Проклятие Звёздного Тигра. Том III

Глава 1. Чар-Вейхан

— Пройти б Джалайн поскорее. — Вил глянул на друга: — Ты всё молчишь. С утра двух слов не сказал.

— Я думал, болтовня мешает тебе… в Кружевах.

— Если я в Кружевах, слова Сумрака не могут мне помешать. А знаешь, у тебя губы шевелились. Как у мамы, когда она стихи складывала. И молчаливой тоже делалась. И ты, может, стихи сочиняешь? Не их ли пел на нашей полянке? Красивые песни, и голос у тебя красивый. Ты пой почаще. — Он вздохнул. — Странно я себя чувствую в Поле Трента. Прямо тянет к нему… ты держи меня покрепче… Да нет!

Он рассмеялся: друг стиснул его руку.

— Не так, Рыцарь! Рукой Вэй не удержишь, если решит уйти. Держи голосом, говори со мной, не молчи! Ну вот расскажи — о чём ты думаешь с таким мечтательным видом?

— Да тебе неинтересно, — смутился юноша. — Просто фантазии… глупости.

— Ох, Энт. Коли фантазии глупость, так я с рожденья дурак. Я в твоих фантазиях глупого не увижу.

Энтис покраснел и принялся вспоминать свои лесные грёзы. Вначале — запинаясь через слово; потом увлёкся и заговорил складно, как дома, когда малыши вечерами сбивались кучкой на его постели и по полночи упрашивали рассказывать ещё… А Вил свистел, и непонятно было, слушает ли вообще.

— Тебе смешно, наверное? Глупости, я предупреждал.

Вил на ходу резко обломил ветку с орешника.

— Смешно бывает, как говорят, одеваются, поют — делают Сумрачные вещи. Но мечты из Мерцания… пусть причудливые, странные, я никогда не стану смеяться! — веточка с треском сломалась в его руках. — Мама говорила, настоящие желания сердца всегда сбываются. А тебе нужны странствия, подвиги и прекрасная принцесса? — он улыбнулся: — Странствия уже были. И злодеи, и книги из легенд, и тайны…

— А принцессу? — жалобно протянул Энтис.

— О чём речь. Десять принцесс, Энт. Куда ни придём, все девчонки глаз с тебя не сводят.

— Не выдумывай, — пробормотал юноша, мгновенно заливаясь краской.

— А то нет! Помнишь сестрицу старосты в Ястребках? Глазки тебе строила — вся деревня любовалась! — и поспешно отскочил от друга подальше. — Правда, не раскрасавица, да и не девчушка, но кому что нравится, кто и носы вроде сливы любит, тебе видней… Энт, не сверкай так глазами! Перепугаешь меня до смерти — а Первая Заповедь? — и, не выдержав, прислонился к дереву и расхохотался.

— А обещал, — с укором заметил Энтис, тщетно пытаясь не улыбаться. — Не будет он смеяться, как же!

— Не над твоей сказкой. — Вил сразу стал серьёзным. — И насчёт желаний я не шутил. Что необходимо тебе, без чего ты никогда не будешь счастлив — непременно придёт. Я хотел пробудить Дар, — и найти тебя, но этого я тебе не скажу. — И ведь получилось. Уж коли мои мечты сбываются, твои сбудутся и подавно! Геройские подвиги — не знаю, мы ж не в Тёмные дни живём, а принцессу точно найдёшь. — Он легонько потянул друга за золотистый локон. — Спасёшь её от чего-то ужасного… от бешеного бира, к примеру, или жука с платья стряхнёшь… и она будет самой красивой и чудесной девушкой в Тефриане.

— И нужен я ей буду, как пню сапожки. И её возлюбленный придёт меня благодарить. Что тогда?

— Скажешь богам спасибо, — усмехнулся Вил, — сразу всё и ясно, а то бы надеялся попусту. Знаешь, не верю, будто найдётся девчонка, которая сумеет в тебя не влюбиться. Особенно если ты её спас.

— Даже от жука?

— Даже от крохотной букашечки! — заверил Вил. Энтис улыбнулся. Конечно, всё ерунда, Вил это не всерьёз… но какая приятная ерунда! Он шёл меж цветущих яблонь, осыпающих его ароматным белым дождём, и представлял себя героем, храбрым спасителем Тефриана: все приветствуют его, а он идёт по устланным алым бархатом ступеням дворца, где ждёт награда драгоценней почестей и славы — подруга, любящая и ослепительно-прекрасная. И сегодня, в день его победы… нет, ночью, в сиянии звёзд…

Тем временем Вил ушёл с тропы в заросли и вдруг коротко вскрикнул, будто ему зажали рот. Энтис рванул меч из ножен и кинулся к другу — и замер, налетев на него с разбегу и едва не уронив… на неё.

Она лежала, закрыв глаза. Рваное платье едва прикрывало стройные босые ножки… вообще-то оно напоминало старый мешок, который давно стоит выбросить. А нежное личико вполне могло мелькнуть в окне кареты Вершины, и обнажённые руки — тонкие, изящные, и белая кожа, явно не привыкшая к солнцу… нищенское платье выглядело на ней более чем странно. Но удивительней всего были волосы — красное золото, пропитанное огнём. Они запылились, на концах слиплись в тонкие сальные хвостики, но это Вил заметил потом — сейчас видел лишь красоту огня, разлитого по плечам, груди и траве вокруг головы, багрового огня из самого сердца костра, умирающего на обгорелых ветвях… Они смотрели на неё, не в силах отвести взгляд, — Вил, с рукой, прижатой ко рту, и Энтис, крепко стиснувший его плечо.

— Это было очень красиво, — тихо сказал Вил, — её волосы, но живые. На солнце, как в золотой пыли…

— Она умерла? — прошептал Энтис, встал на колени и робко потянулся к ней, словно боясь коснуться.

— Н-нет, но… Не трогай её!

Энтис вздрогнул и отдёрнул руку.

— Чар-Вейхан… — Вил на миг закрыл глаза. — Возле неё оставаться опасно. Пойдём, Энт. Пожалуйста!

— Ты шутишь? Бросим её тут без сознания? — голос его друга похолодел. — Принеси воды поскорее.

— Трясины, — выдохнул Вил. Но если других слов на ум не приходит, и как быть дальше, понятия не имеешь, то лучше просто делать, что велят. А всё было так хорошо! И Книга его отпустила, и Кружева поют ясно… и Энт не в Замке, а с ним. А теперь?!

Надо его увести… Заставь-ка реку течь в гору! Он не уйдёт, и я тоже, и это конец, конец нам обоим. Я себя-то не могу защитить, как мне защитить его?

На коленях, с поникшими плечами и бледным лицом, Энт был вылитый Шер — король, погибший от рук предателя… Вил смутился и поспешно сунул ему котелок. Вода щедро плеснулась на девушку.

— Ой… Я не нарочно, честное слово.

— Даже от холодной воды не проснулась! — Энтис печально вздохнул. — Что же нам делать, Вил?

— Оставить её в покое и идти отсюда. Вейхан будить — себе дороже. Пошли, боги о ней позаботятся.

— А звери?!

Вил беспомощно терпел его взгляд, чувствуя себя в цепях и раздетым.

— Или она сама умрёт, она же больна, ты не видишь?! И ты сможешь уйти и потом жить спокойно? Тебе её не жаль?

— Тебя мне жаль. Не слыхал о Чар-Вейхан страшных сказок? Не знаешь, отчего у нас почти нет Вэй?

— Почему нет? А Звезда?

— А в Звезде иной Магистр того не умеет, что до войны Чар ученик вытворял. Они только слушают мелодии. Скользят в Кружевах, поют их голосами. А прежде Вэй создавали Кружева… даже изменяли. Наши лечат да тучки гоняют — а те властвовали над всем Сумраком. Подлинное могущество, Энт. И оно потеряно, Багровые Годы его уничтожили, вместе с Созвездием. Наверно, его и не будет уже никогда…

Энт глядел так испуганно, будто он не просто о тех Вэй рассказал, а в одного из них превратился.

— Ты вообще о Созвездии знаешь? В Замке книг тьмища, сам же хвастался. Ты их иногда-то читал?

— Там не говорилось о тайнах Вэй. Но я читал, в какие трясины может завести тоска о власти. И ещё, что Вэй любят лишь Чар, а на людей их любви не остаётся… — Энтис помолчал. — Кто это — Чар-Вейхан?

Мерцанье, ну кто потянул меня за язык?! Думал, он поплачет с тобой об утерянных знаниях, Вил? Идиот. И о ней тоже нашёл что ляпнуть — и захочешь глупее придумать, да некуда! Чар-Вейхан…

— Давным-давно, — начал он, — владели некие люди особенной силой, и не песнями были им Кружева, а глиной в руках. И звались Чар-Вейхан, и были прекрасны, и кто их видел, лишался покоя, а взор их вонзался стрелой, рождая великую страсть, и не знал защиты от стрел никто в мире Сумрака. Но злым даром была та страсть: не нежности и единства искали они в любви, а лишь живого огня, горящего в любящем сердце; и как дитя пьёт молоко матери, пили огонь, и он питал их души и множил их власть. А души их были пусты и бездонны, а сердца их были из камня. И огонь обращался в пепел, и уходили Чар-Вейхан, и разжигали новый огонь, и вновь выпивали до дна. И в тоске умирали те, чьи души как вода, а воду иссушает солнце. И льдом и гранитом делались те, чьи души как земля, а землю выжигает пламя. И теряли рассудок те, чьи души как ветер, а ветер становится бурей, разбиваясь о скалы. И горька была участь тех, чьи души как пламя: пылал в их крови яд Чар-Вейхан, обращая в рабов навеки.

— В рабов навеки, — тихонько повторил Энтис, не спуская глаз с бледного личика девушки.

— Сказкам верят лишь глупые менестрели, а не дети Ордена? — с иронией протянул Вил.

Боги, пусть разозлится! Не могу спорить, когда он глядит так растерянно. Сейчас будет лепетать, запинаясь: не сердись, я не хотел обидеть, прости… Стоит нахмуриться, и он выдаёт эту чушь — на всякий случай, чтоб чего не вышло… как я когда-то. Здорово ты его приучил, Вил. Молодец. Так и надо с друзьями!

Как объяснить? Её не спасти, а меня ты погубишь… а мне лишь недавно понравилось жить. Какое синее небо в эти дни!.. и росинки на листьях дышат радугой, и рождается столько песен, и мелодии Чар, звенящие тёплые волны, кружат, ласкают… Мерцанье, мне никогда не было так страшно!

— Не сердись. Я не хотел обидеть. Чему я верю, неважно, просто уйти… слишком больно. Как если б тогда упала минела. — Энтис с несчастным видом отвёл взгляд. — А ты поступай, как считаешь нужным.

Если посмею. Ах, мой Шер, я-то не Рыцарь! Ни Заповедей, ни дома — только голос, Дар и минела. Да ещё — чудом попавшая в руки Книга Семи Дорог… и Энт Крис-Тален. Энт, пока ещё рядом…

— Согреть бы её надо, — пробормотал он, становясь на колени рядом с девушкой и касаясь её руки. — Она такая холодная. Ну чего ты сидишь, как камень, давно бы уж огонь развёл…

Делали всё: растёрли ледяные руки и ноги, смочили губы водой, подожгли олений мох — вонь пошла жуткая, оба кашляли и обливались слезами, но она не проснулась. Вил капнул ей в рот соком неситы. Энтис хмурился, но не мешал: кто ж не очнётся от подобной мерзости на языке! Но нет, не помогло…

— Ещё мы не запихивали её в костёр. — Вил с отвращением покосился на тлеющий мох. — Попробуем?

Энтис медленно сосчитал про себя до десяти и разжал кулаки. Не хватало поссориться из-за шутки.

— Энт, а ты не мог бы помечтать попозже? Или она тебе уже надоела? Правильно, чего зря возиться.

— Тебя и не заставляют, — процедил Энтис. — Отойди и сядь в сторонке. На минеле поиграй.

Вил бархатно рассмеялся. Энтис явственно услышал утробное рычание бира, терзающего жертву.

— В сторонке-то ты уселся, Рыцарь. Понятно, жалеть и вздыхать — оно приятнее, чем ручки пачкать.

— Заткнись, а? — вспыхнул Энтис, окончательно потерявший терпение. — Думай, что несёшь!

— Да, милорд, — промурлыкал Вил. — Ты у нас главный спаситель, а моё дело помалкивать, верно… Ну и как мне оживить её для вас, милорд? Что же вы молчите, милорд? Неужели вы не знаете, милорд?

— Если ты… — Энтис перевёл дыхание. — Да, я не знаю. А ты?

Бир притих и легко отпрыгнул назад на мягких лапах, мирный и ничуть не жаждущий крови.

— Возможно, но долго. Ну, или так… — и ладонью ударил её по щеке, а дальше была тьма с цветными узорами, голова болела, и очень болела челюсть, и лениво текли мысли: я до вечера не смогу жевать, ну почему он всегда бьёт так сильно, а если я потребую платы?.. а если я отвечу силой Чар, что тогда?

— Ты… как ты посмел?!

— Дурак, — вздохнул Вил. — Так в сознание приводят. Ну ясно, где уж тебе догадаться! Я просто люблю бить девушек по лицу. Можешь продолжать, но потом сам потащишь и мешок, и свою девчонку.

Энтис встал и прижался лбом к вязу. Если в ярости теряешь и самообладание, и разум, оскорбляешь друга и прекрасно знаешь: ты на его месте не простил бы… Вил запретил упоминать о плате, чего же он ждёт — слов, виноватых и умоляющих? Обещаний? Да, поверит он теперь твоим обещаниям!

— Куда её тащить? — пробормотал он, с усилием отрывая лицо от вяза.

— Да хоть в наш дом у озера… не тут же нам поселиться!

Вил затаил дыхание, с ледком в животе ожидая споров, — но, слава богам, Энт сказал только, что её-то донесёт, а мешок… и Вил с облегчённым вздохом забросил мешок на плечо. Шли долго (он знал: Энт не рисуется, а наказывает себя за тот удар, и не остановится, пока вовсе не выбьется из сил), и едва в небе блеснули звёзды, лёг и закрыл глаза. На Энта сейчас смотреть не стоит: сделает вид, что ничуть не устал, а не выйдет — расстроится…

Наконец-то чёртов Джалайн позади! Но близко, идти бы и ночью, летом ночи светлы от звёзд… Что думает Энт о нём и Чар-Вейхан? Мог и принять всерьёз, сам-то верит в Алфарина… Но нет, не Рыцарем надо быть, а полным идиотом, а Энт далеко не дурак. Чар-Вейхан — и девочка в лохмотьях! Смех один.

И, значит, попытка прикинуться ребёнком, верящим в сказки, провалилась с треском. И неприятной беседы не миновать. А потом? Гнев, новые пощёчины? Осыпающиеся в траву осколки доверия…

— Энт, ты спишь?

— Нет, — тихо сказал голос из темноты.

— Забудь. Я ведь сам напросился. Любого можно довести, если постараться. Ты ещё долго терпел.

Энтис прислонился щекой к его плечу, и несколько секунд Вил не думал ни о чём — просто грелся в тёплом дыхании друга.

— Я так всегда… если путь в тумане, пугаюсь и начинаю кусаться. Ядовитыми зубами, как мрики. И не хочу, а само с языка лезет… тебе не понять, ты не привык бояться.

— Да, уж если я боюсь — с моего языка ничего не лезет. Он тогда вообще отнимается. И всё остальное заодно. Вил, ну что ты говоришь? Привык бояться — ты? А игры с Кружевами? А степь… и наш эллин?

— У меня выбора не было. Это ж разве смелость? Отчаяние разум мутит, а безумцы-то все смельчаки.

— Не только они, Вил. Я никогда не видел тебя в отчаянии. И напуганным по-настоящему — тоже.

— А ты присмотрись, — усмехнулся Вил. — Может, и разглядишь.

Энтис привстал, опершись на локоть, и с серьёзным видом отвёл с его лица растрепавшиеся волосы.

— Не вижу.

— Это тебе темно. Меня-то видишь?

— Тебя — да. И темнота ни при чём. Нельзя увидеть то, чего нет. Любишь ты на себя наговаривать!

Вил закрыл глаза. Мягкая прядь возле губ… Давиат разгневалась на меня, а я лишь коснулся платья. А что сделаешь ты, мой Шер, если я осмелюсь поцеловать твои волосы, лежащие на моих губах?

А Энт уже глядел не на него, а на девочку. И думал, ясно, только о ней! Говорил с ним, а в это время гадал, как её будить… Вил глотнул. Нет, всё нормально, всё в порядке, у него абсолютно всё в порядке!

— Пойдём, Энт. Прямо сейчас.

Ради Мерцания и Света, просто послушайся и не расспрашивай!

— Ночью?! Чтобы в болоте утонуть?

— Не плачь, не утонешь. — Он встал и потянулся, закинув руки за голову. — Я знаю дорогу.

— Всегда ты её знаешь, — восхищённо и с долей зависти заметил Энтис.

— Я же Вэй. Идём… только искупайся вначале, а то несёт от тебя горелым мхом, как от помойки. От меня, небось, не лучше. Может, она уже и очнулась, а от нашего аромата снова сознание потеряла?

Нести её было ужасно неудобно: длинные волосы так и норовили хорошенько запутаться в ветвях и собрать побольше паутины и репейников. Энтис прилагал неимоверные усилия, чтоб уберечь девушку от таких «украшений», но безуспешно. Единственное, чего он добился своими манёврами, — измучился так, что всё болело и дрожало, и он решительно не понимал, почему и сам не падает, и её не выпускает из рук. Хорошо ещё, можно не тратить сил, пытаясь сберечь её платье! Если б она уснула в красивом наряде, а проснувшись, нашла его изорванным в клочья, вряд ли это обстоятельство расположило бы её к спасителям… нет, конечно, он хочет помочь, а не получить благодарность! Но если бы она вообще не пожелала благодарить, не ощутила к нему никаких тёплых чувств, одну досаду из-за его неловкости… но, к счастью, ничего, достойного сожаления, он не испортил. Когда он взялся тащить сей шедевр портновского искусства по негостеприимным зарослям Лойрена, портить было уже нечего. Вот только её чудесные волосы… но колючки можно осторожненько отцепить, пока сознание к ней не вернулось, а паутину, мушек и прочее снять с волос такого цвета легко, да и распутать и расчесать — дело нехитрое…

Вил не останавливался, пока он не просил, и на вопросы сил не было: он засыпал, едва опускался на землю. И почти сразу, ему казалось, Вил будил его, и он со вздохом вновь поднимал девочку на руки…

И идти, идти — без намёка на тропы, по краю грозно чавкающих под ногами трясин, сквозь заросли крапивы, терновника и прочих хищных растений. Слава богам, Вил свернул узлом и закрепил веточкой её волосы, и они больше не цеплялись за всё подряд, невероятно затрудняя и без того нелёгкую задачу — продираться через непролазную чащу со скоростью вспугнутого оленя, пытаясь не поранить нежную девичью кожу. На свою кожу, не говоря уж об одежде, он давным-давно махнул рукой: штаны и рубаха превратились в клочья, и только чудом некоторые из них с него не падали, а всё тело украшали порезы и ссадины — столько, что даже Вил, когда лечил его силой Чар, казался озадаченным.

От «дома» до загадочной находки шли они неделю — и ничуть не медленнее, чем обычно; обратно же вернулись всего за три дня. А потом Вил сказал: то был путь сквозь Сердце Лойрена, которое считается непроходимым и для людей смертельно опасным…

Он лежал у озера, глядя на сочную зелень листьев на фоне вечернего неба. От одежды почти ничего не осталось, а где взять новую? Даже и белый плащ (единственная вещь, не похожая на рваную тряпку) никого не убедит, что он Рыцарь. И выйдет хуже, чем с тем торговцем: ударить он не позволит, и ему дадут, что попросит, но… из страха: примут за разбойника-бродягу. А в Эверн не сунешься: Рыцаря, который явился на порог в таком виде, непременно захотят отвезти в Замок. А он откажется, и тогда не избежать расспросов. А отвечать нельзя — сплошь чужие секреты, а таиться, когда просишь о помощи, оскорбительно… А Вилу не до него, Вил с утра пропадает в лесу, ищет травы для целебного снадобья. Остаётся лежать и загорать на солнышке. А что ещё он может? Ну, силки кроличьи проверить, рыбку половить, ягод насобирать. Да вот ещё посуду грязную почистить. На всё более серьёзное он не годен…

Он лёг на живот и уткнулся лицом в скрещенные руки. Давиат, я так устал! Дома, по крайней мере, я знал правила игры, я не чувствовал себя то совсем беспомощным, то дураком… а кто я, как не дурак, если пытаюсь войти в сердце Вэй! Я навсегда изменил свою жизнь… ради любви? Да он ко мне привык, только и всего! Просто согласился терпеть. Я навязал ему любовь, которой ему не надо… как год назад навязался сам. Что за счастье я принёс ему — проклятое Пробуждение?! Что я сделал со своей судьбой?

— Энт… — ладонь Вила приятным холодком легла на его обнажённую спину. — Не сейчас. Пожалуйста.

— О чём ты? — Энтис удивлённо повернулся к нему.

— Сейчас не уходи.

У него перехватило дыхание.

— Ты хочешь уйти, — медленно сказал Вил, — если Рыцари ощущают… — он опустил голову. — Но хоть три дня… всё-таки ты мой друг. Это нечестно, я знаю. Мне это вовсе не нравится. Ты можешь обещать?

— Что? — выдавил Энтис, оглушённый потоком бессвязных слов и уже всерьёз перепуганный.

— Что ещё три дня не уйдёшь. Обещаешь?

— Да. — Он поднял лицо друга за подбородок, чтобы увидеть глаза; тот не сопротивлялся. — Конечно.

— Спасибо. — Вил сильно прикусил губу. — Я объясню… попозже. Поможешь с травами разобраться?

С травами разобраться было куда легче, чем со странными речами Вила: в них-то не было загадок!

— У меня на них память, как решето. — Вил вздохнул. — Мама часами заставляла повторять. Стихи, легенды — это мне запросто, а тут… Зачем травкам такие чудные имена? Есть же обычные. Вот, — он ткнул в лиловый цветок с пурпурными тычинками, — огнёвка. А она звала — айт’сельн. И не выговоришь, пока язык в узелок не завяжешь!

— Аэт’сейльн, — поправил Энтис, — «глаз ночи» на хиан-эле, на нём все старые книги написаны. — Он сложил пушистые листики в кружку и прижал камушком. — Как же ты собирал, если названия позабыл?

— На вид-то я хорошо помню. Тот рыжий корешок час держат в соке… алис, кажется. Я покажу…

— В соке листьев алайэс, смешанном с двумя частями горячей воды. Листья вон, в кружке с камнем.

— Так ты рецепт этот знаешь? — протянул Вил, убирая из голоса все оттенки чувств. Энтис кивнул.

— А вот откуда твоя мама узнала? Он же из Ордена. Из тех, что никогда не покидали стен Замков.

— Травники не только в Ордене есть.

— У них свои секреты. — Энтис растёр в ладонях бутон. — В Замки люди шли не только за Светом, не без причины ведь менестрелей… — он осёкся, виновато глядя на друга. Тот хмыкнул и поднял брови:

— И за эллин мне надо благодарить пра-пра-какого-то дедушку, который спёр этот рецепт из Замка? — он холодно усмехнулся: — Надеюсь, то был не мой папаша собственной персоной, мама воров крепко не любила. Ты давай растирай, на меня после налюбоваться успеешь! И вообще, готовь сам это пойло, раз такой умный, а я спать хочу. Ты тут загорал, а я с рассвета по лесу лазил! — лёг к другу спиной и тихо, но вполне разборчиво пробормотал: — Как болтать, он первый, а как до дела дойдёт… Рыцарь!

Энтис стиснул зубы и яростно набросился на бутоны. К счастью, растирать требовалось тщательно, чтоб не осталось ни комочка, — за такой работой, как в тебе всё ни кипит, поневоле успокоишься! А Вил очень устал, глупо принимать его выходки всерьёз. И, в конце концов, то был ответ на ранящие слова, сам и виноват… Он глядел на девочку и думал, что её, как Вила когда-то, нёс по лесу на руках… и какие загадочные нити связали с ними Энтиса Крис-Талена, и куда заведёт его эта странная связь?

Они вливали несколько капель в приоткрытые губы, ждали, вливали снова. Иногда им казалось… но нет, это по её лицу скользили тени от листьев. Вил незаметно для друга лизнул снадобье — солоноватое, как кровь во рту в дикой степи, — но зачем, сам не знал. Может, пытался хоть чуточку сблизиться с нею, закрытой от мира, соединить их невесомой ниточкой-паутинкой из вкуса солёной влаги на языке?

Сумерки окутали лес синим покрывалом. Энтис сидел под вязом, обхватив колени руками и глаз не сводя с девушки, и выглядел несчастным, как ребёнок, впервые в жизни кем-то обманутый. Не выжить тебе в этом мире, печально думал Вил, если невозможность спасти причиняет тебе такую боль. Всего лишь девочка, которая не проснётся, ты даже её не знал, ну разве не мелочь, мой Рыцарь! Ты мог тогда просто пройти мимо… и прошёл бы, если б я умел сперва думать, а потом издавать звуки! Ты смотришь так, словно вот-вот заплачешь. Как жестоко тебя обманули — мудрость Ордена, судьба, всё против тебя. Бедный Энт, а я-то как тебя обманул. Обещал принцессу — а мы нашли её спящей сном смерти!

Её волосы… их хотелось коснуться — всякий раз, как взгляд падал на красно-коричневое с золотым отливом великолепие. Он выбирал из них всякий лесной мусор, а Энт улыбался благодарно — решил, что это его от хлопот избавляют… а ему просто было приятно. А когда Энт заснул, долго искал в траве белый тальник, соком которого мыла волосы мама. Со своими-то и водой обходился, с ними и без того хватало хлопот… давно обрезал бы, если б не мама: ей нравились они длинными, вьющимися по спине, она говорила, таким впервые увидела отца… А у девушки волосы от сока стали мягкими, густо потекли по рукам — дорогим шёлком, свежим мёдом, расплавленным золотом. Знакомый с рожденья аромат едва не заставил его зарыдать, он растирал тальник в пальцах и навивал на них пряди, вдыхая мамин запах… вдруг смущённо подумал, что играет с ней, как дитя с куклой, поспешно провёл по каштановым волнам Энтисовым гребнем и заплёл в две толстые косы, доходящие до тоненькой талии.

…Сейчас, в ночи, она казалась мертвенно-белой, нездешней окончательно, а вот косы были живыми. Вил почти не сомневался в исходе — но так хотелось верить! Во всемогущество обыкновенных травок, в обман чувств Сумрака и Мерцания, в чудо… Но чуда не вышло. Можно ждать всю жизнь и глядеть на неё, пока не ослепнешь, — и ничего не изменится: она останется застывшей в шатком равновесии меж Сумрачным миром и тёмной неясностью смерти… или умрёт. Мягкие волосы смешаются с землей и обратятся во прах, его пальцы не окунутся в шёлковый медовый поток больше никогда…

И никогда не забуду его глаз обманутого ребёнка. Пусть он не узнает, не поймёт, но я-то знаю! Это не уйдёт: мог рискнуть, мог попытаться спасти…

Трясины, я не Рыцарь! И не герой. И если б не Дар — сумел бы я вытолкнуть себя на дорогу? Или так и лил бы слёзы в кустах, глядя, как те негодяи мучают моего друга? А она даже и не друг… и мой Дар ей наверняка не поможет… Отлично! Лежи в кустах, малыш, на большее ты не годен. Уж тебя-то никто не упрекнёт в безрассудной отваге!

Золотистые локоны Энтиса стали пепельными во тьме. Вил на ощупь обрывал лепестки ромашки и по-детски гадал: радость — несчастье… рискнуть — оставить всё как есть — вывалить на Энта всю правду и поступить, как он скажет… Проклятие, нет! Решать тебе самому — и платить будешь ты один. В какой трясине тебе ни вздумается утопиться, но сделай это так, чтобы себя он ни в чём потом не винил!

— Рыцарь, ты всю ночь собираешься тут сидеть?

— А как же? Она откроет глаза во тьме, среди леса… нельзя, чтобы ей показалось, будто она тут одна.

Если бы Энт сейчас на него взглянул, он бы рассказал. Он бы просто не сумел удержаться!

— Энт… а если ей эта штука не поможет?

— Попробуем другие. Сейчас, слава Мерцанию, хорошее время для трав.

— И для смерти… — Вил прикусил губу. — В Замке много книг о врачевании, которых ты не читал?

— Да, — с напряжённой ноткой отозвался юноша. — Порядочно.

— Почему бы тебе не отнести её в Замок, Энт?

Его друг упорно не желал смотреть на что-либо, кроме девушки.

— В ближайшие два дня потому, что я обещал тебе не уходить.

— А когда два дня пройдут?

— Когда они пройдут, — сказал Энтис, — можешь спросить ещё раз.

И ушёл в темноту, оставив ему ясное ощущение, что его пинком скинули в ту самую грязь, откуда год назад зачем-то извлекли, помыли и позволили вообразить, будто она навсегда в прошлом и забыта. Чем он себя возомнил, что обзавёлся привычкой так высоко держать голову? Да, Энт ему друг… но и Рыцарь тоже. А кто он — после Пробуждения? Минелу, по крайней мере, он носил открыто! А Дар надо таить, прятаться от Звезды, до последнего вздоха жить в страхе и с оглядкой. И притворяться, притворяться. Да наступит ли день, когда он крикнет во весь голос этому миру, как он ненавидит лгать?!

Он взял конец длинной тяжёлой косы и прижал к щеке. Она всё ещё пахла белым тальником.

* * *

Чар-Вейхан — одно из слов, заимствованных из хиан-эле (язык Тефриана до Войны Теней и слияния с Тадниром), а именно сокращённое Чаар вэй’хт аэльнн — «танцующие в Кружевах для изменения» или «для управления волей». Принятый перевод — «Вэй, властвующие». Неясность рождает слово эльн, коим на хиан-эле звалась и душа — тень Чар, и душа в смысле воля — результат слияния чувств и разума, отвечающий за поступки; а также «душа», обозначающая в речи то же, что «сердце», — способность к любви. Люди прежнего Тефриана, чьи слова имели столь много значений, различали их, по-разному произнося; до нас же дошли лишь книги, а в написании отличия незаметны, и остаётся только гадать, который из множества смыслов был вложен в то или иное слово изначально.

Однако, по моему убеждению, перевод «изменяющие Кружева» более верен, и Вейхан означает не склонность отдельных Вэй к властвованию и подчинению (как навязывают нам сказки), а особый дар, или же особую искусность в сочетании с немалой силой, — некий талант, позволяющий создавать новые узоры и менять уже существующие. Очевидно, подобное уменье делает его обладателя грозным врагом, и будь даже его намерения вполне мирными, опасаться его станут непременно. Эти опасения, разумеется, могли привести к сочинению упомянутых сказок, где Вейхан всегда безжалостны и крайне опасны. И поскольку Война Чар шла именно со Звездою Вейхан — причём прекратили её не раньше, чем последняя была полностью уничтожена, — похоже, для страхов и впрямь имелись веские основания.

Более странным кажется мне на редкость малое число сведений о Звезде Вейхан — существовавшей, как-никак, более пятнадцати столетий. Но, помимо сего факта, мы ничего о ней достоверно не знаем. И в сказках (кстати, их не так много) упоминаются лишь сами Чар-Вейхан — нередко в ряду с Болотником, Ивовой Девой и прочими волшебными, выдуманными существами, — но не Звезда. Побеждённый враг — всегда мишень для насмешек и сплетен, и коль Звезду Вейхан считали вредной или бесполезной, после войны о ней возникла бы масса историй, и хоть некоторые до нас дошли бы. Отчего же их не было?

Возможны два объяснения. Первое. В действительности Чар-Вейхан существуют по сей день, о чём люди знают (а Вэй — нет, а ведь речь идёт о владеющих Чар!) или почему-то считают, будто это так (уже семь веков, и без всяких оснований), и всерьёз их боятся; причём ни мы, Вэй, живущие среди них, не видим их страха, ни они на помощь нас не зовут (хоть при любой опасности, реальной или мнимой, именно так и поступают). Второе. О Звезде Вейхан никому из не-Вэй известно не было. Допустим, не пользуясь у людей доверием и любовью, Вейхан скрывали свою роль в управлении страной. Но тогда непонятно следующее: ни об одной из Звёзд Созвездия (трёх или четырёх, до сих пор неясно — ещё одна загадка!) нигде не упоминалось как об опасной, вредной для Тефриана или творящей какое-то зло. В таком случае, существовало ли это зло вообще? Если да — куда делись любые о нём сведения? А если нет (лично я вполне готов в это поверить) — каковы же были подлинные причины Войны Чар?

Как видим, оба «объяснения» тотчас рождают множество новых вопросов, и ответы скрыты густым туманом. Первое — страх пред Вейхан — представляется, как легко заметить, маловероятным. Второе же приводит к ещё одной интересной неясности: где же во время войны был Орден? Вправду ли одна из Звёзд стала опасна Тефриану, или распри в Созвездии к благу страны отношения не имели, всё равно — некие Вэй, забыв долг и честь, не оберегали, а губили свой народ, притом рискуя целостью Поля, что, бесспорно, предательство. Те, чья обязанность — защита страны от враждебных Вэй, не могли остаться в стороне; однако нет ни единого упоминания о том, что Орден в войну вмешался; а так как длилась она почти три года — вплоть до истребления одной стороны ценою почти полного истощения сил другой — можно с уверенностью сказать: к сей «победе» грозная Тайна Ордена нисколько не причастна.

Интерес к загадкам Войны Теней, пресловутой Тайны и Алфарина неразрывно связан с печалью — разрешить их, по прошествии двадцати трёх столетий, вряд ли возможно без участия Ордена, а на него рассчитывать не приходится. Но непроницаемая завеса, окутавшая Войну Чар, давностью всего семь веков, вызывает уже не печаль, а тревогу. Как известно, в той войне утеряно множество знаний. В то же время — утеряны сведения о Звезде Вейхан (похоже, с историей войны весьма тесно связанной). А Орден, гордящийся точностью своих записей, не предлагает никакого объяснения войны, кроме лепета о злых завистливых Вэй, — равно как и объяснения, отчего Орден не прекратил войну немедля, а вместо того обзавёлся Чертой. Всё это слишком явно наводит на мысли о существовании какой-то странной взаимосвязи меж Орденом и Звездой Вейхан, чтобы не встревожиться.

Более всего о Вейхан мы узнаём из сказок. Кстати, фраза из легенды «не песнями были им Кружева, а глиной в руках» прямо указывает на Дар изменения Кружев; выходит, автор легенды и правда знал о них немало. Описывают их как властолюбивых, могущественных и необычайно прекрасных людей с особым медно-каштановым цветом волос (я таких никогда не видел; полагаю, придуман сей цвет, дабы сделать Вейхан совсем уж «сказочными») и глазами, взор коих отнимает волю, подчиняет, вызывая непреодолимую страсть. Чар-Вейхан бессердечны и не способны на верность; симпатию же питают (во всяком случае, с виду) лишь к своим спутникам — огромным (разумеется, также волшебным) собакам…

Год 2360 от Озарения.

Из записей Каэрина Рэйла Трента, Луча Звезды Тефриана.

Глава 2. Сны и ночной разговор

Ночь. Он глядит в небо. «Звёзды — брызги Мерцания Изначального». Как странно: лежать на траве, и быть больным и слабым, и принимать заботу вместо того, чтоб заботиться самому, и думать о звёздах — брызги Мерцания… а как же ещё думать о звёздах?!

Влага на щеках… смешно, от горя никогда не лил слёз, а тут плачет от счастья. Счастье — трава, и покой, и болезнь, из-за которой он бездельничает, а за ним так трогательно ухаживают… Светловолосый юноша смотрит встревоженно. Ещё одна частичка счастья. Столь много потеряно (много? Всё абсолютно!) — и неожиданно появилось новое. Так странно. Так захватывающе. Забудь, кто ты. Забудь, кем ты был. Звёзды — брызги Мерцания Изначального, а не миры, где люди убивают людей без причины, где все ненавидят всех, где умирают дети. Где затерялась твоя жизнь, твоя юность и любовь, всё ушло, выгорело дотла, память бесплодна, в ней нет даже боли… Забудь.

Забыть что? О чём я… он? Он-я-незнакомец. Кем, ради Мерцанья, я становлюсь во сне?!

Он лежит на крыше, нагретой солнцем. Хорошее место — уединённое. Никто его не найдёт. Сегодня ему повезло: он видел закат, и всё небо в звёздах. Песня внутри. Жаль, он не умеет петь… но я умею, я всегда умел!

А, всё равно голос подавать опасно. Он неохотно встаёт, бежит бесшумно, как тень, лёгкая стремительная тень…

Гневное женское лицо, откуда я знаю, что она мне никто, но я в её власти?

Ярость в голосе: опять шлялся наверху, не уймёшься, пока не налетишь на охотников, неблагодарная дрянь, ещё раз, и я сама тебя им продам, от них не сбежишь, они тебе покажут твоё место, маленький ублюдок!

Что это за слово? Я… он… совсем ребёнок, лет пяти, и она может так бить его… меня?!

Он молча лежит на кровати вниз лицом; ожоги ещё и ещё, она швыряет ремень на пол и уходит, грохая дверью. Хуже, чем обычно. Зато и часов наверху было больше! Боль — ерунда… но почему мне нельзя видеть звёзды?! И вдруг — словно далёкое эхо, нечто вроде колеблющихся очертаний мыслей-чувств: нельзя видеть звёзды… — и он, потрясённый, испуганный, счастливый, хватается за этот призрак кого-то и зовёт: Кто ты, я слышу тебя, откликнись, почувствуй мне что-нибудь снова!

И в ответ — удивление-недоверие-восторг: Ты настоящий?! Одиноко… друзья-звёзды-ветер-нельзя-стены-стены… Не уходи!

Девичий — или детский? — голос из густого тумана жалобно говорил: Что мне делать? Холодно, я не вижу пути, и тебя я не вижу, что же мне делать теперь?

Голос был полон тёмного отчаяния, он рвался навстречу, страстно желая утешить и согреть, — но туман обратился стеной из ледяных шипов, и она раз за разом отбрасывала его назад, хищно впиваясь в тело, разрывая в клочья… а голос всё звал: Иди ко мне, у меня нет никого, холод и пустота, ну почему же ты не идёшь!

А потом спокойно произнёс: Я ненавижу и живу, чтобы убить. Ненависть — сила… и страсть. Ты разделишь её со мной и убьёшь, будем убивать, ты и я. Мы оба — смерть.

И он встал и швырнул себя на стену, думая об одном: спасти любой ценой, что значит его крохотная жизнь в сравнении с ужасом, грозящим кому-то слабому и одинокому? И всё пылало вокруг, пылал он сам, и проклятая стена растаяла под натиском огня… но за нею была лишь Тьма, безбрежная и непроглядная, и никого, никого. И он понял, что опоздал, сотой доли секунды ему не хватило, пылинки на весах Судьбы, а Тьма вползла в пролом и захлестнула Сумрак. Мир стонал в страшных мучениях, безрассудно и впустую отданный им Тьме, а он даже не успел узнать, ради кого. Агония, боль, миллионы смертей… и среди них он горел — неуязвимый или просто ненужный даже и Тьме? — корчился от боли в собственном огне, палач и жертва, преступник и герой, беспомощный и всесильный, осуждённый вечно гореть, не сгорая, ледяным, прекрасным, бесполезным пламенем. Не ради счастья и тепла — нет, лишь ради призрачной памяти о них да невесомой надежды.

Он проснулся, задыхаясь от рыданий.

— Т-только не пустота, — слова с трудом отдирались от прыгающих губ, — и не… ненависть. Нет!..

— Это сон, — Энтис крепко прижимал его к себе, — всего лишь сон, Вил, проснись, просыпайся, ну же!

Он смотрел так тревожно… Вил вспомнил, что выпросил всего три дня, и одного уже нет, и вскочил, чтобы убежать подальше и выплакаться в одиночестве. Энт удержал его легко, как крохотного ребёнка, уложил вновь и лёг тоже, обнимая его одной рукой; и ухитрился укрыть их обоих — не своим широким плащом, тот был на девочке, — а его, стареньким, чересчур узким для двоих. Вил уткнулся в друга, изо всех сил стараясь не дрожать. Забыть. Я должен забыть те сны. Думать только о том, что он рядом…

Заснуть он больше не посмел. И Энт всю ночь дёргался и что-то шептал, а потом встал с рассветом и поднял суету на весь лес, готовя очередное лекарство. А она спала себе и спала. Даже позавидуешь.

Бурая студенистая штуковина пахла очень странно, но Энт сказал, всё верно, и часть лечения в том и состоит, чтобы она дышала этим запахом. Она и вовсе не дышала — но объяснять Вил не стал. Орден славится тайнами, и вид у Энта уверенный… вдруг получится?

Резкий запах растёкся по полянке и упорно не желал выветриваться. А она упорно не желала от него просыпаться. Вил украдкой попробовал — и едва сдержался, чтоб не кинуться к воде, визжа, как мрик в капкане: во рту будто огонь развели. А тем временем Энт толковал, что снадобье используют редко, уж слишком вкус неприятный, и если б не крайний случай, он бы никогда… Неприятный! Он прятал лицо, чтобы Энт не заметил выступивших слёз. А она и ресничкой не шевельнула.

Энтис, мрачный и неприступный, застыл на камне у озера, как изваяние. Вил вовсе не был уверен, что сейчас подходящее время для откровений, но второй день из трёх шёл к концу…

— Энт, — тихо позвал он, садясь на землю у его ног. — Я боюсь, никакие травы не разрушат сети Чар.

Его друг не шевельнулся, не поднял головы.

— Давно знаешь?

— Ну… сразу, как её увидел.

— Прочная? — глуховато спросил Энтис.

— Я не пробовал её на прочность.

— Для чего?

Вил растерялся: он ожидал совершенно других вопросов.

— Мне-то откуда знать? — он пожал плечами: — Убить вряд ли хотели, способ уж больно дурацкий.

Склонённое лицо юноши потемнело и напряглось.

— Зачем её убивать?!

— Ну да, непохоже. Убили бы попросту: нож в сердце и в землю поглубже. И легче, и надёжнее.

— Боги! И об этом ты говоришь так равнодушно!

— Говорить я по-всякому могу, на то я и менестрель. Хочешь, могу поплакать. А отучить всех в мире людей злые дела творить — не умею, верно. Это и Орден твой пока не сумел!

— Ты хотел уйти и оставить её там, — безжалостно напомнил его друг.

— Я ушёл бы, если б хотел!

Энтис положил руку ему на плечо.

— Прости. — Он вздохнул: — Наверно, ты был прав, у людей жестокость в крови. И я от боли слишком часто делаюсь жестоким… Вил, но зачем кому-то причинять ей зло?! Я просто не в силах представить!

— Представить-то нетрудно. Какой-то магистр на неё рассердился. Тебе важна причина, Энт?

— Почему магистр?

— Сеть искусная. В Джалайне ведь сильный магистр, Луч… а вот выходит — даже он её не заметил.

— Я могу пойти к нему и спросить, — предложил Энтис. Вил поднял глаза и внимательно оглядел его: худенький мальчик в рваных штанах, руки с обломанными ногтями, криво обрезанные волосы, густой загар бродяги… Он подавил острое желание расхохотаться и сдержанно ответил:

— А он может попросить тебя не лезть в дела Вэй. Если без него тут не обошлось.

— О… вот как. — Энтис недобро сощурился. — Звезда уничтожила Чар-Вейхан в Багровые Годы, да?

— По легенде, — Вил кашлянул. — Кто ж знает, как по правде было. Легендам не всегда верить стоит.

— Мне сразу не верилось, что на неё смотреть опасно. Я уже неделю смотрю — и не изменился. А ты?

— Я? — он нервно усмехнулся: — Сны пошли — прямо спать страшно. Вдруг из-за неё?

Ну всё, думал он, мне конец. Добрались! Но Энт опять спросил совсем не то:

— А тот магистр не узнает, кто её оттуда забрал? Ему легко нас отыскать?

Вот вам и наивный мальчик! Прямо в яблочко… Вил пожал плечами и зевнул.

— Я старался следов не оставлять. А может, ему и наплевать, где она.

Его друг гневно сверкнул глазами:

— Наплевать?!

— А чего ему беспокоиться? Ты вон сколько вокруг суетишься, а сеть на месте.

Энтис отчётливо произнёс фразу из выразительного лексикона портовых ночлежек Ахейрида.

— Угу, — хмыкнул Вил. — И травки её не будят, а время-то идёт. Её в Замок надо, Рыцарь, и поскорее.

— Но и в Замке лечат только травами. У нас нет иных способов врачевания.

— Все болезни меняют вид тени Чар. Вдруг я ошибся, Энт, я ж не совсем вейлин! А в Замке, глядишь, и найдутся записи о похожих случаях. Ведь сам-то Орден без целителей Вэй обходится!

— Но иногда дорогой ценой, — пробормотал Энтис. — Мне кажется, Орден ей не поможет.

— Кажется? — Вил нахмурился. — Надо проверить. Ты в Ордене не лучший целитель, верно? Книги не все читал, сам же признался! — с внезапным ожесточением напомнил он. — Твоих знаний тут мало.

Он прямо-таки подсказывал другу вопрос! Но Энт упорно не желал слышать его подсказок.

— Мало и всех знаний Ордена. Разорвать сеть Чар сумеет только Вэй. Не в Замке же его искать.

— А пока ты ищешь, мне с нею сидеть и биров отпугивать? А коли он всё-таки решит сюда заявиться, как быть? Магистр-то зверь пострашнее бира.

Ну, всё. Хватит тянуть. Он не спрашивает — ладно, я скажу, не дожидаясь вопроса!

— И лечить её силой Чар я не могу, Энт.

— Да, конечно, но я думал, мы вместе пойдём. Один я прямо к этому мастеру сетей и забреду в гости!

Вил ошеломлённо молчал. Вот он это и сказал — и в ответ всего лишь «да, конечно»?!

— А её тут не оставим, само собой. — Друг просительно заглянул ему в глаза: — Ты пойдёшь, правда?

— Тебе понравилось таскать её на руках? — он едва слышал себя.

— Мы её в Эверн отнесём. И заодно лошадей там попросим, на время.

— Вот Эверлен-то порадуется. Кстати, рваная тряпка вместо штанов тебе очень идёт. Девочки оценят.

— Кому не нравится, — беспечно отозвался Энтис, — пусть не смотрит. Ну, завтра утром?

Вил тихонько насвистал мелодию, которую Энт играл на флейте в его день рождения.

— Чар-Вейхан. — Он растёр в ладонях травинку. — Просто я слово вспомнил тогда… из-за цвета волос.

— В ней и кроме цвета есть что-то странное. А с её волосами у тебя здорово вышло. Красиво.

— Я маме волосы мыл и расчёсывал, они длинные у неё были. И косу заплетал…

Он прикусил губу. Не смей, идиот! Он терпеть не может слёз!

— Энт, помнишь, я сказал — песни Джалайна зовут к Лучу Тренту? Сеть из Кружев была ледяная, беззвучная, но она звала тоже. После-то я решил, что он сам её сплёл, или был бы там раньше нас. Но тогда, рядом с немой ледяной сетью… я ждал его. Думал, сейчас появится, услышит меня — и всё. Огненная Башня, допросы… Исход-то без магистра! А потом смерть. Или Башня — навсегда. Ну, или бросить Вызов, но я ж совсем не готов с Лучами сражаться…

— Я мог бы тебя защитить.

— Ничего б ты не мог. Орден из-за тебя законов нарушать не станет. По закону, если узнал о ком-то с открытым даром и Звезде не сообщил — значит, утаил опасность для Поля. Звезда об этом вечно шумит: преступление, чуть не измена Тефриану! Ещё сам бы в беду угодил. Рыцарь — и за Вэй заступается!

— Весело, — протянул его друг, пристально рассматривая потускневшую монетку на его груди.

— Я знал, ты захочешь уйти, когда поймёшь.

— А я не хочу. — Энтис взглянул ему в глаза. — Звезда не способна мне навредить. За меня не бойся.

— Спасибо, что разрешил. За себя-то можно? — Вил криво усмехнулся. — Я всегда глупею с перепугу. Я не хотел обманывать… ну, про Чар-Вейхан. Случайно вышло. Прости.

— Рассказать легенду вместо объяснений — это никакой не обман.

— Жалко, я вскрикнул. Вылез бы молча на тропу из кустов, и шли бы себе дальше…

— Ты правда жалеешь?

— Нет. — Вил намотал на палец прядь волос. — И да. Но я бы вернулся. Лучше жалеть, чем вспоминать.

— Да. Вот потому мы и друзья.

— Мы друзья потому, что кому-то хотелось сбежать из дому, а я подбросил предлог. Скажешь, нет?

— Ты дошутишься, — со вздохом пообещал Энтис. — Давно степной мяты не пробовал?

— Зато, — серьёзно сообщил Вил, — я сегодня попробовал твоё лекарство. Мята после него — конфетка.

— Ещё бы! Я ведь предупреждал!

— Ага, тогда я и пробовал.

Энтис поднёс руку к губам и захохотал так, что из глаз потекли слёзы. Вил сощурился:

— И ты?

Его друг кивнул, давясь смехом.

— Значит, мы потащили в рот эту гадость одновременно?

В конце концов и он досмеялся до слёз, а Энт и вовсе уже тихонько стонал, спрятав лицо в ладони. Вообще-то Вил думал, что их веселье подозрительно напоминает истерику.

— Ну вот, — остаток смеха вышел неожиданно печальным. — Я просто трус, и всё…

Юноша рывком поднял голову. Его брови негодующе сдвинулись.

— Трясины, мне надоело это слушать! Ты же знаешь, это неправда, так зачем то и дело её повторять?!

— Ты не видишь, — тихо возразил Вил, глядя в траву.

— Вижу, я не слепой. Но ты не ушёл. Не замер, как кукла, — в его тоне мелькнула горечь. — Ты говорил — трус позволяет страху указывать путь. Ты не позволяешь. Не знаю, себе или мне ты лжёшь, но хватит!

А Заповедь Истины, Рыцарь? Я пытаюсь быть честным с тобой — а ты затыкаешь мне рот?

— Я ж не сказал сразу, что возня с травками впустую.

— Ты сомневался, — убеждённо заявил Энтис.

— На волосок. — Вил куснул губу. — Я именно и замер, как кукла! Ты пойми, её душа будто в цепях… может, ей страшно, больно… а я даже не попытался ей помочь!

— Ты и не смог бы.

У Вила было чувство, словно его ударили… нет, словно он ждал удара, а его поцеловали со смехом.

— Сеть сплёл магистр. А ты кто? — Энтис ловко отправил камешек скакать по поверхности озера. — То был не страх, а здравый смысл. Глупо терзаться, что не полез в бой, если заранее ясно, что проиграешь.

— Глупо?! — вдруг вскипел Вил. — А разбойников ты помнишь?! «Я трус, я не Рыцарь»! Тогда-то про всякий там здравый смысл и слушать ничего не хотел, а теперь вон какой умный!

Второй камешек, булькнув всего раз, ушёл под воду.

— Не сравнивай. Дома я играл без оружия против трёх мечей. Я мог победить, ты уж поверь.

Энтис помолчал.

— Настоящий страх — когда Рыцарь превращается в беспомощного ребёнка, которого сейчас изнасилуют и убьют большие злые дяди. А кто-то из-за него попадает в беду на всю жизнь. — Он с маху забросил в воду камень с кулак величиной. — А ты зовёшь себя трусом, потому что не сразился с Лучом. Вил, ты хоть раз припомнил, что ты-то не магистр и не Луч? Ты вообще об этом иногда вспоминаешь?

Вил кусал губы и думал, как полезно уменье не краснеть. Каждый день пригодится.

— Ты не трус, Вил. Ты просто слишком гордый. Ты всегда таким был. Как тот, кто на самой вершине.

— Я всегда был на самом дне! — он дёрнул прядь волос. — Это смешно, Энт. Нелепо.

— Опасно — да. Смешного я тут ничего не вижу.

— Всему Тефриану известно — нет людей более гордых, чем Рыцари Света!

— Они не понимают. Мы лишь знаем себе цену, гордость тут ни при чём. Если враг наверняка лучше меня владеет мечом, я не стану открыто звать его в бой: глупо, самонадеянно и бесполезно.

— Глупый и самонадеянный? Ну в точности мои мысли…

— Перестань, — поморщился Энтис, — я не о тебе. Ты-то умеешь быть осторожным, ты же не притащил сюда того Луча. А с твоей удивительной отвагой мог бы и всю Звезду свалить нам на шею!

— Ты считаешь, что я непроходимый дурак, — уныло заключил Вил.

— Вовсе я так не считаю. Просто нас не учат безоглядной храбрости. Орден создан для служения, и его дети не могут позволить себе быть гордыми. А Чар-Вэй всегда были высокомерны и горды.

— Я менестрель! — отчаянно напомнил Вил.

— У тебя сердце Чар-Вэй. Ты никогда не сможешь стать чем-то другим, с минелой или на троне.

— Это плохо? — пробормотал Вил.

Почему я говорю такие глупости таким несчастным тоном?

— Плохо быть беззащитным. Всякая дрянь в трактирах, а теперь ещё магистры… Но я ведь с тобой.

— Пока.

— Я никуда не тороплюсь.

— Жалеешь, да? — он попытался усмехнуться, но губы словно замёрзли. — Не надо мне твоей жалости.

— Вот-вот, а я о чём. Наверно, гордость-то и уводит Вэй во Тьму: все чувства умирают — кроме боли, когда кто-то смотрит на тебя свысока. И одно желание: сбросить вниз и занять его место.

— Можно встать рядом, — почти робко предложил Вил.

— Нет. Чтоб сравняться с тем, кто унижал и мучил тебя, надо унижать и мучить других. Пока кто-то сильнее тебя, кого ты не смеешь тронуть, это для гордости будто кнут. И вверх: вейлин, магистр, Луч, Верховный. А потом? Что ещё нужно его гордости, чтобы унять боль? Что может причинять ему боль?

Орден, подумал Вил. И поёжился, смутно ощутив прикосновение чего-то мрачного и неизбежного.

— Орден, — тихо сказал Энтис. — Он должен ненавидеть Орден. Всем сердцем. А какое у него сердце?

— Не выдумывай глупостей! Ты просто его не любишь.

— Я просто его боюсь.

Вил безжалостно теребил злосчастный локон. Энтис обхватил пальцами колено и смотрел на озеро.

— Ты в седле умеешь держаться?

— Наверно, умею. Вот попробую, и узнаем… Энт, её сеть слышна. Тут, в дикой земле, может, и нет. А Эверн — в Поле. Понимаешь? Эверлен её не защитит. Только в Ордене никакой Вэй до неё не доберётся.

— И никто не разрежет сеть, — проронил Энтис, не глядя ему в лицо.

— Разве Великая Тайна не разрывает нити Кружев?

— Я её не знаю, — бесцветным голосом напомнил Энтис. — Я никогда не слышал, чтобы ею лечили.

— Ладно, — кивнул Вил, сразу теряя всякий интерес к Великой Тайне. — Зато из Замка он её не заберёт.

— Целителя Чар-Вэй я позову в Тень Ордена?

— Ну… вынесешь её из Замка, пусть за Чертой лечит… Послушай! — он оживился. — А тебе и звать не придётся, без тебя позовут! Это ж какая заноза Звезде в задницу — Орден магистра на чём-то недобром поймал! Твоему лорду Мейджису стоит пальцами щёлкнуть — и сам Верховный бегом прибежит, да ещё извинится, что промедлил! А заодно и люди припомнят, зачем им Орден. — Он усмехнулся: — Прямо как в легенде: Рыцарь девушку от злого вейлина спас! Уж тогда конец болтовне про глупые заповеди… — он осёкся и озабоченно вгляделся в лицо друга: — Что я сказал не так? Что-то обидное? — он виновато повёл плечом: — Не хочешь — не объясняй. Но тогда не сердись, если опять ляпну глупость. Сам я не пойму.

— Ты не сказал ничего глупого. — Энтис вздохнул. — Всё правильно. Не надо этого делать, Вил.

Вил вытаращился на него во все глаза, в полном недоумении от этого вывода.

— Почему?!

— Не надо.

Несколько минут оба внимательно разглядывали звёздные узоры на тёмно-синем ночном небе.

— А Заповедь Истины тебе велит всё-всё вашим лордам выкладывать? И что делал, и где… и с кем?

— Промолчать и солгать — вещи разные. Я могу никому не отвечать на любые вопросы, если не хочу.

— Под кнутом?

Энтис больно стиснул его плечо.

— Никогда так не говори! В Ордене людей не пытают! Только если сам решил, что виноват и должен платить, тебе могут сделать больно, а если не хочешь, никто не посмеет на тебя даже замахнуться!

Да, как же! На меня ты очень даже смеешь замахиваться. И не только… Я, конечно, не Рыцарь, но кто-то в твоём Замке вполне может подумать, что ведь и ты пока ещё не посвящённый лорд!

— Тогда тебе не обязательно меня втягивать, Энт. Пусть думают, будто ты один её нашёл. Просто не рассказывай им про сеть. Вот, спит девочка, а разбудить не сумел. И всё.

— А верно, я мог узнать о сети только от Вэй… Но, значит, я и магистру не должен о ней говорить?

Потрясающе. Оказывается, и ты можешь иногда работать мозгами? Зато я совсем разучился… надо ж было вообразить, что ты не хочешь тащить её в Замок из-за меня!

— Если ты ни за себя, ни за меня не боишься, — медленно произнёс он, — отчего же тогда «не надо»?

Энтис в ночи, мерцающей сотнями звёзд, казался бледным, потерянным и больным.

— Энт, ты должен сказать. Мой дар из-за тебя ведь проснулся. — То был удар ниже пояса. Его от себя тошнило. — И это мне светит Огненная Башня и веселье похуже Ступеней. Не тебе.

Друг на него не смотрел.

— Я знаю.

— Тогда отвечай.

— Ладно, я отнесу её в Замок. — Энтис глянул в небо: — Скоро рассвет. Давай поспим хоть немножко.

Вот я его и заставил. Мне бы радоваться, правда? Энт, мой Рыцарь… последнюю ночь ты рядом. Я видел, что захожу слишком далеко, почему же я шёл? Кто будет защищать меня от снов?

Он стоял у останков костра, глядя, как Энтис встряхивает и бросает на мох лохмотья, оставшиеся от одежды, и пальцами босой ноги ворошил остывшую золу.

— По-моему, здесь нужен Этаррис, Энт. Луч Этаррис Сальвье.

— Всадник-из-Бури? А я о нём и думал. Я же в лицо его одного знаю.

Вил удивлённо поднял брови. Энтис объяснил:

— Я его видел на Провозглашении — десять лет назад, когда двадцать три с половиной века отмечали. К нам тогда многие приехали: все Лорды Трона, и куча сьеров, и кое-кто с Вершины, и Этаррис тоже — единственный из Звезды. Хотя отец всех Лучей приглашал зачем-то. Я хорошо помню, они с мамой гадали: то ли никто не объявится, то ли «пришлют нашего дорогого соседа». Так папа сказал.

