Экспедиция. Бабушки офлайн

Роман

Евгений Сафронов

Иллюстратор Максим Василисин

© Евгений Сафронов, 2018

© Максим Василисин, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4490-5937-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1. Накануне

Глава 1. Будов

— Спаси, Господи, от крика дневального, работы физической и занятий тактических, от овса и перловки да строевой подготовки. Ну там еще что-то про море Азовское. Я уж сейчас не помню. Ну и аминь, аминь, аминь, естественно, — Будов разлил еще по одной.

— Круто! Да это же заговор самый настоящий! — Стариков улыбнулся, ненадолго почувствовав облегчение: Петька вроде бы начал «проявляться». Возвращаться понемногу к образу того самого шутника и бородача, который полтора года назад загремел на срочку.

— Круто, брат, да не больно…

— А что же? — Лешка вспомнил их прежние масленичные переговоры. Будов обычно на Масленицу играл роль балаганного деда, а Стариков — его хитрого слуги. Петька должен был сейчас продолжить: «Да всё то же!» — «А как же?» — «Да все так же!».

Но вместо этого недавний дембель выпил, не чокнувшись, и изрек:

— Эх, на спирту любая гадость принесет солдату радость!

Лешка снова заулыбался.

— Ты, гляжу, вагон и маленькую тележку армейского фольклора приволок со службы… А шрам-то на подбородке откуда?

— Оттуда.

Будов вдруг помрачнел и предложил выйти покурить. Они сидели в «Советской» на четвертом этаже. Эту закусочную друзья облюбовали еще в давние времена — когда Стариков подрабатывал журналистом.

С Волги дул влажный неприятный ветер. Сквозь белесую взвесь в вечернем свете фонарей едва проступал памятник Ильичу. Стариков искоса посматривал на друга, раздавшегося в плечах, но как-то осунувшегося в лице: на худых небритых скулах пробивалась зеленоватая поросль, напоминавшая камуфляж.

— Я ведь Наташку бросил, — сказал после молчания Будов и выдул струйку дыма в сторону затерявшегося в тумане Ленина. Прозвучало это почти буднично. Лешка удивился.

— Ты чего, Петь? Она же ждала, все разговоры — только о тебе, дураке.

Будов поморщился:

— Давай не будем. Ну ждала! Ну молодец! И статус «Вконтакте» правильный подобрала — там стихами: «Ждать любимого легко. Ого-го-го да ого-го-го!». И прочая муть. Чё-то отдохнуть мне надо ото всего, Лешка. И от нее — в том числе.

Стариков нахлобучил капюшон куртки, пытаясь закрыть левое ухо от ветра:

— Да нет проблем — отдыхай. Работенку-то искать будешь?

— Не-а, — Будов покачал головой и расстегнул верхнюю пуговицу осеннего черного пальто. — Пока просто отдохну. Ты-то кем сейчас? Фрилансишь всё?

— Да нет, в педухе — старшим преподавателем.

— А-а. Ну-ну.

Автор иллюстраций — художник Максим Василисин

Они снова помолчали. Старикову почему-то захотелось поскорей уйти и не звонить Петьке несколько месяцев. Последний раз он так себя чувствовал, когда энергичным шагом обогнал болезненно вихляющегося и неуверенно переставляющего ноги парня-ДЦПшника. Лешка спешил на лекцию и обходил людской поток почти на автопилоте. Парень остался далеко позади, Стариков его почти и не заметил, но затем, подходя к крыльцу университета, неожиданно ощутил стыд за звуки каблуков своих туфель, которые так бодро прощелкали рядом с медленными серыми кроссовками инвалида.

— Слушай, Петьк, давай еще по одной, и я — домой. К лекциям надо готовиться. У меня еще два практикума у этих пятикурсников по «Культуре досуга». Не хочется — жуть. Но надо.

— Ага. Понял, — Будов пригладил едва проступающий «ежик» на своей голове и указал глазами на туман. — А в Ульске все по-прежнему. Туманы, трамваи, Волга и мост. Симбирский край и земля отцов, блин. Давай до филармонии прошлепаем на пять минут: мост глянем, и пойдешь ты к лекциям чертовым готовиться. Угу?

***

(Крылатый ангел. Статус на форуме: гуру) «Девочки, мой как вернулся — сначала вроде как нормально всё. А потом звонит и заявляет: „Давай отдохнем друг от друга. Хотя бы с месяц“. А я его два года ждала. Это вот нормально?»

(Boiji. Статус: новичок) «Ну всё: пиши пропало. У меня то же самое было. Ребенку уже месяцев семь стукнуло, а он, сволочь, через три дня, как пришел с армии, говорит мне: „Я охладел!“. Не верьте им и не ждите их!»

(Диффчёнка. Статус: продвинутый) «Да у них там зомбаж какой-то в этой армии. Дебилов из них делают. Мой тихоней раньше был, надышаться на меня не мог. Трех месяцев не прослужил — и шутки какие-то дебильные стали. И писать-звонить перестал. В общем, я ждать его не стала — и сейчас счастлива. Он вернулся — и беспробудно запил. Бог уберег».

(Кучерявый. Статус: новичок) «Вот из-за таких, как ты, мужики и спиваются. Когда девчонке 18, а парню дембель через год, не стоит парню сомневаться: она уже его не ждет».

(Стерvа. Статус: гуру) «Если он говорит: „Мне нужно отдохнуть!“ — значит ни фига не любит уже. Это я сама проходила. Ищи другого, а если можешь — забудь».

***

Будов грохнул велосипедом об стенку остановки и сел на оставшийся брусок лавки. Дело двигалось к весне, но погода этого еще не расчухала, не поняла. Снег валил серыми хлопьями, которые, приземляясь, желтели в свете потерявшегося за остановкой фонаря. На велосипеде Петька ездил теперь всё время: снег ему не мешал, да и без маршруток — сплошная экономия.

— И ездить мне некуда. На фиг, на фиг всех! — сказал он в сторону смутной фигуры, нарисованной на внутренней стенке остановочного павильона. Видимо, кто-то из местных графферов облюбовал эту территорию — в качестве креативного квартала. Черная фигура почти стерлась, и Петьке стало ясно, что графферы сюда не придут. Значит, пить придется опять в одиночку.

Будов достал из внутреннего кармана кожаной куртки небольшой флакон и внимательно посмотрел на изображение красного перца. Затем выудил оттуда же пластиковую бутылку 0,25 л, наполовину наполненную (или — наполовину пустую) водой, и перелил туда красноватую жидкость из флакона. Взбултыхал.

— Вот так, — сказал сам себе Будов. — Забыться и заснуть. Но не тем холодным сном могилы…

При последнем слове он вздрогнул, вспомнив недавние похороны. Мать лежала всю ночь в гробу, выставив в потолок заостренный носик, как у синички. Он сидел, облокотившись на край стола, и смотрел на вытянутый огонек свечки, которая иногда потрескивала, будто пустое дерево на морозе. Затем вспомнил слова Старикова, когда они сидели в столовой педуниверситета на поминках.

— Ты, Будов, ведешь себя самым стереотипным образом. Отслужил — и потерял, блин, смысл бытия. Навидался всего, жизнь — боль, одним словом. Наташку бросил, работать не хочешь. Про мать твою я уж молчу…

— Я тебя сейчас ударю! — сказал Будов, у которого выпитый стакан водки лег на старые дрожжи.

— Подожди немного, вот только очки сниму, — спокойно ответил Стариков. И ушел. Петька его тогда возненавидел. Правильная сволочь, отмазавшаяся от армии через учебу в аспирантуре. «Стереотипным образом…».

— И сейчас ненавижу, — добавил Будов и, покосившись на полустертую черную фигуру, начал крупными глотками вливать в себя перцовую настойку.

Наташка звонила ему пару раз. И четыре смски прислала. Петька ответил только на первую. На похороны она пришла, но видел он ее лишь издали — в толпе библиотекарей и учителей. Мать у него полжизни работала в школе и еще лет десять — в библиотеке. Ему казалось, что все те, кто стоял вокруг могилы, разинувшей свою промерзшую черную пасть, смотрят на него с осуждением, и он чувствовал, что может сорваться. Прямо на кладбище. Кинуть в чью-нибудь учительскую рожу могильной землей, чтобы задохнулись все от удивления. И аминь-аминь-аминь, мое слово крепко да лепко. Библиотекари, блин. Тишина должна быть в библиотеке…

Он приложился к пластику и одним глотком вогнал розовую, дезодорированную муть в горло. Затем вытянул из кармана еще один двадцатирублевый пузырек. Серые хлопья продолжали парашютить вниз и желтеть, попадая в круг фонарного света.

***

— Посылочку, значит, отметил? Ага. Держи еще одну посылочку! — сержант быстро и точно всадил ему кулачищем в под дых. Петька согнулся пополам. Кофейный цвет плиточного пола казармы поплыл у него перед глазами.

— Ты, мать твою, дух, тебе до дембеля, как мне на карачках до Китая. А он посылочку от мамочки решил отметить с офицерами! Ты у меня «летать» будешь, понял? Знаешь, что такое «летать», тварюшка?

Сержант Сохеев вызывал у срочников только две эмоции: ненависть и веселье. Веселились, когда он произносил свои коронные фразы, к примеру: «Эй вы, трое! Ну-ка оба ко мне!». Или: «Молчать, когда я вас спрашиваю!». Но смеялись только тогда, когда он уходил. Потому что заметь он улыбку на лице рядового — тому только и останется, что молиться святой Демобилизации.

Будов лишь потом узнал, как сержант пронюхал об их небольшом празднике с Лехой-Михой, двумя офицерами-близнецами из соседнего корпуса. Глупость человеческая не знает границ, а социальные сети, где близнецы выставили фотку их пирушки, сделанную на мобильник, есть зло. И «Вконтакте» — зло, и ЖЖ — зло, а про фейсбук и твиттер Петька тогда еще не слыхал.

— В противогазе будешь все время, пока здесь работаешь. И бронежилет — чтоб надел и не снимал. Это первое. Второе позже скажу. Пшел выполнять, — вообще Сохеев был большой выдумщик на наказания. Поговаривали, что несколько дембельских поколений тому назад кто-то из срочников повесился в туалете из-за сохеевских выдумок. Но это были только слухи, а противогаз, который запрещено снимать целых семь часов подряд, — вот это реальность. Врагу не пожелаешь такого…

Как там Стариков сказал: «Жизнь — боль?».

— Сука он, этот Леша, — решил по-тяжелому опьяневший Будов. — И Наташка такая же. И мать… Нет, мать свою ты, Будов, не трогай. Для солдата — это святое. О мертвых ведь как — только хорошее можно…

Петька повернул чугунную голову в сторону творчества графферов, и человеческая фигура, чернеющая на остановочной стене, показалась ему до боли знакомой.

— Да это же Сохеев! Он, он. Ух ты, гнида! — заревел Петька и, сжав опустевший стеклянный флакон, с размаху швырнул в ненавистного сержанта. Из-за резкого движения рукой его пьяное тело не смогло удержаться на бруске лавки и скользнуло вниз. Затылок Будова неудачно встретился с железным основанием лавочки. Петька вздрогнул и, обмякнув, распластался на заиндевевшем бетоне.

Глава 2. Баба Поля

— Аннушка Златоуст, спаси и сохрани! Спаси и сохрани, святая заступница… — баба Поля привычно перекрестила дверь и оба окна спальни, выходящие «в улицу». После тщательно наложила еще три креста на угол, откуда прошлой зимой чудилось.

— Детишки какие-то зовут и зовут, Катерин… — рассказывала она своей подруге, живущей за две улицы на Новой линии.

— Эт какие-такие детишки, Полин? Что за чудеса? — тетя Катя лет десять проработала техничкой в местной школе и почиталась в Астрадамовке за грамотную. К бабе Поле, которая была намного старше ее, она относилась покровительственно, часто советовала и направляла.

— Подлинно чудеса, — быстро закивала седой головой ее сухонькая собеседница. — Вот, Кать, веришь, нет ли: лежу ночью, а уж часа два пропикало, ага, и вот с угла-те, где иконы, слышу — детские голосочки. Один кричит вроде: «Поля-а-а! Поля-аа». Я лежу — ни жива ни мертва. А он опять. И знаешь: голос-то вроде как Петьки, это сына мово старшого…

— Совсем сбрендила, старуха! — ворчливо, но по-доброму заключила благоразумная соседка. — С одинокой-то жизни и не такое представится. Ведь какой год не заявляются, сыновья-то твои? Оболтусы оба.

— Седьмой годик пошел уж, Катерин… — баба Поля наморщила маленький нос, будто от возобновившейся зубной боли.

— И не пишут-не звонят?

— Они, може, и желали бы, да уж адрес-то не помнят, наверно. А телефон-то у меня лишь третий год как поставили.

— Же-ла-али, — передразнила тетя Катя и, махнув рукой куда-то в сторону, повела приятельницу в свою избу пить чай. — Держи карман шире, как же. Если бы захотели — давно бы приехали. Оболтусы…

Помолившись своей любимой святой, баба Поля вытянула худые холодные ноги на кровати и задремала. Она спала неглубоко, так как привыкла за последние годы прислушиваться: а вдруг зазвонят или постучит кто? А может, Петечка с Самары приедет, а она и не услышит! Петя работает в Курумоче в аэропорту, должность большая, — она всё забывала, как называется. Ему некогда — вот он и не едет. Зря Катька оговаривает его и оболтусом зовет… Впрочем, за Петра она беспокоилась меньше, чем за младшего. Петечка всегда был большой, надежный — такой где хошь устроится и дорогу себе пробьет. А вот Федя — тот кто? Гармонист, одним словом. Она видела младшего сына в последний раз лет шесть назад — перед его отъездом в Новосибирск. До сих пор ей помнилась его синяя рубашка и серый, отцовский «спинжачок», в котором она его провожала.

— Как доберусь, мамк, напишу! Всё, мол, в порядке, доехал, устроился. Всё путем будет, не переживай, — уговаривал он плачущую мать, торопливо прощаясь.

Он и написал. Один раз. Письмо было короткое, на полстранички — ровно, как он и обещал: приехал, дескать, ищу работу, не переживай. Баба Поля это письмо хранила в полиэтиленовом пакете вместе с лекарствами. Таблетки она пила часто, часто и читала-плакала над письмом.

***

Большой дымчатый кот приходил к ней сначала редко, а потом повадился наваливаться на ноги и грудь еженощно.

— Вот дыхнуть не могу, ей-богу! Мочи нет. И ведь дымчатый, мохнатый — сроду никогда такого не бывало, Кать. Неужто домовой? — в очередной раз докладывалась она соседке.

— А ты возьми да и спроси его, черта лохматого: «К худу или к добру?» — может, ответит! — подзуживала ее тетя Катя, которая сама верила во всё это мало.

— Думаешь, спросить? — сомневалась баба Поля. — А вот и спрошу — може, не придет больше, а то ведь я и без того плохо сплю. А тут — придет, навалится, сам лохматый, большой и глазами так и зыркает! Какой уж тут сон-то…

Но спала она плохо не только из-за странного кота. Всё ей думалось и вспоминалось, всё что-то вставало перед глазами; выцветший, сероватый в свете неполной луны ковер, висевший на стене, расплывался и растекался странными пятнами. Она припоминала свекровь, бывшую хозяйку этой избы, своего мужа Колю и всю жизнь и до него, и после него…

Отец уехал, когда ей было восемь. Она пыталась вспомнить его лицо всю дорогу — смотрела в мутное стекло вагона на проносящиеся мимо редкие фонари станций и пыталась угадать, сильно ли он изменился. У нее в сумке между маминой черной юбкой и пакетом с куском хозяйственного мыла лежала его фотокарточка. Но там он молодой — там он такой, каким она его запомнила, когда он уезжал. Сейчас ей было почти шестнадцать, она ехала одна по длинной дороге, протянувшейся из Казахстана. Название «Астрадамовка» ей казалось таким же чудным, каким, наверное, представлялись для русского уха Балхаш или Чимкент.

С Ульяновска до села она добиралась на попутках. На повороте у Усть-Уреня ее подобрал неразговорчивый водитель грузовика. Он молчал всю дорогу и, высадив ее на остановке, лишь слегка качнул подбородком в ответ на девичье «спасибо».

Странница нашла отцовскую избу, где он жил вместе с новой женой и еще четырьмя детьми, уже в «сутисках» (сумерках). Ей помогла местная фельдшерица тетя Фаина — полная, разговорчивая женщина, в пять минут выведавшая у приезжей и кто она такая, и кому приходится родней, и даже — в какую цену хлеб в Казахстане и «правду ли говорят, что у вас там наркоманов полно?».

Полина отвечала односложно, а сама боялась: «Как он ее встретит? Примет ли? Что скажет, узнав, что мама умерла?»…

По улице проехал автомобиль, светом фар ненадолго остановивший расходящиеся круги на сером ковре. Баба Поля вздрогнула, вздохнула и, перекрестив зевнувший рот, снова начала забываться сном…

Ей открыла дверь женщина с овальным, вытянутым лицом и светло-синими, почти бесцветными глазами. Узнав, кто она и зачем, без лишних слов пустила Полину в коридор и, понизив голос, сказала: «Иди, там он — спит. Устал. Сегодня и в колхозе был, и в МТС мотался. Работает».

Поля в полутемноте прошла через большую комнату в боковую дверь и там увидела на тяжелой, с металлическими прутьями кровати спящего человека. Он лежал на спине, закинув правую руку, согнутую в локте, на лоб. Грудь его медленно поднималась, а концы черных усов смотрели в разные стороны.

И тут что-то оборвалось у нее в груди, она вспомнила его сильные руки и как они однажды ездили с ним в Алма-Ату, и как вместе с мамой ели мороженое. «Папка! Папка!» — он вздрогнул, приподнялся, пытаясь, понять, что происходит и кто его обнимает. Затем сразу все понял, сгреб ее в охапку и хрипло со сна начал смеяться…

***

Ноги совсем замерзли — шерстяное, изъеденное молью одеяло не спасало от холода. Надо было вставать и зажигать печку. Слава Богу, дров у нее этой зимой было вдосталь — муж Нины Степанны из Аркаева навозил. Степанна слегла по осени, муж кормил ее с ложечки, думал — умрет не сегодня-завтра. Как-то поздним вечером он притащился в Астрадамовку — и прямиком на порог к бабе Поле.

