Джис рассмеялась:

— И с такими взглядами на вещи ты рыцарь Света?

— С такими взглядами я живой рыцарь Света, — насмешливо объяснила Лэйси, вставая. — Пошли на балкон, Джис. Не могу долго быть запертой среди стен, мне необходим ветер и звёзды… Пойдём!

Джиссиана, ворча, как недовольный котёнок, неохотно выбралась из уютного гнёздышка в кресле.

— Ты в этом платье замёрзнешь.

— Я никогда не мёрзну. А сейчас такая жара… невыносимо. Я задохнусь, если не выйду на волю!

Ничего себе жара, мрачно думала Джис. Холодно и ветер! Они стояли на балконе, глядя на звёзды.

— Почти свобода, — сказала Лэйси. — Всё и всегда «почти». Часть меня — в королевстве, часть тут скоро сдохнет от скуки… Мне надо найти живое здесь, в реальности. Кажется, я знаю, что.

— Секс? — деловито предположила Джис. — Тебе уже можно влюбляться. Даже папочка волнуется.

— Волнуется? — рассеянно повторила Лэйси. — О, да, из-за Ника. Глупости. Ник — мальчик, домашняя куколка, как все. Он даже удержать и поцеловать меня не умеет. Тут не в кого влюбиться: одни дети и ходячие компьютеры. А я хочу живого мужчину, настоящего мужчину, решительного, романтичного…

— И сумасшедшего, — подсказала Джиссиана.

— Точно. Дерзкий сумасшедший авантюрист. Красивые руки, тонкие запястья и длинные пальцы. И язвительная усмешка, а за нею — нежность. И пламя, не бешеное, а чтобы он умел им управлять. Он был бы хрупким на вид, но в сердце — сила, благородство и бесстрашие… и ледяной огонь — и только я могу растопить лёд. И он должен знать цену жертвам и быть самоотверженным. И очень-очень щедрым.

— А нимб вокруг головы? — поинтересовалась Джис. — И как насчёт крылышек?

— Чёрных, как ночь! — Лаиса расширила глаза: — Крылья из полночи, с ароматом диких трав и песней инструмента, которого я никогда не слышала. Я буду любить его, Джисса. Я буду безумно его любить! Вечно. До самой смерти. И его я закрыла бы грудью от стрелы. Без колебаний.

— Даже если стрела отравлена?

— Тем более, если отравлена. — Она вздохнула. — Никогда такого не будет. Он может найтись только в фан-моде. В реальности — нет. А секса без любви мне пока не надо. Нет, другое…

Младшая сестра без удивления кивнула.

— Пси. Магия. Твой Потенциал, Лэйси.

Лаиса рассмеялась слишком громко и беспокойно.

— Как просто ты говоришь! Мне придётся отправиться в пси-университет, верно? Выхода нет?

Выхода нет, эхом прозвучал в сознании Джиссианы глухой недобрый голос. Нет… НЕТ!

— Лэй! — она схватила сестру за руку: — Пошли домой? Здесь… холодный ветер. Пойдём! Пожалуйста!

Лаиса удивлённо вгляделась ей в лицо: сестрёнка редко волнуется… а ведь и ей тревожно. Очень.

— Я хочу пройтись по улице, — медленно произнесла она. — Мы слишком далеко от земли.

— Ты всегда любила высоту!

— А сейчас не люблю. — Лаиса взглянула на индикатор на запястье и досадливо нахмурилась: — Чёрт, папа запер скиммер! Джисса… а давай спрыгнем.

— Ты свихнулась?!

— Джисса, — ласково промурлыкала Лэйси, присев на корточки. — Солнышко. Ты ведь сенс, Джисса.

— Я… — Джис ошеломлённо задохнулась. — Я левитирую совсем чуточку! И я тебя не удержу! Очнись, Лэй, это ж не со стола на пол прыгнуть!

Лэйси блеснула изумрудными глазами ведьмы.

— Я тоже сенс, детка. Я вижу болезни, я слышу правду и ложь, я знаю, как люди ко мне относятся. Расстояние не имеет значения. И вес не имеет значения. Мы сумеем полететь. Веришь?

Джис молча кивала. Вот вам и Лэйси, легкомысленный фан-модер! Лэйси, которая не любит магии!

— Я буду держать тебя за руку, крепко-крепко! — голос Лаисы стал почти умоляющим: — Пожалуйста.

Джис глотнула и беззвучно шепнула: «да». Лэйси просияла и вскочила. Длинные пряди каштановых волос летели по ветру, захлёстывая бледное счастливое лицо, делая её похожей на настоящую ведьму… нет — на фею, добрую фею из сказки. По её губам бродила нежная ликующая улыбка.

— Раз, два, три, — твёрдым голосом сосчитала она. И они прыгнули.

… и полетели. Ветер нёс их, точно две пушинки, а затем они мягко встали на ноги. Полёт занял всего пару секунд. Или намного больше? Ощущение времени Джис в воздухе потеряла…

— Вот видишь! — Лэйси торжествующе усмехнулась. — Ну, погуляем немножко или домой?

Они взглянули на трёхэтажный дом, мирно спящий в десятке метров от беглянок, и тут он вспыхнул бесшумным оранжевым пламенем — весь целиком, как вспыхнул бы домик из тонкой бумаги. Они не успели моргнуть, вздохнуть, двинуться с места; а он уже погас. И осыпался серыми мягкими клочьями. На месте дома, где они провели всю свою сознательную жизнь, лежала горстка пепла, и ветер, играя, разносил её по тротуарам, газонам, деревьям, стенам и крышам соседних домов.

— Мама? — шепнула Джис, глядя то на сестру, то туда. Её голос стал хрупким, как хрусталь: — Мама?!

Лаиса, свинцово-серая, с лихорадочным блеском в глазах, стремительно зажала ей рот ладонью, а потом обняла и крепко притиснула лицом к белому с серебром, тихонько шуршащему платью.

Глава 22. Взгляд в прошлое. Глубина

В тот день я впервые совершил то, что он запретил мне: отправился в глубину.

Нет, прямо и категорично Каэрин мне этого не запрещал. Будь так, я бы всё-таки не осмелился, хоть он и сказал о Седьмой Ступени, чем негласно перевёл меня из учеников в статус вейлина. Но статус был весьма эфемерным, вроде секрета на двоих, молчаливой договорённости между нами, которую лучше не разглашать — толку не выйдет, а проблемы появятся. И сам он вёл себя с новым «вейлином» точно так же, как с прежним Ченселином, а с тем он никогда не церемонился.

Но веера мои были реальностью. Мои новые силы, пьянящее крепче столетней ариты осознание себя — себя настоящего, своей мелодии в Кружевах, подлинной и безмерно восхитительной моей сути. Когда-то Каэрин читал мне сказки о драконах — он собирал их все, где только мог найти, и любовно складывал в библиотеке, несколько полок там были уставлены только этими драконьими сказками. И те внезапно наступившие «вечера драконов» я помнил ясно, как вчерашний день, хотя было это лет пять назад; и вряд ли я мог забыть чувство такого безмерного, ошеломляющего счастья. Тогда он мог день напролет делать со мной что угодно и ждать полного послушания, как бы сложны и неприятны ни были приказы. Всё равно, я на всё соглашался с радостью, пусть больно, странно, тяжело… я знал, что вечером он поманит меня в приоткрытую дверь библиотеки, и она закроется за мной, оставляя вдвоём с ним — и драконами.

Это было так здорово, что в те дни я, кажется, и впрямь выучился многому, сам не замечая того: мысли мои были в библиотеке. Хотя за это мне доставалось — драконы там или нет, а рассеянности он не спускал, и теперь я видел в том лишний повод быть благодарным. Ведь только из-за его строгости, беспощадности, его абсолютной со мною честности, доведённой до предела, — теперь я открыл и обуздал свои веера.

И стал Сумеречным Драконом. Это было смешно, я и сам посмеивался над собою, но всякий раз, как они распахивались надо мною — вокруг меня — из глубины души, льющейся в Кружева моей песней, — веер алый с серебром и пламенный, а второй из тумана и неясности снов, и сам я с ним мог погружаться в неясность, в завораживающую тишину… они были моими крыльями, и я мог лететь в Мерцание, как в небо, парить или мчаться, быть невидимым или пылать огнём, как те сказочные драконы. Ну разве не сделался я и вправду одним из них?

Учителю я этого не говорил. То была моя тайна, как и давнее чувство беспредельного счастья от наших вечеров за чтением сказок. Как неслышные мелодии из глубины, что обволакивали меня, стоило распахнуть сознание целиком, войти в полную тишину и им поддаться. Как всё, что связано с моим именем. Мне нравилось собирать и хранить для себя одного мои тайны… и представлять, как однажды я покажу ему. Открою всё и отдам ему, как шкатулку с драгоценностями, запертую секретным замком.

Быть Драконом Сумерек, драконом тумана и грёз, ловцом сокровищ, скрытых в глубинах времени и узоров. Открывателем волшебных шкатулок с секретами.

Ведь он же звал меня — ми тайфин, моя драгоценность.

Я уже несколько знаков тренировал навыки управления веерами, то непосредственно в ткани Поля, то вне его, и даже в соединении с Камнем-не-Чар — это было самое мучительное и отрезвляющее испытание, я терял сознание всякий раз, а потом ещё учитель добавлял приятных ощущений, словно в этом треклятом Камне заключалась вся главная суть моего пути в Мерцании и Сумраке, и раз я не справляюсь, то жить мне и вовсе не стоит. Несколько раз, приходя в себя после его взбучки, я попросту на него кидался — как дикий зверь на врага, отбирающего пищу. Но он ни разу не прекратил эти мои атаки своим любимым методом, то есть безжалостным и грубым избиением. Он словно сам тренировал на мне тонкость и изящество танца — ускользал, возводил щиты, перехватывал мои выпады и впитывал струи хлещущей в него силы… он и впрямь со мной танцевал, хотя я — сражался. А стоило мне расслабиться и отпустить его, как он вцеплялся в меня, как тигр в зайчонка, и вновь втаскивал в ненавистное мёртвое кружево Камня.

— Я не стану Магистром! — не выдержал я однажды. — Милорд, я не передумаю. Это не моё, эти узы… кружево, от которого разит какой-то ненормальной хищной пустотой и смертью… нет!

Мы едва прекратили сражение, и то был редкий момент, когда не только он меня, но и я его измотал настолько, что он с трудом стоял на ногах, и рука его, стирающая капли пота с лица, заметно дрожала.

— Смерть пахнет не так, — он медленно провёл по губам языком, как человек, мучимый жаждой. Да так и было, наверное, поскольку я использовал жар и пылевые волны последние пять часов непрерывно, а за это время захочется пить и без соперника, усердно и изобретательно старающегося убить тебя.

— Да лучше бы так! — зло бросил я. — Нормальная смерть меня не пугает. Она не пытается присосаться, как мрик, и кусочек меня откусить, а потом заменить отгрызенное чем-то своим, чтобы и я так кусался.

— Чен, ты давно это ощущаешь? — он стремительно подошёл и сжал мои плечи, то ли желая придать словам весу, то ли просто на меня опереться, чтобы не рухнуть у моих ног.

— Каждый раз.

— А сразу сказать?! Или я должен знать твои мысли? — от его хватки я невольно поморщился; он фыркнул и оттолкнул меня, тряхнув спутанными волосами: — Контроль в Сумраке мы тоже отменим, вместе с путём Магистра? Твоё лицо теперь чёртова книга, чтобы кто угодно читал тебя? Ради Мерцания, соберись!

Я сузил глаза и превратил свой сумрачный облик в то, что звал маской камня: глухая холодная тишина. Он вновь облизнул губы (ну точно, умирает от жажды, неплохо я своим вихрем горячей пыли приложил его!) и хрипло кашлянул, не сводя с меня как-то уж слишком явно встревоженных глаз.

— Почему ты не говорил о Камне? Это что — мелочь? Ты же не дитя. Ты видел в Поле следы других ощущений от него, и тебе не пришло в голову, что таких там нет? Что это необычно, а значит, стоит выбрать минутку среди твоих невыразимо важных и срочных дел, чтобы поделиться этой новостью с учителем?

Я тихо порадовался вовремя созданной маске: тут он поймал меня. Я знал, что молчу напрасно, но Камень — застрявшее вне жизни и смерти хищное нечто, скрытое в нём… оно будто завораживало меня.

— Такие там есть.

Трясины. Он прав, контроль уплыл вместе с разумом. Вот хорошо бы стать камнем по-настоящему. Или потерять сознание. А что, выход… Может, попробовать?

— И чьи же?

— Вэй’Двирт Эдрин.

Мой учитель вздохнул и без особого успеха попытался пригладить взлохмаченные и грязные волосы в подобие прежней элегантной причёски. Я подумал, что если руки у него так трясутся, применил бы Чар, и сам себя обозвал идиотом: какая ему Чар сейчас, он чуть не падает, держась на одной воле Магистра.

— Ладно. Ты не хочешь быть Магистром, и я не хочу, чтобы ты им был, и на этой ноте полного согласия мы можем остановиться. Тебе всё равно пятнадцать, о чём говорить. Мне было почти тридцать, но и то мой учитель утверждал, что рановато.

— Почему вы не хотите?

Я знал, что лезу в глубокие воды, да ещё и обращаюсь к нему без должного почтения, и даже в таком потрёпанном виде он может меня размазать по лужайке, если захочет; но сейчас было важнее отвлечь его от Двирта, Камня и всего, что с этим связано.

— Да по той же причине, что и ты сам. По-твоему, я слепой или враг тебе? Поле будет жевать тебя, пока ты не растеряешь и талант, и желание скользить в тех глубинах, куда уносит тебя постоянно, с детства, ты даже не прилагаешь усилий для этого. И вот это — редкий дар, уникальный, его надо хранить. А швырять силу пригоршнями в Кружева могут четверо из пяти, от природы наделённые этой силой в избытке. Зато у тебя её не так много, чтобы разбрасываться.

— Именно от недостатка силы я полдня сдерживал вас, милорд, пока от усталости вы не стали шататься?

Его глаза остро вспыхнули алым. Я успел заметить лёгкий жест пальцев его левой руки (правой он всё ещё поправлял волосы) — словно он выдёргивал нити из воздуха и изящно свивал в петлю, — и меня буквально впечатало в дуб посреди лужайки, распластало на стволе. Он тяжело, со свистом дышал.

Я вырвался — и из пут, и из тела, распахивая свой веер грозы, отбрасывая часть себя под защиту второго веера; и обрушил всю свою мощь и ярость, всю красоту и тонкость плетения моей сети на его кружево. И миг он был в полной моей власти, вместе со всей своей хвалёной силой, пленённый, скованный и слабый, как дитя Первой Ступени… и в этот миг я мог разорвать его нити, но отпустил, отбросил, сминая в мягкий безгласный комок, и вернулся в себя. Не совсем — часть меня ещё пряталась в сером тумане… и только это спасло меня. Потому что он ударил со всего маху. Без скидок, без игры, не жалея.

Чистая сила… и больше того — захваченная, отнятая у меня… вот как он всегда делает это, впитывая во время прямой атаки, подставляясь — и забирая. Игра в поддавки, он как росянка, притягивающая мух…

Мне казалось, что всё моё тело разодрано в клочья, всё внутри обратилось в смесь кровавых ошмётков, я не мог дышать, смотреть, шевельнуться. Если и был я драконом сейчас, то довольно мёртвым драконом.

— Чёрт бы побрал тебя, Чен. — Он был совсем рядом со мною, я смутно чувствовал руку на своем лице, жар его захлёбывающегося хрипом дыхания. — Что за идиотская выходка. Я мог убить тебя.

«Разве вы и прежде не хотели это сделать?»

«Хотел?.. Добрые боги, я растил гения, а получаю дурака с манией ранней смерти».

Боль захватила всю нервную систему полностью, почти блокируя сумрачное сознание. Я оставался вне её лишь под защитой своего теневого веера, в глубоких гармониках, и дальше надо было разрывать связь с телом — неизбежно. И восстаналиваться извне, причём немедленно, а для этого требовалась пресловутая чистая сила. Которой у меня практически не осталось.

Он был прав, прав, прав… стуком крови в висках, иллюзорным, стуком сердца, которое уже не билось.

Сила. Извне. Камень-не-Чар. Мёртвое нечто, ждущее пищи, а взамен дарящее силу смерти, застывшей, неразрушимой. Века не-жизни, не-смерти Камня-не-Чар… века тайной силы вейлинов рода Эдрин.

На крыле моего веера снов, покорного и парящего легко, как никогда прежде, я вырвался в вышину — в глубины Поля, к следам сотен разрывов, скреплённых и пронизанных тёмными нитями Камня. И в них я влетел, как лист в поток ветра, и рванулся прямо к нему, в сердцевину его хищной голодной сути. Возьми меня и отдай, и подавись песней узора последнего Эдрина, если это и есть твоя пища.

И он не просто взял — он словно вцепился в меня ощеренной пастью, я ощущал боль от грызущих меня клыков, несравнимую с сумрачной болью: в Кружевах всё было острее, отчётливей, оглушительней. Но и его сила была куда ярче и мощнее моей. Впитать, бросить назад, по тонкой ниточке к вееру бури и к телу, впитать снова — и не отдать слишком много, остаться целым, остаться собою… сбежать. Лететь прочь от него, выдираясь из зубов, пронзивших мою мелодию, оставляя на них полные боли, безмолвно кричащие в страхе, извивающиеся лоскутки.

Каэрина я почти забыл сейчас… нет, просто отложил его имя и образ в ту часть памяти, которая мне в этот миг — или часы, слитые в бесконечность, — была не нужна и не интересна. Я словно потерял сумрачную часть себя, совершенно её отбросил и остался свободным, как никогда раньше. Сумрачные тревоги, сумрачные стремления… я не понимал их, не видел в них смысла, как глухой не видит смысла и красоты в песне, трелях птиц, шуме водопада. И мой учитель со всеми его причудами, и мой непостижимый отец, и даже этот полумёртвый, полуживой Камень — они растворились где-то вдали, в прошлом узоре по имени Ченселин. А я был новым — и ничьим, и ни c кем не связанным, и я себе нравился.

Там, в ошеломляющей глубине, я мог быть драконом — или птицей, или лепестком, или порывом ветра, или облаком. И всем этим одновременно, а ещё сотнями других. Я не мог осознать, что чувствую; не было слов и образов для моих ощущений. Иной раз мне казалось, что я распадаюсь на тысячи крохотных звёзд, и они все — я, и они совершенно разные. И даже не смогут понять друг друга, если вдруг обретут возможность каким-то образом поговорить. Иногда я становился цельным, до предела, настолько цельным и сосредоточенным в себе, что никакая внешняя сущность или сила не могли бы внутрь меня проникнуть. А ещё я видел… осязал… угадывал неких существ. Они были разлиты вокруг. И пронизывали всё, меня в том числе, но сами не замечали того; им не было дела ни до меня, ни до этого странного места, ни друг до друга. Это были невероятно красивые и мудрые существа — ведь столь самозабвенная свобода от всего внешнего и недолговечного и означает мудрость.

Наверное, я мог бы остаться там навсегда. То было место моих грёз, о которых я сам не знал прежде, то было воплощение Тайны и Красоты — а что влечёт нас больше этих двух, что более соблазнительно?

И когда кто-то позвал меня — не по имени, но звуком, куда более значимым и интимным, нежели имя, — я пришёл в ярость, радость и смущение одновременно.

«Ты живёшь здесь?»

«Нет. Я странствую… я мимолётный гость. Но нередкий. А тебя я не видел прежде».

«Прежде я здесь не был».

«Кто ты?»

Меня пронзило, как очень, очень тонкой и ледяной иглой, странное чувство: ему не стоило спрашивать, а мне не следует говорить.

Да и кто я, на самом деле?

Странник? Дракон?

«Дитя Боли Каэрина».

«Прекрасный…»

Это было не столько речью ко мне, столько откликом, вздохом, оттенком кружев.

И один нескончаемый миг мне хотелось раскрыться ему, вдохнуть его и растаять, стать нотой его грёз. До боли, до неслышного стона, до крика, способного разорвать весь этот мир… никогда, никогда ещё… я так безумно, так сильно… Так темно.

На этом мгновенном и остром выплеске темноты я очнулся — весь, целиком, против воли — и ринулся прочь. Не от страха, поскольку я не боялся его, а он мне не угрожал. Но моё время здесь закончилось. Жаль… нет слов и сил передать, ощутить в полной мере, как жаль…

Каэрин смотрел на меня. Глаза зелёные, как трава сразу после дождя. Иногда они становятся алыми.

Мой учитель. Так сразу и всеобъемлюще: мой. Учитель. А я тогда его?.. ученик? Но он сказал, уже нет?

Я снова начал дышать — не сразу, постепенно, негромко. Отчего-то шуметь и проявлять себя, тут или в Кружевах, мне совсем не хотелось.

Учитель мой был перепуган и взбешён — и сам, похоже, не знал, бешенства или страха тут больше.

— Ченселин!..

И голос его дрожал, как вообще ни разу за все годы нашего знакомства. Я рискнул улыбнуться:

— Милорд, всё хорошо.

— О да. Трясины, всё чертовски прекрасно. И ты не валялся трупом в течение целого проклятого часа. И кровью твоей не забрызгано пол-луга, это просто отблески закатного солнца.

Я представил, как наяву, это солнце, багряное на закате, залившее луг тёмно-кровавым светом… Это было так красиво, что я задохнулся, а по щекам моим медленно потекли слёзы, и это было красиво тоже.

— Чен, ну хватит. Приходи в себя! — он осторожно, словно бабочку, взял мою руку. И я понял с внезапной ясностью, что это на себя он злится, себя во всём обвиняет… и боится за меня. Очень. Всерьёз.

— Простите, милорд, — прошептал я. Он быстро тряхнул головой и неискренне усмехнулся:

— Прости ты меня. Это же я устроил тут эффектный фейерверк из Чар и твоей крови. Что было с тобой?

— Я не знаю, — выдохнул я потерянно, вдруг с чувством невероятной грусти и пустоты осознавая, что так и есть. — Было… там был кто-то. Кроме всех остальных. Был кто-то вроде меня.

Каэрин разом подобрался, как хищник перед прыжком. Мрачные виноватые глаза остро сверкнули:

— Кто?

— Не знаю. Человек… похожий на нас.

— И он не назвался?

Я молча качнул головой.

— А ты назвался ему? Он тебя спрашивал?

— Да. Я словно… — я закрыл глаза, пытаясь вспомнить, но увидел лишь тьму и отзвук потерянной красоты. — Я сказал ему — Дитя Боли Каэрина.

Учитель мой глубоко выдохнул. Лёгкий ветерок с ароматом дождя и шиповника тронул моё лицо.

— Куда ни шло… Что ты натворил, Чен? Неужто я не рассказывал, как опасны такие путешествия?

— Я же в порядке, милорд.

— Нет! Трясины, ты понятия не имеешь, в порядке ли ты, и что испытал, и как долго будешь в порядке!

Я смотрел на него, решительно не понимая, из-за чего столько шуму. Вот когда моё тело, разодранное в лохмотья его атакой, час лежало тут бездыханным — да, стоило чуточку поволноваться. Но сейчас-то что?

— Не понимаешь? — он тяжко вздохнул. Как не раз прежде, заставляя всерьёз задуматься о степени моего врождённого кретинизма и сомнительном успехе его учительства. — Чен. Ты вовсе не помнишь ничего из моих историй о полётах в глубь вышины? О тех сказочных созданиях, что распахивали крылья навстречу небу, а после другие создания преследовали их там, и ловили, и убивали? Ты был ребёнком, но отчего-то я думал, ты запомнишь.

— Драконы, — тихо сказал я. Его взгляд потеплел, становясь больше похож на лесное озеро, а не осколки зелёного льда с бритвенно-острыми гранями.

— Драконы, да. Всё же ты помнишь их. Но не их участь? Не то, как и отчего они погибали? Ми тайфин, я никогда не говорил тебе, что это сказки. Как и Чар-Вейхан с их псами, как легенда о Камне… Мы живём в мире, где легенды реальны, где песни имеют цвет, а незримое, невещественное — красоту, вес и форму. И главное — силу, чтобы изменять. Наше Поле — средоточие этой силы. Обузданной, заключённой в сеть и растянутой над страной наподобие купола. Мы даже не спрашиваем себя, отчего оно называется — Поле.

— Вы спрашиваете.

— Да только ответить мне некому. А у меня нет слов, одни неясные ощущения. Но я точно знаю, чем мы рискуем, отправляя мелодии наших Чар лететь в глубину, как сделал ты. Там нет границ и барьеров, — я согласно опустил ресницы. — И нет пределов свободы. Учителей и учеников. Все равны, и никто, ни по годам, ни по уровню мастерства, не принадлежит никому, и клятвы и узы Сумрака лишаются смысла.

Я глотнул, вдруг осознавая, что не могу отвести от него глаз, уйти в себя; лишь слушать — вечно.

— Но где никто никем не владеет, где даже ты сам не владеешь собою, там никто и не оберегает тебя. И каждый, кто слабее, может в любой миг стать добычей. Как в мире зверей хищник поедает дичь. Мы не осуждаем кота за забавы с мышью, потому что это в его природе. В том слое мира, где ты побывал, правят законы хищников и мышей, зарянок и ястребов. А ты не ястреб, Чен. И мог стать чьей-то зарянкой.

«Прекрасный…» — иглой тонкого льда, пронзающей кружево, мелодию, сердце.

И стать Сумеречным Драконом…

Мёртвым драконом.

Или нет?

— Тебе повезло. Или это не везение, а твоя невероятная интуиция. Ты не сказал своё имя, и он не обрёл власти над тобою, но есть много способов получить власть. И много разновидностей власти. Должен ли я снова прочесть тебе те старые сказки — или объяснять почти взрослому и почти уже не ученику то, что древние Вэй, авторы этих сказок, пытались сделать ясным даже уму ребёнка? Или мне следовало ещё тогда, прямо и однозначно, запретить тебе эти полёты? Ты всегда умел понимать и неявные запрещения.

— Но разве все там — хищники на охоте? — вырвалось у меня. — Ведь я-то им не был.

— И ты намереваешься рисковать жизнью и Чар, проверяя на опыте?

Губы мои сами сложились в усмешку, отрицающую столь нелепую возможность, и вдруг я сказал:

— А если не дичью, но всё-таки и не ястребом?

И он посмотрел прямо мне в глаза, в самую глубину… и там были парящие в небе тени моих драконов.

— Но они всё равно погибали, ми тайфин. Вспомни. Их красота выплёскивалась в небеса, их крылья не просто ловили ветер, а отдавали его скалам, и звёздам, и волнам океана. Они танцевали в потоках ветра и в лучах солнца, а второе солнце раскидывало алые раскалённые сети и впитывало живую душу их танца. А они не боялись, им нравилось дарить красоту и свободу. Мы ведь дарим себя тем, кого любим. Они дарили возможность и силу летать. Охраняя хрупких зарянок от жадности ястребов, пока жадность и ярость не окутывала их, не ложилась тяжестью на их крылья, а хрупкие и слабые не пронзали их сердца своей беспомощностью. Можно ранить злом, ранить холодом, ранить жалостью… даже любовью. Ты хотя бы отчасти меня понимаешь?

— Это то, что происходит с Магистрами? — медленно спросил я. — То, что они отдают Полю? А Камень?

— Камень-не-Чар — суть скрыта в названии. Вот тебе и ответ. Кто говорил мне о хищной смерти, которая голодна и ищет, где бы насытиться? Не Чар, не та сила, та энергия жизни и гармонии, что делает нас Вэй. В нём заключено нечто иное. Чуждое. И могучее. И ты ощущал, как эта чуждая мощь пытается укусить — и вместить в тебя часть своей сути, делая тебя ей подобным… отдать тебе эту иную силу, поделиться, но разве в мире хоть что-то нам отдаётся задаром?

Я молча думал, как много показал ему в том странном сумрачном состоянии, оберегаемый покровом тумана… когда коснулся чуждой силы, о которой он говорил, и принял её в обмен на песню моих кружев.

— Быть может, ты всё-таки признаешь меня не полным идиотом? — с внезапной мягкостью произнёс он. — Или ты полагаешь, что я не знаю, кого взял в дом шесть лет назад, и кого веду изгибами Кружев, и о связи Камня с мелодией рода Эдрин?

Отвечать ему я не мог. И ждал, не онемев, нет, просто растеряв все слова, все мысли, провалившись в необъятную и бездонную тишину.

— Причину я не знаю, — сказал мой учитель. — Я не раз предоставлял вэй’Двирту шанс без лишних глаз и ушей обсудить это. Он не пожелал. У меня не было и нет права выспрашивать. Но оно есть у тебя.

— Я не стану.

Это сорвалось так резко, как я не собирался, и не хотел, и отдал бы многое, чтобы взять слова обратно.

— Хорошо. Тебе решать. Но оставляя в стороне вопрос твоего воспитания и имени, мы с тобой не можем вечно молчать о том, какова твоя истинная природа, твой особенный дар.

— У меня нет особых даров, присущих роду Эдрин, — я холодно усмехнулся, почти чувствуя, как горят губы от яда, горечи, льда. И это было приятно. И что всё наконец-то сказано вслух — тоже. Я не ожидал, что когда это случится, мне станет легче, да и не стало, но так было правильно. Пусть и больно.

— Вы же сказали, милорд, у меня нет даже той силы, какой обладают четверо из пяти.

— О да, чудесная ирония для того, кто вогнал меня в бессознательную защиту своим напором, а потом, сумев выйти из практически мёртвого тела, оставаясь в сознании, что само по себе почти нереально, — ты ухитряешься выдрать изрядный клок энергии Камня, неведомо как забрасываешь её в свой бездыханный труп и преспокойно улетаешь на прогулку в глубинах Мерцания. Воистину яркий пример бессилия.

— Но это сила Камня, а не моя. А драконы умирали.

— А моя в боях захватывается у противников, как взял я и твою, и не назвал бы её ничтожной. И что? В конце концов, важен не источник силы, а кто побеждает.

— Я с ним не собираюсь сражаться.

И это тоже было сказано зря. Нет, надо прикусить язык. Иначе я всё ему выболтаю, и меня, Ченселина, того средоточия мыслей, кружев, секретов и силы, что делает нас собою, попросту совсем не останется.

— Не передать, как я этому рад. Что бы я делал, задумай мой ученик битву с Лучом, трудно представить.

— Вы бросили бы меня?

Вот это уже был вызов отчасти — а отчасти привычка дразнить его… и желание отвлечь, сменить тему. Пусть даже и разозлив. Но попытка была скорее игрой, заранее безнадёжной, и конечно, он не поддался.

— О, да, немедленно. Что за ерунду ты говоришь сегодня. Чен, я прошу тебя, хватит юлить. Реальность такова, что Эдрины каким-то неясным образом связаны с Камнем-не-Чар. Я давно это заметил — изучая тебя, следы Двирта и докапываясь до слабых отголосков его отца. Он не первый, кто эту связь, чем бы она ни являлась, блокирует маской камня.

И я могу так, просилось мне на язык. Моя давняя удобная маска, надёжная броня от взглядов в Сумраке — и даже в Мерцании я уже начинал надевать её… пока не обрёл свои драконьи крылья, свои веера.

— Не надо тебе быть Магистром, Чен. Я давно уж готовлюсь сказать, но ты вёл себя так, будто желаешь этого, а перед таким желанием учитель бессилен. Да и не вправе отговаривать. Но ты сегодня дал мне надежду, что способен выбрать иной путь. Тот, что я сам для тебя бы выбрал. Стража.

— Милорд?

— Как ты думаешь, что делают Стражи?

— Следят за тем, чтобы подобные нам не совершали преступлений, используя свою силу, — ответил я с некоторым недоумением.

— Да, да. Но я не о том. Какие они? Как живут?

Я всё ещё не понимал, к чему он ведёт, да и размышлять или издавать звуки совсем не хотелось.

— Они свободны, Чен, вот что главное. Свободны и неподконтрольны никому — кроме Звезды, но ведь и Луча они могут призвать к ответу, если он сотворит какое-то зло. По сути, Стражи — самые свободные из нас всех, вообще во всём Тефриане. Они подчинены Звезде, поскольку они Вэй, но никто, ни Луч, ни сам Веховный, не может приказывать им — разве что направлять. Они формально повинуются королю — но не человеку, а символу, трону. И в их повиновении нет того, что есть у ученика к учителю, у вейлина — к людям, среди которых он живёт и которым служит, у Магистра — к Звезде и к самому Полю. В служении Стражей есть только факты и совесть. А совесть их основана на признании законов Тефриана.

— Я больше увлечён сутью танца в Кружевах, чем законами, — неожиданно для себя признался я.

— Знаю. И потому ты думаешь, что твой путь — путь Магистра, ведь мы всегда в Поле, мы танцуем и слушаем песни кружев… но это не так, Чен. Правда в том, что мы служим Полю. Чиним его, кормим его. Вроде конюха, приставленного к лошади редких кровей, или мастера, следящего, чтоб станок не ломался. А всё прочее — скорее награда, передышка от трудов. И ты отдаёшь себя. Вот что главное. Ни конюх, ни мастер, ни даже мать, воспитывающая дитя, они не отдают себя по-настоящему. Время, силы, нервы… но никто не отрывает от себя куски плоти и не скармливает коню, ребёнку, механизму. А мы делаем это. Всегда.

— И Ступени Боли нужны поэтому?

— Конечно. И потому, что мы умеем это делать только посредством Камня-не-Чар. А ты ощутил, каково с ним соединяться. И вот тут возникает проблема рода Эдрин. Я неплохо знаю тебя и куда хуже — Двирта, но я нарочно изучал путь этой семьи. По сути, я влез в то, чего Двирт бы не одобрил. А впрочем, не знаю, кто поймёт душу камня. И я понял, что вас объединяет. Если для меня и для всех прочих Камень-не Чар — подобие инструмента, орудия, которое мы используем, а потом оставляем и уходим, — то для вас, детей рода Эдрин, это нечто живое. Странно живое. Ты сам употребил слово «смерть». Но смерть неполная. И от вас ей чего-то надо. А в качестве ответа у нас есть только легенда, сказка… но если в ней видеть документ, сознательно составленный неясно, указание от его создателей — мы его не понимаем. А те, кто пытался понять, гибли сами или толкали к гибели других. Ты знаешь, что за последние пять веков все, кто погиб, неудачно пытаясь стать Пламенеющим, вышли из рода Эдрин?

Я ошеломлённо покачал головой. Всё это было как-то… больше, тяжелее, чем мне представлялось.

— Я проследил специально. Разные имена, Вэй и Открытые… но передо мною Чен Тарис, а не Эдрин, и таких было немало. Однако можно по Полю пройти след крови, след общих витков узора. И то, что они якобы ощущали, оставаясь в Комнатах Камня, и что видели в Росписях… они все лгали — но лгали похоже.

— И мой отец?

Я закусил губу. Вцепляясь в острую боль, в солоноватый вкус, в ощущение земли и травы подо мною… чтобы не осознавать: я сказал это. Ненавижу. Не должен был. Нет. Я клялся себе — никогда! Да есть ли во мне хоть капля знаменитой вэйской гордости?!

— Ах, перестань. — Каэрин совершенно спокойно тронул мои губы, стирая кровь. — Что за сумрачные глупости. Он всего лишь мужчина, чьё тело отозвалось на желание женщины родить от него ребёнка. Тебя это и впрямь так заботит? Ты Вэй, сын Мерцания — куда более, чем плод сумрачных утех Двирта Эдрина. — учитель усмехнулся. — Хотя признаться, не могу вообразить себе Двирта в поиске подобных утех.

Я невольно фыркнул от смеха: это и вправду невозможно было вообразить — всё равно, как замшелый камень, который вдруг выкопался из земли и бодро покатился искать компании другого камня.

— Двирт выбрал свой способ уберечься от этой странной связи с явлением, именуемым Камнем-не-Чар. Способ, думаю, подсказало ему название. Или его суть, песня его кружев, кто знает. Защититься от Камня, став камнем, — славная шутка. В моём вкусе… или твоём, если на то пошло. И я могу научить этому тебя.

Он довольно усмехнулся, видимо, оценив мою явную растерянность: обычно у меня всё-таки выходило скрывать её.

— Не скажу, что просто, но вполне возможно. Для тебя — особенно. Ты окутываешься тонкими слоями пустоты, непроницаемыми для внешнего. Для боли, ты уже умеешь это. Для сумрачных переживаний — я вижу твои успехи, сам Двирт, невольно или намеренно, подтолкнул тебя это освоить. Для более глубоких сумрачных чувств, но это приходит с годами, а ты и так слишком Вэй, чтобы отдаваться чувствам. А дальше — уже труднее: закрыть пустотою себя в Мерцании. Но ты сможешь. У тебя талант тени, талант ускользать в туман и сплетать лёгкие кружева наподобие снов, обманывающие взоры. Я приведу тебя к полному безмолвию снаружи — даже в глубоких слоях. Но ты сам должен научиться быть безмолвным внутри. Не сдерживать себя, как ты делаешь, и неплохо, в отношении Двирта, — но и вправду не ощущать. Ни боли, сумрачной или душевной, ни ярких стремлений, ни бурного гнева или восторга… ни горячей привязанности хотя бы к одному существу в мире. И неприязни тоже. И страха. И любви.

— А это жизнь? — тихо спросил я.

— Двирт живёт так. Я не смог бы. Но мне и не требовалось в этом практиковаться. Однако здесь много преимуществ… вспомни, что я говорил о драконах. Есть много событий, чувств и стремлений, которые ослабляют нас. Если ты пожелаешь и если останешься на ближайшие лет десять в статусе ученика, здесь, со мною — я сумею тебя научить. И ты всё-таки сможешь победить его однажды… на свой лад. Есть много разных битв и много видов побед. Как и власти. И подчинения. Когда он не сможет, взглянув на тебя где бы то ни было, в Сумраке и глубине Кружев, увидеть тебя, — это будет победа.

— Почему же всё-таки Страж? — задумчиво промолвил я. — Милорд, ведь есть что-то, кроме их свободы?

— Ты проницателен. И это тоже черта Стражей — какими они должны быть. Да, есть, — он нахмурился и потёр лоб, словно пытаясь разгладить складки на нём и убрать заодно тревожные мысли. — Я скажу, но это не должно лететь по ветру. Сейчас именно в Страже не хватает таких, как я описал: ничем не скованных, непредвзятых, свободных. И преданных лишь истине и закону, но не тем, кто вершит закон. — Он вновь резко потёр лоб, как будто сердился — то ли на себя, говорящего об этом, то ли на кого-то, неизвестного мне, вынудившего его так думать и говорить. — Стоит помнить, что при должной искусности возможно затенить и след в Кружевах. Конечно, мастер вроде меня или Двирта легко сбросит покров тени, но мы не работаем в Страже. А чтобы углубляться в поиски истины, надо ощущать ложь. И желать разрушить её. А это… скажем так, вопрос лености ума. Во всех отношениях. В тебе этого нет. Я не могу представить тебя обманутым фальшью или позволившим себя отпугнуть. В тебе нет страха. Даже слишком. Зато есть ясный взор и умение чувствовать опасность. Уж если ты даже в глубине, выйдя туда раненым и впервые, сумел избежать ловушки и вернуться целым, то Стража — именно то место, где ты воистину необходим.

И дальше это было словно бы молчаливо принято между нами — мой путь Стража и подготовка к нему. Хотя и тренировки, предполагающие путь Магистра, также продолжались; как и обещанное им создание покровов камня. Но я уже всё решил для себя. Я знал, что не выберу способ Двирта, его жизнь, в которой вовсе нет жизни. Я не подчинюсь — Каэрин был прав, я не желал принимать навязанное, чужое, хоть кому-то против воли подчиняться. Я знал, каким будет мой собственный путь: не дракона, но тени. Я выучусь плести эти покровы столь искусно и ускользать так глубоко, что пусть моё сердце разорвётся от бурь истинных и иллюзорных, но этого никто, начиная с Двирта, не заметит. Я стану не камнем, нет, я стану лёгким, стану призраком, ветром. Камень закрыт и непроницаем для боли, но он всегда на виду. Я же сделаюсь тем, кому никто даже не помыслит причинить боль, поскольку меня попросту никто не заметит.

И однажды ветер проникнет в мельчайшие трещинки в броне камня и разрушит её. И все его тайны, все ноты его глубоко скрытой сути откроются мне, а он даже и не узнает об этом. Ну разве не восхитительно.

Каэрин прав в главном: наступит день, когда я сумею победить его.

Глава 23. Открытие в Зарослях

Она тащила сестричку по улицам и молчала. Богатый опыт ночных прогулок не подвёл: встречались им только кошки, бесшумные тени с зелёными колдовскими глазами. Да и те поспешно растворялись в ночи, натыкаясь на такой же зелёный, холодный взгляд Лаисы: она была слишком опасной.

Лаисе Тай никогда не причиняли настоящей боли. Боль, когда задыхаешься, и в глазах всё плывёт, размывается, как в тумане. Ярость. Кипит, пенится жидким огнём в крови, в нервах, всюду. Ярость… и глупое детское желание проснуться… и отомстить. А что? И достойно, и приятно, очень разумная цель.

«Да, в фан-мире, где у меня есть оружие и сильное ловкое тело, умеющее с ним управляться! А тут — я беспомощный ребёнок. Без оружия, без могущественных союзников, без средств к существованию. Зато с младшей сестрёнкой. Отличнейший расклад. Как раз для доблестного воина Света! И платье — одна красота, никакой пользы. Хорошо, хоть Джис следует более удобной моде и почти готова идти…»

Куда идти, она уже знала. Получится ли — другой вопрос… Заткнись. У тебя всегда всё получалось.

— Пошли в Заросли, — сказала она. — К цветочникам.

— Ты с ума сошла, — вяло воспротивилась Джиссиана.

— Они не кусаются, не едят детишек и не насилуют девственниц. В чём дело?

Джис села на бордюр клумбы.

— Нам надо к мэру. Получить документы, кредитки. И страховку… — она насупилась и уставилась в землю. Лэйси присела рядом на корточки. Обнять и утешить или рявкнуть, чтоб сестричка разозлилась и ожила? От объятий и утешений вообще-то и я бы не отказалась… Тихо, рыцарь!

— Кто-то кого-то хотел убить, Джис. Маму за её финансовые штучки, или отец в суде довыступался… — она нахмурилась: — Я никому ничего не обещала, ни с кем не спала, ни во что не ввязывалась. Если из-за меня, совсем уж непонятно. И потом — вещества для взрывов, их же в магазине не купишь. Их просто нет. Есть только формулы. А готовят их в одной-единственной лаборатории, где-то в тропиках, и все заказы идут через военных, Конгресс и равновесников. Ну и чем кому-то из них наша семья помешала?

— От взрывов шум, — безучастно заметила Джис. — Остатки… всякие. И по всему городу уже носилась бы тьмища полиции. С сиренами и мигалками.

— А всё тихо. — Лэйси вздохнула: слава богу, сестричка пока в здравом рассудке! — Правда, странно.

— Лэй, ты знаешь о «Стальных Крыльях»?

— Психи, которые орали в Конгрессе, что сенсы — враги человечества? Я читала. Это было десять лет назад, когда ты родилась. Все посмеялись, их быстренько заткнули, тем всё и кончилось.

— Не кончилось. Они просто перестали орать.

Оказывается, от бессилия болит голова? Мне нужно ощутить меч в руках. Удобный… тяжёлый… успокаивает… Лаиса с трудом очнулась.

— Послушай, в городе до фига сенсов. Настоящих. И не припомню, чтобы их дома взрывали.

— Настоящих, Лэй. Даже ты почувствовала опасность.

— О! — Лаиса нехорошо сощурилась. — Взрослых трогать боимся, а деток, значит, можно?

Она криво усмехнулась. Всё-таки и меня можно довести до того, что мне хочется плакать…

— Ну, допустим. А мне повезло учуять опасность, и первый полёт был удачный, и вообще я везунчик. Отлично. И на кой чёрт мне рисковать своим везеньем, крича, что мы живы? Ребята пальнут ещё разок — и в кого попадут, когда мне снова повезёт? А среди цветочников затеряться запросто: пришёл и живи, имён они не спрашивают. У них никакие «Крылья» нас не отыщут. Да и зачем искать, если мы пепел?

— Отыщут, если захотят. Взрыв был другой. Понимаешь?

Лэйси озадаченно нахмурилась.

— Пси-удар? Но если «Стальные Крылья» хотели уничтожить сенсов, как же они могут… Идиотизм!

— Я слышала, лидеры «Крыльев» сами были сенсы.

— Ты что-то путаешь, — пробормотала Лэйси. Головная боль превращала слова почти в бессмыслицу.

— Нет. На словах они вроде заботились об интересах людей без пси, которые рядом с сенсами совсем беззащитные. А на деле они что предлагали? Закрыть пси-университеты, сенсов отовсюду повыгонять, вообще отменить такую науку — психосенсорику. Ну, тогда и равновесников не станет. И сенсы — из «Крыльев», например, — и правда смогут править миром. Ведь никто про них не знает, и приструнить их некому.

— Но в Конгрессе сидят не дураки, и развернуться им не дали, — подвела итог Лэйси. — И бедняжкам теперь приходится спасать общество от переизбытка сенсов другими способами. А я-то думала, живу в стоячем болотце, ни опасностей тебе, ни риска… — Её губы вновь сложились в кривую усмешку: — У нас, похоже, много общего. Они тоже спокойную жизнь не любят. Ну, могут не грустить, она им не грозит. Я лично позабочусь. Махать этим «крылышкам» ещё лет пять, не больше.

— Ты-то при чём? Это работа равновесников. Им за неё деньги платят. Вот пусть они и разбираются.

— Чёрта с два они разберутся! Им не потянуть. Или они бы уже разобрались. До взрыва. Значит, сенс-адепт учуял бы угрозу? Но и я учуяла. А твои равновесники, лучшие из лучших, наши защитники — они где были? — она поморщилась. — Нам никому нельзя верить, Джис. Я ни с кем не болтала о моём Потенциале. Я сама не знала. Кто-то меня вычислил. Сосед, полицейский, учитель, врач… равновесник. Может, мы и до мэра-то не дойдём. А потом будут другие кучки пепла и другие пропавшие детишки.

Сестрёнка смотрела на неё без всякого интереса.

— Нам надо в университет, Джис. Там уж нас никто не достанет. Станем сенсами, заведём влиятельных друзей. А потом я тех ребят найду, и что-то мне подсказывает — они о нашей встрече крупно пожалеют.

Джис равнодушно кивнула. Чёрт, чёрт. Как же мне встряхнуть её? Ну, если и это не сработает…

— Дай-ка мне твой ножик, — она открыла маленький складной нож и слегка надрезала кожу на ладони левой руки: — Клятва крови, Джис. Как в моём фан-мире. Мы их отыщем и отомстим, ты и я. Клянусь.

Глаза её сестры наконец-то блеснули. Она забрала нож и с серьёзным видом проделала то же самое.

— Клянусь, — сказала Джиссиана Тай. Облизнула ранку и вновь плотно закуталась в чёрный плед.

Зарослями именовался среди жителей города Сиэтла парк, где когда-то был детский сад. Потом детям подыскали более удобное место, а парк оставался заброшенным и никому не нужным — пока его не облюбовали цветочники. Бывшее детское обиталище получило новых хозяев. Учитывая образ жизни цветочников, перемена была незначительна. Правда, детишки не носили бород, не занимались сексом и не употребляли мудрёных слов, позаимствованных из старинных философских трактатов, — но, по сути, тем отличия нынешних обитателей парка от прежних и ограничивались. Цветочники (прозванные так то ли за любовь к природе, то ли за избранный ими растительный образ жизни) отличались детской безответственностью и совершенно не желали заниматься чем-то полезным, зато были жизнерадостны, приветливы, беспечны и, как правило, всем в мире довольны. Поскольку после Перехода пищи и жилья хватало на всех и задаром, то цветочники могли бездельничать в своё удовольствие — что они и делали.

Более века Земля тщетно пыталась излечиться от ран, нанесённых страшной галактической войной и не менее страшным её итогом — Разграничением Люта, навсегда отрезавшим заселённые планеты от звёзд и друг от друга. А затем — удивительные пять лет, когда появилась биоткань, из которой делали всё, от посуды и одежды до компьютеров, и элемент Ройхана — в отличие от всех прочих источников энергии, фантастически дешёвый. И главное — синты. Пища для всех, в любом количестве и бесплатно. Синт-автоматы разрешили проблему пропитания раз и навсегда. Собственно, это и был Переход.

Ремонтировать «допереходные» дома было куда дороже, чем приобрести новые; поэтому их просто оставляли. Их-то обычно и занимали цветочники. Дома не могли похвастаться особым комфортом, а синт-пища, хоть и была тщательно витаминизирована и питательна, но разнообразием и изысканными вкусовыми качествами не отличалась. Однако цветочники, судя по всему, большего и не желали.

Впрочем, одним делом они занимались, и даже с редкостным трудолюбием: раскапывали всяческие сведения о своих предках и составляли генеалогические карты. Почему — остаётся тайной; но заражало это увлечение всех, кого, навсегда или на время, заносило в Заросли Сиэтла или в подобия Зарослей в других городах (поселения такого рода существовали повсюду). Лаиса «заразилась» тоже: занятие, где требуется внимание, настойчивость и никакого воображения, — именно то, что ей сейчас было нужно. Иногда она спала и ела, а остальное время сидела за непривычно примитивным коммом.

Джиссиане в Зарослях не очень нравилось, но ей теперь не понравилось бы нигде, так что неважно. Лэйси с ней почти не разговаривала, и хорошо: Лэйси напоминала ей о доме, а вспоминать она боялась.

А настоящее её не пугало, просто всё потеряло смысл, сделалось пресным, блёклым, ненужным. Она пыталась к чему-то проявить интерес. Слушала философские диспуты цветочников. Слушала стихи — некоторые даже могла вытерпеть до конца. Тихонько приходила к кострам вечерами и слушала песни под гитару. Она постоянно кого-то слушала. Ей самой сказать им было нечего. Да и не хотелось.

Время от времени она заставляла себя думать, рассуждать. Что у неё есть? Их клятва. Нож. Немного денег в кармашке джинсов (Лэйси, которая обычно тратила куда больше за день, отнеслась к находке так радостно, словно ей предоставили неограниченный кредит во всех банках Земли). Ещё у неё был скромный опыт «выживания на природе» (три дня в берёзовой роще поблизости от города) и столь же скромные достижения в области пси: иногда она знала чужие чувства и немножко умела летать. И всё.

Ах да, ещё Лэйси. Лэйси с её потрясающим самообладанием… и просто фантастическим замыслом: отправиться в ближайший пси-университет пешком и добраться туда к середине осени (теперь шёл август).

Время уходило. Но Джис не тревожилась и не пыталась оттащить сестру от комма: не всё ли равно?

Лаиса нашла её, созерцающую очередной философский диспут («слушающую» сказать было нельзя, так как она не слушала), и утянула в заросшую вьюнками беседку в глубине парка.

— Тут на коммах самый низкий допуск. Прямо увешаны замками. Пришлось сломать парочку. — Джис кивнула. К чему Лэй клонит, непонятно, но пусть говорит. — Я влезла в Центр психогенных структур. Посчитала вероятности. Просто для забавы. — Лаиса сорвала цветок. — По формуле, куда входят только главные параметры, мы происходим от наших родителей с вероятностью около девяноста процентов, как положено. Если взять полный набор данных… — она растёрла цветок в ладонях. — Обычно результат меняется на один-два процента. А у нас с тобой — на несколько десятков. В минус.

Джис широко раскрыла глаза.

— Собственно говоря, — сумрачно пояснила Лаиса, — для нас эти уточняющие параметры дают больше процентов, чем основные. Только с другим знаком. И нас нет, рыбка. Не может быть. Вот так.

— В базах бывают ошибки, — неуверенно предположила Джис.

— А в моих расчётах тем более? — усмехнулась Лэйси. — Я проверяла раз двадцать. И для других семей у меня получалось правильно. А для нас — нет. И все цифры, которые часто всплывают на поверхность, — именно такие, как надо, чтобы ни у кого не появилось подозрений.

— Подозрений? — тихо повторила Джиссиана.

— Ну да. Что мы не дети Жерара и Магды Тай.

Джиссиане хотелось кричать и требовать ответов (которых Лэйси, разумеется, не знала) на десятки вопросов; но она оставалась спокойной. Быть сдержанной и терпеливой она умела с раннего детства.

— Понимаешь, аномалии были бы сразу видны. А для ошибки очень уж гладко выходит. Да ещё у нас обеих. И я уверена, на это сроду никто не наткнулся бы. И я ведь только от скуки посчитала. Тут какая-то тайна. Очень важная тайна. И, по-моему, опасная. По-моему, она-то и объясняет взрыв.

— Но ты же не думаешь, что родители нас похитили?

Лаиса с кривоватой усмешкой покачала головой.

— Не могу приладить к ним такой сюжет. Непохожи они на людей, которые хранят мрачные тайны.

— Но одну тайну они хранили, — возразила Джис.

Рассказ о загадочном «некто» Лаиса выслушала с живым интересом. И, пожалуй, даже с волнением.

— Они сказали, он должен решать, можно ли мне в университет? И содержание? Вот отчего папочка всегда был таким щедрым, а мама дулась… Понятно. Джисса, он наш отец.

— С чего ты взяла? — растерялась Джиссиана.

— Ну, или ему выгодно, чтобы мы про отца ничего не знали. Но он-то всё о нас знает. Все разгадки.

— Ты просто выдумываешь! — тоном, близким к отчаянию, воскликнула Джис.

— Нет. Я чувствую. — Лаиса помедлила. — Я даже не удивилась. У меня были сны… странные, без лиц, одни голоса… или воспоминания. Я «помнила»: моя мама умерла, когда ты родилась. И «помнила», что у нашего отца были враги… или один враг. И они оба живы. Тот враг и отец.

— Но отцы от детей не прячутся!

— А я и не говорю, что мы должны при встрече кинуться к нему на шею с поцелуями.

— Ты собираешься его искать?

— Я собираюсь завтра уйти в Ятрину. А он сам нас найдёт… или найдётся помимо своего желания. — Лэйси блеснула зелёными кошачьими глазами. — Мне кажется, он найдётся.

— Ты думаешь, он… не друг нам?

— Ничего определённого я о нём не думаю, — сухо возразила её сестра. — А подделать те цифры очень сложно, очень дорого и очень плохо кончится, если тебя поймают. А причину он мне не объяснил.

— Но ты заранее ему не веришь, — печально сказала Джис.

— Заранее, — ядовито сообщила Лаиса, — я не верю никому. Нет глупости хуже, чем «верить заранее» тому, о ком ни черта не знаешь. А всё, что мы, предположительно, знаем о дорогом папочке, — он изо всех сил играет в загадки и десять лет платил за то, чтобы нам врали. А мы, заметь, верили. «Заранее».

— Почему ты на него сердишься, Лэй?

— Если он засунул нас к чужим людям, как вещи на хранение? — Лэйси сузила глаза. — Почему бы мне сердиться, действительно… У меня такое ощущение, будто мною кто-то управлял. Тогда, на балконе. Я вдруг захотела оказаться от дома подальше, и немедленно. Словно мне приказывали: беги!

— Но этот «кто-то», если он существует, спас тебя, — рассудительно заметила Джис.

— А их почему он не спас? Может, он и не хотел, чтобы они спаслись? Кто был мишенью? И вообще, я сама хочу в университет — или так хочет он?

— И всё-таки пойдёшь туда? — сдержанно спросила Джиссиана, терзая вьюнок.

— Во-первых, — медленно заговорила Лэйси, — возможно, тот внутренний голос был мой собственный, мой Потенциал. Во-вторых, если он чужой, мне стоит до поры до времени делать, что он велит. Будто я в его власти. Я же не знаю, какую гадость он устроит, если я не послушаюсь. А в-третьих, я хочу стать сенсом, Джис. Чтобы никто больше не сумел подчинить меня или взорвать мой дом. Никто. Никогда.

Джиссиана куталась в плед, глядя на неё исподлобья.

— Ты говорила, все маги злые, — тихо напомнила она. — А волшебная сила отравляет души.

— Мою не отравит. Мне надо уметь защищаться, и всё. — Она поправила сбившуюся ленту на волосах сестрёнки. — И ещё разобраться с теми любителями фейерверков. Врагов я прощать не собираюсь.

— Понятно. — Джис кивнула с таким видом, словно ей было понятно далеко не всё. После короткой паузы она спросила: — А если он правда наш отец… и знал что-то про взрыв? Он тогда тоже твой враг?

— Да, — сказала Лаиса, пожимая плечами. — Конечно.

Глава 24. Пряничный домик

На рассвете они оставили Заросли, а вскоре и город. К счастью, синтов на дорогах хватало: пешие странствия были весьма популярным видом спорта среди людей всех возрастов и профессий, и далеко не каждый из них мог бы добыть себе пропитание в пути иным способом, чем заказать еду в автомате.

Впрочем, думала Лэйси, она не пропала бы и без синтов. Восхитительные две недели свободы, когда она сбежала из дому год назад, оставили ей (помимо шумного скандала с родителями) набор навыков бывалого «походника»: выбирать одежду в дорогу, укладывать рюкзак, находить съедобные растения и стрелять. Последнее ей особенно нравилось, и выучилась она на удивление быстро; однако ей никогда не случалось брать в руки оружие опаснее парализатора-«сони», и даже его она ни разу не применяла против живого существа, будь то животное или человек. Приобретать ли оружие, она долго колебалась; но всё-таки решилась, хотя покупка съела львиную долю их наличности. Охотиться на симпатичных беззащитных зверюшек она, конечно, не станет, но парализатор и без охоты может пригодиться: среди любителей туризма встречались особи самых разных наклонностей, а Джис совсем маленькая, а она — слишком красивая. Лэйси ненавидела бессилие. Крохотная «соня», единственное оружие, которое ей могли продать без кредитки и специального разрешения, приятной тяжестью постукивала её по бедру.

Из-за «сони» пришлось сэкономить на одежде: купили только удобную, прочную обувь, а остальное взяли у цветочников в обмен на Лаисино платье, наряд принцессы Дозвёздного средневековья. Остаток денег ушёл на фляги, рюкзаки, ножи и те мелочи, без которых, исходя из прошлогоднего Лаисиного опыта, в походе не обойтись. На этом их «банк», помещавшийся в кармашке запасливой Джиссианы, безнадёжно лопнул. Им предстояло два (в лучшем случае) месяца идти пешком, питаясь синт-пищей и ночуя в заброшенных домах или в маленькой палатке, по доброте душевной подаренной им пожилым цветочником. Палатка была далеко не новая, а её обогревательные свойства, как подозревала Лэйси, остались лишь в памяти щедрого дарителя. Но обе любили долгие пешие прогулки и обладали крепким здоровьем (ничего удивительного, если вспомнить о Потенциале), так что простуды Лэйси не боялась.

Не боялась она и Ятринского университета, где учиться (по слухам) было немыслимо сложно и к тому же опасно. В сущности, таинственного врага она не боялась тоже. Вот Джис, замкнувшаяся в молчании, её и впрямь слегка пугала. А за себя она почти не тревожилась, и даже в этой капельке тревоги преобладал оттенок предвкушения: её ожидает, наконец, Испытание — испытание силы духа, о котором она давно мечтала… Но не ценой чьей-то жизни! Едва она вспоминала, в её сердце вспыхивал неистовый огонь: месть. Она глядела на след пореза на руке сузившимися глазами и давала волю воображению. Ненависть делает сильнее, так ведь в детских сказочках говорится? Ну и отлично. Стать сильнее ей сейчас не помешает.

Впрочем, ненависть и планы мщения стоит извлекать на свет лишь в отдалённом будущем — а вот малышка требует внимания сейчас. Ребёнок потерял отца и мать, ей необходимы забота и тепло. Лэйси знала: Джис спасает её. Знала уже тогда, когда их дом разлетелся по ветру облачком пепла. Останься она одна — и огонь из ярости, отчаяния и боли спалил бы её, как сухую тростинку. Лэйси хорошо видела предел своего мужества: она не вынесла бы одиночества. Она не смогла бы сражаться лишь для себя, жить в пустом мире, где не с кем быть дерзкой, насмешливой и нежной… а ей так хотелось жить!

Джиссиане не хотелось ничего. Жить или нет, было в равной степени безразлично, но Лэй, кажется, нуждалась в ней, и поэтому из двух безразличностей она выбрала жизнь. Ах да, ведь была ещё Клятва.

«Я всегда буду одна, — думала она без горечи и страха, — кто бы ни держал меня за руку. Всё рушится слишком легко, чтобы придавать чему-то значение. Люди умирают слишком легко, чтобы их любить».

Лаисы это не касалось. Лэй была особенной — сестра, волшебница… якорь Джиссианы в мире живых. Наверно, в те дни Джис не отдавала себе отчёта в том, что её сестра — человек, и, следовательно, тоже смертна. Просто она есть — вроде воздуха или неба… И с той же нелогичностью своих десяти лет Джис забывала, что они — не единое целое, а два разных существа. Она была одна, хоть Лэйси и рядом: ведь Лэйси её часть, дополнение — но не кто-то извне, кто может уничтожить или усугубить её одиночество.

А кроме Лэйси, никого и не было. У них имелись веские причины избегать встреч: и со знакомыми, которые подняли бы нежелательный шум, найдя их живыми, и со случайными попутчиками — которые вполне могли оказаться теми, кому сей примечательный факт, к сожалению, и так отлично известен. Да и будь попутчики невинны, как младенцы, и абсолютно непричастны к загадочной трагедии — неважно. Сейчас Лаисе особенно претило общество добродушных, всем довольных взрослых детей, лишённых необходимости и умения ощущать сильные страсти, — а откуда возьмутся другие люди на их пути? И она выбирала безлюдные маршруты, нелюбимые туристами за чрезмерную «цивилизованность»: тропы выровнены с помощью пластила, а синты часто даже не замаскированы под вековые дубы и стога сена. Немногих встречных замечали издалека — помогал и Потенциал, и встроенный в Лаисины часы сканер — и пережидали за кустами и деревьями. Правда, в небе над ними то и дело проносились флаеры, но их опасаться не стоило: сёстры выглядели типичными представительницами бродяг-цветочников — а кому придёт в голову откладывать важные дела и назначенные встречи, чтобы поболтать с цветочниками?

В общем, путешествие оказалось довольно скучным: они просто шли и шли. Если уставали, сходили с тропы и отдыхали на термоплёнке или на траве (осень выдалась тёплая и сухая). Если хотелось есть, отыскивали синт. Если шёл дождь, включали дождевик — невидимый, непроницаемый для влаги купол. Ночевали в брошенных домах (их вокруг хватало) или просто под деревьями поодаль от дороги — ни то, ни другое не доставляло им неудобств. Похолодает, думала Лэйси, и неудобств будет предостаточно.