— Про Трента, наверно, — вставил Вил, зябко вздрагивая и обхватывая плечи руками.

— Мама на это: «Уж ему-то не отвертеться, бедному мальчику», а отец отвечает: «Зато он умеет со вкусом одеваться и выглядеть любезным, на него хотя бы смотреть приятно». Они смеялись, но глаза у них были невесёлые, и она ещё сказала — можно дорого заплатить за шаг на семь веков в прошлое. Я не понял, поэтому и запомнил. Какое прошлое, почему мальчик… Разве магистры молодые бывают?

— Трента она мальчиком назвала? Это она пошутила… — Вил покачался с носка на пятку. — Если он не совсем уж старик, он мог её желать… понимаешь? Тогда он сделал это за то, что она не согласилась.

— Вот урод! — с чувством прокомментировал Энтис. — А старый или нет, им неважно. Всадник-из-Бури был с такой красавицей, все глаз с неё не сводили, а ему, говорят, лет триста. А почему ты решил, что она не согласилась? Неужели кто-то может отказать магистру и Лучу?

Вил грациозно опустился на мох в свою любимую позу — ноги скрещены, ладони лежат на коленях. Даже после возни с травами, рассеянно думал Энтис, руки у Вила чистые, и ногти не обломаны, как у него, и грязи под ними совсем нет, и как это у него получается, непонятно…

— Наказывают, — сказал Вил, — именно тех, кто сопротивляется. А она, похоже, умеет сопротивляться. В ней нет покорности. Этаррис наверняка поможет. Я слышал, он красивых девочек очень даже любит.

— Красивых, — повторил юный Рыцарь, задумчиво взирая на девушку. — А она красивая, Вил?

Его друг взглянул на него с явным недоумением.

— Да, конечно. Очень.

Энтис сидел на краешке постели, обняв колени руками. Вил заснул, едва лёг… счастливчик. А он всё смотрел на девочку, чья судьба так властно ворвалась в его собственную — а он даже не знает её имени! Яд Чар-Вейхан обращает в рабов навеки… Он должен расстаться с другом, должен вернуться, и что с ним будет?.. но выбора у него нет. А что ему придётся сделать потом, когда она проснётся?

Перестань. Это просто старая легенда… и он сам в неё не верит.

Почему он сказал, что она очень красивая? Мы ведь, кажется, покончили со сказкой о Чар-Вейхан?

Его никак не оставляло неприятное чувство: сегодня он очень близко подошёл к обману. На волосок от нарушения заповеди Истины. Вилу или себе почти солгал, он не понимал. А вот тревога оставалась.

Вил убеждал меня, как Рыцарь. Забота о чести Ордена и неприязнь к Звезде. И он был прав, прав во всём. В отличие от меня. Ему надо было родиться в Ордене… а мне, может, хватило бы и дороги?

Звёзды побледнели, небо из густо-синего превратилось в нежно-голубое: близился рассвет. Энтис уткнулся лбом в колени. Лица будто нарисованы на внутренней стороне век: лицо девушки, лицо Вила. Интересно, какие у неё глаза? Карие, серые, голубые? Или ярко-синие, как полуденное летнее небо? А может, чёрные и блестящие, словно глубоко внутри горит таинственный ледяной огонь…

Он взглянул на друга… и замер: над Вилом стоял зверь. Огромный, лохматый, чёрный. Нос зверя шевелился, издавая негромкое сопение, висящие лопухами уши слабо подёргивались. Зверь поднял морду и посмотрел на него долгим изучающим взглядом — совсем не звериным! Круглые жёлтые глаза без зрачков словно читали его. Он хотел зажмуриться, но не мог. Он вообще не мог пошевелиться. Он ощущал себя, и Вила, и девочку, и всё вокруг чем-то вроде сна — всё, кроме зверя с янтарными глазами (должно быть, потому, что зверю и снился сон). Тот, кто всегда шёл, куда звали желания сердца, вдруг оказался пленником чужой воли — в полной зависимости от существа, которое даже не было человеком! Нет, гнева он не испытывал: пугающее чувство несвободы захватило его целиком, сковало и тело, и разум. Он не сдвинулся бы с места, даже если бы зверь подошёл и сомкнул челюсти на его плоти.

Зверь оскалился, зевнул и облизнулся, недвусмысленно давая понять, что не прочь перекусить. А на завтрак, кажется, выбрал Вила… Энтис перестал дышать. Пасть, полная белоснежных зубов, которая запросто могла откусить голову целиком, раскрылась над Вилом… и тут зверь посмотрел на Энтиса и подмигнул. Кричать у него не было сил; он хрипло втянул воздух сквозь зубы, издав нечто среднее меж писком мыши в кошачьих когтях и сдавленным рыданьем. Зверь вывалил алый язык и улыбнулся.

— Ух ты! — ясно и безмятежно прозвучал голос Вила. — Какая псина!

Наваждение рассеялось. Чёрный пёс плюхнулся на траву рядом с Вилом и принялся старательно его облизывать. Больше всего ему приглянулось лицо, но Вил проворно вздёрнул голову, и псу достался только подбородок. Зато руки и грудь были в его распоряжении, и он усердно ими занялся, положив на Вила передние лапы — то ли для удобства, то ли на всякий случай, чтобы не сбежал. Вил и не пытался сбегать — ласково трепал густую шерсть и смеялся. Энтис мог думать только об одном: не расплакаться.

— Ах ты, собачища! — ворковал Вил, нескрываемо наслаждаясь сюрпризом. — У, какой здоровенный, прямо бир! И зубы — покажи-ка зубы! — молодец, хороший пёсик… не зубы, а кинжалы! Загрызёшь бира, а? С этакими зубами никакой бир не страшен! Энт, глянь, не глаза, а чистый мёд! — и желая облегчить другу рассматривание глаз, обеими руками поднял собачью голову и повернул к Энтису носом. Глаза, кстати, зверюга закрыла. В отличие от пасти. Та, как нарочно для него, широко распахнулась.

— Красивый, правда? — Вил говорил с такой гордостью, словно пёс принадлежал ему с рождения. — Я всегда хотел… Энт? Что с тобой?

Он отпихнул пса, стремительно скользнул к озеру и обратно, протянул другу котелок с водой:

— На, выпей. Ты совсем бледный. Плохой сон приснился?

Энтис трясущимися руками взял посудину, сделал крохотный глоток и опрокинул котелок себе на голову. Вил тревожно хмурился, а пёс разглядывал Энтиса с тем же интересом, с каким сам он осенью разглядывал всякую живность в зверинце Ахейрида. Ему казалось, что янтарные глаза смеются.

— Откуда в лесу собака? — чуть не заикаясь, выдавил он. Вил пожал плечами:

— А я знаю? Его спроси.

Пёс звонко клацнул зубами, будто уразумел вопрос и согласен отвечать.

— Ты видел? Всё понимает! Собаки, они умные, не глупее нас с тобой. Понимаешь нас, да?

Пёс сощурился и кивнул. Вил восхищённо засмеялся и прижался щекой к лохматой шкуре.

— Ответил! Он, наверно, из деревни сбежал… Энт, мне не нравится, как ты выглядишь. Ты, случайно, не заболел? — и приложил ладони к его вискам. Энтис вздрогнул, ощутив призрачное ледяное изменение — уже привычный, но отнюдь не более приятный, чем в первый раз, признак оживающих мелодий Чар.

Пёс распахнул пасть и молниеносно прошёлся языком по его лицу. Он вскрикнул, а негодный зверь тотчас отпрыгнул, лёг и преданно уставился на Вила с таким видом, словно Энтиса тут вовсе не было.

— Чёрт, — пробормотал он, яростно вытирая лицо рукавом. В глазах Вила плясали озорные смешинки:

— Он так знакомится. Меня тоже всего обслюнявил. Да ладно тебе, это полезно. Собачья слюна раны заживляет. И в трактирах часто собакам дают тарелки вылизывать. Ты же с них ел, и ничего, не умер.

— Они после собак их не моют?!

Вил невинно взмахнул ресницами.

— А зачем? После собачек всё чистое… Да шучу, шучу. То есть, в городах-то, может, и моют…

Пёс неторопливо обошёл вокруг девушки, тщательно, с сопением и пофыркиванием, её обнюхал и во весь рост растянулся у неё под боком. Огромная ушастая голова зверя коснулась девичьей головки.

— Прямо на неё плюхнулся! — заволновался Энтис, порываясь вскочить. — Раздавит же, этакая туша!

Вил с неожиданной твёрдостью удержал его на месте.

— Он рядом лёг. Пусть лежит. Он тёплый, а её надо согреть. — И, нажав на плечи, опрокинул друга на мох: — А тебе надо отдохнуть. Может, песнями Чар тебя усыпить? Ну-ну, не дёргайся, — он усмехнулся. — Сам сейчас заснёшь. Только плащ с меня не стягивай, ладно? Ночью холодно, а ты весь укутаешься и мне даже краешка не оставляешь…

Энтису снился чёрный лохматый пёс: фыркал и насмешливо подмигивал круглым янтарным глазом.

Глава 3. Новые лица

Небо. Ярко-ярко-голубое. Не бывает такого неба, вот что я вам скажу… потом скажу: отчего-то мне кажется, что с разговорами спешить не стоит. Сочно-зелёные листья качаются на ветру… или это у меня голова кружится? Вряд ли, я ведь лежу. Да, лежу на спине, точно. И таращусь в небо, которого не бывает.

Кстати, не помешало бы встать. Надо ж полюбоваться чем-то ещё, кроме неба и зелени? Хотя если прикинуть, сколько потребуется сложных телодвижений… Нет, так дело не пойдёт. Ненавижу слабость.

Одно из сложных телодвижений успешно проделано: удалось чуточку поднять голову. Ну да, одно. Считать я умею, просто в положение «затылок, приклеенный к земле» голова моя вернулась сама, я тут вовсе ни при чём. Я-то делаю всё, что могу…

Похоже, могу я только лежать. Ладно. Может, мне сейчас именно это занятие до безумия нравится.

Мокрое и шершавое проехалось по лицу. Потрясающая удача: глаза были закрыты. И рот тоже.

— Да отгони ты от неё эту псину!

Голос мальчишеский и незнакомый. В общем, вполне приятный, бывает и хуже. Где я?

Хороший вопрос. Я знаю ещё один, получше: а кто это — я?

Мокрое, на сей раз гладкое, тычется мне в шею. Небо заслоняет чёрное, лохматое… глазастое. Глаза цвета мёда. Он распахивает очень зубастую пасть и разражается очень звонким лаем. Смотрит на меня — и на кого-то ещё. Как у него выходит, не знаю, но — выходит. А «кого-то», с кем я делю пристальное внимание чёрной лохматой морды, — двое. Откуда мне это взбрело в голову, тоже вопрос-без-ответа.

— Что с ним? — спрашивает тот голос неизвестно кого неизвестно о чём. — Он её не укусит?

Смеётся, беззвучно и очень весело, весь воздух пропитался смехом… и лает одновременно. Медовый взгляд: на меня — на «кого-то, кто говорил» — на «кого-то, кто молчит».

— Почему ты смеёшься? — спросил другой голос… теперь знакомый — мой. Ага, так мне пёс и ответит.

Смех не утих, но лай прекратился. У меня всё-таки получилось сесть, опираясь о землю руками; пёс лёг за спиной, вроде спинки дивана. Можно выдохнуть и осмотреться. Этим и займёмся.

«Диван» сопел в ухо и легонько лизал шею. А я сижу на белой (когда-то давно) ткани.

— У тебя красивый пёс, — сказала я ему. Ах да, мы же ещё не поздоровались. — Привет.

— Доброе утро, сьерина. А пёс не мой, он ночью в гости пришёл… Как вы себя чувствуете, сьерина?

Чувствую я себя паршиво, спасибо. Каким он словом меня назвал? Может, это моё имя?

Если я в лесу, то он, должно быть, из породы местных лесных дикарей. Невообразимо лохматый, и вместо одежды — подобие штанов до колен, какого я, кажется, ни на ком не видела. Мне сразу захотелось спросить, где он их взял, и нет ли там ещё. Примерить. Вдруг здесь все так ходят, одна я буду чучелом.

Ну не представляю я образ жизни, при коем одежда так рвётся сама, без ухищрений владельца. По-моему, для достижения подобного эффекта надо взять нож (а лучше ветку с острыми сучками) и долго-долго возить инструментом по подопытным штанам; потом обрезать штанины (каждую в отдельности, дабы длина случайно не совпала) и кое-как приляпать к результату несколько тряпок (разных цветов, только не исходного изделия), чтобы при надевании и ношении оно не рассыпалось и не падало с тела. Другого способа сотворить то, что на нём надето, я не вижу. Воображение подводит.

Кроме… гм, штанов, на нём есть впечатляющий золотисто-коричневый загар. Он же виднеется из прорех в шедевре портновской мысли. Интересно, и везде такой? Может, шедевр надет исключительно в мою честь, а обычно он так обходится? А я сижу и молчу, нет чтоб комплимент сказать. Вот обидится и изнасилует. Ему запросто — вон какие мышцы, куда ни глянь. Даром что на первый взгляд кажется худышкой, а стоит присмотреться повнимательнее, и сразу видно: мальчик весь из сплошных мускулов в хорошей форме. С ним лучше дружить. Особенно мне. Особенно сейчас.

Похоже, «дикарь» — обычный бродяга. Из тех, кто ловит пожилых тётушек на слезливую жалость к хорошенькому мальчику в убогом виде. Или дамочек помоложе. Богатых и скучающих. Ясно, на что.

— Вам что-нибудь нужно, сьерина? Принести вам воды?

Похоже, «сьерина» — не имя (кстати, своего имени я так и не вспомнила), а вежливое обращение. Может, он так суетится, считая меня важной особой? А может, я она и есть?

Я решила о нём пока не думать: моё внимание заняла вторая персона человеческого рода. Персона тихонько возникла откуда-то сзади и встала на колени у моих ног. Белая кожа и иссиня-чёрные волосы — эффектное сочетание. Брюнетки кажутся или мрачными, или измождёнными, или — правда, редко — по-настоящему красивыми. Эту стоит отнести к последним. Годика через два, сейчас-то она ещё птенчик желторотый… очень миленький птенчик. И непростая штучка, тихий омут, в отличие от мальчишки. Девочка в мешковатых тёмных штанах, тоже далеко не новых, и вылинявшей жёлтой рубашке с закатанными рукавами медленно подняла на меня глаза. Таких глаз я точно прежде не встречала! Огромные, чёрные, с совершенно немыслимыми, невероятно длинными ресницами. Интересно, они доходят до половины щёк, когда она их опускает? На вид ей лет пятнадцать, как и мальчику, но она может быть и старше на год-два, и помладше: лица подобного типа скрывают возраст. Кажется, я ошиблась, решив, что через пару лет она сделается прекрасной. Она уже прекрасна.

А я, чёрт бы всё побрал, даже не помню, какая я!

— Привет, — пробормотала я, на редкость бестолково на неё таращась, — дай мне зеркало, пожалуйста.

Изумительные чёрные брови над изумительными глазами поднялись, и она опять опустила взгляд. Что это с ней? Настолько красивые девчонки не бывают застенчивыми, это неестественно.

— У меня его нет, извини.

И как она обходится без… Не девчонка. Парень. С такой внешностью. Ни фига ж себе… Вот был бы номер, если бы я поддалась первоначальному порыву и ляпнула: «Ты очень красивая»!

Голос его выдал. Теперь я, конечно, видела и другие отличия. Наверно, ещё и потому ошиблась, что контраст уж слишком резкий: белобрысый растрёпанный мальчишка в лохмотьях — и хрупкое существо с волшебными очами и пышными вьющимися волосами вокруг бледного, с тонкими чертами лица.

Очи взирали на меня вопросительно. Второй куда-то уходил, протягивал мне чашку… мне было не до него. Мне ужасно хотелось открыть рот и сказать нереальному явлению с красотой девушки и мальчишеским голосом, за кого я его приняла. И посмотреть, что будет. Эх, вот бы посмотреть!

— Сьерина, — почтительно вмешался в наше взаимное созерцание светловолосый мальчик, — выпейте это, пожалуйста. Вы были больны, а это полезно. Возвращает силы.

Я послушалась. Что-что, а силы мне сейчас необходимы. Необычный вкус, но мне понравилось.

— Почему я была больна? — довольно-таки глупо спросила я. Он растерянно пожал плечами:

— Я не знаю, сьерина. Мы нашли вас в лесу. Без сознания.

— В лесу, — повторила я. Тёмный лес… да, прямо как в моей голове. Ничего, ничего абсолютно!

— Мы долго не могли вас разбудить. Непонятно, почему… — он нахмурился, явно обрывая себя. — Не рассказывайте ничего, если не хотите, но если вам нужна защита от Звезды — она у вас будет. Обещаю.

— Звезда? — я ощущала себя полной идиоткой, и ею, видимо, и казалась: он выглядел встревоженным.

— Что с вами случилось, сьерина?

Я молча пожала плечами.

— Откуда вы? — он присел рядом. Несколько секунд мы смотрели только друг другу в глаза. У него — серые, с лёгкой весенней голубизной… волосы кажутся золотыми на солнце, и пряный аромат трав…

— А что вообще ты помнишь?

Смотри-ка, черноокое чудо природы соизволило заговорить. Красивый голос. Бархат… и, наверное, бурный поток иногда… Помню? Лижущий меня собачий язык. Ярко-голубое небо перед глазами. Чёрт!

— Ничего.

Он прищурился, глядя на меня в упор. Мне показалось, он ждал именно такого ответа.

— А имя?

На моём месте любой мог бы потерять самообладание. И даже без таких вот пристальных взглядов!

— Твоего я тоже пока не слышала. И твоего, — я обернулась к второму, — тоже.

— Энтис, — с готовностью сообщил тот.

— Вил, — обронил он небрежно, словно сказал то, чему не стоит придавать ровно никакого значения. — А он — лорд Энтис Крис-Тален. Рыцарь из Замка Эврил.

— Лорд? — привычка тупо переспрашивать, похоже, основательно во мне укоренилась.

Светловолосый мальчик поморщился.

— Энтис, без лордов. — Он озабоченно свёл брови: — Вы не помните даже своё имя? Может, вам надо отдохнуть, поспать ещё немножко? Или вы голодны? У нас есть рыба… А хотите, я поиграю на флейте? Музыка открывает память… или он, да, лучше он, на минеле, он чудесно играет на минеле, сьерина!

Я положила голову на собачью спину. Память — ерунда. Сейчас мне было хорошо, спокойно, весело.

— Если ты рыцарь, — я медленно провела пальцем по его загорелой руке, — у тебя должен быть меч. И конь. И замок… ах да, замок Эврил. И прекрасная дама. А у тебя что есть, рыцарь Энтис Крис-Тален?

— Конь, но не здесь, — ответил мальчик, который выглядел нищим и, однако, был лордом. — Кобылка, зовут Кусака, это мой друг назвал, она ему чуть палец не откусила. Вы любите лошадей, сьерина?

— Да, — сказала я. Так и было, но разве у меня когда-либо… да, я же помню: я верхом, скачка, погоня… А вдруг в этом-то и дело? Я скакала, упала, ударилась головой, потеряла сознание и память заодно…

— Если хочешь, конь у тебя будет. Ты, наверно… ой! — он густо залился краской. — Простите, сьерина.

— Ерунда. Ты ведь сказал — без лордов. Тогда и без сьерин.

А второй звал меня на «ты» с самого начала. Имеет ли это значение? И если да, то какое?

Белокурый рыцарь Энтис улыбнулся:

— Могу говорить — леди. Или придумай себе имя — на время, пока своего не вспомнишь.

— Лучше ты, — предложила я, забавляясь резкой сменой чувств, отражающейся на его лице: миг назад он был весёлым, сейчас — уже растерян, и улыбка у него сразу делается смущённой.

— Я не умею, я даже лошади имя не сам придумал… — он с виноватым видом рассмеялся: — Видишь, я и говорить не умею толком! А меч, да, у меня есть меч. Конечно.

— И как же ты станешь меня называть? — осведомилась я. — Леди мне нравится не больше сьерины.

Он беспомощно глянул на черноглазого Вила. Пёс за моей спиной коротко фыркнул.

— Альвин, — сказал Вил. — Дева-Пламя из Войны Теней. Воительница, героиня и Чар-Вейхан.

Они обменялись быстрыми взглядами, смысла которых я не поняла.

— Ты на неё похожа… ну, на картины в храмах. — Он намотал на палец прядь волос. — Если не хочешь, можно другое. Имён много.

— Мне всё равно. — Он был таким отстранённым, что и мне пришлось держаться холодно. — Пусть так.

Энтис (по-моему, ужасно довольный разрешением проблемы) улыбнулся. Серые глаза встретились с моими. Его ресницы, конечно, не такие восхитительные… но тоже вполне ничего.

— Да, тебе подходит. А говорят, боги следят за теми, кого зовут их именами. Ты не против?

Я не против. Вообще я не против даже чуточку пожить без памяти. Вот только… этот самый Вил…

Он смотрит на меня и вновь принимается созерцать пространство между моей и собачьей головами.

— Зеркало я достану. А у него, — он с лёгкой усмешкой кивает на белокурого рыцаря, — есть гребешок.

___

— И ты ничего, совсем ничего не помнишь?

Волнуется он очень мило. Одни изогнутые брови над блестящими серыми глазами чего стоят!

— Ты спрашиваешь в седьмой раз за полдня нашего приятного общения.

— Седьмой? — брови смешно взлетают чуть не к самым корням светлых волос. — Да ладно, ты шутишь.

— Я считала.

— А я думал, ты со мной разговаривала!

— Что не мешает мне считать. И трепетное беспокойство по сему поводу мне не очень понятно. Тебе что, нельзя вот так запросто болтать с неизвестно кем-откуда-какого роду? Рыцарям за это влетает?

Он жарко краснеет. Я касаюсь пальца кончиком языка и дотрагиваюсь до его пылающей щеки:

— Пш-ш! — я смеюсь; он улыбается смущённо. — Ты прямо печка.

— О, я… это часто бывает. От жары и… просто так…

Он роняет слова, как пушистые крохотные мячики; я молчу. Он — я — застывающее меж нами время…

— Наплевать мне с Огненной Башни, кто ты. Я просто хочу, чтобы у тебя было всё в порядке.

— У меня всё в порядке, Энтис. Абсолютно.

— Хотя ты не помнишь ничего, абсолютно? Хорошенькое «всё в порядке»!

— А мне на это, как ты изящно выражаешься, наплевать с Огненной Башни. Вот только жарко. Ты не прогуляешься за холодненькой водичкой, Прекрасный Рыцарь?

Наши взгляды растаяли и склеились на жаре. Они текли от меня к нему, от него ко мне, золотистой, медовой, сладкой лентой. Почему-то было очень тихо. Очень тихо. Полдень. И солнце.

— Почему прекрасный?

— А почему нет?

— Разве это… для меня? У меня руки… ногти обломались. И запах… дым от костра…

— Приятный запах. Мне нравится. Раньше я… нет. Не помню.

— Из всей жизни ты помнишь только, что у Рыцарей бывают мечи, кони и Замки?

— И прекрасные дамы… у прекрасных рыцарей. Я не смотрела на твои руки. Ну, давай посмотрю?

Я взяла его руку; он стиснул её в кулак. Между прочим, я отлично умею разжимать кулаки.

— Ничего, у меня от лесной жизни ногти скоро будут не лучше. Зато у тебя пальцы красивые.

— У мамы… — он хрипло кашлянул. — У меня руки, как у мамы. Были. И глаза. А ты здорово умеешь пальцы разгибать. И у тебя таких не будет! Ты думаешь, я дам тебе с костром и посудой возиться?!

— А Вилу ты тоже не даёшь с посудой возиться, чтобы он рук не запачкал? Он кто, принц?

Он звонко хохочет.

— Он… менестрель, — едва выговаривает сквозь смех. — Странствующий певец.

— Ну, а вдруг? — вид у меня ужасно серьёзный. — Всякое бывает. Откуда тебе знать?

Прекрасный Рыцарь мгновенно берёт с меня пример — напускает на себя серьёзную мину.

— Понимаешь, я его о том же самом спрашивал. Похож он на принца, правда? Но он сказал — нет.

Мне ужасно хочется засмеяться. Я сдерживаюсь — просто улыбаюсь. Прекрасный Рыцарь хмурится.

— Он мой друг. Друзей не обманывают.

Чудесный постулат! Где-то я уже его слышала. От кого-то, кому сразу по произнесении оной фразы засадил нож в спину лучший друг. Как это он умудрился, пока рос, не растерять такие милые иллюзии?

— Его рукам и без посуды достаётся. От струн, видишь ли, он же очень много играет.

— Не вижу, извини, поскольку в пределах моего зрения его не наблюдается. С утра. Он всегда играет от чужих ушей подальше, или мы своим трёпом ему мешаем? Прямо неловко.

— Он вовсе не из-за нас, просто он любит уходить. А ты умеешь играть на минеле?

— Я?.. возможно… что-то похожее. Но не минела. Нет.

— Ну неужели ты совсем ничего не помнишь?!

— Восемь, Рыцарь…

* * *

Он машинально взял с полки одну из фарфоровых статуэток, покрутил в пальцах, всё ещё во власти раздумий о происшедшем, а затем, словно проснувшись, поглядел на вещицу и с размаху запустил ею в стену. Как ни странно, это помогло: во всяком случае, он осознал всю силу своей ярости и сбросил её с себя, будто одежду, высвободился из всех чувств вообще, оставил только ледяной, трезвый рассудок.

В конце концов, ничего страшного не случилось, никаких катастроф. Странное и неожиданное — да; но не более.

Ненавижу неожиданности.

И зря, возразил он себе, иногда они приходятся весьма кстати.

Итак, самое главное свершилось: мальчишка её нашёл. Именно там, где и требовалось, в Джалайне, прямо под носом у дерзкого дурака, мнящего себя Вэй.

Дерзкие дураки опасны. Чуть позже, но теперь я сумею от тебя избавиться, гордый Луч, самоуверенный слепой идиот!

Он не заметил. Никто ничего не заметил, а тот едва слышащий Кружева вейлин не в счёт: он уже никому о замеченном не расскажет.

Правда, нашёл он её позже, чем полагалось по плану. Кой чёрт носил его по лесам всю весну?!

Это важно, я чувствую, но не могу узнать, проклятье, его мысли скрыты, столько усилий — и впустую, он всё-таки недоступен мне!

Впрочем, он же Рыцарь. Мог вообразить, что отправиться к Эверлену вместе с пленёнными разбойниками — значит принять участие в казни (которой, разумеется, за такое не положено, так что разобраться с ними пришлось, естественно, самому: быстро, без шума и не на глазах всего сейра), нарушить Первую Заповедь. С Рыцаря вполне станется так рассуждать! Что они знают о законах, сидящие в своих Тенях, в плену древних нелепых правил… Или ещё проще: сьер увидел его не воином-победителем, а изрядно перепуганным мальчишкой — ещё бы, неудивительно! — и ему было неприятно общество того, кто наблюдал его унижение. И в лес спрятался от стыда, как раненый бир в нору. Весьма похоже на правду. Гордые люди болезненно переносят поражение, а он, разумеется, чертовски горд. Он ведь тоже Крис-Тален.

Ладно, одна весна не имеет особого значения для того, кому пришлось выжидать десятилетия. Но…

Она проснулась.

И не я разбудил её.

Глава 4. Наряд для сьерины

Мы болтали ни о чём, и я весь день пыталась поймать глубину его взгляда, но ничего не получалось. Он улыбался мне, думая о своём. Или меня в его мыслях и вовсе не было. Я не очень-то верила ему.

Чудо природы с потрясающими ресницами воротилось в сумерках. Бесшумно, как лесной дух, — миг назад нас у костра было трое (рыцарь Энтис, пёс и пустота, заполненная вопросами, — я), и вдруг стало четверо. Я едва не вздрогнула, и мне показалось, что он заметил и испуг, и умение скрывать его. Мне казалось, что он замечает всё — даже глядя в огонь. Загадочный ребёночек. Было в нём что-то… словами не объяснишь. Зато «нечто», прятавшееся от меня за приветливой улыбкой Прекрасного Рыцаря, я поймала. Он глянул на Вила всего раз, но выдал себя с головой. Конец твоей капельке таинственности, мальчик. Почти жаль, что всё с тобой оказалось так просто. Ты, значит, любишь его? Нуждаешься в нём, как в воздухе? Ну-ну… забавные вы ребята, я погляжу. А чем, интересно, вы займётесь под покровом ночи, когда не станет видно ни глаз, ни губ во тьме?

Мне недоставало чего-то, когда я смотрела на густо усеянное звёздами небо. Я загадала: если пойму, в чём тут дело, — вспомню всё-всё. Небо и звёзды… мне этого мало, мало…

— Альвин, — тихо произнёс голос над моим ухом. Я всё-таки вздрогнула.

— Обязательно было подкрадываться?

Черноглазый Вил склонил голову, грациозно опускаясь на одно колено передо мною.

— Прости. Я не нарочно.

Ага, не нарочно. Так я тебе и поверила.

— Что тебе надо?

Грубо вышло, но он словно не заметил. А вот Энтис — заметил. Но промолчал. Сдержанный мальчик.

— Я тут принёс… — Вил едва заметно нахмурился. Он был чем-то взволнован, очень взволнован, или я совсем уж ничего не смыслю в детях, волнении и притворстве. — Посмотри.

Я, как послушная девочка, посмотрела. Зеркальце в деревянной резной оправе. И платье зелёного цвета, отделанное золотистым кружевом. По-моему, я таких прежде не носила. Конечно, я и название ткани позабыла. На ощупь она кажется плотной, мягко шуршит в пальцах, слегка поблёскивает. Мне отчего-то ясно: платье отлично подходит для жаркого лета. Что ж это за ткань?

Энтису вроде тоже интересно: он на платье так уставился, словно дырку в нём решил проглядеть.

— Спасибо, — я улыбнулась Вилу, испытывая удивление, и немаленькое: странно обнаружить такую предупредительность в существе мужского пола и столь нежного возраста. И ведь платье-то красивое!

Он — вот непонятное создание! — глядел в землю с таким видом, будто у него болит зуб, а он очень не хочет этого показывать. Вот же чёрт! Что, спрашивается, положено делать, когда тебе дарят подарки? Поблагодарить — ну, я и пытаюсь, а он чем-то недоволен… А подарок ли? А если нет, то какова цена?

— Очень красиво, — осторожно обратилась я к Прекрасному Рыцарю.

— Да, — согласился он. — Глаза твои похожего цвета. Вроде изумрудов на просвет.

Как мило, спасибо, но ответом на мой незаданный вопрос сие замечание не является.

— Но… — я постаралась выглядеть нерешительной и смущённой. — Вы разве богаты? Вы не должны…

— Глупости! — перебил Прекрасный Рыцарь. — Мы не должны бросать людей без помощи, а остальное ерунда. Богатство ни при чём, просто среди деревьев… забываешь о Сумрачном, — он вопросительно улыбнулся: — Понимаешь? Здесь почти ничего не нужно — ни нарядов, ни изящных вещей… Обходишься тем, что есть, и это не тяготит. Конечно, мне надо было достать тебе платье, как только мы тебя нашли.

Прекрасно. Полный порядочек. Первоначальное впечатление меня не обмануло: хороший мальчик, мамина-папина радость, и вместо ума — набор светлых иллюзий о том, что мир устроен для всеобщей дружбы и доброты. Нет, всё-таки мне здорово везёт. Уж если просыпаться непонятно где и без памяти, то лучшей компании, чем этот наивный ребёнок, и придумать невозможно.

Вил сидел, склонив лицо, и я могла любоваться только гривой чёрных волос. Энтис разумно выбрал для созерцания вид поинтереснее — меня в бликах костра. А я украдкой смотрела на Вила. Он всегда такой, или что плохое стряслось? И вдруг мне показалось, что я всё прекрасно понимаю. Его. Себя. Мир и суть вещей… Глупости. Ничегошеньки я не понимаю, даже простых слов — вроде «сумрачного».

О, проклятие, меня втянули в какую-то сложную игру, а я не знаю ни единого правила!

Я встала и оглянулась. Энтис взирал на меня с видом преданной собаки — только хвостом не вилял и в руку носом не тыкался. Зато настоящий пёс вовсю этим занимался.

— Ты в доме переоденься, — проницательно предложил Энтис, кивая на невзрачное строеньице в рост человека. Я-то вначале приняла его за собачью будку, но людям виднее. Они, в отличие от меня, имена свои знают. Дом так дом. В свете этого явления очень интересно — а какой тогда пресловутый замок?

В «доме», куда я сумела попасть, всего-то пригнувшись (я думала — придётся вползать на коленях), было темно до чёртиков, так что возилась я долго. У платья обнаружилась какая-то странная шнуровка, руки абсолютно не знали, как с нею управляться, и мне это ужасно не понравилось — ну ладно, память, но тело-то обязано помнить, как надевают платье! Разве такие навыки можно позабыть?!

В общем, настроение у меня испортилось. Я вылезла и пошла к костру, плюнув на шнуры, которые болтались по спине, надёжно запутавшись в волосах. Ещё не факт, что они должны быть именно сзади.

— О-о, — выдохнул Энтис, вставая мне навстречу. — Ты и впрямь Чар-Вейхан.

— Понятия не имею, о чём ты, — порадовала я его и повернулась к нему спиной. — Пожалуйста, завяжи шнуры, у меня никак не выходит.

Это ж каким надо быть застенчивым, чтобы столько времени собираться с духом? Похоже, мальчик понял, что начинает выглядеть дураком, и разобрался со шнурами — вот сюрприз! — быстро и ловко. Я бы сказала, ему не впервой. Ну и чего, спрашивается, вначале копался?

Я обернулась и проглотила замечание о его таланте шнуровать платья: вовсе и не он. Вил. А Энтис (поросёнок, нет бы предупредить!) с невинным видом стоял в сторонке. Ну, детишки, я вам припомню.

— Здорово у тебя получается, — промурлыкала я нежнейшим голоском, подступая к Вилу вплотную. Он поднял лицо, на что и было рассчитано. — Когда надо будет снимать, ты мне снова поможешь?

Мне показалось, в глубине бездонных чёрных глаз мелькнул отсвет лукавой усмешки.

— Если пожелаете, сьерина.

Ну нет, дружок. Я тебя так легко не отпущу, не надейся. Фокус твой с опусканием глаз не пройдёт.

— Тебе нравится?

Я покружилась перед ним, задев взлетевшей юбкой его руку. Я знаю эти игры, малыш, поверь. Сама в них играю.

— Так приятно касается кожи. И ты отлично угадываешь размеры.

Смотрит он, словно боится уронить нечто хрупкое. Или его кто-то обидел? Не я, точно.

И вчера, мой милый, ты не звал меня «сьериной»!

А вот Прекрасный Рыцарь — тут всё чисто, без подвоха. Откровенное мальчишеское восхищение, в котором даже нет стремления обладать, — просто глазеет на симпатичную девушку с удовольствием.

— Пока ты спала, я не видел, какая ты красивая, — серьёзно сказал он, — но сейчас… — и с потрясающим простодушием выдал: — Драный мешок, в который ты была одета, ужасно тебя портил. Я думал, ты, ну, обыкновенная, ничего особенного. А ты настоящая красавица.

— Ты тоже не в шелках, Прекрасный Рыцарь, — я ласково улыбнулась (надо ж вернуть должок!), глядя, как его щёки густо заливает краска. — Да и руки… ногти обломаны… и дым от костра…

Он смущённо улыбается. Вот кто не отводит взгляда! Не знаю, привлекает меня это или раздражает.

— Но запах дыма тебе нравится, — без тени сарказма напомнил он. — Шелка в лесу некстати, разве нет? Какой тёмный сегодня вечер… — он взглянул на Вила. — Ты не слишком устал для пения?

В его словах ощущался некий напряжённый подтекст. Похоже, не будь меня, он говорил бы совсем другое. Или это всё фантазии — из-за загадок и вопросов, куда ни глянь… и Вила, прячущего лицо и от меня (а с чего ему открываться перед незнакомкой?) — и от человека, которого он явно не первый день знает. От него он и прячется на самом деле, вовсе не от меня. Энтис для него куда важнее. Неприятно… ну и очень глупо, я тут чужая, и рассчитывать могу лишь на интерес любого нормального мальчишки к хорошеньким девочкам и тайнам… Почему я чувствую себя настолько чужой рядом с ними?

— Не темнее, чем вчера, — тихо промолвил бархатный голос, начисто лишённый ноток, позволяющих определить настроение. — Когда я уставал для песен? Я только искупаюсь вначале, можно? — и ушёл, не дожидаясь ответа. Прекрасный Рыцарь сжал губы. Взгляд не очень добрый. Надеюсь, я тут ни при чём?

Чёрный пёс лёг возле меня и легонько ткнулся носом мне в руку.

— Хороший Хет, хороший…

— Что? — удивлённо переспросил мальчик, вздёргивая брови. — Что ты говоришь?

— Это его имя. Хет. Разве он тебе не сказал?

Энтис широко раскрыл глаза. Я засмеялась, продолжая ласкать пса.

— Ты шутишь, — заключил он, неуверенно улыбнувшись. — Он очень странный. Я никогда таких собак не видел. Пришёл день назад, а ведёт себя, как дома, и смотрит на нас, будто изучает. Не по-звериному.

Пёс повернул к нему голову и несколько секунд глядел на него в упор. Потом сладко зевнул.

— Вот! — Энтис передёрнул худыми плечами под очередным портновским шедевром в разномастных заплатах. — Человек, а не зверь. И человек не простой. Может, правда у зверей есть королевство, как в сказках? А он там, наверно, принц. И мне следовало бы обращаться к нему на «вы»: ваше Высочество.

Он осторожно потрепал пса по загривку:

— Мне можно звать вас Хет, ваше Высочество, или это позволено лишь прекрасным сьеринам? Глядя на ваши зубы, я подозреваю, что непочтительность дорого мне обойдётся, ваше Высочество!

Хет захлопнул пасть. Энтис охнул и потёрся обмусоленным ухом о плечо, смешно морща брови.

— Такой чести я недостоин, — жалобно сказал он. — Хотя, конечно, лучше облизывай, а не кусайся…

Вовсе я не шучу. Хет понимает. Собачий принц или нет — но уж никак не бестолковая животина, способная только лизаться да умильно поглядывать на еду! Кстати, Хет при мне ни разу не кормился. Энтис предлагал, но он не выказал к птичьему крылу ни малейшего интереса (чему мальчик, по-моему, не огорчился и преотлично скушал крыло сам, с большим аппетитом). А потом этот лохматый приятель удалился на прогулку, а вернулся с клочками чьей-то серой шерсти на морде.

— А платье… — я помедлила: надо ли продолжать? — Оно, наверное, немало стоит.

— Не знаю. — Энтис пристально глядел в пламя. — Наверное.

— Не знаешь, — озадаченно повторила я. — Я думала, это твои деньги.

— У меня вообще денег нет, я же Рыцарь.

Я растерянно вытаращилась на его красивый профиль на фоне костра.

— А тогда… а у Вила они откуда?

Мальчик, неожиданно оказавшийся не меньшей загадкой, чем чудо по имени Вил, сосредоточенно любовался огнём. Судя по всему, беседа не вызывала у него бурного ликования.

— У Вила, — наконец проговорил он медленно, — насколько я знаю, их тоже нет. Я не спрашивал.

«И лучше об этом помолчать», явственно звучало в его тоне. Я уступчиво замолчала. Во-первых, не самое умное — ссориться с ним сейчас, когда я полностью от него (и, похоже, от таинственного Вила — не менее) зависима. А во-вторых, разговорчик даже и без ссор грозил слишком далеко нас завести.

В общем, мы дружно уставились на огонь и помалкивали. Совсем стемнело; звёзды спрятались за тучами, вдруг набежавшими на безупречно-ясное небо. Деревья тянулись к нам огромными ветвями — то ли молчаливо угрожали, то ли просто хотели погреться у костра? Пришёл (вернее, скользнул вроде призрака) Вил, держа в руке штуковину, которую Энтис уже показывал мне вчера, — минелу. Название незнакомое, но я сразу поняла: штуковина (причудливой формы и с десятком струн разной толщины) — музыкальный инструмент. Он сел, скрестив ноги и прислонясь спиной к замшелому камню, и запел — не нам, а танцующим языкам пламени. Уйти не вышло бы незаметно, я сумела только чуточку сдвинуться в тень, спрятать от него лицо (а он следил за мной, этот мальчишка с прекрасными глазами и длинными изящными пальцами, летающими по струнам). Я пыталась не слушать, отрешиться от его песни, но впустую: он сорвал нечто, служившее мне покровом и защитой, влез в принадлежащее мне одной, не предназначенное для чужих… Мне с трудом удавалось сидеть спокойно, а хотелось вскочить и убежать подальше от него, от музыки, от его голоса… или ударить с размаху. Ощутить под рукой лицо, губы, посмевшие так петь, и он вздрагивает от боли, и боль сближает, соединяет нас…

Очертания предметов размылись, всё поплыло, стало весело и легко, будто от вина… или я нырнула в глубину и схватила слишком много. Цветной сладкий улёт, реальность сходится в точку, я-он-нечто — от этой штуки уплывают с концами… идиоты, но я-то не деточка, я всё рассчитала… Что со мной?

— Что со мной? — прошептал-простонал-пропел мой голос. Собачий язык лижет изо всех сил — не будь рук, державших меня, я бы упала… нет, я уже лежу: головой на чьих-то коленях. А те руки невыносимо горячие. Огонь… трава, травяной запах… и глаза, как могут быть такими горячими глаза?

Они блестели, в них играли, переливаясь, блики от костра. Чёрные. И пламя. Слёзы — там, внутри, в глубине. Боль. Ах-х… и моя боль тоже — сейчас?.. или всегда? «Зачем, зачем ты делаешь это со мной?!»

— Отпусти, — выдавила я сквозь зубы и рванулась. — Убирайся, не смей меня касаться!

Он отшатнулся. Миг — невыносимая печаль на совершенно белом лице — и он исчез, растаял во тьме.

— Пей, это шин, — у моих губ появляется чашка с терпким ароматом трав. — Какой же я дурак! — голос дрожит; серые глаза полны испуга. — Весь день держал тебя на солнце, трясины, я должен был понять!..

— Вовсе ты тут ни при чём, — пробормотала я, пытаясь улыбнуться, успокоить его: он просто оглушал меня страхом и чувством вины. Я дотронулась до его щеки. Почему всё, чего я касаюсь, такое горячее?

— Тебе холодно? Ты прямо ледяная… — он сжал мои руки ласково, как крохотных зверюшек. Рядом разлёгся Хет, ткнув мокрый нос мне в щёку; белокурый мальчик в лохмотьях, почему-то называющий себя рыцарем, слабо улыбнулся. Я повозилась, располагаясь на его коленях поудобнее. Улыбка делала его худое лицо с резко очерченными скулами и высоким лбом очень красивым.

— Что значит шин?

— Травка. Из неё делают напиток, придающий силы. А у нас дома вообще травяные отвары так зовут.

«Дома». Дом, билось во мне, разрывая виски изнутри, выдираясь на свободу… я не хочу вспоминать.

— Ты что? — спросил он удивлённо. — Ты меня боишься? Я же не враг тебе!

Я вырвала у него руки. «Боишься»?

— Я никогда — никого — не боялась.

Он даже вздрогнул.

— Ох, прости! Я не хотел тебя оскорбить. Пожалуйста, не обижайся!

— Я не обижаюсь, — сказала я. Обижаются плаксивые детишки, а я разозлилась, но неважно, только отстань. Я хочу отдохнуть. Не пытаться вспомнить, не думать, не говорить. Может, я жива по ошибке и мне давным-давно положено умереть? Красивый мальчишка с тревожными глазами был ненастоящим, нереальным, как яркость зелени, и пронзительная голубизна небес, и звёзды, и я не могла ему доверять.

— Спи, — мягко произнёс он. — Теперь я тебя защищаю. Со мной тебя никто в Сумраке не обидит. Спи.

В моём сне был Хет, чёрный пёс. Рассказывал что-то важное… и, конечно, я проснулась. Хета нет… ах, вот он — устроился у Энтиса за спиной. А тот спит в такой неудобной позе, — согнувшись надо мной, лежащей у него на коленях, — даже во рту сделалось кисло. Судя по выражению лица, приятными его сны не назовёшь. Ещё бы. Мне бы на его месте какие-нибудь пытки приснились. Я тронула его руку — холодная, как лёд. Немудрено: меня-то укутывал тёплый плащ, а его только Хет чуточку согревал. Я осторожно сползла с его колен; он со слабым стоном вздохнул, дёрнулся, но не проснулся.

Зато Хет на меня смотрел. «Друг». Он моргнул, соглашаясь. Моё слово-мысль, словно отразившись от него, вернулось ко мне с новым звучанием: «друг». Энтис вытянулся в траве и неразборчиво что-то пробормотал во сне; я легла рядом и укрыла нас плащом, думая — для Хета: «прижмись к нему с той стороны, согрей». Он послушался, но я уловила сожаление: он предпочёл бы быть поближе ко мне. Я улыбнулась. Кажется, у меня ещё не было такого друга: кто тянется к тебе и разделяет твои ощущения — и ровным счётом ничего от тебя не требует. Все, кто звал себя моими друзьями… а были они вообще? Не знаю. Но в дружбе Хета я не сомневалась. Я взглянула на него поверх Энтиса, он открыл зубастую пасть в улыбке, а Энтис повернулся на бок, положил на меня руку и отчётливо произнёс: «Вил». Меня это насмешило. Руку я с себя убрала и заснула в куда более хорошем настроении, чем в прошлый раз.

Теперь меня разбудило солнце: ослепительно-яркое, оно струилось на лицо сквозь дырчатую завесу из листьев. Но тут же я поняла: дело не в солнце, а в словах… точнее, в интонациях.

— Как хочешь, — негромко уронил Вил.

— Постой! — Энтис. И вроде бы сердится. — А объяснений тебе не надо? Киваешь и уходишь?

— Тебе решать, объяснять или нет. Говори тише, разбудишь сьерину.

Молчание. А если взглянуть… Отлично! Оба хорошо видны: Прекрасный Рыцарь сидит на камне, в позе властного повелителя, Вил прислонился плечом к дереву, бросающему на камень тень.

— А у тебя есть объяснение? — Энтис. Сплошной лёд. Вот вам и милый ласковый мальчик!

— Обычно, — мягко ответил колдовской бархатный голос, — Рыцари носят другую одежду. Я понимаю, тебе не нравится. Но у меня, прости, не было возможности выбирать.

— Что касается её платья, у тебя была возможность выбирать, если не ошибаюсь?

— Отчасти.

Интересно, Вил во время их бесед всегда держится так, словно судьбы миров зависят от его умения не выдавать подлинных своих чувств?

— Мне не нравится не одежда, а бесчестные поступки. А ещё — что ты, похоже, считаешь, будто я достаточно глуп, чтобы не замечать этих поступков. Или достаточно нечестен сам, чтобы их одобрять.

— Можно спросить, — очень тихо сказал Вил, — что ты имеешь в виду, говоря о бесчестных поступках?

— Воровство.

Если он хотел этим словом ударить, то у него получилось. У Вила сделался именно такой вид.

— Ты видел хоть раз, чтобы я воровал? — невыразительно осведомился он.

— А сейчас?! Ты ушёл без гроша в кармане, а вернулся с кучей вещей, — откуда они взялись? Или ты просил, как Рыцарь, — и тебе, в этих тряпках и без меча, поверили? Или люди Тефриана вдруг сделались щедры и приветливы с менестрелями?

Приятная манера задавать вопросы. А ещё можно взять плётку. У Хета дёргался нос.

— Или ты всё-таки рассказал о ней в Эверне? Тогда всё, что ты говорил до того, как она проснулась, было ложью! И что она тебе опасна, и вообще вся история насчёт сети!

— Сеть была и есть.

— Ну, конечно. А ты никогда не врёшь. А этот роскошный наряд знатной сьерины тебе дали задаром.

— Второе неверно. Остальное — да. Прошу тебя, не кричи. Ты же не хочешь, чтобы она услышала?

— Оставь её в покое, сделай одолжение. Дело не в ней, а в тебе. Не увёртывайся.

Вил помолчал, глядя в землю. Потом поднял голову.

— Мама, умирая, просила обещать, что я никогда не стану вором. Я знаю, для тебя такие обещания недорого стоят. Но я, видишь ли, отношусь к ним немножко иначе. Хотя, разумеется, ты можешь и тут назвать меня лжецом. В конце концов, я не живу по Заповедям.

У Энтиса застыло лицо. Похоже, мальчику дали сдачи. И не жалея. Честно говоря, я не огорчилась.

Он вскочил. Вил не шевельнулся. Они были почти одного роста, оба тоненькие и стройные — светло-золотой и чёрный, как беззвёздная ночь.

— Если ты мне не веришь, — спокойно произнёс Вил, — плати, и расходимся. Воровство и ложь — многовато для спутника на Пути. Тем более, для друга. Впрочем, друга тогда нет. Не так ли, милорд?

— А что, — глухо проговорил Прекрасный Рыцарь, — если я тебе верю?

— Не знаю. Я не читал Канонов.

Мы с Хетом вполне могли бы бросить притворяться спящими и любоваться действом открыто: тем двоим было не до нас. Они бы нас всё равно не заметили.

— По Канонам ты имеешь полное право не выпускать меня из эллина, пока это не начнёт слишком сильно напоминать убийство. Если всё правда.

— И если я Рыцарь, — криво усмехнулся Вил.

— Нет, — печально возразил Энтис, — если Рыцарем хочу остаться я.

Смысла их речей я не понимала. Зато смотрелось весьма впечатляюще. Я с интересом наблюдала.

— Мне иногда дают то, что я прошу, — сказал Вил, — даже без меча и белого плаща. А иногда — нет.

— Что же мне делать? — пробормотал Энтис. Мне всё-таки стало его жалко. — И что будешь делать ты?

Вил повёл плечом с непередаваемой грацией.

— Надень ту одежду, которую я принёс. И разреши подрезать твои волосы поровнее.

— Зачем? — спросил Прекрасный Рыцарь. Проснись я сейчас, властителем он мне точно не показался бы. Скорее, здорово наказанным и несчастным ребёнком.

— Затем, — холодно объяснил Вил, — что ты выглядишь нищим. И за него она тебя и принимает.

Вот тебе раз. Так ты всё время читал меня, словно открытую книгу, малыш? Неприятный сюрприз.

— Но… — Энтис нахмурился. — Я же сказал ей, кто я.

По губам Вила скользнула прелестная, нежная, смертельно ядовитая улыбка.

— И тебе, в этих тряпках, поверили? — протянул он. Надеюсь, на меня он так не посмотрит — в его глазах пылала ледяная тьма, и Энтису от этого наверняка было больно… и ему самому, возможно, тоже.

Энтис с видом осуждённого на казнь вздохнул, склонил голову и исчез из крохотного кусочка мира, который я видела сквозь полуопущенные ресницы. Вил же стоял, глядя в пустоту, где только что был Энтис, словно не видел, что там уже пустота… закрыл глаза, уголок рта жалко дёрнулся — я думала, он заплачет. Но нет, не заплакал. Сделал бесстрастное лицо, твёрдо сжал губы, развернулся ко мне спиной и ушёл. А я зевнула и прижалась к тёплому Хетову боку. Посплю-ка я ещё немножко. В воздухе летают грозовые искры, и «просыпаться» сейчас — самая идиотская выходка, которую я могу вообразить, если он с такой лёгкостью читает мысли по лицам. Нет уж. Вы, ребята, хоть поубивайте друг друга, хоть рыдайте друг у друга на груди, хоть целуйтесь — но, пожалуйста, без меня. А я предпочитаю появиться на сцене, когда всё утрясётся. Глядишь, целее буду.

Ты говорил до того, как она проснулась. Слова мечутся в памяти, как горячие мячики. Она тебе опасна. О чём же ты говорил ему, Вил, и чем я тебе опасна, и что за «история насчёт сети»? Вил, Вил, часть твоих тайн принадлежит мне, и я вырву её у тебя, можешь не сомневаться. Ты должен мне кое-что за вчерашнюю песню, менестрель. За все песни, которых я не сумею не слушать, оказавшись в этой странной игре с тобою рядом. Вил, мальчик, я тоже умею брать силой. Ты увидишь.

Глава 5. Джерин

«…предсказан для великого могущества и великой боли, и страх охватит его, и закроет глаза руками, и гневными словами ответит Творителю, чтобы не слышать его речей. Но не устрашится Творитель…»

Громкий голос менестреля требовал внимания, и это раздражало. Джер залпом допил бокал; рядом возник слуга, юноша его лет, и предложил ещё. Джер кивнул. Вино он не очень любил, но оно могло усыпить, а заснуть бы не помешало… быть может, бессонница вчера на рассвете и погнала его на Путь?

Легенда настырно лезла в уши, вызывая в памяти вечер холодной зимы, треск пылающих дров, тени играют на стенах, блики огня на светлых волосах рассказчика, лежащего на полу у камина, и другой голос тихо говорит: «но не устрашится Творитель…». Не устрашится, спросил тогда Джерин, послать на боль друга? Кер, который считал себя знатоком легенд и вообще не мог не вылезть, сожалеющим тоном (он знает, а кто-то нет!) заявил: Творитель Пламенеющему не друг, а будь другом, пошёл бы в башню с ним, и ежу понятно; а «не устрашится» гнева Огня. Джер хотел возразить, что (в отличие от ежа и Кера) не понимает, Огня-то ещё не было, — но не успел. Тихий голос, читавший легенду, произнёс со странной ноткой печали: нет, он был другом, оттого и боялся, но победил свой страх. Боялся, потому что знал: друг должен идти туда, к Камню и боли, идти один, — а он должен его заставить. Да, почти вырвалось у Джера, и я думаю так же!.. но тут Нел Дарис, никогда не страдавший от избытка душевной тонкости, ввернул-таки про умного Кера и ежа, Кер, конечно, в долгу не остался, все начали смеяться и шутить, а он улыбался, но в улыбке жила печаль. И Джер снова не сумел сказать: мы похожи, ты и я…

Менестрель окончил легенду и запел. Джерин со вздохом отверг третий бокал и подсунул под плечо вторую подушку, пытаясь устроиться поуютнее. Он неосторожно глянул на ковёр на стене (лимонный с лиловыми и розовыми узорами, как и тот, на котором он полулежал в гнезде из подушек) и поспешно закрыл глаза, недоумевая: как сьер Тавин и его домашние ухитряются среди подобных «украшений» не ослепнуть? Или такие ковры только в гостевой зале — чтобы гости не слишком засиживались? Хотя на мягких подушках гость может дремать и ковров не видеть. О, вот зачем нужен менестрель — живенько разбудит! А ему не спится, даже от вина. Джер опять вздохнул. Ещё бы — когда всякий раз, стоит двери открыться, я смотрю, не входит ли он! А если и войдёт? Или я жду, что наша встреча его обрадует?

Гостевая зала сьерина Тан казалась ему, привыкшему к уютным комнаткам Замка, огромной: убрать мебель — и человек сто сюда влезет наверняка! Сейчас, конечно, людей тут было куда меньше, но тоже порядочно, и все (несмотря на жуткие ковры) вполне бодро ели, пили и разговаривали — и за длинным столом у одной из стен, и на подушках, во множестве раскиданных на полу, и прогуливаясь среди больших ваз с цветущими кустами миал и арилий. Кусты Джер одобрил: и пахнут приятно, и под ними легко спрятаться. Что он и сделал: наскоро перекусил, ушёл из-за стола и лёг меж двух ваз с голубыми миалами. Чудесно: он в их тени почти незаметен, а ему цветы ничуть не мешают наблюдать остальных.

Сьера Тавина, грузного и шумливого, Джер не раз встречал в Замке на праздниках, как и его жену и детей: родных сына и дочь, уже взрослых, и сына Обета, своего ровесника, — он болтал с крестьянином средних лет, так и лучась самодовольством. Крестьянин (похоже, отец) взирал на сыночка с гордостью. И сьер тоже. Глупые. Смотрит свысока на тех, кто вверх его и поднял, — чем же тут гордиться? Юноша, видимо, ощутил взгляд и тоже на него глянул. Джер иронически улыбнулся. Мальчишка занервничал и папочку куда-то утащил. Понял, с интересом подумал Джер, или это обычное следствие моей улыбки?

Запах цветов вдруг усилился, в окно, звонко щебеча, влетела пёстрая стайка птичек, тяжёлая дверь распахнулась. Джер напрягся (он подобное уже видел), а вот у прочих новый гость никакого волнения не вызвал — те, мимо кого он шёл, здоровались и возвращались к прерванным беседам, другие вовсе не оборачивались или косились на чёрный с золотом плащ и шептались, но без всякого страха. Люди за Чертой не тревожатся при виде Лучей. Ты Тайны не знаешь. Он с иронией усмехнулся — уже над собой. Так не беги сообщать об этом Лучу, и вообще ему нет до тебя дела, не будь идиотом, Джер. Ты Рыцарь, и скажи спасибо; а они зря не тревожатся, сердце Вэй — тёмное озеро… если у бедолаг после Ступеней хоть подобие сердец остаётся. Всё-таки я ненормальный, то Вэй жалею, то тогда менестреля…

А Тавин Луча явно ждал: тотчас утянул в уголок, где вместо подушек стояло несколько кресел — для высоких гостей и серьёзных разговоров, — и принялся с озабоченным лицом что-то ему втолковывать. Слуга подошёл к ним с вином, но Луч пить не стал; сьер тоже — видно, из уважения к гостю. Интересно, и правда Вэй крепкие напитки вредны, или Лучу (Каэрин, вспомнил Джер) попросту вино не по вкусу? Вид у Луча, кстати, утомлённый. Точнее — вид человека, которого в сотый раз оторвали от важных дел из-за ерунды, и кто бы знал, как это ему надоело. Что сьеру от него понадобилось? Если я спрошу, вдруг подумал Джер, они обязаны мне ответить. Вот забавно проделать такое! Состроить мину «я-куда-круче-вас», как у Брента в кузнице, подойти и спросить, в чём у достойного сьера проблема со Звездой. И полюбоваться, какое у Луча будет выражение… Ещё более усталое, вот какое. Будто мало ему сьера с его глупостями, так лезут ещё всякие детишки в белых плащах, развлекаются как умеют. Та ещё забава.

Может ли Рыцарь в здравом уме испытывать чувство симпатии… даже некой странной общности… к Лучу? Приятного ответа Джер, разумеется, не нашёл и решил отнести непонятные чувства за счёт вина, выкинуть Луча из головы и понаблюдать за кем-нибудь другим. Вот дочка сьера — пухленькая, в папу, хохотушка, а муж её, наоборот, серьёзный… хотя ещё бы не быть серьёзным: судя по алому наряду, он с Вершины, а ведь сьеры вечно цапаются с Вершиной из-за налогов — в сьерине ему наверняка неуютно. От меча на бедре ему неуютно тоже, сразу видно. Зачем таскать меч, если сражаться не умеешь? Мимо такого «мечника» достаточно пройти — и его стальная игрушка уже у меня. А носит. Вместо украшения, что ли?