— Христом-Богом тебя прошу, Полина Павловна, пропадаю — уж ты помолись, уж я тебя не забуду! — говорил он.

— Аннушке помолюсь, помолюсь, Анна Златоуст в беде-те никого не оставит, — кивала баба Поля. И при нем же молилась в своем уголку с бумажными иконами. Через три дня звонок — пошла, мол, на поправку Нина Степанна. А потом он и дров ей на тракторе привез: вот пользуйся, дескать, Полина Павловна, — честно заработала.

К ней многие обращались по разным поводам — Анна Златоуст никого помощью не обделяла…

Печка разгоралась плохо, отсыревшие дрова дымили и заполняли избу сизым туманом — видимо, труба забилась. Старуха пособляла огню кочергой и снова вспоминала-вспоминала…

— Ей работать надо, у нас четверо своих по лавкам — ведь не потянем. Сдохнем с голоду, Паш. Времена-то какие щас — говорят, война скоро, — услышала Полина голос мачехи на третий день, как приехала. Девушка тихонько поставила ведро с водой в сенцах — так, чтобы не загреметь.

— Дура баба! Какая война! Ты смотри не скажи кому — посадят обоих. А Полинка — девка хорошая. Я ее на эМТэсС возьму, — пробасил в ответ голос отца.

— МэТээС-МэТээС, — передразнила его голос жена. — Заладил одно и то же. Ну и кем она там будет? Тракторы твои, что ли, водить-ремонтировать? Пускай лучше в доярки…

— Не тваво ума дело, — отрезал отец. — Моя дочь, не твоя. Как сказал — так и сделаю.

Полина внутренне возликовала. Она с отцом хоть навоз ногами месить пойдет. А ведь через полтора года слова мачехи про войну сбылись. Полинка тогда уже водила и ремонтировала колхозные тракторы не хуже мужиков.

Глава 3. 417-я

В аудитории пахло пылью, старыми прялками, выцветшими чернилами и еще чем-то таким, что у Старикова всегда ассоциировалось с Шаховым, его учителем. И с фольклором, конечно. Когда Лешка впервые попал в 417-ю, первое, что он заметил, — черно-белую фотографию мужика-горшечника. Его поразили руки сфотографированного — какие-то изрезанные и искромсанные, словно поверхность Марса.

— Это мастер из Сухого Карсуна. Мы туда в 1970-х годах ездили — великолепная была экспедиция, — говорил Шахов, подпирая бороду кулаком правой руки.

417-я была сакральным местом — пространством чаепитий, народных песен и игр, репетиций масленичных представлений и — рассказов, рассказов, рассказов. Сам Лешка именно через 417-ю попал в фольклористику. Точнее, даже не через 417-ю, а через заднюю часть лошади. Была такая масленичная сценка: барину пытались продать клячу, играть которую обычно соглашались студенты-первокурсники.

— Я как раз был тогда задницей, а ты — передницей лошади. Помнишь? — пытался развеселить друга Стариков.

— Врешь — не возьмешь, — бурчал из-под бинтов голос Будова. — Никогда я не играл клячу. Я всегда балаганным дедом да барином подвизался. Ты помнишь, какая у меня бородень-то была? Чуть ли не до пуза! И это на втором курсе!

— Тут Мишка Сланцев отыскался, представляешь! — перебил его Стариков. — Из Москвы нагрянул, и сразу — в 417-ю, конечно. А там сейчас ремонт — шаром покати. Знаешь, о чем спросил? Дождался, пока я лекцию закончу, и выскочил, как черт из табакерки. «Когда, мол, в этом году экспедиция? У меня сногсшибательная тема — сам Шахов закачается!»

— Шахов-то как? Всё с бородой? — спросил Петька и поднял руку, чтобы почесать обмороженную и прооперированную щеку, но наткнулся, понятно, на бинты.

— С бородой. Только уже поседевший. Но все так же бегает — со скоростью пять Шаховых в час. Помнишь? — Лешка расхохотался.

— Угу… Ты Наташку когда видел-слышал в последний раз?

— Ну, на похоронах, наверно, — Лешка посерьезнел. — А что? Мириться хочешь?

— Лешка!.. Не касайся этого, прошу. А то опять поссоримся!

— Да ладно-ладно. Слушай, у меня к тебе есть предложение на миллион. Отказаться просто не имеешь права, так как я с Шаховым уже договорился. Старик не против. Поехали с нами в экспедицию, а? Осталось всего ничего — два месяца с хвостиком.

Будов встал со скамейки, установленной в больничном коридоре, и махнул на него рукой.

— Бредишь ты, Леш. Я студентом-то был — никогда не ездил. Мне хватало 417-й: чаек, девчонки красивые да песни под гитару. Ну, правда, на Масленицу в село съездил пару раз. Какая, к черту, экспедиция?

— Брось, говорю! Тебе надо отвлечься, ты даже не представляешь, что это такое. Мы тебе тему даже придумали. Ну?!

— Не-а. Пойду я, Леш. Чё-то у меня голова кружится. Видать, здорово я к лавке приложился тогда, — Будов направился в палату.

— Стой, Будов, — Стариков разозлился. — Хрен, с тобой, не хочешь — не езди. Сиди в городе, как сыч. Но знай: если опять начнешь «перчик» пить, я из тебя душу вытрясу!

— Тоже мне мамочка нашлась! Блюститель порядка. Вали отсель. Созвонимся, если жив буду, — Петька зашагал по коридору, шаркая тапочками. Кстати, тапочки эти Лешка ему и привез — при втором посещении больницы.

Стариков раздраженно сплюнул себе на бахилы и повернул в противоположную сторону — к выходу.

***

— Ты снимай, когда кто-нибудь говорить будет или петь-плясать, а не всякую ерунду! И Шахчика побольше: смотри, какой он сегодня задумчивый — как позавчерашнее молоко, — Ташка Белорукова глядит прямо в видеокамеру Старикова. Крупные черты ее лица, увеличенные небольшим расстоянием до объектива, смешат Лешку, но он важно кивает, стараясь, чтобы камера не дернулась в его руках.

Ташка — вечный завхоз, по крайней мере, она всегда берет на себя покупку консервов (одну банку тушенки и банку кильки в масле на каждого — согласно сакральным указаниям Шахова). Она же верховодит на кухне во время экспедиции, давая указания, что, когда и как приготовить.

Стариковская камера плавно перемещается, показывая лица сидевших в 417-й. Гул веселых девичьих голосов заполняет собой всё: шкафы, зыбки, ступы, фотографии и каждую архивную папку с расшифровками фольклорных текстов. Басовитый рокот парней, сосредоточенный лишь в одном углу, теряется и пропадает на этом звуковом фоне. В объективе на пару секунд появляется седая борода Шахова, затем видеокамера застывает на напряженных фигурах первокурсников — очкариках Пашке Трошине и Ольге Водлаковой. Они в 417-й в первый раз и пока мало понимают смысл веселой суеты «старичков» и печальных глаз Шахова; запах старых прялок им ни о чем пока не говорит.

— Лешенька, вы нам что-нибудь сегодня сбацаете на прощание? — озорные и опасные глазки-бусинки Юльки Дожжиной сверкают на маленьком экране камеры. Стариков снова кивает, на этот раз уже без важности. Юлька — песенница и заводила, которая всегда напоминала ему цыганку из фильма «Жестокий романс». Момент, когда Паратов приезжает куда-то, и — «Мохнатый шмель на душистый хмель, цапля серая…». Там в паре кадров мелькает Дожжина — Лешка готов был поклясться, что это именно она.

Стариков делает поворот всем телом и выхватывает Сланцева, настраивающего домру: у Мишки — премьера очередной прикольной пьесы про прошлогоднюю экспедицию. «Этого мы еще сегодня наснимаемся…» — уговаривает Лешка себя и свою неизменную записывающую технику. У него, как выражался еще до армии Будов, на «фиксации повседневности случился бзик»: Стариков записывал на видео и на диктофон разговоры с матерью, посиделки с друзьями, общение с продавцами на рынке и даже — агитацию старшей по дому за очередную управляющую компанию.

— Всё сгодится для науки, — оправдывался Лешка в ответ на ехидные Будовские замечания по этому поводу. — Не для меня, так для других.

Петька крутил у виска и переводил разговор на другую тему — в основном, о женщинах и выпивке.

В объективе — крупная, медвежья фигура бородатого руководителя фольклорного ансамбля «Городец». Толька Тонков сто лет назад закончил Саратовскую госконсерваторию и сам не знал толком, зачем он каждый год присоединяется к экспедиции.

«Надо, Лешка, понимаешь? Песни надо слушать, так сказать, в родной среде исполнения», — вещал он Старикову, хотя тот и не думал его ни о чем спрашивать. «Так ведь и не поют уже ничего почти — из старинного-то! Жестоких романсов — и то не услышишь», — отвечал Лешка только для того, чтобы что-нибудь ответить. «Не услышишь, — соглашался Тонков. — Но ездить-то надо, понимаешь?».

Их разговор обычно на этом и исчерпывал сам себя: а что тут еще добавишь?

Ташка Белорукова торжественно вносит дымящийся чайник, чьи-то ловкие руки шелестят обертками от конфет, тортов, пряников и печений. «Надо обязательно заснять „старичков“: для них поездка в этом году наверняка будет последней. Дальше — диплом, работа, семья», — думает Лешка, стараясь поймать на маленьком экране маленькую фигурку Таньки Родины, облаченную в серый волнистый свитер, словно в доспехи. Из достопримечательностей Таньки можно было назвать отчаянную картавость и необыкновенную, как однажды сказал поэт Сланцев, «живость характера».

— Ну что, — произнес голос Шахова, и Лешкина камера совершает головокружительный бросок в сторону бороды ИП (Ивана Петровича, но чаще — «Шахчика»; не путать с «индивидуальным предпринимателем»). — Мы собрались здесь, господа и дамы, чтобы узнать о пренепреятнейшем известии — нас покидают пятикурсники. Скатаются в последнюю экспедицию, и — поминай как звали. Такова судьба всех пятикурсников, за исключением жалких единиц — в основном, мужского пола.

Зеленоватые глаза ИП делают короткий выстрел в сторону Лешки и Мишки, как бы указывая, кто имеется в виду.

— Особо грустить, конечно, не будем — лучше вспомним прошлые экспедиции, благо к нам приехал великий симбирский, а сейчас уже и московский поэт-драматург Миша Сланцев. Вот он, кстати, если кто не знаком еще — сидит с домрой и скромно улыбается.

Щеки Мишки на миг рдеют, как роза. Но только на миг — Стариков даже не успевает поймать этот момент на камеру.

— А если серьезно, то мне действительно грустно. Давно у нас не было такой дружной, сбитой и веселой команды. Я имею в виду не только наши экспедиции или поездки на Масленицу, но и посещение детских домов.

Стариков забывает о видеокамере, экран плывет куда-то в сторону, и затем он с сожалением обнаруживает, что целую минуту снимал половинку говорящей головы ИП. Лешка вспоминает одну из поездок в детский дом в Барышском районе, и уголки губ его морщит улыбка.

***

— Меня зовут Дана, мне четырнадцать, — говорит девочка, смотря на видеокамеру, закрепленную на трехногий штатив.

— Кем ты хочешь стать в будущем?

— Психологом. Мне очень хочется помогать людям — тем, кто в этом нуждается.

— А почему ты хочешь помогать? Наверное, потому, что тебе тоже помогали? — слышит Стариков свой голос, который звучит совсем по-чужому в комнатах с высоченными потолками.

Бывшая графская усадьба, в которой располагается детдом, все эти признаки давно ушедшей эпохи — гипсовая лепнина, камин, арочные проходы — обостряют чувства, заставляют оглядываться по сторонам в ожидании чуда: того и гляди в дверь, шурша подолами старинного платья, войдет сама графиня.

— Нет, — мотает головой девочка, и ее глаза наполняются слезами. — Мне мало кто помогал в жизни. Просто когда я вижу больного, обиженного или брошенного, мне их так жалко становится…

Дана держит в руках потертого и заштопанного-перештопанного Вадима — медведя, мягкую игрушку. Вадим — имя отца Даны. Ее мать лишили родительских прав, а отец год назад написал дочке «Вконтакте»: «Зови меня не папа, а Вадим Сергеевич». С тех пор они ни разу не списывались.

В Барышский детдом дружная экспедиционная компания приезжала, чтобы провести с ребятишками весь световой день: разучивали с ними народные игры, пели и записывали их рассказы на видео. Заснятое передавалось волонтерам, которые творили из этого двух-трехминутные видеоанкеты. Небольшие клипы помогали пристраивать детей в приемные семьи — в том числе детей сложных, больных и уже выросших в подростков с хмурыми лицами.

— Нам тут прикольно. В приемной семье я уже была, мне там не понравилось, я лучше в детдоме останусь, — говорит Лера, следующая героиня видеоанкеты, снятой Стариковым. — Кстати, я как только сюда приехала, мне сказали, что по ночам тут графиня по коридору ходит. Но нет, всё это враки…

— Ни фига не враки, — возражает пятиклассник Артем — взъерошенный и худой, будто воробей. — Я сам лично слышал — точно ходит.

Солидный, как маленький мужичок, Артем перекатывается по комнате, показывает, где его кровать и где висит расписание дежурных. Каждая комната в Барышском детдоме называется «семья», туда стараются поместить братьев или сестер, а воспитателей, прикрепленных к конкретной комнате, меняют очень редко — чтобы дети привыкли к семейному постоянству.

Стариков вглядывается в заляпанный экранчик камеры, и постепенно до него снова начинает доходить смысл сказанного Шаховым.

***

— Ты чего — заснул, что ли? — картавя, шепчет ему из-за плеча Танька. — Шахчика чего не снимаешь?

Лешка поспешно поправляет видеокамеру.

— В этом году едем в Астрадамовку, Сурский район. Отличное село, мы там записывали в 1982 году, — говорит ИП.

— У Шахчика все села — отличные! — радостно хихикает Родина. И ее смех развеивает печаль Старикова.

— Ну, теперь настала очередь сногсшибательной пиесы нашего дорогого московского друга…

— Ну что вы, Иван Петрович, заладили: «московского-московского», я туда, может, не надолго, возьму да и вернусь скоро. У меня и квартира тут осталась, и жена… — щеки Мишки снова розовеют. В голосе его нет обиды, он вообще редко на кого обижается.

— Давай, давай, не томи, презентуй свою пиесу, — улыбается Шахчик и задумчиво подпирает кулаком бороду.

Стариков еще на пару секунд задерживает объектив на ИП и почему-то ему чудятся поющие бабушки, которыми кто-то пытается дирижировать, и что-то другое, грустное, — оставленное у Шахова дома, в семье.

— Итак, пиеса! — объявляет Сланцев (некоторые фрагменты он сопровождает легким подтренькиванием на домре). — Действующих лиц называть не буду, так как они, скаламбурим, налицо — почти все, так сказать, перед нами.

Он зачитывает предисловие и характеристику персонажей. И в 417-й раздается смех — улыбаются все, за исключением студентов-первокурсников. Само содержание пьесы — феерическое, сюрреалистическое, полное намеков и полунамеков на реальные ситуации — смешно только для своих. Со Сланцевым по числу экспедиционных поездок мог конкурировать лишь ИП. Поэтому Мишкины характеристики бьют не в глаз, а прямо в зрачок.

«Шахов: Давайте подумаем, ничего не забыли?

Стариков: Да вроде всё, Иван Петрович.

Шахов: Кипятильники взяли?

Белорукова: Взяли, Иван Петрович.

Шахов: Плитки взяли?

Тонков: Взяли, Иван Петрович.

Шахов: Чайники взяли?

Все (хором): Да взяли, елки-моталки, Иван Петрович!

Шахов: Смотрите, не возьмете чайники, я там вас заставлю покупать резиновые сапоги. Был у нас в прошлой экспедиции случай…».

В 417-й снова раздается смех, гремят чайными ложками, шуршат обертками от конфет. Затем начинается игра в «Мафию». И над всем этим витает терпкий запах старых вещей, никому не нужных артефактов, запах записанных и еще не зафиксированных фольклорных текстов — фрагментов живой жизни и судеб тех, с кем предстояло встретиться в очередной экспедиции.

Глава 4. Тетя Марина Рядова

Мерный стук колес поездов и далекие переговоры вокзальных рабочих раньше никогда не мешали ей спать. В Чапаевск она переехала из Бугульмы лет шесть назад. Может быть, и не красавица, но точно — атеистка, «спортсменка и комсомолка», как говорил товарищ Саахов из известного фильма про фольклориста Шурика.

На новом месте она буквально за два дня устроилась работать библиотекарем, а Вальку отправила в первый класс. Он у нее был второй. Первый сын умер совсем маленьким, и говорить об этом Марина не любила.

— Сегодня, Витьк, представляешь: собираю Вальку в школу, начала головку ему причесывать, а там… — вспоминает она вечерний разговор с мужем и чувствует, как снова холодеют под одеялом руки, тяжелеют и наливаются свинцом ноги. — Нащупала у него в волосах что-то жесткое, как горох. Господи!..

— Да что, что там у него такое? — смуглое лицо мужа испуганно морщится. Он на четверть, а может, и наполовину — цыган. Мать — то ли еврейка, то ли армянка. В общем, жгучая смесь, а результат — не очень. Она про себя его считала трусом и неженкой. Но любила его искренне.

— Вошь, Витька! Вот такущая вошь в голове. Можешь представить? Я сначала одну нашла, затем еще двух. Жуть просто!

— Может, в школе где подцепил? Или на улице?

