Проклятие Звёздного Тигра. Том II

Глава 1. Пробуждение

Они шли по лесу и молчали. Обоим было о чём грустить, а тёплая близость пропала куда-то, и оба страстно желали прервать напряжённое молчание, но не решались. И обед не помог: Вил грыз птичье крыло с видом мученика, терпящего ужасные пытки, да и Энтис, обычно не страдавший отсутствием аппетита, жевал через силу и брезгливо морщился, будто утку не поймал, а подобрал недоеденное за стервятником. И недоумевал: на небе ни облачка, а кажется, всё затянуто тучами без единого просвета. А чему удивляться, самый чудесный солнечный день станет унылым и серым, если у Вила такое чужое, холодное лицо. Правда, он наконец-то заговорил, даже начал шутить… но уж лучше бы и не начинал!

Когда вдали показались верхушки стреловидных башен Эврила, истории у Вила пошли откровенно непристойные, и тут Энтис не выдержал: встал посреди дороги и зажмурился, прижав ладони к вискам.

— Ты что? — Вил нерешительно тронул его за плечо: — Устал? Голова болит?

— Мне тяжело, — тихо отозвался Энтис, — когда ты делаешься таким… далёким. Будто и не со мною. Я таких шуток не люблю, ты знаешь, но говоришь. И вовсе тебе сейчас не весело, зачем же ты смеёшься?

— А что, надо поплакать? Это запросто. Тебе как, на весь лес или потихонечку?

Серые глаза широко раскрылись.

— Милорду слова мои не нравятся? Ну так я ж менестрель. Грязь из канавы. И шутки у меня оттуда, и манеры. Ты не огорчайся, тебе недолго терпеть осталось! Вон твой Замок, отсюда видать. Тебе туда, мне назад… к дружкам тех охотничков в гости, отдать, что с тебя взять не успели. А тебе — в ванну с розовым маслом и в шёлковую постельку. Отдыхать от грязи вроде меня.

— А я думал, ты хочешь… Ох, когда ж я поумнею! — Энтис вздохнул. — Я могу дать тебе клятву крови.

Он решительно взялся за рукоять меча. Вил схватил его за руку:

— Погоди. Какая ещё клятва?

— Ты часть моего сердца — навсегда, в Сумраке и Мерцании Изначальном. Если мне и придётся на время пойти в Тень, я вернусь к тебе снова. Ты мне веришь?

Вил опустил глаза.

— Нет.

Он будет молчать, глядя в сторону, или ударит. Лучше второе. Я больше не вынесу его молчания!

Энтис не ударил. Осторожно, едва касаясь, провёл по его щеке кончиком пальца.

— Вил. Тогда я поклянусь на мече.

— Не надо. — Он поморщился и в полном отчаянии пробормотал: — Я всё равно не поверю. Извини.

Через несколько минут тишины он осмелился поднять глаза. Его друг был невыносимо печальным.

— Разве так говорят мужчинам — ты часть моего сердца? Это для девушек. Что ты хотел сказать мне?

— Любят не только девушек, — с грустной улыбкой возразил Энтис. — Друзей тоже.

— Ты Рыцарь, Энт! А я совсем никто!

— Ты мой лучший друг. И значишь для меня очень много. И ты сражался за меня. И я тебя люблю.

— Почему?! — простонал Вил, тщетно пытаясь спрятать от него пылающее лицо.

— Не знаю. Почему мы такие, какие есть? Почему я здесь, с тобой? Почему ты мне не веришь?

Вил передёрнул плечами. Мерцание, как бы сделаться невидимым? И снова научиться ему лгать…

— Я никому не верю, Энт. Никогда. Только маме, а она умерла. Не обижайся. Прости.

— Я не… не обижаюсь. — Энтис судорожно глотнул. — Но ты же знаешь, Рыцари не обманывают.

— Других — нет. Только себя.

Ну вот… И самые добрые боги не помогают идиотам!

— Тебе ведь по правде-то не я, а песни мои нравились. Ты и я — это здорово, это как сказка, но она кончается, Рыцарь. Тебе опасно по дорогам шататься. Я тебя не всякий раз смогу защитить, у меня ж Чар, как у младенца…

Вил замер с открытым ртом. Я всё-таки сказал. Боги, зачем?! Осталась бы у Энта хоть память о нём хорошая — о том, что та девушка назвала «доблестью». А теперь?! Боль? Отвращение?

— Теперь у тебя есть не только Чар, но и наши уроки, — заметил Энтис. — И вчера ты прекрасно сумел меня защитить. И почему ты берёшься судить, кто мне дорог, кто нет? Уж в своих чувствах я разбираюсь.

Его друг ошеломлённо таращился на него, ушам своим не веря, не понимая совершенно ничего.

— Ты не расслышал? Я касался Кружев. Я Чар-Вэй. Тебе ясно?

— Нет, — примиряюще возразил юноша. — Ты просто владеешь Даром. Ну и что? Я давно знаю.

— Давно? — пролепетал бедный Вил, мечтая раствориться в воздухе.

— Дар струится из-под твоих пальцев на струнах минелы, — Энтис казался удивлённым. — И в голосе твоём он всегда. Мог ли я, слушая твои песни так долго, не увидеть Дара?

Вил глядел в землю. Голова кружилась, и ветер был резкий, холодный, а он — лёгкий, как пушинка…

— И что мне делать с тобою?

— Что? — Энтис вдруг рассмеялся: — Ох, Вил! Ну что ты можешь со мной сделать?

— В Замок отправить немедля, — полушутя, полусерьёзно предложил Вил. Смех сразу оборвался.

— Но ты же сам сказал, иначе я бы не стал… За то, что я заметил твой Дар, ты велишь мне уйти?!

— Ох. — Вил сел в траву и устало потёр лицо. — Послушай. Ведь Рыцари вейлинов ненавидят.

— Я не умею ненавидеть, Вил. А ты никакой не вейлин! И Орден не…

— Орден, — перебил Вил, — меня не волнует. Я с тобой говорю. Дар у меня с детства, я без него себя и не помню. Если б нашёлся Магистр, чтоб учить взялся… — он вздохнул. — Только кому я нужен?

— Магистрам ученики всегда нужны, — удивился Энтис. — Я думал, им без учеников нельзя. И они всё время ищут и ловят несчастных вроде тебя… — он покраснел. — Прости. Я не хотел обидеть.

— Да ты не обидел. Ищут и ловят не бездомных нищих. За ученье платить надо. Много. Песенками в трактирах столько не заработать. А без денег не вышло. Я пробовал. Полгода как мама умерла… узнал, что один Магистр учеников набирает. Не простой, а Луч. Его там все любят. Когда сказал, что учиться к нему иду, носились со мной, прямо как с Рыцарем: сплошь заботы да улыбки. На минелу глядели, но молчком. Я уж было решил — это мне от богов… ну, за маму.

Энтис молча слушал, склонив голову и ломая в пальцах сухую веточку.

— Он не рассердился, не смеялся. Даже обедом покормил. Расспрашивал долго, и вроде не для виду, с интересом. О Ступенях немножко рассказал. А потом лицо будто на замок запер, и дверь открывается. Я на коленях хотел просить, чтоб не прогонял, и долг отдать, чем пожелает, и любую работу делать, спать на полу, есть хоть отбросы… но лицо у него слишком плотно затворилось. Разгневается, думаю, и выкинет носом в пыль. Приятный конец приятного разговора… До сих пор гадаю: может, он проверял? Стоило попросить, он бы и оставил? — он криво усмехнулся: — Ну, хоть выгнал, зато не плёткой. И кучу времени на меня потратил. А к другим я и не совался. Не мог снова вот так… из сказки да в лужу.

Вил посвистел. Слова не шли, а вот ноты сплетались удивительно легко.

— Я думал, ты уйдёшь сразу. А то и надаёшь на прощание.

— За что же? — негромко проронил голос из-под золотистой завесы из рассыпанных по лицу волос.

— Ну, вот Дар от тебя таил… — Вил вздохнул. — Не могу я тебя понять! То ни за что злишься, то я тебя обижаю, а ты терпишь, да ещё сам извиняешься. Я давно б рассказал, если б ты не Рыцарем был! Кому охота друга терять? — он слабо улыбнулся: — Где ж я ещё такого друга найду, чтоб клятву крови мне предлагал? А Дар, он у меня от отца.

— Он вейлин у тебя был? — Энтис поднял голову, недоумевающе хмурясь: — Ты говорил — менестрель!

— И у него был Дар. Мне мама рассказала… Вообще она редко о нём говорила. И о себе тоже. Я даже имён их не знаю. Тиин — она сама придумала. Лили Тиин. Красиво, правда? И во всех её песнях имена красивые… — он помолчал. — Навсегда она осталась для меня тайной. Лили — и всё. Но это ж сокращение. Элиана, Лайлис, Флелия… да мало ли имён, из которых Лили выходит.

— Леди Ливиэн, — тихо промолвил Энтис, задумчиво глядя на изломанную веточку. — Грустная сказка.

— А потом я решил: и не надо мне никаких Магистров. Не для меня это. Живи лет двадцать в одном доме, как на привязи, и делай всё по приказу. И думать-то можно только то, что Магистр разрешит. И ведь если и возьмёт, так из милости, а дальше всю жизнь долг отдавай. И слушай, как тебя из грязи по доброте душевной вытащили, а ты, такой неблагодарный, землю под ногами не целуешь.

Энтис кивнул, взволнованно блестя глазами:

— Да, да, правильно! И я бы точно так же решил. Даже сила Чар не стоит достоинства и свободы!

Вил уткнулся лбом в колени. Поверь. Как приятно было бы поверить! Думать: я сделал правильно. И не клясть себя последними словами, что поддался дешёвой гордости и позволил себя прогнать…

— Ты не был бы счастлив, променяв душу на Чар! — Энтис тронул его за плечо: — Ты ведь не жалеешь?

— Не знаю. Неважно. Теперь поздно. Стена разрушилась… я не ожидал. Всё само собой получилось.

— Что получилось? — встревожился Энтис. — Какая стена?

— Это было так сильно. Сияние. Боль. Счастье. — Чёрные глаза, расширенные, неспокойные, глядели на Энтиса, но явно видели не его. — Всадник-из-Бури мне говорил. И молодой Вэй в трактире, он тогда меня угощал, за песни… он с девушкой был. И рассказывал ей о своём Пробуждении. Ну и мне заодно.

— Всадник-из-Бури? — Энтис присвистнул. — Твой Магистр был сам Этаррис Сальвье?

— Ты его знаешь?

— Он же герой. Один из немногих Магистров, кто спасал людей, рискуя собственной жизнью. Жалко. Я всё-таки думал — и среди Магистров есть достойные, добрые люди. Но если он тебя прогнал…

— Не со зла, — заступился Вил, — он сказал, Кружево у меня тонкое и не вынесет Ступеней. Но если бы Дар мой проснулся, он стал бы учить. Ни один Магистр не выгонит того, кто Пробудился в его Поле.

— Почему?

— Потому. Тебе не понять. — Вил вздохнул так, словно у него разрывалось сердце. — Это было… как водопад. Ледяной, огненный, поющий сотнями голосов, сияющий сотнями оттенков… и всё проходит, а ты остаёшься. А тени тех голосов, отблески тех красок, они танцуют где-то на краю зрения, на пределе слуха, дразнят, зовут. Непрестанно. Каждая частичка меня — помнит. И рвётся назад, к тому водопаду. Мне пусто теперь, Энт! А те голоса такие прекрасные, такие сладостные!

— Откуда они в тебе?! Пробуждение… — у Энтиса дрогнул голос. — Почему, Вил, почему?!

Вил смотрел в испуганные серые глаза… озёра из рассветного тумана, чистые, тёплые, глубокие…

— Ты что-то сказал, и он тебя ударил, тогда это и случилось. Я отбросил их от тебя силой Чар, вернул тебе меч, спугнул коней. Потом… не помню. Чар ушла, погасла. Дальше я просто сражался.

— Я говорил, что ты способный ученик, — тихо сказал Энтис. — Ты двигался, как настоящий Рыцарь.

— Спасибо. — Вил хмыкнул, слегка краснея. — Моё Кружево ожило и запело. И я слышу музыку вдали — и не могу приблизиться. Не могу связать звуки в мелодию, понять смысл… и не могу не пытаться.

— И сейчас тоже? — прошептал Энтис, глядя в сторону.

— Всё время. Меня затягивает в Мерцание. Уносит из Сумрака, из тела. И лес, и ты… будто в тумане. Если я не научусь слышать одновременно и Кружево, и звуки Сумрака, я утону там, в переливах Чар. А выучить могут только Магистры. Поэтому после Пробуждения они никого и не прогоняют.

— А тут поблизости есть Магистр?

— Есть. В Джалайне. О нём знаешь что говорят? Самый талантливый вейлин Звезды и самый строгий учитель. Это значит — где другие только нахмурятся, он шкуру сдерёт и солью посыплет… А учить меня он вовсе не обязан, я ж не в его Поле пробудился. Да я бы к нему и не сунулся. Я думал, до Черты тебя провожу и пойду на север. Поищу Магистра подальше от Джалайна.

— Я не вернусь домой, — вопросительно заметил Энтис. — Что тогда?

— Да не знаю же! — в отчаянии вскричал Вил. — Трясины Тьмы, перестань спрашивать, что и почему!

— Но тебе нужно, чтобы я остался? — настойчиво продолжал юноша.

— Мне? Трясины, один я не выдержу и знака… — он сжал кулаки, больно впившись ногтями в ладони. — Ничего мне от тебя не нужно. Ясно? И хватит глупых вопросов. Убирайся хоть сейчас, если хочешь.

Энтис взял его за плечи и посмотрел в глаза. Серые озёра сомкнулись с пылающей тьмой и впитали её, как горячий хлеб впитывает капельки мёда.

— Я не хочу, и я не уйду от тебя. И скорее я дам тебе заснуть на моём мече, чем отпущу к Магистрам на пытки! Самый строгий или самый добрый — это они различают, а Ступени будут у всех, верно?

— Да, — вздохнул Вил, — само собой… Знаешь, мне неплохо жилось и без Ступеней. Но что мне делать теперь? Позволить песням Кружев увести меня? А как же ты?

Вот оно и вырвалось, главное. Умрёт он — и у Энта один путь: в Замок. Доверчивый, и нрав у него не из кротких, и с Лордом Трона не больно ладит… Или он, Вил, ни черта в жизни не понимает, или Энт очень скоро нарвётся на кнут. Нет, нельзя его бросать! Хоть с Чар, а надо выжить. Знать бы ещё, как.

— Вил, — тихонько позвал Энтис, — они хотели меня убить? Тогда зачем… Убили бы сразу.

— А сразу неинтересно. Поймали Рыцаря, да ещё такого красавчика, — надо ж и позабавиться всласть.

— Я у тебя в долгу. — Его голос стал совсем бесцветным. — Но как вернуть, если отдано так много…

— Да ну, оставь. Ты ведь тоже меня спасал. Забудь о долгах.

— Я не могу, — качая головой, прошептал юноша. — А твоё Пробуждение?

— А тут ты и вовсе ни при чём. Не волнуйся. Сам разберусь.

Нет. Не разберусь. Сам я лишь потеряю рассудок от горя и пустоты с прекрасными тенями вдали. Ты можешь наполнить мне Сумрак… не оставляй меня! Не оставляй меня… никогда.

Энтис хмурился, словно в тяжёлой борьбе с собой принимал очень важное, бесповоротное решение. Сжатые губы и локоны, упавшие на лицо, делали его похожим на Шера на картинах — могущественный бог, ещё не ставший богом, Шер перед битвой, исход которой, предсказанный в давние времена, неясен и трагичен… Вил с детства привык к грустным концам баллад, выучился не терзаться сердцем из-за гибели героев, да и те герои в восторг его не приводили: пылкие и порывистые глупцы, вот они какие! Потому и гибли. И доверчивые до идиотизма. Храбрости безрассудной не занимать, а с умом не везло беднягам… Но Шер ему нравился — насмешливый, дерзкий, упрямый король, бросивший вызов Судьбе. Шера он жалел. Такой жестокий, но и смешной конец: наперекор предсказанию победить в неравном бою — и нелепо умереть от руки предателя, даже не грозного врага, а пакостной, злобной, завистливой мелочи! Ещё в эллине Вил заметил удивительное сходство Энта с Шером Вечерней Звездой…

— Вил. Тебе надо увидеть… — Энтис говорил медленно и как-то зябко, — одну вещь… книгу. Пойдём.

— Книга? Куда пойдём, в Замок?! Разве мне можно? Какая книга, Энт? Ты возьмёшь меня за Черту?

Юноша встал и натянуто улыбнулся. У него были тревожные глаза.

— Она не в Замке. Здесь, в Лойрене.

— Книга? В лесу?! Ты спятил?

— Помолчи же! — огрызнулся Энтис и покраснел: — Прости. Ты поймёшь. Надеюсь, я вспомню место. Я был там только раз, давным-давно. Ещё найти бы…

— С твоей-то памятью? — Вил усмехнулся, напуская на себя безразличный вид, и встал тоже. Он шёл, насвистывая птицам, а те подлетали так близко, что задевали перьями его волосы и лицо. Он улыбался их бесстрашию, думая: и он вроде них — лёгкая добыча для хищников, стоит замереть и запеть, но зато он запросто может сорваться с места и улететь. Птички храбро слетаются на его свист — а он, плюнув на привычку осторожничать и не доверять, покорно следует за мальчишкой-Рыцарем с обликом Шера… а иногда Энт до слёз напоминал ему маму. И ведь, кажется, во всём разные: Энт и мама, маленькая, хрупкая, с грустными глазами и тяжёлой русой косой вокруг головы… но с ним, как и с нею, почему-то он чувствовал себя не ребёнком, а сильным мужчиной, обязанным беречь и защищать свою семью. Маму он не уберёг от смерти — и так себя и не простил. А всё-таки жил дальше… но жизни его придёт конец, если он не сумеет уберечь и Энта Крис-Талена. А он даже не знает, от чего его надо беречь!

Идти было всё тяжелее: каждый шаг и вздох вызывал колющую боль в боку, и голова кружилась и болела, непрерывно, невыносимо… Энтис стискивал зубы так, что ныли челюсти. Всего только трое — и он позволил им оказаться сильнее! Звёзды сияли где-то далеко, и их холодный свет не грел его душу. Лойрен больше не был ему другом: забыл его, предал! Он шёл по лесу без тени тревоги, как шёл бы по Замку, и вдруг очнулся в руках тех троих. Резкая боль, туман в глазах, поток грязных слов… а когда он спросил, почему, — его ударили. А он ничем их не задел, и он был ранен… Со смехом. Все они смеялись.

Он тщетно пытался не думать, что бы с ним сделали, не будь Вила. Что сделали бы с обоими, не будь у Вила Чар… Картины, одна отвратительнее другой, лезли в голову. Ещё повезло, легко отделался. Дева Давиат, я рассудка лишился?! Повезло?! Это не моя мысль. Рыцарь не может рассуждать так! Это Вил говорил: легко отделались, а могло быть куда хуже! Куда уж хуже…

Зрение застилали ломаные тени, росчерки молний, гроздья цветных искр. Он брёл вслепую, следуя за голосом Вила; затем его вели за руку, как ребёнка… он лежал, и звёзды расплывались в глазах.

— А всё твоя проклятая гордость! — смутно слышал он. — Снова шёл и молчал! Рыцарь! Да ты лжёшь мне всегда! У тебя нет сердца! Что мне делать, если ты заболеешь сейчас, когда ты так нужен мне?!

И сон не защищал от шёпота, полного горечи и гнева… Он открыл глаза: бледные звёзды, бледное предрассветное небо. «Ты лжёшь всегда, у тебя нет сердца». Слова хлестали; казалось, на нём остаются кровавые рубцы, как на спине Вила от кнута. Он не в силах был различить, болит тело или душа: со всего содрали кожу, всё стало сплошной раной, и он сыпал и сыпал на неё соль, и не мог остановиться, не мог прекратить терзать себя. Не стоило его спасать, пусть бы те трое сделали с ним всё, что хотели… Они несколько раз ударили его вначале, так Вил сказал, а он помнит лишь стиснувшие его грубые пальцы и пощёчину. Маловато для Сна меча! Зачем Вил вмешался? Были бы ещё удары… и не только. О чём они говорили так мерзко, и Вил намекал… и понял он сам, когда их руки жадно касались, и лица, предвкушающие, голодные… и он испугался. И страх его будто заморозил: он и не пробовал сражаться! Рыцарь, с детства постигавший искусство боя, висел в руках врагов, как тряпичная кукла, едва не рыдая от страха и унижения! А может, дальше он и стал бы со слезами молить о пощаде?

«Он прав: ты лгал всегда. Вот она, твоя храбрость! Предал Орден, имя и меч отца… и друга. Он спас тебя, а чем ты намерен его отблагодарить — своим телом на лезвии меча? Сбежишь из жизни, бросив его наедине с пыткой, в которую твой страх обратил его жизнь? Боишься цены, которую должен заплатить? Он прыгнул к тебе из безопасного укрытия, не думая о цене! Тут нет слишком высокой платы — всё, что ни дашь, будут лишь крохотные горстки земли в бездонную пропасть твоей вины и его жертвы!»

— Энтис.

Тёплая, как летний ветерок, рука осторожно сжала его плечо.

— Только не перебивай, ладно? По шее мне можешь дать потом, когда замолчу. Я не подслушивал, я думал, это сон… Энт, ты ж ни в чём не виноват. Он такой здоровый камень швыранул, ты жив-то чудом остался! Ты же человек, Энт. Сам говорил: Рыцари — люди. У них тела не из стали, их можно поранить, убить… Те парни и старше тебя, и больше намного. Ну, пусть и сильнее. Так всё равно ведь в открытую не напали! Ты упал, а уж тогда осмелели и выползли. Всей доблести и хватило — сапогами тебя лупить, пока не очнулся. Они не победили, Энт. Мы их победили. А они грязно сыграли, да только не помогло.

Дева Давиат! Он спрятал в траве пылающее от стыда лицо. Ему хотелось превратиться в букашку и опрометью умчаться в эту траву. Ему хотелось умереть. Такое он говорил себе вслух — и Вил слушал!

— Ты б не о них, а обо мне лучше подумал, Энт. Опять ведь молчал! И вдруг за меня уцепился, два шага прошёл и упал. И лежишь, как мёртвый. На затылке шишка с кулак, всюду кровь… я кучу волос тебе выдрал, пока промывал. Рубаху с тебя снял, так чуть сам в обморок не свалился. А ты шёл! И ещё выдумал глупости! — Вил сердито фыркнул. — Жертвы, долги… Это я-то жертву принёс? Смех!

— Но ты это сделал, — прошептал Энтис в траву.

— Что я сделал? Я лежал в кустах и дышать боялся. А потом — Дар проснулся, и я сам не заметил, как прыгнул. Какие, в трясины, жертвы?!

— Твой Дар… — Энтис поднялся на колени, пересилив стыд. — Всё из-за меня. Я должен был драться. Я справился бы один, если бы попробовал. А я… словно стал совсем слабым… от страха. — Каждое слово обжигало рот. Он заставил себя смотреть на друга и не отводить глаз. — Вина уходит с искуплением, но когда её так много… — он горестно вздохнул. — Я просто не знаю, какая тут нужна плата. Но я готов.

— Готов к чему? — Вил озадаченно нахмурился. — Плата? За то, что шёл? Да тебе же больно было, не мне! И без сознания ты лежал, весь в синяках и с разбитой головой! И ещё, по-моему, два ребра у тебя сломаны… А из гордости плюнуть на боль и идти — оно ведь когда глупо, а когда и наоборот. Прятать боль, улыбаться, если хочется плакать… это вроде одежды. Чтоб защищать от колючек, холода, грязи. Мама говорила: у людей хрупкие сердца, не оденешь в броню — будут разбиваться, как стекло. Поэтому надо носить маску — пусть думают, будто она и есть твоё настоящее лицо. Тогда если ударят, по маске и попадут, а тебя не поранят. Тоже чуточку обман, но без него нельзя. Как без одежды.

Он смущённо покусал губы.

— Когда ты упал, я сказал… много чего. Извини. Просто я здорово испугался. Ты не дышишь, голова в крови… — он отвёл глаза. — Я разозлился. Друг, а тут ему больно, и мне ни словечка! Ну и наболтал с перепугу да со злости. Энт, но я понимаю! Я бы сам ещё и песенки пел весёлые. Или шутки шутил, как вчера. — Он тронул Энтиса за руку: — Или я чушь несу, а ты не знаешь, как рот мне заткнуть, чтоб не обидеть? Ты тогда прости, никаких обид… — он совсем смешался и сильно дёрнул прядь волос, которую крутил в пальцах. Ну что он за бестолочь. Вот подслушать — это да, это сумел! Но услышал ли?

— Вовсе не чушь, — грустно возразил Энтис. — Но нет, ты не понимаешь. Молчание — не ложь. Ты не спрашивал, как я себя чувствую, я и не говорил. И я шёл не из гордости, у меня есть причина спешить.

— Прости, — пробормотал Вил, — я не хотел сказать, что ты лжёшь… Я совсем не то имел в виду!

Он с несчастным видом замолчал. Боги, и подобрал же слова! Жалкие, нелепые… оскорбительные. Обвинить Рыцаря во лжи! Энт умеет быть мягким и щедрым, но этого наверняка не простит!

— Нет, — тихо сказал Энтис. — Выходит, я и правда лгал. Я хотел, чтобы ты считал меня смелым. А вёл себя, как трус. Не Рыцарь. — Его лицо казалось каменным. — И втянул тебя в такую беду. Ты просто меня жалеешь, вот и не упрекаешь. Но мы же оба знаем: в твоём Пробуждении виноват я. И я не заслуживаю жалости. Дома я пошёл бы в эллин. Вил, я могу заплатить очень много, любую цену, только скажи!

Вил закрыл рот. Интересно, он и выглядит полнейшим идиотом, каковым себя ощущает? А может, его связь с Сумраком уже оборвалась, и самые простые человеческие слова он разучился понимать?

— Эллин, — медленно произнёс он. — Ах вот чем у вас платят долги. И ты хочешь так платить… за моё Пробуждение? Любую цену?

Энтис кивнул, глядя в траву, и замер, будто ждал удара: на коленях, весь сжавшись и опустив плечи.

— Энт! — у Вила вырвался нервный смешок. — Трясины… Пробуждение не беда, Энт. Это мечта. Чудо. Я бился об эту проклятую стену снова и снова. Я думал, что сойду с ума. Ты не знаешь, чем были для меня мелодии Чар! Есть — и нет. Совсем рядом — и не дотянуться, как до звёзд! — он осёкся: он почти кричал. — Я всё перепробовал. Голодал, ночевал в Диких Топях в Дафрейле, шёл, пока не падал. Через Рейнерово Ущелье прыгал. Туда — вышло, а Лили-то на той стороне. А второй раз чуть не грохнулся. И два ногтя сорвал. Висел там, а в голове одно: вдруг играть теперь не смогу? А как вылез, набрал неситы и к руке тряпочкой примотал… боль тоже стены ломает.

У Энтиса, хорошо знакомого с едкой неситой, вырвался судорожный вздох. Вил слабо улыбнулся:

— Зато рука зажила. Потом с чего-то решил, что если напиться всерьёз, стену вроде как размоет. Нашёл одну дыру, где и ребёнку бы налили, и пил всякую дрянь, пока деньги не вышли, а там в драку ввязался. Думал, сломают мне проклятую стену вместе с рёбрами или убьют, и хорошо, коли убьют, и шло бы всё в трясины. Девчонка, служанка, разогнала всех от меня палкой, вытащила во двор и голову мне держала, пока меня наизнанку выворачивало, а потом той же палкой отлупила и прогнала. Через знак я там пел, пока не охрип, а она меня так и не узнала. Я первый раз после маминой смерти плакал… Знаешь, почему я в ущелье рук не разжал? Всадник-из-Бури поговорил со мной перед тем, как дверь распахнуть, а то разжал бы. Не было никого, кто мог меня удержать. Не было будущего. Одна грязь. И тени Кружев, словно в насмешку: вот мы, рядышком, а не поймаешь! Я понял, что начинаю ненавидеть отца, и стал думать только о маме. Лицо, голос, наши разговоры… в трясины «сейчас» — главное, я был её сыном… Я терял сознание на ходу: не видел, куда иду, слов своих не слышал, не помнил потом ничего. Меня и в Тень занесло во сне. И во сне стал играть, а очнулся, когда меня схватили и повели к столбам.

— Почему же ты им не объяснил? — прошептал Энтис, морщась, как от боли. — Почему?!

— А зачем? Не поверили бы или посмеялись, а всё равно бы высекли. Знаешь, как ты смотрел? Ты думал, я спятил, когда согласился на вторые десять ударов. Я знаю, думал. Я видел твои глаза.

— Я думал… — у Энтиса перехватило дыхание, — что ты очень смелый.

— И сумасшедший. — Вил усмехнулся: — Смелый? Ох, Энт, совсем наоборот. Они убили бы Лили, а я и с нею-то жил с трудом, а без неё только до речки бы и дошёл. Чем я рисковал? — он коротко рассмеялся. — Ты подарил мне жизнь, а потом и Чар. Жертва! Энт, послушай. — Он схватил друга за плечи и крепко сжал. — Если б ты не испугался ни на секундочку — был бы, во-первых, полным идиотом, а во-вторых, трупом. Они ж сами тебя боялись! У того, с ножом, руки тряслись. Ты бы рванулся, я в кустах зашуршал — и нож был бы в тебе. У них глаза были дикие. Выпили лишку или дрёмы нажевались, вот и напали. Таких надо бояться! Это не трусость. Не позор. Позор — это если бы спятивший придурок зарезал тебя в двух шагах от дома из-за тупой храбрости! Понимаешь? Мерцанье, хоть теперь-то ты понимаешь?!

…Энт уткнулся лицом в мою куртку. Получилось, что я его вроде обнимаю. Мама меня обнимала, и делалось хорошо, даже если всё было очень-очень плохо… Я осторожно коснулся его волос. Странное чувство: будто всё правильно, и не кого-то чужого я пробую приласкать, а родного, совсем как мама.

— Та крохотная капелька страха не стоит такой бури, Энт. Знаешь, мама говорила: трус свои страхи бережёт, растит и поливает, как цветы, и бежит, куда они погонят. Каждый когда-то встречает свой страх. Трус поддаётся ему. А смелый борется. Но всякого можно чем-то напугать.

— Рыцаря?! — с отчаянной ноткой воскликнул Энт из куртки. И, кажется, всё-таки всхлипнул.

— Да кого угодно. — Его волосы были мягкие, как шёлк. — Ты самый настоящий Рыцарь. Ты умеешь быть честным. Можешь сказать: я виноват. Признаться в чём-то неприятном. Даже наказание просить. И вообще ты говоришь, что думаешь. Трус этого не делает, Энт. У тебя смелости на десятерых хватит.

Белокурая голова под моей рукой протестующе дёрнулась. Но от куртки не поднялась.

— Ты позволил бы им убить меня? — глухо проговорил он. — Просто смотрел бы?

— Они бы сразу не убили. Я дождался бы, пока он уберёт нож… он бы убрал, с ножом-то неудобно…

Видение того, что именно тому мерзавцу было бы неудобно проделывать с моим другом с ножом в руке, хлестнуло меня молнией по глазам, и вновь Кружево запело… грозно… закричало… Нет! Не сейчас!

— Вил, я не смог бы жить… после. Ты умер бы совсем напрасно. Нас обоих спас только твой Дар, да?

— Я видел смерть, Энт. — Я глотнул. В горле было сухо. — Твою. Так близко. Пустую, бессмысленную. Я-то умер бы, сражаясь за друга. А ты — просто так. Энт, я не знаю смерти страшнее, чем просто так. Вот страх-то и разрушил ту стену. Вот мы и живы. Не Дар, а страх мой нас спас.

Он отстранился и долго высматривал что-то во мне, хмуря брови. А я почему-то начинал злиться.

— Но, Вил, остаётся твоё Пробуждение. И мой долг.

— Ты оглох? Или не слушал? Я мечтал о Пробуждении. И никаких долгов. И хватит об этом!

— У тебя нет учителя, — тихо напомнил он.

— Ну и радуйся. Сам же говорил, лучше мне умереть, чем найти учителя-Магистра!

Энт вздрогнул. Я, как назло, тут же припомнил: здоровенная лапища с маху бьёт его по лицу, и его голова бессильно дёргается от удара. Боги, ну почему мне так трудно быть человеком всё время?!

— Я и без Магистров обойдусь. Ведь самые первые вейлины как-то обходились. Значит, и я смогу.

— Мы же о них ничего не знаем! Чем они кончили? И какова была цена?

Ну точнёхонько мои мысли! Он понял мою усмешку по-своему и заволновался:

— Я не просто так расспрашивал, ты увидишь! А долг… он всё-таки есть. Ты мне вернул больше, чем жизнь. — Он внимательно смотрел мне в глаза. — Желание жить. Смысл… наверное, даже радость. Нечто подобное может отнять у тебя Пробуждение, верно ли я понял?

Я облизнул губы. Как крепко держит его взгляд… не вырвешься, ничего не утаишь…

— Вроде того. Жизнь в Сумраке теряет цену, если тебя непрестанно дразнят тени Мерцания. Будешь ловить их, вслушиваться… перестанешь по-настоящему жить, если не наступит Исход. А после Исхода люди ощущают обе грани Сущего вместе, и песни Кружев не мешают им радоваться звукам Сумрака.

Я помедлил.

— Я научусь. Ты за меня не бойся. А насчёт жертв и обмана — этого не было, Энт. Значит, нет причин для наказаний и искуплений. Ты можешь просто поверить мне и забыть о всяких дурацких долгах?

— Нет, — очень серьёзно сказал он, — я запомню. Но решаешь ты, не я. Тут больше говорить не о чем.

Мне бы твою уверенность! По-моему, разговору тут осталось не на час и не на день. Ты-то, может, меня и понял, но вот я… Ну да ладно. Как в той маминой поговорке: считай, гроза стороной прошла, а мы дождичком отделались, да и тот под крышей пересидели, только ноги чуток намочили…

Я встал и посоветовал ему устроиться в теньке и наверстать упущенное ночью — выспаться толком. А я, наконец, займусь завтраком… нет, уже обедом! И неудивительно, коли полдня на болтовню ушло, хотя кто-то, помнится, так спешил неведомо куда, что до обморока себя довёл, и всю ночь убеждал сам себя в разных глупостях, а вот если бы сперва думал, а уж после спешил… Под это занудное ворчливое бормотание он и впрямь быстренько заснул (чего я и добивался), а я отправился на поиски обеда.

Я чистил рыбу и размышлял. Тут было над чем поразмыслить. Бессвязный шёпот о лжи и бледное застывшее лицо, шёлк волос на пальцах, эллин и долг… Он и я — как всё получилось странно! Орден, снова и снова Орден — и Энт, его дитя. Совсем рядом, дразня, тревожа и завлекая, струились волшебные мелодии тысячецветного Кружева Чар. Я старался не слушать, потом попытался насвистать подобие ускользающего напева, а когда ничего не вышло, лёг в траву и долго-долго тихонько лежал, глядя на спящего Энта и ожидая… чего-то. И сам не понимал, чего жду… и почему я плачу, тоже не понимал.

Глава 2. Четвёртый менестрель

Примечание: в имени «Неверѝн» ударение на последнем слоге.

Вообще же в Тефриане нет единого правила для ударений

Сперва возник туманный, полупрозрачный силуэт; затем уплотнился, превращаясь в рыжеволосого юношу лет семнадцати — совсем обычного юношу, если не считать слишком яркого блеска в глазах. «Горящий взор Чар. Если бы я вёл его по Ступеням, он был бы уже близок к Пятой. Уже почти вейлин».

— Неплохо, — отметил Чен. — Нырнул на мою мелодию? Вот только торопишься: целых два вздоха мерцал. Перед нырком надо сосредоточиться. До полной тишины. Или растаешь.

— Чен… ах, милорд, — юноша виновато тряхнул головой. — Я из Трёх Озёр, и там… Ты должен…

— Отдышись, — невозмутимо посоветовал Ченселин, — и не терзай мой слух незаконченными фразами.

— Пробуждение на грани. — Карие глаза Джаэлла на миг стали золотыми. — Нырни туда, мой Магистр.

— Я слышу, — удивлённо возразил Чен. — К чему спешить? Ему ещё два дня, какая же это «грань»?

— Ты ничего не понимаешь! — взорвался юноша. И жарко покраснел: — О, я не хотел… Прости.

— Прощаю. — Чен нахмурился. — Джаэлл, говори же толком! Хватит мямлить. Его вынуждают?

Юный Чар-Вэй сжал кулаки. Лицо у него сделалось злым и отчаянным.

— Его того гляди забьют до смерти. Или он Проснётся — и представь, что будет! Ты прислушайся!

Ченселин мгновенно превратился из молодого человека, отдыхающего в саду, в «Магистра-и-Луча»: ледяной, надменный, пронизанный могуществом и властью. Ученик сглотнул и отступил на шаг.

— Значит, вор? — негромко спросил Чен, сощуриваясь. — Или того хуже?

— Менестрель, — с нескрываемой горечью бросил Джаэлл. — Этого вполне достаточно!

— Не будь несправедливым. Ты не был невинной овечкой. — Он в задумчивости поднял руку, ловя луч солнца на рубин в изящном золотом кольце. — Как правило, этого всё-таки недостаточно. Ладно. Идём.

Рука с блистающим рубином легла юноше на плечо, и через миг в саду никого не было. Мальчик лет двенадцати, стоя у кухонного окна, окликнул второго, постарше, нарезающего овощи за огромным столом:

— Кит, милорд нырнул. И в гневе. Джаэлл ему что-то неприятное сказал. Ух, глаза прямо сверкали!

— У кого из них сверкали глаза? — уточнил Кит, не отрываясь от своего занятия.

— Да у обоих. Может, он про милорда какую-то гадость услышал? Ой, а вдруг он принёс ему Вызов?!

— А вдруг, — неодобрительно отозвался старший мальчик, — ты заткнёшься и сделаешь что-то нужное? Чем глазеть, куда не надо, лучше пол бы подмёл. Или книжку почитал, а то вон мне помог с овощами… — и с видом человека опытного и всезнающего наставительно заявил: — Про нашего милорда в Таднире сроду плохо не скажут, Орис. А вызвать его никто не посмеет. Он же в Звезде самый сильный.

— Ну-у, — недоверчиво протянул Орис, — уж и самый? А Всадник-из-Бури? Или Двирт? А Верховный?

Кит бросил нож и поймал товарища за руку — крепко, тот даже ойкнул и поморщился.

— Слушай, — негромко сказал он, глядя ему в глаза, — зря я это сболтнул. Все Лучи друг друга стоят. А за трёп, кто кого сильнее, может так влететь, мало не покажется. А хуже того, что влетит-то не нам.

— Но… — мальчик прикусил губу. — Он же Луч, Кит.

— Младший. И учит без Ступеней. — Кит понизил голос: — И, говорят, Верховный бы с ним не дружил — всё было б по-другому. Уж нас-то тут точно бы не было. Если Магистров много, а он один… Дошло?

— Да, — тихонько сказал Орис и взял веник. — А всё-таки он лучше всех, Кит. Я бы умер за него. А ты?

— Ну спросил, — удивлённо откликнулся Кит, вновь принимаясь за овощи. — Да хоть сейчас.

___

Он шёл по деревне, кутаясь в обрывки теней, плащ из пылинок и солнечных лучей, споткнувшихся о твёрдость предметов Сумрака. «Я здесь, но вы не узнаете, если я не откроюсь. Есть я, нет — совсем неважно для вас, я тень, просто тень, к чему пристально вглядываться в тени?» О, он отлично умел укрываться от взоров в тенях! Все Дети Боли Каэрина умели это — а он был лучшим. Учитель звал его «блистательным» в тот день, последний день его ученичества… а вскоре назвал предателем. Подобных оскорблений не наносят тому, с кем захотят искать примирения… «Я помню каждое твоё слово, я стал именно тем, чем ты желал меня видеть, я делаю реальными твои мечты — и ты до сих пор полагаешь, что я тебя предал? Да, у тебя всегда был особый талант превращать в поражения свои победы!»