Женщина-торговец, показывающая жене сьера и двум крестьянкам какие-то баночки, — другое дело, у неё-то оба кинжала, и в сапоге, и на поясе, отнюдь не для красоты…

…Он покинул Замок, ни с кем не простившись, и шёл, пока не упал; и долго лежал, чуть не плача от перспективы встать и идти снова. На Пути вовсе не требовалось так себя терзать, но он хотел ощутить нечто новое — а иначе зачем нужен Путь? Упасть, с болью во всём теле и тьмой в глазах, от обычной ходьбы — да, это было новым. И голод. «Услышав голос Пути, оставишь всё и уйдёшь» — а не забежишь сперва на кухню, перекусить на дорожку! В кармане обнаружился кусок хлеба, запасённый для гнедого Грома, — судьба, решил Джер, и ушёл без завтрака. А потом прикончил хлеб на ходу, даже не заметив, и остаток дня, ночь и ещё полдня тщетно пытался не думать о еде (тоже новое: подчинять воле желания тела у него всегда выходило). Не думать об охоте было легче: с мечом какая охота, а ещё — ну, камни… только сейчас он камнем ни во что живое не попадёт. Вообще-то и в неживое тоже. Кроме земли. По земле он точно не промахнётся. И скорее всего, они с камнем стукнутся об неё одновременно.

В фургон он не просился, ему просто хотелось чего-нибудь съестного. Она сама его позвала. Вернее, она крепко взяла его за руку и втащила. Молча дала фляжку с шином, а когда он ожил настолько, чтоб сказать спасибо, появились колбаса, сыр и груши, и он почти до самого сьерина их жевал, размышляя: то ли еда особенно вкусная, то ли такой её сделал голод, а тогда не стоит ли почаще ходить голодным?

Нелия, сказала она. Джер, сказал он, из Замка Эврил. О, радостно сказала она, чудесные духи, и ещё помада, в очень милых скляночках, потом удобно для бисера, заодно и украшение, а он, случайно, не готовит помаду? Джер не без смущения признался, что о помаде знает лишь одно: такая красная штука, которую девушки мажут на губы (чтоб поцелуи были вкуснее?). Но Нелия менее приветливой не стала.

— Вкус — это мысль! — оживлённо заявила она. — Пока нет, но если выйдет, будет здорово. Я поговорю кое с кем… А ты на Пути, да? А что ж в Эверн не свернул? От Черты до Эверна день ходу. Я, кстати, оттуда как раз. Там бы тебя и накормили, и с собой припасов надавали, а ты от самого Замка шагаешь?

Он кивнул. Он сидел возле неё, ловко правящей фургоном, ел грушу, и жизнь казалась прекрасной.

— Повезло тебе, я в Замок ваш не поехала, а то б как ты до Тана шёл семь таров с пустым животом! — он кивнул снова: повезло. Хотя всё правильно, это же Путь. — Я после Замка к Тавину собиралась, да Эверлен сказал, неладно что-то в Тане, я и думаю, дай заеду, Замок не убежит, а родня-то дела важнее.

— Родня? — удивился Джер. — А разве, родившись в сьерине, можно стать торговцем?

— Ну, нет! — женщина рассмеялась, покачав головой. — И детишкам торговцев едва хватает дорог! Но иные из нас находят друзей не в фургонах, понимаешь, о чём я? Мой дядя женился на девушке из Тана, вот Тавин и родич мне. Надеюсь… — она озабоченно нахмурилась, — он ведь немолод. И не очень здоров.

— А ты торгуешь одна? — поспешил он сменить тему, чтобы отвлечь спутницу от тревожных мыслей. Уловка сработала: молодая женщина (на вид ей было не больше тридцати) лукаво усмехнулась:

— Вряд ли ты предлагаешь разделить со мной фургон, а? — он улыбнулся, вдруг осознавая: не фургон, но… если бы она захотела… и досадуя, что краснеет. — Судьба пока не свела меня с тем, кого приятно видеть рядом всегда. Ничего, всему своё время. А с торговлей-то я и одна неплохо справляюсь.

— Торговцы говорят, — осторожно заметил юноша, — на дорогах стало больше разбойников.

— Говорят, — согласилась Нелия, вроде бы не обиженная явным намёком на её неспособность уберечь свой товар от разбойников. — Да и всегда говорили. Ты вот, к примеру, один странствовать не боишься?

Джер, озадаченный таким сравнением, молча коснулся рукояти меча. И замер: его пальцы холодило лезвие кинжала. Острого кинжала. Будь он разбойником с каплей мозгов, дёргать рукой он не стал бы.

— А если их несколько?

Она с усмешкой сунула кинжал в сапог и молниеносно выхватила из ножен на поясе второй.

— Я метко бросаю. Если уложишь двоих, прочие не станут проверять, много ли осталось кинжалов. А их, разбойников, помногу и не ходит, ведь чем больше, тем легче поймать, много зла для Вэй слышнее.

…А когда кто-то начнёт творить зло в одиночку, Вэй его, выходит, могут и не заметить? Какой тогда прок Тефриану от состоящей из Вэй стражи? Дверь грохнула, заставив его вздрогнуть: Луч удалился. Юноша облегчённо вздохнул. Тайна Тайной, и белый плащ — это здорово, а всё же рядом с магистрами ему как-то не по себе. Интересно, что ж стряслось у сьера Тавина? Ну, больной не лежит, уже хорошо…

«Подари мне ночь, подари мне свет,

Подари мне то, чего в мире нет,

Я пойду за тобой…»

Песня тревожила. Джер поймал себя на том, что впервые за вечер рад громкому голосу менестреля. Нет, сам-то голос больше нравиться ему не стал, но вот мотив и слова…

«Подари мне снег, подари мне дождь,

Всё, что любишь ты, всё, чего ты ждёшь, —

Подари мне любовь!»

Если бы я умел петь, если бы я посмел, если бы не та ссора на площадке… если бы он вошёл сейчас, увидел меня и улыбнулся. Если бы я не услышал сказанных не мне слов. Если бы я не был трусом.

Странно: голос к песне совершенно не подходил, как одежда худого не идёт толстяку. Джер поискал глазами знакомого слугу. Тот (может, дело в неком особом чутье слуг?) немедленно появился рядом.

— Пожалуйста… — он чуть помедлил, сомневаясь, но всё-таки решился: — Позови мне менестреля.

— Позвать? — юноша с ошеломлённым видом закрыл рот и кивнул. — О… да, милорд. Сейчас, милорд! — и даже его походка стала растерянной. Джер вспомнил эллин и со вздохом признал: а чего ещё ждать.

Менестрель растерянным не казался. Казался он спокойным. А под покоем — весьма встревоженным.

— Присядь, — велел Джер. Слуга с любопытством глядел на них, стоя поодаль, но заметил его взгляд, покраснел и исчез. Менестрель послушно сел — настороженность и склонённое лицо. С виду ему было лет шестнадцать. Как мне, думал Джер, и слуге, и здешнему сыну Обета, но все мы — такие разные…

— Последняя песня, — начал он, менестрель напрягся сильней, и сомнения пропали. — Она же не твоя?

Удивится, предполагал он, или испугается. Но менестрель посмотрел на него почти с вызовом.

— Не понимаю, милорд. Почему вы решили, милорд?

— Свою, — объяснил Джер, — ты спел бы правильно. Я тебя слушал очень внимательно.

— Милорд столь хорошо разбирается в музыке?

— Милорд разбирается в людях, которые говорят правду. Или не говорят. Кто пел её при тебе?

Менестрель молчал и глядел отнюдь не дружелюбно. И говорить правду явно не собирался.

— Уходи, — тихо сказал Джер. — Я не хочу, чтоб тебя обидели или выгнали без денег, но выносить тебя больше не могу. Если б ты только плохо пел, я потерпел бы, ведь дом не мой, и я тут не один. Но брать чужое и выдавать за своё — это ложь и воровство. Даже если речь о песне.

Конечно, он ушёл; но удовлетворения Джер не ощутил. Он всё ещё слышал ту песню, немножко по-другому… очень по-другому. Он зажмурился, и у призрачного голоса сразу появилось лицо… в эллине. Я дурак, я должен был спросить прямо, назвать имя, я же помню имя, но почему, почему я думаю так?

— …всех Рыцарей тошнит от менестрелей! — он поднял ресницы: трое юношей, среди которых был тот слуга, и девушка. Ребята смеялись, а говорила она. — Жалко, я хотела потанцевать, вот явился некстати!

Стояли они довольно далеко. И вовлекать в беседу его, конечно, не намеревались. Но…

— Неважно, менестрель или нет! — он привстал; компания мигом перестала смеяться и дружно на него уставилась. — Но он пел неверно, портил чью-то хорошую песню, и я… — он осёкся: они почтительно кивали, но он-то хотел, чтобы его поняли, — а они не понимали. И не поймут, что он им ни скажет. На их лицах большими буквами написано: ну ясно, Рыцарь, а Рыцарей тошнит от менестрелей. И всё.

Джер снова лёг на подушки и закрыл глаза. Сочтут его надменным или грубым; ну и пусть. Чувство радости, с которым он ехал сюда в фургоне Нелии, исчезло: его сменила неожиданно острая печаль; даже аромат миал наполнился горечью. Подари мне то, чего в мире нет, я пойду за тобой… Не пошёл ли я за несбыточным, нереальным? Я говорил тогда Керу — я живу, а не тоскую о том, кому до меня нет дела… а правду ли говорил? Рыцарь. Но я не верю в злые помыслы всех в мире Вэй, мне нравятся песни менестрелей и не нравится манера запихивать их в эллин, и Великих Тайн мне пока не открылось… а Кер сказал, Рыцарем зваться нельзя, если у тебя нет друзей. Но что же мне делать, если единственный, с кем я хотел дружить, столь высоко, и я старался изо всех сил, но так и не смог дотянуться…

— Ты спишь? — промурлыкал голосок. Юноша не сразу понял, что обращаются к нему, но так и было: его ещё тронули за руку. — Спать на полу в гостевой не очень уютно. Тебя обязательно звать милордом?

— Лучше Джер, — сказал он. Девушка сидела возле него, расправляя широкую юбку, и улыбалась.

— А я Лана. Джер — красиво звучит. Но коротковато для высокого лорда, а? Как будет целиком?

— Джерин Вэлиан Ситтин, — покорно назвался он, — из Замка Эврил. А ты… вы откуда, сьерина?

Она рассмеялась. На коротких, мелко завитых светлых волосах дрожали голубые лепестки миалы.

— Вообще из Вязов, как Тирис, — она кивнула на проходящего мимо хозяйского сына Обета. — А тут я работаю, ну, по дому: вытереть пыль, подмести, всё такое. Он тебе не нравится, потому что из деревни?

— Тирис? — Джер немного смутился: она за ним наблюдала? — Дело не в деревне. Я… его плохо знаю.

— Ой, ладно, — фыркнула Лана, — он задавака, все видят. Нос кверху и пошёл, будто сам Верховный. А вот ты вроде нет. Я думала, ты ещё хуже. Крутой воин, Заповеди, Свет, а мы тут под ногами шныряем.

— Я не отношусь так к людям! — он подавил безнадёжный вздох. — Ты это решила из-за менестреля?

— Да ты прав, пел он неважно. Ну его в трясины. Ты не собирался провести ночь тут на полу, верно? Пошли, я покажу твою спальню. Из-за нашего пропавшего Вэй сьеру не до вежливости с гостями…

Он хотел расспросить, но отчего-то молчал, шагая за нею по узкому коридору, по лестнице, во тьму комнаты, освещённой лишь звёздами… и когда она обняла его и поцеловала, молча ответил поцелуем и позволил увлечь себя на кровать, в мягкую, тёплую, такую простую и головокружительную темноту…

Глава 6. Ожидание

Два дня я играла в тихую мышку и смотрела. Загорала, бултыхалась в озере и болтала с Прекрасным Рыцарем; а мой Хет с медовыми очами или тёрся рядом (даже в воде — он оказался отличным пловцом), или уходил и возвращался с жирными кроликами, коих с довольным видом клал к моим ногам. Я бы на месте Энтиса радовалась: убивать беззащитных зверюшек — занятие не из приятных. Ему я, конечно, этого не сказала: кто его знает, вдруг он охоту любит до безумия? А не сойтись с ним во взглядах после той подсмотренной сценки — нет уж, спасибо. Память я потеряла, но голова-то при мне.

И ничего путного в эту голову не приходит. И с каким бы восхищением он на меня ни глядел, что бы о «красавицах» ни говорил, но нашёл меня в платье нищенки — и ни черта, кроме него, не видел. А я могу быть кем угодно. Нарядная тряпка (похоже, выпрошенная в качестве милостыни) — может, я таких сроду не носила. Вот сделаю что-нибудь неправильно — и конец нежным заботам Прекрасного Рыцаря… которого сама вначале не разглядела за латаной-перелатаной рваной одёжкой! Тоже умница.

А он и впрямь был лордом — во всяком случае, замечалось в нём нечто, наводящее на мысли о людях, с пелёнок привыкших к исполнению всех своих желаний. Оставалось надеяться, что наши с ним желания не столкнутся, как волна с прибрежной скалой: и от волны одни капельки, и скалы иногда размывает.

Мы были исключительно милы друг с другом, я и лорд Энтис Крис-Тален: я трепетно внимала его болтовне, а он поил меня отварами из трав и очаровательно краснел, когда я «случайно» его касалась. Играть с ним в эти игры было приятно: он был красивым и держался без навязчивости, без намёков на ожидание благодарности и платы — будто по-другому просто не умеет. Верить ему было бы сущим идиотизмом; но пока он не хочет развлечений иного рода — чем я рискую? А захочет, Хет меня защитит.

Иногда мальчик порывался сделать что-то полезное. Не успевал: появлялся Вил. Безмолвно забирал у Прекрасного Рыцаря кроликов, возился у костра, давал нам на широких листьях мясо, благоухающее неведомыми травами, истекающее вкусным соком. А сам с нами не ел, зато вовремя подносил котелок с водой, чтоб вымыть руки. Энтис упорно его «не замечал»: вставал и шёл к озеру, обходя Вила, будто дерево или камень. Сперва меня это позабавило, затем стало раздражать; сейчас я уже не знала, кто злит меня больше: Энтис, за молчаньем скрывающий бурю, или странный черноглазый мальчишка, чьё место возле Энтиса я не могла определить. Именно так положено держаться слугам: всегда поблизости, ненавязчиво, почтительно, бесшумно. Но вначале он был другим. И на руках Энтиса я видела явные следы грязной работы, и сам он говорил: такая работа не годится для менестреля. И лукавую усмешку в глубине чёрных глаз я помнила тоже. Искру понимания, проскочившую между нами… когда он, а не Энтис, казался главным… и не звал меня сьериной. А теперь обращался ко мне только так. Вернее, это я к нему обращалась. А он смотрел в землю, и всё, чего я добивалась, — «да, сьерина», «нет, сьерина», «как угодно сьерине». На развитие приятной дружеской беседы не очень-то вдохновляло.

— Не зови меня этой кличкой, — в сердцах сказала я после очередной «сьерины».

— Да, леди Альвин.

Без «леди» я бы тоже отлично обошлась, но промолчала. Он не хотел меня звать никак. Он вообще не хотел со мной разговаривать. Судя по его лицу, ему и стоять-то рядом не нравилось.

А Энтис после моих безуспешных попыток общения застывал, делался острым, как меч. Его занятия с мечом напоминали танец: стремительный и полный смятения. И он был удивительно красив в череде отточенных резких движений — тонкий, золотоволосый… и жёсткий блеск стали: меч и его глаза.

Он неожиданно остановился и пошёл к Вилу, занятому у озера важным делом — мытьём посуды.

— Не хочешь сразиться? — услышала я негромкий голос, полный совсем других вопросов.

— Нет.

Лёд и пустота. Он даже не поднял головы. Как, стоя на коленях и отчищая грязный котелок, можно выглядеть столь высокомерным? Или… несчастным. Ему плохо, а я… а мне-то не всё ли равно?!

Прекрасный Рыцарь с поникшим видом человека, которого недвусмысленно послали подальше, ушёл в заросли — наверное, как в прошлый раз, отмываться после занятий. Чем его не устраивало озеро, не знаю. Скорее всего, мальчик просто стеснялся при мне раздеваться, и глупо: во-первых, я догадалась бы отвернуться, а во-вторых, в начале знакомства видела его почти обнажённым и имела возможность убедиться: он вполне симпатичный, и стесняться ему нечего. Стройный, ноги не кривые и не тощие — а чего ещё надо парню для конкурса красоты? Нет, я бы на его месте не пряталась в лесу!

Вил медленно возил по котелку песком, и мыслями, похоже, был далеко-далеко отсюда.

— Он уже чистый. Хочешь дырочку протереть?

Он с тенью усмешки прополоскал посудину в озере, кинул на траву, небрежно вытер руки о штаны.

— Что желает леди?

— Леди желает, — охотно сообщила я, — чтобы лорд соизволил поговорить по-человечески. Хоть разок.

— Энтис с тобой как-то не так говорит? — быстро спросил он. Чёрные глаза сверкнули мне в лицо.

— Вообще-то, — меня переполняла холодная весёлая злость, — я имела в виду вас, мой лорд.

— Я не лорд, сьерина. — Он поднялся, гибко и легко. Мы были одного роста. — Я менестрель.

— Тоже мне новость. Энтис давно сказал.

— Я заметил.

Его глаза на миг метнулись в сторону. Он выглядел так, будто о чём-то проговорился.

— Это что, великая тайна?

Он вдруг засмеялся. Он напоминал сказочное существо: непредсказуемое, вечно юное и прекрасное.

— Нет, это — не великая тайна. — От смеха он словно согрелся. — Это на виду. Как минела. Не скроешь.

Солнце разошлось не на шутку, и я поспешно спряталась в тень, под деревья, на своё ложе из белого плаща на куче упругого мха. Вил — чудеса! — не сбежал, а сел рядом.

— А ты предпочёл бы скрывать?

— Нет, — он пожал плечами. — Он же тебе сказал. Да я бы и не пытался.

— Смотри-ка — а ведь умеешь без всяких там леди и сьерин. Вот в таком духе и продолжай.

Он накрутил на палец прядь волос и легонько подёргал.

— Как пожелаешь. Только… я, может, пойду? Он скоро вернётся, ты не успеешь заскучать.

— Ты не хочешь со мной говорить? — я поспешно удержала его за руку. — Сядь. Не убегай.

Он послушался. Руку я не отпускала. А он не пробовал отнять.

— Вил, я не люблю кому-то мешать. Но я же ничего не знаю. Кто я и откуда, даже название страны…

— Тефриан, — пробормотал он негромко.

— Но глаза-то у меня на месте. Я влезла в твою жизнь, тебя это раздражает, но и я тоже не в восторге. Чужая одежда, чужое имя… Я не нарочно всё подстроила, чтобы сделать тебе гадость. Мне надо уйти?

Он широко раскрыл глаза. Существо из сказки превратилось в обычного удивлённого мальчишку.

— Уйти?! Что ты, нет!.. и ты вовсе меня не раздражаешь! Я был грубым? Задел тебя?

— А тебя не задевает, если на тебя не смотрят и обходят стороной, будто что-то грязное и противное?

Он выглядел потрясённым до глубины души.

— Я не делаю ничего подобного! Я… мне никто ещё так не говорил. Скорее, я бы сам так сказал… так думал… трясины, я так и думал. Прости. Я не хотел, правда.

— А ты не мог бы выражаться яснее? О чём ты думал?

— Ну… я-то ведь менестрель. А ты из высокого дома, сразу заметно.

— Почему? — я начинала нервничать: вернётся Прекрасный Рыцарь и всё безнадёжно испортит.

— Да по всему. Вот Энтис — заговорил, поднял брови, и тут же ясно: он не из простых людей. Верно?

Я вспомнила «она принимает тебя за нищего». Он, будто читая мои мысли, улыбнулся:

— Да, вид у него был забавный. Но дело-то не в тряпках. Одежда не меняет — просто проясняет то, что есть. Кто он. Кто ты. Не все умеют видеть сквозь одежду, но некоторые в любом обличье видимы.

— Сквозь одежду? Ну, я надеюсь, не все! Утешь меня — скажи, что ты не умеешь!

Я была уверена, дитя покраснеет или хотя бы глаза отведёт. А он звонко расхохотался.

— Я умею, прости. Но не так… не то видеть, понимаешь? — чёрные глаза искрились и отражали меня, тоже смеющуюся — и, между прочим, тоже не уродину. И уж это он видит наверняка!

— Кое-что и мне заметно. — Я сжала его запястье: — Твои руки не для котелков. И почему ты всё время молчишь? Менестрели куда выше простых смертных, и говорить с нами для тебя унизительно?

Он нахмурился.

— Выше?

— Ну, так это выглядит. Кстати, менестрель, ты же совсем не играешь и не поёшь.

— Ты не просила. — Он кашлянул. — Я думал, тебе тогда не понравилось.

Да было ли хоть что-то, чего он не углядел?

— У меня просто болела голова.

Ещё бы ей не заболеть от твоих песен!

— Но я ведь тут не одна.

Подтверждая мои слова, Хет плюхнулся между нами и деловито лизнул Вила в щёку. Тот потрепал его по загривку, и Хет лизнул его снова. Потом меня — видно, чтобы не возревновала.

— И никто не просил.

В его тоне таилось нечто столь зубастое и колючее, что благоразумнее всего было не лезть к нему голыми руками… и я немедленно зачем-то полезла.

— Ах, тебя непременно надо просить? А без просьб вам гордость не позволяет, мой лорд?

У него было очень странное выражение лица.

— Нет, — медленно ответил он, — страх, моя леди. Если делать, о чём не просят, легко промахнуться и рассердить кого-то. А разве гордость не кажется вам нелепой у менестреля, прекрасная леди?

— Мне, — честно сообщила я, — не кажется. А должна казаться?

— Вообще-то да.

Мы любовались друг другом, объединённые общим стремлением: скрыть как можно глубже свои подлинные мысли и чувства от собеседника. У него отлично получалось. Надеюсь, у меня — не хуже.

— А Энтис… если он рыцарь и лорд… — я медлила: не лучше ли заткнуться, пока не слишком поздно?

— Да, — натянувшимся негромким голосом промолвил он. — Рыцарь Ордена Света.

— А тогда почему у него нет денег? Он сам мне сказал.

— Он же на Пути. Конечно, нет.

Тупик. Дальше некуда… И поди пойми, какие вопросы задавать, чтоб добиться правильных ответов!

— А у кого-то они есть? — осторожно попробовала я. — Деньги, в смысле… вообще у кого-нибудь?

— У меня, — с усмешкой осведомил он, — пока нет. Тебе нужны?

Он попытался привстать; я снова поймала его руку. Мне показалось, поймался он охотно.

— А если нужны, то пойдёшь и принесёшь? — поддразнила я.

— Не сегодня. Отсюда до трактира неблизко, до деревни тоже порядком… А тебе сколько надо?

Вот это да. Уж от него-то я не ожидала! Хотя моё платье… На платье я нечаянно и взглянула.

— Нет, — мягко сказал он. — Не волнуйся. Просто я знал, кого попросить.

— Я тебя не понимаю, — неубедительно промямлила я. Он и притворяться не стал, будто поверил.

— Понимаешь. Ты не спала, я знаю.

В итоге интерес пересилил и осторожность, и все в мире соображения здравого смысла.

— Откуда?

— Дыхание, — спокойно объяснил он. — Ритм менялся. Я слышал.

— А Энтис? Тоже знал?

— Н-ну… — он снова застыл и натянулся, как струна. — Нет, вряд ли. Он бы не говорил тогда.

— Но ты говорил.

— Разве?

Он смотрел мне в глаза. Совсем я запуталась с его возрастом. Может, он всё-таки старше меня?

— Так тебе нужны деньги, прекрасная леди? Если да, я пойду прямо сейчас.

— Так почему ты играешь в посудомойку, менестрель? Скажи. Прямо сейчас. Ну?

Он вздохнул и взлохматил волосы. Он был самым красивым существом, которое я видела в жизни. Даже потеря памяти не могла заставить меня усомниться.

— Альвин, ты действительно ничего не помнишь? Просто пустота — и ни оттенка, ни ноты?

То ощущение — когда он пел… на миг оно вернулось. Я легла щекой на шелковистую Хетову спину.

— Ты хочешь отдохнуть? Мне уйти?

— Нет, — сказала я. — Нет, не надо. Да.

Он понял. Я видела, что он понял.

— Я думал, ты вспомнила кое-что. — Он внимательно изучал мои пальцы, играющие с шерстью Хета. — Тогда ты почти ничего не понимаешь, да? Десятую часть, а то и поменьше?

— Я не могу оценить. — Я пожала плечами. — Возможно.

— А хочешь вспомнить?

— Нет.

Слово сорвалось случайно. И я о нём немедленно пожалела. И обсуждать его мне вовсе не хотелось.

— Но это случится рано или поздно. — Он поднялся на ноги. — Да, мне надо было сразу догадаться.

— О чём? — я уже была близка к отчаянию.

— Что ты попросту ничего не помнишь, — вздохнул он. — Тебе лучше с ним говорить. Не со мной.

— Мне с тобой интересно, — вырвалось у меня почти жалобно.

— Мне тоже, — тихонько сказал он. — Но с ним будет интереснее. Он вырос в Замке, читал кучу разных книг… За такого друга не будет стыдно, когда ты вспомнишь. Рыцарь — это очень много. А менестрель — просто ничего. Для некоторых — куда меньше, чем ничего. А Энтис… — Вил криво усмехнулся: — он не хочет видеть того, что режет взгляд, он страдает от чужой боли, и он лучше всех в Тефриане, и поэтому его о менестрелях спрашивать не стоит.

Его лицо закрылось и похолодело.

— Он возвращается. Не обижайся на меня, пожалуйста. Конечно, мы ещё поговорим, если захочешь. Только потом тебе будет неприятно, что ты могла… быть вот такой… с менестрелем.

Я прижалась к Хету и закрыла глаза. Хет пах удивительно приятно: не грязной шерстью, как обычно пахнут собаки (но он и не был собакой), а чем-то свежим, ускользающе-сладким, как весенние цветы, как маленькие детишки… и он. Вил. Цветок и дитя… и сон. Забавный, загадочный сон.

Только сны мне и остались. Реальность не давалась в руки. Всё запуталось ещё сильнее, а он… он опасен. Он заставил меня говорить правду, не дожидаясь, пока я пожелаю её сказать, а сам — как был, так и остался тайной! И лгал, лгал. «Меньше, чем ничего»! Кем он считает меня — ребёнком? Наивной глупышкой? Мне надо выучиться закрываться от него — или искать себе другую компанию!

Но если он считает меня ребёнком и наивной глупышкой — значит, кое-что у меня осталось. Кое-чего он обо мне не знает. А я всё-таки видела, как дрожит тот огонёк в глубине его взгляда. У меня есть над ним какая-то власть. Или — будет.

Не знаю, почему, но беседовали мы в основном о растениях. Точнее, о том, какие болезни растениям положено исцелять. Прекрасный Рыцарь проявил в этом вопросе редкую осведомлённость, которая в моей опустевшей памяти ну никак с «рыцарем» не увязывалась. Насчёт ран от меча — я поняла бы. А он о них и не заикался, зато со знанием дела рассуждал о средствах от насморка, кашля, зубной боли — в общем, совсем «нерыцарских» болезней. По-моему, мальчик шестнадцати лет (я не поленилась узнать его возраст), именующий себя рыцарем, не должен испытывать интереса к столь скучным сторонам жизни, как, например, слабеющее зрение у старых людей и способы его лечения, — но Энтис увлечённо трепался о подобных вещах, как о чём-то на редкость важном и занимательном. И был уверен, будто и мне страшно интересно: притаскивал кучу зелени, давал нюхать, растирать в пальцах, пробовать на зубок… В итоге ничегошеньки нового я от него не узнала, кроме названий и свойств его ненаглядных трав. Надоели они мне до смерти. Одно утешало: польза от наших медицинских бесед всё же имеется. По крайней мере, помереть от простуды мне теперь не грозит. И слопать красивую ягодку, а назавтра загнуться в страшных мучениях, — тоже. Не зря Прекрасный Рыцарь старался.

А если не считать травок, болтал он сплошь пустяки: шутки (я их не всегда понимала и огорчалась), комплименты, замечания на тему погоды. Я несла такую же ерунду: о важном не спрашивают тех, кому не очень-то доверяют. А потом, Вила я пыталась расспросить — и чего добилась? Или я безнадёжная кретинка, и память тут вовсе ни при чём, или в мире что-то здорово не в порядке. А поскольку они-то в устройстве мира ничего странного не видят, то дело, похоже, именно во мне. Печальный вывод.

Я наивно полагала, что после нашей с Вилом беседы многое изменится. Да, как же. Он по-прежнему держался от нас с Прекрасным Рыцарем поодаль, прислуживал и избегал разговоров. Непонятная игра продолжалась. Правда, взглядывая на меня, он неуловимо теплел… Но мне могло и почудиться.

И странная слабость никак не исчезала: стоило немножко пройтись, и всё начинало дрожать, голова кружилась, приходилось ложиться и отдыхать, а двое совершенно чужих мальчишек суетились вокруг и готовили лекарства из трав. Что я знаю о них? Вил, менестрель, ему четырнадцать лет, и он сирота. Энтис, лорд из Замка Эврил… и у него, неведомо почему, нет денег, зато есть меч и лошадь по имени Кусака, но последняя — опять же, неведомо почему — не возит хозяина, а в упомянутом Замке отдыхает. Вообще-то я полагала, что лошадей затем и заводят, чтобы пешком не ходить. Но Прекрасный Рыцарь заявил: на Пути верхом не путешествуют — неинтересно. Потрясающе понятное разъяснение.

С болезней мы плавно перешли на кулинарию, и мальчик поведал: готовит он не очень, до книжек о приготовлении пищи как-то не добрался; я осведомилась, до каких он добрался, и мы для разнообразия поговорили о книгах. Какие ему нравятся? Да они все интересные. Древние легенды, путевые заметки, дневники, описания зверей и растений… А про людей, Энтис? Конечно, ещё бы! Люди такие сложные, непонятные, загадочные… Что верно, то верно. Они двое были чудесным тому примером! Да и сама я подарочек непростой, сама себя понять не могу, а другим каково со мною, бедняжкам?

Тут я неосторожно заметила, что если он готовит плохо, ему повезло с компанией: у Вила здорово с едой получается. Прекрасный Рыцарь немедленно потемнел, как туча, и без выражения поведал: у Вила здорово получается всё. И замолчал. Лежал в траве возле меня, уткнув подбородок в стиснутые кулаки, и мрачно глядел на озеро. Или на Вила на берегу. Кстати, тот загорал, сняв с себя все тряпки (в отличие от застенчивого Энтиса). Я решила считать его поведение не чем-то обидным, а просто уверенностью, что я девочка воспитанная, не стану на него таращиться, будто в жизни не видела голых мальчишеских тел, и от ужаса при виде такого зрелища сознания не потеряю. Да я и не смотрела… ну, не всё время. Он был ужасно худой, но удивительно изящно сложен, просто куколка. Ещё бы подкормить — и хоть на полотно, хоть в мрамор. Красивый мальчик, Вил.

Рыцарь — и книги? Память памятью, но отчего-то мне казалось: конь, меч, стройное тренированное тело — это для «рыцаря» нормально. А вот книги — нет. И живописный рваный наряд, и домишко в лесу, и флейта… Пусть мне кто-нибудь объяснит — ну при чём тут рыцари?!

— Энтис, — сказала я, когда его тоскливый взор стал совсем невыносимым, — что значит — ты Рыцарь?

— Именно я? — теперь печальные серые глаза обратились ко мне. — Или Рыцари в целом?

— Это не одно и то же? — пробормотала я, удивляясь, как точно он сумел меня понять. Он вздохнул:

— Не уверен… У нас говорят: Рыцари — щит Тефриана. Живой щит из верности и любви. Если вдруг порвётся Поле над Тефрианом и начнётся война, Рыцари должны её остановить. Отдать сердца…

— А что с телами? — уточнила я, тщетно пытаясь уразуметь, о чём, собственно, он говорит.

— Как повезёт. Тела ведь хрупкие, — он вздохнул снова. — Хет будто наизнанку меня выворачивает взглядом, — он тронул собачий нос. — А твои глаза, Аль, изумруды в огне. С виду как лёд, а от ожогов не спасают.

Я взяла фляжку, вылила немного воды на ладонь и брызнула ему в лицо. Он вздрогнул и поморгал:

— Ты что?

— Огонь заливаю, — объяснила я. — А лучше пойди и залезь в озеро с головой. Для надёжности.

— Без толку. — Он слабо улыбнулся. — Простой водой его не залить.

— А ты поплачь, — предложила я. Идиотский разговор. Что за чушь мы несём?

— Я пробовал. Не выходит.

— Могу помочь.

Я сжала кончиками ногтей кожу на его щеке и резко повернула. Он не вскрикнул, лишь поморщился. Даже до крови, я совсем свихнулась?!

На меня посмотрел он не сразу. Сухими глазами.

— Спасибо. Но этого слишком мало… сейчас. Может, раньше и хватило бы. И я бы себя презирал.

— Почему?

— Мужчина должен быть сильным, — он коротко усмехнулся. — А я не умею терпеть боль.

— Умеешь, — заверила я, недовольно разглядывая его щёку. Жуткое зрелище. Что на меня нашло?!

— Нет. — Он коснулся лица и задумчиво повторил: — Нет. Мне почти и не больно… это как дрёма.

Я нахмурилась, услышав очередное незнакомое слово.

— Дрёма. Трава сновидений.

Он бросил быстрый взгляд в сторону озера.

— От меня словно отрезали чувства. Я не пробовал, а по рассказам похоже. Дрёма гасит боль, рождает сны, причудливые иллюзии. И безумие. К ней привыкаешь. У нас один Лорд испытывал дрёму на себе, изучал. Я часто его слушал. Мне было десять лет, а ему сорок, но с виду — раза в два больше. Я думал тогда: стоит ли знание такой цены — разрушения молодости, силы, всей жизни? Мне казалось, он поступил глупо. Опрометчиво. Он, наверное, это заметил, потому что однажды взял меня за руку, увёл на башню, на самый верх, и сказал: смотри, как мы, в сущности, малы. Только тебе самому ты и представляешься значительным. А стоит кому-то взойти на башню — и кто ты для него, сверху? Крохотная букашка.

Он помолчал.

— Я ответил, что хочу летать. Он поставил меня на стену, на самый край. Ветер бил в бок, сильный зимний ветер…

— Испугался? — спросила я негромко.

— Ещё бы. Он сам говорил — от дрёмы рассудок засыпает, гаснет. Человек перестаёт отвечать за свои поступки. А камни там очень гладко пригнаны. Если сорвёшься, уцепиться просто не за что.

— Зачем ты с ним пошёл?

— Интересно было. А потом, не вырываться же? Ребята вокруг, такой бы начался хохот, сам с башни прыгнешь от стыда… Да я его и не боялся. Не доверял — да. Он сам учил: нельзя доверять тем, кто жуёт дрёму… Но я не настолько привязан был к жизни тогда, чтобы по-настоящему за неё бояться.

Что же такое страшное у него стряслось, если в крохотные десять лет ему не нравилось жить?

— И он сказал: хочешь ветра в лицо — или смотреть на прочих сверху вниз, из поднебесья? Что тебя манит? А ветер пытался сорвать меня оттуда. И я думал: важно ли, какой ответ я найду в миг падения? Важно ли хоть что-то, или мы просто выдумали всё-всё, а есть только ветер, равнодушный к нашим желаниям, да малюсенькие суетливые букашки, ползающие так низко, что обычно ветру их не достать?

— И тебе прыгнуть не хотелось? — вырвалось у меня.

— Очень.

Сероглазый мальчик глядел вдаль.

— Это лишь путь, один из прочих. И его способ изучать дрёму — тоже. Он был не глупый, просто знал: итог стоит платы. И никому не причинял боли, поступая так со своей судьбой: он был одинок, у него не было ни родных, ни друзей сердца. Но потом я увидел, что отличие тут огромное: он умирал от дрёмы для людей. Чтобы передать знания. А я бы прыгнул — только для себя. И всё, что я понял бы в последние секунды, навсегда ушло бы со мною.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнесла я, — если б не эта мысль, ты бы прыгнул?

Он кивнул. Я почти верила ему.

— Всего-то жизнь в Сумраке. На башне всё было ясно. Я сказал: если летишь, смотреть вниз вообще не обязательно… Он испугался. Догадался, как я близок к тому, чтобы обнять ветер. Снял меня оттуда, крепко держал, а я чуть не плакал: мне казалось, он совсем ничего не понял в моих словах, во мне. И никто в мире не поймёт никогда. Я крикнул: мне просто надо уметь летать, я и других бы выучил!

— А он?

— Он ответил: никогда не пытайся затащить в небеса других. Потому что у тебя получится. И ни ты сам, ни они никогда тебе не простят.

Он лизнул ладонь и потёр щёку с багровым следом от моих ногтей.

— Потом он ушёл в странствие. Наверное, он уже умер. Те, кто жуёт дрёму, долго не живут.

Я думала, беседа в самом разгаре, но он вдруг встал, взял свой меч и исчез в чаще. А я, в очередной раз с завистью глянув на Вила у озера, всё-таки решилась: стащила платье, оставшись под прикрытием двух кусочков ткани, на груди и чуточку пониже, и задремала — голова на спине Хета, в тени, а прочее предоставлено солнцу. Не одному Прекрасному Рыцарю щеголять роскошным загаром!

Вот весело-то будет, когда застенчивый мальчик вернётся и обнаружит меня в таком виде! Хет, будь другом, разбуди меня потихоньку, чтобы я могла подсмотреть, какое у него сделается лицо. Ладно?

Глава 7. То, чего в мире нет

— Ты возьмёшь меня с собой?

Солнце едва поднялось, когда Джер стоял возле фургона Нелии, готового в путь. Юноша чувствовал себя смущённым: и от предстоящей беседы, и от проницательного взгляда женщины, устремлённого на его плащ — не наброшенный на плечи, а сложенный белой стороной вовнутрь и висящий на руке.

— Я думала, ты предпочтёшь отдохнуть в сьерине ещё денёк.

— У меня Путь, — тихо напомнил он — не столько ей, сколько самому себе. Она понимающе кивнула.

— Я еду в сьерин Ард, а после — в твой Замок. Ты же не заскучал по дому, едва отойдя от него, а?

Вряд ли я сильно по нему заскучаю, даже отойдя на тысячу таров.

— Ард неблизко, — заметил он. — Особенно если добираться в одиночку. Еда или сон — и уже не едешь.

Нелия усмехнулась.

— Не трать слова на уговоры, я согласна. Просто не рассчитывай через неделю увидеть столицу.

— Да мне туда и не надо.

— Но что-то тебе надо от меня, верно?

Я, должно быть, стал прозрачным, покинув Тень, — все, с кем ни заговори, видят меня насквозь!

— Я умею управляться с лошадьми, — сказал он. — Ухаживать, править, успокоить, если понесут. Всё, что понадобится. Если я буду помогать, ты же быстрее туда попадёшь, да? Для торговли это выгодно?

— Тебе бы родиться торговцем, дружок. Никогда не подумывал о жизни в фургоне? Талант продавать у тебя определённо имеется. — В её глазах, синих и чересчур пристально его разглядывающих, плясали лукавые искорки. — Если речь о подарке для сьерины, обойдёмся и без сделок. Ты Рыцарь, помнишь?

— А ей нужен подарок? — юноша растерялся: эта мысль ему в голову не приходила. — Я не знал.

— Не обязательно, только если ты хочешь. Я просто гадала. Какова же твоя цена?

— Ну… а ты могла бы потом дать мне денег? — и, совсем смутившись, пробормотал: — Немножко. Дело в том… — он покачал свёрнутым плащом. — Я решил пройти часть Пути без него. Не как Рыцарь.

Он отвёл с лица влажные от пота пряди волос и застыл в неподвижности на смятой постели, глядя на сияющие в окне звёзды. Я никогда не думал, что это так. Я не очень понимаю, но удивительно — да. И, наверное, прекрасно. А для неё? Вдруг я был неловким, причинил боль, совсем не понравился ей? Можно ли спрашивать девушек о таком? Или она не скажет, просто чтобы не огорчать… другие у неё наверняка были куда искуснее. Это и есть — любовь? Если я попрошу её пойти со мной, она согласится?

— О чём ты думаешь?

— О тебе, — шепнул он, отчаянно желая снова её коснуться и почему-то не решаясь.

— Ещё бы. — Она тихо рассмеялась во тьме. — Так о чём же?

Он привстал на локте. Её светлые кудряшки, прилипшие ко лбу и щекам, до сих пор пахли миалами.

— Ты довольна? — неуверенно спросил он. — У меня хорошо получилось?

— Неплохо для первого раза. — Он опять услышал тихий смешок. — Первый, угадала?

Он кивнул. Её глаза блестели в ночи, словно капельки звёздного света.

— А сколько тебе лет вообще-то?

— Шестнадцать, — слегка встревоженно сказал он: вдруг она считает его ребёнком? — А тебе?

— Двадцать, уже знак, — с гордостью поведала Лана. — Запомни, кстати: куча женщин не любит таких вопросов. Я знала, ерунда это насчёт Рыцарей. Я как думаю: чем болтать, проверь разок, и всё ясно.

— Разумно, — согласился он, наконец-то чувствуя себя восхитительно сонным. — Что насчёт Рыцарей?

— Что они только друг с дружкой умеют, а с девушками им не хочется. Мне всегда казалось: ерунда. А кто говорит, видать, не пробовали. Я вот нарочно с тобой проверила — и порядок, парень как парень.

Он лёг и закрыл глаза. Сердце стучало пугающе громко, и кровь в висках тоже… может, из-за вина?..

Фургон неспешно катил по просёлочной дороге. Лошадки запросто могли бы бежать порезвее, но Нелия, передавая ему поводья, сказала: не гони, им и так жарко, а спешить особо некуда, ты ж вроде никуда не спешил, помощник? Он улыбнулся и покачал головой: нисколько. Всему своё время.

В деревне Лог, куда Нелия и заезжать не хотела (товаров на продажу почти не осталось, а покупать, по её словам, тут было нечего), он случайно заглянул в кожевню — и застрял там надолго, с изумлением перебирая ножны, вполне достойные и любящей роскошь Вершины, и даже Ордена. Нелия наблюдала за ним без особого интереса, но Джер счёл безразличие маской — торговцы в Замке всегда делали такие равнодушные лица, заключая сделки. И верно: ни одной вещи, которая ему понравилась, в кожевне она не оставила. Мастер звенел монетами и сиял, как солнышко, глядя на юношу чуть ли не влюблённо.

— Ну и ну, малыш! — едва покинули деревню, от напускного равнодушия не осталось ни следа: Нелия весело ухмыльнулась. — И впрямь к торговле у тебя талант. Повезло же мне с тобою повстречаться!

— Я только смотрел, — удивился он. — Ты и без меня бы их купила.

Женщина звонко рассмеялась.

— Половину торгового таланта беру обратно. Тебе стоит набивать цену, а не умалять, знаешь ли. Ты заключил сделку, деньги за помощь, разве нет? А теперь и правда помог — и даже не заметил!

Джер немножко обиделся, но куда больше — растерялся: чем же он, с её точки зрения, ей помог?

— Я плохо разбираюсь в коже, — с усмешкой призналась Нелия. — Ткани, бисер, ароматы, помады — тут я не промахнусь. А кожа — не мой товар. Честно сказать, если б не ты, я бы за сделку и браться не стала.

— Но ты не спрашивала, разбираюсь ли я.

— О, ты ведь Рыцарь. — Нелия некоторое время молчала, задумчиво поглядывая на него из-под шляпы с обвисшими широкими полями. — Ты за Чертой впервые? — и сама за него ответила: — Ну, разумеется. Зачем тебе эта затея — с плащом?

Он смотрел на гривы резво бегущих лошадок. Зачем… Нелия была уже почти другом, а когда друг спрашивает, то надо отвечать. Но как быть, если по-настоящему ты и не знаешь ответа?

Он вошёл в комнату, привычно сомневаясь: обрадуются ему или не очень? На самом деле, отец ни разу не сказал, что он мешает. Поднимал голову от формул и чертежей, мягко говорил: «Да, дорогой?» — и он сразу ощущал, насколько все его проблемы ерундовые в сравнении со столь важным предметом, как геометрия. Кроме сражений. От танца отец (Лорд Круга, между прочим) крайне редко отказывался.

— Да, дорогой?

— Привет, — он виновато улыбнулся (исписанных листков на столе было ещё больше, чем обычно, а вид у отца — ещё более нездешний), тщательно продуманные слова тут же вылетели из головы, и вопрос прозвучал сбивчиво и совсем по-детски: — Скажи, если называешь человека чем-то обидным, но сам это обидным не считаешь, но он-то обижается, ты затем и говорил, — ты нарушаешь Заповедь Истины?

— Хм. — Во взоре отца, устремлённом на сына, появился некий интерес. — Но если данное выражение не обидело бы тебя, отчего ты ожидаешь подобного воздействия на другого? Нелогично.

— Вовсе нет, — уже почти жалея, что пришёл, пробормотал Джер. — Ты просто не знаешь, о чём я.

— А ты, как я понимаю, не намерен меня просвещать.

Рыцарь с лёгким вздохом взглянул на бумаги, словно напоминая себе, что сложная задача, связанная с наличием сына, скоро уступит место простой и приятной геометрии.

— Я это обдумаю. Прости, но тебе обязательно было его обижать? По-моему, куда легче не говорить вообще никаких недобрых слов, чем после гадать о нарушении Заповедей.

Легче — вряд ли, но правильней — наверняка, и неужели отец полагает, что ему требуется объяснять?!

— То был танец, — вырвалось у него.

— Танцы с мечом готовят нас для битв с врагами. А в танце злых слов — с кем готовишься биться ты?

Хуже всего был голос — мягкий, доброжелательный, как всегда. Беседа, а не наказание. Отец никогда не сердился, никогда не наказывал, даже тоном. И так получалось ещё больнее.

— Он сказал, у меня нет друга, значит, я не Рыцарь, — неожиданно для себя прошептал он, глядя в пол.

— Неверно. Ничто, кроме отказа от Заповедей, не лишает права зваться Рыцарем. Тоже часть танца?

Ещё не посмотрев, он знал: губы отца слегка улыбаются. Отец мог понимать не только геометрию.

— Но отсутствие друзей печально, тем не менее. Ты не хочешь поговорить об этом?

Юноша резко тряхнул головой: нет. Отец спокойно кивнул:

— А предпринять что-либо?

— Есть ведь и другие Замки.

— Есть. — Отец помедлил, сочувственно его разглядывая. — Но ты-то другим там не будешь, дорогой.

Подари мне то, чего в мире нет… Услышав голос Пути, оставишь всё и уйдёшь… Рыцарей тошнит от менестрелей… только друг с дружкой умеют, я нарочно с тобой проверила… другим ты не будешь.

До Арда оставалось около двух таров. Нелия терпеливо ждала. Джер пытался понять и ответить.

— Мне кажется, я увижу многое… ну, не как в плаще. Людей, весь Тефриан… По-иному. Правильнее.

— Или попросту грязнее. Один парень из Тени мне сказал: Путь нужен, чтоб Рыцари могли полюбить Тефриан. Полюбить, заметь. А не сбежать обратно в Тень с гневом или отвращением.

— Ты меня спасла от голодной смерти, — улыбнулся Джер. — Разве я тебя вспомню с отвращением?

— О, так ты был в белом плаще, мой милый, — и покосившись на его потускневшее лицо, чуть мягче пояснила: — Возьми, к примеру, в фургон менестреля — и половину товара, считай, в карманы прихватит.

— Каждый? — с сомнением уточнил юноша.

— Не каждый, да с виду не угадать. А ты не оттого, что с девочкой не поладил? Может, чем помочь?

От запаха миал, не растущих нигде поблизости, закружилась голова. Я проверила с тобой нарочно…

— Спасибо. Нет.

И во внезапном порыве откровенности с единственным почти-другом он признался:

— Она проверяла, любят ли Рыцари женщин. Выходит, мог быть не я, любой Рыцарь… — и поспешно замолчал, благодаря богов за освоенное ещё в детстве уменье: что бы ни делалось в сердце, казаться спокойным.

— Будь ты страшным, как Болотник, она дождалась бы другого Рыцаря, ты уж поверь!

Её усмешка была просто чудом: начни она жалеть и утешать, он всё же вряд ли удержался бы от слёз. А так он смог усмехнуться тоже — и снова, как в начале знакомства, подумал: она такая милая, и если б она захотела…

После ужина и весёлого шумного вечера в Арде (Джер плаща так и не надел, тихонечко держался у Нелии за спиной и был, разумеется, всеми принят за ученика-торговца) и тяжёлой от тщетных попыток уснуть, но, к счастью, короткой ночи они запрягли фургон и расстались.

Он неловко держал на раскрытой ладони три монеты, гадая, не обидится ли она, если спросить.

— Я почти ничего полезного и не сделал. Ты не слишком… я хочу сказать, мне не надо много.

— Три стела — не много, — спокойно заверила она, — если сравнить, сколько я выручу на тех ножнах.

Они помолчали. Расставание стремительно превращалось для него из лёгкой печали в трагедию.

— Все носят свои плащи. — Нелия положила руку ему на плечо. Он не поднял глаз. — Твой — белый, у Вэй — чёрные наряды, и мой фургон видят прежде меня самой, и всякие там флейты менестрелей…

— По-твоему, я просто меняю цвет?

— По-моему, той девочке понравился именно ты. Плащ притягивает взгляд, но лишь вначале.

Разве исход любого пути — не следствие первого шага?

— Я тебя не забуду, — тихо сказал он, женщина подняла ладонью его подбородок и поцеловала в губы — крепко, до боли; и потом он до вечера терпел голод и даже не пил, чтобы не потерять вкус её поцелуя.

Он ещё чувствовал этот поцелуй, в сумерках приближаясь по безлюдному тракту к гостинице — судя по гомону из ярко освещённых окон, от нехватки посетителей отнюдь не страдавшей. Так и оказалось, и, долго выискивая глазами свободный стол и с трудом к нему пробираясь, он удивлялся: как столько людей ухитрились сюда попасть, не встретившись с ним на тракте, — не иначе, прилетели по воздуху!

Когда, наконец, появился слуга, Джер об этом спросил. «Луг», буркнул тот и исчез; и юноша, только мысленно взглянув на карту, понял, что речь идёт о деревне. Слуга с заставленным доверху подносом возник возле стола, оставил на нём часть своей ноши и с прежней стремительностью умчался. Он не невежливый, подумал Джер, просто болтать ему некогда, и устал, наверно, — как не устать, бегая целый день с кучей тарелок! Но ощущать полное одиночество среди множества людей, которым вовсе нет до него дела, вспоминая уютный фургон, новое чудесное чувство общности, и интерес, и потом поцелуй… он уставился в стол, сжавшись под ледяным острым грузом неожиданного одиночества и растерянно говоря себе: ты ведь хотел побыть один за Чертой, отчего же, когда желание сбылось, тебе так плохо?!

Его спасла флейта. У него уже болело горло от колючего комка из непролитых слёз — из-за девочки, пахнущей миалами, и безжалостной откровенности Кера и поласковей, но с тем же смыслом — отца, и менестреля, только раздразнившего неправильно спетой песней… и другого, похожего на призрак героя древней легенды, а он стоял от эллина слишком далеко, и что проку от гнева, боли и сострадания, если о них знаешь лишь ты сам — а действует тот, кто ничего подобного наверняка не ощущает, зато всегда в нужный миг оказывается рядом, а ты снова остаёшься в стороне…

И флейта запела — словно прохладная вода в пересохший рот, словно всё самое нежное и хорошее. Он выдохнул, чувствуя наконец, как холод и напряжение сменяются полусонным покоем, и он всего-навсего голоден и устал, и принялся за ужин.

Мальчик, к сожалению, играл недолго, чему он не удивился: флейту едва было слышно за голосами и звоном посуды. Похоже, печально решил Джер, только он тут музыку и заметил… Когда менестрель мимо него проходил к двери, юноша поймал его за руку и со смущённым «спасибо» сунул ему одну из трёх своих монет. Менестрель повёл себя несколько странно: расширил глаза, стиснул монету в кулаке, будто кто-то хотел отнять её, и ушёл очень быстро — почти сбежал, непонимающе думал Джер. Хотя — кто знает, каковы люди за Чертой? Может, и правда боится, что отберут, защититься он вряд ли умеет…

Давешний слуга глаз с него не сводил. Чтобы не удрал, не заплатив за ужин, предположил Джер (смотрел слуга без особой симпатии). В первый миг догадка его рассердила, а затем насмешила: совсем забыл — он же сейчас «не Рыцарь»! С чего бы слуге ему доверять? Он, а не Нелия, прав: за Чертой судят по внешнему от начала и до конца. Он не в белом — и в нём видят возможного вора… но теперь, если девушка уложит его в постель, причиной будет он сам, а не сомнительная слава Ордена. Он вспомнил Нела и Брента, вечно бродящих в обнимку, и усмехнулся: вот бы кому услышать о Рыцарях такое! Он с удовольствием на их лица поглядел бы. Наверно, парочки вроде них, со своими нежностями вылезая на Путь, и создали Ордену сию «славу». Вот о нём, даже в белом плаще, так не подумают, он ни на ком не виснет… а тебе и не на ком, ехидно заметил внутренний голос. А если бы встретил его, что тогда?

Этот голос, настырный и до отвращения честный, всегда возникал некстати и портил настроение… Он оглянулся, но вместо слуги подошёл человек, в чью одежду легко вошло бы четыре Джера (как, с насмешливым недоумением подумал юноша, он пробрался в этой тесноте между столами?), назвался хозяином гостиницы и вежливо осведомился, не желает ли молодой сьер комнату на ночь. Чудесно, как раз свободна отличная комната, а не изволит ли достойный сьер заодно расплатиться? Джер с тревогой (надёжно укрытой за маской безразличия — Нелия бы оценила!) протянул ему оставшиеся две монеты, но хозяин не озадачился и не попросил ещё — спокойно взял и сунул в карман засаленного передника. Джер едва сдержал облегчённый вздох: хватило. Ночевать под открытым небом не придётся.

Он вошёл в крохотную комнатку, и тут, прямо перед носом у хозяина, в дверь проскользнул кто-то ещё — молодой человек, одетый почти бедно, но с рубиновой пряжкой на чёрном плаще в аккуратных заплатах, кивнул Джеру и преспокойно сел на край стола, будто комната была его. Хозяин насупился.

— Что угодно сьеру?

— О, мелочь, — мягкий голос отчего-то напомнил о кошке, выпускающей когти. — Всего лишь узнать: взяв у юного сьера два стела за ужин и ночлег, ценой менее одного, намерены ли вы вернуть ему сдачу.

Хозяин выглядел примерно так, словно вопрос, подобно пению Ивовой Девы, обратил его в камень.

— У вас, полагаю, множество дел, — вкрадчиво заметил незнакомец, — и промедление им не на пользу.

— Точно, — глядя на него крайне неприязненно, отрезал хозяин. — А у сьера другого дела, видать, нету, кроме как чужие деньги считать? Ясно, сдачу не при всех отдать вернее. Мало ль кто рядом окажется.

Но незнакомец намёка или не понял, или решил не замечать: со стола не слез, из комнаты не вышел, а с невозмутимым видом покачивал ногой, наблюдая, как хозяин высыпает на кровать горсть монет.

— Чудесно, — промурлыкал он (Джер вдруг уверился, что и сейчас монеты им в точности сосчитаны). — Осторожность — свойство весьма похвальное, добрый сьер. Вы идите, идите. Не смею задерживать.

Хозяин в явном замешательстве глянул на безмолвного Джера, смерил незнакомца свирепым взором и с достоинством, подобающим человеку честному и почтенному, удалился. Незнакомец фыркнул:

— И не скажешь, что его словили за руку, а? В карты с таким лучше не играть! Ждёт меня, верно, за дверью. Или пришлёт подождать помощника поздоровее — чтоб выучил не лезть, куда не просят.

Джер, чувствуя себя уразумевшим далеко не всё, сел на кровать и растерянно поворошил монетки.

— Он не собирался отдавать?

Смех незнакомца ответил достаточно ясно.

— Он… причинит вам вред?

— Нет, и очень глупо сделает, если попробует.

Видимо, лицо у Джера стало уж слишком удивлённое — его собеседник снова рассмеялся.

— Задевать Вэй — вернейший способ испортить себе путь в Сумраке. А тебе стоит быть поосторожнее с деньгами: подобных типов, к сожалению, немало. Я вэй’Рэлис, а ты?

— Джер.

То был первый Вэй, с которым он говорил. У него сильно билось сердце.

— Вы магистр?

— Слава Мерцанью, нет!

Облегчение в его голосе, озадаченно думал Джер, не кажется притворным — а он-то считал, все Вэй мечтают стать магистрами!

— Просто вейлин. Бывший страж, а теперь лекарь и бродяга. Последнее, увы, под угрозой. Меня сюда призвали, а это, как правило, связывает. Ты, кстати, не слыхал, не случалось ли чего странного здесь, в Джалайне? Путники многое слышат… Что-то о Вэй?

— Я путник совсем недолго, — огорчённо признался Джер: ему помогли, а он ничем помочь не может! — Боюсь, я… О, нет! Я вспомнил.

Голос Ланы и запах миал…

— В сьерине Тан пропал Вэй. Неделю назад.

— Да, похоже, это. — Рэлис вздохнул. — Конец моим странствиям. Где… нет, ты не знаешь. Молодой?

Юноша виновато пожал плечами.

— Ладно, вэй’Каэрин всё расскажет. Спасибо, Джер. Гладких дорог! — спрыгнул со стола и ушёл, а закрывая за собой дверь, дружески улыбнулся.

Он совсем не такой.

Джер, скинув сапоги, забрался с ногами на кровать, прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Совсем. Сьерин Тан. Возможно, когда-нибудь… нет, исключено, я ведь Рыцарь! — но всё же…

Он заснул незадолго до рассвета, но толку с того не вышло: ему снились кошмары, где дородный трактирщик, отчего-то в белом плаще, втащил его в эллин, как он ни умолял и ни вырывался, а кнутом была змея, она брызгала в лицо жгучим ядом, а тот человек ухмылялся, сверкая острыми, как у тигра, зубами, и тигриные глаза, бледно-зелёные, жестокие, лицо менялось, молодело, но зелёные глаза тигра, глаза Кера, без тепла и жалости, не лезь к нему, идиот, у него умер отец, ему не до танца, Джеру просто надо быть самым-самым, все понимают, Крис, куда ты, туда суётся и он, у тебя нет друзей, и ты зовёшь себя Рыцарем, кнут-змея-сталь, всё алое, Крис, нет, о нет!.. пламя и боль, и ты зовёшь себя Рыцарем?