А пока… наверно, ей надо радоваться неспешно текущей по их судьбам полосе крохотных удач? Да, конечно, ей надо радоваться: они живы, целы и свободны. Придёт моё время, думала она. Вот тогда я выплесну ярость, обращу её в оружие, бурю, пламя — для них. Какую неистовую, дикую, великолепную ярость я швырну им в лицо! Но всё это — потом. Сейчас лишь дорога и трезвый расчёт…

А Джиссиану в её холодной пустоте не оставлял сон — давний разговор о «близнецах наоборот». Но во сне был ещё мальчик — тоненький, высокий, совсем взрослый, незнакомый. Она мало помнила о нём, проснувшись: он был, кажется, красивым, и негромко смеялся, слушая их беседу, и улыбался им обеим — но Лаисе улыбался как-то особенно. В памяти вертелись обрывки сна, словно приглушённые голоса за стеной; она «прислушивалась», но тщетно. И лишь однажды вспомнила: он сказал — ей или Лэйси? — «Уже скоро. Очень, очень скоро… Я буду ждать». Почему-то слова, непонятно что обозначающие и неизвестно кем произнесённые во сне, показались ей самым важным событием последних дней.

Бумажная карта, распечатанная в Зарослях, вместо ком-трассера, неизменного спутника туристов, сперва Лаису смущала, но потом она привыкла. Карта не давала прогнозов погоды, не демонстрировала интересные виды и не рассказывала анекдотов. Но в ней не было ошибок, а без прочего они обошлись.

Из редкого, заунывно-рыжего соснового леска они вышли к долине меж невысоких круглых холмов, и тут, впервые за две недели, появился повод усомниться в карте: она утверждала, что поселений здесь нет — но с вершины холма был виден крохотный, уютный на вид беленький домик с крохотным уютным садиком, полным цветов и маленьких беседочек, увитых махровыми вьюнками и диким виноградом.

Джис взирала на домик с выражением скучающего недоумения. Лэйси хмуро смотрела на карту.

— Откуда он тут взялся?

— Построили, — лаконично отозвалась Джис.

— Да неужели? Значит, карта всё-таки врёт. Или мы вообще идём не в ту сторону. Это он нам машет?

«Он» был мужчина в чёрных штанах и рубашке с закатанными рукавами, приветственно машущий им рукой. Черт лица не разобрать, но он был немолод: седые волосы отчётливо выделялись на тёмном фоне рубахи. Он подошёл к изгороди; теперь они видели широкую белозубую улыбку на загорелом лице.

— Нарвались, — констатировала Лаиса. — Вот чёрт… Ладно, идём. И молчи. Говорить буду я.

Поскольку Джис и так всё время упорно молчала, то сие указание (Лэйси иронически улыбнулась) выглядело, мягко говоря, излишним… Хозяин встретил их у калитки, лучась гостеприимством, и повёл в домик с такой радостной миной, словно по меньшей мере год провёл в ожидании их визита.

Ему лет восемьдесят, решила Лэйси, но дряхлым не выглядит: стройный, движется легко, и глаза совсем не по-стариковски ясные. И ещё седовласый мужчина (и не скажешь «старик») так заразительно смеялся! Вначале Лэйси осторожничала и присматривалась; но не прошло и часу, как она (не вполне понимая, почему) уже не опасалась его, симпатизировала ему, почти готова была ему доверять.

Тем не менее, она сказала ему не совсем настоящие имена: Лэй и Кити, детское прозвище сестры (лучше держаться безопасной полуправды: на чужое имя Джис, пожалуй, может и не отозваться). Они сёстры, идут в Мариску (один из городов между Сиэтлом и их целью, Ятринским университетом) пешком, как в старину, без всякой техники — вот, даже карта у них нарисована на бумаге!

Романтично? О да, ужасно романтично, я давно об этом мечтала! Наверно, я кажусь господину… о, очень приятно, господин Бартон!.. я ведь кажусь вам ужасно несовременной? Вы шутите, я понимаю, ужасно мило… и вы действительно считаете меня очаровательной? Фея? О-о… вы, конечно же, шутите! Хорошенький домик, а на карте ничего… Неделю назад? О да, я видела такие дома, в рекламах, и они ужасно дорогие, правда? Я совершенно не разбираюсь в деньгах… О, в наше время надо разбираться во всём, связанном с деньгами, и совсем неважно, какие у тебя глаза! Вы мне льстите, господин Бартон, и вообще вы ужасно милый… нет, я именно так и думаю! Ведь все вокруг ужасно солидные и деловые, и считают, наверно, что романтичность — это вроде болезни, а в вас есть что-то такое, из-за чего я совсем вас не боюсь, вы ведь понимаете меня, правда? Я вижу по вашим глазам, что понимаете!..

— Если бы я в самом деле была такой идиоткой, — сказала Лэйси, расчёсывая чисто вымытые волосы в роскошной спальне, — было бы сущим благодеянием для человечества убить меня раньше, чем я стану сенсом. Потенциал и полный кретинизм — жуткое сочетание. Этот бред не казался неестественным?

— Ничуточки, — заверила Джис. — Вместе с голосом и глазами всё выглядело очень даже естественно.

— То есть, абсолютной кретинкой меня и задумывали высшие силы? — Лэйси с усмешкой присела на кровать. — Спасибо. Кстати, я ему понравилась. Такие пожилые красавцы любят хорошеньких дурочек, которым можно говорить банальные комплименты и изображать всепонимающих добрых дядюшек. Ну, пусть развлекается. Нам это только на руку.

— Мы от всех прятались, — заметила Джиссиана.

— А от него спрятаться не вышло. Надо было убежать? Чтоб он решил догнать и разобраться? — Лаиса закинула скрещенные руки за голову. — Уютный домик, настоящая еда, отмылись толком. В чём дело? — она нахмурилась: сестрёнка выглядела растерянной. — Ты слышишь чувства… Что у него там? Плохое?

— Не чувства, Лэй. Только эмоции, если сильные. А он вроде бы нам рад. И всё.

— Хорошо. А жалко, что он старый. — Лаиса усмехнулась: — Он и сейчас красивый — а представь лет в тридцать! Я бы его в себя влюбила, и была бы парочка — хоть на выставку… Ну почему я не мужчина?!

— В белом плаще и с мечом? — без улыбки подсказала Джис.

— Я ещё не спятила, — сумрачно отозвалась Лаиса. — Меч в прошлом навсегда. Но будь я мужчиной…

— Мальчишкой, — проронила Джис. — Ребёночком.

— Пусть. Всё равно не таким беспомощным. Я бы ему рассказал… парню опыт старика пригодится. А что он мне посоветует? Выйти замуж за сенса? Укрыться за чужими спинами и врать до конца жизни? — у неё вырвался невесёлый смешок. — Ну, зато понятно, откуда у него приступ гостеприимства. Хочет поглазеть на куколку с красивыми ножками — пусть любуется. Он богатый, а нам нужна помощь.

— Ты не хотела ничьей помощи, Лэй.

— Я и теперь не хочу, но без неё не обойтись. Зачем мы, по-твоему, идём в Ятрину? Ладно, экзамены мы сдадим. А за обучение разве сможем платить? А они разве нас выгонят? Ну нет. Наши сенсы любят красивые жесты. Они у нас добрые, щедрые и благородные. Они зарыдают от жалости к несчастным сироткам и будут учить задаром, они ведь живут, чтобы творить добро… Чёрт! Жалость, вот что меня там ждёт. Одна распроклятая жалость! — она поморщилась. — И куча лжи. А Бартон, он мне нравится, он симпатичный, открытый… и утром мы скажем ему спасибо и уйдём из его дома и его жизни навсегда.

Она отвернулась к стене, решительно обрывая разговор, — тут Джис промолчала бы, даже будь у неё слова, стоящие того, чтоб их произнести. Но поскольку слов не было, а были лишь смутные ощущения, ей самой непонятные, то она закрыла глаза и заснула. И не раз просыпалась и тревожно оглядывалась: ей казалось, кто-то зовёт её, и о чём-то настойчиво просит, и беспокоится за неё… и за Лэйси. И снова ей снился тот красивый мальчик с тёплым смехом; но только теперь он не смеялся, а молча протягивал к ней руки. А кроме этого она ровным счётом ничего не помнила. От сна осталась тревога… да ещё — в мольбе протянутые к ней (или к Лэйси?) руки с изящными, тёмными от загара длинными пальцами.

Лаиса поднялась до рассвета и пошла в столовую, надеясь отыскать что-нибудь спиртное: спалось ей отвратительно. Она думала, пожилой хозяин нескоро встанет с постели, но он уже стоял у двери. Он улыбнулся, и ей снова пришло в голову: жаль, мы не встретились, когда он был моложе!

— В детстве, — сказал он, усадив её в кресло и проницательно вручив бокал с янтарной жидкостью, — я жил в доме, который мой дед сам построил — из дерева, представьте себе. Целиком из дерева. И полы там были из досок, и всё время скрипели. И, удивительное дело, сегодня открыл глаза — и вдруг слышу скрип половиц. Хотя в моём доме, конечно, их нет. — Он улыбнулся молодой, задорной, очень милой улыбкой. — Выхожу — и, оказывается, моя гостья тоже встала. Забавное совпадение, правда?

Лаиса хихикнула, вовремя вспомнив о вчерашней роли.

— А говорят, совпадений вообще не бывает. Бывают сенсы. Вы, случайно, не сенс?

Он с самым серьёзным видом пожал плечами:

— Кто знает? Наверно, все иногда спрашивают себя: не таится ли во мне Потенциал? Я часто попадал в разные места в очень удачное время… Поверьте, — вдруг сказал он, — я не люблю совать нос в чужие дела. Но бывает, вмешиваться приходится. — Она невозмутимо смотрела на него, покручивая в пальцах бокал с вином. — Ночью я прогуливался в саду, окна были открыты, и я случайно услышал ваш голос. Я почти сразу ушёл. И я вовсе не намерен расспрашивать. Полагаю, каждый имеет право на секреты. О, прошу вас! — обеспокоенно воскликнул он. — Пожалуйста, простите! Я понимаю, конечно, вы сердитесь. Но мне, клянусь вам, очень жаль! Вы не покинете мой дом немедля и в гневе?

Именно так и собиралась она поступить! И не будь он таким расстроенным и кротким…

— Я услышал кое-что о сиротах… и о лжи. Собственно, я поэтому и решился на беседу: я терпеть не могу обманывать — и вы, по-моему, тоже. Вы говорили очень искренне. Я даже сказал бы, страстно.

«Я была самой настоящей идиоткой, — мрачно думала она. — Столько предосторожностей в течение месяца — и всё псу под хвост из-за открытого окна и неумения понижать голос. Неисправимая идиотка».

— Я и сам ничего вам не рассказал. Много лет я посвятил исследованиям в области медицины, теперь иногда преподаю. У меня была жена, не очень долго, и дочь… — он нахмурился. — Мы были привязаны друг к другу… тяжёлая история, но поскольку я насильно втиснулся в вашу жизнь… У неё неожиданно открылся Потенциал. Мы очень удивились, ей ведь уже исполнилось семнадцать. Как и вам, правда?

— Пятнадцать, — машинально поправила Лэйси.

— Её друг полетел с нею в Кан, в ближайший университет. — Он вздохнул и невыразительно договорил: — Произошла катастрофа. С ними столкнулся флаер, потерявший управление. И она, и мальчик — оба погибли. Он был отличным пилотом… Водитель того флаера тоже не успел катапультироваться.

Лэйси опустила глаза, чувствуя себя неловко от этой неожиданной вспышки откровений.

— Прошло более сорока лет, — сказал он. — Но память, к сожалению, не стареет… Я вас огорчил? — он коснулся её руки: — Простите старого болтуна. Я хотел, чтобы вы знали: мне знакома боль. Не убегайте.

Она подняла голову. Заботливые, полные участия синие глаза, молодые глаза на лице старика…

— Мне, — вырвалось у неё, — убегать некуда. Я… почти как ваша дочь. Мне повезло, вот и вся разница.

А потом она говорила, говорила. Взрыв, догадки и планы; и сны, и несоответствия в базах данных, и тайны, и ложь. А затем она поняла, что слишком пристально вглядывается в его лицо, слишком явно о чём-то просит, и вообще всё зашло чересчур далеко, а ведь она решила никому на свете не доверять…

Он уже сидел на подлокотнике кресла, обняв её плечи; её голова лежала на его груди. Менять позу ей не хотелось. Хотелось остановить время, сохранить миг покоя и чувство, что у неё есть дом, защита и друг. И ни о чём не тревожиться, никуда не спешить. И никогда, никогда… не уходить отсюда.

— А кажется, — тихо произнёс он, — как славно всё устроено: живи да радуйся, занимайся любимым делом и производи на свет счастливых детишек, которые без хлопот вырастут в счастливых людей. В юности я так и думал, но иллюзии тают быстро… Поверь: я не хотел ничего из тебя вытягивать или лезть к тебе с упрёками. И держалась ты правильно. В подобных ситуациях чрезмерная правдивость крайне опасна.

— Я умею молчать, — она усмехнулась краем губ: — Иногда. И я буду остерегаться… окон.

Он улыбнулся, встал и вернулся в своё кресло (она удивлённо отметила, что это её почти огорчило).

— На твоём месте я бы не бросался в путь. Ты устала и допускаешь ошибки — вроде окон. Небольшой перерыв в кочевом образе жизни и синт-пище вам не повредит. А я, — он наклонился вперёд, заглядывая ей в глаза, — буду только благодарен. Не очень это весело — жить одному, даже в самом уютном доме и среди самых расчудесных цветов в мире. Окажем взаимную услугу и разойдёмся хорошими друзьями.

И она кивнула, легко и без тени сомнения соглашаясь. Жалела она лишь об одном: ну почему он не встретился ей хоть чуточку, хоть на двадцать лет моложе?

А Джис приняла остановку с равнодушной покорностью, как принимала и Заросли, и путешествие. Её кормили вкусной едой (от которой она уже успела отвыкнуть), не тревожили попытками вовлечь в беседу, не мешали бродить по дому и саду — быть всюду, где ей хотелось (или не хотелось меньше, чем в других местах). И так как ей, в сущности, было всё равно, где ожидать развязки, она не протестовала. И часами тихонько сидела в беседках или ходила по песчаным дорожкам, без интереса глядя на цветы.

Прошла уже неделя, а Лэйси так ничего и не объяснила. Джис из-за этого ничуточки не огорчалась, но… хорошо бы Лэй проводила в компании общительного Бартона поменьше времени. Неважно, о чём они там болтают, и выдала Лэй все их тайны или ни одной; и не имеет значения приближение зимы… И не ревность — уж настолько-то она не поглупела… Но лучше бы всё-таки Лэйси говорила с ним пореже!

Сестра нашла её в библиотеке (бездумно взирающую на корешки книг) и повела в сад.

— Он предлагает нам опекунство, Джис. Содержание и оплата университета. И он намерен вернуть нас в мир живых не раньше, чем окажемся в Ятрине. Он одинокий и богатый. Повезло. Он собирался отдать деньги в какой-нибудь фонд, но, говорит, приятней помочь живому человеку, который ему симпатичен, чем названию с большой буквы. Но дело не в том. Я знаю, это он из-за дочери. Он же теперь думает, ей катастрофу нарочно подстроили, как нам. И у него куча знакомых-медиков. Именно то, что мне нужно.

— Всё именно так, как нужно, — протянула Джис. — Он просто создан для тебя, Лэй.

— У меня есть Потенциал, — напомнила Лаиса. — И мне всегда везёт. Ты о чём? Он тебе не нравится?

— У меня нет причин, чтобы не нравился, — медленно произнесла Джис. — Но он слишком сложный.

— Да уж надеюсь, посложнее амёбы. А ты считаешь примитивность достоинством? Ну, примитивных особей мужского пола вокруг полным-полно. Если они тебя привлекают — не тревожься, отыщешь.

— Почему ты ему веришь, Лэй?

— А почему я не должна ему верить?

— Ты о нём не знаешь ничего. Кроме того, что он сам же тебе рассказал.

— Зачем ему меня обманывать?

— Зачем кому-то понадобилось взрывать наш дом, Лэй?

— Ты с ума сошла! — заявила Лэйси, убыстряя шаг. Они вышли за живую изгородь из роз и шагали по низкой увядшей траве к холмам. — Он-то при чём? Что ещё за капризы? Он милый, щедрый, и мне очень нравится перспектива иметь такого человека своим опекуном. И пока не объяснишь, я не передумаю.

— Ты тогда сказала: прыгай. И ничего не объясняла. И где бы мы были, если б я тебе не поверила?

Лаиса заколебалась… но крохотные росточки сомнений исчезли раньше, чем она успела их заметить.

— Вот именно, — промурлыкала она, язвительно сощуриваясь. — Наконец-то до тебя дошло. Чудесно. Лучше поздно, чем никогда. Где бы мы были, если бы ты мне тогда не поверила? И где мы будем, если ты не поверишь мне сейчас? Если не ошибаюсь, ты изо всех сил пыталась утянуть меня в дом, рыбка. Тебе, насколько я припоминаю, на балконе было неуютно.

Нанеся этот удар, Лаиса скрестила руки на груди и торжествующе смотрела в упор на поверженного противника: Джис сидела на камне, заросшем упругим мхом, и вид у неё был совершенно растерянный.

— Глупышка. — Лэйси дунула сестрёнке в лицо: — Вот, сама же и разнесла в пыль все свои песочные сооружения. Ну, где твоя знаменитая логика? Ты поверила мне на балконе, и только поэтому мы живы. Так верь мне и сейчас. Я не бросаюсь на шею кому попало. Он мне понравился, а до него мы от людей прятались. Вокруг нас сплошь опасность и тайны — любой эмпат, наверно, будет тут дёргаться, как твой любимый Тэйн на электростенде… Мы всё разгадаем, Джис. Главное — университет, а с его деньгами туда попасть намного легче. А одинокий человек со склонностью к филантропии получит удовольствие, что кому-то помог. Ничего тут нет плохого, сестрёнчик. Пойдём, сейчас будет гроза. Вон какие тучи.

— Иди. Я попозже.

— Ну, не глупи. Ты промокнешь и простудишься.

— У меня дождевик. И я не болею от холода. — Она, хмурясь, глядела на холмы. — Мне надо подумать.

— Великий мыслитель. — Лэйси потрепала её по щеке. — Ладно. Мёрзни, думай, делай всё, что хочешь. Только вернись, пожалуйста, засветло, а то он разволнуется и побежит искать заблудившегося ребёнка.

Джис не улыбнулась, и Лаисе это не понравилось.

— Слушай, — сказала она, — давай вечером ещё поговорим. Но тогда уж объясни толком, отчего ты его боишься. Хотя бы постарайся. А если он спросит, скажу — я пока не решила. Ты довольна?

Джис, впервые с момента исчезновения их дома в бесшумной вспышке, казалась обрадованной.

— Ты подождёшь соглашаться, Лэй? Честно?

Лаиса облегчённо усмехнулась. Дети должны вести себя по-детски и быть глупышками… а не бесчувственными, безразличными созданиями с глазами без возраста, логикой кома и мёртвой душой!

— А когда я тебе врала? И если уж ты такая недоверчивая, я могу попросить у него документы, я ведь уже не притворяюсь кретинкой. Тем более, стоит мне согласиться, и они сразу понадобятся. Можешь успокоиться и обдумывать, сколько душе угодно, а я пойду домой обедать.

И она пошла, потом побежала, как грациозный оленёнок, позволяя ветру трепать распущенные длинные волосы. «Домой». Джис болезненно поморщилась. Почему это слово прозвучало так неприятно? Почему столь удачное и своевременное разрешение большинства их проблем отталкивает её, как вода выталкивает на поверхность пробку, и вместо радости вызывает… едва ли не ужас?

Лэйси исчезла за дверью, а сестра смотрела ей вслед, отрешившись и от мыслей, и от ощущений, — вся во власти бездумного созерцания. Застывшая в мгновении-вечности-пустоте собственного взгляда, недвижимая и безгласная, Джиссиана Тай и встретила второй акт своей трагедии… Сперва непонятно поблёкли розы, затем дом и сад окутались золотистым туманом, и не успело её сознание пробудиться и задать вопрос, как всё было кончено. Она сидела на камне — совсем одна в пустой долине. Кроме неё, была трава, и облетевшие осины тут и там, и холмы, и предгрозовое свинцовое небо, и ветер. А больше — ничего. Ни белого домика, ни сада, ни единого признака, что они вообще тут были, в чём она скоро убедилась… ни её сестры. Дом Бартона исчез бесследно, а Лаиса исчезла вместе с ним. И раньше, чем подбежала к месту растаявшего дома, — даже раньше, чем спрыгнула с камня, — Джис догадалась: сестру свою она не увидит больше никогда.

У неё остался её плед-накидка, дождевик и перочинный нож. И цель — университет. И клятва. Больше ничего и не было нужно; об остальном она позабыла. Она шла, целиком отдавшись инстинктам, как крохотный неукротимый чёрный зверёк — дикий зверёк с острыми зубами и неприветливым нравом. После она почти ничего не помнила: ни мест, ни погоды, ни лиц, была она голодна или сыта, досаждал ей холод или дождь… Всё, что она ни делала, делалось словно бы без её участия. Похоже, рассудок ей часто отказывал — чему потом она радовалась: тогда её вёл Потенциал, и совершенствовался при этом, а от рассудка толку всё равно не было.

Она никого не опасалась и не пряталась; но довольно долго Дар выбирал ей уединённые, безлюдные дороги. Затем появились люди, чрезмерно суетливые и склонные задавать чересчур много вопросов; она ответила на один: куда направляется. Могла бы, конечно, рассказать всё, от начала до конца, но ей не хотелось попусту тратить на этих шумных бестолковых людей слова, которые неизбежно придётся повторять в Ятрине. Люди, кажется, были слишком возбуждены чем-то, связанным с её персоной, но чем — она не поняла, да и не стремилась понять. Они жалели её — абсолютно без всяких оснований, так как ничего о ней не знали, непрестанно суетились вокруг, что ужасно её утомило, и говорили ласковые слова, в искренность которых она не верила. Однако встреча пошла ей на пользу: помимо еды, ванны и постели (всему этому она не придала особого значения) появился флаер, куда её усадили, и начался последний этап её странствия — полёт.

Так Джиссиана Тай попала в Ятринский психосенсорный университет. И заканчивалась осень, и трава пожухла и приникла к холодной земле, и облетели деревья. И когда она вышла из флаера на эту траву и останки увядших листьев, на неё сыпались, кружась и танцуя в воздухе, лёгкие кружевные снежинки и тут же таяли, оставляя на чёрной ткани пледа крохотные капельки, похожие на слёзы.

Глава 25. О плащах, минелах и Третьей Принцессе

Дни мелькали перед ним, как цветные картинки на страницах книги. Синяя лента реки, искрящаяся на солнце, зеленовато-жёлтые поля, тенистые рощи и стайки ярко раскрашенных крестьянских домов, издали похожих на новенькие детские игрушки. Невысокие круглые холмы и снежно-белые кувшинки в заросших тиной озёрах. Щебет птиц, топоток мелких зверюшек в густой траве, неумолчное тоненькое жужжание насекомых. Нежные трели флейты и звучные аккорды минелы. Вил насвистывает что-то печальное, тут же — весёлое, снова серьёзное и грустное. Тихонько напевает без слов. Смеётся. Когда он свистит, вокруг его головы неизменно вьётся несколько пёстрых пичужек; иногда самая смелая садится ему на плечо, и он, улыбаясь, легонько касается перьев кончиками пальцев. И птичка, вот удивительно, не пугается, не улетает! На Энтиса он не смотрит, только вперёд, вдаль, в небо…

Рыцарь хорошо усвоил полученный в Затишье урок: завидев деревню, накидывал белый плащ, как бы жарко ни было, и внимательно приглядывался к людям, называя своё имя. Но недоверия во взглядах ни разу больше не замечал — зато заметил другое. Крестьяне вились вокруг него, как мухи вокруг мёда, и слишком широко улыбались. А Вил молчал. Энтис понимал, что в людях из-за Черты не разбирается; но Вила он уже немного изучил, и это молчание казалось ему неестественным и тревожным.

Две недели он не решался сунуться к другу с расспросами. Благоразумие настойчиво советовало не ворошить осиного гнезда; сердце же упорно противилось этому совету. А после очередной деревни он вдруг живо припомнил, каким был Вил в Затишье, едва поднялся с кровати: весёлый, приветливый, и рассказывал смешные истории, и так чудесно пел! А с тех пор нигде не пел ни разу…

— Вил, — он кашлянул. — Извини, мне можно спросить?

Его друг кивнул, не выказывая к вопросу ни капли интереса. Энтис вздохнул. Лучше выпалить всё разом. Как с обрыва прыгнуть в ледяную воду: и быстро, и поздно отступать, даже если захочется.

— Ты всякий раз торопишься уйти… будто убегаешь. От их суеты, да? Но они же просто стараются быть учтивыми. Заботятся о нас. А ты смотришь сквозь них и молчишь…

— Как неблагодарная свинья, — спокойно подсказал Вил.

— Я никогда бы о тебе так не сказал!

— Но смысл тот самый, верно?

— Ничуть, — огорчённо возразил Энтис. — Я хотел не упрекать, а понять.

— Ты не поймёшь, — с неожиданной печалью отозвался Вил. — Когда я один, всё иначе. Рыцарю, ясно, что угодно подадут сию секундочку. Ещё уговаривать станут, чтоб милорд, пожалуйста, взял.

Милорд резко остановился посреди дороги и свёл брови. Милорд выглядел — и ощущал себя — опасно схожим с плотно закрытым котлом, который вот-вот закипит.

— Я ненавижу, когда со мной все носятся! И отказываюсь не затем, чтобы послушать их уговоры!

— Да, я заметил.

— Но ты так говоришь! — вознегодовал Энтис. — По-твоему, я слов твоих не слышу?!

— Ничего ты не слышишь. Никто не велит мне убираться в трясины, никто не потребует отработать еду и ночлег, никто даже не нахмурится. Всё идёт в руки само. Задаром.

— Что ж тут плохого? — удивился Энтис. — Ты разве всюду петь хочешь? И каждый музыку понимает? Да если они тебя не покормят, пока не споёшь, — не понимают наверняка! Ну и радуйся, что можешь им не петь, а отдохнуть и уйти. Искусство нужно дарить тем, кто его достоин, а не бросать в толпу наугад! Такой талант, как у тебя, нельзя использовать для того, чтобы выпросить несчастный кусок хлеба в грязной деревушке. Он стоит большего, чем продаваться за гроши кому попало!

— Да? — тихо сказал Вил, в упор глядя на юношу и бледнея. — Стоит того, чтобы весь его продать тебе одному, Энтис Крис-Тален? На всю жизнь или на пару знаков? А какую цену ты мне предложишь? Тот же кусок хлеба, но с маслом сверху — и с улыбками, которые вовсе не для меня, мною не заслужены, и всем плевать, я лучший менестрель Тефриана или вообще глухой, немой и безрукий?

Он порывисто отвернулся. «Я знал, — думал Энтис. — Знал. Вот это — настоящее».

— Прости, — он мягко тронул друга за плечо: — Я очень тебя обидел?

Вил искоса взглянул на него.

— Мне казалось, это я тебя обидел.

— Нет. — Энтис был очень серьёзным. — Совсем нет.

— Люди не виноваты. Просто я влез на чужое место, и мне там неуютно. Я-то не Рыцарь. Мне надо быть собой, быть менестрелем. Делать свою работу, а не цепляться за твой белый плащ.

— А у нас считают, что это не работа, — вдруг вырвалось у Энтиса. — А менестрели бездельники, не хотят приносить пользу, как подобает мужчинам, а шляются по дорогам и клянчат подаяние, и от них один шум и грязные шутки. Ты только не обижайся! Я о тебе вовсе так не думаю!

Вил с равнодушным видом пожал плечами.

— Все так именно и думают.

— Но откуда им знать? Я никогда не слышал, чтобы какой-то другой Рыцарь дружил с менестрелем.

«Другой Рыцарь отлупил бы меня за первую же дерзость, а в Замке потом рассказал, что менестрели неблагодарные твари, какие только кнута и заслуживают. Между прочим, другой не прыгнул к Лили!»

— Отец говорил: мы смотрим из Тени, а тени размывают очертания предметов. Теперь я вижу, о чём это. — Энтис замялся. — Вил, я не хочу, чтобы со мной ты чувствовал себя… почти вором.

«Вором? Идиотом, скорее… сейчас. А среди забот и льстивых улыбочек — для тебя, ну и мне заодно? Не вором, Энтис. Твои слова о таланте здорово смазали меня по физиономии, я сорвался, и всё вышло красивее, чем есть на деле. А мне вначале и было хорошо. Куда лучше, чем без тебя! А потом я понял, что начинаю привыкать. И испугался. Ведь всё закончится, стоит тебе уйти — а ты уйдёшь непременно. А что будет со мной, когда ты отучишь меня от прежней жизни и не дашь новой взамен?!

Нет, я не лгал тебе, Рыцарь, но… я ведь просто боюсь. Боюсь разжать пальцы и выронить тот кусок хлеба, вот и отпихиваю алмаз, который ты пытаешься сунуть мне в руки. И не хочу такого алмаза… но это не я, а мама, вложившая мне в душу любовь к музыке, дорогам и свободе от долгов и чужих сердец. А взять меня одного, самого по себе, — и будет что-то трусливое, глупое и беспомощное до тошноты!»

— Я не вором себя чувствовал. Скорее, слишком бесполезным. Тебе-то я хоть пою, да о мшанке вот рассказал. Небольшая, а всё польза.

Он-то думал: чувствительный Энтис, склонный всё принимать всерьёз, разволнуется и бросится убеждать, что Вил ему нужен вовсе не из-за мшанки и песен. А Рыцарь преспокойно кивнул:

— А ещё с тобой интересно. Нет, совсем бесполезным я бы тебя не назвал. — В серых глазах блеснула лукавая искорка: — В чём дело, Вил? Смотришь как-то странно.

— Странно? — Вил моргнул. — Да вроде… кусты трещали, будто кто ломится, вдруг там бир взбесился?

Энтис сразу сам стал похож на бира — гибкий, настороженный и опасный.

— А сейчас слышишь?

— Нет, — успокоил Вил. Слава богам, поверил! — Почудилось, наверное. А может, кабан или олень. Бир сильней бы шумел. Да ты не бойся. Если и бир, я раньше скажу, чем выскочит.

Он ожидал новой вспышки негодования: чтоб Рыцарь да испугался какого-то несчастного бира?! Но не дождался. Похоже, Энтис вообще его укола не заметил.

— Что мы будем делать в следующей деревне, Вил?

— Ты — что и всегда, — пожал плечами Вил. — Пить, есть, отдыхать… с девочками любезничать. — Энтис усмехнулся, чуть краснея. — А я пойду на площадь. Под небом куда лучше, чем среди стен, от которых луком воняет. — Он прикусил губу. — Только, знаешь… нам надо не вместе прийти. Будто мы незнакомы.

— Почему? — морща лоб, спросил Энтис. — Так же нечестно.

Необходимость вообще эту тему обсуждать, да ещё и ходить вокруг да около, не смея высказаться прямо, вызывала у Вила отчаяние, от которого хотелось заскрежетать зубами или зарычать, как бир.

— Или я не смогу играть. Люди верят тому, чему хотят верить. Покажи им воронье гнездо в ветвях и скажи «бир» — так и зубы увидят, и даже запах из пасти унюхают. Они увидят двух Рыцарей. И ты язык стереть можешь начисто, но не убедишь! Они ведь как думают? Рыцари с менестрелями не водятся, им на менестреля глядеть-то противно. Ну, скажем мы правду. А они на минелу посмотрят, потом на твой плащ, и к вейлину бегом: Рыцари, видать, на солнышке перегрелись, в менестрелей играются! А вейлин к нам — лечить. А то решат, что плащ и меч мы у настоящего Рыцаря украли. Мы в такую беду влететь можем — та степь садом покажется! — он виновато заглянул другу в лицо: — Не умею я объяснять…

Энтис молчал, и Вил совсем приуныл. Как уговорить его, не открывая настоящую причину, почему не стоит тыкать в нос всему Тефриану их дружбу? Настоящая причина… ну нельзя о ней рассказывать этому наивному ребёнку из Тени! Не поверят, что он менестрель? Да нет, поверят. А вот Рыцарю в нём какой интерес… Менестрелю, чтоб уцелеть, надо всем угождать, ничьим приказам не перечить. А перед Орденом и без приказов склоняются все головы в Тефриане, от бродяги до короля. Могущественная Звезда, и та боится непобедимого оружия Рыцарей против силы Чар — Великой Тайны Ордена.

Рыцарь и менестрель, странствующие вместе. Уже и этого вполне хватает. А он ещё и держится со мной так тепло, а стоит минелу взять да запеть — глаз не сводит, весь прямо светится, словно от счастья себя не помнит, что может этаким сокровищем любоваться!

О да, с тоской думал Вил, ещё как поверят! И новость мигом облетит деревню (и парочку соседних, откуда в эту забрели гости). И все сбегутся посмотреть. И рассмотрят хорошенько, вот уж наверняка — рассмотрят до мелочей и запомнят его лицо крепко-накрепко! Как не запомнить. Когда ещё доведётся повстречать менестреля, на которого нежно взирает Рыцарь Света!

И он погиб. Слава о нём, недобрая, насмешливая, унизительная слава разнесётся по всему Тефриану быстрее ветра. Трясины Тьмы! А он, несчастный дурак, ещё и осмеливался мечтать, как его повсюду будут узнавать, встречать с радостью. Мечтал! Что ждёт его, когда Энтис отбросит его жалкие доводы и примется поступать по-своему? Уж известность ему тогда обеспечена! И какая известность!

— Я думаю, ты прав. — Рыцарь вздохнул. — Объяснять ты умеешь. Получше некоторых.

— Спасибо, — пробормотал Вил. Всё разрешилось неожиданно просто, почему же он не радуется?

— Пойдём дальше, — Энтис шутливо подтолкнул его вперёд: — Ты что замер?

— Погоди, — выдавил Вил, уставясь себе под ноги и едва не плача от стыда за эту странную слабость.

— Опять слышишь шум? — немедленно насторожился Энтис. — Где?

— Нет, показалось… А я вот подумал: может, нам сегодня не идти больше? Никто не огорчится, если мы побездельничаем денёк. Полежим на солнышке, половим рыбу, ягод насобираем. Я сочинил новую песню на рассвете, — он всё же решился поднять глаза: Энтис, прищурясь на солнце и откинув голову, старательно связывал волосы в пучок обрывком чёрного шнурка. — Могу спеть, если хочешь.

Сдержанность, которой он так гордился, рассыпалась в пыль: заискивающие нотки, пропитавшие все его фразы, резали ему слух. Если кто и мог их не заметить — только ребёнок вроде Энтиса.

И Энтис, конечно, не заметил. Просиял и кивнул, восхищённо глядя на Вила, как на долгожданный подарок к дню рождения. Ну вот! И радуется, как ребёнок. Доверчивый, наивный… Тоже мне Рыцарь!

— Конечно! Я сам хотел предложить, ты прямо мысли угадываешь, совсем как Чар-Вэй!

Вил чуть не вздрогнул, а Энтис принялся весело болтать: о том, как ему надоела вечная дорожная пыль, а всё равно ему нравятся дороги, и как надо ловить рыбу без удилища, и почему летом делаются ядовитыми многие травы, и здорово, что не было бира… Энтис словно заразил его своей беззаботной радостью жизни: все страхи вдруг показались ему надуманными и несерьёзными. Он был удивительно сильным и свободным, как ветер. Он был талантливым и всемогущим. Мир принадлежал ему — и с ним был его друг. Сейчас… и завтра… всегда.

Издевательский голос рассудка противным шепотком напоминал: никакого «всегда» нет и быть не может, а эти чудесные ощущения — наиглупейший самообман, детские иллюзии, из которых давно пора бы вырасти, и придавать им какое-то значение — нелепо, смешно и опасно. Трясины, нет глупости хуже, чем утратить ясное представление о реальности! Но Энтис так звонко смеялся… а он так устал, ему так хотелось забыть обо всём неприятном! Выбросить из головы и безысходную мрачную «реальность», и неизбежность расставания с другом — помнить только, что у него ничего не болит, он сыт и хорошо одет, он не топает по нескончаемой дороге, а валяется на травке в тени раскидистого дуба на берегу Яджанны… и он не один. Пусть этому когда-то придёт конец — но сейчас Энтис рядом. И можно болтать о пустяках, смеяться или молчать; но они вместе, а остальное неважно. И плевать ему, реальность это или разыгравшееся от жары и усталости воображение. Главное, у него есть друг.

* * *

Девочка лежала в своём укрытии и сквозь листья смотрела вслед двоим, уходящим прочь. Когда они отошли довольно далеко и уже не могли услышать, она выбралась из кустов и печально вздохнула. Не решилась. А если честно — знала, что не решится. Не стоило и бежать следом! Только напрасно порвала рубашку и вывозилась в пыли, пробираясь в зарослях на обочине. Хорошо, хоть прятаться умеет — вон как долго тайком кралась за ними, а они не заметили. Вот бы было позору, если б её — растрёпанную, в пыльной одёжке в травяных пятнах — обнаружили в этих самых кустах!

Она его сразу узнала. А вот он её не узнал, а она ведь нарочно на глаза ему попалась. Да он вокруг-то и не глядел, весь был в себе, в своих мыслях. И невесёлых, видать: от приятных раздумий этаких лиц у людей не бывает. Но ему-то с чего печалиться? Да, не больно сладкая жизнь у менестрелей — она не дурочка, понимает. Но свобода, свобода странствий! Дорога эта принадлежит ему, и все другие дороги, и весь мир! А она… на одном месте, как на привязи… чего, видно, и заслуживает! Вот кто, скажите на милость, ей мешал попросту к нему подойти?! Не вспомнил бы, так сама напомнить могла, говорить-то умеет! Как раз хорошо бы вышло: сразу бы понял, что она не из робких, у кого язык к зубам прилипает. А там, может, и взял бы с собой? А теперь… Трясины Тьмы! Растяпа бестолковая, так всё испортить, проклятье! Она поморщилась. Нет. Успокойся. Во всех сказках говорится: гневу дашь волю — считай, пропал. Будь ты хоть великий воин, хоть Третья Принцесса, хоть даже Чар-Вэй. А уж менестрелю-то и вовсе не выжить, коли гнев смирять не привык! А ты ж вроде в менестрели собиралась, Диш?

Она отцепила от штанов и рубашки репейные головки, слепила мячик и с размаху запустила в траву. Да не заговорить она боялась! И не отказа, и не прощанья с родными местами и отцом: она не малышка, одиннадцать лет — почти уж взрослый человек. И он, этот мальчик, ненамного её старше. Нет, она бы точно подошла! Хоть её и смутило, что он не пел и не играл. А кое-кто из сельчан дивился, отчего один из двоих Рыцарей без плаща и с минелой. Рыцарь! Ну нет у людей памяти, ни настолечко! И глаз нету. Она-то его бы не забыла, пусть и три года прошло! Даже если бы он с ней не говорил тогда.

А он говорил. Долго-долго. Матушка его заполночь с травницей Эльмой беседы вела, а он о городах ей рассказывал, о краях дальних да всяких чудесах, что в пути повидал (а повидал он немало, а ведь лет ему было — почти как ей сейчас!), и показывал фокусы, и сочинял о ней смешные стишки-малютки — она и не знала, как много есть рифм к её имени. И не лень же было вместо отдыха развлекать любопытную малявку! А перед тем, как уйти, вырезал ей из дерева колечко (тогда она его на большой палец надела, а теперь оно на средний в самый раз) и серьёзно сказал, глядя ей в глаза, мокрые от слёз: «Не грусти, я вернусь. И возьму тебя с собой, если захочешь. Отправишься в странствие, как Третья Принцесса».

Ну, у той принцессы, для начала, был конь. И снаряженье для странствий — одёжка, небось, из кожи, а не из хлипкой ткани, что о любую ветку тотчас рвётся! И оружие. От которого тебе всё равно толку нет, потому как управляться ты с ним не умеешь. Она нахмурилась. Глупости это всё. Она и пешком бы с ним ушла, и отлично бы обошлась без богатых принцессиных одеяний! Но просто… просто…

Ну не смогла она взять и подойти, когда там был тот, второй. Такой, как… ну, прямо как арасинец самых чистых кровей рядом с деревенскими конягами! У Третьей Принцессы, верно, такой арасинец и был: изящный и вроде хрупкий, а на деле — ни один конь по всем статям с ним не сравнится. Так и он. Тонкий, не как местные парни (у тех, небось, шеи толще его талии!), и голос негромкий, и ничего он никому не приказывал, ни единым словом и взглядом цену себе не набивал (как иные сынки сьеров! А уж кто простой крови, а у сьеров в домах сыновьями растут — те и подавно пыжатся, изо всех силёнок перед сельской роднёй перья распушают, что петух перед курами). А он — нет. Ничего в нём в глаза не лезло, на весь Сумрак о себе не кричало — а ведь было. Ну просто было, и всё. Ни тебе пышных одежд, ни могучей силы, ни надменной повадки, но смотрелся он лордом с самой что ни на есть Вершины.

А к высокому лорду так вот запросто не подойдёшь. И к тому, кто с ним в компании странствует, — тоже. Ну, она и не подошла. Глупая курица. Трусиха несчастная!

Девочка с унылым вздохом легла на спину в пахучее сено, которое и ей, вместе с прочими сельчанами, вскоре предстоит убирать и вязать в стога. Куда веселей идти по дороге да петь песни… Ну и возись с сеном, сама виновата! Курица — она курица и есть.

Ну, правда, талантом к пенью она никогда не отличалась. Вот сказки, легенды всякие — это да. Она совсем крохой была, а уже запоминала их наизусть, раз услышав, и рассказывать умела ничуть не хуже, чем менестрели! Если б не этот Рыцарь… Красивей его, верно, во всём Сумраке не найти. Она сердито насупилась, выгоняя из памяти золотые волосы и ясные серые глаза. Ей-то что с его красоты? Пока она сама до красоты дорастёт, он уж давным-давно подругу себе отыщет! Или друга. Если байки о Рыцарях не врут. И чем бы ему, кстати, менестрель-то приглянулся? Да-а, враньё или нет, а странно всё это!

Сено толком ещё не просохло, но уже кололо спину сквозь тонкую рубашку. Диш закрыла глаза и принялась в который раз самой себе рассказывать свою любимую сказку — про Живой Цветок и Третью Принцессу. Эта история была старой-престарой (Вил тогда сказал, ещё до Войны Чар её придумали, больше семи веков тому назад). А началось с того, что заболел король, и ни травники, ни Вэй не могли недуг одолеть. И Сила Чар, и целебные снадобья — всё бессильно, умирает король. И пришёл во дворец старик, и поведал слух, что есть в мире океан без дна, а посреди того океана остров, весь покрыт лесом дремучим, а в том лесу стоит башня, и растёт в ней Живой Цветок — кто вдохнёт его аромат да лепестка губами коснётся, вмиг от любой болезни излечится. Но живёт в той башне злой великан, днём и ночью Цветок стережёт, и ни мужчине, ни женщине, ни ребёнку по доброй воле Цветка не отдаст, а кто в Башню вошёл — живым не выпустит. А рождён великан не Сумраком, и поранишь его — зарастёт рана в тот же миг, и лишь тот его сразит, кто сумеет удар нанести прямо в сердце. Но хоть могуч злодей, нет у него острого ума, что от Сумрака людям даётся, и потому не силой можно Цветок добыть, а хитростью.

Диш перевернулась на живот, уткнув лицо в скрещенные руки. Собралась за Цветком старшая дочь короля. А старик, ясное дело, оказался самим Певцом. Дал он принцессе белую мышку — путь указать, и совет: Судьбу не гневить, дары отвергая, но дары принимать с оглядкой. Взяла она меч, что из лучшей стали искуснейший Рыцарь выковал (а мечом владела она на славу), села на коня, быстрого, как ветер, с детьми и мужем простилась — и в путь. Лесами-полями, горами и долинами привела её мышка к старой иве на развилке трёх дорог, да и пропала с глаз. Опечалилась принцесса, села под иву и думает, как дальше быть, какой дорогой к Цветку спешить. А пока думала, конь-то и откусил с ветки листочек. Зашумела ива, опустились ветви на принцессу, держат крепче стальных оков. И явилась Ивовая Дева и молвит: «За листок с моей ивы, дочь короля, дорого ты заплатишь». Но вспомнила принцесса, что нет зла в Ивовой Деве, и без страха глядя, учтиво сказала: «Обидела я тебя без умысла, но вину признаю и платить готова. Но спешу я за Живым Цветком для отца больного, и потому прошу: отпусти меня, а как добуду Цветок — вернусь к тебе и долг отдам, чем пожелаешь». Засмеялась Ивовая Дева: «Приятны мне твои речи, дочь короля, и нет в них обмана. Прощу тебя, пожалуй, коль откроешь три главные печали своего сердца». Отвечает принцесса: «Печалит меня, что не отдаст великан Цветка добром, и придётся убить его или жизни лишиться. И то печалит, что вдруг вернусь с Цветком слишком поздно и всё равно отца потеряю. А темней печаль, что коль погибну в башне, затоскует навеки мой любимый и останутся дети мои без матери». Кивнула Дева: «Правду сказала ты, дочь короля, помогу тебе выбрать дорогу». Повела рукой, и явились на развилке три белых камня, и на них слова: справа — Путь Любви, слева — Путь Чести, а прямо — Путь Силы. И молвит Дева: «Все пути к Цветку ведут, да все по-разному». А славилась в народе принцесса любящим сердцем. Говорит она: «Из любви к отцу иду за Цветком, а не честь меня гонит; силой же некой сама я владею». Усмехнулась Дева: «Выбор твой и судьба твоя, старшая дочь короля. А за учтивость прими от меня подарок, — с пальца кольцо сняла и принцессе даёт: — Поверни на пальце колечко — увидишь тех, кого любишь больше жизни».

Свернула принцесса на Путь Любви. Скачет лесами-полями, горами-долинами, и притомился конь; спешилась она, припасы из котомки достала, да не может есть — тоска горло сжимает. Вспомнила она совет Певца — дары принимать с оглядкой, да не утерпела, повернула кольцо. И видит отца: близок его конец, но не с миром идёт он в Мерцанье Изначальное: две лишь с ним дочери, третья же далёко, не может проститься с ней король, темны последние часы его в Сумраке. Заплакала принцесса, но дальше едет, думая: обманчив дар Ивовой Девы, добуду Цветок и в срок ворочусь. Но вот океан без дна. Села она в ладью и плывёт, и одолела её тревога — не сдержалась она, вновь кольцо повернула. И видит мужа любимого: бродит он бледной тенью, не спит, не ест — убивает его страх за жену, нигде нет ему покоя. Заплакала она, но дальше плывёт, думая: не будет счастлив любимый, коль на его покой отцову жизнь я променяю. Но вот и остров с лесом дремучим. Идёт принцесса по лесу, да вдруг заныло сердце — не стерпела она, повернула кольцо. И видит детей своих малых: плохо им без мамы, некому приласкать, некому утешить, некому песню на ночь пропеть, и не понять им, зачем мама их оставила, чахнут они не по дням, а по минутам. Повернула она и как могла быстро домой поспешила. Так ни с чем и вернулась.

Диш фыркнула: тоже мне «любовь»! Нет, ну никогда эту принцессу не понимала! И муж хорош: не мог, дурак такой, детям песню на ночь спеть?! Ну, коли сам не мог, так у принцессиных детей, небось, всяких там нянек тьмища, наставниц да служанок — могли бы и сыскать ту, что петь-то умеет!

А король совсем плох, только силами Вэй и дышит. Собралась за Цветком вторая принцесса. Дал и ей Певец мышку белую да совет: Судьбу не гневить, дары отвергая, но дары принимать с оглядкой. Не владела принцесса мечом, а умом взять решила; села на коня, быстрого, как ветер, и в путь. И всё было, как у сестры: добралась до старой ивы у развилки трёх дорог, там мышку потеряла, конь с ивы листок откусил — пришлось и ей Ивовую Деву о милости молить. Та и ей сказала: «Прощу тебя, коль откроешь три главные печали своего сердца». Говорит принцесса: «Печалит меня, что не отдаст великан без боя Цветка, а в честном бою не сражу его, надо обманом Цветок добывать. И то печалит, что не вернусь с Цветком к сроку — умрёт отец мой король, и лишусь я доброго друга и наставника, а народ — мудрого правителя. А темней печаль, что много горя я вижу вокруг, а ещё больше не вижу, и всем в горе помочь я бессильна». И явились три белых камня, а на них слова: справа — Путь Любви, слева — Путь Чести, а прямо — Путь Силы. Молвит Дева: «Все пути к Цветку ведут, да все по-разному». А славилась в народе принцесса высокой душой и чистым сердцем. Говорит она: «Видела я силу без добра, видела и любовь без силы». Усмехнулась Дева: «Выбор твой и судьба твоя, вторая дочь короля. А за учтивость вот тебе подарок, — пояс сняла и принцессе даёт: — Сожми кисть пояска и услышишь того, кто зовёт на помощь».

Свернула принцесса на Путь Чести. Скачет лесами-полями, горами-долинами, и притомился конь; спешилась она, и захотелось ей испытать дар Ивовой Девы. Вспомнила совет Певца — дары принимать с оглядкой, да не утерпела, сжала кисть пояска. И слышит из чащи стон, хриплый да жалобный. Бегом туда поспешила, и видит: кусты в белых ягодах, а в траве мальчик лет пяти — бьётся, стонет, на губах пена, а губы уже синеют. Знала принцесса: ядовиты белые ягоды, знала и лекарство — траву синеглазку. Кинулась искать — нигде нет травы; наконец отыскала, да поздно: лежит дитя и не дышит. А тут и мать подбежала… Со слезами ушла принцесса, села на коня и дальше едет, а сама думает: хотела великану в вине дать дрёмы, да не лежит к тому её сердце… Но вот океан без дна. Хотела уж плыть, да поднялся ветер, взметнул кисть пояска — принцесса и сожми её ненароком. И слышит словно плач между скал. Побежала туда и видит: попал тигрёнок в капкан, скулит, кровью истекает. Открыла капкан, зверька достала, нарвала травы неситы, что раны лечит, но поздно — умер зверёк. Заплакала она, села в ладью и плывёт, а сама думает: хотела устроить великану хитрую ловушку, да темно от того у неё на душе… Но вот и остров с лесом дремучим. Идёт она по лесу, гадает, как великана обмануть и Цветок достать, а в раздумье поясок в руках случайно и покрутила. И слышит: зовёт кто-то на помощь. Кинулась на крик, а деревья путь ей преграждают, хлещут ветвями, колют шипами. Но не отступила она, боли не замечает, страху воли не даёт — а зов всё слабее. И видит лужок зелёный, так и манит лечь да отдохнуть — но не лужок то, а трясина, и тонет в ней юноша, едва уж плечи видны; и не дотянуться ей, не вытащить. Тут заметила она рядом иву, и молвит: «Сердцем я верю в твой дар, Ивовая Дева!». И сказав, ветвь согнула, пояс к ветви привязала, а другой конец юноше бросила так ловко, что поймал он кисть пояска зубами. Отпустила принцесса ветку, та разогнулась и вытянула юношу из трясины.

На этом месте Диш всегда думала, что тому парню здорово повезло: судя по другим принцессиным «спасениям», или ветка должна была сломаться, или пояс бы лопнул, или сам бы он зубы разжал. Хотя понятно, отчего всё получилось: вряд ли принцесса рассчитывала загнать бедолагу великана в болото, верно? Значит, помешать ей полагалось не самой беде, как в тех случаях, а спасённому идиоту (нет, ну зачем его понесло на этот остров, не говоря уж о трясине?!)

А идиот оказался Рыцарем. И они с принцессой вмиг нашли общий язык: врать и хитрить нехорошо, а убивать и вовсе безобразие, а великана тоже надо понять, станешь тут злодеем, когда все гости или воры, или сразу лезут на тебя с мечом. И вообще, Цветок-то чей? Одним словом, в башню эта парочка не пошла. Во дворец к папе-королю — тоже (и правильно, там бы их вряд ли поняли). Пошли они в Тень, и там принцесса и осталась — жить по Заповедям и рожать маленьких Рыцарей. А за Цветком поехала младшая сестрёнка. Если учесть, что ей приходилось с утра до ночи слушать, как старшая кудахчет над своими ненаглядными детишками, а в перерывах изо всех сил жалеет папу, — то сбежать (даже помня про великана) наверняка представлялось ей далеко не худшим поворотом событий.

Диш встала и потихоньку пошла назад, в деревню. Раньше вторая принцесса с её честью казалась ей совсем дурочкой (а её ещё умной звали! Какие ж там считались бестолковыми?!) — но если тот Рыцарь был похож… и таким вот голосом говорил ей неважно о чём, хоть и о Заповедях, и глядел большущими серыми глазами, и улыбался… Диш с сомнением решила, что она всё равно бы не отступила. А Рыцарь, кстати, мог бы и помочь ей с великаном. Нет, глупая она, вторая принцесса! То ли дело — третья.

Третья Принцесса… вот бы с кем дружить. Она-то не стала бы хихикать да таращиться, как на чудо! И ничего смешного, что человеку куда больше хочется воинского уменья и странствий, чем нарядов, красивого работящего парня и умных ребятишек! Да, Третья Принцесса могла бы понять…

Она ведь тоже в конце стала странницей. А сперва у неё было всё, как у сестёр: Певец с его советом, мышка, Ивовая Дева. А на вопрос она так ответила: «Печалюсь, что невелик я воин, и в хитростях не сильна, и Цветок вряд ли достану. И об отце я печалюсь: умирает он раньше срока, молод он сердцем и телом не стар, жить бы ему да радоваться. И о том печалюсь, что есть у нас выбор и воля, а будто и нет: я великана страшусь, а всё ж иду к нему; отцу отпустить меня жаль, а удержать не пытался; сёстры и любят отца, а своей волей с полпути повернули. И ты, Ивовая Дева, вольна ветром летать, а остаёшься у дерева. И в твоём, видно, сердце — две воли, два выбора». И явились три белых камня, а на них слова: Путь Любви, Путь Чести и Путь Силы. Молвит Дева: «Все пути к Цветку ведут, да все по-разному». Отвечает принцесса: «Любовь меня ведёт, честь свернуть не позволит; да вот силы немного — не мне её сторониться. Но какой ни пойду я дорогой, останусь собой; не путь мне велит, а велит моё сердце».

И вмиг не стало камней и развилки: пред ней океан без дна, а рядом Дева, и молвит: «Выбор был твой, но выбирала и я, третья дочь короля. И до Башни судьба у нас общая». А принцесса и рада: не одной в океане плыть, не одной по дремучему лесу брести, всякий путь с товарищем веселее. Сели в ладью и плывут, а тут почернело небо, налетел ураган, волны вздымаются горами, швыряют ладью, как пёрышко. Говорит принцесса: «Жаль, но разные наши судьбы, сестра на пути: мне и без лодки плыть к острову, а ты держись за весло ивовое, и не погубит тебя ураган». А Дева с волос ленту сняла, в волны пустила — и смирились волны, и стих ураган, как не был. Но вот и остров с лесом дремучим. Идут они по лесу, а Башня вдали видна, и что ни тар — ближе не становится. Платья о ветки изорвали, башмаки о камни протёрли, тела изранили, а Башня всё дальше. И видят иву. Говорит принцесса: «Разные наши судьбы, сестра на пути: мне хоть падать, но вставать и к Башне идти; ты ж притомилась, а тут тебе кров и исцеленье». А Дева веточку ивы сломала, вытекло две капли соку — выпили, и исцелились их раны; два волоса взяла, на листок навила — и на них платье крепкое да нарядное; по корню топнула дважды — легла к Башне дорога всего в сто шагов. Молвит Дева: «Дальше судьба лишь твоя, третья дочь короля. Иди и помни свои слова: любовь ведёт, честь свернуть не даёт, да и силы сторониться не стоит. И моё не забудь присловье: кто и с силою слаб, а кто и в слабости сыщет силу». И пропала с глаз.

Идёт принцесса к Башне и видит в дверях великана, огромного, страшного да могучего, и она пред ним — что мышка пред биром. Взяла меч, да бросила: не сразить ей мечом великана. О хитрых уловках гадает, да не идут на ум хитрости. Вспомнила Деву и думает: где и искать мне силы, как не в слабости? Коль никого великан не пускает живым из Башни, так в неё не пойду, а ему и скажу Цветок принести — вдруг насмешит его моя дерзость, а от смеху авось подобреет. Хоть силён и грозен на вид, велела Дева силы не сторониться. Подошла к великану и молвит: «Смерти твоей мне не надо, и вором быть не хочу, и не милости прошу, а уговор предлагаю: ты дай мне Цветок для отца-короля, я ж исполню любое твоё желанье». И вдруг видит: нет великана-чудовища, а стоит юноша, ростом невысок и лицом приятен, и говорит: «Впервые не меч и коварство, а уговор мне предложили! Знай же, третья дочь короля, что хоть телом я молод, но лет мне немало, и владею я силой Чар искуснее всех в мире Сумрака. Вырастил я волшебный Цветок, чтоб тех спасал, чей путь до срока уводит в Мерцание. Да не вышло с того добра: зависть и зло Цветок окружили. Кто богатство копил без совести, желая купить Цветок заветный; кто воровством добыть его пытался, кто требовал властью иль родом высоким, а кто и оружием. И унёс я Цветок от людей, и спрятал в Башне, и в облике великана много лет его охраняю, поджидая того, кому и поможет Цветок, и сердце не сделает чёрным. Не взять его робкому — страшится он великана; не взять воину — нет в Сумраке воина, мне равного; не взять и хитроумному — Чар мысли мне открывает. Тебе же дам я Цветок, Третья Принцесса». Она и отвечает: «Не так сильна я, чтоб Цветок устеречь; не так умна, чтоб избежать обмана. Да и темно одной мне в дороге, как темна твоя Башня. Пойдёшь ли со мною?»

А потом, вздохнула Диш, они странствовали вдвоём, и он учил её тайнам Чар. Повезло же!.. Кстати, когда она спросила, Вэй улыбнулся и дал ей белую мышку. Конечно, он был сам Певец. А кто ж ещё?

Глава 26. Вершина Тефриана

— Сьерина Илэн, а что сегодня вы расскажете?

— Леди Илэн, мы же не будем снова решать задачки всё время?

— Сьерина, а когда мы поедем в деревню? Вы нам обещали!

Илэн Феррел не впервые пожалела о том, что добровольно взяла на себя ещё и эту обязанность — вести уроки у маленьких принцев и принцесс, будущей Вершины. Экономистов, от чьих точных расчётов зависело процветание их страны — не меньше, чем от Поля и загадочной силы Чар.

Вообще-то преподавание ей нравилось. Дети оказались умненькие и любознательные — поначалу она не ожидала такого уровня от десятилетних ребятишек. Хотя чему удивляться — тех, кто к науке Вершины не был предназначен от природы, уже перевели в другие классы: осваивать историю, математику, торговлю, устройство машин… занятия полегче экономики. Дети короля, доверенные ему как Главе Семьи, в любом случае станут теми, кто управляет страной, обеспечивает благоденствие и порядок. И хотя всех их учили на совесть, заботясь о том, чтобы образование у них было наилучшее и развивало способности каждого — но всем им с раннего детства внушали: только усердие и знания определяют, как высоко вы окажетесь. Вам многое дано с рождения, но это ещё не значит, что вы уже достигли вершины и заслужили почёт. Чтобы заслужить — надо трудиться. И быть благодарными. Принц и принцесса — лишь слова, обозначающие вашу семью, статус вашего Главы, второго отца. И эти слова вовсе не значат, что вы уже обладаете особыми достоинствами и имеете право на какие-то почести. Нерадивый принц столь же легко может оказаться простым мастером или селянином, как и умный, усердный сын селянина — лордом Вершины. Тем более, что среди вас и так немало сыновей селян, мастеров и служителей.

Но всего этого ей говорить уже не пришлось: детишки прекрасно усвоили свой первый урок ещё до встречи с Илэн, их новой наставницей — не просто сьериной Вершины, а высокой леди из Малого Совета. И первое, с чем ей пришлось столкнуться, — множество любопытных глаз и общий вопрос: сьерина, но зачем же вам Совет? Разве вам там не скучно? Вы не устаёте от решения всяких сложных дел, которыми могли бы заниматься мужчины, они же сильные, им легче?

Илэн и сама иной раз думала, что переложить свои обязанности советника на широкие мужские плечи было бы легче. И вести куда более спокойную и приятную жизнь спутницы своего избранника, заботясь о хозяйстве всего одного дома, а не целой страны, и воспитывая не два десятка детишек, а всего одну дочку.

Судя по тому, что сьерин в Малом Совете было всего три, считая королеву, а в Большом — восемь, две из которых, по прогнозу Илэн, должны были исчезнуть оттуда, едва выберут достойных отцов своим детям, — так считали не только десятилетние ребятишки, но и практически все нормальные женщины Тефриана.

Она вздохнула, смиряясь с тем, что нормальной никак не является, и постучала резной указкой красного дерева по доске, призывая будущих экономистов к порядку. Ученики не сразу, но всё же утихли, расселись по партам, полукружием расставленным вокруг её стола, и с интересом воззрились на наставницу.

— А что вы сами хотели бы узнать у меня?

Этот внезапный вопрос в начале урока явно застал ребятишек врасплох — чего Илэн и добивалась. Ей нравилось заставлять их думать. Потому, собственно, она и напросилась на преподавание, впридачу к множеству прочих дел, не считая этого затянувшегося и похожего на трясину расследования… Когда она видела, как малыши начинают думать, задавать вопросы — не только ей, но главное, себе, — она ощущала словно порыв свежего ветра. И как всегда, стало невыносимо жаль и обидно, что среди этих детишек нет её собственной дочурки… но они ведь всё обсудили и решили, что для ребёнка так лучше. Безопаснее.

Ребята смотрели на неё удивлённо и заинтересованно. Некоторые тихонечко перешёптывались, и это ей тоже нравилось: они её не боялись, они вообще никого не боялись, эти дети Короны, приёмные дочери и сыновья короля. Дети, привыкшие к любви и свободе — и к роскоши дворцов, но в то же время наученные понимать, что всякая свобода даётся ценой труда. А хорошая погода — не повод сбегать с урока.