Мальчишке было с виду лет тринадцать, и выглядел он жалко: маленький, тощий, на фоне румяных широкоплечих селян он казался просто больным. Ну, скептически отметил Чен, побои ещё никому не добавляли здоровья… Что мальчик натворил, оставалось неясным, но наказывали его, как вора: руки связаны и вздёрнуты кверху верёвкой, перекинутой через яблоневую ветвь, а дюжий парень хлестал его кнутом. Судя по числу багровых отметин на худой спине под остатками рубахи, началось веселье давно; и прекращать его пока не собирались. Мальчик упал на колени и вскрикнул: верёвка натянулась, причиняя не меньше боли, чем кнут. Его мучитель радостно засмеялся. Впрочем, смеялись многие.

— Ну, — скомандовал парень, — давай, пой! Хочешь встать, верно? Спой, птичка!

Чуть слышно, путая мотив (Чен решил — из-за срывающегося от боли голоса), он запел известную шуточную песенку. Парень с ухмылкой кивнул. Мальчик неловко поднялся, кнут взлетел, обвил плечи, дёрнул; он упал снова. Этой песни Чен не узнал: слова потонули в сдавленных рыданиях. В смеющейся толпе мелькнуло белое, яростное, ненавидящее лицо Джаэлла. Чен вздохнул и вышел из теней.

Люди затихли и насторожились (его всегда это огорчало, теперь же — доставило странную недобрую радость). Он медленно вытянул руку, и верёвка скользнула в траву и с дерева, и с запястий менестреля. Мальчик поднял голову и взглянул ему в глаза. «Чар. Так близко. Джаэлл позвал вовремя — ещё немного, пара ударов, и…» Неожиданно его охватил неистовый, почти дикий гнев. Эти невежественные, слепые… Чар-Вэй на грани Пробуждения — и шёл к нему! — и они посмели?!

Джаэлл жёстко усмехнулся — конечно, он понял. Как ни странно, парень, проявлявший такое усердие в работе с кнутом, тоже почуял неладное: тревожно огляделся и попытался тихонько убраться в толпу.

— Стой, — негромко приказал Чен. Парень дёрнулся и застыл, уставясь в землю. — Я жду объяснений. — Он скрестил руки на груди. Рубин ослепительно сверкнул на солнце. — Если это наказание — в чём вина? Или я имел счастье наблюдать новый вид развлечений за счёт менестреля? Способ повеселиться?

— Так он, вэй’Ченселин, в сарайку влез, чтоб воровать, а я и поймал. Они ж все воры, менестрели-то!

— Неправда!

Мальчик закусил губу, глядя на Луча растерянно: словно сам от себя подобной смелости не ожидал.

— Неправда что? — прохладно осведомился Чен. — Что все менестрели воры, или что сие наименование лично тобою заслужено?

— Я только взял грушу с земли, милорд. Ведь это можно. Я не рвал. Она сама упала.

— Сама, — насмешливо пробурчал кто-то из крестьян. — Ясно, упадёт, коли пнуть дерево хорошенько!

Лицо менестреля вспыхнуло; покрытые синяками тонкие руки отчаянно сжались. Глаз он не отвёл.

— Дерева я не касался, милорд. И там были ещё груши, на земле. Я всего одну взял. Мне было так…

Он вдруг замолчал и склонил лицо, явно демонстрируя страх человека, сказавшего лишнее.

— «Так» что? — резко спросил Ченселин. Шагнув к нему, приподнял его подбородок: — Ну?

Мальчик смотрел с абсолютной безнадёжностью. В синих глазах блестели слёзы.

— Жарко, и всё кружилось… Я никогда не болел! — он отвёл взгляд, похоже, стыдясь этой вспышки. — Я думал, у меня… Значит, нет, если я мог заболеть. Но я не вор. Правда.

— Ух ты! — не утерпев, взвился парень. — А в сарайке кто был?! Гляжу в окно, а он и вылазит, тишком да с оглядкой! Не вор, слыхали?! Врёт и не заикнётся, дрянь бесстыжая! Зачем в сарайку забрался, а?!

Мальчик едва заметно подался к Лучу — будто посреди общей враждебности просил у него защиты.

— Дождь ведь до рассвета. А кто меня ночью в дом бы пустил?

— Я б тебя и днём не пустил сроду! — заверил парень. — Не верьте вы ему, милорд. Врать-то складно все они горазды. Вы на него гляньте, честная жизнь не по нём, сразу видать. Менестрель, одно слово!

Джаэлл, стоявший за его спиной, опасно сощурился. Чен отметил: напомнить ученику, что Звезда не одобряет использование Чар для сведения счетов с не-Вэй. Или не напоминать?

— Ты полагаешь, — вкрадчиво промолвил он, в упор глядя на парня, — без твоих указаний Луч Звезды неспособен определить, верить кому-либо или не верить?

— Ох, милорд, что вы! Да я ж вовсе не то хотел… я и не думал!..

— Не сомневаюсь, — сухо заверил Ченселин. — А жаль. Думать, знаешь ли, занятие весьма полезное. Сделай одолжение, подумай вот о чём: ты видел, как он вышел из сарая и поднял грушу с земли.

Парень радостно закивал: наконец-то грозный Луч оставил его в покое и занялся менестрелем!

— А когда и что он украл? Будь добр, разъясни.

— Ну… — у парня растерянно забегали глаза. — Нет, он же не успел… так хотел же, милорд, он ведь…

— Менестрель, — кивнул Ченселин. — А ты, очевидно, Вэй, если умеешь узнавать намерения.

Его собеседник неловко переступил с ноги на ногу.

— Так, милорд… коли все они воры, а тут он и лезет тишком из сарайки… так, ясное дело, я и решил…

— Это не ясное дело!

Даже Джаэлл поёжился.

— Ты «решил» до полусмерти избить человека за ночь в твоём сарае, и «все они воры» — единственное оправдание?! Чудесный повод для порки! — теперь уже многие покраснели и прятали глаза, не смея взглянуть ни на Луча, ни друг на друга. — Всех, разумеется, ты не знаешь. Знаешь ты слухи — а они редко бывают правдивы.

Он положил руку мальчику на плечо. «Вэй должен рассчитывать лишь на себя». Но он и не просит помощи. И тратит последние силы, чтобы не упасть в обморок на глазах у этих людей. Гордый. И терпеливый. Вот из таких и выходят Вэй.

— Для определения намерений у вас есть Неверин Тэнли. Насколько я знаю, он никуда не отлучался. Что помешало, — он в упор смотрел на несчастного парня, — спросить его, прежде чем хвататься за кнут?

Тот подавленно молчал: по всему выходило, что он здорово влип, и дёшево ему не отделаться.

— Ни вины, ни дурных намерений я не заметил, — подвёл итог Магистр. — Джаэлл!

«Взгляду Звезды» я его выучил, удовлетворённо отметил Чен: миг назад ничем не выделялся среди крестьян, а сейчас — выглядит едва ли не принцем. Никто бы не поверил, что надменный юный Вэй пять лет назад тоже был запуганным, всеми презираемым менестрелем, а восемнадцатилетний Луч встретил первого своего ученика в кладовой трактира — с частью её содержимого в карманах.

Юноша опустил ресницы: наверняка угадал, в каком направлении устремились мысли Учителя. Чен едва заметно усмехнулся — Джаэлл всегда отличался проницательностью. «Я поступил правильно, когда вместо наказания взял тебя в ученики, мой милый. Ты так не думал, судя по трём попыткам сбежать. А спустя полгода смеялся над собой за те попытки и даже в глубинах сердца не рвался прочь. Чар-Вэй, не знавший Ступеней Боли… благодарность твоя или ненависть ожидает меня в конце?»

— Я зайду к Неверину, Джаэлл. А ты займись… — он неприязненно глянул на съёжившегося парня. — Ложное обвинение. Пытка — иначе назвать не могу. И, разумеется, нарушение закона о Суде Звезды.

Бедный парень издал сдавленный стон. И не просто вейлин, а Луч! Он уж точно жалеть не станет…

— Двадцать стелов. Половина — с тех, кто стоял тут, потешаясь над чужой болью. Ещё… — Чен кивнул на кнут, — также двадцать. Можешь воспроизвести ту прелестную обстановку. Принесёт ли это пользу, я не уверен, но это справедливо. И, Джаэлл, — он понизил голос: — не перестарайся, мой дорогой.

Глаза юноши ярко блеснули. На миг Чен посочувствовал жертве, отданной во власть Джаэлла Рени.

— Я не шучу. — Он говорил совсем тихо — никто не слышал его, кроме Джаэлла. — Вэй хранят закон, а не используют. Посмеешь отыгрываться за старые обиды — будешь вторым за ним. Прямо здесь. Ясно?

Юноша слегка побледнел. Хищная предвкушающая улыбка исчезла.

— Да, милорд. Я понимаю, милорд.

— Чудесно. — Чен вновь взял менестреля за подбородок и пристально заглянул в глаза. Горечь и страх, ещё бы… и всё. Последний штрих, который был ему необходим: мальчика унизили, с ним обошлись несправедливо и жестоко, но он не радовался, что кого-то накажут. «Да. Всё верно. Его я смогу учить».

— Как мне звать тебя, малыш?

— Эвин Рей. — И не выдержал: голос зазвенел отчаянной, страстной надеждой: — Милорд, но я… да?!

— Вэй тоже болеют иногда, Эвин. — Он коснулся худенькой руки с багровой полосой содранной кожи вокруг запястья: — И бывают беспомощны. И страдают. Даже те, кто уже Пробуждён.

— Я шёл к вам, — прошептал мальчик.

— Знаю. Извини.

Эвин удивлённо поднял брови и тут же слабо улыбнулся — понял. Чен не сомневался, что он поймёт.

— Разве Магистры непременно должны выбегать к ученикам навстречу и везти домой в карете?

— Похоже, должны, — усмехнулся Ченселин. — Если каждый будущий Вэй станет по пути к Магистру попадать в такие истории — придётся выбегать и везти. А то ни один ученик до нас живым не доберётся.

— Я бы добрался, — с некоторой обидой возразил Эвин.

— Сомневаюсь. Ты не так уж много знаешь о Чар, дорогой. А самоуверенность опасна.

Мальчик вспыхнул и пристыжённо опустил глаза.

— Теперь иди в любой дом и попроси обед и постель. Ты нужен мне отдохнувшим. — Чен нахмурился, заметив на лице нового ученика робкий протест: — С Учителем не спорят. Делай то, что я сказал. А если кто-то будет груб с тобою, напомни — ты ученик Луча. Больше не менестрель, Эвин. Чар-Вэй. Навсегда.

Он шёл к дому местного Вэй, а звуки за спиной красноречиво свидетельствовали: приговор усердно приводится в исполнение. Чен надеялся, что (ради своей же безопасности!) Джаэлл сумеет сдержаться. Парень, в общем, заслужил; а Джаэлла будет жаль, если ослушается Магистра, и придётся его наказать.

Трясины Тьмы! Неверин Тэнли — вот кого охотно бросил бы на колени под кнут! Больше всех в этой мерзости виноват самодовольный ленивый тип, именующий себя Вэй! И тут, в Таднире, все такие, как на подбор. А Звезда завидует Ченселину Тарису из-за благосклонности Верховного. Если запихнуть его в Таднир — проявление благосклонности, страшно и представить участь того, кем Брэйвин недоволен!

Дом был отделан резьбой из мраморного дуба — вейлин явно желал казаться человеком утончённым. В Аэтис, ехидно отметил Чен, эта резьба давно вышла из моды, а бедняжке Неверину, который так за модой гоняется, и невдомёк. Ну, если в деревне процветает столь «доброжелательное» отношение к менестрелям — немудрено, что свежие новости из столицы до почтенного вейлина не доходят…

Дверь распахнулась под его взглядом, и он стремительно вошёл, не утруждаясь тем, чтоб соблюсти приличия и подождать, пока хозяин выйдет к нему сам. В итоге тот едва с ног его не сбил, поспешно выскочив навстречу. Чен, этого и ожидавший, успешно избежал столкновения и прошествовал мимо него в комнату для гостей — ледяной, высокомерный, с откровенно саркастической усмешкой. С нею же огляделся и сел, скрестив руки на груди, — не в одно из обитых дорогим бархатом кресел, а на краешек стола пурпурного винного дуба, плащом «случайно» сбросив на пол бокал. Хрупкая вещица с нежным звоном разбилась. Вейлин гневно сузил глаза (бокалы из тонкого дешелетского стекла стоили недёшево), но промолчал. Чен приятно улыбнулся. Неверину повезёт, если отделается только бокалом.

— Ваш свет озаряет мою душу, вэй’Ченселин, — сдержанно приветствовал его вейлин.

— А вот ваш свет, Неверин, — «вэй» он оскорбительно опустил, — души моей, к глубочайшему моему прискорбию, не озаряет. — Его голос угрожающе заледенел, оставаясь тихим и даже мягким, — один из любимых приёмов Каэрина. — Вы, по всей видимости, полагаете, будто смысл вашего пути в Сумраке — отделка дома в подражание столичным бездельникам и приобретение предметов роскоши, достойных по меньшей мере Магистра. Каковым, если слух и память мне не изменяют, вы отнюдь не являетесь.

Кружево Неверина натянулось до медно-кислого изумрудного звона и искрилось от ярости.

— Откройте же мне, в чём состояло важное и неотложное дело, помешавшее вам исполнить свой долг защитника законов Тефриана? Мне казалось, судить воров и выносить приговоры — ваша обязанность.

— Как правило, — сухо заметил Неверин, — обнаружив чужую руку в своём кармане, человек способен постичь суть этого явления и без помощи Вэй. И я не вижу ни малейшей необходимости бежать туда и растолковывать взрослым и неглупым людям, как им в подобном случае следует поступать.

— Разумеется, никакой необходимости. Даже если «поступают» с пробуждающимся Даром. Ну что особенного в Пробуждении от пытки? В конце концов, Тефриан прекрасно может обойтись и без Поля.

Неверин Тэнли изогнул губы в снисходительной полуулыбке, словно юный Луч забавлял его.

— Это уж преувеличение. Нужен необычайно яркий Дар, чтобы процесс Пробуждения уничтожил Поле. И, право же, «пытка»… — он поморщился. — Не самое подходящее слово для обычного наказания.

— Очень подходящее, если наказание не заслужено. — Ещё пять минут с этим самовлюблённым тупым индюком, думал Чен, и я вполне созрею для убийства. — «Взрослые и неглупые» люди, чьим суждениям вы столь доверяете, убеждены, что менестрель — это вор, пусть он ничего не крал и красть не собирался. А любуясь его болью и издеваясь над ним, они смеялись. Самый скромный Дар, проснувшийся в таких условиях, способен прожечь в Поле изрядную дырку! И кто стал бы её чинить? Вы?

— Что вы, милорд! — протянул вейлин с сарказмом. — Поддерживать целостность Поля по силам лишь Магистрам. Равно как и входить в Кружево с Даром на грани. Попытайся это сделать я — и последствия были бы куда хуже, чем немножко боли вашего менестреля. О чём вам, мой Луч, конечно же, известно.

Чен вздохнул. «Какой, ради Мерцанья, ослепший Магистр выпустил его в Сумрак со статусом Вэй?!»

— Мне — и вам также — известно, что все люди умеют говорить. За истиной вовсе не обязательно лезть к человеку в Кружево, вэй’Неверин. Можно просто спросить. И смотреть в глаза, слушая ответ.

Тэнли вновь снисходительно улыбнулся — словно отец, услыхавший от сына немыслимую глупость.

— В глаза менестреля?! Дорогой мальчик, они живут умением лгать! Глазами, речами, повадками — всем. Нет в Сумраке более пустого занятия, чем искать истину во взглядах менестрелей!

— Проще говоря, — резюмировал Чен, — невзирая на весьма солидный опыт Вэй, вы этого не умеете. В таком случае, ваши действия — бездействие, точнее, — в высшей степени разумны. Не стоит браться за дело, если сил заведомо недостанет. Но, друг мой (это тебе за «мальчика», усмехнулся он про себя), отчего, столкнувшись с чересчур сложной задачей, вы не призвали того, кто в состоянии её разрешить?

«Уроки Каэрина не пропали даром, Чен, малыш! Ты не хуже его умеешь вызывать ненависть, верно?»

— Вы же здесь, милорд, — ледяным голосом указал Неверин.

— Но не вашей заботой. В чём причина? Найти в Поле мелодию вашего Луча для вас так же сложно, как помочь ребёнку, чей Дар пытками пробуждают в двух шагах от вас?

Глаза Неверина Тэнли превратились в узкие щёлки, полные страстного желания увидеть его смерть — долгую и как можно более мучительную.

— Была ли необходимость в моём вмешательстве, милорд, если в Таднире есть вэй’Ченселин Тарис? Я ничуть не сомневался: Луч, известный столь выдающимися талантами, прекрасно способен обойтись без моей скромной помощи. — Улыбка вейлина наводила на мысли о готовой к броску змее-багрянке. — Тем более, в Пробуждении воров… хм-м, менестрелей. Тут мне с вами не сравниться. Да и всей Звезде, полагаю. — Змеиного в улыбке прибавилось. — Смею заверить, едва здесь объявится следующий… э-э… юноша, привлечённый вашей репутацией покровителя воров, я немедля вас о том извещу.

«Брэйвин и его "благосклонность"… Нет. Остановись. Он просто идиот. А ты — Вэй, а не убийца».

— По-моему, Неверин, — тихо заметил он, — вы заплыли в слишком глубокие воды. Тому, кто недалеко ушёл от Ступеней, стоит быть осторожнее, испытывая терпение Лучей.

— Терпение? — промурлыкал вейлин. — Я-то думал, милорд, все Дети Боли Каэрина хорошо знают, что такое терпение. Ах да, я и забыл — вы ведь дошли… хм-м, только до Пятой, если не ошибаюсь?

— Шестой, — мягко уточнил Чен. — Не надо извинений. Знал лишь мой Учитель и остальные Лучи. И их друзья, возможно… а я никогда не слышал, чтобы они упоминали вас как друга. Или иным образом.

— В выборе друзей, дорогой мальчик, я куда менее удачлив, чем вы. Среди моих… хм, близких друзей никогда не было Лучей. И Верховных Магистров. А в некоторых случаях это всё и решает, не так ли? Кто и как высоко шагнёт со Ступеней… Ну, вы знаете, мой Луч. Странны пути Судьбы в мире Сумрака.

— Странного, — кивнул Чен, — в мире немало. Взять слухи: удивительно, сколь странно влияют они на зрение. Ваши люди, доверяя слуху, видят в любом менестреле вора, — а вы не видите правды за слухом о «детях боли Каэрина». Он учит терпеть боль — но и кое-чему ещё. Дети Боли. Те, кто постиг её суть… принимает и сливается с ней, как с возлюбленной… знает о ней всё. Как терпеть. И как причинять.

Неверин вскинул руки и переплёл пальцы в замок, поверх них глядя Чену в лицо. Несколько секунд двое мужчин в упор смотрели друг на друга; затем младший опустил ресницы, старший тяжело упал на колени, ещё миг боролся, болезненно морщась, застонал и съёжился на полу. Чен с задумчивым видом разглядывал свой рубин. Неверин дрожал всем телом и хрипло, неровно дышал, не пытаясь вставать.

— Терпению, — промолвил Чен, любуясь кольцом, — милорд мой Магистр и впрямь учил меня меньше, чем намеревался. И, боюсь, не очень в том преуспел. Но он считал меня лучшим из своих «детей боли», а мнение Учителя кое-что значит. Вы убедились, я полагаю. Надеюсь, более мне не придётся подобным способом вас убеждать.

Он спрыгнул со стола и ушёл. Кружева кричали, сплетаясь в узоры ярости и боя. Чен с усилием вырвал себя из Чар: он был слишком опасным там — ревущей зимней бурей и огнём, хищником, жаждущим убивать, — а таким он себе не нравился. Таким, если честно, он себя опасался.

Возвращение в Сумрак отозвалось резкой болью в паху: Неверин всё же достал его разок. Трясины! А он наивно рассчитывал обойтись без насилия. Чен, ты и правда ещё ребёнок. Отчего, по-твоему, он держался столь вызывающе? Да это он вёл игру! Знал, что ты прибежишь с упрёками, и хотел показать «Лучу»-недоучке, жалкой кукле в руках Верховного, где его место. Бросить оскорбительный намёк, раздразнить, вызвать гнев (чего с успехом и добился!) — и устроить порку. А ты тянул с атакой, жалея его? Дурачок. Он не собирался тебя жалеть, ну нет. На всё Поле разошлись бы волны — вейлин швыряет на колени Луча! Соблазнительная приманка для кого-то вроде Тэнли… идиота, неспособного понять: почему бы ни Избрали шесть лет назад семнадцатилетнего мальчишку с Шестой Ступени — ему бы не продержаться так долго, не имея реальной силы. Даже железной волей и властью Брэйвина — нет.

«Брэйвин. Твой верный друг и заботливый покровитель…»

— Чен… вэй’Ченселин, всё в порядке?

— О чём ты? — холодно спросил он. Джаэлл заметно смешался.

— Ну, этот Неверин… я же слышу кое-что. Он к тебе страстной любви не питает. Всякие шуточки про хорошеньких любимчиков Брэйвина… извини. Ну, и я немножко боялся…

— Что Луч окажется слабее деревенского вейлина и будет нуждаться в помощи ученика, — с сухой усмешкой кивнул Ченселин. — Благодарю, мой дорогой. Твоя забота трогает меня безмерно, но поверь, я пока вполне способен постоять за себя. Даже со столь грозным противником, как Неверин Тэнли.

— Да, конечно, — прошептал Джаэлл, пряча от Учителя глаза. Щёки у него горели. — Конечно, милорд.

___

Он лежал в саду под благоухающими кустами нежно-розовых арилий. Эвина доверил ребятам: ему проще будет освоиться в компании таких же бывших менестрелей, дружелюбных и ничуть не опасных — в отличие от окружённого пугающим ореолом могущества и власти Луча… загадочного Ченселина Тариса, который, говорят, вместо учеников из богатых семей взял с дороги нищих менестрелей — и учит без Ступеней! А Верховный выделяет его, дарит ему свою благосклонность, несмотря на его выходки!

«Нет. Выделяет — верно. Но не любит, просто терпит меня. Почему? Когда он устанет терпеть?»

Он лежал, глядя в небо… Трава была влажной после недавней грозы, но это ему не мешало. Высокая трава, кусты, прячущие его от любопытных глаз, — он любил их с детства, во всякое время года; он с не меньшим удовольствием мог лежать так и холодной зимой, и под проливным дождём… Сладкий запах арилий усыплял его, успокаивал. Даже мысли о Брэйвине делались отрешёнными, бестревожными — не страх, а интерес, всего лишь одна из загадок, а не его судьба, его путь в тумане, полный предчувствий опасности, боли и отчаяния… нет. Не сейчас, когда в небе ни облачка, и аромат арилий уносит… в сны…

— Он необычный, правда?

Мальчишеский голос. Слегка смущённый: будто не уверен, стоит ли об этом говорить, но говорить ему очень хочется, и он намерен продолжать. Эвин.

— Да. — А это Джаэлл. И (Чен улыбнулся) своего Магистра за кустами не слышит. — Он тебе нравится?

— Очень. — Голос Эвина чуть дрогнул. — Знаешь… я думал, Магистры никогда не бывают… ну, такие. Ты же понимаешь? Как будто его можно любить.

— И правильно думал, — спокойно отозвался Джаэлл Рени. — И лучше не пытайся.

«Но… мне казалось, ты… Почему?»

— Почему? — растерянно спросил Эвин.

— Увидишь. Не смотри на меня испуганно, Ступеней не будет. Он, по-моему, вообще боль причинять ненавидит, хоть и Дитя Боли Каэрина. А может, как раз поэтому. Только он холодный, как лёд.

— Не понимаю, — тихо сказал Эвин.

— Да это ничего не значит. Тебе здорово повезло… нам всем. Таких Магистров и в сказках не бывает. Мы за него каждый день богов благодарим, утром и вечером. Он отличный Учитель. И менестрели для него люди, а не грязь. И в Кружевах он как рыба в речке, ты не верь ерунде, будто он пустое место без Верховного, — враньё, он настоящий Вэй, настоящий Луч. Другим до него, как до неба. И ты можешь его уважать, гордиться им… преклоняться. Но любить его не пробуй. Он словно озеро в горах — сколько в него ни гляди, а ничего, кроме студёной тьмы, не отыщешь. Вот и Чен такой. Не пустой внутри, а вроде на замок запертый. А что не под замком, то ледяное. — Джаэлл вздохнул. — Руки отморозишь, вот и всё. Он не откроет этот замок. Не хочет. Или не умеет. Таких, как он, нельзя любить.

Поднялся ветер, небо вмиг затянуло тёмно-сизыми грозовыми тучами, и мальчики поспешно ушли в дом. Чен лежал в траве, и по лицу с закрытыми глазами текли холодные капли дождя.

Глава 3. Каэрин

Лишь единожды я осмелился спеть тот узор, а более не касался его ни разу.

Он пришёл ко мне сам — он словно был наделён чувствами и желал стать мелодией Кружев. Красота его поражала: узор был завершённым и чётким в той же мере, как расплывчаты и неясны все легенды о Камне. Словами я не выразил бы истин, запечатлённых в нём; но там были разгадки всех тайн — и Знаки Огня, и суть Камня, и хитроумно запрятанная в легендах истина о Творителе. В узоре были сброшены все вуали Сумрака — как и всегда в рождённых Мерцаньем Кружевах Чар.

Всё началось со Знаков Огня. Мне хватало времени на раздумья: пять лет я не брал учеников, не мог решиться после него. Взялся за научные изыскания, к коим всегда стремилось моё сердце, и лишь они отвлекали меня от горечи, от унизительно-безнадёжных выводов о моём «таланте» учителя, непомерно раздутом молвой и столь жалко лопнувшем на деле… от мыслей о нём. От невыполнимых желаний.

То был первый день Знака Огня. Я был так уверен, что не мог думать о другом, заниматься другим. Узор сиял перед глазами, струился в жарком летнем воздухе. Он молил: дай мне дыхание! — и я вошёл в Кружева и выделил — вплёл — создал: песней, ароматом лесных трав, стремлением и прохладой, страхом и страстью неведомого мне сердца, близостью и непреодолимой бездной… Как беден язык слов!

Узор не был призывом к Пламенеющему. Не был и указателем (я хотел спеть указатель, но оказался бессилен). Скорее, открывал он возможность, близость во времени, а не в тарах; впрочем, я не уверен. Узор (если я угадал Знак Огня) должен был явить мне, сколь вероятно, что Пламенеющий будет возле Творителя этим летом. И едва я вдохнул в него голос — он ожил яростно, неукротимо, оглушая меня, разрывая в несвязные ноты стройную песню моего Поля. Ясное небо в единый миг затянуло грозовыми тучами, задул резкий холодный ветер — летний день сменился ненастным, будто выдернутым из зимы. Но я заметил это позднее, когда течение песни было разорвано. Тогда же — не ощущал ничего, кроме узора, поющего вокруг — во мне — для меня — мною… что свидетельствовало неоспоримо: вероятность сближения не просто велика, сближение реально. И не в туманном будущем. Неистовый крик узора утверждал: оно свершается здесь и сейчас. Сегодня и в моём Поле. В моём Джалайне.

Узор подхватил меня, как пушинку. Он властвовал — мне надлежало подчиняться. Огонь, который я искал, был рядом. Я стремился к нему всем сердцем, всей Чар, каждым завитком узора и каждой нотой песни; я уже не пел, я даже не кричал — остался лишь шёпот: приди. Откройся, Огонь, приди к своему Творителю! И если я верно определил свою роль, свою судьбу — сейчас он приближается.

Тишина была болезненной, как удар бичом по обнажённому телу. Песня оборвалась неожиданно — я не успел ни выйти, ни защититься, ни даже понять, что произошло. Если бы он не вошёл так внезапно, не причинил мне столь сильной боли, не прервал именно эту песню именно в этот миг… Но случилось то, что случилось, и мои ошибки навеки вплетены в ткань Сумрака. О да, мальчик Джаэлл не заслужил столь сурового наказания, и поступил он, в общем, правильно, а мои действия далеко не безупречны… и лишь когда стук копыт перестал отдаваться в ушах, подумал я: не был ли растерянный, перепуганный мальчик, стоически выносивший боль, — тем, кого я искал. Не нашёл ли я своего Пламенеющего — и не понял, и почти готов был убить… Почему раньше не задал я себе столь очевидный вопрос, не связал поистине обжигающую нашу встречу с моим неведомым Огнём? Всё просто: другой огонь обжёг меня куда больнее. Он пылал с того мгновенья, как я услышал в голосе незнакомого ребёнка его голос, узнал изящную дерзость и красоту мелодий, столь хорошо знакомые мне… воспитанные мною. И этот огонь вмиг сжёг благоразумие, что бывало, увы, нередко. Ярость запалила меня, как высушенную древесину, и в ярости я сделал все до единой глупости, какие только успел. Кроме одной: я не пробовал вступить в бой. Победить его — даже в собственном Поле — я бы не смог. Ченселин всегда был сильнее.

Он сразу назвал имя: Джаэлл. Ученик Ченселина Тариса. Почти мой ученик. Какое прозвище ждёт учеников моего Чена? «Дети боли Каэрина». И верно, боли хватало и детям, и учителю! А вот мальчик Чена, Джаэлл, к боли не привык, хотя явно шёл на Четвёртую Ступень. Но защищался неплохо. Мягко и незаметно, как Чен в своё время. И его попытку сразиться я заметил не сразу. Талантливый мальчик.

Почему, ради Мерцанья, этого я не сказал его Магистру — моему Ченселину, моей гордости и боли — с таким спокойствием взирающему на мой гнев? Он коснулся слишком глубоких струн, когда встал на колени и обратился ко мне как к учителю, он всегда умел превращать моё сердце в глину… а меня — в идиота. Именно ему я мог открыть правду: тайн моих он знал уже предостаточно. И именно ему зачем-то солгал. Даже если он не понял (а тут ложь просто слепила глаза!) — мальчик ему, конечно, рассказал.

После я долго гадал, что задело меня больнее — его готовность к бою, изящно-ядовитое напоминание о враждебности Брэйвина… или просто его лицо… или нелепая уверенность: он и есть Пламенеющий. Мой лучший ученик, мой надменный Луч, сотворённый мною… изменивший мне. Холодный, гордый, не сознающий своего могущества Ченселин. Одинокий, юный, такой неопытный мальчик. Я держался с ним оскорбительно, насмехался над ним, а сам страстно желал сказать: дитя, ты идёшь по волоску над бездной, доверяя человеку, чьим именем пугаешь меня… друга. А он — друг ли тебе? Даже тому, чья судьба мне безразлична, не посоветовал бы я доверять безоговорочно Верховному Магистру Тефриана!

Он ушёл, не оглядываясь, с Джаэллом на руках, и ускакал стремительно, как узник, освобождённый из темницы. А я смотрел ему вслед, чувствуя себя безумцем, поджигающим собственный дом. Мой Пламенеющий (я ещё не думал, что им мог быть Джаэлл) покидал меня в гневе — и я отпустил его. Он наконец-то пришёл ко мне — и что я натворил? Вышвырнул его за порог; и на его лице была написана решимость никогда сюда не возвращаться. Никогда не искать встреч и бесед со мною. Его ученик… мне стоило догадаться, что мальчик ценит своих учеников куда дороже, чем доброе расположение Каэрина Трента! Ещё один повод гордиться им. Пусть Звезда шипит колкости у меня за спиной, но я воспитал из него нечто большее, чем сведущий Магистр и могущественный Луч. Похоже, я сделал его Учителем.

И, похоже, уж теперь-то оттолкнул его от себя навсегда!

Песня Сближения спала в моей памяти. Лишь раз, в конце зимы, она пробудилась вновь. В тот день, гуляя, я забрёл далеко от дома: шёл, куда вели ноги, всецело уйдя в мелодии Кружев. И вдруг трепет предчувствия охватил меня — состояние, что переживает в своё время каждый Вэй. Но определить его суть, направление и цвет я не успел: узор Огня ожил и запел… закричал, точнее. Но его пробуждение обошлось мне куда дороже, чем в первый раз: вполне оправдав имя, которое я ему дал, он обжёг меня так сильно, что я вскрикнул от боли и потерял сознание. А когда очнулся, песни Огня уже не слышал — и, увы, предчувствие ушло вместе с нею. Не знаю, что желало поведать мне Кружево, но уверен: нечто неизмеримо важное произошло в Тефриане. Нечто новое явилось в Сумрак — неистовое, пламенное… грозное. Но отчего загадочное нечто — огонь, вспыхнувший на миг и пропавший бесследно, — кажется мне началом конца Тефриана?

Глава 4. Книга Семи Дорог

Таким тихим и печальным Вил бывал и прежде, но теперь Энтис думал о Пробуждении и терзался страхом за друга и чувством вины. Вил простил его (незаслуженно, в порыве щедрости, но не ему тут выбирать — терпеть жалость или суровое наказание). Но чем платить за то, что он вот-вот совершит?

Они дошли до Черты и вновь свернули в лес. Энтис то и дело задерживался, иногда возвращался, выискивая приметы верного пути. Вил помогал, чем мог: старался не отвлекать. Энтис даже оглянулся пару раз, желая удостовериться, что друг рядом: не увидев своими глазами, в этом вполне можно было усомниться. В лесу Вил умел быть бесшумным и незаметным, как тень, как дикий зверь… или вейлин.

Боги, с какой радостью согласился бы он помочь другу любым другим способом, пусть связанным с горем, с самой жестокой болью! Если бы Вилу стало без него легче, он сумел бы даже уйти навсегда. Но о расставании не может быть речи: Вилу он нужен. Вил сам ему сказал! Энтис вспоминал, и на сердце у него теплело… даже сейчас, когда впереди — тяжкий грех не только для Рыцаря, но и для всех, кто имеет понятие о чести. Нарушить слово. Если бы он мог отдать долг, всего лишь войдя в эллин!

Они стояли на одном месте так долго, что подозрения Вила окончательно переросли в уверенность: в предприятии с загадочной книгой, которая почему-то хранится в лесу, не всё ладно! Но спросить… вынудить Энта говорить о том, о чём он явно говорить не хочет…

— Мы пришли. — Энтис прислонился к дереву; его руки бесцельно теребили край плаща. Вил никогда не видел друга столь растерянным: он выглядел так, словно вдруг ослеп или блуждает в густом тумане.

— Энт… мой Дар всё равно бы пробудился. А если даже и нет, мне хватает того, что ты просто рядом.

— О чём ты? — тихо спросил Энтис, не глядя ему в лицо.

— Мне казалось… — Вил прикусил губу. — Сам не знаю. Помни, и всё. Ну, где твоя лесная книга?

Энтис встал на колени и принялся осторожно разгребать ножом землю меж двух узловатых корней; и вскоре извлёк на свет свёрток в телячьей коже, покрытый плесенью и густо облепленный слизняками. Представив, в каком состоянии окажется книга, Вил едва не застонал, но сдержался и молча наблюдал. Энтис обтёр свёрток пучком травы, развернул, и там обнаружился второй слой кожи, уже почти сухой, потом третий, а из-под него показалась деревянная шкатулка размером в четыре ладони. Крышка была украшена замысловатой резьбой, а в центре искусно сплетались в узор буквы: Ф, К, Т.

Энтис поднёс шкатулку к лицу и с нежностью коснулся букв губами. И тихонько объяснил:

— Это имя отца. Феннел Крис-Тален. А вырезала мама. Она много вырезала из дерева… только всё сгорело. На, возьми, — и, рывком сдёрнув крышку, протянул шкатулку Вилу.

Вновь обёртка из телячьей кожи тонкой выделки, а в ней — книга. И явно побывала в огне: кожаный переплёт обгорел и закоптился, и от названия, вытисненного серебром, осталось лишь две-три буквы. Вил покосился на безмолвного друга, положил книгу на колени и кончиками пальцев поднял переплёт.

Она сохранилась куда лучше, чем можно было предположить по внешнему виду: до текста огонь не добрался, задел лишь края листов. И на первом из них алым золотом пылали слова: Книга Семи Дорог.

— Давиат и Шер, — прошептал Вил, когда голос вернулся к нему. — О, Мерцание…

— Что ты знаешь о ней? — с неожиданной резкостью спросил Энтис. — Расскажи.

— Да, я… это легенда… — он облизнул высохшие губы. — У Вэй нет книг, они хранят знания в памяти. А один Магистр по имени Сирил умел видеть будущее, и вот он узнал: через десять лет ужасная война погубит множество великих Чар-Вэй вместе с тайнами Чар. Долгие годы он записывал свои знания, и через десять лет появилась Книга Семи Дорог. Но Лучи Созвездия чтили древние запреты, и Книгу уничтожили. А Сирила убили. И то был первый день Войны Чар. — Он глядел на книгу, распростёртую на его коленях подобно птице с белыми крыльями. — Многим Вэй Сирил нравился. А Лучи — не очень.

— Но о чём она? — спросил Энтис нетерпеливо.

— О рождении Созвездия, и как Певец создал Поле над Тефрианом, и обо всех тайнах Чар. И легенды ещё говорят — она не сгорела в Огненной Башне. Сирил всё-таки спас её, и она по сей день существует.

— Не сгорела в Огненной Башне, — прошептал Энтис. — Не сгорела вместе с нашим домом. Она умеет выживать в пламени. А я только знал, что она для Чар-Вэй. И где она.

— Только — где она, — медленно, будто пробуя слова на вкус, повторил Вил и зажмурился. — Только…

— Что с тобой? — обеспокоился Энтис. — Твой Дар?..

— Твоя книга. — Вил открыл глаза. Он был очень бледен. — Если она настоящая… — он покачал головой, жалобно глядя на друга: — Энт, ради Мерцания, откуда она здесь?!

— Отец, — с запинкой сказал юноша, — спрятал… после пожара. Она одна и уцелела… да ещё я. Я часто думал, зачем боги спасли меня, а не маму? Сердце отца не разбилось бы, они жили бы и сейчас, родили других сыновей… а так — я один! — он то ли горько усмехнулся, то ли всхлипнул, опустив голову.

Вил закрыл книгу, погладил переплёт. Он мог бы сказать, что Энт один стоит и всех неродившихся сыновей своего отца, и всех живых Рыцарей в Тефриане, и никогда он, Вил, не устанет благодарить Судьбу и богов, что именно Энт не погиб в том пожаре… И с горечью думал: обидные слова я отлично умею говорить, а вот хорошие — тут язык у меня словно замерзает, как озёра холодной зимой. Много же ему пользы от друга, способного лишь насмехаться или с дурацкой физиономией молчать!

— Энт, а он-то где её взял? И для чего Рыцарь хранил книгу о Чар?

Энтис недоумевающе пожал плечами.

— Он не объяснил. Просто привёл сюда, вырыл её и показал.

— Молча? Прямо без единого словечка?

— Н-нет. — Юноша заметно смутился. — Сказал, до пожара она была у нас дома… и она для Вэй.

— И всё? — проницательно осведомился Вил.

Его друг взял крышку от шкатулки и сжал в ладонях, пристально вглядываясь в завитки узора.

— Он просил никому о ней не рассказывать. Кроме Алфарина, Лорда Мерцания, если он снова явится в Сумраке, — он нервно усмехнулся, не сводя глаз с узора. — Но это и значит: никому.

— Да, — очень тихо произнёс Вил. — Это значит, никому. Почему же ты рассказал мне?

Энтис медленно обвёл пальцем три буквы, вырезанные на дереве.

— Потому что, по-моему, она тебе нужна. Потому что, виноват я или нет, всё равно из-за меня вышло твоё Пробуждение. Потому что… я обещал тому, кого давно нет в мире Сумрака… а ты пока ещё жив. И тебя она может спасти, а никому другому (кроме меня, добавил он мысленно) это ничем не повредит.