Он ушёл без завтрака: чем вновь иметь дело с хозяином и деньгами, лучше уж потерпеть до другого трактира. Солнце едва встало, воздух был свежим после предрассветного дождя, и от этой свежести, и сияюще-ясного неба, и радости, что ночные видения ничего общего с реальностью не имеют, он вдруг почувствовал себя настолько беззаботным и счастливым, что ему хотелось запеть.

Парень — тот слуга — был не старше его, но значительно крупнее. Если бы он сумел, как намеревался, развернуть Джера к себе за плечо, тот в первый миг глядел бы не в лицо, а в шнуровку на вороте — для начала беседы положение не самое приятное. Но он не сумел: плеча его рука не нашла. Джер (спасибо Нелу, с трёх лет обожавшему подкрадываться сзади!) шагнул вбок и обернулся, касаясь рукояти меча.

— В чём дело? — холодно осведомился он. — Решил сыграть в пятнашки? Извини, мне некогда.

Лицо у парня, и без того не очень-то приветливое, покраснело от злости — ну вылитый хозяин вчера.

— С тобой, поди, в пятнашки только и можно, — процедил он. — Меч для красоты нацепил, городской мальчик? Решил, коль с мечом, то прямо и Рыцарь? — и довольно метко сплюнул, почти угодив Джеру на сапог. — Так зря решил. Мы тут этаких не любим. Кто менестрелям стелы суёт, а приличный человек пару грошей ему недодал случайно, он сразу к вейлину плакать побежал — обидели бедного, обокрали.

— В том, что Вэй поймал твоего папочку на воровстве, — презрительно уточнил Джер, — я не виноват. Уж если берёшься воровать, выучись не попадаться. И меч — не для красоты. Отнюдь. До свидания.

Насчёт намерений мальчишки он не заблуждался. Тем более, и у него был меч (ну, или нечто вроде), а с оружием легко забыть осторожность. Кинуться на незнакомца с поделкой из дешёвой стали было неосторожно — это слово он и выдохнул, выбивая «меч». От удара о настоящую сталь тот сломался, как сухая тростинка, Джер плашмя хлестнул мальчишку по руке — несильно, только чтоб научить, — и ушёл.

И желание петь ушло тоже. Я ждал Пути, думал он… «То, чего в мире нет». Чего я ищу на Пути без плаща? Справедливость. «Тебе не надо друзей», и сплетни о Рыцарях, и почти-уже-друг, поверивший неправде… и тот парень разозлился, хоть плохо поступил не я, но что мне до него… и отчего мне так хочется плакать?

Глава 8. Примирение

Третий день в его жизни была прекрасная заколдованная сьерина (совсем как мечтал когда-то!) — но не было Вила, и всё стало холодным и серым, всё опустело. Лишённый красок мир, где у него больше нет друга. Вот и Альвин, хоть и не знает, что он натворил, но отчего-то захотела причинить ему боль…

Звёзды спрятались в облаках; девушка спала, прижавшись к Хету. Энтис бесшумно скользнул мимо них к Вилу, лежавшему под яблоней поодаль, и опустился на колени рядом с ним.

— Простить или нет, — тихо сказал он, — тебе решать. Но ты уже не наказываешь. Ты меня убиваешь.

Тишина казалась тяжёлой, невыносимой.

— Вернись, — безнадёжно пробормотал он, склоняя лицо в метёлочки ароматной травы.

— Я не уходил, — негромко отозвался голос из темноты. — Ну что ты?

— О её платье… я не думал так всерьёз.

— Я знаю.

— Почему? — растерялся Энтис.

— Если всерьёз, ты б не спрашивал. Надулся бы, как сыч, и молчал с мрачным видом.

— Ты понимал? — ему вдруг стало трудно дышать. — Уже тогда?

— Не тогда. Позже. — Вил кашлянул. — Я просто дал сдачи, Энт. Ну, о клятвах. И пожалел, едва сказал.

— Я тоже, — прошептал Энтис. — Я был… словно меня захлестнуло что-то…

— Ярость, — мягко закончил Вил. — И меня. Ты ещё легко отделался. Ярость Вэй — штука неприятная. — Он коротко усмехнулся. — Вообще-то мне хотелось тебя засунуть в самое вонючее болото и подержать часок, чтоб дошло как следует. Энт, а ты спать, случайно, не хочешь? Всё-таки ночь.

— Подожди! Но что же теперь… у нас? Ты не смотрел на меня, молчал… я не могу выносить, когда так молчат! Я терпел, пока не понял: всё, дальше я закричу или сломаю что-нибудь… или усну на мече.

— Из-за меня? — Вил привстал. — Энт… это слишком, тебе не кажется?

— Ты ведь знал, что делаешь со мной. Ну, тебе хватит? Завтра ты будешь прежним?

— Я не могу, Энт. Но я не…

— Ладно. Ты прав. Всё правильно. Но ты мне нужен… — у него дрогнул голос. — Я правда так не думал.

— Да, — тихонько сказал Вил. — Правда. Ты ничего не понимаешь. Дело не в тебе вовсе!

— Не во мне, а в твоих чувствах, — с горечью кивнул Энтис. — Я пришёл в ярость, я назвал тебя вором и лжецом… я хотел сделать больно. И ты хочешь сделать то же самое, это понятно, это именно то, чего я заслуживаю, но ты не можешь… по-другому? Ну, больно по-настоящему, пусть очень долго, но потом — всё, как прежде? — он умоляюще заглянул другу в лицо: — Вил, я же люблю тебя. А ты ведёшь себя… будто мы совсем чужие. Или мне надо просто оставить тебя в покое? Навсегда? Если я ляпнул то, чего не прощают, и мы не друзья, и тебе неприятно, что я болтаюсь рядом…

«…не прощают, и мы не друзья, и тебе неприятно, что я болтаюсь рядом».

Ну что ж ты, Хет, пораньше меня не лизнул?! Противное ты создание, вот и положись на тебя.

Я припомнила высказывание насчёт дыхания и постаралась прошлой ошибки не допустить: дышать медленно и ровно, как во сне. Мысленно спросила у Хета: хорошо ли выходит? В немом мыслепотоке моего пса-не-пса нарисовался ответ: ничего, сойдёт. Хотя они сейчас от меня дальше, чем тогда… Но чёрт его знает, на каком расстоянии ему изменяет его тонкий музыкальный слух? Лучше не рисковать.

С лицами мне не повезло — и темно, и далековато. Но позы видно: один полулежит на траве, другому больше нравится вести ночные беседы, стоя в упомянутой траве на коленях. И кому же принадлежит реплика о «не-друге»? Когда шепчут, по голосу не отличить… Но лично я бы поставила на Вила.

— Мне неприятно не что ты рядом. Мне неприятно, что ты рядом так долго — и такую чушь говоришь.

— Я говорю, как вижу, — очень грустно (и не очень тихо, что меня порадовало) возразил… Энтис. Вот тебе и на! Похоже, я в проигрыше. Значит, о «непрощении» и «не-друге» — Прекрасный Рыцарь?

— Во-первых, — в приглушённом голосе Вила играла усмешка, — ты вроде бы извинился. А во-вторых, довольно глупо обижаться, если ты этого не думал. Какие, ради Мерцанья, ещё нужны слова, чтобы ты успокоился и прекратил речи насчёт боли, наказаний и прочего идиотизма в том же духе?

Интересно, Прекрасный Рыцарь снова разозлится?

— Идиотизм? — с неожиданной язвительностью повторил Энтис. — Ах, я только жалкий менестрель, и место моё в грязи, и дружба с таким ничтожеством оскорбляет твоё драгоценное достоинство!

— То есть… ты о чём? — запинаясь, выдавил Вил. А я от изумления и о дыхании забыла.

— Об идиотизме, — ласково пояснил Прекрасный Рыцарь. — Так, к слову.

— О-о… — Вил издал негромкий бархатный смешок, помолчал, а затем — стремительное движение, они сцепились и бесшумно упали в траву. Как им удаётся не сопеть и не пыхтеть во время борьбы? Отсюда не разглядеть: может, они там и не борются вовсе, а просто решили пообниматься? С них станется.

Картинка прояснилась: один лежит, другой уселся на него верхом. Откинул голову торжествующим движением победителя. Светлые волосы осыпали плечи. Энтис.

— Я дразнил… — Вил. Задыхается от смеха. Или от Прекрасного Рыцаря, рассевшегося на его животе.

— Болтать, чего не думаешь, опасно, — тем же ласково-ядовитым тоном промурлыкал Энтис и что-то, наверно, ему выкрутил или нажал посильнее: до меня донёсся сдавленный писк и возня. И снова смех.

— А сам-то… ой, больно, перестань! А кто делал вид, будто всему верит? А заповедь Истины?

Энтис слез с него, потянул за руку из травы. Теперь оба стояли на коленях, лицом к лицу.

— А я и верю. Если у тебя не игра, а серьёзный разговор. Я всегда различаю.

— Как? — с интересом осведомился Вил.

— А ты, когда играешь, не заикаешься, — объяснил Прекрасный Рыцарь. — И волосы не теребишь.

— О-о, — вновь протянул Вил. С очень странной интонацией. — А что, я часто так делаю?

— Ну, ты нечасто всерьёз разговариваешь.

— А сейчас?

— А сейчас ты с корнями эту прядь выдернешь. Оставил бы её в покое, пусть растёт.

Они тихо расхохотались. Вил уже не свой, а светлый локон накрутил на палец; Прекрасный Рыцарь поймал его руку и поднёс к губам. Очень мило. «Лорд и слуга», ха!

— Ты совсем-совсем больше не сердишься? — негромко спросил Энтис.

— А ты? Я думал, ты мне тех слов, про обещания, никогда в жизни не простишь.

— Я сам виноват, — торопливо заверил Прекрасный Рыцарь.

— Ага. Давай ещё начни извиняться — заставил меня, бедненького, быть такой скотиной.

Кто-то из них усмехнулся. Не слишком весело.

— Извини. Я же действительно заставил, разве нет?

— Извиняю, уговорил. Заметь, мне даже искуплений не надо. Рыцарь, тебе сны поглядеть не хочется?

— А завтра ты будешь, как прежде?

— Нет. Как последние дни. Привыкай.

— Но если ты не сердишься, то почему? — протестующе воскликнул Энтис.

— Энт, а ты иногда вспоминаешь, что есть в мире и другие люди, кроме тебя?

Молчание. Я старательно «спала»; Хет, умница, шумно сопел рядом, тоненько повизгивая «во сне».

— Не в тебе дело и не в моих глупых обидах. А в ней. Она ж вроде младенчика: вокруг всё новое и непонятное. А рядом — только ты да я. И как мы ей мир покажем, так она и увидит. Скажи, к примеру, что бир — милый зверёк, кушает травку и с людьми дружит, — и она быстренько в зубы и попадёт. С ней нельзя, как там у тебя: «Не-совсем-правда — это не ложь». Нам даже чуточку нельзя её обмануть.

— Я, по-твоему, собираюсь обманывать?! — тихо вознегодовал Прекрасный Рыцарь.

— Не нарочно, а невольно ты обмануть можешь. Вот поглядит она на тебя — и решит, будто так и надо высоким сьерам с менестрелями обращаться. Как с равными.

— Так и надо! — убеждённо заявил Энтис.

— Ага. А биры лазоревые в крапинку да о пяти ногах.

— Какого чёрта я должен притворяться?!

— Да не притворяться, бестолочь! А говорить, не чего бы тебе хотелось, а правду. Или её жалеть все станут: и с магистром бедняжка в ссоре, и память потеряла, да ещё с менестрелем подружилась! Меня от её дома палкой погонят — ладно; а ведь и за твоей спиной болтать будут всякое… не больно хорошее.

— У меня тонкий слух, — процедил Энтис. В его голосе полыхала ярость. — Оглянусь и переспрошу. Мне объяснить нетрудно… если кто-то чего-то не понял. Потом сразу поймёт. Увидишь.

— Нет. Никто тебя не поймёт. Ты на других не похож. Но ты выбрал сам, каким быть, а ей свой выбор навяжешь. Она-то не знает, обычный ты или нет. Но дальше она вспомнит. И никогда нас не простит.

Прекрасный Рыцарь молчит. А кстати — кто тот «магистр», с которым я якобы «в ссоре»?

— Но мы — неважно, мы как-нибудь перебьёмся. А ей жизнь испортим.

— И за эту страну, — тихо сказал Энтис, — мне полагается умереть. О, боги.

Вил взял его за плечи, потянул к себе — их лица почти соприкоснулись, — и сразу мягко оттолкнул.

— Не тебе, мы ж не в дни легенд живём, и то хорошо… Энт, но ведь страна — это больше, чем такие люди. Это песни и предания, и те, кто умер давным-давно, и кому ещё предстоит родиться… и Лойрен. И закаты. И капельки росы на листьях. И Давиат в том старом храме. И все, кто дружит… как мы.

— А высокие души, Вил? В тебе нет ничего низкого, и твой талант… неужели нам надо это скрывать?

— Ей надо знать Тефриан, а не нас двоих. Плохо выйдет для неё, если с нас она дорисует картину.

— Но это несправедливо, — с горечью пробормотал Энтис. — И ты всё равно не сумеешь долго терпеть.

— Я терпел два года, ты помнишь? — бархатный смех прозвучал отрывисто и печально. — Энт… забудь, пожалуйста, насчёт предсмертных обещаний. Хорошо? Я о тебе ни капельки так не думаю.

— Но ведь и вправду живые важнее покинувших Сумрак. Или жизнь просто бессмысленна.

— А ты сам-то понимаешь, что сказал? Судьба Чар-Вэй важнее слова Рыцаря! Мерцанье!

— Не Чар-Вэй. Вил Тиин. Прочее мне неважно.

Вот ведь свинство, опять незнакомое слово! И с чем их едят, этих «Чар-Вэй»?

— Зато ей важно, Энт. Я сначала думал — она вроде меня. Ну, из-за сети. Думал, она изучала Чар, но выбрала свободу дорог, как я. Но едва она проснулась, заговорила… а потом — «не смей меня касаться», слышал? Понятно, она леди, а к ней лезет лапами грязный менестрель. А ты — высокие души…

— Но ты говорил — она всё позабыла. Сам себе противоречишь.

— Главное в её памяти осталось. Слова помнит, и мальчиков от девочек отличает, и небо от земли… и людей от менестрелей. Тебя-то не отгоняла. И платье у меня не сразу взяла, на тебя сперва поглядела. — Он помолчал. — Я просто не хочу, чтобы ей показалось, будто мы пользуемся тем, как сильно она от нас сейчас зависит. Так ведь и есть. И она ведь тоже понимает. А мне что, трудно посуду помыть?

— Если б только посуда… — Энтис тяжело вздохнул. — Всё-таки это обман. Ты же знаешь.

— Я знаю, что в людях лучше тебя разбираюсь. Если обмана не любишь, расскажи ей о менестрелях. Всю правду, а не нашу с тобою сказочку.

— Почему я? — глухо проговорил Прекрасный Рыцарь.

До меня снова донёсся короткий смешок:

— И верно, с чего это я сам не хочу таких приятных вещей о себе говорить? Да я попробовал недавно. Только она мне, похоже, не поверила. Тебе — поверит.

— По-моему, ты совсем уже запутался — помнит она или нет!

— Ничего я не запутался. Она всё забыла разумом, памятью Сумрака. А внутри, где Чар, она помнит. Но там какая-то боль… ужас… ей тех воспоминаний не надо. Но в тот вечер, когда я принёс платье, она заглядывала в глубину… вернее, глубина её позвала. Я тогда пел, и её глубина взяла и меня, притянула. Там были ответы, только смутно, размыто, вроде водоворота из картинок, тянет и кружит, а ничего не понять… я потонул бы там, если б не держался за песню… И, похоже, я сделал глупость. Подтолкнул её. Мне казалось, она пытается пробиться туда, поймать эти тени, вспомнить. А она рванулась прочь… да ты видел. Дурак я, и всё… Но какие-то знания в ней есть, Энт. Точно. Или — пришли в то мгновение. И когда она так на меня смотрела… с яростью, с отвращением… она знала, кем считают менестрелей на дорогах Тефриана. И кто она сама. Она почти вспомнила, я уверен. Но ей не понравилось. И знаешь… я боюсь, она теперь ещё прочнее забыла. Что и оставалось, ушло.

— Насовсем?

— Надеюсь, нет. Дальше, вглубь. — Он кашлянул. — Вообще-то я не знаю. Всё возможно.

Прекрасный Рыцарь лёг и положил голову на его колени. И поза, и голос — ну вылитый влюблённый.

— Вряд ли ты сумел что-то ухудшить. Скорее, заметил свершённое другим Вэй.

— Спасибо.

— За что? — подозрительно осведомился Энтис.

— Здорово у тебя вышло. То ли куснул, то ли по головке погладил. Ну, «другой Вэй» — уже неплохо.

Я не поняла, оба засмеялись или только Вил: звук был тихий-тихий.

— Вил, с чего ты взял, что те резкие слова — из-за менестрелей? Она больна, ничего не помнит, вот ей и тревожно. А музыка тревогу усилила и вырвала наружу. Ты просто под руку попался.

— Это именно то, к чему я привык. Как правило, менестрели под руку и попадаются. Всем. Всюду.

— Да она не понимала, с кем говорит. Знаешь, смотреть и я умею. Ты для неё ничуть не хуже, чем я.

Долгое молчание. И голос Вила — очень грустный и будто усталый:

— Ты всегда хочешь всё объяснить хорошо для меня. Но я же знаю: ей потом станет невыносимо думать, что она держалась на равных с менестрелем. А ей будет наплевать, так её родня постарается. Была бы она из простой семьи — и то плохо. А она… ты же видишь. Она с Вершины, Энт.

— Люди похоже устроены, в крестьянском доме или во дворце.

— Ага, если из Тени глядеть. За Чертой многие тоже думают, будто все Рыцари на одно лицо. Да что здесь, что в Тени — никто менестрелей за людей не считает. Тут и правда все похожие делаются.

Вот и подслушивай их. Слова знакомые — но смысл до меня решительно не доходит!

— Я спать хочу, — с ворчливо-жалобной ноткой сообщил Вил. — Вечно тебя тянет ночами болтать, а потом спим до полудня. Не слыхал примету — проспишь первый вздох солнца, пути не будет? Ложись.

— Первый вздох, — со смешинкой заметил Энтис, — уже не проспишь. Глянь в небо, сразу увидишь. А можно я тут останусь? — в его тоне явно обозначилось смущение. — Ведь холодно. Плащ-то на ней.

Вил молча перетёк в движение, гибкий и неслышный, как кошка или призрак, скользнул мимо меня туда, где Прекрасный Рыцарь устроил себе постель. Я прилежно изображала спящую. Он собрал кучку тряпок, служившую ложем его другу, перенёс к себе, бросил на Энтиса сверху; тот тихонько засмеялся.

— Я был тогда в Эверне, Энт. Тайком. Нашёл ту сьерину, что за Рыцаря меня приняла. Мне казалось, она не станет спрашивать, зачем мне женское платье. Она и не стала. Она никому не расскажет, я знаю.

И больше я от них ни звука не дождалась. Спали они, обнявшись, — в полном соответствии с моими (уже весьма весомыми) подозрениями. Интересно, о чём они заведут речь следующей ночью?

Глава 9. Джиссиана

На уроках, среди студентов старше её, но задания понимавших, как правило, хуже, она чувствовала себя уверенно. Здесь она была на месте, и стиралось всё: возраст, тайны в прошлом и её собственные тайные намерения, никто не трясётся за итог её экзамена и некуда полететь в праздник… всё это было неважно в другой реальности — в мире энергий, направляемых её талантом сенса. Она становилась сильнее и защищённее любого из них. Никто не смотрел с сожалением. Никто не звал её «малышкой».

В Ятрине проживание студентов в одном здании, поделенном на много комнат, с самого начала «не задалось»: проводка горела, предметы взрывались, стены рушились, обваливались на головы потолки — не было никакой возможности уберечь юных сенсов от издержек освоения будущего ремесла. Хочешь не хочешь, первому пси-университету пришлось чуть не со слезами уламывать власти на постройку отдельных жилищ — скорее примитивных хижин, чем настоящих домов, но в Допереходные тяжёлые дни никто и не ждал иного. Выбор предлагался простой: или жить без намёка на комфорт (и, кстати, жильё строить самостоятельно — в рабочих руках, по мнению Конгресса, куда сильнее нуждались поля и заводы), или закрывать «взрывоопасный» университет.

А закрыть и без того пытались: неистовствующие адепты всех без исключения земных религий; напуганные перспективой «пси-террора» обыватели; и конечно — все, чья жизнь так или иначе была связана с Космосом, и кто лишился и работы, и части памяти во время Разграничения Люта — великого, спасительного и трагичного деяния сенсов.

Даже когда страсти первых после Разграничения лет поутихли и сенсов начали принимать вполне благосклонно, всё равно злобы и неприятия «колдунам и ведьмам» с избытком хватало. И если бы не мужество и несгибаемая сила воли (или крайняя беспринципность, как кое-кто утверждал) главной «ведьмы», коллеги и соратника Люта Тайгера (и любовницы, по слухам) Кинджейл Келлер, основавшей Ятринский университет, — ему бы не устоять. Кинджейл не только переломила общественное мнение, убедив, что пси-энергия безопасна, выгодна и попросту необходима, не только разработала программу, написала большинство учебников и преподавала сама, но и почти столетие, до самой смерти, носилась по планете, читая лекции, отвечая на вопросы и с блеском отбиваясь от «борцов с магией» — так что к концу её жизни последних почти уже не осталось. «Пламенная Кин», как любила звать её пресса, умирала оплакиваемая, искренне почитаемая планетой, век назад проклинавшей её, — умирала, неразрывно соединив судьбу этой планеты с психосенсорикой. Поговаривали, не обошлось без неё и в загадке состоявшегося через год Перехода…

Теперь, две тысячи лет спустя, когда университетов было целых пять, а Кинджейл и Лют превратились даже для многих сенсов в полузабытую легенду — всего лишь вопрос на зачёте по истории, — крохотные коттеджи студентов были уютны, красивы и отвечали всем требованиям современных технологий. В частности, надёжно защищали от любого способа вторжения посторонних — это Джис особенно ценила.

— Я заходил с утра… хотел поздравить королеву зачётов. Думал, ты встала… ты всегда запираешься?

— Очень мило с твоей стороны. Да, встала. Да, всегда.

Она прислонилась к двери коттеджа, рассматривая симпатичного сокурсника без всякой приязни.

— Ты учишься всё время, а ведь это вредно… тем более, ну, ещё не взрослым. Если хочешь, я могу…

— Не хочу, — отрезала она. — Спасибо за заботу. Напомни потом, когда у тебя будут проблемы с СБР.

— Надеюсь, их не будет.

Юноша помедлил с неуверенным видом, собираясь сказать что-то ещё, но Джис решительно отвернулась и ушла в дом, а поскольку дверь за нею немедленно захлопнулась, ему ничего не осталось, как тоже удалиться. Незамеченный наблюдатель вздохнул и двинулся к коттеджу.

Его — единственного — она впускала. Рейн присел на краешек стола, заслонив собою экран с явно не учебным текстом. Джиссиана вопросительно глядела снизу вверх из кресла, обхватив руками колени.

— Ты всегда так реагируешь на попытки поговорить?

Его подопечная молча изогнула краешек губ в холодную кривую усмешку.

— Сложновато подобным образом расположить к себе кого-то.

— Я собираюсь быть равновесником, а не психотерапевтом.

— Равновесникам не запрещают иметь друзей.

К усмешке добавились иронически вздёрнутые брови над глазами, в упор изучающими его лицо.

— Знаешь по опыту? А твои друзья где же?

Рейн остался невозмутим, напоминая себе: во-первых, ребёнок перенёс тяжёлую душевную травму, во-вторых, эмпаты всегда не подарок, и вообще — предпочтя СБР студентам, он знал, на что идёт.

— Они были и есть. Речь не обо мне. Ты боишься, не хочешь или сознательно решила не общаться?

— А это имеет значение для подготовки в СБР?

— В высшей степени. Работе в СБР уязвимость противопоказана. В отношениях с людьми — особенно.

— Уязвимость? Разве умение ни от кого не зависеть — не сильная сторона?

— Конечно. Как чтение намерений, мгновенная регенерация и желудок, способный всё переварить.

— И независимость — в том же списке невозможностей? Мне непременно надо за кого-то цепляться?

Он ждал, не говоря ни слова, пока маску королевской неприступности не разбил сердитый смешок.

— Рейн, они делятся на тех, кто усиленно жалеет бедного ребёночка, с гордостью собою любуясь, кто из-за тебя мне завидует, и кому абсолютно плевать. Третьи лучше, им хоть веришь. Ты — совсем другое.

— То есть, зависимость от меня ты вынужденно допустила, не доверяя? — уточнил он.

Джис звала этот тон «пантерьим»: мягкий, мурлычущий, зовущий убрать все щиты и пуститься в откровения; и ему не поддаться было куда сложнее, чем держаться подальше от надутых студентов. Пока у неё получалось.

— То есть, мы не связаны, а просто рядом. Ты мой опекун. Я тебя не просила. Я учусь, а не цепляюсь.

— Скажи мне, что ты думаешь о вирах, Джис?

— Сенсы, чья псинэргоматрица нестабильно активна. Предполагается, что они не совсем нормальны. Асоциальны. Не способны считаться с другими людьми, сами себе устанавливают законы. Это теорема Лекса — зависимость того, что называют нравственностью или совестью, от стабильности псина. Псин бывает правильный, а бывает ВР-активный. «Власть-и-разрушение». По первым буквам выходит ВиР.

— Гениально, — похвалил Рейн. — Блестящий ответ умненького и начитанного первоклассника. Джис, моя радость, я просил сказать, что ты о них думаешь, а не процитировать учебник.

— Тогда скажи, что думаешь ты. А я потом повторю.

— Интересное высказывание. Именно так ты намерена ответить комиссии на экзаменах в СБР?

— Комиссии я отвечу так, как ты научишь, — невинно объяснила она. — Ты же знаешь, что им надо.

— Прелестный цинизм истого равновесника. Кажется, ты и без моих подсказок отлично справишься.

— ВР — ерунда, — рассеянно заметила Джис. — Всё началось с Дарта Вейдера. Помнишь Дозвёздную сказку про джедаев? Вейдер, вир — похоже. Зовут же виров Тёмными. А расшифровку после придумали.

Райнел рассмеялся.

— Предложи эту версию СБР, они будут в восторге. Они обожают выискивать в тех годах признаки интуитивного знания о реальности псинов. В комплекте с непременными идеями о Тьме, разумеется.

— На то они и СБР. Почему ты спросил о вирах, Рейн?

— Почему ты не хочешь отвечать?

— Не хочу? С чего ты взял? Пожалуйста. На самом деле, доказательство Лекса очень даже спорное. Сплошь «очевидно, что», а дальше вовсе неочевидное. Никто из серьёзных теоретиков его выводов не подтверждает. В общем, вроде астрологии: учёные от неё плевались, а куча людей верила гороскопам. Вир — просто слово для сенсов-преступников. А что они такие из-за особого псина… ну, не знаю.

— Точно не знает никто. Возможно, наоборот — псин делается ВР-активным из-за особых желаний.

Вид у девочки был умеренно-заинтересованный — примерная ученица старается угодить наставнику.

— Властно-разрушительных? Править миром, делать что хочешь, а всех несогласных поубивать?

— Примерно. СБР появился раньше, чем сложные теории, и у них всё предельно просто: устремления человека напрямую определяют особенности его развития. Ты же читала, как Шерлок Холмс угадывал профессии по форме рук, походке и так далее? Логично допустить, что и «внешность» псина характерным образом меняется, но на неё влияет не род занятий, а чувства и мотивы. И по виду псина можно их установить. Ненависть, например, или жажда мести. Естественно, сенсы с подобным настроем опасны.

— И действительно чувства оставляют такие же явные следы, как в историях про Шерлока Холмса?

— Те следы, вспомни, были столь ясны и заметны далеко не всякому.

— Ну, равновесники ведь сплошь крутые ребята. Шерлок Холмс им в подмётки не годится.

Всё это звучало весело и обыкновенно: нечто среднее между уроком и лёгкой дружеской болтовней.

— По секрету говоря, крутость тут не спасает. Как мэтр и бывший равновесник, могу заверить: если взять наугад сенса и проанализировать собственно псин, с большой вероятностью ни черта не узнаешь.

Джиссиана хихикнула. Рейн на миг поймал её взгляд — внимательный и напряжённый.

— Это не смешно. Сенс, определённый СБР как вир, перестаёт быть сенсом. Вся его жизнь летит под откос. Здесь нельзя ошибаться. Но, к сожалению, только в двух случаях можно наверняка сказать о ВР-нестабильности: когда сенс теряет контроль над пси, за свои действия не отвечает и вообще мало что осознаёт; и когда преступление уже совершено, и всё и так понятно. А заранее найти вира — проблема.

Со стола взлетел пёстрый камешек и лёг девочке в руку. Она задумчиво подкинула его на ладошке.

— А ведь нельзя лишь по недоказанному подозрению цапнуть сенса и провести пси-сканирование?

— Нельзя. Хотя грань между «недоказанным» и «обоснованным» довольно размыта. Моё подозрение, например, проверят немедленно.

— Потому что ты работал в СБР?

— В основном, потому что я тигр-десятка. Ну, и опыт общения с вирами, разумеется.

Он знал, что взрывает бомбу: даже самые невероятные сплетни студентов десятку не упоминали.

— Десять специй? Предел? Но таких всего ничего, и ты сидишь в Ятрине… И они тебя отпустили?!

— Насильно в СБР никого не держат. Тем более, я был агентом, а не просто анализировал и составлял предписания. Я расследовал сам — шёл в разные места, говорил с людьми. Участвовал в арестах. У всех сенсов с нервами проблемы из-за обострённого восприятия, даже при самом мирном образе жизни, а там то и дело окунаешься по уши в ненависть, страх, отчаяние… всегда враждебность, равновесников ведь никакие сенсы не любят, ни плохие, ни хорошие. Вообще с этой работой грязи видишь довольно, чтоб истрепать нервы и не сенсу. Нечестность всех сортов, предательство, право силы, всё продаётся и покупается… и тебя пытаются купить постоянно, а ещё чаще — разрушить псин или убить. Если ощутил, что больше не выдержишь, тебя отпускают. Ещё спасибо скажут, что ушёл прежде, чем натворил дел.

— Пугаешь, да?

— Нет. Пытаюсь внести ясность.

— Пока есть выбор? Но я не передумаю. И ничего нового ты не сообщил. А ты просто устал или…

— Или, — спокойно ответил он. — Я потерял кое-кого… и часть себя. В играх с вирами такое случается.

— Вот и правильно я не лезу во всякие дружбы. Потом не придётся терять.

Зеленовато-синие глаза взволнованно искали в его лице чего-то большего, разгадки туманной фразы, и он видел: это волнение озадачивает её и смущает.

— Сам же сказал, никто не любит равновесников. Ну и я их тоже. Взаимно.

— Ты не равновесник ещё.

— Но буду. А зачем мне надо, чтобы друг меня бросил или мне пришлось его арестовывать?

— Ты не сохранишь сердце холодным, Джис. Нет симпатий — появится другое. Хуже любых потерь.

Она сощурилась. Наконец-то Рейн добился гнева — он вспыхнул с неистовой силой, ярко и ощутимо.

— Хуже не для меня! Что ты знаешь о потерях?

— Более чем достаточно. Не обманывай себя, Джис. Тебя держит страх. Недопустимо для равновесника. Одно дело — не доверять слепо, выучиться оценивать, быть осторожной. И совсем не то — отшатываться от всех без разбора. И во всех в итоге подозревать возможных врагов. Как же ты отличишь настоящих?

— Спасибо, я справлюсь. Буду смотреть повнимательнее.

Во всяком случае, на него она глядела с вызовом и без страха.

— Я как раз и оцениваю. Пока я никому особенно не нужна. Это они меня боятся.

— Немудрено, если учесть твою манеру беседовать, — усмехнулся он. — Тебе это нравится?

— А должно? Но знаешь, я не рыдаю из-за них ночами. Есть проблемы поважнее.

— Да, действительно. — Он помолчал. — Пси-сканирование проводят при вступлении в СБР. А вместе с ним — множество психологических тестов. Чтобы случайно не запустить в ряды маленького вира.

Никакой тревоги он в ней не видел и не ощущал, но с её специями это ровно ничего не значило.

— Того, кто идёт за силой и властью, не имея и не желая привязанностей, зато предвкушая убийство.

— И они вычислят? А если… — она бросила камешек на кровать. — Очень интересно. И что?

— Если судить по самообладанию, ты просто создана для СБР.

— А по остальному? — обиженным детским тоном протянула она. Ну, Рейн тоже умел играть в прятки.

— Сенс-схема твоя агенту подходит, бесспорно. И настойчивость также. Расследуя, нельзя сдаваться.

Они незаметно следили друг за другом, словно воины перед боем: он — с интересом, она — выжидая.

— Джис, ты давно поняла, что становишься виром?

Её лицо ничего не выражало. И дальше, вглубь, ничего: ни чувств, ни эмоций, один ледяной туман.

— А ты? Ладно. Неважно. Не будет сенс-специй, не будет СБР. И зачем же я зубрю и сдаю зачёты?

— Затем, что вывод Лекса не сомнителен, а просто высосан из пальца. Подогнан под желаемый результат. Особые сенс-схемы — да. Часть специй можно использовать как оружие — верно. Но приплести сюда абсолютное зло, Тьму старых сказок — это я принимать отказываюсь. Теория виров покорила умы, поскольку после Люта наш девиз — Осторожность. А тут берутся самые древние страхи и описываются языком формул. Так убедительно! Виры опасны — и вот вам логичное, понятное каждому обоснование, что сенсами им быть не следует. Чудесно. Но если они зло — кто станет с ними сражаться? Профессора?

— Ты тоже профессор.

— Я исключение из правила. И меня никогда не осмеливались назвать виром по одной причине — я прямой потомок Кинджейл Келлер, а при всей нашей демократии такое происхождение кое-что значит.

— Пламенная Кин — твоя пра-пра-какая-то бабушка? Вот почему ты так увлёкся историей Люта!

— Отчасти, но в основном из-за его дневника и трёх загадок: его болезнь, исчезновение и, разумеется, знаменитое Пророчество. О нём поговорим потом, сейчас речь о тебе. Звать ли словом «вир» тип сенс-схемы или набор устремлений, тебе оно годится. Но я не верю в реальность «зла» вроде болота: едва шагнул — и увяз безвозвратно. Желания меняются. Цели — тем более. Ты хочешь, чтобы тебя боялись?

— Нет.

Их взгляды встретились.

— Только некоторые. А разве можно обмануть СБР? И… зачем тебе?

— Можно обмануть тесты. И работать в полную силу, не продаваться, не принуждать, не подставлять невиновных. Тогда по сути ты не обманешь… во всяком случае, не предашь. Я вёл тёмные игры иногда, но не предавал ни разу. И наша игра не станет исключением. Если я прав насчёт тебя, СБР не пожалеет.

— А если нет?

— Тренировка специй для боя — занятие опасное. — Он пристально глядел в глаза, ставшие совершенно зелёными. — Ошибка может дорого обойтись. В таком случае, конечно, им будет о чём сожалеть.

— Ясно, — невозмутимо кивнула она, и Рейн не сомневался: ей в самом деле ясно. — Ну и зачем же?

— Чтобы побеждать, надо понимать врага. А наши мирные и кристально чистые обитатели кабинетов способны лишь фиксировать рост преступности и произносить речи на похоронах коллег, поизучавших виров на практике. Агентов, как я, почти нет, спасибо тестам. Полагаю, наркомафия тоже от них в восторге.

Он невесело усмехнулся.

— И потом, видишь ли, я твой друг. Может, хоть теперь ты поверишь?

Глава 10. Принцесса и Чар

Теперь, когда Хет спас меня от единственной лесной неприятности — охоты, я бы остался тут хоть до зимы, но нашей леди в лесу было явно не место, и я предложил отправляться в путь. Хотя она на лес ни разу не пожаловалась. И вообще ни на что. И подобие сандалий, сшитое из остатков сапог, приняла без тени недоумения или протеста. Я даже удивился — поскольку сделать обувь удобной я теперь вроде научился, но вот красивой… наверное, любой сапожник заболел бы со смеху, доведись ему взглянуть на моё творение!

Необычный характер для девушки. А я, потеряв память, мог бы жить так спокойно? Не скулить и не лить слёзы — да. Но радоваться мелочам вроде алых кувшинок в заводи, земляничной поляны или пения цикад на закате… Нет, мне было бы не до цикад и кувшинок! Всем, кого я знал, наверняка тоже. А она, нежная и прекрасная, как пламя в звёздной ночи, была сильной, как герои легенд… ну, ещё Вил иногда.

Я хотел зайти в Эверн — попрощаться, а заодно узнать, не ходят ли слухи о пропавшей девушке лет шестнадцати. И ей, думал, будет приятно отдохнуть от леса в доме с ванной и настоящей постелью — но она почему-то отказалась. А Вил улыбнулся очень странно… словно её отказ его нисколечко не удивил. В конце концов я тоже в Эверн не пошёл. С этими двумя и я начинаю вести себя необъяснимо.

Просьбу Вила я выполнил: после нашей ночной беседы рассказал ей, что недобрые и глупые люди считают менестрелей куда ниже себя, и потому презирают их и обижают — и совершенно незаслуженно, я-то знаю, я уже год с ним рядом, и он мой лучший друг. И он сам просил про менестрелей ей сказать, чтобы не поставить её в неловкое положение. Хотя я, честно говоря, не могу постичь: какая неловкость в том, что с хорошим человеком будут обращаться с теплотой и уважением, чего он и заслуживает?

Я наблюдал за ней с тревогой, но она не выглядела ни сердитой, ни удивлённой. Кивнула и сказала:

— Действительно, о чём речь, если он твой друг, — и засмеялась, лаская Хета. А Вил мне не верил! И с чего у него сделался такой отчаянный вид, не понимаю. Будто я змею-багрянку на колени ей положил.

Но теперь-то он не сумеет притворяться слугой и отмалчиваться! Во всяком случае, от посуды и разделывания будущей еды я сразу его отогнал, только готовку ему оставил: готовит он куда вкуснее…

Он, конечно, сдался не сразу. Гневно сверкал глазами, потом схватил Лили и сел ко мне спиной. Ну, меня этим не удивить, упрямым он был всегда. Упрямый и гордый. Настоящий Чар-Вэй! Я решил не обращать внимания: пусть позлится, если ему хочется. Но Альвин ждать не стала — пошла и села возле него, и вскоре оба уже смеялись. Ей захотелось поиграть, и он дал ей минелу и нажимал её пальцами на струны, и никакой брезгливости на её лице в помине не было, всё он выдумал. Они вообще чуть не в обнимку сидели — и что-то я не заметил, чтобы она возражала!

А потом — ещё не успели выйти из леса — начались их споры о Чар. Я стирал у озера одежду и вдруг услышал негодующие голоса, а когда вернулся, оба молчали, но смотрели друг на друга неприязненно.

— Ты обещал меня защищать, — резко сказала она. — Да?

Я удивлённо кивнул.

— Вот! — она стремительно обернулась к Вилу, подол платья взметнулся… ноги у неё стройные, уже коричневые от загара, такие красивые… — Всё тебе ясно? И хватит. Ты меня не заставишь.

— Я тебя и не заставлял, — процедил он. И посмотрел на меня непривычно беспомощным взглядом.

— Я вашей беседы не слышал, — напомнил я, начиная волноваться.

Она коротко рассмеялась.

— Немного потерял.

— Это не называется «беседа», — пробормотал Вил. — Это бир на солнышке…

— Ты о себе, дорогой? — пропела она медовым голосом. — А что такое бир, милорд? Если оно упрямое до идиотизма и всегда рвётся распоряжаться чужими судьбами, то вам вполне подходит, милорд.

— Я не лорд, вы с кем-то спутали, моя леди. А биры, они от жары бесятся, моя леди. И грызут всё, что движется. Без разбору. Даже если оно невкусное и жжётся, и зубки об него ломаются!

Я никогда не видел, чтобы Вил говорил так зло и язвительно… и выглядел столь растерянным.

— Ясно, — она невозмутимо кивнула. — Если ты всё так чудесно понимаешь, что ж зубки не бережёшь?

Вил закусил губу и глянул на меня так, словно я жестоко оскорбил его.

— Защити её! — он будто выплёвывал в меня слова. — От моей попытки ей помочь. Вылечить! Сорвать в трясины её проклятущую сеть, которая висит на ней, как цепи!

— Ты же не можешь… — начал я, недоумевая, но он яростно оборвал меня:

— Вот именно, я — не могу! А настоящие Вэй — могут! Но она… — он махнул рукой: — В трясины. Как хотите. Вы из высоких домов, а я бродяга из канавы, вам виднее! — и ушёл в лес, не оглядываясь.

— Лучше не надо, — заметила Альвин.

— Что не надо?

— Бежать за ним тебе не надо, — спокойно разъяснила она.

— Я не собирался… — я осёкся: я уже и шёл за ним. Ноги сами меня вели. Она с усмешкой кивнула:

— К нему сейчас подходить опасно. Он же сказал — жжётся.

— Я ничем его не обидел, — пробормотал я, совершенно не понимая, в чём дело и как мне себя вести.

Она смотрела на меня с жалостью, как на трёхлетнего ребёнка, с плачем требующего стальной меч.

— Он из-за меня на тебя злится, Прекрасный Рыцарь. Он хочет, чтоб мы шли к какому-то магистру и снимали с моей памяти какую-то сеть. А я не хочу, вот он и бесится. Ну как же — он решил, а я вдруг спорю! — её усмешка была острой, как нож. — Ты с ним когда-нибудь пробовал поспорить?

— Ну, конечно! Даже часто. И он никогда не приказывал, ничуточки! Просто он много знает.

— А ты, значит, нет? — зелёные глаза пронзали меня насквозь, словно стрелы. — Ты глупее него?

— Нет, но у меня опыта меньше. — Мне было очень неуютно. — Я всего год не дома живу, и то с ним, а он больше двух лет провёл один на дорогах. Как мужчина, а не дитя у ног наставника.

— Ты не похож на дитя. Зачем тебе место у его ног?

— Но я ведь не… — я глотнул. — Почему он на меня сердится? Ты к магистру не хочешь — а я при чём?

— Уж это ты у него спроси. И он же твой друг, в конце концов. Кто его должен понимать, ты или я?

— Я понимаю не всегда, — без всякой охоты признался я. — За год сложно узнать о человеке всё.

— А вот сейчас, — со странной улыбкой протянула она, — тебе хочется заткнуть мне рот?

— Ох, нет! — я растерялся: то ли шутит, то ли вот-вот разгневается? — Если с тобой говорят о важном — это же как подарок. Доверие драгоценно. Кто ж подарками бросается?

— Хорош подарочек, — фыркнула она. — А если говорят о неприятном? Или о том, что ты не рвёшься выкладывать кому попало? У всех бывают тайны. В глубине. Только для себя.

— Ты не «кто попало», Аль. И ведь заранее не угадаешь, неприятно или нет, — пока человек для тебя закрытая книга. Чтобы узнать, надо раскрыть. А как ещё?

— Ещё — попросить кого-то, кто уже прочёл, чтобы он тебе пересказал.

— Выйдет не то же самое. Все читают по-разному.

— Так надо пускать в душу всех подряд? Кто-то от нечего делать листает страницы, а ты открывайся?

— Можно и молчать. Но помнить о цене. Если от всех таиться, потеряешь того, кто мог стать другом.

— Цена, — задумчиво повторила она. — По-твоему, это дорогая цена за то, чтобы быть защищённым?

Она словно вернула меня на пять лет назад. Быть защищённым. Закрытым. И одиноким. Навсегда…

— Зависит от того, умеешь ли видеть, — медленно сказал я. — Но ведь всё будущее не видит никто.

Она кивнула. Глаза-изумруды загадочно блестели из-под длинных тёмных ресниц.

— Он решил, что я не хочу идти к Чар-Вэй из-за тебя. Что ты мне наговорил о них плохого.

Меня будто по лицу ударили с размаху. Я ничего не рассказывал ей о Вэй — именно из-за отличия точки зрения Ордена от принятой за Чертой! И потом, один из них — мой лучший друг…

И он настолько не доверяет мне?!

— Что стряслось? — Аль разглядывала меня, как картину или изваяние. — На солнышке перегрелся?

Я молча смотрел на неё, гадая, о чём она.

— Бледнеешь, — объяснила она. — Очень умно было стирать три часа на жаре. Хет, дай ему шляпу.

Хет возник, как из воздуха: прямо не здоровенная псина, а сказочная лесная тень! Пихнул её в щёку мокрым носом и плюхнулся на живот, уронив мою шляпу в траву.

— А вот он, — сказала Аль, — насчёт Чар-Вэй помалкивает. То ли не знает, то ли не уверен.

— Он же пёс! — не выдержал я. — Ты собак и людей различаешь?! Он вообще разговаривать не умеет!

Ну вот! Ляпнул всё-таки. Теперь и она обидится! Но взгляд у неё был не обиженный, а удивлённый:

— Он, конечно, слов не произносит. Но мысли у него есть, и я их понимаю. А вы с Вилом разве нет?

— Никто не…

Я задохнулся. Мама… вечер, и её голос… Чар-Вейхан.

Не от Вила — от неё я впервые услышал это слово! Но она говорила другое. Не страшные сказки, а красивые, как деревянные кружева, выходящие из-под ножа в её тонких руках. Чар-Вейхан — люди, умевшие видеть больше прочих детей Сумрака, понимать зверей, ощущать необычайную красоту повсюду в мире и показывать её остальным, великие художники, ваятели, ювелиры. И ещё…

Вейхан умели любить, как никто. Им ведом был язык не слов, а сердец, и потому меж ними не было обмана, непонимания, стен из безмолвия и одиночества. Много веков Орден к тому стремится, но стен не разрушить обычным людям — даже Рыцарям Света. Заповеди охраняют нас от лжи, а стены крепнут. Лгать не можем — вместо того молчим. Души-то закрыты, а словом и не хочешь, да обманешь невольно. А Вейхан, если любили, — открывались всецело. Всю душу отдавали любимым, как картину, — вот, взирай на меня, на мою суть, на все краски, все чёрточки до единой! О да, они-то знали, что значит подлинная любовь…

— А дальше?

— Я о чём-то говорил?

— О твоей маме, — озадаченно сказала Аль. — О её сказках про волшебников. Чар-Вейхан.

— Я долго их не помнил.

Но как же я мог позабыть?!

— Может, воспоминания… сгорели с нею? — я опустил глаза. — Мама умерла в пожаре. Мне только исполнилось семь. Наш дом был из дерева весь… она любила вырезать из дерева…

Слёзы падали на руки. Горячие, как капли кипятка. Пусть бы прожгли хоть до кости…

— Я играл на чердаке, и вдруг стало жарко, загудело, и чёрный дым… душил меня… как чудовище с огнём из пасти. Я пробовал от него спрятаться, забился в угол и молчал. Там были картины, в дыму! — вырвалось у меня впервые в жизни — я не рассказывал даже отцу. — Лица превращаются в оскаленные пасти… а я в костре. Руки скованы, и лица… знакомые. Будто все, кого я любил, обернулись врагами.

Она обняла меня, погладила волосы — нежно, так нежно…

— П-потом, — слова и слёзы резали горло, как камешки с острыми гранями, — я увидел… что-то очень страшное. И закричал. И всё. Тьма. После был отец, Замок, ласковые голоса… а мамы больше не было.

Хет лизал мне руки и шею. Она была права, а я ошибался: конечно, он понимает…

— Она тебя вытащила? А сама…

— Не знаю. Отец не сказал… а спрашивать я не мог.

Я никогда не рыдал так, если кто-то был рядом. Никогда. Даже когда узнал о маме.

— Ты не виноват. Ты же был маленький. — Аль помолчала. — Я бы за своим сыном полезла в огонь.

Я было подумал — опять Хет. Но тут же понял: это она целует меня в щёку.

Он склонил голову и плакал. Она отвела волосы с его лица и поцеловала.

Почему мне вообще должно быть до этого дело?! Я тут и вовсе ни при чём. Они оба такие красивые. Взрослые. Золотые волосы и запах трав… наверно, ей приятно его целовать…

Я от них убежал, задыхаясь от злости на себя: я разговаривал с нею безобразно… Разговаривал? Да я просто на неё рычал! Будь она парнем, после этакого «разговора» мы дрались бы, как биры по весне…

Что она сделала, чтобы довести его до слёз?!

Она упёрлась, как баран. Без единой разумной причины — ей, видите ли, «не нравится слово Чар». А я стал ей дерзить. Дурак, дурак, безнадёжный идиот…

Я хотел уйти незаметно, но она посмотрела прямо мне в лицо. Разве мужчины рыдают от поцелуев прекрасных сьерин?

Прятаться было поздно. А тут я совершенно не к месту, и что делать дальше?

Энт яростно провёл рукавом по глазам и вскочил — спиной ко мне. Ясно, он же ненавидит, если его ловят на «нерыцарских слабостях» вроде умения плакать! Ну, всё. Он мне этого не простит.

Она поймала меня за руку и усадила рядом с собой. Энт стремительно ушёл, с треском ломая ветки, которым не повезло оказаться на его пути.

— Он маму вспомнил, — тихо промолвила она, глядя ему вслед. — Пожар.

Что же Энт рассказал ей? Ведь и мне он рассказывал… и не плакал!

— Уверяю тебя, я его не обижала, — сообщила она, прищуриваясь.

— Будто бы я спорю, — пробормотал я, отчего-то снова начиная злиться.

— Ты смотрел на нас так, словно я его била. Так вот, я не била. Но я, видишь ли, не могу запретить человеку вспоминать, что его мать погибла, вытаскивая его из горящего дома.

Степь… он скрывал, но я же видел, как ему плохо от жары, а во сне он стонал и шептал об огне…

— Ты не знал?

А я ещё недавно смеялся над ним, что он, как летучая мышь, боится солнца!

— Я не вытягивала это из него пытками. — Её голос стал прохладным. — Понимаешь, тебе он вряд ли мог рассказать. У тебя же такой вид, будто все тебя то смешат, то раздражают. Я думаю, он ни разу при тебе не решился заплакать. Наверно, считает, что ты сейчас посмеиваешься над ним эдак презрительно.

— Спасибо.

Она вопросительно вздёрнула удивительно красивые тёмные брови.

— Да я вот думал — если мне кто даст по морде, надо бы спасибо сказать.

— А я это сделала, по-твоему? — она с усмешкой провела пальчиком по моей щеке. — Вил, любовь моя, тебе никогда не говорили, что ты чересчур много значения придаёшь пустякам?

Её зелёные насмешливые глаза выводили меня из себя, как ничто другое в мире Сумрака.

— А тебе никогда не говорили, что ты видишь куда меньше, чем тебе кажется?

Трясины, я опять несу то, о чём буду здорово жалеть!

— Аль, я-то ведь знаю, кто я такой, верно?

— М-да? — промурлыкала она. — Ты полагаешь? Я бы на твоём месте поостереглась утверждать.

— И я знаю, что такое Чар! — взорвался я. — И про сеть кое-что знаю тоже!

— Ну и поцелуй себя в задницу! — изумрудные глаза гневно сверкали. — А я знать не желаю! Дошло? И если ты не заткнёшься и не отцепишься от меня со своей Чар, я скажу ему, что ты заставляешь меня силой, и уйду. И будешь объяснять ему, что ты там знаешь! Я не твоя кукла, тебе ясно?!

— Я не заставляю, я просто хочу помочь! Ты не моя кукла, а того, чья сеть, неужели не понимаешь?! Ты в его власти! Всё время. Каждый миг. Он может захотеть причинить тебе боль, убить… и что тогда?

— Тогда, — усмехнулась она, — избавишься от меня, наконец. Тебе же того и надо, разве нет?

Ох, как вовремя Энт вернулся! Не то и я начал бы рыдать от отчаяния… или кричать: «Нет, нет, нет! Мне надо, чтобы ты никогда не уходила!»

— Я тут подумал, — Энт оглядел нас и сдержанно вздохнул: похоже, зрелище его не порадовало, — эта сеть Чар, из-за которой Аль спала, она и теперь есть? Она же и мешает ей вспомнить, верно?

Я кивнул, не очень понимая, к чему он ведёт.

— Аль проснулась, едва мы решили обратиться за помощью к Вэй.

— Ты хочешь сказать… он нас слышал?!

Энт смотрел мне в глаза.

— Если он слышит сейчас — так вот: лучше ему к нам не приближаться. Не ты и не Аль, а он об этом здорово пожалеет. Мне плевать на законы Звезды, Вил. Я им подчиняться не обязан. Ты мой брат, и никакой магистр не посмеет пальцем тебя тронуть! Ты под защитой Ордена.

— Почему? — выдавил я, склоняя лицо: оно пылало, а я ничего, ничего не мог сделать…

— Ты спас мне жизнь, и мой дом теперь и твой тоже. Орден знает цену жизни своих братьев!

— Я не смогу жить в Замке, — прошептал я. — Без Лили… и не касаться Кружев… нет.

— И не придётся. Я буду с тобой, где пожелаешь. Всегда.

— Если он подслушивал, — с трудом выговорил я, — он знает… о тебе и Великой Тайне.

Альвин так и ела нас своими изумрудными глазами. Энт незнакомо, жёстко усмехнулся:

— И Ардену она не с пелёнок была известна. Всё придёт в свой срок… если я вообще чего-то стою.

— Погодите. — Аль переводила пристальный взгляд с него на меня. — Всё очень мило, но я не поняла: вам что, опасно к этим магистрам соваться? Может, вы мне объясните всё-таки?

Я промедлил всего секунду… и её хватило: Энт уже говорил. Мерцание!

— Мне — нет. Я ведь Рыцарь, а Звезда не в силах причинить вред Ордену Света. Они Ордена боятся.

— А ему почему?

Ради Мерцания, Энт, молчи!

— Ну, видишь ли… — он озабоченно сдвинул брови. — Ты ведь наш друг, Аль? Не станешь болтать?

— Нет, я пойду и всем буду кричать о твоих секретах.

— Это не мой секрет, — огорчённо поправил он. Я чуть не застонал. — Не обижайся. Ну… он Чар-Вэй.

Она смотрела на меня… совсем как прежде. Не со страхом, не с отвращением. Или это я не вижу?

— Только открытый. Не из Звезды. — Энт вздохнул. — Вот. Понимаешь теперь?

Аль наморщила лоб, слегка склонив голову, и обернула кончик косы вокруг тонкого запястья.

— Не очень. Звезда — это… сообщество Чар-Вэй, да?

— Вообще-то правильно называть — Единство Звезды, — поправил я. — А Звезда — пять самых знающих и сильных Вэй в Тефриане. Они в Единстве Звезды вроде правителей.

— Но обычно, когда имеют в виду всех Чар-Вэй, тоже говорят «Звезда», — вставил Энт. — Так короче.

— Ладно, а что значит «открытый»?

— У всех людей есть тень Чар, душа, искра Мерцания Изначального. А у некоторых открывается дар — вроде второго слуха. Приходят странные сны, начинаешь лучше видеть, слышать, различать запахи. И появляются всякие желания… необычные. Беспокойные. Срывают с места и гонят… Понимаешь?

Она кивнула, задумчиво глядя на свою косу. А потом — на меня. Тысячу лет. Её глаза. Мерцание!..

— А я не знал, — тихо заметил Энт. — Так это всегда означает дар? Вил, но тогда… все менестрели?

— Ты скажешь! Тогда магистры бы только с дорог учеников и брали… Ну вот, идёшь к магистру, а он дар пробуждает и приводит к исходу — уменью жить в Сумраке, слушая мелодии Кружев. Но иногда пробуждаются и без магистров. Если происходит что-то… особенное. И получается открытый дар.

— А исход? Он тоже может быть без магистров?

Трясины, Аль, ты знаешь, что спросить! А, да любой, кто не совсем дурак, догадается в два счёта…

— Считается, что нет, — я и без Чар ощущал, как насторожился мой друг. — Всякое бывает.

— Хм, да. — Она понимающе усмехнулась. — Всякое бывает, Вил. Ну и почему магистры тебе опасны?

— Это я им опасен. Вэй, поющие в Кружевах, касаются Поля… неужто ты и насчёт Поля не помнишь?

Она нахмурилась. Энт (нет, а кто втянул меня в этот разговор?!) посмотрел на меня с упрёком.

— Давно, двадцать три века назад, была война. Тефриан был маленькой страной, но богатой, и три соседние страны решили её захватить. В их войске были Вэй, а в Тефриане людей с даром боялись и убивали, и вражеским Вэй никто не мог дать отпор. И король Тефриана объявил, что владеющие даром под его защитой, призвал их во дворец, назначил военачальниками и дал им власть, почти равную его власти. Вэй были последней надеждой победить. Но мы всё равно проиграли бы, если бы не чудо… Озарение.

Я сделал паузу, но Энт не вмешался, и я продолжал:

— Тефриан победил и с одной из тех стран объединился. А потом Вэй по прозвищу Певец придумал, как сплести из Кружев Поле — вроде купола над Тефрианом, чтоб чужие Вэй нам не навредили. И вообще никто снаружи к нам не мог сунуться. А ещё с помощью Поля магистры делают погоду. Прежде летом случались страшные засухи, а тёплыми зимами — такие дожди, что реки выходили из берегов и смывали поля с посевами и даже дома. А холодными зимами вообще всё живое вымерзало. Теперь всего этого не бывает. Певец стал Верховным магистром Созвездия… сейчас всего одна Звезда, а вначале было несколько.

Я перевёл дыхание.

— Вэй много лет учатся петь в Кружевах, не нарушая мелодию Поля. А человек с открытым даром запросто её нарушит. Он не запоёт, а будто бы закричит во весь голос, понимаешь? Может и Поле разорвать, и задеть других, кто в Поле: уничтожить их слух Чар или даже убить. Звезда не разрешает открытым разгуливать на свободе.

Энт болезненно поморщился.

— И если меня заметят, то заберут в Огненную Башню… навсегда.

— А ты, — нежным негромким голосом спросила она, — можешь нарушить мелодию Поля, Вил?

— Нет, — мрачно сказал Энт. — Он ведь не станет петь в Поле. Но Звезда в это никогда не поверит.

Глава 11. Белое и чёрное

Сосчитав свои монетки, Джер решил: раз «не-Рыцарь» за всё, что ему дают, должен платить, а денег у него немного, то лучше их поберечь. На первый взгляд, прокормиться и без денег было легко: еда в изобилии произрастала, бегала и щебетала вокруг — только лови и собирай. Ловить — это бы запросто, в меткости мало кто в Замке мог с ним сравниться; но дальше-то пойманное надо приготовить… в общем, пришлось обходиться собиранием. Дикие груши, грибы и ягоды не слишком насыщали (собственно, лишь разжигали аппетит), но стоило представить, как он копается руками в окровавленных кусках «обеда», и его начинало мутить при мысли о засовывании в рот чего угодно красного — даже земляники.