— Леди Илэн, — вежливо сказал один из мальчиков, Рой, явно выпихнутый выразителем общего мнения в ходе жаркого шёпота в самой оживлённой кучке, сидевшей дальше всего от неё. Она и прежде замечала, что примерные и послушные — далеко не всегда те, кому приходят хорошие мысли, а задиры и нарушители покоя с последних парт зачастую и заставляют учителя гордиться собою… и ими, конечно. Да она и сама когда-то была такой — хулиганистая отчаянная девчонка, драчунья и насмешница, каждой своей повадкой и каждым днём опровергающая глубокое тефрианское убеждение: «Женщины — хрупкие создания, созданные для нежности и красоты, уюта и тепла, чьи души подобны лепесткам арилии и потому нуждаются в защите надёжных сильных мужчин, от природы ни хрупкостью, ни особо тонкой красотой не наделённых».

— Леди Илэн, а вы расскажете о Чар-Вэй? Мы знаем, конечно, про Поле, и что они лечат и следят за погодой, но ведь это не всё? Если бы это было всё, то, наверное, они бы не значили так много? А они… ведь главнее нас? Вершины?

— Вы так считаете, сьер Ройен? — мягко спросила Илэн, внимательно глядя мальчику в лицо. Он казался смущённым, но глаз не отвёл.

— Ну… да. Его величество, наш отец, король, он подписывает указы, и новые лорды Звезды и Вершины дают ему клятву верности, но… он слушает Звезду. Верховного Магистра и других. Ну, советников из Вершины тоже… только ведь они предлагают. И вправду — советуют. А вэй-лорды говорят уверенно.

— У них есть основания говорить уверенно, не так ли? Они делают реальным то, что мы предлагаем. Не будь вэй-лордов, все наши планы и расчёты оставались бы строчками на листках бумаги, не больше.

В ответ класс негромко загалдел с явно сердитыми интонациями — от удивления до протеста.

— Как же так? — негодующе спросил Рой. — Мы же, ну, экономисты, не просто для себя считаем! Вершина приказывает людям — посадить столько зерна, заготовить столько мяса, заплатить налог… Они же нам обязаны подчиняться. И без всяких вэй-лордов.

Илэн усмехнулась. Вот было бы всё так просто.

— Скажи — вот ветер, к примеру, обязан ли подчиняться тебе? Или дождь? Нет его, а тебе он очень нужен. И не тебе лично, а допустим, нужен урожаю на полях?

Детишки притихли. И на растерявшегося Роя смотрели почти сочувственно.

Но мальчик, к её тайной радости, был орешек крепкий и сдаваться не собирался.

— Не мне, — он упрямо тряхнул головой. — Миледи, но это главное. Ветер и дождь не слушаются каждого, кому для себя что-то там нужно. Но мы же не для себя решаем. И урожай — не для какого-то одного человека. Ведь над одним полем или садом дождик не проливается. Мы — Вершина, экономисты — решаем, как лучше будет для всех. Ну, не мы, — поправился он, слегка краснея: кое-кто из девочек обидно захихикал в ладошки, да и некоторые ребята от них не отставали. — Но мы будем теми, кто решает. Не из головы, не по причуде, а по расчётам. Как правильно. Хорошо для всех. Ведь так?

Илэн кивнула. Заинтересованно ожидая, к чему он клонит.

— Ну вот. — Маленький принц решительно кивнул тоже, явно довольный своими умозаключениями. — И дело не только в вэй-лордах, а в нас всех. Они делают не то, что хотят сами, а правильное и хорошее. И все мы так делаем. Кто что может. Вершина умеет рассчитывать и строить планы, Звезда умеет делать погоду, которая нужна для урожаев, и лечить людей, а ещё они устраивают так, что мы видим других людей, которые далеко от нас, и можем с ними поговорить… если это важно. Я прав, леди Илэн?

— Да, и что же отсюда следует?

— Люди рождаются разными, — морща лоб, сказал мальчик. — И все полезны для чего-то. Так получается само… не потому, что приказал отец… король, — поправился он. — И не потому, что Звезда так захотела. Ведь не все же умеют делать расчёты. И не все люди становятся Вэй. И я слышал, ну, Ордин говорил, что Вэй тоже разные. У каждого своя способность. И груши вырастить или еду приготовить не всякий человек сумеет. Вэй-лордам нужны те, кто растит и готовит еду, шьёт одежду, строит дома. А им нужны мы. А нам — вэй-лорды. Все — всем. И выходит, что никто не главный. Но на самом-то деле — нет.

— На самом деле всё сложнее, сьер Ройен, — мягко сказала Илэн: мальчик был умненький и симпатичный, и что важнее, его мысли были сходны с её собственными когда-то… из-за таких вот мыслей она и решила в своё время войти в Совет. Для того, кто является принцем и может однажды стать избранником трона, совсем неплохо.

— Вы правы в том, что нет ненужных талантов. И незначащих дел. Но тем не менее, без вэй-лордов мы не могли бы жить так — сытно, спокойно, в достатке. И хотя селяне всё так же растили бы зерно и животных, а после делали колбасы и сыр, и одежда бы шилась, и блюда готовились, и строились дома — но не было бы смысла в наших расчётах. Просто потому, что никто бы не мог сказать точно — что и в каком количестве вырастет в той или иной деревне. Мы не могли бы ждать от селян рассчитанных нами урожаев, яиц, масла, сметаны, окороков и кругов сыра — ведь и сами селяне не могли бы знать, сбудутся ли наши ожидания. Они бы просто делали, что могли. Но каждая буря, каждый особенно жаркий день летнего знака рушили бы все планы. Да и зёрна не все прорастали бы. И животные могли бы болеть. Не говоря о том, что куда больше болели бы люди. И умирали бы.

— Почему? — тихонько спросила девочка по имени Джейя. И она, и все прочие ученики смотрели на Илэн растерянно и перепуганно.

— Потому хотя бы, что им пришлось бы куда больше трудиться. Напрягать все силы. Доводить себя до изнеможения тяжким трудом. А получать в награду — куда меньше.

— Да почему же так?! — в голосе Роя протест мешался с отчаянным желанием понять.

— Ведь природа сама по себе не слушается людских указаний. Мы привыкли, что все болезни лечатся — не только болезни людей, но и животных, и почвы, и семян, и деревьев. Вэй лечат их. Они указывают нам, какие поля здоровы и готовы для сева, а какие стоит поберечь. Они следят, чтобы из всех зёрен росли здоровые сильные побеги. И если что-то не так с курами, коровами, лошадьми — со всем живым вокруг нас — Вэй вовремя исцеляют недуги. Солнце не выжигает посевы, ураганы не рушат дома. Засуха не губит сады и поля, а зимой реки не разливаются потопами. Люди каждый миг окружены заботами Вэй. И в сьеринах, и в деревнях, и в городах. У нас гладкие дороги, которые не портят копыт лошадям. В домах вечерами светло, как солнечным днём, от света кристаллов. Летом мы не страдаем от жары и недостатка воды, как в диких землях. Но если бы не Вэй — весь Тефриан был бы сплошными дикими землями. А вы же знаете, что это?

— Люди там не живут, — робко сказала Джейя. — Там бы они болели. Туда вообще ходить опасно.

— Правильно. А если бы так было повсюду?

— Ну… все бы заболели и умерли, — Рой выглядел растерянным: о чём вообще тут говорить?

— Когда-то было именно так. До создания Поля. Болели и умирали не все, но многие. А тем, кто выживал, жилось намного труднее. Люди ничего не знали о завтрашнем дне наверняка — они могли лишь стараться изо всех сил и полагаться на милость добрых богов и на удачу. И все их труды в один миг могла погубить причуда природы — засуха, буря, неурожай, мор скота… Они не знали, насколько хорош будет урожай и будет ли вообще. И даже — выживут ли их дети. Каждая поездка из деревни в город могла обернуться бедой — от дикого зверя, от рухнувшего дерева, пересохшего колодца, вышедшей из берегов реки… от солнца, что сжигает в человеке силу жить, принося смертельную лихорадку. От злых людей, жадных до чужого добра — зачастую потому, что сами они всё потеряли, а помочь им было некому.

— Но почему? — непонимающе переспросил другой мальчик, серьёзный и молчаливый Брисс. — Как же некому помочь? Пусть Вэй-лордов и Поля не было, но сьеры-то были! И вейлины! И король с Вершиной!

— А что толку? — Илэн присела на край низкого подоконника: многие из детишек часто поглядывали в окно, явно стремясь поскорее вырваться со скучного и непонятного урока на летнее солнышко. А теперь они могли видеть только свою наставницу, а это ей казалось лучше, чем погружать класс в предвечернюю полутьму, опуская синеватые тонкие шторы. — До того, как Единство Звезды стало частью народа Тефриана, а в Совет вошли пять Магистров, которые зовутся Лучами, сьерам и Вершине было не до бед простых людей. В те времена люди были иными. Кто беднее — голодал, а кто обладал силой и властью, те, напротив, жили в излишней роскоши. Богатство, роскошь, власть — это ценилось людьми. Они боролись за всё это. И если сейчас быть сьером или лордом Вершины означает трудиться, делать многое для остальных людей, — то тогда сьеры и лорды не трудились вовсе.

— Но тогда другие люди не должны были их кормить! — протестующе воскликнул Рой. Ребята согласно загалдели.

— Так ведь у них была сила. Оружие и воины, владеющие оружием.

— А Орден? — недоумевая, спросила Джейя. — Как же их Орден не останавливал? Потом-то остановил! У нас же никаких таких людей с оружием нету! А тут Вэй ни при чём, у них самих оружие не принято!

— Звезде, сьерина Джейя, не надобно оружия. Их таланты сами по себе — замена и оружию, и защите от него. Если человек может, не касаясь, причинить врагу боль, затенить его зрение, помутить разум — да просто вызвать такой страх, что тот закричит и побежит без оглядки, — зачем же тут мечи, ножи и луки со стрелами?

Девочка наморщила лоб и медленно кивнула. Но Рой так легко сдаваться не собирался.

— А Ордин говорил, что Верховный ему сказал, что Вэй мысли не читают. И если кто замыслил зло, но таит при себе, то даже Магистр его не вычислит, пока тот человек не ударит! А тогда уж поздно.

Брисс решительно затряс головой, соглашаясь:

— Верно, и мне матушка то же говорила про вейлинов! Их убить можно запросто, как любого. Взял лук и выстрелил — и ничего вейлин не сделает, если рана плохая. Сам себя не всякий вылечит. А того, кто стрелял, только потом и отыщут. Да и то не всегда.

— И ещё, — осторожно, но с видом весьма целеустремлённым, заметила Джейя, — леди Илэн, вы же о том говорили, как было в давние времена. Это теперь у нас много повсюду вейлинов. А прежде их не было. Вы нам сами рассказывали — их даже ловили тогда и убивали… боялись. Как бешеных биров все боятся и стреляют сразу, а больной он, здоровый, не разбирают.

— И что же, сьерина? — ласково подбодрила Илэн, радуясь возможности уклониться от скользкой темы: обсуждать с десятилетками способы, принятые у Звезды для борьбы с преступностью, было по меньшей мере рановато. А по правде сказать, о тех способах до сих пор спорили и они — советники, люди вполне взрослые. Да и между Вэй, насколько она знала, тут не было единогласия.

— А как эти недобрые люди с оружием согласились его отдать и слушаться вейлинов?

Вопрос был на высший балл. Илэн задумчиво обвела взглядом выжидательно примолкших ребятишек. Её не просто спрашивали — ей тоже ставили отметку. Уж это она усвоила в первый же день преподавания. И иной раз почти завидовала Магистрам, чьи ученики, по слухам, рта раскрыть не смели, не дождавшись разрешения учителя, да и тогда вели себя тихонечко, почтительно и послушно. Поди-ка погляди на учителя дерзким взором, когда наготове Ступени Боли.

Правда, Илэн была уверена, что Ступени — вовсе не то, чем кажутся обычным людям… неслышащим, усмехаясь про себя, вспомнила она. Обычными они считают Чар-Вэй, а нас — неслышащих — хорошо, если не калеками, убогими от природы… И всё-таки Ступеней многие боятся. Даже из «слышащих», обладающих Даром Чар, непробуждённых. Отсюда её мысли легко перескочили на принца Ордина, юного наследника, избранного преемника короля. Ордин, который владеет Даром и хочет учиться Чар… вот только учить его никто не станет, раз уж Верховный не взялся. Какой же Магистр решится на пробуждение дара, если сам Верховный назвал этот дар слабым, а обучение — смертельно опасным? Кому нужна «честь» рисковать жизнью принца-наследника?

— В те стародавние дни после многолетней войны люди были обессилены и жаждали мира и покоя. Тогда не осталось богатых и бедных — только бедные и умирающие от нищеты и голода. Людям уже нечего было отнимать у других, всё отняла война. Да и людей-то тех, с оружием, мало осталось. И тут появились первые Магистры, которые создали Поле. Они же и образовали Единство Звезды — гильдию для Вэй, по примеру гильдий ткачей, кузнецов, сапожников… И в то же время был создан Орден. И создали его воины Вершины, так говорят. Уцелевшие командиры почти уничтоженной нашей армии. Те, кто так устал от войны, кто навидался столько горя и ран, сумрачных и душевных, и столько смертей от оружия, что дали клятву никогда больше это оружие не применять для убийства. Оттачивать мастерство — на случай, если в стране образуется какое-то зло, с которым безоружные Вэй не справятся. Но это мастерство не выпускать наружу, из стен Замков. Не обращать против сестёр и братьев, детей своей страны. Только поклялись-то они, говорят, не сразу. Сперва и для их оружия нашлось дело: Вэй тогда было мало, а вот воинов — куда больше. И не все из них разделяли выбор Ордена. И вэй-лордов многие из них не любили.

— И теперь не любят, — заметил Брисс. Прочие оживлённо закивали: уж об этом-то всем было известно.

— Теперь вэй-лордов много, — вставил Рой. — Выходит, потому Орден с ними и не враждует открыто, что те сильнее?

Ой-ой-ой, подумала Илэн, едва сдержав желание прикрыть губы ладонью: в эту сторону она уж точно не собиралась заводить разговор.

— Не враждуем мы, сьер Ройен, не оттого, что одни сильнее других и правят страхом, — строго сказала она. — О чём я и пытаюсь говорить вам с начала урока, да только не все тут внимательно слушают. Распри между теми давними воинами и прародителями наших Вэй — это дела старые, из дней до Поля. Люди тогда были жестокие и легко применяли насилие — так они считали правильным, так был устроен их мир. Мир, где властвует сила, где многие говорят не то, что думают, и поступают против желания и совести, потому что боятся. В основе того мира находились две вещи: сила и нищета. Если ты голоден, лишён крова и плохо одет — куда тебе деться, чего желать? Ты хочешь лишь пищи и прочной крыши над головой. И не думаешь о чести и справедливости — не говоря уж о разнице меж добрыми и дурными поступками. Были и тогда хорошие, честные люди, которые стремились трудиться и жить по совести. Но сама жизнь нередко мешала им. Если они рождены были в бедности, то более богатые помыкали ими, так как имели на то законное право. Селянин или мастер просто не мог стать богат — ему приходилось тяжко трудиться от зари до заката, а все плоды его труда у него отбирали сильные, стоящие у власти. Только рождение определяло, станешь ты бедным тружеником, воином, лордом Вершины или правителем. И стать кем-то другим человек не мог.

Детишки глядели на неё во все глаза — поражённые настолько, что кажется, и не дышали.

— А мы же… — Рой сглотнул. — Мы тут все родились в разных семьях… мой папа механик, а мама вышивальщица, Джейя из деревни, Брисс сын сьера, Аллен из экономистов… но мы же все — дети Вершины. Принцессы и принцы. Раз король — наш Глава Семьи. У нас только из Ордена никого нет, но они сами не хотят…

— Не все, — негромко сказала ещё одна девочка, Мэль. — Я из Тени. Мой папа фермер, мама в Замке бельё стирает.

— Ты не рассказывала! — изумился Рой.

— Не хотела. Какая разница. Вот леди Илэн тоже говорит — раньше было важно, кто где родился, теперь не так.

Ребята (к облегчению наставницы) позабыли о сомнительной теме отношений Звезды и Ордена и сгрудились вокруг сестрёнки. Та выглядела слегка смущённой, но не расстроенной, и кажется, спасать её было рановато.

— Значит, у вас не запрещают выбирать Главу Обета не из Тени? — с интересом принялся расспрашивать Рой. — И твоих папу и маму не ругали за это?

— Конечно, нет! — девочка даже чуть обиделась и вздёрнула носик. — Глупости, кто ж их станет ругать. Они сами в Тени поселились, их там силой не держат. Им нравится жить по Заповедям. Но им хотелось, чтоб я выбрала сама. Сравнила. Вот и отдали меня сюда.

— А в Замке ты бывала? — оживлённо спросил Брисс. — Там тебя не задирают, что ты теперь из Вершины?

— Вовсе нет. В Замке ребята хорошие, им интересно, как мы тут живём. Кое-кто и сам собирается в Совет, когда вырастет. Вот среди наших, ну, на фермах… — Мэль помялась. — Есть те, кто дразнится неумёхой-принцессой. Но они глупые же. Не понимают. Может, и завидуют. Будто мы тут только спим да играем, а работы не делаем никакой.

Ребятишки из селян (примерно половина) — согласно загудели; кое-кто из семей горожан-мастеров тоже отзывался с пониманием. Дети сьеров и Вершины помалкивали в явном недоумении.

— Замки мы пока обсуждать не будем, — решительно заявила Илэн. — Тут разговор не на час и не на день, а урок завершается. Продолжим о Звезде, раз уж начали. Кто представляет разницу между вейлином и Магистром?

Ученики переглянулись. Судя по смущённым мордашкам, представляли они весьма смутно.

— Вейлины, — осторожно заговорила Джейя, — они послабее, наверно? Они не лорды… не Вершина. Простые, среди людей живут. И небогатые, и занятия у них понятные — исцелять болезни, разбирать ссоры, назначать штрафы тем, кто виноват. За порядком и миром следить.

— И ребятишек они учат, — перебил Рой, — и советуют, кому каким делом заниматься подходит.

— А ещё, — продолжила Джейя, поглядывая на мальчика укоризненно, — они помогают людям в разных местах говорить между собою через Поле. Соединяют.

— Но значит, — как всегда осторожно, заметил Брисс, — они не очень-то и слабые? Я вот знаю точно, что и световые кристаллы они пробуждают, и заметить чувства могут, когда человек сильно переживает. И преступника вейлин может арестовать, хоть и безоружный. Мне мама рассказывала. Леди Илэн, я ведь прав? Они не слабее Магистров? Просто другие?

— Верно, сьер Брисс, — она кивнула. — Просто другие. И по талантам, и по обязанностям вейлины и Магистры различаются, однако по силе — не всегда. Но об этом — в следующий раз. Благодарю, достойные сьерины и сьеры. До завтра все свободны.

Она неторопливо прошелестела несколькими слоями причудливо вышитого шёлка по коридорам и лестницам, оставляя за собою лёгкий шлейф аромата земляники — духи с запахом цветов никогда ей не нравились. С нею здоровались, ей улыбались. Всё это было хорошо, поскольку сейчас для Илэн было важно вести себя естественно, как всегда, быть совершенно обычной, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что нечто тяжёлое и укрытое тёмной тайной волнует её, — ни у кого, включая тех, кто видит не только глазами. Особенно у них. Но даже опыт всей её жизни, начиная с рождения, более тридцати лет бок о бок с Вэй, не мог гарантировать ей такой защищённости. Она слишком хорошо знала, на что способны Вэй… а точнее — знала, как мало правды в том, что известно неслышащим о их реальных способностях.

И она совершенно точно знала, что о способностях одного конкретного Вэй-лорда кое-что известно только ей. Поскольку будь не так — кто-то, кроме неё, заговорил бы об этом, хотя бы шёпотом, за пределами Зала Советов и дворцовых апартаментов… а тогда бы она услышала. Она ведь умела это — слышать и подмечать всё, ловить намёки, взгляды, выражения лиц. Этому быстро обучались те немногие дети не-вэй, которым довелось взрослеть в окружении владеющих Чар, — неслышащие, которые выбрали неспокойную жизнь правителей, чья ответственность не ограничивается заботой о самих себе и процветании своего семейства, а касается нужд и благоденствия всего королевства, — участь Вершины. Илэн всегда была в числе первых. И это значило — пусть не для Вэй, но для всех остальных, — что её проницательности и умению ловить полутона вполне можно доверять.

Но сейчас Илэн не вполне доверяла себе. Намеренно создавала вокруг своих мыслей облако сомнений, заставляла себя спорить с собою — всё для того, чтобы тот человек не выследил её. Она почти не сомневалась, что где-то выдала себя — а значит, в любой момент он способен её остановить. Как — раздумывать не хотелось. Илэн не была столь наивна, чтобы надеяться на лучшее. Те факты, что легли в основу её подозрений, не оставляли места для наивности.

Однажды, пару лет назад, ей довелось познакомиться с одним человеком, обычным молодым сьером из тех, что весь год живут в своём крае, озабоченные лишь проблемами сьерина и входящих в его попечение деревень, и лишь изредка вылезают на Совет в столицу. А там, как правило, за пределы нужд пресловутого сьерина не высовываются. Но тот юноша обладал чуть более широкими взглядами — судя по тому, как внимательно он слушал прочих советников. Включая Верховного Магистра. И не просто слушал — он задавал вопросы. И записывал ответы. Илэн это заметила, поскольку молодой человек заинтересовал её, и она (в общем, от скуки) стала за ним наблюдать. А потом заметила и то, что юный сьер не воспринимает каждое слово Верховного как незыблемую мудрость — в его вопросах сквозит сомнение, а то и несогласие. Это уже было весьма занимательно — хотя после Илэн честно признавалась самой себе, что не обратила бы на юношу внимания, не будь он красив. А в самом начале она и того бы не заметила, если бы не услышала названий знакомых мест, где жил её возлюбленный и её малышка…

В общем, как выяснила она затем в ходе очень, очень осторожных расспросов, остальные советники даже не запомнили того молодого сьера — ни его слов, ни имени. Так вышло само собой? А она запомнила лишь по тем прозаичным причинам, которые сама для себя отыскала? Но ведь его слова были совсем не глупы, а смелость в споре с Верховным — не то, мимо чего легко пройти и отмахнуться… Сейчас Илэн уже вовсе не была уверена, что всеобщая потеря памяти и слепота столь невинно и естественно объяснялись.

И тем более не была она уверена, что, возвращаясь в свой сьерин после Совета, юноша потерял управление двуколкой и погиб — случайно.

Собственно, именно с этого эпизода она и начала приглядываться к случайностям, так или иначе затрагивающим интересы Верховного Магистра.

Надо отдать ему должное, думала Илэн, он был осторожен. Настолько, что полной, абсолютной уверенности у неё не было до сих пор. Ведь сколько ни собирай фактов, вызывающих подозрения, а окончательное доказательство может представить только Звезда — на то у них имеются Стражи, чья обязанность следить за законностью дел вейлинов и Магистров. И насколько знала Илэн, когда эти люди расследуют возможное преступление, то они могут разобраться во всём крайне просто: «прочитать» в ткани Поля следы, оставленные на месте незаконного деяния, а эти следы указывают на виновного напрямую, без ошибок.

Но все смерти, которые она за два года собрала в список «подозрительных и преступных», — их попросту не стали расследовать. Обычные несчастные случаи. По большому счёту, те люди особо опасными для Верховного не были — скорее, лишь помехой, камешками в сапоге… и если она права, а она не сомневалась, что права, — он и вытряхнул их быстро и спокойно, как камешки. И видимо, какими-то не очень «вэйскими» средствами — раз ни прочие Магистры, ни пресловутые Стражи не заметили в Поле возмущения, ведущего к виновнику.

Из всего этого Илэн сделала два вывода. Во-первых, Верховный может обладать талантами, не известными даже прочим вэй-лордам, раз уж за всё это время его никто на «случайных» убийствах не заловил, — а значит, он даже более опасный противник, чем ей представлялось вначале. А во-вторых — идти к Стражам или кому-то из Лучей тогда смысла нет. Потому что они или ничегошеньки не замечали и поднимут её на смех (с исключительной вежливостью и любезностью, но ей от этого будет не легче), или… кто-то заметил, но помалкивает — а значит, он с Верховным заодно. И как долго она проживёт после такого разговора, определится числом дней — а скорее часов, — надобных для устройства очередного «несчастного случая». И скорее всего, за эти часы поговорить ещё с кем-либо, наделённым властью, у неё уже не будет возможности.

Но теперь у неё имеется нечто большее, чем подозрения. Доказательство. Факты. И на Большом Совете, который состоится без малого знак спустя, будут присутствовать все Лорды Тронов — управители и избранные лидеры каждого из Замков. Рыцари. Единственные, чья власть — превыше власти Верховного. При них она сумеет высказаться без страха — и они её послушают. Рыцари не доверяют вэй-лордам слепо; они видят тьму даже там, где её нет… и довольно слова всего одного Рыцаря, чтобы её обвинения тщательно проверили. А пока будут проверять, её он не тронет — не осмелится. Даже самый неосторожный преступник не решится убрать главного свидетеля после того, как всё уже сказано.

А вот до того… Илэн незаметно свернула в узкий коридор для слуг и заскочила в крохотную каморку для швабр, тряпок и моющих средств, примеченную заранее. А оттуда вышла уже не леди Вершины в роскошных шелках, а скромная уборщица, чьё лицо было почти спрятано обвисшими полями форменного капора — защиты от пыли, а сейчас ещё и такого удобного укрытия от посторонних глаз. Илэн покинула дворец, воспользовавшись выходом для слуг, и степенным шагом пошла по тенистому проулку — мысленно взывая к Деве Давиат и прочим добрым богам, чтобы её преображения никто не увидел и из любопытства не отправился следом. Но она проверяла, иногда останавливаясь и оглядываясь — нет, никто за ней не следил. Следующее изменение состоялось в снятой задолго до этого дня комнате маленькой гостиницы — там исчезла дворцовая служанка, зато появился молодой человек, по виду из сословия мастеров, в потрёпанном, однако весьма не дешёвом дорожном костюме — таких на улицах праздничной столицы было пруд пруди, и покидая гостиницу, Илэн впервые после окончания урока вздохнула спокойно. Её не выследили там, во дворце, а уж теперь и не выследят — ведь тут нет леди Феррел, а кому охота обращать внимание на молодого мастера, спешащего по своим делам и ничем абсолютно для взоров Вэй не примечательного.

Не привлекать внимания «несумрачных взоров» она тренировалась давно — с тех дней, когда сама была такой же, как детишки, которых сегодня обучала. Не все из них заводили друзей среди Вэй, но ей это казалось сперва интересным, а потом — необходимым. Если судьба создала тебя неслышащей, то играть с Вэй на равных можно лишь с помощью знаний. И она с детства собирала знания. Как не быть для Вэй открытой книгой, как не звучать нотами волнения, опасности, лжи… Она умела всё это.

Конечно, при условии, что очень сильный и могущественный Вэй не смотрит в упор именно на неё.

Но если бы он смотрел, то живой она до этого места не добралась бы, верно?

Вейлин, в чей дом она постучалась, был ей незнаком; никто и никогда не связал бы его имя с леди Феррел — а значит, как она надеялась, никто и не мог предупредить его, что однажды она придёт к нему, чтобы передать сообщение. И никто этого разговора не отследит. Ну пожалуйста, пусть — никто. Тефриан — огромная страна, и каждый день по Полю скользят десятки бесед; не может ведь он следить постоянно за всеми? Да и зачем ему? Откуда ему знать, что такая беседа между нею и кем-то вообще состоится?

Возможно, она и не должна была состояться. Или нет? Взять всё на себя, не вовлекая других… разве не сама она, по собственной воле, затеяла это расследование?

«Встречай меня в половине дня пути, в том месте, где я обещала всем делиться с тобой. Теперь у меня есть чем поделиться».

Она тщательно продумала слова сообщения — сказать только то, что поймёт лишь её друг, на тот случай, если её всё же подслушают. И уберечь его этим посланием, из которого ясно, что он не опасен, ведь пока она не успела ничего ему рассказать.

«Понял. Есть что-то, чего я не знаю?»

«Думаю, я сумею удивить тебя».

Но если за нею шпионят — и если она права, — то опасность не минует никого из тех, с кем она обменяется не только словами, но даже и взглядом. Она не стала бы втягивать других, тем более, друга, но чувство незащищённости всё нарастало по мере того, как Совет приближался. Она буквально ощущала нацеленный в спину колючий взгляд — как стрелу, готовую вот-вот сорваться. Ей надо было с кем-то поделиться своими выводами — а тот, с кем она говорила сейчас через Поле, был мудрым и опытным, куда опытнее её. И он жил в Тени, а значит, был защищён — а ей необходимо на время спрятаться. И вернуться в день Совета, в сопровождении Рыцарей. Так даже сильнейший из Вэй её не достанет. А когда она выступит на Совете, всем страхам и играм в прятки настанет конец.

Вейлин не проявил к её переговорам ровно никакого интереса, равно как и к ней самой — хотя Илэн с опозданием подумала, что надо было сменить одежду дважды: сперва, для визита к вейлину, одеться в женское платье, поскольку своим маскарадом она уже дала основания для любопытства. Но что толку задним числом сожалеть. Она слишком спешила. Ей и теперь больше всего хотелось уйти, убежать отсюда на каретный двор и покинуть столицу на всей скорости, на которую способны самые резвые кони, каких возможно приобрести за деньги. Денег у Илэн хватало. Время, время, время.

Всё-таки она сумела пригасить своё нетерпение — чинно поблагодарила вейлина, проронила пару слов о слишком жаркой погоде и сомнительном преимуществе путешествия в мужской одежде, на что она решилась, последовав совету знакомой из торговцев, но уже сожалеет об этом, — и потом вышла за дверь и двинулась по узкой улочке так неторопливо, словно её поездку спокойно можно было отложить на пару суток.

Не спешить. Не бежать. Не нервничать. Она двигалась по городу, как зверь по чаще, полной других зверей, в любой миг готовых прыгнуть и перервать горло. Впрочем, в зверях Илэн, городская девочка, плохо разбиралась. И всё же ей казалось, что именно так ощущает себя тот, на кого охотятся. Она шла уверенно и непринуждённо; на выбранных ею улицах наряд мастера выглядел уместно, а её стремление держаться в тени, скрывая под шляпой лицо от палящего солнца, и вовсе никого не удивило бы — все остальные поступали точно так же. Слабым местом в её плане был выбор каретного двора: ей требовался лучший, и если бы кто-то успел заметить её отсутствие во дворце и пустился в погоню, то искать имело бы смысл именно тут. Но узнать хрупкую, изысканную сьерину Вершины, всегда в самых утончённых и отвечающих последней моде нарядах, в неброско одетом молодом ремесленнике было невозможно — в этом она убедилась заранее, когда только готовила свой план побега и нарочно попалась в таком виде на глаза парочке дворцовых знакомых. Это было рискованно, но и весь её план, от начала до конца, был воплощением безрассудства и риска.

Но если у неё недостанет смелости и ума — риском станет сама жизнь, и не только её (видимо, её-то жизнь тогда уже прекратится), а каждого жителя Тефриана.

Каждого, кто сознательно или случайно перейдёт дорожку одному Вэй-лорду… а дальше, может, и не одному.

Лошадей она наняла заранее — это тоже было не лучшим местом в её плане. Но прийти сюда в надежде, что подходящие животные окажутся под рукой — это перед Днём Кораблей и в преддверии Совета, — она бы никогда не решилась. Но как раз многолюдность здешней публики была на её стороне: люди тут буквально толпились, едва не оттаптывая ноги друг другу; одни уезжали, другие — во множестве — загодя прибывали на праздник, и её расчёт среди последних затеряться, похоже, полностью оправдался. Выбор кучера тоже был опасным моментом, но она поступила просто: присмотрела молодого и с виду вполне безобидного парня, который приехал на её глазах и перекусывал за стойкой, даже не успев сменить пыльную с дороги одежду. Хотя особо опытным он не выглядел, но зато — уж точно не ждал именно её все эти дни, и за всё недолгое время, пока Илэн за ним наблюдала, никто с ним не пытался поговорить. А стало быть, и подкупить его было некому.

Спустя час стремительной езды в маленькой, но удобной карете она расслабилась настолько, что задремала на мягких подушках и даже начала получать от побега удовольствие. Вероятно, она всё же слишком преувеличивала внимание того человека к собственной скромной персоне — что великому Вэй-лорду до одной из неслышащих? Да он, верно, и знать-то не знает о её расследовании. А если и знает, так убеждён, что опасности ему от Илэн никакой нету. Он горд и самоуверен, хоть и умело скрывает это, а подобные люди недооценивают остальных.

Это произошло, когда солнце уже почти утонуло за горизонтом, на пустынном участке дороги среди скал Бастер-Эджа. Кони фыркнули хором, словно в ужасе, и рванулись вслепую; и не прошло минуты, кучер и пассажирка не успели даже по-настоящему осознать происходящее, а карета уже летела вниз, сопровождаемая треском, криками людей и истошным ржанием лошадей, а дальше тёмные воды озера сомкнулись над нею. И в мире Сумрака для Илэн Феррел-Эйвин, леди Вершины, всё закончилось.

Глава 27. Война Теней и создание Ордена Света

Вил складывал новые песни каждый день. Одни он пел и потом; другие возникали, как налетевший ветерок, и исчезали бесследно. Энтис их жалел: ему казалось, песня рождается, как живое существо, а если её забыть — умирает. Вил не смеялся над ним, а серьёзно кивал — но, видимо, понимания и согласия было недостаточно. Обрывки песен таяли в дрожащем от зноя раскалённом воздухе.

Вил уходил в деревню, Энтис некоторое время выжидал, лёжа в траве и сердясь на глупость людей за Чертой, и шёл следом. А там даже ночью поболтать не удавалось: Вил ночевал в гостинице, а он не успевал до неё дойти — его перехватывал лучащийся дружелюбием незнакомец (почему-то всякий раз он оказывался местным старостой) и вёл к себе домой. Получалось, они с Вилом вроде как незнакомы.

Лгать запрещала Заповедь Истины. Но о чём-то промолчать — почему нет? Даже Рыцарь не обязан открывать душу всем подряд! Он ещё ребёнком решил: «соврать» и «не сказать правду» — не одно и то же, и второе Заповеди Истины не противоречит. Вот если его спросят, знаком ли он с тем менестрелем, — он, конечно, обманывать не станет… Жаль только, поговорить с другом нельзя! Но может ведь Рыцарь любить хорошую музыку и пение? Вряд ли у Вила будут неприятности, если он подойдёт и послушает!

Вил украдкой вздыхал, наблюдая его манёвры: он-то видел, как удивлённо смотрят люди на Рыцаря, которому явно нравятся менестрели. Хотя ему, разумеется, ничего не скажут. Ещё бы — Рыцарь! Куда Рыцарю ни вздумается забрести — можно не сомневаться, внимание и забота ему обеспечены. Всюду ему уступят самую уютную комнату, дадут всё, что пожелает, лишь бы избежать ссоры с Орденом!

Дела шли неплохо: крестьяне изнемогали от жары и безделья, и менестрель им был очень даже кстати. Денег, правда, почти не давали: у кого водились деньги, те приберегали их для путешествия в столицу, на День Кораблей. Но большего Вил и не ожидал, и потому не расстраивался.

К радости Энтиса, хмурое молчание прекратилось. Он нашёл отличную тему для разговоров: книги. Книг он прочёл множество и мог их пересказывать часами. Вил слушал, иногда непонятно фыркая или сдержанно усмехаясь, — а потом говорил сам, и Энтис замирал от восторга: читая, он никогда не видел мир так ярко, а людей — такими живыми! Вил менял голос и выражение лица; был то старцем, то юным, крестьянином, Вэй или сьериной; а его руки всё время касались струн — похоже, он этого и не замечал…

А Вил был беспредельно счастлив. Книг он сроду не читал: слишком они дорогие. И вдруг — будто их у него целая куча! В них, конечно, глупостей тоже хватает, и про Войну Чар Энтис почему-то знает совсем мало… зато он прекрасно знал другое: повесть о Войне Теней и рождении Ордена.

В те немыслимо далёкие дни ни Звезды, ни Созвездия не было, а Чар считали не наукой, полезной и необходимой, а злым колдовством, и Чар-Вэй поневоле таились и от людей, и зачастую друг от друга. Только после войны их объединила нелёгкая задача: хранить Поле — чудесный покров над Тефрианом, забывшим звуки сражений… Небольшую плодородную страну, расположенную меж двух судоходных рек, атаковал союз трёх соседних королевств. Силы были неравны, исход — печально предсказуем, но вдруг в обречённом лагере воинов-защитников появился тот, кого звали на языке тех дней, хиан-эле, давно забытом, — Алфарин, Факел Надежды, и Трэйел, Сын Мерцания, и Энджейсин, Озаряющий Тьму. Не-человек-не-Сумрака, таинственный, могущественный и прекрасный, он совершил много подвигов и невиданных чудес, странно умер и совсем уж невероятно воскрес из мёртвых… а главное — он открыл одному из юных воинов удивительную тайну, позволившую Тефриану не только победить, но двадцать три века, с той победы и по сей день, не бояться враждебных соседей. Великая Тайна Ордена…

Вил едва верил в такую удачу: знания были сокровищем, а сокровище всегда кому-то принадлежит, кто ж станет делиться драгоценностями с нищим бродягой? Энтис дарил ему драгоценность Ордена. Энтис не был ни безумцем, ни дураком — он просто не знал цены. Вил знал. И задавал вопросы.

— И Алфарин тоже был воином?

— Нет, я же говорю. Он не был сыном Сумрака, как мы. Он явился из Мерцания Изначального.

«Не-Сумрачное» происхождение Алфарина казалось Вилу более чем сомнительным. Но сказать это — нет уж! Трудно вообразить поступок глупее, чем затевать с Рыцарем спор о истории создания Ордена!

— Арден первым узнал Великую Тайну и рассказал братьям по мечу. Алфарин видел: они считают счастьем и великой честью, что сумеют спасти свою страну, и никогда не используют Тайну для зла. И в ночь перед битвой он чудесным образом отнёс их на вершину скалы Гас — и вдали от людских тревог, наедине с сиянием звёзд и свободно летящим ветром, произнёс им Заповеди. И они приняли Заповеди в сердца и поклялись следовать им до конца дней своих в Сумраке. С помощью Тайны их отряд, во главе с Алфарином, разбил врага, а потом они пошли по Тефриану и говорили людям об Озарении. И тем, кто хотел принять Заповеди, а их было много, назначали встречу — там, где Арден встретил Алфарина, сына Мерцания. Через год после Откровения Скалы Гас они основали Орден, и день тот назвали — День Провозглашения. Алфарин стал Первым Рыцарем Света. А Арден — Лордом Трона первого Замка.

— Арден? — удивился Вил. — Ведь главным был Алфарин. Почему же не он?

— Лорд Трона — он просто управитель в Замке. В каждом — свой. А Алфарин стоял на вершине Ордена. Его ещё звали Лордом Звёзд — в память о том, как лился звёздный дождь на поле боя, озаряя победу…

Голос его замер; взор устремился вдаль. Вил выждал минуты три и тихо окликнул:

— Энтис?

Его друг вздрогнул и смущённо улыбнулся.

— Значит, Рыцари появились раньше, чем Орден?

— Они были совсем другие. Тогда воинов называли — рыцари. Очень старое слово, ещё из Дней Тьмы.

— И тем же словом зовут сыновей Ордена, которым нельзя убивать? Почему?

— Но ведь рыцари и создали Орден. Арден и его братья по мечу убивали в бою, это был их долг. Но Заповеди могли принять только те, кому победа важнее мести, кто не хочет гибели даже врагам и будет защищать, а не нападать. Арден и его друзья были именно такие — воины по необходимости, а не по желанию сердца. Они с радостью и облегчением обещали никогда в жизни больше не убивать. В Орден приходили и люди мирных занятий, но слово «рыцари» осталось с братьями Трэйела навсегда.

— Я думал, в Ордене его имя Алфарин, — заметил Вил.

— А сам он звал себя Трэйел. Сын Мерцания. И это имя было на свитке, где он записал Заповеди.

— Записал? — Вил с лёгким разочарованием кивнул: — Всё же он был человек!

— Он был похож на человека, — терпеливо разъяснил Энтис. — Но у людей тела и разум от Сумрака, а от Мерцания только душа. А он был создан Мерцанием. Сумрака в нём вовсе не было.

— Тогда как же он мог писать? — упрямо пробормотал Вил. Энтис пожал плечами:

— У него и люди летали, и оружие его не брало, и после смерти он оживал. А писать-то куда проще!

— Верно, — признал Вил. — А почему в Ордене вейлинов не любят, если Трэйел сам был Вэй-лордом?

Удар по щеке сбросил его с корня на землю. Он ошеломлённо глядел на друга и молчал. Ни мыслей, ни чувств, пустота. Голова тяжёлая и неудобная, будто чужая. Энтис весь красный от гнева, стискивает кулаки и, похоже, едва сдерживается, чтобы не ударить ещё раз… Вил закусил губу и встал.

— Объясни. Ну?

Боги, почему я не могу просто сделать испуганное лицо и заткнуться?

— Можешь целый день меня бить, я всё равно не пойму! Ладно. Я ухожу. До встречи в Мерцании.

Энтис схватил его за руку и дёрнул вниз. Он попытался вырваться (непонятно зачем, прекрасно ведь знал — не получится) и сел снова. У него оглушительно колотилось сердце.

— Рано или поздно отпустишь, и я уйду. Или привяжешь? И поведёшь тоже на привязи, как собачку?

Его руку сжали сильнее: он едва не закричал от боли. Он перевёл дыхание и холодно усмехнулся:

— Ну, давай. Ударь снова. Ты ведь мой друг, а Орден создан для служения. Да ты бей, не стесняйся. Я же менестрель. Меня можно. А уж тебе-то особенно, Рыцарь, правда?

— Ты понимаешь, что оскорбил меня даже не один, а несколько раз? — очень тихо спросил Энтис.

— О, извини. Может, к тебе другой щекой повернуться? Или лечь? Веточку срезать, или обойдёшься?

— Сказать о Первом Рыцаре «Вэй» — и ещё просить объяснений! А сам ты не понимаешь?! Смешно!

— Что ж ты не смеёшься? — хмыкнул Вил. — Ну, смейся: да, не понимаю. Таким уж глупым уродился.

Энтис долго и сосредоточенно вглядывался ему в глаза. Потом отпустил его и отвёл взгляд.

— Тогда ударь меня тоже. — Он помедлил. — Ударь десять раз, если хочешь.

— Всю жизнь мечтал. С тобой не соскучишься. — Вил вздохнул. — Я не хотел тебя обидеть. Веришь?

Энтис кивнул, подобрал из травы кожаный пояс, снял ножны. Волнуется, думал Вил, вот и теребит всё, что под руку попадётся.

— Я же об Ордене почти ничего не знаю. Откуда мне знать? Я потому и спрашивал.

Его друг смотрел, как усталый и очень растерянный ребёнок.

— Конечно. Я не ожидал… забыл, что ты не из Ордена. Позволь мне заплатить. Пожалуйста.

Я забыл, что ты не из Ордена.

Остального Вил уже не слышал. Теперь он простил бы не одну, а пять пощёчин: Энтис забыл, что он не Рыцарь! Энтис вёл себя с ним, как с сыном Ордена. Как с равным. Мерцанье!..

— Вил?

Я забыл… А Энтис, оказывается, зачем-то бросил пояс ему на колени. Стоит и глаз с него не сводит, и вид у него какой-то странный. Вил тоже встал и, недоумевая, протянул ему пояс:

— Зачем? Мне не надо.

Энтис был бледным, как осеннее небо за час до рассвета.

— Ты не простишь меня?

Вил, изрядно озадаченный, пожал плечами:

— Да ладно тебе. Всё в порядке. Подними-ка руку… — и со смущённой улыбкой обвил поясом талию друга; тот замер, глядя в сторону. — Ну, ты ж меч на нём носишь, а меч-то ты мне не отдашь? — Вила не оставляло чувство, что сути происшедшего он не понял. — В следующий раз постарайся не бить сразу, хорошо? Объясни сперва, а уж потом бей. — Он усмехнулся: — Если знать, за что, оно как-то приятнее.

Я забыл, что ты не из Ордена. Чудесное воспоминание из тех, которые стоит хранить вечно!

Энтис осторожно коснулся его руки — словно Вил был вроде бабочки, и он боялся стряхнуть пыльцу.

— Я запомню, — непонятно высказался он. — Увидишь.

— Ну-ну, — протянул Вил, обеспокоенно гадая, успеет ли «увидеть» до того, как будет уже поздно.

— Ты можешь говорить всё. И задавать любые вопросы. Я больше так не сделаю, Вил. Никогда.

Он помедлил, тихо вздохнул и с тем же странным неуверенным видом отступил на шаг. Вил улёгся в траву, а Энтис опять сел на корень, явно стараясь на друга не глядеть.

— Армию врагов возглавляли Вэй, чьи Кружева были черны, как ночь, и сплетались для зла. А у нас люди, наделённые Даром, хотели с помощью Чар сделать жизнь легче, а мир — прекрасней. Но война научила их разрушать. Война дала им власть, славу, богатство. Когда ураган сбивает с ног, цепляешься за травинки. Кроме Вэй, у Тефриана ничего не оставалось. И Вэй прекрасно этим воспользовались!

— В смысле, кто-то сыграл на обе стороны? Стал предателем? — Вил поморщился, произнося самое грязное ругательство в Тефриане. Губы его друга скривились от отвращения, но голос был ровный:

— Может, и нет. Король им доверял. Здорово с ними носился. Ещё бы, последняя надежда Тефриана! — Энтис усмехнулся: — Вряд ли они сильно порадовались, когда несколько мальчишек без всякой Чар взяли и победили за день, а они за много знаков не справились!

— Но это ты дал мне по физиономии за сравнение с Вэй, Рыцарь.

— А тебе случалось сравнивать Вэй с Рыцарями, беседуя с лордом Звезды?

Вил чуть заметно вздрогнул.

— Скрести пальцы на солнце! Тоже шуточки!

Энтис с серьёзным видом сложил указательные пальцы крестиком и сквозь них прищурился в небо.

— Думаешь, поможет? Слишком мало, чтобы привлечь внимание богов.

— Так не богов зовут, а закрывают всякие глупые слова от Судьбы, чтоб не сбылись ненароком!

Вил посвистел; из травы тут же отозвалась перепёлка.

— Великая Тайна — оружие против Вэй, весь Тефриан знает. У них есть причина бояться Ордена. Кого боишься, любить не будешь. Но они же вам ничего плохого не делают, почему вы-то их не любите?

— Ты правда не понимаешь? Орден был создан в стремлении к свободе и во имя свободы, а Чар-Вэй властвуют и подчиняют. Нам Заповеди запрещают лгать и отнимать силой, а в Звезде сплошь насилие и обман. И жизнь для них разменная монета, они даже детей убивают во время безобразия, которое зовут обучением! Боль, страдания, издевательства над слабыми — во всём Тефриане этого нет, только у них!

«А у вас?» — думал Вил, вспоминая белый круг, кожаные петли на руках и глаза Мейджиса Сатсела.

— Ты не можешь знать наверняка, — сдержанно возразил он. — Только слухи. Как все, кто не Чар-Вэй. Ведь никто из Рыцарей никогда не шёл по Семи Ступеням.

— Да знает любой ребёнок! — вскипел Энтис. — Они что, скрывают? Наоборот, гордятся! Им нравится выглядеть ледяными и бесстрастными. Уменье абсолютно скрывать свои чувства — тоже мне доблесть!

— А в Ордене считают — это плохо? Ну, скрывать чувства.

— Почему? Чувства твои, и скрывай, если хочешь! Люди все разные: один сдержанным родился, а у другого всё на лице написано. Но разве я стану лучше, если всегда буду запертой дверью? А Вэй чем меньше на человека похож, тем больше собой доволен. И всем им надо у кого-то отнимать свободу. Ученик подчиняется учителю, вейлин — Магистру. А Лучи, наверно, пляшут под дудочку Верховного. Вот он-то свободен — за счёт остальных! И весь Тефриан у них в руках, кроме Ордена, все до единого!

— И все их любят, — заметил Вил.

— Все? — Энтис сощурился и насмешливо фыркнул. — Не верю. Все побаиваются — вот это вернее!

— Они многое делают для Тефриана.

— Они правят Тефрианом! Ты не видишь… Как они обращаются с учениками? Будь покорным или умрёшь. А ученики терпят. Им необходима власть, а на цену плевать. Но тот, кто готов отдать за власть свою свободу, непременно будет отбирать её у других. Не для Тефриана, а для себя они стараются.

— Но они управляют погодой, — напомнил Вил. — И лечат, и следят, чтобы никто не нарушал законов. И ведь законы-то не Звезда выдумывает! Правит король. Звезда выполняет его приказы. Помогает ему.

— Да — из-за Ордена! Они не могут властвовать явно: Великая Тайна держит их, как ошейник и цепь держат собаку. Но у них есть власть, Вил. Только скрытая. Законы издаёт король — а кто их шепчет ему в ухо? Верховный. Много ли сьер сделает, не спросив совета у вейлина? Разве что детишек своей подруге! Вот какая свобода у Тефриана. Лишь Орден стоит между Звездой и этим подобием свободы!

Правильно он меня ударил, грустно думал Вил. Хватило же ума лезть к Рыцарю с вопросами о Вэй! Но ведь я прав, а он не понимает, я мог бы объяснить… Нет! Незачем. Он — Рыцарь, и этим всё сказано.

И всё-таки я пока ещё не Чар-Вэй. Ну… по крайней мере, не настоящий.

Глава 28. Взгляд в прошлое. Давние тайны

— Конечно, мы проигрывали войну Теней, — заявил Учитель, отрываясь от толстой книги в кожаном переплёте. — Было бы весьма странно, если бы мы не проигрывали!

Я стоял посреди комнаты, где он поставил меня на рассвете (сейчас вечерело), и молчал: на вопрос было не очень похоже, а разрешения говорить, помимо ответов на вопросы, он мне не давал.

— Интересно? — он пристально глянул на меня. — Правильно. Как путь человека зависит от тех, кем он рождён, так и судьба страны неразрывно связана с её прошлым. Судьбы Тефриана и Звезды — одно. А ты часть Звезды… во всяком случае, можешь ею стать, если не дашь мне убить тебя.

Я молчал, на всякий случай почтительно склонив голову. Он выглядел удовлетворённым.

— Бастер-Эдж, Ашитан и леса Дафрейла — это и был весь Тефриан, — сказал он. — Полоска земель меж двух рек. Король-мальчишка, горстка мирных крестьян и ремесленников и десяток Братств. Миленькая картинка, если припомнить, что осаждающие исчислялись тысячами. — Он вцепился в меня взглядом: — Ну, спрашивай. Тут вопросы уместны, необходимы. Подойди, — он указал на стул, — сядь и спроси.

Я приблизился к нему, встал на колено и поцеловал его руку: он был непривычно великодушным сегодня, отпустил меня раньше, чем истекли обещанные трое суток, и я чувствовал искреннюю благодарность.

Он усмехнулся. Действительно, у него было на редкость хорошее настроение.

— Если их были тысячи, милорд, то как могли Братья сдерживать их на протяжении многих знаков?

Он оживлённо кивнул:

— Отлично. Именно то, чего я ждал. Эта книга, как и все книги в Тефриане, пришла из Ордена. Я дам её тебе, она весьма полезна… прекрасный способ убедиться: слова Ордена не всегда совпадают с истинным положением вещей. Воевали более года, ни единого шанса на победу, а они разделываются с этой загадкой одним словом: доблесть. А численный перевес? А Вэй, возглавлявшие вражеские отряды? Скольких обычных воинов стоит один Вэй, а если их много?

Я вежливо промолчал: вопрос был не из тех, какие требуют ответа.

— Больше года — ещё один милый пример того, как Орден обходится с истиной. Знаешь, что значит «больше»? Почти шесть лет! Подумай-ка. Шесть лет крохотная мирная страна отражает атаки огромной армии под предводительством Вэй. И единственное объяснение, которое Орден нашёл столь невероятному факту, — доблесть Братьев! Тут написано: наши Вэй вступили в игру всего за несколько знаков до Озарения. И несмотря на их усилия, Тефриан проигрывал войну. Что скажешь?

— Ошибка в датах? — предположил я. Неясность в записях Ордена меня смутила: Рыцари могли ловко играть словами, бесспорно, но лгать?.. до сего момента я был уверен: нет. Учитель понимающе кивнул:

— Орден чтит Заповедь Истины, и каждое слово Ордена — пресловутая истина, и сомневаться в том нелепо? Я полагал, что ты взрослее. Пожалуй, мы с тобою чересчур быстро поднимаемся по Ступеням… Дорогой мой, Рыцари умеют и заблуждаться, и преувеличивать, и сознательно строить фразы так, чтобы события меняли очертания. Рыцари очень умны. А те, кто пишет книги, — особенно. Любой разумный человек, поразмыслив, сделает единственный вывод: лишь силами Вэй наша жалкая армия продержалась шесть лет. И будет прав. Знания можно найти не только здесь, — он звонко хлопнул по книге ладонью. — Вэй Тефриана были миролюбивы, чистая правда. Но не беспомощны, как следует из книг Ордена. Их просто было мало. Очень мало. Да, их стало больше в годы войны, а знаешь, почему? Добрые поселяне, вынужденные тратить всё время на поставку воинам пищи и снаряжения, отвлеклись от важного дела: вылавливания «детей Тьмы», как именовали сведущих в Чар, и сожжения на кострах. Да, Орден прав: война спасла Вэй. Она позволила им доказать, что они полезны и без них не обойтись. Шесть лет они тащили на своих плечах груз войны. «Несмотря на их усилия». Именно так! Усилия были огромны, отвага — бесспорна, познания в Чар весьма глубоки — учитывая, в каких условиях несчастные пытались обучаться. Они проигрывали войну не из-за слабости и невежества, как прямо говорит автор книги, и не из-за подлого предательства, как он прозрачно намекает, — они проигрывали потому, что их было слишком мало. А ещё — или в первую очередь — из-за Братьев. Если уж говорить о предательстве — поведению Братьев это словечко куда больше подходит!

Он маленькими глотками пил воду из высокого бокала, а я мечтал о продолжении рассказа — как всегда, стоило ему в очередной раз открыть мне годы, что давно минули. Широта взглядов, блистательная точность оценок, неимоверное количество фактов, хранимое его памятью, — мне хватало причин, чтобы считать честью и даром Судьбы быть его учеником. Он давал мне повод гордиться им, и за это я был благодарен ему. Даже когда он подводил меня к пределам моих сил, и боль делалась невыносимой, а отчаяние — беспросветным… я всегда мог им гордиться. Наверно, только поэтому я и был ещё жив.

Учитель аккуратно опустил бокал на белоснежную кружевную скатерть.

— Братствами звались небольшие отряды воинов, происходящих из знатных семейств королевства. Обычно люди в отряде состояли в родстве или родились в одних краях и с детства были связаны узами дружбы. Из них выращивали воинов. Им каждым словом и взглядом внушали, как почётна, достойна и исключительно важна участь, уготованная им в жизни. Они были горды — их такими воспитывали. Они гордились своим военным искусством, древностью рода, подвигами отцов, а пуще всего — Братством. Оно заменяло им семью; все их надежды и помыслы заключались лишь в Братстве. Каждое Братство имело свой девиз, знамя, тайный язык, особые ритуалы и клятвы. Все они были задиристы, надменны, глядели свысока на тех, кто не был Братом. Только воинов из других Братств признавали людьми. Хотя до войны они часто сцеплялись в драках. Не со своими, конечно: ссора с Братом считалась серьёзным проступком. А в «поединках чести» много их гибло: иногда от отряда оставалось лишь знамя над кучей трупов. Когда началась война, между собой они грызться перестали. Война изменила Тефриан неузнаваемо… Разумеется, страна держалась так долго не из-за доблести тех высокомерных мальчишек с мечами! Они могли только умирать. Они это и делали. Им противостояла сила Чар, а мечи против неё — как против меча травинка. Из тех, кто вступил в войну, спустя полгода уцелело не более пятой части; остальные ушли в Мерцание Изначальное. О чём, кстати, нет ни слова в книгах Ордена.

— Тогда откуда вы знаете, милорд?

— А откуда я знаю остальное? Вот вопрос не из лучших. Ты меня разочаровываешь. Ты на Четвёртой Ступени, а не на Первой. Вспомни об этом, или мне придётся прервать урок истории и продолжить не раньше, чем ты отлежишься после урока другого рода.

Он ещё говорил, когда ударил. Волна налетела на мой щит и разбилась. Капли обратились в жгучее облако, но и они меня не достали: я потихоньку осваивал искусство многослойной защиты. Всё-таки я действительно был на Четвёртой Ступени. Милорд мой Магистр прищурился с довольным видом — ну прямо кот, дорвавшийся до полного горшка сметаны! Он протянул ко мне руку — это всегда мог быть удар, но сейчас в прикосновении не было ни намёка на суровость.

— Ты запомнишь все мои слова, Ченселин. Твои ученики услышат их от тебя, как я услышал от моего Учителя, а он — от своего, и далее, на века назад. Вэй всегда умели ценить и беречь знания. Вот почему мы долго и тщательно тренируем память. Помнить — залог выживания Вэй, но и долг: перед теми, кто придёт за нами, и всеми, кого давно нет в мире Сумрака. А помнить Войну Теней особенно важно, ведь она и положила начало Звёздам. Именно в те дни Дар стал гордостью, а не проклятьем, а слово «Чар» перестало быть грязным ругательством… Все мои рассказы — не домыслы, а знания, хранимые веками.

Вновь испытывать его терпение и прочность моих щитов мне не хотелось. Я молчал.

— Ты не научишься отличать необходимое от напрасного, если будешь чересчур осторожен. Говори.

— Даже память Вэй может подвести. И все люди смертны.

Он не разгневался. Напротив — похоже, ему чем-то пришлись по душе мои непочтительные слова.

— Ты прав. Орден делает записи, Орден придаёт огромное значение изложению событий на бумаге, Орден изобилует дневниками, воспоминаниями, различными сочинениями, в стихах и прозе — у нас же нет книг, хотя наши знания чрезвычайно обширны и сложны, и нам книги просто необходимы. Верно?

Я опустил ресницы в знак согласия: в точности мои мысли.

— Притом уже на Первой Ступени каждый ученик в совершенстве владеет пером и обладает изящной и правильной манерой выражать свои мысли. Отчего же мы, подобно Ордену, не ведём записей?

Я предпочёл молчание неверному ответу. Самонадеянность, на мой взгляд, куда опаснее незнания.

— До войны записи о Чар были смертельно опасны. Впрочем, опасность и отвага идут бок о бок: Вэй пытались записывать результаты своих изысканий, но поскольку всё их добро сжигали вместе с ними, занятие это не имело смысла. А в войну они уже не доверяли знания бумаге: слишком часто всё важное уходило к врагу. Уши и глаза были повсюду — много неплохих планов шло в трясины, а вроде бы знали их лишь самые верные и безупречные. Они и думать-то боялись, не напустив на мысли густого туману!

Ну, это мне было вполне понятно. Я и сам поступал так едва ли не с первого дня ученичества.

— Они создали традицию, — продолжал он, — хранить ценное в памяти: её-то не похитят незаметно. И мы следуем их примеру по сей день. Подобная верность традициям заслуживает уважения, не так ли?

— Да, пока есть враги.

Я немного растерялся: неосторожно, дерзко… странно, что я это сказал. Но отступать уже поздно.

— Война Теней давным-давно прошла, милорд. А Багровые Годы уничтожили много Вэй вместе с их памятью и знаниями. Традиции немного стоят, если в них нет смысла, нет настоящей пользы.

«Ты не научишься отличать необходимое от напрасного…». Почти ни одна наша беседа не прошла для меня безнаказанно. Ни одна не была напрасной. Единственное, о чём я жалел, — если столь важный и интересный разговор придётся отложить на несколько дней, а то и недель.

— Ну, конечно! — в его тоне появилась досада. — Мерцанье, даже дети понимают! Традиция… дурная привычка, а мы не смеем от неё избавиться! Я пытался объяснить, и не раз… Ну, по крайней мере, у нас отлично развита способность запоминать. Что утешает: какая-никакая, а польза от «традиции» имеется.

Он прошёлся по комнате, уселся на подоконник. Лучи солнца на закате шли ему: пронизанные ими, его тёмно-каштановые волосы делались удивительно красивы. Он, разумеется, знал об этом.

— Достойный Этаррис о книгах Чар слышать не желает, Брэйвин его поддерживает, а мы, разумные люди, видящие бессмысленность и опасность такого подхода, — молча уступаем. Следом за достойным Этаррисом (который отстаивает любые традиции, даже в ущерб здравому смыслу), восхваляем обычай полагаться на память. Делаем из него прямо-таки вопрос чести. Можно подумать, Звезде нечем гордиться, кроме отменной памяти! И продолжаем, невзирая на доводы рассудка и печальный опыт Багровых Лет, не записывать результаты наших исследований. Скажи мне, это тщеславие или трусость?

Он довольно улыбался, ожидая, каким образом я буду выкручиваться. Он обожал ловушки и расставлял их мастерски. Снова не оставил мне ни единого выхода. И ведь я уверен — он-то как раз делает записи! Я видел его в кабинете с пером в руке… и он, конечно, отлично это понимает.

— Мне сложно судить, милорд. Трусость мне нравится куда меньше, чем другие объяснения.

Он расхохотался.

— Блестяще, блестяще, Ченселин! Трусом меня назвать не хочешь — а тщеславным, значит, можно? Вот что ты думаешь о своём достопочтенном Учителе!

— Я никогда не замечал, чтобы вы проявляли страх, милорд.

— Ты не замечал. — Он сощурился. — Я не согласен с Брэйвином, и всё же не спорю. И поступаю, о чём тебе хорошо известно, против его воли — но втайне. По-твоему, моё поведение диктуется не страхом?

— Я не думаю, что вы боитесь его, милорд мой Магистр.

Он вскочил. Бокалы испуганно зазвенели.

— Ты смеешь мне лгать?! Надеешься на жалкий туман, в котором всегда пытаешься прятать чувства? Трясины, мальчик, ты идиот, если рассчитывал обмануть Учителя! Ты не думаешь, что я боюсь Брэйвина, ты уверен! Какой же тьмы ты солгал?! За дерзость я наказал бы тебя, да. Но не так, как теперь! Мерцанье, сколько можно внушать: нет ничего хуже, чем лгать Учителю! И это — лучший мой ученик! Моя гордость и надежда! — он указал на пол перед собою: — Встань на колени.