— Нет, — она качает головой. — Сам знаешь, у него волос русый, тонкий. Я его каждый день расчесываю и купаю. Не мог он за один день такого нацеплять.

— Да ладно, брось! Мальчишка есть мальчишка. Надо чемеричной водой обработать — делов-то.

— Да я уже обработала. Валька весь вечер с пакетом на башке ходил. Но тут что-то другое. Боязно мне…

Марина села на постели и, спустив ноги, нащупала в темноте тапочки. Затем, стараясь не разбудить мужа и не заскрипеть половицами, пошла на кухню. Она долго сидела на холодной табуретке, закрыв лицо руками, и чувствовала, как по пальцам текут соленые струйки. Страх за сына медленно, но верно проникал в ее сердце.

«Мамочка, мама!» — она почти услышала этот детский, младенческий голосок и вздрогнула всем телом. Они жили еще в Бугульме, когда умер ее двухлетний Сережа. Ничего страшнее этого с ней еще не случалось. Две недели она не могла и не хотела выходить из комнаты сына, ничего не ела и почти не пила. Уговоры мужа, свекрови, матери — не помогали.

На девятый день после похорон у нее случилось первое видение. «Голубочек. Голубь в углу его комнаты парил… Я это видела собственными глазами. И вот он головочку свою повернул и та-ак посмотрел на меня! А глаза у него — Сережины!» — шепчет она, и слезы стекают с ладоней и пальцев, холодя запястья, забираясь в рукава ночнушки. Затем было еще несколько видений и снов. Вернула ее к жизни женщина в сияющем белом платье, которая подошла к ней однажды ночью, прикоснулась теплой, как у мамы, рукой к ее щеке и сказала: «Перестань плакать. Ему плохо из-за этого: в воде стоит уже по самую шею. У тебя будет еще сын. Но смотри: береги его!».

И через год у них родился Валька. А атеистка, спортсменка и комсомолка начала потихоньку ходить в церковь и прислушиваться к разговорам полубезумных старух, к которым она раньше ничего, кроме презрения, не испытывала.

Ее «бзик», как выразился бы Будов, был связан с велосипедами. Сын начал просить у нее велосипед с пятилетнего возраста. Она всякий раз находила причину для отказа или откладывала этот вопрос на потом. Уже в Чапаевске, когда он учился в третьем классе и начал «съезжать» по всем предметам, она клятвенно пообещала ему велосипед, если он закончит год без троек. Валя поднапрягся и — заработал своего железного коня.

— Господи, ведь я так сама себя доведу до прежнего. Ну вши, ну мало у кого их не бывает? Что же тревожится-то? — сказала сама себе Марина и пошла в ванну умываться. Она старалась убить эти воспоминания, зарубить их на корню, но где-то там, в глубине памяти, стройные ряды мозговых клеточек зашевелились, связи обновились, и событие всплыло. Еще в Бугульме их соседка, теть Дуся, — богомолка и читалка, к которой полгорода ходили заговаривать зубы, сказала ей однажды — когда Рядова спросила ее, почему так случается, что у одних дети живут, а у других Бог их забирает:

— Не знай, Марин. Пути Господни неисповедимы. Но могу тебе назвать верный признак неожиданной смерти. Вот запоминай: коли человек вдруг погрустнеет — ни с того ни сего, молчит всё да вот вши на него нападут, то тут примечай: смерть уже за порогом, никого не спросит — и заберет.

Лицо Марины скривилось, она посмотрела в зеркало, повешенное на стене в ванной, и со злобой сказала своему отражению: «Дура эта тетка Дуся! Дура старая — только людей пугать. Так и свихнуться недолго. Нет ничего и не было. И иконы все в коробку под кровать спрячу!».

Она выключила свет и легла на остывшую кровать рядом с мужем. Иконы она под кровать не спрятала, но вечером следующего дня коробку оттуда все-таки достала: приближался Новый год и нужно было перебрать старые елочные игрушки.

***

— Мам, ну давай пораньше в этом году нарядим, а? Ну, пожалуйста! — Валька прыгал вокруг коробки с игрушками, словно молодой козлик. Его вьющиеся русые волосы поднимались и опадали вниз при каждом прыжке. Он был совсем не похож на смуглого отца, но зато очень напоминал деда Марины — молчаливого кузнеца с Урала, о котором его внучка знала лишь по рассказам своей бабушки. Та успела увидеть правнука только один раз и сразу сказала: «Весь в Петеньку. Гляди-ка и глаза, и волосы его!».

— Сынок, я все три дня с работы очень поздно буду приходить. Через полгорода придется твою елку тащить. Нарядим 31-го, а?

— Нет-нет, мамочка. Я не дождусь, я не доживу! — радостно закричал Валька, и лицо Марины исказилось. Сын знал, что ничего хорошего это не предвещает.

— Не смей так говорить, слышишь! — задыхаясь, прошипела мать и, вскочив со стула, вышла из комнаты. «Не доживу» — обычная фраза-пластинка Виктора. Муж то и дело ее произносил: «Да я не доживу до зарплаты!». Или: «Да не доживу я, когда ты уберешься в зале!». Так что не было ничего удивительного в том, что Валя подхватил это выражение. Но Марина не могла успокоить дрожь рук несколько минут. Сын осторожно выставил свою русую голову из комнаты, она засмеялась, протянула к нему руки и, прижав к себе, пообещала, что елка этим же вечером появится в их квартире.

Она принесла новогоднее деревце полдвенадцатого ночи 24-го декабря, и сын, снова прыгая от нетерпения, закричал:

— Мамочка, ну, полчасика, давай нарядим, давай нарядим!

И они до двух ночи — как два дурака (одному завтра в школу, другой — на работу) — возились с мишурой, обновляли порвавшиеся на игрушках черные нитки, а потом прицепляли к колючим, пахнущим смолой веткам блестящие шары и шишечки. Белые пластмассовые Снегурка и Дед Мороз с розовой, потертой бородой стояли около зеленого металлического треножника и слегка покачивались, когда наливали воду для деревца. Благоразумный Виктор храпел на диване и не обращал внимания ни на Валькин смех, ни на их тихие новогодние песенки.

Утром Марина ушла на работу, а привезли ее назад уже глубоко ночью — зарёванную, в полубессознательном состоянии, с безумными глазами, изуродованными потекшей тушью.

В тот день Валька вернулся из школы вместе с другом рано — в полдвенадцатого. Федька увидел в коридоре Валькину гордость — велосипед и авторитетно сообщил, что на велике можно кататься и зимой. Отец уже с месяц хотел снять с него колеса и руль, так как тот занимал много места. Но все было как-то некогда да недосуг.

— Давай попробуем, а? У школы вообще почти нет снега — чистый асфальт, — уговаривал друга Федька, учившийся в параллельном классе. И Валька, решив, что родители, быть может, об этом даже и не узнают, согласился.

Когда Марине сказали, что ее зовут к телефону в кабинет заведующей, она поняла сразу, что предсказание тетки Дуси сбылось. Едва переставляя ноги, она добрела до двери, сухими холодными руками взяла трубку и услышала незнакомый голос:

— Я участковый, Андреев Петр Петрович. Ваш сын… Вы должны приехать. Его сбили, он в реанимации…

И на этом их жизнь в Чапаевске закончилась.

Глава 5. Рыжий

Когда народ схлынул, в Мишкиной (точнее — его родителей) квартире осталось трое: собственно хозяин, Стариков и какой-то рыжий тип, который Лешке сразу не понравился. Тип бессмысленно и надоедливо набренькивал на облупившейся гитаре что-то из забытого репертуара «Чижа» и то и дело раскачивался на кресле-качалке. Этот предмет мебели достался Мишке, по всей видимости, от основателей Сланцевского рода. Обычно Лешка сам занимал скрипучее и почетное гостевое кресло, и такое нарушение субординации раздражало и печалило затуманенный самогоном мозг Старикова.

Вообще-то все набрались порядочно, но особенно пьяным казался Мишка: он вскакивал со своего стула, убегал на кухню, возвращался оттуда, как назло, с пустыми руками и раз сто уже показывал одну и ту же страницу своего недавнего сборника. Лешка успевал прочесть только две строчки из стихотворения про домового, и поэт, застигнутый очередным валом вдохновения, снова вырывал книгу из его рук. А затем спешил к рыжему парню, развалившемуся на кресле-качалке, чтобы обсудить с ним качество звука новых, еще почти не тронутых «Металликой» колонок.

Стариков начал уже, было, клевать носом, когда ему кто-то самым бесцеремонным образом поправил съехавшие на нос очки. Он открыл глаза и увидел напротив себя взлохмаченную квадратную голову типчика. Тот, заметив пробуждение, улыбнулся во все 32 зуба и возвестил:

— Мы сейчас с Мишкой идем витрину в супермаркете бить! Тут недалеко совсем. Ты как — с нами? — рыжий облизнул губы и стал настойчиво ждать ответа. Лешка надменно осмотрел квадратную голову, еще раз поправил себе очки и, полагая, что слова нужно подбирать самые доходчивые, простые, произнес:

— Сие нерелевантно, — и снова надолго ушел в себя.

Стены Мишкиного зала поблекли, рисунки на обоях вспучились и поплыли-поплыли… Когда Стариков вновь открыл глаза, то обнаружил себя на привычном месте — в кресле-качалке. Поизучав некоторое время сложный рисунок трещин в побелке на потолке, Лешка попытался поднять отяжелевшую голову. Шея мучительно заныла (как и всегда после избытка самогонных впечатлений), обостренный болью слух выловил из серой духоты мурлыканье Сланцевской кошки. Со стороны застекленного балкона доносились еще какие-то булькающие звуки. Лешка встал и, качаясь, долго выбирал, куда пойти — в сторону туалета или балкона. Последний вариант победил: Старикову было душно и любопытно.

Он с трудом преодолел сопротивление распухшей за зиму оконной створки и высунул больную голову навстречу весенней ночи.

— Ты видел? Нет, ты видел!? — тотчас услышал Лешка возбужденный голос Сланцева. Стариков и не знал, что можно так громко говорить шепотом: каждое слово отчетливо долетало до пятого этажа, где стоял полупьяный фольклорист. — Бабах! И нет стекла. А!? И где я только этот булыжник раздобыл? Нет, ты видел!?

Спустя считанные минуты, все действо повторилось на диване, напротив которого испуганно раскачивалось пустое старое кресло. Лешка не верил собственным глазам: Сланцев, всегда такой спокойный и благообразный, махал перед его лицом изрезанными, окровавленными руками и с неописуемым восторгом описывал свой двенадцатый подвиг.

— Идем, смотрим: витрина светится! Ну тот супермаркет, что через дорогу, ты же видал его, Лешка, да? И вот раз — в руке сам собой булыжник оказывается! Веришь, нет? Ну ты же всей этой чертовщиной занимаешься, про оборотней-колдунов постоянно записываешь. Вот и тут то же самое — чудо живое-настоящее: булы-ыжник! А витрина-то, зараза такая, так и светится!..

Светились и веселые глаза подвыпившего Сланцева, который, обмотав руки окровавленными полотенцами, всё никак не успокаивался. Порезы на его руках, как выяснилось позже, — следствие неудачного падения на осколки от той же злосчастной витрины, «теплым, мягким светом приманившей к себе свободолюбивую душу поэта».

Почти протрезвевший Стариков сначала вглядывался в совершенно счастливую рожу Мишки, затем перевел взгляд на сияющее отраженной радостью квадратное лицо рыжего. А потом загоготал, как свадебный конь, — на всю комнату, да так, что в соседней квартире кто-то глухо выматерился и шумно перевернулся на другой бок.

— Юрка, — представился рыжий и протянул руку Лешке. Тот ее пожал, хотя чувствовал, что с этим парнем нужно держать ухо востро: кто знает, какая еще сногсшибательная идея может родиться в его лохматой голове.

— Так вы что — целый вечер квасили вместе и еще не познакомились? — удивился Сланцев. — Да это такой чел, Лешка. Ми-ро-вой! И шофер, и телемастер, и фотограф — закачаешься, одним словом. Вот бы нам его в экспедицию, а?

Рука Старикова, которая вознамерилась опрокинуть очередную порцию самогона, замерла на полпути и медленно поставила рюмку обратно на стол.

***

— И чё: правда, что ли, есть эти оборотни? Сам-то веришь во все это? — мировой чел, фотограф и телемастер с большим интересом разглядывал Старикова. Лешка не любил, когда его рассматривали и расспрашивали: обычно роль исследователя и субъекта он играл сам.

За окном мутными серыми зефирами проплывали утренние облака. Голова раскалывалась. На диване сидел молчаливый и хмурый Сланцев с перебинтованными руками. Пробудившись, они битых полчаса обыскивали квартиру в поисках обезболивающего и нашли-таки пару таблеток анальгина, завалявшихся в кармане старой сумки супруги Мишки. Найденное скормили хозяину квартиры, который без прежнего восторга вспоминал содеянное ночью и страдальчески морщился, косясь на бинты.

— У меня, господа и товарищи, скоро Катька с сыном вернутся. Она у тещи до девяти обещала проторчать, а время — полдесятого. Воленс-ноленс[1], как говорили древние латиняне, но вымётываться вам надо, — сказал Сланцев и… улыбнулся. — А все-таки здóрово вчера, да? Вдребезги! Я и сам от себя такого не ожидал!

Стариков в ответ театрально закрыл лицо руками.

— Ну все-таки — ты говоришь, что уж лет пятнадцать про колдунов всяких расспрашиваешь, — продолжал гнуть свое Юрка, совсем не слушая Мишку. — Ну и что: есть они у нас в области или нет?

— А ты поехали с нами летом — там все и узнаешь! — повторил свое щедрое предложение неугомонный поэт к крайнему неудовольствию Старикова.

— Эх, давай-ка еще по одной и разбредемся, — распорядился рыжий. — А то ведь твоя жена меня не любит, это факт.

— Не любит, — подтвердил Сланцев и побежал на кухню за стратегическим запасом. Оказалось, что Мишка и рыжий знают друг друга чуть ли не с детского сада: вместе на горшках сидели — причем не в имплицитно-метафорическом (как решил, было, Стариков), а в буквальном смысле.

— В одной группе воспитывались — детсад «Медвежонок» назывался! — свидетельствовал шофер и фотограф.

Лешка пить отказался: с одиннадцати у него по расписанию значились две лекции и одно практическое.

— Все-таки тяжела судьба вузовского преподавателя: по субботам — работать, — философически заметил Сланцев, закусывая тещиным огурцом.

— Да, а я ведь тоже напреподавался в свое время, — неожиданно вставил новый Лешкин знакомец. — По электротехнике и электродинамике черти политеховские у нас в фирме практику проходили. Да-а! А ты думал?!

Юрка говорил, почему-то обращаясь в сторону Старикова. Лешка же, удивляясь самому себе, все свои реплики адресовал исключительно Мишке. И эта увлекательная коммуникативная игра продолжалась бы Бог знает сколько времени, если бы в дверном замке кто-то не принялся настойчиво шерудить ключом.

— Жена… — упавшим голосом пояснил ситуацию Сланцев. — Пора-пора со двора.

— Давай подождем, пока она в свою комнату пройдет — чтобы на глаза не попадаться! — прошептал рыжий, и каким-то шестым чувством Лешка уловил, что идея мирового чела снова пахнет слишком оригинально.

Катька, с которой, кстати, Сланцев познакомился лет десять назад в экспедиции, долго и молча занималась чем-то таинственным в коридоре, несколько раз открывала и закрывала входную дверь. Потом послышался демонстративный хлопок двери межкомнатной, и всё затихло.

— Пора, — решился Мишка. — А ля хер ком а ля хер. Продвигаемся мелкими перебежками.

Стариков выходил из зала последним, так как долго возился со своей лекторской сумкой. Выйдя, он окаменел, как и два его собутыльника. Входная дверь была распахнута настежь, а у лифта неаккуратными стопками лежали сапоги, шапки и куртки припозднившихся гостей.

— Жена — это муза. Должна вдохновлять, — не к месту высказался Мишка и помог друзьям разобраться, где чей сапог.

— Ну, если тебя это вдохновляет — хорошо, так и быть: готов прийти к тебе еще раз, — недовольно заметил Лешка, отряхивая свою шапку.

— Вот поэтому я и не женился. И никогда не женюсь! — категорично заявил рыжий, нажимая кнопку вызова лифта.

Стариков впервые с момента их знакомства посмотрел на Юрку с легким одобрением.

Глава 6. Стариков

313-я, лишенная окон, гудела от студенческих голосов. В те редкие дни, когда легкая рука администраторов, колдующих над расписанием, проставляла напротив его лекций номер именно этой аудитории, Лешка предавался не очень приятным воспоминаниям. В 2009 году он читал здесь культурологию четверокурсникам с технологии и предпринимательства. Этим ребятам его предмет был столь же остро необходим, как его любимым бабушкам — сельская дискотека. Впрочем, посещаемость он тогда умудрился немного повысить, сообщив студентам, что будет производить злостные и нерегулярные проверки лекционных тетрадей. Тетрадки он иногда действительно собирал, искренне восхищаясь наивными написаниями «сдесь» и «зделать».

Так вот: в ноябре упомянутого года, в пятницу 13-го, прямо посреди лекции дверь 313-й аудитории образовала неожиданную щель, оттуда показалась женская голова с испуганными глазами, которая громким шепотом вопросила: «Вы что с ума сошли!? Что вы здесь делаете?».

Стариков покосился на притихших студентов, с некоторым сочувствием посмотрел на испуганную голову и ответил банальное: «Лекцию читаем». Женщина тем же страшным шепотом сообщила, что весь педуниверситет давно эвакуировался, так как взорвался какой-то арсенал.

«И неужто вы не видите, что за окнами происходит?» — спросила голова, потом быстро обвела глазами 313-ю и, не обнаружив нигде окон, все равно осуждающе покачала из стороны в сторону. Минут через пять аудитория опустела, а Лешка вместе с тремя еще не убежавшими студентами вышел в коридор полюбоваться фейерверком рвущихся снарядов. Судя по зареву, на противоположном берегу Волги и впрямь случилось ЧП вселенских масштабов.