Ночевать под открытым небом он тоже попробовал. И всё было здорово — трава с пахучими цветами, звёзды и соловьи, и он уже думал, какой был глупый, связавшись с тем толстым трактирщиком, когда и на воздухе можно прекрасно провести ночь — ещё и получше, чем в душной комнате, где только жутких снов и дождёшься! А потом налетели кусачие мошки, и трава оказалась не такой уж мягкой, а едва он всё-таки ухитрился задремать, пошёл дождик… Сдаваться Джер не любил, но и мучиться понапрасну казалось нелепым занятием, и когда на закате трактир попадался, он ночевал там (видя, что ужина он не просит, трактирщики молчаливо относили его к «бродягам», особого почёта не стоящим, и отводили ему самую неказистую из пустующих комнат). А если трактира не встречалось, поплотнее укутывался в плащ и покорно терпел жёсткую землю, мошкару и непременный утренний дождь. А куда денешься — судьба. Рыцарю на Пути привередничать не полагается.

Но избегать людей вроде не полагалось тоже. Что ж это за Путь, если вместо знакомства с миром за Чертой ты от него прячешься! Рыцарь на Пути должен полюбить Тефриан, даже Нелия знает. Значит, полюбить людей. Не очень-то у меня получается их любить, грустно думал Джерин, поворачивая над огнём прутик с грибами. Нелию — да, и тот Вэй в трактире мне понравился, но они ведь мне помогали. Вот и дома я так: не могу видеть людей отдельно от того, хорошо или плохо они ко мне относятся. Они на меня поглядывают недобро — ну и я их особенно милыми не считаю. Кроме… только одного.

Он без удовольствия сжевал надоевшие грибы и вновь отправился в путь, а когда дошёл до путевого столба со стрелкой «деревня Тальмир», решительно свернул туда. Ну ясно, судьба: название, конечно, сложилось из слов т’айль миир, «золотой пруд» на хиан-эле. И Золотой Сокол в его мыслях. Не друг. Даже на танец Джер всегда звал его сам, а он — ни разу… потому что тот единственный случай просьбой не был. Воспоминание отдавало горечью: тогда ему попросту не оставили выбора. И кончилось всё — хуже некуда. А чего ещё ждать от танца, если начался он с обиды и непонимания?

Нет, началось куда раньше. Давным-давно, с детства, с первой встречи. Недоумевал, и восхищался, и мечтал стать достойным его, стать другом. А имя здорово ему подходит: и вправду, Сокол, обитатель небес. Выше всех… куда выше его, Джера. И Джер пытался подняться тоже, знать и уметь всё, что и он, ведь настоящая дружба — это если вы на равных. Уж выбрал в друзья лучшего — выходит, надо делаться лучшим и тебе самому. Сравняться во всём, заслужить уважение, и вот тогда, тогда…

Но никакого «тогда» у него не вышло. Восемь лет усилий пошли в трясины из-за нескольких злых слов и его, Джера, глупой гордости, не позволившей ни подойти и возразить, едва те слова услышал, ни вовремя отступить. А после был танец — враждебный, танец-вызов, и поражение, и его Образец Рыцаря смотрел, как на найденного в супе таракана, превращая в пыль остатки мечты о дружбе. Лучше об этом не думать. Не вспоминать. Замков в Тефриане много. И вполне он проживёт и без Энтиса Крис-Талена.

Деревня была совсем близко, судя по долетающим звукам: стук молота в кузнице, ритмичный плеск мельничного колеса, мычание коров и дудочка пастуха за пригорком. И звонкие голоски детей. Тут же Джер их и увидел: девочка лет девяти сидела в траве, а её ровесник увлечённо карабкался по ветвям огромного дуба. И забрался довольно высоко: светлая голова мелькала в листьях у самой вершины.

— Гляди, как я умею! — крикнул мальчик, девчушка восхищённо засмеялась, Джер невольно шагнул вперёд… и прыгнул под испуганный визг и треск ломающихся веток, уже понимая: слишком далеко, он не успеет. Крис успел бы. Маленькое тельце скорчилось на земле. Девочка зажала ладошками рот.

— Не бойся, — торопливо проговорил Джер, вставая с ребёнком на руках, — он жив. Ногу сломал, и всё. Не бойся, ладно? Он не умрёт. Тебя как зовут? Тина? Вот и хорошо. Тина, у вас в деревне есть вейлин?

Вейлин — маленький старичок с седым взъерошенным хохолком, похожий на зарянку, — встретил их у калитки, погладил девочку по волосам и ласково велел не плакать и за друга не волноваться, к вечеру будет как новенький. А Джер, войдя в дверь бревенчатого дома, попал в просторную светлую комнату, где стояла огромная скамья янтарной сосны и кресло рядом с ней, а остальную часть комнаты занимала низкая ванна, до краёв заполненная водой. Он думал, вейлин сразу его выставит, но тот пробормотал: «Сначала вымыть», и дальше вёл себя так, словно Джер и прежде не раз ему помогал: вдвоём мальчика раздели, опустили в ванну — вода почему-то оказалась горячей, — и уложили на скамью. Вейлин сел в кресло. Джер, повинуясь его кивку и впервые радуясь, что вслед за Крисом кучу времени угрохал на врачевание, осторожно соединил концы сломанной кости. Ребёнок (из-за Чар, наверно) не просыпался.

— Сядь и держи, — сонным голосом сказал вейлин и закрыл глаза. Растерявшийся Джер уселся на пол возле скамьи и обхватил ладонями ногу мальчика в месте перелома, надеясь, что понял правильно, и с сомнением гадая: таинственное лечение Чар уже идёт, или старенький Вэй попросту уснул в кресле?

— Свет жизни, — вдруг произнёс старик, не открывая глаз, — как солнце. Твой — ярче. Не думай. Держи.

От неожиданности юноша вздрогнул, и спящий мальчик тоненько застонал. Вейлин нахмурился.

— Не дёргайся. Твоя воля, движения, всё лишнее. Не мелодия Кружева, а свет нитей… в покое. Ясно?

Ясно было лишь одно: надо не шевелиться и вообще привлекать к своей персоне как можно меньше вейлинского внимания. Что же он толковал о нитях и кружевах? Нет, не теперь! (Ему показалось — сами эти мысли создают вокруг него волнение, вроде лёгкого ветерка, которое вейлин видит и недоволен). А ещё лучше — и вообще никогда не думать об этом… о Кружевах, что светятся… текут, в нём и повсюду…

— Хорошо, хорошо, — где-то невдалеке бормотал — или напевал тихонько? — низкий глуховатый голос. Дружелюбный и… молодой? Джер поморгал. Вместо полуденного солнца комнату заполняла бархатная синева сумерек, и в ней яркими, как два драгоценных камня, были глаза вейлина — неожиданно юные на морщинистом старом лице. Он украдкой тронул языком сухие губы. Рыцарей Вэй не видят… ведь так?

— Лечение долго продлится? — только чтобы не молчать, промямлил он, задыхаясь от смущения.

— О, он здоров. Просто спит. Я могу позвать тебе магистра с созвучным узором Кружев. Хочешь?

Джер тщательно поправил растрепавшиеся волосы, думая, как ужасно выдать себя сейчас, предстать в глазах Вэй тем, каков он внутри, — теряющим всякую связь с реальностью, безмерно поражённым.

— Благодарю, нет, — про себя он поморщился: слишком быстро для того, кто притворяется абсолютно спокойным. Да ещё перед вейлином! С тем же успехом сразу мог сказать «Ой, пожалуйста, не надо!».

— Нет? Ну, ладно. Здесь надо слушать себя, своё сердце.

Вэй глядел внимательно, но дружелюбно.

— Не бойся сомнений. Будь всё ясно, ты не остался бы непробуждённым. У тебя есть время решить. Тот, кто ушёл столь вовремя, не ошибётся и в Странствии. Ты много отдал; тебе нужно поесть и отдохнуть.

Чувство оторванности от мира не оставляло его. Он послушно ел что-то горячее из глиняной миски, расписанной листьями ивы, не ощущая вкуса; рассказывал проснувшемуся и совершенно здоровому мальчугану, как отличить ненадёжную ветку; назвал своё имя — Джер — его родителям, очень юным и взволнованным, которые бурно благодарили и зазывали в гости — и для Рыцаря, играющего в простого странника, было куда естественнее принять приглашение, чем остаться на ночь в доме вейлина. Но он остался. Нереальность кружила голову, как крепкое вино, и даже страх (а он боялся, о да, и чем дальше, тем сильнее) подбавлял этому вину особого аромата. «Странствие»…

Он ожидал новых странных слов, расспросов, от которых придётся как-то увиливать, балансируя на краю нарушения Заповеди, и сверкающих взглядов, чересчур молодых и оттого тоже пугающих, — хоть чего-то, что оправдало бы репутацию Вэй в Ордене. Начни старичок-вейлин говорить повелительно, угрожать и даже причинять боль — разве не именно так они обращаются с людьми?! — он очнулся бы от сновидения, он вновь стал бы собою… ну, во всяком случае, тем, кого успешно изображал дома: Джер Ситтин, неизменно уверенный в себе, взирающий на всех чуточку свысока или с ироничной усмешкой. Тот, кем он никогда не был… и кого Крис не захотел видеть другом… маска, с облегчением сброшенная на Пути. Но, выходит, и под нею не он, а маска? Кому предназначались речи о магистре и Странствии?

А вейлин обманул все его ожидания: не сделал абсолютно ничего «чар-вэйского», что позволило бы вернуться в знакомый мир, где всё давно расставлено по местам, и самому занять своё место, влезть в белый плащ, успокоиться… или отчаяться в глубине души и навсегда надеть маску, но это обдумывать не хотелось. Вейлин вообще говорить не стал. Указал на тонкий матрас у стены (Джер его и не заметил бы: из-за покрывала цвета досок он полностью сливался с полом) и ушёл, а утром юноша обнаружил возле «ложа» поднос с молоком и миской густого супа, полотенце и мыло, а ещё маленькую сумку с хлебом и солидным куском сыра. Сумка и убедила его, порядком озадаченного, что прощаться хозяин не намерен. Так и вышло: он воспользовался ванной (вода была чистой и снова горячей, чему он уже не удивлялся) и поел, но старик не появился, не было его и в саду. Ничего не оставалось, как просто уйти.

Алый край солнца едва наметился над золотистой линией полей, и это было прекрасно: столь раннее утро позволяло покинуть деревню, никого не встретив. Сейчас ему не хотелось видеть людей, особенно ту юную пару, родителей мальчика… и лишь спустя несколько часов понял, почему: они тоже спросили бы про магистра. Он мог обманывать себя в доме Чар-Вэй, делая вид, что слово «Странствие» для него загадка, — но, конечно, он знал. Вряд ли найдётся хоть один человек его лет в Тефриане, кто не знал бы. Джерин сел на каменную скамью у дороги и рассмеялся, хотя смех был нерадостным, и может, вернее было бы плакать: в том трактире его приняли за избалованного бездельника, попусту тратящего время и содержимое семейного кошелька на шатание по дорогам и игрушки вроде меча; а тут ещё не легче: за будущего ученика Вэй. Да, скучным его Путь не назовёшь! Стоило снять белый плащ — и каких только причудливых личин ни надевали на него взоры людей, кроме одной: его собственной. Рыцаря не угадал в нём никто — даже сверхпроницательный вейлин. Хотя… отчего-то он ведь не захотел попрощаться?..

Невзирая на экономию, деньги Нелии всё-таки закончились. Как назло, уютные рощицы, где он мог более-менее сносно провести ночь, устроив под каким-нибудь раскидистым деревом постель из плаща, травы и мягкого мха, закончились тоже: справа и слева от тракта убегали к горизонту сплошные поля, щетинившиеся острыми, как иглы, усиками, и выспаться среди них удалось бы разве что дикобразу. Был, разумеется, простой (если не единственный для Рыцаря в здравом рассудке) выход: бросить игры, надеть белый плащ и располагаться на ночлег в любом доме или гостинице, на выбор. Джерин с кривой усмешкой припомнил себя, выкладывающего свои соображения о чести Ордена разъярённому Керу, скатал плащ в тугой комок и убрал в сумку. Пусть он спятил, но — нет. Не сейчас. Ещё слишком рано…

Если бы и здесь заправлял кто-то вроде того толстого трактирщика, он всё же отступил бы, наверно. Он подходил к зданию из кирпичей пяти цветов, с увитыми вьюнком окнами и вывеской «Корона», без всякой уверенности — если честно, волновался больше, чем перед Посвящением, даже во рту было сухо, хотя недавно напился у колодца. Но он твёрдо приказал себе делать, что задумал, и не сходить с ума окончательно: он же Рыцарь. Стоит сказать, и никаких проблем… В «Короне» было не протолкнуться, и это придало ему решимости: всё, как он рассчитывал. А потом, за стойкой хозяйничала хоть тоже не худышка, но — женщина, средних лет и с виду очень приятная. Ну, уж с ней-то непременно получится!

Как ни уговаривал он себя, голос звучал робко; однако просителю, видно, робким быть и подобало: хозяйка, во всяком случае, слушала его благосклонно. Он назвал себя — Джер из Джалайна (заповедь не пострадала, хотя то был трудный момент: вдруг бы ей захотелось узнать точнее), — и у него не осталось денег, но он вот тут заметил: в конюшне не меньше «гостей», чем в доме, а он с детства ухаживает за лошадьми, и если сьерина согласится… Сьерина осведомилась, станет ли он спать в конюшне (явно подразумевая, что иных вариантов не существует), и велела быстренько поесть на кухне и приниматься за работу, а если та будет сделана хорошо, утром его ещё и угостят завтраком.

Чистя очередного коня, он весело напевал и удивлялся: чему он, собственно, радуется? Конюх был рад замене — это понятно: оказалось, он конюхом вовсе не был, а делал по хозяйству что придётся, но предпочитал возню с плитой, а не с лошадьми. А он? Он никогда не испытывал особой любви к труду, после которого час отмокаешь в ванне, с отвращением сбросив одежду. Заботиться о собственном коне — ладно, раз нельзя иначе; но Гром куда больше нравился ему под седлом, чем в конюшне, пропахшей навозом. А тут он именно в ней (и ночевать намерен в ней же), чистит десятую лошадь, в грязи с ног до головы, спина и руки ноют от усталости, а ещё тот самый навоз предстоит убирать, — и поёт от радости!

Он умылся из ведёрка у двери и подумал: для полного счастья не хватает лишь встретить Криса, всё объяснить и помириться, и может, они всё-таки станут… Он оперся о вилы и тяжело вздохнул. Никем они не станут, если Крис увидит его здесь — по уши в странном притворстве, почти-обмане… для Криса, безупречного Рыцаря, никакого «почти» не будет. Он на волосок не подойдёт к нарушению заповеди и, конечно, не простит этого Джеру. И оправданий слушать не захочет. Разве тогда он о чём-то спросил?

— Бродяга! — влез в его раздумья громкий голос. Он глянул искоса: четверо ребят чуть постарше его, по виду крестьяне, стояли в дверях и с ухмылками его рассматривали. Джер взял вилы, пошёл вглубь конюшни и занялся делом, позабыв о мече, лежащем на полке для упряжи. Как оказалось — напрасно.

— Да он высокий сьер. Глянь, в какой одёжке в навозе копается. Тут шёлк, там кожа. И пояс вон для меча. Навозу-то сколько чести! Эй, сьер, а пояс на что, коль меча нету? Парни, да он глухой, бедняга.

— Не, ему не до тебя. Навоз сгребать разве просто? Тут не подумавши нельзя. Верно, сьер? Ты давай не отвлекайся. Молодец. А то прогонят без ужина… Смотрите, кто-то меч оставил! Сьер, это не твой?

— Да, — бросил Джер, которого эти высоты остроумия успели несколько утомить, — положи.

И тотчас понял: ошибка. Он не дома, где ответ на подобный «юмор» уже считается опасным знаком — его ответ. Здесь о нём ничего не знают. И высмеивают бродяг… Он оценивал расстояние, в то время как парень с его мечом сделал несколько выпадов в сторону приятелей, всё ближе подходя к Джеру, а оказавшись совсем рядом, рывком подался к нему и взмахнул оружием у самого лица юноши, явно рассчитывая, что тот, перепугавшись, не устоит на ногах, выронит вилы и полетит на пол, прямиком в кучу навоза.

Поскольку соразмерять напор и движения противник, в отличие от Джера, не умел, то смехотворная атака вернула ему меч сразу же: достаточно было вместо ожидаемого падения привстать на колено и не мешать «воину» с размаху натолкнуться лбом на рукоятку вил, и меч тот немедленно выронил. Джеру оставалось только подхватить. Он и теперь не тронул бы их, если бы они не напали. Но они схватились за хлысты и приближались с предвкушающими улыбками, уверенные, что вместе они сильнее. А у него и так из-за Криса на душе было муторно, и перевес был не столь велик, как с сыном трактирщика… и, в конце концов, он дрался не за себя — за обычного странника, каким его посчитали, за всех беззащитных, на кого кидаются скопом… может, за того, раз в жизни увиденного в эллине, менестреля.

Опомнился вовремя: им не очень досталось. Правда, он уходил, а они ещё лежали… хотя на их месте умнее было не торопиться вставать. Он никого серьёзно не ранил. А остальное — по заслугам. В белом плаще он спросил у хозяйки комнату; она смотрела удивлённо, но расспрашивать не стала. И хорошо: он всё равно не собирался объяснять… Дальше, несмотря на жару, без плаща он к людям уже не приближался.

Глава 12. Леди знакомится с Тефрианом

— Я не хочу…

Она поморщилась и остановилась. Энтис опустился на колено и принялся возиться с её сандалией, чувствуя спиной сразу два насмешливых взора: чёрный и изумрудно-зелёный.

— Не хочешь что? — поинтересовался Вил. — Идти? Ну, давай понесём. Это нам запросто.

— Точно, особенно тебе. Да ладно, Рыцарь, оставь. Всё равно ничего не исправишь.

— Ну почему, теперь он натирать не должен бы. — Энтис встал. — Так что ты не хочешь, Аль?

— Снова спать.

Глаза-изумруды жарко сверкнули ему в лицо:

— Тебе тоже непонятно?

Энтис тяжело вздохнул. Уж если Вил, с его талантом объяснять, дважды потерпел поражение…

— При мне он не посмеет усыпить тебя снова. А остальным Вэй и в голову не придёт. Зачем им?

— Хороший вопрос, — пробормотала она. — Именно, зачем… Он не посмеет? Один раз уже посмел.

— Тогда с тобой не было Рыцаря, — терпеливо напомнил Энтис.

— А с Вилом есть Рыцарь, но, тем не менее, вы прячетесь в лесах.

— Мы уходили из леса, когда нашли тебя, — сдержанно возразил Вил. — И я не собирался прятаться.

— Разумеется, — промурлыкала девушка. — Ты такой бесстрашный. А мне вот жить хочется.

— Прятаться никому не надо, — чувствуя приближение новой ссоры, поспешно заверил Энтис. — Тем, у кого на плече рука Ордена, Звезда не опасна.

Вил засвистел. Из травы, густо зеленеющей по обе стороны от тракта, по которому шагали с самого рассвета, тотчас же откликнулись переливчатые голоски полевых птичек зарянок.

— Это — рука Ордена?

Альвин взяла Энтиса за запястье и сложила их ладони вместе:

— Судя по руке, выглядит он неплохо, твой Орден. Ты можешь выкинуть что угодно, а он тебя простит и поддержит?

— Ему нельзя выкидывать что угодно, — сообщил Вил. — У него заповеди.

— А если заповедь нарушить?

Вил вздёрнул брови и выразительно провёл пальцем по горлу. Энтис с упрёком покачал головой:

— Не обращай на него внимания. Он об Ордене ничего толком не знает, а я рассказываю — не верит.

— Ты же не врёшь, — усмехнулась она. — У тебя же заповеди. И всё-таки не верит?

— Из-за Черты нас видят неправильно. Он не считает меня лжецом, но не верит в сердце — просто не понимает. И я ведь его не понимаю иногда.

И тебя тоже. Мне показалось, или ты действительно хотела сделать мне больно?

— Орден — он же моя семья. Мы все братья. Конечно, Орден во всём на моей стороне. А если Рыцарь нарушает заповеди — разве он тогда Рыцарь? Он теряет право зваться так.

— Насовсем?

— До очищения, — медленно произнёс он. — Тот, кто нарушил заповедь, может пройти очищение.

— А может, — негромко обронил Вил, — и не пройти.

— Только если не захочет! У многих не получается неизменно следовать по верному пути, нельзя же запрещать им вернуться! И подсовывать заведомо непреодолимые преграды тоже.

— По-твоему, — прищурилась Альвин, — можно вернуться, куда бы тебя ни занесло?

— Да — если успел оглянуться раньше, чем потеряешь дорогу назад. И не боишься платы.

— А если заплатить тебе нечем?

Лица друга Энт не видел, но странным образом ощущал исходящее от него напряжённое ожидание.

— За свои желания, — с неясным вызовом ответил он, — нам всегда есть чем платить. Но мы не всегда это понимаем. Или — не всегда вовремя. Или не понимаем, наши ли то желания.

— Или, — мягко договорил Вил, — ты просто умираешь, Энт. Или кто-то другой умирает.

— Вот поэтому, — тихо сказал Энтис, — Первая заповедь особенная. И её нарушение навсегда отрывает тебя от Ордена. Тот, кто убил человека, — не Рыцарь. Как и убитый уже никогда не станет живым.

— А если не убить нельзя? Если, например, надо спасать друга?

— Нас затем и учат искусству сражений, Аль. Я сумею спасти, не убивая.

— А если нет?

Почему ты всё время задаёшь вопросы, которые я так часто задавал себе и не находил ответов… вопросы, которые причиняют такую боль?

— В Ордене считают, что верность заповедям важнее верности другу? Важнее даже его жизни?

— В Ордене я ни с кем об этом не говорил. Не знаю, как там кто считает.

И с неожиданной злостью отрезал:

— Для меня друзья важнее. И вообще, если убьёшь или врага — или друга своим бездействием, — то Первую заповедь всё равно нарушишь. Тогда лучше я её нарушу ради друга.

— И что? — Альвин слегка склонила голову, с интересом его разглядывая. — Что с тобой будет?

— Не знаю.

И верно, откуда мне знать, что после Сна Меча будет со мною?

— Но я точно знаю: в Ордене меня не учили предавать друзей ради своей безопасности. Совсем нет.

Он боялся того, о чём она спросит дальше. Боялся злости, которая не ушла, а стала сильней, рвалась наружу. Боялся всего, что мог сказать Вил, если бы хоть иногда был с ним полностью откровенен… Вил запел, перебирая струны, и он с облегчением схватился за флейту. Тут всё просто: нота верна или нет. В мире музыки невозможны мучительные вопросы, на которые нет единственных правильных ответов!

Они весь день шли среди шуршащей под ветром травы, и он вспоминал страшную степь: солнце, жара, безоблачное небо — всё, как тогда. Только их не двое. Значит, воду придётся делить на четверых… Энтис зажмурился и потряс головой: откуда такие странные, неприятные мысли?

— Скоро трактир. — Вил вытер пот со лба. — Энт, плащ твой ещё белый? Надень, пока никто не глазеет.

Он вопросительно поднял брови. Вил искоса поглядел на девушку, занятую игрой с Хетом.

— Денег-то нет, Энт. Горячая вода, хорошая комната, ужин…

— А ты?

— Как всегда, — пожал плечами Вил. — Я и Лили. Погодите полчасика, ладно?

Он вновь покосился на стройную девичью фигурку.

— Идите сразу наверх, пусть вам еду в комнату принесут. И меня не ждите. Всё на двоих. А меня вы знать не знаете. И, Энт… не надо меня спасать, хорошо? Я уж сам.

Энтис вздохнул, но спорить не стал: бесполезно. По губам Вила скользнула виноватая усмешка:

— Я же хочу, как для вас лучше. Вон славное местечко, гляди, груша. Отдохните в теньке.

И ушёл. Мне лучше с тобою — всегда… Энтис послушно побрёл к груше и лёг под нею, чувствуя себя одиноким и совсем измотанным — и тем разговором, что был недавно, и тем, что неминуемо предстоит.

— А при чём тут твой плащ? И деньги?

— Рыцарю на Пути денег не надо. — Он слизнул кровь с треснувшей губы. — Нам и без них всё дадут. Ведь Орден был создан для защиты Тефриана. Мы уходим на Путь, чтобы полюбить мир, который нам предстоит защищать. Но я думаю, теперь не все люди это понимают. Просто привыкли, наверно.

— Бедных трактирщиков, небось, в дрожь бросает от белых плащей! Они из-за вас не разоряются?

Энтис невольно улыбнулся: иногда её вопросы были такими забавными!

— Рыцарь на Пути должен обходиться самой малостью — только чтобы с голоду не умереть и чтобы за нищего не принимали. Нам, в общем-то, и просить нельзя. Брать, что предложат, — и не больше.

— А если ничего не предлагают?

— Идти в другое место. Туда, где хозяевам нетрудно с тобой поделиться.

Девушка тихонько рассмеялась — непонятно, как всегда. Он устало опустил ресницы и задремал.

— Энт… — губ коснулось что-то твёрдое, вкусно пахнущее спелой грушей. Он куснул; по коже потёк липкий сок. Её смех стал звонким, как колокольчик: — На тебя куча пчёл слетится, если не вытрешься.

Он открыл глаза. Даже на это едва хватило сил, а шевелить рукой, нет, не сейчас… Она усмехнулась, стёрла с него сладкие капли и медленно облизнула ладонь. Он не мог отвести взгляд от её лица.

— Пойдём, — она вскочила и тряхнула головой, рассыпая волосы по плечам. — Полчаса прошло.

Он смотрел на неё снизу вверх. Ему хотелось лежать тут долго-долго… её глаза и сок на её пальцах…

— А я-то не Рыцарь. И денег у меня нет.

— Ты со мною, — коротко ответил он, с сожалением вставая и вынимая из мешка плащ.

— И Вил тоже. Тогда почему он ушёл?

Потому что у него свой путь, и он не хочет подпускать меня слишком близко. Потому что он и я — не единое целое, и ему это нравится. Потому что… я никогда не стану по-настоящему ему нужен…

— Он не любит… ну, он называет: цепляться за белый плащ. Прийти туда одному и петь ему проще.

Его бы этот лепет ничуточки не убедил! Но она молчала и с задумчивым видом гладила Хета.

Когда показалась гостиница — каменное строение в три этажа, с выкрашенными в ярко-голубой цвет стенами и алой черепичной крышей, — Альвин с милой улыбкой предложила:

— Давай поедим там, где куча народу. Так интереснее. И потом, я хочу послушать, как он поёт.

Энтис растерялся. Вил просил, и он прекрасно понимает, почему… но не тащить же её наверх силой!

— Он не хотел, чтобы я слушала. — Изумрудные глаза вонзились в него, как кинжалы. — В чём дело?

Мерцание, ну почему ты всегда замечаешь так много?!

— У него разные песни, — краснея, пробормотал он. — Не все из них подходят для сьерин.

— А вдруг они-то мне и нравятся? Глупости, Рыцарь. Это единственная причина?

— Нет, — он чувствовал себя загнанным в капкан и совершенно несчастным. — Люди… могут обидеть…

— Его?

Она сощурилась. Тонкие пальцы тронули Хетов загривок, пёс фыркнул и умчался, а Энтис (в глубине души отчаянно ему завидуя) распахнул дверь. И пожалел сразу: или тут давно не видели белых плащей, или таких красавиц, как Аль, но все в зале тотчас на них уставились. К счастью, он заметил в углу незанятый стол и пошёл туда, проклиная свой «талант» краснеть в самые неподходящие моменты, а она шествовала рядом — невозмутимая, гордая, ничуть не смущённая пристальными взглядами.

А её занимал только Вил, поющий удивительно красивую любовную песенку. Ей хотелось знать — о чём думает он сейчас, чего ждёт от людей, которые, Энт сказал, «могут обидеть»? Чего он ждёт от неё?

Трактирщик уже крутился у стола, сияя приветливой улыбкой. Энтис тоже улыбнулся — скованно, отметила она. Непохоже, чтобы угодливое обхождение было для него привычным. Интересно…

— Убрать менестреля, милорд?

Она вздрогнула от неожиданности: трактирщик спросил это тем же тоном, каким до того спрашивал, угодно ли им отведать рыбу, ветчину или жареных цыплят. Лицо Энтиса напряглось и застыло.

— Не стоит труда, — сухо произнёс он. — Менестрель мне нисколько не мешает.

Хозяин выглядел удивлённым. И на белый плащ (которому очень пригодилась бы стирка) поглядел недоверчиво. Энтис, похоже, заметил: глаза у него сузились и отнюдь не мирно заблестели.

— Менестрели — это мило, — проворковала Аль, с томным видом прижимаясь к плечу юноши. — У вас есть хорошее вино, я надеюсь?

Трактирщик с готовностью закивал, а она добавила в голос капризно-властную нотку:

— Ну так не стойте здесь, болтая глупости о менестрелях, а принесите его поскорее. Я ужасно хочу пить от этой противной пыли. Да, и вино, конечно, будет охлаждённым?

Хозяин умчался, с удивительным для столь обширной фигуры проворством лавируя меж столов.

— Ты говорила так резко, — с упрёком заметил Энтис. — По-моему, он обиделся.

— По-моему, — насмешливо передразнила она, — он мог запросто выкинуть тебя из трактира. Он очень подозрительно косился на твой плащ, который вы с Вилом почему-то называете белым… по-моему!

В серых глазах вновь блеснули гневные искорки, подмеченные ею раньше.

— Меня не так-то просто выкинуть, Аль.

— Ага. Вот чего Вилу сейчас не хватает — это чтобы ты устроил скандал. Чтобы все о нём позабыли и вытаращились на тебя с твоим плащом, а потом хозяин на нём бы злость сорвал.

Юноша опустил вилку с кусочком мяса, уже поднесённую ко рту.

— Значит… ты всё-таки помнишь о менестрелях?

— Я всё-таки не абсолютная идиотка, Рыцарь. И умею слушать и смотреть. Даже если не помню.

Энтис густо залился краской и с виноватым видом коснулся её руки:

— Прости. Это я веду себя, как дурак. Не нравится мне тут отчего-то…

Но отчего, и сам не понимал: еда была вкусной, вино — сносным, глазеть на них перестали, и Вил пел чудесно — впрочем, бывало ли иначе? И Аль не смотрела на него, как на незнакомца, не вызывающего доверия, не задавала обжигающих вопросов и не улыбалась странной смущающей улыбкой, а слушала Вила — кажется, с удовольствием, и это было приятно: хорошо, когда друзьям нравится то же, что тебе.

А потом началось то, чего он и боялся: совсем не добрые шуточки насчёт менестрелей. Он стиснул зубы и уставился в стол, чтобы не видеть, как Вил притворяется, будто это не оскорбительно, а смешно и ничуть его не задевает. Но не будь белого плаща… не будь Вил столь упрямым и гордым!

— Что угодно сьерине?

Энтис удивлённо поднял голову: почему трактирщик к ним подошёл? Аль его позвала? Зачем?

— Мы, кажется, — её тон и леденил, и жёг одновременно, — просили хорошего вина. И вот это, — она презрительно глянула на початую бутылку, — по-вашему, хорошее?

— Но, сьерина… миледи!

Трактирщик перевёл взгляд с неё на Энтиса, изо всех сил пытающегося сдержать свои чувства по поводу «шуток», и сразу отвёл глаза, предпочитая иметь дело с хорошенькой, хоть и чересчур разборчивой юной сьериной, чем с явно разгневанным Рыцарем.

— Ох, миледи, ошибка вышла, я сам-то не доследил, а слуга у меня новый, неопытный… Я вам, коли изволите, атарского принесу, пятидесятого года. Это я быстренько. Одну бутылку, миледи?

— Ну, если пятидесятого, — снисходительно протянула Альвин, — тогда, я думаю, можно и две. — Носок её сандалии сильно толкнул Энтиса под столом. — Да, милый?

Он кивнул. Чего она хочет, он совершенно не понимал, но не её загадки занимали его сейчас, а Вил, беззащитный, смеющийся под градом грубых унизительных слов…

— И ещё — мне нравится, как поёт этот мальчик. Мой Рыцарь, он ведь поёт красиво?

Энтис склонил голову, всё ещё недоумевая.

— Жаль, люди так шумят. Я хочу, чтобы он пел дальше. Вы, — она подарила несчастному трактирщику сдержанную улыбку, — скажете ему… им всем?.. Я люблю песни под минелу.

Вскоре хозяин, подкрепляя слова выразительными жестами, убеждал в чём-то Вила и окруживших его развеселившихся парней. Парни притихли, опасливо косясь на Рыцаря, Вил вновь запел, уже без помех, а хозяин удовлетворённо вздохнул и ушёл — видимо, за обещанным вином.

Появилось оно со сказочной быстротой. И от прежнего отличалось, как перина от замшелого камня.

— И вкус вин ты помнишь, — не глядя на неё, сказал Энтис. — Похоже, Вил прав: ты леди с Вершины.

— Я в винах не разбираюсь, — спокойно возразила она. — Хотя это мне больше нравится.

— Но ты… — от изумления он глотнул столько, что даже подавился. — Ты так уверенно говорила!

— Ещё бы. С чего ему переводить на нас хорошее вино? Детишки устали от жары, наелись пыли на дорогах и проглотят любую дрянь, не разбирая вкуса. Я ничем не рисковала.

— Но он мог вообще вина не приносить! Я же объяснял, на Пути нельзя требовать. Просто брать, что дают, даже воду и чёрствый хлеб. Обычно о нас заботятся, делятся лучшим, но ведь только из доброты.

Девушка скептически поджала губы и покачала головой. По её волосам метнулись огненные блики.

— Я-то думала, ты понял… Да он лишь потому побежал усмирять тех шутников, что я из-за вина шум подняла. Тоже решил: леди с Вершины. А заговори я сразу про Вила, снова начал бы пялиться на твой плащ и гадать, Рыцарь ты или нет. Видел его глаза, когда вначале сказал, что Вил тебе не мешает?

Энтис тяжело вздохнул и наполнил свою кружку до краёв. Вино багровой лужицей потекло на стол.

— Ведь должен был кто-то за него заступиться. Если уж ты не хотел.

Он протестующе вскинул голову.

— Я хотел! Я ненавижу, когда с ним так… но он запретил, из-за плаща… Мне было бы нетрудно!

На её губах появилась знакомая неясная улыбка. Он стиснул кружку, чувствуя, как горит лицо.

— Ты всё правильно сделала, Аль. И ты… и правда, особенная. В тебе нет простоты. Я ощущаю большую тайну… — он смущённо рассмеялся: — Я, наверное, от вина болтаю глупости. Странности, тайны… смешно, да?

Она рассеянно погрызла косточку и, размахнувшись, бросила её лежащей у камина рыжей кошке. Кошка ловко поймала дар, прижав к полу лапкой; её зелёные глаза ярко блеснули. Энтис слегка вздрогнул: девушка и кошка были словно одной породы и прекрасно понимали друг друга.

— Нет, — задумчиво промолвила она, — это не смешно, Прекрасный Рыцарь. Ни капельки.

___

— Ты слышал, что она вспоминает?!

Им досталась, похоже, лучшая из комнат: шёлковые занавеси, мягкие кресла, всё вымыто начисто, постель белее снега и пахнет миалами… Едва хозяин их туда увёл, и до всех дошло, что странная пара — Рыцарь и высокая леди, любящие менестрелей, — уже меня не защитит, пенью пришёл конец: местные весельчаки пустились забавляться по-своему. Слава богам, на словах, а не кулаками. Сейчас я бы точно не сдержался, а появиться перед нею в следах от драки… а следы были б наверняка, и орденская выучка не спасла бы… нет, спасибо. А идиотские шутки я как-нибудь потерплю. Тем более, не при ней.

Я и терпел, народ помирал со смеху, всё шло просто расчудесно, и тут вернулся хозяин и сообщил: миледи и милорд требуют менестреля, желая насладиться пением без гомону, жеванья и прочих грубых шумов. Шутники огорчились — только разошлись, а у них отняли игрушку! — а хозяин, прихватив пару бутылок вина, потащил меня наверх: сперва показал моё собственное жилище на эту ночь, каморку на чердаке (тут-то мы с Энтом сейчас и сидели на шаткой лежанке), а потом — в ту самую комнату. К ней.

— Что же это, скажи мне, что?!

— Не кричи, крыс перебудишь. — Я отнял у него бутылку, торопясь глотнуть хоть разок: он в неё прямо вцепился, уже выпил больше трети, а обо мне словно и позабыл. Ещё бы, такая мелочь. — Как я мог её слышать, если вы беседуете тихими голосами, да меня часто и рядом-то нету?

— Какие, в трясины, тихие голоса?! Кролика в траве, значит, слышишь — а нас, в двух шагах, нет?

Ничего себе! Больше года прошло, а он помнит.

— Кролика я слышал из-за дара, ты же знаешь. Да, я от тебя таился тогда. И если память у тебя такая замечательная, припомни: я за это уже извинялся. А ты вроде простил. Так вина уходит с искуплением или всё-таки нет?

Я закипал и отлично знал: вот-вот сорвусь окончательно… ну и плевать.

— Объясни, прошу тебя. Окажи мне эту честь. Мне ещё раз попросить прощения? Или чего-то другого попросить?

Интересно, он когда-нибудь выучится не краснеть?

— Прости. Уходит. Память — нет. Я понял, когда впервые просил искупления… у Мейджиса. А отец… я тоже понял тогда: он никогда не делал мне больно, только на тренировках. Лишь раз, и то было не искупление… но я не о том. Ты платишь, вина уходит, но помнит и он, и я, и все, кто смотрел. Наверно, забыться должны чувства. У меня — чувство вины, у него — обиды и гнева. Но память остаётся.

— Так зачем лезть под кнут? Пусть запомнят, как ты унижался, выпрашивая наказание, а потом тебя в цепях в эллине, твоё лицо в слезах, кровь на губах, которые ты прокусишь, чтобы не орать от боли?

Мне казалось, он меня ударит. Или хочет ударить, но не может, потому что обещал не делать этого.

— В эллине я одного тебя видел. Почему унизительно признать вину и просить, чтоб тебе позволили заплатить? Унизительно притворяться, будто вины нет, выставить себя камнем без чувств или дураком, неспособным постичь, что он натворил. Кричать — тоже, но тренировки учат нас терпеть боль достойно. Но тебе это не пригодится, вот в чём дело.

Он глядел в пол, на стены, на окно — его взгляд скользил, не касаясь меня.

— Не будет такой боли, чтобы ты не мог сдержать крика. Мы же братья. Мы любим друг друга. Разве тот, кто тебя любит, станет причинять тебе настоящую боль?

— Только тот, — тихо сказал я, — кто любит тебя и кого любишь ты, сумеет причинить тебе настоящую боль. Ту, от которой ты не умрёшь, но сам пожелаешь смерти. Всем остальным это не под силу.

Наконец-то он смотрит на меня. В комнатке всего одно крохотное грязное оконце, и лампы тут нет, а снаружи давно уже стемнело. Без его глаз мне было слишком холодно во тьме.

— Извини. Я не хотел, чтобы про эллин вышло так грубо. Просто я устал… Я понимаю, Энт. Правда.

— Она помнит себя с мечом, Вил. Верхом. В белом плаще. Вспомнила, когда ты пел балладу о гибели Шера. Она не может назвать растений, а для чего они годны — повертит, понюхает и наверняка угадает. Ещё — ты часто видел книги за Чертой? Арасинец-чистокровка стоит меньше иной книги. А она помнит их много.

Он отрывал бутылку от губ, говорил пару слов и пил снова, лил в себя не очень-то слабое вино, будто воду.

— Мне уже снятся кошмары. Наверно, дальше я окончательно свихнусь и кого-нибудь убью, или возьмусь читать твою Книгу, или брошу Вызов Звезде… Вил, ради Мерцания, кто она?!

— Слушай… — почему-то (может, из-за вина?) привычный страх перед Звездой не заткнул мне рот. — Я могу войти в её сеть. Ну, осторожненько заглянуть. Будто в окошко меж ставней, в щёлочку.

— Нет, — резко оборвал он.

— Энт, если б я не умел, не предлагал бы. И поблизости нет Вэй.

— Пока.

Он кинул на пол пустую бутылку.

— Вил, обещай мне никогда не касаться её сети. Обещаешь?

— Нет. Сейчас — ладно, мне самому не очень хочется. Но насчёт «никогда» я обещать не стану, эджейан.

Он широко раскрыл глаза. Удивлён, что не даю обещанья? Или просто я произнёс неправильно?

— Эт’джийарэн, — старательно выговорил я, — не обижайся. Я не люблю отрезать пути, понимаешь?

— Тебе знакомы эти слова? — мой Рыцарь вглядывался в меня так, словно желал проникнуть зрением сквозь Сумрачную плоть и увидеть Кружево души. — Эт’джийарэн. Эджейан.

Ну почему мне так трудно не отводить взгляд?

— Брат мой в Сумраке, — чуть слышно промолвил я. — Второе… то же самое. Сокращение.

Это было не совсем верно. Совсем неверно. Тут подразумевался некий особый оттенок «братства». Вот «брата в Сумраке», который с довольным ржанием выкладывал на весь трактир свои соображения, почему я стал именно менестрелем, а не кем-то ещё, — его бы я «эджейан» не назвал. Я никого в мире не мог назвать так, кроме Энта. И я бы скорее умер, чем признался ему, что я это знаю.

— Я от мамы услышал… когда она прощалась с подругой. Хозяйкой дома, где я родился. Мы пришли с днём рождения её поздравить, а тут… Ну вот, у неё на могиле… Би’анен рох Чар веллйарин, эджейан.

— Путь твоей тени Чар светлым будет в Мерцании, брат мой в Сумраке, — шёпотом перевёл он. — Или сестра. Они не делали различия. Они умели дотрагиваться словами до сути.

Он не уточнил смысл «сокращения»… и радуюсь я этому или жалею, я и сам не вполне понимал.

— Твоя мама знала хиан-эле? А я всегда думал — лишь Орден изучает его. Странно, Вил… эджейан.

К счастью, всё небо в тучах: в свете звёзд моё лицо могло выдать ему слишком много. Но отчего это слово… Ведь он уже говорил, говорил не раз, что считает меня другом… и даже — что любит меня…

— Ты прав насчёт сети. — Он вздохнул. — Вырывать обещания против воли нельзя. Нечестно из любви и страха делать цепи для друга. Пожалуйста, прости.

И почему ему легко открывать мне такое? Я вот, наверно, никогда не осмелюсь…

— Что же ты думаешь… о ней? — я глотнул вина, моля богов, чтоб он не заметил, как я снова запнулся на её имени. — Её воспоминания необычны, и сама она тоже, ты заметил сразу, разве нет?

— Но тогда мне не приходило в голову, будто она — не то, чем кажется. Не девушка. Юноша. Рыцарь.

— Ты спятил! — вырвалось у меня. Он невесело усмехнулся.

— А я о чём? Безумие, безумные мысли… Но сеть-то на ней. Дай сюда, — он выхватил у меня бутылку и пил долго, запрокинув голову. — Я вчера с шитьём возился и спросил, не зашьёт ли она куртку твою, там дырка-то мелочь… а она так странно посмотрела! И сказала, что не умеет. Подумай, Вил! Девушка, которая помнит коня, травы и меч, читала много книг — и не умеет шить!

— Может, ты чего-то не понял? — пробормотал я. — Или ты, может, спросил как-нибудь обидно?

Я представил себе её — высокомерную насмешливую принцессу, которой Энт предложил зашивать мою куртку. Трясины, ну дёрнуло ж его — именно мою! Своих рваных тряпок под рукой не нашлось?!

— Что тут обидного? — он не к месту рассмеялся: — Я ведь не дрова рубить её попросил!

— Зато ты её попросил коснуться одежды грязного менестреля. Дрова ещё и получше.

— Вил!

— Знаешь, а тебе стоит к ней сходить и попросить искупления. Вдруг она и это сразу вспомнит?

— Не говори так. Пожалуйста. Не надо так говорить!

— Отчего же не говорить? Это очень похоже на правду. Ты же любишь правду.

— И ты всерьёз считаешь её… такой?!

— А с чего ей не быть такой, как все обычные люди? Менестрели, они ведь вроде грязи. А ты ей куртку мою чинить предлагаешь. Ха!

— Не все похожи на ту сволочь внизу! Проклятье, если б ты не запретил… если бы не плащ, трясины, снова, как нарочно!.. я заставил бы их разжевать и проглотить каждое их поганое слово. Лёжа мордами у твоих ног.

Он рванулся с лежанки, стиснув кулаки.

— Я спущусь, и мы с ними поговорим. Не о тебе. Вообще, о жизни в целом. Ты подожди минут десять, хорошо? Без меня не допивай… я быстро.

На долю секунды я его опередил и прижался к двери спиной. Мгновенье мы стояли совсем близко: между нами и ладонь было не всунуть. Затем он сделал шаг назад. Крохотный шажок.

— Энтис. Я знаю, ты можешь убрать меня отсюда и выйти. Запросто. Но тогда я уйду тоже. Совсем. Мне это не будет легко и приятно, но я это сделаю.

Он смотрел мне в лицо. Если тебе мало, думал я, если нужны другие слова — всё было впустую. Всё пыль. И подчинишься ты или нет, уйду или останусь, абсолютно неважно.

Он крепко сжал мои плечи. Я закрыл глаза. Да, мне страшно; и никто не любит, когда ему причиняют боль! Пусть хоть не вижу…

Но он не стал отодвигать меня от двери. Он склонил голову и легонько потёрся щекой о мою щёку.

— Энт, — прошептал я. Мне хотелось обнять его тоже, коснуться так же ласково, но я не мог, я… боги, я не смел. Голосом — другое дело… а ведь это почти то же самое. Зато он не поймёт. И хорошо.

Он отошёл, подобрал бутылку, выхлебнул остаток вина. Открыл новую, которая нам точно будет лишней. Я уселся прямо на пол; он пристроился рядом, ухитряясь не отрывать горлышко от рта.

— Не много тебе?

— Много, — согласился он, уступая бутылку мне.

— Послушай, мы же завтра идти не сможем.

— Завтра — вполне. А твоё завтра уже сегодня. — Он засмеялся и прилёг ко мне на колени. — А дома я… никогда не пил столько. Там оно ещё дороже. Всё… такое луч-шее, самое-самое, ну ни-каких сил нет…

— Тебе хватит. Вон, уже язык заплетается.

Он резко вскинул голову, чуть не приложив мне в подбородок, — я едва успел отдёрнуться.

— Я не могу больше терпеть, смотреть молча, как эти… эти… Ч-чёрт! Вил, эджейан, не все вроде них!

Его голос запинался и дрожал. Мне тоже стоило труда выговаривать слова отчётливо, но я старался.

— Не все. Многие. Про неё ты не знаешь. Да и плевать… нет, ну… просто я боюсь. Если она такая.

— Она не такая, Вил. Она сказала: «Жаль, но я не умею. Надеюсь, он не очень расстроится». Видишь?

А я как раз очень расстроился, Аль. Надежды твои не оправдались, извини. Ох, дурак я дурак…

— Нельзя из парня девушку сделать, Энт.

Он глядел на меня снизу вверх, устроившись головой на моих ногах, как на подушке.

— Чар-Вейхан и то не могли, хоть и сильнее. А нашим и вовсе не потянуть.

— Чар-Вейхан были сильнее? Почему?

— Они, ну, другой дорогой шли. Книга Семи Дорог. Они с Кружевами делали другое. Плели, меняли. Извне. А наши… втекают. Поют. Сами становятся Кружевами. Понимаешь?

— Нет, — огорчённо вздохнул он.

— Я тоже, — утешил я. — И всё Единство Звезды. Никто не понимает. Жалко, правда?

— М-м… — неуверенно отозвался мой друг. — Почему же их всех убили, если они были сильнее?

— А их было куда меньше. Если на тебя двадцать человек разом насядет, и тебе не отбиться.

Я любовался его глазами. Там всегда есть свет. Даже когда ему больно или он злится. В степи мне казалось, что свет погас, — но нет, он лишь потускнел. Этот-то свет и вывел нас из степи. Только он.

— Энт, а может, она просто из Тени? Дочь Рыцаря. Тогда понятно, отчего она книги и коней помнит.

— Непонятно. Помнит-то она не кого-то, а себя в белом плаще и с мечом в руке.

— А девушка с мечом танцевать не могла? — почему-то я снова начинал закипать. Голова кружилась, и слова разбегались кто куда… — Или девушкам нельзя? Они, значит, хуже? Недостойны?

Вместо того, чтоб рассердиться на грубый тон или хотя бы спросить, за что это я на него рычу, — мой Рыцарь смотрит на меня своими сияющими глазами и смеётся. Совсем необидно, тепло… почти нежно.

— Наоборот, лучше! Ты представь наши уроки — и девушку! Поводок, Ледяной Путь, Рыбка… да что ни возьми. Зачем им так мучиться? «Недостойны»! Меч режет, позабыл? И в платье с ним неудобно, а разве они захотят штаны таскать, как мальчишки? И вообще они любят быть чистенькими и красивыми — а после танца что? Грязный, потный, взъерошенный, какая тут красота!

Капельки, блестя на солнце, падают с мокрых после дождя листьев и разбиваются о лужи, в которых отражается радуга на чистом синем небе, — так он смеётся. Звонкий плеск ручейка… И свет, свет…

— Ты знаешь не всё, Вил. Ты говорил мне сам. А в ней есть что-то ужасно странное. Она… другая.

— Она женщина. — Меня несло по водам. Осколки стен таяли в звенящих волнах. — Конечно, другая… и тайна… прекрасная… словно чудо…

— Нет. Другое, неправильное… ну как объяснить? Она похожа на того, кто изменён. Очень здорово изменён. Я чувствую нечто чужое. По-твоему, это я от вина? Не веришь ни капельки?

— По-моему, — говорить приходилось медленно и раздельно, — я тебя не понимаю.

Я потёр лоб. Куда делись мои мозги?

— Не сердись, я же не Рыцарь… Если ты хочешь уйти… — я почти рыдал, так мне было жаль себя, так страшно, что он из-за моей глупости этого хочет! — Лучше ударь меня, только не уходи!

Он привстал, нахмурясь, и больно сжал мои руки.

— Что ты несёшь?! Или вино за тебя говорит? Ну, Вил… — он потянул меня к себе, я уронил голову на его плечо, в глазах стоял сладкий густой туман. — Как я могу хотеть уйти от своего сердца, эджейан?

Я думал — не обжигают ли его мои слёзы сквозь тонкую рубашку? Мне было удивительно хорошо.

— С ней поступили хуже, чем закрыли память, я ощущаю… Если кто-то способен силой Чар изменить облик девушки, обратить её мужчиной, то и обратное возможно?

Я вытер об него мокрое лицо и поднял голову. Туман понемножечку рассеивался.

— Кто и когда сделал так? Это легенда Ордена?

— Нет. Не легенда. — Он на меня не глядел. — Я думал… это в жизни. Сейчас.

— Сейчас? О чём ты?

— Быть может, после смерти твоей матери, когда сознание ускользало от тебя… Магистр, который её усыпил, он… проделал подобное?

Сознание безнадёжно ускользало от меня и теперь. Я выпил ещё и пил бы дальше, но он отобрал у меня бутылку, опустошил залпом и швырнул в угол.

— Что подобное, Энт? При чём тут моя мама? — я тщетно пытался поймать его взгляд. — Энт?

— Я имею в виду, не сотворил ли он это с тобою, — тихо промолвил он.

Я не сводил с него глаз, пытаясь понять… осознать… нет, просто дышать.

— Иногда я ощущал… столь же странное… рядом с тобой. Будто и ты совсем не то, чем кажешься.

— Тебе нельзя столько пить.

— Ведь ты непохож на менестреля. Боги, ты ни на кого не похож!

— Пойди во двор и сунь два пальца в рот. А потом голову в холодную водичку.

— Вил! Да слушай же! Я понимаю, что говорю!

— Тогда и верно спятил. В здравом уме такого сроду не ляпнешь. Ты дрёмы, случайно, не пробовал?

Он смотрел так, словно я делаю ему больно.

— Ты не слушаешь. Смеёшься, как всегда. А я три ночи не могу спать, не могу об этом не думать!

— Я не смеюсь. Трясины!.. Нет, нисколечко. — Мне было невыносимо душно. — Это не смешно.

— Ты так боишься предположить, что ты девушка на самом деле?

Мне не хотелось его дразнить, но я вправду захохотал и не мог остановиться, как ни старался. Он вскочил и упал на кровать вниз лицом. Я сел возле и шепнул ему в ухо, путаясь губами в его волосах:

— Извини. Не обижайся. Только это полная ерунда. Я помню себя всю жизнь.

— Помнишь что? — в подушку сдавленно спросил он. — Всегда ходил в штанах, а не в юбке?

— Мама тоже ходила в штанах, я не о том… Энт! Ну кому это нужно?! Кто я, чтоб со мной так возиться?!

— А кто она?

— А она не Рыцарь, а девчонка из Тени. Просто чем-то досадила магистру, и он закрыл её память.

— Ищи, ищи простых путей! Да в твоём «просто» полным-полно до чёрта непростых вопросов!

— А ты несёшь пьяный бред. Ладно, пусть я тоже выпил лишку и поверил — о ней. Но я-то при чём?!

Он поднял голову. Сузившиеся глаза возбуждённо сверкали.

— Трясины, для меня ты важнее, чем она, чем кто угодно! Да, кому нужен менестрель? Беззащитный, больной, один на дороге… или одна. Он мог попросту на тебе потренироваться. Испробовать метод. А что изменится в воспоминаниях? Имя твоё и девушке годится, и у тебя лицо, руки, манеры, всё тонкое, изящное… ну откуда это у мальчишки-менестреля?! — он задохнулся. — Ты знаешь имена матери и отца?

Я прилёг на кровать рядом с ним. Он был такой тёплый и уютный — и правда эджейан, братишка…

— Забудь эти глупости. В Книге названы потерянные уменья, а такого с людьми никогда не делали. Видимость — да, но не больше. Есть пределы у всякого могущества. Наши Вэй превращать не могут. И пускай я имён родителей не знаю, но кто я — знаю точно. Энт, всё бы помнилось по-иному. Я видел разницу. Каждый день. Ты не мужчина, не человек, ты дешёвка и грязь, ты меньше, чем никто. Ведь это не работа, петь и играть, ты притворяешься, будто делаешь что-то нужное, живёшь не впустую! Ну, тебе быстренько и объяснят: ты неправ, и никто на твоё притворство не купится. И дадут то, чего ты заслуживаешь: монету в лицо, а самого тебя в дерьмо, и сверху сапогом наступят, чтобы распробовал. Энт, у женщин-менестрелей всё не так! Самый распоследний мерзавец побоится женщину задеть, его ж мигом заставят туфли ей вылизывать, да ещё и отметелят, неделю будет охать! И когда мы были с мамой, при ней меня не обижали — но смотрели, поверь, совсем иначе.

Я говорил, не открывая глаз, почти не думая, слушает ли он.

— Я не помню других взглядов, Энт. Их не было. Никогда. Только ты один. А моя монетка — вовсе не волшебный знак потерянного принца. И твоя сказка недурна для баллады, но она не про меня. Мне там нет места. Как, впрочем, и всюду.

Он резко повернулся на неудобной узкой кровати, спихнув меня на самый край; я едва ухитрялся не падать. Лёг бы на пол, но подниматься, делать столько движений… Оставить всё как есть было куда проще. Мне ужасно хотелось спать.

— Вил, ты живёшь не впустую! Твоя музыка больше, чем те слепые идиоты могут представить! Она — чудо, она удивительна… и необходима. Вот если все Вэй вдруг исчезнут, мир не развалится. Жить бы стало тяжелее, но мы бы научились. А убрать твой голос, твои чудесные песни — будто стереть с неба радугу, и разноцветные узоры с бабочек и речных камушков, все ароматы цветов, росинки на рассвете, звёздные ночи… Такая жизнь бесцветна. Я бы умер.

— Я умер бы без тебя, — беззвучно выдохнул я. Он не мог слышать — я и сам не слышал себя… и его улыбки я не видел, лёжа к нему спиной, но я ощутил её — телом, сердцем, колебаниями Кружева Чар.

— Я тоже, — коснулся моего слуха тёплый шёпот. — Я так рад.

«Я так рад, что мы вместе». Он оборвал фразу уверенно, будто не сомневался, что я пойму, — а я не сомневался, что понял правильно. И ещё я знал: он уже спит, но и во сне продолжает улыбаться.

Глава 13. Альвин и лат

— Он нацепил белый плащ только для меня? Вдвоём вы и без него прекрасно обходились?

Вил молчал, но она не нуждалась в ответах.

Они переждали полуденную жару в рощице невдалеке от тракта; теперь же близился вечер, и Энтис ушёл на охоту. Он долго надеялся отвертеться (вчерашняя «винная» ночь ещё давала о себе знать), но Хет до сих пор не вернулся, так что пришлось.

— Если меня примут не за подружку Рыцаря, тоже пристанут с грязными шуточками? Изнасилуют?

— Мерцание! — Вил ошеломлённо уставился на неё. — Ты же девушка!

— А девушке этого ужасного слова знать не положено?

— При чём тут слова?! — он с растерянным видом смял в ладонях дубовый листок. — Аль, но главное-то ты помнишь! Ну там, вода мокрая, огонь жжётся… И вдруг говоришь такое!

— Я помню: если ты одна, дороги опасны. Кстати, в трактире и на тебя поглядывали… с интересом.

— Менестрели же для забав.

Он криво усмехнулся.

— Мне повезло, что есть Энт. А до него… может, боги хранили меня? Или просто совсем спятившим казался, тронуть боялись. Или жалели. Не знаю. Но если к парню полезут — понятно, а женщины ведь слабые, у них хрупкие души и тела, их лишь безумец способен обидеть! Мне опасны дороги, но я никогда не слышал, чтоб девушке они были опасны!

Она разглядывала свои руки. Она чудесно притворялась спокойной с самого начала, у неё выходило, выйдет и теперь! Он не должен понять, я ненавидела слёзы, я помню… или и это мне только кажется?

— Ты мило шутишь, — и тут её терпение всё-таки лопнуло, и она почти закричала: — Но хоть разочек ты можешь ответить серьёзно?! Или думаешь, если я не помню своего имени, то любой твоей сказочке сразу поверю? Небо твёрдое, и тучи из ваты, и рыбы летают, и что ты ещё мне расскажешь?!

— Я не шутил. Честное слово!

— Разумеется. Ты это выдумал, чтоб от меня отделаться, да? Мне не опасно остаться одной на дороге — а тебе, значит, можно свалить с плеч заботы, которые тебе ни к чему. Я понимаю. Конечно.

Несколько секунд Вил глядел ей в глаза. Потом снял с пояса нож и провёл острием по руке, от кисти до локтя. Она молча смотрела, как кровь течёт по белой коже, едва тронутой загаром.