Я подчинился. И посмотрел в зелёные, как изумруды, горящие глаза — глаза, исполненные Чар.

— Я не лгал.

Мои щиты он не уничтожил полностью, но и остаться невредимым я не сумел. Да и не рассчитывал. Но когда всё завершилось, я был в сознании, мог видеть его и говорить. Последнее было на редкость неразумно… но ему нравилась дерзость. И он время от времени допускал ошибки.

— Я не лгал вам, милорд. Я не сомневался, что страх вам несвойствен.

— Значит, я ошибся в определении подлинных твоих чувств? — сухо осведомился он. — Магистр и Луч ошибся, глядя сквозь завесу ученика Четвёртой Ступени?

— Намеренно, быть может, милорд мой Магистр.

Он обвёл меня пристальным и отнюдь не добрым взором и окутался непроницаемым покровом, где не ощущалось ни гнева, ни каких-либо чувств вообще. Надменный, блестящий, ледяной Луч Звезды.

— Вернись на стул. — Ко мне подплыл хрустальный бокал. — Пей. И сделай мне одолжение, постарайся не упасть в обморок, — уголок его рта брезгливо дёрнулся. — Способен ли ты продолжать наш урок?

— Да, милорд, — заверил я. Хоть выполнить его требование было весьма непросто, я обрадовался: мне действительно хотелось продолжать, чего бы мне это ни стоило.

Он кивнул. Не знаю, желал ли он скрыть одобрение. Вряд ли: если бы желал, у него бы получилось. Так или иначе, в его взгляде, устремлённом на меня, звучало одобрение, и я его заметил.

— На чём мы остановились, Ченселин?

— Вы сказали, милорд, через полгода сражений из Братьев осталась в живых лишь пятая часть.

Он с рассеянным видом постукивал пальцами по колену. Потом пристально посмотрел мне в глаза:

— Я жду, Ченселин.

К сожалению, пару секунд мне пришлось промедлить: последствия его атаки туманили мне разум, и я не сразу сумел подсчитать цифры.

— Братья, которые остались живы, могли продержаться не дольше, чем ещё полтора знака, милорд.

— Почти все, уцелевшие в первые полгода, дожили до Озарения. Во всяком случае, большинство.

Он сверлил меня взглядом. Я молчал. Туман застилал глаза… но неважно: я знал, к чему он клонит. Просто не совсем понимал, каких именно слов он хочет от меня.

Бокал, минуя руку, приблизился к моим губам.

— Пей и заставь, наконец, свой разум работать! — скомандовал Учитель. — Тебе не настолько больно, чтобы полностью утратить способность размышлять и делать выводы!

— Да, милорд. — Бокал отплыл от меня и встал в центре стола. В нём была не вода, как у Учителя, а настой из трав, освежающий и придающий мыслям ясность. — Или ваши сведения неверны, милорд, или те воины были наделены Даром. Я не могу найти третьего объяснения.

Он выразительно поднял брови.

— Вэй не ошибаются, — сказал я, — и Учителя, беседуя с учениками, не искажают фактов. Люди умеют превращать истину в вымысел путём преувеличений, неточностей и слухов; между Чар-Вэй подобное исключено. Значит, ваши сведения — чистая правда, а выжившие воины владели Даром.

— И в чём заключался Дар?

Я почувствовал себя беспомощным. Он таких «ответов» просто не выносит…

— Я не знаю, милорд.

Сейчас я не смог бы создать больше одного щита, а он, с его силой, один щит снесёт и не заметит…

— И я не знаю тоже, — вздохнул он. И вдруг стал очень открытым, как бывало крайне редко и всегда — неожиданно. Будто «Магистр-и-Луч» стаял с него, как лёд, и остался человек… который мне нравился.

— Загадка для всех Вэй, Чен. Вроде Великой Тайны. А может, это и есть Великая Тайна собственной персоной или её младшая сестричка. В их книге, разумеется, ответа нет, ведь нет и вопроса. Доблесть, вот и все дела. Но Ордену наверняка отгадка известна: именно те воины и создали Орден. Я уверен, в библиотеках Замков есть книги другого рода. Книги, где написана настоящая правда. Но не для всего Тефриана, и уж точно — не для нас! Нам Орден в наводнение кружки воды не дал бы. — Он поморщился и коротко рассмеялся. — Орден! Трясина посреди нашего цветущего луга… Они обязаны были владеть Даром — или умереть, как их собратья. Но почему Вэй, сражавшиеся рядом с ними, не видели их Дара? Шесть лет, Чен, представь это! Дар ощутим. Он всегда на виду. Его нельзя утаить. Если Дар спит — его всё равно что нет, и он не защитит в бою. Те мальчики-Братья, которые довоевались до Озарения, победы и Ордена, пробудили свой Дар, несомненно. Но что, ради Мерцанья, в них проснулось?! Война Теней и впрямь окутана тенями — куда ни ткнёшься, сплошной мрак. Как они ухитрились продержаться шесть лет — тайна. Природа их Дара — тайна. Озарение — тайна. И Великая Тайна Ордена — на закуску! Я полжизни отдал бы, чтобы отправиться в те дни и увидеть всё своими глазами, — со вздохом признался он. — Моя гордость не желает смиряться с тем, что я умру, так и не узнав ответов… Я хотел бы, чтобы тебе удалось, — он положил руку мне на плечо. — Ты удивительно талантлив. Если неосторожность, следующая из независимости твоей натуры, не погубит тебя, ты далеко пойдёшь… Не молчи, используй возможность узнать как можно больше, спрашивай! Я вижу, какие-то слова просятся тебе на язык.

— Вы упомянули о предательстве, милорд. О предательстве Братьев.

— Сказано в сердцах и сильно преувеличено. Предают для выгоды или из страха, но в основе всегда неверность. А Братья были верны Тефриану. Иногда их брали в плен и пробовали склонить к измене — разными способами, включая жестокие пытки. Ни разу от них ничего не добились. Одного из них, — он тронул книгу, — пытали в течение двух знаков; он и на человека-то не был похож, когда его отыскали. Но никаких секретов не выдал. И я в это верю: в недостатке силы воли Братьев никто никогда не мог упрекнуть. Но их отношение к Вэй… предательство вряд ли навредило бы сильнее.

Он помолчал. Мне казалось, говорить ему неприятно.

— Братья привыкли видеть в Вэй врагов. Им было труднее, чем прочим, изменить взгляд на «детей Тьмы», которые вдруг сделались благословением и надеждой Тефриана. И подозревали все мыслимые мерзости: ложь, корыстолюбие, стремление к власти, жажду мести за былые обиды… сговор с врагами, наконец. И нисколько не скрывали своих подозрений. А когда король поставил Вэй во главе армии и приказал Братьям подчиняться им, враждебность выросла до небес. Гордых воинов заставили плясать под дудочку Вэй, какое унижение! Они сопротивлялись изо всех сил. Постоянно тыкали в лицо своим новым командирам, кем их считают Братства. Не завидую я тем несчастным Вэй: враги у границы — и враги рядом, среди предполагаемых союзников. Они тонули в недоброжелательстве, как в трясине. Они слабели, и проигрывали битвы, и погибали. Братья убивали их. Не ведая, что творят, вряд ли желая того, но убивали. Играли на руку врагу: ослабляли и уничтожали собственную армию. Если судить по результату, отбросив побуждения, — разве это не предательство?

— Что же случилось? — спросил я, когда его требовательный взгляд сосредоточился на моём лице.

— Озарение. — Он пожал плечами: — Конец Войны Теней, создание Ордена, зарождение Созвездия. Но вначале всё-таки было Озарение.

— Явление Алфарина? Сошествие с небес не-человека-не-Сумрака?

Милорд мой Магистр засмеялся.

— Красивая легенда, правда? Орден любит красивые истории. Не удивлюсь, если они даже верят им.

— Чему верите вы, милорд?

— Здравому смыслу, — его улыбка была почти дружеской. — И мелодиям Кружев. А чему ещё может верить Вэй? Давай-ка лучше поговорим о тебе. Что ты думаешь о Явлении Алфарина и Озарении?

Ну, я сам нарвался. Ладно, всё равно давно хотел сказать.

— Война Теней завершилась неожиданной и блистательной победой, милорд. Противника не просто отогнали от границ, а разгромили полностью, и новых атак на Тефриан не предпринималось ни разу за двадцать три века. В основе легенды об Озарении лежит реальное событие. С этим не поспоришь.

— Хорошо, — оживлённо кивнул Учитель. — Но спорить тебе хочется. Отчего же?

— Из всего, что известно о Мерцании, следует… — я всё-таки замялся на миг, — такого создания или явления, как Алфарин, быть не может. Мерцание абсолютно несхоже с Сумраком по своей природе, и единственная форма слияния их сущностей — Кружево Чар. Единственная возможность проникновения Мерцания в Сумрак — Кружево. И единственный итог проникновения — душа, способная воспринимать мелодии Чар. Но не человек. Ничего общего с человеком. У Кружев нет состояния, видимого глазу, и они не издают звуков, подобных словам, которые могли бы услышать и понять необученные люди.

— Как же ты объясняешь Озарение, Ченселин?

— Среди защитников Тефриана были Чар-Вэй, милорд.

— Лишь краем глаза заглянувшие в беспредельность познания Чар. Обессиленные сварами с воинами своей же армии. Неопытные, несведущие, почти ничего не знающие о применении Чар для убийства.

— Кто-то всегда более талантлив, чем прочие, милорд. И мне кажется… Великая Тайна, и загадочный Дар, позволивший некоторым Братьям уцелеть в войне, и свойство Рыцарей затуманивать наше зрение Чар, так что мы слышим их чувства неверно, — мне кажется, милорд, все эти явления взаимосвязаны.

— Кажется? — высоко поднял брови мой Учитель.

— Я уверен, милорд. — Я глотнул: у меня пересохло горло. — Дар, спасший тех Братьев… способность обманывать взоры Чар. Вроде нашего тумана. Но они не сознавали, что делают! — я облизнул сухие губы. — Если такой Дар невидим в Кружевах, то ясно, почему в войну их не разгадали… и почему до сих пор Рыцари не знают, что они тоже Вэй. И касаются Кружев, не подозревая о том.

У меня оглушительно стучало сердце, кровь неровными толчками билась в виски, причиняя боль. Я уже не мог остановить поток слов, даже если бы и хотел.

— Братьям несвойственна была гибкость и широта ума, но кто-то один мог быть другим. Вначале его Дар спал, но он долгое время находился рядом с Вэй и ещё дольше — против Вэй сражался. Если Дар у него был очень сильный… и он заметил… Откуда-то берутся первые, милорд! Те, кого некому учить, но кто впоследствии учит других! И тогда понятно, почему Великая Тайна накрепко заперта в Ордене: она родилась в Братстве, в кругу тех, кто стал первыми Рыцарями. Она была, мне кажется… причиной создания Ордена. Орден Света. А Вэй звали «детьми Тьмы»! Он нашёл оружие против Чар — и в своём высокомерном тщеславии решил, что само Мерцание открыло ему тайну, чтобы победить Тьму! — от волнения я едва не заикался. — Он действительно верил, что это не Чар?! Разнёс в пыль целую армию своей силой — и так и не понял природу этой силы?! Милорд мой Магистр, разве такое возможно?!

— Там, где дело касается людской глупости и предрассудков, возможно всё, — ворчливо отозвался Учитель. Он закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Его взгляд просматривал меня насквозь, словно я был окном или чистым озером. — Весьма интересно то, о чём ты говорил, ми тайфин. Мда, весьма… Значит, Алфарин, по-твоему, — сын Сумрака, воин Братства по воле Судьбы и Вэй по природе? — я молча кивнул. — И весь Орден наделён прирождённым умением касаться Кружев, не тревожа их, не оставляя следа, не рождая мелодий своими прикосновениями?

— Да, милорд мой Магистр.

— И, однако, не имеют понятия, что они Чар-Вэй, подобные нам, составляющим Единство Звезды?

— Да, милорд мой Магистр.

Мне очень хотелось пить, и он, разумеется, знал об этом — и если так, то просить не имело смысла.

— Сколько тебе лет, Чен? — вдруг спросил он.

— Тринадцать и два знака, милорд, — сказал я. Возраст мой, без сомнения, был ему известен не хуже, чем мне. Он смотрел в окно… Похоже, он не собирался позволять мне утолить жажду.

— М-да, — он выбил на стекле звонкую дробь. — Неплохо, неплохо для тринадцати лет… я бы сказал, даже слишком. Ну, имеем два вывода. Опасно верить в якобы очевидное — вера ослепляет. И опасно любое, хоть самое мимолётное, соприкосновение с Орденом. Полагаю, тебе не требуется разъяснений?

— Да, милорд мой Магистр. Я понимаю, милорд мой Магистр.

— Вот как? — он склонил голову, изучая меня, как одну из диковинных фигурок из дерева, которые он собирал. Словно решал: включить ли меня в коллекцию, или подобной чести я не стою.

— Я счастлив узнать, что ты способен понять смысл моих речей, мой ученик. Стало быть, есть некие основания верить, что день прошёл для меня не бесплодно. Премного тебе благодарен. А теперь, коли между нами царит согласие и понимание, я могу с лёгким сердцем тебя оставить и заняться другими моими учениками, не столь талантливыми, как Ченселин Тарис. Сколько ты простоял к началу нашей беседы — десять часов? А я обещал тебе, помнится, трое суток? Ну, те десять примем за сутки и вычтем, ты этого заслуживаешь. Таким образом, остаётся ровно три.

Я молчал… но, должно быть, невольно сказал ему много лишнего взглядом.

— Полсуток я добавляю за постоянные неумелые попытки утаивать свои чувства, — с нескрываемым удовольствием объяснил он. — И половину — за глупый вопрос. Встань. Прекрасно… Через трое суток, начиная с сего момента, можешь считать себя свободным. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собою двери, а я постарался забыть о двух недопитых бокалах, оставленных им на столе. Отчего-то мне казалось, что сегодня его колебания — убить ли меня или оставить в живых и учить дальше — были сильны, как никогда.

Ченселин Венджел Тарис, дневники.

Запись Четвёртой ступени,

под знаком Танцора, в году 2350 от Озарения.

Глава 29. Аэтис, столица Тефриана

Чем ближе к столице, тем свежее делался воздух, дороги — шире, а путников, пеших и верхом, — всё больше. А они свернули в берёзовую рощу и шли по узким тропам среди высокой травы и белых от кувшинок озёр. Тут было много ягод и грибов, и Вил показал Энтису лисью нору, и барсука (издали: зверь был большой, зубастый и недружелюбный), и семейство красных оленей у ручья, и водяную крысу с кучей крохотных потешных детишек… Энтис знал о повадках зверей всё — но только из книг. А с Вилом видел их — живых, настоящих! Вил мог подбираться к ним, не спугивая, приманивать звуками, даже брать в руки. Энтис восхищённо смотрел, как они доверчиво идут к его другу, позволяют гладить, а некоторые, кажется, и расставаться не хотят — вон, двое оленят весь день так и скакали вокруг, тычась в плечи, уши и затылок Вила влажными носами на узких шёлковых мордочках. Энтис внимательно следил за другом, пытаясь отгадать секрет, и сам протягивал руку к зверюшкам; но его они дичились, и если не отбегали прочь, то лишь оттого, что Вил ласково и без особых усилий удерживал их.

Теперь Вил в деревни не заходил: близился День Кораблей, и людям было не до него, все увлечённо готовились к празднику. Да ещё — Энтис. В столице-то, среди праздничной шумной толкотни, Рыцарь и менестрель запросто могут очутиться бок о бок. Но по пути в столицу… нет уж, лучше не рисковать!

А Энтис так радовался и играм с лесными зверьками, и разговорам, и даже просто улыбке, что Вилу хотелось всё время улыбаться и рассказывать всякие смешные истории… и не думать, совсем позабыть, кто идёт с ним рядом. В пыльной потрёпанной одёжке, загорелый и похудевший, Энтис был вылитый менестрель — не будь белого плаща, сроду никто бы не признал в нём Рыцаря! Забавно… но и тревожно. Тяжёлая летняя жара сменяется мягким теплом осени, ясные рассветы — густыми утренними туманами, и от Аэтис по тракту всего-то два знака до Замка… Но как высокомерные лорды Ордена примут Энтиса таким — с флейтой на поясе, с обликом менестреля? Что сделают суровые Рыцари с тем, кто променял Посвящение на полгода шатания по дорогам — со спутником, о котором и в шутку-то говорить стыдно?

Энтис зовёт его другом… Энтис не умеет врать. Белый круг, и столбы, и цепи с кожаными петлями на концах. Человек с ледяными безжалостными глазами — Лорд Трона, самый главный Рыцарь. И Энтис — ребёнок. Наивный, доверчивый, откровенный ребёнок!

Три часа им осталось до стен Аэтис. Примерно столько же — до захода солнца. Завтра наступит День Кораблей, а сегодня они могли бы ночевать уже в столице королевства…

— В хорошей гостинице. — Вил грыз травинку, выплёвывая горькие кусочки зелени. — Ванна, всякие там ароматы, массаж, не хуже, чем в Замке. И спать будешь, как человек, а не дикий зверь.

— Мне в лесу нравится, — Энтис зевнул. — Ты говорил: дорога должна доставлять радость. А для меня радость тут остаться, а не топать куда-то. Тем более, смысла я не вижу.

— А разве не лучше спать в чистой кровати, чем на пыльной траве? И вкусная еда, и вино…

— И утомительная суета, — кивнул Энтис и растянулся на спине в упомянутой пыльной траве с видом человека, твёрдо намеренного лежать, если не поднимут силой. Вил огорчённо покачал головой:

— Ты не отдохнёшь толком, встанем-то затемно, чтоб до толпы в город проскочить. И придёшь весь в пыли и голодный. А вымыться до Плаванья не успеешь, все приличные гостиницы будут переполнены.

— Так зайдём в неприличную, — радостно предложил Энтис. — А почему ты говоришь только обо мне? — он приподнялся на локте. — Я не отдохну, я буду в пыли и голодный. А ты?

— Мне неважно. Я ж не веселиться, а петь там буду.

— Тебе, значит, спать и есть не надо? — Энтис гневно повысил голос: — Если тебе удобнее идти сейчас, почему ты не скажешь прямо? Зачем выдумывать для меня причины? Я тебе кто — глупый ребёнок?!

Вил сосредоточенно выискивал себе новую травинку.

— Я не выдумываю. Я привык, а ты нет. — Он помолчал. — Чего ж удобного, сегодня петь всю ночь, а весь праздник проходить сонным… Рыцарь, а если ты ваших из Замка встретишь?

— Хорошо бы встретить. Они мне новости расскажут, Мейджису и ребятам привет передам.

— Ага, хорошо. Ну просто здорово. Жалко, ты себя не видишь. Худой, лохматый, в точности бродяга. И плащ не белый уже, а серый в разводах. Они ж рассердятся на тебя, ты вправду не понимаешь?! Или опять притворяешься, как тогда, с сапогами?

Энтис вспыхнул и выдал ему самую «рыцарскую» оскорблённую мину: молнии из-под ресниц и надменно вздёрнутый подбородок.

— Я притворяюсь?! После всего, что я тебе…

— Ясно, — поспешно вставил Вил, когда друг задохнулся от негодования. — Тысяча извинений. Между прочим, кто-то мне говорил: спрашивай обо всём. А спросишь — и он фырчит, как масло на сковородке!

Энтис насупился и вдруг действительно фыркнул — будто едва сдерживал смех.

— А ты найдёшь, о чём спросить! Знаешь, ты лучше и в шутку не говори, что я притворяюсь или вру. Я же могу опять… ну, ударить нечаянно. Потом-то извинюсь, но тебе разве легче?

Вил тихонько засмеялся.

— Если извинишься? Конечно, легче! Да ладно, я не буду. Без обид, Рыцарь?

Энтис кивнул и снова лёг, уютно прислонясь затылком к его колену.

— Не плащ и меч делают меня Рыцарем. Пока Заповеди живы в моём сердце, я и в лохмотьях буду сыном Ордена, с мечом или с флейтой. — Он вздохнул. — Так отец говорил. И братьям неважно, плащ в пыли или нет. Они меня увидят, а не одежду. И мне обрадуются. И зачем им сердиться, если я ничего плохого не сделал? — он запнулся, глядя на друга обеспокоенно: — Если б мы пришли в город сегодня, денег бы вышло больше, да? Но мне казалось, ты сам не хочешь, иначе я бы не спорил! Я не ошибся?

Вил улыбнулся. Когда тебя понимают — без объяснений, без всяких усилий с твоей стороны! — боги, какое странное, чудесное чувство!

— Здесь лучше. Города мне завтра досыта хватит. И деньги не главное. Сам праздник… у меня давно не было праздников… Я вряд ли пошёл бы сюда один, — признался он. — Или была бы работа и деньги — ну и всё. Нет, я люблю петь, но… я видел бы только струны, — он хмурился, пытаясь выразить неясные ощущения словами. — И лица из песен. И лица вокруг. Не то, что видят люди, не День Кораблей, а мой удачный день, но ведь это совсем другое. А теперь… — он отчего-то смутился и беспомощно замолчал.

— Да, это совсем другое, — сказал Энтис серьёзно. — Я могу сделать, чтобы мы видели одинаково?

Ты можешь всё. Знаешь, как много ты для меня уже сделал, и делаешь непрестанно, каждый миг, сейчас? А я могу только ждать… проклятые трясины Тьмы! Ждать, когда ты уйдёшь от меня навсегда!

— Ну… тогда не молчи. — И неловко пояснил: — О желаниях. Хорошо тебе, или устал, или есть хочешь, или ещё что… говори сразу. Говори обо всём. Веди меня, куда тебя потянет.

— Разве мои желания — самое главное?

— А иначе я не сумею видеть по-твоему. Я отвык желать, Энт. У тебя это лучше получится.

— Но если я рядом, — нерешительно спросил Энтис, — ты сможешь играть? Или люди в городах умнее?

Ну, объяснишь ему? О людях, и почему ушли с тракта… всю липкую грязь, которая потянулась бы за нами из-за его плаща и моей минелы… Проклятье, я не могу! Любая ложь лучше такой правды!

— Просто их в столице много, Энт. А в праздник тем более. Отовсюду люди съедутся, самые разные.

Второй раз это имя сорвалось у него с языка — и снова он не заметил…

— И сьеры, и крестьяне, и мастера, Рыцари и Вэй. В толпе и не разберёшь, с кем рядом окажешься.

— С Рыцарем или бродягой в пыльном плаще? — с едва заметным лукавством уточнил Энтис. — Очень удобно, по-моему. А ты ещё из-за моего вида огорчался. Мне кажется, на твоём месте я бы радовался.

— На моём месте ты б спал, а не трепался, — отрезал Вил. — День будет длинный, а ночью отдохнуть не надейся: если место в гостинице и найдём, шум тебе не даст заснуть. Как ты мне сейчас не даёшь.

— Я уже молчу, — заверил Энтис, по самый подбородок натягивая плащ. — А откуда ночью шум?

— Так ночью-то самое веселье, — Вил усмехнулся. — Вот что: днём у нас будет праздник. Пусть другие менестрели стараются. А вечером люди устанут и по трактирам разбредутся — вот тогда я буду им петь.

— После всех остальных? — Энтис заинтересованно поднял брови. — Не боишься?

Вил весело блеснул глазами и прилёг рядом с другом на краешек плаща.

— Я боюсь? Энт, ведь я хорошо пою. И у меня есть песни, которых ни у кого не будет. Ты говоришь, у меня настоящий талант, и мама то же говорила. Для кого стоит петь — те услышат.

Энтис отвернулся и притих, а ему не спалось. Тёплый ветер кинул ему в лицо шелковистую светлую прядь; он замер, боясь её стряхнуть. Волосы Энтиса пахли речной водой и дымом от костра.

— Ты такой смелый, — не оборачиваясь, тихо сказал Рыцарь. — Просто удивительно. И тут… и в Замке. И в степи. Если бы я знал, что такое летняя степь, я бы не решился.

Вил неслышно вздохнул и сдул с лица мягкий золотистый локон.

— Я бы тоже.

Молчит. Ну вот! Когда не до болтовни, вопросы из него так и лезут; а когда и надо бы спросить…

— Это был первый раз. — Вил закрыл глаза. — Я никогда не ходил той дорогой.

— Ты вообще не знал, что нас ждёт?

— Мы с мамой как-то провели денёк в дикой степи. В Каневаре, где я родился.

— Тогда ты и выучился шалаши из травы плести?

— Ага. Там всюду трава выше головы. Только тропы широкие. И колодцев много.

Энтис молчал. Вил тихонько насвистывал песенку с грустным концом.

— А направление ты как определял?

— По солнцу. Ну и так… по ощущениям. Да это-то дело нехитрое. Я всегда умел дорогу находить.

Ответа не последовало. Вил закусил губу и стиснул руки. Сжать всё в себе в тугой комок, в камень…

— Самая идиотская глупость в моей жизни. Сроду не думал, что могу в здравом уме такое выкинуть.

А я и не был в здравом уме, когда потащил тебя в ту проклятую степь. Я и правда спятил. Я хотел… боги, да я сам не знаю, чего я хотел! Не умереть и не убить тебя, уж это точно… Тогда я обещал — себе и маме: если ты умрёшь, я вернусь в Эврил и расскажу твоему Мейджису, что я сделал с тобой. Разве мог бы я в здравом уме обещать такое?.. а открыться тебе сейчас — ну разве не безумие?!

— Что ты об этом думаешь, Рыцарь?

— Я даже спрашивать о дороге боялся, — ясным негромким голосом отозвался Энтис. — Мне казалось, я свихнусь от страха, если мы заблудились. Мне до сих пор иногда на траву смотреть неуютно.

— А про меня что думаешь?

— Что в отваге мне с тобой не сравниться. — Энтис повернулся к нему лицом. — Я просто шёл за тобой. Пил твою воду. Верил, что ты меня вытащишь. Легко сражаться, если есть в кого верить… А ты был один. Не за кого уцепиться, не на кого рассчитывать, кроме самого себя. И всё-таки мы живы. Ты очень сильный, но это я ещё в Тени понял. И ты очень, очень смелый.

Он тихонько вздохнул и закрыл глаза. Вил слушал его ровное дыхание и улыбался, глядя на звёзды.

К каменной резной арке, где стражи записывали имена гостей, пришли на рассвете, но ждать всё же пришлось — не только им хотелось войти. А город уже проснулся: распахнул двери и окна, заполнился оживлёнными людьми, множеством самых разнообразных ароматов и весёлым праздничным шумом. А к Плаванью, с усмешкой заверил Вил удивлённого друга, в арку и вовсе не протолкнёшься: далеко не каждый сообразит приехать заранее! Зато менестрели, небось, ещё вчера все собрались… Высказав это мрачное предположение, Вил без особой надежды сунулся в первую попавшуюся гостиницу и не успел позавидовать счастливчику, который такое славное местечко уже занял, как к нему подскочила очень юная и очень растрёпанная хозяйка и с ходу деловито заявила: да, музыка ей нужна. Под вечер? Идёт. Нет, других тут не будет, она уговор знает, сам гляди не позабудь! О такой удаче он и мечтать не смел и вышел из гостиницы весёлый, как птичка. Яркие платья, свежевыкрашенные дома, сияющие окна и на всех лицах — радостные улыбки… Вил мурлыкал любовную песенку и чувствовал, что жизнь прекрасна.

Зато Энтису до безоблачной радости было далеко. Энтис был ошеломлён и растерян; жался к другу, едва сдерживая желание взять его за руку, и впервые в жизни ощущал себя маленьким мальчиком из дикой глуши. В деревнях люди были слишком навязчивы — а здесь его не замечали вовсе, и он печально думал: сейчас даже от тех раздражающих забот он не отказался бы! Но никто, кроме Вила, не проявлял склонности заботиться о нём. Хуже того: люди идут прямо на него, словно не видят, а когда он отходит — не благодарят, а некоторые ещё и толкают, причём довольно грубо. Нет, обидеть вроде бы не хотят, просто не обращают внимания. Но почему?! Он же есть!

Он нервничал всё сильнее, пока не понял: не только ему адресовано необъяснимое безразличие, а вообще все тут толкаются, распихивают друг друга локтями, наступают на ноги. И никто, похоже, не обижается, не видит в таком поведении странности. Это наблюдение не сделало продвижение в толпе более приятным, но отчего-то немного его успокоило. По крайней мере, его не выделяют из прочих…

Он понемножку начал осматриваться — всё вокруг так и притягивало взгляд! — и у перекрёстка вдруг обнаружил: Вила рядом нет. Всюду незнакомые лица (ни на одном — ни малейшего интереса к Энтису Крис-Талену), кони и экипажи; дома выкрашены так ярко, что рябит в глазах; перед ним не одна улица, а целых четыре. Как ему отыскать тут Вила?! Да он весь день может бродить в этом пёстром лабиринте среди шума и толкотни и даже не поймёт, где уже был, а где очутился впервые! Энтис, мокрый от пота, уставший и несчастный, в ужасе чувствуя, что уголки глаз щиплют подступающие слёзы, прислонился к стене и попробовал собраться с мыслями. Но лучше не стало: положение казалось с каждым мигом всё более безнадёжным, а глаза щипало всё сильнее. Он сделал шаг от стены, пытаясь высмотреть Вила в текущем мимо людском потоке; но тут дюжий парень, вознамерившийся посадить свою девушку на плечо, ткнул его локтем так сильно, что он отлетел к стене, как пушинка, ударился об неё спиной и едва не потерял сознание — скорее от беспомощности, чем от боли. Парень и его подружка болтали и весело смеялись; Энтиса они даже не заметили. Юноша закрыл глаза и изо всех сил стиснул зубы, не понимая, чего боится больше: выхлестнуть на виновника столкновения ярость, разрывающую грудь изнутри, или горько расплакаться от отчаяния.

— Ох, а я уж думал, до Плаванья тебя не найду! Меня один тип в сторону оттёр, а там карета… Энт? — Вил пристально всмотрелся ему в лицо: — Тебя тут никто не обидел?

— Я не подхожу для городов, — пробормотал Энтис с виноватой усмешкой. — Лучше ты меня держи, а то опять потеряюсь.

— Если потеряешься, надо сразу остановиться и ждать. А ты вон как далеко забрался.

— Интересно, — оправдываясь, юный Рыцарь повёл вокруг свободной рукой: — Такое всё необычное!

Вил рассмеялся и сжал его ладонь покрепче. Да, мальчишке из Тени, впервые попавшему в Аэтис, и должно всё казаться необычным! Да взять хоть дома. У всех — два или три этажа, стены из узорчатого кирпича, а черепица на четырёхскатных крышах-пирамидках — золотистая, розовая, салатно-зелёная, лазурная — красиво переливается на солнце. Окна нижних этажей сложены из разноцветных кусочков стекла, а стальные решётки, защищающие их от воров, сплетены в виде изящных кружев. Деревянные двери и оконные переплёты — резные, и сколько домов ни миновали, ни разу Энтис не заметил двух одинаковых узоров. И все такие сложные — сразу видна работа настоящих мастеров! Он сам с детства любил возиться с деревом и ножом и внимательно разглядывал резьбу (за этим-то занятием и потерял Вила). А теперь он мог любоваться, сколько душе угодно: Вил не выпускал его руки ни на секунду.

Улицы в центре города были обсажены затейливо подстриженными деревьями и кустарниками, а меж домов уютно устроились небольшие садики, полные цветов. Дома выглядели куда наряднее, чем на окраине: краски на стенах чистые, нежные (Вил сказал: ночью они светятся, словно припорошённые серебряной пыльцой), а двери, ставни и прочие деревянные части отделки выполнены из мраморного дуба, винного ореха, липы-серебрянки — редких, дорогих пород древесины. Мостовые с удивительной искусностью выложены из светло-серых каменных плит в виде ромбов, пригнанных друг к другу столь плотно, что требовалось пристально приглядеться, чтобы увидеть, где одна плита сменяется другой. Когда рано утром друзья пришли в город, плиты были тщательно вымыты; теперь же, в середине дня, стали жертвами сотен ног, колёс и копыт, и от их чистоты осталось лишь воспоминание. Всезнающий Вил заверил друга: грязными они пробудут недолго. За час-другой до заката, когда лавки закроются, а люди разбредутся по домам и трактирам, мостовые подметут и начисто отмоют — вечерами горожане прогуливаются, любуясь звёздами и нарядными красавицами на балконах; им вряд ли доставило бы удовольствие пачкать в конском навозе свою изящную обувь. После захода солнца лавки, торгующие драгоценностями, шляпами, перчатками, веерами и прочими нарядными безделушками, открываются вновь и работают до глубокой ночи — вернее, до раннего утра. Не отстают от них и трактиры, и дома, где играют в карты и кости, и залы для танцев… Энтис удивлённо заметил, что люди здесь, похоже, большую часть жизни тратят на развлечения, а Вил с усмешкой пояснил: в противном случае они бы умерли от скуки, поскольку им решительно нечем было бы заняться. Энтис хотел спросить, когда же они успевают строить все эти красивые дома, вырезать для них деревянные украшения и мыть улицы, — но тут живая река из людей, которая несла их, не давая сбавить шаг, вылилась на пристань.

А там было не до разговоров. Там вовсю шумела ярмарка, крутились карусели, разносчики звонко предлагали свои товары, от лотков пирожников текли соблазнительные запахи, дети испытывали новые свистки и трещотки — и на фоне этой весёлой разноцветной кутерьмы у причала покачивался чудесный корабль с парусами-крыльями на высоких стройных мачтах. Его окружали, как предводителя, корабли поменьше, и множество лодок, и даже плоты. На каждом корабле развевается знамя Тефриана, и герб края, откуда родом мастера-корабельщики, и флажок с именем владельца; флаги расшиты золотыми и серебряными нитями, бьются на ветру, блещут в лучах солнца… Сперва Энтис, в жизни не видавший ярмарки, пытался поспеть всюду одновременно, попробовать все до единого лакомства, послушать все песни — но заметил в просвете между шатрами белый парус и забыл о соблазнах ярмарки начисто. Остались лишь корабли. Они с Вилом протолкались (с немалым трудом и ценой не одного синяка) к самым причалам и замерли, в восторге созерцая готовую к отплытию флотилию. Энтис так и впитывал корабли глазами, вбирал в память каждую деталь, зачарованно слушал, как музыку, плеск волн о борта, поскрипывание снастей, биение тугих парусов на ветру, шелест флажков. Вил сунул ему какую-то еду; он жевал и не замечал вкуса. После энергичного пробивания пути сквозь толпу одежда превратилась в лохмотья, но ему было всё равно. Зато паруса трепетали, белые и прекрасные, совсем рядом с ним!

Ярмарочный шум утих: по широкой улице, устланной алым бархатом, на пристань под музыку шла процессия из мужчин и женщин в роскошных одеяниях. Энтис с трудом отвлёкся от кораблей и без особого интереса глядел на Вершину своей страны, а шёпот Вила называл имена. Дородный мужчина с золотым обручем на светлых вьющихся волосах — не высокий, но выглядевший таковым из-за манеры держаться, — Его Величество Орвейл из рода Тант, много веков владеющего троном Тефриана. Энтис не без удивления отметил, что в лице короля нет ни тени высокомерия — он приветливо улыбался своим подданным и, похоже, был искренне рад празднику: приятный, добродушный человек, который дни напролёт проводит в заботах и с удовольствием пользуется возможностью отдохнуть и поразвлечься. Небольшого роста изящная дама об руку с ним, с очень белой кожей и огромными синими глазами — Её Величество королева Дамейн (вторая жена, шепнул Вил: первая, Аритис, умерла много лет назад). Юноша лет семнадцати, серьёзный и немного сумрачный, — Ордин, старший сын короля, наследник трона. Говорят, рассказывал Вил на ухо другу, принц с детства проявляет признаки Дара и мечтает об изучении Чар — но вэй’Брэйвин, Верховный, не разрешает. Вроде бы Дар у принца слишком хрупкий, и обучение небезопасно и может привести к гибели наследника. Но это всё сплетни; правду знает один вэй’Брэйвин, самый яркий из пяти Лучей Звезды… а вот, кстати, и он сам.

Вэй’Брэйвин, Верховный Магистр Тефриана, был, бесспорно, личностью впечатляющей — такого в любой толпе заметишь сразу и уже не забудешь. Худощавый, стройный и широкоплечий, с роскошной гривой белоснежно-седых волос, он выглядел шестидесятилетним — однако, по слухам, разменял уже вторую сотню, а его руки (одна из них лежала на плече наследника), белые и ухоженные, вполне могли бы принадлежать и юноше. Изредка он посверкивал синими глазами на толпу, и что-то в этих глазах наводило на мысль: он видит всё вокруг, не упускает ни единой мелочи. Весь его облик исполнен был такого величия, словно не Орвейл, а он здесь король, могущественный властитель, чьё слово — закон и для Тефриана, и для всего Сумрачного мира. Он улыбнулся в ответ на какое-то замечание королевы, и десятки людей улыбнулись тоже, вдруг ощутив себя чем-то польщёнными и несказанно счастливыми. Его костюм (он был в чёрном с ног до головы, а с плеч тяжёлыми бархатными складками падал чёрный в золотых узорах плащ Луча Звезды) являл собою редкостное сочетание строгой простоты, присущей адептам Звезды, и придворной элегантности. Каждое его движение было полно грациозного изящества — и вместе с тем гордого достоинства сильнейшего Вэй Тефриана. Он был возвышенным, загадочным, грозным; всем женщинам до единой он казался (хоть и был весьма немолод) волнующе красивым. Он производил впечатление человека мудрого, многоопытного, отважного — воплощения справедливости и чести. Он скользнул взглядом по пристани, заполненной людьми, и вновь обратился к королеве… а там, в толпе, светловолосый мальчик с мечом на поясе вздрогнул и опустил глаза так поспешно, что на миг раньше, и этот явный испуг непременно был бы замечен. Но нет, великий Магистр на него и не глянул.

А он замер, с трудом сдерживая желание рвануться прочь, не разбирая дороги. Его охватило острое, горькое чувство: праздник безнадёжно испорчен. Тень упала на него — чёрная, липкая, как зловонные трясины Лойрена… Рука Вила была обжигающе горячей. Или это его рука сделалась холодна, как лёд?

— Уйдём, — прошептал Энтис, едва разжимая губы.

Глаза его друга были беспокойны и полны вопросов.

— Нет, — выдохнул Энтис. — Не надо. О, Дева Давиат…

— Уйдём, если хочешь. — Вил сильно сжал его ледяные пальцы. — Пошли?

— Нет, нет. — Он беспомощно потряс головой: — Нет.

— Пожалуйста, скажи. Ну, пожалуйста.

— Тень. На мне её часть. Такая тяжёлая тень! — он шептал на ухо другу чуть слышно: — Несчастье… для короля, для всех… и это — он. Тот человек. Ты не видишь? Неужели никто не видит?!

Вил прикусил губу и сощурился. Встревоженный, очень встревоженный Вил.

— Смотри, — он подтолкнул товарища плечом: — ну, смотри же. Сейчас он поплывёт!

И он поплыл. Под звуки музыки, под крики и аплодисменты он раздул белоснежные паруса и важно устремился в путь. Королевская семья, вэй’Брэйвин и придворные собрались на носу; Его Величество улыбался и махал рукой, другой ласково обнимая плечи жены, Верховный Магистр высился над ними, как отец над детьми, увлечёнными новой игрушкой. И было всё, о чём рассказывал Вил: водная гладь вздымалась причудливыми горными пиками, и узоры из капель переливались десятками оттенков, и в волнах возникали волшебные видения, а в воздухе вспыхивали букеты удивительных огненных цветов и осыпались на изумлённых людей, не обжигая… Королевский корабль плыл вверх по реке, руководимый ветром Чар, а его окружали лодки, плоты, изящные каравеллы, крохотные яхты — все, кто владел судном или мог уплатить за место на нём, пользовались случаем совершить волшебное путешествие вместе с королём и его приближёнными. Ну, а те, кто остался на пристани, развлекались вовсю, словно задались целью доказать уплывающим счастливчикам, что провести праздник на твёрдой земле ничуть не менее приятно, чем отдаться на волю Яджанны и таинственной силы Чар.

— Ты поплывёшь? — Вил казался смущённым. — Вон, лодки ещё остались. А завтра тут и встретимся.

— Завтра? — встрепенулся Энтис, наконец-то начиная оттаивать. — А ты?

— Я ж в гостинице договорился. Теперь хозяйка других менестрелей не впустит, нельзя её подводить. А ты иди, — он подтолкнул друга к причалам: — На всю жизнь чудес наглядишься. Иди скорее, уплывут!

Энтис слабо улыбнулся, ещё не полностью освобождённый от власти холодной тени.

— Без тебя мне от чудес никакой радости. Лучше я тебя послушаю, голос твой тоже чудо… А может, — он нерешительно покосился на пирожника с благоухающим лотком, — мы поедим немножко?

Вил выдал ему ослепительную белозубую улыбку и побежал за пирожником. Воротился он с кучей соблазнительной на вид и вкусно пахнущей снеди и бутылкой яблочного сидра; они сели на каменные ступеньки причала, опустив ноги в воду, и принялись за еду. Вил выглядел весёлым и на редкость умиротворённым, у Энтиса же на душе было нерадостно. Рассказать не получилось: Вил ясно (хоть и очень деликатно) дал понять, что тема, выбранная для беседы, представляется ему неудачной. Но молчать…

— Тень — это вэй’Брэйвин? — Вил придвинулся к нему вплотную. — От него ты увидел несчастье?

Энтис удивлённо уставился на друга.

— Тогда, — нахмурясь, пояснил Вил, — он же близко был. Мог услышать. Чем он тебя напугал?

— Не знаю, — вздрагивая от воспоминания о тёмно-синих глазах, прошептал Энтис. — Но я ощутил…

— Тень? Беду? И Верховный Магистр в том замешан?

Юноша потерянно кивал. Вил медленно допил остатки сидра и покатал в ладонях пустую бутылку.

— Сегодня, Энт? Скоро?

— Нет. Просто… будет. Когда-нибудь.

— Может быть?

— Будет. Без «может». Некоторые Лорды Круга могут предвидеть будущее… Мой отец иногда мог.

— Не врут, значит, слухи о предчувствиях Ордена, — резюмировал Вил. — Не понравился он тебе, да?

Энтис решительно тряхнул волосами:

— Ты видел, как он держался? Надменно, куда там королю! Вот он-то и есть наш настоящий король. Властный, самодовольный… Какая сила в его руках, ты подумай, Вил! Верховный Магистр! Нет ему равных. Безграничная власть… не будь Ордена! И никто, никто не знает, на что он пожелает эту силу и власть направить. У него тяжёлый, бездушный взгляд. Ему наплевать на всех, кроме себя, Вил! Ну как он мог мне понравиться?! И та тень… не судьба. Она его часть, точно. Его создание. Что же мне делать?

Вил обнял колени руками и уткнулся в них лицом. Энтис с тревогой ожидал.

— Ничего тебе не делать, по-моему. Ты всё-таки не твой отец. И не Лорд Круга. А Брэйвин человек непростой, с такими осторожность нужна. Я бы на твоём месте попытался не думать об этом пока. Вот вернёшься домой, пройдёшь своё Посвящение — там и решай. А сейчас… ну, все могут ошибаться, так?

Энтис со вздохом склонил голову в знак согласия.

— Ты прав, наверно… А ты ничего не почувствовал, когда на него глядел? Ничего злого, опасного?

— Нет, — сказал Вил, вставая. — Ничего такого.

День прошёл весело (невзирая на холодную тень) и завершился чудесным пением Вила в гостинице — уже этого вполне хватило бы для настоящего праздника, даже без кораблей. Вил играл, пел красивые баллады, рассказывал старинные предания и смешные истории и пел снова — шуточные куплеты, песни далёких военных лет, песни о богах, великих королях, мудрых Вэй, прекрасных сьеринах… За каждой следовал одобрительный шум и просьбы продолжать; и Вил продолжал. Энтис, к своему смущению, не сумел дождаться конца: глаза слипались всё сильнее, и он сам не заметил, как уронил голову на стол и уснул. Проснувшись же от стука кружек и взрывов смеха, понял: слушать дальше он просто не в силах, как ни жаль, и ушёл в крохотную комнатушку на чердаке, где помещалась лишь узкая кровать, сидя на которой, он мог преспокойно коснуться рукой любой из стен каморки. Матрас на кровати был тонкий и холмистый, как долины Эджа, подушки не было вовсе, а одеяло, похоже, извлекли из собачьей конуры, оставив без подстилки её законного обладателя. Но Вил уверял, что найти даже такую постель сегодня не всякому удалось, и ему здорово повезло, не то ночевал бы на конюшне или на улице. Ну, «везеньем» упомянутое ложе считать он не мог, как ни старался, и вернись они пораньше — нашёл бы что сказать хозяйке, хотя бы насчёт одеяла. Но сейчас он слишком устал, а после пения Вила (не считая отличного ужина и вина, достойного Замка) просто невозможно было на кого-то сердиться; и он махнул рукой на удобства, убрал с кровати собачью собственность, заменив её плащом, и тотчас заснул. А рано утром, когда звёзды едва начинали бледнеть в ожидании рассвета, Вил разбудил его и повёл показывать город.

Прогулка оказалась куда приятней, чем накануне: сегодня по улицам не слонялась толпа, норовящая толкнуть, наступить, прижать к чему-то острому или сбить с ног. Вил с усмешкой объяснил: народ отсыпается после вчерашнего. И Энтис мог спокойно разглядывать статуи, каменные вазы, причудливо подстриженные деревья, арки, фонтаны, клумбы с замысловатыми узорами из необычайно красивых и ароматных цветов и другие диковины столицы, не опасаясь за своё здоровье и не цепляясь за друга изо всех сил, как вчера. Побывали и на площади, где стояла башня с самыми большими часами в Тефриане, каждый час издающими мелодичный перезвон, будто десятки крохотных хрустальных колокольчиков; и в парке, где аллеи выложены были отшлифованными и выкрашенными водой речными камушками, а трава на удивление ровно подстрижена — прямо не трава, а ворсистый зелёный ковёр; и ещё на одной площади — тут высился королевский дворец, радуя глаз искусным сочетанием изящных башенок, окон с цветными стёклами в резных переплётах, лепных украшений, балконов и колонн всех форм и размеров. Дворец переливался нежными перламутровыми красками, сверкал мозаикой из драгоценных камней на пирамидальных сводах. А напротив — строгая, не столь нарядная, но не менее величественная Обитель Звезды; обычно её занимал Верховный Магистр, почти весь год проводящий в столице. Видели и храм Шести Богов, сложенный из лилового гранита Великих Гор, как и Замки (массивный и мрачный, он разительно отличался от прочих строений Аэтис и, похоже, не пользовался популярностью у горожан); и маленький, похожий на игрушку храм Давиат, целиком срубленный из золотистых брёвен янтарной сосны; и Дом Стражи… к вечеру у Энтиса в глазах рябило от всех этих зданий, храмов и дворцов.

В гостиницу вернулись затемно; та ломилась от постояльцев, и Вил, не успев толком перекусить, взялся за минелу. А Энтис, дивясь его выносливости и доводя уважение к другу до заоблачных высот, сжевал, не разбирая вкуса, подсунутый заботливой хозяйкой ужин, убрёл в свои чердачные «покои» и едва добрался до кровати, свалился на неё и сразу заснул, в одежде и не разуваясь. И весь следующий день радовался такому разумному поступку, потому что вставать пришлось опять до рассвета.

Неторопливо прошли они через весь город, загадочный и пустынный ранним утром, и с восходом солнца покинули Аэтис. Куда спешил Вил, было не очень понятно, но Энтис не спрашивал. Вил был вечным странником, как все менестрели, а он — его вёл Путь Круга… Они пересекли равнину Бастер и свернули на Дешелетский тракт. Ещё один лес впереди, а потом ещё один город — Дешелет, старейший город Тефриана, но до него много-много дней на пыльных дорогах… так много дней вместе с Вилом! Энтис забыл о времени, ни о чём не тревожился и ничего не ждал, открывал глаза с радостью в сердце и с нею же засыпал — и думал, что каждый день счастлив, как ни разу за последние шесть лет в Замке.

Глава 30. Совет Вершины: день первый

Уже за квартал было видно, как светится здание Совета. Обычно оно ничем не выделялось из прочих сооружений столицы, разве что формой купола в виде изысканного волшебного цветка, похожего и на арилию, и на розу одновременно — в природе таких цветов не существовало, но вейлинов-архитекторов такая мелочь никогда не останавливала. Красота всегда значила для них куда больше реализма — в конце концов, говорили они, если вас манят живые цветы, вы всегда можете насладиться их видом на клумбе.

Но сейчас, в преддверии Большого Совета, купол сиял переливами всех оттенков, какие только можно представить — и даже теми, которых взор не-вэй не способен различить. Светились и стены пятиугольной башни, выложенные из разноцветных кирпичей и украшенные причудливой формы фронтонами и балкончиками в обрамлении белых пилястров, сработанных столь искусно, что даже без применения Чар они казались прозрачными и наполненными солнечными всполохами света. Домов такой формы в Аэтис было немало — пара храмов, Стражная Обитель, все здания гильдий и покрытые затейливыми узорами из цветных переливчатых окон башенки Дворца, где жили Дети Обета и Малая Вершина, практически не покидавшая столицу. Но лишь Совет наделён был свойством Сияния Чар, которое проявлялось лишь дважды в год, когда в столицу съезжались все представители правящих сословий Тефриана — от Магистров Звезды до скромных сельских вейлинов, от добродушных и далёких от политики сьеров до гордых Рыцарей Ордена.

Ченселин Тарис, Луч Звезды, был сейчас далеко не единственным, кто любовался куполом-цветком, неторопливо приближаясь к зданию верхом, чтобы принять участие в Большом Совете. Сьеры, лорды Тени и вэй-лорды… горожане приветливо смотрели на них с балконов, юные дамы со смехом махали веерами и искусно вышитыми кружевными лоскутками шёлка и кидали под ноги коням горсти ароматных лепестков и живые, едва сорванные цветы. Для жителей столицы праздник Кораблей продолжался — именно благодаря Совету и всем этим мужчинам и женщинам, в летах и совсем молодым, составлявшим правительство королевства. Хотя сами-то они собрались тут вовсе не за тем, чтобы веселиться. Но вот сопровождающие их родичи, друзья, секретари, камердинеры, служители, кучера и прочие спутники, которые на Совет приглашены не были, — те могли на все лады наслаждаться развлечениями столицы и намеревались не упустить ни часа веселья, пока их друзья и патроны трудятся, решая вопросы, жизненно важные для них и всех людей Тефриана.

Я виртуозно избежал столкновения с Верховным в холле, спрятавшись от него за шумной компанией радующихся встрече сьеров и вейлинов из каких-то отдалённых краёв, и проскочил в зал в последнюю минуту, выбрав момент, когда Брэйвина перехватили экономисты короля. А тут я был хоть и на время, но защищён: на Советах обычно с полуслова разгорались страсти, а в них, независимо от темы и зачинщиков, немедленно втягивали Звезду; и если этот Совет не окажется внезапным исключением, то вскоре их лидеру будет уже не до поисков мелодии ослушавшегося Луча и задавания всяческих неудобных вопросов. Посему я впервые испытывал почти радость, слушая темпераментное выступление лорда Хендерсли, Рыцаря из замка Лив, гневно излагавшего свои соображения о том, как некрасиво, позорно и просто подло подсылать в замки юных Вэй, делая из них воров, а из рыцарей, соответственно, — жестоких чудовищ, пихающих вышеозначенных воришек Вэй на костёр. Поскольку лорд Хендерсли и без того был известен неприязнью к Звезде и манерой громко и многословно выражать эту неприязнь при каждом удобном случае, то один его вид (негодующий с момента появления достойного лорда в зале) все эти годы вызывал у меня горячее желание закрыться от всех вообще звуков и высидеть обязательные три дня Совета в абсолютной и восхитительной тишине.

— Нам пришлось исполнить ритуал Очищения! — с надрывом в голосе провозгласил Рыцарь. Немало слушателей не-Вэй взирали на него сочувственно — и явно начинали проникаться бедой настолько, чтобы исподтишка поглядывать на представителей Звезды без симпатии. Я едва не зевнул, но вовремя сдержался — тут меняне поняли бы, пожалуй, не только неслышащие, но и собратья из Звезды.

— Вы можете себе представить, какое потрясение пережили наши дети, глядя на ритуал? На живого человека, юношу, такого же ребёнка — на костре?

— Ваши дети?! — взорвался Этаррис Сальвье. Наконец-то. Понятно было, что он долго не выдержит. И без малого час — это уже рекорд долготерпения. — А какое потрясение пережил он сам?! Вы подумали, хоть на секунду, о том, что произошло там с этим мальчиком — и что с ним происходит сейчас?!

— Нам страшно об этом думать! — яростно воскликнул Хендерсли и для пущего эффекта с треском стукнул кулаками по кафедре перед собою. Каэрин весьма красноречиво поднял брови. Брэйвин, напротив, прикрыл веки и выглядел донельзя утомлённым. А ведь это самое начало, думал я, чувствуя забавную смесь облегчения от явного отсутствия интереса Брэйвина к своей персоне — и невыносимой скуки. Мерцание, выдержать не то что три дня, но даже три часа подобной свары — полноценное испытание для Луча. Интересно, если я ускользну в глубину сейчас, то заметит ли хоть кто-то моё отсутствие в Сумраке, или теперь всем уже не до какого-то игрушечного Магистра?

— Невыносимая наглость! — эффектно повышая голос так, что он рокочущими волнами раскатился по всему пространству огромного круглого зала, вздымаясь под самый потолок и обрушиваясь оттуда на людей подобно цунами, прогрохотал Этаррис. Сидящий невдалеке от меня пожилой вейлин страдальчески поморщился. — Это мы — Единство Звезды, Магистры, учителя! — должны предъявлять претензии Ордену в подобных случаях! То, что вы совершили своим замшелым «ритуалом», лорд Хендерсли, называется убийством! Не больше и не меньше! Как учитель пострадавшего и как Луч Звезды Тефриана я вправе требовать дискредитации Ордена и лишения его права запрета здесь, на Совете, и на всех Советах впредь!

— О, Мерцание, — пробормотал сьер Шертон, давний знакомый, практически сосед и один из немногих действительно симпатизирующих мне лидеров моего Края. — Кто из них сошёл с ума, интересно?

Вопрос, хоть и неявно, был адресован именно мне — как всегда, неслышащие искали защиты от всех тревог у Звезды, и само собой, Луч, да ещё «свой собственный», подходил для этого лучше всего. Я вздохнул и выразительно повёл плечом, безмолвной этой мимикой отвечая, что понятия не имею и озабочен не менее. На самом деле, степень моего волнения была несравнима с эмоциями сьера, поскольку я куда лучше различал решимость и гнев Этарриса — и осознавал всю опасность повисшего на волоске их с Орденом равновесия.

Насколько мог я слышать, раскинув по залу тонкие нити своего кружева, — занервничали все, от сьеров до Магистров. Да и пойманные оттенки некоторых Рыцарей ни довольными, ни спокойными не казались. По сути, волнения не проявлял только Двирт, но он не проявлял его вообще никогда, включая ту историю с влезшим в Орден мальчишкой, и судя по его лицу, вообще всё это время, с начала Совета, мирно дремал в уютном кресле вдали от взоров большинства присутствующих. Каким именно образом Двирт умудрился найти уголок в тени — в круглом зале Совета, залитом лучами солнца и без единого уголка в принципе, — постичь я не мог. Отчего ни прочие Магистры, включая Брэйвина, ни лорды Вершины по этому поводу не возмущались и вообще вели себя так, словно Двирта не замечают, оставалось только гадать. В одном я был уверен: с чужими мелодиями Двирт не играл. И то верно, зачем лишний раз напрягаться.

«Ченселин». Зов был тихим и коротким, как вздох едва тронутой струны. И спутать этот безмолвный аккорд с другими было невозможно. Как и суть зова.

Брэйвин. В отличие от прочих Магистров, он сидел вместе с Малой Вершиной — наверху, по правую руку от короля, склонившего к нему голову и что-то крайне озабоченно ему говорившего. Понять, что именно, не составляло труда, даже не слушая: королю не больше всех прочих нормальных людей нравился публичный скандал, грозящий обернуться полным и окончательным разрывом между Орденом и Звездой. Остановить же происходящее безобразие король мог только прямым приказом, что обе сцепившиеся стороны, несомненно, воспримут как грубое вмешательство в дела Ордена и неуважение к Единству Звезды, после чего скандал из явного перейдёт в стадию подкусываний и шипений из-за угла, зато Вершине придется иметь дело с неудовольствием всех. Включая наверняка и сьеров — которые сейчас уже приняли сторону Ордена или Звезды, в зависимости от личных предпочтений, а в основном от того, с Вэй или лордами Тени они чаще выпивают по праздникам и кого выбрали в мужья или Главы Обета их сёстры и дочери.

Я манерным жестом коснулся безупречно лежащих волос и отправил Верховному укоризненный взор (замеченный, разумеется, многими, даже неслышащими) и рассчитанную уже только на Вэй недовольную мелодию. В ответ пришла явная (и тоже для многих) нота сочувствия: Брэйвин хорошо осознавал, что заставляет своего карманного Лучика разгребать не самую благоуханную из помоек.

Но игры играми, а исправлять ситуацию действительно требовалось.

Ради Мерцания, Этаррис учил сдержанности меня, а что же вытворил сам? В какие Трясины свалилась вся его рассудительность?

— Лорд Хендерсли, — негромко произнёс я, вставая и сразу приковывая к себе всеобщее внимание — включая, к счастью, и Этарриса, который уже набирал воздуху для следующей тирады. — Это ужасно. Нет слов выразить глубину нашего сожаления, что людям замка Лив, особенно детям, выпало перенести столь тяжкое испытание. Но вы не должны гневаться на вэй’Этарриса, ведь то был его ученик. А для нас, Магистров, нет ценности более, чем наши ученики. И предположение, что несчастного юношу мог послать к вам его учитель, любой учитель Чар, — оно звучит для нас так же, как для вас — намёк, что тот ритуал хоть одного Рыцаря мог порадовать. Это не то, о чём такие, как мы, могут расуждать с холодным сердцем. Но конечно, вы, милорд, знать этого не могли. Я не верю, что вы сказали бы вещь столь непереносимую для слуха Вэй, если бы знали.

Мой голос мягко струился по огромному залу, наполняя его неясной тихой печалью, как шёпот долгого осеннего дождя.

— Я понимаю вашу боль, милорд. Я сам был в ужасе, ведь я видел его… то, что от него осталось. И если вам нужен виновный среди Вэй, то я готов считаться виновным, потому что не успел спасти его… и всех вас.

Рыцарь казался уже не разгневанным, а изрядно растерянным.

— Ну что за речи о виноватых… Вы правы, вэй’Ченселин, нам плохо известны обычаи Звезды. Мы были уверены, что ученики Вэй не выходят из власти своих Магистров.

Я вздохнул и грустно улыбнулся. У некоторых леди не-Вэй глаза заблестели от слёз.

— Достигая определённого возраста, милорд, дети перестают считать себя учениками и примеряют одежды мастеров. Ни для кого в Тефриане не секрет, что порой это плохо кончается.

— Мы полагали, что юноша вызовет наставника, — почти смущённо признался Рыцарь. — Кто же знал, что он решил не делать этого. Назови он имя, и разумеется, никакого костра бы не было. — Он с досадой поморщился. — Мы держимся за правила, но не будь их, во что превратилась бы наша жизнь, в Тени или вне её? Пусть даже правилу много веков, и в последний раз его больше века назад, слава Мерцанию, и применяли. Но вы верно сказали, вэй’Ченселин, детям закон не писан, им бы сгоряча да с наскоку… а разгребать старшим.

— Воистину так, — пробормотал присмиревший (насколько я слышал, к неподдельной радости всего Совета) Этаррис. — У нас, лорд Хендерсли, не столь много учеников, чтобы их талантами рисковать.

«Благодарю, ми тайфин. На тебя всегда можно положиться».

— Рад, что этот неприятный вопрос улажен, — решительно объявил король, с гулким хлопком опуская ладонь на деревянную кафедру перед собою. — Надеюсь, дамы и господа, более никаких обид меж Орденом и Звездою не произошло, равно как и среди сьеринов и Вэй-лордов? Как вы понимаете, главный вопрос — соответствие доходов ожиданиям и действия в случае, когда ожидания не сбываются.

Я вздохнул, уже непритворно и с искренним облегчением, и всё-таки задремал. Полусон, полугрёза Вэй, когда мир заполняет тихая многоцветная музыка глубоких гармоник, а верхние плывут над тобою, не затрагивая слуха, но оставаясь доступны разуму, — я был уверен, что не единственный Вэй-лорд здесь в этот миг парит в такой приятной расслабляющей грёзе. Ложи сверху, по праву занятые Вершиной, оживлённо шумели, с относительным добродушием переругиваясь со сьерами — во всяком случае, до разгневанных воплей и взаимных упрёков пока не дошло. Хотя я не питал иллюзий: как минимум три сьерина уже повставали из кресел и взывали к Вершине и соседям столь темпераментно, что до негодующих криков явно оставалась самая малость.

Но меня это, в общем, не волновало. Мне казалось, что на самом деле и сьеры, и Вершина почти наслаждаются возможностью раз в полгода публично поскандалить — ведь других шансов выпустить пар и продемонстрировать Ордену свою значимость у них почти не бывает. Сопровождающие сьеров вейлины, чьей заботой было ненавязчиво утихомиривать «подопечных», восстанавливая всеобщий мир и добрососедское настроение, озабоченно переглядывались и обменивались в первом слое лёгкими репликами — от иронии до откровенной досады. Магистры, чьи чёрные с золотом плащи тут и там мелькали по всему залу, особо не утруждаясь «краевым» распределением мест, придерживались обычной тактики: затаиться, прикинуться невидимками и взывать к добрым богам (в которых не верили), чтобы в своих разборках не-вэйская часть Совета как можно дольше не вспоминала, что вопросы доходов напрямую связаны с климатом и потому адресованы именно им. Разумеется, вопросами Магистров было не смутить, но лишний раз звучать в Сумраке никому не улыбалось.

— Как занимательно слушать рассуждения о ценности учеников — из уст того, кто способен без зазрения совести воровать их в чужом Поле, из-под носа имеющих на них законное право Магистров!

Я с интересом оглянулся. Заскучавшее Единство Звезды тоже оживилось, судя по изменившейся тональности верхнего слоя Кружев, плывущих по залу. По мелодии я говорившего не узнал, но голос был смутно знаком: я его слышал совсем недавно… а когда увидел мужчину, в упор глядевшего на меня из крыла Джалайна, то вспомнил сразу. Вэй’Аллен, тот самый молодой Магистр, с которым мы так нелепо сцепились во время проверки.