Вил часто, неровно дышал. Туман обволакивал его и сгущался… или он сам растворялся в тумане?

— Я был прав? С ней ты сумеешь обойтись без Магистра?

Он слабо кивнул. Туман был сладким и бархатистым.

— Будь она моя, я отдал бы без условий. Но я не могу. Из-за отца. Ты согласен дать клятву?

Он кивал, почти не осознавая. О да, согласен, тысячу клятв, если надо… Книгу Семи Дорог… ему?!

— Повторяй за мной, — сказал Энтис и негромко заговорил. Вил послушно повторял. Никому в мире Сумрака я не открою, где искать Книгу Семи Дорог, из страха или жалости, ни тому, кто потребует, ни тому, кто станет молить, кроме Лорда Мерцания, если встретится он мне в Сумраке. Вилрей Тиин, ты клянёшься? Клянусь. И помни: если клятва будет нарушена, я уведу тебя за порог, за которым забывают. Тебе будет больно, мне страшно даже думать об этом, но если забудешь своё обещание, тебе придётся забыть и Книгу. Ты слышишь меня, Вил Тиин? Ты понимаешь меня? Да, о да, конечно…

Туман, туман окутывал моё сознание и растворял тело; туманом был я сам. Далеко и глухо звучали слова сквозь бархатную сладость тумана… о, как далеко и глухо! Туман сгущался, голос Энта замирал, слова лишались смысла. Кружево пело. Только оно и было реальным в тумане — оно и Книга. Легенда. Чудо. Бесценный дар для самого талантливого и сведущего из Чар-Вэй — бесценный и для Верховного Магистра! — принадлежит Вилу Тиину, менестрелю-бродяге. О, Мерцание! Жизнь сотни таких, как я, не стоит этой книги! Чем смогу я расплатиться с человеком, который вложил её мне в руки? Что мне дать ему взамен?! О, добрые боги… Книга Семи Дорог — у меня!

Глава 5. Враг

Спереть флаер оказалось проще простого. В чём она и не сомневалась. Ни её, ни флаеры никто не охранял, а не привлекать к своим действиям излишнего внимания — это она и в три года отлично умела, а теперь, между прочим, ей почти двенадцать! Довольно много. Во всяком случае, для Джиссианы Тай.

Она тот файл вовсе не искала. Просто думала о Враге и случайно набрала вместо названия игры его имя. И комм открыл письмо от СБР. Профессору Райнелу Т. Мерейну, ректору Ятринского Университета Психосенсорики. Но дальше — «для госпожи Джиссианы Тай»! Джис вскипела от гнева — Рейн посмел не показать ей! — и без малейших угрызений совести залезла в файл.

Потом она долго сидела перед затемнённым экраном. Вот, значит, как. Она-то, наивная дурочка, всё время пребывала в уверенности, что равновесники, рук не покладая, трудятся: в поте лица разыскивают по всей планете Врага. И со дня на день отыщут. Это ж не кто попало, а Лучшие — самые крутые сенсы на зелёном шарике, этакие джеймс-бонды, шерлок-холмсы и рыцари джедай, вместе взятые!

А крутые парни, на которых она по детской глупости надеялась, давным-давно ей написали: ждать нечего. Мы тут подумали и решили, что произошёл несчастный случай. Такой вот грустный поворот судьбы. Весь СБР в горе и печали, и вас, госпожа Тай, нам очень жалко, но убийцу найти, извините, не можем. Ведь нет его, убийцы-то. Судьба, понимаете, жуткая штука. Злой рок. С чем вас, дорогая госпожа Тай, и поздрав… глубоко и искренне соболезнуем. И пока, всего хорошего, не болейте насморком.

Когда она прекратила глазеть на экран и плеваться сквозь зубы словами, каких хорошим девочкам знать ни в коем случае не положено, план был готов. Оставалось продумать детали, потренироваться кое в чём — и вперёд. Смыться отсюда к чертям собачьим и сделать всё самостоятельно. Самой отыскать Бартона и самой же с ним побеседовать по душам. Не дожидаясь, пока за неё эту работёнку провернёт СБР. В общем, оно и логично: ведь её сестру он убил, её дом взорвал вместе с её родителями — настоящими или нет, неважно! — и не СБР, а именно она, Джиссиана Тай, давала клятву. Верно?

Нет, даже в ярости она не спятила настолько, чтобы считать, будто Враг специально для её удобства развесил по планете лишь ей понятные указатели к своему жилищу, а при виде грозного мстителя одиннадцати лет от роду затрясётся от ужаса и сам в себя пальнёт из бластера, дабы избежать участи куда более жуткой. Джис понимала: Бартон — орешек крепкий. Иначе равновесники уже его бы выследили и сцапали. И не из вредности или лени они накатали то письмецо, а просто за словесами о «несчастных случаях» и прочей мути пытались запрятать суть: Бартона не нашли. И почти уверены: не найдут. Что, между прочим, здорово бьёт по их репутации Крутых, Мудрых и Всесильных. И уж коли Джис это видит, то и сами СБРовцы видят не хуже, не полные же они кретины.

Вывод отсюда простой. Бартон — дядя ушлый, голыми руками его не возьмёшь. Значит, надо добыть для рук какие-никакие перчатки. В смысле, обзавестись оружием.

Чудесно. К её услугам была университетская библиотека, а в ней — куча трудов на тему нейтрализации ВР-сенса с минимальными физическими и псин-потерями. Труды она читала всю зиму, преследуя сразу две цели: как можно больше уразуметь и тщательно скрыть от всех, кто ею интересуется, специфику своих научных интересов. И вроде бы получилось: о методах борьбы с вирами (она про себя звала их Тёмными, хоть среди сенсов это считалось дурным тоном и дешёвкой из сериалов) узнала немало — и никто не в курсе. Ну, может, Рейн… Ну и пусть, думала она. Его догадки меня не удержат.

А оружие она, кажется, отыскала. Вернее, могла бы отыскать… Тут она ступала на тонкий лёд. Но если припомнить подделки в психогенных картах, и подслушанный разговор, и два дома, бесшумно и бесследно исчезнувших… похоже, она с тонкого льда и не слезала. С рожденья на нём сидит, сама того не ведая. А теперь-то ей что терять? Собственно, жить ей хочется лишь до счастливого мига, когда она увидит Врага — проигравшим. И мёртвым. Что потом, Джис не знала. Дальше всё тонуло в густом сером тумане. Или она разучилась о «потом» думать, или попросту боялась: мало ли чего надумается. Лучше держаться за «сейчас». За реальность Врага. За мысль: у неё есть средство победить. Средство грязное, для неё самой опасное не менее, чем для того, с кем она намеревалась сразиться. Усилитель.

Впервые она услышала об Усилении ещё ребёнком — в обрывке передачи, которая её ничуточки не интересовала, а хотелось ей поскорее узнать, чем окончилось очередное захватывающее приключение отважного Тэйна и его друга Рао, фантастического киборга, имеющего псин, как у людей. Семилетнюю Джис история Тэйна и Рао занимала в сто раз сильнее, чем мрачный репортаж о том, что потребление наркотиков на Земле угрожающе возросло за последние два года, а самое неприятное, появился новый — псионический. Меняющий сенс-потенциал. Тут она всё-таки прислушалась. Эту штуковину описывали сложными словами, которых она толком не разобрала; но принцип действия до неё дошёл: препарат усиливал все сенс-составляющие псинэргоматрицы, псина. А ещё к нему очень быстро привыкали.

Потом, в университете, она пару раз подслушала болтовню студентов, обсуждавших чудесные свойства Усилителя: возрастающий в считанные секунды Потенциал, пробуждение новых сенс-специй, причём навсегда, неважно, примешь ты его снова или нет, и верно ли, что он не разрушает тело и не оказывает дурного влияния на психику и структуру псина… и что единственная причина, по которой СБР объявил Усилитель вне закона, — препарат особенно хорош в усилении сенс-специй, связанных с проявлениями агрессии. Тех самых, развитие которых, предположительно, и приводит к превращению мирного сенса в ВР-активного и опасного для окружающих. К появлению виров. Тёмных…

О Тёмных ребята говорили с хихиканьем. Тут же в ход пошли анекдоты (несмешные, с неясным удовлетворением заключила невидимая слушательница), а серьёзный разговор напрочь заглох. Но она и так узнала достаточно. А потом — ведь была битком набитая информацией библиотека.

Как она и думала, большинство слухов оказалось трёпом и чушью. Потенциал вырастал отнюдь не мгновенно, а за час, желательно в тихом тёмном местечке и на пустой желудок. Никаких новых специй у «усиленного» не возникало — просто он начинал на полную катушку использовать те, какие уже были. И, как ни печально, стоило препарату выдохнуться (это происходило примерно через шесть-семь часов после приёма стандартной дозы), и организм немедленно возвращался в то состояние, в коем пребывал до приёма. Проще говоря, что с Усилителем появлялось — вместе с ним же и уходило бесследно. Насчёт безвредности ребята тоже круто завернули. От Усилителя народ съезжал, как ни от одного наркотика Дозвёздной Эры. Тело и рассудок он не трогал, но псинэргоматрица распадалась в мелкую пыль; и если это безопасно и людям не вредит, думала Джис, то я птичка, а бластер — что-то вроде фена для волос.

Но привыкают и съезжают не все. Дозвёздные наркотики тоже на всех действовали по-разному, она читала. Все чего-то хотят, вот в чём дело. Завидуют настоящим мэтрам, или не уверены в себе, или любят получать всё разом и на тарелочке, или попросту одурели от скуки… или позарез понадобилось что-то провернуть… как ей. Например, прикончить сенса. Мысль была приятной, как мятный леденец. Холодок и сладость. Мне надо достать одного сенса — и всё, и абсолютно ничего для себя. Я не захочу этой штуки так сильно, чтобы спятить, потому что так я хочу только его смерти. Я не сумею полюбить эти ощущения, потому что я вообще ничего и никого не могу любить. Даже себя. Меньше всего — себя.

План придумался быстро: добраться до Ятрины, бросить флаер с отпечатком её псина, взять другой и лететь в Ла-Джиас, крупный город-курорт на побережье. Кстати, название напоминало её имя. Джис слышала, все сенсы до смешного суеверны… созвучие имён казалось хорошим предзнаменованием. В Ла-Джиасе, где болтается масса народу, наверняка немало и тех, чей бизнес — наркотики. А уж отыщет она их запросто. Вообще всё это — сущая забава для детишек. Вплоть до момента встречи с Врагом.

Дальше — деньги. Кредитку Рейн давно ей достал, но пытаться приобрести с её помощью Усилитель — дело дохлое: продавцы наркотиков не связываются с именными кредитками, им нужны деньги или слепые карточки. И то, и другое можно добыть двумя способами. Законным образом — идёшь в банк, заполняешь анкету, и через пять минут желаемое у тебя в кармане. Но вот анкета-то и загубила бы ей весь план в зародыше. Во-первых, возраст: банковские коммы к детишкам настроены подозрительно. Похоже, их отладчики пребывали в убеждении: чем меньше у ребёночка до семнадцати слепой наличности, тем жизнь в целом безопаснее. А стоит заполнить графу «имя отца/матери/опекающего гражданина» — и вокруг неё немедленно поднимут шум, потому что её «опекающим гражданином» является СБР. Вот так всё круто. А персональный контроль принял гражданин Райнел Т. Мерейн, мэтр А-класса, доктор пси-каких-то-там наук, ректор Ятринского Университета Психосенсорики. И она здорово удивится, если упомянутый Райнел Т. Мерейн (интересно, что значит «Т»? А вдруг его второе имя Тэйн, как в её любимом сериале!) тут же не заявится в банк самолично. И примется задавать вопросы, на которые, внутренний голос ей подсказывает, она вовсе не жаждет отвечать. А Рейн расстроится. Он, бедняжка, такой чувствительный. Нехорошо огорчать друзей. Придётся ей обойтись и без анкет, и без банков (исключительно ради покоя Рейна). Задействовать для добывания денежки второй способ.

Второй способ выглядел примерно так: потихоньку подобраться туда, где требуемое плохо лежит, и одолжить на время. Термин «украсть» казался неточным: она охотно согласилась бы вернуть. Потом. Но если вернуть не выйдет, с горя она не умрёт. Её от души забавляла мысль, что за все её художества отвечать придётся СБР, они ж её опекают! Ну и чудненько. Сами напросились. Кто им мешал отловить Бартона, не утруждая этим Джиссиану Тай? А у Рейна неприятностей не будет: «контролёр» не обязан носиться за ребёночком с соской и тёплым шарфиком, его дело — помогать ей общаться со всякими там учреждениями, официальными лицами и прочими государственными заморочками. И всё. Разумно.

А опыт у неё был: будучи человеком обстоятельным, Джис потренировалась заранее на кандидатах в студенты. Они отлично подходили для тренировок, поскольку во время экзаменов дико нервничали и кучу привезённого с собой (непонятно, зачем) барахла теряли сами, и без её помощи. После каждого отборочного тура барахло валялось повсюду — иногда в таких неожиданных местах, что весь универ, включая преподавательский состав, с живым интересом гадал, зачем сюда забрёл будущий студент и для чего ему приспичило эту штуковину с собой притащить. Так что нарваться Джис не боялась. Этим издёрганным детишкам слона в клеточку подсунь в постель — и то не заметят! А уж её-то не заметят тем более. И верно, уроки изымания всяких мелочей у законных хозяев шли со стопроцентным успехом. Никто её за руку не поймал, никто ничего не заподозрил, всё было тихо-гладко.

Ещё бы. Ведь то был её талант. Сперва она предполагала, затем догадки переросли в уверенность: её талант заключался в умении быть незаметной и неслышной, быть невидимкой — и без усилий, легко, с чувством неудержимого, шипучего, как кола, и так же приятно щиплющего язык веселья. Верный признак таланта — главной сенс-специи. Дар беззвучности, думала она. Дар мстителя. Уменье таиться в засаде и со спины подкрадываться к врагу с отравленным ножом в руке. И ускользать, как тень.

Кроме таланта, у каждого сенса работало ещё несколько специй: в среднем две-три на стандартный псин. У адептов их было четыре-пять (конечно, подразумеваются активные — те, какими сенс мог без затруднений пользоваться в повседневной жизни, не доводя себя до пси-голода и полного истощения). Мэтры развивали до восьми специй, но мэтров на Земле по пальцам можно сосчитать. Ходили слухи, в СБР есть парочка (или трое, или все СБРовцы до единого — устоявшегося мнения на сей счёт не было, а сами равновесники не спешили уточнять) суперменов, носящих в своём психогенном наборе десять активных специй. Враньё, считала Джис. Будь у них хоть один такой, ему бы найти Врага было — раз плюнуть. Или у пресловутого Врага активных специй ещё больше, а это противоречит аксиоматике Тайгера-Келлер (святая святых и настольная книга всякого уважающего себя сенса). К авторитетам Джис относилась скептически, но Тайгеру всё-таки верила — до определённой степени. Великий гений тоже мог всунуть в необъятный научный труд одну-две ошибки… О том, насколько нелепа идея, будто необученный ребёнок с помощью сомнительного наркотического Усиления сделает то, что не удалось специально подготовленным людям, профессионалам высокого класса, она старалась не задумываться.

Ей и нельзя задумываться. Незачем. Слишком опасно. Слишком велика вероятность додуматься до следующего: она просто съехавшая на мести идиотка с манией величия, и шанс у неё один — насмешить своего Врага до смерти. Сооруженьице, мягко говоря, шаткое… И она предпочитала не забивать голову размышлениями, а когда они робко пытались выбраться на свет из-под кучи планов, тактик и стратегий — решительно запихивала их обратно.

Перед тем, как сбежать, она потратила почти месяц на тренировку таланта и определение остальных специй. Для тренировок у неё был отличный инструмент — Райнел Мерейн (по слухам, гуляющим среди студентов, специй он имел не меньше девяти). Вообще-то Рейн, конечно, друг… но сейчас он был куда полезнее в качестве тренажёра для её просыпающейся силы, и именно так она его использовала. Она, разумеется, не проверяла на нём дар Тени в открытую. Мэтр — это вам не новичок-первокурсник! С ним она осторожно училась набрасывать Тень на псин (что, кажется, проще, чем затенить тело, но в действительности задача отнюдь не из простых и требует поистине виртуозной работы с сенс-схемой и предельной концентрации). А если бы Рейн её заловил, она бы с невинным видом обрадовалась — ну наконец, она уже пять минут ждёт не дождётся, когда он поймёт, и неужели у меня вправду так здорово вышло, Рейн? Талант… в смысле, талант? Ты думаешь?! Джис была уверена: он бы на это купился. Ведь всё смотрелось бы так естественно. Ведь он же не знал о Клятве. Он не знал ничего.

Она ничуть не сомневалась: Рейну её мысли недоступны. Профессор, мэтр А-класса, круче некуда… Джис знала: она от него закрыта. Невероятно, да, но она-то знает! Иногда она думала, что сошла с ума тогда, в опустевшей долине, где следов существования её сестры не было вообще, словно та и не рождалась. Или сумасшедшей она была всегда, иначе как Лэй уговорила её прыгнуть? Но неважно, всё неважно — всё, кроме Врага. Временами ей становилось смешно: Враг занял в её сердце больше места, чем все, кого она в жизни любила, вместе взятые. Может, она и его любит, только сама не понимает?

То были мысли полёта. Первый шаг сделан, думала она. Началось. Полёт прервался лишь в одном месте, населённом людьми, — Ятрине; на фермах она не спускалась. Ферм попадалось немало: жить на природе, не столько обрабатывая землю, сколько развлекаясь игрой в земледельцев, многим нравилось. Свежий воздух, красивый ландшафт, особая, мягкая и ароматная тишина, а заодно «живая» вкусная еда и ощущение собственной значимости в мире. Джис их понимала. И даже… могла бы хотеть такого для себя… но не в этой реальности. В той, что рассыпалась пушистым пеплом, или в другой, обратившейся в ничто осенним пасмурным днём. Или в снах. Ускользающих из памяти, ярких и тёплых снах…

Полёт был долгим: она старательно сбивала с толку возможных преследователей, часто сажая флаер где-нибудь среди деревьев, чтоб не увидели сверху, и затеняясь. Но вообще-то о преследовании она не волновалась. Куда сильнее её тревожила она сама — Джиссиана Тай. Непонятное существо. Иногда и страшноватое, если подумать… Но сейчас не до того. Главное — понять, какая у существа сенс-схема. С основной специей, талантом, всё ясно. А что насчёт прочих? Левитация — именно по ней когда-то Джис и определила свой потенциал. Только с тех пор её умение не очень-то выросло. Вот уж действительно, со стола на коврик. И не совсем она летает, скорее, воздух её поддерживает, и можно ли подобное звать левитацией — неясно. Идём дальше. Предвидение. Точнее, предощущение. «Видение» — это, наверно, всё-таки нечто конкретное. Знание, а не хаотическое пюре из образов, эмоций и мурашек по коже, а к чему и что надо делать, ты понятия не имеешь. Какое тут видение! Она хорошо помнила: на балконе «предощущение» беды тянуло её к гибели, и не будь Лаисы… Ну, а теперь у неё нет Лаисы. Полагайся на себя. А пред-чему-то-там доверять нельзя, пока она не умеет им управлять.

Чувство «цвета» эмоций. Одна из разновидностей эмпатии. Но есть ли такая специя у неё, наверняка не скажешь: ведь не все эмоции она видит, а только сильные. Восторг там, ужас, гнев. А их запросто можно заметить, вовсе и не будучи эмпатом. Ну, хоть в одном повезло: она всегда умела отличать свои эмоции от чужих. Некоторые бедняги не умеют. Или взять отражателей — те, бывает, и после аспирантуры не сразу понимают, имеют ли их чувства лично к ним какое-то отношение. Миленькая специя. Вот она, Джис, на все сто уверена: Врага именно она ненавидит. А не кто-то посторонний. И на том спасибо.

И ещё были сны. Незапоминающиеся, неясные… но ей почему-то казалось: они тоже вроде специи, в них заключено нечто важное, необходимое странному созданию по имени Джиссиана Тай. И сны эти — не просто причуды уставшей за день нервной системы: в них есть реальность. И если она поймёт…

Да только что она там ни поймёт, в сражении толку с того не будет. Нет, ей нужны другие специи — практичные, ощутимые… опасные. Как у виров. Остаётся, опять же, талант. И ненависть. Да, негусто.

В Ла-Джиасе было многолюдно и весело, и ей здесь не понравилось. Красивый город вызвал смутное чувство тревоги — будто всё ненастоящее, для отвода глаз, и дома на самом деле картонные или их и вовсе нет, одни фасады. Я тут хочу найти преступников, напомнила она себе. Торговцев наркотой, а не милых добрых дядей. И сама не ангел, вот-вот полезу в чужие карманы. Встревожишься от такого.

Да, о чужих карманах — самые перспективные логично поискать в барах: выпивка вещь недешёвая. И потом, нарваться на сенса в баре почти невозможно, сенсы спиртным не увлекаются — во всяком случае, кто посильнее. А мелочь (в сей разряд Джис включала и полицию) ей не страшна.

Труднее всего было решиться в первый раз, что её удивило: в универе вокруг крутилась куча сенсов, но там она ничего не боялась. А кто мог заловить её в многолюдном супермаркете, среди толпы самых обычных людей, да ещё под покровом Тени? Но какое-то время она просто стояла у стенки, невидимая и неясно чем смущённая, и смотрела вокруг — на мужчин, женщин, детей… среди них тут и там струились шлейфы потенциалов, но меньше, чем она ожидала, и это подбадривало — и в то же время волновало: вдруг она попросту их не видит? И её уверенность в своих силах — всего лишь иллюзия, самообман? Эти мысли так её разозлили, что она бездумно вошла в распахнутую дверь ближайшего бара и приблизилась к представительному господину со всеми атрибутами дельца: солидный комм-браслет на запятье, дорогой костюм, вокруг лба — слабо мерцающая ленточка головизора. Бизнесмен, пришёл подружке за подарком, а тут заливает предстоящие расходы, решила Джис и шаг в шаг двинулась за ним, проделывая знакомый трюк: обратить левитацию вовне. Она давно придумала этот фокус, ещё до того, как впервые поднялась в воздух сама: вес предметов не постоянен, его можно чуть изменить, а ту силу, что держит предметы там, куда их положили, можно ослабить… ментально «подуть» на них, и они полетят, как пушинки одуванчика. Ей было проще сделать, чем написать формулу; поэтому Рейну она ничего не рассказала вначале — подозревала, что заставит читать тонны учебников и разбираться. А потом очень порадовалась, что не рассказала: ещё стал бы присматриваться, как она проводит свободное время и чьи именно вещицы у неё летают.

У «бизнесмена» сперва вылетел из кармана какой-то блестящий кругляшок — миникомм или камера, из дешёвых, которые носят с собою больше как талисманы, а не для пользы. Ей в этом проку не было, так что она поспешно вернула вещицу на место, до слабости во всём теле перенервничав, не заметит ли он. Но нет, не заметил. А вот она уловила, что кругляшок столкнулся в кармане с чем-то другим, тихий пластиковый звук… и это нечто она легонечко сделала невесомым — одним касанием, неведомо как у неё получавшимся, словно какое-то особое видение предмета изнутри и разрыв очень тонких связей с поверхностью планеты, нет, не разрыв, а превращение нитей в эластик, чтобы малейшее дуновение подняло и понесло… к ней. Прямиком из кармана — в её подставленные пальцы.

Секунда, а может, две. Он её не заметил. И никто. Цену кредитки она узнала в ближайшем автомате — всего-то сотня, мелочь на несерьёзные расходы вроде выпивки и пончиков. Но больше нормальные люди слепыми картами и не носят. Она притаилась в уголке у автомата и внимательно следила за «бизнесменом»: подаст ли сигнал его тонкая техника? Комм на руке — наверняка сканер. Но если бы она что-то сделала неправильно, то головизор бы ему сразу передал, да и сканер верещал бы как резаный, а к ней уже со всех ног неслась бы полиция. Но всё было тише некуда. Мужчина выбрал у стойки напиток, пошарил в кармане и карточку, естественно, не нашёл, но вместо криков о ворах и призыва полицейских молча насупился, полез в другой карман, а потом неохотно протянул к барному пульту браслет — видимо, решил, что сам же карту и выронил, раз никого чужого поблизости скан не заметил.

Но о чём она вообще переживает? В универе никто ничего не заподозрил, сам Рейн её не поймал — даже когда она влезла в гараж и увела чей-то флаер. Если уж ты Тень, то будешь невидимой для любого скана, пусть и самого навороченного!

А вскоре город из «неправильного» сделался просто замечательным. Всего полдня — и на Усилитель, возможно, не хватит, а вот на хороший комм — вполне, ещё и на парочку книг останется! Если и дальше так пойдёт, то завтра она смело может искать торговца. А на неотвязную тревогу решила не обращать внимания: всё-таки не цветочки собирает, рискованное занятие, и силы в любой момент могут кончиться, или, кто знает, и правда на мэтра налетишь, мэтры тоже люди, выпить им тоже иногда хочется… интересно, а сумеет она вытащить кредитку у мэтра? Нарываться, конечно, не стоит, но в самом деле, интересно…

Вечерело. Она с рассвета испытывала свой талант, бродя по Ла-Джиасу и охотясь на состоятельных сограждан, которым не повезло сегодня попасться ей на глаза, и теперь пребывала в уверенности: она задумала отличный план, и всё выйдет как надо, и Врагу от неё не уйти. Как потом выяснилось, не учла она одного: что её может заметить не мэтр и не полицейский. И, заметив, тоже открыть охоту.

Глава 6. Уроки Чар-Вэй: Эвин

Третий день он бездельно существовал в доме магистра. Бродил в благоухающем зимними цветами саду, заглядывал (всё ожидая гневного окрика, но так и не дождавшись) в комнаты, помогал ребятам на кухне. Его ниоткуда не гнали, не глядели недовольно, не давали никакой работы. И ничему не учили. И узнать, когда станут учить, или Луч испытывает его, и не провалит ли вот-вот испытание, ‒ он не мог. К вечеру второго дня спросил Ориса, младшего из учеников: не надо ли сделать чего-то? Как-то проявить дар, или характер, или… что? Орис ‒ приветливый, смешливый и ничуть не похожий на Вэй ‒ пожал плечами и ушёл, оставив его в тревоге и ещё большем недоумении. Ясно одно: ученики тут не помогут.

Мелодии Кружев вспыхивали и звенели вокруг него многоцветными обертонами: других, в отличие от него, учили. Он видел: и Орис, и Кит, на два года того постарше, и Джаэлл с блистающим «вэйским» взором, внушающий почти такое же благоговейное чувство, как и сам учитель, ‒ все они, то вместе, то порознь, сопровождали учителя в прогулках по саду или надолго исчезали за единственной из дверей, которая была заперта. А может, именно для него не открылась ‒ он ничуть бы не удивился. Если бы ему велели убираться на все четыре стороны, поскольку в ученики он не годится, он не удивился бы тоже…

Джаэлл, выйдя из той двери, с впечатляющей вспышкой исчез ‒ «нырнул» (некоторые особые слова Вэй Эвин уже выучил). Я не выучу ничего, кроме слов, если не осмелюсь, с уничтожающей ясностью понял он, если не войду туда сегодня, сейчас. Он ждёт меня там, за дверью. Он проверяет меня.

Постучать не успел: дверь отворилась сама. Эвин отпрянул, но Луча в дверном проёме не было, а когда робко заглянул, увидел его на кушетке у распахнутого окна, откуда в комнату залетали лепестки арилий и оседали на подоконнике, некрашеном дощатом полу и волосах Луча ароматными розовыми лодочками. Луч, одетый в нечто мягкое и, против ожидаемого, не чёрное, а белоснежное, уютно свернулся по-кошачьи, подобрав под себя ноги, и смотрел на Эвина с лёгкой усмешкой на губах.

Кроме кушетки, покрытой дымчато-серым мехом горного тигра, никакой мебели в комнате не было. Ткань на стенах тоже показалась мальчику серой, но почти сразу он заметил на ней лазурные и кремовые разводы, потом искорки тут и там, будто стены осыпаны пылью из бриллиантов, затем они и вовсе стали перламутровые… Эвин моргнул. Просто серые, как пепел. Ой, он пялится на стены, а Луч…

‒ Ну, заходи. Иди сюда, ‒ изящная узкая рука коснулась кушетки, ‒ присядь. Тебе нравится дом?

‒ Очень, ‒ и вдруг выпалил: ‒ Но не всё ли равно, я же просто… ‒ и замер, с отчаянием думая: конец, он не простит. Я заставил его ждать три дня ‒ а теперь сомневаюсь в разумности его вопросов!

‒ Просто Вэй, а?

Мальчик изумлённо поднял голову: вместо гнева и немедленного выбрасыванья из комнаты, дома и числа подопечных Луч смеялся.

‒ Или ‒ просто менестрель?

‒ Просто ученик, ‒ выдавил он. ‒ Простите, милорд мой магистр. Это глупо… да?

‒ Принижать себя у Вэй не принято, дорогой. Равно как и играть словами, говоря с учителем. Быть менестрелем отнюдь не просто, учеником Луча ‒ тем более. А моим учеником ‒ в особенности.

‒ А Ступени? ‒ прошептал осмелевший (обнаглевший до невероятия, как сам расценил) Эвин.

‒ О, вот это как раз было бы просто. Разве не легче идти проторёнными тропами?

‒ Смотря где тропу проторили. ‒ Эвин глотнул: от собственной дерзости во рту пересохло. ‒ И кто.

‒ И что поджидает в конце? ‒ Луч кивнул: ‒ Да. Но и путь по бездорожью во тьме лёгким не будет. Со мною ты не найдёшь ни простоты, ни гладких дорог. Даже без Ступеней. Ты всё ещё боишься меня?

Эвин растерянно молчал. Он не был готов к подобным разговорам, приветливому голосу, и смеху, и мальчишеской небрежной манере сидеть на кушетке с ногами, не стряхивая с волос лепестков арилий… и держаться так, будто он, Эвин, равный. В деревне дело другое: двое среди неслышащих, не-Вэй, ‒ там вроде они и вправду стали равны на время, вэй’Ченселин Тарис и он. Но магистр и ученик!..

‒ Когда я спрашиваю, ‒ с прежней мягкостью промолвил Луч, ‒ о чувствах и ощущениях, не нужно медлить с ответами. Прикосновения разума искажают рисунки Кружев. Так я пугаю тебя?

‒ Я не знаю, ‒ выдохнул мальчик, тотчас понял, что невольно нарушил строжайший из запретов ‒ не лгать учителю, ‒ и почти со слезами пролепетал: ‒ Сейчас да, простите, милорд, но и нет, я… не знаю.

Он думал, за такой ответ Луч непременно рассердится, ‒ но тот, напротив, казался довольным.

‒ Чар пугает, ‒ сказал он, ‒ Чар манит. Кто не испытывает страха вообще, тот вряд ли способен чему-то научиться, поскольку эта двойственность, эта противоречивость ‒ основа Чар. Понимаешь?

Мысли Эвина заметались, как испуганный мышонок при виде кошки. «Понимание» и «знание-чувство» ‒ не одно и то же, ведь не всё, что чувствуешь верным, сумеешь объяснить, а понимать и значит ‒ уметь объяснить… или нет? Ох, а он снова молчит, а учитель велел на вопросы отвечать без промедления!

‒ Я ощущаю, ‒ тихонечко сказал он. ‒ Мелодии Чар и прекрасные, и грозные, и потерять их ‒ хуже, чем умереть, но от них всегда и больно. Только я думал, это потому, что я не пробуждён.

‒ Нет. Дело в твоей природе, в устройстве человека. Легенду о Появлении ты, полагаю, знаешь?

Мальчик обрадовался до того, что даже дышать стало легче: уж здесь-то он не промахнётся!

‒ Вначале стал Свет и озарил Тьму Предвечную, и часть её смешалась со Светом и родился Сумрак, а из него вышел мир: земля и вода, деревья, травы и ветер, и всякая живность в земле, воде и воздухе. И подобно брызгам воды, упавшей на камень, брызнули капли Света от удара о Тьму, и из них явилось Мерцание Изначальное. Те искры Мерцания, к которым Тьмы пристало больше, были тяжелее прочих и проникли в Сумрак, и некоторые коснулись живых существ и вошли в них, и так появился разум, и те существа обрели умение мыслить. А самые светлые и легчайшие искры Мерцания сплелись в Кружево Чар, и незримые нити его пронизали ткань всего мира; а пройдя сквозь разум ‒ живую часть Сумрака, напитанную Мерцанием, ‒ сплелись в особые Кружева, своё для каждого из тех существ, и те Кружева, названные душами, или Тенями Чар, ожили и обрели подобие голоса и слуха, и жить будут вечно, как вечно и породившее их Мерцание Изначальное. Так появились люди ‒ единственные в мире Сумрака, у кого есть душа и разум, и кому Тени Чар даруют возможность слышать мелодии Кружев.

Эвин перевёл дыхание. Ну вот. Не так красочно и многословно, как в трактире, ‒ зато самое главное.

‒ Тебе часто доводилось это рассказывать? ‒ осведомился Луч.

‒ Да не очень. Дети иногда спросят, откуда люди взялись, а взрослые уже знают, им неинтересно. Ни приключений, ни любви, ни посмеяться… не трактирная история. От нас чаще хотят забав, а не уроков.

‒ Не «нас», ‒ заметил Луч. ‒ Ты Вэй, не забывай. Так взрослые не слушают, поскольку «уже знают»? М-да. Если учесть, что взрослые больше умеют, а посему способны куда больше и натворить, им бы следовало почаще размышлять о влиянии Тьмы на людскую природу… Человек ‒ дитя Сумрака телом и разумом. Он рождается, и некоторое время все его потребности ‒ от Сумрака. И способы ощущать мир ‒ также. Поэтому соприкосновение с чем-то абсолютно не-Сумрачным ‒ естественно, пугает.

‒ Меня пугали только Ступени, ‒ удивился мальчик. ‒ А сами-то Кружева ‒ ни капельки!

‒ Но ты ещё и не пробуждён. Огонь тоже с виду красив, а не грозен. Пока не попробуешь потрогать. А вместе с тем ‒ огонь греет и кормит нас, он необходимая часть нашей жизни. В точности как и Чар.

‒ Летом, ‒ задумчиво сказал Эвин, ‒ и тепло, и много всяких плодов… и без огня проживёшь.

‒ Не слишком долго. Если кто-то не сумеет развести огонь.

‒ Слышащие? Чар-Вэй?

‒ Именно. Чар-Вэй. Но кто много возится с огнём, тому проще и обжечься, а?

Эвин кивнул. Сравнение весьма точное: работа с Кружевами нередко оборачивалась «ожогами», а порой один пепел от Чар и оставался. Все в Тефриане знали, сколь опасную жизнь ведут их заботливые охранители, именуемые Чар-Вэй. Ещё бы, если вот он и со спящим даром ухитрился в беду угодить…

‒ С тобою не было инструмента, ‒ прямо как подслушав его раздумья, заметил Луч. ‒ Ты только пел?

‒ Играл тоже. На солейне… ‒ он нахмурился, сердясь на себя: вопрос задел его (Луч, конечно, видит) и заставил похвалиться ‒ и глупо, говорит-то он не с музыкантом, а с Вэй, откуда тому знать, на каких инструментах играть труднее? Луч, однако, поднял брови, словно знал не хуже любого менестреля:

‒ Редкое умение. И играть, и уберечь в пути. Солейн скорее для высоких домов, чем для странствий.

‒ Мне его дедушка подарил. ‒ Эвин вздохнул: ‒ Уберечь-то не вышло, ‒ и вдруг сказал то, чего вовсе говорить не собирался: ‒ Я всё не мог решиться насчёт Чар. Шёл сюда, а сомневался. А тут речушка ‒ мелкая, по колено…

Он вздохнул опять: дурацкая история, а он зачем-то выкладывает её Лучу.

‒ Я уж почти перебрался и вдруг упал… отчего, непонятно. А очнулся ‒ голова на берегу, остальное в речке. Не меньше двух часов пролежал, а вода ледяная, замёрз так, что еле выбрался. А солейн… как-то подо мной оказался…

Не желая того, он вновь вернулся туда: уплывала опущенная им на воду смесь тонких палочек и струн ‒ остатки хрупкого инструмента, ‒ а он глядел вслед, прощаясь с дорогой менестреля.

‒ Долго ли ты шёл в ту деревню?

‒ День или два, ‒ он выровнял голос: Вэй владеют чувствами. Менестрели, впрочем, тоже. ‒ Точно не помню, я ведь заболел. А когда я падал в реку, Кружева пели так… будто пылали… и торжествовали.

На пальцы Луча порхнул лепесток, и он приподнял руку и разглядывал его, сощурившись, словно сравнивая новую «драгоценность» со сверкающим по соседству алым рубином.

‒ А говорят, Вэй умеют не мокнуть в воде. И стоять в огне и не обжигаться. Это правда, милорд?

‒ Отчасти. Как и не тонуть в Кружевах. И не ранить себя и других Вэй, используя Поле. Кто-то ‒ да.

‒ Магистры?

‒ А ты хочешь стать магистром? ‒ чёрные глаза Луча внимательно смотрели ему в лицо.

‒ Ну… да, ‒ он с тревогой подумал, не сочтут ли его чересчур самонадеянным. ‒ Если смогу, милорд.

‒ Могут ‒ многие. Наверное, почти все, выжившие на Ступенях. Тех, кто хочет, куда меньше. ‒ Луч улыбнулся: ‒ У нас есть поговорка: первый шаг хорошего учителя ‒ убедить ученика не желать судьбы магистра, последний ‒ постараться убедить всё-таки сделаться им. Ты уж поверь: желать тут нечего.

‒ Нечего? ‒ поражённо воскликнул Эвин. ‒ Я думал, магистры знают больше, искуснее прочих…

‒ И я думал, ‒ со смешком уверил Луч, ‒ вначале все так думают. Но из умений добавляется лишь крайне болезненная работа с Камнем. Зато на тебя немедленно взваливают контроль над частью Поля, тебя каждые полгода таскают на совет Звезды, где ты попусту теряешь время, поскольку кроме сплетен и взаимных уколов там почти ничего не бывает; а когда в твоём Поле какой-нибудь идиот взбаламутит Кружева или крестьянину захочется поменять в деревне погоду в честь дочкиных именин, то побегут к тебе, и именно ты обязан всё уладить и всех умаслить; а если шум дойдёт до Звезды, тоже ты будешь виноват. А плюнуть и уйти магистру нельзя. Разве только и из Сумрака заодно.

Такого взгляда на участь магистра Эвин никак не ожидал. Шутит Луч или говорит всерьёз? А вдруг спросит ‒ поверил он или нет! Может, попытаться схитрить: спросить о Камне, чтобы отвлечь… Но тут дверь открылась, и Орис (впервые с холодно-отрешённым «вэйским» лицом), заглянув, доложил:

‒ Два вэй-лорда стражи просят беседы, милорд мой магистр.

Луч не изменил позы, но уютность вмиг пропала из неё начисто. Голос звучал тихо и бесстрастно:

‒ Ты сказал, что я занят с учеником?

‒ Конечно, милорд. ‒ Орис явно обиделся. ‒ Они говорят ‒ дело срочное и особой важности, милорд.

‒ О, Мерцание, ‒ вздохнул Луч. ‒ Важнее, чем обучение Вэй… Ладно. Пусть войдут.

Вошли они столь быстро, словно ожидали разрешения тут же, за дверью.

‒ Ваш свет озаряет души, вэй’Ченселин, ‒ промолвил тот, что казался старше ‒ статный широкоплечий человек, похожий на воина из древних легенд. Второй кивнул, присоединяясь к приветствию.

‒ И ваш свет также, ‒ судя по интонации, ни «срочное и особо важное» дело нежданных гостей, ни они сами абсолютно Луча не интересовали. ‒ Вэй’Лариас. Вэй’Дел. О чём вы желали поговорить?