— Это склад у местных военных взорвался — «31-й Арсенал» называется. Опять Ульяновск на всю Россию прославится! — поведал четверокурсник, успевший проконсультироваться со всезнающим местным новостным порталом…

Сегодня, впрочем, было чуть легче: лекцию поставили у третьекурсников-филологов. Тема также попалась самая благословленная для утомленного вчерашними посиделками сознания Старикова — европейское средневековье. Лешка плавно перешел от житий к потусторонним видениям, а от них — и до сновидений про «тот свет» рукой подать. Можно расслабиться и вспомнить пару интересных случаев из экспедиций.

— Что любопытно: я уже лет пятнадцать записываю сны про умерших от самых разных людей — различного образовательного уровня, живущих в городе и селе. Сотни встреч и тысячи текстов. Так вот: когда они рассказывают о том, что видели иной мир, складывается четкое ощущение, будто описывается одно и то же место.

— Да тут самое простое объяснение: культурные универсалии! Что же удивительного? — фыркнул самоуверенный девичий голос с задних рядов. Лешка мгновенно опознал говорившую: это Любовь Чирикова — согласно аккуратной подписи на форзаце ее лекционной тетради. Чирикова молодого культуролога недолюбливала, и Лешка это отлично знал — по ответам на практических, по ее приглушенным комментариям во время лекции: «Мы уже это сто раз проходили!» — и по многим другим мелким эпизодам и признакам.

Стариков старался делать вид, что не замечает ее демонстративного отношения, а студентка продолжала это самое отношение усиленно демонстрировать. Будов, если бы Лешка вздумал ему рассказать о своем маленьком противостоянии, наверняка сказал бы: «Да это же любовь, Стариков! Пригласи ее куда-нибудь, цветы подари и так далее. Как говорится: „В зуб ногой, из сердца — вон!“». Ну или что-нибудь подобное — в типичном будовском духе.

— А мне умершие тоже снятся! — тихо сказала девушка в очках и веснушках. Лешка вспомнить ее имени сразу не смог, но уши навострил: когда рассказывают сон — тут не до региональной идентичности и фамильной принадлежности.

— Как снятся? Расскажите, — попросил Леша, сразу забыв о своих непростых взаимоотношениях со студенткой Любовью.

— Бабушка вот года два назад приснилась. Пришла вся в черном, хотя мы ее хоронили в светло-синем платье. Стоит в дверях и говорит мне: «Оль, а что же это вы похлебки-то мне никакой не сварите?». И всё — пропала. Я проснулась, маме рассказала, мы сварили, помянули.

— Да, такие сны я часто записываю: когда какое-то нарушение происходит, покойники напоминают о себе, просят, — сказал Лешка и почувствовал себя почти счастливым — как в экспедиции.

— Ну и где здесь про иной мир? — снова раздался пронзительный голос Чириковой с задних рядов. — Не пойму я что-то. Да и вообще не по теме лекции разговор.

Стариков тяжко вздохнул, прошелся от двери аудитории в сторону окна и наконец изрек:

— Да, вернемся, пожалуй, к житиям. Вы по древнерусской литературе какие агиографические тексты проходили?

***

— Мне ведь еще один сон снился, Алексей Михайлович. Вернее, не мне, а маме. Я просто при всех не хотела говорить, — все те же очки и веснушки, но теперь поближе к Старикову. — Рассказать?

В аудитории уже никого не было. Слава Богу, ушла и Чирикова — в числе самых последних, недобро поглядывая на оставшуюся веснушчатую.

— Конечно, расскажите, Оля. А я можно диктофон включу? — Стариков, конечно, юлил: кнопку записи он включил давно — еще во время лекции. «Бзик, однозначно — бзик!» — сказал голос Будова в голове у Лешки, но молодой препод отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

Девушка неопределенно пожала плечами, что для любого фольклориста всегда означает одно: «Пишите, Шура, пишите!».

— У моей мамы… Ей операцию делали серьезную — ну по женской части. И анестезия пошла как-то неудачно. И вот ей привиделось, она мне сама много раз рассказывала: «Вижу планету какую-то необитаемую, вот всю в рытвинах и кратерах. Вот как Луну или Марс по телевизору иногда показывают, вот такая же. И меня, говорит, кто-то большой и очень неприятный — в накидках или плащах грязно-желтого, темного такого цвета, с ногами-копытцами и глаза у них красноватые, — вот они маму мою в гроб заколачивают. Я, говорит, кричу: «Нельзя меня хоронить! Я же живая!». А они смеются, вот хохочут страшно — у мамы до сих пор, когда она про это рассказывает, мурашки по телу бегают. Хохочут и кричат с издевкой: «Раз ты живая, тогда вспомни свое имя!». А она никак не может! Пытается-пытается вспомнить — и никак.

Ах, да! Забыла. А поодаль — где-то там, ей не видно, но она знает: падают гробы. Один за другим, с глухим стуком. И каждое падение сопровождает такой голос, гул: «Не заслужила доверия! Не заслужила доверия!». Страшно до одури! И тут, видимо, врач-анестезиолог начал звать ее: «Турская! Турская!» — это фамилия моей мамы. И она вспомнила и сказала этим в плащах: «Вот как меня зовут!». И очнулась.

Девушка замолчала, Лешка тоже не сразу заговорил: всегда так делал, чтобы рассказчики могли что-нибудь еще добавить, если захотят или вспомнят.

— Очень интересно. Спасибо, — спокойно и важно кивнул Стариков, хотя сам был рад новому тексту, как третьеклассник — велосипеду. — А я вам в ответ тоже расскажу одно сновидение, похожее по сюжету. Я записывал его лет шесть назад в Сурском районе. Точнее, это даже не сон, а обмирание. Так называется состояние, когда человек надолго засыпает, ну, знаете, наверное?

— Ага! — очки Ольги заинтересованно блеснули. — Летаргический сон.

— Ну да. В основном, в таких случаях говорят о летаргии. Так вот: мама информантки (ну то есть рассказчицы) обмерла недели на две. Очнулась и говорит: «Побывала я на том свете, дочка!». — «Расскажи, мамк!» — «Да мне не велели много рассказывать-то, а то умру. Но я уж смерти-то не больно боюсь…». И вот она описала, что видела.

Иду, говорит, по полю, а кругом — зелень такая мягкая, пушистая, как паутинка. Встречает меня какой-то мужчина, похожий на Витьку с соседнего села, и ведет к мраморной лестнице, а внизу — вода, ручеек. Перевел он меня через ручей, а сам куда-то делся. Иду дальше и вижу яблоневый сад, а в нем детишки играют, веселятся, поют. Я порадовалась за них, гляжу — с ними вроде как воспитательница. И узнала ее: это Шурка, молоденькая девчонка из нашего села, ее кузовом перерубило — когда грузовик школьный перевернулся. Лет тридцать назад погибла.

«Ты кого здесь ищешь? Тебе здесь нельзя находиться!» — говорит эта Шурка. А сновидица ей отвечает, что ищет, мол, сына своего…

— Как вы интересно рассказываете, — перебила Ольга молодого лектора. — Совсем как моя мама. Она тоже от «я», от «первого лица» чужие сны всегда пересказывает.

— Так все делают, — улыбнулся Лешка. — Уж поверьте мне, я этих текстов наслушался, наисследовался: то и дело скачут от первого лица к третьему. Так вот. Выяснилось, что обмиравшая-то эта давным-давно м-м… по молодости. Сделала аборт, в общем.

Настала Ольгина очередь важно кивать; она как бы подбадривала Лешку, дескать: «Ну что же вы замолчали, любезный Алексей Михайлович? Уж поверьте, мы на третьем курсе не только про аборты слышали!». Голос Будова, собравшегося добавить к этой воображаемой фразе студентки что-то свое — очень срочно-важное — Старикову пришлось подавить усилием воли.

— И вот его-то, неродившегося сына, она пыталась найти. «Это тебе не сюда — надо дальше идти, — говорит Шурка. — Но тебя могут не пустить». А я, говорит, все равно пошла дальше и вижу: за садом-то — черное болото, жижа грязная, вонючая. А там детских головок — кишмя кишат. Гляжу: мой сын, похож он на мужа вроде. А может, и не он. Снова — мой сын, и опять — вроде не он. А я вытащить хочу его из болота, а они-то не пускают… Тут и проснулась.

— А кто же это — «они», которые не пускают? — с легким оттенком разочарования спросила веснушчатая: видимо, она ожидала нечто большее от рассказа Старикова.

— Вот и я своей информантке ровно такой же вопрос задал. «Так, отвечает, — эти самые: мужики какие-то, в балахонах темно-желтых ли, коричневых ли. И с копытцами».

Ольга внимательно посмотрела в глаза Лешке и кивнула. На том и распрощались.

***

Вообще-то, Стариков очень любил классифицировать, дифференцировать и типологизировать. К примеру, когда он подразделял окружающих людей на различные виды и подвиды, то всегда относил себя к сложному подтипу «homo ratio» и уж никак не к «homo mysticus». Кстати, в детстве Лешку искренне удивляло, если он вдруг открывал, что и другие люди могли быть столь же сложны и богаты внутренне, как и он.

Будов, которому Стариков как-то обмолвился на счет всего этого, тут же заявил, что он, Петька, должен быть немедленно отнесен в категорию «homo erectus», потому что, мол, и ходит он прямо, и во всем остальном — мастак.

Однако последние лет 15 так получалось, что Лешка занимался темами весьма неоднозначными, что и создавало у него проблемы «с синхронией».

— Синхрония, — наставлял он того же Будова еще до его армейских подвигов, — она же «синхронистичность» — это по Юнгу. Совпадение далековатых ситуаций.

— Не учи ученого, — отзывался Петька. — Я этого Карла Густава читал, когда ты еще под стол пешком ходил.

Он был старше Старикова на два с половиной года, чем и побивал его в частых спорах. Но сколько Будов ни вспоминал — привести конкретных примеров из собственной жизни не мог. Зато Лешка порой уставал от этих примеров.

— Вот веришь, Петька: стоит настроиться на что-нибудь этакое, ну, я не знаю — событие какое-нибудь… Да что далеко ходить, вот тебе хороший пример: прогуливаюсь я как-то по Гончарова в сторону фотосалона, ну, помнишь, я там сторожем подрабатывал, было дело. И думаю про себя: «Хорошо бы в этом месте пирожковую-закусочную организовали. А то и пожрать в центре города негде!». Ну и что ты думаешь? Ровно через два дня снова иду на дежурство — нате, как говорил Маяковский, получите и распишитесь: закусочная открыта!

— Совпадение. Обычное совпадение, — отвечал на этот яркий экземпл Петька. — Знаешь, даже болезнь такая есть, что-то наподобие шизофрении: знаки повсюду мерещатся или там на острове Пасхи что-то произошло, а ты узнал — и к себе применил. Всё вокруг тебя, короче, вертится, весь мир. Солипсист ты, вот кто!

— Тьфу на тебя, — обижался Лешка. — Говорю тебе: синхрония чистой воды. Вот ты разве не замечал: узнаёшь неожиданно, что какое-то слово пишется не так, как ты двадцать лет подряд думал. Ну и что? Оно начинает попадаться тебе на каждом заборе, во всех газетах, книгах и на фонарных столбах. Будь это хоть какой-нибудь «престидижитатор».

— Уж прям тебе престидижитатора на каждом фонарном столбе нарисуют? — сомневался Будов.

— Говорю тебе: верь, и по вере твоей случится, — парировал Стариков.

С Петькой они на этот счет часто болтали — до того самого момента, пока он затылком чуть остановку не сломал. С тех пор — как отрезало. Стариков знал, что недавнего дембеля выписали из больницы в конце марта с диагнозом «сотрясение мозга и обморожение второй степени» — и всё. Полное отсутствие сведений. Где, как и что он такое теперь, Лешка не ведал: пропал человек, на звонки не отвечает, а ловить Петьку рядом с входом в квартиру его умершей матери у молодого препода времени не было. Он все-таки человек занятой.

Очередная «чистой воды» синхрония приключилась со Стариковым как раз в день взрыва на «Арсенале». Покинув альму-матерь, Лешка устремился к остановке — той, что возле мемцентра. Залез в 96-ю маршрутку, сел поближе к водителю, по одесную, и начал кимарить. Через минуту «Газель» остановилась и к ним на передние места подсела женщина лет тридцати, оказавшаяся, судя по приветствиям, давнишней знакомой маршрутчика.

Стариков очутился между двумя активными собеседниками, и буквально через пару фраз у фольклориста сон сдуло, будто ветром.

— Ты прикинь, Дим, какой мне сон вчера приснился! — голова новой пассажирки повернута в сторону водителя, и говорит она пронзительно и четко — прямо в правое Лешкино ухо. — Умершая бабка пришла — в аккурат на сорок дней, вчера как раз и отмечали. Зашла в комнату, склонилась над моей кроватью и говорит: «Ты, Ирка, завтра трамваем езжай. Поедешь на маршрутке — задницу надеру!». Прикинь? Так и сказала. Я мужу за завтраком рассказываю, он гогочет. Ну и что ты думаешь? Сажусь утром на 59-ю, спокойно еду на работу, и тут на Пушкаревском кольце — бабах! — правое переднее колесо отлетает на фиг. Полный пипец!

— Жива осталась? — интересуется водила Дмитрий — уже в левое Лешкино ухо.

— Как видишь. А вот бабуська сзади точно себе что-то сломала. «Скорую» вызвали — и увезли.

— Пипе-ец! — соглашается Дмитрий. И дальше едут некоторое время молча; водитель внимательно посматривает направо — туда, где гремит и вертится переднее колесо его «Газели».

Стариков настороженно ждет новых синхроний, но больше про сны ему в правое и левое ухо не говорят — а всё больше про дурацкий велосипед, который возжелал себе на день рождения сынишка Ирки.

— Вот замучил: вынь да положь. Он у меня третий класс заканчивает. Говорю: «Вот если на четверки-пятерки вытянешь — будет тебе велосипед!». Старается.

— Ага, — отвечает водитель. — Велосипед для мальчишки — первое дело. Я сам…

Старикову приходится прерывать их светскую беседу, так как приближается его остановка.

Глава 7. Баба Катя Арсеньева

— Горит, ей-богу, горит! Федька, мать твою, чайник говорила, когда уходили, посмотри! Посмотри, говорила! Беги, ирод Царя небесного! Беги! — надрывалась бабка Катя и, расширив от ужаса глаза, смотрела, как через улицу — ровно над ее домом — поднималось и дрожало в весеннем вечернем воздухе светлое марево. Муж, перепугавшись вусмерть, по-стариковски кряхтя и отплевываясь, бросился вперед. Она глядела ему вслед и видела, как неуклюже и медленно поднимаются серые подошвы его калош. Но всё побыстрее, чем она доковыляет на своих больных да варикозных. Плача в голос, она понесла свое большое тело к дому.

Вместе с мужем они ушли на поминки на Мертвую улицу в 11 утра и задержались там почти до шести вечера.

«Всё Дуська, ведьма старая: „Посиди да посиди, куда вам торопиться, на горóде ничего еще нет!“. И вот: досиделись до пожару!» — думала Арсеньева, барабаня изо всех сил в раму дома Федосеевых. На стук выскочила сухонькая Марфа, ее подруга.

— Марька! — задыхаясь, голосила баба Катя. — Борька дома у тебя?

— Ну?

— Пущай бежит ко мне! Пожар, видно! Я по пути, по пути заскочила!

Марфа ойкнула, заметалась, как вьюга, по крыльцу, и, уже хлопнув калиткой, Арсеньева услыхала ее вопль: «Борькя-а! Скорее! Ведра, ведра бери! Телефон — звони, звони в район!».

Она решила срезать по задам, где покороче бежать, да забыла, видно, что там топь, и, упав, раскровенила больную коленку о прошлогодний корешок. «Ах ты, Господи!» — ничего не чуя от ужаса, она повернула взад и уже через три минуты нырнула за угол. Ее изба была крайняя по Озерной; насупроть всю жизнь торчал колодец-журавель, из которого давно уж перестали пить: появились колонки, где вода посвежее.

Арсеньева пробежала еще несколько шагов, а затем остановилась, как вкопанная, увидев Федьку. Муж стоял на коленях и, сложив два перста («он же у меня кулугур, а я и думать забыла: отродясь он на людях не молился»), со значением клал кресты. Тяжело дыша, бабка Катя смотрела туда, куда, ничего не видя от страха, глядел ее супруг.

На самом деле мы редко в своей жизни сталкиваемся с чем-то действительно новым. А уж если такое уникальное событие случается, то всегда найдется то, с чем это новое можно сравнить.

Вот и Арсеньева увидела шар не шар, тарелку не тарелку. «На дирижаблю похоже!» — почему-то решила она и затем долго придерживалась именно этой версии. Над колодцем висело нечто светлое, похожее на яркий уличный фонарь. («Вот как у Федосеевых, когда луны-те нет, ночи темные, а у них лампа перед двором светит — далеко-о видать»). Только фонарь светил каким-то синим, почти светло-зеленым светом, а внутри него что-то пульсировало — какие-то три маленькие точки-живчики. И из одного живчика бил узкий, дрожащий, словно леска при удачной рыбалке, луч — тоже зеленоватого света. Луч уходил прямо в колодец, откуда, пучась, вырастал еще один цветной гриб света.

— Федька! — наконец не выдержала бабка. — Чегой-то это?

Муж не удостоил ее даже поворотом головы и вновь затеял вполголоса молитву, которую повторил уже раза три: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его…».

— Да постой ты, кулугур окаянный! Чегой-то там такое? Может, стащить чего хотят, а ты тут ухлопался на землю, как петух на насест. Подымайся да посмотрим пошли! Изба-те не горит вроде?

Сзади послышалось громыханье ведрами, и из-за угла выскочил Марфин сынок — дальнобойщик и пьяница, каких свет не видывал.