— У Рыцарей есть такая штука — клятва крови. Аль, я говорил правду.

Откуда-то возник Хет, плюхнулся рядом и принялся старательно облизывать его пораненную руку.

— Я тебе никогда не врал и не собираюсь. И я вовсе не хочу от тебя отделываться. Веришь?

— Сделаешь так снова, — тихо сказала она, — и я тебя ударю. Очень сильно. Личико у тебя довольно красивое, и лучше б ты его поберёг. Ты тут представления устраиваешь, а Хет огорчается.

Он улыбнулся и опустил голову на лохматую спину Хета. Пёс довольно заурчал, продолжая лизать.

— Он говорит с тобой, да? Энта ты здорово напугала вашими собачьими беседами. Знаешь, кто он?

— Энтис? — не поняла она. Вил рассмеялся.

— Нет, я про Хета. Когда я его увидел, он показался мне похожим на лат. Как ты похожа на вейхани.

— Спасибо, вот теперь всё ясно. Решил поиграть в загадки?

— Ну, лат, из старых сказок. Волшебные существа, которые принимали облик огромных собак. Они приходили неведомо откуда, их невозможно было найти или приручить, если они сами того не хотели, и они дружили с Чар-Вейхан. Делились с ними своей волшебной силой, но взамен кое-что забирали. Сердце.

Он сдержанно усмехнулся.

— Сердце, умеющее любить. Так ты веришь?

— В сказку?

— Сказкам верят маленькие детишки. Веришь, что я тебя не обманывал?

— Смотри, зализал!

Девушка отодвинула Хетову морду и осторожно коснулась пореза: тот и впрямь больше не кровоточил.

— Он тебя лечит, а ты про него глупые сказки рассказываешь…

Из-за дуба за спиной Вила бесшумно возник Энтис и резко сжал его плечи. Альвин разочарованно вздохнула: Вил не вздрогнул, не вскрикнул, даже в лице не изменился. Энтис, глядя на неё, с улыбкой поднял брови — ничего не поделаешь, фокус не удался.

— Сидим без ужина, Рыцарь?

— Ты мог меня услышать, — вопросительно отозвался юноша, — а откуда знаешь, что охоты не вышло?

Вил потянул его на траву рядом с собою, стараясь держать руку так, чтобы Энтис не заметил раны.

— Ещё чуточку, и будешь в лесу настоящей тенью, Энт. А насчёт охоты я тебя предупреждал — ты до сих пор вином пахнешь, а у зверей нюх тонкий. И вообще, тут тебе не Лойрен, тут охота всегда плохая.

— А об этом ты не говорил, — пробормотал Энтис и зевнул. — Я так устал… О!

Хет проворно облизал ему лицо и с достоинством удалился под негодующий вопль жертвы и дружный хохот двух зрителей.

— Очень весело, — с трагическим видом сказал он, вытираясь. — И это называется друзья.

— Он же тебя не загрыз, — объяснила Альвин. — Если б загрыз, мы бы огорчились. Правда, Вил?

— Ну-у, не знаю. Ужина-то нет, а то было бы мясо… Ой, ты что, спятил?! Уйди в трясины, ты ж спать хотел, вот и спи! Пусти!

Энтис с усмешкой улёгся, подсунув под голову мешок. Вил, морщась, потёр запястье:

— Даже тронуть больно… Ты будешь играть на минеле в следующем трактире, да?

— Я буду в следующем трактире играть на флейте. И всюду, где будешь играть ты. И не спорь. Я уже делал по-твоему, хватит.

Он приподнялся, в упор глядя на друга.

— Больше ты меня не остановишь.

— И тогда, — с иронией кивнул Вил, — всё это будет доставаться и тебе. Как любому менестрелю.

— И тогда я смогу спокойно надавать им по зубам, не опасаясь навлечь на тебя идиотские сплетни.

— О да, сплетен не будет. И нас тоже. Нас просто убьют, Энт. Если куча народу с палками навалится, и ты не отобьёшься. Это Рыцарю можно сражаться за гордость. А менестрелю — ни в коем случае.

— За Чертой настолько легко могут убить?! Даже страх перед Огненной Башней не остановит?

— Остановит. На дорогу тебя выкинут ещё вполне живым. А если потом помрёшь, кого это волнует? И вейлину все с честными глазами скажут: ты первый начал. Вёл себя дерзко, оскорбил порядочных людей, полез в драку. И синяки покажут. Станет он кого-то наказывать из-за менестреля, жди.

Юноша закрыл глаза, сжав виски ладонями. Вил вздохнул, глядя на него с жалостью, но промолчал.

— А девушки, — спросила Альвин, — бывают менестрелями?

Он снова посмотрел на неё успевшим ей надоесть тревожно-недоумевающим взором.

— Конечно. Им же хозяйство заводить не надо. Парень годам к двадцати должен в достойном занятии себя показать, а девушке дом не строить, добра не запасать — чего не побродить по дорогам? И голоса у них нежные, в самый раз для любовных песен.

Он вздохнул. Серебряный мамин голос, тонкие пальцы на струнах...

— Им всюду рады. Парни сразу перья распускают: вдруг полюбит и насовсем останется?

— А-а, — протянула она. — Ну да… понятно. И им безопасно… Энтис! — она подёргала за рукав юношу, целиком ушедшего в мрачные раздумья: — Не терзайся. Я придумала. Я сама буду с ним петь.

Друзья совершенно одинаково вскинули брови и изумлённо расширили глаза. Она рассмеялась:

— Ну и лица! Будто на мне второй нос вырос. Со мною к нему не привяжутся, верно? Тем более, Хет будет рядом. Меня учили петь, я помню, и играть… название забыла. Сидишь и нажимаешь пальцами…

— Клавесин? — Энтис подался вперёд, напряжённо вглядываясь в её лицо. — Похожее слово?

— Вроде… да неважно. А если и я не заткну чью-то пасть, то за девушку Рыцарю можно заступиться?

— За девушку можно и не Рыцарю.

Энтис, явно продолжая какой-то разговор, начала которого она не слышала, с упрёком взглянул на друга:

— Я и в плаще мог их усмирить. Ведь если мы с нею, то…

Вил тихонько кашлянул. Энт не очень убедительно зевнул и вновь опустил голову на мешок.

— От жары все мысли плавятся. Аль, надела бы ты шляпу… Я всё равно буду играть, Вил. Ясно?

Его друг фыркнул, совсем как Хет, и брызнул ему в лицо водой из фляжки. Энтис улыбнулся:

— А кто потащит следующее ведро из колодца, Вил? Помнишь?

На миг в непроницаемых чёрных глазах мелькнула такая нежность, что Альвин даже не поверила.

— Я тогда все руки изрезал травой, пока плёл шалаш, и ещё верёвка — я упустил ведро… а ты уже спал и не видел. А мне закат и моя баллада не давали уснуть…

— Та песня из степи — мне кажется, она у тебя лучше всех.

— Если это ради неё судьба загнала нас в степь, — хмыкнул Вил, — ещё бы ей не быть лучшей!

Смотрит, думала Альвин, словно лет через пять намерен рисовать его по памяти… Нет, определённо, сегодня не самый удачный день для неё! Может, из-за жары? Отчего всё приводит её в такое смятение?

— Я помню, я шла по дороге, — с отчаянием сказала она. — Трава и деревья вокруг… И мужчины были опасны! Я от них пряталась. У меня даже было оружие.

Она настойчиво вглядывалась в лицо Вила:

— Ты говоришь, женщина не должна ничего бояться на дорогах, даже если одна. Но я же помню!

Он растерянно пожал плечами и снова бросил на друга тот странный взгляд, значение которого ей ужасно хотелось разгадать. Будто земля обернулась льдом у него под ногами…

— Мы непременно всё поймём, — заверил Энтис, ласково касаясь её руки. Её всегда раздражали люди, норовящие её опекать, но сейчас было даже приятно. — И теперь ты не одна. Он ничего тебе не сделает.

— Я просто хочу знать, правду ли вспоминаю.

Почему-то она обращалась не к нему, а к Вилу:

— Мне надо разобраться. Надо стать кем-то. Мне надоело быть никем и помнить то, чего не было!

— Но ты есть, — морща лоб, возразил Энтис. — С памятью или нет, но ты есть, ты остаёшься собой!

Ей вдруг захотелось закричать на него. Нет — уйти от них куда глаза глядят. Ничего они не поймут…

— Менестрель — это вряд ли то, чем ты была, — тихо сказал Вил. — Но всё-таки не совсем никто. На время. Пока не вернёшься. Я знаю много хороших песен, где нужен второй голос.

Хет вынырнул из высокой травы, держа в пасти огромную рыбину, неторопливо подошёл к Энтису и с гордым видом плюхнул добычу ему на колени. Затем с фырканьем облизнулся и лёг возле Альвин.

— Вот, — с горечью заметил юноша, вставая и тщетно пытаясь счистить со штанов рыбью чешую. — И так он всегда. Вил, ты уверен, что он тебе не родня? Ведёт себя — ну совсем как ты. Откалывает этакие номера и улыбается. Тоже мне шуточки! — и ушёл к ручейку чистить рыбу. Хет широко зевнул ему вслед; Альвин наклонилась и потёрлась об него щекой. Вил медленно поднял рукав и протянул ей руку:

— Гляди.

От раны остался лишь едва заметный бледный шрам, похожий на следы, что оставляет острая трава.

Глава 14. Честь Ордена Света

Один из звонких сердитых голосков принадлежал девочке, и Кер подошёл к ребятишкам поближе: в семь-восемь лет не все будущие Рыцари успевают проникнуться идеей, что женщины — существа от природы хрупкие, обращенья требуют бережного, и решать с ними споры с помощью кулаков — занятие недостойное. Правда, «хрупкое существо», с деревянным мечом, в штанах и с коротко стрижеными волосами, внешне от мальчишки ничем не отличалось и вид имело воинственный и независимый.

— Нет, могут, могут! — вся красная от гнева, кричала она, наступая на взлохмаченного парнишку.

— Нет! Глупая, я же знаю!

— Ничего ты не знаешь! И сражаюсь я лучше тебя! И никакой ты ещё не Рыцарь!

— А давайте спросим! — второй мальчик, высокий крепыш, махнул мечом на Кера: — Вон, у лорда.

«Никакой не Рыцарь» смутился. Кер его понимал: в восемь лет лорды в белых плащах и ему представлялись удивительными и далёкими, как звёзды. Он ободряюще улыбнулся и сел в траву возле них.

— Скажите ему, милорд, ведь девочки же могут быть Рыцарями, правда?! А он говорит — нет! А сам…

— Я Рыцарь, раз в Ордене родился!

— А папа иначе рассказывал! — второй негодующе воззвал к Керу: — Милорд, чего Дан нам сочиняет!

— Я сочиняю?! — взвился взлохмаченный Дан, позабыв с почтеньем глядеть на лорда. — Да пошёл ты…

Кер перехватил руку с мечом на взмахе. Паренёк, сжав губы, бросил оружие и непримиримо заявил:

— Уж наверно из Замка видней, чем всяким с фермы! — и фыркнул в сторону девочки: — Ловец слухов!

— Во-первых, — сказал Кер, удерживая рвущуюся в бой «воительницу», — жить в Замке, как живём мы, без ферм нельзя. Мы в долгу у них. Не свысока, а с уважением и благодарностью надо глядеть на тех, кто верит в наш путь Света и облегчает его, в ущерб себе кормя и одевая нас. Во-вторых, Рыцарями не родятся, а становятся. Сделать это могут и мужчины, и женщины (девочка торжествующе взвизгнула), дети Рыцарей и нет. Но, — он смотрел на Дана, — хотя из сыновей Ордена растят Рыцарей и зовут их так, до пятнадцати ты можешь отказаться. Они отчасти правы. За правду ты злишься? И нападаешь за неё?

— Отчасти?! Я выбрал Орден! — голос мальчика дрожал от обиды. — Я Рыцарь, я никогда не откажусь!

— Так объясни. А крики и злые слова ведут лишь к ссоре. Тебе надо ранить или быть услышанным? — он оглядел всех троих. — Рыцарю нужен меч, чтоб защищать. Но не себя. Страну, а не задетую гордость.

Мальчуган с фермы хмурился, словно нечто в сказанном поставило его в тупик, но что — он и сам не очень понимает. Зато девчушка, похоже, поняла: пальцы на деревянной рукояти неохотно разжались.

— Кит не был прав, что я «сочинял», — у Дана пылали щёки, но глаз он не отводил и сдаваться явно не собирался. — Я, ну, не совсем знал — но не врал же! Значит, Рыцарь должен всё терпеть, что ни скажут?

— Рыцарь должен помнить: все его умения воина — для врага. А враг — это тот, кто угрожает стране, а не тот, кто тебя, бедного, обидел. У нас нет врагов среди людей Тефриана. Орден создан для служения им.

— Мы слуг не обижаем, — возмутился Дан. — Кто служит честно, не меньше других достоин почтения!

— Но пользы-то от нашего служения пока нет. Нам нельзя иметь гордость, которая из-за злых слов толкнёт в драку: мы же умеем драться. Мы сильнее. Это недостойно. И кому нужны такие защитники?

— А если, — осторожно сказала девочка, — их больше? Или один, но тоже Рыцарь? Если я не сильнее?

Дан хмыкнул и тихонько, но с вполне различимой насмешкой пробурчал: «Тоже!». Она вспыхнула:

— Ну он опять! Видите?! А вот если надаю как следует, он сразу поймёт, гожусь я в Рыцари или нет!

— Нет, — возразил Кер, перебивая гневное «Кто кому ещё!». — Поймёт он лишь одно: спорить с тобой — занятие не из приятных. Бой может доказать, кто из воинов лучше, но кто прав — нет. С чего бы? Талант воина не делает тебя всезнающим. А с тем, кто «убеждает», причиняя боль, скоро спорить перестанут. С ним вообще никто ни говорить, ни дружить не захочет. Пусть он и прав.

«Воины» дружно насупились: открытие, что споры дракой не решаются, их явно не порадовало.

— Раз каждый стоит на своём и вот-вот начнутся оскорбления и удары — просто молча уйди. Если тебе нужны друзья, конечно.

— Это он ей причинил боль, — сердито заявил Кит. — Она хочет быть как её папа, и чего тут смеяться?!

— Нечего, — подтвердил Кер. — Это тяжело, а не смешно. И я не о тренировках, хотя и они нелёгкие, особенно для девушки. Куда хуже другое: ведь если придёт Тьма, нам надо убивать врагов. Нарушить Первую Заповедь. Оправдать цель Ордена, выполнить долг, но больше не быть Рыцарем…

Вся троица уставилась на него, позабыв о ссоре, в единодушном растерянном молчании.

— А… как же? — наконец вырвалось у Кита. — Орден нужен, чтобы перестать быть?

— Вот так, — вздохнул Кер. — Просто надеемся, что и ответ тогда придёт… и что Тьму увидим не мы.

На лице сына фермера читалась жалость к Рыцарям и облегчение: он-то вовремя быть им раздумал.

— Я всё равно стану Рыцарем! — вскричала девочка. — Если папа не побоялся и стал, то и я смогу!

— Конечно, — согласился Кит. — Раз хочешь, станешь точно. Миби, пошли купаться? — и взяв повеселевшую подружку за руку, бегом потащил её к речке.

Дан мрачно поглядел вслед.

— Да, ему что. Верит он, нет, а сказал, как ей нравится. Он-то не Рыцарь. Ясно, она с ним и дружит…

— Он может в самом деле верить. Не стоит считать лжецами всех, кто не Рыцари. А неискренностью ничего крепкого всё равно не построишь.

Они помолчали.

— Ты знаешь про Шера?

— Он бог, — заспешил мальчик, гордясь своими познаниями. — А сперва был королём, в Тёмные годы. Я слышал песню, только давно, не всё помню… Была война, и ему сказали — нельзя вейлинам доверять, его тогда убьют и Тефриан завоюют, но он всё-таки поверил, и поэтому мы победили. Но он вправду погиб. Я видел его на картине. Красивый, а глаза печальные… на Энтиса Крис-Талена похож.

— Да? — удивился Кер. — Странно, я не замечал. А знаешь, почему Шер считается хранителем Ордена?

Дан потряс головой, всем своим видом спрашивая с надеждой: но ты же расскажешь? Хм… вроде бы получилось. От ссоры останется Шер, а не угрюмое пережёвывание обиды. Вражды здесь не вырастет.

— Шер, наверно, даже знал Алфарина. Последний король рода Хаэр, погибший в Войне Теней.

— Но её же Алфарин выиграл, а не Шер! И разве у нас не род Тант всегда правил?

— Не всегда. До Алфарина были другие короли, и власти имели куда больше. Их воля была законом, а кто спорил, тех наказывали. Отбирали имущество, дома, земли, запирали в особое место — называлось тюрьма, — где люди жили в крохотных каморках из камня, без окон, мебели, прогулок, почти без еды…

— Они же болели! — возмутился мальчик. — Взаперти сидеть вредно! И как они спали, на полу прямо?!

— На соломе.

Насчёт плесени, крыс, оков, чистой одежды, мытья и условий для неких иных надобностей, а также пыток и видов казни Кер не стал уточнять: успеет ещё наглядеться ночных кошмаров после уроков истории.

— И наследника не выбирали: правил старший сын, а детей Обета и вовсе не было. Шер всего в пятнадцать надел корону, и уже год шла Война Теней. А через пять лет погиб… его предали. Он не оставил детей, и трон занял младший брат, Джерин… он любил вэй-леди, знаменитую воительницу. Дану Элайвен Винд-Антер. Её в легендах зовут Альвин, Дева-Пламя. Видел портрет в оружейной?

— Ещё бы! Меня в её честь назвали. А у неё правда был огненный меч, как на портрете?

— Да нет, обыкновенный, но Альвин умела делать так, чтобы он светился, она же была Вейхан.

— Вейхан? — мальчик глядел с недоверием. — Они во всех сказках — злые. Как она может быть Вейхан?

Кер понятия не имел. Он даже не понял, почему сказал. Слово всплыло… когда-то, давным-давно…

— Ах да, — с внезапным уколом печали догадался он, — мама Криса говорила. Я и позабыл. Был наш день рождения, нам исполнилось шесть лет, и она рассказывала о Деве-Пламя, Ласке и Потерянном принце.

— Я знаю! — обрадовался Дан. — Младшего принца украли совсем маленьким из-за пророчества, что он пойдёт тёмной тропой и принесёт огонь трону Тефриана. А «тёмная тропа» говорили про бродяг, воров — тех, кто не сторонился насилия и обмана. И решили: принц станет негодяем и погубит страну. Увезли его и бросили в чаще. А там его нашёл охотник по прозвищу Ласка, вырастил и выучил управляться со всяким оружием, ходить бесшумно, читать следы — всем уменьям охотников. А когда началась война, они тайно проникали в земли врага, узнавали планы сражений и сообщали другу Ласки — командору Братства. Потом Ласку схватили, принц и Дева-Пламя вместе его спасли и полюбили друг друга, и взор Чар открыл ей, кто он. Тут его брат-король умер, Альвин всё рассказала командору, и Братства назвали его королём. И что вышло: он шёл «тёмной тропой» — рос во тьме незнания и боролся с врагом не открыто, а втайне — и привёл на трон королеву, прозванную Пламенем. Всё, как и было предсказано.

— Да, — пробормотал Кер, с поразительной ясностью видя вечернюю комнату, звёзды в распахнутом окне и крохотные звёздочки в волосах женщины, серебристое в полумраке платье — и нежный глубокий голос, будто на чужом языке странно выпевающий: Вэй’хаан.

— «Вейхан с косами как огонь и огненным сердцем, и в битвах её меч пламенел золотым и алым, и оттого назвали её Дева-Пламя». Это её слова… леди Крис-Тален.

Он сглотнул. Тогда её судьба отозвалась парой недель криков по ночам и пробуждений в слезах и ледяном поту; да и сейчас в своих прогулках верхом он объезжал как можно дальше останки дома, где в шесть лет слушал полузабытую сказку… где совсем скоро после той сказки полыхал огонь.

— Она умерла, да? — робко спросил мальчик. — Брин говорил, у Энтиса и папа, и мама умерли. Жалко.

— Да, — коротко ответил Кер, с неясной досадой думая: Брин. Ученик Нела. Нел и растрепал, ну конечно! Наставник, трясины… нашёл о чём болтать с ребёнком!

— Насчёт Вейхан и пророчества не знаю, но принц действительно был похищен в детстве и рос, не подозревая, кто он. Вот он-то и был Джерин по прозвищу Тант, Тигрёнок. И так он назвался, давая Клятву Короны, чтобы не носить имя Хаэр, несчастливое из-за предательства.

— И он в самом деле пробирался к врагам?! Вот смелый! А почему же ихние Вэй его прозевали?

— Их Вэй, а не «ихние», — поправил юноша. — Кое-кто предполагает, что он сам обладал талантом Вэй и с его помощью прятался. Или такое умение было у его друга, и тот скрывал их обоих.

— Ласка? Он тоже был взаправду? — восхитился Дан. — Здорово! И в зверя ласку умел превращаться?

— Ну, нет. Вот это уже сказка. Представь, сколько Вэй иначе ловили бы в Замках в облике животных!

Дан засмеялся.

— А вдруг их тут куча, а мы не знаем! Вдруг, если ты превратился, даже Рыцарь от зверя не отличит?

— Скрести пальцы! Да, так Джерин…

Надеюсь, он нескоро вернётся с Пути, никто здесь от тоски не зачахнет, но если… если они возвратятся вместе… Трясины Тьмы, хватит!

— Принц Джерин сменил брата на троне, когда бои уже кончились. Но Шера считают погибшим на войне — ведь тот человек предал его из зависти, которую война-то и родила. Он был советником, Шер очень его уважал и слушал во всём, а он ужасно гордился тем, что почти равен королю и властью, и почётом. А потом Шер поступил по-своему, наперекор его советам, и оказался прав. А тот жалел и поддерживал его в дни неудач, а вот славы не смог простить. Всё сильнее его ненавидел и во время свадьбы дал ему отравленное вино.

— А невеста? — ахнул мальчик. — На свадьбе пьют из одной чаши!

— Она выпить не успела, — грустно успокоил Кер. — Яд был сильный. Шер умер сразу.

Дан гневно сжал кулаки.

— А предателя поймали?

— Конечно.

Кер вздохнул: чудесно, научил ребёнка ругаться.

— Знаешь, почему я Шера вспомнил? Как раз из-за невесты. Она была с Вершины Таднира. А ведь Таднир после войны присоединился к Тефриану. Свадьба той леди и короля была важным событием, знаком мира, а не насильного завоевания… но они и любили друг друга, и когда Шер умер, она оставила прежнее имя и ушла в Орден. Стала Рыцарем.

— И драться научилась? — с уважением в адрес леди, освоившей столь «мужское» дело, уточнил Дан.

— Может, и умела. В Таднире уже тогда женщины делали многое наравне с мужчинами. Управление, война, торговля… а в Тефриане они считались неподходящими для всего такого. Сидели дома и рожали детишек. Рейс в «Тенях» называет Таднир одной из трёх удач войны, вместе с Алфарином и Полем. Он говорит: Таднир и Тефриан — то был союз разума и богатства, искусности и чести, семян и плодородной земли. Понимаешь? — спохватился он: всё же восьмилетний собеседник для исторических трудов вроде «Теней» Рейса вряд ли созрел. — Это значит — из Таднира пришло много хорошего. Книги, живопись, общий Совет вместо безграничной власти короля, и за нарушение закона не сажать в тюрьму, а брать плату… и, кстати, Звезда — в Таднире так звалась гильдия Вэй для решения споров. А главное, идея, что никто не обязан повторять путь отца или матери, и судьба — не кем ты рождён, а талант, мечта и воля. Скажем, ты из крестьян, но стремишься в Вершину, или сын сьера, а твоё заветное желание — работать в одной из Гильдий, или девушка с сердцем воина… всё это возможно. Никто тебе не запретит.

— А раньше запрещали?

— Ещё как. До войны происхождение определяло путь — в каком сословии родился, там и оставайся.

— А если вдруг папа портной, а мама с Вершины? — Дан хихикнул. — Сегодня штаны, завтра расчёты?

— Не смешно. Плохо кончалось такое «если». Для того, кто выше, это был позор: её или его могли выгнать из дому, лишить имени, знакомые от них отворачивались. А кто ниже — мужчину могли избить и запереть в тюрьму, а иногда и убивали; девушек — нет, но злых взглядов и слов хватало. И ребёнок, считалось, на всю жизнь покрыт позором. Люди таили неравную любовь, а их дети — такое рождение.

Дан открыл рот. Совсем круглые глаза уставились на юношу потрясённо.

— В Таднире было иначе. Богатство и род много значили, но выбирать пути и любить там разрешали.

— Но… а как же… я думал, Таднир… они же были враги! Они на нас напали!

— Значит, были гнусные мерзавцы, а в Тефриане сплошь герои и умницы? Но их джэйс, повелитель, стал правой рукой короля, не дал ни одного дурного совета и ни разу не пробовал забраться повыше, и немало бывших воинов Таднира было в Первом Замке. А Шера, заметь, убил лорд Тефриана. Джерина тоже пытались убить, и тоже свои. Его родичи из рода Хаэр, желающие трона. А Таднир в той войне, по сути, подставили. Тадниром-то правили Вэй. Жили в роскоши и делали что хотели, пока других Вэй не задевали, а обычные люди были вроде слуг, от крестьян до учёных. Работали с утра до ночи и выполняли приказы Вэй, а нравится им или нет, тех не волновало. А в Тефриане считали, будто Чар — это сила Тьмы, сила зла, и кто ею владеет, должен умереть. Люди были неучёные, и жизнь у них была тяжёлая и опасная, и они умели бояться и ненавидеть куда лучше, чем доверять. Силы Чар они здорово боялись. Звали «колдовством».

— Вроде как у Болотника?

— Ну. Что-то непостижимое, коварное и норовящее погубить, чуть зазеваешься. Тихонько подберётся — хоп, и ты в болоте. А не хочешь в болото, прикончи его раньше. Будь хитрее, никому не верь, следи за каждым, будь беспощадным. Это страх… от страха люди слепнут и теряют разум. Они убивали Вэй, хотя те их не трогали, и вообще, ну кого могли словить? Ясно, тех, кто послабее, а сильные прятались, ожесточались и делались вправду опасными. Вот и Таднир влез в войну из страха. Они ведь были мирные — это у нас полстраны с мечом не расставалось, а таднирцы считали: у каждого свой путь, данный Судьбой, и обрывая чужой путь, ты обратил Судьбу против себя, на своём же пути вырыл яму. Значит, торговать с соседями выгодней, чем убивать их.

Зато другой наш сосед, Эрп, думал иначе. Тефриан с эрпами и прежде воевал. Они приплывали на кораблях ночами, нападали на деревни и убивали очень жестоко. И выглядели жутко: то ли кожа у них была от природы красная, то ли красили из любви к виду крови… Из-за них, да ещё Кар-Аша на севере, и нужны были Братства. Из Кар-Аша тоже часто лезли гости, притаскивали разное пакостное оружие с крючьями, шипами, ядом. Ходили слухи, они презирают то, чего нельзя увидеть или коснуться, признают лишь силу разума, даже не верят в Мерцание… ну, это наверняка выдумки — слухи всегда рисуют врага страшнее, чем есть. Но разум Кар-Аша и развязал Войну Теней. Они уговорили Эрп объединить силы, а после поделить Тефриан, но Таднир меж нами и Кар-Ашем мешал их планам: сильный и скорее поддержит более мирных соседей. Тут Кар-Аш послал к нам людей, которые тайно ходили повсюду и смотрели, а затем отправились в Таднир и рассказали, как Тефриан борется с «Тьмой» и вскоре доберётся до неё и в Таднире. И Вэй Таднира поверили им — они уже знали о преследовании «детей Тьмы» от наших Вэй, искавших у них защиты. Да и среди простых людей Таднира пошли слухи о нападении тех, кто жаждет развести костры для их правителей.

— Они своих Вэй любили? — удивился Дан. — Которые с ними не считались, а только приказывали?

— И наших, говорят, любят, хотя они мучают детей, за учёбу и исцеление берут кучу денег, на не-Вэй взирают свысока и тоже вряд ли с кем считаются, кроме себя любимых и своего Верховного. А спроси-ка за Чертой, кто лучше: самый надменный и жестокий магистр, зато наш, или чужеземные парни с мечами? Вэй Таднира давали людям выбор. Возможность стать выше. И никого не убивали только за то, что он чувствует иначе, чем они, и знает нечто, им неизвестное и непонятное. Пусть их и не любили — я думаю, их трудновато было любить, — но предполагаемых захватчиков любили куда меньше.

— И сами поэтому стали захватчиками, — с обидой сказал мальчик.

— Я и говорю, страх лишает разума. Доверились Кар-Ашу! Победи они — те союзнички их, ослабевших, тут же и разделали бы. С другой стороны, костры-то и правда были. Если люди даже своих родичей-Вэй не щадят, то Вэй-иноземцы им и вовсе кость в горле.

Дан неохотно кивнул.

— Тебе не нравится думать, что Тефриан сам дал им основания воевать? Чужих осуждать приятнее?

— Ну… привычней. Раз напали, то неправы, и Братьев пытали… и Алфарин к нам пришёл, а не к ним!

— Алфарин пришёл не к тем, кто с радостью разжигал костры. Он пришёл к Ардену, который мечтал победить лишь для того, чтоб никогда не воевать с кем угодно — и никого, Вэй или нет, не убивать. И сам Арден, когда стал Лордом Трона, знаешь что писал? «Мы назвали Злом непонятное, но отчего-то роптали на беспощадность тех, кто не понимал нас; мы видели Тьму в возможности, а не в действиях — неудивительно, что вскоре вокруг нас почти не осталось Света. И всем, кто спрашивает с недоверием, почему Трэйел явился столь поздно, стоит вспомнить, что первого, чей взор проник за пелену истинной Тьмы, сотканной невежеством и страхом, едва ли не хором назвали предателем. При подобном отношении к вопросам героизма и зла вернее было бы спросить — как же Трэйел вообще мог явиться».

— Трэйел значит Сын Мерцания, да?

— Трэй’эриел, если точно. Ещё не пробовал читать на хиан-эле? Жуткое занятие. Пока автор от себя рассказывает, все слова пишутся как надо, зато в разговорах сплошь эти их сокращения — и поди пойми, что именно сокращали. Точка, пропуск, буква большая или маленькая — каждая мелочь меняет смысл. Недаром они хороший почерк годами тренировали. Напиши письмо, как индюк лапой (парнишка вдруг заёрзал и покраснел), и вместо нежного послания выйдет «прощай, я люблю другого».

Видно, почерк был больным местом: Дан нервно засмеялся, явно ища способ сменить тему.

— А… э… а про кого Арден это сказал? Кто — первый?

— Шер. Многие, особенно в Таднире, даже считали, будто Алфарин пришёл именно из-за него: из-за поступка столь правильного и отважного, что он стёр все следы глупого и злого с пути Тефриана, уже почти завершённого, — и раз ничто в Сумраке нас не спасло бы, Судьба явила спасение из Мерцания.

— Тот поступок, за который он стал богом? — возбуждённо перебил мальчик. — Что же он сделал?

— Чудо героизма, — серьёзно сказал Кер. — Почти невозможное: поверил. Поверил тем, кому не верил никто, — прекрасно зная, в какие клочья вмиг разлетится принадлежащее ему доверие Тефриана. Не в бою отдал жизнь, а куда хуже: решился жить, погубив себя. Жить среди людей, чуть не в лицо зовущих его идиотом, а за спиной — предателем, причём худшим из возможных: предал сам Свет, а ведь он король — выходит, всю страну отдал Тьме. В конце первого года войны Шер объявил королевскую защиту всем Вэй Тефриана, а тем, кто придёт к нему и предложит помощь в войне, обещал статус элан — элеа’хайан, главных военных советников трона, с правом отдавать приказы командорам Братств.

— Вот Братства-то порадовались.

— Радости всем хватало. Дети Тьмы ведут армию против Детей Тьмы же, и король — то ли колдовство отняло разум, то ли глуп с рожденья — решил, будто наши с теми не поладят! Будто они не мечтают о мести! А ведь и он наверняка сомневался, глядя, как тают Братства, погода обезумела — летом снег, зимой потопы; оружейники не спят из-за ночных кошмаров, а женщины, ждущие детей, умирают… всё рушится, никакого чуда Вэй не сотворили, и войне конца не видно. Он и сам не мог не бояться измены, не винить себя. А уж другие вовсю и винили, и проклинали. Ещё бы он не стал богом! Понимаешь?

Дан молчал, напряжённо морща лоб. Кер вздохнул.

— Умереть легко… ну, не всегда, но и те, кто под пытками умирал, знали: они не предали. А Шер не знал, лишь верил и надеялся. Но страх стать предателем в глазах своего народа — а проиграть ведь могли и без всяких измен, просто от слабости, но всё бы свалили на его выбор Тьмы, — даже страх участи хуже любых пыток не остановил его. Потому он и бог Ордена: он знает, что значит ради долга и верности стране отказаться от чести — как, может, придётся и нам.

О Шер, только не я. Я не герой, как ты, но если не худший из Рыцарей, не дай мне испытать это. Откуда у меня чувство, что я увижу Тьму, что она уже совсем близко?

— Мы должны быть готовы потерять Орден. И если дети Ордена ещё и не будут любить друг друга, что им останется?

Глава 15. Загадки Альвин

Энтис, раскинув руки, упал спиной на сено и рассмеялся.

— Ох, наконец-то! Отчего я так устал, будто сражался с утра до ночи? А ведь даже и не пел, всего-то поиграл пару часов… Неужели и ты всегда так устаёшь?

— Нет, я же привык. И ты привыкнешь тоже, вот увидишь. Первый раз, он самый тяжёлый.

— Как я играл, Вил? Тебе понравилось?

Вил зевнул и с неясной улыбкой прикрыл глаза. Энтис обескураженно нахмурился:

— Ну? Настолько плохо, да?

— Настолько хорошо, Энт. Поверишь, если скажу, что лучше тебя я двоих только слышал?

— Правда?! — и, услышав смешок, разочарованно вздохнул: — Шутишь… Но я хотя бы не испортил тебе выступление?

— И почему в последнее время все считают, что я вру, когда я говорю чистую правду?

— Я не считаю! — взволнованно возразил он. — С чего ты взял? Шутка и ложь — вещи разные.

— Не всегда. Верь мне, Энт. Ты можешь. Я ведь не люблю обманывать. А друзей… тебя… тем более.

— Я знаю, — прошептал Энтис в темноту, — я всегда это знал.

Он прислонился виском к горячему плечу друга, с тревогой думая, какой Вил худенький, ну совсем нет мяса на рёбрах, одна кожа… и пахнет солнцем… Тонкий, но как мечи: не сломаешь… в их красоте холод смерти, и ранят, едва коснёшься.

— А здесь здорово. На сеновале куда лучше, чем в доме, верно? Хотя ей-то, конечно, там удобнее.

— Я всё вспоминаю её слова о дорогах… и насилии. И ничего, ну ничего не могу понять! А ты?

— А я, — помедлив, отозвался Энтис, — вообще-то думаю про клавесин.

— Клавесины бывают в богатых сейрах, в домах Вершины. И в Замках.

— В Замках все живут по заповедям, Вил. А в её сердце заповедей нет. Они для неё ничего не значат.

— А где девушке надо бояться мужчин?! — Вил хрустнул сплетёнными пальцами. — Я и смотрю, ты за два дня больше о заповедях наговорил, чем мне за год. Проверял, да? Но она же помнит белый плащ!

— Да, и меч. А только меч она никогда не держала в руках, я уверен. Лук и кинжал — тоже.

— Но у неё… — Вил сел, озадаченно хмуря брови. — Энт, а разве бывает ещё какое-то оружие?

— Не сталь и не стрелы? Праща, но она камнем в дерево с десяти шагов не попадает. Вил, ведь она не сказала «клавесин». Она сказала: «сидишь и нажимаешь пальцами». Насчёт клавесина я сам догадался. А если бы я его ни разу не видел, вообще понятия о нём не имел? Понял бы, о чём она?

— Ты имеешь в виду, — медленно произнёс Вил, — её «оружие» тебе незнакомо, непривычно, и ты бы назвал его по-другому? Чар? Мелодии Кружев?

— Не знаю. Меч и плащ Рыцаря могли присниться ей, а по дороге-то она и вправду шла. Туда, где мы её нашли, она ж не по воздуху прилетела. Но оружие… И почему, ради Мерцанья, она боялась мужчин?

Они помолчали. Вил потянулся, шелестя сеном, снова лёг и закинул руки за голову.

— Знаешь, я всерьёз боялся забыть слова или порвать струны. Я давным-давно уже так не волновался.

— Из-за нас, да?

— Больше из-за тебя. Мне казалось, тебе будет трудно играть, когда столько глаз тебя разглядывает.

— Мне и было трудно, — признался Энтис. — Вначале. Но это вроде сражения: на тебя смотрят, а ты весь уходишь в танец, в сверкание мечей, движения тел… А тут я ушёл в музыку.

— И правильно. Так и мама меня учила. Ты молодец, Энт. И играл ты здорово.

Он «слышал» торжествующую радость друга столь же ясно, как их дыхание и стук своего сердца.

— А я знал, всё у нас получится. И с флейтой, и с пением, и обидных слов никто не станет говорить.

— Ага, — хмыкнул Вил. — Новичкам везёт. Как в картах. Не жди, что так будет всюду.

— Будет, Вил. Ну, не всюду, но почти. Девяносто пять из ста. Спорим?

Вил даже привстал, заинтересованно вглядываясь в его лицо.

— У тебя предчувствие, да? На что это похоже?

— Ну… я просто знаю. Вот ты имя своё знаешь — на что это похоже?

— А-а, — протянул Вил с явным разочарованием. Энтис фыркнул от смеха:

— А ты думал, всё можно описать и объяснить, вейлин? Вот и в Звезде все такие. Уверены, будто в мире нет совершенно непостижимого, а чего люди не понимают сейчас — поймут со временем. А если ещё осталось непонятное, значит, пока никому не хватило таланта и сил. Или жизнь слишком короткая.

— Да, — удивлённо отозвался его друг. — Это же так и есть. А в Ордене иначе считают?

— Иначе. Ведь на самом деле это не так. Человек не всё способен понять. Орден часто сталкивается с непостижимым. Например, пророчества — мы же не понимаем, откуда они берутся. Или отчего Рыцари чувствуют Вэй. — Он усмехнулся: — Ты, кстати, этому сперва не верил. Или ушёл бы от меня, верно? Но тебя-то я разгадал. А в Звезде не умеют верить, им хочется знать. Нам тоже, но если что-то не доказано, не объяснено — мы не называем это сказкой или нелепой выдумкой, а сперва пытаемся найти в мире место, где «сказка» реальна. Пророчества сбываются — поэтому мы не можем от них отмахнуться.

— Ну, — заметил Вил, — от ваших пророчеств весь Тефриан не может отмахнуться!

— Зато от заповедей и отмахиваются, и потешаются. Понятно, пророчество сбылось — все увидели и мигом поверили, только это уже не вера, а знание. А что заповеди ведут к Свету, я и вправду верю — я же не знаю наверняка. А Арден и его друзья поверили Алфарину, а Орден создали люди, поверившие им. И в богов мы верим — их ведь никто не видел.

— А в богов не все и верят. Так рассуждают: в Дни Тьмы не только враги, а и братья друг с дружкой воевали; вот и выдумал кто-то умный, что если не за свои желания, а за любовь к Тефриану погибнешь — душа твоя не уйдёт в Мерцание Изначальное, а останется меж Сумраком и Мерцанием, чтобы таким же достойным людям помогать. А правда оно или нет — кто знает. Может, их и нету, богов. Просто сказочка.

— И ты так считаешь?

— Я-то верю, Энт. Мама верила. Она говорила — богов больше, чем мы думаем. Их очень много. Если тот, кто умер, очень-очень сильно любит кого-то в Сумраке… он тоже не уйдёт, а всегда будет рядом…

Энтис нашёл в темноте его руку и осторожно сжал. Мокрая от слёз щека прильнула к его плечу.

— Когда она умерла — глухо сказал Вил, — я почти перестал верить. Не понимал, почему они не спасли её, если они есть. Но она ещё говорила: боги не всесильны и не могут убрать от нас все беды Сумрака, и мы не должны злиться и требовать, потому что их помощь нам — дар, а не долг или плата.

— И нам говорят похожее, — шепнул Энтис. Волосы Вила щекотали его губы. — Твоя мама была очень хорошим человеком. Может, она и не стала богом, но в Сумраке её нет, а мне она помогала. По-моему, если бы не она, ты бы меня тогда бросил.

— В лесу? — выдохнул Вил. — Так ты понял? Ещё тогда? Я боялся, что ты поймёшь.

Энтис молчал. Щека друга, касающаяся его плеча, была обжигающе-горячей.

— Почему ты не послал меня в трясины, если знал? Ты больше не мог мне доверять.

— Ведь ты вернулся. А верить, — у него вырвался тихий смешок, — я же говорю, это все Рыцари хорошо умеют!

— Все? — Вил стиснул его пальцы крепко, до боли. — Ну нет, Энт. Мне достался самый лучший.

Этот порыв был неожиданным для обоих, и оба смутились: Вил оттого, что вообще никогда не умел с лёгкостью обнажать душу, а Энтис вспоминал, как Аль спрашивала о судьбе Рыцаря, нарушившего заповедь.

Лучший? Сперва — обещание, которого я не сдержал. Потом — позволяю тебе и всему миру считать меня безупречным, ношу белый плащ… Не одна, а целых две заповеди, — а ты зовёшь меня лучшим… а я молчу. Что может быть хуже, чем лгать другу?

— Тефриан большой, Энт. Я всю жизнь по нему хожу, а толком знаю только Эдж, Дафрейл, Каневар да Джалайн. Треть страны, а то и поменьше. Вдруг где-то и есть оружие, какого мы не видели никогда?

— И такие порядки, что девушка не может спокойно странствовать, не опасаясь насилия?

— У меня голова болит от этих мыслей, — с отчаянием признался Вил. — Ну, Лойрена тоже все боялись из-за тех разбойников. А если бы тогда на твоём месте оказалась девушка?

Энтис поежился.

— Ага, — невесело заметил Вил, — представил? После дрёмы, знаешь, неважно, парень или девчонка.

— Перестань, а то мне опять будут сниться кошмары… Нет, Вил, что-то тут не то. Лойрен был для путников опасен — и кто знал, тот в одиночку туда не совался, даже с оружием. Зачем же она отправилась в опасное место одна, да ещё без лошади? Только Рыцари на Пути, бродяги и менестрели ходят пешком. А высокие сьерины верхом путешествуют.

— Интересно, верхом-то она ездить умеет?

— Если бы мы зашли в Эверн, — укоризненно напомнил Энтис, — уже знали бы точно.

— Если бы ты взял её в охапку и потащил, мы б туда зашли. Я-то в чём виноват? Она отказалась, не я.

— Я тебя и не виню. Не обижайся. Просто не нравятся мне эти загадки.

— А мне, — вздохнул Вил, — думаешь, нравятся? И речи у неё странные, и вообще… Я нечасто сьерин с Вершины встречал, но всё ж бывало. А она — то высокая леди, а то… ну прямо менестрель. Ведь правда?

— Тебе видней, — хмыкнул Энтис. — Я в сьеринах с Вершины совсем не разбираюсь. А вот на кое-кого из наших ребят она очень похожа. Если бы не заповеди, я бы не сомневался, что она из Замка.

— Ладно. — Вил уселся, подобрав под себя ноги, и яростно растёр виски. — Что мы о ней точно знаем? Она напоминает тебе Орден, она из богатого дома, где много книг, её учили петь и играть на клавесине, она не смущается, если куча людей на неё глазеет, вон как уверенно держалась, когда пела. И дороги ей привычны, и она странствовала пешком, с непонятным оружием, и боялась мужчин. И мы нашли её в Лойрене спящей сном Чар, а проснулась она с запертой памятью.

— И что, по-твоему, получается?

— А чёрт его знает, — уныло отозвался Вил. — У неё есть враг-магистр, но это сразу было понятно. И жила она в краях, где жить не больно-то весело, коли там девушки должны незнакомцев бояться!

— Или у неё проснулся дар, как у тебя, и она убегала от Звезды. Не всех мужчин она боялась, а Вэй.

Глаза Вила ярко блеснули во тьме.

— Дар — возможно. Первое, о чём я подумал. Только зачем ей понадобилось убегать?

— Из-за Ступеней, — удивился Энтис. — Вот уж здесь я ничего странного не вижу!

— Зато я вижу. У женщин ученье совсем другое. Не страшное.

— Вил, а женщины-Вэй вообще-то бывают?

— А Рыцари вообще-то живут в Тефриане? — язвительно осведомился Вил. — Боги, ты-то ведь памяти не терял! Это же твоя страна, между прочим! И что ты в ней знаешь, кроме своей Тени?

— Так расскажи, — мягко попросил Энтис, — и буду знать. Звезда не делится с нами своими секретами.

— Это не секрет, — вполне мирно, к его радости, возразил Вил. — Женщин-Вэй мало, но они есть. Они не делаются магистрами, потому что магистры должны вести по Ступеням, а у женщин сердца нежные, причинять боль им слишком тяжело. Они становятся вейлени — учат детишек, решают споры, лечат, следят, чтоб люди не нарушали законов. Вейлени — то же самое, что вейлины, но девушки.

— И у них нет этих жутких Ступеней? А тогда почему же их мало?

— Ты так спрашиваешь, словно я сам Верховный и всё знаю. Наверно, дар у них редко открывается.

— Или история о других Ступенях — неправда.

— Иди ты в трясины! — рассердился Вил. — Не веришь — найди магистра и спроси! Один мой приятель знаком с вейлени, она его лечила. Она ему и рассказала. Зачем, по-твоему, ей врать?

— Незачем, — согласился Энтис. — Ну, а если у Аль дар особый? Если она всё-таки Вейхан?

— Пойми ты наконец, Вейхан — легенда. Во всякой легенде выдумка с правдой перемешана. Боялись их, вот и напридумали — сердца из камня, взгляды волшебные… ты ж не маленький, в волшебство верить! Никаких особых даров не бывает, бывают знания… знаний много в войну растеряли, я ж тебе рассказывал. Скорей всего, те Вэй, из-за кого война началась, просто были куда сильнее, умели куда больше и хотели повелевать. Ну, их и назвали Вейхан — надо ж хороших Вэй от плохих как-то отличать.

— И лат тоже выдумка, да? Но она уверена, что Хет с нею разговаривает.

— Ага, и со мною звери разговаривают. Я пою, а птички подпевают. Даже бирьи котята мурлыкали.

— Да, но Аль его понимает. И он понимает её.

— Она шутила, Энт. — Вил медленно провёл соломинкой по руке друга. — Люди часто говорят, будто их кошки и собаки понимают их, но по правде-то нет. Не людское у них понимание. А лат — это сказка.

Соломинка легонько скользнула по шее юноши, пощекотала ухо. Он улыбнулся во тьме.

— И всё же, — со вздохом сказал Вил, ложась, — дар — хоть какое-то объяснение. Она могла и не знать, что девушек учат по-другому.

— Почему на ней было то кошмарное платье, Вил?

— М-да, — хмыкнул Вил. — Насчёт платья совсем непонятно… да ничего мне не понятно! Она о Звезде и слушать не желает, ну и жила бы дома спокойно. Если не хочешь дар пробуждать — и не надо, никто тебя не заставит! А если пробуждение на грани, то не от магистра, а к нему побежишь. Свой магистр тебе не нравится — пожалуйста, отправляйся в Странствие, ищи другого. А кто уже пробудился, чувствует такое, что Ступени по сравнению с этим — мелочь. Не найти Исхода — в сотню раз хуже. Так куда ж она шла?! И от кого пряталась?

— Ты говорил, — тихо напомнил Энт, — тот магистр мог разгневаться, когда она отказала ему в любви. И спрятаться она хотела от него, но у неё не вышло… Тогда ясно, зачем он закрыл её память.

— Тогда неясно, зачем она оказалась на дороге. У себя дома она была бы в безопасности.

— Так, может, она домой и пыталась попасть. Может, она учиться начала, а потом от него убежала.

Вилу вдруг отчаянно захотелось, чтобы всё, начиная с девочки, спящей в траве, оказалось сном.

— Знаешь, — шепнул он, придвигаясь к другу, чтобы ощутить хоть подобие защищённости, — кажется, мне страшно. Если есть магистр, способный на такое… а у него ученики, и вообще люди вокруг…

Рука, обнимающая его, казалась такой сильной. Он прикусил губу. Дети, оба они всего лишь дети!

— Энт, его надо поскорее найти. Уходи с нею в Замок и расскажи всё своему Мейджису. Пусть едет в Аэтис, к королю. Магистр, который совершает преступления, — это слишком опасно для Тефриана.

Энтис долго молчал в пыльной жаркой темноте сарайчика, и Вил ждал, и молчанье его Рыцаря смешивалось с пахучей травяной пылью и тревожным комком сдавливало ему горло, не давая дышать, делалось горячим и вязким, словно топи Дафрейла, затягивало, оглушало.

— Но ни король, ни Орден, ни Звезда не найдут его, пока другой магистр не освободит её память. Ты же понимаешь. Я обещал защищать её, Вил. А рассказать — значит отдать её Звезде. Им же наплевать с Огненной Башни на её страхи и желания. А кто знает, что в её памяти спрятано? Вдруг по законам Звезды магистр окажется прав, а не она? Может, она не зря их боится, а мы её сунем прямо к ним в лапы! А если и нет… если из-за нас с ней что-то сделают против её воли, чем мы лучше того магистра?

— Да. — Вил тяжело вздохнул. — Да, конечно… Но как, ради Мерцания, мы вдвоём сможем её защитить?!

Глава 16. Уроки Чар-Вэй: Диш

— Да не отведут от вас взоров добрые боги, вэй’Каэрин! — донеслось из садика весёлое восклицание — судя по звонкому голосу, вполне здоровой крестьянки. Ни намёка на хриплый лающий кашель, с каким женщина пришла к её магистру, Диш не услышала. Это, впрочем, нимало девочку не удивило. Стоило бы удивиться, провозись её учитель с простудой чуть дольше.

Она рассеянно отряхнула о фартук руки, грязные после вселения в хлев «благодарности» — упитанного поросёнка, и пошла в дом. От калитки ей приветливо помахала девушка Тэна, раз в неделю приходящая из деревни навести порядок: вымыть полы, натереть восковой пастой мебель и постирать. С прочей работой по дому они с учителем и сами отлично управлялись: или вэй’Каэрин, давая ученице наглядные примеры бесспорной полезности Чар в повседневной жизни Танцующих, или — Диш, но, увы, при помощи лишь собственных рук, поскольку ей, едва шагнувшей в мир Кружев, до подобной виртуозности было ещё далеко.

— Диш, — произнёс голос учителя. Окно лечебной комнаты было распахнуто настежь, и достойный Луч сидел на подоконнике, свесив одну ногу в сад, а колено другой обхватив пальцами, украшенными тремя серебряными перстнями: с лиловой жемчужиной, дымчато-чёрным агатом и изумрудом. Перстни всегда подбирались в соответствии с нарядом Луча: сегодня то были штаны из лилового эдаля, зелёная шёлковая рубашка и чёрный, отделанный серебром пояс из кожи тонкой выделки — ещё одна недавняя «благодарность».

Считалось, что суммы, отчисляемой магистрам из казны при ежемесячной уплате налогов, вполне хватает на удовлетворение их Сумрачных нужд, — а уж занимаясь обучением, они и вовсе могут зваться богачами. На деле же экономисты Вершины, определявшие размеры этих отчислений, излишней щедростью отнюдь не страдали, и если магистр не имел охоты или возможности завести ученика, то без подобных «даров» (лечить — дело вейлинов, а не магистров, значит, и платы за леченье вроде как не положено) жить ему приходилось более чем скромно. А посему любой магистр быстро осознавал: хотя формально его обязанности — только погода и устойчивость Поля, но коли не хочешь тратить время ещё и на помощь не-Вэй, предпочитая мир незримых Кружев, — ну, тогда смиряй Сумрачные желания.

Достойный вэй’Каэрин, как Диш легко убедилась, смирять какие бы то ни было желания не любил.

— Ну, вейлени? Спрашивай.

— Мы же, милорд, не будем делать ветчину из этого поросёнка?

— Ты не любишь ветчины, или упомянутый поросёнок задел некие струны твоего ранимого сердца?

Диш, крестьянское дитя, не раз наблюдала процесс изготовления ветчины, вкус сего продукта очень даже одобряла и считала своё сердце примерно столь же ранимым, как камень — пригодным плавать.

— Мы же Вэй! — с искренним негодованием вскричала она. — Мы зверей не убиваем!

— Ага, предоставляем грязную работу другим, а после едим ветчину с удовольствием? — на серьёзном лице Каэрина зелёные глаза откровенно смеялись над нею. Ничего, Диш тоже знала толк в насмешках.

— Вы говорили, искусность Вэй тем больше, чем сильнее единство со всем живым в мире, а Лучи ведь искуснейшие среди Вэй. Что ж за удовольствие, если вы с поросёнком настолько едины, милорд?

— Не понимаешь? — милорд сочувственно кивнул. — Не отчаивайся, столь рано я и не ждал понимания.

Ученица засмеялась, взирая на почтенного учителя с полным одобрением. Он тяжело вздохнул:

— А ведь как я был счастлив благословенные пять лет без учительства. Что за приступ безумия ввёл в мой дом очередного дерзкого ребёнка?

— Вы лучше всех, — с чувством объяснила Диш. — В легендах тоже всегда лучшие жертвуют собою.

— Благодарю за приятное предсказание, вейлени. Рад услышать, что ты столь верно себя оцениваешь.

— Я верно оцениваю вас. Ещё знак в деревне, и я начала бы кусаться. Вас мне боги послали, милорд.

— О Мерцание, и это говорит Вэй! Определённо, я в твоём воспитании слишком многое упустил.

— Почему? — удивилась она, ощутив за его шуткой серьёзность. — Я дома никого не обижала, просто не могла больше сидеть на месте, мне надо было уйти — хоть менестрелем. Но это же признак дара!

— Конечно, — он улыбнулся. — Боги. Мой Учитель целый год бил меня по губам за это слово. Потом, правда, я и его ловил на фразах вроде «слава богам». Ты в самом деле веришь, что боги существуют?

— Герои, которые отдали всё за Тефриан и навек остались между Сумраком и Мерцанием? Странная награда, верно? Больше похоже на наказание. Висеть посерёдке, видеть всё и молчать… А вы верите?

— С точки зрения теории Чар, — задумчиво сказал Луч, — Сумрак сразу переходит в Мерцание, значит, между ними ничего быть не может. Но мы очень мало знаем о смерти. Скорее всего, люди просто их выдумали в тёмные дни, в поисках защиты от безразличия Судьбы. И всё-таки я не уверен. Возможно.

— У нас в деревне вряд ли думают об этом. Так, присловье. Я слышала, Рыцари верят по-настоящему.

— О да. В отличие от большинства людей вне Тени, предпочитающих сперва всё осмотреть, спросить тех, кто уже проверял, потыкать пальцем и получить расписку, а уж после выносить суждения, Рыцари вообще склонны верить. В богов, Алфарина, влияние Сумрачной жизни на участь в Мерцании, путь к Свету… Боги для них реальны не менее самих героев, чьи истории записаны в их книгах. Кстати, имён там куда больше, чем названий храмов, а иные подвиги покажутся таковыми далеко не всякому… Они даже могут сказать, кто именно из богов и по какой причине с особенной заботой оберегает Орден.

— Вы всё о них знаете.

— Далеко не всё, к сожалению. Конечно, больше рождённых за Чертой, но уже в восемь мой учитель забрал меня, а много ли можно узнать за первые восемь лет детства?

— Много, если ты Вэй, — авторитетно заявила Диш. — Я с двух всё-всё помню. И магистр не насильно же вас утащил, вы сами выбрали, чего вам хочется… для этого надо знать то, что вокруг тебя. А только я думала, детишек из Тени в обучение не берут. Вот вы, милорд, разве в Тень за учениками пойдёте?

— Разумеется, если позовут. Человеку нельзя отказывать в свободе души, где бы он ни родился.

— Вы иначе стали бы Рыцарем, — восхищённо заметила Диш. — Ваш отец, наверно, жутко расстроился. Как же он согласился за вас платить? Да у них вроде и денег-то нету, в Тенях, где ж он отыскал?

— По-твоему, все, кто рождён в Тени, дети Рыцарей? Там много обычных людей: работники в Замке, плотники, гончары, ткачи, сапожники… А деньги им не особенно нужны — всё необходимое они делают сами, а потом делятся. Сосед шьёт тебе куртку, ты ему лепишь кувшин, другой нальёт туда пива, ну и так далее. Отец был поваром в Замке. Не помню, чтобы сын с даром его огорчал. Денег на мою учёбу у него и правда не было, зато второй мой отец, Глава дома, вот он-то был Рыцарь, он за меня и заплатил.

— Они же Вэй терпеть не могут! — поразилась Диш. — И откуда у Рыцаря деньги?

— Во-первых, невзирая на отношение к Вэй, Орден придерживается принципа — никого ни к чему не принуждать и судьбами не распоряжаться. Если не считать заповедей, их дети растут куда более свободными, чем вне Тени. Им очень немногое запрещают, и чаще всего делать это им самим не особенно хочется. Во-вторых, Рыцари отдают торговцам книги, косметику и прочее отнюдь не задаром.

— Лучшее оружие в Тефриане, — мечтательно промолвила Диш. Магистр со смехом покачал головой:

— Скорее от сьерины ждёшь похвал духам и румянам, но не оружию!

— Я не сьерина, а Вэй, — пренебрежительно возразила она. — Вейлени не нуждаются в ухищрениях.

— И прелестно скромны, — подсказал наставник.

— Скромностью обычно зовут склонность себя недооценивать или лицемерие. Не вижу, зачем первое нужно Вэй вообще, а второе — в беседе с учителем. Кружева делают Вэй прекрасными, разве не так?

— Не совсем. Точнее сказать, мы сами, касаясь Кружев, невольно делаем свои тела более здоровыми и совершенными, чем если бы души, живущие в этих телах, не обрели голоса мелодий Чар. Мерцание неизмеримо прекраснее величайшей из красот Сумрака, оно — сама суть гармонии, и заглядывая в мир Мерцания посредством Кружев, мы как бы вдыхаем гармонию, словно воздух, а поскольку и наши тела в это время живут и осознают, она пронизывает нас и в Сумраке. Все мелкие несуразности внешности, происходящие от изъянов во внутреннем устройстве тела, пропадают, и мы становимся более красивы.

— Получается, Кружева делают нас прекрасными, как я и сказала! — торжествующе заключила Диш.

— О да, — мягко признал Каэрин. От этой мягкости любой из его предыдущих учеников на месте Диш изо всех сил сражался бы с желанием умолять о пощаде или свалиться в обморок, а ещё лучше — и не вставать, а немедленно уйти в Мерцание. Диш безмятежно взирала на учителя и сияюще улыбалась.