Поскольку стульев не было, стражам оставалось беседовать стоя или сесть на пол, и они выбрали второе: уселись там же, где стояли, со спокойным видом, будто на более радушный приём и не рассчитывали. Однако они были Вэй ‒ в их спокойствие Эвин не очень-то верил. Сам он тут явно был лишний, но его не отпускали, а не уйдёшь ведь без разрешения! По правде говоря, ему было ужасно интересно.

‒ Погуляй в саду, дорогой, ‒ безжалостно распорядился учитель (ну точно слушает мысли!), и Эвин покорно побрёл в сад. Он было занялся выискиванием цветков с тремя лепестками ‒ на счастье, ‒ и тут отчётливо расслышал голоса. То окно… а если лечь в траву… ну, Луч ведь сам послал его в сад, верно?

‒ Естественно, он в ярости, ‒ говорил «воин». ‒ Целых пять дней прошло ‒ а мы на том же месте.

‒Он сам был в Поле, ‒ фыркнул второй. ‒ Ещё бы не в ярости! Мы расспросили уже всех магистров, и каждый выдаёт примерно следующее: что стряслось, он понятия не имеет; наверняка открытый дар ‒ разумеется, не в его Поле; а может, какой-то идиот играл с Камнем, что нынче разрешают всем подряд; а страже нужно не отвлекать магистров от важных дел оскорбительными намёками, а следить, чтобы подобного не повторялось, или он пожалуется Звезде. Сплошная приветливость и желание помогать.

‒ Но, Дел, дорогой, ‒ мягко заметил Луч, ‒ если каждого магистра вы вынуждаете прерывать занятия с учениками ‒ чего же вы хотите? Странно в таком случае обижаться на неприветливость.

‒ Проси извинений у Брэйвина, ‒ промурлыкал тот, кого звали Дел. ‒ Светлый Луч, мы лишь стражи.

Ченселин расхохотался. А ведь он, с беспокойством подумал Эвин, по-моему, очень… разгневан?

‒ «Лишь стражи» пользуются почётом, до которого Лучам далеко, спроси кого угодно! Знания Вэй и доблесть воинов Сумрака, и поскольку король выделяет им каждый знак одну и ту же плату, полезность их бесспорна ‒ даже не надо, как вейлинам, то и дело её доказывать, или сидеть прикованными к Полю, подобно бедным магистрам. А уж Лучи вам, свободным счастливчикам, и вовсе должны завидовать!

‒ Особенно, ‒ проворчал «воин», ‒ когда кто-то ухитряется так тряхнуть Поле, что половина Вэй чуть не лишается Кружев, прочие полдня лежат без сознания, и Верховный в их числе, а все, вместе взятые, ни черта понять не могут, зато отлично могут требовать объяснений от стражи.

‒Тогда, ‒ заметил Луч, ‒ я стану приятным исключением. Я не требую. Хотя жаловаться громче всех следует мне, поскольку в тот день я работал с Камнем в Башне. Если бы расспросы всех магистров, ‒ в сочувствующем тоне Эвину послышалась ирония, ‒ вы начали с Лучей, версия неумелой игры с Камнем развалилась бы сразу же. Если, конечно, не предположить, будто пресловутым идиотом был я.

Нет, успокоился Эвин, не сердится, а то не шутил бы. Стражи засмеялись. Луч спокойно продолжал:

‒Но это и вся моя помощь. Я не знаю тоже. Не Вэй Таднира: тут никто на подобное не способен. Об открытых сложно судить, но опять же, учитывая силу встряски, остаться незамеченным он бы не мог. А в дикой земле весьма затруднительно так пробудиться. Возможно, само Поле. Мы многое забыли.

‒ Одно другого не легче, ‒ подвёл итог «воин». ‒ М-да. Вэй’Этаррис предложил Рыцаря.

Тут Эвину тоже стало смешно ‒ едва успел зажать рот рукой. А вот в комнате смеха не последовало.

‒ Маловероятно, ‒ серьёзно сказал Луч. ‒ Тени всё же в Поле. По крайней мере, знали бы направление.

‒ Не обязательно, ‒ возразил Дел. ‒ Помнишь теории Каэрина о щитах? Да и не совсем они в Поле. Тени обведены дикими поясами, и никто их толком не слушает. Могли и прозевать.

‒ У меня тут Замок Трэл, ‒ то был снова Ченселин, ‒ и его я бы услышал. Смею заверить, вэй-лорды, любой магистр в Поле возле Замка услышал бы тоже. А что думает Каэрин?

‒ Что из его учеников я наименее пригоден для стражи, ‒ хмыкнул Дел. ‒ В думы свои о Камне он не счёл нужным нас посвящать. Если не считать шуточки о явлении Пламенеющего и замечания «ерунда» относительно догадок иного рода. Твоей, кстати, тоже. Ты уверен, что других у тебя не найдётся?

‒ Как ни жаль мне огорчать доблестных стражей, ‒ усмехнулся Ченселин, ‒ а тем более Брэйвина, да сияет в Звезде он вечно, ‒ но нет. А теперь, вэй-лорды, прошу простить, мне надо работать с учеником.

‒ Очередной менестрель? ‒ теперь и в тоне «воина» появилась насмешка. ‒ Готовишь нам работу?

‒ Напротив, её у вас отнимаю, Лариас, дорогой. Тебе нравятся последствия пробуждения от побоев?

‒ Худшее из них, ‒ сказал Дел, ‒ убеждать тех, кто уцелел, что сами пострадавшие и виноваты, и все были бы живы-здоровы, если бы соблюдали законы и предоставили наказания Звезде. С другой стороны, когда речи о пользе законов подкреплены обуглившимся деревом и парочкой трупов, их слушают куда внимательнее. В любом прискорбном явлении можно отыскать нечто приятное. Но Лариас прав: вести тропами Чар существ, от природы лишённых чести, в то время как единственно честь мешает Чар-Вэй превращаться в крайне опасных негодяев, ‒ затея и впрямь рискованная, светлый Луч. Поостерегись.

‒ Благодарю, Дел, ‒ нежным голосом протянул Луч. ‒ Твоё замечание, как всегда, разумно и для меня неоценимо. Поверь, я не забуду. Если у тебя найдутся ещё соображения по поводу обучения Вэй, я с удовольствием их послушаю ‒ в любое время, свободное от занятий. Всех благ, вэй-лорды, и прощайте.

Эвин слушал удаляющийся стук копыт, размышляя, идти ли в дом или дождаться, пока Луч позовёт его, и вдруг небо вспыхнуло сотней огней всевозможных оттенков, и воздух нагрелся и загустел, и всё кружилось, звеня и мерцая… кружился он в водовороте сияния-музыки-цвета… и таял… растворялся…

Он очнулся, глядя в тёмные серьёзные глаза, ‒ на той самой кушетке, судя по ощущению ворсистого мехового тепла; и как попал из сада в комнату Луча, понятия не имел. Что с ним приключилось ‒ тоже.

В следующий миг он знал. Пробуждение. Свершилось, о, наконец, как прекрасно!.. как страшно.

Сесть получилось не сразу: голова кружилась, влажные ладони скользили по тигриному покрывалу; он чувствовал себя слабым, лёгким, как пух одуванчика, но слабость была удивительно приятной. Руки Луча поддержали его, за спиной появилась подушка. А до того он лежал в траве… и окно. Ну что ж…

‒ Я слушал, ‒ уверенный в неизбежности (и заслуженности, вообще-то) суровой кары, прошептал он.

‒ Знаю.

Эвин, ошеломлённый спокойствием тона, уставился на своего магистра: лицо было тону под стать.

‒ Но я… вы, милорд… ‒ он проглотил застрявший в горле комок. ‒ Вы им не рассказали. Ну, обо мне.

‒ О падении в реку и двух часах без сознания? А мне следовало рассказать?

‒Это был тот самый день. Милорд, ведь дело не во мне? Я даже не пробудился тогда… И всё же тут есть взаимосвязь… я прав? ‒ он почти умолял: он невыносимо хотел понять. ‒ Милорд, ведь да?

‒ Да.

Лицо Луча могло бы принадлежать изваянию: красивое, и бледное, и абсолютно бесстрастное.

‒ Но вы им не сказали.

‒ После того, как они посмели требовать и обвинять? Да и потом, никакой пользы для расследования мой рассказ не принёс бы. Что-то сильно тряхнуло Поле, ударив по слышащим; они это знали и так.

‒ А разве они обвиняли? ‒ удивился мальчик. ‒ Мне показалось, они задавали вопросы, и всё.

На губах его учителя появилась не очень обнадёживающая улыбка.

‒ Они шутили, ‒ робко пояснил ученик, ‒ и звали вас по имени. Я думал, они друзья вам, милорд.

‒ У Вэй обыкновенно друзей не бывает. У Детей Боли ‒ особенно.

‒ Дети Боли, ‒ вопросительно повторил он. Магистр улыбнулся снова, и веселее, чем до того.

‒ Те, кого учил вэй’Каэрин Трент. Я, например. И Дел Анрис, рассуждавший о чести менестрелей. А воспитанники вэй’Этарриса зовутся Ивушки, ‒ глаза Луча лукаво заблестели: ‒ Потому что достойный Луч требует великого почтения, полнейшего согласия с каждым своим словом и готовности следовать оным словам без промедления. Привычка хорошая, верно?

‒ Ну, не очень… ‒ Эвин подавился окончанием фразы. ‒ Простите, милорд, я… веду себя дерзко…

‒ Зато откровенно. А я ‒ не Этаррис. Продолжай. Не очень ‒ почему?

‒ Ученье закончится… ‒ мальчик помедлил, думая о разнице меж «откровенно» и «оскорбительно в высшей степени». ‒ Если привык глядеть кому-то в рот, а не думать сам, всю жизнь и будешь ученик, а не вейлин. И ещё, если учитель в чём-то ошибся…

Он смешался. Заявить, будто Учитель ‒ Луч к тому же! ‒ способен ошибаться… зачем нужен ученик, допускающий подобные рассуждения о магистрах?!

‒ Я уверен, ‒ невозмутимо сказал Луч, ‒ что менестрели чаще гибнут на Ступенях по одной причине: у них нет чувства осторожности. Они так привыкают к угрозам, приводящим лишь к небольшой боли, что, столкнувшись с реальной, смертельной угрозой, не умеют её распознать ‒ пока не делается поздно.

‒ Но нам без осторожности нельзя! ‒ изумлённо воскликнул Эвин. ‒ Иначе не выживешь на дороге!

‒ Но выживешь в Сумраке. Дорога ‒ только способ жить. Не более. А вот Ступени ‒ всерьёз убивают. Менестрелей, в чём я не раз убеждался, подводят слова. Непрестанная игра слов, и чем ты талантливей, тем играешь искуснее ‒ и тем вернее самому себе застилаешь зрение. Немудрено, что магистры, после учеников из сьеринов и деревень, чьи слова однозначны, как камни, с менестрелями не справляются.

Эвин смотрел в пол, с трудом сражаясь с подступившими слезами. Он прекрасно всё понимал до этого! И вдруг перестал понимать совсем… будто выучился плавать на мелководье, а едва отдалился от берега, умение напрочь исчезло, а дна уже не достать, и только смириться и потонуть ему и остаётся.

‒ Тот страж сказал, менестрелей учить нельзя, потому что у них нет чести, ‒ с горечью произнёс он.

‒ Чести чьей именно? Крестьянского мальчишки? Не-Вэй? Пожалуйста, подними голову, терпеть не могу беседовать с чьим-то затылком. У людей, следующих по Сумраку разными тропами, различно и понятие о чести. Полагаю, с точки зрения Рыцарей у меня чести меньше, чем у всех менестрелей в мире Сумрака, вместе взятых. Что, однако, не заставляет меня предаваться горю и отчаянию.

‒ Рыцари не знают Вэй, ‒ тихо возразил мальчик.

‒ А Дел, стало быть, менестрелей знает? Он их не учил и вряд ли хоть с одним менестрелем говорил откровенно. Откуда у него взяться знанию? ‒ он небрежно провёл рукой по волосам, уронив на кушетку несколько бледно-розовых лепестков. ‒ Я удивляю тебя?

‒ Да, ‒ виновато согласился Эвин. ‒ Очень, милорд мой магистр.

‒ Но страж, утомляющий пустыми словами слух Луча, тебя не удивляет? ‒ его голос звучал весело и заинтересованно. ‒ Видишь ли, он тоже знал, что ты подслушиваешь. Поэтому и говорил.

Эвин снова уставился в пол, страстно желая сквозь него провалиться. Учитель поднял ладонью его подбородок. Глаза его смеялись.

‒ Определённо, его мнение заботит тебя куда сильнее, нежели мнение милорда твоего магистра! ‒ поддразнил он. ‒ Стражи натренированы замечать засады. У тех, кто таится, обычно тишина звучит, а стражей учат её слышать, уже после Ступеней. Профессиональная необходимость. Или добрые братья в Сумраке, склонные толковать понятие «свобода» по-своему, слишком часто убивали бы их из кустов.

‒ Убивали бы Вэй?! Простые разбойники?!

‒ Простых разбойников, дорогой, не бывает в Тефриане. Необычайно смелые, во-первых, ‒ если не действуют спьяну и не в припадке безумия, ‒ а во-вторых, с даром, как правило. Спящим, но всё же.

‒ Спящий дар не слышит Чар, ‒ нерешительно напомнил Эвин детскую поговорку.

‒ Неверно. Ты знаешь. Слышит, но не касается. Отличие существенное. И мучительное к тому же. Одно из проявлений дара ‒ первое зачастую ‒ чувство, что ты особенный. Иной. Другим тебя не понять, значит, им не по пути с тобою. А поскольку хуже остальных считать себя неприятно, возникает мысль: ты лучше. Будь добр, перечисли основные сумрачные отличия спящего дара.

‒ Слух куда тоньше, чем у не-Вэй, ‒ поспешно ответил Эвин, наконец-то чувствуя себя настоящим учеником, ‒ и память твёрже, и зрение острее… и голос, ну, умение петь. Милорд мой магистр.

‒ Сократи до «милорда» или опускай, я не рассержусь. Всё правильно. Менестрели, а? Всё сходится?

‒ Ну… не знаю, ‒ растерялся он. ‒ Мы же не считаем себя лучше! И никто не считает. Наоборот. Все думают, как тот страж, вэй’Дел… нет чести. Лентяи и попрошайки.

‒ Оставь «всех» в покое. Меня интересуешь ты и твои соображения. По-твоему, это правда?

‒ Нет. ‒ Эвин со вздохом покачал головой. ‒ По-моему, совсем нет. Мы трудимся, только на свой лад. А перед тем учимся, приобретаем особые знания… мы работаем, как и все. Они просто не понимают.

Магистр негромко рассмеялся.

‒ Именно. Ты понимаешь. Другие ‒ нет. Ты постиг недоступное им ‒ ты лучше, стало быть. Выше.

‒ Нет, ‒ мальчик в отчаянии замолчал: ну вот, ощущаешь, а как объяснить?! ‒ «Другое» и «выше» ‒ разное.

‒ Но если ты другой, ‒ поднял брови Луч, ‒ и понимаешь больше, и потому выбрал путь, не считаясь с одобрением прочих, ‒ отчего ж не шагнуть чуть дальше? Их одобрение тебе не указ. А их законы?

‒ Но мы же люди! Законы для всех людей, что бы они ни умели! И одобрение нам важно, но… но…

‒ Есть нечто поважнее, ‒ с неясной усмешкой закончил Луч. ‒ Менестрели позволяют себе воровать.

‒ Не все! ‒ и, запнувшись и краснея, тихо договорил: ‒ Только от голода. И это плохо. Мы понимаем.

‒ Мы? Дорогой мой, я ведь уже упоминал о необходимости бережнее обращаться со словами. Ты понимаешь ‒ допустим. Но ты не можешь знать наверняка, понимают ли остальные. И разве голод ‒ не оправдание? Без еды ты умрёшь. И виноваты те, кто не накормил тебя, тем самым вынудив воровать.

‒ Если даже виноваты, ‒ прошептал Эвин, не отрывая взгляда от пола, ‒ твоя вина от того не меньше. Они недобрые, а ты вор. И что было плохого, ещё сильнее испортишь. И себе, и всем менестрелям.

‒ И часто?

Голос Луча был вполне дружеским. Разумеется, последние мгновенья. Воров не учат быть Вэй.

‒ Один раз, ‒ ему пришлось глотнуть, чтобы протолкнуть слова наружу. ‒ Милорд… мне уйти? Или…

Насчёт «или» сплетен по Тефриану летало порядочно. Соглашались в одном: уж коль пробуждён, к обычной жизни не вернёшься. А если был вором (пускай всего раз, и украл лишь немного еды ‒ не всё ли равно!) и заранее не рассказал предполагаемому учителю… да, «или» намечалось не из приятных.

‒ От учителя не уходят. Ну, и как я должен тебя наказать? Убить? Заставить кричать от боли?

‒ Не знаю, милорд, ‒ с трудом выдавил он не желающими двигаться губами. Его тошнило от страха.

‒ Ты, кажется, думаешь, что я подобного не предполагал?

Он молчал. Даже в той деревне, когда его били и насмехались, не было так плохо.

‒ Ты был слишком испуган, когда они обвиняли тебя, ‒ сказал Луч. ‒ Слишком убеждён, что спорить бесполезно. Выказал гнев и протест, лишь когда упомянули всех менестрелей; себя же столь пылко не защищал. Никогда не поверю, что человек способен искренне покориться несправедливости в глубине души ‒ пронизанной, как сам ты сказал, искрами Мерцания Изначального. Мерцание суть абсолютная свобода, отрицание любых стен и цепей, присущих от природы детям Сумрака. Свобода души, свобода выбора, свобода быть собой. И отстаивать истину. Эти свойства даны каждому из нас Мерцанием. А у владеющих даром должны они проявляться наиболее отчётливо. Те люди могли думать, будто я стану судить слепо, подобно им. Но ‒ не ты. Вэй не имеют права закрывать глаза, вокруг и без того хватает лишённых зрения. Вэй ‒ видят. А уж если не видят, то не должны выносить суждений.

‒ А тот страж? ‒ спокойное объяснение сделало своё дело: страх почти оставил его. Луч рассмеялся.

‒ О, это мне предназначалось. Задеть ученика ‒ отличный способ куснуть учителя. Так отчего иные люди, ощутив дар, делаются разбойниками?

‒ Из-за чувства, будто они лучше… заслуживают больше… Но они же глупые тогда, милорд! Если ты заслужил ‒ люди увидят и сами тебе заслуженное отдадут, тебе не придётся отнимать насильно! А раз отнимаешь, то выходит, заслужить-то и не можешь! И даже не пробуешь. Взял меч да пошёл на дорогу.

‒ Или флейту, ‒ ласково заметил магистр.

‒ Так мы же не отнимаем! Мы-то и пытаемся заслужить! И чтоб петь и играть, нужно особое уменье.

‒ И владеть мечом ‒ особое уменье. И, мой милый, не «мы». Ты ‒ Вэй. Ты ушёл с пути менестрелей.

‒ Я помню, милорд, ‒ сокрушённо вздохнул мальчик. ‒ Я по привычке…

‒ Над Вэй не должны иметь власти привычки Сумрака. Услышу ещё раз ‒ и в последующую неделю твоё обучение тайнам Чар будет заключаться в чистке овощей и мытье посуды, а в перерывах будешь сидеть в своей комнате и отвыкать от привычек. Или две недели.

‒ Простите, милорд, ‒ пролепетал Эвин, ужаснувшись подобной перспективе ничуть не меньше, чем страшным Ступеням: посуда-то и овощи ‒ ерунда, а вот лишиться на неделю этого голоса…

‒ Прощаю. Продолжим. Итак, особые умения дают право ждать платы ‒ верно? Кто-то лечит, кто-то поёт и играет, кто-то куёт мечи, а кто-то берёт один из них, овладевает особым умением им сражаться и ожидает за то награды. На каковую имеет полное право. А мы обижаемся и зовём его разбойником.

Эвин засмеялся, но ощущал себя совсем сбитым с толку: и ведь, кажется, всё верно, ну ни к единому словечку не придраться в таком рассуждении… разумеется, что-то здесь не так ‒ но вот что именно?

‒ Не все умения людям полезны, ‒ неуверенно предположил он. ‒ Нет пользы, не получишь и платы.

‒ А свобода твоя тогда где же? Получается, всю твою жизнь определяют не твои, а чужие желания?

‒ Нет, ты и определяешь… ‒ Эвин заметил лазейку и торопливо устремился туда: ‒ Ты определяешь за себя. Чему учиться, с кем идти рядом… Вот соткал полотно, а сколько за него заплатят, не одному ж тебе решать. Ты свою цену сказал, другой свою; не сошлись ‒ ты с полотном остался, он с деньгами. А разбойник ‒ как если бы ткач ловил людей и силой им полотно пихал. А им, может, и вовсе его не надо.

‒ А если не надо никому, ‒ промурлыкал Луч, ‒ бедняге ткачу умирать с голоду? Или менестрелю.

Ну, конечно. Само собой. К этой-то мысли всё и шло: менестрель ‒ тот же разбойник. Бесполезный…

‒ Но они слушают песни, ‒ безнадёжно возразил он. ‒ Им нравится. Оттого и обидно: уменье твоё берут, а после… будто не слушали, не просили петь ещё… как забывают. А воровство… Вон тот парень в деревне сказал: в дом бы не пустил. И многие бы не пустили. А если пришёл к трактиру, и ни петь, ни идти больше не можешь, и денег ни гроша ‒ и что делать? Если сразу говорят: менестрель, бездельник, попрошайка, притворяется, гнать в трясины, не то сопрёт чего… и сам виноват, путь-то сам выбирал…

‒ Да. ‒ Луч прищурился, глядя ему в глаза. ‒ Путь выбираешь сам. Менестрель. Или разбойник. Так?

‒ Нет! Разбойники ничего не дают взамен, просто… ‒ он помолчал, обдумывая, и медленно повторил: ‒ Они ничего не дают. Признают лишь силу. Свою. И лишь свою свободу, а у других свободу забирают. Но ведь если у тебя от природы особый талант, значит, для него есть достойное место в Сумраке. Воин, певец ‒ они ведь нужны кому-то на самом деле. Только надо этого кого-то найти. А не отнимать чужое.

‒ И разбойник даёт кое-что. Ты ему добро, он тебе ‒ жизнь, правильно? Разве жизнь ‒ это мало?

‒ Но она и так твоя. Дать можно то, чего у тебя не было. А угрожать жизни ‒ это тоже… отнимание.

По губам Луча скользнула едва заметная улыбка.

‒ Отнимание, м-да… Хорошо. С разбойниками всё ясно. А менестрели? Они не требуют, не лишают свободы, они нужны, коль скоро люди слушают их. Ты сказал: если заслужил, это увидят. Менестрели трудятся и вполне заслуживают платы ‒ и деньгами, и уважением. Но кого видят в них? Попрошаек.

‒ Этого я не понимаю, милорд, ‒ печально вздохнул Эвин. ‒ Никогда не понимал. Это несправедливо.

‒ Несправедливо. Как если тебя вдруг ударил тот, кого ты ничем не обидел. Но тогда ты, разумеется, имеешь право защищаться? Ударить в ответ?

Опять он об этом! Боги, я ведь сказал ‒ красть плохо, неправильно, ну чего ещё он от меня хочет?!

‒ Не дать тебе заслуженного, ‒ вкрадчиво продолжал Луч, ‒ разве, в сущности, не значит ‒ отнять?

‒ Пусть значит! ‒ не выдержал он. ‒ Но если тебя ограбят, не делаться ж и тебе разбойником! А если заранее знаешь, где разбойники промышляют, ну и не лезь туда, коль боишься! Обойди, или жди, пока их словят, или спутников найди… выбери путь, где безопасно. Стань кем другим, и никто не тронет.

‒ Разумно, ‒ кивнул Луч. ‒ И притом, как ты справедливо заметил, известно заранее. Тогда ‒ зачем?

‒ Путь менестреля? Ну, тут же не сплошь плохое… есть и хорошее. Идёшь куда хочешь, видишь то, чего никогда бы не увидел, сидя на одном месте. И когда тебя слышат ‒ и смеются, и плачут, и ты вправду нужен, хотя бы пока не кончится песня, ‒ это ведь останется с тобой. Злые слова этого у тебя не отберут.

Он вспомнил давнюю зимнюю ночь у чахлого костерка на сырой от дождя траве: себя, дрожащего от ярости и обиды, и голос, сказавший то, что сам он смутно ощущал, но лишь тогда сумел до конца поверить:

‒ Если у тебя дар менестреля, а ты выбрал другой путь только потому, что побоялся несправедливости, ты отнял у себя свободу ‒ ту, от Мерцанья. Сам надел на свою душу оковы из суждений Сумрака. Будто и для тебя та польза, которую можно увидеть, потрогать или в карман положить, ‒ единственная, и твой талант действительно ничего не стоит. А если согласен жить, как слепой, лишь бы другие слепые тебя не обидели, это же просто трусость. За что тогда ты сможешь себя уважать?

Луч перевёл задумчивый взгляд с него на пол, и лепестки закружились, складываясь в новые узоры.

‒ Уважать себя… Гордость. О да. Ты меня радуешь, мой ученик. И давно ли ты понял это?

‒ Не совсем я, ‒ признался мальчик. ‒ О свободе, пока мне не сказали, я по-настоящему не понимал.

‒ Друг?

‒ Нет, просто тоже менестрель, ‒ он улыбнулся: настолько прохладные улыбки при встречах ‒ и даже тот зимний разговор ‒ и слово «дружба» не сочетались. ‒ Он из тех, у кого друзей не бывает.

Лепестки взметнулись, точно подброшенные порывом ветра, и беспорядочно разлетелись; один из них задел Эвина по щеке. Удивительно, думал мальчик, глядя на Луча, до чего бывают схожими лица!

‒ Милорд, ‒ он запнулся: ему вдруг показалось, что Луч не здесь, где-то далеко и отсюда, и от всяких учеников. ‒ Какая же гордость, если нас… менестрелей другие-то вовсе не уважают ‒ а они терпят?

‒ Другие кто? ‒ Луч словно встряхнулся и глядел внимательно и остро, как прежде. ‒ Терпят, кстати, напрасно; но и тут, я думаю, дело в гордости. Если звать ею не желание выглядеть достойным в глазах всех подряд, а умение отказаться от многих ценностей Сумрака ради той самой внутренней свободы ‒ свободы выбора, свободы души. И скажи мне ‒ разве сами менестрели не уважают друг друга?

‒ Да. Тем сильнее, чем больше таланта. И честности. Это касается чужих песен… ‒ он покраснел, но глаз не отвёл: ‒ и воровства. У всех бывает тяжёлое время, но если красть… будто сказать остальным: у меня таланта особо и нет, и я не настоящий менестрель, так, болтаюсь по дорогам. Какое тут уваженье.

‒ Вот! ‒ самый неопытный ученик тут бы не ошибся: Кружево Луча звенело торжеством. ‒ Вот цена болтовне о «лишённых чести»! Четвёртый ‒ и те же слова… Скажи ‒ а отчего Вэй, с их могуществом, не правят Тефрианом? Мы могли бы. Взять власть, богатство, трон, все блага Сумрака. И не отдавать силы и время заботам о не-Вэй, а обратить их в безропотных слуг, орудия для исполнения наших Сумрачных желаний. Так было когда-то ‒ здесь, в Таднире, до присоединения к Тефриану. Вэй правили, и жестоко наказывали тех, кто осмеливался им возражать, и заставляли не-Вэй работать на них, прислуживать им. Жить в неволе и нищете ради их свободы и удовольствия. Отчего, скажи мне, мы не поступаем так?

‒ Но это низко! ‒ воскликнул мальчик, приходя в смятение от нарисованной картины. ‒ Недостойно.

‒ Там, где властвует сила, она и пишет законы. И достойным называет угодное ей.

‒ Но назвать мало! Ведь все же видят! Разбойников ни сами они, ни другие достойными не считают!

‒ Лишь потому, что нас приучили так видеть, поверь. А представь ‒ и тебе, и всем с детства внушают: почётно быть воином, и вступая в поединки без особых причин и убивая более слабых, ты проявляешь честь и достоинство. А воином разрешено быть не любому, а только… ну, детям Вершины, например.

‒ Отчего?! ‒ ошарашенно спросил Эвин. ‒ И кто ж согласится с эдакой глупостью?!

‒ А ты не согласился ли петь под кнутом, мой милый?

Ченселин сдержанно усмехнулся, глядя, как ученик быстро опускает глаза, пытаясь скрыть вспышку гнева и стыда.

‒ Боль и страх боли ‒ весьма действенные средства для достижения согласия. И цель Ступеней отчасти в том же… Ты хочешь мести?

Эвин сильно прикусил губу, и разбросанные по полу лепестки вдруг взвихрились под его взглядом.

‒ Ему и без меня досталось. И вообще, я теперь Вэй, а он только крестьянин, какие у нас счёты… ‒ он помолчал. ‒ Тогда он был… совсем как я. Беспомощный. Мучить слабых… не для меня удовольствие.

‒ Иначе тебя бы тут не было. Не всех я решусь учить без Ступеней. Но вопрос о «достойном» вновь приводит нас к чести. Чести Вэй. И менестрелей, ‒ улыбнулся Чен, ‒ на мой взгляд, они весьма схожи.

Ученик вытаращился на него, потеряв дар речи от изумления, а он кивнул:

‒ Манера поведения иная, но знаменитая «надменность Вэй» к чести отношения не имеет ‒ уловка для защиты от Сумрака, не более. Как и покорность менестрелей. А честь… слово «вэй» означает «танцующие в Кружевах», и естественный предмет гордости Вэй ‒ искусность танца. Достичь её ‒ тяжкий труд, требующий воли и терпения, и не меньше их надо, чтобы эта искусность приносила пользу не-Вэй ‒ давая нам право в обмен просить Сумрачных благ. А отбирая их силой, Вэй признаётся в недостатке искусности и даёт повод считать его уменье ненужным ‒ как ворующий менестрель. Ценя себя и свой талант столь дёшево, он теряет уважение собратьев и, по сути, предаёт себя. Есть ли нечто, более заслуживающее зваться бесчестьем?

Каэрин сказал о Пламенеющем, думал он. Слава Мерцанью, эти идиоты решили, что он шутил, но вот Брэйвин… и если это ловушка, то я уже в ней ‒ с того дня, ‒ или сам сегодня запер её за собою?

Глава 7. Тигры и тигрята

Она подняла голову. Цепь зазвенела. Наверно, цепь была хуже всего ‒ символ несвободы… рабства, вспомнила она слово из Дозвёздных книжек. Да, цепь значит рабство, владение человеком, как вещью. А когда вещь не служит, как хочет владелец, тот с ней не церемонится. Нельзя новую заказать ‒ ладно, заставим работать эту. С помощью разных полезных инструментов… Она потянулась к кружке с водой. Как всякий раз, поставила назад: наверняка снова подмешал ту дрянь… и взяла опять. Как всякий раз. После применения «инструмента» пить особенно хотелось. Он специально делает это? Я уже поняла, уже слушаюсь, но он продолжает… чтоб я пила, хоть и знаю про гадость, которую он добавляет в воду?

Инструмент для воспитания у «вещи» требуемого почтения к владельцу валялся невдалеке на полу. Небольшой цилиндрик, целиком умещавшийся в ладони; что-то там нажать ‒ и вот вам, пожалуйста, орудие воспитания. Не впечатляет, с вялой иронией подумала она, на вид совсем не страшно. Ну, яркая штучка. Прежде в таких случаях использовали плётку. На ней сейчас была бы кровь. Куда эффектней.

Крови от цилиндрика не было, зато боли хватало. Впрочем, сегодня это длилось недолго. Игры. Она спрятала кривую усмешку в кружке с водой. Я вижу его насквозь. Игры, чтобы подчинить, убить волю, сломать. Цепочка. Боль. Голод. Наркотик в воде, затем лекарство, от которого выворачивает наизнанку, а он смеётся и говорит… но ведь слова ‒ тоже часть игры, почему же мне так хочется заткнуть уши?

Как попала сюда, она не помнила. Семь дней назад; первый был просто мутной жутью, на второй её покормили немножко и объяснили, чего от неё хотят, и она сказала: да, я буду воровать для вас, только не надо больше бить меня, не надо, пожалуйста!.. думая: а теперь выпусти меня ‒ и этому фарсу конец, а ты и поверил, идиот несчастный, что болью можно меня запугать?

Она свернулась клубочком на грязном полу. Холодно. Он всегда будет отбирать одежду? В его игре есть ещё один миленький ход, пока мне везло, но скоро, сегодня, быть может… Я могу вынести всё, что он сделал, что он делает, но если он решит… если он… я не выдержу. Вот тогда я и вправду сломаюсь.

В комнатушке не было окон; лишь врождённое чувство времени говорило ей, сколько прошло дней. На улицу он её вывел, но убежать не вышло. Он не поверил, конечно. Следил. И стоило попробовать… Она усмехнулась, чтобы не всхлипнуть. А вчера уже не пыталась. Да у неё бы и не хватило сил. Не до побега, если каждый шаг даётся с трудом, и даже дышать больно. Ну и дурочка. Сама виновата.

А вот слух у неё тут необычайно обострился. Или там, за дверью, и хотели, чтобы она слышала?

‒ Слишком маленькая. С детьми связываться опасно. Их обычно ищут, знаешь ли. И находят.

‒ Эту искать не будут. ‒ Смешок, который она уже знает. ‒ Она из цветочников. Мне всегда везёт.

‒ Пока много не откусишь, ‒ возразил второй голос, молодой и незнакомый. ‒ Поостерегись.

‒ Не тебя же, ‒ вкрадчиво заметил её мучитель. ‒ Тебе-то зачем? И где бы ты был сейчас, если б не я?

‒ Хороший вопрос. Ты уверен, что мне стоит думать над ответом?

Снова смешок. Не очень он уверен. С кем ты там обо мне болтаешь? На приятеля что-то непохоже…

‒ Ты держись меня, я-то друзей не забываю. А она невидимка, каких я сроду не встречал, точно. Сам чудом углядел. А славненькая птичка, ‒ теперь смешок довольный. ‒ Можно заодно и повеселиться.

‒ Не знал, что ты занялся детишками. ‒ Второй хмыкнул. ‒ Подыскать парочку пятилеток?

‒ Она не больно-то деточка! ‒ Смеётся… но и злится тоже. Нет, они не друзья. Но ей не всё ли равно? Тот, второй, наверняка не лучше. Крысы, если друг друга и покусают, в милых котяток не превратятся.

Беседа перешла в бормотание, затем утихла: парочка от двери удалилась. Я была права, думала она, безнадёжно глядя во тьму. Он планирует именно то, чего я боялась. Как мне отсюда выбраться, Лэй?!

Полиция… Нет. Не для неё. Даже если бы он не пугал её историями о том, что делают с сенсами-цветочниками за воровство. Она всё-таки не цветочник (а он и поверил ‒ не зря училась вешать лапшу сенсам!), и СБР, дорогие опекуны, быстренько бы вмешались: им огласка всего, с нею связанного, ‒ как рыбке зонтик. Да, она могла бы позвать на помощь, когда её выпускали на «охоту». Но потом… Рейн. И уж тогда откроется всё: ложь, куча глупостей, самоуверенные планы ‒ и финал: игра в дрессировку, побои, страх, унижение… и лицо Рейна. Его глаза ‒ и она, сейчас. Нет. Нет, ни за что.

Вскоре пришёл он и принёс кусок чёрствого (нарочно, что ли, засушил?) хлеба; и долго развлекался, заставляя её двигаться к нему, пока цепь не натянулась и из глаз у неё не потекли слёзы, и просить. И выразительно вертел цилиндрик: не подчинишься ‒ и не просто останешься без еды, а кое-что похуже. «Похуже» в итоге и вышло, как и в прошлый раз: просить у неё плохо получалось. А хлеб он оставил ‒ там, куда не дотянуться. Ну и дурак, устало решила она. Вот умру от голода ‒ и воруй сам, на здоровье.

Ей казалось, холод не даст ей заснуть, но пакостная штука в воде, похоже, не только мешала думать, но и усыпляла, и сон оказался неожиданно хорошим: там был лес, солнце, чей-то очень приятный голос напевал песенку ‒ тихо-тихо, будто колыбельную, и мотив похож, спокойный, ласковый. А потом вдруг вмешался другой голос ‒ потрясающе красивый, но она огорчилась: песня была бурей и огнём, и тихий покой раскололся под его напором, как дерево от удара молнии, и она проснулась.

И страх проснулся тоже. Что мне делать, Лэй? Воспоминание криво усмехнулось в ответ: не знаю, я же не попадалась, помнишь? Думай. Рассуждай. Вряд ли ему нравится насиловать нечто грязное и полуживое в вонючей холодной каморке, или он бы уже делал это, верно? Значит, пока ты упираешься, и он даёт тебе наркотик… И бьёт меня. А из холода и грязи меня легко и забрать на время. Нет, не то…

Тем не менее, то был единственный путь. Дверь медленно открывалась, а она думала: дразнит, ему нужен страх, а я буду дерзить, буду над ним смеяться. Лучше пусть бьёт, чем… ну, пока ещё лучше.

Но вошёл не он. Этого она прежде не видела. Вроде молодой, но в темноте толком не разглядишь.

‒ Молчи, ‒ тихо бросил он, стремительно приблизился, разрезал цепь. Её больше ничто не держало, кроме слабости и наркотического тумана. Она не сводила с него глаз.

‒ Идти можешь? ‒ она мотнула головой: вряд ли. Голос, тот второй голос, да, точно. Враг её врага?

Он подхватил её на руки. Её тело рефлекторно рванулось, но он прижал крепко, прошипев в ухо:

‒ Не дёргайся, или останешься здесь. Включай свою невидимость! ‒ и выскользнул с нею за дверь. В коридоре никого не было. Где-то рядом, за стеной, слышались голоса, музыка, звон стаканов: бар работал вовсю. Вечер, отметил её внутренний счётчик времени. Удачно: этот тип там, с клиентами, ‒ не помешает… но как он минует полный зал народу? И зачем, зачем ему делать всё это?

До зала они не добрались. Он что-то нажал на стене, та раздвинулась, образовав узкую щель, и туда он толкнул девочку и протиснулся сам ‒ без труда; упитанностью он не отличался. Снова коридор, пять минут быстрых шагов во мраке, под уклон, вверх, ветер с запахом моря… и флаер. А затем ‒ полёт.

Он устроил её на полу за сиденьем. Понятно, чтоб казалось ‒ он в машине один. А машина… запах…

‒ Выследит, ‒ негромко сказала она. ‒ По коду. Флаер-то его.

Парень хмыкнул.

‒ Код можно изменить или стереть. Откуда ты знаешь, чей флаер?

‒ Запах псина… ‒ она в отчаянии прикусила язык: мало ей «невидимости», теперь выболтала и это!

‒ А ты чуешь? Круто. ‒ Он усмехнулся: ‒ Меня не бойся. Я не кусаюсь. И не ворую детишек.

Ага, ты воруешь флаеры, верно?

На площадке, где он посадил машину, стояло ещё три ‒ довольно дорогие, но на вид не новые.

‒ Проще было взять один из них, ‒ заметила она, выбираясь на свободу.

‒ И он бы сразу понял: ты ушла не сама. Спасибо за такое «проще».

Он пнул каблуком дверную панель, и они вошли в помещение, которое она сперва сочла гаражом, а затем, увидев маленькую плиту и откидную кровать на стене, решила: тут он и живёт. За неприметной дверкой обнаружилась ванная.

‒ Иди-ка, помойся. Одёжка на полке. Под цвет глаз, извини, не подбирал. А размер вроде твой.

‒ Ты всё заранее приготовил? ‒ она застыла в дверном проёме. ‒ И знал, как выйти… Ты вообще кто?

‒ Ему? ‒ уточнил он, сощуриваясь. ‒ Никто, и уже давно. Что приятно. Тебе, думаю, тоже. Мойся.