— Баб Ка… — начал он и вытаращился в сторону колодца. Затем сделал один шаг назад, другой, и ладони его сами собой разжались, выпустив обе дужки. Ведра громыхнули об грунтовку и раскатились в разные стороны.

— Эй, эй, Борька, ты куда? — забеспокоилась Арсеньева. Но Марфин сын успел развернуться и опрометью бросился назад. Уже оттуда, из-за угла, до бабки Кати донесся такой отборный, изысканный трехэтажный мат, что женщине оставалось только развести руками.

Дальнейшее она успела заметить лишь краем глаза, а муж потом уверял, что и вовсе ничего не видел-не помнил: «Анмезия у меня, старуха, ан-ме-зия! Память потерял со страху. И не спрашивай ничего!» — так категорично реагировал он на любые ее попытки покалякать на эту тему. А заметила она лишь то, что луч мгновенно погас, колодец резко потемнел, огненный фонарь резко дернулся и… исчез.

— Шмыг — и нету! — докладывалась она Марфе и еще доброму десятку своих подруг со всей Астрадамовки. — Была дирижабля, и — фьюить! — не стало!

Борька, Марфин прохиндей, наоборот — рассказывал обо всем увиденном охотно и с удовольствием.

— Это, мать твою, эксперименты над нами наше же правительство ставит! Ты вот, теть Кать, Рен-ТиВи смотришь? А-а! А там эту херню круглые сутки кажут — и НэЛэО тебе, и привидения всякие. Всё наука уже знает, не то что мы — темный лес.

Бабка Катя только раздраженно отмахивалась от него: она и раньше Борьку не больно высоко ставила, а после того, как он при ней смылся от дирижабли — совсем расхотела слушать. Ладно Федька — тот хоть кулугур, но остался с ней до конца. А этот — не-е, молодежь не та пошла, бесхребетная молодежь нонешня. Бес-хре-бет-ная.

***

Арсеньева сидела у окна на махонькой кухне (по-деревенски — в чулане) и смотрела, как крупные дождевые капли колотят в двухслойное стекло. В межстеколье валялись две-три еще по осени сдохших мухи, высохших, жалких и неприбранных.

Дела все давно переделаны («А чё тут особо делать-то? До огородной стрекотни еще время не дошло, скотины нету, сготовлено и прибрано, какого лешего еще надо-те?»). Старик ее уснул на диване в зале за просмотром «Поля чудес». Сама баба Катя давно уж бросила смотреть передачу с усатым Якубовичем («Одно и то же, Марька, ей-богу: одевается-передевается да охурцы с грибами себе в музей собират. И что это у него там за музей, блин, капитал-шоу? Безразмерный!»).

Капли быстрыми ручейками стекали по узеньким оконным просветам, туманили действительность, и Арсеньева вспоминала, как когда-то много-много лет назад, году в сорок шестом, она вот так же сидела в чулане у окна родительской избы.

Отец с фронта не вернулся, а мамка работала дояркой и бегала на фирму по три раза за день: рано-рано утром, в полдень и в сутисках. Катька ждала ее в тот день с вечерней дойки одна-одинешенька. Иногда, правда, к ней приходила подружка Машка с соседней улицы, но чаще она сидела вот так, как сейчас — в темной избе, боясь пошевелиться, потому что сумерки не любили суеты и лишних движений. Кате казалось, что ее движения повторяет кто-то там — тот, кто зыркает на нее из самых темных углов. Да к тому же мамка говорила, что нужно беречь керосин и дрова: живут они вдвоем, как-нибудь перекантуются.

Девочка часто думала о том, что как же хорошо тем семьям, в которых много сестер и братьев. В Княжухе, где она жила до замужества, у некоторых было и по семь, и по восемь детей. Но у мамы она одна… «Зато мамка меня любит сильнее всех на свете! Сильнее даже, чем тятьку!» — этой мысли Катя испугалась, ведь папа умер. А мертвые всё слышат…

Отца она помнила очень плохо. Самое яркое воспоминание — когда однажды ночью, наверное, в сорок третьем году кто-то постучался в их дверь. Мать выглянула в окно и стала белее снега, завалившего весь двор. Она скинула крючок с двери, и в избу вошел худой, почерневший человек с заросшим лицом. Мама плакала у него на груди, а четырехлетняя Катя боялась страшного гостя.

Тогда почерневший человек снял с плеча сумку, достал оттуда что-то желтое и поманил ее к себе.

— Это сахар, дурочка! — хрипло засмеялся он, а потом сгреб ее в свои ручищи и поднял к потолку. Катька расплакалась, а потом сидела на печке, сосала сахар с соринками и подглядывала за взрослыми, беседующими вполголоса. Утром почерневший человек ушел, и ни она, ни мать больше никогда его не видели.

Когда за окном совсем стемнело, девочке очень захотелось пить. Она забыла засветло принести кружку из сенцев, где стояло ведро с водой. В темноте туда идти было очень страшно, а пить хотелось всё сильней. Катя собрала с запотевшего стекла несколько туманных капелек, облизала чуть влажный пальчик и вздохнула. Оконная влага только усилила жажду. Девочка осторожно повернула голову в сторону двери. Нужно всего-то встать, обойти старую, растрескавшуюся табуретку, открыть дверь в сенцы, а там направо — ведро с водой. Кружкой надо треснуть по тонкой пленке льда (вечером еще подмораживало), черпнуть воды и — назад. Ей уж семь, чего трусить-то?

Девочка набрала в грудь побольше воздуха, слезла со стула и быстро засеменила в сторону двери. Тут ее привыкшие к сумраку глаза уловили какое-то движение в кляксе темноты под старой табуреткой. Катя повернула голову и увидела, что там сидит бородатый человечек с глазами-бусинками. На нем краснела рубашечка или кушачок — не разберешь. Они посмотрели друг другу в глаза, а потом человечек сказал: «Уху-у! Уху-у!» — и до Катиного лица донесся теплый запах, похожий на лошадиный.

Дальше девочка плохо помнила, что именно произошло. Она очнулась уже в соседской избе — там жила баба Клава, одна из самых старых жительниц Княжухи. Ей было то ли 96, то ли все 98 — старуха уж сама сбилась со счету. Катя прибежала к ней по весенней грязи босиком, без верхней одежды и сумела каким-то чудом достучаться до глухой соседки.

Та ее приняла, обогрела и даже напоила травяным чаем, пытаясь успокоить дрожащую девочку. Мать нашла ее у соседки часа через два и больше не оставляла одну: сначала отправляла к подруге на соседнюю улицу, а потом начала брать с собой на дойку.

На всю жизнь Катя запомнила слова старой, как жизнь, бабы Клавы. Когда она наконец разобрала, о чем же толкует ей испуганная соседская девчонка, то сказала так: «Эка невидаль! Да это ж дед домовой, дурочка! Он в каждом дому есть да не всяк его увидит. Он вас о чем-то предупредить хочет. Коли: „Уху-у!“ — говорит, то добра не жди. Плохое случится».

И напророчила старая карга: через полгода они погорели. Всё село им помогало строить новую избу — да не на прежнем месте, а ближе к бывшей церкви, в которой новая власть устроила сначала зернохранилище, а потом — клуб.

***

Дождь всё стучит по карнизу, бороздит окно каплями, а бабка Катя уж дремлет. Разовспоминалось ее сердце, растревожилось: вот ведь не только домового ей приходилось за жизнь видеть, но и еще одну чуду.

В кельях Катеринка сидела чуть ли не с четырнадцати лет. Пряла, вязала, под гармошку плясала и к семнадцати такую косу отпустила, что, говорят, даже парни из соседнего Ждамирова приходили поглазеть. Да только фигу им, а не Катьку: у нее своих, княжухинских, ухажеров было как грязи. Из-за этой-то косы проклятой всё и вышло. Ходил за ней парень один, Виктором звали. Ничего, видный такой, но злой, как собака. Катеринка чуяла, что не видать ей доброго от него и держалась подальше.

— Чего ты бегаешь-то от меня? Идем погуляем, по-хорошему пока прошу! — зажал он ее как-то у забора, за руку держит, насупился, черт глазастый.

— Отпусти, говорю! — а он не пускает. Катька вывернулась и бежать: благо, до Николаевых недалёчко, где в то время келья была. Вбежала, раскраснелась, а там — Вовка с «саратовской» приперся, девки всё вязанье побросали и давай друг друга частушками крыть. И дошли ведь до бесприличия.

Выплыла вначале Танька-заводила — она с той стороны, где жилинские, там все такие: им палец в рот не клади. В Княжухе-те раньше два графских управляющих жили — Жилинский и Оболенский, ага. И до сих пор ту сторону, за мостом которая, «жилинскими» кличат. Вышла Танька и давай:

«Я любила тебя, гад,

Чатыре года в аккурат,

А ты меня полмесяца

И то хотел повеситься!».

А Вовка за ней, было, годик целый ходил-ухлестывал: вот Танька на него глядит и поет. А все знают да смеются.

Катеринка отдышалась, смотрит: её-то хвост уж на пороге нарисовался. Она за девками прячется, а он за ней, а девки — в центр ее толкают, к гармошке поближе. Та вышла, ударила пяткой, ладошкой в Витькину сторону качнула и отчебучила:

«Не ходи по коридору,

Не стучи калошами.

Все равно любить не буду —

Морда как у лошади».

Витька постоял-постоял, лицо кровью налилось, как у рака вареного — и шементом за дверь. А у нее и ума нет, что он затеял. Она успокоилась, прыг за вязанье. Повязала-повязала и домой собралась. Выходит, а он, собака, из-за кустов выскочил и вдоль хребтины ее ремнем вытянул да не один раз: «Не унижай, дескать, парня перед всеми!». А она и не думала унижать: чё там в голове-то девичьей? Боялась — да, а унижать — да на кой он сдался?

Упала она тогда на дорогу и с испугу так заголосила, что из кельи все девки повысыпали. А он — раз в улицу, и не при делах вроде.

Вовка тогда хотел парней созвать да отметелить его по полной, но Катька не дала. «Пусть с ним, — говорит, — лишь бы не подходил больше».

И вот тогда эта история и приключилась. Возле церкви, клуба-то нынешнего, где они теперь жили, пруд был. Он и сейчас есть да зарос. А раньше, говорят, даже лебеди там водились: Оболенский их больно любил и разводил.

Катеринка вида не подавала из-за того случая-то с Витькой, а сама переживала, конечно. Грустно станет — она на этот пруд. И, главное, ночью ведь вздумала шастать, а чё там: вышел из калитки и — направо. Вот сидит Катька как-то, а уж за полночь дело-то было. А посреди пруда тогда камень торчал, вот он и теперь там, наверное («Я уж в Княжухе не была Бог знает сколько — туда и не доберешься ведь!» — Арсеньева зевнула, вытянула затекшие ноги под столом и, заглядевшись на оконные струи, снова начала забываться сном).

И вдруг слышит: хлюп-хлюп, хлюп-хлюп, да, батюшки, что это такое? — кто-то плещется вроде. И образовалась на камне («вот не сойти мне с этого места!») женщина молодая — вся нагишкой, волоса распущённы, ноги к воде свесила и знай расчесывает гриву свою. И гребень какой-то ведь в руках, с гребнем, ага. Сидит Катька ни жива ни мертва, а эта, на камне-то, смотрит на нее и чешет-чешет. А потом рукой манить начала: «Пойдем, мол, пойдем…».

Вскочила девка, матюкнулась и — домой, только пятки засверкали. Слышит сзади: «Хлюп-хлюп!» — они мата-то боятся, нечисть-то эта. Вот и ухлюпала к себе на дно, видно. А Катьку ночью на пруд и калачом не заманишь теперь. Там, в этом пруду-то, говорят, не одна девчонка утопла. Кто по любви, а кто так — по дурости.

Глава 8. Сланцев

— Знаешь, Лешк, как это было? Жена своих подруг созвала, сидят они, болтают, а мне — скучно аж до посинения. Думаю: дай-ка в Интернет слазию! — Сланцев в очередной раз пересказывал полусакральный нарратив о своем приобщении к великому российскому братству самогонщиков.

Стариков внимал ему с удовольствием, понемногу смакуя результаты Мишкиного творчества. В его крохотной рюмке золотился напиток, совсем недавно добытый из небольшой бочки, сделанной из украинского дуба. Повествование поэта приобретало особый смысл в глазах Лешки: ведь именно с этим была связана новая тема, над которой — с благословления всепонимающего Шахова — собирался потрудиться Сланцев в грядущей экспедиции.

Канонический сюжет развертывался так: поэтическое чутье подсказало будущему мастеру набрать в Гугле (вариант: Яндексе) некую последовательность лексем, приведших его к покупке самогонного аппарата отечественного производства.

— Немецкий-то он получше был бы, но для стартапа сойдет и такой, — оправдывался Мишка перед друзьями, приглашенными на дегустацию. Те, хитро посматривая на него, соглашались, что действительно пока можно обойтись и имеющимся оборудованием, но расти над собой, конечно, надо.

И Сланцев рос — не по дням, а по часам. Досадные помехи создавала лишь супруга, не понимавшая ни всей ценности, ни очевидной фольклорной подоплеки творимого на ее глазах преображения обыкновенного мужа в гуру самогоноварения. Мишка охомутал кухонный смеситель цветастым сочетанием шлангов, заявил в ответ на некоторые — сперва робкие — возражения Кати, что каждый имеет право на хобби, и занялся сотворением напитка. Прямо на кухне. И вот тут-то приключился первый досадный промах, едва не стоивший Сланцеву потери хобби, а друзьям — смысла бытия.

Дело в том, что брагу, откуда и добывается ОН, можно, в общем-то, хранить в разных сосудах. Основываясь на рабочих связях, Мишка однажды приволок домой один из самых удачных (ошибаются и боги!) вариантов: стеклянную бутыль на 50 л. Мешать сладкую, ароматную («а Катьку, блин, этот запах напрягает!») жидкость можно также самыми различными предметами. Сланцев выбрал в качестве орудия железный половник с узким черпачком: широкий в бутыль не пролез бы.

— И стук-то был едва слышный: чик по стеночке, а дальше как у Кэмерона в «Титанике» — трещина пошла-пошла-пошла, и раз! Нету бутыли. А есть море разливанное — тягучие, сладкие, ароматные (ну не нравится ей этот запах, Леш, понимаешь!) 50 литров на полу в недавно отремонтированном коридоре квартиры. Текут и текут, а вместо Селин Дион — песня жены! Ох, не дай Бог такого никому услышать — ни в минувшем тысячелетии, ни в нынешнем…

Стариков опять пригубил, будто подсказывая Мишке следующее композиционное ответвление его нарратива: масштабный переезд на балкон. Сланцев прищурился, проницательно кивнул и продолжил.

— Слава Богу, у меня не балкон, а застекленный аэродром — в футбол можно с сыном играть. И хорошо (дьявол — в деталях!), что рамы на кухне не пластиковые, а деревянные. Дело оставалось за малым: просверлить в рамах дырки для шлангов, купить электроплитку для аппарата, и счастье, казалось бы, близко — гони, экспериментируй, собирай в экспедициях новые рецепты! Но случай, блин, бог-изобретатель, — снова попутал мне все карты.

Роль случая сыграли на этот раз подруги той же жены: как говорится, мы тебя породили («а кто скукой Мишку до Яндекса довел?»), мы тебя и убьем.

— Есть у нее там одна — ты бы, Стариков, точно от нее убежал: ты ведь не любишь баб, которые по поведению мужиков напоминают. Ну, я имею в виду — управлять всем и вся пытаются…

Лешка прикрыл глаза в знак согласия: все-таки диктофон-то пишет, пусть информант побольше сам говорит, а он даже «угукать» в ответ не будет — в соответствии с заповедями великого Шахова, адресованными желторотым первокурсникам.

— И вот она-то, Ирка эта, наболтала ей: «Вот, мол, дядя у меня есть, так же вот самогонщиком заделался, хобби-шмоби, всё такое — и спился, говорит. Угу. Алкашом стал, одним словом. Из дома всё тащит, продает, сам нигде не работает. «А он у тебя еще и поэт! А у поэтов к алкоголизму генетическая предрасположенность», — ага, так и глаголит, представляешь? Что тут началось, Лешка… Хоть святых выноси по одному из дома!

Стариков вновь закрыл глаза в качестве крайнего одобрения, сочувствия и сопричастия другу. И проверил на всякий пожарный случай диктофон — тот исправно фиксировал самогонный нарратив.

Дальше, согласно типовой структуре текста, должны последовать кульминация и благополучная развязка. Впрочем, постойте, но где же волшебный помощник, спасающий главного героя от неизбежного?

— Ты не поверишь, кто тогда спас меня и разрубил гордиев узел наших супружеских отношений. Юрку Котерева помнишь? Ну рыжий такой — ты с ним недели три назад у меня дома познакомился?

Стариков вздрогнул, и его лицо слегка перекосило — так бывает, когда внезапно напоминает о себе потерявшийся под старой пломбой зуб-мучитель. Он-то и думать забыл о рыжем типчике и витринном просветлении пьяного поэта.

— Юрка пришел, вспученный линолеум в коридоре мы с ним перестелили, на балконе всё наладили, он мне новую бутыль приволок — пластмассовую и флягу большую, алюминиевую, в которых раньше, помнишь, в совхозах молоко возили? Всё солидно и основательно, — Котерев он такой. Он даже, знаешь, что с собой припер, когда я ему свою эпопею живописал? Коробку конфет. Я ее жене и подсунул — в качестве символа примирения. А потом, когда она его борщом угощала (ведро ему целое налила — он ест много, но и работает за себя и того парня!), Юрка давай расписывать, сколько у него хороших знакомых самогоном занимается, и все — чуть ли не доктора технических наук. Моя Катька слушает его, а сама молчит. А это, скажу тебе, брат, не совсем добрый знак-то. В итоге вышло так: с аппаратом на балконе она смирилась, а Котерева с тех пор не слишком ценит. Ты и сам видел — про сапоги у лифта помнишь?