— Я же всё правильно понимаю о Кружевах, милорд, ведь правда?

— О Кружевах, — тем же бархатным тоном отозвался он, — допускаю. Вот о Танцующих в Кружевах…

— Но я не хотела задеть вас, милорд, — широко раскрыв глаза, заверила ученица. Он ласково кивнул:

— Это-то и печалит. Вести себя вызывающе, если хочешь задеть, — ещё куда ни шло. Возможно, тебе наскучила жизнь в Сумраке, или ты жаждешь постичь природу боли… о, причин много. Но если ты не хотела — согласись, напрашивается лишь глупость, что прискорбно. Для Вэй — в особенности. Умереть в юности, бесцельно и даже не видя, что привело тебя к гибели, — вместо сотен лет в Кружевах. Ужасно.

— Почему, милорд, — проворковала будущая вейлени. — Смерть — шаг из Сумрака в Мерцание, значит, в Кружева навсегда. А когда умираешь, не видя отчего, можно и ругать не себя, а другого. По мне, куда приятнее. А как Рыцари вообще доживают до взрослого возраста, если им всё разрешают, милорд? Они же тогда должны годам к шести или поломать шеи на крышах, или друг дружку игрушками поубивать!

Фиалковые глаза распахнулись ещё шире и глядели на магистра преданно и недоумевающе. Он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Не убивать — Первая заповедь.

— Но маленькие-то не нарочно! Из-за какой-нибудь обиды полезли кучей на одного — и готово. Ну, не убьют, так покалечат. А потом, ведь остаются и невидимые раны. Если ничего не запрещать, то из них вырастут жадные, бессердечные и жутко самовлюблённые лентяи, и никакие заповеди защитниками их не сделают. Им своих-то Рыцарей защищать не захочется, а нас, за Чертой, — тем более.

— А ты считаешь, в действительности им хочется?

Вот теперь её растерянность была непритворной. Она свела тонкие брови и требовательно спросила:

— Милорд, вы же шутите? Они ведь Рыцари!

— Ну да. И что из этого следует?

— Они защищать обязаны! Орден создан для защиты Тефриана! Я думала, в этом их честь… вот как у нас, у Звезды, заботиться о людях с помощью Чар. Разве можно не хотеть выполнять свой долг чести?

Каэрин тихо вздохнул — она, разволновавшись, едва не упустила этот вздох, почти незаметный.

— Поздравляю. Впервые за три дня детской болтовни — вопрос поистине достойный. Вот только ответ не прост. Рискуя своей репутацией учителя, признаюсь: желал бы я сам знать точно. Мне представляется: да. Не хотеть — можно. Притом по причинам вполне уважительным, которые чести не отнимают — если в то же время ты не хочешь НЕ выполнять пресловутый долг чести намного сильнее.

Диш сосредоточенно обдумала, по привычке прикусив указательный палец левой руки, и кивнула:

— Не выполнять — остаться без чести. Ясно, никто не захочет. Ну, всё верно. Я об этом и говорила.

— Возможно. Но я — нет.

Она помолчала, вновь поднеся согнутый палец к губам и с сомнением глядя на своего магистра.

— Но они же не врут нам кучу столетий? Совесть Тефриана… им всё позволяют, и у них есть совесть?

— Не путай, Диш. Позволять и не запрещать — не одно и то же. Позволяют, конечно, далеко не всё. У них тоже не принято спокойно любоваться, как сильный обижает слабого или несколько — одного. Я вообще такого не видел ни разу, и хотя тени Кружев занимали меня куда больше дел Сумрака, я не мог бы не заметить. Они не были жестоки и себялюбивы, наоборот. Вполне приятные. Не задирали нос, не делали вид, будто весь мир чем-то им обязан, ничего не требовали, никого с удовольствием не травили. Ты, думаю, в деревне всё это наблюдала неоднократно. А я за восемь лет в Тени — никогда.

— Но почему? Как же тогда… не запретить, но не позволить… милорд, я не понимаю.

— А никто не понимает толком, — утешил Луч. — Говоря об отсутствии запретов, я имею в виду, что от детей не требуют повиновения, как отцы и матери за Чертой. Не ругают, не наказывают и не грозят наказанием. Они останавливают и объясняют, к каким неприятностям может привести твой поступок, а затем предоставляют выбор: поступить, как намеревался, невзирая на последствия, или же передумать.

— Ага, — хихикнула Диш. — Мол, к примеру, если полезешь на крышу, случится такая неприятность, что получишь ремнём по заднице, а вообще-то можешь лезть, пожалуйста. Ясно, все мы так выбирали.

— Не так.

Каэрин со смешком покачал головой:

— Ты невнимательна, вейлени. Желаешь посидеть без еды до завтрашнего ужина? Я сказал — они не обещают наказаний. Как я сейчас делаю, и заметь, подобные обещания я всегда выполняю, посему сделай нам обоим приятное, сосредоточься. У Рыцарей существует некая Книга Канонов, вот с её-то помощью они и занимаются воспитанием. Сперва читают оттуда ребятишкам истории, а едва те постигают искусство чтенья — годам к пяти обычно — тогда уж сами её изучают постоянно. Ардис, мой отец Обета, и меня пытался к этому приохотить. Безуспешно, правда, зато о методах их воспитания я осведомлён, вероятно, лучше всей Звезды, вместе взятой.

— Ух ты, — уважительно вставила Диш. Учитель с ухмылкой победившего в драке мальчишки кивнул:

— Именно. Я в юности иногда подумывал — не это ли и есть знаменитая Тайна Ордена.

У девочки загорелись глаза.

— Вы так думали? И никто в Звезде, кроме вас, не знает? Милорд, а что если вы правы?! И тогда…

— Тогда, — с сожалеющей улыбкой возразил он, — меня вряд ли выпустили бы из Тени вообще, а уж в Звезду — ни в коем случае. Основательный довод против, как ни обидно. Но всё-таки — интересно.

Диш горячо встряхнула отросшими кудряшками, всем своим видом выражая полнейшее согласие:

— Об Ордене столько всякого разного болтают — поневоле захочешь разобраться, в чём не соврали.

Наставник мягко улыбнулся, глядя на неё потеплевшим взором, и она, как всегда ловясь в плен этих глаз, впервые вместо изумрудов припомнила свежую, сияющую после дождя зелень весенней травы, тёплой и приятно щекочущей подошвы бегущих по ней босых ног.

— О, да. Ты — захочешь. Разобраться, найти ответы, постичь. Я никогда не знал радости превыше, но даже среди Вэй со столь немногими мог разделить… Я научу тебя отыскивать крупицы истины в следах века назад сплетённых Кружев, в отголосках давно забытых мелодий; танцевать в глубинах времён, в хранилище поистине бесценных сокровищ — знаний. Вейлени чувствуют тоньше… не станешь ли ты ключом ко многим загадкам, Диш, и быть может, куда более важным для нас, чем сама Великая Тайна?

— А такие бывают? — зачарованно прошептала она, качаясь, как на волнах, в ласкающей зелени трав.

— Алфарин. «После-жизнь» в Мерцании. Трясины Тьмы. Камень-не-Чар. Поле, за двадцать три века и на треть не изученное. Весьма спорное существование богов. Зарождение мира, наконец. Ну и…

— Орден, — выдохнула она, с пылающим счастливым лицом, с возбуждённым трепетом ресниц. — Да?

— Ты понимаешь лучше, чем почти все прошлые мои собеседники, а я уж было совсем разуверился в смысле своего учительства. Дай нам Мерцанье и впредь обманываться в ожиданьях столь радостно…

Он, с ненавистью думала Диш. Проклятый твой Луч. Всегда. Почти все собеседники! Один, я знаю, — ну и где он теперь? Да кем же надо мне стать, чтобы вырвать, наконец, из твоего сердца тень этого предателя?!

— Да, Орден и без Тайны полон загадок. Они сильнее нас и не-Вэй, но не идут дальше своих Теней, никогда не пытались захватить власть — или хотя бы Единству Звезды, чьих действий решительно не одобряют, навязать свою волю. Их кормят, обслуживают, одевают, дают им всё для жизни, и отнюдь не бедной. Но они почему-то трудятся — и много, судя по тому, сколько плодов их труда мы используем. Они не берут задаром самое ценное — коней, украшения, специи, предметы роскоши; они это покупают, причём плату, как повсюду в Тефриане, назначают торговцы. Во всём, сталкиваясь с миром за Чертой, не Рыцари диктуют условия. Но они могут. Что же держит их? Будь их учителя суровы и беспощадны, будь у них принято жестоко карать за малейшее несоответствие правилам — тогда бы понятно. Но у них нет страха, боли и принуждения, только Каноны, а распущенными бездельниками они не становятся.

— А что это — Каноны? Вы сказали, истории, милорд? О чём истории?

— Да почти ни о чём. О вещах обычных, повседневных, даже в деревне может происходить подобное.

— В деревне не живут Рыцари.

— Ну, вот если этого не считать, то случаи абсолютно обыкновенные. Даже не случаи, так… мелкие камушки на пути. Кто-то с кем-то поспорил или обидно высказался о ком-то, злая шутка, нескромный вопрос, просьба, которую не захотели выполнять… ерунда, в общем. Неизбежные искры от столкновений характеров. А концов у истории несколько. Как кто мог себя повести, и чем всё могло закончиться.

Диш обескураженно молчала. Магистр улыбнулся.

— Если бы здесь всё было ясно, вейлени, я не говорил бы о загадках. Событие и последствия. Первая фраза в Книге Канонов: «Э ли’рэйра аэс, ти джиель саэнис».

— Делай что хочешь, но думай о последствиях? Ха… а мы так спокойненько живём рядом с Орденом?

— Звезде никогда возле них спокойно не было, и не только поэтому. Смотри, — он набросал несколько слов на листке бумаги. — Вот так это пишется. Как переведёшь теперь?

— Ну… если тут в оригинале не один, а два пропуска, и эта палочка… «хочешь сердцем», да, милорд?

— Точно. Молодец. «Поступай, следуя за желаниями сердца, но взором разума наблюдая исход».

— То же самое, — хмурясь, промолвила Диш. — Смысл тот же, просто сказано позатейливей.

— Во всём, что касается Ордена, нельзя упрощать. Иногда они говорят «желание сердца», а иногда — просто «желание». Смысл тут, очевидно, иной, но мы не понимаем. Может, стоило мне внимательнее читать в детстве каноны. Или больше глядеть на людей вокруг и меньше — на переливы Кружев.

— Вы же Вэй! — протестующе вскричала девочка. — Вы не могли заставить себя ослепнуть!

— Зато как мы слепы в другом, — со вздохом пробормотал Луч. — Ну, хорошо. Вот тебе история. Было два друга, Гэрет и Лин, двое мальчишек, и одному отец подарил коня, прекрасного арасинца. А второй попросил прокатиться. Гэрет, однако, знал, что друг не столь хороший наездник и с таким норовистым конём не сладит. Но ещё знал: Лин долгое время пытается сравняться с ним в этом мастерстве, и любая неудача печалит и задевает его. И рассудил так: если друг не видит, что просит опасного, то может и не поверить на слово, а решить, будто Гэрету вскружило голову его уменье, и он сверху вниз смотрит на друга, недооценивает его, ослеплённый самодовольством, — или, того хуже, попросту жалеет делиться подарком. С этими мыслями Гэрет дал ему коня, а затем поехал следом, следя за другом издалека…

— И что? — не выдержала Диш. Каэрин удовлетворённо улыбнулся: поймал. И помедлил ещё немного.

— И конь понёс и сбросил Лина на камни, и Гэрет привёз его домой и не отходил от его постели, пока тот болел, а потом открыл мысли — глупые и себялюбивые, сейчас ему казалось, — что едва не привели друга к смерти. Но вместо гнева и упрёков Лин обнял его и сказал, что увидев коня, позволил горечи и зависти завладеть его сердцем, и поступи Гэрет иначе, мог обвинить его во всём, чего он и боялся, и не простил бы отказа и отдалился от него. И поцеловал его, и до конца жизни они оставались друзьями.

Диш, на сей раз не намеренная попадаться, молча ждала главного: вывода и объяснений.

— Или было иначе: Гэрет протянул другу поводья, но попросил выслушать его и высказал те мысли, заключив так: я люблю тебя, хорош ты верхом или нет, и мне не жаль для тебя ничего, но спроси себя — ради чего ты рискуешь? И Лин отдал ему поводья со словами: я не так хотел твоего коня, как поверить, что если попрошу, ты не откажешь, и твоё уменье и всё, чего нет у меня, а у тебя есть, не разделяет нас. Теперь я знаю. И они поехали бок о бок, и были вместе всегда, и в один день ушли в Мерцание.

— А где ж объятия и поцелуи? — с невинным взором осведомилась Диш. Каэрин, ни на волосок не обманутый, усмехнулся. Фиалковые глаза весело заискрились в ответ; тем не менее, её Кружево слышалось ему задумчивым и серьёзным. — Окончилось вроде одинаково… а ведь на самом деле — нет?

— Ты думаешь?

— Если думать, никакой разницы, — призналась она. — Вы дословно рассказали, милорд?

— Крайне глупый вопрос, — увлечённо любуясь закатом, поведал наставник.

— Ой… конечно. Простите, милорд. А тот Рыцарь, ваш отец Обета, он знал о вашем даре?

— Трудно было не знать. Я с трёх лет ловил отзвуки Кружев. А Рыцари, считается, распознают дар.

— И всё-таки не таил от вас каноны? Милорд, а не всё нужное сказать заповедь Истины позволяет?

Каэрин Трент скрестил руки на груди торжествующим жестом.

— Так! Хорошо. Прекрасно. Поздравляю, до остальных доходило куда позже, причём с подсказками и пинками под зад, от необходимости коих ты меня, слава Мерцанью, избавила. Что ещё ты спросишь?

— История о том, как не обидеть друга. И какой ценой. Но почему надо его не обижать? Он про тебя выдумал кучу глупостей, ты это понял, и вы быстренько расходитесь. Нет проблем. Людей много.

Его Кружево возбуждённо переливалось лиловыми и изумрудными всполохами на лазурном фоне.

— А ещё?

— Если не сказано, в каком случае вышло лучше, — медленно произнесла Диш, — как же они учат?

— Не знаю.

Он усмехнулся, глядя на её разочарованное лицо:

— Конец иллюзии о всеведении Лучей? По-моему, узнать — значит добраться до чего-то очень важного в мире, важного сейчас, постоянно, для всех нас… может, это Великая Тайна. Может, даже истинный путь Света. Путь Рыцарей.

— Или их неправильный путь? — уточнила она.

— И Тьма вырастет и накроет нас, — тихо промолвил Луч. — Как было прежде и будет всегда, ибо мир Сумрака создан из Света и Тьмы, и неизменно таятся в нём Тёмные тени, подобно пылинкам, заметным в лучах солнца. И Орден, чьих обычаев мы не умеем понять, но кому так привыкли верить, не защитит нас — не потому, что не пожелает рассеять Тьму, но попросту потому, что давно уже сам лишён Света…

— И сломанным мечом для них станет Великая Тайна, — тоже из легенды вспомнила Диш. — И Ордена не будет… и Звезда погаснет тоже. Из-за тонкой связи с миром Сумрака. Вы этого ждёте, милорд?

Луч тронул её щёку, поворачивая её лицо к себе.

Ты видишь вдаль и так красив. Ты мне подходишь.

— Милорд, вы хотите найти Пламенеющего?

Он знал, что значит обучать вейлени — сколько бы ни было ей лет. И знал, что и она сама знает это.

— Сперва Знаки Огня. И вместе с тем — никогда не найти. Творитель?.. не уверен. Я ошибался прежде.

Она улыбнулась. Мужчина, который был Лучом и её учителем, закрыл глаза.

— Я не ожидал встретить кого-то, кто сумеет настолько понимать меня. А не будь ты девушкой… Боги безмерно добры ко мне.

— Из-за Ступеней? Девушек не ведут по Ступеням — поэтому?

Вэй’Каэрин молчал. Кружева слепили ей зрение Чар, золотисто и пламенно соглашаясь.

— Я хочу быть магистром, милорд.

— Зачем?

Чтобы убить его раньше, чем это сделаешь ты — и никогда себе не простишь, — пытаясь сотворить из него Пламенеющего.

— Чтобы мой голос был слышен не только в Кружевах. Мне не нравится эта идея о слишком тонкой связи с Сумраком. По-моему, пока не поздно, стоит сплести связь покрепче. А кому, если не магистру?

— Наши слова в Сумраке рокочут громом лишь в сказках, которыми пугают маленьких Рыцарей.

— Но во власти магистра заставить Поле завершить и громом, и молнией каждое его слово.

— Тебе нужна власть? В Сумраке? Диш, я менее всего расположен убивать тебя. Но Вэй безумный…

— Не я, милорд. Ну при чём тут власть? Слуги разве властвуют? Их дело — замечать места, где много пыли… той, что застилает свет. И почаще вытирать. А что я сумею, оставаясь лишь вейлени? Ничего.

— Исцелять — это ничего? Ты делаешь меня глубоко несчастным, если всерьёз думаешь так.

— Не так.

Диш поморщилась, злясь на себя за глупый выбор слов.

— Исцелять — искусство сложное и достойное, но не все же созданы быть целителями. И потом… не только телам иногда нужно лечение.

— А ты видишь себя врачевателем всего Тефриана? Смело, вейлени. Или твоя цель — излечить Орден?

Она с облегчением рассмеялась — он, конечно, специально дал ей возможность свести хотя бы часть всего этого к шутке. И вовремя: фразы и мелодии их обоих становились уже чересчур напряжёнными.

— От кое-чего я наверняка сумею их излечить. Даже без Кружев. Ещё лет пять, и можно попробовать.

Вот теперь он стал успокаивающе привычным — с иронией приподнятая бровь и ехидная усмешка.

— Возвращаясь к вопросу скромности, твёрдо могу обещать: сей недостаток никогда тебя не погубит.

— Вы сделаете меня магистром, милорд?

— Отчего ж не Лучом? — хмыкнул он. — В Сумраке именно Лучи наиболее близки к подобию власти.

Дай мне умения магистров, а чёрный с золотом плащ я возьму и сама. Я даже знаю — у кого.

— Магистр обязан работать с Полем. Не просто слушать и плыть, как вейлины, в сплетениях Кружев. Держать Поле, Диш. Хранить его цельным. Нити всякой ткани ветшают и рвутся, а эта ткань — словно единственный плащ странника, долгие годы не видавшего людских жилищ. Ты знаешь о Войне Чар?

— И зачем нам Поле, — девочка глядела на Луча с упрёком, — и Чар невидима, а Сумрак не Мерцанье.

— Сарказм и оскорблённый вид здесь неуместны. В этом вопросе я сам весьма далёк от знания. Война Чар — самая странная и тёмная тайна в истории Тефриана. И запомни: того, что я расскажу, ученикам до Седьмой, а часто и после, не говорят. В их интересах.

Диш сузила глаза, вся обращаясь во внимание.

— Война не только погасила Созвездие. Похоже, она задела и Поле. Слишком многие ушли, передав лишь часть знаний, а следы в Кружевах неясны и допускают разные толкования, но вот два факта: нигде до войны нет ни намёка на ненадёжность Поля — а вскоре после неё появляются Семь Ступеней Боли.

Диш тщательно пригладила волосы и расправила фартук. Раньше эти секунды спасали. Не повезло.

— Простите, милорд, я не понимаю. Мне казалось, Ступени нужны, ну… вроде как тренировка чести.

— В таком случае, чем объяснить отсутствие Ступеней при обучении женщин? Тебе чести не надо?

— У меня уже есть, — вспыхнула она. — Но кто будет проверять её на прочность? Женщин не обижают.

— Поверхностно и наивно. Не только те, кто обижает, могут столкнуть нас с угрозой лишиться чести.

— То есть, милорд, — она надеялась, что всё-таки ей удалось скрыть гнев и казаться спокойной, — нас не ведут по Ступеням из-за слабости, а потом считают нашу честь недостаточной для магистра?

— Тогда, — холодно сказал Луч, — тебя бы тут не было. Магистру надо чести не больше, чем вейлину. Вейлины не менее достойны, и не менее талантливы зачастую, и тех, кто желает видеть в них низших, я учить не буду. Ни-ко-го. Какого бы горя мне это ни стоило. Надеюсь, тебе всё ясно?

— Простите, милорд, — пробормотала она, глядя в пол и задыхаясь от стыда — и от того, что он знает.

— После того, как проведёшь два дня в этой комнате, не двигаясь и размышляя о способах измерения чести.

Она порывисто кивнула, не поднимая глаз. Что угодно, только продолжай, не уходи сейчас!

— Смотри на меня.

Она сумела. В сравнении с тем, что он уйдёт, даже это было менее страшно.

— Ты понимаешь?

Изумруды вонзились в неё, обжигая, но она смотрела, молча говоря: да, да, не уходи.

— Ладно. Вернёмся к Полю. Итак, уцелевшая Звезда создаёт Ступени. Объяснение «тренировка чести» всем понятно — после войны, затеянной, очевидно, теми Вэй, кому чести не хватило. Стремление выделиться, доказать свою отвагу и достойность, которое наши мужчины впитывают с детства, также чудесно сочетается с идеей Ступеней. В итоге семь веков Звезда кого-то убивает, Орден считает нас жестокими любителями пыток, а желающих стать Вэй всё меньше, но безупречное понимание чести стоит того, а?

— Конечно, милорд…

Внезапное осознание, что она — снова не провинившийся ребёнок, а ученик, и Каэрину от неё нужно не робкое согласное блеяние, а обдумывание и серьёзные ответы, встряхнуло её: конечно? Всякие наказания он отложил на потом, отчего же тон такой ледяной и опасный? И Кружево, как дым, щиплет глаза… Сердится. И горечь. Не из-за неё, значит…

— Милорд, а по-вашему — нет?

— Ох, Диш, ты не хочешь думать, а ведь умеешь. Зачем я спрашивал тебя, нужна ли честь вейлени?

— Без Ступеней… — она потрясённо уставилась на магистра, едва не ляпнув вслух: и это вы говорите?

— Наставник Детей Боли подводит тебя к мысли о ненужности Ступеней? — Каэрин безрадостно усмехнулся. — Нет, к сожалению. Но ты почти угадала: если заботиться лишь о чести, без них вполне обошлись бы. Обходимся же, обучая вейлени. Вспомни: я сказал, когда они появились. А ещё?

— После войны, и у вас из этого как-то вышло, что Поле тогда повредили. Но тут я совсем не поняла.

— Магистры постоянно укрепляют Поле, иначе оно давно бы растаяло. Но делать это сами мы не способны, как нельзя шить нитью без иглы. Наша «игла», дополнительный источник силы — Камень-не-Чар. Вернее, особое Кружево вокруг него. Вплетая его в своё, магистр создаёт нечто вроде вуали Чар и окутывает ею истончившиеся нити Поля, и она восстанавливает их. Но это больно, Диш. Очень больно.

— Как нырять?

Что нырки болезненны, ей всегда казалось; и лучше узнать сейчас, чем на практике.

— Нет, ничего похожего.

Однако порадоваться она не успела.

— Намного хуже. Ту боль ты вынесешь.

Диш молчала, сосредоточенно сопоставляя факты. Поле. Война. Ступени. О да — всё совпадает.

— До войны Камень так не использовали?

— Никак, судя по следам Кружев. Разве что изучали. Я знал, у тебя хватит ума догадаться.

— Поле было прочным!

Её переполняла ярость в адрес передравшихся идиотов, которые не только лишили страну Созвездия, но отвечали за страдания всех последующих Вэй в течение семи веков — и её, Диш, кажется, тоже.

— А Ступени нужны вовсе не из-за чести, а чтобы научить не умирать от боли. Милорд, да?

— Мне не придётся возвращаться к вопросу, отчего девушки не делаются магистрами?

— Не придётся.

Ей хватило смелости положить руку на его пальцы: камни колец были холодными под ладонью. А пальцы — тёплыми.

— Просто помочь мне сделаться им, и всё. Милорд мой магистр.

— Кем ты считаешь меня?

— Но я могла бы? По силам и таланту?

— У двери будет очередь из желающих бросить Вызов, а когда меня убьют, останешься без учителя.

— Ну, тогда меня кто-то другой возьмётся доучить. А вроде бы убить в поединке Луча невозможно?

— Ещё «вроде бы» у нас нет ни тайных магистров, ни открытых с полным исходом. Не стоит слишком полагаться на «вроде». А для ученика нет беды хуже, чем новый учитель, и не «вроде», а совершенно точно. Хватит шуток, Диш. Мы с тобой не одни в мире. Звезда не рискнёт доверием людей ради желания Вэй. Пока лишь Орден считает Ступени пыткой, ещё ничего; но вести девушку тропой боли — этого никто не простит. Не только меня, всех магистров возненавидят; и где нам брать учеников? Нет.

— А зачем им говорить? Я просто ученик. Кому придёт в голову подозревать? А к Звезде я приду уже после испытания, и негодовать будет поздно и глупо. Не девочка, которой сделали больно, а магистр.

Он мягко высвободил руку и сжал её запястье, внимательно глядя в требующие фиалковые глаза.

— Ты не знаешь боли. А если я начну, то не смогу повернуть назад. Всё сложнее, чем ты думаешь.

— Если я начну, никто и ничто в мире не вынудит меня поворачивать. Я хочу быть магистром.

— Ты ребёнок, но получишь больше, чем я, а даже мне это непросто. И если сорвёшься, всё кончится.

— Сумрак всего-то.

Она усмехнулась: дерзость и удача пьянили её.

— Не сорвусь. Мы будем рядом в Зале Созвездия.

И рядом всегда, и все будут нам завидовать.

— А потом можно стать и Верховным.

На губах её магистра заплясала озорная улыбка. И взгляд был полон озорных отчаянных искорок.

— С твоим размахом ты должна невыносимо жалеть об отсутствии Созвездия. Тогда был такой статус — Джэйс, на хиан-эле значит «озаряющий». Верховный Магистр Созвездия. Тебе бы как раз подошёл.

Глава 17. О свадьбах и океане

— Похоже, нам придётся тут поселиться. Они нас не отпустят. А всё из-за тебя, Энт. Ты всех девочек приворожил своей флейтой, вот в чём дело. Верно, Аль?

— Точно-точно, — с готовностью согласилась Альвин. — Ах, как они смотрят на него, когда он играет!

— А как они смотрели на него, когда он утром умывался у колодца! Ещё бы, такое зрелище — Энт без рубашки и с сеном в золотых локонах. Принц из сказки, одно слово!

Энтис усмехнулся, безуспешно пытаясь не краснеть.

— Пошути-пошути, Вил, пока солнышко светит. А ночевать мы снова будем в том сарае. Ты об этом подумай хорошенько. Пока не поздно. Вот я погляжу, как ты с полным ртом сена станешь шутить!

— А завтра, — хладнокровно отозвался Вил, — я погляжу, как ты вместо меня станешь петь на свадьбе.

— Петь на свадьбе, — с ласковой улыбкой предложила Альвин, — могу и я. Корми его сеном хоть до рассвета, Рыцарь, я разрешаю.

— У тебя такое доброе сердце, Аль, — промурлыкал Вил. — Спеть за меня не всякий решится. А вместо своего голоса возьми Хета. У вас отлично получится. Никто и разницы не заметит.

— Верно, — кивнула она, — вы с Хетом одной масти. И смотрит он на меня, когда я пою, тоже очень, знаешь, выразительными собачьими глазами.

— Ах, вы с ним уже репетировали? Ну правда же, ваши голоса чудесно друг друга дополняют?

— Да, я заметила. Но ты не расстраивайся, с тобой у меня не намного хуже. Самую капельку.

Энтис уткнулся в лохматый бок Хета и стонал от смеха.

— Эй, ребята, — из окна дома, во дворе которого они сидели на траве, высунулась красивая женщина средних лет. — Одёжка ваша готова, забирайте. А ты, милая, погоди ещё чуток. Да зайдите в дом, что на солнышке-то жариться? Заходите, заходите, вы ж, небось, голодные, я вас тут целых полдня держу!

Хозяйка усадила их за стол, заставленный мисками с творогом, сметаной, яйцами, ветчиной, сыром, зеленью и клубникой, наполнила кружки молоком из огромного кувшина и дружелюбно заговорила:

— Я ведь, милая, им-то готовое платье подгоняла, вот оно быстро и вышло. А тебе новое шью. Наши-то девчушки и пониже тебя будут, да и попышнее, — она похлопала себя ладонями по полным бёдрам. — А ты вон какая стройненькая, ну чисто осинка. А вы, верно, играли уже на свадьбах?

— Часто, — кивнул Вил, и она с удовольствием принялась расспрашивать: в каких краях, кто принимал у влюблённых Обет, каковы были наряды у невест и что подавали к столу. Энтис весь ушёл в раздумья, не имеющие к свадьбам ни малейшего отношения, а Альвин слушала очень даже внимательно.

— А Главой выбрали магистра, — рассказывал Вил, — вэй’Алиана Лири. Похоже, он этого не ожидал — у него был ужасно удивлённый вид. Говорили, он её от смерти спас: она с лошади упала, и та копытом в лицо её ударила. А вэй’Алиан вылечил. И никаких следов не осталось!

— Ой, бедняжка, — сочувственно вздохнула женщина. — Страх-то какой! А это они славно придумали, Главой его взять. У магистра хоть своих забот хватает, но в люди он малыша выведет. А всё же… — она покачала головой: — Не робкого они десятка, видать. Магистру не всякий дитя доверит. Да и по-свойски с магистром не поболтаешь, и перечить не осмелишься. То ли дело, к примеру, сьер! Свой человек, только дом побольше да одёжка понарядней. А у дочки, — с явной гордостью поведала она, — вейлин наш будет Главой. Немолодой уже, я с пелёнок его знаю. И у матушки роды принимал, и у меня, а у дочки примет — считай, почти своё дитя. Вот уж не ждала, что так выйдет — и свадьба, и вейлин наш!

После обеда хозяйка заставила мальчиков надеть «свадебную» одежду, с удовлетворённым кивком отпустила их на свободу и увела Альвин примерять платье. Энтис, уставший от жары, лёг под яблоню в саду невестиного дома и тотчас уснул. Хет обошёл все улицы, вызвав восторг у детворы, сбежавшейся поглядеть на необычного большого пса, покормить и погладить, а потом пристроился возле Энтиса под яблоней. А Вил укрылся от солнца в трактире и пел, пока тёмно-синее небо не усыпали звёзды и самые завзятые полуночники не разбрелись по домам. А он долго ещё сидел на ступеньках перед запертой дверью трактира, в задумчивости глядя на звёзды и легонько, почти неслышно перебирая струны.

Свадьба началась на рассвете и продолжалась весь день, а затем всю ночь. Шумный, яркий, весёлый праздник, который Вил любил с детства: радостные лица и смех, новые наряды и масса разноцветных свадебных бусинок — на одежде, в волосах, на шеях и запястьях, на деревьях, кустах и палисадниках, на окнах и дверях; даже по улицам были рассыпаны блестящие бусинки, а дома жениха, невесты и Главы просто в них тонули. И всем хотелось музыки. Свадьба — один из нечастых в Тефриане случаев, когда менестреля не просто снисходительно слушают (не скрывая, что удовольствие от музыки прекрасно соседствует с презрением к музыканту), а видят в нём желанного, более того — уважаемого гостя.

Вот когда Вил в полной мере оценил, как полезно иногда иметь упрямых друзей — что бы он делал, не будь с ним ещё двоих «менестрелей»? Не иначе, разорвался б на части! А уж голос бы посадил и до крови стёр пальцы — наверняка. Им и втроём-то пришлось несладко: жители деревни вознамерились погулять на славу, и, похоже, не думали о том, что менестрелю тоже иногда нужно отдыхать… За Альвин Вил сперва боялся: слишком неожиданно на них свалилась эта свадьба, они и спеться толком не успели, и не привыкла она петь во весь голос часы напролёт, и запросто могла перезабыть едва выученные песни. Но опасения не оправдались: слов она не путала, мотивы не перевирала и в обморок от усталости не упала. Наоборот, выглядела свеженькой и весёлой, а в перерывах между пением (Вил старался делать ей перерывы подлиннее) ещё и танцевала, словно сутки перед тем отсыпалась.

А Энтису казалось — он сам стал частью флейты. Иногда он отрывал её от губ, Вил чем-то поил его, он поспешно глотал и снова нырял в переливы мелодий. Потом он пел с Вилом… пел один, а Вил играл на минеле… пел баллады Ордена, даже не замечая, успевает ли Вил подобрать аккорды… играл, играл, сливаясь с флейтой в единое целое, растворяясь в музыке, чувствуя себя опьянённым и невыразимо счастливым. А потом звёзды мерцали прямо над ним, словно запутавшись в ветвях деревьев, и трава была мягче пуховой перины в далёком Замке, и он тихонько смеялся — сам не зная, чему. Пальцы онемели, губы распухли и болели, но если б его позвали и попросили сыграть ещё, он вскочил бы и снова поднёс к ним флейту. Но никто не звал, влажная ткань легко касалась лица, сладкое вино лилось в рот, густые тягучие капли… он уже почти спал, но Вил не был сном — он в самом деле заботился о нём, глядел сияющими глазами и шептал: «Нет, ты играл лучше тех двоих, лучше всех в Тефриане!», а он с наслаждением глотал сладкую густую влагу, и радость искрилась и кружила, и звёзды — нет, глаза Вила — или всё-таки звёзды?..

— Я ничего не помню о свадьбах, — сообщила Альвин, присев на край колодца. Вил поднял голову от ведра, над которым умывался, стоя в траве на коленях:

— Ничего насколько?

— Вообще ни капельки. Вытри волосы, простудишься.

— Сами высохнут. Ветер тёплый. Да я и не могу простудиться.

— Ага. Вейлин.

Он нервно оглянулся.

— Ты что?! Никогда не надо так говорить! Ты ж не знаешь, кто нас слышит!

— Да никто. Мы тут одни. Все остальные дрыхнут без задних ног.

— Ты не знаешь.

Он глубоко вздохнул и опрокинул на себя ведро. Альвин засмеялась:

— Помогло?

— Не очень, — холодно отозвался Вил. — Хочешь с кем храбрым побеседовать — пойди Энта разбуди.

— Ах, как он вежлив. Разве так положено менестрелю отвечать сьерине с Вершины, Вил, дорогой?

— Аль, я вчера слишком устал для всего этого. Не цепляй меня, ладно?

— А если не послушаюсь? — усмехнулась она. — Прогонишь меня? Знаешь, на свадьбе ты без меня бы не справился. Да и Энт разволнуется. Ему ведь не всё равно, правда? Не как тебе.

Его лицо скрылось от неё за пёстрым вышитым полотенцем.

— Аль, давай договоримся? Когда снова захочешь такое сказать, лучше просто ударь меня посильнее. Отзови в сторонку, чтобы Энт не видел, и валяй. Идёт?

— Вообще-то, — медленно сказала она, — я не очень люблю делать людям больно.

Полотенце скользнуло вниз.

— Ты уверена?

Она почти сдалась, но нет, всё же он моргнул первым. Отвернулся и принялся надевать рубашку.

Я ничего о нём не знаю. Эти шрамы на его спине. Рыцарь с ним рядом. Чар. Почему он меня боится?

— Привет! — весёлый голос влетел в их молчание и застыл в нём, как горячее масло в ледяной воде: — Ну, мы уходим?

Вил смерил друга взглядом, в котором ясно читалось: вопроса глупее он в жизни своей не слыхивал.

— Прямо нас и отпустили. Всего день и ночь — это для свадьбы не гулянье. Никуда мы не уйдём.

— Ты тихо говоришь, — заметил Энтис. — И хрипловато. Если и сегодня петь, совсем голос посадишь.

— А я не буду. Ты рвался выступать — вот и получишь в своё удовольствие. У тебя-то голос в порядке.

— Если не считать, — мягко уточнил Энтис, — что я не умею им петь. Всё остальное в полном порядке.

— Не болтай ерунды, — с ноткой раздражения отрезал Вил. — Умеешь. Не как я — да, конечно. Как ты.

— Как галки возле зарянки.

Но Вил не улыбнулся и не пошутил в ответ. Резко кинул мокрое полотенце на плечо и ушёл в дом.

— Я ничего обидного ему не сказал, — пробормотал Энт, опускаясь в траву и сцепляя руки на коленях. — Вчера всё было так хорошо! Нет, я сказал… про хриплый голос…

— Он просто устал.

Альвин легонько коснулась его щеки: когда он делался таким несчастным, её тянуло приласкать его и утешить, как тянет приласкать котёнка.

— Всё нормально. Ты тут ни при чём.

— Нормально? — он криво усмехнулся. — Ну да. Разумеется.

— Что это ты?

— Да ничего. Давай я тебе спою одну вещь, ты её не знаешь. Слова поучишь, пока они не проснулись и снова в нас не вцепились.

Вернулся Вил и начал подыгрывать на минеле. Энтис, поникший и сумрачный, тотчас ожил, будто цветок под пробившимся из-за туч солнечным лучом, а ей очень хотелось встать и уйти — с вызовом, напоказ, если ему можно, почему и ей… Нет. К чёрту.

Она с нежной улыбкой прислонилась к плечу Энтиса и запела, бросая всю душу, весь свой талант в балладу Ордена. Вот тебе, мальчик. Приятно? Ну, смотри. И слушай. Ты ведь слышишь, я знаю. Мы оба это знаем, правда?

А петь снова пришлось целый день и полночи, и она злилась ещё сильнее, чем вчера, глядя, как Энт утонул в музыке и не замечает ничего, кроме флейты, а Вил (нет бы остановить своего спятившего дружка или просто заткнуться, пусть Энт один играет!) дёргает струны дрожащими пальцами, всё чаще переходя с пения на речитатив, пряча хриплые нотки за резкими, оглушительными аккордами. А она не может это прекратить. Ничем не может ему помочь. Только петь с ним, стараясь не очень фальшивить.

Потом они втроём сидели в сарае на пахучем сене. Снаружи вовсю галдели птицы, мешая им спать, а они от усталости слышали не птиц: в ушах звенели слова бесчисленных песен. Вил разбирал монетки, считая выручку: крупные — в пояс, мелочь — в специальный внутренний кармашек куртки. Крупных, стелов, было много, это он и без подсчётов знал. Понятно, за два-то дня веселья, да ещё Аль, зеленоглазая красавица, удивительные огненные волосы и огонь в каждом движении, в сверкающей улыбке, вся она сплошной огонь, влекущий, неукротимый… Он медленно пересыпал монеты из ладони в ладонь. Она и Энт. Ты знал, что так будет, он Рыцарь, ты менестрель, и она не любит Вэй, оставь, оставь, всё предрешено заранее, всё уже сказано, всё безнадёжно.

— Прекрасный Рыцарь, — проворковала Альвин, — ты в силах отвечать на глупые вопросы?

— Глупых, — юноша сонно зевнул, — у тебя не бывает. Странные — да.

— Ну, ответы твои тоже странные. А кто бы им пел на свадьбе, если б мы вовремя не подвернулись?

— Свадьбы бы не было, — хмыкнул Вил. — Без менестрелей какая в ней радость?

— Вил, любовь моя, мне нужен ответ, а не твои шуточки. И я, по-моему, спрашивала не тебя.

— Он не шутил, — возразил Энтис.

— То есть, — с сарказмом уточнила Альвин, — не зашли мы в деревню — и прощай семейное счастье? И бедные влюблённые дети ворочались бы без сна в своих холодных постелях, с тоской гадая, когда сюда занесёт менестреля? Тогда менестрели должны считаться самыми важными персонами в Тефриане!

Вил засмеялся. Энтис выглядел озадаченным.

— Чтобы разделить постель, свадьбы не надо.

— Пока не заловили папы и мамы, — кивнула девушка. — Или ребёночек случайно не приключился.

Мальчики переглянулись. Ну вот! Снова эти тревожные, до зубной боли ей надоевшие взгляды!

— Дети не родятся случайно, Аль. — Энтис подбирал слова с осторожностью путника, ступающего по островкам твёрдой почвы в трясине. — Они родятся, если женщине хочется. А не захочет, их и не будет. И почему «заловили»? Так о запретном говорят. А любить никто никому не запрещает.

— Хм.

Она помолчала. Завизжать или что-нибудь разбить об стенку… хотя разбить тут нечего… нет, не поможет. Помог бы Хет, а он где-то бродит, и умница, на воздухе куда лучше, чем в душном сарае… Ладно. Хоть на один-единственный вопрос она должна добиться ответа!

— А как они это делают, Энт?

— Кто?

— Ну, женщины. Чтоб детишек не было.

Рыцарь явно растерялся.

— Но… Аль, я ведь не женщина. Откуда мне знать?

Она вопросительно взглянула на Вила. Он с тихим смешком мотнул головой:

— Не знаю. По той же причине.

— А разве ты сама не… — недоумевающе начал Энтис. Она довольно точно изобразила смешок Вила:

— Энт, дорогой. Если бы «я сама» — зачем мне спрашивать?

— Прости, — пробормотал юноша, пунцово краснея, и уставился на минелу в руках друга. На сей раз замолчали надолго. Вил свистел «Балладу о гибели Шера». Альвин вяло гадала, где носит Хета.

— Когда-то давно, — с неожиданной мечтательностью в голосе произнёс Вил, — мне ужасно нравилось слово «океан». Я вначале не понимал, что это. Мне казалось, океан — такое место, где сотни оттенков переливаются, как крылышки у бабочек, или небо на закате, или радуга. И там можно плыть. Помните, в сказке про Живой Цветок: и вот океан без дна, и плывёт она к острову… Говорят же — облака плывут по небу. А человек плыл бы так по океану. Если бы отыскал. Я хотел, когда вырасту, сделаться тем, кто странствует повсюду и ищет океан. По Тефриану и всему миру Сумрака. Только бродить и искать. И сочинять про океан песни. И когда споёшь о нём настоящую песню — он услышит. И ты найдёшь.

Он подобрал длинную соломинку и долго, тщательно сворачивал в ломкий золотистый клубочек.

— А потом мама рассказала, что океан — просто очень большое озеро. Я так расстроился, даже плакал. Мне лет пять было, наверное. А настоящий океан я никогда не видел. С мамой — не успели, а без неё… не мог себя прогнать с дорог, где с нею ходил. Будто там от неё что-то осталось.

Он сжал соломенный комок меж ладоней и растёр в душистую пыль.

— Озеро, где не видно берегов. И волны с гору высотой. И он то яростный, то нежный, но всегда — таинственный. Мама так говорила… Давайте туда пойдём. Новые места для всех нас, для каждого. Мы все окажемся там, где ни разу не были. И неважно, кто где родился, прошлое, воспоминания… это останется здесь. А на дорогах — только мы сами. Какие есть.

Дверь скрипнула: в щель просунулся влажный чёрный нос. Альвин вздохнула и кашлянула от пыли.

— Тогда вставайте и пошли прямо сейчас. Вон, Хет давно уже готов, ждать утомился.

Подтверждая её слова, Хет энергично заскрёб дверь; в конце концов распахнул её и громко чихнул.

— Да. — Вил глядел на Энта, не на неё. Во тьму сарайчика, пропитанную запахом трав, ослепительным горячим потоком лилось солнце. — Прямо сейчас. Нельзя тянуть время, когда уходишь к океану.

Деревня осталась далеко позади. Справа и слева тракт отделяли от полей кусты сафнии — из-за ягод, густо усеявших ветви, они казались белоснежными. Ягоды были несъедобны, но пахли очень приятно.

— Бывают свадьбы, — вдруг сказал Вил, — и без менестрелей. Кому-то и пастушьих дудочек вполне хватает. А если Глава — сьер, так во многих сейрах клавесины есть. А уж арфы — наверняка.

Альвин кивнула. Гордость гордостью, и сегодня он начал первым, но нельзя же ссориться вечно!

— А в Тени, если праздник, идут в Замок за музыкой. На арфах и клавесинах у нас многие играют. И петь кое-кто умеет. Мой друг тоже играл и пел на свадьбе, на ферме. — Энтис улыбнулся: — Глава у них Мейджис, а сыну сейчас пять, ну и ходит всюду за Мейджисом хвостиком, даже на Круг. А мы сшили ему белый плащ, вырезали меч, а ножны сделали, как у Мейджиса. Весь Замок чуть не умер со смеху.

Вил хмыкнул. Подобного выражения на его лице Альвин определённо раньше не видела.

— Кто такой Глава? — спросила она, отмечая для себя: поймать Энта, когда Вила не будет поблизости, и задать другой (кажется, куда более интересный) вопрос, кто такой Мейджис. — И как его выбирают?

— Выбирают все по-разному. Смотря чего для детей хотят. Денег, почёта, или Вершины, или места в гильдии, или просто доброго друга. Или заповедей Света.

— Необязательно! — пылко вмешался Энтис. — Глава вовсе не навязывает путь. Тем более, Рыцарь!

— Кто будет рассказывать, ты или я? Да, он не навязывает, и можно послать в трясины его советы, но обычно так не делают, верно? В общем, какую судьбу детям готовишь, от того и выбор Главы зависит.

— Не всем детям. Глава только первого ребёнка должен растить.

— Хет, укуси его, если снова влезет, ладно? Он меня сбивает. Не «должен», а если родители захотят!

— Стоп. Вы совсем меня запутали. Зачем он нужен на свадьбе, этот Глава?

— Ты ж видела. Принимает Обет Единства и объявляет, что два пути стали одним в мире Сумрака. А когда родится их первый ребёнок, Глава будет ему вроде второго отца. И если они пожелают, возьмёт к себе в дом и воспитает, как собственное дитя.

— А если сам Глава не пожелает? Или у него своих детей полно, а в карманах ветерок?

— Можно отказаться быть Главой. Но это почётно, мало кто откажется. Обыкновенно выбирают человека важного, уважаемого. Не по богатству, а чтобы выучить мог, достойный путь указать. Или помогать… лечить, например, бесплатно. Думаешь, для чего им вейлин-Глава? Тут ребёнку и здоровье, и грамота, а если у него дар, вейлин и о Ступенях расскажет, и магистра найдёт и вызовет в срок. Но Вэй редко соглашаются, у них и без того дел по горло. В деревнях чаще сьеров выбирают, а в городах — мастеров гильдий или лордов с Вершины. Или короля.

— И король согласится? Всегда? Кто бы его ни выбрал?

— Конечно. Это ж тебе не вейлин в деревне! Тот и победнее короля, и занят с утра до ночи. А король ведь не сам с детьми возится. И дела у него совсем другие. Ему два-три лишних принца не помешают.

— Два-три! — Энтис насмешливо кивнул. — Как же! А десять каждый год не хочешь? Если не больше.

Альвин с восторгом наблюдала редкое зрелище: Вил, нескрываемо изумлённый.

— Энт! Даже король такую кучу ребятишек не прокормит! Да они и во дворце-то не поместятся!

— Кормит не он, а Тефриан, — возразил Энтис, явно довольный произведённым эффектом. — А дворец у него не только в столице. Ещё в Дрейде и Северине. И два владения среди красот природы. В Руне и поблизости от Дешелета. Скромные сельские домики для приятного отдыха. Комнат этак на полсотни.

Вил округлил глаза (а вот сейчас, думала Альвин, он уже играет. А губы вновь сложены в обычную скептическую гримаску — сжаты, будто ничем его не проймёшь, а самые их уголки всё-таки смеются).

— Ты-то откуда знаешь, Рыцарь? Ну, насчёт ребят.

— Наши лорды ведь ездят на Совет Вершины. Каждый год, как положено. А потом рассказывают, о чём там говорили. Тут нет секретов. Эти дети, принцессы и принцы Обета, живут не в столице, а во владениях. Мы тогда в Дешелет не добрались, а то мимо бы прошли. Могли бы и в гости зайти.

— Ага. Нужны мы им, как пню сапожки. Прямо они нас и впустили.

— Все дома Вершины, — спокойно сказал Энтис, — включая дворец в Аэтис, обязаны открывать двери Рыцарям на Пути. Вот трактирщику можно меня не впустить. А королю — нельзя. По закону Тефриана.

— А мы? — заинтересовалась Альвин. — Неведомо откуда и с минелой?

— Вы мои спутники на Пути. Значит, со мной наравне. С минелой, с лопатой или с ручной багрянкой.

— Но на тебе не написано, Рыцарь ты или кто. По виду, — девушка окинула его критическим взором, — я бы не сказала. В Ордене наверняка иначе одеваются. Ткань, покрой. И обтрёпанный плащ в заплатах.

— Вот именно плащ в заплатах, — усмехнулся Энтис, — их и убедит. «Не-Рыцарь» никогда не стал бы лгать, разгуливая в лохмотьях. У него был бы плащ новенький и беленький. Непременно.

Вил, рассмеявшись, извлёк из струн Лили что-то журчащее и звонкое.

— На случай, если рваный плащ не поможет, у него есть имя. В Тефриане немного Рыцарей, чей род идёт от Первого Замка. Верно ведь, Энт?

— Не знаю, — с явной неохотой сказал юноша. — Я же тебе объяснял: это только предположение.

— А мне, — промурлыкала Альвин и взмахнула ресницами, заглядывая ему в глаза: — ты объяснишь?

Энтис смущённо улыбнулся и покачал головой:

— Да тут нет ничего интересного. В свитках Первого Замка упоминается человек по прозвищу Крис, Сокол на языке хиан-эле; но был ли он Рыцарем, неясно. А в записях Эврила, сто лет спустя, есть Крис-Тален — в списках Круга, без вопросов. На самом деле, правильно говорить «криис т’айлинн» — сокол с золотым опереньем, Золотой Сокол. Может, тот Крис и был его предком. А может, и нет. Шла война, а сокол — хищник, воитель. Не одного человека могли так прозвать.

Она удивилась: Вил глядел на друга почти с упрёком. Энт — я поняла бы, но тебе-то почему важно верить в его связь с тем далёким Соколом, видевшим создание Первого Замка? Тайны, снова тайны…

Они подошли к столбу-указателю на развилке двух дорог. Тут же было устроено место, где путники могли отдохнуть: две широкие деревянные скамьи и выложенное из камней подобие очага, накрытое закопчённой решёткой. Очагом недавно пользовались: зола на камнях и останки древесного угля, среди которых лежали тонкие птичьи кости, явно появились здесь уже после короткого утреннего дождя.

Не успели они развязать мешок (набитый снедью до отказа: весомое свидетельство благодарности «свадебной» деревни Ялин), как у них появилась компания. Двое ребят, на вид чуть старше Вила, приблизились по дороге со стороны рощицы, за которой, согласно указателю, находилось село Исток. У обоих на плечах висели такие же причудливой формы футляры, как тот, что лежал на скамье рядом с Вилом. Нет, решила Альвин, не совсем: один из них и короче, и гриф изогнут, а не прямой, как у Лили. Зато во втором — наверняка Лилина близняшка.

Вил поднял руку, приветствуя. Мальчики казались обрадованными.

— Все тебя потеряли, — сказал тот, что пониже, смуглый и коренастый. — Мы уж подумывали разное.

— И, конечно, рыдали горькими слезами? — Вил насмешливо пожал плечами: — А я вот он. Ну, извини.

— Ты всерьёз про нас так думаешь?! — с обидой воскликнул второй, с узким подвижным лицом и светлыми, почти белыми волосами. — Мы за тебя боялись, а ты…

— Он шутит, Тэн. Не шуми. Я Рит, — он смотрел на Альвин. — Добрый день, сьерина. А он — Тэвин.

— Не сьерина. Альвин.

Из-под скамьи высунулась лохматая голова и со вкусом зевнула.

— А это Хет.

Смуглый Рит уважительно кивнул. Тэвин в восторге присвистнул:

— Ну и псина! А не боитесь, что он однажды вас самих слопает, вместо дичи?

— Я — нет, — заверил Вил. — Если он выберет по росту, слопает Энтиса, — он взглянул на друга, — а самая вкусная наверняка Аль. Выходит, мне не грозит. Садитесь поближе и давайте обедать.

Уговаривать не пришлось. Напротив, приглашение на обед было принято с откровенной радостью.

— Здорово, — промычал Рит с набитым ртом, с трудом проглотил и тоскливо взглянул на оставшуюся еду (её, казалось, ничуть не убавилось). — Вил, у тебя нашёлся добрый дядюшка-торговец?

— Нет, — хмыкнул Вил. — У меня нашлась свадьба в Ялине. То ли они год менестреля не видали, то ли музыку здорово любят, но нас три дня не отпускали. Причём половина деревни желала плясать ночами.

Светловолосый Тэвин вдруг помрачнел и решительно затолкал в рот ещё один кусок сыру. Его друг покосился на указатель и тяжело вздохнул. Вил сощурился:

— Вы из Истока? Там что, совсем тускло?

Рит безнадёжно махнул рукой.

— Хуже некуда. Ну, правда, они нас не били. Поленились, наверное. Тэн, ты не лопнешь?

— Спрячьте, — жалобно попросил Тэвин, глядя на остатки пиршества. — Пока я вижу, у меня рука сама тянется… Вил, у нас никогда такого не было! Пусть бы просто не слушали. А они глядели… будто мы вроде мух. Жужжит — плевать, в суп не лезет, и ладно, а полезет — раздавят. Вот так, — он медленно сжал ладони. — И всем это смешно. Всем. До единого. Ну всегда хоть кто-то тебя слышит! Всегда. А тут…

Он низко опустил голову. Рит неловко дёрнул плечом:

— Он громко петь не умеет, а там нарочно шуметь начали, вроде в шутку… ну, ты знаешь эти шутки.

— Похоже, — резюмировал Вил, — мы туда не идём. А до Озёр два дня по пустому тракту. Трясины.

— Вам-то что? Еды полно, иди да радуйся. А после Ялина что за края? Мы-то здесь в первый раз.

Несколько секунд Вил покусывал губы, хмуро созерцая указатель.

— Две недели — глушь. В трактирах почти никого, и вокруг леса-болота. Дальше направо — деревни, не так чтобы очень. А налево — городок, Селис. Там уже хорошо. Но до него от развилки тоже дней пять.

Вид у Рита стал самый разнесчастный. Тэвин сидел, понурившись, и, похоже, едва не плакал.

— Да ладно вам, — мягко сказал Вил. — Ялин-то не Исток. Вы придёте к вечеру. Все как раз проспятся и в трактиры поползут. Там люди неплохие. И не обидят, и не жадные. Я знаю, я же там пел.

Светленький менестрель рывком поднял голову.

— Ты смеёшься или правда не понимаешь?! «Я там пел»! Да в том и дело! Спятить надо, чтоб теперь туда соваться! Может, ещё и песни твои спеть?! Кто ж нас будет слушать после тебя, Король Минелы?!

Он опять сгорбился на краешке скамьи. Вил молча отошёл от него, снова развязал дорожный мешок и быстро поделил на две равные части всё съестное, что им насовали щедрые жители Ялина.

— Тут вам до Озёр хватит. А когда назло шум поднимают, сразу надо замолкать, вы ж не маленькие. Песнями шума не переорать, да и незачем. Кстати, увидите Нири и Чака — от меня привет. И можете их порадовать: на Дне Кораблей я слышал, как Крэв пытается изобразить их песню. Позорище.

— Да он у всех ворует, — пробормотал Рит, растерянно глядя на результаты дележа.

— Ясно, ворует, коли все ему разрешают.

— Вил, мы не можем…

— Не петь при нём не можете? Его припугнуть разок, и он от ваших голосов шарахаться станет, а не песни ваши учить! Он же трус. Я его не трогал, просто сказал пару слов, и моих он больше не поёт.

— Мы не можем взять, Вил. Вас трое, путь длинный, а в Ялине мы…

— В Ялин вы не идёте. Вы идёте в Озёра. Два дня по пустому тракту. И с чего вдруг «мы не можем»? Если вам в трактире петь не позволят, а еды дадут, вы ведь возьмёте. А я чем хуже трактирщика?

Тэвин смотрел на него круглыми глазами. Рит неуверенно проговорил:

— Но если мы — в Озёра… а вы-то куда?

— В лесок, — сообщил Вил. — Вон в тот. Найдём воду, искупаемся, поспим в теньке. А потом в Исток.

— Ты от жары оглох, да? — тихо спросил Тэвин. — Мы ж тебе рассказали!

— А мне взглянуть интересно.

Вил потянулся, морщась: откуда в его теле столько мест, которые на все лады ноют и болят? Нет, три дня и две ночи — это слишком, надо было послушать Аль, не играть так много, отдыхать… или коснуться Кружев, и никакой боли, легонько, всего лишь одно касание… Нет!

— Мы пойдём, — торопливо сказал он и не взял, а почти схватил Лили. — До встречи. Гладких дорог.

— И тебе, — отозвался Рит, не глядя ему в лицо.

Да ты совсем как я — чересчур гордый для менестреля. Ох, боюсь, не видать тебе гладкой дороги!

— И вам, — Рит скованно кивнул его друзьям и уставился себе под ноги. А вот Тэвин не отворачивался — благодарно улыбнулся им всем, потрепал за уши Хета, а едва они отошли шагов на десять, звонко произнёс:

— Гладких дорог, Король Минелы! — и когда он обернулся, поднял скрещенные в запястьях руки, и впрямь приветствуя его, как короля. Кстати, Рит помахал тоже.

Лесок его не разочаровал: озерцо — отдающее болотом, зато глубокое — нашлось почти сразу. Энтис в озере и задремал, лёжа на спине на поверхности воды. Вил вытянулся в траве, глядя в небо, и думал о мелодиях Кружев, о пламени в зелёных глазах, о флейте Энта, Сокола… об океане.

— Его инструмент, — сонно протянула девушка. — Не минела, верно? Форма другая.

— Кмин. На грифе дырочки, как у флейты. И струн касаются не пальцы, а стальной листочек, дэт.

— Кмин.

У неё слово звучало. В нём был ветер, и медный звон, и радуга.

— Звенит, правда? Кмин-н… Вил, слушай. Им лет пятнадцать, и они поют не первый год: ты знаешь их давно, а они не знают Энта. Почему же детишек отпустили на дорогу, если менестрелям так живётся? Или они все…

— Как я? — спокойно продолжил он оборванную фразу. — Нет. У всех, кого я знаю, родители живы.

— И позволяют им голодать и терпеть издевательства, и их могут избить, а то и ещё похуже.

— А как бы ты удержала, Аль? — он привстал на локте. — Запереть? Связать?

— Объяснить. Словами. Если дитя умеет петь и выживать на дороге, то и слова понять может. Кстати, откуда они умеют? Кто даёт им инструменты? Кто учит играть? И зачем? Ведь всё просто: не выучить и не купить минелы — не пойдёт на дорогу. Или все менестрели сплошь дети законченных идиотов?

— Менестрелей.

Он снова лёг и закрыл глаза.

— Бывших. Все уходят с дорог лет в двадцать. Чтобы жить с подругой, иметь детей, дом и достойную работу, чтоб тебя уважали, а не плевали в лицо. Но они остаются менестрелями в сердце. Играют и поют для себя. И учат детей, если попросят. И отпускают.

Он помедлил.