В тёплой воде она едва не заснула, но решительным усилием отогнала сон: нельзя. Опасно. Того она сразу раскусила, да и намерений своих он не таил. А этот ‒ неизвестная величина. Но главное — зачем?

Одежда и вправду пришлась впору, только джинсы пришлось чуточку подвернуть. Даже цвет был её ‒ чёрный. Случайно, успокоила она себя. Или из осторожности: в чёрном проще быть незаметной. Она тихонько высунулась, не выключая воды, но простенькая уловка (ну, она и не надеялась) не сработала ‒ парень, сидя у низкого столика, глядел на неё в упор. Джиссиана вернулась в ванную, закрыла воду и с безучастным видом встала у стены. Проскочить мимо него к флаерам не выйдет. Пока. Ну, подождём.

‒ Сядь, ‒ он указал на кровать, ‒ и поешь. Когда-нибудь летала ночью без кома?

Она растерянно кивнула.

‒ Я тебя отвезти не смогу, мне ведь и жить ещё хочется. Придётся тебе самой. Да ты ешь, ешь. Я ничего туда не подсыпал. Насиловать и бить тебя не собираюсь. Поешь, поспишь, и до свиданья.

Она чуть не подавилась глотком чего-то горячего и вкусного.

‒ Ты дашь мне флаер? Сейчас?

‒ Сейчас, ‒ хмыкнул он, ‒ нельзя. Тебе из города надо улететь, и подальше. А он не дурак и уже тебя ищет. Вместе с флаером. И потом, сейчас ты заснёшь за пультом. Отдохнёшь пару часов, тогда и лети.

‒ А он, ‒ медленно сказала Джис, ‒ сюда не явится? Ты там наследил.

Её загадочный спаситель замер, не дожевав, и вдруг рассмеялся. Ему было лет двадцать, не больше.

‒ Послушай, он же не Мэтр. Ты уж поверь: следов, заметных ему, я не оставляю. Он вообще мелочь. Крысёнок. А след псина берут тигры. ‒ Он фыркнул: ‒ И тигрятки. Как он тебя поймал, не понимаю.

Потому что я идиотка. Полная бестолочь, а не тигр.

‒ Ты всё равно рискуешь. Он тебе про меня рассказывал. И ты его не очень-то любишь.

‒ Да, но доказать он не сможет. ‒ Юноша снова наполнил её стакан: ‒ Пей. От дури, которой он тебя кормил, это помогает. ‒ Он помедлил. ‒ Я имел с ним дело, когда был поменьше. Ну, на него работал.

Джис молча глядела на него. Наркотик ещё туманил «видение», но… Сочувствие. Да. Он ей не врёт.

‒ Меня он, правда, на цепи не держал, но каково от него зависеть, я знаю. Ты из цветочников? Ну и я был такой. Дурак с Потенциалом в большом красивом городе. А универа боялся. ‒ Он усмехнулся: ‒ Цветам дороги нет, всё такое. Чушь собачья. Пробиться можно. У меня одна специя, ерунда, вот и сижу тут… с флаерами. Но с твоими талантами точно надо поступать. Ты, тигрёнок, тянешь на равновесника.

Через два часа сна она вышла в ночную тьму и села во флаер, а ещё через час город остался позади.

В отличие от своего спасителя, она вовсе не была уверена, что выследить флаер нельзя: кто знает, насколько сложным кодом тот урод защитил от угона машину. Если сам промышляет воровством, то у него, наверно, есть и куча способов от воровства уберечься. А её спаситель ‒ он же совсем мальчишка. Какой там у него опыт! И специя, он сказал, всего одна. Нет уж, лучше подстраховаться.

К счастью, в парках Ла-Джиаса, среди густых кустов и нежно шелестящих фонтанов, шепталось и обнималось немало юных парочек, а те, дабы не быть отловленными родичами в самый разгар объятий, машин не кодировали. Тем более, скиммер (народ от семи до семнадцати обычно летал на скиммерах) ‒ штука шумная и яркая, спереть его, не всполошив хозяина, практически невозможно. Только ей сейчас на невозможное было наплевать. Любой, пусть крохотный, шанс спастись добавлял ей сил ‒ не хуже Усилителя. Кстати, Лэй каталась на чужих скиммерах без всякой магии. Ну и у неё получится.

Скиммер, маленький и стремительный, как ласточка, создавал чувство защищённости: садись, где хочешь, ныряй под деревья, маневрируй, ‒ не то, что флаер! Правда, из-за последствий «воспитания» вести его было больно, и по росту он ей был великоват, а подгонять некогда… но три часа она терпела, выжимая и из машины, и из себя всё возможное, чтобы поскорее оказаться от Ла-Джиаса как можно дальше; а потом спустилась в рощу, скользнув меж ветвей, почти упала в траву и наконец-то заплакала.

Я не могу. Это был основной мотив всех её мыслей о будущем и настоящем. Я не могу, я ничего не умею. Я бы не убежала, просто мне повезло, он ошибался, я не тигр, я мышонок, я проиграла.

Она легла на спину ‒ и пусть больно, так тебе и надо! ‒ и смотрела сквозь листья в небо. Над нею, рискованно близко к вершинам деревьев, прошёл флаер. Она даже не сразу поняла, что не дышит, и всё в ней натянулось, заледенело и дрожит. Это не он. И вообще, никто тебя не увидит.

Но всё равно, её телу хотелось лишь замереть, не вытирать затекающий в глаза пот, не… садиться на скиммер и куда-то улетать. Я ни с чем не могу справиться сама, а он не станет спасать меня дважды. А здесь безопасно, здесь не найдут, и… И здесь ты умрёшь в конце концов, если не встанешь!

И ладно. Тут умереть приятней, чем в грязи и на цепочке. Ах так, с иронией переспросила Лэйси из воспоминаний, а что же твоя клятва? А кто, кстати, и с тем любителем цепочек будет разбираться?

«С твоими талантами надо поступать. Ты тянешь на равновесника».

Вот оно. Где ж её голова была раньше?! СБР. Равновесник. Сила, навыки боя и власть. Не прятаться от закона, а его использовать; и не она, а её всякие крысы будут бояться. И тигры, между прочим, тоже.

И ей, выходит, надо возвращаться. Но… как она объяснит Рейну? Враньё он почует. А рассказать правду ‒ нет. Не сумеет она жить рядом с тем, кто считает её (а может ли выйти иначе?) беспомощной глупой растяпой. Да и не станет он её учить на равновесника, если узнает. Зачем в СБР неудачники?

Она заставила себя встать, приладила под свой рост скиммер, понадёжнее забросала его ветками и легла снова: когда следующий лес, неизвестно, а в таком состоянии много не пролетишь. Как же она сюда-то добралась? Магия… Она вдруг вспомнила своего любимого героя, Тэйна Рыцаря Отражений, ‒ он постоянно сражался с Магами Тьмы. А те, между прочим, всегда были сильнее. И если бы не киборг Рао, на которого куча магических фокусов не действовала, помереть бы Тэйну ещё в первой серии.

Тьма и сила. Сила… Магия виров, магия Зла. В равновесники виров не берут. Но и слабых тоже.

Дурочка, сердито сказала она себе. Не бывает магии ‒ ни белой, ни чёрной, ни зелёной в розовую крапинку. Умение управлять психосенсорной энергией ‒ не больше магия, чем синты и компьютеры, а злые только люди, сенс-специи «злыми» быть не могут. А виры ‒ просто сказка для детишек.

«След псина берут тигры… Как он тебя поймал, не понимаю». Ладно, пускай я тигр. Потенциальный Мэтр. Больше пяти специй. А у меня? Талант, «цвет» эмоций, запахи псинов, «предощущение», убогое умение держаться на воздухе. Пять. Сны не считаются, сны и всем не-сенсам снятся. Где тогда шестая?

Джис закрыла глаза. Ещё в детстве придуманный фокус: собраться ‒ расслабиться — выйти. Поймать в себе поток энергии пси и поплыть, как в волнах… ей припомнилась песенка из сна: негромкая, нежная, в том сне тоже шелестели листья над головой… плыть в песне, в мелодии, сплетение ручейков-звуков, кружева из нот… скользить в поющих кружевах… и становиться ими, я шорох листьев, я ветер и небо, я песня текучих кружев, песенка-колыбельная, тихий ласковый голос, покой и свет… свет звёзд, я звезда в сияющем звонком тумане… а боль тоже течёт в кружевах ‒ во мне ‒ течёт и уходит в землю…

Сердце колотилось так, словно она от Ла-Джиаса бежала без остановки, а не летела на скиммере. Больно не было. Ничуточки. Пить хотелось, да. А боль… и впрямь вытекла в землю, как ей виделось в пси-трансе? Никогда у неё такого странного транса не бывало… А ведь исцеление ‒ тоже специя! Я же вылечилась? Ну, по крайней мере, неприятные ощущения убрала. Она вздохнула: если честно, убрала не я. Само всё получилось, а я вроде и ни при чём. Хорош тигр, в собственных специях не разбираюсь!

Скиммер она оставила в Ятрине и поспешила из городка убраться: ей казалось, он весь пропах едой, не из синтов, настоящей и вкусной, а вновь экспериментировать с чужими карманами ей не хотелось ‒ уж где-где, а в Ятрине, в двух шагах от университета, любой прохожий запросто может оказаться мэтром. Добираться до универа пешком ей не очень-то улыбалось, но не лететь же к Рейну на ворованном скиммере! Идти, конечно, дело пустяковое, и синтов на дороге полно, но в голову лезли мысли, что полгода назад они шли бы тут вдвоём… особой радости путь ей не доставил. К тому же, в огромном лесу, без труда укрывшем бы и три учебных комплекса, условий для туристов предусмотрено не было, равно как и стрелочек «Университет ‒ туда»; оставалось довериться чувству направления и удаче. И надеяться, что запасённой у последнего синта еды будет пусть не вдоволь, но хотя бы почти достаточно.

___

Рейн пытался прогуливаться, думая: правильнее использовать тут слово «метаться». Пятый день его лесные «прогулки» сводятся к следующему: он бродит туда-сюда по кусочку воображаемой прямой от университета до Ятрины, мечется, словно дикая пантера по клетке. Я отвык играть с огнём, усмехнулся он, садясь на поваленный бурей и временем ствол. Действовать, опираясь на предположения о характерах и чувствах других людей, ‒ куда опаснее, чем самые рискованные научные эксперименты!

Он прилёг на стволе, как на кушетке, закинув руки за голову: изящный, гибкий, замерший в ленивой позе и в то же время настороженный ‒ и впрямь чёрная пантера, чья дрёма в любой миг может перетечь в прыжок на добычу, в молниеносный и точный удар. Его губы едва заметно улыбнулись: он сам видел сходство. Студентом он развлекался, создавая «пантерий» образ, а дело, которому он отдал молодость, отточило повадки огромной хищной кошки, и они стали неотъемлемой его частью ‒ как и пристрастие к чёрному. А о том, что будет мэтром, он знал с детства ‒ ещё в школу не пошёл, когда понял все свои специи. Десять. Максимально возможное число, как доказал в своей «Аксиоматике» великий Тайгер. Тигр на одном из Дозвёздных языков. Может, поэтому мэтров зовут тиграми? В юности он был просто одержим Тайгером, умершим много веков назад, а позже сделал его темой своей диссертации. В юности… Он вздохнул. В университете они слыли неразлучными друзьями, два «тигра-десятки», но Рейна уже тогда приятели прозвали Багирой, а его друг был Шер-Хан, тигр из той же старой сказки. Идиоты, с горечью подумал Рейн. Интуиция сенсов!.. ну почему мы столь упорно отказывались слышать намёки нашей интуиции? А может, мы все просто-напросто плохо помнили сказку?

Она вышла из зарослей и замерла, не сводя с него глаз. Похудевшая, в грязной, кое-где порванной одежде… Внутри него медленно начали расплетаться тугие узлы ‒ впервые с момента её исчезновения.

‒ Привет, странница. ‒ Он сел, поставил ногу на ствол, обхватил руками колено. ‒ Как дела?

‒ Нормально, ‒ небрежно бросила она. ‒ А у тебя?

‒ Неплохо. Если не считать, что кое-кто нежданно исчезает, оставляя меня в недоумении: то ли это всего лишь страсть к перемене мест, то ли я что-то натворил.

Она со смешком опустилась в траву ‒ вполне грациозно для того, кто едва не падает от усталости.

‒ Ты-то уж точно не натворил.

‒ Хм. Среди наших юных дарований ‒ обычно двушек, по причине, мне неведомой ‒ встречаются любители весьма своеобразных шуток.

‒ Шутки, ‒ надменно сообщила она, ‒ меня абсолютно не волнуют.

‒ В высшей степени удобное свойство, ‒ согласился Рейн. ‒ Ты есть не хочешь? Может, идём домой?

Судя по безупречному удивлению во взоре, глупости вроде еды были ей более чем безразличны.

‒ Ты сердишься, Рейн?

‒ То есть, бурно ли негодую? Нет. Огорчён, скорее. Я думал, ты мне всё-таки доверяешь.

‒ Я и доверяю. Вот обещай кое-что, и я сразу поверю.

‒ Обещаешь? ‒ серьёзно уточнил он. Джис рассмеялась. Её взгляд был холодным и настороженным.

‒ Дай слово, что не станешь расспрашивать и разузнавать. Или я опять уйду.

‒ Не очень справедливо, ‒ мягко возразил он. ‒ Ты ведь пришла сама. А не тебя привела полиция.

‒ Полиция, ‒ фыркнула девочка, ‒ фиг бы меня нашла.

‒ Допустим. А как насчёт равновесников? Мне стоит верить, Джис. И стоило бы предупредить.

‒ Тогда, ‒ усмехнулась она, ‒ убегать совсем неинтересно. Рейн, а кого берут в равновесники?

Мерейн даже дыхание задержал на миг. Он и надеяться не мог на такую невероятную удачу!

‒ Ну, вот меня в своё время взяли.

‒ Тебя? ‒ глаза у неё заблестели. ‒ Ты работал в СБР? А оттуда разве уходят?

‒ Насильно там никого не держат. Это просто работа, знаешь ли. Не особая честь и не святой долг перед человечеством. Работу меняют иногда. Учителя людям нужны не меньше, чем равновесники.

‒ Даже больше, ‒ уверила она. ‒ А ты сразу можешь сказать, кто из твоих учеников годится для СБР?

‒ Мои ученики, ‒ задумчиво заметил Райнел, ‒ как правило, от меня не убегают.

‒ Если не будет вопросов, где я была, я не убегу. Подготовишь меня к экзаменам, Рейн? Я пройду?

‒ Вопросов не будет. Но в последний раз. Я не сумею учить того, кто играет со мной в секреты. А относительно экзаменов ‒ думаю, да. Скорее всего. Если, конечно, до начала наших занятий почтенный наставник не умрёт от голода.

Она фыркнула и закрыла глаза. И хоть сразу их открыла и попыталась встать, из леса её всё-таки пришлось нести на руках. Впрочем, ему казалось, что будущий равновесник против такого обращения не очень-то возражает…

___

‒ Ты уверен, что было необходимо так рисковать? ‒ мягко спросила Мираниэль. Она всегда говорила мягко, только едва уловимые оттенки выдавали чувства. Сейчас то был оттенок неодобрения.

‒ Я уверен, что необходимо было её вернуть. Не притащить, как щенка за шкирку. Видишь разницу?

Он сидел на краю стола, покачивая ногой; Мир ‒ на подоконнике, тонкие брови слегка нахмурены. Она не понимала, и это его огорчало: до сих пор между ними никогда не бывало разногласий.

‒ Она ведь пришла, Мир. Захотела прийти. И хочет здесь остаться. Или сбежала бы снова, вот и всё.

Его юная аспирантка чуть склонила голову, обвитую толстой светлой косой. Всякий раз, глядя на косу, Рейн удивлялся: как она не устаёт целый день таскать такую тяжесть? Похоже, Мир не уставала.

‒ Ей некуда бежать. Куда глаза глядят ‒ она знает: опасно. Она бы теперь не ушла, просто побоялась.

‒ Ох, нет. ‒ Рейн с невесёлой усмешкой вздохнул. ‒ Ты бы на её месте не ушла. И я, возможно, хотя скорее из соображений здравого смысла, чем из страха. Но она ‒ она ушла бы, поверь. Не сразу, месяцем позже, или тремя, неважно. Она не руководствуется логикой, Мир. По крайней мере, не твоей.

Мираниэль надолго замолчала, обдумывая. Умненькая, способная и ‒ пусть почти ребёнок ‒ вполне надёжный друг… сколько раз ему случалось ломать ноги, поскальзываясь на «надёжной дружбе»? И он, похоже, ничему не научился: лезет в ту же мышеловку снова. Доверие… Но кому-то надо же доверять.

‒ Ты предполагаешь у неё способность читать следы псинов, ‒ задумчиво промолвила девушка. ‒ А если она прочла, что человек, который её спас, на самом деле работал на тебя? Твой след она знает.

‒ Потому и пришлось потратить два дня на поиски того, кто на меня, в общем-то, не работал. Этот мальчик и без меня бы её вытащил. Следуя собственному желанию. Каковое, полагаю, она и прочла.

‒ Столь сильное желание, чтобы начисто стереть след таинственного незнакомца? ‒ удивилась Мир.

‒ Он ребёнком побывал в её шкуре и у того же мерзавца. Сочувствие и месть ‒ против таких желаний таинственному незнакомцу не устоять. Спасал её он. Я только дал ему денег и назвал размер одежды. ‒ Рейн улыбнулся: ‒ И потом, знаешь ли, я ведь сказал ему правду. Мои намерения были ему понятны ‒ стало быть, и сам я не особенно интересен. Понятное, как правило, ярких следов не оставляет.

‒ Правду?

‒ Почти. Я сказал, будто она из цветочников, как и он, вот и весь обман. Имён, конечно, не называл, но в его мире их никто не называет, он и не ждал иного. А вот причину я объяснил совершенно честно.

‒ Почему?

‒ Во-первых, он спросил. А поскольку подобные вопросы против правил игры, а он знает правила, то надо было наказать его или ответить. Наказывать за тревогу о той, кого он спасал, нелогично, а лгать сенсам, даже двушкам, опасно. Во-вторых, ситуация действительно выглядела странно: тигр нуждается в услугах мелкого воришки. В-третьих ‒ а почему бы и нет? Здесь ведь нет ничего сверхсекретного.

‒ Он учуял тигра? ‒ подняла брови Мираниэль.

‒ О, тигров все они чуют немедленно. Вопрос выживания. Там, где охотятся тигры, мелочи не место.

Девушка покачала головой.

‒ Не могу привыкнуть к спокойствию, с которым ты обо всём этом говоришь. Правила игры, охота… Язык джунглей. Хищники и мелочь. А мы тогда кто же ‒ пища?

‒ Ну нет, ‒ хмыкнул Рейн. ‒ Мы вроде слонов. Для еды великоваты, но если не злить ‒ не опасны.

‒ Прискорбно, ‒ заметила она, ‒ если не опасны все без исключения. ‒ Её наставник возвёл взор к потолку и издал красноречивый вздох. ‒ Но я спрашивала о другом. Почему он, а не ты?

Райнел воззрился на неё с непритворным недоумением.

‒ Я объясню, ‒ серьёзно сказала Мир. ‒ Ты хотел, чтобы гордость не заставила её уйти или совсем от нас отдалиться; хорошо. Но ведь тот человек был по-настоящему жесток. Держал на наркотике, не давал еды, бил… ты же понимаешь ‒ только чудом он не успел её изнасиловать. Но он мог успеть. Ты помешал бы ему? Или нет? И что тогда ‒ в любом случае ‒ стало бы с её гордостью?

Он встал, подошёл к окну, сел рядом с девушкой на подоконник и прислонился виском к стеклу.

‒ Не с гордостью, Мираниэль. Она почти вир, вот в чём дело.

Карие глаза Мир широко раскрылись. Рейн печально усмехнулся:

‒ Ужас понимания отразился в её прекрасных очах, как выражаются авторы плохих любовных романов. А ты ‒ гордость! У неё очень нетипичная сенс-схема, сплошь глубокие уровни эмпатии, как они взаимодействуют ‒ неясно, а насчёт стабильности я и гадать не решаюсь. Но энергии ‒ до чёртиков, она же на полдня сбила меня со следа. А в Ла-Джиасе я нашёл её у того ублюдка на привязи. Да, я рисковал. Но вытащи я её сам, и все её чувства ‒ после побоев и издевательств угадай, какие, ‒ устремились бы на меня. Я ей небезразличен. Весьма. Но она меня не знает и не доверяет мне. Она поняла бы, что я за ней следил, ‒ и всё. Спичка в пороховой погреб. Ненависть. Полноценный вир.

Мир со вздохом кивнула. Цена доверия, грустно думал он, вечный танец на канате над пропастью.

‒ Но всё же, ‒ тихо промолвила она, ‒ если бы он захотел её изнасиловать ‒ ты бы вмешался?

‒ Он не успел, ‒ сказал Рейн, ‒ и слава богу. Я не знаю, Мир. Я спрашивал себя… я просто не знаю.

Глава 8. Исход

‒ Ещё слишком холодно, чтобы жить в лесу!

‒ Меня зовёт Чар, ‒ терпеливо повторил Вил. ‒ Ну, постарайся понять. Мне некогда уходить.

Энтис глядел на него с таким состраданием, словно он был истерзанной жертвой страшных пыток.

‒ Энт, я ведь иду не вслепую. Ты только верь мне, и всё будет хорошо. Вот увидишь.

‒ Люди не живут в лесу зимой! ‒ в отчаянии воскликнул Энтис.

‒ Уже не зима, а весна. Скоро совсем потеплеет.

‒ А тем временем ты простудишься насмерть! А от твоего голоса что останется после такой жизни?!

‒ Лучше голос потерять, чем весь Сумрак.

‒ И знаешь, как ты это сказал?! Будто руку в огонь сунул! И ты ещё просишь тебе верить?!

‒ Ну, не верь и иди в трясины! ‒ Вил стиснул зубы. Мерцание, куда подевалась вся его выдержка?

‒ Вил, ‒ Энтис сильно сжал его плечи и заглянул в лицо: ‒ Пожалуйста, послушай. До Эверна отсюда рукой подать. Сьер Эверлен спрашивал, не нужна ли помощь, помнишь?

Он взволнованно всматривался в непроницаемую глубину чёрных глаз.

‒ Они сами тебя Рыцарем посчитали. Ты им не врал. И теперь не придётся, просто не станем уточнять. И никакого вранья, и опасных вопросов не будет.

Ну и жизнь началась! Энта неправда не смущает ‒ а ему, вовсе не самому честному человеку в мире Сумрака, от молчаливого, безобидного обмана так неуютно… или оттого, что готов обманывать Энтис?

‒ Разве не лучше спать на чистом белье в уютном доме, чем на холодной мокрой земле?

‒ Лучше. Для тебя. Энт, уходи. Домой, в Эверн, как хочешь, а я не могу вылезать из лесу до Исхода. У Черты, в полосочке дикой земли, Звезда меня не заметит. А в Эверне непременно есть Вэй, и рядом Джалайн, а там ‒ Луч. Ты пойми: пока Исход не свершился, любой ребёнок, идущий по Ступеням, меня услышит! Мне не позволят разгуливать на свободе, Энт. После пробуждения я принадлежу Звезде.

‒ Чёрта с два, пока я рядом! Даже Верховный не осмелится спорить с Орденом!

‒ Ты не Орден, Энт. Ты мальчик, не прошедший первого посвящения.

‒ Я Рыцарь, ‒ отрезал Энтис, ‒ а Орден владеет Великой Тайной. Вэй тебя не тронут. Я не позволю.

‒ Ты-то Великой Тайны не знаешь.

И вряд ли теперь узнаю. Кровь бешено стучала в висках. Я не хочу говорить об этом. Не хочу.

‒ С чего ты взял? ‒ небрежно поинтересовался он. Боги, как вести себя, чтобы он не расспрашивал?!

‒ Ну… ‒ Вил пожал плечами: ‒ Ты… просто человек. В степи чуть не умер, сознание от боли терял… А Тайна, она же чудо, особая сила. И люди должны быть особенными.

‒ По-твоему, ‒ тихо спросил Энтис, ‒ я её недостоин?

‒ Вовсе нет. Сила меняет, вот я о чём. А в Тайне силы тьмища. Она бы вылезла наружу, хоть разик.

Вил поболтал рукой в ледяном ручье. Никто не достоин Тайны, как ты. Если бы моё слово что-то значило, я сказал бы это и в Тени, пусть даже пришлось бы всю оставшуюся жизнь провести в эллине.

‒ Уходи, Энт. Пожалуйста. Встретимся здесь, через два знака.

Энтис вздёрнул подбородок и прищурился.

‒ Ты ведь не хочешь со мной поссориться, Вил?

Вил, пряча вздох, отрицательно покачал головой.

‒ Тогда, ‒ ласковым голосом промолвил его друг, ‒ ни слова больше об этом. Идёт?

‒ Тебе решать. ‒ Вил коротко усмехнулся. ‒ Ты из лука хорошо стреляешь?

‒ Да, ‒ удивлённо сказал Энтис, безуспешно пытаясь понять причину вопроса, ‒ ты же видел.

Вил видел, и не раз: на ярмарках, свадьбах и прочих празднествах, где он играл и пел, зарабатывая на жизнь им обоим, а Энт, за неимением других занятий, развлекался. Поскольку стрельба из лука была одним из любимых увеселений среди деревенских жителей, Вилу представилось немало возможностей убедиться: стреляет его друг так же хорошо, как танцует с мечом, играет на флейте, охотится… как почти всё, за что берётся. Мастерство его в обращении с луком можно было описать в трёх словах: он не промахивался. Во всяком случае, исключений из этого правила Вилу наблюдать не довелось.

‒ Вот и славно, ‒ кивнул он. ‒ С камнями да ножом плохая охота, а без мяса мы долго не протянем. Нужен лук. И топорик, мы ж не кроты, в норке жить. Тебе и правда стоит к Эверлену в гости сходить. ‒ И с невинным видом посоветовал: ‒ Ты поспеши, чтоб до темноты воротиться. Ночью-то тебя в лес не отпустят. Та девушка красоточка, верно? Ей нравятся Рыцари. И говорила, сёстры у неё есть… Тебе с жильём возиться, перед таким делом отдохнуть надо, а в Эверне ночью поспать вряд ли сумеешь.

Энтис вспыхнул; Вил мило улыбнулся. А ответ, как всегда, нашёлся слишком поздно. Ну почему, печально думал Энтис, в сражениях на словах я вечно упускаю момент?

Разумеется, не из-за шуточек Вила, но до утра в Эверне он не остался. Уйти было непросто ‒ остаться просило целых пять нежных девичьих голосков ‒ и всё же, не успели сумерки смениться беззвёздной тьмой, как он вернулся к другу. Днём солнце уже грело вовсю, но ночи были холодные; и хлопоча с ужином и ёжась от порывов ветра, Энтис не раз жалел об отвергнутом приглашении. Впрочем, у него был костёр, и подбитая мехом куртка, и куча снеди, которую ему впихнули щедрые хозяева Эверна, и три бутылки отличного вина… и Вил. Вил часто напоминал другу дикого зверька: идёт на зов, берёт еду из рук, даже позволяет погладить, но сделаешь невзначай резкое движение ‒ сразу метнётся прочь и надолго исчезнет с глаз. Энтису порой казалось, что его пугливую зверушку, Вила, приманивает лишь холод: не согреешься толком, если не прижмёшься к чьему-то тёплому боку…

Ночью, ветреной, сырой и промозглой, и мысли рождались зябкие, ледяные. Голос Вила мог бы их прогнать, но сегодня Вил не пел, не притрагивался к минеле ‒ весь ушёл в Книгу. Одно утешало: читая, Вил прислонялся спиной к его коленям, и он, выходит, всё-таки был не один во тьме.

Той ночью он окончательно смирился и с безумными причудами своего сердца, и с бесспорностью нарушенной Заповеди, и с неизбежностью расплаты. Нелёгкой была эта ночь, полная безнадёжности и боли… и всё же она принесла ему покой. Или подобие покоя ‒ хотя бы на то время, что Вил рядом…

В глухой чаще, на полянке с крохотным озером, Энтис впервые в жизни взялся за постройку дома. И очень скоро пришёл к грустному выводу: если он и не худший в мире строитель, то второй из худших ‒ наверняка. Топора он сроду не брал в руки, о сооружении домов ничего не знал, а лезть за советами к другу не решался: вдруг Вила опасно отвлекать от Книги, и вообще, менестрель-то чем тут поможет? Пришлось всё придумывать самому. Получилось низенькое кособокое строеньице, наполовину шалаш, наполовину землянка, на которое он глядеть не мог, не морщась. Но Вил, увидев, неожиданно просиял и сказал тихонько: «Настоящий дом!» ‒ с таким искренним восторгом, что у него даже стёртые в кровь руки стали меньше болеть. Кстати, у Вила всё чаще вырывался сухой хриплый кашель, и блеск в глазах нехороший… нет, не зря он мучился. Дом, пусть с виду и не очень, от ветра и дождя всё-таки защитит.

Дни шли, но ничего не менялось: Вил читал и с ним почти не разговаривал. И длинными ночами у костра, играя на флейте приютившему их Лойрену или перебирая струны минелы, а потом лёжа без сна до рассвета, он чувствовал себя заблудившимся, и очень юным, и очень, очень одиноким. Пробуждение и Книга отрезали его от друга, измена клятве ‒ от Замка и хрупкой связи с отцом, и если, думал он, это и есть его расплата ‒ можно абсолютно не волноваться, хватит ли её, чтобы закрыть вину.

___

Печальное то было время ‒ время Книги Семи Дорог. Казалось, она полностью завладела душой и помыслами моего друга, его судьбой ‒ и моей, значит, тоже, ведь судьбы наши неразделимы… Книга не давала мне покоя. Зачем она на моём пути ‒ загадочная легенда Багровых Лет, мрачный осколок давних дней насилия и боли? Как попала к отцу? Почему он прятал её вне Тени и для чего показал мне, взяв то обещанье? Знал ли историю Книги… знал ли содержание? Думать дальше мне было страшно. Неужели мой чудесный отец, Лорд Трона, образец чести, ‒ и втайне от братьев… и вопреки принципам Ордена…

Я отшатывался от таких мыслей, как от ядовитых змей. Жить, нарушив Заповедь Слова, тем самым нарушая и Заповедь Истины, ‒ ладно. Но подозревать в обмане отца… нет, с этим я жить не сумею!

Но достойно ли Рыцаря спасаться от горя и тягостных раздумий, убегая из жизни, а не идти по ней без жалоб и капризных протестов избалованного ребёнка, терпеливо, не сдаваясь… как Вил. Как всегда, всегда и во всём поступал Вил.

Вил… он вдруг замирал, впиваясь в нечто невидимое расширенными (в восхищении или страхе, я не смел гадать) глазами, или хохотал, или бросался на землю и долго-долго лежал, не двигаясь, а потом вновь хватался за Книгу, или держался совсем как прежде, пел и играл на минеле… или уходил. Ни на миг я не знал покоя из-за его манеры уходить! У него так странно блестели глаза, он казался настолько чужим и холодным, что идти следом я боялся: вдруг отошлёт прочь резкими словами или ударит… или обратит против меня силу Чар. Нет, я вовсе не считал это незаслуженным: я перед ним виноват, я принял бы грубость и боль без обиды или гнева, даже с облегчением… Но мысль о том, что мне придётся испытать воздействие Чар, вызывала у меня ужас, с которым я не мог совладать, как ни пытался.

Но отпускать его, неведомо куда, одного я тоже не мог. И с ледяной тяжестью на сердце шёл за ним.

А он был словно одержимый. Он забирался в самые мрачные дебри Лойрена ‒ вряд ли нога человека ступала сюда до нас; ложился на сырую холодную землю и что-то пел тихонько (а я едва не плакал от отчаяния); вставал и устремлялся всё дальше в дикую чащу, от которой так убедительно предостерегал меня год назад; и его лицо то жарко пылало, то бледнело, будто жизнь покинула его ‒ разве может лицо живого человека быть столь лишённым красок и всё же столь прекрасным? Я любовался им. Я начинал по-настоящему его бояться. А этот бездонный сверкающий взгляд!..

А иногда ‒ он улыбался мне, и брал за руку, и вёл. Туда, где колючие кустарники, и жалящие травы, и трясины, чавкающие под ногами, и стволы, больше нас двоих в обхвате; и всё это дышало, издавало жуткие звуки, ветви впивались в нас, раздирая в клочья одежду и кожу, будто бы наказывая за дерзкое вторжение. И я думал: вот-вот они, подобно ожившим злобным стенам, сомкнутся вокруг нас, и вскоре лишь белые кости останутся в траве, а затем исчезнут и они. Я вспоминал опасности Лойрена ‒ от змей-багрянок до болотных гусениц, чьи личинки проникают под кожу и растут, питаясь телом жертвы; от хищных биров до маленьких мриков, любителей падали, от укуса их крохотных зубок люди болеют и часто умирают… Я был настолько испуган, что всё время молчал: страх словно затыкал мне рот. И к счастью: я хотя бы выглядел спокойным. Во всяком случае, пока Вил не изъявлял желания поговорить. Я знал: стоит мне выдавить хоть слово, и я не выдержу, и в лучшем случае всего лишь разрыдаюсь. Что я натворю в худшем случае, я и думать не смел. И потому не пытался отвечать, только кивал. А он ‒ как назло, именно в те моменты, когда я был особенно близок к обмороку или совершенно непристойному срыву, ‒ вдруг делался весёлым и общительным, смеялся, подшучивал над своим безрассудством и тем, что он звал «рыцарской серьёзностью». Боги, а каких трудов мне стоила эта «серьёзность»! Не то впору было бы с истерическим хохотом и слезами биться головой о стволы…

Позже я думал: не будь у него тех вспышек «обычности» ‒ и я легко и безвозвратно скатился бы во тьму безумия. Куда хуже участи Вила, не найди он Исхода: его манили чудные мелодии и нестерпимо прекрасные образы из открывшегося ему мира Кружев ‒ а меня преследовали, будто хищные чудовища, вина, обман и подозрения… и Чар. Всегда, неотступно ‒ ужас перед Чар, ужас слепой и унизительный.

И ещё была мучительная пытка: заставлять его есть. Я уходил подальше и вспоминал все известные мне проклятия или плакал от бессилия: он мог не есть два-три дня подряд, ни кусочка! Как ни изощрял я свои жалкие кулинарные способности ‒ без толку. Или вдруг начинал есть очень много, всё подряд ‒ даже полусырое мясо и не отмытые от грязи коренья, ‒ с таким отсутствующим видом, что спокойней мне ничуточки не становилось.

Он похудел, как после тяжёлой болезни, щёки ввалились, под глазами залегли чёрные тени. Только глаза ‒ огромные, горящие ‒ и оживляли бледное лицо… такое усталое, что сердце у меня сжималось от жалости, и я едва сдерживался, чтобы не броситься к нему, выхватить Книгу и швырнуть в огонь. А потом унести (он, наверное, лёгкий сейчас, как пушинка!) в Эверн или в ближайшую гостиницу ‒ в любой дом, где он сможет лечь в тёплую постель и согреться. И забыть навсегда, как ночной кошмар, и разбойников, и пробуждение, и Книгу Семи Дорог. Забыть… я любую цену заплатил бы за такое счастье, отдал бы всё в Сумраке, вынес самую сильную боль!

Но рассудка я ещё не утратил. И понимал: это невозможно. Всё, что мог, я для него уже сделал: дал Книгу, выстроил дом, разводил огонь, чтобы он не замёрз, подсовывал еду, чтобы он не умер с голоду. И, быть может, защищал от одиночества? Я надеялся… но вовсе не был уверен, нужна ли ему защита, важно ли ему, хоть капельку, присутствие рядом (и само существование на свете) Энтиса Крис-Талена.

Лесные зверюшки крутились вокруг Вила с утра до вечера (иные не желали покидать его и ночью и бесцеремонно располагались в крохотном домике), совсем не обращая внимания на меня. Я подходил к ним, гладил, брал на руки ‒ они не пугались, не убегали, ни разу не укусили. Вил от еды отказывался, а они охотно соглашались составить мне компанию, порой принимая участие в трапезе так усердно, что мне оставался лишь запах да пустой котелок. Неважно: теперь и мне аппетит начал изменять. Я плохо спал ночами, но не всё ли равно? Вил, похоже, не спал вовсе. Обо всём этом стоило бы обеспокоиться, если бы у меня вдруг не хватило сил отправиться на охоту. Или стрелы начали бы летать мимо цели.

Я натянул тетиву и встал. И вздрогнул: лук у меня отобрали. У самого уха раздался тихий смешок.

‒ Пойдём, Энт. Я покажу… Пойдём. В трясины твою охоту. Ты убиваешь и убиваешь, а они терпят и приходят лизать тебе руки. Это о них ты плачешь? Я видел слёзы на твоём лице… А они вот не плачут, бедные покорные глупышки! Жестоко, Энт, как невыносимо жестоко устроен этот проклятый Сумрак, и мы играем по его правилам, беспомощные слепые убийцы! Ты пойдёшь? Я знаю, ты любишь быть со мной, тебе не нравится одиночество, да? ‒ он засмеялся снова и закусил губу так сильно, что выступила кровь. ‒ Но совсем неважно ‒ рядом или за тысячу таров… Пойдём, пойдём же, они нас не станут ждать!

И потащил меня в чащу, крепко держа за руку, и его глаза лихорадочно блестели, и щёки пылали, а губы беззвучно смеялись. Мы забрались в совсем незнакомые места, троп не было, и один я никогда не отыскал бы пути назад. Чёрные кружева-капканы из ветвей, угрожающие звуки отовсюду ‒ мне уже их вполне хватало, а тут ещё странное оживление Вила, смеющийся бескровный рот, жаркий огонь на прозрачно-белом лице… всё во мне натянулось до предела, и я прятал глаза, боясь выдать нестерпимый ужас, овладевающий мной с каждым мигом всё сильнее, и молил Деву Давиат прибавить мне мужества хоть настолько, чтобы не потерять сознание или не закричать.

Он опустился на колени, я тоже; дальше мы ползли на четвереньках в склизкой каше из травы и мха, оставляющей на одежде и руках мерзко пахнущие бурые пятна. Я дышал ртом, стараясь сдерживать приступы тошноты, и утешался мечтами о том, как мы вернёмся, и я тотчас влезу в озеро и не выйду, пока не отмоюсь начисто, пусть все мышцы сведёт судорогами от холода. Проклятые корни были так похожи на змей! И ветви хлещут по лицу, норовя угодить то в глаза, то в рот, и повсюду эта вонючая слизь… Очередная ветка свесилась на лоб, я мотнул головой ‒ а она посмотрела крохотными жёлтыми глазками и зашипела. Я вскрикнул таким диким голосом, что сам испугался, и стиснул зубы, сгорая от стыда. Вил отшвырнул змею (невозмутимо, словно и впрямь убрал ветку) и обнял меня за плечи. Я изо всех сил прижался к его куртке лицом. Островок тепла и защиты в холодной тьме… даже липкая грязь с тошнотворным запахом не могла заставить меня от него оторваться.

‒ Не шуми, ‒ прошептал он мне на ухо. ‒ Двигайся, как тень, не то спугнёшь. Делай всё, что я скажу.