— Она и меня теперь не больно-то жалует! — вздохнул Стариков. Перед его глазами, как живые, вдруг встали пронзительные образы сваленных в кучу шмоток — его и рыжего.

— Да ладно, она уж забыла всё. Катька у меня отходчивая! — беспечно махнул рукой поэт. — Кстати, ты про мою идею-то не запамятовал? Взять Юрку в экспедицию? Он и технику любую починит, и машина у него отличная есть — довезет, куда скажешь. Я с ним уже переговорил — он всеми руками «за». А ты как на это смотришь? И Шахова бы надо известить.

Стариков осторожно снял очки, потер большим и указательным пальцами переносицу и ответил вопросом на вопрос:

— Мишк, ну, правда, что он там будет делать? Дурью маяться? Технику нам ремонтировать не надо, водить машину и без него найдется кому. Сфотографировать — тоже не без рук, справимся. В общем, надо внимательно поразмышлять-подумать.

— Подумай, — легко и непринужденно согласился Сланцев. — Только ты, Леша, не забывай, пожалуйста, что экспедиция — это не твоя личная собственность.

— Что ты хочешь ска… — Стариков запнулся и почувствовал, как густая краска заливает всё его лицо.

— Нет-нет, ничего-ничего. Давай еще хряпнем по маленькой? — и поэт упорхнул в сторону бочонка из украинского дуба.

Лешка потом не раз вспоминал этот разговор, каждую его деталь и скрытые интонации-смыслы. И задавал себе один и тот же вопрос: уж не тогда ли он впервые ощутил какие-то странные перемены в окружающем пространстве? Какое-то иное чувство — не совсем четкое понимание того, что где-то что-то неуловимо изменилось. Словно там, за миллионы километров отсюда, рухнуло огромное, вытянутое вверх здание, а здесь, у них со Сланцевым, эта вселенская катастрофа отразилась небольшим сотрясением воздуха, почти неосязаемым движением справа и слева.

«Экспедиция точно будет другой», — промелькнуло в голове у Лешки, и он в недоумении по-шаховски подпер безбородый подбородок кулаком…

— Слушай, — произнес через некоторое время Стариков — после того, как они помолчали, закусили и перешли на чай. — Ты мне в прошлый раз всё никак не давал своего «Домового» прочитать по-человечески. Давай я воспользуюсь той редкой возможностью, когда классик еще жив и может, так сказать, сам, без посредников… Почитай, а?

— Ну уж прям так и классик, — заворчал Мишка и порозовел от удовольствия. — Щас, погоди, найду сборничек.

Он приволок из другой комнаты светло-синюю книжицу, запрыгнул, как воробей на ветку, в любимое кресло-качалку (Катьки тогда, конечно, дома не имелось) и начал без посредников:

«Здесь был когда-то дом, в котором жили люди.

И печка согревала их лютою зимой.

Уютно было тут. И думалось: так будет,

что сохранит очаг лохматый домовой.

А помнишь времена: село росло и пело,

ваяли топоры пахучий свежий сруб.

И перескрип дверей рождался то и дело.

И вот конек на крыше, изящен и упруг.

Тогда слагали песни, тогда сложили печку,

и окна приоделись в наличников узор.

Дом получился добрым, добротным, безупречным,

под озорной, неспешный, ершистый разговор.

И молодой мужик сказал тебе: «Айда-ка,

дедуля домовой, со мной». И в кузовок

ты радостно вскочил, самодовольно крякнув.

И в новую избу тебя он поволок…»[2].

***

Лешка засобирался домой — все-таки ему на другой берег Волги пиликать, но тут Сланцев ударил себя по лбу:

— Ведь совсем из головы вылетело: я же тебе тут такой сюрприз подготовил!

— Ну?

— Баранки гну! Устраивайся поудобнее, мы лучше такси потом вызовем — доедешь до своей хаты, тем более тебя там никто не ждет!

Стариков поморщился: он не любил даже косвенных напоминаний о своей неудавшейся женитьбе, разводе и других малоприятных мелочах семейной жизни. И Мишка об этом прекрасно знал — однако ж (попробуй останови поэтическое вдохновение!) иногда и у него проскакивали такие напоминания, словно электрическая искра у давно переставшей работать машины.

— Я тут в анналах своего старого стола такое добыл…

— Звучит тревожно — про анналы-то, — перебил его Лешка предсказуемой шуткой.

— Ага. Так вот: мы его выкидывать собрались, я начал полочки вытаскивать, смотрю: а там — видеокассетка старинная, как песни твоих экспедиционных бабушек. Поглядел на приляпанный скотчем кусок тетрадного листка в клеточку, а на нем — выцветшими чернилами, синим по белому: «Посвящение 2000 года. Барышская Слобода». Помнишь такое?

Что-то справа и слева Старикова снова заколебалось и вздрогнуло — на самый краткий миг, но и этого хватило, чтобы неприятный холодок пробежал вдоль позвоночника.

— Как же, — ответил он хрипловатым голосом. — Веселенькое было посвященьице. Так у тебя разве осталось, на чем такое старье проигрывать?

— Не-а. Я в фотосалон отнес — тот самый, который ты, Лешка, сторожил доблестные пять лет. Там мне и оцифровали ее, — довольный, как мартовский кот, Мишка уже налаживал телевизор, к коему были подключены легендарные новые аудиоколонки. Тут Стариков, как назло, снова вспомнил про рыжего и вздохнул.

— А может, ты мне просто скинешь файл на флешку, у меня есть с собой, да я дома всё посмотрю? — робко предложил Лешка, хорошо зная, как оценит подобное высказывание его друг.

— Ты с ума сошел! Ни за что! — категорически заявил поэт. — Такое надо смотреть только вместе. Я ж тебя знаю: ты дома перепрыгнешь из начала в конец файла и скажешь самому себе, что у тебя времени нет. Тут ностальгия, понимаешь? А ностальгия не терпит суеты. Садись и смотри. Нам, кстати, с тобой еще посвящение этого года надо обсудить — полно новичков-то намечается.

Стариков нехотя опустился на диван, Мишка еще немного поколдовал над колонками, и большой телевизор выпустил в реальность полузабытую ностальгию из Барышской Слободы.

***

Он уж и не помнил, как их точно звали — то ли Маша и Эля, то ли Саша и Эля, но Эля там точно присутствовала. Началось всё как-то само собой — как и всегда бывает во время хорошего посвящения.

— Посвящение — это не мероприятие одного дня, — любил говаривать ИП. — Его надо готовить всю экспедицию. Иначе грош цена такому приобщению к полевой фольклористике.

Стариков, тогда еще молодой студентик, весь обвешанный магнитофонами, как-то завалился в школьную столовую и увидел там двух девчонок-первокурсниц, корпеющих над обедом. Сделав скорбное лицо, он пошел за тарелкой, зачерпнул себе густого борща с самого низу восьмилитровой кастрюли и уселся есть в гордом одиночестве.

— Ты что какой грустный, Лешенька? — подсела к нему Эля. Саша тоже навострила свои красивые ушки. Этого-то он и добивался.

— Одну запись надо сделать сегодня ночью. Цыганка позвала — та самая, помните?

Еще бы им не помнить: про свою встречу с пожилой знахаркой, с которой Лешка пробеседовал почти шесть часов подряд, он в подробностях рассказал всей экспедиции. Цыганкой она была только наполовину, но собеседница и впрямь замечательная: оборотни, домовые, видения и даже измерение ауры Старикова и меры порчи на нем — всё присутствовало во время их знаменательной встречи. Лешка пришел с записи совершенно счастливый, говорил о ней и на традиционных ночных посиделках, чем произвел на первокурсниц неизгладимое впечатление. Сейчас нужно было всего лишь усилить его и закрепить. Тут рецепт самый простой: к правде прибавляй самую толику небылиц, и всё пойдет как по маслу.

— Ночью? — ахнула Эля, и ее подруга со сверхъестественной быстротой тоже оказалась с ними за одним столом. — Так ведь Шахов не пустит ни за что!

— Да кто ж его спрашивать-то будет? — Лешка приосанился. — Тут наука, Эля. А наука требует риска и жертв! Обряд буду записывать, с жертвоприношением. Придется у Ивана Петровича на ночь видеокамеру свистнуть.

Саша прикрыла рот рукой: особенно ее поразила необходимость взять на ночь единственную в то время экспедиционную видеотехнику.

— А нам… можно… с тобой пойти? — спросила Эля дрогнувшим голосом, заранее зная ответ.

— Нет, — отрезал Стариков. — Только я один. Запись будет глубокой ночью за селом — за мостом через Барыш на разрушенной мельнице. Никто, кроме вас, об этом не должен знать, слышите? Я один пойду, иначе знахарка не согласится показывать!

Понятно, что у Лешки закрадывалось сомнение: не переигрывает ли он? А что если девчонки сейчас прыснут в кулачок — и всё посвящение коту под хвост. Но бледные лица первокурсниц свидетельствовали об обратном. Процесс пошел, лед тронулся, господа фольклористы.

Затем разыгрывали по обычному сценарию, хотя, конечно, помогали таинственные совпадения («синхронии»). К примеру, ИП запретит Саше и Эле ходить купаться — те вечером все-таки сбегают на речку и там потеряют дорогие очки. Мелочь? Мелочь. Но Лешка-то их предупреждал о порче, которая в БарСлободе на каждом перекрестке валяется, а Эля взяла да принесла остатки старого самовара, лежавшего на перепутье.

— Зачем взяла? Или не знаешь, что на перекрестках — сплошные подклады-порчу делают? — спрашивает их с мрачным видом Стариков.

А затем снова подключаются Шахов да Сланцев: что-то с Лешкой не так — какой-то он, дескать, странный. На себя не похож. «Вы, девчонки, не знаете, что это с ним?».

А Саша и Эля ой как знают — им ли не знать: впереди — обряд с жертвоприношением! Боже мой, Боже мой!

Уже потом — после экспедиции — старички пришли к выводу, что столь сильный и непредсказуемый результат обычного посвящения обусловили сразу несколько факторов. Не последнюю роль здесь сыграли странные совпадения, а главное — умопомрачительная неопытность и впечатлительность девчонок-первокурсниц.

— Они ведь за всю свою молодую жизнь даже коров вблизи-то не видели! А тут — оборотни, колдуны и знахарки-цыганки. Вы, мальчишки, перестарались — по-другому надо было, помягче, — журил Шахов Лешку и Мишку, а те покаянно вздыхали, признавали свою вину, но нисколько не сожалели о содеянном.

Кульминацией подготовительного этапа стала небольшая запись, сделанная Стариковым в обычной тетрадке отзывов и предложений. Такая традиция повелась испокон веку: многочисленные девчонки в экспедиции готовили, парни им помогали и оставляли различные шутливые заметки в специально заведенной тетрадочке.

Леша, подчиняясь какому-то наитию, будучи в столовой наедине с оной книгой отзывов, левой рукой накарябал: «Саша, Эля! Сожгите листок сей, и порча уйдет-исчезнет. Станет легче, точно говорю». И ушел расшифровывать записанное за вчерашний день.

Через час в их класс ввалилась хохотунья и толстунья Динка — сейчас ей уж лет сорок, наверное, преподает где-нибудь на Камчатке, куда уехала с мужем-военным.

— Лешка, дурак, ты что с девчонками сделал?

— А что такое? — наигранно улыбается Стариков.

— Что ты там написал в тетрадке? Они трясутся и плачут, Сашка уезжать собирается из экспедиции!

— Да ну? — Лешка забеспокоился: такой поворот в его планы не входил. — Иди к ним и убеди их сжечь листок — там на школьном дворе за беседкой. Скажи, что всё как рукой снимет, и тихое спокойствие опустится в их молодые души.

— Ну и дурачок! — с восхищением захихикала Динка. — Сегодня, что ли, посвящение будет?

— Тихо! — Стариков покосился на дверь. — Не так громко. Шахов все подробности расскажет ближе к вечеру. А теперь беги и успокой посвящаемых!

На старой видеозаписи зафиксированы результаты их трудов: Шахов вбегает в комнату испуганных девчонок часов в 8 вечера — злой и испуганный. Почему-то в девичьем классе остались только первокурсницы, и по какой-то неведомой причине в руках ИП находится та самая видеокамера, которую должен был свистнуть Стариков.

— Где Лешка? Отвечайте! — они молчат и переглядываются. И ничего не вводит их в смущение — ни включенная видеокамера, ни вечерние поиски пропавшего молодого фольклориста, ни то, что Шахов точно знает, куда пошел Лешка — на старую мельницу.

— Мишка, но ведь когда ты вылез из-под моста — весь разукрашенный, с травою в плавках — и начал им каверзные вопросы задавать от лица водяного, — ну, неужели и тогда Сашка с Элей не догадались? Не поняли, что это всего лишь розыгрыш? — Лешка продолжает всматриваться в экран телевизора, где вздрагивающая в руках идущего Шахова видеокамера снимает веселое фольклорное действо.

— Не-а, — отрицательно качает головой Мишка. — До самого того момента, как мы тебя на мельнице нашли, они думали, что это все на самом деле. Может, они объясняли увиденное тем, что у нас ум за разум зашел из-за цыганской порчи.

— Удивительный, конечно, феномен. Зато посвящение вышло сногсшибательным! — Лешка засобирался-таки домой.

— Да, любопытное посвящение. Жаль только, что Сашка и Эля всех наших трудов совсем не оценили, разобиделись на всех и в экспедицию больше ни ногой.

— Каждому свое, — пожал плечами Стариков. — Значит, экспедиционная жизнь не для них. А посвящение этого года мы с тобой еще обсудим, Мишка. Пооригинальней что-нибудь сбацаем, но без катастрофических последствий.

Сланцев пожал ему на прощание руку, и в следующий раз они уже увиделись в другой реальности: до экспедиции оставались считанные дни.

Часть 2. Во время óно

Глава 1. Ведьмины штучки

— Ничего, сынок, такого не слышала и не знаю. Старая уж стала, совсем мозги-те не соображают. Меня же прошлой зимой, знаешь, как шибануло? Как же его? Мозги-то когда отмирают… Ась? Инсульт, да-да, инсульт. Вот точно. Дюльдюкнуло меня так, что я на полу полдня провалялась, ладно соседка пришла, подняла, — старушка в четвертый раз заводила эту пластинку про инсульт, и Лешка понял, что пора сворачивать штатив и выключать диктофон.

А ведь он бежал сюда окрыленный, как молодой бог. Да еще бы! Что в Астрадамовке, что в Чеботаевке — все, как один, говорили, что вот эта самая бабушка и оборачивается до сих пор.

— И свиньей становится, и лошадью. Мне вон Колька Борцов самолично рассказывал: лет семь, что ль, назад шел он ночью с этой, с остановки — ну, со школы-то, школа у нас через дорогу, видал? Вот идет, а навстречу свинья хрючит и хрючит, хрючит и хрючит. Ну что ты будешь делать? Откуда тут ночью свинья? Он как матюгнётся на неё, а она — вот те истинный крест — говорит ему в ответ: «Чего, бл…, матюгаешься, Колька?». И побежала. Вот это она, она — Астрадамовская самая, Гулькой, что ль, ее кличут или Кулькой, Акулиной? Она вот ровесница моя, — вот такой текст буквально вчера удалось записать в соседней Чеботаевке.

Да и здесь, в Астрадамовке, все на нее кивали: мол, перекидывается, знаем, видали. Двенадцать ножей в сарае ставит и — кувырк — спиной вперед. И свинья выходит.

Случай и впрямь уникальный, так как обычно все подобные рассказы относили в отдаленное прошлое или же говорили только о тех, кто уже умер. А тут — живой, понимаешь, оборотень! Лешка и навострил с утра лыжи, проследив, чтобы за ним никто не увязался — особенно рыжий Юрка, который уж не раз напрашивался позаписывать со Стариковым в паре. Не дождется!

И тут такой облом — не знаю, не ведаю, инсульт, одним словом. В бесконечных пластинках про болезнь только и меняются, что синонимы к слову «ударил»: инсульт шибанул, шарахнул, дюльдюкнул, припахал, шваркнул и т. п.

Понятно, что Лешка не в первый раз в экспедиции — спрашивать в лоб о таком немыслимо. Мол: «А не переворачиваетесь ли вы, любезная Акулина Сергеевна, по ночам? И когда это у вас, простите, в последний раз приключилось? Ах, да что вы говорите!? А ножи-то в сарае под соломкой изволите хранить?» — и всё в том же духе.

Он пытался расспросить и о праздниках, и о свадьбе (это для Шахова, который на традиционной свадьбе собаку съел), и вообще — о жизни бывалошной. Но в ответ — лишь пластинка про инсульт. Прокалякав еще минут пятнадцать, Стариков раскланялся, пожелал здоровья бабушке и печально побрел в сторону местной школы. Именно в школах — по очень давней традиции — обычно и базировались все участники экспедиции.

Серенькое двухэтажное здание встретило его тремя истертыми до арматуры бетонными ступеньками крыльца. На стенах коридора, покрытых слоем светло-синей краски, то тут, то там попадались нарисованные слонята и утята, которые напомнили Старикову о мультфильмах из советского детства. Особенно неведомому декоратору приглянулись герои из «38 попугаев»: мультяшный питон, больше похожий на изуродованный тяжелой работой палец сельского труженика, склонял свою нелепо-смешную голову прямо над дверью кабинета истории.

Уже в первый же вечер экспедиционной жизни Леша совсем перестал замечать встречавшую его перед дверью змеиную голову с добрыми, почти мамиными глазами.

***

— Алексей Михайлович, там к вам пришли! — на пороге их класса стояла первокурсница Ольга Водлакова с мокрыми руками — явно что-то съестное творилось в столовой.

— Кто пришел? — Стариков снял наушники и уставился на студентку. — Меня здесь никто еще толком не знает. Второй день пошел экспедиции.

— Не знаю, девушка какая-то.

— Девушка? — Юрка присвистнул. — Да вы, уважаемый Михайлович, делаете успехи. Тебе, кстати, Оль, на кухне мужская грубая сила не нужна? Могу картошку почистить, могу мусор вынести.