— Приятно видеть вас, вэй’Ченселин, без масок, в вашем истинном обличии, — с иронией протянул он. — А быть может, именно тогда, с беззвучным Кружевом, лишённым даже намёка на силу Луча, вы в большей степени были настоящим?

— Ах, мой дорогой, — равнодушно бросил я, — право, мы же Магистры, а не дети. Нам ли упускать суть, доверяясь иллюзиям и намёкам?

Аллен мигом вскипел. Он и в тот раз быстро поддался гневу, отстранённо отметил я, причём вновь — беспричинному.

— Вероятно, под иллюзией подразумевается ваш статус? — едко осведомился он. — Поскольку своеобразный способ обретения учеников, опробованный вами в моём Поле, иллюзорным, увы, не является.

— В вашем Поле? — я выразительно изогнул брови. — Я полагал, вашего Магистра… о, простите, Луча.

Теперь диалогом заинтересовались не только представители Звезды, но и сидящие поблизости сьеры: хотя мелодий они не слышали, но столь откровенную насмешку легко было различить, даже не будучи Вэй. Тем более, живя с этими Вэй бок о бок, неслышащие отлично знали суть определения «ваш Магистр» — явное и весьма оскорбительное причисление Аллена, полноценного Вэй-лорда, к ученикам.

Аллен пронзительно звенел в Кружевах ядовито-болотным гневом. Я меланхолично гадал, что за странное сплетение обстоятельств заставило Каэрина пустить подобное существо в узор своих Магистров.

— Всё это мило, вэй’Ченселин. Однако ни ваше поистине чарующее остроумие, ни доставшийся вам по досадному недоразумению плащ Луча не защитят от факта нарушения Поля.

— Недоразумение? — промурлыкал я. — Вы о том, мой дорогой, что одарённые дети в шаге от ваших, хм, владений в буквальном смысле слова рискуют жизнью и что хуже, целостностью Поля, оказываясь беззащитными перед невежеством и злобой ваших людей? Недоразумение… о да. Искренне надеюсь, что вы подобрали верное определение. Например, прискорбная глухота и намеренное искажение фактов — звучит куда более… некрасиво.

— Вэй’Аллен, прошу вас замолчать, — тихо, но вполне отчётливо произнёс лишённый какого-либо выражения голос Каэрина. Молодой Вэй чуть заметно поморщился. — Эта беседа здесь неуместна.

Зал затих — даже не-Вэй, сидящие слишком далеко, чтобы уловить все нюансы, примолкли и с живым интересом развернули кресла в нашу сторону. Я не сомневался, что к нам внимательно прислушивается и Вершина из своих лож, и все до единого сьеры, хотя им-то до звёздных проблем особого дела не было, и даже подчёркнуто безразличные, словно отделённые от прочих стеной из белых плащей, лорды Тени подняли головы и насторожились. Впрочем, хоть слышали они всё, — зал в виде неглубокой чаши устроен был так, чтобы на её «дне», где располагался роскошный подиум Ордена, отчётливо звучал голос каждого участника Совета, включая и речи сидевшей на самом верху Вершины, — но вот выражения лиц им видны не были. Я с ноткой ехидства подумал, что сейчас Рыцари об этом наверняка жалеют — с их-то манерой общаться больше взорами и мимикой, нежели словами, дабы не затронуть вездесущую Вторую Заповедь, тем самым рискуя коснуться и парочки других. А ведь ссора внутри Звезды — такой лакомый кусочек для Ордена. Да ещё и посреди Большого Совета.

«О, Мерцание. Если бы дух глупости существовал, я решил бы, что сегодня он специально ради нас выбрался из Трясины и теперь витает вокруг, развлекаясь с нашими Кружевами».

Хотя эта мысль скользнула по самой грани внешнего слоя, но кое-кто явно её расслышал: я поймал сразу несколько сердитых откликов (один принадлежал не очень-то благодарному за помощь Этаррису), и лёгкий, но требовательный зов Верховного.

Только он умел звать так: тихо и непреодолимо, сочетанием мягкости и острого льда.

«Мальчик мой, мне это не нравится. Прекрати».

Вот этого уже не слышал никто — кроме меня. Я в этом не сомневался. Разве что Двирт… быть может.

«Твой статус Луча — не повод для шуток. Вэй-лорду не пристало терпеть подобные оскорбления».

«Это не оскорбление, милорд, а нелепость. Укус змеи, лишённой не только яда, но и зубов».

«Я вижу, тебя это забавляет. И жаль, так как я тут забавного не вижу. Где мы окажемся, если любой посмеет сомневаться в законности выбора и деяний Лучей в присутствии Вершины и Совета? Твоя честь принадлежит не тебе одному, ми тайфин. Она, подобно ночному озеру, отражает честь Звезды, сияющей над Тефрианом. Тебе следует это прекратить. Так же громко и ясно, как всё, что было сказано».

Наш безмолвный разговор не занял и вздоха. И пока он длился, та часть моего сознания, что не покидала Сумрака, ловила жадные взгляды со всех сторон… искренне надеясь, что несуразный Магистр, лишенный инстинкта самосохранения, необходимого любому Вэй, который не намерен в ближайшие пару дней или минут перейти в Мерцание, пробудит свой сладко спящий здравый смысл и заткнётся.

Избавив Ченселина Тариса от сомнительного удовольствия затыкать его способом, куда менее приятным, чем выговор Каэрина.

Но Брэйвин словно бы… хочет этого? Вот так, при всех, на глазах неслышащих и Ордена, ронять достоинство Звезды, учинив стычку прямо на Совете?

— Неуместно, милорд? — воскликнул Аллен, распространяя волны негодования по залу с таким напором, что казалось, воздух нагрелся и начинает по-настоящему светиться. — Недоученный мальчишка, неведомо как добившийся права именоваться Лучом, тайно шатается по чужим краям, выслеживая в них Дар на грани Пробуждения, а затем попросту ныряет к себе, словно весь Тефриан принадлежит ему, — и вы всерьёз уверяете, что об этом не стоит говорить на Совете? Я имею право требовать справедливости Звезды!

— Уверен, — мягко промолвил я, глядя на него в упор, — справедливость вы получите. Но вряд ли… она вам… понравится.

Каждая короткая пауза заполнялась всё более хриплым и стонущим вздохом моего противника. Когда я замолчал, тот замер, обвиснув в своем кресле, как надувная игрушка, из которой выпустили весь воздух. Лицо его болезненно сморщилось и посерело. И для сумрачных взглядов живым он точно не выглядел.

Мои пальцы едва заметно двигались, словно в детской игре в «паутинку», сплетая и затягивая невидимые нити. В Кружевах они были не просто видны — они неистово сверкали тускло-багровым пламенем, обвивающим ленты из стали, которые захлестнулись вокруг жертвы и затягивались всё сильнее — на его узоре и на теле, обездвиживая в Сумраке и неотвратимо забирая голос, цвет, дыхание в Кружевах.

Но лишь не-Вэй могли подумать, что мой соперник обессилен и уже побеждён. Аллен атаковал резкими, жгучими, как осиные жала, ударами. Всё-таки он был частью Поля Каэрина — опасного, беспощадного и блистательного. Быть беспомощным он просто не мог — как и тем, кто легко сдаётся.

Однако против лучшего из учеников Каэрина шансов у него не было. Дети Боли не отступали никогда, пока малая часть их сути, завиток узора, проблеск сознания — хоть что-то оставалось живым, пусть уже и не в Сумраке. Такие ходили о них слухи, а ведь даже в снах не-Вэй немало правды — и в страшноватых сказках о Детях Боли её было куда больше, чем думали те, кто рассказывал эти сказки. Я ловил ядовитые иглы чужой Чар своим огненным веером — крылом — песней, и эта песня смеялась. Сминая кружево противника путами из жидкой стали, впиваясь в него, опаляя. И в то же время — обдавая холодом зимнего урагана. Сейчас я был на грани и понимал это. И только понимание меня держало. За долю мгновения до того, как веер полностью освободится — и ринется уничтожать. Рвать чужое кружево в клочья, сжигать дотла и наслаждаться, наслаждаться… красотой боли, красотой смерти и власти. И чья это боль, чужая или своя, совершенно неважно.

Я едва успел договорить последнее слово, как ощутил, что грань словно сама ищет меня. И что, кажется, остановиться я неспособен. Или кто-то подталкивает меня. Он уже не атаковал, и сам я ослабил хватку… попытался ослабить. Но мои огненные ленты не только мне принадлежали теперь, или я всё же утратил контроль по собственной вине — я не стремился сейчас понимать, я просто пытался всё прекратить, а мальчишка, схваченный моей — или не моей уже? — силой, задыхался и умирал. И тут между нами рухнуло лезвие изумрудного света, отсекая струи моей энергии от пленника и освобождая… обоих. Во всяком случае, я воспринял вмешательство Каэрина как освобождение. И едва сдержался, чтобы не выдохнуть с облегчением, всему Сумраку и, что хуже, Мерцанию показывая свои чувства, свою слабость.

Аллен, до сих пор вполне смахивающий на покойника, шевельнулся в кресле, избегая взгляда своего Луча. Бедняжка. Ему и без меня не позавидуешь. За этот маленький милый скандальчик милорд ещё спустит с него шкуру куда более эффективно и болезненно, чем сделал тут я.

Красивые тонкие губы Каэрина изогнулись в брезгливой гримасе.

— Какое мальчишество, — бросил он, адресуясь куда-то в пространство между подчинённым и бывшим учеником, после чего лениво откинулся на спинку кресла и всё внимание сосредоточил на содержимом своего бокала.

— Согласен, — пробормотал Этаррис, явно с трудом удерживаясь, чтобы не выразиться сильнее.

— Надеюсь, — кротко осведомился Верховный, заботливо оглядывая участников недолгой схватки, — все в добром, сколь возможно, здравии, тема закрыта, и мы можем продолжать? Напоминаю, у нас тут Большой Совет, достойные господа, а не тренировка для оттачивания боевых навыков.

— Позвольте, вэй’Брэйвин, — вежливо, но решительно вмешался король. Судя по выражению лица, тему он закрытой не считал. — Достойные лорды, что за история с похищением учеников? Полагаю, с этим следует разобраться.

Мелодия Каэрина приобрела страдальческий оттенок, хорошо мне знакомый: «Добрые боги, избавьте меня от идиотов».

— Ваше величество, — утомлённым тоном промолвил он, исхитряясь и развернуть кресло к королю, и в то же время остаться едва заметным, как высыхающий росчерк дождя на оконном стекле, — это смешно. Тут не с чем разбираться.

— Вэй’Каэрин, — с мягким укором возразил правитель Тефриана. Что означало: очень даже есть с чем.

Вообще с ним следовало держать ухо востро. Кто-то мог предположить, что он не проявляет особого интереса к делам Чар-Вэй и держится в стороне, но этот кто-то был бы весьма недальновидным.

Каэрин с видом покорности судьбе склонил голову в условном подобии поклона и продолжая глядеть исключительно на короля, с безупречной официальностью промолвил:

— Вэй’Ченселин. Сколь долго до встречи вы слышали Дар на грани Пробуждения?

Я встал и приятно улыбнулся — спинке каэринского кресла, Вершине (особенно лучезарно) и всем, кто с неослабевающим интересом меня рассматривал.

— С полудня до заката, затем до полуночи и ещё небольшую часть ночи; незадолго до рассвета я снова стал слушать его, двигаясь по его следу, и в тот же день нашёл его; полдень я встретил уже в Таднире.

— Таким образом, — ласковым голосом всеобщего доброго дядюшки заметил Брэйвин, — менее суток, не так ли?

— Сутки без часа с четвертью, милорд, — откликнулся я с признательностью любимого и любящего племянника вышеозначенного дядюшки, который, как всегда, его выручает.

— Почти сутки двигаясь по следу, — скучающе продолжил Каэрин, — вы заметили мелодию или близость в Сумраке другого Магистра, который также взял этот след?

— Нет, милорд.

— Вы нашли его — где именно?

— Тальенна. Деревня на границе Джалайна и Харвета, невдалеке от Трёхводного тракта.

— И как долго вы беседовали с обладателем Дара? Кстати, кто был обладатель — местный житель или юноша в поиске?

— Менестрель, милорд. Двенадцать лет. Он не искал Магистра и не желал пути Чар. Мы говорили около часа, а затем произошло насильственное Пробуждение.

На это отреагировали многие, включая не-Вэй, как я и ожидал. Слово «насилие» не могло не вызвать тревоги.

Каэрин остался холоден и невозмутим.

— За время, проведённое с обладателем Дара в деревне, появился ли поблизости узор другого Магистра?

— Нет, милорд.

— Совет будет бесконечно благодарен достойному Лучу за описание обстоятельств насильственного Пробуждения.

— Разумеется, вэй’Каэрин. Во время недолгой паузы в нашей беседе, необходимой для того, чтобы дать мальчику время обдумать своё положение и сделать осознанный выбор, несколько сельских детей попытались забросать его камнями из кустов. Я им, конечно, помешал, однако камень задел инструмент, и мальчик пришёл в ярость. Вы знаете, полагаю, как трепетно менестрели относятся к своим инструментам. К счастью, дети не пострадали. Однако, боюсь, — я добавил в голос ноту упрёка и бросил красноречивый взгляд в ложу Вершины, — не будь там меня, всё завершилось бы куда печальнее.

Теперь почти все слушатели, в особенности дамы, взирали на меня с симпатией. Про беднягу Аллена уже забыли, да и во всяком случае, жалеть его никто не собирался.

— Полагаю, Ваше Величество, — бесстрастно подвёл итог Каэрин, — больше тут обсуждать решительно нечего.

— Если только, — негромко, но вполне различимо пробормотал кто-то из джалайнских Вэй, — не вышло так, что присутствия других Магистров достойный Луч попросту не заметил.

Каэрин бесконечно усталым жестом поднёс руку к губам, словно скрывая зевок, обессиленно уронил её на шёлковый подлокотник и закрыл глаза. Произносить ещё какие-либо слова он явно не намеревался.

— Вэй’Найжелис, дорогой, — в приятном баритоне Верховного обозначился слабый оттенок недовольства. Общая тональность узоров, разлитых по залу, тотчас упала на пару октав, становясь тихой и напряжённой. — О чём, ради Мерцания, вы говорите. Упустить такое из виду в принципе невозможно, это и значит, в числе прочего, быть Лучом.

Смотрел он на Вершину, умело создавая впечатление, что объяснение предназначено лишь для не-вэй, которые этих элементарных вещей знать не обязаны. Так эффектно отшлепать собеседника у всех на глазах, как нашкодившего мальчишку, и притом даже его самого убедить, что ничего подобного ты делать не собирался… гениальный мастер сумрачных игр, воистину.

— Тем более, описанные достойным вэй’Ченселином драматические события, разумеется, отразились в Поле, и при желании их легко проверить. В чём, однако, не вижу ни малейшей необходимости. Мы имеем дело с Лучом. Двумя, — он сделал лёгкий поклон в сторону Каэрина, — поскольку величайшему из чтецов Поля этого достаточно, а в ясности его зрения ни у кого из нас нет причин сомневаться.

Король любезно улыбнулся в ответ и склонил голову, окончательно завершая всё это действо (которое могло его разве что развлечь, ведь поймать кого-то из нас на обмане неслышащие всё равно были не в состоянии, даже если стояли бы рядом, видя всё своими глазами). А я думал о двух вещах. Услышал ли Каэрин этот изящный укол и уловил ли скрытую угрозу — и не подводит ли слух меня, утверждая, что вовсе не публичной ссорой Брэйвин раздражён, а тем, что она так мирно закончилась.

Но зачем ему смерть какого-то вспыльчивого юнца, которого он, я уверен, до сего дня и знать не знал? А моя смерть ему бы, может, и понравилась, но не от такого же убогого противника. Не мог ведь он всерьёз ожидать, что и Каэрин потеряет самоконтроль и прикончит меня прямо на Совете?

Или просто откроется для удара… даст волю ненависти к предателю-ученику и сделает глупость на глазах всех — на глазах Ордена, и так уже разозлённого историей с костром, да и вообще любви к нам не питающего. Луч, способный напасть на другого Луча, не стесняясь даже присутствия правителей страны, — это вам не шуточки. Пусть не повод для роспуска Звезды, но сокрушительная потеря доверия… но ради Мерцания, какая от этого польза Верховному?

За этими размышлениями я ушёл в себя, в беззвучие глубоких Кружев собственной сути, и за течением Совета не наблюдал. Впрочем, малая часть моего сознания отмечала, что беседы вновь вернулись к делам насущным: доход от продаж и разница между рассчитанным и реальным количеством продуктов, а отсюда правомерность налогов. Но и в таком отрешённом состоянии я слышал, что обсуждения идут вяло: момент вышедшего наружу гнева Брэйвина не прошёл даром даже для неслышащих. Хотя люди и не ощутили изменение мелодий так, как Вэй, давящим тёмным ударом по нервам и Кружевам, но оставаться бодрыми и оживлёнными, с ясным разумом и искренним стремлением чего-то добиться и что-то решить, без которого такие советы были попросту бесполезны, — нет. Кружев люди могли не замечать, их мелодий вовсе не слышать, но узоры Мерцания пронизывали их тела и души, как и всё в мире, и оказывали на них влияние столь же бесспорное, как дождь и ветер — на склоны гор, понемногу подтачивая и разрушая их.

К счастью, подошло время полуденного двухчасового перерыва, и люди, чувствуя неявное, но всё-таки освобождение, устремились к выходу так энергично, что затеряться среди них и незаметно ускользнуть из зала оказалось легче, чем я опасался. Беседовать с Верховным сейчас мне определённо не хотелось.

Я медленно шёл по узким улочкам меж красивых, как игрушки, невысоких разноцветных домов, тонущих в зелени и цветочных ароматах. Брусчатые мостовые были вымыты совсем недавно — они влажно блестели под сапогами, отражая солнечное небо, украшенное лениво изменяющим очертания облаком, яркие краски домиков и цветов… Я выбрал не самый короткий путь к маленькой гостинице, где решил остановиться вместо апартаментов во дворце, положенных мне по праву как Лучу и участнику Королевского Совета. Но я с самого начала подозревал, что буду нуждаться в убежище — подальше от дворца, от Звезды… от цепкого и властного, как лесная паутина, Кружева моего официального покровителя.

Хотя от Брэйвина мне было не спрятаться в номере гостиницы. И тем более — от собственных мыслей.

Брэйвин подставил меня — или защищал?

Он хотел, чтобы я совершил убийство?

Я ощущал только одну симпатию, заботливую тревогу. Как почти всегда. То, что сказал он о чести вэй-лорда, — да, он был прав… впрочем, как и обычно. Лучу не пристало выслушивать оскорбления, истинный Луч сияет высоко и не терпит брошенной на него тени.

Вот только это — всего лишь слова… свитые из суждений Сумрака. С каких же пор мы, дети Мерцания, живём по сумрачным представлениям о дурном и хорошем? Мы охраняем их — да, но мы иные, и забывая о разнице, мы попросту уничтожаем её… а Вэй, впитавший сумрачный путь, — разве не превращается в «неслышащего», но вооружённого опаснее прочих, поскольку ему доступны возможности Чар?

Мы безопасны лишь до тех пор, пока осознаём своё отличие, живём по своим меркам добра и зла… Нет, не так. Добро и зло едины для всех; но вот важное и пустое — это другое дело, это у нас различается. И должно различаться. Как и среди неслышащих есть чёткое различие в том, чем они занимаются и в чём состоит их мастерство: гончар не украшает шляп, пекарь не тачает сапог, конюх не правит королевством. Каждому своё; каждый является мастером в том, к чему имеет способности и в чём достиг совершенства.

Мастерство и назначение Вэй — в Мерцании, в танце меж Кружев Чар. Но мы живём с неслышащими бок о бок, мы заботимся об их здоровье и процветании; в конце концов, отчасти мы правим ими. И как долго уже мы, иные, впитываем и принимаем их нравы, порядки и суждения?

И насколько искренен был Верховный Магистр, утверждая, что как Луч я не должен спокойно сносить пустое обвинение — пусть и сам я знаю прекрасно, насколько оно пустое, — и считать его оскорблением из тех, что стираются лишь поединком, публично и напоказ, и более того — смертью?

Желал ли он уберечь меня? Или не меня, а мой статус — установленный им, а значит, и свой собственный? Или он желал… чтобы я там, при всех, убил человека?

Я скользил взглядом по красочным садикам, скрывающим едва ли не до крыши дома их владельцев, по причудливым картинам из облаков — их становилось больше, предвещая короткий вечерний дождь… Я знал ответы на свои вопросы, но знать не хотел, и это тревожило. Обычно я не прятался от истины… как эти домики, укрытые вьющимися по стенам цветами, причудливо подстриженными кустами-изгородями едва ли не в рост человека и деревцами, выглядывающими почти из каждого сада. Красота, прячущая суть. Достоинство и высота устремлений Брэйвина, за которой таится… что? А я ведь знаю, я единственный… и эта тайна посложнее «секрета» скромных домов, чьи обитатели не могут позволить себе иного способа украсить свои жилища, кроме садов. Люди скрывают суть, приукрашивают истину; я сам делаю так… мы прячем свою беззащитность от зла. То хрупкое, уязвимое в нас, что так легко ранить — даже без умысла, попросту холодом, непониманием… меня учили этому с детства. Сама жизнь учила меня. Не Каэрин, а дети, которым нравилось видеть «нахального приёмыша» напуганным, жалким, в грязи. А я не поддавался, и это злило их ещё больше. Показывая себя, презирая маски — не играя по правилам… я делал себя мишенью невольно, не понимая, совсем не желая этого. Среди тех детей наверняка было немало хороших людей, и уж точно — не злобных чудовищ. Кто знает, кем они выросли. И если кто-то вырос не лучшим человеком, то не было ли в том моей вины? Не столкнись они в детстве с вэй-лордом, «не таким», слишком гордым — или слишком глупым, — чтобы вовремя спрятать себя.

И разве с тех пор я поумнел — если позволил вот так легко и нелепо заставить меня раскрыться, за пару секунд разрушить усилия шести лет по созданию такой удобной и прочной маски — легкомысленный и не очень сильный ребёнок, ставший Лучом по капризу Верховного и остающийся им лишь потому, что учил его, как-никак, сам Каэрин, а бездарные ученики у него попросту до вейлина не доживают. Прекрасно, а теперь я собственноручно разбил эту маску так, что не склеить, показав свои подлинные силы всей Звезде. Безобидный мальчик, игрушечный Луч Верховного? О, да. Хуже было бы — только там же, при всех, так же запросто бросить вызов Каэрину и остаться живым. Молодец, Чен. Истинный талант за миг обращать землю в пропасть под своими ногами.

Впрочем, и не падать туда, а взлетать; но отчего-то сейчас это обстоятельство не особенно утешает.

Почему, почему, почему он подталкивал меня к убийству?

Что он рассчитывал получить?

Что будет мне за то, что я вновь нарушил его планы?

И там, где не было места ни маскам, ни броне, прекрасной или эффективной, неважно, — я понимал: не имеет значения, чем придётся платить. Я отдам плату. Но не покорно: навяжут драку — стану драться, противиться до конца; когда этот человек, этот Вэй, намного превосходящий меня в силе, разрушит моё тело и заключит в оковы внешний слой, алые крылья пламени — я ускользну в слой тумана и серебряной пыли дождя. В ткань Поля, а если и там меня достанут — в само Мерцание. В тот причудливый мир, где побывал впервые ребёнком, где нет Магистров и Лучей, нет законов Сумрака и даже Поля; есть только полёт… драконы и птицы, хищники и пища. И я сумею стать там драконом.

Но остаются ученики. И это всё меняло. Я мрачно усмехнулся, думая, что отдать своих менестрелей могу без опаски только Каэрину — и как порадуется этому после недавней трёпки Джаэлл… да и сам Каэрин будет в восторге.

«Особенно после того, как узнает, что Брэйвин убил меня и разрушил то, что все, кроме нас с ним, считают моим истинным кружевом».

Брэйвин не убьёт меня просто так. Не после этого Совета. Все видели, что он покровительствует мне, защищает меня, заботится о моей чести.

«Чен, ты идиот. Да, все видели то, что он всем показал, и теперь кто же его заподозрит?»

Так ты уверен, что он знает способ убить так, чтобы его в том не обвинили?

Но каждое действо, связанное с применением силы Чар, оставляет ясный след в Кружевах. Поле не лжёт, как бы ни хотелось солгать людям. И мне не известен ни один случай, который бы стал исключением. Ни один Вэй-лорд, который бы обошёл это правило.

«Если такой Вэй-лорд появится — о нём и не будет никому известно. Нет подписи, нет и виновника».

Я даже остановился — ощутив как никогда остро, что подбираюсь вплотную к чему-то невероятно важному, что почти понял, поймал… вот-вот окончательно поймёт… И тут этот человек напал на меня.

Собственно, если бы я не замедлил шаг в тот момент, удар ножа мог достичь цели. Ну и конечно, отточенная до предела реакция на атаку, за что я безмолвно сказал спасибо Каэрину, уворачиваясь и парой точных выпадов в Кружевах отбрасывая и обездвиживая противника. Но сладить с ним оказалось посложнее, чем с давешним Магистром: даже из захвата он хлестал яростной и неудержимой силой, так что понадобилось ещё несколько секунд и узоров, чтобы остановить его. И за это время он сумел нанести ощутимый вред — пусть не в Сумраке, но и без ран в Кружевах я бы отлично обошёлся.

Мы стояли в узком проулке лицом к лицу — Луч с полным сумбуром в чувствах и ощущениях и незнакомый мужчина, прижатый спиной к ограде и безнадёжно пытающийся вырваться. Других людей тут не было, что в разгар жаркого дня не удивляло. Стражей не было тоже, и это выглядело уже странно, поскольку шуму незнакомец произвёл порядочно. При ближайшем рассмотрении он оказался вовсе не здоровенным громилой, а человеком с меня ростом, хотя потяжелее и пошире в плечах, и всего лет на десять старше — для Вэй совсем мало. Впрочем, любой Магистр сказал бы сразу: Вэй он не был. Грубая, но хаотичная атака, прямой силовой напор без искусности и неряшливый, разлохмаченный рисунок Кружев — всё сразу указывало на Открытого. Яркий, но не отшлифованный Дар, к которому не приложил руку ни один учитель. Таких людей встречалось больше, чем соглашалась признать Звезда, однако чаще всего их способности годам к тридцати угасали настолько, что ни развивать, ни применять там было уже практически нечего. Но встречались исключения, и незнакомец явно был одним из них.

Весьма необычно для селянина, а им-то, судя по одежде, мускулатуре и густому загару, он и являлся. И наверняка под дрёмой — в детстве я повидал немало любителей пожевать дрёму после тяжёлого дня и сейчас узнавал признаки: слишком яркие и почти побелевшие глаза, зеленоватые губы, да и сама эта ярость, лишённая страха и разума: ну кто в здравом смысле решится нападать на людей в центре столицы, да ещё во время Большого Совета, когда любой прохожий может оказаться Магистром?

— Кто вы и чего хотите? — спросил я, и почти одновременно мужчина прорычал (не очень внятно из-за оплетающих его невидимых пут, которые я не решался ослабить, хотя они и причиняли пленнику боль):

— Я пришёл убить вас, Луч Тарис.

Это было так неожиданно и нелепо, что я почти усомнился, не подводит ли меня слух. Человека этого я не видел никогда в жизни, несомненно. Даже если представить его без усов и густой щетины на подбородке и скинуть лет пятнадцать — в детстве, в дни жизни в деревне, у Чена Тариса имелось немало грозных врагов… годков семи-двенадцати от роду. Но их я помнил отчётливо. Отличная память — черта каждого Вэй. В любом случае, в те дни парень был слишком взрослым, чтобы донимать малолеток. И хоть сам я был тогда совсем ребёнком, но другой Дар поблизости, Открытый или нет, я бы заметил.

— Почему?

— За мою жену! — пленник закусил губу так, что небритый подбородок окрасился кровью, и рванулся. Не будь путы невидимы, сейчас бы они натянулись до предела, грозя разорваться. — Этот Луч убил её. А я за это убью того, кто дорог ему, раз до него не добраться. Он сам виноват… как и я… нельзя отпускать тех, кто дорог. Пусть и он страдает. Даже лучше, чем умереть.

В этом потоке бреда я мог уловить только одно: человек в самом деле испытывает боль, и какие бы дикие фантазии ни породило его отравленное наркотиком воображение, но для него они реальны. К тому же, он Открытый. А главная причина, отчего таких людей следовало отделять от остальных, заключалась в том, что Пробуждение без учителя, как правило, вело к безумию. Несчастный был, бесспорно, опасен — и в первую очередь себе.

Но он кого-то потерял и страдал, а ещё он был редкостно талантлив, и как я ни вслушивался, но лично к себе ненависти не ощущал. Вообще всё это представлялось какой-то мешаниной бессмыслицы, дрёмы и искажённых выбросов Чар и вызывало сочувствие. Тем более, Стражи нет, а Луч, в конце концов, имеет достаточно власти, чтобы слегка уклониться от буквы закона, если в итоге это во благо Тефриану.

— Успокойтесь, — мягко произнёс я, подходя к незнакомцу совсем близко и глядя ему в глаза. — Вы не должны так шуметь в Кружевах, если не хотите привлечь сюда всех Вэй в городе, а тогда уж вы никого не убьёте, кроме себя. Открытый Дар не выпустят на свободу. У вас он давно?

Взгляд мужчины затуманился, словно он вот-вот мог заснуть или потерять сознание. В уголках губ начинала пузыриться серовато-зелёная пена. Определённо, дрёмы было съедено немало.

— Много лет, — пробормотал он. — С детства. Что, Луч боится меня, раз держит на привязи?

— Боюсь я за вас. Вы нездоровы и рискуете Даром и жизнью. Если вам необходима битва с Лучом, то в первую очередь следует убраться отсюда до появления Стражи и убрать дрёму из вашего тела и разума. Затем я могу принять ваш вызов. Шансов выжить у вас почти нет, но сразиться честно и заплатить за это — куда лучше, чем потерять всё, начиная с достоинства, разделив участь бешеных животных. Я помогу вам, если вы мне позволите.

Голова пленника склонилась. После я думал, что было большей наивностью: расценить этот жест явно далёкого от реальности человека как осознанное согласие — или поверить ему. Вероятно, меня подвело попросту вбитое с детства стремление защищать не-Вэй. Более слабых, более простых и беспомощных… и не способных на изощрённые вэйские игры, а значит, и неопасных. Особенно по контрасту с хитросплетением интриг, лжи и тайных намерений, только что полной мерой выпавших мне на Совете.

Я ослабил путы — снимать их с того, кто вот-вот рухнет без чувств, казалось неразумным, — и мужчина тотчас бросился на меня снова. Про нож в его руке я позабыл, и зря: лезвие чиркнуло по лицу, вспарывая щёку, а необузданный, управляемый лишь яростью поток Чар буквально рухнул на меня чистой силой — болезненной, лишённой рассудка, пылающей одним желанием отомстить. «Дрёма», внезапно что-то напомнив и тут же провалившись в туман, сверкнуло перед мысленным взором, дрёма и ненависть, бешеный бир… и мой пламенный веер грозы впервые раскрылся полностью — столь же бурный, неистовый ураган Чар, питаемый гневным протестом против всего дикого, всего искривлённого, безумного, уродливого — а самым уродливым я с детства считал отказ от разума. Я не хотел убивать, просто не смог остановиться. Всё произошло слишком быстро. А я, привыкнув сражаться с настоящими Вэй, в эту долю мгновения не сумел рассчитать силу атаки, направленной на противника хоть и не слабей меня, но куда менее искушённого в таких сражениях.

И разумеется, именно тут в переулке возникли Стражи. И застыли, оторопев от зрелища, которого никак не могли ожидать: растрёпанный, в залитом кровью парадном камзоле и с окровавленным лицом Луч Звезды — над телом мёртвого человека.

Глава 31. Совет Вершины: финал

Стражи в растерянности уставились на Луча, явно не зная, что делать. Он вздохнул.

— Кто это, мне неизвестно. Он напал, был под дрёмой. Убивать его, конечно, не следовало.

Один из мужчин сел возле тела на корточки, присматриваясь — и в Сумраке, и зрением Чар.

— С дрёмой не поспоришь, — пожал плечами второй. — Я её отсюда чую. Тут был не лист-другой, а целая пригоршня. Сочувствую, милорд. Он сильно вас поранил?

— Он меня?.. — Чен коснулся располосованной щеки и недоверчиво поглядел на кровь, окрасившую его пальцы: пореза он даже не заметил. — Нет, это ерунда.

— А я не об этом. — Страж сощурился. — По Кружеву он вам порядком проехался. Что за дела, в Поле его мелодии словно нет… кто он вообще?

— Открытый, — бросил второй. — С таким-то узором кто ж ещё… Он шёл за вами от зала Совета, я вижу. Но до того всё в тумане. Я бы его и дотуда не проследил, если бы его мелодия к вашей не привязалась накрепко, вэй’Ченселин. Такое яркое желание смерти и дрёмой не заглушить. Я Нэрнен, милорд. Напарник мой — Лейт.

Вэй'Лейт Чена не узнал: услышав имя, он не сдержал в Кружевах ноту удивления и теперь казался почти смущённым.

— Может, кто-то из прошлого, светлый Луч? С чего незнакомцу, пусть и под дрёмой, за вами гоняться?

— Понятия не имею. Я не сталкивался с ним прежде. Но могу попробовать, — он опустился на колени возле мёртвого мужчины, чьё лицо теперь казалось строже и спокойнее, словно смерть добавила ему достоинства, — взять след, пока он не остыл. Жажда убийства оставляет глубокий след, а он всё же Вэй.

Лорды Стражи воззрились на него с уважением.

— Вы это можете? Зайти так далеко сейчас, когда он вас… — кашлянув, старший из блюстителей закона поправился: — Когда сил вы и так потратили немало? Милорд, я бы вам не советовал. Вам бы надо в тихую тёмную комнату и поспать часов десять в покое. Кружево ваше стонет, — он нахмурился, явно гадая, как вести себя с превосходящим его по статусу вэй-лордом, который раза в три его моложе — и неизвестно, каков по мастерству. Сомнительная слава Ченселина Тариса говорила одно, глаза и чувства Стража неоспоримо утверждали обратное. Но молодой Луч ранен и нуждается в отдыхе, с этим не поспоришь.

Вообще-то Чен и сам прекрасно знал это. Как и то, что сил Стражей не хватит на то, что может сделать он, а пока они найдут эксперта по чтению глубоких гармоник, след растает — он и теперь-то едва заметен.

И Стражи это знали не хуже него.

— Вашу руку, — вежливо попросил Чен Нэрнена, сидящего на пятках рядом. Лейт без просьб положил ладони юноше на плечи: для глубокого погружения в контакте не было необходимости, но теперь всё, что увидит и ощутит он, отразится во внешнем общем слое их Кружев и останется там чётким и ясным, даже когда развеется в Поле до полной невидимости, бледного далёкого эха.

По правде говоря, он чувствовал такую слабость, что опасался не удержать равновесия, ускользнув из Сумрака столь далеко, а на глазах старших Вэй упасть на тело убитого им человека ему совсем не хотелось.

Всё неожиданно оказалось проще, чем он ожидал. Идти за тенью боли, что резанула его сильнее ножа, за горечью потери и бессилия, несправедливости… и чувством вины, столь пронзительным, что оставленный им след даже сейчас, спустя несколько минут после смерти, пылал едким, как кислота, чёрно-багровым пламенем. Считывать такие следы и у живых не-Вэй было весьма непросто — главным образом потому, что те неосознанно противились вторжению, — но входить в распадающиеся узоры мёртвых и вовсе решались немногие. Слишком глубоко, слишком непрочно… станцевать на бумажном листе, брошенном в озеро, было бы легче.

Но ему удавались танцы и в незримой для прочих, лишённой границ и времени глубине Кружев. А тот человек, кем бы ни был и чего ни желал, сам связал их, сплёл узор, не разорванный даже смертью. Узор из гнева и страдания, с привкусом пепла и льда, вяжущей дрёмной сладости на губах.

— Он из Джалайна, — выговаривать слова оказалось труднее, чем проскользить по угасающему следу мертвеца. Чен не смог бы поднять голову, если бы не Лейт за спиной, к которому можно было прислониться. — Часть пути он пронырнул по краю Поля в диких землях.

— Джалайн большой, — едва скрывая разочарование, хмыкнул Нэрнен. — Искать и искать.

— Возле Кумбрейна. На его тени — запах степей. Он жил поблизости достаточно долго, лет десять. Там, где нет сильного Вэй, иначе столь яркий Открытый Дар был бы замечен.

— Говорят, заметить их нелегко, — Лейт придержал его за плечо, помогая подняться. — Вы сами были в тех землях недавно.

Этого следовало ожидать. Стражи отличались способностями, не уступавшими уровню Магистров, и разумеется, Вэй, пойманный над трупом, должен вызвать у них не меньше подозрений, чем жертва. По-хорошему, намного больше. Ведь толковой причины для нападения он предложить не смог. Дрёма же объясняет лишь безрассудство атаки, но не даёт ответа на вопрос, зачем Открытому из Джалайна тащиться на Совет, ныряя в Поле и отчаянно рискуя, а потом последовать за одним из Лучей, желая убить его.

Только крайне глупый Страж не заподозрит, что Лучу есть что скрывать. А эти глупыми не были.

— Да, но совершенно точно не видел этого человека, не слышал его мелодии и никого в Джалайне не обижал, — Чен сдержанно усмехнулся. — Кроме одного Магистра, который выразил свою обиду весьма впечатляюще на Совете. Но суть его претензий никак не касалась Открытых. Да вы же знаете, достойные лорды. Наш эффектный поединок до сих пор полыхает в Поле, и его прочесть куда проще, чем путь и побуждения этого несчастного.

Конечно, они знали. И поскольку все деяния Вэй были видны, то оба понимали: лгать Чен не станет. Но часть правды вполне может утаить — ту, что заключена не в песнях Кружев, а в мыслях и памяти.

Собственно, потому он и предложил помощь, охотно впустив Стражей в свои мелодии: теперь они могли свидетельствовать перед Звездой, что незнакомец напал первым и буквально заставил убить его, сам же Луч испытывал по этому поводу лишь недоумение. Не считая досады и грусти, которые Чен тоже не счёл нужным скрывать. Что может быть естественней для Вэй — досадовать из-за отнятой без необходимости жизни?

— Дрёма размыла его песню, — с непритворной печалью сказал он; старшие Вэй хмуро молчали. — А он ещё и привык затенять себя, в Поле не вылезал. В Кружевах тут больше искать нечего.

— Стало быть, надо тыкаться по всем краям возле степи и показывать образ каждому вейлину, — с тяжким вздохом подытожил Лейт. Чен сочувственно кивнул: работы предстояло немало. А шансов разобраться в мотивах бедняги Открытого почти нет — разве что тот любезно оставил записку или с кем-то по душам поговорил. Но все знали: обычно Открытые живут уединённо, близких друзей не заводят, да и кто стал бы делиться планами убийства?

— Вам пора отдохнуть, светлый Луч, — решительно заявил Нэрнен. — За помощь огромное спасибо. Проводить вас во дворец?

— Благодарю, — со всей возможной учтивостью отозвался Чен, — в том нет необходимости. И если я вам понадоблюсь, ищите в «Иволге», я остановился там… к сожалению. Полагаю, во дворце он меня не нашёл бы.

— Не там, так после Совета, — хмыкнул Лейт. — Для того, кто столь сильно желал вашей гибели, переждать три дня не проблема. Болтался бы вокруг да караулил, дело нехитрое.

На языке Стража явственно крутился вопрос: успел ли убитый сказать хоть что-то, и если да, то что. Но спросить, когда Луч не рассказал сам, означало подозревать его в сокрытии фактов, а это уж было откровенное оскорбление. И хотя по закону лорды Стражи имели на то полное право, но предпочитали без очень веских оснований этим правом не пользоваться. Тем более, если замешан Ченселин Тарис, известный всей Звезде как подопечный Верховного. А с неудовольствием Брэйвина любой здравомыслящий человек не пожелал бы связываться.

Хранители закона остались у тела: ожидать коллег с повозкой и стеречь место битвы от прохожих, способных в минуту уничтожить следы к разгадке, как сумрачные, так и в Мерцании. Да и выставлять труп в луже крови на всеобщее обозрение, во время Совета и в паре шагов от дворца, пугая людей и вызывая нежелательный интерес Ордена, резона не было — едва Чен покинул проулок, как за его спиной возник тончайший барьер отвлечения. Теперь сюда никто не захочет свернуть, а те, кто уже вознамерился здесь пройти, внезапно выберут другую дорогу, а об этой даже не вспомнят.

Барьер весьма искусный, отметил Чен. Отпугнёт не только неслышащих, но и многих Вэй заодно. Похоже, эти двое — не последние из Стражей… а тогда удивление Лейта, якобы не узнавшего в нём Луча, может быть талантливым притворством — уловкой, чтобы он счёл их птицами невысокого полёта и повёл себя неосторожно. Разумно, если имеешь дело с самодовольным юнцом, попавшим в Лучи не правом лучшего, а прихотью Верховного: такой юнец легко поймается на немудрёную хитрость, и если в чём-то виноват, то со «слабым» противником вмиг выдаст себя с потрохами…

Я и выдал, думал он, входя в комнату под самой крышей маленькой гостиницы и падая на расшитое причудливым узором шёлковое покрывало. На Совете и в этой схватке — и главное, после неё, всему Полю показав глубину, куда способен нырнуть. Не знаю, притворялся ли Лейт вначале, но когда я прошёл за беднягой сквозь дикую степь до Джалайна, они оба были изумлены непритворно — такого они от Ченселина Тариса не ожидали. А я ведь мог пройти дальше… и что же меня удержало? И отчего я не передал им его слова — о женщине, которая погибла… из-за кого?

«Этот Луч убил её, а я убью того, кто ему дорог».

И как рискованно ни было утаивать от Стражи нечто столь важное — по сути, ниточку к разгадке этого странного происшествия, необходимую не только для расследования, но и для оправдания его, Чена, действий, а ему-то было в чём оправдываться, — но он уже твёрдо знал, что слова незнакомца оставит для себя. Ради человека, так глупо погибшего от его руки, и ради той, что умерла тоже — хотя была ли она вообще или является плодом дрёмных фантазий? И ради истины — которую, отчего-то Чен не сомневался, Стража не откроет, даже расскажи он им абсолютно всё, что произошло.

Остаток дня и ночь он провёл в Мерцании, уйдя столь глубоко, что и сам не сознавал, спал или плыл в неясном сплетении грёз, своих или незнакомца, чей растаявший след успел сохранить в глубине своей сути, дальних пределах памяти. Отдохнуть не получилось, но на покой во время Совета он и не рассчитывал… и о каком покое может идти речь, если Лучи совершают убийства? Даже нечаянно.

Охотнее всего он просто не пошёл бы туда. В общем, никто и не заставлял, статус Луча не обязывал его высидеть все три дня заседаний, но так было принято, да и странно для Магистра ждать в стороне, когда дойдёт до положения дел в его крае. А после вчерашнего скандала не появиться на виду — это сочтут признаком слабости… и хорошо бы, но вот Брэйвин может расценить такое своеволие иначе и сделать то, чему отбившийся от рук «подопечный» не порадуется. Что именно, думать сейчас не хотелось. Больше всего хотелось ему стать невидимым и абсолютно всем безразличным — и отправиться по следу. Чен поймал себя на том, что завидует Стражам. Каэрин был прав, его место среди них, там он мог быть куда более свободен и счастлив. Или это лишь очередная иллюзия, которой неизбежно предстоит разрушиться, как почти всем его детским представлениям о Единстве Звезды…

Он понял, что о схватке известно, едва шагнул в башню Совета: Кружева переливались оттенками удивления, тревоги и любопытства. Последнее преобладало: сам факт чьей-то смерти Вэй не смущал, но обстоятельства были странными, тем более, толком никто ничего не знал; а участие Луча, да ещё того самого, кто устроил вчера столь эффектную демонстрацию своих сил, придавало событию особую пикантность. Похоже, не в курсе были только неслышащие и Орден. Хотя о том, что известно Ордену, никто не знал наверняка: иногда Рыцари проявляли в делах Звезды почти вэйскую осведомлённость. Чен мимолётно порадовался, что рыцарское отношение к убийству заперто внутри Тени, и преспокойно прошёл на своё место, окутавшись дымкой полного отсутствия интереса ко всему, кроме песен Мерцания. Глядя на себя извне, он насмешливо думал, что если Двирт желал скрыть их родство, то шансов у него всё меньше: они двое уже слишком похожи, как внешне, так и в Кружевах, этим покровом непроницаемой пустоты, почти вызывающего безмолвия, давно создавшего Двирту репутацию Вэй с душою камня.

«Хочу быть камнем. Мерцание, отчего я не унаследовал от этого человека то, что в самом деле могло сделать мой путь легче, а не сомнительную связь с Камнем-не-Чар, не говоря уж о внешности? Может, он оттого и выкинул меня младенцем, что в главном я на него не похож вовсе? Испытывают ли камни разочарование, если дети их внезапно получаются мягче, чем принято у камней?

Тот несчастный пришёл сюда вчера и смотрел на всех нас… взором Сумрака, несмотря на его дар, ведь иному взору его не обучали. И что он видел? Наше сумрачное сходство, отца и сына? Среди неслышащих такая связь считается крепкой. Дети ценятся высоко, их желает каждый, ими гордятся. Мог ли он представить, что сын не дорог отцу?

Этот Луч убил её…»

По крайней мере себе он мог честно признаться: то немногое, что успел открыть ему незнакомец, он попросту не хочет отдавать никому, потому что кровь на его руках требует чего-то большего, чем справедливость… или именно её-то и заслуживают они оба, жертва и невольный убийца, связанные общей потерей, случайным доверием и болью, которую ему пришлось подглядеть, скользнув по следу мёртвой души, — хотя менее всего он хотел этого бесцеремонного вторжения в чужое горе, тайну чужого сердца. И за эту боль кто-то должен ему заплатить. Теперь только ему… раз те двое уже не могут ни пожелать, ни потребовать какой-либо платы.

Он укрылся за дымчатым флёром тумана и грезил — для всех, хотя там, в глубине, мысли летели стремительно, размываясь, на грани неясных образов, которые сам он едва успевал замечать. И когда голос Брэйвина вырвал его из полусонного и неистово яркого полёта, он даже не сразу понял, зачем его зовут, настолько это было неуместно: в присутствии неслышащих и Ордена, после того, как вчера Звезда не лучшим образом показала себя, вновь компрометировать её вовсе уж сокрушительно. Луч, убивший не-Вэй, — что ещё нужно для того, чтобы терпение Ордена, и без того висящее на паутинке, обрушилось в бездонную пропасть окончательно?

— Поскольку темой второго дня является разбирательство жалоб и безопасность, а последняя у нас, как оказалось, весьма далека от совершенства, я обращаюсь к Лучу Ченселину Тарису. Вэй’Ченселин, прошу вас поведать Совету о том, что произошло вчера. Хотя поверьте, достойные дамы и господа, я охотно предпочёл бы иную тему для обсуждения.

Звезда возбуждённо зазвенела всеми цветами радуги, от интереса до озадаченного волнения: не один Чен считал излишним вытаскивать дела Чар-Вэй на публику, да ещё при лордах Тени. Неслышащие члены Совета среагировали похоже — юноша ощущал всеобщее внимание подобно нацеленным на него стрелам. Иные из них и впрямь могли бы поранить, если бы он придавал таким вещам какое-то значение: недовольства тут хватало. Кажется, стычка с Алленом популярности у не-Вэй ему не прибавила. Неудивительно. Не-Вэй не любят нарушителей покоя, особенно среди тех, чьё дело — этот покой охранять. Он сам от себя вчерашнего не был в восторге… и что знает Брэйвин? Конечно, к нему попал доклад Стражей; но с его талантом видеть скрытое в глубине он вполне мог уловить и то, что им неизвестно… если он и без того не осведомлён больше их. Чен поспешно запрятал опасные мысли за густую завесу тумана и встал.

— Боюсь, мне почти нечем поделиться, дамы и господа. Происшествие не из приятных, но весьма заурядное: нападение под дрёмой. Вероятно, нам стоит задуматься об усилении патрулей Вэй, но я бы сосредоточил внимание на контроле за соблюдением запрета. А это забота не Стражи, а вейлинов. Пока в деревнях дрёму жуёт каждый пятый вместо выпивки, а то и закусывая выпивку ею, а вейлины смотрят на это сквозь пальцы — такие случаи будут повторяться. Следует сделать запрет безусловным и на порядок увеличить штраф, а главное, закрыть путь для дрёмной торговли. Иначе с этой бедой нам не справиться. На следующем Совете мне будет крайне интересно увидеть отчёты сьеров каждого края, сколько торговцев дрёмой удалось найти и остановить.

По залу волнами расползлось тихое недовольное бормотание: сьеры в восторг не пришли. Вейлины, напротив, казались довольными — предсказуемо, поскольку лечить от дрёмного сна приходилось именно им. Как и объяснять рыдающим матерям, что исцелить возможно не всех, и одно дело взрослый человек, сжевавший пару листов, а совсем другое — подросток, который не знает меры, а почуяв неладное, к вейлину не идёт, так как боится не смерти, а отцовской взбучки; а в итоге вейлину достаётся труп или тело ещё живое, но в таком виде, что никакая сила Чар тут уже не поможет.

— Благодарю, вэй’Ченселин, — церемонно произнёс Верховный. — Вы совершенно правы. Но прошу уточнить для Совета одно обстоятельство: верно ли, что покойный был Открытым?

Недоверие, смущение, испуг рябью струились от лож Вершины до круга Ордена: Чен почти слышал шелест белых плащей. Покойный? Всё-таки умирали от дрёмы нечасто, а Открытых не принято было убивать… во всяком случае, напоказ. Эти люди тяжело больны и нуждаются в помощи, неизменно заверяли Вэй, когда очередной Открытый попадался им на глаза и исчезал бесследно. Звезда вовсе не желала посвящать неслышащих в детали «лечения» — эта тема и без того была достаточно скользкой. И уж точно не годилась для дискуссий при Ордене!

— К сожалению, именно так, — признал он. — Дрёма в сочетании с неразвитым даром — печальнее вообразить нелегко. Несчастный не контролировал себя совершенно. Я пытался сдержать его, привести в чувство, но безуспешно. Хотя убивать его мне вовсе не хотелось, но говоря откровенно, для него это был лучший выход. Вести обычную жизнь он уже не мог бы.

— Но чего же он хотел от вас? — озабоченно спросил Брэйвин.

— Загадка, милорд. Сомневаюсь, что сам он знал это. Рассудок не имел над ним власти. Я коснулся его сознания, но нашёл полный хаос: рухнувшие мечты, разочарование, потери… Возможно, во мне он увидел того, кем хотел бы быть сам. Мой возраст мог подтолкнуть его. Нечто желанное и недоступное — в руках мальчишки, годящегося ему в сыновья. Это и вправду больно.

— И вы нам толкуете о дрёме! — фыркнул Этаррис. — Открытые — вот проблема поважнее травки, насылающей видения! А вы словно оправдываете его, Ченселин.

— Сочувствую — да. Он был талантлив.

— И опасен. Один ранит Луча, другой попробует влезть в Поле, а все мы знаем, чем это может закончиться. Нам надо заняться борьбой с Открытыми, а не с дрёмой, которую, как-никак, люди тащат в рот веками, и глобальных катастроф это не вызывает.

— Не считая того, что они впадают в буйство или превращаются в овощи, — пробормотал сидящий возле Чена знакомый сьер. Юноша едва удержался, чтобы не возвести глаза к покрытому переливчатыми узорами потолку.

— Мы практически отменили Призывы, — продолжал старший из Лучей, — потому что они якобы волнуют Поле и бьют по узорам учеников. Но что-то я не припомню смерти ученика из-за Призыва! Зато лет сто назад и помыслить было невозможно о появлении Открытых, чья сила сравнима с силами Магистров. Не говоря уж о нападении посреди столицы!

Его неодобрительный взор в сторону Чена говорил достаточно ясно: и о Магистрах столь слабых, чтобы дать себя ранить Открытому, независимо от его талантов.

«… убью того, кто ему дорог».

— Смерть не худшее, что может случиться с одним из нас, вэй’Этаррис. — Их взгляды встретились. Чен встал. — Поле хранит память о том, как Призывы отзывались в нём болью многих, включая не-Вэй, раня и разрывая Кружева. Слишком дорогая цена, даже в те дни, когда Поле не требовало постоянного ухода. И эта мера никогда не была эффективной — сильные Открытые сопротивлялись Призыву. А иные из них входили в Звезду, бросая вызов Магистрам и побеждая. Не могу поверить, что вы, лично наблюдавший такие поединки, забыли о них.

Отголоски его слов тревожным шёпотом звучали вокруг: болью не-Вэй? Постоянный уход за Полем?

— Открытые — не враги, чтобы с ними сражаться. Это проблема, которую мы создали сами и до сих пор не решили — так не пришло ли время её решать? Их Дар от Мерцания, как у каждого из нас.

— Они не идут к учителям! — вмешался один из пожилых Магистров.

— Да, но почему? Они боятся Ступеней Боли. Или попросту слишком бедны, чтобы заплатить.

Теперь протестующе загомонили все: и Звезда, и неслышащие. Орден молчал. И это выглядело не менее красноречиво.

— У нас нет бедных, вэй’Ченселин! — возмущённо воскликнул кто-то из советников короля. И за этим, конечно, звучал не произнесённый пока вопрос: сколько же стоит их обучение?

— Но и богаты не все, — возразил Чен. Отрезая себе путь к отступлению — во всех смыслах. — Детей с определённым уровнем силы зачастую учат вовсе без денег. Но чем дальше от этого уровня — и чем старше пятнадцати лет — тем больше плата. Вести их по Ступеням рискованно, а это неплохой способ согнать их с дороги Вэй.

— Верно, для их безопасности, — отрезал Этаррис, явно рассерженный, но кажется, решивший, что наглый мальчишка не стоит порки, так как прекрасно выставит себя идиотом сам.

— И превращая их в несчастных, опустошённых людей, самоубийц, безумцев или Открытых.

«Испытать на разрыв — разве не самый надёжный способ открыть правду? О себе. О других. Если из троих хоть один дорожит мною, сегодня я пойму это».

— Риск для носителей Дара — не главное. Всё сводится к безопасности Поля. По сути, мы давно уже создаём Вэй двух типов: тех, кто не может неосознанно причинить Полю вред, — и кто умеет его поддерживать. А все прочие обречены на жалкое подобие жизни, заполненное тоской, спиртным и дрёмой, или на путь Открытых. Что зачастую одно и то же.

— Мы не в силах излечить страх перед Ступенями, — сухо заметил вэй’Ардис из Каневара. — Не отсутствие денег, сильно вами преувеличенное, а страх делает их Открытыми. Но кому нужны Вэй, подвластные страху? Мы служим стране, храня Поле, а не просто играем с Чар. А Открытые служить не хотят. К чему вы клоните, Ченселин? Желаете отменить Ступени?

Он с иронией усмехнулся. И не единственный: смешки раздавались тут и там по всему залу. Потеря уважительного «вэй» перед именем Луча, разумеется, также была отмечена.

— Нет, — спокойно ответил Чен. — Ступени необходимы тем, кто заботится о целости Поля. Но не все Вэй обязаны и способны этим заниматься.

Король подался вперёд, вслушиваясь в слова юного Луча с нескрываемым интересом.

— Что вы имеете в виду, вэй’Ченселин? Какова связь между целостью Поля и Ступенями?

Брэйвин безмолвствовал. Как и те двое. И о чём это говорит? Не осуждают — или просто выжидают момент для удара? Или он недостаточно далеко зашёл в своём срывании покровов?

Что ж, это легко исправить.

— Связь прямая, ваше Величество. Чтобы Поле не рвалось, его приходится укреплять, а для этого нужно умение терпеть боль. Но это работа Магистров. От вейлинов требуется лишь правильно входить в Поле, не повреждая его. И каждый сам решает, делаться ли Магистром. Если ученик выбирает путь вейлина, для чего ему терпеть все семь Ступеней до конца ученичества? А если он не создан для пути Магистра, если его дар совсем иной, зачем толкать его на Ступени?

— Зачем нужен такой дар? — пренебрежительно бросил вчерашний Вэй из Джалайна.

«А твой?» — Чен едва сдержался, чтобы не отозваться вслух, но ограничился смеющейся мелодией в Поле. Аллен вспыхнул гневной трелью, но тут же заткнулся — или, более вероятно, его заткнул Каэрин, не из особой любви к Чену Тарису, а из стойкой неприязни к пустословию и дуракам.

— Не бывает ненужных талантов. Если рассуждать так, то к чему мы придём? Оценивать с точки зрения нужности вообще каждого, Вэй или нет? И нужности для чего — семьи, края, Поля, королевства? А кто станет решать, нужен ли ребёнок или взрослый, который вырастет из него? Кому дано знать это заранее? И главное — кто поручится, что это неясное свойство не закроет людям путь к счастью? Разве дети Вэй заслуживают его меньше, чем остальные?

— Вы хотите… — начал Брэйвин, но его бесцеремонно перебил звонкий голос снизу, от круга Тени:

— Разумеется, нет. Вы правы, вэй’Тарис. Всё это интересно. — Юноша в белом плаще едва заметно склонил голову в формальном поклоне Совету: — Лайан Дан-Сейес из замка Лив. Верно ли я понял, что сейчас Чар-Вэй становятся не все дети, рождённые с Даром, а сильнейшие из них?

— Не совсем, милорд. Важна не сила как таковая, а сочетание её и особых способностей.

— Позволяющее этим людям использовать и лечить Поле?

— В числе прочего, да.

В Кружевах Брэйвин молчал. Что собирался он сказать вслух? Пробудить доброе отношение Ордена — немалая удача, тем более, после истории с костром… но сейчас вмешательство Лайана вызывало у Чена смешанные чувства, почти досаду. Ну что стоило Рыцарю пару минут переждать?

— Но ведь тех, кто не обучен, их дар не убивает? Или такое случается?

Лайан казался ровесником Чена, но его уверенный вид вполне сгодился бы для умудрённого опытом старца. И прочие Рыцари, даже весьма солидных лет, вовсе не выглядели раздражёнными поведением своего юного брата. Чен с лёгкой завистью подумал, что иные нравы Ордена стоило бы перенять и людям вне Тени: сам он ощущал волны неприязни и гнева почти от всех Вэй, большинство коих считало, что мальчишке вроде него тут и вовсе не место. А уж осмелиться спорить со старшими и отрицать мудрость традиций — непростительная дерзость, Луч он или нет.

— Случается всякое, лорд Лайан. Пустота, бесцельность, невозможность найти себя и хоть на шаг приблизиться к счастью — всё это убивает не менее верно, чем меч. Хотя и не столь стремительно. Представьте, что вы ослепли… или родились слепым, но в снах видите множество красок — а наяву, просыпаясь, вновь оказываетесь в темноте. Вот что такое непробуждённый Дар. Судите сами, убивает ли это. Я знаю одно: в давние годы, до Войны Чар, учили всех вообще. Полагаю, тогда не было Открытых.

— И закончилось всё это Войной Чар, — заметил Ардис. — Дивный пример для подражания.

— Войны развязывают не таланты, а люди, — к удивлению Чена, возразил Рыцарь. Но насладиться ответной атакой Магистра, раздосадованного внезапным союзом «наглого щенка» и лорда Тени, не вышло, поскольку в беседу вмешался король. Как всегда, безошибочно уловивший суть вопроса.

— Если не ошибаюсь, вэй’Ченселин, вы предлагаете убрать все ограничения, которые могут помешать носителю Дара стать частью Звезды. И ввести обучение без Ступеней Боли. Но разве Ступени не выявляют склонности к насилию и применению силы Чар во зло? Я не судья в делах Вэй, но до меня доходили слухи об учениках, не прошедших Ступени по этой причине.

Не только он взглянул на Каэрина — смотрели на него многие. Знаменитый Магистр «детей Боли», чья сомнительная слава началась с гибели первых двух учеников, а последний при всей Звезде назвал наставником другого — случай редкостный, смерти учеников порою случались, но мало кто помнил прошлый отказ от учителя. Как бы там ни было, по Ступеням Каэрин считался экспертом. Даже Этаррис признал бы его слово решающим. Но Каэрин молча любовался мозаичными узорами на потолке, не проявляя к разговору ни малейшего интереса.

«И это ничего не значит. Поддержка? Он знает, что сам я учу так, но никогда не одобрял и не осуждал, он словно вообще не замечал этого; с чего бы теперь он вдруг повёл себя иначе?»

— Разумеется, ваше Величество, такое испытание необходимо. Но Ступени — совсем иное. Они пугают не только сумрачной болью, тут нечто более сложное. Как Вэй я понимаю это, но знаю и как учитель. Я не веду по Ступеням уже троих. И пока ни один меня не разочаровал.

Звезда безмолвно разноцветно звенела. Не-Вэй не менее возбуждённо переговаривались.

— И всё же пока мы не видели результата, — с обманчивой мягкостью возразил король. — Достойный вэй’Ардис прав: прежний порядок привёл к войне.

— Мы не знаем, что именно привело к войне, милорд. Битвы Чар стёрли и заперли многое, хранимое в Поле. К прошлому мы не вернёмся, даже если захотим. Но в настоящем Тефриан переполнен людьми, убеждёнными, что путь Чар — для богачей или редкостно талантливых, выносливых и отважных. Страх лишиться мечты и страх потерять свободу — вот что их гонит от нас и превращает в Открытых. Они уверены, что их выбросят за дверь из-за ничтожности их дара — или хуже того: отнимут главное, что у них есть, разрушат Кружево. Они видят в нас не помощь, а угрозу. Мучителей, которым приятна чужая боль. И кто тут виноват, как не мы сами? Если Магистры известны своей суровостью, если от них не ждут пощады, если они отмахиваются от дара лишь потому, что это дар не вейлина и не Луча, — как можно осуждать тех, кто боится нас и невольно становится Открытым?

Мгновение он плыл в мягком, ватном, пухово-белом океане сплошной тишины — такое бывает иногда, внезапное и полное отсутствие каких-либо звуков вокруг, когда не слышно даже дыхания и само Мерцание будто бы лишается очертаний и цвета.