И приятная прогулка продолжалась. Через несколько минут (мне они показались часами) мы, слава богам, выбрались из грязи и больше никуда не ползли ‒ тихонько лежали в густых зарослях кустарника с пушистыми почками, осыпавшими нас розовой пыльцой. Сквозь ветви я видел крохотную полянку, невысокий холм и в нём отверстие, вроде пещеры. Вил даже мог бы войти, если б наклонился… И тут до меня дошло, откуда взялась эта мысль: Вил уже не рядом, а стоит у холма. Негромко насвистывает, пристально глядя на меня, и манит к себе рукой, вторую держа у губ ‒ «веди себя как можно тише». Я осторожно вылез из кустов… а из пещеры вышел бир. Круглоухий чёрный котёнок с гибким длинным хвостом, а ростом почти до колен Вила. Он потёрся о штаны моего друга и зевнул, обнажая два ряда острых, как кинжалы, зубов. Вил напевал без слов, и выражение его глаз было не более человеческим, чем у бира, с упоением трущегося головой и всем грациозным пушистым телом о его ноги. Высунулся второй детёныш, долго принюхивался и дёргал ушами перед тем, как решился последовать примеру братца, но затем принялся ласкаться к Вилу ещё усердней, чем первый, ‒ вдвоём они едва не сбивали его с ног, громко и очень довольно урча. Потом вылез третий, совсем маленький, но бесстрашный: обошёл вокруг Вила, обнюхал, перекувырнулся в траве, попутно цапнув братишку за хвост, деловито повторил процедуру обнюхивания со мной, вернулся к Вилу и свернулся уютным клубком у его ног, устроив мордочку на его сапоге. Похоже, вся троица пребывала в отличнейшем расположении духа.

‒ Не бойся, ‒ не меняя мелодии, пропел Вил. ‒ Опасно, если испугаются… а они не боятся… и ты не бойся, ‒ продолжая петь, он наклонился, подхватил малыша на руки и чуть не носом уткнулся в чёрную шёрстку. Песня лилась, не прерываясь ни на миг: ‒ Энт, подойди. Тихо… тихо… иди сюда. Иди ко мне.

Он сошёл с ума. Я подошёл. Он приблизил мордочку бира к моему лицу; розовый язычок проехался по щеке, как тёрка. Я замер, ровно дыша, он пел, бирьи детишки мурлыкали и выражали нескрываемое желание подружиться. Я собрался с духом и погладил бира ‒ совсем как обычного котёнка.

‒ Уходи, ‒ пропел Вил, осторожно опуская детёныша на землю. ‒ Иди тихо… прямо по тропе… Самка на дереве над нами… не чует угрозы, не бойся… Не стой, иди, иди!..

Под его пение я двигался, как во сне, всей кожей чувствуя взгляд огромного хищника. Самка бира ‒ мамаша заботливая и осторожная, и считает врагом любое живое существо, которое, на своё несчастье, очутилось рядом с её потомством. А на врагов она накидывается с такой яростью, что в сравнении с нею взбесившийся от жары бир-самец ‒ просто кроткая домашняя киса.

И эта милая общительная зверушка расположилась на толстой ветке прямо над беззащитным Вилом, окружённым тремя резвящимися котятами. А он, прекрасно сознающий угрозу, смотрел на меня и пел:

‒ Уходи, я иду следом, не делай резких движений, не смотри на неё… только не бойся, иди, иди же! ‒ и медленно шёл ко мне ‒ улыбаясь, блестя глазами, с высоко поднятой головой и румянцем на щеках. Лишь румянец и выдавал волнение… или дело в бирьем шершавом языке? Я ждал нападения каждый миг, но его не было. Она видела нас, она запросто могла нас убить ‒ но почему-то дала нам уйти!

Он замолчал, обогнал меня на узкой тропе и побежал, стремительный и лёгкий, как оленёнок… или ветер ‒ разве олени могут мчаться по лесу так бесшумно? А я, кажется, произвожу столько топота и треска, что наверняка переполошил уже всех биров на полсотни таров в округе…

Я вслед за ним вылетел на нашу полянку и остановился, учащённо дыша. И все ощущения безумной прогулки и предваряющих её безумных дней напали на меня со свежими силами. Вил упал в траву и хохотал. Потом вскочил. Его лицо разгорелось ещё пуще; глаза сияли восторгом.

‒ Ты видел? Мерцанье, Энт, я…

Боги, что же мне делать?! От выдержки моей остались одни лохмотья, да и те всё меньше и меньше!

‒ Энт? ‒ он удивлённо коснулся моей руки: ‒ Ты дрожишь… тебе холодно? Бег должен бы согревать.

‒ Тебя стоило бы высечь за такие игры, ‒ пробормотал я, избегая его взгляда.

‒ Ну, попробуй. ‒ Он рассмеялся: ‒ А что я сделал, Рыцарь? Немножко выпачкал тебя в грязи? Так отмойся и смени одежду. А нам надо было пахнуть лесом, или они бы не вышли, они пугливые. Энт, ну кончай дуться! Ведь малыши тебе понравились, правда? Такие ласковые, доверчивые.

‒ Ты сумасшедший, ‒ процедил я, из последних сил сдерживаясь.

‒ Да, ‒ смеясь, согласился он. ‒ Но со мной ты не умрёшь от скуки. Кто ещё мог дать тебе погладить бира? Энт, мы так давно не сражались! Потанцуй со мной. Хоть немножко. А то я всё перезабуду.

‒ У тебя нет меча, ‒ с трудом выговорил я. Но он уже протягивал мне мой собственный меч, а сам подхватил палку, прямую и длинную… ту, с которой защищал меня от разбойников почти знак назад.

‒ Я не могу с тобой танцевать с настоящим мечом.

‒ Можешь, ‒ заверил он. ‒ Тебя учили этому десять лет, Рыцарь. Очень даже можешь, или грош цена боевому искусству Ордена, а я, между прочим, в него верю. Ну, давай!

Находясь в каком-то странном душевном оцепенении, я встал в первую позицию и поднял меч ‒ и он вырвался от меня, едва палка Вила его коснулась. Я опустился на колени и закрыл лицо руками. Конец, конец моему мужеству, моему терпению… Я тяжело дышал, пытаясь не издать ни единого звука: стоит дать волю чувствам, и я зарыдаю так неистово и неудержимо, что сердце просто разорвётся…

Он отвёл мои руки от лица (я безуспешно пытался сопротивляться) и тепло улыбнулся, совсем как в счастливые дни, когда ни Дара, пробуждённого по моей вине, ни проклятой Книги меж нами не стояло.

‒ Ты не стал хуже сражаться, Энт. Ничуточки. Я выбрал неудачное время, вот и всё.

‒ Я больше не могу, ‒ прошептал я. ‒ Не могу. Нет. Этого для меня слишком много…

‒ Много чего? ‒ обеспокоенно спросил он. ‒ Леса? Возни с охотой, готовкой и грязной посудой? Или ты о бирах? Я хотел тебя порадовать, развлечь, ты тут скучаешь. Они такие славные.

‒ Порадовать своей смертью?! Тебе казалось, если я увижу тебя в зубах у бира, это меня развлечёт?!

‒ При чём тут зубы? Я не повёл бы тебя туда, где опасно! ‒ он нахмурился. ‒ Ты сомневаешься?

Я в отчаянии склонил голову.

‒ Как тут не сомневаться?! Ты говорил, пробуждение ведёт к Исходу или безумию, но Исхода нет, а твои глаза… и всё, всё, каждый день… ‒ я понял, что начинаю всхлипывать, и поспешно замолчал.

‒ Но Исход был… давно. ‒ Вил потёр лоб, причудливым узором размазав по нему грязь. ‒ Я разве не сказал тебе? Почему, ради Мерцанья, ты не спрашивал? Так и спятить недолго, целый знак ничего не знать и бояться! Если ты меня не простишь и немедленно уйдёшь ‒ по-моему, я не удивлюсь.

‒ Зато я удивлюсь, ‒ хмуро отозвался я. ‒ Мёрзнуть так долго ‒ и уйти, едва потеплело? Потрясающая глупость. Или ты к моим глупостям уже слишком привык, чтоб удивляться?

Вил расхохотался.

‒ Да ты всегда поступаешь разумно! Кто уверял, будто никогда не отпускает поводьев? Решил, что я сошёл с ума, и вёл себя именно так, как надо вести себя с сумасшедшими! И с бирами тоже… Если бы ты ещё не был таким сдержанным! ‒ он мгновенно посерьёзнел. ‒ Эта твоя манера терпеть боль молча ‒ вот уж её-то разумной не назовёшь. Мне и в голову не приходило, что ты о чём-то беспокоишься.

‒ Мне и в голову не приходило, что ты вообще меня замечаешь иногда! ‒ вырвалось у меня.

‒ Почти не замечал, ‒ спокойно признал он. ‒ Все мои мысли принадлежали Мерцанию. Мне нужно было уйти в мелодии Чар глубоко, как только возможно, не теряя и Сумрака… Я не был тебе приятной компанией ‒ а ты очень терпелив со мною. Больше, чем я заслуживаю. Всегда.

‒ Вовсе нет, ‒ пробормотал я, не зная, куда деться от стыда: я виноват, и я же ещё смею упрекать его!

‒ Да, Энт. Ты дал мне больше, чем можно ждать от самого преданного друга: голос Кружев и способ выучиться петь. ‒ Он усмехнулся: ‒ А котятам я понравился. И вправду все звери любят Чар-Вэй. Так мурлыкали! А маленький не хотел от меня уходить, видел? Цеплялся…

‒ Ты не Чар-Вэй!

‒ Исход состоялся. ‒ Вил внимательно глядел на меня. ‒ Конечно, я Чар-Вэй теперь, Рыцарь.

Манящий и страшный огонь, ледяной огонь Предвечной Тьмы, бился в огромных чёрных глазах…

‒ А котята были ужасно славные, ‒ сказал я. ‒ Малыш меня облизал. Я думал, он мне всю кожу со щеки сдерёт своим шершавым языком. Вот жалко будет, если потом взбесится от жары… ‒ и, помолчав, осторожно спросил ‒ в сущности, зная ответ: ‒ Ты ведь и раньше там был? Не наугад шёл?

Он глядел чуть снисходительно (к этому я уже привык), но ещё и как-то по-взрослому заботливо.

‒ Я смотрел из кустов, а пел сегодня впервые. Но это не степь, Энт. Я знал, что делаю. С Кружевами так: или знаешь точно, или уж совсем ничего. Для тебя риска не было, я ни капельки не сомневался, а то бы тебя туда сроду не повёл. Слушай, ещё немножко, и грязь на тебе засохнет, и ты волосы и за день не отмоешь, только простудишься.

‒ А для тебя риск всё-таки был?

‒ Поющие в Кружевах рискуют всегда. ‒ Он потёрся грязной щекой о плечо. ‒ И кто владеет даром, но не использует его, рискует не меньше. Так в Книге написано, Рыцарь… Я буду скакать во весь опор, если судьба подарила мне коня, но и я не хочу отпускать поводьев. Я-то не упаду… но чтобы никто не умирал под копытами… как ты говорил мне.

Он с коротким смешком вытянул руки, и мой меч лёг ему на ладони.

‒ Всё делается в точности, как ты говорил. Мои желания, и меня принимают за Рыцаря, а та девушка сказала обо мне «доблесть»… и даже Книга Семи Дорог пришла ко мне из Ордена. И Рыцарь ‒ мой друг, ‒ его губы улыбались, но взгляд был очень серьёзен, ‒ и брат… вроде того. Так, или ты сейчас же стащишь эти вонючие тряпки и влезешь в воду, или я сам тебя скину силой Чар!

А когда я, смеясь над его угрозой (вообще-то было не смешно, а страшновато), разделся и медлил перед соприкосновением с ледяной водой, «вейлин» прыгнул на меня сзади, я не удержался на ногах, и мы оба, сцепившись, полетели в озеро; и поскольку он не отстал и в воде, с отмыванием волос ‒ и моих, и его ‒ проблем не было. А ещё он здорово помог мне со стиркой, так как свалился в озеро в одежде.

Глава 9. Видения

‒ Я видела тебя прежде.

‒ Я видел тебя прежде.

‒ Ты настоящий? Почему ты всегда грустный в моих снах?

‒ Это не сон… или очень странный сон… я не слышу твой голос, но знаю, что он тревожный.

‒ Из-за тебя. Ты испуган. Кто-то напугал тебя?

‒ Книга. Там написано, что в давней войне врагам как-то удалось убить всех женщин, носивших под сердцем детей.

‒ И ты боишься, что они сделают это снова?

‒ Нет. Они не смогут. Нашу страну с тех пор защищает Поле. Невидимый барьер, сквозь который никто и ничто не может пройти уже больше двадцати веков.

‒ Как интересно. Но если ваш барьер так надёжен, то почему в твоём лице и голосе этот страх?

‒ Как можно решиться на такое страшное злодеяние ‒ убивать женщин?! Да ещё тех, кто ждёт детей. Даже самый жестокий злодей не тронет женщину, ведь они хрупкие… как цветы, рождённые для того, чтобы дать миру больше красоты… и дарить новые жизни.

‒ Хрупкие? Ты смешной. С чего ты взял? Я не хрупкая. Я могу защититься от любого злодея, да и от десятка злодеев тоже. Не понимаю тебя… и твой мир. Чем заняты у вас женщины, если их считают «хрупкими цветами, созданными для красоты»? Только и делают, что рожают детишек, бедняжки?

‒ Нет, что ты. Они делают это, лишь когда хотят… и не все хотят. Я видел много тех, кто не хочет. И тех, кто умеет защитить себя, ‒ тоже, но это не та сила… и не та хрупкость. У мужчин сильные души, они могут вынести много боли. А женщины совсем другие. Но почему ты удивляешься? У вас не так?

‒ У нас убийство тоже считается преступлением, но оно никого всерьёз не ужасает. Будь то мужчина, женщина, ребёнок или сотни женщин и детей. В нашем мире было много войн. И сейчас люди часто умирают. Грабежи, наркотики, разборки в бандах. Убивают для выгоды или из мести. Или в ярости. Женщин убивают не реже, чем мужчин… ревнивые мужья, нетерпеливые наследники… проституток убивают постоянно…

‒ Что за слово… прости… кто это?

‒ Проститутки ‒ женщины, которые продают себя. Занимаются сексом за деньги. Разве у вас их нет?

‒ Нет. Я никогда о таком не слышал. Но почему их убивают? Почему всё это происходит? У вас нет людей, которые охраняют порядок и наказывают убийц?

‒ Есть, но они же не всесильны. Даже такие, как я. Не всегда удаётся найти преступника или доказать его вину. Когда он тоже сенс, тем более, если он достаточно богат, чтобы подкупить судей…

‒ Сенс… ты можешь и чувствуешь больше, чем прочие люди?

‒ Больше, чем многие, да.

‒ И такие, как ты, могут творить злодейства? И брать деньги за то, чтоб злодеи ушли от расплаты?

‒ Конечно. Ведь они люди. И как все люди, бывают жадными и жестокими. Не верю, что у вас ‒ нет.

‒ Наверное, но честь Вэй не даёт им вести себя низко. Лгать, продаваться… для них это бесчестье.

‒ Нет, ты очень смешной. Честь… для многих это пустой звук. Ими правят лишь их страсти и страх наказания.

‒ Думаю, не будь Поля, честь бы их не удержала. В книге сказано и об этом. Творец Поля хотел, чтоб особые силы не сделали Вэй всевластными тиранами, творящими зло безнаказанно. И тогда он создал сеть Чар, накрывшую всю страну. Сеть, хранящую след любого деяния Чар-Вэй. Если кто-то из нас совершит злодейство, то все прочие Вэй ясно увидят в Сети его портрет… звук его Кружева. Тот звук, что присущ лишь ему одному.

‒ Отпечаток псина… потрясающе. Он гений. У нас никакие научные изыскания не дошли до такого!

‒ Легенды говорят, он не был человеком. Но я не верю. Книга рассказывает о человеке. Он хотел людям добра, хотел уничтожить голод, и чтоб жестокости в мире стало меньше… и чтобы женщины и дети никогда больше не погибали по чьей-то вине.

‒ Уничтожить голод? При чём тут Поле?

‒ С его помощью Вэй управляют погодой. Когда-то люди постоянно голодали из-за неурожаев, поля смывали ливни и выжигали засухи, пылевые бури сотнями убивали скот… Но уже много веков ни одна дождинка, ни один луч не падают на землю случайно. Всё рассчитано: когда быть ветру, когда солнцу, когда облакам, и как сильно греет солнце и дует ветер… У нас нет голодных. Нет нищих и бедняков.

‒ Но ты знаешь эти слова.

‒ Да, из сказок. Как и о тиранах-правителях.

‒ Но если один из ваших Вэй возьмёт от злодея деньги за молчание ‒ это не оставит в Поле следа?

‒ Нет, но ведь о преступлении узнают и другие. Они захотят, чтоб виновного нашли и наказали. Если один Вэй не станет его искать ‒ люди пойдут к другому. К Магистру края, а то и к Лучу. А когда тот узнает правду, а он непременно узнает, ведь виновный своим страхом выдаст себя, ‒ того Вэй, кто повёл себя бесчестно, Магистр уничтожит.

‒ Убьёт?

‒ Или отнимет дар слышать песни Кружев, а после этого бедняга убьёт себя сам ‒ или будет жить в одиночестве и позоре. Ведь куда бы он ни пришёл, всюду Вэй будут знать, кто он. И все будут знать.

‒ Эффективно. Если только кто-то не выучится скрывать от Поля свои следы.

‒ Это невозможно. Как огонь не может не обжигать.

‒ Разве ты не умеешь делать так, чтобы тебя не обжигал огонь?

‒ Да… плохое сравнение. Но вообще-то я пока не умею. Лишь знаю, что можно создать из воздуха нечто вроде крохотного Поля вокруг себя, ненадолго оно защитит от огня. Мне это не по силам.

‒ А можно слегка изменить своё тело… или суть огня. Отчего же кому-то не изменить след в Поле?

‒ На это нужно столько сил, что попытка тотчас же будет услышана. Как крик… а этот крик был бы оглушительным и разнёсся по всей стране. А какой смысл делать это, если нельзя сделать втайне?

‒ Ты прав. Жаль, что у нас нет такого Поля. Но при чём тут женщины? Не понимаю.

‒ Не понимаешь ‒ что?

‒ Отчего вы считаете их души более хрупкими, чем у мужчин? И твой ужас, что их убивали… разве теперь ваши женщины не страдают от насилия и жестокости?

‒ Конечно, нет.

‒ И как Поле делает это?

‒ Тут Поле вовсе ни при чём. Просто даже самые глупые и самые злые мужчины понимают: если женщину обидеть, она расскажет это своим подругам, а те ‒ своим, и тогда ни одна не согласится быть с ним и родить ему ребёнка. А если куда-то уедет, тамошние люди захотят узнать, что заставило его бросить родные края. Вейлин спросит, откуда он, потом поговорит с вейлином того края, и всё станет известно. Женщины и там будут сторониться его. Его жизнь превратится в насмешку.

‒ У вас презирают тех, у кого нет детей?

‒ Да, если это их собственная вина. Иные просто не умеют нравиться женщинам… таких жалеют. Но в деревнях в этой жалости больше презрения. Там люди простые, для них есть лишь чёрное и белое, и к тем, кто отличается от прочих или кому не повезло, там жестоки.

‒ Как у нас ‒ к тем, у кого не так много денег.

‒ Но денег больше у того, кто делает более сложную работу… а это зависит от ума и талантов, а не от душевных достоинств. Если ты рождён не столь способным, как твой сосед, ‒ за что же тебя презирать?

‒ Какой странный у тебя мир!

‒ Какой странный у тебя мир…

‒ Значит, ребёнок делает мужчину уважаемым в обществе? А женщину? Ты говоришь, не все женщины хотят детей ‒ таких тоже презирают?

‒ Что ты, нет! Это значит, что они просто не нашли достойного стать отцом.

‒ А если ребёнок рождён без отца, это не позор для матери?

‒ Без отца?! Но… это ведь невозможно! Отец есть всегда, а то ребёнок бы не родился!

‒ Ты даже во сне заставляешь меня смеяться. Конечно, не родился бы. Я имею в виду ‒ если мать и отец не живут вместе, если у него есть другая жена, а ребёнок незаконный…

‒ Я совершенно не понимаю тебя. Как ребёнок может быть «незаконным»? Дети к законам не имеют отношения! Если женщина захотела дитя от мужчины, а потом разлюбила и ушла, ‒ всё равно это честь для него, быть отцом. Чем больше детей, тем больше чести.

‒ А для неё?

‒ Конечно. Мать почитают всегда, неважно, кто помог ей дать миру новую жизнь.

‒ А если для мужчины честь быть отцом, что мешает ему попросту взять желанную женщину силой? Или заставить угрозами? Запереть, запугать… может, пригрозить, что причинит зло её близким?

‒ Даже если представить, что у кого-то хватило подлости и безрассудства пойти на такое, а она столь робкая, что побоялась пожаловаться вейлину, ‒ какой смысл? Нельзя зачать дитя под угрозой. Если женщина в самом деле, в глубине сердца, не желает от мужчины ребёнка ‒ он никогда не родится.

‒ Но как?.. почему?

‒ Я не знаю. Это тебе могла бы сказать лишь женщина. Всю жизнь я считал это частью устройства мира… как то, что солнце греет, дождь мокрый, а трава зелёная. Но теперь… из книги выходит, что так было не всегда. До той страшной войны всё было иначе. Прости, но пока я этого не понимаю.

‒ Всю жизнь ты не знал того, что сказано в книге? А другие люди знают?

‒ Нет. Никто из тех, кого я встречал. И этого нет ни в одной легенде. Быть может, знают только Вэй.

‒ Похоже, это необычная книга.

‒ О да. Ты даже не представляешь, насколько необычная… пока я не увидел её в своих руках, думал, что её нет и не было, что это просто сказка.

‒ Ты и сам не очень-то обычный, верно?

‒ Ну что ты. Нет. А вот ты ‒ особенная.

‒ С чего ты взял?

‒ Ты приходишь ко мне во сне… раньше я лишь видел твою тень, но сразу узнал тебя.

‒ А мне кажется, я давно знаю тебя. Ты часто снился мне.

‒ Жаль, что мы не могли поговорить раньше. Мне легко с тобой… как ни с кем никогда.

‒ Жаль… я чувствую то же самое. Мне хотелось бы оказаться в твоём мире.

‒ А я не уверен, что мне понравилось бы в твоём… но с тобой ‒ очень. Тебе не кажется странным, что мы говорим о злодеях, законах, чести мужчин и женщин, но совсем не говорим о нас с тобой?

‒ Мы говорим о том, что интересно, непонятно, что волнует нас… а о тебе я знаю всё, что мне надо. Ты такой, как я, ты мой друг. О чём тут ещё говорить?

‒ Я чувствую то же самое.

‒ Конечно. Ведь у нас одинаковые души.

‒ Иначе бы мы не приснились друг другу.

‒ Обещай, что никому не скажешь обо мне. И я о тебе не скажу. Пусть это будет нашей тайной.

‒ Обещаю. Только для нас двоих.

‒ Только для нас. Ты ещё приснишься мне?

‒ Если смогу. Я буду скучать без тебя. Очень, очень скучать.

‒ Я буду ждать тебя.

‒Я буду ждать…

Глава 10. Эверн, сьерин в Джалайне

Гостевая зала сье́рина Эверн, рассчитанная на пирушку для всех жителей двух ближайших деревень и полусотни приезжих гостей ‒ по праздникам (один из них, день рожденья хозяина, кстати, вскоре и ожидался) и на любое количество замёрзших усталых путников ‒ холодными зимами, сейчас казалась почти пустой. Тут коротали вечер у камина, за хрустящими мясными пирожками и необъятной чашей горячего вина, всего десять человек: сам Эверлен, его брат, старшая дочь, два сына и вейлин сьерина, а также пожилой ткач из деревни Лог, близкий друг сьера, и трое торговцев, ради которых, собственно, и открыли гостевую. Двое из них, семейная пара, наезжали сюда не раз, а третий, юноша лет семнадцати, представленный учеником, объявился впервые, говорил мало, только чтоб не выглядеть неучтивым, и с интересом, словно подобных комнат и компаний никогда не видал, разглядывал залу, вейлина и хозяев.

Вообще-то, интересовал его один вейлин, но если бы кто-то и заметил это (а юноша не хотел, чтобы заметили), не удивился бы: как ни привыкли в Тефриане на каждом шагу иметь дело с Вэй, всё же Чар ‒ штука непростая. А остальные были обыкновенными людьми, без всяких там загадок. И комната, где они болтали у огня, походила на гостевую любого сьерина: всюду цветущие кусты арилий в огромных вазах, стены отделаны резными панелями мраморного дуба, дубовый же потолок покрыт золотистым лаком, на выложенном глиняными плитками полу ‒ пёстрый тканый ковёр. В дальнем от двери углу находился камин, круглый столик и несколько кресел ‒ для особых гостей и уединённых бесед, а чуть дальше, вдоль стены, ‒ общий стол, где в любое время можно было перекусить и выпить горячего шина или чего-то покрепче. Для тех же, кому места не хватило или кто голоден не был, на полу лежали подушки всех размеров. Днём в гостевой было светло из-за пяти окон, а вечерами вейлин пробуждал кристаллы-лампы в чеканных чашах, вделанных в стены, а по торжественным случаям ‒ люстру в виде арилии, на чьих лепестках сияло полсотни росинок-кристаллов, крошечных, зато дающих пять разных оттенков света. Сейчас, для небольшой и почти семейной компании, светилось всего два кристалла, а прочие лишь слегка поблёскивали, от чего погружённая в полумрак зала казалась меньше, а уютный уголок возле камина ‒ просто созданным для отдыха и приятных дружеских разговоров.

Хотя кое-чем необычным Эверн и впрямь мог похвалиться: один из хозяйских сыновей, с детства проводивший массу времени в ближней Тени, перенял у приятеля-Рыцаря любовь к гравюрам на меди и картинам, рисованным тонкими чёрными линиями на белом картоне, и эти произведения искусства (надо отметить, не дешёвые) украшали целых две стены гостевой. И две другие ждала та же участь ‒ судя по тому, с каким жаром гордый обладатель коллекции упрашивал торговцев покупать всюду, где увидят, подобные картины немедля и вначале предлагать не Замкам, а ему ‒ уж он не поскупится. А от Замка что за доходы? У его друга гравюр не меньше, так торговец, небось, ещё и в убытке, а вот здесь, в Эверне, наверняка не прогадал бы… Умудрённые опытом торговцы кивали, но ничего не обещали: на самом-то деле, по части прибыли от безделушек вроде картин сьеринам было с Замками не сравниться.

С Замков, естественно, перешли на «рыцарские» истории. Брат хозяина, трактирщик из Северина, заехавший на недельку в гости, вытер слёзы после очередного взрыва хохота, глотнул вина и сказал:

‒ Шутки шутками, а вы вот мне объясните ‒ зачем они нужны нам, Рыцари?

Его племянники дружно засмеялись, явно сочтя дядюшкин вопрос вкладом в увеселение компании. Сьерина-торговец, маленькая и худая, с рыжей копной взъерошенных волос, удивлённо вскричала:

‒ Ну как зачем ‒ а кинжалы?!

‒ Книги, ‒ кивнув, деловито прибавил её муж, тоже кудрявый и невысокий, но куда более дородный. ‒ Ароматы для женщин опять же ‒ всюду спрос, хоть ты в городе торгуй, хоть в сьерине, хоть в деревне.

‒ И вазы! ‒ подхватила его подруга, встряхивая рыжей гривой. ‒ И бокалы, и другая из стекла утварь. Их, понятно, не всякий купит, товар дорогой, но у Рыцарей ведь и красивей, и служат дольше обычных. Да ещё всякие краски, картины те же… ‒ она окинула стены оценивающим взором: ‒ Вон те скалы ‒ из Замка Лив, я того парня знаю, сама у него покупала. И птицы на соснах оттуда же?

Обрадованный собиратель явно приготовился дать подробнейший отчёт о происхождении каждой из своих драгоценностей, но дядюшка-трактирщик, далёкий от искусства, упрямо вернулся к Рыцарям:

‒ Что они делают, и детям ясно. Я ж о чём: для их работ ни Заповеди, ни Замки не надобны. Гильдии вон как-то обходятся. И мастера гильдий в трактире платят. А эти-то, странники, кого задаром нужно привечать, они разве мастера! Из десяти девять ‒ мальчишки, молоко на губах не обсохло. Кто их знает, какому труду обучены и велика ли с них будет польза! У них, говорят, и вовсе работать не обязательно. Говорят, коль драться да читать-писать умеешь ‒ и хватит с тебя. Хочешь ‒ живи себе бездельником.

‒ Ерунда, ‒ сказала Элия, дочь сьера. ‒ Кроме чтенья и драк, их ещё многому учат, я даже не помню всего. И учат, кстати, не особые люди, как у нас, а каждый. С детишками возиться, скажешь, не дело?

‒ Ну, дело, ‒ пробурчал отнюдь не убеждённый дядя. ‒ Вэй тоже учат, а без денег в трактир не идут!

Его старший брат, хозяин дома Дортис Эверлен, глуховато рассмеялся.

‒ Откуда ж в Северине столько голодных Рыцарей, чтоб тебя разорить, Кинт? Тут и Замка маловато!

‒ До разоренья, спасибо добрым богам, пока далеко. Да коли об этом, лучше пять Рыцарей, чем один пьяный олух из деревни. Рыцари посуды не бьют, мебели не ломают, а уж коль дерутся, то не валятся на незнакомых сьерин, мордой в их ужин.

‒ Так чем же они тебе досадили? ‒ посмеиваясь, спросил Гарт, ткач, давний приятель обоих братьев.

‒ Да чем! ‒ трактирщик сердито махнул рукой, зачерпнул горячего вина и опустошил кружку одним глотком. ‒ Поди вам объясни. Ну, взять хоть тебя, Гарт. Ты вон не то что убить, а и драться не любил сроду, чтоб больно кому не сделать, с детства помню. И к вранью вроде непривычен, и слово держишь ‒ прямо всё по Заповедям. Так чем ты Рыцаря хуже? А тебя-то никто даром не одевает и не кормит!

‒ Я и не воин, ‒ степенно указал ткач.

‒ А они пусть воины, да нам с того какая польза? Это ж вроде игрушки у них. Развлечение.

‒ Ну, не скажи. Воином играючи не станешь. Вон спроси их, ‒ Эверлен кивнул на сыновей и дочку. ‒ Детьми за мечи взялись, каждый день сражаются не по часу, а взрослого Рыцаря им вместе не одолеть.

Второй сын, Дейн, высокий и широкоплечий, с виду вылитый герой сказаний, с живостью вскричал:

‒ Взрослого?! Их дети лучше нас! Видел бы ты тех разбойников! Парни поздоровее меня, и от нас пятерых отбились, ‒ и сделали их ребятишки, причём с мечом только один, другой просто с палкой.

‒ Палка тоже оружие, коли уметь, ‒ со знанием дела заметил торговец.

‒ Ага, и ты полезешь с ней на трёх громил со сталью, готовых убивать.

‒ Он очень быстро полезет на ближайшее дерево, ‒ хихикнула супруга. ‒ Помнишь, Рэс? В Таднире?

Тот сочно расхохотался и, обхватив её за талию, потянул к себе на колени.

‒ От твоего визгу бедолаги смылись и без сраженья! Я чуть с того дерева не свалился. Вы б сроду не поверили, как пятилетняя малявка способна завизжать! А мне было всего двенадцать, какой тут воин.

‒ Тем двоим Рыцарям было немногим больше двенадцати, ‒ хмыкнул Дейн.

‒ Только одному, ‒ поправила Элия. ‒ Тот, кого ранили, почти взрослый.

‒ А целовала ты младшего? ‒ Дейн нежно усмехнулся. Его отец издал лёгкий добродушный хохоток:

‒ Ну, ведь за дело. Ни разбойников не побоялся, ни решительных манер нашей Эли. И верно, герой!

‒ Эти герои, ‒ негромко проговорил юный ученик-торговец, ‒ за целый знак не сделали ничего.

Двое сыновей Эверлена заметно смутились. Девушка выразительно поджала губы, глядя на братьев.

‒ Ну, хм-м, ‒ кашлянул старый сьер, ‒ тут не они виноваты. Их не особо-то звали на помощь.

Юноша поднял брови и странно улыбнулся.

‒ А их обязательно было звать? Защитников?

‒ Они не знали, ‒ с явной неохотой объяснил сьер. ‒ Мы их не извещали. Думали, сами управимся. Ну как же, и у нас есть кому мечами махать, из-за трёх разбойников стыдно тревожить Орден… ‒ он покосился на сыновей. ‒ Представлять, что с ребятами чуть не вышло по нашей милости, ‒ оно и впрямь стыдно! Да чего они в Замке порассказали. Гордость без ума, она хорошо не кончается.

‒ Они вряд ли говорили об этом в Замке, ‒ заметила Элия.

‒ Ясно, не говорили! ‒ ухмыльнулся дядюшка-трактирщик. ‒ Простой парень, переев дрёмы, Рыцаря умудрился зацепить, да ещё вы понаехали и поглядели. Охота им вспоминать эдакое позорище! А ты, Дортис, выдумаешь тоже ‒ стыдно. Ты что, в своём доме растил тех разбойников? Тебе чего стыдиться?

‒ За Лойренскую дорогу я в ответе, ‒ хмуро возразил Эверлен, ‒ и Замку я должен был сообщить, как и всем соседям. Посреди леса, если об опасности не знать, никакое воинское уменье не поможет.

‒ Хорошее, ‒ отрезал брат, ‒ поможет! Вот и я о том: уменье есть не у всех, а корми задаром каждого.

‒ У тех двоих, дядя, ‒ рассердилась девушка, ‒ уменья вполне достаточно! Они, припомни, победили!

‒ Действительно, ‒ согласился ткач. ‒ Ты, Кинт, сам себя переспорил. Коль, по-твоему, те детишки, с одним мечом на двоих угодив в засаду и всё ж победивши, воины так себе ‒ тогда лучшие каковы?

‒ Не знаю, не видел, ‒ пробурчал тот. ‒ Из трактира-то народ повыкидывать они все мастера, точно…

‒ По мне, ‒ заявил старший торговец, ‒ иной народ выкинуть ‒ доброе дело. Пьянь там какую, от кого одни синяки да убытки. Или, например, менестреля ‒ вовремя не прогнать, кошелька потом не сыщешь.

‒ С этим я и без Ордена управляюсь! И сам не дитё, и слуги парни крепкие ‒ уж как-нибудь выкинем кого надо. А убытки, спасибо Звезде, мне до гроша заплатят. Воины ‒ ладно, а особая честь им за что?

‒ За войну двадцативековой давности и обещание, которого не придётся выполнять, ‒ отчётливо произнёс ученик. Двое других торговцев казались встревоженными и огорчёнными.

‒ Число веков неважно, пока цель не забыта, ‒ вейлин до сих пор молчал, и когда всё-таки заговорил, все от неожиданности вздрогнули ‒ кроме юноши-торговца. ‒ И лучше нам не увидеть дня, когда будет исполнено обещание. Орден был создан для защиты ‒ но не от мелких бед.

‒ Поэтому не защищает вовсе, ‒ юноша глядел ему в глаза, ‒ лишь играет мечами и судьбами иногда.

‒ Наши судьбы в наших руках. Рыцари странствуют, чтобы полюбить тех, кого обязаны защищать.

‒ Они любят только себя и себе подобных.

‒ Это свойственно людям. Любить себя. Рисковать, действуя в личных интересах. Ты не согласен?

Спокойные лица и голоса не могли скрыть странного противостояния между ними ‒ словно взгляды Вэй и юного торговца соединились туго натянутой струной, грозящей вот-вот лопнуть от напряжения.

‒ Рыцари ‒ тоже люди. А обязательство предать и погубить себя ради нас ‒ ты абсолютно прав, не им подобных ‒ не самая подходящая ноша для людских плеч. Задаром наливая им миску супа в трактире, Тефриан, по сути, оказывает услугу себе. Нам выгодно, чтобы они нас любили. Куда выгоднее, чем им.

‒ Да? Ради тех, кто дорог, жертвовать легче.

‒ Чем ради себя, ты хочешь сказать? Не знал, что твой опыт включает и то, и другое.

Между ними, казалось, даже воздух искрится и звенит от столкновений невидимых мечей. Молча на это смотреть было неловко, влезать в непонятный «поединок» тем более никому не хотелось. Наконец Кинт, трактирщик, по роду занятий успевший навидаться опасных разговоров, осторожно вмешался:

‒ А от кого, собственно, Рыцарям нас защищать? От соседей? Кар-Аш, да эти, как их, эрпы ‒ с кем в Войну Теней дрались ‒ о них только в сказках услышишь, а живьём их с тех пор в Тефриане не видели. Коли им по силам сквозь Поле пробраться, опять бы напали. А коль нет, то и защиты от них не нужно.

‒ Это мы, простые глупые люди, так рассуждаем, ‒ с иронией возразил ученик торговцев. ‒ Куда нам до детей Света. Вдруг да найдётся враг, способный преодолеть Поле! Тут-то они себя и покажут. Такая мелочь, как двадцать три века мира и покоя, их не смущает. Они народ терпеливый. Они подождут.

‒ Ну, ‒ заметил Дейн, с сомнением глядя на вейлина, ‒ Поле-то не вечное. Вон и в легенде о Камне…

‒ В легенде о Камне, ‒ кивнул юноша с усмешкой, ‒ сказано абсолютно ясно: в случае сего ужасного врага доблестные Рыцари так огорчатся от необходимости убивать, что делать этого и не станут, а всем Орденом дружно умрут, дабы не сойти с пути Света. На мой взгляд, странноватый способ «защиты».

‒ Оставим легенду о Камне, ‒ мягко предложил вейлин. ‒ Поле действительно соткано не навеки. Его не было когда-то, а затем людская воля создала его ‒ стало быть, может найтись другая воля, желающая и способная его разрушить. Куда более понятное зло, нежели неопределённая «Тьма» легенды о Камне: стремление нечестным путём завладеть большим, чем имеешь. Имуществом, властью или местом выше и почётнее… ‒ его взгляд вновь скользнул по лицу юного торговца. ‒ Сие стремление, как ни жаль, я вижу достаточно часто, чтобы считать существование Ордена вполне оправданным.

‒ По части незаконного владения Орден сам не промах. Как насчёт запрета Черты для менестрелей? В Тени живут не одни Рыцари. Откуда у них право выбирать развлечения не только себе, но и соседям?

‒ Думаешь, люд в Тенях песнями обделён? ‒ рассмеялся собиратель картин. ‒ Видно, пока торговал ты там нечасто! Среди Рыцарей хватает певцов и музыкантов, чтоб отлично обойтись без менестрелей.

‒ И они соглашаются ронять своё драгоценное достоинство, забавляя фермеров музыкой и пеньем?

‒ Достоинству с того какой вред? ‒ удивился тот. ‒ Они ж тем пеньем не живут, подачек за него не просят. Вон ты, допустим, дудочку сделал да заиграл, чтоб путь был повеселее, ‒ это что, недостойно?

‒ А я не Рыцарь. Я не присваивал права решать чужие судьбы. У меня своё достоинство, у них своё.

‒ У них, ‒ шёлковым голосом проронил Вэй, ‒ оно выражено в Заповедях. Не лгать, не брать чужого…

Лицо юноши обратилось в маску едва сдерживаемой ярости ‒ в адрес вейлина или Рыцарей, неясно.

‒ О да, герои. А как добры и бескорыстны! Поют тем, кого лишили других менестрелей, ‒ и не хотят ничего взамен! Они выпрашивают подаяние лишь за свой Свет, а музыка, так уж и быть, бесплатно.

Он с уничижительной улыбкой взглянул, подчёркнуто не замечая вейлина, на двоих сыновей сьера:

‒ Интересно, касается ли их щедрость ловли разбойников? Вы уверены, что у Замка не в долгу?

‒ Они так сказали, ‒ вмешался сьер, явно желая в «рыцарском» вопросе поставить точку, ‒ те двое.

Его сын Дейн кивнул и горячо воскликнул:

‒ Парня-то ранили! Вот кому впору злиться и говорить о долгах, а он ‒ ничего подобного: несколько раз уж заходил в гости, и держится всегда запросто, как друг, будто и не помнит!

‒ Конечно, ‒ согласился ученик. ‒ О чём речь. Поразительная щедрость. Он, разумеется, оказывает вашему дому редкую честь, поступая ровно так же, как любой нормальный человек: придя в гости, не дуется и не поминает хозяевам несуществующих долгов за чужие поступки. Прямо подвиг для Рыцаря.