— Это чуть позже можно. Сейчас пока не надо, Юра, — зарделась Водлакова и вышла. За ней следом пошел и Стариков.

— Видал? — спросил Котерев лежавшего на спальнике Мишку: поэт пребывал в полусонном послеобеденном состоянии. — Лешка обретает популярность среди женского населения. А меня даже картошку не попросят почистить.

— Начистишься еще, подожди, — зевнул Сланцев и перевернулся на другой бок. — Ты лучше посмотри: из окна нашего класса не видать, что это за девица к Старикову пожаловала?

Леша спустился на первый этаж и сначала высунул голову в парадную дверь: на крыльце вроде никого. Тогда он направился к запасному выходу, откуда можно было попасть на школьный участок и — по тропке — в отдельно стоящее деревянное сооружение — туалет а ля рус.

На лавочке перед забором, опоясывающем школьный огород, сидела девушка в желтой яркой футболке и джинсовых шортиках. Футболка, скорее всего, называлась «топиком» и оставляла соблазнительную полоску пупка шириной сантиметров десять. Шорты были так коротки, что едва замечались на ее длинных ногах. Рядом с ней в траве возилось что-то маленькое и юркое — ребенок лет трех-четырех.

Девушка подняла голову, и Стариков, как пишут в плохих романах второй половины XX века, буквально остолбенел: перед ним, чуть покачивая ногами, одетыми в китайские шлепанцы, сидела студентка Любовь Чирикова!

«И тут ведь достала, зараза!» — Лешка просто не успел вовремя остановить эту мысль, и ему пришлось смириться с тем, что он все-таки ее подумал. Удивление было так велико, что он стоял и пялился на нее секунд десять.

— Здра-авствуйте, Алексей Михайлович! — протянула Чирикова и хлопнула ресницами. Два раза.

— Привет… ствую, Люба. Какими судьбами?

— Вот и я вас как раз об этом хотела спросить. Неужто вы сейчас в экспедиции, о которой так много нам рассказывали на лекциях? — (читай: «И всех уже достали своими рассказами!»). — И это в нашей-то глухомани…

— Вашей? — Стариков не знал, куда деть руки, как школьник на экзамене.

— Ну как же: у меня тут полсела родственников. Вот приехала на лето, у тетки двоюродной живу. А это — сынок ее дочки, Никита, — еще несколько хлопков ресницами.

— А-а, — протянул Лешка и стал мучительно соображать, что бы еще добавить к сказанному.

— Пройдемся? — Чирикова встала со скамейки. — До школьного поворота не проводите меня?

Стариков вскинул брови и предложил палец Никитке, но тот отодвинулся от его протянутой руки.

— Он у нас к чужим не больно идет. Пойдем, Никитос!

Девушка взяла ладошку мальчика, Лешка поплелся за ней с другого бока.

— Ну и как? Нашли что-нибудь интересное?

— Да по-всякому, — неохотно промямлил молодой лектор: он не хотел даже самому себе признаваться в страшном — в том, что уже прошло полтора экспедиционных дня, а пока — ни одной запоминающейся встречи! Даже тексты все какие-то неполноценно-ущербные. Да что происходит? Скажите на милость!?

— По-всякому? Ну, лады. А вы, разрешите узнать, до какого числа в Астрадамовке-то жить будете? — хлопок ресницами.

— До пятого. Еще недели две здесь поживем. Но мы не только в Астрадамовке — и в соседних селах тоже поработаем.

— Ага, — сказала Любовь; они как раз дошли до школьного поворота. — Я ведь зачем пришла, Алексей Михайлович. У меня к вам будет большая-пребольшая просьба.

Стариков вздрогнул. Неужели опять эти таинственные колебания окружающего пространства по бокам? Нет, показалось, наверное.

— Да? Слушаю, Люба.

— Вы сегодня заходили к моей бабушке, — Лешка остановился от неожиданности. — Она мне описала вашу внешность, я сразу поняла, кто приходил. У нее был инсульт, она вам говорила, конечно.

— Да-а, — протянул Стариков, бессознательно настроившись на что-то плохое.

— Когда к ней приходят чужие, она, знаете ли, переживает, и всё такое…

— Так я больше к ней и не собираюсь, — заспешил Лешка, всё еще надеясь на благополучный исход встречи с Чириковой.

— Да, не собираетесь. Всё правильно. Но моя просьба не про это. Вы не могли бы… вообще не ходить на Озерную? И остальным вашим про то же сказать.

— Это как? — опешил фольклорист. — Что значит «не ходить»?

— Да так. Я же говорю: в Астрадамовке у меня полно родственников. Вы тут приехали, ничего и никого не знаете. Ходите по домам. Вы думаете это всем приятно? — Любовь чуть-чуть одернула топик вниз и улыбнулась Никитосу.

— Да… ничего я не думаю. Мы же не врываемся в дома… Бабушки с удовольствием беседуют…

— У нас тут дураков нет, все отлично поняли, чем вы тут занимаетесь, — перебила его студентка. — Я уже всем рассказала про это и спросила бабушек — по крайней мере, Озерную я обошла всю — они все, слышите, не хотят, чтобы вы к ним приходили! — в голосе Любы появилась те самые холодные нотки издёвки, которые он так хорошо научился улавливать на занятиях в университете.

— Послушайте, Люба. Я не знаю, что вы там им сказали. У нас не поездка выходного дня, а научная экспедиция! Я лично езжу по селам шестнадцатый год, и еще ни разу до этого самого момента…

— До этого самого момента, — эхом отозвалась Чирикова. — Вот в Астрадамовке у вас, видите ли, в первый раз неудача…

— Какая неудача!? — Стариков ощутил, как из самых глубин его существа начинает подниматься раздражение и злость невероятной силы. Его пытались ударить в самое нутро жизненных интересов, да что там пытались — уже ударили! И кто? Какая-то…

— В общем, я вас предупредила, Алексей Михайлович. Всего хорошего! — и, качнув шортиками, Люба пошла прочь, ведя за собой четырехлетнего Никитоса, отказавшегося подать Леше руку.

Стариков, бледный и злой, с минуту сверлил ее ярко-желтую спину, затем развернулся так, что пыль и мелкие камушки полетели в сторону из-под подошв кроссовок. Он вошел в класс подавленный и молча лег на спальник рядом со Сланцевым.

— Ты чего такой? — спросил Мишка. Леша не ответил.

— А ничего корма у этой — в желтеньком. Приличная такая корма! — сказал рыжий, который сидел на парте рядом с ноутбуком Старикова.

— Какая… корма? — выдавил из себя Лешка. Он почти не слышал окружающих.

— Да у девицы твоей, которая с ребеночком к тебе заявилась. Корма в джинсовых шортиках, — ответил Юрка. — Это же надо, до чего девушки дошли: ничего не скрывают, сразу с детьми приходят, чтобы всё, так сказать, открыто и честно!

— А-а, — протянул рассеянно Лешка. — Корма-то, может, и ничего, но вот с головой… не всё в порядке.

— А чего она приходила-то? — спросил Мишка, зевая. — Дело пытает или на свиданку?

— Да ничего, так, — махнул рукой Стариков. — Знакомая одна. Думаю, что больше не придет.

— Ага, — Сланцев сладко потянулся и встал. — Тады лады. Курить пойдешь? Нет? Ну, ладно. Мы с Юркой сходим разведаем, что на ужин, а потом — на запись в село. А ты?

Стариков промолчал.

***

Ужинали весело. Толька Тонков взял с собой большую часть «Городца» — пять душевно поющих дам в возрасте от 25 лет и старше. Он водил всю эту дружную толпу на запись вместе, вместе они садились за стол, вместе и вставали, а главное — вечерами после застолья репетировали. И голоса их — молодые, красивые, схватившие самую суть народной песни — пели не абы что, не общерусский псевдофольклор, а именно то, что записывали раньше в поездках по Ульяновской области. Кажется, не было в экспедиции такого человека, который оставался бы равнодушным к их вечерним спевкам.

«Городец» занимал левую ветку столов, составленных буквой «П». Правую облюбовали девчонки-старички: маленькая Танька Родина, цыганистая Юлька Дожжина, неизменный завхоз Ташка Белорукова; к ним примыкала и стеснительная первокурсница Ольга Водлакова.

Верхушку «П» занимали мужики во главе с ИП, а где-то по углам — то к одному краю, то к другому — пристраивался молчаливый новичок Паша Трошин. Он вежливо помогал завхозу наливать чай, внимательно вслушивался в разговоры старичков и, поправляя очки, делал про себя какие-то выводы. Стариков не знал, какие, да и ему сейчас было не до этого: разговор с Чириковой всё мозолил ему воображение и не давал покоя.

— И что это за порядки такие: даже добавки не дают! — проворчал Котерев, присаживаясь на свое законное место за столом (про законность столовых мест знаток древнеримской морали Сланцев выразился так: «Сие есть аккубитус[3] каждого». Что это всё значит, он не уточнил, но словечко «аккубитус» приобрело популярность).

— А у нас так принято! — с вызовом ответила завхоз и выпрямила широкую спину. — Кто хочет добавки — сам пусть себе отдельно покупает и готовит.

Шахов мельком взглянул на Ташку, но ничего не сказал. Юрка улыбнулся во все 32 и принялся уплетать чай с печеньями. Белорукова хищно следила за каждым его движением.

— Второй день подошел к завершению, — как бы между прочим заметил ИП. — У некоторых уже скопились записи, первокурсники могли бы завтра с утра порасшифровывать немного. Почти у всех есть свои темы, тут никого подгонять не надо. Однако я напоминаю, что есть универсальные вопросы, которые нужно спрашивать у всех информантов: есть ли гармонисты-балаечники, кто наряжался на свадьбу или читает сейчас на поминках.

Шахов помолчал немного, а затем вдруг повернулся к Старикову и спросил:

— Я, кстати, Леш только от тебя этих сведений еще не получил. Что-то не узнаю тебя… Ты вообще работаешь или как?

Лешка не сразу понял, что ИП обращается к нему: он привык, что когда Шахов говорит громко, обычно его речь была адресована всем, но уж точно не ему — аксакалу экспедиций, работающему автономно и…

— Леш, ты где потерялся? — Мишка толкнул его в бок. Стариков обвел глазами притихший стол, посмотрел на Ивана Петровича и попросил повторить вопрос.

— Да я вот всё про обычные сведения, которые мы спрашиваем у всех рассказчиков, — ИП подлил себе чаю и внимательно посмотрел в глаза Лешке. — Почему ты этим не интересуешься?

— Поинтересуюсь. Успею еще. Пока не до этого, Иван Петрович, — пожал плечами Стариков, вдруг снова ощутив накатившее раздражение.

— Ну-ну. Вон Юра вместе с Олей Водлаковой — совсем новички, а им времени хватило на это. Уж ты бы мог уделить пару минут беседы для такой мелочи. Хотя бы для меня — про второй-то день свадьбы? Ты же знаешь, как для меня это важно, — Шахов говорил непринужденно, без всякой задней мысли и подводных двусмысленных течений, однако Стариков уже завелся. Сравнение с рыжим его особенно доконало.

— Завтра обязательно только про это и буду спрашивать, Иван Петрович! Весь день посвящу и ночь! — Лешка стремительно вылез из-за стола, оставив недопитый чай, и ушел, хлопнув дверью столовой. За ним следовала по пятам мертвая тишина.

— А без добавки все-таки скучновато! — сказал через некоторое время Котерев. Родина повернулась в его сторону и, увидев квадратную рыжую голову, не сдержалась, захихикала в кулачок и этим разрядила обстановку. Минут через двадцать лежавший в темноте на своем спальнике Стариков услышал протяжно-весёлый распев «Городца», доносящийся из школьной столовой: «По бе-ережку, по бе-ережку, по бережку по крутому идет девка-семилетка…». Сердце его заныло, затосковало, и впервые в жизни ему захотелось уехать из экспедиции в самом ее начале.

Глава 2. Ода Хабблу

Женщина сидела в полутемной комнате, покачивая зыбку, покрытую сверху белым одеяльцем. При каждом ее движении слегка поскрипывал крюк в матице, за который были зацеплены веревки, поддерживающие люльку. В переднем углу у икон теплились две свечки. Лешка тихонько надавил педали на своем трехколесном и подкатил к самым ногам женщины.

Она улыбнулась и быстро поднесла к своим губам указательный палец: мол, тихо, а то разбудишь.

— Ты что же, Валька, всё не идешь ко мне? Я тебя жду-жду… — прошептала сидевшая рядом с зыбкой.

— Я не Валька, меня Лешой зовут, — так же шепотом ответил он, чуть привстав со своего велосипедного сидения: ему до смерти захотелось увидеть, кто же там лежит в люльке.

— Так это не важно. Ты всё равно приходи. Я заждалась уж: рассказать-то мне надо, душу отвести надо…

Стариков не смог разглядеть лица ребенка, но знал, что он точно там — по едва слышному, теплому дыханию.

— А как же я найду вас? — Лешке и впрямь очень нужно к ней, он это знал.

— Так теть Марину Рядову спросишь, тебе и подскажут…

Что-то зашуршало совсем рядом, Лешка вздрогнул, открыл глаза и увидел синеватый свет.

— Он спит уж. Пашк, ты подсвети немного, я обувь уберу с прохода! — у порога стояли Мишка и Трошин, державший в руках тускло светивший смартфон. Затем он услышал голос Котерева из коридора:

— Чё, курить сходим или сразу спать?

— Давай спать. Да смотри потихоньку: не разбуди Старикова, он злой сегодня, может и убить, — велел Сланцев и первым направился к своему спальнику.

— Да уж, с ним связываться сейчас не стоит, — подтвердил Юрка и, наткнувшись в темноте на футляр от Тонковской гармони, чуть не растянулся на полу. — Черт дери всех музыкантов. Раскидали тут, понимашь!

Мишка на него зашикал. Понемногу всё успокоилось, и скоро со стороны Котерева раздался басовитый храп. Затем к нему добавилось ровное чуть с присвистом дыхание Сланцева, а тихого Трошина не было слышно даже во сне. Стариков подождал еще минут пять, затем осторожно поднялся, нащупал свои кроссовки и, взяв их в руки, вышел из класса. Там он зашнуровался и спустился на первый этаж к выходу из школы.

Черное, вызвездившее, совсем негородское небо опрокинулось на него, как только он вышел на задний двор школы. Лешка опустился на лавочку, где днем сидела девушка в ярко-желтом топике, и, подняв вверх голову, прислонил ее затылком к забору. Звезды в большом ковше покоились на привычных местах; совсем низко, почти у самых верхушек школьных деревьев висело еще одно небольшое голубоватое пульсирующее светило.

«Скорее всего, планета», — подумал Стариков, и тут небо прочертила быстрая небесная спичка. Затем еще одна. Лешка вдыхал полной грудью ночной сельский воздух, и постепенно в голове прояснялось.

Он еще раз запрокинул голову и увидел небольшой огненный шар, неспешно поднявшийся с той стороны, где находилось местное кладбище, а затем юркнувший куда-то в сторону сельских улиц.

— А ведь это один в один как описывают явление летуна! — прищурив глаза, сказал сам себе фольклорист и неожиданно подскочил с лавочки, будто его ужалил заблудившийся ночной шершень.

— Так это и есть летун — огненный змей, который приходит к тем, кто тоскует по умершим! А кто же это еще? Ну ведь именно так его и описывают! Эх, а видеокамера, как всегда — в классе валяется!.. — Лешка сплюнул с досады и опять уселся на лавку, чтобы следить за звездами.

— Галактики, созвездия, плеяды

и звезд неисчислимых мириады.

О сколько их, невидимых, нездешних,

мерцающих в холодной тьме кромешной, — процитировал Мишкин голос откуда-то сбоку.

— Незаметно как ты подкрался, — сказал в ответ Лешка, не отрывая взгляда от Большой Медведицы. — Чьи вирши?

— Прижизненного классика. Я из парадного крыльца вышел, стал ходить вокруг школы, тебя искать. Вот и обнаружил.

— Ага. Садись рядом. Можешь верить — можешь плеваться, но я только что летуна узрел. Сподобился.

— Кто чем занимается — на то и натыкается, — выдал афоризм поэт.

Затем они помолчали. Сверчки, отдаленный лай разбуженной кем-то собаки, одинокий, почти неразличимый шум двигателя автомобиля, промчавшегося по сельской центральной улице… Для утомленного городского уха тишина представлялась вязкой, ее можно было черпать ложкой, как мед.

— Про Шахова — ни слова! — предупредил Стариков.

— Да я и не хотел. Ваши с ним проблемы, сами и разбирайтесь. А среагировал ты все равно не слишком красиво.

— Согласен, — вздохнул Лешка. Снова помолчали.

— Мишка, у тебя больше было экспедиций. Ты вот скажи: случалось ли такое, что жители — целая улица — отказались бы беседовать? Наотрез.

— Что за ерунда? — забеспокоился Сланцев. — Не было такого никогда. И чего тебе вдруг в голову взбрело?

— Да так, — попробовал увильнуть Стариков.

— Э-э, нет. Сказал «а» и про «ю» не забывай. Говори, а то пытать начну.

— Ну эта. Корма у которой, как Юрка выразился, — помнишь, приходила?

— Ну?

— Это студентка моя… — и молодой препод в общих чертах описал другу свои злоключения.

— Ёшки-матрёшки! — присвистнул поэт. — Да это же сюжет для драмы в трех действиях с эпилогом и открытым финалом! Что делать-то будешь?

— Да хрен знает. Ничего. Смотри Шахову не проговорись, да и всем остальным — тоже. Не за чем им знать, сам разберусь. А на Озерную я в первую очередь наведаюсь. Уже завтра с утра пойду — попробую понять, что там про нас ведьма Люба наболтала.

— Подлинно ведьма! — согласился Сланцев. — Видишь, и на бабку ее все грешат, что она оборотень.