— Полагаю, вы правы, вэй'Ченселин, — король взглянул на Верховного, но тот отстранённо взирал на переливы света в веерном витражном окне и вмешиваться как будто не собирался. — Совет благодарит вас за ясное изложение дела. Убедить людей, что их страхи напрасны, — задача не из лёгких, но силами сьеров и вейлинов мы с нею справимся. Однако я предвижу иную проблему. Вы готовы и кажется, способны обучать не так, как традиционно практикуется в Звезде. Но другие Магистры могут смотреть на это иначе.

Сердитые обертоны Кружев лишний раз подтверждали, что его Величество неплохо знает Единство Звезды: другие Магистры смотрели на это совершенно иначе. И разделять точку зрения Чена Тариса решительно не желали.

— Невообразимая ерунда! — с отвращением заявил обладатель роскошной серебристо-седой гривы, окутавшей его, словно плащом, почти до пола, — вэй'Нерин, вторую сотню лет ведущий Магистр Харвета. — Ради Мерцания, вы же не всерьёз. Вот так запросто взять и перекроить систему обучения, созданную отнюдь не детьми без намёка на опыт и отлично работающую седьмое столетие? Ваше Величество, это смешно обсуждать. Ступени — не пытка, а эффективный метод укрепления Кружева ученика. Это гибкая и продуманная система, и её цель — в числе прочего — избавиться от пустой траты сил на неспособных петь в Поле.

— Тех, кого эта система не способна обучить, — ласково уточнил Чен. — Открывать узоры тонкие и скрытые в глубине — сложнее, чем направить на широкий утоптанный путь тех, кому он подходит. Но есть оттенки Дара, созданные для иных путей. И быть может, для иных учителей.

— Вы совершенно потеряли связь с реальностью, Ченселин, — фыркнул Ардис. — Сперва вы предлагаете учить всех подряд, включая тех, кто едва слышит узоры Кружев и выполнять необходимую работу с Полем попросту не сможет, — а теперь вам понадобилось переучить и Магистров? Что дальше, создание дополнительных Звёзд?

— Достопочтенный вэй'Ардис, — юный Луч вежливо улыбнулся, — к моему безграничному удивлению, забывает, что изначально Звёзд было пять. Кто сказал, что наши Вэй делают всё, что необходимо? Поле нестабильно. Глубокие слои скрыты со всем багажом знаний, который там хранится. И Вэй, умеющие не дёргать за нити, а слушать глубину, навредить уж точно не смогут. А вот принести пользу, открыв первопричину проблем с Полем, что поможет вылечить болезнь, а не постоянно убирать симптомы, — это кажется вполне вероятным.

— Очень мило, — прокомментировал Нерин, так брезгливо встряхивая своим серебряным «плащом», словно на одну из ниспадающих до пола прядей заполз таракан. — Вам бы, Ченселин, сочинять сказки. Для детишек совсем маленьких и доверчивых. Попытки пройти в глубину производились не раз, причём искуснейшими в Звезде. Для этого нужно немало сил и умение терпеть боль, о чём вам, похоже, неведомо. И толку от этих попыток не было. Равно как и от экспериментов по отмене Ступеней, о коих ваш Магистр, достойный вэй'Каэрин, кое-что мог бы нам рассказать. Забавно, что эти речи ведёт один из его Детей Боли.

— И как один из них, я знаю, о чём говорю. А неудачи, о которых столь кстати упомянул достойный вэй'Нерин, лишь подтверждают моё глубочайшее убеждение: наши методы для полноценной работы с Полем непригодны.

Судя по гневному шуму в Сумраке и Кружевах, на него готовились накинуться уже хором. Только Каэрина он не слышал по-прежнему: тот молчал столь достоверно, будто его вовсе тут не было. А вот Брэйвин — другое дело… его молчание звучало, но как именно, Чен не мог угадать.

— Ваши идеи заслуживают внимания, — голос лорда Лайана, сам по себе негромкий, разнёсся от рыцарского круга на весь огромный зал.

— Ребяческая глупость? — не выдержал Этаррис. — Помилуйте, милорд!

— Напротив. В словах вэй'Ченселина я вижу отвагу и решимость отвечать за последствия, что в Ордене считается признаком зрелости, — Рыцарь посмотрел на Чена в упор: — Если бы обученные вашим способом люди совершили нечто преступное, грозящее благоденствию Тефриана, — вы взяли бы на себя вину за это? Даже рискуя заплатить за их злодеяния жизнью?

Чен ответил спокойным прямым взглядом.

— Неужто, милорд, вы допускаете, что будь моя честь Чар-Вэй запятнана настолько, я мог бы, оставаясь собою, продолжать жить?

Лайан невозмутимо кивнул.

— Орден поддерживает вас, вэй'Ченселин. Ваше Величество, достойный Совет, прошу это учесть.

— Разумеется, — прожурчал многоопытный король, вовсе не выглядевший удивлённым. — Вершина примет во внимание возросшие расходы Звезды и увеличит годовое содержание тем Магистрам, кто возьмёт новых учеников. Если же у кого-то возникнут вопросы в связи с испытаниями, заменяющими Ступени, рекомендую обращаться с ними к вэй'Ченселину. Или к прочим Лучам, само собой. — Чен не впервые заподозрил за почтительным спокойствием короля глубоко скрытую усмешку. — Но, вэй'Ченселин, я решительно не понимаю, как все эти меры, бесспорно полезные, могут избавить нас от Открытых. Разве их Дар уже не в том состоянии, когда помощь учителя бесполезна? А вред от проявлений такого Дара для Поля вполне реален?

«Вот теперь я узнаю точно, потому что кто-то из них наверняка попробует заткнуть мне рот. Не явно, так в Кружевах».

— Это спорно, ваше Величество. Каждое сотрясение Поля сразу заметно. Будь Открытые столь опасны, мы сталкивались бы с ними постоянно, но они попадаются весьма редко, и поверьте, вызванные ими колебания слишком слабы, чтобы причинить вред. Их Дар попусту гаснет в вине, дрёме, в бесконечных усилиях от нас укрыться. Но отчего же не обратить их силу во благо стране? Если обещать им безопасность, объявить их полноценными Чар-Вэй, частью Звезды — охота на них не потребуется. Они сами придут к нам. И не вижу особых препятствий к тому, чтобы согласовать их силы с Полем, как делается для обычных учеников.

— Знаете, это уж чересчур, — голос Этарриса возрос стремительно, как зимний ветер вмиг обращается ураганом, и казалось, приковал людей к креслам, а всё их внимание — к старейшему из Лучей Тефриана. — Я могу понять сочувствие к детям, бродящим по дорогам с тоской в глазах и снах. И вреда, согласен, они не причинят, хоть польза от них и сомнительна. Открытые — совсем иное дело. Жалеть их — сколько угодно, мне самому их жаль. Но вы упускаете главное, Ченселин: они — взрослые люди. Привыкшие лгать, не только в Сумраке, но и в Мерцании, но не это худшее. Мы берём учеников детьми — и с первого дня прививаем им понятие о чести. О том, что достойно — и что низко, уродливо, недопустимо. А как вы намерены решать это с Открытыми? Воспитывать их, знаете ли, поздно. При всём уважении к достойному Совету, — он обвёл зал острым холодным взором, под которым добропорядочные и ни в чём не провинившиеся люди отводили глаза или ёжились, — понятие чести у нас и не-Вэй различается. Это естественно, поскольку Чар-Вэй могут уничтожить не только отдельного человека, но всю страну, если пойдут на поводу сумрачных чувств и желаний. Но Открытые — они не-Вэй по сути, по устремлениям души. Усвоят ли они навыки пения в Поле — отчего нет. Но как они пожелают свою силу применить, это другой вопрос.

Распространяемое им давление ослабло, но слова определённо попали в цель: безопасность была козырной картой, и Этаррис знал, как её разыграть. Совет и прежде не радовал Чена бурным одобрением — теперь же всеобщее внимание было почти враждебным.

— Дети не лучше, вэй'Этаррис, они лишь более слабы и доверчивы. Но взрослые способны понять, что им выгодно, их можно убедить. Если Открытые умеют вести себя осторожно для собственной безопасности — отчего не делать этого ради безопасности всей страны? А они умеют. Человеку, напавшему на меня, было лет сорок, и он обладал ярким Даром, но мы о нём ничего не знали. И таких, полагаю, немало. Что-что, а держать свои силы в узде они обучаются сразу после Пробуждения — или до пресловутой зрелости не добираются.

— Вы желаете доказать их безвредность, приводя в пример того, кто пытался вас убить?

— И вейлин может попытаться меня убить, стремясь к статусу Магистра. А тот бедняга даже под дрёмой не лез в Поле и не бросался на людей, или его путь отмечался бы трупами. Но приди он раньше, не в столь плачевном состоянии, и я легко избавил бы его разум от дрёмного яда, а тело от привычки к нему, не отнимая жизнь. А если уж говорить о тех, кто опасен, — куда проще остановить их, зная в лицо и держа под присмотром их Кружева.

— Всё это просто — на словах, — Всадник-из-Бури с досадой поморщился. — С одним вы столкнулись, и он мёртв, а вы ранены — это вас ничему не научило?

— Напротив, светлый Луч. Это меня научило многому, и в первую очередь — что эти люди опасны больше себе, чем другим, и я могу помочь им. Если Звезда рискнёт мне это позволить.

Этаррис страдальчески устремил взор в потолок. Кристаллы люстры над ним слегка заискрились.

— Ради Мерцания, мальчик. Дрёмное безумие стало заразным?! Он сумел ранить Луча, а если таких собрать несколько? Повстречав бешеного бира, мы усыпляем его и лечим, но не идём к нему с протянутой рукой, пытаясь погладить и покормить!

— Но Открытые не биры, милорд, — искренность грусти Чена Тариса могла бы размягчать камни, — их надо не лечить, а всего лишь открыть путь туда, где им место. Исцеления требует разве что недостаток доверия… и не только у них. — И вдруг с непритворной горечью у него вырвалось: — Дар столь прекрасный не должен так умирать! Жаль, он не жил в моём крае…

— Уже известно, откуда он? — живо заинтересовался король.

— Из мест близ Кумбрейна, — кратко ответил Чен. Именно этот момент он предпочёл бы не обсуждать — по многим причинам. До сих пор его репутация не предполагала столь виртуозных умений, как выслеживание мёртвых, и вряд ли кто-то заподозрит, что он помогал Страже, а значит, и не узнают… пока. А если повезёт, то всё забудется — какой интерес Звезде в спятившем от дрёмы Открытом? Неслышащие в тонкости звёздных дел не лезут — просто потому, что объяснений им не понять. Но уловить связь между Кумбрейном и соседним с ним Джалайном, краем Каэрина, и сделать выводы — тут не надо вэйских талантов.

А ведь он этого не хотел. Вот в чём опасность прямоты: стоит открыть хоть что-то, отпустить контроль за каждым словом и оттенком мысли — и в итоге обязательно скажешь то, чего говорить не стоило. А Каэрин и прежде не отличался умением верно понимать его.

Но тот, казалось, вовсе не замечал ни бывшего ученика, ни каких-либо намёков. Зато вскочил Аллен, пылающий негодованием:

— Какая чушь! Вы пытаетесь уверить нас, что Магистры Джалайна или Харвета проглядели действительно сильного Открытого, живущего у них под носом много лет?! Да это смешно!

«Не смешно, а грустно, что неизлечимых дураков делают Вэй и пускают их на Совет. Ты сам сейчас подставил его куда надёжнее, чем я… впрочем, что толку сравнивать грани идиотизма».

Узор элегантного Нерина едва заметно сверкнул досадой. Чен прекрасно его понимал.

— Смерть несчастного слишком задела меня, если слова мои стали звучать столь неясно, — его голос дрогнул, заливая зал такой печалью, что сидящие поблизости не-Вэй пригляделись повнимательней: того гляди, юный Луч заплачет. — Найти Открытого, пока он молчит в Поле, практически невозможно. Но умея плыть в глубоких слоях, почти вне Поля, не касаясь его, — можно заметить не только песни узоров, но и оттенки молчания. Однако это редкий дар, и наделённые им Вэй выбирают обычно путь Стражей, а не Магистров. А число Стражей, как вы знаете, сейчас куда меньше, чем требуется. Что вновь приводит нас к поиску новых учеников.

Король закивал с заметным облегчением: с учётом бурного темперамента Каэрина и более невинная фраза могла вылиться в катастрофу, если бы тот и впрямь счёл себя оскорблённым. Иные Советы завершались внеплановыми ураганами, ливнями с градом или снегом посреди лета, и народ, мягко говоря, таким сюрпризам не радовался. А так как Совет собирал король, он и оказывался во всём виноватым. И сейчас он смотрел на Чена со смесью опаски и одобрения: как на кусачее, но вполне ручное и полезное животное.

— И этим редким даром, конечно, вы обладаете, — кривя губы, бросил Аллен. — Чудный метод увиливания от сути: извиниться, в то же время приукрасив себя.

— Благодарю, — кивнул Чен. — Охотно могу с вами им поделиться. Но полагаю, мы уже достаточно развлекли Совет проявлениями нашей взаимной симпатии.

— В самом деле, — пробормотал Этаррис.

— Однако Совету будет интересно услышать, что и вся эта история — туман, скрывающий суть! — резкий голос Аллена хлестнул по залу. — Я абсолютно убеждён, что этот Открытый был слаб, как и прочие. Но милая сказка о его выдающейся силе имеет смысл: куда больше чести убить сильного противника, чем беспомощного безумца под дрёмой. А заодно получить право создания собственной школы Вэй и едва ли не новой Звезды. Разумеется, с вэй’Тарисом в роли Верховного.

«О, это уж слишком».

То был даже не шёпот в Мерцании, а тень шёпота, призрачный вздох Кружев, лишённый цвета, формы, тональности. Так мог бы звучать камень.

Или тот, кто голосу камня идеально умеет подражать.

Но это он подумал уже после того, как с губ сорвались слова:

— Достойному вэй’Аллену угодно обвинять Луча Звезды во лжи?

Тот посмотрел ему прямо в глаза и пренебрежительно усмехнулся.

— Вы надоели мне и Совету сверх меры, — холодно произнёс Ченселин. — Моё терпение не бездонно. Вы немедля возьмёте свои слова назад, а если нет, отчего не пойти до конца и не бросить Вызов? Уж если я так ничтожен, чтобы выдавать чужую слабость за силу, то видимо, реальной силы у меня недостаточно, и вам нечего опасаться? Даже когда рядом нет, как вчера, заботливой помощи в лице вашего Магистра.

— Я бросаю вам Вызов в глазах Звезды!

Он был уверен, что Аллену страшно, но прилюдно просить прощения, потерять честь — страшнее. И собирался лишь преподать урок — и прекратить уже эту нелепую свару навсегда.

— Я, Ченселин Венджел Тарис, принимаю Вызов с открытым взором и ясно слыша голос самого себя в мелодиях Кружев.

Формула принятия Вызова не только фиксировала официальность дуэли в Поле, но и давала сопернику время собраться с силами для удара… или отступить и закрыться. Даже в последний миг тот имел право уклониться от схватки — и проиграть, но без единой раны. Продолжать бой мало кто стал бы: нет чести в преследовании того, кто испуган и прячется, а бой без чести был для Вэй позором куда большим, чем публичное признание слабости.

Но Аллен атаковал его раньше, чем формула завершилась, и яростней, чем вчера. Чен без усилий кинул навстречу щит, в то же время сплетая сеть в глубине с единственной целью: обездвижить, и не только в Мерцании, но и в Сумраке, чтобы его победа была очевидна всем, даже неслышащим.

Его щиты были отточены на учениках, которых он берёг от излишней боли, даже чересчур; но ему всегда было проще поймать, чем ранить… с дней, когда его, девятилетнего и чуть живого, подобрал в деревне Каэрин. И несколько грубых разрушительных ударов он отразил между выдохом и вдохом, легко и изящно, почти смеясь над неуклюжим напором противника. Огненный хлыст и зазубренные острия, полные яда, как банально. Он был туманом и осенним мелким дождём, он был невидим, неуязвим, это и впрямь казалось игрой — элегантной и томной, как танец… и длилось меньше минуты, а потом Аллен упал и затих, будто скованный внезапным сном. И в своём увлечении красотой танца Чен не сразу понял, что это сон смерти.

Он замер и тронул тело завитком узора. На миг ему захотелось закричать — от отчаяния, протестуя, не желая принимать то, чего не замышлялось и быть просто не могло, потому что он был уверен: его щит служил лишь преградой, но не оружием, даже не сумел бы обратить удар… наверняка. Наверное.

Безмолвие опустошало. Он оглянулся. Они все смотрели на него: король, Каэрин, Верховный. И Двирт. «Его ли голос подтолкнул меня — или всё-таки Брэйвин, единственный известный мне Вэй, способный имитировать мелодии чужих Кружев? Какая разница. Я мог не дразнить этого идиота. Я мог бы не убить».

— Прошу прощения у достойного Совета за отнятое время, — без выражения произнёс он.

Король выглядел ошеломлённым. Впрочем, как и большинство людей, Вэй и неслышащих.

— Насколько я понимаю, — осторожно, словно шагая по очень тонкому льду, промолвил его Величество, — ваш поединок состоялся по правилам Звезды?

— Бесспорно, — сухо заверил Брэйвин. — Принятие Вызова прозвучало целиком, и вэй’Ченселин не вступал в бой раньше времени. Как сделал вэй’Аллен… увы, покойный. Очень жаль.

О чём именно сожалел Верховный — о нарушении правил, самом факте боя или о том, чем этот бой завершился, — осталось неясным. Но никто не стремился уточнять.

— Кхм, — король откашлялся и задержал у губ расшитый шёлком платок, стремясь оттянуть произнесение вердикта, — прискорбное событие. Надеюсь, подобные завершения Совета не войдут в традицию. Вэй’Ченселин, как представитель власти я не могу упрекнуть вас, поскольку за рамки закона вы не вышли; однако как человек — боюсь, я весьма огорчён.

«И разочарован», — звучало в его интонации и взгляде. Чен коротко склонил голову. Он мог изменить общий настрой, всего лишь произнеся несколько слов — выплеснув сожаление, горечь, вину… он прекрасно знал, как обращать истину в туман, тут Аллен был абсолютно прав. Но он молчал. Всё, чего ему хотелось, — завершить это и наконец уйти отсюда.

«Это сделал я сам — или кто-то помог мне? Что, ради Мерцания, тут произошло?»

— Подобные вещи, возможно, привычны для Вэй, — заметил кто-то из сьеров, из Триэйна, а может, Хэла; лица как-то странно расплывались в памяти, но Чен едва замечал это. — Но мы не должны считать нормальным и правильным завершение спора на Совете убийством. Это подаёт крайне дурной пример. Во всех отношениях.

— Достойный сьер Джарвис, — возразил король, — это событие в компетенции Звезды, а Верховный уверил нас, что всё было в рамках закона.

— Не пора ли изменить такие законы? — задиристо ощетинился тот. Теперь Чен вспомнил его: из Деша, и его край был достаточно богат, чтобы сьер чувствовал себя вправе требовать внимания. — Я прошу слова Ордена.

Звезда незримо, но более чем заметно в Кружевах встрепенулась. Ждать приговора Ордена в деле Вэй — то было явное оскорбление. О чём отлично знали все, включая неслышащих.

— Мы против убийств вообще, — промолвил, вставая, Лайан из Замка Лив, — однако наши воззрения вне Тени не разделяются, и не только в Единстве Звезды. Вэй’Аллен мог отступить, но не сделал этого. Не понимая нюансов боя, я не могу решить, была ли смерть неизбежной. Но мы видели ясно, что ссору вызвала именно его враждебность. В бою, пронизанном злобой, смерть, к сожалению, естественна. Именно поэтому мы растим наших детей далёкими от подобных чувств и никак не поощряем такие поединки. Тем не менее, законы нарушены не были. От лица Ордена я склонен избавить вэй’Ченселина от ответственности за исход боя.

Лорды Ордена безмолвно кивнули, явно не испытывая интереса к вэйским разборкам. А вот среди прочих Чен ловил искры любопытства, связывающие его и Лайана, ищущие вполне определённого рода разгадку внезапной симпатии Рыцаря к юному Магистру.

Всё это казалось ему пустым и неважным. Вэй помоложе не скрывали восхищённых, полных уважения мелодий: он принял Вызов достойно и победил ярко и сокрушительно, а в Звезде это ценилось высоко. Впрочем, как и блестящая непреклонность в споре, убедившая в его правоте даже Рыцаря. Звезда умела воздавать должное уверенности в себе и красивым победам.

Когда он чувствовал это, исчезнуть хотелось ещё сильнее.

«Что, Трясины Тьмы, я сделал?.. и что же мне делать теперь?

Если это моя вина целиком, надо попросту бросить всё и уйти из Звезды. Луч — и убийца?

А если то, что я думаю… о ком не смею и думать… то долго мне не прожить.

И может, это и к лучшему».

Уже на выходе из здания, в роскошном холле, отделанном узорчатым шёлком, причудливыми резными панелями на стенах и дешским мрамором с вкраплениями радужного переливчатого хрусталя, его перехватил Лайан — за шаг до порога. Окружающие радостно насторожились и сделали всё возможное, чтобы оказаться поближе, прикидываясь, будто они заняты своими делами и ничего не слышат.

— Мне показалось, — внимательно глядя на него, заметил Рыцарь, — вы вовсе не рады.

— Милорд, у меня нет повода для радости.

— Вы проявили себя мудрым Лучом и доблестным воином. Это немало.

— Разве не Орден веками пытается убедить Тефриан, что в убийстве доблести нет?

— Но немногие верят нам. И определённо не в Звезде. Скажите, вэй’Ченселин, случалось ли вам бывать в нашем замке пятнадцать лет назад? Я был ребёнком, но сразу вспомнил вас.

— Я сам был ребёнком тогда, — Чен усмехнулся: — Хотя Тефриан полон слухов, что Вэй и в сто лет остаются юными, я не старше вас. Вы спутали, милорд. В Ливе я никогда не был.

— Вас сложно с кем-то спутать, — удивлённо возразил Лайан. — Подобная красота — большая редкость.

Чен знал, что уши вокруг жадно ловят каждое слово и выводы уже сделаны — к всеобщему облегчению: куда спокойнее списывать приязнь Рыцаря к Вэй на интерес весьма личный, чем допустить, что Орден не вполне таков, как о нём привыкли думать. Что может быть опаснее, чем новая нота в знакомой мелодии, разносящая в пыль её утешительную привычность?

Человеку разумному не стоило бы уточнять — в любом случае… Он непринуждённо улыбнулся:

— Надеюсь, милорд, вы столь любезно поддержали меня на Совете не из-за моей внешности?

— Конечно, нет. Разве для Вэй красота или её отсутствие важны при оценке ума и намерений?

Чен покачал головой, с иронией размышляя, как это выглядит со стороны, а Лайан серьёзно добавил:

— Если бы я желал вашего общества для целей, далёких от политики и обучения Вэй, ваша внешность могла бы иметь значение. Я заметил вас в зале, едва вы вошли, и не сомневался, что вижу певца из моего детства. Нет ли у вас брата? Такое сходство поразительно.

— Увы, но нет, — учтиво отозвался Чен, — схожие лица встречаются. Благодарю за доверие, милорд. Жаль, финал этого дня не оправдал его.

— Я не меняю решений, — Лайан протянул ему руку так невозмутимо, словно перед ним стоял брат из Ордена, а не один из коварных лживых вэй-лордов. — Не вините себя. Тот человек желал вам зла, и будь он жив и побеждён, это желание стало бы сильнее. Вам снова пришлось бы биться с ним. И кто знает, чем бы всё кончилось.

Уходя от сияющего здания Совета так быстро, как позволяла предписанная Лучу гордость, Чен в мыслях отвечал ему: ты не знаешь ни Звезды, ни меня. Я забрал бы жизнь с лёгкостью, а он мою — нет, сколько бы ни старался; но сейчас я не планировал смерти. Два раза подряд — и я не знаю, как это вышло. Что со мной происходит?

А может, стоит заодно поволноваться о том, что мальчик из Тени так легко прочитал меня?

Кто ещё читает меня, словно книгу? Что я сделал со своей маской — и я ли сам сделал это?

И хотя ответ бился в сознании, как перепуганная птица бьётся в стекло, не видя преграды между нею и свободой, и он ощущал себя не Лучом, а пленником, близким к отчаянию, как эта птица, — но где-то по краю памяти то и дело мелькали слова юного Рыцаря.

«Уверен, что видел вас… в Замке Лив пятнадцать лет назад».

Брэйвин мог позвать меня голосом Двирта, и если бы захотел, мог бы вмешаться в бой, как вмешался когда-то в моё испытание. Но тогда я заметил его… да и зачем ему убивать Аллена? Но и вчера я был близок к тому, чтобы убить… так я или Брэйвин? А уж бедолагу Открытого убил точно я сам. А та женщина, кто она? Кому он собирался мстить?

Я ничего не знаю о помыслах Двирта, песне его узора, о его душе. Что по силам ему, что ему известно? За все годы в Звезде я так и не подобрался к нему столь близко, чтобы понять.

Брэйвин спас меня шесть лет назад, был добр ко мне, на Совете открыто за меня заступался. Мог ли он увидеть в ненависти Аллена угрозу и на свой лад меня защитить? Всё, что касается Брэйвина, скрыто в тумане. Он силён и обладает странным, опасным талантом, но и мой талант необычен — и разве я не прятался до сих пор? Чуждое и странное пугает людей, и многих напугал бы подобный дар у Магистра. Брэйвин не любит остальных Вэй, но и я не люблю их, они опасны мне… опасны нам, мне и Верховному.

Я совершенно схожу с ума, подвёл он итог, входя в свою комнатку на чердаке гостиницы, с чувством полного и почти радостного бессилия рухнул на кровать и раскинул руки, скользя ладонями по узорчатому покрывалу. Нити затейливой вышивки изгибались и вились под его пальцами, словно узоры Кружев, вдруг ставшие ощутимыми в Сумраке.

Нет нужды искать, кто расставил мне ловушку: я отлично создал её себе сам. Каэрин был прав, мне не место среди Магистров… тем более, рядом с ним. С Двиртом, несущим в себе — и передавшим сыну — проклятие и дар рода Эдрин. И быть может, желая вырвать и выбросить прочь это проклятие он выбросил и меня? Нет, он не отец мне и никогда им не был. И если бы я не стремился найти путь к нему, а думал лишь о Чар и о себе — был бы куда счастливее.

Но что, если я не один? Если однажды женщине захотелось родить его сына, отчего не второй раз?

«Поразительное сходство, вэй’Ченселин, нет ли у вас брата?»

На третий день Совета — день подведения итогов и объявления указов и наград — он едва заставил себя сползти с постели в полдень. Он не испытывал страха, стыда, неловкости за вчерашнее — только вязкую, словно зыбучий песок, и столь же серую усталость. Ему хотелось в Кружева, в глубину, и там навсегда остаться. И если бы не ученики, думал он, вяло натягивая сапоги, то вряд ли бы удержался.

И широкие ступени здания, и коридоры были пусты, торжественны и с холодной ясностью напоминали о том, что создана эта роскошь не для обитания тут людей, а для созерцания и раздумий, как музеи и храмы. Когда подъёмная лента неторопливо доставила его на самый верх башни, к занавесу из шитого золотом бархата, за которым скрывалась полукруглая арка, ведущая в зал, Совет уже близился к завершению — во всяком случае, Чен на это надеялся. Он слился с шорохом ткани и танцем пылинок в лучах солнца и скользнул внутрь, почти не потревожив занавес. И с головой окунулся во властные раскаты голоса Брэйвина.

— Система Вызова существует веками, но всё старое нуждается в изменениях. И события Совета ярко это показали. Как и его Величество, я вижу серьёзную опасность в отношении Чар-Вэй к Вызову как к игре для сравнения талантов и доблести. Вы все убедились, что это не так. Слова поющих в Кружевах — не просто звуки, а Вызов — не спортивное состязание. И едва кто-то забывает об этом и бездумные речи приводят к вражде и Вызову — рискуют не только двое Чар-Вэй. Это риск для Поля — а значит, для Тефриана. Силы Магистров, хранящих Поле, велики и не всегда в миг угрозы поддаются обузданию. Бросать Вызов таким людям столь же разумно, как тыкать веткой в морду спящего тигра. Но традиция Звезды поощряет эти развлечения, и более того, наделяет ореолом отваги и чести, соблазняя многих молодых и азартных Вэй на то, что вернее всего назвать самоубийством. Прошу достойный Совет понять: к трагедии приводит вовсе не желание убить — как, разумеется, его не было у вэй’Ченселина. Тигры, трясины и ураганы не испытывают к людям злобы и не стремятся убивать, однако мы видим в них опасную часть нашего мира и проявляем разумную осторожность. Бесспорно, то же относится и к Магистрам. Но поскольку видеть опасность и вести себя разумно умеют далеко не все, я предлагаю меру в виде закона. А именно: ввести немедленное заключение под арест, обездвиживание в Поле и препровождение в Звезду для выяснения обстоятельств — за любое обвиняющее высказывание в адрес Магистра и в особенности Луча, способное привести к Вызову и гибели обвинившего. Эта мера охладит слишком горячие головы и, несомненно, удержит от трагичной неосторожности, которую мы имели несчастье тут наблюдать. Могу ли я просить достойных леди и лордов Совета голосовать за внесение этой поправки в свод общих законов Тефриана?

Достойные леди и лорды, один за другим, без колебаний поднимали веера, раскрытые алой стороной, цветом согласия. Чёрных, протеста, не было вовсе. Орден не голосовал, разумеется, — однако мог наложить вето, и несколько последних секунд Чен высматривал внизу Лайана, безмолвной просьбой пытаясь дозваться: встань, запрети. И уже зная, что этого не будет.

Они не поняли, они все. Звезда поняла… но видимо, верить отказывалась — или просто никто не знал, как высказать понятое вслух.

«Всё так просто. И сразу становится ясно, зачем нужна была гибель Аллена — бессмысленно, глупо, при всём Совете… Не бессмысленно, нет. И не именно его, а кого угодно, любого Вэй… бросившего оскорбительную фразу в адрес Ченселина Тариса? Или я был случайной фигуркой в игре, как и бедняга Аллен, камушком шэн, взятым без особых тонких расчётов, лишь потому, что попался под руку? На Совете стычки неизбежны. Он мог воспользоваться любым подходящим «камушком» — я лишь облегчил ему задачу, услужливо подсунув себя для этого хода, для нанесения удара… который нанёс не я. Тот, кто подделал песню моего Кружева, находясь в связке с тремя Лучами, без труда мог сделать это и сейчас. И не только со мною.

А теперь, полюбовавшись сражением Вэй и оценив заботу и предусмотрительность Брэйвина, эти наивные люди одобрили закон, по которому каждый, кто осмелится в чём-то его обвинить, тотчас будет пленён и оставлен без Кружев. «Для выяснения»… но так просто сказать потом, что виновный сопротивлялся, атаковал — и защищаясь, пришлось убить его. Так просто.

Кто, кроме меня, понимает, что сейчас Совет единогласно отдал безграничную власть в руки Верховного?

Я закрыл глаза, тихо и ровно дыша. Так и впадают в безумие? Действия Брэйвина вполне объяснимы заботой и осторожностью. Он бережёт Звезду… а мы с Алленом затеяли свару сами, и кто бы ни подталкивал нас, но я мог не принять его Вызов. И в первую встречу, где уж точно Брэйвина не было, мог с ним не развлекаться. И Открытого убил, пусть не желая, я сам.

Но если допустить, хоть на миг, что его игра — не бред, а реальность, и моё участие в ней вовсе не случайно, что он каким-то образом спланировал всё это — и контролировал меня…

А я уже не могу ничего сказать. Ещё вчера, ещё час назад… но его закон связал мне руки вернее стальных цепей — мне и любому Магистру. Любому Лучу. Всем нам. Как красноречиво и жалко затянулось это звёздное молчание».

Он шагнул из теней и с улыбкой свёл ладони, разбивая тишину звоном аплодисментов. Миг или два слышны были только они. Затем прибавились чьи-то ещё; вскоре аплодировала вся Звезда. Он смотрел на Брэйвина, спокойно и прямо, и продолжал сияюще улыбаться.

«Я могу ошибаться. Он всегда заботился о стране, Поле, Звезде… обо мне. Ведь я ошибался прежде не раз… Но если я прав, мне нельзя себя выдавать. Ни взглядом, ни цветом мысли.

Потому что лишь так я могу быть столь близко, чтобы в день, когда этот человек совершит предательство по отношению к Тефриану, я сумел бы убить его. Как минимум, попытаться».

Глава 32. Рыцарь Света

— Нет, уменье сражаться — это уже на втором, на Посвящении Меча. А на первом проверяют знания. Математика, история, изящное письмо, целебные травы, металлы — где их добывают, для чего какие годятся… то, что каждому надо знать. А мечи ковать учат только тех, кто хочет.

— Тебя послушать, — хмыкнул Вил, — у вас главное: «хочет». А если ты хочешь вообще ни черта не делать, кроме как лопать да мечом иногда махать?

Энтис рассмеялся и закашлялся: порывистый осенний ветер тотчас забил рот пылью.

— Ну, тогда обходись без Посвящения. И на Путь Круга не пойдёшь.

— Ты ж пошёл, — поддел Вил.

— Я, по-твоему, бездельничал? — Энтис с усмешкой пожал плечами: — Я не рассчитывал на плащ. — Он сплюнул очередную порцию пыли и пояснил: — Белые плащи только для Посвящённых. Я бы ушёл без него… А Милорд меня здорово удивил: и сказал, что исход предсказуем, и плащ отдал. Мне казалось, он не очень-то мною доволен. Я бы даже не удивился, если бы он посоветовал отложить Посвящение.

— А ты прямо и послушался.

— Ага, после Воссияния.

Они переглянулись, одинаково улыбнувшись краем губ и в этот миг прекрасно понимая друг друга.

— Он мог запретить тебе, Энт?

— Нет, конечно. Рыцарям запрещено одно: нарушать Заповеди. А так — делай что хочешь, но подумай о последствиях. С этих слов начинается Книга Канонов.

— То есть, ты можешь поссориться с Лордом Трона, а потом тебя с позором выгонят с Посвящения?

— Заранее выгнать никого нельзя. И вопросы для всех одни и те же. Если ответил — прошёл. А я знаю ответы. Но я не хотел с ним ссориться… — он взглянул на Вила почти виновато: — Он же мой наставник. Почти как отец. Он меня любит. Мне было бы приятно его радовать, а не огорчать. Но я и он…

Фраза резко оборвалась. Вил перебирал струны, успешно делая вид, что увлечён игрой и неловкой паузы не заметил. Ветер снова осыпал их пылью, и Энтис ожесточённо принялся протирать глаза.

— Не три, — посоветовал Вил, искоса посмотрев на друга. — Заболят. А промывать нечем.

Энтис с отвращением оглянулся и шёпотом помянул трясины Тьмы: второй день пейзаж не менялся. Всё те же голые круглые холмы, кое-где низкие кривые осинки на островках чахлой травы — и пыль, пыль повсюду. Даже вода в мелких речушках была красной от вездесущей пыли, и ни купаться в ней, ни, тем более, пить её ничуточки не хотелось. Хорошо ещё, у них осталась почти полная фляга сидра…

— Тоже мне тракт! А ты говорил, Вэй заботятся о людях. Ну, где их забота? Здесь-то не дикие земли!

Вил передёрнул плечом:

— Старый тракт, я предупреждал. Новый вдали от карьеров, и там всюду кусты, но ты сам сказал: глупо идти следом за той парочкой менестрелей. И повернуть ты не захотел. Тебя сюда силой не гнали.

— Извини, — смутился Энтис. — Я же тебя не упрекаю.

— Я просто счастлив. Скоро трактир, не страдай. Ещё тар пыли уж как-нибудь перетерпишь.

Энтис растерянно моргнул: такого холода он явно от друга не ожидал. И в трясины, с внезапным ожесточением подумал Вил. Меня уже тошнит от бесконечного дурацкого трёпа о Вэй!

— Там, небось, сто лет Рыцаря не видали. Сейчас всё бросят и вокруг тебя запрыгают. Сразу и ванна тебе, и пиво ну очень свежее, даже скиснуть не успело, и жаркое — вам, милорд, из мышек или крысок?

— Крыски-то пусть, — Энтис попытался улыбнуться. — Вот прыганье мне куда меньше нравится.

— Не нравится, — фыркнул Вил, — выверни плащ наизнанку, на тебя никто и не глянет.

— А можно?

Теперь пришёл черёд Вила растеряться.

— Мне-то откуда знать? Ты Рыцарь, не я. Тебе видней, можно вам или нет.

— Я не о том. Рыцарь может носить любую одежду, но лишь в плаще меня примут без платы. Ты ведь понимаешь. Я и прежде уже хотел, но… как же мы с деньгами тогда? У тебя-то их мало.

«Я уже хотел». Просто тихонько радоваться, или заверять, что деньги ерунда, он запросто их обоих прокормит, он сочинит песни лучше старых… и ты хотел, действительно хотел идти наравне со мной?!

— Было бы мало, — сухо сказал он, — я б не предлагал. Думаешь, кто не Рыцарь, тот и счёта не знает, и дела не говорит, только треплется? Коль я такой дурак, как тебе время-то не жалко на меня тратить?

— Прекрати! — не выдержал Энтис. — Несёшь глупости, хоть уши затыкай! Ну что на тебя находит?!

— Я же менестрель, — его голос выразительно дрогнул: — Чего ж ты ждал от меня, кроме глупостей…

Энтис сдёрнул плащ и, даже не отряхнув от пыли, кое-как набросил вновь, подкладкой наружу.

— Прости, — на Вила он не глядел. — Я не хотел обидеть, наоборот… Вечно я не то ляпну…

Вил кусал губы и чувствовал себя… ну, почти как в эллине: столько глаз вокруг, а на нём никакой одежды. Мерцанье, я ведь ненавижу делать с ним такое, почему же делаю снова и снова?!

— Энт? — руки стиснули минелу. Он глотнул. Ровно дышать, собраться с духом, всё объяснить именно теми, правильными словами… Разжать руки получилось. Произнести слова — нет. Как всегда.

— Энт, знаешь… тут народ не очень приятный. Про них даже поговорка есть: в карьерах Хела и души пылятся. Они, ну, погрубей, чем ты раньше видел. Их пять минут послушать — потом хоть с мылом уши отмывай. Вот, — он сунул другу в карман горсть монет. — Ты сразу в комнату иди. И ужин проси туда.

— Да ладно тебе. Ничего нового они не скажут. А мне обидно уходить оттуда, где ты поёшь.

— Что я буду петь, тебе не понравится. И потом, они чужих не больно-то жалуют. Могут и зацепить.

— Я Рыцарь, Вил, — юноша усмехнулся, сощуриваясь на обшарпанное строение в два этажа, показавшееся из-за очередного холма. — За меня не волнуйся.

Началось всё неплохо: народу в трактире собралось много, и появление менестреля заметили вполне благосклонно. Даже здоровенный детина за стойкой изобразил на заросшей физиономии что-то вроде приветливой ухмылки. Вил присел на край свободного стола в середине зала и запел смешную песенку о крестьянском парне, который через весь Тефриан отправился в столицу в ученики к Верховному. Крепкие словечки он ради Энта менял на другие, но и смысла хватало: народ оглушительно хохотал. Вил подумал, что Энт сам виноват, его предупреждали, и спел о мельнике и странствующем торговце. Зал выл от смеха. Трактирщик стучал ладонью о стойку и хриплым басом приглашал Вила «закрутить покрепче». Вил отхлебнул чего-то кислого из сунутой в руку кружки и порадовал слушателей историей мясника, решившего стать Рыцарем, чтоб жениться на принцессе. Люди стонали от хохота и лупили кружками по столам; столы трещали; Вил ликовал. Дальше он решительно выкинул из головы наличие в трактире Рыцаря Света, и следующая песенка отличалась откровенной непристойностью.

Энтис устроился в самом тёмном уголке, спрятав лицо в глубоком капюшоне плаща (коричневого с изнанки и совсем непохожего на рыцарский), и лениво ковырял вилкой в миске с сомнительным на вид месивом, гордо названным юным слугой телячьим рагу. Он видел, что не пробудил в упомянутом слуге никакого уважения, спросив воды, но припомнил предостережения Вила и решил не рисковать. Слуга бухнул перед ним кувшин с водой, удостоив его презрительным взором, и больше не проявлял к нему ни малейшего интереса. И хорошо. Суетливым вниманием его в последней деревне досыта накормили!

И зря Вил волновался: песни и правда были смешные, ему понравилось. А все эти слова он и раньше знал: он ведь иногда даже ночевал в конюшне, его считали там за своего и в выражениях не стеснялись. А шутки в адрес Ордена — ну и пусть, в песенках Вила всем досталось на орехи, включая высокомерных Магистров. Последним, кстати, ещё и похлеще, чем Рыцарям. Мелочь, а приятно.

___

Я спел все песни, не предназначенные для слуха юных сьерин, и принялся за баллады. Зал уже был набит до отказа. Те, кому не хватило мечт, без церемоний устроились на полу и чувствовали себя, судя по всему, ничуть не хуже счастливых обладателей стульев. Баллады, понятно, слушали не так внимательно, как непристойные песенки, и приходилось здорово напрягать голос, чтоб перекричать гомон, смех и замечания местных шутников. Но какой удачный вечер — не хуже, чем в Аэтис! В голове шумело от выпитого между песнями пива… пусть, петь это не мешает… Язык вдруг начал заплетаться, слова спутались, но я притворился, что так и задумано, и они хлопали, смеялись и просили петь ещё…

Я простился с удачей, едва те четверо ввалились в дверь: судя по красным лицам и неровному шагу, они уже выпили кое-чего покрепче пива. И выпили прилично. И сюда заявились, уж точно, не за моими балладами! И на меня глядели, чуть не облизываясь, — как голодный бир при виде кролика, визжащего в капкане. Кроликом-то я себя и ощущал.

Веселье началось немедленно: ребята явно были не любители зря терять время.

— Хватит слюнявых глупостей, детка. Вот отличная песня есть, о Рыцаре и дочке свинопаса. Знаешь?

— Да, конечно, — я постарался говорить очень почтительно. — Но я её уже пел два раза. Если хочешь…

Огромная лапища больно стиснула плечо и слегка встряхнула. Пока слегка.

— Ты что, ослеп?! Протри глаза! Как тебе положено обращаться к порядочным людям, а?

— Простите, добрый сьер, — кротким голоском сказал я. Не поможет, конечно… ну, хоть лапу убрал.

Народ притих в оживлённом ожидании. Все видят не хуже меня, к чему идёт дело. И все довольны: тоже забавное представление.

— А ещё чего умеешь, кроме как пищать да струны дёргать? Фокусы с картами можешь показывать?

— Он может. В чужие карманы, небось, лазить здорово может! Фокус лучше некуда. Да, красавчик?

Я отложил Лили на стол. Кто-то одобрительно присвистнул: карты в моих руках словно возникли из ниоткуда. Колода разложилась веером, лентой перетекла с ладони на ладонь. На карты я не смотрел. Во-первых, людям это нравится, иногда я даже зажмуривался или завязывал глаза платком. Во-вторых, за врагами необходимо наблюдать. Нельзя позволять врагам заставать тебя врасплох.

У них и не вышло: монетку, брошенную в лицо, я поймал. Зрителям фокус пришёлся по душе, и медные и даже серебряные кружочки полетели отовсюду. Карты «исчезли»; монеты плясали в воздухе, не падая. Дело нехитрое, если умеешь незаметно убирать лишние предметы в карманы. Я умею. Когда в тебя швыряют чем-то небольшим, это легко. Детские игры. Ничего, скоро в ход пойдут ножи и вилки.

— Во даёт, — лениво заметил один из четверых.

— Точно. Такому попадись-ка в ярмарку в толпе. Живо карманы похудеют.

Все вокруг загоготали. И я тоже. Я их почти заглушил. Уменье громко смеяться, когда для смеха нет ни единого повода, — талант очень полезный, это вам любой менестрель скажет.

— Ты, красавчик, только на публике выступаешь? А как насчёт отдельно кой-чего показать, для меня, к примеру? Может, пройдёмся до опушки и продолжим, а? Вот и друзья мои тоже… э-э… послушают!

— Ага. Мы страсть как музыку любим. Ты нам споёшь… и фокусы заодно покажешь. Знаешь фокус про животинку о двух спинках? Ты покажешь, мы поможем; всем и хорошо!

— А уж тебе-то особенно. Ты ж любишь, небось, фокусы такие? Их, говорят, все менестрели любят!

Ух ты, какие мы остроумные… Я старательно хохотал, а тем временем прятал монеты: самое время. Оставил в воздухе десяток, мелочь: и растеряются, так не жалко.

— А минела-то из серебрянки, — вдруг сказал тот, который прежде помалкивал. — Дорогущая! Глянь, Дир, — и протянул лапу к Лили. Я поспешно отпихнул её за спину. Они торжествующе переглянулись.

— Дай, — властно скомандовал Дир (похоже, он у них был главный). — Живо.

Я спрыгнул со стола и выпрямился. Что ж… не бывает так, чтоб всегда всё ровненько да гладенько…

— Простите, добрый сьер. Она у меня сьерина капризная, чужих рук не любит.

— Чего?! — прищурился он. — Дрёмы объелся? Давай сюда быстро! Ещё спорить тут вздумал!

Наверно, отбрасывать его руку и говорить «убери лапы» было не самым разумным поступком…

— Ах ты, дрянь, — удовлетворённо выпалил он и с размаху ударил меня в челюсть. Я качнулся вбок, и ещё один кулак врезался в ухо. Следующий удар, согнув пополам, бросил меня на пол, чья-то рука за волосы дёрнула голову назад, другая цапнула за гриф Лили; я рванулся изо всех сил… а Лили вернулась ко мне, целая и невредимая. Я ничего не понял, но вцепился в неё, стиснул зубы и встал. В глазах было темным-темно, всё плыло и шаталось… Он стоял вполоборота ко мне, тоненький и стройный, золотые локоны рассыпались по плечам. Те четверо выглядели вполне готовыми для убийства.

— Отвали, ребёнок, — приказал Дир. — Извинись перед дядями на коленочках и выматывайся, пока цел.

— Извинишься ты. — У моего Рыцаря было на удивление спокойное лицо. — Немедленно.

— Спятил, — с недоумевающим видом предположил Дир. — Малыш, да тебя-то кто трогал? Тебе разве мамочка не говорила, что много пива детям вредно?

— Извинитесь перед ним, — ровным голосом повторил Энт. Голова кружилась, но на меня смотрели десятки глаз, и я стоял прямо. Больше всего мне хотелось исчезнуть отсюда.

— Совсем съехал, — высказался знаток минел и попробовал отодвинуть неожиданную помеху, чтоб до меня добраться и продолжить забаву. Не вышло: Энт стоял, как скала. Публика в восторге наблюдала.

— Я сказал, — тихо напомнил Энт, — вы должны извиниться.

Дир изложил свои мысли по поводу подобных идей и сопливых наглых щенков, которые эти идеи выдвигают, красочно обрисовал его ум, характер и привычки и перешёл к ближайшим родственникам. Тут Энт сжал губы и залепил ему звонкую пощёчину. Дир взревел, замахнулся… и тихо лёг под стол. В руке его дружка блеснула сталь, я вскрикнул, а Энт легко, будто имел дело с ребёнком, перехватил его запястье, отобрал нож и запустил в стену. Лезвие по рукоять ушло в дерево; хозяин ножа скорчился на полу и затих. Третий из-за спины Энта примерился к его голове кувшином, и совершенно напрасно: Энт сделал крохотный шажок в сторону, кувшин упал, парень охнул и схватился за неловко повисшую руку. Мой друг, непроницаемо-спокойный, слегка повернулся на каблуке и с той же лёгкостью вынул нож из кулака у четвёртого (ничему, видно, не наученного горьким опытом приятелей). Нож вонзился на волосок от первого, а этот тип всё-таки решил на Энта замахнуться. Очень умно, ничего не скажешь. Я даже заметить не успел, что там Энт ему сделал, но умник, слабо хрюкнув, кулём осел на пол.

Энт поморщился, словно куснул кислое яблоко, со вздохом вытер ладони о штаны, затем медленно снял плащ и накинул на плечи белой стороной наружу. По залу пополз испуганный шепоток: Рыцарь.

— Рыцарь, — признал он. — Крис-Тален из Замка Эврил. И не долго ли я жду извинений?

Двое успевших встать на ноги поспешно упали на колени.

— Сьер Рыцарь! Милорд! Простите, ради Мерцания… мы не знали! Мы никогда бы не осмелились…

— Угрожать Рыцарю? — сухо уточнил он. — Не сомневаюсь. Не передо мной извиняйтесь. Перед ним.

Все таращились на нас в несказанном удивлении. Я с трудом подавил желание закрыть лицо руками.

— Н-но, м-милорд, — заикаясь, выдавил Дир, — это ж просто менестрель! Перед ним… извиняться?!

— Мне кажется, я выразился ясно, — незнакомым ледяным голосом отрезал Энтис. — Да, менестрель. И человек, которого вы оскорбили. И вы извинитесь перед ним. Немедленно.

Наверно, все эти люди впервые в жизни видели такое — по приказу Рыцаря сыновья достойных селян просят прощения за грубость у менестреля. Те парни лепетали извинения, а сами пугливо косились на Энта — а он смотрел на меня. Тревожно, вопросительно, заботливо. Мерцание! Рыцарь… на глазах у всех! Я пытался быть вроде камня, но, похоже, не вышло — он подался ко мне и обнял за плечи:

— Вил? Тебе плохо?

Ох, сделаться бы невидимым… А ещё лучше — сделать невидимым его. И заставить всех в проклятом трактире всё позабыть!

А глядели на него с уважением. Почему люди уважают только тех, кто умеет ставить их на колени? Вот так ребят из Ордена и учат вести себя «по-рыцарски»!

— Я тоже виноват, я им позволил… — он попытался заглянуть мне в глаза: — В последний раз. Прости.

В последний раз — это уж точно! Проклятье, да отцепись же от меня, идиот!

— Ты, — он в упор взглянул на Дира, — подойди сюда. Ближе.

Тот медлил, почуяв неладное, и беспомощно водил глазами по лицам, но поддержки не нашёл: все с подчёркнуто безразличным видом отводили взгляды. Бедняга понурился и шагнул к Рыцарю (младше его года на три и на голову ниже), как на казнь. Я ему почти сочувствовал.

— За то, что ты посмел ударить без причины. Того, кто не мог защититься. И моего друга.

Казалось, его рука лишь коснулась парня три раза, но тот вскрикнул и упал на колени. Из глаз у него текли слёзы. Энт, брезгливо морщась, положил ладони на бёдра и толкнул его носком сапога:

— Вставай и убирайся. И вы, — он с отвращением глянул на остальных, — вон отсюда. Живо!

Их как ветром сдуло. Люди осторожно потянулись к двери, держась от Энта подальше, но зря, ему до них дела не было: он сел за стол, возле которого я стоял, и уткнулся лбом в сплетённые пальцы рук.

Я очень хотел уйти, но боялся потерять сознание и сломать Лили. Хорошо бы умереть. Ничего хуже не могло случиться. Хотя вдруг бы с Лили сделали что-то плохое… нет, на это способен лишь Орден! Остальные могут развеять в пыль гордость, выкупать в грязи душу (а иногда и тело заодно), но никто бы не додумался разбить мою минелу! И если б я не был таким вспыльчивым проклятым идиотом…

Если б не этот чёртов мальчишка, с его белым плащом, с его проклятой нелепой заботой!

А теперь мне конец. Как все на меня глазели, боги! Как усмехались!

Я поднял голову и, глядя прямо перед собой, пошёл к двери. Одна Лили всегда надёжный друг. Она никогда не делала мою жизнь невыносимой! Она умела дарить лишь радость…

Энт услужливо распахнул дверь (мало он уже наделал!), и в лицо ударил, пылью и запахом осенней травы, холодный ветер. Я шёл прямо на него, он трепал волосы, раздувал разорванную рубаху, затыкал рот. Дороги, свобода и ветер; песни и память о маме… и я. Один. Трясины, я должен быть один!

— Не сердись, — он положил руку мне на плечо, — я не нарочно медлил, просто ты смеялся… я понял не сразу. Впервые видел столько злобы. Наверно, и я выглядел не очень добрым? А как иначе показать, каково это — терпеть беспомощность и унижение? — он вздохнул. — Не люблю причинять боль. Но не мог же я просто сидеть и смотреть, как моего друга обижают! — он будто оправдывался. — Да ещё так… ну, ни за что. Орден ведь зовут совестью Тефриана. Даже не будь мы друзьями, мой долг был помочь тебе.

Вот тут я и не выдержал. Я был натянутой до предела струной, на которой мог играть только ветер, — и она лопнула. Я сбросил его руку и рывком развернул его к себе лицом. Голос дрожал и срывался:

— Помочь?! Да ты мне сделал только хуже, в сто раз хуже, чем если бы просто сидел и смотрел! Ты ничего не знаешь, суёшься всюду вслепую со своими правилами Ордена, а тут тебе не Орден, ну когда до тебя дойдёт?! Ты не можешь мне помочь, ясно?! Ты вернёшься в свой проклятый Замок, когда твой проклятый Путь Круга завершится, а мне-то жить здесь, за Чертой! А как, трясины, как после того, что ты мне устроил?! У него, видите ли, долг! Трясины Тьмы! — я глубоко вдохнул. — Ну, ты выполнил свой долг. Всё очень мило, спасибо тебе большое, а теперь, ради Мерцанья, оставь меня в покое, и давай помолчим. Я устал от звуков. Через денёк-другой я с удовольствием с тобой поговорю. О чём-нибудь таком же приятном. Об эллине, например. Или о Звезде. А сегодня — хватит.

Я обошёл его, рванулся, не зная, куда… дурак, что я накричал ему?! Ну и пусть… тут было и пиво, и боль повсюду… и всё, всё разом — начиная с кнута. Нет — с дня, когда я лежал в пыли на дороге и рыдал, обнимая тело, в котором уже не было мамы, и проклинал Судьбу, богов, Сумрак и Мерцание, и мечтал умереть тоже. И клялся — мёртвой женщине, и себе, и всему равнодушному миру — никогда, никого не любить! Чтобы никого и никогда не пришлось снова потерять. Чтобы ни о ком так больше не плакать…

___

Он брёл, пиная камушки; я тащился следом, растерянно глядя ему в затылок. Я поступил правильно, почему он так?! Или… он просто устал от меня и хочет расстаться? Ох, нет… В трясины, я жил без него пятнадцать лет, обойдусь и дальше! И вообще, я нужен ему куда больше, чем наоборот, разве нет?!

Нет, совсем нет. Я ведь с первого дня подозревал: заботы мои ничуточки его не радуют. Я звал его другом, но почти не видел тепла — одни насмешки и холод… и вот — попытка помочь (вполне успешная, кстати!) окончилась неожиданной вспышкой гнева. Нет, я не ждал бурных изъявлений благодарности, ничего подобного! Если друг в беде, ты должен спасать… Но он смотрел на меня с такой злостью!

Выходит, я в нём ошибался? И сейчас нет ссоры друзей, потому что и друзей нет, а есть два чужих человека. И у каждого — свой путь. Пути скрестились на время… а теперь пора им разойтись навсегда?

— Ты не понимаешь, — бросил он, не оборачиваясь, — ты же из Тени. Что ты теперь сделаешь?

Ну вот! Я правда не понимаю, а вместо объяснений — вопрос. И понятен не более, чем всё остальное.

— А что я могу сделать? О чём ты?

— Много чего ты можешь. Под ноги себе постелить и заставить сапоги твои языком вылизывать. Как надо учить обнаглевших щенков, чтоб не смели тявкать на сыновей Ордена?

— Они к тебе привязались! — я вспыхнул, отчего-то чувствуя мучительный стыд. — Меня и не трогали!

— Ну и не стоило тебе встревать. Я сам бы и разобрался.

— Видел я, как «ты сам»! Да они избили бы тебя до потери сознания, если б не я!

Я готов был язык себе откусить, но поздно: слова уже сорвались. Унизительные, высокомерные…

— Ещё бы, — непостижимый Вил усмехнулся краем губ. — Они ж затем и пришли. Силы девать некуда, а поразвлечься-то хочется. Друг дружке зубы посчитать — папочки ремнём всыплют. А мною в мячик поиграться — самое то. И весело, и сдачи я не дам, и никто не рассердится… обычно.

Я ощущал почти тошноту.

— И ты говоришь об этом… так спокойно?!

— А что мне, рыдать? — он пожал плечами: — Я знал, чем кончится, едва их увидел. И они знали, что я знаю. Таким, как я, знать положено. Не впервой. Сумрак бы не растаял, Энт. Наигрались и отпустили.

Он остановился передо мною, глядя мне в глаза.

— А ты не ответил. Что меня ждёт?

Мне хотелось крикнуть что-то грубое, или молча отвернуться… или расплакаться от обиды.

— Так ты думаешь, я могу ударить друга, если он от волнения говорил немножко резко?!

— А почему нет? Ты Рыцарь, а я грязь у тебя под ногами. Да у всех. Вон те ребята меня человеком не считают и не станут считать, хоть ты в кровь их излупи. Им-то от тебя за дерзость здорово досталось.

— Да ты… — я стиснул его плечи и сильно тряхнул: — Ты совсем спятил?! Да если б не ты, плевал я на их дерзости! Стал бы я руки пачкать об идиотов, которым не повезло задеть Рыцаря! Они в драках ни черта не смыслят, а меня с трёх лет учат сражаться! Ко мне бы полезли — я их отодвинул бы и ушёл, они и моргнуть бы не успели! Они не могли меня оскорбить так, чтобы я захотел делать им больно! А ты…

Я оттолкнул его и сел на обочину, закрыв лицо руками. От сцены в трактире или от своего крика, но у меня отчаянно болела голова, меня била дрожь, и вообще было ужасно стыдно: устроил тут истерику, как капризный ребёнок, которому взрослый дядя не даёт красивую блестящую вещицу. Хорош Рыцарь!

— А я оскорбил тебя именно так, — голос у него был усталый. — Я знаю. Ну, отдавай долг.

— Не так, — глухо возразил я из-под ладоней. — Никаких долгов.

— Тогда почему ты плачешь? — тихо спросил Вил.

— Что?!

Он легко выбил у меня меч, поймал на лету и ударил плашмя, ещё и ещё… Ерунда, если бы то была деревяшка, как полагалось, — но я принёс настоящий. Меч отца… ровно год, как он ушёл, и мамы нет, и я один, навсегда, навсегда… Милорд, разве вы не потеряли его тоже?! Я так и не спросил. «Ты знал о цене. Получаешь то, что заслужил. Тогда почему ты плачешь?»

— Что ты несёшь, это я плачу?! Как ты смеешь выдумывать?!

Он сощурился и криво ухмыльнулся.

— Я слишком много «смею», верно? — он упал на колени и плаксивым голоском заскулил, подражая тем, в трактире: — Простите, милорд, да я сроду больше рта не раскрою! Умоляю, милорд, пощадите!

— Хватит! — рявкнул я, осёкся и неловко пробормотал: — Прости. Я просто вспомнил… Это неправда — насчёт грязи под ногами! Никогда я о тебе так не думал! Только, Вил…

Я помедлил: подбирать нужные слова и всегда-то нелегко, а уж сейчас, под его колючим взглядом…

— Только?.. — с издёвкой протянул он, вставая. — Говори-говори. Я тебя о-очень внимательно слушаю.

— А мне сказать, кажется, нечего, — прошептал я. Слишком было ясно: взоры свысока, злые шуточки и ядовитые укусы истерзали меня куда сильней, чем я думал, всё рассыпалось в пыль, друга нет и не будет, и ни говорить, ни идти с ним я больше не могу. Ни оправдываться, ни добиваться честности и доверия…

— Я тебе не компания, Энт, — он вдруг стал серьёзным и печальным. — Они правы… моё место в грязи.

— А моё с тобою рядом, — неожиданно выпалил я. И потрясённо замолчал. Что я сказал?!

Он тоже казался потрясённым: вздрогнул, даже рот приоткрыл. Чёрные глаза широко распахнулись.

— Ты шутишь, — медленно сказал он. — Или я чего-то не понимаю… ничего не понимаю. Энт, ведь всем плевать на менестрелей. Никто за них не заступается. Они не люди. Так все считают. А ты…

Он хмуро огляделся — словно искал повод прекратить разговор, но ничего подходящего не нашёл.

— Я после трактира веду себя совсем уж мерзко, да? Прости. Дело в том… все, кто видел, как Рыцарь полез защищать менестреля, они думают, мы… я, ну, тебе нравлюсь, иначе зачем поднимать шум?

Бледные щёки Вила украсились двумя пылающими пятнами. Я озадаченно пожал плечами:

— Но они правильно думают. Конечно, нравишься. Или я бы не хотел быть тебе другом.

— Я не о том, — он поморщился. — Не как друг… О, чёрт! В постели. И если я опять туда сунусь, такое начнётся… только Рыцарям или всем, кто попросит, и до или после я пою, ну и остальное вроде того.

Несколько секунд я изо всех сил пытался выдумать хоть какой-то ответ.

— Но… — я глотнул. — Мерцание! Почему?! Что за идиотская… Какого чёрта тебе в голову пришло?!

Он выглядел настороженным зверьком, готовым к прыжку и бегству; и вместе с тем — казалось, он едва удерживается от смеха. В его глазах танцевали опасные горячие искорки.

— Мне? Это им в головы пришло. Каждый проклятый идиот в проклятом трактире уверен. Рыцари народ странный, с женщинами знаются только для детишек, и родятся у них одни сыновья, потому как они друг с дружкой нежничают, а не с девицами. Вот. И что, по-твоему, они должны были подумать?

Я молчал, в упор глядя на него и чувствуя жар на щеках.

— Просто глупые сплетни. — Он вновь был грустным и тихим. — Ты сделал для меня много хорошего, слишком много. Я у тебя кругом в долгу. И вместо того, чтоб как-то заплатить, я тебя ещё обижаю.

— Нет у тебя никаких долгов, я ведь следовал желаниям сердца! Скорее я у тебя в долгу: ты дал мне и Путь, и столько нового, и песни… и ты говоришь о плате! — я уже не думал, кажусь ли ему смешным; главное, разобраться до конца. — Я боялся, что ты решил уйти. Но ведь было не так? Ты сердился на тех дураков, а не… — я замер. Ну и кто тут дурак? — Теперь из-за меня о тебе пойдут такие слухи?!