‒ А для тебя? ‒ не выдержала Элия. ‒ Ты сам-то разве не дуешься на них? И ругаешь их не поэтому? Какой-то Рыцарь обидел тебя, а ты теперь несправедлив ко всем? «Подаяние»! Они берут заслуженное.

Юноша ответил бесстрастным взглядом и передёрнул плечами:

‒ Наверное, сьерина. Я не столь хорошо знаком с детьми Света, чтобы спорить о них, ‒ и поскольку старший торговец заявил, что спасибо добрым хозяевам, а им бы в постель, потому как завтра в путь засветло, то спор и в самом деле закончился.

Вместо того, чтобы уйти вслед за всеми, Элия присела на подушку возле Вэй, задумчиво следящего за пляской язычков пламени. Вейлин, который был старше её отца, выглядел от силы лет на тридцать.

‒ Гнев искажает суть, ‒ тихо сказал он, не сводя глаз с огня. ‒ Гнев глупого и неправого ребёнка. Он шёл тропой Чар, но свернул ‒ точнее, позволил столкнуть его. Никто не правит нашей судьбой, пока мы сами не отдаём её в чью-то власть. Ему стоило бы гневаться на себя. Пустое. Что тебя беспокоит?

‒ Гнев? ‒ вздохнула она. ‒ Я думаю, вэй’Дис, он их ненавидит. И мне это как-то совсем не нравится…

Глава 11. Взгляд в прошлое. Идрис

Она была решительной и колокольчиковой. Я ощущал, поскольку умение ощущать такие детали ‒ моя специальность. Она смотрела на меня с дружелюбно-колокольчиковой улыбкой и столь мягким выжиданием, что это просто завораживало.

Она, разумеется, знала, кто я. Трудно было предположить, что ученики моего магистра кому-то в округе неизвестны, а при моей внешности спутать меня с другими было невозможно.

Она задумчиво разглядывала мои волосы. Не знаю, чем именно они заинтересовали её, но я не спрашивал ‒ я тоже молчал и спокойно ждал.

Мы стояли и в полном согласии и выжидании тепло молчали друг с другом.

Не знаю, было ли это то, чего она желала, но ей это, совершенно очевидно, нравилось.

‒ Какие именно колокольчики? ‒ наконец спросил я, потому что она перевела взгляд с волос на мои губы, и я логично счёл это приглашением.

Её брови выгнулись в удивлённые неровные треугольнички.

‒ Синеватые с бледно-золотыми тычинками.

Она отвечала, как слышащая, как Вэй. И это разрушило мою непроницаемость ‒ пусть на миг, но и этого было многовато. Я тихонько порадовался, что это произошло с девушкой, а не с милордом моим магистром.

‒ Я думала, ‒ серьёзно и чуть удивлённо сказала она, ‒ ты достанешь мне колокольчик из воздуха.

Интересно, сколько веков нужно неслышащим, чтобы понять, наконец, где именно пролегает граница возможностей Чар-Вэй. Я улыбнулся.

‒ Он завянет. Лучше я отведу тебя к нему… намного лучше, потому что там будет много колокольчиков.

Разгуливать по округе в поисках колокольчиков, будь то синеватых с бледно-золотыми тычинками или каких-либо других, было занятием, мягко говоря, неразумным: меня ждал Каэрин, а сейчас он уже несколько минут как не дожидался, и эти минуты ‒ как и часы расплаты ‒ неумолимо накапливались.

Вообще-то мне было абсолютно всё равно. Когда она шла, то пальцы её правой руки слегка сжимались в кулаки, а потом она делала ими едва заметное движение, словно стряхивала паутинку, но через десяток шагов всё повторялось.

Её прямые, коротко стриженые рыжеватые волосы забавно топорщились на виске ‒ как пёрышки у попавшей под первые несколько капель дождя птички.

Мы вошли в ореховую рощицу у холмов и пронырнули в почти незаметную щель меж кустов.

‒ Ну вот, смотри…

И одновременно она произнесла:

‒ Идрис.

Рассмеялись мы тоже одновременно.

Тёплое чувство согласия не оставляло меня: мы стояли и смотрели на усыпанную колокольчиками поляну, это было удивительно красивое зрелище, и я не впервые пожалел, что никогда не обучался искусству живописца. И мне казалось ‒ я знал ‒ глядя на цветы, Идрис так же восхищена и мимолётно сожалеет о том же.

‒ Ты уже вейлин?

‒ В неполные шестнадцать? ‒ я невольно рассмеялся. ‒ Что ты. Такого не бывает.

Снова серьёзный и мягкий оценивающий взгляд.

‒ Выглядишь старше. ‒ Движение бровей, взмах золотистых густых ресниц. ‒ Ты очень красивый.

Дальше я уже целовал её… а её руки, порхая, гладили мои плечи, спину; потом они забрались под рубашку, прохладные и выжидающе-осторожные. Тогда осторожным перестал быть я, и поцелуй продолжался в траве ‒ почти до крови, почти яростный… синие с золотом колокольчики трепетали в разлетевшихся прядях её волос.

‒ Ченселин.

Мой магистр появился во плоти, но чуть раньше ‒ на самую малость, долю мгновения ‒ он был лишь тенью, призрачным голосом Кружев, и в полузабытьи того, что делала она, что делал я, в мареве запаха трав и колокольчиков, я почти был уверен, что его голос пригрезился мне. И лицо Идрис, увидевшей его тоже, отражало те же чувства, словно образ из сна или воображения предстал перед нею наяву.

Он властно протянул руку и поднял меня. Его пальцы были горячими, почти обжигали; мои слегка дрожали. Ей, лежащей в траве в хаосе лёгких тканей и растрепавшихся волос, он отвесил учтивый поклон, достойный короля или Верховного:

‒ Прекрасная сьерина, умоляю простить. Я грубо вторгаюсь в ваше любовное уединение и разрушаю его, за что вы вправе негодовать.

Идрис, не заботящаяся о том, чтобы поправить обнажившее грудь платье, выглядела вполне по-королевски, и это была рассерженная королева:

‒ Вэй’Каэрин, это не такой момент, когда нужна компания. Вэй-лордам и любить можно лишь с позволения магистров?

На меня она тоже смотрела без приязни. Колокольчики растворились в грозовой синеве, унеслись с ветром.

‒ Сьерина, ‒ мягко промолвил он, ‒ мне очень жаль. Но не вините моего ученика: я прерываю вас не по его желанию, и что это случится, он не знал. Мы не всё говорим своим ученикам.

Его голос мурлыкал, низко и просяще, и взгляд Идрис уже был вовсе не гневным ‒ наоборот. И колокольчики позванивали снова. Конечно.

‒ Это моя ошибка, сьерина: я не сказал ему вовремя, что юным Вэй до конца ученичества запрещено вступать в любовные связи, поскольку их сила Чар нестабильна и может повредить возлюбленной. Здесь лишь моя вина, сьерина, я видел в ученике ребёнка и не заметил почти мужчину. Созерцая Чар, так легко упустить события Сумрака. Искренне надеюсь, что вы простите нас ‒ меня… но я уверен, что с вашей красотой вы не останетесь одна дольше, чем сами того пожелаете, если столь легко обрели власть даже над Вэй… и не одним.

Бархат и нежность, жаркие искры в зелёных глазах, ставших темнее и совсем непрозрачными, как трава вокруг нас ‒ как её глаза, в которых таились крапинки золота, но не острия граней изумруда… а сейчас острия совершенно растаяли в его взгляде, а девушка, вряд ли замечая, изменила позу и улыбнулась ему.

‒ Запрещено? Я об этом не слышала.

‒ Мы не говорим обо всех наших оковах, сьерина. Зачем же волновать вас скучными деталями жизни Вэй.

Её улыбка стала сочувственной. И адресовалась теперь уже мне… целый миг. И ему ‒ снова.

‒ Не только ученики, но и учителя обязаны сдерживать свои сумрачные порывы, ‒ с неподдельной грустью поведал мой магистр и подал ей руку, грациозно помогая встать; уже отпущенная, она вдруг поскользнулась и упала к нему на грудь, а я молча следил, как встречаются их глаза. ‒ Этот запрет, увы, относится и к учителю, пока ученик не достигнет статуса Вэй… между нами тонкие связи Кружев, и иные связи, чересчур пылкие, могут обжечь и разорвать… и связать по-новому… и потому это невозможно.

Она отстранилась порывистым движением вспугнутой птички; смешные неровные брови сдвинулись, губы дрожали:

‒ Но это ужасно, милорд! Говорят, вы учите не одно десятилетие!

Он с видом печальной покорности склонил голову. Каштановое золото волос всеми оттенками огня играло в лучах солнца, отражаясь в её глазах.

‒ Вот кошмар, ‒ участливо сказала Идрис и погладила мои пальцы: ‒ Но можно ведь выучиться скорее?

Когда она убежала (дважды останавливаясь, озираясь и даря нам жалостливую улыбку), Каэрин со вздохом передёрнул плечами и растянулся в траве, закинув за голову скрещенные кисти рук. Я стоял над ним, глубоко дыша и чувствуя, что у меня и впрямь серьёзные проблемы с самоконтролем.

‒ Да присядь ты, ‒ пробормотал он, уже совершенно без бархата и мурчания. ‒ Злиться лучше в уюте.

‒ Я не злюсь.

‒ И не смей мне врать, глупо устраивать себе наказание дважды. Тем более, первое не было заслуженным.

‒ Да что вы, ‒ едва ли не впервые за шесть лет голос не очень слушался меня, звуча куда более язвительно, чем было безопасно. ‒ А как же нарушенный строгий запрет?

Он усмехнулся, не поднимая ресниц.

‒ Я заботился о девочке ‒ о её самолюбии. И о тебе в её глазах. Теперь она полна сочувствия к тебе и всем несчастным вэй-лордам, годами лишённым прелести любви. А не выдумай я эту сказку, умчалась бы в гневе, обиженная и оскорблённая. Примерно как ты сейчас.

«Я не обижен».

Вслух я не сказал этого, да и подумал неясно, не очень-то желая, чтобы он слышал меня. Но разумеется, он услышал.

«Оскорблённость ты не отрицаешь. Хорошо».

«Хорошо ‒ что?»

‒ Твоя неискренность пока не выросла в лживость, ‒ вслух объяснил он, следя за мною из-под опущенных век. Его глаза поблёскивали ярко и холодно, как осколки озёрного льда.

‒ Милорд. Почему?

‒ Почему ты ещё не склонен мне лгать? Надеюсь, из самосохранения, говорящего о наличии некоего ума.

Ну вот. Ирония налицо, дальше пойдёт сарказм, затем ему станет скучно и он либо нырнёт отсюда, либо заснёт. А мне всё-таки хотелось узнать. И не через лет этак десять, а сегодня.

И лучше ‒ немедленно.

‒ Я не оскорбляю людей из чистой радости от процесса, ‒ спокойно сообщил он и зевнул. Ну точно, сейчас он тут просто пригреется и задремлет на солнышке, и прощай шанс услышать объяснения.

И хотя я понимал, что веду себя глупо ‒ уже думая так, а тем более, открываясь, а я ему явно открылся… но колокольчики тихонько позванивали вдалеке, и смешные волосы-пёрышки на её висках топорщились… а она, уходя, смотрела на меня с жалостью. Её обманули, прогнали, а она жалела ‒ меня!

Её имя было словно цветок, и пахла она цветком, когда мы лежали в траве, и наши руки, торопясь, неумело освобождали нас от одежды, а рты уже целовали, кусали… и я готов был тонуть ‒ задохнуться ‒ я хотел этого.

‒ Мне было чуть больше шестнадцати, ‒ негромко сказал он, и я почти смутился, потому что злился и не сумел утаить, а он не спускал таких промахов, даже когда мне было десять, и если бы он рассердился или изобразил ярость ‒ а в итоге я уже лежал бы тут, в крови, задыхаясь совсем не от страсти, ‒ я бы не удивился.

‒ Я был по сути куда более юным, чем ты сейчас, ‒ произнёс он, прикрывая глаза. ‒ Лучший и любимый ученик ‒ среди тех, кому изрядно за двадцать… ум и талант не всегда спасают. Я презирал их за глупость, они терпеть меня не могли за надменность и манеру бить словами ‒ в ответ на вполне сумрачные побои, а часто мои-то слова и толкали их к насилию. А учитель не считал правильным вмешиваться: Вэй должен быть сильным и сам разбираться с проблемами, а заступаться ‒ значит делать слабым, унижать его. Милорд мой магистр никогда меня не унижал.

Я живо вспомнил троих учеников, живших у него, когда он нашёл меня. Все ‒ изрядно старше и опытнее… в теории. На практике никто из них не годился мне в соперники даже близко. И хотя они были почти мужчины, а я сопляк-девятилетка, слишком маленького роста и слишком похожий на девочку, за что доставалось мне и в деревне, ‒ но они завидовали мне, не скрывая, они боялись меня. И мстили мне за свой страх.

Пока Каэрин как-то незаметно не выставил их, одного за другим, на путь вейлина, и я не остался один. Ура. Последний из троицы особенно раздражал ‒ тем, что никак не унимался и цеплял меня, а ведь наблюдал уже и ощущал неоднократно, каково это: проявлять недружелюбие к Ченселину Тарису. Любого роста и возраста.

‒ Я не умел драться, ‒ с лёгкой усмешкой сказал Каэрин, словно я не думал, а говорил вслух. ‒ И мог поранить только словами, а они в ответ по-настоящему ранили меня. Некрасивый, не очень-то сильный в Сумраке, едкого нрава, высокомерный и убеждённый в своём таланте ‒ но лишь в песнях Кружев, иных талантов у меня отродясь не было… отличная жертва даже для неумелого охотника. А те неумелыми не были.

Я растерянно смотрел на него, лежащего в пыльной траве с изяществом, достойным залы дворца в день королевского приёма. Он был в серебряно-алом сейчас, и в сочетании с его цветом волос это смотрелось бы нелепо у любого ‒ кроме него. Он же походил на пламя у водопада ‒ стремительное падение воды, несущейся в бездну, и над ним, вокруг, вплетаясь в ледяные летящие струи, вьются плети огня. Неистовые, жадные, бесстрашные… подчиняющие. Даже растянувшись на спине среди дикой лесной поляны и выпачкав изысканный шёлк в зелени, а волосы в соке клевера и колокольчиков, он выглядел безупречно.

Слабый и некрасивый? Жертва?

Да ладно. С каких пор жертвой стада овец становятся детёныши тигра?

Его смешок тоже был вполне тигриным, тихий и острый, и хрипловатый, как рычание… или рвущийся на свободу, но пока ещё пленённый огонь.

‒ С твоей отвагой и дерзостью не понять тех, кто привык знать себе цену, но чувствовать страх. Ведь не сила решает всё… а зачастую ничего не решает.

‒ Вы не слабый! ‒ вырвалось у меня. И говоря, я уже понимал, что он подловил меня… а он тихо смеялся.

‒ Был слабым. Отчасти. В те дни, когда мне было шестнадцать. Ужасный возраст. И когда ты умнее прочих, то даже не подозреваешь, каким можешь оказаться идиотом.

В это я поверить никак не мог. Это было нелепо, лишено даже намёка на логику и смысл.

‒ Вы назвали меня Вэй, ‒ напомнил я, с опозданием понимая, что обороняюсь, и хуже того, прошу. А ведь у тех, кто сильнее тебя, не просят… если хочешь сам оставаться сильным.

‒ И не солгал, но Вэй в мире много, а нырять в глубину и ловить беззвучные песни Кружев дано не всем. И парить на крыльях драконов… и ощущать истинную любовь. Не ту, что воспламеняет желанием, а ту, в чьей власти его утолить. И оставить тебя не опустошённым, не пушинкой на ветру, а цельным, полным, свободным.

Любовь и свобода? Я не думал прежде об этом… но не соединил бы вместе эти слова осознанно, потому что любовь, как и всякие узы в Сумраке, ограничивала, подчиняла и делала смешным само понятие свободы.

‒ Я был довольно бестолковым ребёнком, ‒ с неясной усмешкой заметил он. ‒ Не выносил мир и негодовал, что мир меня не выносит. И тут появилась она. Точнее, я знал её раньше, видел, но не замечал по-настоящему, пока она сама меня не заметила. Я был мальчишкой, а она была прекрасна… взрослая, искушённая, один её взгляд содержал больше опыта, чем вся моя жизнь. И когда я смотрел на неё, не понимая тогда, что это она первой на меня посмотрела… я даже не мечтал о ней ‒ не более, чем мечтал обратиться ветром и полететь. Но я был зачарован ею, хотя знал, что это пустые грёзы. И когда она позвала меня, я был поражён, сбит с ног, я просто не мог отказаться. И не хотел. Я был безумно ей благодарен. Или обезумел от счастья и чуда, как бездомный щенок от ласки и мясной косточки.

Его смех обманывал… и лишь сейчас я ясно услышал в нём горечь. И иронию ‒ над собою?

‒ Она была хранительницей дома у моего учителя. Я с детства привык издали ею восхищаться, как и другие ученики: мы все знали, что она была и его даэн тоже. И вдруг она пришла в мою комнату под вечер и позвала в сад, смотреть на летние звёзды. Я пошёл ‒ кто отказал бы в шестнадцать лет призыву прекрасной сьерины… и звёзд в ту ночь видел мало, только в её глазах. После я пришёл в ужас, ‒ он вновь усмехнулся. ‒ Думал, учитель убьёт меня, и поделом. Но она сказала, что бояться мне нечего, они уже давно лишь добрые друзья, но не любовники, поскольку с возрастом даже у Вэй теряется интерес к нежным ласкам. Магистр мой и вправду был очень стар, насчитал без малого пять сотен, хотя выглядел едва ли на пять десятков. А ей, Таэле, было тогда чуть за сорок, и красивее её я почти не встречал женщин.

«Тогда?» ‒ безмолвно спросил я, не его, а скорее, себя, безуспешно пытаясь вообразить его неопытным, шестнадцатилетним ‒ и представить ту, что так заворожила пусть юного, но Вэй.

‒ И до сих пор, ‒ проронил он. А ведь в зримых слоях я не произнёс вопроса… впрочем, прочесть меня сейчас ‒ не надо быть вейлином. А затем я увидел её, как наяву, в обращённом ко мне узоре Кружев, хранимом его памятью, и если она была такой ‒ а память Вэй не лжёт и не ошибается, ‒ о да. Я понимал его.

‒ На самом деле ты не понимаешь, ‒ со странной мягкостью сказал он. ‒ Как и я не понимал, пока это не произошло. Наша близость казалась восхитительной, я был в восторге, как любой мальчишка, впервые узнавший женщину. Уж не знаю, какой ей был толк от меня, но я-то наслаждался ‒ и ждал, когда наслаждение станет полным, окончательным, и не только тела наши, но и мелодии Кружев соединятся, войдя друг в друга и завершая узор. И этого не случилось. Да, всё было чудесно, и телу моему не доводилось испытать ничего лучше, но в Мерцании… я был в пустоте. Один, хотя и в объятиях. Один куда более, чем если бы никого рядом не было.

Я смотрел на него в упор, почти не скрывая, что горло сжалось и рот наполнился горечью, и не мог отвести глаз, и это он тоже должен был заметить: как сильно ему удалось ‒ впервые за несколько лет ‒ напугать меня.

‒ Я ничего не сказал ей, конечно. Было бы оскорблением сказать такое, да я и не смог бы найти верных слов для того, что ощутил за пределом Сумрака. И уж точно ‒ не хотел. Она сделала мне прекрасный подарок, и я желал получить его ещё раз. Я вообще не понял тогда, что вышло не так… объяснил это своей неопытностью и заткнул рот голосу Кружев. Часть моя от Сумрака ликовала и предвкушала продолжение, а моя душа Вэй не знала, как со всем этим справиться… как такая полнота чувств и такая близость может одновременно быть столь пустой и незавершённой. Было так легко свалить всё на первый раз ‒ и просить второго. А затем и третьего, сочиняя себе сказки о разнице лет, её искушённости и моём неумении, особенно явном в сравнении с опытом моего магистра, и что мне оказали честь, доверились, и я не могу разочаровать их обоих ‒ да, я даже в этом ухитрился убедить себя: учитель поручил мне заботу о любимой женщине, и я проявлю неблагодарность, если не подарю ей того счастья, которое прежде дарил он и которого заслуживает она, такая щедрая, нежная и красивая… Самое печальное в этой истории, что мне было с нею хорошо. Даже очень. Я почти не притворялся, давая волю желаниям тела, и надеюсь, ей нравилось это не меньше: я всё же был вэй-лордом, и учитель не зря звал меня на редкость талантливым. Но именно поэтому я не мог солгать себе по-настоящему ‒ Вэй слышит истинные голоса Кружев… или уж не слышит ничего.

От этого «ничего» меня пробрала дрожь. Я едва заметно повёл плечом, стряхивая это чувство, отмахиваясь и от него, и от этого неприятного страха, который он на меня нагнал, разумеется, нарочно. Звуки его голоса и сами по себе могли создавать такой эффект, а вероятнее, что он незаметно подобрался к глубоким гармоникам моего Кружева, пока его голос с той непривычной мягкой интонацией завораживал и отвлекал меня…

Он коротко рассмеялся.

‒ А вот ты неплохо выучился обманывать себя, ми тайфин. Что за внезапная трусость у того, кто не боялся упасть в глубину и отвечать на вопросы убийцы драконов?

«Обманывать себя? Трусость?!»

Убийцы?..

‒ Разве напугать меня не было вашей целью, милорд? ‒ промурлыкал я так невинно, как только смог. ‒ Что же удивительного, если у вас это получилось.

‒ Прекрати, Чен. Твои уловки не действуют на меня, а сейчас даже не забавно.

‒ Простите, милорд. ‒ Я помедлил совсем недолго. ‒ И правда страшно. Эту пустоту… представлять.

‒ Так ты способен признать, что страх твой вызван моим рассказом, а не игрою с твоими Кружевами? ‒ он с неясной нотой вздохнул. ‒ Я рад. Знаешь ли, я мог оставить приобретение данного опыта тебе, а не утомлять нас обоих экскурсом в моё малоинтересное детство. Сейчас ты уже знал бы всё ‒ ощутил бы.

‒ Нет, ‒ вырвалось у меня. И пусть он не двинулся и не поднял ресниц, а прячущий меня туман был густым, как всегда, ‒ но барьер между нами стал тонок и прозрачен, мой испуг звенел в воздухе, и мы оба слышали это.

‒ Спасибо, ‒ тихо сказал я, чувствуя желание склониться и поцеловать его руку, но это было бы слишком… громким сейчас, и вряд ли он счёл бы мой порыв уместным.

‒ Быть может, не за что. Не всегда защищать от опыта ‒ лучший выбор. Учитель мой не считал правильным делать так. Он вообще ничего мне не говорил ‒ ни вначале, ни все пять лет, пока мы с Таэлой были вместе.

‒ Пять лет? ‒ растерянно повторил я.

‒ А ты думаешь, в этих делах всё просто? Она оставалась хранительницей дома, я оставался учеником, и мы оба не желали причинить беспокойство учителю. Ему хватало тревог в Звезде, обязанности Луча становились для него всё непосильнее, и я знал, что он готовит меня на замену. Я не мог уйти и оставить его в такое время. И я ведь любил её, Чен. А главное, она любила меня. Как я сказал бы женщине, подарившей мне своё сердце, что всякий раз эта пустота в миг, когда моё Кружево жаждет полного слияния и единства, ранит меня, отнимая всю радость сумрачной любви. И оставляет ни с чем ‒ хуже, чем если бы никакой близости и вовсе не было.

Я беспомощно покачал головой, не зная, что сказать: умом я осознавал, что такая откровенность заслуживает большего, чем молчание, но любые слова выглядели жалостью, которой Вэй не прощают. А всё, что вертелось на языке, было: Мерцание, как же мне повезло.

‒ В итоге всё сделала она. Однажды она сказала, что есть мужчина, старый друг, и он хочет быть с нею, а ей хочется его ребёнка, и она нас покидает. Меня и учителя. Она говорила, что я не должен о ней тосковать, и ей жаль, но я слишком молод для союза, а ей осталось не так много времени на рождение… а я не мог ей сказать, как сильно ей благодарен: и за найденный выход, и усилия спасти моё самолюбие… и за этот обман ‒ я же знал, что она лжёт. Как Вэй мог бы не знать? Она и без Чар чувствовала, что я несчастлив в нашем союзе, я это подозревал, но даже не надеялся на такое великодушие. А потом, когда она ушла, учитель со мной поговорил. Даже он утешал меня… словно я, а не она, нуждался в утешениях.

Его голос был по-прежнему мягок, словно в полусне, но я почти задохнулся в исходящей от него печали.

‒ А как же он сам?

Наверное, не будь этой горечи, я бы не решился спросить. Но он, кажется, ожидал этого.

‒ Я тоже спросил. Он сказал, что у Вэй близость к Мерцанию проявляется по-разному, как и глубина проникновения в Кружева. И кто-то в моменты сумрачной страсти может просто отстранить Мерцание, будто бы погасить. И наслаждаться сумрачными чувствами, как и неслышащие, не позволяя этой пустоте захватить себя в плен столь сильно, как это происходило со мною. Он сказал, что предполагал у меня подобное.

‒ И позволил?

Услышать вместо привычной усмешки вздох было… странно. Я очень осторожно коснулся его руки, украшенной кольцом с нарочито грубо огранённым рубином, гранатово-красным, как загустевшая кровь.

Руку мою он не оттолкнул. По-моему, он попросту не заметил.

‒ А как бы он мог запретить? Он воспитывал меня иначе… без запретов, без подчинения, предоставляя всё узнавать самому. И падать, и разбиваться, и учиться вставать и залечивать раны. Да и речь шла не обо мне одном, а какое право имел он распоряжаться жизнью Таэлы? Он считал, что и так должен ей. За отданные ему годы заботы о старом вейлине, которые она могла провести с молодым избранником и завести детей ‒ а какая женщина захочет дитя от Вэй, обречённое на Ступени.

‒ Не хотят и иные мужчины, ‒ невольно пробормотал я ‒ похоже, искренность оказалась заразной. Тут он на меня всё-таки посмотрел: искоса, лениво приоткрыв один глаз и тотчас закрыв снова, явно полагая, что темнота привлекательней.

‒ Всех нас хотели матери, если это утешит тебя.

Ну да. То-то она вообще в моей жизни ни на день не появилась.

‒ Каждый из нас сам решает, как далеко зайти, толкая на Ступени ученика. Я не в обиде на учителя, он не желал мне зла. Но подобный опыт я предпочёл бы получить не в шестнадцать. Я зря остановил тебя?

‒ Нет, милорд.

Я сумел выдержать официально-вэйский тон: полный покой, полная отстранённость, абсолютное почтение.

Вот теперь его голос звучал с привычной иронией:

‒ Рад, что угодил тебе, мой почти уже вейлин. Кстати, запрета нет. Ты можешь найти её, она будет рада.

Вероятно, я выглядел достаточно сбитым с толку, потому что он усмехнулся, не разжимая губ:

‒ Я счёл своим долгом тебя предупредить. Твой талант уходить в глубину с лёгкостью, о которой мечтают многие магистры, заставляет думать, что и ты не отдашься сумрачной радости столь полно, чтобы не ощутить пустоту в Мерцании. Но это лишь теория. Тебе так или иначе предстоит это узнать. Сегодня, если пожелаешь.

Этого я определённо не желал. Но в то же время… всё было сегодня странно ‒ всё, что я ощущал… и мне хотелось и благодарить его ‒ страстно, чересчур горячо для вэй-лорда, ‒ и ударить его.

Наверное, это было первое в моей жизни разочарование. И проигрыш… а я даже не успел войти в игру.

‒ Что было дальше, милорд?

Тон его Кружев сделался заинтересованным.

‒ С Таэлой? Всё хорошо, насколько это заметно в Сумраке. Её дети растут здоровыми, а она не кажется несчастной. Я наблюдаю иногда… она не знает. И они оба не-Вэй, что в данном случае к лучшему ‒ я не смог бы вести их по Ступеням сам и никогда не доверил бы другому. А учитель прожил после этого совсем немного, но успел втащить меня в Звезду до того, как покинул Сумрак. Да ты знаешь.

Я знал. Всё Единство Звезды знало, как в четвёрке почтенных Лучей объявился без всяких испытаний тот, кто среди них смотрелся неуместно юным: тридцатилетний Каэрин, едва принявший статус магистра.

И как я его спрошу о том, что мне по-настоящему сейчас интересно, хотелось бы знать.

‒ Но вэй’Этаррис, по слухам, не страдает от отсутствия общества прекрасных сьерин. И они не вейлени.

‒ Всадник-из-Бури не слезает с седла, ‒ хмыкнул он без тени почтения. ‒ Этаррис ‒ совсем не наш с тобой случай. Ты его Кружево помнишь?

Ещё бы. Именно мне пришлось потихоньку выпутывать это Кружево из наших защитных узоров, а потом он на меня же Каэрину и нажаловался ‒ как будто не он сам застрял, как ребёнок, в простом сплетении, а я его туда затолкал. И узоры-то были не мои, а Каэрина. И я ещё быстро его выпустил ‒ узор из него и не вытянул почти ничего, он потери даже не заметил. Хотя с такой мощной энергетикой немудрено.

‒ Ну вот, ‒ кивнул учитель, даже с закрытыми глазами и тихими мелодиями безошибочно угадав мои мысли. ‒ Он высшие гармоники вообще не ловит, ему средние-то уровни трудно воспринимать. Никакой тонкости, никакой глубины, чистая сила, но ты же видел эту силу ‒ её на треть Звезды хватит. И это существенно облегчает ему жизнь в Сумраке. Все чувства обострены, реакции потрясающие, тело сорокалетнего в его-то триста ‒ и полагаю, расскажи я ему грустную историю своей юности, он просто меня не поймёт. Не думаю, что с его узором он даже намеренно может достичь уровня, где пустота, о которой я говорил, в принципе ощутима. Хотя, думаю, и он не получает всего, к чему стремится его Кружево. Не зря ведь эти его знаменитые бесчисленные приключения… он слабо ощущает, что чего-то недостаёт, но не осознаёт, чего именно.

Он покосился на меня с ухмылкой, больше подходящей удачно нашкодившему мальчишке, чем Лучу.

‒ Передавать мою точку зрения почтенному Этаррису не следует. Но вряд ли тебя занимают тонкости его любовных утех. Ты хотел спросить, можем ли мы рассчитывать в столь любимом им приятном занятии на кого-либо, кроме вейлени, и где в таком случае их искать?

Я с облегчением промолчал. Когда это формулирует он, звучит тоже не самым пристойным образом, но по крайней мере такое говорю не я.

‒ На любых приёмах Вэй, ‒ он непринуждённо прилёг в траве боком, опершись на локоть, словно расположился в гостевой на кушетке. ‒ Вейлени всё-таки не сказка, как Чар-Вейхан. Они прекрасны, желанны и восхитительны. И у тебя будут все шансы заинтересовать одну из них, а скорее, и не одну: ты талантлив, твои узоры изящны, а их мелодии вполне могут очаровать ‒ во всех смыслах. А леди Вэй любят… очаровываться. И очаровывать.

Он вдруг посерьёзнел и даже чуть нахмурился.

‒ Вот это и опасно. Мы для них ‒ исследование и развлечение: на день, неделю, в крайнем случае, знак; о чём-то более прочном поют баллады и сочиняют сказки. Сама их природа, суть их Кружев…

Он потёр лоб, оставив на нём алый росчерк камня. Кажется, что-то во всём этом всерьёз волновало его… я насторожился, очень надеясь, что ему это незаметно.

‒ Вероятно, это связано со спецификой дара женщин, их особым видением свободы и красоты. Я не знаю. Их невозможно изучать на расстоянии, а побыть рядом на время, достаточное для сбора данных, ‒ рискованно и почти без шансов уговорить. Конечно, появись у меня ученица, я бы смог разобраться, но это редкостное везение: они ещё и просыпаются незаметно.

‒ А что не так с природой их Кружев?

‒ Да всё не так. Представь силовой вектор Этарриса, направленный под углом от гармоник вниз.

Я ошеломлённо смотрел на него, пытаясь хоть примерно осознать, о чём вообще он говорит. Сейчас он меня убьёт. Во всяком случае, попробует.

Однако он без тени недовольства пожал плечами:

‒ Да я сам не понимаю. Но тем не менее, эта картина лучше прочего отражает суть. Вейлени не обладают чистым запасом энергии, но то, что у них имеется, в предельной концентрации устремляется туда, куда им угодно. А угодно им вглубь и наискось. Я неспособен это объяснить или даже толком описать. Это надо почувствовать. И отчасти я хотел бы, чтобы ты почувствовал, поскольку есть вероятность, что тогда я буду не единственным в Звезде безумцем, который уловил это неописуемое нечто и пытается втиснуть в рамки теории Чар.

«Отчасти?»

‒ Конечно, я не хочу этого для тебя, Чен, ‒ сказал он с досадой. ‒ Это ещё хуже, чем стать магистром, с одной лишь разницей: магистр ты навеки, а любая вейлени исчезнет из твоей жизни спустя ползнака. Но тебе-то будет мало. Их всегда мало. Ты испытываешь нечто волшебное. Феерию, бурю всех чувств в Сумраке и Мерцании, чудо. Ты просто не можешь не пожелать ещё, снова и снова. А они не ощущают такого. Им приятно, сладостно, весело. Это добавляет миру ярких красок. Но зрению не всегда требуется яркость, порой куда приятнее полутьма. И у них от нас довольно скоро начинают уставать глаза. И они ускользают в уютный мир тишины, полутеней и размытых очертаний. Вейлени, которая выбрала меня вскоре после смерти учителя, была со мной почти знак, и кое-кто даже пытался убить меня, как бы случайно, а сам я начал подумывать, не случилось ли невозможное и она меня полюбила. Она как-то сказала, что я переполняю её Кружево и она перестаёт находить в нём саму себя. И это был последний раз, когда она уделила мне внимания больше, чем требует улыбка. Хотя, ‒ мечтательно поведал он своему рубину, ‒ иной раз её улыбки были неотразимы.

Я подумал, что, возможно, впервые мне есть в чём позавидовать вэй’Этаррису.

‒ Увы или к счастью, но до внимания вейлени тебе ещё примерно лет двадцать, ‒ буднично завершил он. ‒ Дети, даже столь одарённые, им неинтересны. Вейлени ищут мужчин, а не мальчишек ‒ из доброты или здравомыслия, что в данном случае равноценно, так как их нежность пьёт силу кувшинами, и лишь зрелые вэй-лорды обладают таким запасом и умением вовремя его восполнять.

В его каштановых волосах, тлеющих последними вздохами пламени там, где их пронизало вечернее солнце, ярко синели лепестки колокольчиков.

‒ Но вы тоже Вэй, милорд.

Он внимательно поглядел на меня. Прямо в глаза, впервые сегодня. В преломлённых слоёными облаками лучах заката его медные ресницы казались почти чёрными.

‒ Проницательное замечание.

‒ Меня переполнение Кружев не пугает.

Он так медленно вздохнул, что слетевший с венчика лепесток не падал в траву, а словно струился.

‒ Чен, дорогой. Надеюсь, ты понимаешь, что пытаешься мне сказать?

«Не уверен. Но попробовать стоило».

‒ Да, конечно.

‒ Похоже, я всё-таки поторопился с теорией, помешав куда более познавательному постижению урока на практике. Та девочка, Идрис, будет весьма рада твоему появлению и новости, что исключительно ради её прелестных глаз, руки улыбки запрет на любовные ласки для тебя отменён.

‒ Милорд, ‒ я вполне успешно скопировал его давешнюю мягкую интонацию, и он как-то очень полностью замолчал ‒ только глаза из-под полуопущенных ресниц бледно светились, чередуя золото с холодом изумруда. ‒ А какая разница? Люди устроены схоже. Женщины сложены немного иначе, но это мелочь, а Вэй знают свойства тела достаточно, чтобы доставить радость друг другу.

Он сдержанно усмехнулся, напомнив крадущегося к семейству оленей тигра.

‒ Ты неосторожен. Учитывая твою внешность и суть, это предложение звучит столь заманчиво, что другой Вэй на моём месте мог бы принять его.

‒ Какой смысл предлагать, не ожидая, что это могут принять?

‒ Мальчик мой, я польщён и признателен, но как идея это не забавно, а как план действий ‒ исключено. ‒ Он неясно дёрнул краем губ ‒ то ли скрывал гнев, то ли желание рассмеяться. ‒ Пойди погуляй. Собери для Идрис цветов и займи своё воображение и всё остальное более безопасным способом разочароваться.

‒ Я не хочу разочаровываться. Милорд.

Я помедлил. Он в таком тоне может изъясняться часами, а меня он знает ‒ думает, что знает, ‒ и ждёт обычного тумана, недосказанности, танца на грани лжи; всего, что прячет и защищает меня… от открытости, обнажённости. Слабость. Слова из старой сказки всплыли внезапно: «И в слабости сыщешь силу», ‒ а разве я ищу не той силы, где суть и помыслы требуют сделать душу обнажённой?

«И не только её… Трясины, ты ‒ Вэй, так не думай в сумрачных категориях!»

‒ Вы ведь хотели напугать меня. Прежде вы меня не останавливали. И с веерами, и в том сражении, где я умирал и коснулся Камня, вы всегда отпускали меня поступать по-своему! Но если вы вмешались… и та пустота в миг наслаждения… я не хочу испытать подобное. Нет.

‒ И что же? ‒ спросил он, и я вспомнил его лицо, когда вернулся из глубины. Отчаяние. Вина. Тревога… не за себя, и кажется, не за «блистательного и лучшего», а просто за Чена Тариса, который лежит тут и умирает.

‒ Вы мой учитель и единственный, кто у меня есть, ‒ звучало неловко и вычурно, ну и пусть. ‒ И вы очень красивы, и у вас нет даэн. Так отчего нет? Вы не сказали бы «заманчиво», если бы я вам совсем не нравился.

У него снова странно дёрнулся уголок рта. Для разнообразия поговори со мной, а не со своим рубином?

‒ Ты мне нравишься, поскольку я не слепой и слышу цвет твоих мелодий. Ты будешь нравиться любой и любому, едва они заметят тебя, но это не означает необходимости бросаться им на шеи. Забудь на миг, что ты мальчишка шестнадцати лет, которого за шкирку оттащили от привлекательной девушки, и вспомни уже, что ты ‒ вейлин. А я, как ты верно подметил, не просто вэй-лорд, а твой учитель. Напряги тот из органов, которым обыкновенно ты мыслишь, и сообрази, что из себя представляет связь между учителем и учеником.

‒ Глубокое проникновение мелодии учителя в Кружево ученика до среднего уровня, ‒ не думая, произнёс я.

«Стоп. И что?.. и тогда, если он… если я позволю…»

‒ Если ты позволишь мне войти ещё и в пределах Сумрака, ‒ кивнул он, наконец взглядывая на меня, ‒ и в тот миг, на пике наслаждения, вместо пустоты ты получишь всю полноту и цельность моих Кружев, то я получу её тоже. И всего тебя, верхние гармоники, ту глубину, что ты укрываешь туманом, всё. И навсегда.

А я не мог оторваться от его глаз, отпустить вновь приоткрытую мне глубину его взгляда. Я просто не мог.

‒ Ми тайфин, ‒ его рука, без кольца, почти нежно коснулась моего запястья. ‒ Ты не сможешь от меня освободиться, учитывая нашу связь, особенность моего таланта и хрупкость твоих сил. И ты попросту вовремя не захочешь. Но хуже, что не захочу я. Ты не знаешь, что чувствует Вэй в этот момент, и не узнаешь, пока он не настанет, а тогда будет поздно. Ты и так уже слишком мой: ученик, питомец, гордость. Мои надежды и мой успех. И мой страх и колебания. Разве в своём веере бури ты не видел моего огня? Ты втащил в собственное видение глубины даже моих драконов. Если суть явления, именуемого Каэрин Трент, проникнет в тебя глубже хоть на волос ‒ она просто туда вплавится. Независимо от наших с тобою желаний. И этого ты хотел бы?