— Ведь их тоже отпустили когда-то. И дальше они выбирали сами — и дороги, и песни, и попутчиков, и терпеть плохое ради хорошего или плюнуть, сдаться и стать кем-то другим. Я думаю, они хотят, чтобы и дети могли выбрать сами. Потому что когда у тебя отнимают выбор — это куда хуже голода, насмешек и боли. Особенно если отнимают те, кого ты любишь.

Все уходят? Или я совсем не вижу тебя — или ты в двадцать уходить не хочешь. И ещё… по-моему, я начинаю верить, что когда-нибудь мне придётся всерьёз за тебя бояться, Король Минелы.

Глава 18. Шестая Ступень

— Почему ты всё это не прекратишь?! — с отчаянием воскликнул Джаэлл. — Ты ведь можешь хотя бы попытаться? Ты же не думаешь, как другие! Ты обладаешь властью. Ты многое знаешь.

— Но я не знаю главного. Я не знаю, откуда взялась Черта.

…Учитель и ученик сидели в любимом трактире Чена, «Песне вейлени», забравшись в самый тёмный угол; их головы едва не касались закопчённых балок низкого потолка. Джаэлл впервые был здесь в качестве посетителя, и это место никогда бы не выбрал, но оно оказалось неожиданно уютным: стол безупречно чистый, другие столы достаточно далеко и чужие беседы не лезут в уши, а листок бумаги со списком блюд прижат щербатой вазочкой со свежими фиалками.

— В нашу честь, — с усмешкой указал Чен на фиалки, сделав заказ. — Меня тут уже запомнили.

— И от этого стола всех отогнали, завидев сиянье высокого Луча, — непочтительно хмыкнул ученик.

— Он редко занят. Многие верят, будто лишь свет подобает достойным, а тень — для жалких и лжецов.

— И кто мы? — задумчиво промолвил Джаэлл. Его наставник рассмеялся:

— О, Вэй — лжецы, спроси Рыцарей. И в детстве мне немало пришлось попрятаться в тёмных уголках.

— Почему? — спеша продлить необычный приступ откровенности, спросил Джаэлл.

— Ты не крестьянского рода, верно?

Юноша неохотно кивнул.

— Не самое приятное — расти с даром в деревне, среди кучи ребят не-Вэй. Да ещё без родителей. Да ещё моя приёмная мама с утра до ночи на мельнице, а я не помогаю, ничего полезного не делаю, а вместо ремня мне достаются дорогие книжки. Детишки просто бесились от такой несправедливости. У вейлина я ведь тоже не засиживался.

Джаэлл вопросительно поднял брови.

— А что он мог дать мне? Чтение и счёт я ещё в пять лет освоил за неделю, а прочее собирался взять из книг и рассказов магистра. Я знал, что буду Вэй; тратить время, обучаясь быть кем-то другим, казалось глупым. Я читал, грезил о Чар и ждал пробуждения. Бездельничал, все считали. А потом, видишь ли, я отказывался играть по правилам. Не лез в драки, не отвечал на насмешки, не пробовал завести друзей. Прятался или уходил… если получалось. В деревне не позволяют быть слабым и гордым одновременно.

— Не представляю тебя слабым, — заметил Джаэлл, вновь забывая «милорда». Чен поправлять не стал. Всё-таки мальчик почти уже Вэй, да и вообще, хоть в трактире-то можно отдохнуть от учительства?

— Я им и был. Иногда мне здорово доставалось. Взрослые не заступались — думали, наверное, что мне полезно. Последний раз прямо перед пробуждением, — по его губам прошла тень улыбки, — или потому-то пробуждение и случилось. Они немножко перестарались, я едва не умер тогда… Зато потом ужасно был благодарен: явился Каэрин и забрал меня. А без их кулаков, кто знает, сколько бы ещё мучился.

— Каэрин, — пробормотал юноша. — Предел мечтаний.

— Для меня — да, — возразил Чен, — он Луч, а я был честолюбив.

И заговорил о достоинствах здешней кухни столь увлечённо, что и самый глупый ученик догадался бы: о Каэрине лучше не продолжать.

А кухня «Песни», похоже, не одному Ченселину пришлась по душе — не только свободных столов не осталось, но и к стойке нелегко было протолкнуться. Юный менестрель играл на кмине, несколько девушек и парней кружились в танце, мужчина средних лет, по виду торговец, неожиданно красивым глубоким басом запел, миловидная дочка трактирщика с улыбкой подхватила… если люди в этих краях всегда такие славные, думал Джаэлл, тогда понятно, отчего Чену здесь нравится.

На закате у менестреля лопнула струна, и иллюзии Джаэлла Рени относительно «славных» людей благополучно скончались, едва родившись: одна из танцевавших девушек обиженно надула губки и с хмурым видом пошла к двери, а её приятель, перед тем как догнать её, с силой толкнул менестреля прямо на слугу с руками, полными кружек. Звон смешался с яростными воплями сразу с трёх сторон: от слуги, трактирщика из-за стойки и дюжего крестьянина, залитого пивом с ног до головы. От удара менестрель увернулся, но неудачно: поскользнулся на мокром полу и упал на черепки спиной, неловко вскинув над собой инструмент. Большинство «славных людей» весело хохотали; слуга громко изложил своё мнение насчёт тупых неуклюжих бездельников и пинком направил менестреля к дверям.

…Если бы Джаэлл не был Вэй, его трясло бы от гнева.

— Но я не знаю главного. Я не знаю, откуда взялась Черта.

В наступившей удивлённой тишине Чен с грустью вздохнул.

— Не понимаешь? Плохо, Джаэлл. Вэй твоего уровня обязан видеть взаимосвязь.

— Взаимосвязь, милорд? Черта и отношение людей к менестрелям?

— О, да. Причина и следствие. Орден, мой дорогой. Главная причина и суть всего, что нас окружает. Вершина планирует, король издаёт указы, мы — исцеляем, учим и храним законы. Но в основе — Орден.

— Они совершенно другие! Они живут по своим правилам.

— Загляни глубже. Их правила не чужды нам, но мы позволяем себе их нарушать. Лгать, применять силу для достижения личной цели, не сдержать слово. Убивать — даже закон того требует иногда. Всё это дурно, разумеется, но мы дети Сумрака, а Сумрак был создан с участием Тьмы. Обычный человек из всех людей выбирает несколько близких — и с ними, в сущности, пытается следовать заповедям. А Рыцарь должен следовать им всегда. С друзьями или нет — не имеет значения. Вот и вся разница.

— Немаленькая разница. Меня сроду никто не убедит, что с кем попало нужно откровенничать.

— Врать кому попало тоже не обязательно, — усмехнулся Ченселин. — Можно молчать. Рыцари, кстати, с нами, недостойными созданиями из-за Черты, молчаньем в основном и обходятся.

— Оно и к лучшему. Представляю, каких бы приятных слов они нам наговорили.

— Заслуженных отчасти, я полагаю. Ты хранишь детские обиды, а это непростительно для Вэй.

— Вот уж о чём Рыцари мне точно не сказали бы! И пожалуйста, поверь: рыться в прошлом и мстить я не намерен. Но, Чен, я не понимаю: всеобщая горячая любовь к менестрелям — следствие Черты?

— Помнишь, как объясняют детишкам — кто в Тефриане что значит? Орден…

— Совесть Тефриана? — юноша непокорно насупился: — Для детишек сойдёт. Но мы-то Вэй, а не дети.

— Тем не менее, иного ответа нет. Орден — совесть Тефриана. Они на пути Света, так говорят детям, и именно так в глубине души большинство и считает. Совесть свою можно не слушать, к Свету не идти, но — верить. Даже не сознавая того. Когда-то менестрели пользовались почётом и любовью.

Кружево его ученика возбуждённо зазвенело. Чен спрятал улыбку в бокале с вином.

— Ты не задумывался, отчего величайшего из Вэй, создателя Поля и Звёзд, прозвали Певцом? И каким рисуют его сказки? Мудрец и насмешник, изобретательный и справедливый, обладающий сильной волей, щедростью и добротой. И странник. Менестрель, Джаэлл. Несомненно.

— Я думал — поющий в Кружевах.

— Не ты один. Все, кто слушает сказки о Певце в исполнении менестреля, а потом над менестрелем с удовольствием издевается, тоже так думают.

Джаэлл не изменился в лице, но Кружево вспыхнуло бурным негодованием: подобное сравнение в устах человека, столь хорошо его знающего, и впрямь звучало оскорбительно. Чен усмехнулся:

— И это прозрачное озерцо, где виден каждый малёк и каждый камешек, это — Вэй? Да Звезда сожжёт тебя походя, мой милый. Тому, кто столь ясен, опасно быть магистром.

— Не волнуйся, — утешил Джаэлл, — я магистром быть не собираюсь.

— Мне следует радоваться?

— Ты сам отговаривал меня!

— Ну что ты, дорогой, — с губ Луча не сходила дразнящая усмешка. — Где же идеальная память Вэй? Я отговаривал желать пути магистра, но выбрать его — ничуть. Напротив, его-то я тебе и советую.

— Хотя я и не желаю его?

— Поскольку ты не желаешь. Вэй, которому дороги жизнь и Кружево, и не должен желать. Тем не менее, некоторые магистрами становятся, и ты, полагаю, вполне способен стать им. Лучом, возможно.

Ученик замер. Ведь единственное, что приходит на ум… стать Лучом, но все пять в добром здравии, и ещё полсотни лет место вряд ли освободится, и если учитель решил упомянуть об этом теперь…

— Не трудись гадать, — спокойно сказал Ченселин. — Всему своё время. Принято считать, что двадцати лет от вейлина до магистра чересчур мало, а ты и не вейлин пока. Когда — если — ты будешь магистром, успеем подумать и о других переменах. Вэй, слава Мерцанию, могут позволить себе не спешить.

Юноша едва сдержал острое желание помотать головой или потереть лицо руками — сделать резкое, сильное движение, как после мутного сна, чтобы разогнать в мыслях туман: его мыслям, определённо, это пришлось бы кстати. Одно лишь представлялось ясным и бесспорным: его карьера магистра — тема скользкая, и надо поскорее склонить учителя к беседе о другом. Чем дальше от магистров, тем лучше.

— Чен, но если отношение к менестрелям было совершенно иным, отчего же оно переменилось? Как заставить людей думать иначе? И пусть даже Орден знал способ — но зачем им?!

— Хотел бы я знать, зачем. Учитель мой считал, что мы обязаны понять, что это невероятно важно. И странно — опасно странно. Как глухая нота в Поле: она не может появиться сама по себе, естественными причинами её не объяснить, она всегда означает умысел. А настолько тайное вряд ли было добрым.

— Добрым?! С людьми обращаются так, будто их жизнь позорна, без чести, достоинства… и к столь чудесному порядку привели «вряд ли добрые» цели! Мне нравится это сомнение!

— Оно оправданно. Того, что стало с менестрелями, могли не предусмотреть. Или — боялись худшего.

— Боялись! — с презрительным гневом вскричал юный ученик.

— Возможно — знали. Речь идёт о Рыцарях, не забывай. Страхами предвидящих нельзя пренебрегать.

Юноша уже намеревался заявить, что легко пренебрёг бы и страхами любого Рыцаря в прошлом и настоящем, и всеми загадками Ордена ради гордости одного-единственного менестреля (отчасти — в порыве сердитого безрассудства, отчасти же — вполне расчётливо надеясь раздразнить Чена до того, что ледяное самообладание наконец-то изменит ему, и запертая дверь приоткроется), когда увидел Рыцаря. Это был очень задумчивый Рыцарь, даже печальный, он сидел в одиночестве за своим ужином, белый плащ неловко свисал с уголка стола, касаясь краем грязного пола… И он едва успел опустить глаза, или они бы встретились с глазами Джаэлла. Он не мог их услышать. Не мог. Грусть выглядела странно на его лице: ему скорее пристала бы твёрдая, с вызовом, уверенность и насмешливая дерзкая улыбка. Он вряд ли был старше Джаэлла.

Искать зло в делах Ордена и наткнуться на взгляд Рыцаря… Будучи Вэй — человеком образованным, реалистом, живущим в мире фактов и здравого смысла, Джаэлл верил в приметы и «знаки Судьбы» не более, чем в существование Ивовой Девы и Болотника. Он же не мальчишка-пастух — придавать особый смысл случайности, простому совпадению! А всё же…

И тут для таких мыслей появилось ещё одно основание, поскольку вошёл второй Рыцарь — на фоне ночи в проёме двери ослепительно белоснежный. Но дверь закрылась, и плащ оказался не очень белым, в пыли и пятнах, а Рыцарь прислонился к стене, хмуро изучая зал, и выглядел плащу под стать: грязный и измученный. И вдруг просиял и устремился к тому, другому (тот встал, глядя приветливо, хотя немного удивлённо), порывисто обнял его, затем оба сели и увлечённо заговорили, не замечая слуги, подбежавшего с подносом. Второй был столь же юным, он весь светился от радости и не отпускал руки собеседника, словно боялся, что иначе тот исчезнет.

В компании селян, приканчивающих третий кувшин пива невдалеке у камина, раздался смех. Тот, кто сидел к Рыцарям спиной, повернулся и, по примеру приятелей, откровенно на них уставился.

— Воины, а? Морочат головы людям. А чего на коленки-то не сядет к нему — нас, что ль, стесняется?

— На нас им наплевать, им мечи мешают. Ты прикинь: прижал покрепче, а тут меч в то самое место! — прочие загоготали. — Да ты за них не печалься, у них вся ночь впереди. Ночью-то они мечи отцепят.

— Хозяину хорошо: задаром едят, зато места им много не надо. Эти и в одной постели не заскучают.

Остальное потонуло в стуке кружек и взрывах хохота. Джаэлл, которому вовсе не улыбалось вместо интересной беседы лечить сломанные челюсти и носы безнадёжных идиотов, порадовался, что Рыцари, не обладая восприятием Вэй, всего этого не слышали, и с невольным сочувствием взглянул на них.

Они слышали. Тут не было никаких сомнений. Тот, что пришёл позже, не срывался со стула лишь потому, что первый стиснул его пальцы и тихо, настойчиво говорил, затем неторопливо накинул плащ, взмахом руки подозвал слугу, и все трое направились к лестнице, ведущей наверх, в комнаты для ночлега. Джаэлл — менестрель и Вэй — не мог не оценить: юноша умело притворяется спокойным (разве что слишком явно старается ни с кем не встретиться взглядом), и обнимая товарища за талию ласковым жестом, и впрямь наводящим на мысли о ночи вдвоём, на самом деле не без усилия тащит его за собою.

— Для того, кто вырос с заповедью Истины, — заметил он, — лжёт без слов он практически безупречно.

— По-твоему, искренняя вспышка негодования была бы лучше? — остро глянув на него, спросил Луч.

— Что ты! Я ему благодарен. Спас меня от самой неприятной работы Вэй: лечить тех, кого совсем не жалко!

Непонятное выражение на лице Чена заставило его отбросить шутливый тон и закончить уже серьёзно:

— Странно для Вэй осуждать за самообладание. Интересно, как ему удалось сдержать второго.

— Зачем, — сказал Чен, — куда интереснее. И даже рискуя показаться моему ученику странным, в данном случае восхищаться самообладанием я не могу. Он не Вэй. А те речи — не просто злые шутки.

И окутался столь неприступным молчанием, что ученик не осмелился просить разъяснений. Да и не хотел: лица мальчиков не отпускали его, отвлекая от неясных слов магистра… Дело шло к полночи, большинство женщин, а также мужчин постарше из зала ушли, и веселье оставшихся приобретало всё более буйный характер. Однако, хотя в таких случаях чужаки первыми нарывались на неприятности, задевать двоих молодых незнакомцев никто не пытался: даже отчаяннейшие задиры, с пелёнок живя рядом с Чар-Вэй, усваивали ещё в детстве особое чувство опасности — а ученик и учитель были опасны.

По той же причине никто не прислушивался к ним. Почти никто. О чём, к сожалению, они не знали.

Джаэлл тщетно пытался выбросить из головы выражения лиц юных Рыцарей — недоумение, ярость и беспомощность, как он ненавидел всё это, как это было знакомо! — и нелепую мысль о сходстве… и тут входная дверь отворилась, впустив горький аромат каштанов и светловолосую тонкую фигурку. Он заметил куртку в заплатах, настороженную грацию оленя и флейту, но лица разглядеть не успел: чей-то хриплый от избытка выпивки голос выдал сочную и отнюдь не лестную характеристику вошедшего — без злости, с какой обычно говорится подобное, но с очевидным предвкушением забавы, — кто-то ещё, не тратя слов, сразу перешёл к развлечениям, запустив в менестреля кувшином (к радости Джаэлла, не попал), и тот исчез за дверью. Хриплый голос пробурчал что-то недовольно: забава не состоялась.

Юноша взглянул на Ченселина, смутно ощущая, что его хладнокровный учитель разделяет его гнев.

— Ну почему ты ничего не сделал! — вырвалось у него.

— Что же, мой дорогой, мне следовало сделать? От кувшина он и без меня отлично увернулся.

— Отлично! Когда они хотят оскорбить менестреля, им даже при женщинах не удержаться, а если сами сейчас перессорятся — разве ляпнут такое? Ну нет, вмиг заметят, кто их слушает! И ведь были бы от природы грубы и не умели иначе, но они-то умеют! Тут привычка, взгляд… это возможно изменить.

— Очевидно, коль скоро однажды это совершили.

Загадками юношу было уже не остановить: он кипел, окончательно забыв и разницу в положении, и осторожность. В чём истинная причина его злости, он не вполне понимал, и оттого злился ещё сильнее.

— Тогда почему бы Лучу Звезды не совершить это снова? Орден! Он слишком далеко от нас за своей Чертой, чтоб остаться «совестью». Им смеялись в лицо, ты же видел! Люди уже забывают, что Рыцари — воины, и потешаться над ними опасно. И думаешь, кто-то помнит, любят ли они менестрелей?

— Мы. И они сами — для них, насколько я знаю, лишь это имеет значение.

— Очень удобно. Жестоко было бы выпускать бедняжек из Тени, если бы чужие взгляды также имели значение! Особенно, если они до сих пор полагают себя нашими защитниками…

— А тебя они больше устроили бы в качестве врагов, дорогой?

По спине Джаэлла скользнул холодок: этот мягкий заинтересованный тон хорошо был ему знаком.

— Нет. Конечно. Просто забавное сочетание: намерение защищать и полная отстранённость. Но я не о том. Черте семь веков, и почему причина её появления должна влиять на нашу жизнь теперь? И как Орден запретит тебе говорить — здесь, в сейрах, на королевском Совете? Высказать своё мнение можно всякому. А люди слышат слова Звезды, они поверят тебе, а не Ордену, даже если тот вмешается. Но зачем им вмешиваться? Ты же не полезешь к ним за Черту! У них всё останется по-прежнему.

— Вот именно поэтому я тут абсолютно бессилен.

— Отчего?! И если не ты, то кто же?

— Менестрель. Лучше несколько, но и одного, думаю, будет достаточно.

Его ученик растерянно улыбнулся, ощущая себя вдруг порядочно поглупевшим.

— Ты шутишь? Те, кого все презирают, защитят себя лучше магистра?!

— В трактире, конечно, нет. Но на Совете — безусловно. Странно, что до сих пор этого не сделали.

Юноша широко раскрытыми глазами вглядывался в лицо учителя.

— Странно? Они не жалуются даже вейлинам! Пойти к королю — им и в голову подобное не приходит!

— А люди, — с внезапной злостью сказал Ченселин, — которым из-за простейшего страха «не приходит в голову» призвать закон, чтобы отстоять своё ремесло и достоинство, не заслуживают ли презрения?

За пять лет ученичества Джаэлл не помнил и пяти таких вспышек, и хотя весь вечер рисковал, пытаясь вывести Чена из равновесия, — теперь, когда случайно своего добился, успех ничуть его не радовал.

— У них есть основания бояться, — робко напомнил он. — В страхе нет достоинства, ты прав, и когда я был одним из них… часто и презирал себя, и почти ненавидел… но я знал: все судят обо мне одинаково. Те, кто обижает, просто более откровенны. К кому идти за защитой, если даже отец…

Он запнулся, нахмурясь.

— С чего им доверять закону? Ты здесь голос закона, Луч Звезды, но и ты ведь сидел молча.

— Голосом правит воля, — промолвил Чен сдержанно: то ли вспомнив о контроле Вэй, то ли попросту смирившись с Джаэлловой тупостью. — Ты не думаешь, каким образом одно явление порождает другое. Ты желаешь — и тотчас протягиваешь к желаемому руку. А потом оказываешься в чужой кладовой, и в лучшем случае сам это замечаешь. В худшем — раньше замечают другие. А дальше кто-то должен мчаться на помощь и вырывать тебя у этих других, изрядно потрёпанного. И за дело, надо сказать.

Джаэлл молчал, по примеру своего наставника храня на лице и Кружеве маску бесстрастности.

— И всякий раз «я просто хотел помочь». Менестрелю, которому отдал свою еду и сам вынужден был воровать. Каэрину, который счёл твою «помощь» оскорблением, и я его, в общем-то, понимаю. Ты как тот глупец, что вечно лезет доставать бирьих котят из капканов и остаётся без пальцев в итоге.

— Надо не доставать?

— Надо надевать перчатки, мой милый, — отрезал Луч. — Тебе некогда думать. Ты рвёшься спасать.

Зато ты не рвёшься, едва не выпалил юноша, но вовремя прикусил язык. Обучение без Ступеней вовсе не означало «без наказаний вообще» — за последний год он имел немало случаев в том убедиться.

— Тех же, кто преподаёт тебе уроки, заслуженные и столь тебе необходимые, ты ненавидишь. Злого Каэрина, и злого трактирщика, не желающего кормить всех голодных менестрелей, и злых крестьян с их понятиями о забавах и справедливости… и злого меня, очевидно, поскольку я говорю всё это тебе — бедному непонятому герою, так самоотверженно стремящемуся всё исправить и всем поскорее помочь!

Джаэлл и прежде видел учителя холодно-ядовитым, когда слова стегали, словно плети, но никак не ожидал увидеть сейчас — во время беседы на равных за стаканом вина — и чувствовал себя в ловушке: обманутым, оскорблённым. Он был откровенным, но ему позволили откровенность! Так ловят учеников на Ступенях, но — Чен?! И никогда Чен не возвращался назад! И печальный путь менестреля (и вора поневоле), и злосчастный ляп с Каэрином, всё казалось забытым. Чен ни разу не проявлял склонности к изощрённой пытке — постоянному припоминанию прошлых ошибок. И вдруг… А главное, юноша не мог отделаться от мысли, что учитель, как всегда, прав — и от этого было ещё хуже.

— Жить страстью, а не разумом недопустимо для Вэй, — беспощадно завершил Луч. — Но много хуже суть этой страсти. Тщеславие. Мелкое сумрачное стремление к власти: быть творителем чьих-то судеб, всемогущим рядом со слабыми, спасителем, незаменимым. И безмерно гордиться собою. Взгляни себе в сердце. Разве это чужие страдания велят тебе бездумно кидаться к бьющимся в капканах? И что более греет тебя: радость спасённых или твоя сила… или месть виноватым? А как отомстишь мне?

— За что? — тупо уставясь на свои стиснутые руки, пробормотал ученик. Чен недобро рассмеялся.

— Ты неумело лжёшь. В твоём Кружеве ненависть. Посмеешь отрицать?

— Я не ненавижу тебя.

Джаэлл ощущал такую опустошённость, что на страх сил уже не осталось: он был листом, растёртым меж камней, сок вытек, в жалких ошмётках не было жизни. Ярость, раненое достоинство… всё ушло, кроме камней-слов, растерзавших его в мелкие клочья.

— Если ты видишь меня так, то быть Вэй я не должен. Знаешь… ты отличный учитель. Это у меня ничего не вышло. Прости.

— Если вижу я, — задумчиво произнёс Ченселин. — Если. А что видишь ты сам? Другое?

Джаэлл медленно, как старик, поставил локти на стол и опустил в ладони лицо. Ему было холодно и наконец-то спокойно, и он, не удивляясь, думал: о да, в конце пути нет места для сумрачных волнений.

— Нет, ты прав. Тщеславие и гордость, и мне нравится… уметь больше и спасать… — то были, похоже, последние его слова в Сумраке, и он подбирал их старательно, как вышивальщица подбирает оттенок нити, единственно подходящий к узору. — Но это не всё. Мне действительно жаль… тех, кто в капкане. И больно за менестрелей. И я желаю тебе счастья, я не ненавижу тебя. Ты убьёшь меня или Кружево?

— Ни то, ни другое.

Луч отвёл его руки от лица. Юноша взглянул на него, поражённый: глаза, в которых он никогда не находил ни капли тепла для себя, были полны нежности и золотисто сияли.

— С первого дня я боялся мгновения, когда придётся убить тебя, но теперь — нет. На Шестой Ступени ты устоял, мой ученик. Ты — человек, и свободным от капель Тьмы в людской душе быть не можешь. Но ты и Чар-Вэй, Джаэлл. Не светлее и не выше их, да и не сильней зачастую, — но, по крайней мере, видящий это.

— Я вижу себя достойным лишь смерти! — хрупкое стекло его спокойствия разлетелось на миллион осколков: выходит, опять ничегошеньки он не понял?! — И ты мне не дашь её? Долг магистра охранять людей от зла, а разве не страшное зло — Вэй с душой, столь тёмной?! Если тебе жаль, я сам сделаю это!

— Легко же ты изменяешь взгляды! Совсем недавно я был — горное озеро, лёд… всегда безжалостный, так?

Юный Вэй густо покраснел, как обычный смущённый мальчишка, а Луч, явно развлекаясь, весело продолжал:

— А сейчас я забыл долг из-за жалости? Не слишком лестно в обоих случаях, дорогой!

— Извини… я не хотел тебя обидеть.

— Очень мило с твоей стороны — не хотеть меня обидеть после всего, что я тебе наговорил. Я, когда был на твоём месте, очень даже хотел. Оттого Шестая Ступень и считается для ученика самой опасной: ты не можешь сохранить разум холодным, если ранено сердце. Ярость, неприятие, боль — и ненависть в итоге. К учителю или себе, но ненависть тут неизбежна. Бурная, пламенная, требующая нанести удар.

— Себе, — чуть слышно договорил Джаэлл. — Значит, это Шестая? Ты же не ведёшь по Ступеням! И ты думаешь, я удержался? Нельзя жить, если себя ненавидишь. Нет, я упал… и вот-вот ударюсь о землю…

— Глупости, — резко сказал Ченселин. — Упал? Ты жив. Сомневаешься. Задаёшь вопросы. Ты способен краснеть, удивляться… подозревать меня в нечестной игре, наконец. Ты сказал, что мои обвинения — не вполне правда, твои побуждения не столь неблаговидны. А если это так, отчего тебе себя ненавидеть?

— А это так?

— Ты знаешь.

— Но должен был знать и ты. Учителя не лгут. Ты пятый год танцуешь в моём Кружеве — и ошибся?

Ответ был привычным, и всегда выводил его из себя: холодок в Кружевах и дразнящая полуулыбка.

— Будь на моём месте любой другой магистр — и сей вопрос вполне сошёл бы за удачный способ уйти из Сумрака. Ты в самом деле так жаждешь умереть? А где же присущее Вэй чувство самосохранения?

— Ну неужели, — с отчаянием проговорил Джаэлл, — даже после мясорубки, через которую ты меня протащил, ты не можешь просто взять и ответить?! И побыть магистром или Ченом, но кем-то одним!

— Я тот, кто есть, и иным быть вряд ли сумею. Отчасти потому я и не веду, в общепринятом смысле, по Ступеням. Вот Каэрин — полная мне противоположность. Магистр, а через миг — человек, и застань ты два этих его состояния отдельно — поклялся бы, что говорил с близнецами. Я всегда поражался, как у него получается меняться столь сильно. Я на подобное не способен. С теми, кого учу, во всяком случае.

— Расскажи о Шестой Ступени, — со вздохом попросил юноша, сдаваясь: нет смысла махать руками, чтобы разогнать туман. Смеётся Чен, сердится или наглухо закрыт — он никогда не отвечает просто.

— Уйдём, — полностью подтвердив эту оценку, сказал Луч, вставая и рассыпая по столу пять сенов — монет достоинством в одну пятую стела. Ужин и бутылка вина стоили меньше, но во многих трактирах ещё сохранялась старая традиция «платы за стол»: посетителю не предлагали сдачи, если он, покончив с едой, провёл за столом более получаса. Конечно, потребуй клиент точного расчёта, хозяин не вправе был отказать; однако те, кто почему-либо не торопился из трактира, обычно к традиции относились с пониманием и сдачи не просили. Лишний сен — мелочь, а отдых, беседа и компания стоят того.

Что касается Чена, он платил за возможность изучать людей.

Но больше не здесь, никогда. Изучаю не только я. Кто же?

Тот, кто слушал и наблюдал, подавил разочарованный вздох. Впрочем, он и так увидел достаточно.

Ночной воздух лета был свежим, с терпким запахом таднирских каштанов и тэйс — восхитительной пряности, растущей меж их корней и больше нигде в Тефриане. Учитель и ученик оставили дорогу и пошли по лугу лёгким шагом Вэй, едва приминая стебельки и безошибочно ступая именно в те места, где ничья крохотная бессловесная жизнь по их вине не обрывалась. Близился час дождя, и всё живое — растения, птицы, всякая мелочь, незримо шуршащая у их ног, — казалось, дрожит от предвкушения и замирает, когда рядом проходит тот, в чьей власти дать заветную влагу: Луч, невесомо скользящий по травам, в плаще, словно вздымаемом ветром (которого не было), чтобы не смахнуть ненароком пыльцу с цветов. Ченселин. Магистр. Заклинатель Полей, всплыло в памяти Джаэлла имя из детских сказок, и он тихонечко повторил вслух: «Заклинатель Полей. Властитель».

— И тот, кто служит, — проронил неузнаваемый, почти беззвучный голос, и Джаэлл не сразу понял, в Сумраке он звучит или в его мыслях. — Я часть этой жизни, один из них, у меня нет никакой власти.

— Но могущество есть.

Ему ответил смех шелковистый и призрачный, как шелест трав, как рассвет в осеннем тумане.

— Иллюзия. Мир полон сил куда могущественнее моей. Одна из них вокруг постоянно.

— Поле, — кивнул юный Вэй. — А где мера таланта? Ченселин — единственный. И всего пять Лучей.

— И более тридцати магистров. И кто знает, сколько тех, кто мог бы при желании стать таковыми.

— Однако только один стал им почти ребёнком. И шестого Луча быть не может.

Юноша не знал, был ли то вздох Ченселина или первый трепет предгрозового ветра.

— Не может, поскольку избирают лишь пятерых. Если есть пять, прочих не проверяют. Слушай.

Он остановился и поднял руку, и от этого жеста, который для дождя вовсе не требовался, но отчего-то казался важным и даже торжественным, юношу с невероятной силой охватило чувство волшебства, чуда, исключительности происходящего: словно он наблюдал не повседневную и не особенно сложную работу магистра с Полем, а ожившую сказку из тех, что в детстве заставляли сердце замирать, а потом он вырос и думал, что поумнел, утратив интерес к фантазиям и всецело отдавшись «чудесам» невыдуманным — практичным, объяснимым и несомненно реальным.

И теперь он стоял, окружённый сказкой, и широко раскрытыми, готовыми к чуду глазами ребёнка смотрел, как слабый ветерок крепнет, стремительно делаясь ураганом, всё трепещет и бьётся под его жестокими ударами, а тучи, чёрные хищные твари, врываясь в синеву ночного неба, пожирают звёзды, с рёвом обнажая оскал зубов-молний. И буря кричит и торжествует, владея миром, весь его пронизывая струями дождя, тугими, будто струны, и в дикой песне этих струн скрыта тайна продолжения Жизни — всё впитывает, и растёт, и благоухает; и в самом сердце тайны мелодия Кружев — голос Поля — кричит так же неистово, весело и победительно. А он стоит среди бушующего чуда, которое смешно и нелепо звать просто «грозою», отдавшись этому чуду всем существом, в восторге, в страхе, потрясённый. И — с поднятой к терзаемому молниями небу рукой, в плаще, вскинутом и раздутом ветром, словно огромное крыло невиданной чёрной с золотом птицы или обрывок тучи с росчерками молний, и бледным пятном лица, почти сияющего на фоне всех оттенков тёмного, — лица, также устремлённого вверх, серьёзного и торжествующего, и мокрого от дождя — в центре всего Луч, творящий чудо и сам часть его, слившийся в странном единстве и с бурей, и с каждой из травинок. Уже не Заклинатель Полей, а кто-то куда более грозный… Властитель Тьмы из песни, услышанной давно и почти забытой.

А через миг всё кончилось: никакого ветра и ясное небо. От бури осталась лишь промокшая одежда.

— Да, это страшно, — кивнул Ченселин, не впервые заставляя юношу усомниться, не слышит ли учитель мысли. — Ураган, неистовство, грозная, дикая сила — это и есть Чар. И это — в каждом Вэй. Мы все опасны. Создатели бурь, создатели неистовства. Большинство Вэй не способны уговорить женщину родить им ребёнка, но в их власти за час уничтожить сотни детей и женщин… в твоей власти, Джаэлл. И необязательно ты сам того захочешь, вот в чём беда. Ты зовёшь дождь, чтоб напоить сухую землю, а буря ломает деревья и губит неосторожных. Ведь силой Чар правит не разум, а воля — тончайшие нити, проросшие в рассудок из сердца, из страстей не очень светлых. Душа — глубокое озеро, а глаза людей не видят сквозь тёмные воды, но душе Чар-Вэй подвластна огромная сила, поэтому Вэй должен видеть. Шестая Ступень для ученика наиболее опасна, поскольку из спутанных в пёстрый клубок нитей твоих желаний учитель выдёргивает самые чёрные, которые до того были незаметны; а чернота страшна тем, что убивает прочие краски. Всё начинает видеться чёрным. И если ты не успеешь открыть зрение Вэй, способное воспринимать сотни оттенков одновременно, — для твоего разума чёрным всё и останется.

— То есть, — медленно произнёс Джаэлл, — я увижу себя абсолютным мерзавцем, неспособным ничего, кроме горя, дать людям… и убью себя, потому что жить вот таким я не сумею. Да?

— Да. Или намного хуже: сумеешь. Не будешь искать в своих желаниях других цветов, примешь себя полностью чёрным. Значит — станешь таким. Очень, очень скоро. Тьма сжирает почти мгновенно. Всё решает направление ненависти. Ненавидя и обвиняя себя, ты пробуешь, чтоб оправдаться, найти нечто, кроме тьмы, — как сделал ты и все, выжившие на Шестой. А кто-то защищается, обвиняя других. Своего учителя в первую очередь, естественно. Такой ничего в себе не поймёт — и пытаться не станет, он ведь уже нашёл врага, который сделал ему больно. И бросает ненависть вовне. Опять же на учителя.

— И тот может… погибнуть?

— Исключено. Он сильнее, спокоен и предупреждён. А вот ученик погибает, бесспорно.

Джаэлл был уверен: его Луч думает о собственной Шестой. И о Каэрине, «самом суровом учителе». У того погиб даже не один ученик… а страннее, чем Ченселин с ним расстался, и представить невозможно. Так же невозможно, как сейчас об этом заговорить. Что на Шестой показали Чену?

— Ты весь мокрый, — тихо заметил он.

— Ты тоже.

Юноша кивнул. Позор для Вэй его уровня — промокать под дождём, да ещё на глазах Луча… Он был тогда таким ошеломлённым и слабым, мир трещал по всем швам, и душа рвалась в Кружева — утонуть в поющей ласковой красоте и вечно петь с нею… бьющие его струи вернули ему Сумрак, исцелили его.

Чен понимает сам — или нет. В обоих случаях объяснять не имеет смысла.

— Мне было не легче, — сказал Чен. — По крайней мере, ты не ждал, размышляя, как лучше убить того, кто тебе дорог.

Его пальцы, сильные и холодные, сжали руку Джаэлла.

— Перетащи нас домой, вейлин. Мне всё-таки хотелось бы оценить твоё мастерство двойного нырка, находясь в сознании.

Дома, в комнате для бесед, когда нырок успешно состоялся, они уютно устроились среди подушек на ворсистом ковре; возле них на медном подносе дымилась вместительная чаша горячего шина. Влагу, а заодно и пыль, из их одежды Джаэлл убрал во время нырка, но всё равно «вэйские» чёрные шёлковые рубашки и штаны были тотчас заменены на домашние одеяния из безумно дорогого мягчайшего белого эдаля — одно из немногих роскошеств Сумрака, какие признавал крайне сдержанный в подобных вещах Ченселин. Полулёжа на подушке и следя, как в золотом свете единственного зажжённого кристалла складки лёгкого эдаля искрятся на руке Луча, лениво подносящей кружку к губам, Джаэлл, как всегда, поражался: ладно бы в одежде из ткани для королевских празднеств Чен валялся дома на коврах сам — но дать её с той же целью ученикам! И ещё язвительно отзывается о «привычках принцев» иных Вэй вроде Неверина Тэнли. С кем же тогда сравнить его самого — с самым привередливым королём?

— Если б я мог, — вдруг страстно воскликнул он, — я так много бы изменил!

— Ребёнком я думал об этом.

К своему удивлению, в тоне его и мелодиях юноша уловил печаль и отзвук той же страсти.

— Я желал пути магистра, чтобы менять. Учитель не пытался ничего скрыть или приукрасить, напротив, был откровенен почти до жестокости, он вообще по натуре человек прямой и не выносит недомолвок.

Губы Ченселина тронула знакомая ироничная улыбка:

— В отличие от меня? Ты слишком открыт для того, кто склонен к резким суждениям. Кстати, хоть Каэрин и не пользуется твоей любовью, именно его заслуга, что я терплю твой прелестный характер. У него очень похожий. Резкость, вызов, непрестанные уколы и оскорбления. Вероятно, потому я и уцелел на Шестой: с первого дня в его доме выслушивая причины, по которым жить мне не следует, я был в определённом смысле подготовлен… Отчего ты не спросишь, как совместить Шестую и обучение без Ступеней?

— Я знаю. Ты никогда не ранишь, если можно этого избежать. Нельзя быть Чар-Вэй вообще без боли.

Луч отвлёкся от созерцания каштана в распахнутом окне и повернулся к ученику. Когда он двигался, ткань тускло мерцала, словно собрав на себя частички золотой пыли, залетевшей в окно со звёзд.

— Вернёмся к Черте, — произнёс он чуть сонно, будто разговор длился не один час и был предсказуем настолько, что старший из собеседников успел слегка заскучать. — Представь лавину в горах. Она летит, грохоча, по склону, с корнями вырывая деревья и круша всё на своём пути. Но породил её крохотный камешек из-под ноги охотника или копыта горной козы, и подлинная причина разрушений — именно он.

— Тогда уж коза или охотник.

— В сочетании с камешком и Судьбой, — согласился Луч. — Но я — не один из них. Теперь понимаешь?

Джаэлл обескураженно покачал головой.

— Только то, что на лавину ты больше похож, чем на козу или камешек. Могущественный и опасный, ты сам говорил. Но просто рассказать людям правду о менестрелях — разве это подействует, как лавина?

— Это не подействует никак, дорогой. В том-то и дело. Одной болтовни Вэй тут мало. Нужно нечто существенное, доказательство. Если «просто рассказать», что быть менестрелем — достойный труд, а не разновидность дармоедства, сразу возникает вопрос: но если это ремесло, где тогда гильдия? Со всеми правами, атрибутами, различием учеников и мастеров. Главой, присутствующим на Советах, наконец.

— Но… Чен…

Юноша медленно покачал головой, не сводя с Луча глаз:

— Думаешь, такое позволят?!

— Думаю, попытаться давно бы стоило. Причём требовать, а не выпрашивать позволений.

— Так отчего же ты…

— Не я! — перебил Ченселин. — У меня гильдия есть. Единство Звезды. И вряд ли кому-то принесёт пользу свара между Звездой и Орденом, а она неизбежно начнётся, если Луч попросит отменить Черту.

— Но каким образом…

Джаэлл помолчал, создавая крохотные волны в кружке с остатками шина.

— Я идиот. Совесть Тефриана. Конечно! Они наказывают за пересечение Черты, а значит, менестрели хуже прочих, остальных-то пускают… Чен, но это же незаконно! Петь и играть — не преступление. Они не имеют права поступать так, или они уже не живут в Тефриане?! Ты же хранитель Закона! Ты должен…

— Свалить себе на голову Великую Тайну, плюс гнев Звезды, которой от Ордена тоже достанется, так как с их точки зрения все Чар-Вэй заодно, плюс проклятия всего Тефриана, поскольку наши раздоры неминуемо заденут Поле. Ах да — и особую ненависть менестрелей, ведь на них-то в первую очередь и отыграются. Спасибо, Джаэлл, дорогой. Об этом я и говорил: чтобы сломать дерево, камешка вполне достаточно. Швыряясь валунами, можно запустить лавину, слишком разрушительную и неуправляемую.

— Но Вэй не летящие камни! Они всегда знают, что делают. Силы, вызванные нами, нам подвластны.

Ченселин вздохнул.

— Чем, интересно, ты слушал? Подвластны! Вот пример: я Луч, но не в моей власти пробудить разум собственного ученика! Ты можешь думать, будто знаешь, что делаешь, — зная лишь, чего ты хотел, а это совсем другое. Действия — путь. Желание — цель похода. А верно ли ты следуешь к цели, и куда в действительности приведёт избранная дорога — на сей счёт люди, даже и Вэй, вполне могут ошибаться.

— Странно, недавно ты осуждал бездействие, порождённое трусостью!

— Учитель мой Каэрин, — спокойно сказал Ченселин, — ответил бы тебе длительной болью; возможно, этот ответ был бы понятнее. Я трижды сегодня повторил: говоря с Вэй, будь осторожней. Более я повторять не намерен. Слова не доходят до тебя, следовательно, я вынужден применить иные доводы.

Ровный негромкий голос заполнил собою всю комнату, вытеснил ночную свежесть: воздух стал густым и тяжёлым, отвратительным на вкус, им было невероятно трудно дышать… нет — невозможно…

— Джаэлл. Контроль.

Сквозь рокочущий шум в ушах он ощущал звуки, как камни с острыми гранями, или то были глаза магистра, вонзавшиеся в него огненно и мучительно, кинжалы из белоснежного и чёрного огня… сверкали, а он не мог не смотреть, почти ослепнув от слёз, которые, вытекая, сразу вскипали на коже.

— Надеюсь, ты избавишь меня от дальнейших воспоминаний о методах вэй’Каэрина?

— Д-да, — с усилием выдавил он из стиснутых до скрипа зубов.

— Прекрасно. — Подобие невидимой руки мягко толкнуло его в грудь, уложив на ковёр. — Отдышись.

Джаэлл закрыл глаза. Меж бесчисленных оттенков и нот, создающих вокруг него вечный танец Кружев, выделился запах озабоченности, и вдруг он понял: Чен сделал с ним больше, чем намеревался.

Он взглянул на Луча, хотя и так знал, что увидит: бездонное тёмное озеро. Дверь, запертая на замок.

— Ты не скажешь мне, что случилось? Это я тебя расстроил?

— В сьерине Тан знак назад умер вейлин. Аралин. Учился, кстати, у вэй’Диэнна, как и Каэрин.

— Твой друг?

— Я едва знал его. Не в том дело. Сейчас там Рэлис, тоже Дитя Боли; вот с ним я получше знаком. Он долго был стражем, затем бродил, а в Тан пришёл на призыв. Не повезло оказаться поблизости: теперь он там застрял надолго… Он рассказал кое-что прошлой ночью. Ты уловил хоть отзвук соединения?

Заинтригованный Джаэлл потряс головой, прекрасно понимая, что сие означает: массу усилий, чтоб сохранить не только содержание, но и самый факт разговора в строжайшей тайне.

— Я сам услышал не сразу. Он использовал очень тонкую связь учеников одного магистра, сходным образом шагавших по Ступеням. Он был весьма встревожен, если не перепуган, а Рэла я никогда не назвал бы трусом. То, что он обратился ко мне, невзирая на мой скандальный разрыв с нашим общим учителем, также говорит о многом. Суть вот в чём: его предшественник, вэй’Аралин, не умер.

— Как?! — вырвалось у юноши. Он ждал нового наказания за потерю контроля, но Чен просто ответил:

— Вот и непонятно. Умирая, Вэй оставляет след в Кружевах, позволяющий узнать причину смерти. То же происходит, если умер он не сам; правда, здесь накладывается ещё отпечаток виновника. Рэл, будучи стражем, имел дело с таким двойным следом не раз, и хотя узнать по нему имя второго не всегда возможно, но отыскать сам след — задача довольно простая. Однако следа Аралина он не нашёл.

— Двойного следа? — морща лоб, уточнил Джаэлл. — Он искал доказательство поединка? Почему?

— Он искал хоть что-то, но не нашёл ничего. Не только объяснения пропажи вейлина, но вообще его существования. Судя по Кружевам, он попросту исчез, испарился. Его начисто стёрли из Мерцания.

Мелодия юного Вэй приобрела хрупкий, пронзительно-лимонный оттенок страха и непонимания. Чен закинул руки за голову и переплёл на затылке пальцы.

— Это не поединок уже потому, что тот, второй, куда сильнее даже меня, Луча, поскольку я делать такого с людьми не умею. Тем более, он неизмеримо сильнее бедного Аралина. Исход был однозначен. Следовательно, это убийство. Но — кто? И зачем?

Ученик, естественно, не знал ответа и молчал, не без успеха играя в бесстрастность; лишь лимонный трепет Кружев выдавал его, да ещё руки, сжимавшие пустую кружку из-под шина, будто единственный кусочек реальности в мире, который вдруг оказался далеко не столь простым и надёжным. Ченселину ухватиться было не за что… Он вплёл в мелодию мальчика свою, лиловую и нежную, успокаивающую, и качал его в ней, словно в колыбели, пока тот не заснул; а тогда уселся, обняв колени, на подоконнике и затушил лампу. Один во мраке… он давно не ощущал всё так: и звёзды, и сладость ночных ароматов, и листья каштана, легонько задевающие его по щеке, — ничто не разбивало оков холода и одиночества.

«Гаснут в душах искры Мерцания, и Тьма обретает силу, и Сумрак становится чёрным». Кто, кроме меня, видит это сейчас? И кому мне открыться? Рэл — я плохо знаю его. Джаэлл, которого едва не убил, опасаясь выпустить Вэй-мстителя? Каэрин потерян. Этаррис считает меня ребёнком и поверит не мне. Двирт… как понять душу камня? Нет, я один, мне никто не поможет. Мальчик прав, страх держит меня, но четыре ученика… есть за кого бояться. И возможен ли путь страшнее, чем обещает легенда о Камне?

Звезда полна интриг и недоверия; люди жестоки к слабым и радуются их страданиям; менестрели, дети Певца, сами предают свою гордость. А Орден прячется за Чертой, и допрятался до обвинения в обмане. И теперь — убийство. Талант Чар и преступное сердце… Как не думать, что Тьма приближается?

Глава 19. Сны

«В последнее время ты всё чаще слышишься мне. Только в снах, но я знаю, что ты настоящий. Хотя, думаю, ты очень далеко от меня. Я чувствую твоё дыхание, слышу, как стучит твоё сердце. Я не знаю в точности, чего ты хочешь, но ощущаю эмоции, голос твоей души… то и дело, а может, всегда. Порой я почти дотягиваюсь, чтобы позвать, чтобы заговорить — наяву. А иногда это делаешь ты; поэтому я убеждена, что и ты меня слышишь. Но тебя это почему-то смущает… ты же больше не думаешь, что я снюсь тебе?

Я слышу твой страх. Твою ярость. Ярость от бессилия, потому что ты занят чем-то, чего делать совсем не хочешь, но почему-то не можешь поступать иначе. Я понимаю тебя — неважно, что это, и неважно, плохо или хорошо по меркам тех, кто окружает тебя. Мы настолько созвучны, что мне не надо ни фактов, ни слов, чтобы понимать тебя. Ты делаешь то, что должен, я тоже; мы оба скованы тем, что нам навязали, и во многом мы сами — наши стремления, наши тайные грёзы — сковывают нас.

И наша ненависть. Хотя у тебя это больше похоже на едкую злость — не против кого-то одного, как у меня, но многих… быть может, порядка вещей там, где ты… Твоё сознание шире, твоя воля рассредоточена — ты способен испытывать ярость из-за устройства мира? Я же — как стрела, нацеленная на одного… но ты понял бы меня. Наша жажда, наша тоска — одинаковы. Оба в тумане, в полутьме… только моя темнота глубже и острее.

Ты в опасности, и она растёт. Я не вижу её источник, но пытаюсь защищать тебя. Во сне… но ты не сон. Ты моё отражение. Ты всегда со мной, ты тоже протягивал мне руку… но это я — твой щит. В наведении теней я сильнее. Ведь я никогда не выхожу из них. Без тебя я хотела бы только уничтожать. Но ты — по ту сторону сна, в глубине зеркал, близнец моей души — сделал меня своей защитой. Пока я лишь бесцветный туман, прячущий тебя от всех, кому не стоит видеть тебя; однажды я стану твоим оружием. Однажды мы встретимся не во сне. И тогда мир вокруг нас вспыхнет пожаром, но какая разница. Я огненный лёд, а ты ледяной огонь, не всё ли тебе равно, что обрушится в мире?

Твоя опасность сейчас сильнее. А ты не хочешь замечать. Во сне ты мой — и именно тот, кто ты есть. Открывая глаза, ты всегда отбрасываешь это. Для кого? Я же знаю, ты способен отказаться от себя — для кого-то. Как и я. Изменить себя. Изменить себе. Что тебя в тебе самом пугает? Лучше оглянись и бойся того, что смыкается над тобою!

Нет — лучше просто раскройся мне. Только мне. Не во сне, в реальности. Стань туманом, стань невидимым и прозрачным — для всех, кроме меня.

Ты — моё отражение. Огонь цвета синего темного льда. И всё, что может расплавить лёд, опасно тебе. Всё оттенков алого… но оно рядом с тобою, слишком рядом.

Твоя опасность растёт. Откройся мне не во сне…»

— Ты ещё здесь или в дебрях подсознания? — знакомая суховатая усмешка. — Хотел бы я увидеть твои мысли.

— Не хоти, — хладнокровно ответила она. — Мысли подростков — это так скучно. За эти пять минут, я уверена, ты не сказал ничего, что я уже не узнала из учебников.

Райнел почти с досадой вздохнул.

— Это важный экзамен. Ты понимаешь? Там буду не я и не наши добрые преподаватели — там будут люди из СБР. И если им что-то в тебе не понравится — это кончится хуже, чем пересдачей.

Она закатила глаза с видом, утомлённым до предела.

— Не смеши меня, Рейн. Эти люди увидят то, что захочу я. Смею предположить, ты прекрасно знаешь, что я не какой-то там ребёнок.

— Ты именно ребёнок! — сердито отрезал он. — И то, что ты почти лучшая из всех наших студентов, не будет иметь значения.

— Не почти, — спокойно поправила она. — Лучшая. И оставим эти лекции для первоклашек. Я думаю о другом. Более интересном.

— О человеке, которого ты ненавидишь, — проронил он. Совершенно невозможно было прочесть что бы то ни было ни по его лицу, ни в сознании. Она внутренне усмехнулась: щиты действуют в обе стороны. Я не слышу тебя, но и ты меня не слышишь.

— Но ведь это увлекательно. Я думаю, его не нашли потому, что не там искали. Они задавали не те вопросы. Не стоит гадать, кто мог желать зла моей семье или зачем кому-то моя сестра. Это не то. Главное — объяснить, почему я не ощутила на том месте никаких следов. Ни жизни, ни смерти, даже цветов. Рост, понимаешь? Он сопутствует всему живому. Рост или его завершение. Там этого не было. Но должно было быть! Если откуда-то взято — то куда-то перенесено. Но живое оставляет след. Что за место, если перенос туда не оставляет следа?

— Телепорт со шлейфом помех. Джис, в СБР работают не идиоты, хотя ты именно так и думаешь.

— Я так не думаю. Я думаю, они не поверили мне. Они решили, что я была в шоке, мои сенс-способности не развиты, и вообще — чего стоят слова маленького перепуганного ребёнка. Но они не знали, что шок обостряет моё видение. Они не знают, как глубоко я смотрю. И они не знают, что одну вещь я всё же тогда видела.

— Я не знаю тоже, — пробормотал Рейн. С виду — без особого интереса, но она ощутила, как весь он подобрался — пантера перед прыжком из засады.

— Я видела, что её больше нет в этом мире. И не было никогда. Вот что важно. Если никогда, это значит…

— Что у тебя всё-таки был шок, парализующий видение, — хмыкнул её учитель. — А более вероятно, что тот человек вызвал у тебя приступ слепоты.

— Да, конечно, — презрительно кивнула она. — В СБР так и подумали. Но они тоже не нашли следа, верно?

Ей не требовался ответ. В конце концов, она была самой умной не только в академии; она была умнее большинства тех, кто блокировал доступ к документам равновесников. Главное, вычислить, когда именно и на сколько секунд проскочить.

— Они не нашли следов потому, что их там и не было. Его там не было. Всё это случилось не здесь. Думаю, когда мы только увидели его в саду, мы уже были не здесь. И искать надо не мотивы — искать надо такое место. Место, куда можно просто шагнуть, даже не заметив. И откуда — так же незаметно — я каким-то образом смогла вернуться. Вот чего они не понимают… это было не тем, чем казалось. И не думаю, что он просто отпустил бы меня — свидетеля. Тут лишь один вариант: я случайно ушла оттуда. Случайно спаслась.

— Или ты была ему абсолютно не нужна, и он точно знал: ты не опасна, поскольку никто от тебя ничего не узнает, — дополнил Рейн. — Как и получилось. Я понимаю, что тебя ранит мысль о подобной недооценке твоей персоны, но боюсь, он просто-напросто не придавал тебе значения. И для тебя было бы куда лучше, если бы и ты на время оставила его и эти домыслы в покое.

— Тогда мне повезло, поскольку мой враг глупее меня, — невозмутимо констатировала девочка. — Так, значит, ты согласен со мной? Есть такое место. Но тогда его-то и надо искать. Не по следу людей, а по тени скрывающего барьера. Островок «ничто» среди существующего — разве его найти не проще? — она помолчала. Рейн задумчиво смотрел на неё. — А если не нашли… а ты, вероятно, искал… тогда по остаточному следу туннеля.

— Между чем и чем? — негромко проронил он.

— Разграничение Люта не уничтожило десятки других планет. И он был уверен — попасть из одного мира в другой возможно и без звездолётов.

— Одно маленькое «но». Подобные переходы тоже оставляли бы след. Яркий, громкий, просто оглушительный. Они обязаны разрывать наше сенс-пространство. Исходя из законов, которые вывел сам Лют… и именно тех, которые завтра ты должна назубок знать на экзамене. Но поскольку сии теории у тебя возникают, я делаю вывод, что ты их не знаешь. И смею заверить, люди из СБР подумают так же. Посему выбрось из головы этот бред и устреми силу своего гениального интеллекта на подготовку к тому, что действительно важно.

Он выпустил голошлем, и чем занимался, она видеть не могла; наверняка чем-то скучным, вроде просмотра последних отчётов об арестах мелких жуликов, угонщиков или продавцов очередного сорта дури… Всё это Джиссиане было абсолютно не интересно.

То, что хотела, она узнала. Подозрения полностью оправдались: Рейн искал. Он догадался тоже. «Островок» был не фантазией, а реальностью.

Но оставалось то, чего не знал никто, кроме неё, — даже он. «Законы Люта». Она включила собственный шлем, под его защитой иронически усмехнулась и закрыла глаза. Учебники её не занимали.

«Я слышу тебя постоянно. Ты в опасности… и она растёт…»

Глава 20. Интермедия

Среди хаоса жизней, сплетённых в лесу воедино в странную, причудливую, пульсирующую сеть дыханий, страхов, желаний, голода и смерти, — он выделил одну… линию? Нить? Гармонику, тонкую настолько, что даже сам едва мог уловить её.

Тронуть подушечкой пальца, кончиком языка. Ощутить вкус.

В ожидании наслаждения куда более сладостного. Впитать и поглотить… и раствориться. Стать частью того, что вбираешь.

Соединить кровь. Давний позабытый осколок вернуть в узор, приведя его к абсолютной, неоспоримой, победительной гармонии.

Золотой Сокол будет смотреть его глазами, продолжая свой полёт.

Охотник ушёл в эти приятные грёзы столь глубоко, что допустил ошибку, причём роковую, непростительную для того, кто устраивает засаду. Он замечтался и пропустил вторжение постороннего. Если же учесть, что этот вторженец узнал его и тотчас понял — пусть не цель, но суть того, что здесь происходит, и счёт времени до полного, сокрушительного провала шёл на доли секунды, — то убить его немедля было естественно, как дышать.

Он не стал скрывать от самого себя, что уничтожение доставило ему удовольствие. Это было красиво, аккуратно — отличная работа. В мире, где любое деяние Чар проявлялось на ткани Поля несмываемым отпечатком, тотчас выдающим, кто свершил его, — он единственный понял, как не оставлять таких отпечатков.

Единственный за многие, многие годы странник меж миров… Тайный странник. Если мог он скрывать следы проникновений — неудивительно, что выучился и стирать «подпись», творя убийства.

Но вот чего он никак не мог предусмотреть — что вторженец будет не один. Хуже того: второй (юноша, почти мальчишка, однако с явно открывшимся зрением Чар) стал свидетелем убийства. А охотник был полностью обессилен, и уничтожить мальчишку уже не мог; даже сил телесных на это сейчас у него не оставалось.

Миг ликования, чувство триумфа и гордость — всё обратилось в пыль. Он даже не мог осознать этого; молча, не ощущая ни горечи, ни гнева, смотрел на своё поражение. Провал плана, вынашиваемого много десятков лет.

Мальчишка. Ребёнок. Бессильный, наивный…

Как символично.

У него вырвался короткий странный звук — нечто среднее между рычанием и смехом.

Юноша приблизился совершенно спокойно и сложил руки в вежливом, но без особого преклонения, приветствии.

— Милорд магистр, ясного дня. Мне кажется, мы с вами можем помочь друг другу.

Content

Проклятие Звёздного Тигра. Том III

Глава 1. Чар-Вейхан

Глава 2. Сны и ночной разговор

Глава 3. Новые лица

Глава 4. Наряд для сьерины

Глава 5. Джерин

Глава 6. Ожидание

Глава 7. То, чего в мире нет

Глава 8. Примирение

Глава 9. Джиссиана

Глава 10. Принцесса и Чар

Глава 11. Белое и чёрное

Глава 12. Леди знакомится с Тефрианом

Глава 13. Альвин и лат

Глава 14. Честь Ордена Света

Глава 15. Загадки Альвин

Глава 16. Уроки Чар-Вэй: Диш

Глава 17. О свадьбах и океане

Глава 18. Шестая Ступень

Глава 19. Сны

Глава 20. Интермедия