Я наконец-то понял… и как всё исправить, понятия не имел, и беспомощно лепетал, едва не плача:

— Я же не знал! Если б ты объяснил раньше… Потому ты и просил делать вид, будто мы незнакомы? Давиат, откуда взялась эта чушь?! Вил, но я могу никому не говорить, что я Рыцарь! И плащ надевать вверх подкладкой. Они ведь не поймут, если я не скажу, правда? А если кто-то полезет, я и так…

У меня перехватило дыхание от его взгляда. Холод. И пустота.

— Ты хочешь идти один? — я едва слышал себя. — Это просто предлог? Достаточно было сказать, и я сразу оставил бы тебя в покое. Если моя дружба тебе не нужна, я не стану навязываться. Прощай.

Слова были шипами, обдирали горло до крови. Я глотнул, чуть не вскрикнув от боли, и повернулся к нему спиной. Куда идти, я не знал. Не всё ли равно. Тем более, я вдруг ощутил такую слабость, что испугался упасть и сел в придорожную пыль. Ничего подобного я никогда не чувствовал, не ожидал… в голову навязчиво лез затасканный поэтический оборот «у меня разбивается сердце». Смешно.

Его рука легла мне на плечо. Головы я не поднял: всё уже сказано, а смотреть на него снова — только причинить себе лишнюю боль. Нет. Хватит с меня.

— Энтис, ты полный идиот, коли всерьёз нёс бред насчёт предлогов. Хотел бы я уйти, давно бы уж и ушёл. Мы с тобой пятый знак вместе, и ни черта ты меня не знаешь. А может, предлог-то сам ты искал? — я услышал сухой смешок. — Хороший ты друг, Энт!

Мне бы не молчать, а говорить, что нет, нет, я не хочу уходить! Я и говорил бы… но если попробую, я попросту разрыдаюсь. Не Рыцарь, а жалкое существо без тени достоинства. Вот он посмеётся-то.

— После трактира, — он кашлянул, — я думал: пусть даст по шее и убирается ко всем чертям поскорее.

— По шее тебе обязательно? — пробормотал я, из последних сил удерживаясь от слёз.

— Нет, но я бы не обиделся.

Он сел на корточки совсем близко: уткнувшись взглядом в землю, я видел его босые ноги, покрытые мягкой красновато-серой пылью.

— Энт. Ну, пойми. Там… они так смотрели. Мне некуда деться, а они смотрят… представляют. Мне одного хотелось: не быть там. Оставить это за спиной. Навсегда. И их всех… и тебя тоже.

Ну когда же ты перестанешь меня терзать?! Замолчи, ради Мерцанья, и уходи, наконец!

— Я не могу понять всё сразу, — тихо сказал он. Очень странным голосом, и я всё-таки взглянул… и глазам не поверил: он плакал. По его щекам, одна за другой, медленно ползли слезинки. — Не надо так расставаться. Не сейчас. Пожалуйста. Ну… если ты в Замок… можно мне с тобой?

— Тебе нельзя в Замок, — растерявшись, ляпнул я. — Тебя же снова в эллин… Ох, извини!

Он рассмеялся серебристо-шёлковым хохотком и дёрнул себя за вьющийся локон.

— Тогда не надо в Замок. Ну его в трясины, пошли лучше в Ахейрид. Город красивый, порт, корабли поглядим. Ещё зверинец там есть. Ты таких диковинных зверюг сроду не видал, даже на картинках.

Я стиснул его руки и рывком потянул к себе; он не удержал равновесия и ткнулся лбом мне в плечо. И тотчас отдёрнулся, но кое-что у меня осталось: миг и целую вечность он был совсем рядом, и слёзы, принадлежащие мне одному, впитывались в ткань моего плаща.

— Что ещё за нежности? — вспыльчиво осведомился он, слегка краснея. — Идём в Ахейрид?

— Идём. — Я согласился бы немедленно отправиться в любой уголок Сумрака по любой дороге, лишь бы с ним вместе, но всё же (хоть и опасался ответа) спросил: — Это настоящее желание твоего сердца?

Он вскочил и гибко распрямился, как согнутый стальной клинок. Изумительные чёрные глаза жарко сверкали на бледном лице с тонкими чертами. Лицо маленькой печальной принцессы из сказки…

— У меня нет сердца, Энт, чтоб ты знал. Но если с твоим сердцем всё в порядке, я очень рад. А брести одному, тар за таром, когда вокруг одни дикие заросли с бирами и той живностью, что о двух руках да с ножом, — удовольствие небольшое. Так и голос со страху потеряешь, а его надо сберечь до Ахейрида. Большой город, богатые люди, а моряки в портовых тавернах повеселиться любят и денег не считают. Менестрелям там раздолье, это тебе не деревня в глуши!

Энт. Никто, кроме него, не звал меня так. Дева Давиат, какое же счастье, когда у тебя есть друг!

Он самое, самое дорогое, что есть у меня в мире.

Глава 33. Замок Эврил

Огромный фургон неторопливо покидал двор Замка. Пожилой торговец затейливо щёлкал кнутом над головами лошадей; из этих мальчишеских фокусов нетрудно было заключить: сделкой он доволен. А его сын, парнишка лет десяти, и вовсе сиял, как монетка свежей чеканки, и помахал им рукой, когда фургон свернул к фермам. Кер улыбнулся и помахал тоже. Это семейство торговцев — давние знакомые. Наверно, и дед паренька, и прадед махали так рукой Рыцарям Эврила, уезжая после очередной сделки…

Лорды Круга тут же исчезли со двора. Ну, у них хватает дел поважнее, чем глазеть вслед фургону! И малыши разбежались, спеша к прерванным занятиям. Кер с тоской вспомнил дни, когда сам был таким крохой, по макушку в уроках, вскакивал на рассвете, чтобы всё-всё успеть, а вечером, чуть живой от усталости, падал в постель и сразу засыпал. И дождаться не мог Посвящения и «взрослой» жизни — всё время твоё, чем хочешь, тем и занимайся… Боги, и глупый же он был! Как легко ему тогда жилось!

— Видел? — Брентон шёл к нему, на ходу стаскивая и бросая на скамью кожаный кузнечный фартук; глаза из-под русой чёлки радостно сияли. — Нет, Кер, ну разве не отлично прошло, а?

Он издал неопределённое понимающее мычание. Счастливому Бренту его вполне хватило.

— Он всё взял! И все мои, понимаешь? И заплатил ничуть не меньше, чем за работу Круга! Ой, Кер! — в порыве восторга друг обнял его за плечи и закружил, смеясь. — Ну, такое тянет на праздник! Придёшь вечером в кузницу? Помнишь, как в прошлый раз было весело? А сегодня будет ещё лучше!

— А меня ты позовёшь? — с усмешкой осведомился голос, обладатель которого, растрёпанный юноша, одетый только в заляпанные краской и далеко не новые штаны, бесшумно подкрался сзади и втиснулся между ними. — Всё, Кер, этому зазнавшемуся типу мы больше не ровня. Лорд Брентон, великий мастер! Лучший создатель мечей в Замке Эврил… ох, да о чём я? Во всём Сумраке, не меньше!

— Я верну тебе свою благосклонность, Найл, — надменно промолвил Брент, отступая на шаг, — если ты, несчастный, встанешь на колени и почтительно признаешь, что ты всего лишь…

— Жалкая тень твоего величия, — весело подхватил Найл, безнадёжно пытаясь стереть со щеки сочное зелёное пятно. — Кер, а тебе не кажется, что наш милорд утомился и нуждается в отдыхе?

— М-да, — задумчиво кивнул Кер. — Ему бы полежать… подремать на солнышке…

Брент отпрыгнул в сторону, но не помогло: и минуты не прошло, как он лежал на спине и тщетно пытался вырваться, Найл с самым невозмутимым видом сидел у него на ногах, а Кер, стоя на коленях и насвистывая, крепко держал его за кисти вытянутых за голову рук.

— У вас нет совести, — жалобно заявил пленник. — Вдвоём на одного! Измученного тяжёлой работой!

— Если ты можешь махать молотом, — безжалостно отрезал Найл, — то можешь и с двумя справиться.

— Да, но когда один такая туша… Ты мне ноги в лепёшку раздавишь, если немедленно не слезешь!

Худенький Найл торжествующе сверкнул ярко-синими глазами.

— Слышал, лорд Арайн? Он, по-моему, просит пощады. По-моему, ему стыдно. По-моему, он больше не будет. Он ведь именно это хочет сказать, да? Давай будем милыми и пожалеем ребёночка.

Кер глубокомысленно хмыкнул, отпустил жертву и, вскочив, благоразумно отошёл подальше. Хотя Брент всё ещё лучился счастьем от итога торговой сделки и мстить, похоже, не собирался.

— Вы просто умираете от зависти, — добродушно поведал он. — Особенно ты, Нел. Мечи-то ценятся подороже, чем твои стеклянные штучки. Вот и жалей теперь, что не пошёл со мною в кузницу!

Юноша, к которому он адресовался, с неожиданной мягкостью улыбнулся и мечтательно вздохнул.

— Ах-х… нет, эджейан. Я-то не жалею. Мечи, они… законченные. Понятные. А в стекле есть глубина, тайна. Ты можешь в нём утонуть… уплыть далеко-далеко…

— Зато, — тихонько промолвил посерьёзневший Брентон, — в мечах всегда скрыта песня.

Найл кивнул и прислонился к его плечу. Кер смотрел на их переплетённые пальцы и думал: он тут совершенно лишний. Впрочем, как и всюду.

— Придёшь вечером, Кер?

— Я-то вам зачем? — он слабо усмехнулся. — Сидеть в углу, как мышь, и молчать с мрачным видом?

— Ух ты! — Найл вскинул брови в преувеличенном изумлении: — Что за речи, лорд Арайн? Я вроде за тобой не замечал склонности к тихому сидению в углу. Как раз наоборот…

— Нел! — с упрёком сказал Брент, более чуткий к чужим настроениям. — Кер, не бойся, он тебя дёргать не станет. Я прослежу. Без проблем. Ему просто надо всовывать в рот пирожки, едва он его откроет.

— Ох, эджейан, я тебе припомню, — промурлыкал Найл и гибко потянулся, играя мышцами.

— Приходи, — попросил Брент, оставляя реплику без внимания. — Кто ж будет нам петь, если не ты?

Давиат, ну почему вы все не можете просто оставить меня в покое?!

— У Талина тоже была удачная сделка сегодня, — мягко напомнил он. — Он обидится, если я не приду.

— Ха, — фыркнул неугомонный Найл, лукаво усмехаясь: — Миленькая сестричка леди Неты обидится, ты хотел сказать? Брент, отстань от милорда. Надо ему петь для тебя, если там та-акие глазки…

— Иди ты в трясины, — отрезал Кер. Общество друзей вдруг сделалось для него почти пыткой. Только бы не сорваться, не наболтать лишнего… Крис никогда не срывался…

Но его вспышку, конечно, заметили: Найл недоумевающе расширил глаза, а Брентон нахмурился.

— Нел, ты сегодня прямо как неситу лизнул, — пробормотал он. — Нет, правда…

— Ну, он тут ни при чём, — слова прозвучали плавно, с задумчивой ленивой протяжностью. — Не будь несправедливым, Брент. Просто достойный лорд Арайн с утра очень не в духе. Верно, Кер эджейан?

Подвижное лицо Найла застыло. Синие глаза недобро сверкнули.

— Милорд Джерин! А я и не знал, что мы с тобой разговаривали. Я-то думал — мы тут между собой…

— В таком случае, — вежливо объяснил высокий стройный юноша, — вам стоило звучать потише. Ваше «между собой» слышит треть Замка. Разве я виноват, если мне надо пройти мимо вас по двору?

— Нисколечко, — тихо согласился Найл. — Вот и проходи. Мимо. Пожалуйста.

Джерин, облачённый в узкие серые штаны для верховой езды и белоснежную рубашку, внимательно оглядел его, сосредоточил взор на пятне краски на щеке и улыбнулся. Найл прикусил губу и напрягся; Брент предостерегающе сжал его плечо. Трясины, думал Кер, ещё не хватало тут ссоры из-за меня!

— Джер прав, — торопливо выпалил он, умоляюще глядя на бледного от гнева Найла. — Ну да, я был…

— На-айл! — прервал его оглушительный рёв от красильни, — три минуты! — и тут же, будто по сигналу, рядом возник мальчик лет семи и застенчиво промолвил, глядя на Найла с явным обожанием во взоре:

— Милорд, вы со мной сегодня занимаетесь? Лорд Эштон просил узнать, а то он занят… Вы успеете?

При слове «милорд» улыбка Джерина сделалась ещё более язвительной. Найл вспыхнул.

— Конечно, я же обещал. — Мальчик счастливо просиял. — Рин, ты не зови меня милордом, ладно?

— Нел! — подошёл рыжий парнишка, заляпанный краской ещё гуще Найла, но с мечом в расшитых серебром ножнах. — Лорд Мэрис второй час горячо желает знать, «куда ты, в трясины, засунул рецепт багряного отвара, который он вчера тебе диктовал». Цитирую дословно. Он сам уже, как тот багряный отвар, без шуток! А я его рецепта в глаза не видел, и мне на тренировку пора. Ты б сбегал к нему, а то…

— На-айл! — вновь раздался зычный рёв. — Минута!

Найл испустил тяжёлый вздох и обеими руками прошёлся по волосам, разлохматив их ещё сильнее.

— Знаешь, Брент, — грустно сказал он, — похоже, я тебя обманул. Похоже, я всё-таки жалею, что пошёл не в кузницу… — и умчался в красильню, и очередной вопль «Найл!» застиг его уже в дверях. Джерин усмехнулся. Рыжеволосый паренёк с мечом огорчённо тряхнул головой:

— Тебе-то смешно, Джер, ты с Мэрисом не работаешь. Он сам засунул куда-то ту чёртову бумажку, а попадёт Нелу. Он вообще-то отличный парень, Мэрис, — он слегка смутился. — Вспыльчивый только.

— Вот именно поэтому, — протянул Джерин, — я с ним и не работаю. Ты на площадку, Мирт? С кем?

— Да хоть с тенью. Кто будет, с тем и станцую.

— Возьми меня, — предложил Джер, оживляясь. — Подождёшь минуточку? Я рубашку сменю, и сразу.

Мирт выглядел нескрываемо польщённым: ему до Посвящения остался всего лишь год, но залучить на танец Лорда, пусть едва Посвящённого, зато одного из самых лучших, — нечасто так повезёт!

— Да ты не спеши. Пока я разогреюсь, пока вспомню, как за меч держаться…

— Пока пройдёт его «минуточка», — заметил Брентон, — ты и с тенью успеешь, Мирт. Джер у нас по пустякам торопиться не любит. Да и рубашку наспех не сменишь, её ведь ещё и выбрать надо.

Вместо того, чтобы смутиться, Джерин признательно кивнул и одарил его ласковой улыбкой.

— Ты в нарядах разбираешься, верно? Красная рубашка, синяя, своя или взаймы у кого взять… да ещё чтобы с плащом хорошо смотрелась… Кер, это ж он у тебя всю неделю рубашки таскает?

Мирт почуял за дружеским тоном неладное и поспешил уйти: если намечается ссора, зрители тут ни к чему. Брент нехорошо сощурился, Кер в полном отчаянии взывал к богам о чуде, и чудо произошло: к ним на гнедой кобылке приблизилась Джинис — та самая «миленькая сестричка леди Неты». Густые чёрные волосы рассыпались по белому платью, чёрные глаза задорно сверкали с разрумянившегося личика, и Брент, судя по всему, тотчас забыл и о насмешках Джерина, и о самом его существовании — на его губы воротилась счастливая улыбка, щёки вдруг тоже ярко заалели, и было совершенно ясно: ничего, кроме её лица, он во всём мире не видит. А Нел и правда дурак, подумал Кер, надо ж при нём ляпнуть обо мне и её глазах! А ещё друг. Ни черта не замечает, кроме своих стекляшек!

— Брент, — нежно промурлыкал девичий голосок, — ты поучишь меня прыгать через барьеры, Брент? Я не очень хорошо прыгаю. А Нета говорила, тут у вас очень красиво… А твоего коня зовут Ветер, да?

И парочка удалилась под восторженный лепет юноши: просто удивительно, что леди Джинис знает имя его коня, и да, красиво, хотя какая красота сравнится… то есть, он уверен, она прыгает чудесно…

— Мальчик влюбился, — прокомментировал Джер с обычной своей иронической улыбкой. — Прелесть.

Кер стиснул зубы. Если отвечу, я немедленно пожалею. Не могу его выносить! Боги, как бы уйти?

— Ну, теперь ему не надо красоваться перед леди в твоих рубашках. Небось, у торговца все забрал, какие по размеру подошли. — Джер хмыкнул. — Интересно, сколько мечей он успел испортить?

— Нисколько, — устало ответил Кер. — Все его мечи уехали с фургоном. По цене Круга. Он сам сказал.

— Потрясающе. Есть чудеса в мире Сумрака. Ну, если он сказал…

— Ты же не имеешь в виду, — медленно произнёс Кер, — что думаешь, будто Брент мне соврал?

— Эджейан! Ну мог ли я — такое — подумать о Рыцаре?! Весь Сумрак знает: Рыцарь солгать не может!

Он просто надо мной издевается. И даже не скрывает. Ну зачем, зачем?.. и что мне делать с ним?

— Джер, почему ты всегда говоришь слова, от которых людей дёргает, словно от зубной боли?

— Хм. — В серых глазах юноши появился живой интерес. — Например?

— Ну, Бренту об этих рубашках… — Кер замялся. — И… ну и вообще… и на Нела ты так смотрел…

— Смотреть я умею единственным способом: глазами. Ты знаешь другой? А отворачиваться от него всякий раз, когда ему угодно ходить в грязных тряпках, вряд ли вежливо. Ты ведь тоже на него смотрел — а мне почему нельзя? А касательно твоего дорогого Брента, эджейан, — Кер чуть не поморщился. Мне неприятно слышать «эджейан» от него… но разве можно заявить человеку: не хочу, чтобы ты звал меня любимым братом?! — Я лишь сказал правду. Не оскорбил его, не был грубым. В отличие от него.

— Но яда хватало, — тихо сказал Кер, подавленный и сбитый с толку. — Ты же понимаешь.

— Понимаю, — неожиданно согласился Джерин. — А надо всем всё спускать? Терпеть и улыбаться?

Как я, с внезапной горечью подумал Кер. Ему показалось, и Джер про себя договорил: «как ты».

— Я не знаю, — чувствуя себя мальчишкой и идиотом рядом с этим красивым, уверенным юношей (ровесником, трясины!), пробормотал он. — Крис говорил, так и становятся врагами. Он задел тебя, ты — его, он тебя снова…

— Меня снова, — спокойно промолвил Джер, — навряд ли.

— Да, но разве потом он будет тебя любить?

Джерин повёл плечом, непонятно глядя ему в лицо.

— Не больше, чем до того, я полагаю.

— А тебе, значит, всё равно? — вырвалось у Кера. Ой… Да ну и пусть! Так ему и надо, сам напросился!

— У нас игра в нескромные вопросы? Нет, мне не всё равно. Теперь моя очередь. Ты уверен, что если Крис-Талену вздумалось уйти от тебя с менестрелем на руках, то и ты должен делать из себя менестреля?

Он устроился на диване в «комнате ароматов» Талина, свернувшись меж огромных подушек. Талин у стола возился с цветами и пахучими составами в стеклянных сосудах и на него не обращал внимания, но неважно: главное, друг сейчас рядом. Сейчас… когда Джер сказал…

Ты делаешь из себя менестреля.

Он едва не задохнулся от потрясения и гнева. Он сразу взял себя в руки, но Джер, разумеется, видел.

— Именно это я и имел в виду, Джер, — холодно сообщил он. — Как зубная боль.

— Если бы я хотел только сделать тебе больно, достаточно было позвать тебя на танец.

— Стало быть, сотни Рыцарей, которые складывали стихи и баллады, «делали из себя менестрелей»?

— Ничуть. Но ты — да.

— Потому что я люблю петь?

Джерин грустно улыбнулся. Трясины! Джер Ситтин — и грустная улыбка?!

— Ты уже для них развлечение. Игрушка для вечеринки. Когда им хочется, они берут тебя и играют. И не принимают отказов, верно? Как Найл и Брентон сегодня. Ты ведь не хотел идти. Ты хотел послать их в трясины, и неважно, почему. Но ты согласился бы, если бы я не вмешался. Скажешь — нет?

Вот тут терпение у него кончилось, и ярость хлестнула наружу, ядом и презрением в каждом слове:

— Ах, ты обо мне заботился? Да тебе просто нравится приносить раздоры! Тебе приятно, когда кому-то плохо! Любовь тебя смешит. Друзей у тебя нет, а тебе и не надо. И ты ещё зовёшь себя Рыцарем!

Джер тоже выглядел разъярённым: его лицо стало белым-белым, глаза потемнели и сощурились.

— Почему бы нет, если и ты себя так зовёшь, Кер эджейан? Между прочим, я знаю смысл слов «честь Ордена». И она мне небезразлична. Поэтому я с тобой и заговорил. Без особой радости, уж поверь.

— Так я забываю честь, когда пою на вечеринках? Я ещё и работаю, а от тебя-то Замку какая польза? За твою работу торговец сегодня заплатил? А он увёз, чтоб ты знал, пять книг, которые я переписывал!

Джерин рассмеялся. Коротко, сухо, неприязненно.

— Ну, тебе есть чем гордиться. Письму, дорогой, можно выучить любого — но от этого он не станет Рыцарем. Не случалось тебе слышать, что Орден создан для защиты Тефриана? Меч себе выковать я не умею, да. Зато, в отличие от тебя, неплохо умею им сражаться. Я готовлюсь быть защитником. А не жду, тоскуя и превращаясь в игрушку, человека, которому на меня, скорее всего, попросту наплевать!

Кер вжался горящим лицом в подушку. Мерзкий разговор. Столько ранящих, отвратительных слов!

Он ушёл от тебя… а ты делаешь из себя менестреля.

— Талин, — робко окликнул он (вчера друг решительно запретил говорить ему «вы»), — тебе помочь?

— По-моему, — Талин, морщась, повёл плечами, — тебя никогда не привлекала моя возня с ароматами.

— Но я никогда и не пробовал.

— Каковое обстоятельство, само по себе, весьма красноречиво. — Талин задумчиво хмыкнул, глядя на юного Рыцаря. — Если ты оторвёшь меня на часок от чёртовой смеси, не желающей пахнуть как надо, ты здорово мне поможешь. Кажется, я уже вовсе не различаю запахов. — Он потянулся и упал на диван вниз лицом. — Спасай меня, малыш. Спина болит, зараза, словно неделю провёл в оковах!

Кер с усилием улыбнулся.

— Можно подумать, ты знаешь, что ощущает человек, который неделю провёл в оковах.

— Знаю, — возразил Талин. — И ты бы знал, если бы три дня торчал над столом, не разгибаясь!

— Ну, — рассудительно заметил Кер, разминая его затвердевшие мышцы, — тебя никто не заставлял. А в оковы людей запихивали насильно. И сомневаюсь, чтобы после этого им делали массаж.

Талин издал то ли слабый стон, то ли усмешку.

— Мне удивительно повезло.

— Ты сам виноват, — безжалостно заявил Кер, когда его друг охнул от боли. — Кто говорил: каждый день необходимо четыре часа проводить с мечом? «Не разгибаясь»!

— Мне стыдно, — покаянно согласился Талин. — Зато у меня очень прилежный ученик. И неизменно мил, тактичен и заботлив.

— Потанцуй со мной, пожалуйста.

Рыцарь недоверчиво обернулся и облокотился на подушку, хмуря рыжеватые брови.

— Дорогой, что с тобою сегодня? Сперва предлагаешь помощь в работе, которая тебе неинтересна и в которой ты ничего не понимаешь, потом… В чём дело?

Кер криво усмехнулся.

— Значит, в танцах с мечом я тоже ничего не понимаю? Спасибо. Впрочем, мне это уже сказали.

— Кто, ради Мерцания, мог тебе такое сказать?!

— Не всё ли равно, — пробормотал Кер, склоняя голову, — кто мне сказал правду…

— Не правду, Кер. Ты же знаешь.

— Я знаю, что когда прошу у тебя танец, ты спрашиваешь «в чём дело».

— Твоё умение тут ни при чём. — Талин взял его за подбородок, вынуждая смотреть на себя. — Мы же всё обсудили. Я из Внутреннего Круга, а ты Лорд лишь полгода. Подожди до лета, и я буду танцевать с тобой, сколько пожелаешь. Ну, объясни же — что произошло?

— Ты требуешь? — негромко спросил юноша, сощуриваясь.

— Я прошу. — Талин отпустил его и легонько коснулся его щеки. — Но я твой друг. Или уже нет?

— Да, конечно, да… — Кер вздохнул. — Не дразни меня сейчас.

Талин посмотрел на его руку, судорожно стиснутую в кулак. Потом мягко накрыл её своей.

— Верно. Вместе с вопросом о друге — уже не просьба. Прости.

— Нет, ты прав, от друзей нельзя таиться. И он прав тоже — я плохо владею мечом. Будь не так… хотя я всё равно терпеть не могу такие штучки — тебя задели, а ты пытаешься отыграться в танце! Но я хотел бы доказать ему… нет, не то. Я хотел бы понять — может, он не оскорбил, а просто сказал правду?

Талин, изрядно обеспокоенный, ждал. Неверное слово — и конец: сбежит или замкнётся в молчании…

— Я делаю из себя менестреля. Тебе нравится?

— Что?! — он вздрогнул и приподнялся. — Что за бред?! Чьи это слова?

— Джер Ситтин. И он говорил о чести Ордена. И если… Я действительно веду себя, как менестрель?

— Перестань нести чушь! — гневно отрезал Талин. — А о чести Ордена лучше бы почаще вспоминать тому, кто позволяет себе швырять в лицо брату подобные обвинения!

— Но я в самом деле умею только петь. А в сражении, с мечом или нет, мне с ним не сравниться.

— Как и многим твоим ровесникам. А ты, позволь напомнить, умеешь ничуть не меньше, чем обязан уметь Рыцарь, чтобы быть Посвящённым!

— Но и не больше. — Кер провёл пальцем по вышитой строчке на его рукаве. — Всюду я не на месте. А что я умею? Найти и заварить травку от простуды? Красивым почерком переписать книгу? Объяснить пятилетнему ребёнку, как надо ухаживать за конём и почему нельзя кидаться на друзей с кулаками? Я умел это и три года назад… что изменилось, скажи? У Брента торговец взял мечи по цене Круга. Эрис и Стил закончили чертить свою виллу и сами собираются строить, Дарелу разрешают вести торг, Райн вместо отца ездил на Совет Вершины… Все чем-то заняты, понимаешь? И им нравится. А я слоняюсь без дела. И Джер, — с горечью заметил он, — танцует с Лордами Круга! Давно. А ты мне: «Подожди до лета, ты Лорд лишь полгода». Сказал бы честно: в нашем танце нельзя менять деревяшку на сталь, и Лорд я только по названию! — он хмуро усмехнулся: — Удачно для меня, что мы не решаем споры на поединках, как до Войны Теней. Вот бы мило я смотрелся на поединке с Джером!

Талин со вздохом покачал головой.

— Ох, Кер эджейан… ну подумай, зачем Посвящать того, кто не готов зваться Лордом? И Внутренний Круг, значит, солгал, признав тебя таковым? И я, по-твоему, тебе лгу?

— И я, — с мрачной иронией завершил Кер, — выходит, обвиняю Круг в обмане. И тогда я быстренько окажусь там, где место всем менестрелям. В эллине. Подтвердив на деле, что Джер абсолютно прав.

— Кер! — Талин нахмурился. — Прекрати. Говорить так в шутку не смешно, а всерьёз — отвратительно.

— Почему? — с вызовом бросил юноша. — Это что, грязное ругательство? И — был ли необходим эллин?

— Ты же знаешь законы Тени.

— Откуда взялся такой восхитительный закон Тени?

— Уверяю тебя, не я его придумал. И не надо негодующе сверкать на меня глазами, я сам от него не в восторге. А насчёт менестрелей… Многие умеют складывать стихи, всех нас обучают петь и играть на арфе, органе и клавесине, а некоторые, касаясь их, поистине чудеса творят с сердцами… не один же ты!

Кер вспыхнул и смущённо улыбнулся: он-то ждал упрёков — и вдруг такие лестные слова!

— Менестрели выбирают путь без чести, малыш. Фальшь, лицемерие, ползание на коленях перед тем, кто сильнее… На Пути Круга ты увидишь. Их унижают, а они терпят. Кидают им в грязь монеты, а они смеются и благодарят. В них не видят мужчин, достойных уважения. Не позволяют им держать голову высоко, как подобает всем детям Сумрака. Их заставляют сгибаться, понимаешь? И они сгибаются.

— Почему? — прошептал Кер, с мучительным недоумением вглядываясь в глаза учителя.

— Но никто и не понимает, эджейан. Я б не согласился так жить, что ни предложи мне взамен. А они ведь бедны, ходят в отрепьях… Кто знает, за какие невидимые сокровища они продают свою гордость?

— Я не о том. Почему с ними так поступают? За что их презирать?

— А тебе, — удивлённо вскинул брови Талин, — всего, мною сказанного, мало?

— Нет, — юноша тряхнул головой, морща лоб. — Ты говоришь, как есть сейчас. А я хочу понять — в чём причина? Что дурного в самом понятии «менестрель»? Чем они заслужили презрение?

— Ну, дружок… — Талин в явном замешательстве хрустнул пальцами. — Ты умеешь задавать вопросы!

— А ты не убегай от ответа. Если тот, кто любит играть и петь для людей, теряет право на почёт, то Джер прав, и я задеваю честь Ордена, но тогда зачем Рыцарей учат музыке и стихосложению? А если эти занятия достойны — отчего же менестрелей презирают за Чертой, а в Тени загоняют в эллин?

— В Тени, — отрывисто сказал Талин, — была и есть Великая Тайна. Она влекла множество воров, а те чаще всего приходили под видом менестрелей. И не поймёшь, кто он, пока не поймаешь среди свитков.

— Да, но в эллин-то его поведут, едва он начнёт играть и петь!

— Ну, а как ещё отличить «менестреля в Тени» от парня с минелой, заглянувшего в гости к родичам?

— Возможно, — нехотя признал Кер. Зелёные тигриные глаза упрямо прищурились: — А за Чертой?

— А за Чертой, — с неожиданной горькой злостью отрезал Талин, — живут не Рыцари. Ещё вопросы?

Кер, растерявшийся и напуганный, молча глядел на тонкую цепочку с янтарём на груди учителя.

— Настоящие песни там не очень нужны, вот менестрели и поют ерунду, грязные шуточки. И люди смеются, но понимают: цена тому «искусству» — грошик в праздник. Они не считают, что от менестреля есть польза. Потому и почёта нет, и монетки кидают лишь из жалости. Как ему уважать себя, если все уверены: уважения он не стоит? В нём видят ленивого попрошайку, и он начинает унижаться ради грошей… разве может он, сломленный и жалкий, дать людям нечто прекрасное, возвышающее душу?

Кер прижал ладони к пылающим щекам. Он не понимал, почему, но его терзал невыносимый стыд.

— И потом, они почти всегда воры, малыш, — буднично заметил Талин. — А кто же уважает воров?

— Им не надо было бы воровать, если бы о них думали иначе, — прошептал Кер. — Их делают такими.

— Да, — печально согласился Талин, — верно. Но человек сам выбирает путь. Никого не принуждают быть менестрелем, эджейан. И что сказать о том, кто хочет подобной судьбы?

Юноша бессильным жестом уронил руки на колени и переплёл пальцы.

— Несправедливо, — выдохнул он подавленно. — А если ему нравится петь людям… и он умеет…

— Как ты? — мягко договорил его друг. — Но ты — в Тени. А Орден всегда знал истинную цену таланта!

— О да, — кивнул юноша с грустной усмешкой. — Джер как раз и объяснил мне «истинную цену»…

— Ты лукавишь, дорогой. Слово «менестрель» тебя обидело, но ты же понимаешь: оно не о тебе. И талантом своим ты гордишься… Это Крис-Тален, да? О нём Джер пытался поговорить с тобой? — Кер отвёл взгляд. — И ты ведь выбираешь сам. Все твои друзья создают — новое и прекрасное в Сумраке или самих себя; кто-то уже коснулся таинства любви, что тоже созидание… а ты посвящаешь себя даже не человеку — ожиданию человека. Не самый лёгкий выбор. И я не уверен, что верный.

— По-твоему, надо предать? — пробормотал Кер, впиваясь ногтями в ладони. — Ах, как легко и верно!

— Тебе больно — и ранишь других? — Кер вздрогнул; друг крепко обнял его и вздохнул: — Ты сам хотел этих слов, малыш. И ждёшь его — сам. И лишь ты сам можешь знать, что для тебя верно. Но неужели ты думаешь, что жить, получая от жизни радость — двигаясь, а не замирая в тоске, — значит предать его?

Нет. Он растянулся на кровати в своей комнате и глядел в потолок. Я так не думаю, нет. Я вообще не знаю, что думаю… я просто запутался в пустоте. Я просто не был готов существовать без него.

— Кер, к тебе можно? — Найл ногой закрыл за собой дверь и прислонился к стене. Вид у него был на редкость смущённый. — Получилось, я тебя подставил, да? Извини. Я молчал бы, как рыба, если б знал, что он и к тебе привяжется! Да и шутил глупо и некстати… Не сердись, ладно? Тебе нужна плата?

— Ага, сотня в эллине… — он встал, улыбнувшись, Найл шагнул к нему, и несколько секунд они молча сжимали друг друга в объятиях, радуясь этому тёплому, реальному свидетельству дружбы и единства. — Он всё равно меня искал. Не переживай. — Он снял со стены арфу. — Пойдём на вечеринку в кузницу, а? Кажется, сегодня я буду вам по-настоящему петь!

Глава 34. Соединение с мечом

— За что они так не любят Орден?

Энтис сидел на груде валежника и глядел в пламя. Вилу-то и в трактире было вполне уютно, но Энт захотел уйти… а те торговцы за соседним столом ничего особенно обидного не сказали. Энт давно уже мог услышать об Ордене много всякого и похуже!

— Да ну их в трясины. — Вил присел рядом, вынимая из чехла минелу. — Выбрось ты их из головы.

— Нет, — печально сказал Энтис, не отрывая взгляда от огня. — Мне надо понять.

— Лучше б ты о чём другом подумал. А хочешь ту песню о леди Ливиэн? Она ж тебе нравится?

Энтис поднял к нему лицо, снежно-белое во тьме, недоумевающее, несчастное.

— Я хотел их спросить, да неудобно: будто подслушивал. Столько недобрых слов… почему?!

— Да они просто для смеху. Я тебе о ком угодно с полсотни таких шуточек расскажу.

— Нет. Ты не слышал, ты пел. Шутить они уже потом начали.

— Сроду сплетни добрыми не бывали, Энт. Не знают они об Ордене ни черта, вот и всё.

— Тогда зачем говорить?! И они знают, в том-то и дело! Но… словно Заповеди… ну, каприз. Глупый и бесполезный. Но ведь Заповеди-то и делают нас Рыцарями! Защитниками. Теми, кто сумеет спасти Тефриан, когда придёт время. Как те воины в Войну Теней. Заповеди не причуда, не оковы, а… наша суть. Ткань, из которой сотканы наши души. Потому мы и Рыцари Света.

— А другие, кто не Рыцари… — Вил задумчиво кивнул: — О, ясно. Другие. Просто совсем иное, да?

— Ну, не совсем. Ведь всюду люди — и в Тени, и за Чертой. Если к нам идут, мы принимаем.

Вил засмеялся. Ничего хорошего смех не предвещал: в нём звенели льдинки и сталь билась о сталь. Энтис впился зубами в губу и уставился в огонь. Ну почему, стоит хоть на волосок утратить душевное равновесие, он немедленно краснеет?! С детства пытался отучиться, но безнадёжно, как ни старайся…

— Я не то имел в виду, — пробормотал он. — Я не о тебе… ну, понимаешь? Обиделся?

— Да вроде не за что. Я правда понимаю, Энт. Зайти за Черту или прийти в Орден — не одно и то же.

Что-то неясное тепло толкнулось у Вила внутри… Он лёг на спину; его затылок касался руки друга, над ним сверкало сотнями звёзд тёмно-синее ночное небо. И глаза твои, Энт, прямо как звёзды…

— Не умею я с людьми, — вздохнул Энтис. — Мне лошадей только можно доверять… Никогда не хочу ранить твою гордость, и всё время это делаю!

— Гордость опасная подружка, — тихо отозвался Вил, — для таких, как я. Привыкну с ней носиться — и мне конец. Слушай, как звучит: «гордый менестрель». Вроде белого бира или рыбы с ногами. Смешно.

— Не смешно, — серьёзно возразил Энтис. — Грустно и неправильно, если эти слова вызывают смех.

Вил вспыхнул, поморщился и поспешно согнал краску с лица. Он-то умел не краснеть: в своё время мама растолковала ему, пятилетнему, тесную связь между алыми пятнами на коже, смятением в сердце и трещинкой в защите от мира. Вроде дырки на штанах, решил он, и выучился и убирать, и вызывать румянец: порой дырка на штанах — вещь полезная. Но не сейчас! Подойти с робким видом и протянутой рукой к богатой красотке — дело привычное; но оказаться в роли нищего рядом с другом… Нет уж.

— Ты думаешь о чём-то своём, — сказал Энтис с ноткой печали, — и мы с тобою далеко-далеко друг от друга, хоть наши тела и соприкасаются. И так почти всегда. Кто-то рядом — и за тысячи таров от тебя. Видишь, слышишь и можешь дотронуться рукой — и ничего, ничего, кроме пустоты или тумана…

— Ну и скажи спасибо, — с усмешкой отозвался Вил. — О пустоту пальцев не поранишь.

— Я не боюсь ран. Обман страшнее.

— Обман повсюду. Если его бояться, лучше сразу с обрыва в речку.

— И лучше! — вспылил вдруг Энтис. — Но ты говорил — одни дураки так уходят! А сейчас другие речи?

Вил прищурился, вглядываясь в сердитое лицо друга.

— Ничуть не другие. Что это на тебя нашло?

— Значит, все всегда лгут, и хорошо, так и надо? А если сердце у тебя болит от этого, тогда как быть? Всё равно таскаться по земле, издавать звуки и притворяться, что живёшь? Знаешь, достойнее признать поражение и предпочесть Сон Меча такой «жизни»! Уж он-то будет настоящий, без обмана!

Вил приподнялся на локте.

— Если Рыцарь признал поражение — сразу Сон Меча? Так Каноны велят? Или иначе честь теряешь?

— С чего ты взял? Каноны, они… ну, случаи разные. Поступки и результаты. Ох, как тебе объяснить… Каноны ничего не велят. Они предупреждают, советуют. А честь тут вовсе ни при чём.

— Тебе видней, — хмыкнул Вил. — А вам про Каноны нельзя людям рассказывать? Тоже тайна Ордена?

— Нет, не тайна… — Энтис помрачнел: — Мы люди, Вил! Ты снова… ты шутишь, да? Дразнишь меня?

Ох, ну кто вечно тянет меня за язык?! Зачем я с ним так? Прямо как у ребёнка яблоко отнял!

— Ну, люди… а что хорошего? Люди зверушки ядовитые, злобные. Бир не тронет, если сыт, а люди давиться будут, а сожрут. Просто для забавы, как те, в трактире. Или я. — Вил невесело усмехнулся. — Я ж тебя вечно задеваю. Ты то грустишь, то злишься, то глядишь, как на чудо. Разве тебе со мной просто? — он вздохнул… и слова вырвались сами, он не хотел их говорить! — Тебе в Ордене жить куда лучше.

— Лучше? Одному?

Вил совсем растерялся. Такая горечь — у избалованного мальчишки из богатого рыцарского Замка?

— Одному? В Замке? Да там же вас, Рыцарей, полным-полно! Ой, ну насмешил. В Замке он был один!

Энтис выглядел не обиженным или сердитым, а… будто в чём-то провинился, и Вил его ударил.

— Мы же все разные, — тихонько сказал он, словно оправдываясь. — Общие — Заповеди. И дом, где мы выросли. А мечты, сердца… не знаю. Может, я требовал много… или слишком ждал чудес… но я часто чувствовал себя одиноким. Иногда было… нелегко. Тебе кажется это смешным?

Вил выдернул ветку из костра и поднёс к лицу.

— Нет, — прошептал он в лепестки огненного цветка. — Нет, мне не смешно. Ни капельки.

— Хочешь обжечься? — Энтис забрал ветку и кинул в огонь. — Ты меня тоже не всегда понимаешь.

— А ты объясняй, — быстро предложил Вил, радуясь возможности сменить тему. — Вот хоть о чести.

— Честь? Ну… — Энтис задумался. — Ни делами, ни в мыслях не изменять тому, во что веришь. Вроде того. А ты считаешь, потеря чести связана с поражением?

— Я думал, вы считаете. Проиграл — на чести пятно. Плащ твой, кстати, весь в пятнах. Не влетит тебе?

Энтис забавно выгнул брови домиком — как всегда, когда что-то сбивало его с толку.

— За плащ? Он же просто тряпка. Запачкался — легко постирать. Он ведь для того и белый: грязь на нём сразу видна, поневоле постираешь, чтобы людей своим видом не распугивать!

— Мне казалось, — удивился Вил, — Орден-то Светлый, оттого и плащи белые! Чистота, безгрешность, всё такое. Ну и чтоб от остальных сразу отличали: не обычный парень, а Рыцарь.

— Ой, ну да! — Энтис фыркнул от смеха. — Конечно! Это шутка у нас такая.

Вил облегчённо улыбнулся. Кажется, пронесло. Смеётся — значит, было не слишком больно.

— А я и вправду поверил. Тут ты меня поймал, Энт. Поделом мне, нечего тебя через слово кусать.

— Оставь, — смутился Энтис, — вовсе ты не кусаешь. Но честь не плащ, Вил. Если пятно посадишь — не знаю, можно ли её отмыть. Честь… наверно, это как быть Рыцарем. Или ты Рыцарь — или нет.

— Девушка не бывает чуток беременной, — кивнул Вил с озорной усмешкой, накрывая краем плаща озябшие босые ноги. — Но я насчёт поражений не понял: ты ж не мог всегда побеждать! Сплошь победы и счастливые концы — даже для сказки чересчур. Даже там героя хоть раз, да сунут головой в болото.

— А я герой? — хмыкнул Энтис. — В сказке так полагается, иначе неинтересно. — Теперь его лица Вил не видел: он отвернулся и глядел в пламя. — Пожар… и потом отец. Не очень похоже на безоблачное счастье.

— Да уж. — Вил до крови прикусил губу и неловко тронул его за плечо: — Я знаю.

Энтис молчал. Ну вот, думал Вил, сделал только хуже: он прячет боль, а я лезу к нему с жалостью!

— Непобедимых не бывает. — Энтис криво усмехнулся: — Любой Лорд меч у меня отнимет запросто.

Вил торопливо искал безопасные слова. Вот же день несчастный — что ты ни скажи, всё не к месту!

— Ага, отнимет! Думаешь, я совсем глупый — второй раз на твои шуточки попасться?

— Это не шуточки, — возразил Энтис. — Не всегда с мечом ты сильнее. Если не умеешь им владеть, от него пользы нет. Ещё сам порежешься. Все и режутся поначалу. Иногда на всю жизнь шрамы остаются.

— На тебе шрамов не видно, — невинно сообщил Вил. — Где ж они у тебя, Энт? Или… а мечом туда как достать? — к огромному его удовольствию, друг жарко покраснел. — Меч ногой держать надо? А может…

Он проглотил конец фразы: меч вдруг очутился в руке Энта — не иначе, сам туда прыгнул из ножен! — и остриём упирался в его грудь. Точнёхонько над сердцем. Он лежал на спине, едва дыша, и смотрел на звёзды: яркие, очень яркие, и так много… сплошной огонь над ним, ничего, кроме огня…

— Держать надо так, — мягко объяснил Энтис. — Не шевелись. Конец боя, правда? Поражение?

— Да, — сдавленно прошептал Вил. В горле застрял комок; он кашлянул и замер, едва не вскрикнув от боли. Ему казалось, оглушительный стук его сердца разносится на много таров вокруг.

— Нет. — Энтис встал. Меч не двигался. Вил чувствовал, как из-под стали, одна за другой, медленно выдавливаются горячие капли. — Не конец. На твоём месте Лорд Круга уже стоял бы. С моим мечом.

Вил молчал. Голос станет хрипеть и срываться, нет уж, лучше полежать тихонько и подождать…

— И не поражение. Я умею обращаться с оружием, а ты нет. И я поймал тебя врасплох. Понимаешь?

Должно быть, ему полагалось понимать. И сказать об этом, и чем скорее, тем лучше. Только он не мог, потому что не понимал, и слов не было, и голоса не было тоже. Вообще-то ему хотелось плакать.

— Это предугаданный исход битвы, — продолжал Энтис, убирая меч. — И неизбежный. Если у человека не было ни единого шанса победить — можно ли говорить, что он проиграл?

Вил закрыл глаза. Так куда безопаснее.

— В чём дело? — Энтис быстро опустился на колени рядом с ним. — Тебе плохо?

Ранка почти не болела. Он случайно, неуверенно решил Вил, он ведь предупредил: не шевелиться…

— Всё в порядке. — Надо же, как спокойно я говорю. А он, неужели он поверит? — С чего ты взял?

— Ты побледнел, — растерянно ответил юноша. Его голос тревожно запнулся: — Я тебя не обидел?

Нет, ты не обидел. Меня и раньше тыкали носом в грязь, мелочи, за что же тут обижаться? Сам виноват, дурак, снова забыл, кто ты и кто я… Всё хорошо, Энт. Всё просто замечательно!

— А если тебя уложит в травку не Лорд, а парень вроде тебя? Это — поражение? Это заденет честь?

— Ничуть. Или он лучше танцует, или ты не в форме. Самое обычное дело. Каждый бой кончается чьей-то победой.

— И что делать тому, кто не победил?

— Жить дальше, — пожал плечами Энтис. — Что ж ещё?

— С покоем в сердце? — негромко пробормотал Вил. — Ты не огорчаешься, ты не злишься, тебе ни разу не хотелось послать всё в трясины, когда тебе показывают, как мало ты стоишь…

Энтис озадаченно нахмурился.

— Мало? Лучший воин сперва был беспомощным ребёнком! Проигранный учебный бой твою судьбу не определяет, и он не должен лишать сердце покоя. В бою чувства вообще ни к чему. Да ещё такие… — он щёлкнул пальцами, ища слово: — опасные. Позволишь себе впасть в уныние — никогда не победишь.

— Ясно, — протянул Вил. — Выходит, поражение — когда проигрыш тебя слишком уж задевает?

Энтис, не скрывая радости — наконец-то его поняли! — согласно закивал.

— Да. Если ты сдался. Если крохотная неудача определит исход других твоих битв: поселит в сердце страх или ожесточит тебя. Тогда по-настоящему проиграешь однажды. Может, и потеряешь честь. — Он подбросил веток в костёр. — А когда меч отнимут, обидно, да… если гордость сильнее здравого смысла.

Вил, сжав губы, глядел в огонь. Это выражение Энтис подмечал не раз и всегда думал: за ним таится желание сказать что-то важное. Но не расспрашивал: ведь тогда он просто заставит Вила объясняться. С друзьями нельзя лукавить и отмалчиваться, на их вопросы дают честные ответы. Не очень красиво, пользуясь правом друга, вытягивать из человека слова, которые он почему-то медлит произносить!

— Энт. Мы давно уже вместе, так?

Он торопливо кивнул, глядя на Вила с тревогой.

— И ты говорил, это всё тебе полезно. Вроде ученья.

Энтис выдавил натянутый смешок:

— По крайней мере, теперь я могу извлечь из минелы слабое подобие мелодии.

Вил не улыбнулся в ответ.

— Да. И многое другое. Ты говорил — я тебе помогаю понимать людей за Чертой.

— Конечно, — пробормотал не на шутку обеспокоенный Энтис: похоже, Вил снова ведёт к тому, что им пора расстаться! Всё-таки рассердился?! И ведь не признается… Ну что он Вилу сказал обидного?!

— Если я тебя учил… — Вил покусывал губы, — тогда не слишком дерзко тоже попросить… научить…

— Твои просьбы не могут быть дерзкими! — у Энтиса отлегло от сердца: похоже, о расставании речь не идёт. — Я сделаю всё, что пожелаешь. Всё, что в моих силах.

Вил то ли хмыкнул, то ли глубоко вздохнул, пристально всматриваясь в пламя.

— Сражаться. Не как Рыцари, ясно… но хоть с палкой, меча-то у меня сроду не будет… Ты можешь?

Энтис просиял.

— Конечно! Я думал, тебе не надо, а то сам давно бы предложил!

Ему хотелось обнять друга крепко-крепко, или засмеяться, или запеть от счастья. Во сне Вил уютно прижался щекой к его плечу… Энтис до рассвета не спал, глядя на звёзды и радостно улыбаясь.

Юноша встал, и с волос и одежды посыпались, мягко шурша, золотистые стружки. Меч по рукоять вонзился в мох, будто в руке Рыцаря дерево волшебным образом обернулось сталью. Как чудесно и странно, думал Вил, мечты делаются реальностью — словно боги заботятся о нём. Самые невероятные желания выполняются, стоит решиться высказать их вслух!

— Бери, и начинаем, — распорядился Энтис.

— Сейчас? — растерялся Вил. И криво усмехнулся: а он-то всегда гордился своим самообладанием!

— Ты уже отдохнул, — с лёгкой укоризной заметил его друг. — Твоё тело готово к соединению с мечом.

Я выгляжу не Рыцарем, а полным идиотом — с детской игрушкой в руке! Если бы он уловил в лице друга хоть ничтожный намёк на улыбку, навсегда похоронил бы эту нелепую самоуверенную затею. Но Энтис был абсолютно серьёзным… Трясины Тьмы, да разве не сам он просил Энта учить его?!

Себе Энтис меча выстругивать не стал, ограничился палкой. Вил не спрашивал, но он объяснил:

— Тебе надо привыкать не только к длине, но и к форме оружия. А мне это неважно. Сними рубашку.

День не очень-то подходил для разгуливания в полураздетом виде: резкий холодный ветер, небо в свинцовых тучах — того гляди начнётся гроза. Утром Вил согрелся (и здорово выбился из сил, пытаясь сладить с кучей сложных упражнений), но после неожиданного купания в ледяном ручье стремительно вылетел на берег, стуча зубами, в рекордное время влез во все свои одёжки, да ещё завернулся в плащ; но и сейчас дрожал от холода. А Энта, самым бессовестным образом спихнувшего его в ручей, будто и холод не брал: выбравшись из воды, он накинул рубаху да натянул штаны, вот и всё. Даже обуваться не стал — и с кроликом возился, и вырезал меч, оставаясь босиком. И теперь, глядя на друга, нетерпеливо постукивал босой ногой по опавшим бурым листьям и чахлой траве:

— Вил, ну что же ты тянешь? Я-то могу ждать, а вот кролик вряд ли. Хочешь есть на обед угольки?

Кролик. Тоже мне причина спешить! Пряча вздох, Вил принялся стаскивать рубашку, шнуровка тут же запуталась в волосах, потом треснул рукав… Наконец борьба с рубашкой завершилась, и оказалось — ветер холоднее, чем утром, а Энт зачем-то взял в левую руку свой кожаный пояс и туго наматывает его на кулак. Вил облизнул пересохшие губы. Слюна во рту была горькой на вкус.

— Я готов, — сказал он. Отчего это голос стал таким хриплым? Хорошо бы Энт не заметил…

Он думал, Энт будет показывать, а он — повторять следом. Как утренние упражнения, которые, пусть плохо, но всё же получались. А Энт… да, показал. Вначале. И не одно движение, а много, и Вил не смог бы повторить и под страхом смертной казни. Он только и успел понять: это очень красиво, настоящий танец, и глядеть на Энта одно удовольствие, и будь тут девушка, она б немедленно в него влюбилась… Вил любовался, даже не пытаясь оскорблять взор друга неуклюжими попытками ему подражать, а Энт проделал всё сызнова, ничуть не медленнее, — и вдруг напал. Вил отшатнулся, неловко вскинул меч (не зная, зачем: уж ему-то от меча толку никакого!) и несколько секунд увёртывался и отступал — в полной растерянности от подобной манеры обучения. Когда же увидел мрачно сведённые брови друга, всерьёз испугался и робко попытался отбить удар. Палка, в руке Энтиса ставшая грозным оружием, без труда преодолела его жалкую защиту, меч полетел в траву, а ремень несильно, но вполне ощутимо хлестнул по руке и по рёбрам слева, оставив на коже два алых следа, а в душе — неожиданно горькую, до слёз, обиду. Нет, слёз-то, конечно, не было… Вот тебе и бережное отношение к чувствам людей, о котором Энт так горячо толковал! Вот тебе и обучение (в отличие от Чар-Вэй — Энт всё время о том твердил!) без жестокости и унизительных наказаний. Он только начал, он ничего ещё не знает, да и неоткуда ему знать, но Энт уже взялся за ремень, уже досадует или гневается… Что будет дальше?!

— Почему ты встал? — резко спросил Энтис. — Продолжаем.

Вил на мгновенье закрыл глаза.

— Погоди. — Он глотнул, пытаясь успокоиться. — Я не понимаю… ты слишком быстро показал.

Бедный Энт. Вместо ученика — лепечущий глупости растяпа с бесполезным игрушечным мечом!

— Может, помедленней, а я бы за тобой повторял, как утром? Я ж не Рыцарь, Энт, я сражаться ещё не могу, но я научусь, правда! Но не сразу, — упавшим голосом закончил он. Боги, ну и речи. Неуклюжие — прямо как я с мечом в руке! Энт смотрит не сказать чтоб ласково. Вот уж неудивительно.

— Мы не сражались, Вил. Нелепо в первый день сражаться. Я учу. Как учили меня, как учат в Ордене сотни лет. Упражнения, делающие тело сильным и гибким, одинаковые для всех, а с мечом каждый соединяется по-своему. И твой путь соединения будет отличаться от моего. А найти его можно только в бою с тем, кто пробуждает в тебе воина. Кто нападает и заставляет защищаться. Всё боевое искусство Ордена — искусство защищаться. Ведь Орден и создан был для защиты. Но защита с атакой неразлучны. Вот я и атакую. Так мы и будем заниматься дальше.

С ремнём, невесело заключил Вил.

— Я ведь не в Замке родился, — тихонько сказал он, уже почти не надеясь, что его поймут. — Я не сын Рыцаря, как ты. Откуда во мне быть тому воину, которого ты хочешь пробудить?

Энтис засмеялся.

— Это просто инстинкты. Они есть у каждого — неважно, где он родился! Ты же учишь меня играть на минеле, хоть мои родители никогда в руках её не держали. Я касаюсь струн и слушаю — и учусь. И ещё необходимо желание. И с мечом так. Когда на тебя нападают, тело стремится к защите. Если открыть ему путь, оно само всё сделает, и сделает правильно. Вот чтобы указать верный путь, и нужен учитель.

Он с упрёком покачал головой, глядя на меч, едва не падающий из безвольно повисшей руки друга:

— Ну отчего ты словно неживой? Я думал, ты хочешь научиться, а ты… будто я тебя заставляю!

Так!.. Вил порывисто вскинул голову: похоже, беседа устремляется в опасное русло.

— Я хочу, честно! У меня получится, вот увидишь! У меня всё всегда получалось… рано или поздно.

Через полчаса отчаянных и бесплодных усилий «пробудиться» он прислонился к вязу, тяжело дыша. Пальцы онемели от судорожного стискивания меча, распухли от укусов ремня; ещё несколько отметин украсили руки, плечи и грудь. Особой боли удары не причиняли, но… он ждал их, а на остальное его не оставалось. Он не мог заставить себя смотреть ни на что, кроме проклятого ремня, — тщетно пытаясь угадать, когда он ударит. И когда, наконец, терпенье у Энта лопнет, и он ударит сильно. Может, и урок прервал именно потому, что в глубине души хотел этого: получить самое страшное и больше не ждать.

— Ну? — Энтис, вроде не сердитый, но нескрываемо огорчённый, бросил палку в траву. — В чём дело?

— Я не должен был просить, — пробормотал Вил, глядя в землю. — Это просто глупо.

— Глупо так говорить! — вспыхнул Энтис и сильно тряхнул его за плечо для пущей убедительности.

— Я всё делаю неправильно.

— Ты всё делаешь вполне нормально для первого раза. Когда даёшь себе труд вообще что-то делать. Если б ты не замирал и не отвлекался на всякие пустые фантазии — я бы сказал, всё очень даже неплохо.

— Да? — Вил успел подумать, что лучше бы ему молчать… но уже говорил: — Тогда почему ты меня всё время наказываешь?

— Что?!

Рыцарь уставился на него, в самом чистосердечном изумлении широко распахнув глаза.

— Я? Ты спятил?!

Вил молча взглянул на его левую руку.

— Это? — Энтис звонко щёлкнул ремнём по стволу. — Ах вот куда ты смотрел! Но это же не наказание, совсем нет! Трясины, но отчего ты не спросишь, если… Вил, я сделал тебе больно?

— Нет, — сквозь зубы процедил Вил, пряча от него глаза и в тысячный раз проклиная свой язык.

— Я и не хотел! Боги, вот нелепая выдумка! С чего вдруг я буду тебя наказывать, если ты не просил?!

— Зачем же? — выдавил Вил, изо всех сил вжимаясь плечом в жёсткую кору старого вяза.

— Это просто поводок! Поначалу всех малышей с поводком тренируют… ну, то есть, ты ведь только начинаешь, — смущённо пояснил Энтис. — Если постоянно прерывать урок и словами растолковывать, какой мускул ты неверно напряг да когда неправильно повернулся, — и времени уйдёт куча, и всё равно не поймёшь. Поэтому делают так, — он легонько хлестнул Вила ремнём по бедру: — Вроде поводьев для коня. Сигнал: здесь ошибка. Твоё тело поймёт куда раньше, чем рассудок. И запомнит. Это помощь тебе, подсказка. А вовсе никакое не наказание! — он сердитым жестом отбросил волосы за спину, едва не задев себя по лицу пряжкой ремня. — Нет, ну надо же придумать! Я тебе кто — Магистр?!

Вил прижался затылком к шершавому стволу и глядел в серое небо. Раз в жизни нужна гроза, и её нет…

— Спасибо, что объяснил. — Ему даже удалось улыбнуться. — Ладно. Поехали дальше, Рыцарь.

И снова череда резких, болезненных с непривычки движений, и стук дерева о дерево, и падения, и алые росчерки ремня на коже. Он учился понимать «сигналы»… учился не ждать их. Выходило плохо: Энтис хмурился, меч вырывался из рук, и «поводок» оставлял на нём новые следы. Сказать по правде, объяснение его не убедило: как окаянный ремень ни обзывай, но сделаешь ошибку — и «пробуждатель воина» тотчас ударит. Ну разве же не наказание?!

Вил уже едва мог скрывать, как измучился, когда Энтис уловил запах от костра и занялся кроликом, великодушно разрешив другу отдохнуть. Мясо, как ни странно, не подгорело. Энтис сиял (для него сей блестящий результат упражнений в кулинарии был большой редкостью), Вил улыбался тоже, засыпал счастливого повара похвалами, набрал терпких ягод огнёвки в качестве приправы, но ел совсем мало (стараясь, чтоб друг не заметил). Зато аппетиту Энта неудачный «урок» ничуть не повредил, и глядеть на него — весёлого, с блестящими глазами и удивительно красивого, даже когда он до ушей перемазался в кроличьем жире, — было так приятно, что Вил и сам немножко повеселел. С неясным чувством вины он взял минелу и тронул струны, думая: «Извини, малышка», — и Лили отозвалась нежной мелодичной трелью, будто уверяя: она ему рада и вовсе не обижается, хоть на некоторое время ей и предпочли меч.

Втайне он надеялся проиграть до темноты и позабыть о мечах до завтра, но надежда не оправдалась: минелу у него отняли, и мучения начались сызнова. Он понял, что опять не сводит глаз с «поводка», и, пытаясь отвлечься, начал язвительно комментировать свои действия, а потом, сам не заметив, взялся за друга — вскоре от его шуточек у бедного Энта пылало лицо, дрожали губы, и в конце концов Вил всё-таки дождался: ремень свистнул, и он, с багровым рубцом на плече, выронил меч и упал на колени в утоптанную траву. Энтис пришёл в отчаяние, напугавшее его сильней любых наказаний: побелел, как мел, встал на колени возле него, умоляюще заглядывал в глаза и срывающимся голосом говорил, что не хотел, но неважно, ударь меня тоже, сколько угодно, только прости, пожалуйста, прости… Вил готов был язык себе откусить и чуть не плакал от стыда, сбивчиво заверяя: он понимает, это случайно, глупо на случайности обижаться, он и не обижается, ну ни капельки… а Энт смотрел так, что он себя просто ненавидел. Но желание учиться, как ни странно, не пропало. Совсем наоборот — он вдруг совершенно успокоился. И, к собственному изумлению, обнаружил: ни гордость, ни «летающий» меч его нисколько не волнуют, страх куда-то делся, и уроки ему нравятся, по-настоящему нравятся. А «поводок» — мелочь, не стоящая того, чтобы позволять ей портить ему удовольствие. Тем более, использовался он всё реже, а затем — и знака не прошло — вовсе исчез и больше не появлялся.

Как было решено у того злополучного трактира, с тракта на Дешелет друзья свернули на Граничный Путь — дорогу в город Ахейрид, идущую по границе меж Бастер-Эджем и восточным краем Деш, а затем — вдоль реки Вайвин и снова в соответствии с границей: между Джалайном с севера и Тадниром с юго-востока. На слиянии Вайвин и впадавшей в неё глубокой и ледяной Азарк, берущей начало в горах Каневара, и располагался Ахейрид — весёлый, шумный, до сих пор разраставшийся по берегам двух рек, изобилующий мостами город кожевников и ткачей, знаменитых каретников Таднира и немногословных каневарских скотоводов. Ахейрид с узкими улочками, где редко можно встретить жилой дом, не являвшийся одновременно и мастерской, и где дни и ночи напролёт хлопали дверьми трактиры, пропитавшие весь город острой смесью рыбных ароматов: здесь ловили, продавали, коптили и готовили на разные лады моллюсков-жемчужниц и алмазных угрей Азарка — редкостные деликатесы повсюду в Тефриане, здесь же их мог отведать любой голодный путник, в чьём кармане завалялась пара мелких монет. По двум рекам и четырём широким дорогам в Ахейрид везли краски, духи и породистых коней-«камышинцев» из Джалайна, древесину и лекарственные коренья и травы из лесов Деша, кожи, горный мёд и строительный камень из Каневара, пряности и тонкий, но необычайно прочный шёлк из Таднира; даже нелюдимые бородатые охотники с далёких восточных гор на самой окраине Тефриана добирались сюда со своими мехами и огромными, иной раз в два мужских кулака, необработанными тёмными изумрудами.