«Нет. Конечно, нет! Никто не хочет, не может хотеть… но откуда мне знать, я уже рядом, ты часть меня…»

‒ Да. Наверное.

Его взгляд ‒ огонь, приглушённый, спрятанный; и зелень трав, стеблей колокольчиков. Его тихий смех.

‒ Наверное или да?

«Откуда же мне знать. Не попробуешь ‒ не узнаешь».

‒ Навсегда ничего не бывает. Даже Поле. Ты сам говорил.

Я считал доли секунды и загадывал: если за это «ты» он меня не убьёт, то всё у меня получится.

‒ Если «навсегда» уложится примерно лет в двести, вряд ли тебя устроит замена.

‒ Не надо меня недооценивать. Я быстро учусь.

Взгляни только на кольцо вместо меня, и я открою веера, и ещё посмотрим, у кого силы хрупкие.

‒ Даже не думал тебя недооценивать, ‒ с предельной серьёзностью заверил он и ясно улыбнулся: ‒ В таком случае, дорогой мой, дальше ты и будешь учиться. Быстро. Разумеется. И тогда я отпущу тебя в странствие… м-м, уже лет через пять. И если через год-другой ты всё ещё будешь желать этого, то можешь вернуться, и мы рассмотрим этот вариант.

‒ Пять лет?! ‒ я мог бы скрыть всё, что столь явно вырвалось наружу, но сейчас сдерживаться не хотелось.

‒ Ладно, три. Если всё пойдёт хорошо. Никто не уходит от учителя, пока ему не исполнится хотя бы двадцать. Дело не в уме и таланте, а в твоей сумрачной природе и диктуемых ею желаниях. Самые одарённые Вэй не могут быть свободны от Сумрака. Возможности Вэй должны прийти в равновесие с человеческим телом, а на это нужно время. Учитывая твой уровень, я могу дать три года. Но не меньше.

‒ Ничего не изменится, ‒ тихо сказал я. Сильно подозревая, что этого уже говорить не стоило… да и всё остальное, возможно, тоже. ‒ Я-то останусь тем же.

‒ Но куда лучше знающим себя. Никто себя не знает до конца в шестнадцать, ты уж поверь мне. В двадцать тоже, да и в тридцать и сорок; но в странствии у тебя, по крайней мере, появится материал для сравнения.

‒ Я не собираюсь вас с кем-то сравнивать.

‒ А я не собираюсь больше это обсуждать, и поскольку я твой учитель, то мои требования следует выполнять беспрекословно, если не хочешь следующие несколько дней провести в совершенствовании техник преодоления боли.

«Проверим?»

Я встал и смотрел на него, полулежащего в траве, сверху вниз, одновременно желая исчезнуть отсюда поскорее ‒ и произнести это вслух. Он сам назвал меня вейлином, а тогда узы разорваны: моё ученичество и его право приказывать мне, всё закончено. Но оставалась одна Ступень… и сейчас, возможно… я уже на ней?

‒ Сядь.

Он обнял руками колено и окинул меня задумчивым взглядом. А я думал, что если не могу не подчиниться вот так ‒ немедленно, не рассуждая ‒ его приказу, то он прав, и я всё ещё ученик.

‒ Слишком жаркий день для начала весны, ‒ пробормотал он, с отрешённым видом проводя ладонью по траве, будто проверял, реальна ли она или всё это ему снится. Затем его рука властным жестом коснулась моей. Яне понимал, но не противился; меня вдруг охватило чувство, что мы и вправду во сне, странном и лишённом времени, логики и смысла: его кольцо с рубином тускло сверкало на моём пальце, и размышлять об этом мне хотелось не больше, чем проснуться.

‒ Если ты всерьёз настроен уйти прямо сейчас, ‒ невозмутимо сказал он, ‒ тебе нужен мой знак для защиты от каждого встречного Вэй, озабоченного ловлей Открытых. Впрочем, он бы понадобился и через три года ‒ ты и тогда будешь слишком молод для вейлина. Как и для ученика, гуляющего в одиночку. Кольцо менее заметно, чем метка на лице, но потом пришлось бы убирать шрам, а это хлопотно. В камне след моего Кружева, так что сойдёт. Если возвращаться раздумаешь, то лет в двадцать пять можешь выбросить ‒ шедевром ювелирного мастерства я его не назвал бы.

Я осторожно провёл камнем по щеке: он был достаточно реальным, чтобы порезаться. И сладким на вкус.

‒ Использовать как знак ‒ куда ни шло, но в пищу его явно употреблять не следует, ‒ усмехнулся он.

‒ Я не собирался уходить, ‒ было бы неплохо скопировать его усмешку, но пришлось ограничиться тем, чтоб голос не звучал виновато: ‒ Ученики не гуляют в одиночку. Мне вернуть его?

‒ Не стоит. Когда уйти, выбирать тебе, Чен. Вернуться ли ‒ тоже. За пределами Джалайна снимать не советую.

И исчез, даже не вставая. Так легко совершить прыжок без подготовки я сумею разве что лет в тридцать.

А камень и впрямь казался сладковатым, словно липовый сок или цветы клевера. И прохладным, как лёд.

«Если ты сам не заберёшь его у меня, то я не сниму его никогда».

Глава 12. Храм Давиат. Завершение круга

‒ Я не хочу уходить сейчас, ‒ говорил Вил. ‒ Мы можем, теперь безопасно, но я не хочу.

И потом ещё:

‒ Я вижу так мало, я сожгу свой Дар и убью себя, тем всё и кончится. Я не знаю, не знаю себя!

От таких разговоров во мне что-то обрывалось, и я почти кричал: нет, замолчи, нельзя сражаться, не веря в победу! Он улыбался печально. И был очень взрослым, задумчивым и далёким.

Часто он уходил, решительно отвергая попытки увязаться следом (а я прятался в домик и лежал, не двигаясь, пока снаружи не доносился его голос, негромко поющий без слов); но иногда молча кивал, и я шёл с ним. Когда не успевали вернуться до заката, спать приходилось там, где застала нас тьма (ночи весной беззвёздны и непроглядно-черны), и наша полянка казалась мне на редкость уютной, а кривой крохотный домишко ‒ самым роскошным из жилищ. Я прижимался к спине Вила, такой худенькой, с острыми лопатками, и думал, что будет с нами дальше… от этих раздумий мне хотелось плакать.

…Я проснулся в холодном поту ‒ сон я забыл, но он был невыразимо ужасным. Вил лежал, закинув руки за голову, и улыбался, и его глаза мечтательно взирали на что-то невидимое, бесконечно далёкое от Сумрака. А я был совсем маленьким и никому не нужным в огромном равнодушном мире, меня трясло, в памяти метались обрывки того кошмара… Вил засмеялся, не обращая на меня внимания, и я с размаху ударил его по щеке. И беззвучно заплакал от стыда, и отворачиваться не стал: пусть видит, так мне и надо… Он привстал, внимательно посмотрел мне в лицо и лёг головой на мои колени. Глядел в небо, окрашенное розовой дымкой рассвета, и насвистывал песенку, которую я часто играл на флейте.

‒ Я не хотел, ‒ тихо сказал я. ‒ Я не понимаю, почему… но неважно. Ты знаешь, как в Ордене платят долги. Пожалуйста, позволь мне заплатить. Дай мне простить себя хоть за это!

‒ Хоть за это? А за что ещё?

Я никогда тебе не скажу. Никогда.

‒ Пробуждение? Твой плащ? Книга? Я что-то упустил? ‒ он коснулся моих волос и вдруг дёрнул ‒ я даже вскрикнул. ‒ Вот тебе плата. И хватит, Рыцарь. Не хочу больше слышать о долгах и искуплениях.

Я мог только кивать.

‒ Ты не хотел обидеть, отчего ж мне обижаться? Просто страшный сон. Ты его помнишь?

Я мотнул головой, а он помолчал и задумчиво промолвил:

‒ Кажется, я понял. Мои мелодии… ‒ но не стал ничего объяснять, только бросил неясную фразу: ‒ Рыцари слышат Вэй. Но зачем играть в Тени с Кружевами?

Его вопросы так напугали меня, что теперь я почти радовался молчанию: чем искать ответы, лучше пусть отдаёт внимание Книге! Я постарался взять себя в руки и отбросить мрачные мысли, занимался с мечом, прилежно пытался освоить искусство приготовления пищи, а в промежутках играл на флейте или подбирал на минеле мотивы старинных баллад Ордена ‒ мне казалось, выходит вполне неплохо.

В те дни мы не выбирались из узкой полоски дикой земли у Черты: тут Вил мог касаться Кружев, не привлекая внимания Звезды. И всё равно рисковал: рядом лежало Поле Трента, Луча со славой «самого талантливого Вэй и самого сурового Учителя». Но тогда это было окутано тьмой для меня: Поля я не ощущал, часто вовсе о нём забывал и понятия не имел, как тесно связана с ним судьба моего друга. И представить не мог, что и моя судьба связана с ним не менее тесно, и связь эта вызовет в мир Сумрака властную и грозную силу… и Вил видел не больше меня. Но он отлично понимал, как опасны его игры с Кружевами, ‒ и продолжал игру. Пока я ожидал, грустил и грезил, он танцевал на остриях кинжалов…

… и замирал от ужаса, и смеялся над своей дерзостью и своими страхами. Вымерял каждый шаг ‒ и взлетал на вершины самого отчаянного безрассудства. То решался вытворять всё, на что хватало сил и уменья, то пугался, и отступал, и осторожничал снова. Но Энт об этом ничего не знал.

Но он об этом ничего не знал и жил почти спокойно. И заканчивалась весна, и тёплый ветер унёс дождевые тучи, и лес расцвечивался свежими красками, звенел птичьими голосами, благоухал. Энтис проделал новую дырочку в ремне; волосы отросли до лопаток, и он обрезал их кинжалом. Он целыми днями не вылезал из озера, даже засыпал там, лёжа на спине, и Вил подплывал бесшумно и со смехом утаскивал его под воду. Сандалии протёрлись, и снова пришлось разрезать сапоги, чтоб их починить. В починке нуждалась и одежда: за три знака лесной жизни вся она истрепалась и порвалась, и Энтис (без особого волнения, впрочем) подозревал, что даже белый плащ никого не убедит, будто он Рыцарь, если под плащом заметят лохмотья, какие не часто увидишь и на нищем бродяге.

Конечно, он мог выйти на тракт и дождаться фургона торговца; мог сходить в Эверн ‒ там его всегда принимали как желанного гостя, особенно юные сьерины… Рваная одежда, руки в мозолях и ссадинах, криво обрезанные волосы ‒ всё это было неважно. Если бы Вил напомнил, как легко Рыцарю на Пути добыть вещь, которая ему нужна, он пошёл бы без всякого протеста, удивляясь, что сам не догадался.

Но Вил не напоминал, и Энтис никуда не шёл и занимался шитьём, пуская на заплаты то, от чего уже остались одни лоскутки. Плоды его усилий выглядели весьма причудливо, но он был ими вполне доволен; да и вообще, в летнюю жару одёжка не очень нужна… Замок, Путь, нарушенная Заповедь ‒ всё отступило в тень, в расплывчатую далёкую неясность «когда-то». Всё, кроме полянки и Вила.

Потом ему казалось, что Вил с самого утра был необычно взволнован, вглядывался в свои незримые Кружева с какой-то мучительной одержимостью во взоре… А он был спокоен (насколько мог, глядя на Вила с Книгой), и день его шёл обыкновенно: набрал, поджарил и съел грибы ‒ без участия друга, зато с энергичной помощью двух соек и бельчонка, ‒ потанцевал с мечом, искупался и принялся вырезать из дубовой щепочки гребень. Дело простое и приятное, возиться с деревом и ножом он любил с детства; но работа, занимающая глаза и руки, оставляла разум свободным и открытым для раздумий, а те вскоре сделались столь темны и тревожны, что нож то и дело срывался, окрашивая гребень алыми разводами.

‒ Спятил, ‒ вздохнул Вил, касанием Чар отнял нож и по рукоять загнал в стену. ‒ Дай руку.

Энтис подчинился (противиться просто не посмел), сцепил зубы и смотрел в сторону, изо всех сил пытаясь не дрожать. Вил развёл ладони, и освобождённая рука упала в траву ‒ без единой царапины.

‒ Что ты чувствовал? ‒ хмурясь, спросил он. ‒ Боль? Страх? ‒ он сильно куснул губу. ‒ Отвращение?

‒ Ты скажешь… ‒ Энтис покраснел. ‒ Спасибо. Ты настоящий вейлин теперь? Исцеляешь раны…

‒ Пара порезов ‒ это не раны. Услыхал бы тебя вейлин да на меня поглядел, умер бы со смеху.

Вил помолчал.

‒ Энт, почему ты никогда не спросишь, что там написано?

‒ Я не Чар-Вэй. ‒ Его пальцы судорожно стиснули заготовку для гребня. ‒ Меня Книга не касается.

‒ Но она принадлежала твоему отцу.

‒ Нет! ‒ его кровь словно обратилась в пламя и кипела в жилах. ‒ Он только хранил её, она досталась ему от отца, как и мне! Она была у него ‒ но она ему не принадлежала!

‒ Я думал, Орден презирает Вэй, ‒ медленно сказал Вил, ‒ но ты… но отчего Ордену бояться их?

‒ Тебя я люблю, а не презираю! Будь менестрелем или Вэй, а мне ты друг, и всегда будешь другом!

На щеках Вила вспыхнули и тут же пропали алые пятна.

‒ Не презираешь, но… Что злого в умении слышать Кружева, Энт? Чего тут бояться?! Я изменился? Стал хуже? Я должен понять! Чар ‒ ткань, из которой сотканы души, она создана Мерцанием, где же в ней Тьма? Мерцание ‒ дитя Света, и так прекрасны мелодии Кружев! Если б только ты мог услышать…

Энтис невольно поморщился.

‒ Энт, но почему?! Глядишь то с испугом, то печально, кричишь во сне… ты боишься Чар, ведь так? Я лечил тебя, а ты побледнел, как в День Кораблей, когда вэй’Брэйвин прошёл рядом. Ты сказал, у него тёмная тень. И у меня тоже? Ты уверен? Я иду во Тьму? Посмотри в моё будущее, Энт, скажи мне!

Голос его взволнованно звенел, глаза блестели ‒ казалось, ещё миг, и он заплачет. И это сдержанный Вил! И даже не пытается справиться с собою или скрыть… Энтис смущённо отвёл взгляд.

‒ Я не умею видеть будущее, когда пожелаю, ‒ пробормотал он. ‒ С Брэйвином знание пришло само.

‒ А обо мне знание не приходит? Или ты говорить не хочешь? Ох, Энт, мне бы магистра, любого…

Энтис порывисто схватил его за плечи.

‒ Это и есть путь во Тьму, короче некуда! Магистры не делают сильнее, они ломают, убивают душу! Вейлин с твоим лицом, вот кто получится, но тебя, Вил, тебя ‒ не будет! Лучше по-настоящему умереть!

Вил усмехнулся ‒ не очень-то весело.

‒ Какие страстные речи! Ты о магистрах ни черта не знаешь, кроме сплетен. Ведро вранья, ложечка правды. Ну почему ты берёшься судить о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия?

Энтис упрямо сжал губы.

‒ Я чувствую. В Звезде есть зло, и для тебя дар обернётся злом, если пойдёшь к ним! Почему! Дева Давиат! Я не знаю, почему, просто ощущаю. А сделать, чтоб и ты ощутил, извини, не могу! ‒ и с обидой добавил: ‒ Стоило спрашивать, если собирался только посмеяться!

‒ Я не смеялся. Но верить… ‒ Вил вздохнул. ‒ В трясины магистров, я люблю свободу. Энт, а давай уйдём далеко-далеко. Мне надо устать по-настоящему. Может, тогда я вспомню, как людям хочется есть и спать. А то мне кажется, будто я вот-вот растаю, или превращусь в пылинки, танцующие в лучах солнца, и меня унесёт ветер, или допоюсь до того, что останется только голос да колебания струн…

Шли быстро. Энтис не понимал, какое удовольствие Вил получает от столь стремительной прогулки ‒ но, по крайней мере, сегодня они не продираются сквозь колючки и заросли крапивы, не бредут по колено в вонючей грязи и не ползают, словно земляные черви, а идут, как людям и положено, ногами и выпрямив спину. Он не пытался узнать места: Лойрен начал нравиться ему загадочным, незнакомым… опасным ‒ но это и привлекало: страшась грозной чужеродности леса, в то же время он восхищался ею.

То была ожившая сказка ‒ о принце, что блуждает по заколдованному лесу. И находит ‒ то мрачное логово колдуньи-старухи, вначале принявшей облик юной красавицы, то ‒ заброшенный замок, полный опасностей и страшных секретов, то ‒ прелестную девушку, испуганную и одинокую, готовую отдать и доверие, и сердце в обмен на странные, невыполнимые желания… Рядом с безмолвным Вилом в чаще Лойрена легко сочинялись такие сказки. В воображении возникали красочные картины приключений и битв, коварные враги и злобные чудовища, но он всегда выходил победителем. Одно лишь смущало: глаза его принцессы (высокой, тоненькой, с белой кожей и роскошными, цвета полночи, волосами), чёрные и бездонные, были то насмешливо-холодны, то невыразимо далеки и печальны, а нежны столь мимолётно, словно и она здесь ‒ в Сумраке и в его объятиях ‒ появилась на миг и вот-вот исчезнет, и невесома, хрупка их любовь… Энтис думал о ледяном огне, и о вершинах, у подножия которых обречён топтаться вечно, жалкий и крошечный из тех заоблачных высот, и о плате за нарушенное слово… и о близости, причиняющей тревогу и боль, и невозмутимом, бесплодном, бесчувственном одиночестве. О чём думал Вил, он не знал, но был почти уверен: для него в мыслях друга вряд ли хватило места.

Заросли поредели; лес остался волшебным, но уже не пугал, и из фантазий Энтиса исчезли жестокие Вэй, измученные пытками узники и развалины замков со следами ужасных преступлений. На смену кошмарам пришли странствия в чудесных новых краях, важные и радостные открытия, свершаемые им чудеса отваги, ловкости и благородства… и девушка, которая будет смотреть на его подвиги сияющими (непременно чёрными, как ночь) глазами, и которую он на руках унесёт в самое безоблачное счастье… И тут грёзы растаяли: из полутьмы друзья вынырнули на лужайку, заросшую крапивой и терновником. А на узкой тропе отчего-то не росло ни травинки, и тому, кто по ней бы пошёл, кусачая растительность тоже не грозила, хотя идти пришлось бы на волосок от жгучих и шипастых живых стен. Нет, скорее, стражей, с оружием наизготовку сомкнувшихся плечом к плечу для охраны… храма.

Старого, очень старого храма. Стены, густо оплетённые вьюнками, поросли мхом, сквозь трещины пробивалась трава и алые, лишённые запаха цветы каменицы, а лиловый гранит скал Каневара приобрёл свинцово-серый налёт, будто запылился или поседел от старости. В точности как и Замки Ордена ‒ а те были построены из такого же камня более двадцати столетий тому назад.

Они поднялись по стёртым, упругим от мха ступеням и застыли в проёме меж двух витых колонн ‒ лицом к лицу с хозяйкой дома. Прелестная и юная… и мраморная. Она стояла в белом круге посреди небольшой залы и приветливо улыбалась. Одна из тонких рук вскинута к лицу, поправляя выбившийся из причёски локон, вторая простёрта к ним в гостеприимном жесте, а на запястье ‒ искусно вырезанный из дерева или кости широкий браслет; длинная юбка слегка взметнулась, открывая стройные босые ножки… Вся она была ‒ белый мрамор, но почему-то сразу делалось ясно: глаза у неё синие, как летнее небо, губы могут поспорить сочностью с алой каменицей, густой поток вьющихся волос напоминает о листьях вязов, облетающих под ветром поздней осени в преддверии холодной зимы, а лента на волосах сплетена из золотистых шёлковых нитей. А поясок платья ‒ простая верёвочка, наверное, схваченная второпях, когда девушка заспешила к дверям, чтобы принять нежданных гостей… Невозможно было поверить, что лишь талант резчика вдохнул жизнь в мёртвый кусок мрамора! Куда легче представить, будто некий злобный колдун обратил её в камень, и её дом тотчас же умер вместе с ней. Но стоит снять злое заклятие ‒ и он восстанет из руин и заиграет свежими красками, едва зазвенит её весёлый смех…

‒ Она сейчас с нами заговорит, ‒ прошептал Вил. ‒ Она… такая живая.

Энтис опустился на колени и притиснул к груди крепко сжатые руки.

‒ Дева Давиат, ‒ сказал он чуть слышно. ‒ Ты позволила увидеть… спасибо. Тебе не всегда приятно на меня смотреть, я знаю… но я стараюсь, очень. Не оставляй меня, ладно? Пожалуйста, не оставляй.

Вил стоял, замерев, и даже дышал тихонько: когда человек говорит с богами, лучше ему не мешать.

Ты нравишься и мне, словно извиняясь перед ней, думал он. Если легенды хоть в чём-то не врут, ты достойна и памяти, и восхищения. Он и верно сын Света, а я просто человек, не самый хороший, и богов мне радовать нечем, разве что позабавить… но если ты вправду есть, я хотел бы не огорчать тебя. Я мог сказать вслух, но зачем тебе слова и стояние на коленях, если ты и без того знаешь, что это так?

‒ Ты видишь цвет её волос? ‒ негромко спросил Энтис. ‒ Красное золото, да? Ведь ты видишь?

‒ А глаза синие. Красивая. Её, наверно, и живую звали богиней. Счастливый её Нерин! Он не успел стать ей даэн, но быть рядом, любоваться, мечтать, как вы будете вместе… это уже счастье.

Друг поднял к нему лицо с широко распахнутыми удивлёнными глазами.

‒ Вот что ты думаешь о любви? А по-моему, для счастья мало смотреть и мечтать. Счастье ‒ если ты ещё можешь обнять её, целовать…

‒ И разделить постель? ‒ задумчиво договорил Вил.

Энтис, слегка краснея, согласно кивнул.

‒ Верно, ‒ пробормотал Вил, ‒ но не только… Энт, зачем в лесу храм? Для зверей, что ли, построили?

‒ Тропинка не заросла, ‒ заметил Энтис, не поднимаясь с колен. ‒ И изваяние белое. Словно помыли.

‒ Да, непонятно. Я не слышу памяти о людях… ‒ Вил осёкся. ‒ Изваяние. Такая искусная работа дорого стоит! Вдруг её какой-то Вэй украл, а тут спрятал? Храмы Давиат не строят из гранита… Может, она затем нас сюда и привела, чтоб вору помешать, ‒ и двинулся к мраморной девушке в белом круге.

Он шёл всё медленней, затем вытянул руки порывистым жестом, пошатнулся и упал на колени у ног богини. Энтис вскочил, леденея от страха, и тут рука Вила коснулась изваяния. И отдёрнулась, как от раскалённого железа. Он вскрикнул… и упал на замшелые каменные плиты, и пальцы руки, которая притронулась к богине, стиснулись в кулак так сильно, что Энтис не сумел разжать их, как ни пытался.

Воздух плотный и густой, и ветер в лицо. Откуда здесь ветер? Она совсем рядом ‒ и так далеко… расплывается в глазах… Трудно дышать, что со мной, я теряю сознание, отчего? Ветер… ты хотела поставить меня на колени? Темно… Подпусти меня, пожалуйста, подпусти! Разве мой путь во Тьму, и сойти с него я не в силах? В чём я виноват, за что ты отталкиваешь меня?! Ты ‒ такая милосердная и щедрая! Ближе. Ещё ближе. И… дотронулся. Вспышка прорезала тьму, молния сорвалась с небес и вонзилась, пройдя через ладонь, прямо в сердце, и я горел, горел, как факел. Кто-то в белом манил… девичий голос, высокий и чистый, вскричал моё имя… и я стоял в огне под ослепительно-чёрным небом, один, один навеки, пылая живым факелом. На пепелище ‒ творении моих рук; среди сотен ужасных смертей по моей вине. И мучительно ясно ‒ лицо в золотых локонах, сожжённых, слипшихся от крови; серые глаза, невидящие, застывшие, неживые, ‒ и кровь повсюду, во всём мире ничего, кроме крови, и огня, к оторым был я сам, и усталого мёртвого лица, островка угасающего сияния в океане крови и огня…

Вил, наконец, хрипло вздохнул и открыл глаза; и если бы Энтис не боялся рассердить друга таким бурным проявлением чувств ‒ обнял бы его изо всех сил и расплакался от счастья.

‒ Где мы? ‒ Вил привстал, беспокойно озираясь. ‒ Я был в храме… ведь был, да? Давиат… я упал…

‒ И потерял сознание. ‒ Энтис вновь уложил его голову к себе на колени. ‒ Мы у ручья, недалеко от храма. Я тебя вынес. Ты был горячим, будто в лихорадке, и сейчас всё ещё…

‒ Вынес? ‒ друг не сводил с него глаз. ‒ Просто подошёл и вынес? Что ты чувствовал? Да говори же!

‒ Испугался, ‒ сердито фыркнул он. ‒ А ты бы что чувствовал на моём месте? Лежишь, как мёртвый, а я ничего не понимаю, ничем не могу помочь… Ты странно шёл ‒ будто сквозь ветер. Почему?

Вил отвёл взгляд.

‒ Не знаю. Всё потемнело… когда я ел в последний раз, два дня назад? Ох, ты тут ни при чём! ‒ он поморщился, глянув на друга из-под ресниц. ‒ Я не хотел, но в этом-то и дело, и не надо выдумывать глупостей ‒ храм, Давиат, Чар… кто угодно может потерять сознание от голода, и ты тоже! Разве нет?

‒ Да, ‒ согласился Энтис, с трудом отыскав некий смысл в этой несвязной речи. ‒ Если бы я два дня голодал, и тара не прошёл бы. Надеюсь, теперь-то ты образумишься и станешь есть нормально? Вэй или нет, но без еды ты умрёшь. Вот, уже падаешь на ходу. И твоей силе Чар голод вряд ли полезен!

‒ Да, ‒ пробормотал Вил. ‒ Да, да, ты совершенно прав.

Больше они эту историю не обсуждали. К радости друга, отказываться от еды Вил перестал. И ещё «вылечился» от Книги: не забросил совсем, но читал куда реже. Зато не расставался с Лили, пел лучше прежнего, и Энтис едва сдерживал слёзы, возвращаясь в счастливые, удивительно беззаботные дни до Пробуждения… Они часто сражались, и Вил танцевал так, словно всю душу без остатка бросал в танец ‒ самый строгий учитель был бы доволен. Энтису, кстати, казалось, что он строгий и есть. А дома его отчего-то считали чересчур снисходительным. Кер однажды сказал, что именно поэтому вокруг него постоянно крутится куча детишек, желающих сразиться. А он-то думал ‒ наоборот, слишком их гоняет!

Но и теперь Вил уходил, почти каждый день ‒ и один. Ни просьбы, ни уловки Энтису не помогали…

А потом Вил сказал ему: «Идём». И он собрал дорожный мешок, попрощался взглядом с невзрачным смешным домиком и последовал за другом. Куда ‒ не спрашивал: это было неважно. Шёл Трон, первый знак лета, его любимое время года, и всё казалось особым, волшебным: и ночи ароматны и звёздны, как никогда, и солнце обогревало нежно, не утомляя тяжёлой жарой, и лёгкий ветерок появлялся именно в тот час, когда прохлада наиболее желанна. И всюду заливались на разные голоса птицы, и выглядывали из зарослей оленята, и Энтис не отнимал от губ флейты ‒ просто потому, что ему было весело.

‒ Завтра пятый день Трона, ‒ сказал Вил. ‒ Идём к Черте? ‒ и, видя в серых глазах тревожный вопрос, пояснил: ‒ Твой день рождения, коли ты позабыл. Я думал, тебе домой надо. Посвящение, и вообще…

‒ И вообще, ‒ поспешно подхватил Энтис, ‒ завтра всё должно быть, как я хочу. И никаких книг! И я согласен охотиться, но потрошить и готовить будешь ты. И посуду мыть тоже. А я буду рассказывать, что тот корешок здесь лишний, и оно уже подгорело, и котелок так не чистят, и всё такое.

‒ Ладно, ладно! ‒ рассмеялся Вил и кинул в него горстью репейных головок. Энтис ловко увернулся. ‒ Неужто я такое чудище, Энт? Только и делаю, что насмехаюсь и тычу тебя носом во всякий промах?

‒ Не только, ‒ утешил он, прижимая друга к земле и густо облепляя колючими шариками его волосы. ‒ Иногда просто не замечаешь… не дёргайся, всё равно не вырвешься… или гонишь. Как насчёт Черты?

‒ Ни словечка, ‒ с готовностью заверил Вил, ‒ обещаю, милорд! Прошу прощения, милорд.

‒ Просишь за что? ‒ промурлыкал Энтис, на секунду прекращая своё занятие.

‒ Вот за это, ‒ вздохнул Вил. А в следующий миг Энтис, изумлённый до глубины души, лицом вниз лежал в траве, Вил сидел на нём верхом, а его пояс обвивал кисти заведённых за спину рук юноши.

‒ Боги! ‒ выдохнул он. ‒ Ты ‒ ты это сделал?! Ой… не тяни, мне же больно!

‒ Да? ‒ вкрадчиво промолвил Вил и дёрнул пояс. Энтис со свистом втянул воздух сквозь зубы. ‒ Я не вырвусь, ты уверен? ‒ он усмехнулся: ‒ Вообще-то я не знал, выйдет ли.

И, отпустив пояс, отскочил и замер, слегка откинув голову, усеянную репейниками:

‒ Ну, плати. Я готов.

Но, оказалось, готов он не был. Ждал атаки ‒ а Энт принялся его обнимать. И глядел так радостно, словно не его сунул носом в мох менестрель на два года младше, а он прошёл то самое Посвящение.

‒ Отлично, просто здорово! А я и учил-то тебя совсем недолго!

‒ Мне казалось, ‒ растерянно сказал Вил, ‒ ты рассердишься.

‒ Почему? Твоя победа ведь и моя тоже: значит, наши уроки не прошли напрасно… и вообще всё, с того дня, когда я тебя увидел. ‒ Его голос зазвучал глуховато. ‒ Я очень хотел в день рождения быть с тобой. Вот так, в лесу, и только мы вдвоём, звёзды и Лили.

Он кашлянул и встал к Вилу спиной, прислонясь плечом к дереву. Вил кусал губы, глядя на золотые волосы на ветхой рубашке в пёстрых заплатах. Глаза щипало… странно, разве вейлины тоже плачут?..

‒ Ты думаешь, ‒ пробормотал он, чтобы хоть что-то сказать, ‒ я не мог сделать это силой Чар?

‒ Думаю? ‒ Энтис повернулся к нему, недоумевающе вскинув брови: ‒ Я не думаю, я точно знаю. Я всегда знаю, когда ты рядом касаешься Кружев. ‒ И, помедлив, объяснил: ‒ Я ощущаю… не страх, но похоже. Неприятное, тревожное чувство. Ты поиграешь мне вечером, когда появятся звёзды?

Вил улыбнулся, вспоминая: это уже было год назад ‒ так давно, так по-другому, и я был другим…

‒ Конечно. Я буду петь и играть для тебя, пока не охрипну и не сотру пальцы до кости… ‒ и про себя договорил ‒ совсем иначе, чем год назад: потому что я люблю тебя, Энт, мой Рыцарь.

Вот так и получилось, что свой день рождения Энтис Крис-Тален из Замка Эврил встретил в лесу, и праздничная трапеза в его честь ограничилась кроликом, зажаренным на костре, и водой из родника, и эту роскошь разделял с ним вместо братьев-Рыцарей один-единственный друг ‒ менестрель по роду занятий и Чар-Вэй по велению Судьбы… А он и не желал ничего другого. Ему казалось, у него вышел чудесный праздник ‒ лучший за последние семь лет; он был совершенно счастлив. Счастье было с ним с самого утра, с ним он уснул (почти на рассвете, уронив голову на колени Вила, и впрямь охрипшего от песен в ту ночь), с ним же проснулся и вновь пустился в путь, развлекая друга самыми затейливыми трелями, какие только мог извлечь из флейты. А потом они нашли принцессу.

Знаки Огня: третий

Ветра коснуться ‒

и в сердце стрела огня.

Тени трёх алых лет

смешаются с истинной сутью

В тишине сгоревших оков

Затерянный в ткани снов

увидит тебя…

и зеркало тёмных вод назовёт ответ.

Глава 13. Вейлени

‒ Валенсия Диш Эйвин, ‒ сказала девочка. Голос легонько дрогнул. Мужчина поднял брови:

‒ Боишься?

Она серьёзно посмотрела ему в глаза. Удивительные глаза изумрудного цвета, полные Чар.

‒ Да, ‒ она кашлянула, ‒ милорд… мой магистр. Наверно, все немного боятся, правда?

Он улыбнулся. Не очень-то тепло. Скорее, несколько иронично. Но её и такая улыбка ободрила.

‒ Уже знаешь, что учителю своему лгать нельзя, верно?

Она кивнула.

‒ По слухам, или сама догадалась?

Её глаза отец сравнивал с фиалками на солнце после дождя. Сейчас они удивлённо расширились:

‒ Глупо же лгать учителю!.. милорд мой магистр, ‒ поспешила она добавить почти без паузы.

‒ Миледи моя ученица, ‒ мужчина в чёрном с золотом плаще улыбнулся, на сей раз без сарказма. ‒ Да, боятся все. Не немного. Очень здорово все боятся, кто в здравом рассудке собрался вверх по Семи Ступеням. Я мальчишкой боялся до мокрых штанов и тряски в коленях.

Девочка хихикнула и сжала губы, придавая лицу почтительно-серьёзную мину.

‒ Вот я погляжу, кто посмеётся через знак-другой, ‒ заметил он. ‒ Говорить мне «мой магистр» было самоуверенно и дерзко, но трусов не терплю, да и не выживают они у меня… Ты знаешь, что можешь послать меня в трясины, уйти в Странствие и поискать себе магистра подобрее, Валенсия Диш Эйвин?

‒ Мне вы нравитесь, ‒ с ноткой вызова сказала она. Он расхохотался, касаясь губ белой перчаткой.

‒ Перестану нравиться, моя сьерина! Ах, но это так приятно. У меня отвратительная репутация, и ученики мои частенько ломают шеи на Ступенях, и Звезда от меня не в восторге; но я тебе нравлюсь… Мне кажется, я тебя сделаю Вэй, миледи Валенсия. Почти наверняка.

‒ А Лучом? ‒ вырвалось у неё. Она прикусила язык, досадуя на свою несдержанность. Взгляд Чар-Вэй похолодел, блеснул сталью. Девочка скромно опустила глаза, разглаживая оборки на переднике.

‒ Это уж зависит не от меня.

Неожиданно его голос прозвучал не гневно, а почти устало.

‒ Лучами нас делают не учителя. Талант и воля… и безнадёжность иногда. Давай вернёмся к вопросу о Лучах чуть попозже. Ступени этак на шестой. А сейчас я скажу твоим родным и поедем домой. В твой новый дом. Ко мне.

‒ Родных нет, ‒ сказала она. Вышло спокойно и даже весело ‒ да отчасти так и было. Никто не сдержит, никто не влезет, никто не остановит. ‒ Повезло.

‒ Да, сплошное везение.

Пальцы, залитые белой тканью, тронули висок, потёрли неведомо с чего наморщенный лоб. У Чар-Вэй бывают мигрени? А ведь о магистрах все в один голос говорят, что болезни их не берут. Ещё о вечной юности говорят… мол, им уже и сто, и двести, а с виду всё те же двадцать пять. И ему, может, двести?

‒ Как вышло, что ты одна? Кто тебя кормит?

Его тон стал сух и резковат, словно что-то рассердило его. Это её задело ‒ непонятно, почему. Как и мысль насчёт двухсот лет. Против её двенадцати.

‒ Кормлюсь сама, ‒ тоже сухо отрезала она. Влезать в подробности совсем не хотелось.

‒ Я задал вопрос.

Его голос стал льдом, но взгляд взвихрился и охватил её пламенем ‒ странным, диким, кинжально-острым пламенем цвета изумрудов. Она не могла оторваться от этого пламени, внутри которого был лёд, а может, тот самый кинжал, заточенный так, что мог рассечь на тонкие ленты воздух. Двести лет. Или четыреста.

‒ Вернёмся к правилу: ученик не смеет лгать учителю. Или не отвечать ему.

Она почувствовала, как напрягаются скулы и сжимаются кулаки, быстренько это пресекла и виновато улыбнулась, вспоминая о фиалках, оборочках на платье и пользе пушистых ресниц. Так скромно и удобно прячущих глаза, душу и тайны от слишком острых и непонятных магистров с изумрудными взглядами.

Пятьсот лет, мигрень и страшный характер. И мне это надо?

‒ Мы жили с отцом. В конце Трона он уехал по делам, а потом пришло известие о его смерти. Случайной. Дрёмный сон. Глупо.

Она не очень хотела, чтобы из-под улыбки напуганной, но храбрящейся ученицы вылезла кривая усмешка, но может, оно и к лучшему.

‒ Матери нет, она давным-давно нас бросила. Я и не помню её. И уж её-то советы, быть мне вейлени или нет, никому не нужны. А еды хватает. У нас же сад и куры. И огород. Ещё я хожу доить коз на ферму.

Она пренебрежительно дёрнула плечом:

‒ Учитель мне нужен не затем, чтоб не умереть от голода!

Он нужен мне, чтобы сделаться магистром, потом Лучом, потом найти тварь, убившую папу, и долго, долго оттачивать на нём умения, полученные у самого пугающего и искусного вэй-лорда Тефриана. А потом я с удовольствием буду смотреть, как то, что от твари останется, умирает.

‒ Какой трясины ваш вейлин мне не сообщил, ‒ пробормотал он и снова сильно потёр лоб, будто сгоняя хмурые складки. Кажется, это помогло: льдистые лезвия втянулись в глубь зелёных озёр и там растаяли. А она думала, что, возможно, лет всё-таки не двести, а чуть меньше… хотя бы сто семьдесят? Но если он и дальше будет вот так обжигать и резать холодом одновременно, то сколько у неё шансов добраться до неизвестного убийцы живой и способной к сражению?

А может, сражаться вместо неё будет он?

‒ Последний раз спрашиваю, Валенсия Эйвин, ты уверена? Это, видишь ли, бесповоротно.

‒ Чар? ‒ тихонько спросила она, исподлобья глядя в красивое серьёзное лицо. ‒ Или вы?

‒ Учителей не меняют после пробуждения. А Чар… ты ведь на грани. Как бы я иначе тебя нашёл?

‒ Меня Валенсией никто не называет, ‒ сказала она. ‒ Такое занудное имя. Диш как-то приятнее.

‒ Точно. ‒ На его губах вдруг появилась оживлённая мальчишеская улыбка. ‒ А я и сам угадал. Ну вот, опередила, а я-то хотел блеснуть талантом Вэй! Ну, Диш… значит ‒ да?

Девочка кивнула так решительно, что блестящие чёрные волосы взметнулись облачком вокруг лица.

‒Да, милорд мой магистр вэй’Каэрин.

Content

Проклятие Звёздного Тигра. Том II

Глава 1. Пробуждение

Глава 2. Четвёртый менестрель

Глава 3. Каэрин

Глава 4. Книга Семи Дорог

Глава 5. Враг

Глава 6. Уроки Чар-Вэй: Эвин

Глава 7. Тигры и тигрята

Глава 8. Исход

Глава 9. Видения

Глава 10. Эверн, сьерин в Джалайне

Глава 11. Взгляд в прошлое. Идрис

Глава 12. Храм Давиат. Завершение круга

Знаки Огня: третий

Глава 13. Вейлени