Но для всех, кроме торговцев, Ахейрид всё-таки означал зверинец — в котором, по слухам, сыскалась бы любая живность, какая бегает, ползает, плавает и летает в мире Сумрака. Полюбоваться зверинцем съезжался люд со всего Тефриана, а местные жители гордились им безмерно и считали главным своим достоянием. Занимал он солидное пространство в центре города, обведённое живой оградой из кустов вильт с серебристыми иглами, подстриженных в виде искуснейших узоров, — также диковинка не из последних: говорили, ограде более шести веков, и создал её некий Вэй, желавший таким причудливым способом явить «невидящим» детям Сумрака хотя бы подобие прекрасных незримых Кружев.

До Ахейрида друзья дошли быстрее, чем вышло бы по тракту, — срезав путь через холмы и избегая поселений. Зато в многолюдном Ахейриде задержались надолго: как Вил и предсказывал, менестрелей принимали тут приветливо и монет им не жалели; к тому же, необычная рыбная кухня обоим пришлась по вкусу, а глядеть на зверей Энтису никогда не надоедало — а сколько ещё интересного было в городе! В общем, уходить не хотелось. Один трактир сменялся другим, а в дни без дождя (осенью их было не очень-то много) Вил пел на мостах или на площади у фонтана — здесь ему нравилось больше всего, но выходило редко: в Ахейриде и без него хватало менестрелей. А иногда — это уж было особое везенье — ему разрешали петь в зверинце, и потом он по нескольку дней отдыхал от работы, с утра до ночи гуляя с другом по городу, а после отсыпаясь — и даже не на конюшне, а в настоящей чистой постели!

Так прошёл знак Листьев, за ним — знак Танцора; осень сменилась тёплой зимой. Четыре из пяти зим в Тефриане отличаются от осени одним: если осенью к летнему теплу добавляются дожди, то зимой — ещё и зябкий порывистый ветер, порой он переходит в бурю, и с неба вместе с водяными струями летят крупные градины, способные оставить на коже порядочно синяков, а то и поранить до крови — несладко придётся путнику, застигнутому такой бурей, если спрятаться негде, а одежда недостаточно прочна! И потому уже к середине Танцора гостей в Ахейриде поубавилось. А там зачастили дожди, Вайвин, как обычно, разлилась, и постоянные обитатели города перебрались на вторые этажи, зверей же укрыли от непогоды в специальных тёплых домиках, и плата за то, чтоб на них посмотреть, существенно выросла. Начали — кто куда, в разные дни, стараясь не наступать на пятки друг другу — расходиться и менестрели.

Но их двоих это словно и не касалось: Танцор уступил место Тигру, первому знаку зимы, а Вил так и пел вечерами в изрядно опустевших трактирах. Энтису, собственно, было всё равно, слушать друга в городе или в придорожной гостинице, и он не торопил и не задавал вопросов. Но стоны ветра за окном странно тревожили: он вспоминал — но не братьев, это бы ещё понятно, — а загадочно-грозное безмолвие вязов Лойрена, солнечную полянку, окружённую десятками шорохов и теней, птичьи песни и плавные движения одинокого танца… Вил смешил мастеров и торговцев, а ему хотелось печальных баллад — и сны под нескончаемый ветер снились ему печальные. Или так лишь казалось: он их не запоминал. Но и там были тени, шелест листьев, одиночество. Но отчего, он ведь не одинок, он рядом с другом…

Только во время уроков ему делалось весело. Вил, едва перестал бояться, оказался просто мечтой, а не учеником: ловил каждый приём на лету и сражался всё лучше, стремительно приближаясь к уровню своих тринадцати лет — если бы Энтис не учил его сам, никогда б не поверил!

Лойрен словно уронил в его сердце семя, и теперь оно проросло и звало его: возвращайся. Две ночи подряд он явственно слышал это слово во сне и просыпался, почему-то ощущая стыд, будто совершил нечто недостойное, а подушка была мокрой от слёз. А на третью ночь он крепко спал без всяких снов, устав от дня, проведённого на ногах: Ахейрид остался позади. Его Путь продолжался.

К тайной радости Энтиса, вовсе не жаждущего брести зимой по продуваемой ветром равнине вдали от жилищ, Вил повёл их Западным Кругом (тракт назвали так оттого, что шёл он в Джалайн не прямо, а по предгорьям Каневара, и впрямь описывая на карте полуокружность — от Ахейрида до прекрасного города Вершины Северина, «королевского рубина» на хиан-эле). Каждый день завершался в новом трактире; Энтис постоянно носил плащ изнанкой наружу, и хотя меч замечали, всё равно не узнавали Рыцаря в белокуром менестреле в потрёпанной одёжке и с флейтой на поясе. Осознав, что друг кормит и одевает его, а сам он никакой пользы не приносит, он предложил выступать вместе — но Вил отрезал «нет» ледяным тоном, Энтис растерялся и не решился настаивать, и больше этой темы они не касались.

А Вилу казалось, будто он живёт в чудесном сказочном сне и совершенно счастлив. А ещё, иногда… казалось, так и будет вечно: тёплые дни сменяются прохладными, солнце — проливным дождём, пашни — лесами, а холмы — долинами; весь мир может меняться, если ему угодно, но золотоволосый мальчик с ясными серыми глазами останется с ним, пока не завершится его путь в мире Сумрака… или тот день и час, когда Энтис уйдёт от него навсегда, и станет для него последним?

Глава 35. Ятринский университет. Подкидыш

Высокая девушка с узким личиком, увенчанным пшеничной косой, неторопливо шла меж деревьев, чьи ветви, поникшие под тяжестью снега, казались в лучах солнца причудливыми кружевными арками, украшенными чудесными самоцветами. Девушка подбирала длинную юбку, переступая через упавшее дерево, и белые туфельки скользили дальше, не проминая снежного покрова. Белым было и платье из тонкой, совсем не по погоде, ткани — но, похоже, она не ощущала холода. Очень юная, из-за серьёзной, сдержанной манеры поведения она выглядела старше своих лет — ей это нравилось. При взгляде на неё знатоку Дозвёздной Эры тотчас пришло бы в голову, что её сосредоточенному лицу не хватает очков в тяжёлой роговой оправе, а тонким рукам с ухоженными, коротко стрижеными ногтями — книги. Сейчас, кстати, книга была — единственное разноцветное, глянцево-яркое пятно на фоне платья и зимнего леса.

Она вышла на полянку и остановилась, глядя на того, кто шёл к ней навстречу. Одного с ней роста, а помимо этого, он выглядел противоположностью ей во всём: её кожа была белоснежной, его — тёмной, как от загара; она производила впечатление бестелесного духа, он же — вполне реального создания из плоти и крови (хоть тоже был худощав и двигался с мягкой кошачьей грацией); у неё глаза были карие и задумчивые, а у него — синие, проницательные, и почему-то легко верилось, что они часто загораются лукавыми искорками и наполняются весёлым смехом. Довершая список контрастов, одет он был во всё чёрное — даже пряжка на кожаном поясе (причудливой формы, она казалась настоящим произведением искусства) сделана из чёрной пластали. Высокие, до колен, сапоги не оставляли следов на снегу, как и туфельки девушки, — тут они были похожи. И встреча их явно обрадовала: она поджидала его с теплом в мечтательном взоре, а он приближался к ней с приветливой улыбкой хорошего и давнего друга.

— Чудесное утро, Мир! — он подал ей руку и повёл, пренебрегая тропами, прямо по свежевыпавшему снегу. — Ты превращаешься в такое очаровательное создание из породы эльфов, что даже страшновато…

— Боитесь подозрений в связях с тёмными потусторонними силами? — серьёзно уточнил «эльф».

— Если бы. А слишком тесные связи с прелестными юными студентками — это похуже чёрной магии!

Она улыбнулась краем нежно-розовых губ, явно привыкших к лёгким улыбкам больше, чем к смеху.

— Наш пламенный борец за Свет утверждает, что существует в мире явление хуже чёрной магии?

— В мире, — полушутя, полусерьёзно заверил её собеседник, — существует великое множество таких чёрных намерений и чёрных сердец, что в сравнении с ними чёрная магия белоснежна и невинна.

— Благодарю, профессор. Мои предки по женской линии из поколения в поколение были ведьмами.

— Отличная родословная! — он усмехнулся. — Ведьмы обладали потрясающими сенс-талантами, судя по сказкам. Умение не мёрзнуть, например, — он выразительно взглянул на её платье, — и быть в нужном месте в нужное время, и масса других ценных качеств.

— Блестяще воспитываемых в нашем заведении столь неподражаемым учителем, как милорд Мерейн, — промурлыкала девушка. — И о чём желает говорить в этом месте и в это время милорд Мерейн?

Молодой человек стал серьёзнее и, пожалуй, старше.

— Мир, драгоценность моя, что происходит с девочкой?

— С нашим подкидышем? Ничего нового, насколько я могу судить.

— А не нового? — настойчиво продолжил расспросы Мерейн.

— По-моему, с нею вообще ничего не происходит. Она же ничего не делает. Если не считать того, что она выучила наши имена. Но это вполне можно и не считать, поскольку она их не использует.

— Она с тобой разговаривает.

— Это с вами она разговаривает. А меня соглашается терпеть, что не одно и то же.

— Ну вот ещё. Ты ей нравишься, между прочим. Цитирую чистосердечное признание.

— Да ну?! — поразилась Мир. — Фантастика!

— Представь себе. Я сказал бы, она тебя любит… в сравнении с прочими.

— Джиссиана никого не любит, — спокойно возразила Мир. — Просто я никогда не лезу к ней в душу. К вам она может привязаться, допускаю. Но вряд ли вы сумеете по-настоящему угнездиться в её сердце.

— Почему же, Мираниэль?

Она хорошо его изучила — и могла бы с уверенностью утверждать: разговор его волнует.

— Там нет места любви. Сверху — пепел, а глубоко под ним… — Мир нахмурилась: — Вы знаете больше меня. Кто-то ей нужен. Очень. За её ледяным безразличием скрывается человек, который ей необходим.

— Чтобы отомстить, — вздохнул он. — Такой высокий Потенциал, и единственная страсть — ненависть. Как мне быть с нею, Мир? Не учить — поздно. А если выучить… ты представляешь? Ну, я-то, в конце концов, давно ко всему готов. А ты? У тебя вся жизнь впереди, тебе есть что терять. А университет? Если мы выпустим вира, тёмного, — нам конец. Равновесники нас закроют. И, в общем-то, правильно…

— Равновесники, — с неявным, но вполне различимым пренебрежением пробормотала Мираниэль.

— Совет Безопасности и Равновесия, — с нажимом произнёс Мерейн, — создан, чтобы предотвращать катастрофы, проистекающие из сочетания характера и цели с пси-образованием, которое мы даём, как ты знаешь, кому попало. И посему, как ни печально, а без СБР нам не обойтись.

— С официальной точки зрения, — заметила Мир, — каковую СБР, кстати, активно поощряет, никаких «безнадёжно-тёмных» сенсов не существует, и все истории о «вирах» — суеверие. Сказки-страшилки, вроде призраков и вампиров. Очень утешительно, но неясно, кому и зачем тогда вообще нужен СБР.

— Э, нет. Выход на психосенсорное альтернативное восприятие вызывает дестабилизацию псина, это уж отнюдь не суеверие! Из чего следуют всякие нехорошие сюрпризы. И грандиозные учёные труды — если по завершении сюрприза исследователь пребывает в нашем грешном мире и в добром здравии.

Мираниэль прохладно улыбнулась в ответ на несколько мрачную остроту.

— А девочку, конечно, надо выучить, — неожиданно закончил Мерейн. — Она далеко не дурочка. Как, интересно, я стану ей объяснять, почему всем можно сдавать экзамены, а ей — нет? Этак она и меня в список врагов отправит, и пресловутый СБР, а там, глядишь, и всё человечество. А убивать-то любой потенциальный сенс без всяких университетов в два счёта способен обучиться — было бы желание!

— А как же СБР? — осторожно спросила Мир.

— А им мы не скажем. — Он кисло усмехнулся: — Видела бы ты их заключение по делу о взрывах! Сей шедевр надо распечатать большими буквами и развесить во всех аудиториях. В назидание будущим равновесникам! Образец профессионального искусства направлять умы и ощущения в требуемое русло при полном отсутствии логики. Короче, всё происшедшее — букет несчастных случаев и совпадений. В чём СБР с присущей им чуткостью выражает госпоже Тай искренние и глубокие соболезнования.

— И куда госпожа Тай отправила искренние и глубокие соболезнования? — поинтересовалась Мир.

— Думаешь, я ей это безобразие показал? Она и так особой любви к равновесникам не питает. Пока всего лишь презирает, до ненависти ещё не дошло. Но если чью-нибудь светлую голову посетит мысль побеседовать с нею лично — тут-то самое веселье и начнётся.

— И посетит, — убеждённо предсказала Мир. — Дело-то не закрыто. А она… хм, весёлого я тут не вижу.

— Именно, — кивнул он. — Она опасна уже, и без обучения. С каждым днём всё опаснее. И, по мнению моей блистательной чтицы сердец Мираниэль, это опасное дитя не способно любить, но отлично умеет ощущать ненависть. И что же мне делать, дочь эльфов? Убить её сейчас, во славу Света и милосердия?

Мир внимательно посмотрела в самую глубину синих глаз. Они были грустны и очень серьёзны.

— Совету вы никогда не разрешали вами командовать. А все мы, так или иначе, ступаем в ваш след, — она с улыбкой взяла его под руку, — вы у нас и душа, и сердце, и движущая сила. Вам и решать.

— А несчастный университет? — с невесёлой усмешкой осведомился Мерейн.

— А несчастный университет, — в тон отвечала Мир, — я думаю, найдёт множество куда более интересных объектов для наблюдения, чем один крохотный молчаливый ребёнок…

___

Она сидела за столом в полном одиночестве и бездумно созерцала панель заказов, уткнув подбородок в сцепленные руки. Есть не особенно хотелось, но куда денешься — надо.

— Привет, Джис. Как дела?

Она подняла голову.

— Привет, Рейн. Ты меня искал?

— Вообще-то, — заметил молодой человек, садясь напротив неё, — я искал обед. Встал в пять утра, чтоб покопаться в библиотеке до начала занятий, и эти окаянные раскопки сожрали всё время подчистую, и завтрак мне мило улыбнулся. А сегодня, как назло, не расписание, а сплошной расход энергии. О-ох! — он испустил вполне натуральный стон измученного пытками страдальца. — Ну и сделал ляп. Довольно пакостный и совсем не безвредный. Долбим-долбим новичкам до тошноты о балансе между динамикой сенс-схемы и уровнем расширения псина — и вот, пожалуйста! Я-то, слава богу, давно уж не новичок, а глупости делаю похлеще мальчишки с подготовительного.

— Досталось тебе?

— Да не очень. Вовремя опомнился.

— Я о Великих Лордах, Рейн. Ну, профессора. Здорово тебе от них попало?

— Великие Лорды? Хм… в общем, нет. Ты ещё не ела? Что тебе заказать?

— Что и себе, — без интереса бросила девочка. Какая разница, всё равно аппетита у неё нет…

Рейн и хорошенькая тихая Мир — среди сливающихся в безликое целое лиц лишь они в её холодном мире имели некое значение. Рейн нравился ей больше: он и правда был, как мальчишка, поддразнивал её и шутил… Мир была всё-таки взрослой. Сама Джис давно не считала себя ребёнком, но ей казалось забавным находить ребёнка в человеке намного старше её. Они в определённом смысле дополняли и уравновешивали друг друга, Рейн и она. Во всяком случае, не самая худшая альтернатива одиночеству.

— Опять уйдёшь заниматься? — спросила она. Он тряхнул головой, испуганно округлив глаза:

— Только не сразу после обеда! Я хотел погулять в лесу, там сейчас красиво… Составишь компанию?

— А почему не позовёшь Мир? — поинтересовалась девочка. — Вы же друзья.

— У неё завтра зачёт. Друзья? — он поднял брови. — Да. Но она не моя девушка, если ты об этом.

— Ясно, — кивнула Джис. — Но ты зря, она тут самая симпатичная. Не надменная, как другие. Наверно, потому, что все красавицы, а она, ну, неяркая, обычная. И я такая же.

— Тебя, — хмыкнул он, — неяркой я не назвал бы. Ты себя здорово недооцениваешь. Но в любом случае это совершенно не имеет значения для Мир. Ты ей нравишься не из-за внешности.

— Я ей интересна, — поправила она, глядя на него не по-детски проницательно. — Из-за моей истории. Не могу представить нормального человека, которому я могла бы понравиться.

— Мне ты нравишься, Джис, — серьёзно возразил Рейн. — Правда.

— Нормального человека, я же сказала.

— А я какой? — заинтересованно осведомился он.

— А ты собираешься гулять со мной по лесу, когда все остальные готовятся к зачётам. Они поедят — и сразу их как сдувает. Один ты сидишь, болтаешь, никуда не торопишься. Я ещё понимаю — была бы я девушкой, с которой ты хочешь в постель. Тоже мне нормальный.

Рейн потёр подбородок. А она думала: вот так выглядят люди, когда их ловят на чём-то скользком.

— Джис, ты ведь никогда не спрашивала, кто я.

— А тут только студенты и учителя. На Лорда ты не тянешь: они серьёзные. И на занятия тебе вечно времени не хватает. Значит, студент. И давно уже. Ты раза в два меня старше? Двадцать с хвостиком?

— Вообще-то нет, — медленно проговорил он, испытующе глядя на девочку и с тревогой спрашивая себя: не поспешил ли с откровениями? — Не в два раза. На самом деле мне уже здорово за сорок.

Она смотрела так холодно, что ему хотелось поёжиться.

— Знаешь, если ты мой личный психиатр-наблюдатель от СБР, лучше ты сейчас молча встань и уйди. А потом, через недельку-другую, мы ещё поговорим. Может быть. Если меня не будет от тебя тошнить.

Он со сдержанной усмешкой покачал головой.

— Мимо, Джис.

Она озадаченно моргнула.

— Только не говори, что садовник при универе, всё равно не поверю.

— Райнел Мерейн, — ответил он. — Тебе бы кто угодно сказал, если б ты спросила.

Он позволил упрёку прозвучать, хоть и опасался оттолкнуть её, когда она и приблизиться-то толком не успела. Но — рискнул. И, похоже, не промахнулся: её глаза заблестели и расширились, и — слава богу! — это был на редкость удивлённый ребёнок, а не разгневанный сенс, чего не без оснований он боялся.

— Мерейн? — протянула Джис, всматриваясь в него с недоверием. — Его Сиятельство? Ну ни фига себе!

Райнел и не помнил, когда в последний раз так волновался… и так старался своё волнение скрыть.

— Вот здорово! — сказала многообещающая кандидатка в представители Тёмных Сил и впервые за два месяца пребывания в Ятрине засмеялась. — Никогда бы не подумала, что ректор университета такой…

— Легкомысленный? — с готовностью подсказал Рейн.

— Ну, нет. Ты всегда знаешь, что делаешь, верно? Но ты… так высоко, а с тобой легко. И даже весело.

— А ректор непременно должен быть надменным, неуживчивым и занудным? — он встал из-за стола. — Когда кого-то пытаешься выучить, то и самому тебе уроков хватает. Но поскольку я всё же не студент в ожидании зачёта, мне позволительно устроить себе небольшой отдых. Тем более, мне была обещана прогулка. Надеюсь, меня не разжаловали из более-менее терпимых людей в совсем невыносимые?

Она искоса глянула на него и молча пошла рядом.

Глава 36. Лойрен. Возвращение

Деревянный меч в третий раз за полчаса полетел в кусты ежевики. А Вил — на землю, к ногам своего учителя. Похоже, за пять знаков только падать он и научился… Он глянул на друга снизу вверх: Энт, с отвердевшими скулами и плотно сжатыми губами, мрачно взирал на темнеющие вдали кроны Лойрена. Вил встал, стараясь не хромать, доплёлся до ежевичных зарослей и принёс оттуда меч с видом собаки, которая тащит хозяину в зубах крысу и не уверена, что подношение будет принято благосклонно. Он поднял оружие в знак готовности к бою, и тут Энтис вырвал у него меч, с маху переломил о колено и зашвырнул обломки в те же кусты, в самую середину колючего сплетения ветвей.

— Прости. — Вил склонил голову, чувствуя подступающие к глазам слёзы. Не хватало ему ко всему прочему ещё и разреветься, как капризный ребёнок! — Я старался… правда. Я не знаю, почему…

Горло перехватило, и он счёл за лучшее замолчать.

— А я знаю, почему! Вовсе ты не стараешься! Когда ты старался, у тебя всё выходило! Ты замираешь и разжимаешь пальцы, вот что ты делаешь! Это так ты стараешься? Получить десяток новых синяков?!

Вил глядел в землю.

— Я с тобой разговариваю! — Энтис резко вздёрнул кверху его подбородок. — Не хочешь заниматься — нечего хвататься за меч! Отдавай все силы или не начинай вообще! Меч тебе не игрушка!

— Я понимаю, — тихо заверил Вил и вновь понурился, пользуясь тем, что его отпустили.

— Ты мог отказаться от боя! Должен был отказаться, если у тебя нет желания сражаться, как следует!

— Но оно есть… — Вил прикусил губу. — Нет чего-то другого… таланта. Напрасно я это затеял.

Помедлив, он робко поднял глаза на друга.

— Сердишься?

Энтис, смягчаясь так же стремительно, как и разгневался, обнял его за плечи и виновато улыбнулся:

— Не на тебя. Я сам всё делаю неправильно. Всё время забываю — ты же всего пять знаков учишься.

— Это не так плохо, — пробормотал Вил, задетый и польщённый одновременно. Энтис вздохнул:

— Как же не плохо, когда достаётся тебе больше, чем заслуживаешь? Хуже некуда… Но поверь, я не смог бы забыть ни на миг, если бы у тебя действительно не получалось! Талант как раз у тебя есть.

Печальная усмешка Вила говорила как нельзя более ясно: он не верит ни единому слову.

— А я-то и не знал. Да теперь неважно. Ведь ты меня больше не учишь, правда?

Энтис покраснел и с упрёком взглянул на кусты ежевики, словно они-то и были во всём виноваты.

— Неправда. Я просто разозлился… прости. Но тебе всё равно нужен был новый меч.

— Точно. Из коры. Может, хоть тогда удержу.

— Тяжёлый, как настоящий, — возразил Энтис. — По росту и умению. Нечего смеяться, я не шучу! Мы завтра уже будем в Лойрене? Вот и удачно, из лойренских клёнов все наши учебные мечи делают.

— Удачно, — негромко повторил Вил, не глядя на друга. — Спасибо.

— Пока благодарить меня не за что. Один меч сломал, другого ещё не сделал.

— Но хочешь сделать. А мог бы послать в трясины, а меч об меня и сломать, чтоб не позорил Орден…

— Замолчи! — Энтис судорожно стиснул кулаки. — Я мог?! — у него раздувались ноздри от негодования. — Вот теперь можешь благодарить: я выслушиваю твои оскорбления — и прощаю! Ну неужели трудно думать, а уж потом открывать рот?! Несёшь чушь, а я себя чувствую то чудовищем, то самодовольным заносчивым идиотом! Ты как в грязи меня купаешь своими словами и своими благодарностями!

Вил внимательно смотрел на что-то очень интересное в траве под ногами.

— Ты сам в эту грязь полез. Говорил, хочешь стать ко мне ближе. Как же ты мог не испачкаться?

Энтис всё-таки замахнулся. Сейчас, после всех их занятий, Вил мог бы уклониться без труда, а то и вернуть удар… Он со спокойным лицом молча поднялся с земли. Энтис был мрачен, как туча.

— Какой трясины ты не защищаешься?!

— Не успел.

— Не лги! Ты и не пытался! Просто стоял, как пень!

— Потому и не успел, — кротко объяснил Вил.

— Нельзя бездействовать, когда на тебя нападают! Или ты хотел, чтоб я тебя ударил?! А если хотел, не мешало бы сперва растолковать, с чего тебе взбрело такое желание!

Вил пожал плечами, чуть морщась от боли: урок с самого начала не ладился. И если бы только урок…

— Это было твоё желание, Энт. Разве я часто с тобой спорю?

— Лучше бы ты спорил! — воскликнул Энтис с отчаянием: его затягивало в ссору, как в трясину, и как ни пытался он выбраться на сушу — бесполезно, увязал всё глубже!

— Ладно. — Вил поднял глаза и вдруг тепло улыбнулся: — Буду спорить, буду защищаться, буду делать всё, что захочешь. Но не сегодня, хорошо? Сегодня у меня всё из рук валится. Может, я просто устал…

«Нет, просто что-то во мне умирает, когда всё ближе Лойрен и твой проклятый Замок! Мне осталось так мало, а я делаю всё невпопад, раздражаю тебя тем сильнее, чем больше хочу угодить… Ты уйдёшь с облегчением и не обернёшься, вот чего я дождусь! Мерцание, что мне делать, я теряю, теряю тебя!..»

— Ну вот! — огорчился Энтис. — Совсем я тебя замучил. Но не тренировать же тебя, как ребёнка! Или ничему не выучишься. — Он рассмеялся: — Мне ещё хуже доставалось. С малышами занимаются ребята постарше года на три, и так лет до двенадцати, а уж потом — Лорды. А меня с самого начала отец учил.

— Так ведь отец, — осторожно заметил Вил.

— Ага. Лорд Трона. Меня все жалели. Он всегда соразмерял силы, бил не очень больно; но пока мне хватало сил встать и поднять меч — не отпускал. Первый знак он меня с площадки на руках уносил… Он говорил: в танце с тем, кто слабее, трудней всего не приучить к уступкам, к нечестной игре. Не щадить.

— А ты меня щадишь, Энт? — задумчиво спросил Вил.

— Я? — Энтис помедлил. — Нет. Я делаю своё учебное оружие таким, чтобы оно ломалось, а не ранило тебя, — но сражаюсь всерьёз. У нас есть поговорка: дышать, танцевать и любить нельзя понарошку. Мы, наверно, всегда в чём-то жестоки с теми, кого учим… но не как Вэй! — он упрямо насупился. — Мы все братья. Все равны, лишь умение отличает учителя от ученика. В Ордене не мучают, не наносят ударов с целью и желанием причинить боль! И никогда, никогда никого не унижают!

«Говоришь так, будто я возражал… с кем ты споришь, мой Рыцарь, — не с собственным ли сердцем?»

Под вечер, когда почти стемнело, мимо проехала повозка торговца. Как мало, с горечью думал Вил, нужно для того, чтобы окончательно всё испортить! Неудачи не оставляли его с самого утра: урок чуть не закончился ссорой, да и после он слово проронить боялся — того гляди, снова сморозит глупость, Энт снова разозлится, а не драться же всерьёз?! И чёртов Эврил ближе и ближе, а как удержать Энта возле себя, так и не придумал… в общем, хватало неприятностей и без того торговца. Энтис потом объяснял: он слишком устал для охоты и хотел попросить еды. Он шагнул к повозке, но не успел открыть рот для приветствия, как торговец, явно не ждущий добра от незнакомцев в мрачном Лойрене, грубо выругался и замахнулся. Вил бросил Лили в траву и метнулся между другом и опускающимся кнутом, а торговец подхлестнул лошадку, и повозка загрохотала прочь, оставив их в клубах пыли, поднятой колёсами.

Энтис прижал руку к шее (пальцы сразу стали алыми) и столь красочно обрисовал натуру торговца, что Вил даже вздрогнул от удивления. И поморщился: спина горела огнём. Будь он попроворней… он печально вздохнул: заслонить друга, и то не сумел! Всего и добился, что придётся зашивать рубашку.

Они сошли с дороги, отыскали ручеёк, кое-как смыли дорожную пыль. Вил принялся осматривать Лили, проверяя, всё ли хоть у неё-то цело; Энтис сел под липу, сцепив руки на коленях, и закрыл глаза. Вил поглядывал на него с опаской: никогда он не видел друга в таком бешенстве. Нет, не рад Лойрен их возвращению! Встретил он их недобро, и если не смягчится, одним кнутом им не отделаться…

Еды не было, да и аппетит у них пропал начисто. Вил лёг и закрыл глаза, но не прошло и часу, как исходящее от Энта тяжёлое молчание сделалось совершенно невыносимым, и он «проснулся» и взялся за минелу. Он лежал на животе, приподнявшись на локте и одной рукой перебирая струны, а Энтис рвал листья с медвянки, разминал в ладонях и клал на вспухший кровоточащий рубец, пересекающий всю спину Вила, от плеча до талии. Сок медвянки заживлял раны не так быстро, как едкая несита, но и не столь болезненно. Вил давно заметил: Энт всегда, если есть выбор, предпочитает обходиться без неситы… Он тихо напевал, гордясь тем, что голос не дрожит, хоть ему и больно. Но настоящая боль была внутри, в сердце: они уже в Лойрене, и Замок совсем близко, и безнадёжно близка разлука. День или два, а потом он потеряет Энта навсегда. Разве теперь захочет его Рыцарь и дальше болтаться по дорогам, в пыльных лохмотьях менестреля… и с менестрелем рядом?

— Зачем он так? — прошептал Энтис. Вил искоса взглянул другу в лицо: серые глаза блестели от слёз.

— Он тебя принял за менестреля, — мягко объяснил он. — Вот и всё. Забудь о нём.

Энтис порывисто поднял руку к ссадине на шее, покрытой запекшейся кровью.

— Забыть?!

— Да он тебя задел-то самую малость. Мечи больнее режут.

— Но почему, Вил, почему?! Я ничего плохого ему не сделал, я просто подошёл!

— А он просто хлестнул кнутом бродягу. Оставь, Энт. Не стоит он того, чтобы из-за него плакать.

Энтис сжал губы и грубо провёл рукавом по глазам, будто наказывая их за то, что они посмели лить слёзы. И меня, с грустью думал Вил, ты хочешь наказать тоже… Энтис долго сидел у костра (а Вил разрывался между желанием утешить и страхом ещё сильнее ранить гордость друга), но, наконец, лёг и ровно задышал. И вздрагивал, как от удара, едва Вил его касался. Вил отодвигался, чувствуя себя опустошённым и разбитым: ночи были холодные, и прежде они спали, тесно прижимаясь друг к другу, но теперь… Когда небо побледнело в ожидании зари, он оставил попытки заснуть, закутался в потёртый плащ (выигрыш в карты, с коим прежний хозяин расстался без особого сожаления), сжался в комочек под медвянкой и встретил рассвет, обнимая Лили так крепко, словно боялся потерять и этого друга…

___

Впервые за пять знаков Энт выглядел Рыцарем Света. Нет, оно и хорошо, и правильно! Я всю зиму пытался заставить его носить плащ белой стороной вверх, как подобает Рыцарю! А он смеялся и твердил одно: не желаю, чтоб за твоей спиной болтали всякие глупости. Если не хочешь странствовать как Рыцарь, я пойду рядом как менестрель; а попробуем создать нечто среднее, ничего хорошего не получится.

Я-то знал вкус пути менестреля! И никому бы не пожелал на своей шкуре узнавать, а ему — особенно. Но поди его переспорь. И нам везло, сказочно везло! И впрямь боги хранят детей Ордена: ни на миг не покидала нас удача. Но она рассталась с нами в Лойрене… и на плечах Энта белый плащ — ясный знак: всему конец, скоро Рыцарь шагнёт за Черту. Что сделает лорд Крис-Тален, если я свихнусь настолько, чтобы сунуться за ним в Тень? Сам и отведёт за руку в эллин? Или просто вздёрнет брови с ледяным презрительным гневом, как смотрел на глупых мальчишек, неосторожно задевавших его в трактирах?

Энт молчал. С утра ни словечка ни проронил. Пару раз я поймал его взгляд — не очень-то ласковый… будто я лишний, и меня хотят прогнать, едва появится хоть пустяшный повод. Неужто и правда хочет? Оттого вчера и злился, что бы я ни сказал и ни сделал? Я ощущал себя загнанным кроликом, за спиной которого щёлкает острыми зубами волчья пасть: вправо, влево — пасть повсюду, вот-вот зубы сомкнутся! Мне хотелось заговорить — и покончить разом и с молчаньем, и с призраком дружбы, и с возможностью хотя бы до Черты быть рядом с ним. Открыть сердце и позволить разбить его… Я не решился. Молча плёлся за ним; взял Лили — пальцы как онемели, и я её убрал, побоялся порвать струну; засвистел, но звук застыл на губах… Через час этой пытки я понял, что сейчас расплачусь, пробормотал что-то невнятное насчёт новой песни и сбежал в заросли. Энта я теперь не видел, но зато и он не видел меня, и хорошо, потому что я всё-таки плакал, слёзы медленно выползали из глаз и щипали кожу…

Тут до меня дошло: забрался я далеко. Забежать вперёд и подождать… а если и он меня где-то ждёт? Звать его? Орать на весь лес, как заблудившийся перепуганный ребёнок? Я растерялся и брёл наугад, придумывая, чем объяснить отсутствие обещанной песни, когда всё же встретимся, и вдруг услышал ржание лошадей. И хрупанье. Животинки пасутся. Кони в чаще Лойрена — штука странная! А странное чаще всего опасно… но я шёл туда, на звуки — бесшумно, как ходят звери, и сам не понимая, зачем иду. Три лошади были стреножены в надёжном укрытии из густого кустарника, а двинувшись по следам, я довольно скоро увидел и хозяев. Точнее, спины: люди затаились в кустах у дороги. Один из них сильно размахнулся… а я лежал в траве и молча глядел на дорогу. На Энта. Кричать было уже поздно.

Камень угодил ему в затылок, и он беззвучно упал в пыль. Разбойники, ломая кусты, устремились к нему. Я не шевелился. Что я мог изменить? Трое здоровых парней, да ещё с оружием. Они несколько раз ударили его ногами, потом подняли, завернув руки за спину. Я смотрел на нож у бока моего друга и вспоминал мамины слова: «Самую опасную ярость рождает страх за содеянное». А Энт очень бледный, куда там драться, стоять-то не может, вон как висит в их лапах. И меч у него забрали. И, проклятие, всё время они говорили! Рассказывали, что намерены с ним сделать, когда очнётся… а я не мог придумать ничего, чтобы они заткнулись. Я вообще не мог ничего придумать. Я кусал руки и плакал.

Энт дёрнулся и слабым голосом что-то сказал. Похоже, не очень приятное: тот, с мечом, рванув его за волосы, грязно выругался и огромной лапищей в кожаной перчатке наотмашь хлестнул его по губам.

___

…И мир раскололся и лопнул. Мелодии Чар, что прежде лишь неуловимыми насмешливыми тенями дразнили его, обрели нестерпимую ясность и красоту. Всё стало — Чар, одни Кружева Чар, и пели, пели, а он плыл в них… и сам он мог петь! И его песни плели новые Кружева, или уже были в узорах, или неким образом они создавали друг друга, Кружево Чар и Вил. Вил и его Дар — отныне пробуждённый.

Он струился хрупким звонким ручьём в сияющем водопаде волшебных мелодий. В тяжеловесном и немом мире Сумрака мчались и ржали перепуганные кони, освобождённые от пут, и кричали не менее перепуганные люди, чьё оружие вдруг ожило и попыталось от них удрать, и юноша в белом плаще судорожно стискивал рукоять меча, ещё не вполне владея своим телом и рассудком… и мальчик с палкой вместо стали грациозно и стремительно двигался среди них, демонстрируя, чему успел за пять знаков обучить его Энтис Крис-Тален. Вил танцевал. Его глаза были полузакрыты и странно блестели сквозь ресницы, мечтательно и диковато, как глаза замершего перед прыжком бешеного бира.

Энтис, сверкнув мечом, вошёл в танец, и всё было кончено. Один разбойник упал, второй было кинулся прочь, рухнул на колени и застонал, зажав рукой плечо, из которого хлестала кровь. Третий, белый, как мел, стоял перед юношей навытяжку. А острие меча, казалось, намертво приклеилось к его груди.

— Энт, — тихо и ласково окликнул Вил, — отпусти его. Ну его в трясины, Энт. Убери меч, пожалуйста.

Разбойнику, похоже, лишь страх мешал молить о пощаде. И Вилу было страшно: у Энтиса застыло в мёртвом безразличии лицо, и глаза ледяные, стальные… и Вил вдруг подумал: если Энт шевельнётся, я прыгну на него или прямо на меч, только бы спасти его. Только бы он не стал убийцей.

А путников на дороге прибавилось: пятеро всадников (один оказался женщиной в мужском платье) и запряжённая парой элегантная коляска, в которой восседал пожилой человек в богатых одеждах. Все они, заметил Вил, были отлично вооружены. Энтис на них и не глянул.

— Свет с вами, милорды! — приветствовал старик и вгляделся в лицо Энтиса: — Вам нужна помощь?

Энтис молчал. Вил на миг задержал дыхание, вскинул голову и решительно шагнул к коляске. Это не ложь. В животе застыл холодок. Я просто не хочу, чтобы он так смотрел на Энта сейчас.

— Свет с вами, достойный сьер. Благодарю, но нет. Помощь, — он пренебрежительно покосился на стонущего от боли разбойника, — нужна этим людям.

— Помощь! — фыркнул старший всадник. — Прочная верёвка, вот что им нужно! Целый знак из-за них, мерзавцев, добрые люди боялись нос сунуть в Лойрен! Ну, теперь им славно помогут, это уж точно.

— Задеть Рыцарей? — удивилась девушка. — Совсем рассудка лишились! Но как им удалось ранить вас, милорд? — в вопросе не было иронии, только сочувственный интерес. А Энт молчал, будто и не слышал.

— Камень, — пояснил Вил, пытаясь отвлечь внимание на себя, — из кустов, — и брезгливо поморщился. Мужчины спешились и занялись пленниками. А старик всё-таки глядел на Энта слишком внимательно!

— Я этих людей не знаю, — заговорил он, так и проедая Вила глазами, — они не из наших краёв. Мы их долго пытались изловить, да не вышло. Хитрые, всякий раз удирали… Но напали на вас на моей земле, милорд. И вина на мне, коли так. Должен ли я принести извинения лорду Мейджису Сатселу лично?

Вил в смятении покосился на друга. Энт никогда не стал бы… но что я знаю об Ордене?!Боги!

— Нет, достойный сьер. Мы вас ни в чём не виним, а на лорда Сатсела они не нападали.

Лицо старого сьера заметно прояснилось.

— Могу ли я забрать их с собой, милорд, и судить по своему разумению? Или доставить их в Замок?

Обращался он, как и прежде, к Вилу. И девушка тоже на него глядела. И разбойники встрепенулись и умоляюще на него уставились. Все ждали его слов, а он понятия не имел, что сказать.

— Ордену они не нужны, — тихо произнёс Энтис, опуская руку с мечом. — Забирайте их, сьер Эверлен.

Старик казался нескрываемо довольным: решение юного Рыцаря явно пришлось ему по вкусу. Вил едва сдержал облегчённый вздох. Избавленный от меча разбойник, успевший позеленеть от страха, с коротким всхлипом свалился в обморок; мужчины связали его и сунули в коляску, куда уже запихнули раненых. Энтис склонил голову и вновь застыл в безмолвии, не разжимая пальцев на рукояти.

— Благодарю, милорды, — сказал старик, и Вил не мог не признать: звучало это искренне. — За мой сьерин и за всех, кого вы от них избавили. Они ведь, злодеи, не только грабили, но и жизни отнимали!

— Я благодарю тоже, — горячо вмешалась всадница. — Отец за других говорит, а и сам из-за них едва не ушёл в Мерцание! Прошу, милорд, подойдите. — Вил, недоумевая, приблизился, она наклонилась с седла, опершись рукой о его плечо, и поцеловала в губы. Перчатка из мягкой кожи тронула его щёку.

— Вы будете очень красивым мужчиной, милорд, — серьёзно сообщила она. — Жаль, я вас не дождусь! Приходите к нам: у меня подрастают сёстры, да и мне хочется посмотреть, что из вас выйдет. Нечасто находишь в одном мужчине сочетание красоты, доблести и уменья принимать непрошеные поцелуи!

Она с озорной усмешкой толкнула коня каблуком и умчалась, а старый сьер, ничуть не смущённый выходкой дочери, поманил Вила к себе и извлёк из объёмистой корзины пузатую бутыль синего стекла.

— Атарское трёхлетнее, — отрекомендовал Эверлен, крепко пожал ему руку и вложил в неё бутылку. — Вам оно пригодится, милорд. — Он вновь пристально глянул на Энтиса. — Да будут боги добры к вам! — и коляска в сопровождении всадников укатила. Доблесть, думал Вил. Она сказала это о нём. Доблесть…

— Они приняли меня за Рыцаря.

Энтис неуловимым движением отправил меч в ножны.

— Я бы тоже принял.

— Я не обманывал, — попытался он оправдаться, — я не назывался Рыцарем, а если б они спросили…

Энтис легко коснулся ладонью его губ:

— Да. Не говори. Лучше, чем ты, никто бы не сделал. — Он беспокойно огляделся: — Вил, а где Лили?

Вил нырнул в кусты, извлёк Лили, убрал бутылку в мешок. Они сошли с дороги, отыскали полянку с озером и развели костёр. Энтис сидел, обняв колени руками и устремив взор в огонь; Вил пощипывал струны, лёжа и привычно устроив Лили на груди. Затянувшееся молчание тревожило его, но все слова, приходящие в голову, были утешениями… неловкими, ненужными! Не утешать тут надо, а отвлечь от мыслей — но как, он не знал. И вдруг кое-что вспомнил. И усмехнулся: ну надо же такое позабыть!

Энтис обернулся. Вил подумал, что от такого взгляда сейчас заледенеет, и с запинкой объяснил:

— Сегодня мой день рождения… я и забыл. Забавно.

И сразу всё стало замечательно. Серые глаза наконец-то оттаяли и смотрели на него ясно и тепло.

— Ох, здорово! Поздравляю. А я тоже совсем ход времени потерял. Что теперь — осень? Зима?

— Конец зимы. Вообще-то я никогда даты не путаю. Твой день рожденья через три знака и семь дней. И тебе будет шестнадцать. Много… А очень больно, когда на Посвящении узор выкалывают на коже?

— Вряд ли. Ну, может, чуточку. Больно умирать в огне… как мама. А знаешь, я сегодня заметил, что ты вырос. Мы с тобой почти одного роста. Встань-ка, сравним! — он поднял Вила за руку; тот, смеясь, подчинялся. — Выпрямись… Вот, разница всего в три пальца! Сейчас я не смог бы нести тебя, как тогда.

— Вот беда-то. Придётся в эллин больше не попадать, коли нести некому.

Он опустился в траву, скрестив ноги, и снова принялся играть, Энтис прилёг рядом и улыбался ему, и Вил думал, как чудесно, что мёртвый холод исчез, и вроде бы исчезла стена между ними, и даже боль от неизбежной разлуки притихла на время… пока Энт ещё здесь, а Замок не виден за деревьями. Потом Энтис вытащил из мешка дар Эверлена. Они молча обменивались бутылкой, но молчание было тёплым — как плащ, укрывающий их обоих. В вине Эверлен понимал толк: оно оказалось крепким, сладким и очень вкусным; Вил делал крохотные глотки, чтобы большая часть досталась другу, и с удовольствием смотрел, как щёки Энта розовеют, а глаза весело блестят, будто ничего плохого вовсе и не было…

Энтис вытряс в рот последние капли и уронил бутыль в траву. Вил подобрал и спрятал: в трактире за неё дадут немало, а им деньги нужны, одёжка на зимних дорогах вся обтрепалась… нет, уже не им. Ему одному. Он вздохнул. Никаких денег не жаль, чтобы вернуть те дни, когда расставание казалось далёким-далёким, нереальным… только деньги тут не в силах помочь. Никто и ничто ему не поможет.

— Очень кстати это вино, — промурлыкал Энтис, развлекаясь тем, что длинной (и обгорелой на конце, чему он, похоже, не придавал значения) веточкой трепал волосы Вила, навивал на неё пряди и легонько дёргал. — Настоящий праздник, не хуже, чем дома. — Он рассмеялся: — Нет, лучше, в тысячу раз лучше! С живым огнём, и запахом леса, и с тобой. Жаль только, у меня нет подарка. Если бы ты в деревне сказал…

Вил смущённо тряхнул головой:

— Что за радость в чужих вещах? Не огорчайся. — Он помедлил. — А может, ты мне сыграешь? Любую мелодию, какая сама получится. — На Энта он не смотрел. — Тогда выйдет… совсем твоё. Без чужих рук. Без всего, что пахнет деньгами. Пожалуйста.

Энтис вынул флейту и поднёс к губам. Из хрупкого кусочка дерева лились чистые нежные трели, а Вил лежал, глядя на звёзды, и радовался, что ночь скрывает от друга его лицо. Но даже тень Замка над головой не могла прогнать чувство: он счастлив. Со слезами на глазах, с сильно бьющимся сердцем, он слушал музыку, рождённую для него — единственным в мире человеком, который был ему дорог. А тот, шагнув сегодня прямо в объятия смерти, чудом остался жив, мог поговорить с ним, мог его коснуться. И хотел сделать ему подарок. И играл ему. А что ещё в Сумраке достойно называться счастьем?

Глава 37. Камень-не-Чар

Он со стоном открыл глаза. Диван и одежда залиты изумрудной жидкостью. Бокал валяется на полу: он его смахнул, когда случилось… непонятно что! Он следил за мальчишкой, и всё шло в точности по плану — второму из двух: с торговцем мальчишка не поехал (наверно, не очень-то ему поверил) и пошёл в Лойрен (он усмехнулся) — прямо в руки поджидающей его «дружелюбной» компании. М-да, весьма нежно настроенной компании, уж об этом он позаботился! Проклятье, но что же произошло потом?!

Он с трудом сел, опираясь спиной на подушки. Тело дрожало, словно он много дней не брал в рот пищи. В голове ураган: раскаты грома, перед глазами вспышки молний… Он поднял бокал, наполнил до краёв изумрудным напитком и залпом выпил всё до капли. Многовато для одного раза, но снадобье возвращает ясность сознания — а ему необходимо как можно скорее понять, что вдруг стряслось в этом мире! И, тысяча проклятий, как же не вовремя! Он мрачно взглянул на стол — на флягу, заполненную на треть другим напитком, сочного рубинового цвета, — и в который раз с бессильным гневом подумал: всё равно он не может следить за мальчишкой по-настоящему! Все его таланты, опыт и знания — и снадобье из непостижимо дальних краёв впридачу — не способны открыть ему чувства и мысли одного глупого ребёнка! Он в состоянии лишь узнавать, где мальчишка находится. Но почему именно там, с кем и что делает — всё скрыто во тьме! Грош цена такому «наблюдению»! И сам себе укоризненно возразил: и это немало, и не будь способа выслеживать его хотя бы так — и игра сделалась бы куда сложнее… и опаснее. А посему не стоит гневить Судьбу, выискивая причины для жалоб. Лучше уж вспоминать об удачах.

Но сейчас подобные оптимистичные мысли казались неуместными, просто насмешкой. Столько сил и времени потрачено на подготовку — и в тот самый миг, когда мальчишка начал приходить в себя (а уж обморок даже его убогий метод слежки позволяет уловить!) после «тёплой» встречи с разбойниками, и наблюдать было очень важно, ведь близился один из решающих этапов игры, — именно тут окаянный Камень решил напомнить о себе! Всё Поле словно взбесилось. (Никогда, скептически подумал он, не испытывал желания познакомиться с ощущениями провода во время короткого замыкания). Что же так расшевелило камушек? Он досадливо потёр ноющие виски. Понятно что: очередной жаждущий знаний экспериментатор. Нет, пора всерьёз заняться поисками повода для запрещения таких «экспериментов»! Впрочем, если все, кто находился в Поле, почувствовали то же, что и он, — повод и искать не надо. Вот он, готовенький. Хорошо бы кто-то серьёзно пострадал — для пущей убедительности. Или погиб — ещё лучше (он улыбнулся, представляя агонию одного из врагов). Удачно бы получилось. И справедливо — эдакая компенсация от Судьбы за причуду Камня, спутавшую его планы. Он с сожалением вздохнул: вряд ли Судьба расщедрилась на такой подарок. Но приятно ведь помечтать!

Его взгляд нетерпеливо скользнул по фляге с рубиновым напитком. Нет, пока Поле не успокоится, таль использовать нельзя: того гляди, поймают. Таль. Его лицо потемнело. Это он придумал название, её изобретение — её имя, Таль, Талита… нежные соблазняющие руки и глаза, огромные изумрудные озёра, трясины для его сердца… пока у него ещё было нечто вроде сердца. Он нахмурился и резко тряхнул головой. С сердцем покончено. С воспоминаниями — тоже. Ему стоило сохранить только одно — таль, напиток цвета горных рубинов. И месть. Тебе нравится, что я готовлюсь к мести, Таль? Каким восторгом горели бы твои глаза, и какая неистовая страсть... Ну всё, хватит! Он сжал руку в кулак, забыв о бокале, и вспомнил, лишь когда осколки впились в ладонь. Он раздражённо стряхнул их: чтобы убрать порезы, всё же придётся прикоснуться к Полю, а оно до сих пор волнуется, издаёт тревожные, резкие звуки. Неприятно. «Делай, что пожелаешь, но подумай о последствиях», вновь припомнил он. Мудрые слова… ну не странно ли — Орден, с их массой глупостей, смешных чудачеств и предрассудков, растит своих сыновей, опираясь на такую мудрость. Хотя тот, кто давным-давно основал Орден, — он-то и впрямь был умён! И могуществен. Вот кто обладал подлинным могуществом, реальной властью! Да и ловкости ему было не занимать — не только выдумал столь привлекательную легенду, но ведь заставил целую страну в неё поверить! Алфарин, хм… Ну, ничего. Ещё немного, и тонко рассчитанная игра, шаг за шагом, приведёт его к могуществу Алфарина.

Он поморщился. Помехи! Ненавижу неожиданности. Теперь лишь завтра он сумеет узнать, верно ли сработала ловушка, которую он с таким тщанием готовил, попал ли мальчишка в Джалайн? Нет, тут уж никаких неожиданностей быть не может! И нападение, и Эверлен — всё было рассчитано чуть ли не по минутам. Дичь, конечно, уже в капкане… Но что всё-таки приключилось с Камнем?!

ЧЕНСЕЛИН

Первой вернулась способность иронизировать: он подумал, как смешно, если умирает именно он. Не ученик, воспитанный без Ступеней, а учитель-Луч, и Дитя Боли к тому же. Мысль была достаточно забавной, чтобы рассмеяться. Тут возвратился слух. Оба слуха. Лучше бы это произошло попозже.

Горло болело. Он ещё и кричал перед тем, как потерять сознание? Да я и сейчас закричу, стоит мне на секундочку позабыть о Магистрах, Лучах, гордости и прочей Сумрачной чепухе, почему-то для нас столь важной. Всё-таки он засмеялся — вышло так похоже на тонкий скулящий стон, что он плюнул на боль и расхохотался по-настоящему, до слёз. Ну, впрочем, слёз-то и до того хватало.

Он остановил себя, лишь вспомнив о мальчике: его, бедняжку, и так достаточно сегодня напугали.

— Милорд?

Голос дрожит. Кружево звенит страхом… и, кстати, не за себя. За милорда Магистра. Интересно.

Ещё интереснее — а где они, собственно говоря, находятся? Он ускользнул в Кружева и заставил тело сделать спокойное лицо и открыть глаза. Спасибо Ступеням, такие фокусы ему отлично удавались.

Находились они не там, где загадочное «что-то» швырнуло его в огненный водоворот боли, крика и затем темноты, из которой он, судя по всему, вынырнул не менее часа спустя. Совсем не там.

— Милорд, вы в порядке?

— Вполне. — Он помедлил, свивая из Кружев опору понадёжнее. — Ты тоже очнулся здесь?

Юноша смутился. Похоже, «милорд Магистр» и впрямь смотрелся впечатляюще! Бедный мальчик.

— Нет, в Башне. Я лежал на полу в зале Созвездия, у границы круга. А вы — внутри. У самого Камня. — Ученик нахмурился. — Вам не хочется пить, милорд?

— Позже. Не хитри, Джаэлл. Что было с Камнем?

— Мне показалось, — неуверенно промолвил юноша, — он вас к себе тянул. Но поскольку в глазах у меня всё кружилось и пылало, включая и Камень, то оно и неудивительно.

— Камень пылал?! — Чен перевёл дыхание. Нет. Вопросы о Камне никогда не должны вырываться у него так страстно. И отвлечь мальчика, пока он не успел осознать и задуматься. — Почему же мы дома?

— Я нырнул, — робко, но и с явной гордостью признался ученик. — Там слишком уж было неуютно. А ваш узор прямо светился, даже настраиваться не пришлось. Наверное, у всех Лучей в Башне так?

Трясины. И он пылал… всё сходится. Но, Мерцанье, почему именно сейчас? И при чём тут Джаэлл?

— Рассказывай по порядку. — Чен усмехнулся: — Начиная с момента, когда от меня толку уже не было.

Юноша предпринял безуспешную попытку прикинуться невозмутимым.

— Ну, мы ушли в Кружева и в связке направились к Камню. А едва вы его коснулись, пошло веселье. Я сперва думал, так и должно быть, а потом чувствую, связка рвётся, а в Сумраке вы… — юноша сделал неловкую паузу. — Я еле вышел. Он меня не отпускал. Вспоминать жутко.

— Джаэлл, дорогой. Твоё изложение очень образно, но несколько, я бы сказал, беспредметно. Что ты подразумеваешь под словами «веселье» и «не отпускал»? Ты всё-таки Вэй, а не менестрель в трактире.

Джаэлл, конечно же, обиделся. Шпильки в адрес менестрелей всегда были верным средством задеть его достаточно сильно, чтобы заставить на время позабыть о разнице меж учеником и Лучом.

— Весельем, — с язвительной ноткой уточнил он, — это, разумеется, называть не стоило. Простите, я выразился неверно. Неожиданное и пугающее зрелище в Сумраке и более чем странное в Кружевах. На миг вы полностью исчезли из Чар, но так, словно что-то вас выбросило рывком. А потом ваше Кружево ослепительно вспыхнуло белым, и затем переливалось всеми оттенками пламени и завывало, как ветер в бурю. Пронзительные, дикие звуки. Мне казалось, они хлещут меня, как плети… но и завораживают.

— Вот как? — негромко проронил Ченселин. — Почему?

— Я не знаю. Они были невыносимы, и в то же время прекрасны. Невыносимо прекрасны. — Юноша с усмешкой пожал плечами: — Я же сказал — странно. И страшно, и больно, и восхитительно. Камень, и те звуки, и я сам, — всё слилось в одном узоре, и он ужасал, и он был самой сутью Красоты. — Он вздохнул. — А в Сумраке ты кричал. (Чена даже сейчас развеселило, как легко мальчик, во власти образов Чар, сбивается с почтительного «милорд мой Магистр» на «ты» равного к равному). И рвался к Камню — будто привязан и не можешь дотянуться, а он нужен тебе, как воздух. Но твоё Кружево с той же силой рвалось прочь от него. — Он помедлил. — И со мной было то же. Он звал меня, и я противился, как мог, а сам страстно желал подчиниться. Так желал, что это и пугало. Вырвался и нырнул сюда. Зря? Или нет?

— Нет. Вэй должен верить мелодиям Кружев. — И вдруг, поддаваясь мальчишескому безрассудству, которое в детстве заставляло его дерзить Каэрину, спросил: — Джаэлл, ты хочешь стать Пламенеющим?

— Я? — юноша рассмеялся. — Ну, я ещё не свихнулся. Как Вэй в здравом уме может этого хотеть!

— А могущество Камня? Как там в легенде — «нет силы, что с ним сравнится, и нет предела власти»?

— В легенде, — хмыкнул Джаэлл, — ещё есть насчёт великой боли. Нет уж, спасибо. И, кстати, как «нет предела», если его направлял Творитель? Вот у него и правда власть, а Огонь весь в его руках, бедняга.

— Да, — задумчиво кивнул Чен. — Ну, иди. Тебе надо отдохнуть. Камень — тайна, и полон сюрпризов.

«Весь в его руках». Вот почему так страшит меня Камень. Моя судьба… или твоя, быть может?

ДЖИССИАНА

Она видит сон. Путаный, беспорядочный, странный. Череда ярких картин; и она просыпается, едва ли не с ужасом озираясь и слушая дикое биение сердца, но сон тотчас схватывает её вновь, она падает на подушку, тонет в видениях, уходит, погружается…

в огонь. Не её — но и она могла бы сиять так звонко, так ослепительно! Холодный огонь, пламенный лёд… я знаю суть, это я и не я, я пламенный лёд, я никого не согрею… а вот он — создан, чтобы греть. Но кто, и где, и моё лицо или чужое я вижу в огне, сверху, отовсюду… изнутри, из самого сердца пламени?

Она открывает глаза и лежит, глядя во тьму. Почему это так важно? Почему важно что? Вспомни…

Снова сон. И пламя, пламя. Дом в огне? Или огонь, который сжёг всё во мне, когда я всё потеряла?

Ей снятся два лица, но потом она их не помнит, и неудивительно: они то скрыты от неё в пламени, то сливаются, превращаясь друг в друга, меняясь чертами, цветом глаз и волос. Один — острый, почти болезненный восторг. Другой — нежная, тёплая, глубокая тишина. И оба ждут её. Оба ей опасны.

Джиссиане снится человек с тысячью лиц, и он ей не нравится. Его облик течёт, изменяется, как и у тех двоих, но он другой, совсем другой. И всё-таки — на каждого из них чем-то неуловимо похож. И это ей нравится ещё меньше. И когда она всматривается в него — до боли в глазах, — её не оставляет чувство: одно из тысячи лиц принадлежит ей, Джиссиане. И она почти понимает. Она леденеет от страха. Потом среди танцующих языков огня возникает, кажется, женщина: пышные волосы текут, сплетаясь с огнём в причудливые формы, в диадему, нимб, корону… тонкие черты, нежность и сталь — и жгучий проблеск узнавания — и прекрасная юная женщина тает в океане огня, а она, просыпаясь, плачет от горя.

Она снится сама себе. Ну, вот она и узнала. Только облик у неё изменился, но в снах это происходит то и дело: я она — и вдруг уже «он», и теперь я старше, и стала — стал? — очень красивым. Вокруг меня — фонтан из белоснежных огненных искр. Фейерверк, и он рождён мною, и создаёт меня. И пылающий, слепяще-белоснежный камень во лбу, меж спутанных прядей чёрных (а мои светло-русые, и вправду не выкрасить ли их в чёрный?) волос. Где ж я видела такое: изумрудные камешки в рыжевато-каштановых локонах, я не свожу с них глаз (их щиплет от слёз, зелёные искорки мерцают, расплываются), тонкие — не мои — пальцы нервно теребят пряди, и камешки, блестя, падают, и падают, и катятся по асфальту…

Камень и пламя. Венец из огня. Я протягиваю руки, и кто-то близкий, как часть моей души — нет, он и есть моя душа, — сжимает их, не давая мне упасть, согревая. Что сделает со мной ледяное пламя, если он (кто? почему я не могу его видеть, почему я боюсь его?) отпустит меня и уйдёт? А что меня ждёт, если он всё-таки решит со мною остаться?!

Трава и деревья, и я смотрю на себя чёрными — серыми — чёрными снова глазами. Камень мой сияет. Нас — меня — двое. И один, одна боль, одно сердце, одна багровая тень на тропе. Лесной пожар, мы оба…

Человек с тысячей лиц. Ищет. Страшно даже сейчас, когда все его очи — слепые. Он может прозреть, этот тысячелицый, и случайно (только случайно, ведь не меня он ищет, о, только бы не меня!) увидит — и мне конец. Мне уже никогда от него не уйти. Нигде не укрыться.

Почему он такой холодный, огонь? Не греет, а леденит меня всю — всего? — тело, мысли, сердце. Но прикасаться ко мне не стоит: других моё пламя ещё как обжигает. Может, и тысячелицего оно сожжёт?

А потом сон плавно перетёк в сценку из прошлого, знакомую и — на сей раз — вполне понятную: она болтает с Лэйси о какой-то детской чепухе, ну да, о «близнецах наоборот», о том, как здорово бы найти её, Джиссианы, близняшку-душу, и Лэй, по своему обыкновению, поддразнивает её, а на самом деле не гонит и не вышучивает, а говорит, как со взрослой… будто бы с настоящим, взаправдашним другом. После этого сна она заснуть уже не могла: слишком боялась увидеть его опять. Вот только кто был там ещё, кроме неё и сестры, кто вновь и вновь влезает третьим в этот сон… или сегодня их было двое?

Примечания

1

(Примечание: в имени Лѝли ударение на первом слоге)

Content

Проклятие Звёздного Тигра. Том I

Глава 1. Прелюдия

Глава 2. Рыцарь и менестрель

Глава 3. Замок Эврил, Поле Джалайна

Глава 4. Долг и гордость Лучей Тефриана

Глава 5. Двое в начале пути

Глава 6. Орден и Вэй

Глава 7. Неожиданности в Лойрене

Глава 8. Проверка

Глава 9. Путь Круга

Глава 10. Взгляд в прошлое. Испытание

Глава 11. О сапогах и выборе пути

Глава 12. Легенда о Камне

Глава 13. Путь и воспоминания

Глава 14. След огня

Глава 15. Кумбрейн, край близ Джалайна

Глава 16. Взгляд в прошлое. Торжество

Глава 17. Лето в дикой степи

Глава 18. Ученик

Глава 19. Затишье и сны

Глава 20. Взгляд в прошлое. Веера

Глава 21. Давным-давно, в далёкой галактике

Глава 22. Взгляд в прошлое. Глубина

Глава 23. Открытие в Зарослях

Глава 24. Пряничный домик

Глава 25. О плащах, минелах и Третьей Принцессе

Глава 26. Вершина Тефриана

Глава 27. Война Теней и создание Ордена Света

Глава 28. Взгляд в прошлое. Давние тайны

Глава 29. Аэтис, столица Тефриана

Глава 30. Совет Вершины: день первый

Глава 31. Совет Вершины: финал

Глава 32. Рыцарь Света

Глава 33. Замок Эврил

Глава 34. Соединение с мечом

Глава 35. Ятринский университет. Подкидыш

Глава 36. Лойрен. Возвращение

Глава 37. Камень-не-Чар

Примечания