— Ага, — Лешка опять посмотрел на звезды, вдохнул ночную прохладу, и ему стало совсем легко. Вот всегда так: выскажешь кому-нибудь о наболевшем — и уже жизнь другой кажется. Хорошо, что Мишка проснулся и его нашел.

— Какой ты там стих про звезды-то читал? Про мириады?

— Это я снимки с «Хаббла» насмотрелся: галактики, скопления звездные. Мне эти телескопные фотки всегда живую ткань под микроскопом напоминают — там, знаешь, нервные клетки, кровеносные сосуды, митохондрии всякие. Вот и стихотворение родилось.

— Ну, не томи. Чего там дальше-то по тексту?

— «Вне доступа и разуму, и глазу,

лишь телескопу, да и то — не сразу.

Их непонятный, их извечный свет

уже разбрызган миллиарды лет.

А ты на всё взираешь с той песчинки —

Земли, где обувь сдал в починку.

А вот ты в ожидании аванса,

вот — на работе с кем-то поругался.

А вот опять, опять беда с желудком…

Но правда в том, и это, знаешь, жутко,

что некогда вглядеться в круговерть

светил небесных.

— Видишь?

— Охренеть…» — Мишка закашлялся. — Тьфу, мошка какая-то в рот попала. И комары какие-то тут едучие. Пошли спать, а?

— Охренеть, — согласно повторил Лешка последнюю строчку Сланцевского шедевра, и они, посетив на прощание деревянное сооружение а ля рус, приобщились к спальникам.

Глава 3. Баба Поля: прикосновение первое

Сначала он попал к тете Кате Бариновой. Та пересказала несколько сновидений, упомянула про Ерошкина — известного предсказателя из Большого Кувая (до этого села от Астрадамовки сподручнее ехать на машине: там больше десяти километров).

— Да, кстати, вам бы к бабе Поле сходить, она, кажись, ему, Ерошкину-то, племянницей доводится. И вообще — человек она интересный!

Сама Баринова несколько лет проработала техничкой в местной школе, и о ней в селе отзывались как о шибко грамотной. Дорóгой тетя Катя наставляла фольклориста:

— Она уж старенькая совсем, завираться начала, чудится ей всякое, но бабулька интересная — много вам чего понарасскажет. Она и лечит ведь: я уж не знаю, какое у нее там лечение, самой не приходилось, но ездят к ней многие — видать, помощь есть.

Деревянная избушка была разделена на две автономные половины. В одной жила нелюдимая Вера Тонкова, к которой Баринова отсоветовала ходить, в другой — баба Полина.

Уже на пороге провожатая добавила:

— И ведь лечит она всё с помощью какой-то Анны Златоуст — я о такой святой-то и не слыхивала. Вот она ей молится — и будто помогает. Ну, это вы сами у нее поинтересуйтесь, она вам всё досконально расскажет.

Баринова громко постучала в дверь и, подождав секунды три для приличия, подняла щеколду и распахнула входную дверь. Баба Полина сидела возле печки в зале и повернулась в сторону гостей.

— Вот, теть Поль, молодого человека тебе привела — религиозным больно интересуется. Покалякаешь с ним?

Маленькая старушка заулыбалась и закивала:

— О Боге беседовать? Мне такого и надо. Заходи-заходи в избу, сынок, я щас тебе иконки свои покажу. Как звать-то? Лёшенька? Всё расскажу тебе, всё узнаешь.

— Ну вот и хорошо. А я, теть Поль, побежала, мне некогда. Ты уж человека уважь — из города все-таки приехал!

Баринова не успела выйти, а баба Поля уже засеменила в зал за иконами.

— Да я, баб Поль, не больно иконами-то — мне бы просто побеседовать…

— Одно другому не мешат, не мешат. Сядь да погляди, полюбуйся… — она вышла, с торжественностью неся в руках две иконы, одна из которых сразу зацепила внимание фольклориста. Оба изображения представляли собой не столько иконы, сколько дешевые бумажные репродукции. Первая — Спас нерукотворный, вторая — почти лубочная картина, на которой Адам и Ева, стыдливо прикрытые где ладонью, где листком, смотрели куда-то в сторону — наверное, тоскуя по наглухо закрытым райским вратам.

— Вот, Лёшенька, будешь их фотографировать? Это Исус Христос, Господь наш, а это — Аннушка Златоуст с мужем. Она, вишь, потом овдовела, как я, и всем-всем людям помогала, никогда не воровала, не врала. Я ведь тоже: в кельях когда сидели, чего только туда не тащили — и огурцы, и дрова, а я ни-ни, никогда чужого не брала.

Леша кивал и с удовольствием прислушивался к бабушкиному «оканью». Он уже включил диктофон и пристраивал поудобнее штатив с видеокамерой.

— Вот эту бы икону-ту с Исусом надо в церкву отдать — она ценна больно. А Златоуста-то — я без нее никуда, она у меня перва помощница. Но вообще-то, сынок, я в церкву и не хожу — у нас батюшка молодой. А попы-то, сколько их ни есть на свете, — они все артисты…

— Это почему так, баб Поль? — искренне удивился Стариков, который и без того очень заинтересовался новоявленной бабкиной святой. Уже тогда ему пришло в голову, что Анна Златоуст — это, скорее всего, на слух воспринятое имя известного «отца церкви» Иоанна Златоуста.

— Почему артисты оне? Щас расскажу, я тебе всю жизню распишу свою, знай только слушай. Я ведь, сынок, в Орске у регента в церкви пела. Меня отец к нему привел, регент говорит: «Ну-ка запой: «Христос воскресе из мертвых…«». Я спела, а голосок-то у меня ничего был. Ну и всё — взяли. Вот я в церкви-то всему научилась, нахваталась от батюшков. Да и насмотрелась всего: оне все артисты, сынок, ты уж так и знай. Мне врать нечего.

И дальше снова начало происходить что-то непонятное: Лешка спрашивал и о сновидениях, и о Ерошкине, коснулся своих обычных тем — о летунах, приходящих мертвецах и оборотнях. Баба Полина вроде бы отвечала на его вопросы и — Стариков хорошо чувствовал это (экспедиционный опыт не пропьешь!) — хотела с ним беседовать, стосковалась по собеседнику, но что-то не клеилось, что-то не входило в ту привычную колею, когда речь информанта течет, как ручеек, душа человека сама собой раскрывается. Бабушка нет-нет и вновь вспоминала почему-то про регента, как она пела в церкви и что все батюшки — «оне артисты». Почему она так считала — Лешка никак не мог понять. Но ассоциация с пластинкой про инсульт была слишком очевидной.

«Точно ведьма эта Чирикова! Прокляла всю Озерную — так, что бабушки циклиться начинают. Да что же это такое!?».

Проговорив всего лишь час (Стариков, привыкший к многочасовым беседам, расценивал это как очередное поражение), Лешка побрел в сторону школы. Обедал он в таком сумрачном настроении, что даже веселые дамы из «Городца» притихли и перешептывались, глядя на него.

Поклевав немного макарон с тушенкой, Лешка поплелся в класс и решил затуманить плохое настроение послеобеденной дремой. И проспал почти два с половиной часа. Разбудил его победоносный смех Котерева, завалившегося под ручкой со своей напарницей Ольгой Водлаковой. Вслед за ними в класс зашел и Сланцев.

— Как мы здорово потрудились, Мишка! — громыхал рыжий, обращаясь, как обычно, исключительно к поэту, но адресуя свою речь всем. — Заглянули к одной бабушке замечательной, на Озерной живет. А она говорит: «Ой, детки, я ведь только что калякала с кем-то из ваших — в очках такой. Вы бы лучше мне дрова под навес перетаскали, а то дожди заладят — заплесневеют у меня». Я как взялся — так за два часа управился. И ведь какое чудо, чудо произошло!

С этими словами он развернулся и счастливыми глазами посмотрел на Старикова.

— Постой, — перебил его хмурый со сна Лешка. — Так ты у какой бабушки был — у Полины Павловны, что ли?

— Точно так, уважаемый Михайлович! — снова загрохотал рыжий. —Ты ушел, а мы к ней и заглянули — вот с Оленькой.

Водлакова зарделась.

— А какое чудо-то? — лениво поинтересовался поэт: он не совершил своего обычного послеобеденного моциона и напоминал кота, переевшего сметаны.

— Во-от. Это самое главное, Мишка! Кидаю, значит, я дрова — ну, складываю у нее аккуратненько там под навес — поленушко к поленушку, а Оленька-то мне всё песенки поет душевные: она петь-то, оказывается мастерица. А с «Городцом» вон стесняется по вечерам-то. А тут и «Ой, то не вечер», и из репертуара БГ…

— Да какое чудо-то? — перебил его нетерпеливый Стариков.

— Ага. Вот и до чуда добираемся. Перекидал я только половину ее поленницы, и вдруг — вот те нате хрен в томате — собрались тучки, и начал дождь накрапывать. Прям порядочный. А бабушка-то как в окно увидала это, приковыляла, запричитала, заохала. «Ой, говорит, сынонька ты мой, ведь помешает тебе дождичек!». Позвала она Оленьку, оперлась на ее плечо, меня-то подвинула под навес, а сама — бух на коленки. И давай кресты класть и молиться в голос. Как там она, Оль?

— Аннушке Златоуст — какой-то святой молилась, — снова чуть покраснела Водлакова.

— О! Точняк. Златоуст. И просит: «Аннушка, разгони тучки, дай рабу Божьему Юрочке работу закончить!». И что ты думаешь, Мишка? Тучи вот ровно кто ножом — как по маслу — разрезает, и оттуда солнечные лучи, а потом — радуга! Вот уж чудеса, у меня аж челюсть отпала. Ведь за какие-то три-пять минут сотворилось всё. А затем она опять на Олюшкино плечо оперлась и говорит: «Давай, Юрочка, поднажми, мол!».

— Камеру… На видеокамеру всё это писал? — в волнении прохрипел Лешка.

— Да какая камера — мы, по-моему, даже диктофон-то не включали. Да, Оль? А чё включать-то — не беседуем же, а так — дрова таскаем…

Стариков в ответ протяжно застонал и бросился вон из класса.

— Чегой-то он, Миш? — забеспокоился Юрка. — Съел, может, на обед чего-нибудь не то?

Сланцев сел на спальник, хитро посмотрел на рыжего и Водлакову и сказал: «O, sancta simplicitas!»[4].

— Ты не ругайся тут, Оля все-таки еще первокурсница, — с тревогой проговорил Котерев.

— Вот что, Юрка, лучше скажи: ты еще к этой Полине Павловне собираешься?

— Да ну не знай. Звала вроде… Точно! Пирожки обещала сделать к завтрашнему. Да и телек у нее барахлит, я бы посмотрел, чего там с ним. Сегодня руки просто не дошли.

— Отлично, — Сланцев, зевая, откинулся на спальник. — Вот тебе моя рекомендация: скажи за ужином Старикову, что к бабе Поле опять хочешь пойти.

— Это зачем?

— Ты же хотел посмотреть, как он бабушек про нечисть всякую расспрашивает?

— Ну да. Очень даже.

— Вот скажи ему, что на пирожки пойдешь. А я спать — с полчасика. У меня на вечер грандиозный дед намечается — самогонщик от Господа Бога. Мне надо сил набираться.

Глава 4. Самогонный джедай

Стариков нехотя плелся со штативом на плече за бойко перебирающим ногами Сланцевым.

— Ну, взбодрись-взбодрись, чемпион по фольклористике, я тебя сейчас с таким дедом познакомлю — всю твою порчу и дурное настроение, как рукой, снимет! — увещевал Мишка друга.

— С чегой-то ты взял, что у меня порча? — встрепенулся Лешка. Воспоминания о недобром взгляде студентки Любы, словно новая порция соли, легли на его коммуникативную рану, полученную сегодня во время беседы с бабой Полей.

— Да на тебя любой посмотрит и скажет, что ты испорченный. А уж фольклористы со стажем, так сразу святой водой с «Богородицей» начнут умывать. А дед Юра — так это же просто склад хорошего настроения и рецептов святой воды, то бишь самогона. Развеешься — завтра, как новый, будешь. Я гарантирую. Или ты о потерянном времени уже сожалеешь?

— Сожалею, Мишка, — признался Стариков. — Ведь третий день экспедиции заканчивается.

— Молчи. Темпус фугит[5], как глаголили наши пращуры. Будешь сидеть, на камеру снимать и душой отдыхать. Не всё тебе про нечисть записывать — можно и про святое один раз. Самогон, брат. Спиритус!

Они дошли фактически до выезда из села — в сторону Аркаева и свернули направо. Домишко деда Юры притулился рядом с высохшим ручьем, по берегам которого в обилии росли деревья — Лешка их в детстве называл «финиками». Многочисленные ветки усыпали небольшие белые ягодки, оставляющие вяжущее ощущение во рту.

— Аппарат у него в предбаннике установлен. Видишь ли, супруга не больно любила это дело — совсем как Катька моя, — продолжал разглагольствовать поэт, поднимая щеколду ворот и заходя во двор, как к себе домой. — Жена-то у него того, померла годика три назад, но он традиции самогоноварения сохранил прежние — как при супруге.

Сланцев наведывался к деду Юре уже в третий раз, и Лешке такая трата экспедиционного времени была непонятна. «Поговорил ты с человеком подробно, расспросил обо всём, что тебе надо, — и вперёд к следующим информантам. Зачем мучить своими визитами одного и того же человека по сто раз?».

Впрочем, он оправдывал такую методику работы особенностями Сланцевской темы. «Тут самогон, рецептура, изготовление, тут действительно надо несколько раз ходить», — размышлял он, пока Мишка здоровкался с дедом и знакомил его со Стариковым.

— Эхе-хех, молодые люди! — кряхтел Юрий Евгеньевич, оказавшийся, между прочим, бывшим учителем истории местной школы. — Самогон и баня. Вот две вещи совместные! Попарился и принял. И душа твоя, аки горлица, воспрянула горé, и иже херувимы и серафимы! Так на чем, Миш, мы с тобой в прошлый-то раз остановились? Ага. На хмелевых шишечках. Когда и как собирать и как эту самую закваску готовить. Продолжим, господа!

Рука деда нырнула под стол, за который они все втроем уселись, и вытянула масштабнейшую бутыль, полную небесной влаги.

— Это же «четверть»! Самая натуральная «четверть», — простонал Мишка, словно заядлый театрал, узнавший, что в его тьмутаракань вскоре проездом нагрянет самый большой и самый московский театр.

— Точно так, молодой человек, — отрапортовал историк-самогонщик. — Она самая. Итак, Миша, кто о чем — а мы с тобой о шишках хмеля. Собирать их надо в августе — даже ближе к сентябрю, когда вот пыльца там эта не ушла еще. Сушат их, в кипяточке запаривают, отварик делают и мучки туда, мучки. Вот опять высушишь — и пользуешь их, как дрожжи. Да только куда там до этого до хмеля обычным-то покупным дрожжам! Не сравнить. Дух не тот. Спиритус, Миша, спиритус!

Лешка играл во время беседы весьма необычную для себя роль: молчал и следил за видеокамерой. Разговор умело направлял Сланцев, весь лучащийся оттого, что попал в стихию своей родной темы. И понемногу от всего этого процесса Стариков начал получать странное удовольствие. Во-первых, с великой радостью он отметил про себя, что старик не повторяет одного и того же по сто раз («Проклятие пластинок сломлено! Правда, дед Юра ведь и не на Озерной живет-то…»). Ну, а во-вторых, рассказчик регулярно отвлекался от самогонного нарратива на более привлекательные для Лешки сюжетные ответвления — к примеру, говорил о потрясающих случаях из своей биографии.

— Ведь я, мужики, самого Георгия Константиновича Жукова видел живьем — вот так же близко, как вас. Дело было в Тоцком в 1954 году. Раньше об этом даже упоминать запрещали, а сейчас за давностью лет можно, — бросает как бы между прочим дед, и следит за реакцией собеседников из-под мохнатых бровей: интересно им или так — лучше на другое прыгнуть?

— Как видели? Расскажите! — не удерживается Лешка и тут же оглядывается на Сланцева: не прервал ли он тонко продуманного Мишкой сценария беседы? Но поэт даже и не глядит на спрятавшегося за видеокамерой друга: он увлечен розливом золотистого «аи» по кубкам и готов слушать Юрия Евгеньевича про что угодно — хоть про переезд жены его двоюродного брата из Бугульмы в Чапаевск.

— В Тоцком тогда испытания секретные велись — оружия ядерного. Ага. Дело мудрёное, скажу я вам. Бомбочка размеру была среднего, взорвали ее метров четыреста от поверхности земли. Народу облучилось уйма, я и сам тогда, наверное, дозу получил — не случайно меня в 1980-е года частично парализовало.

Снова — раз! — и взгляд из-под кустистых бровей. Ага! Можно прыгать на следующий этап. Эй, батарея, наливай!

— Мишка, лей полную! Краев не видишь? Или за деда Юру боишься? Не околеет, не боись, с собственного продукта. Я вас еще в бане, мужики, напарю, а? Не откажетесь? Там только воды натаскать надо, а дрова-то готовы. Эх! — и разгулявшийся дед взъерошивает Сланцеву поэтическую шевелюру.

— О чем это мы? Ага. Так вы знаете, что тут раньше барыня проживала? У нее были два управляющих и слуги, а имение уж не сохранилось. И я сейчас вам кое-что покажу. Я историк или хрен собачий? Вооля! — старый самогонщик лезет в свои закрома под неработающим телевизором и выуживает оттуда чудо: три старинных колокольчика.

— У каждого из них — свой звук. Послушайте! — и в одинокой, пропахшей пылью и духотой избе, спрятавшейся от людского взгляда на берегу высохшего ручья, звенит радостной трелью чистый, высокий звук из дворянских времен. Боже, как хорошо! («Как хорошо, что Сланцев меня сюда вытянул! Начинается экспедиция! Вот она, родимая!»). Захмелевшему Лешке хочется расцеловать деда в обе щетинистые щеки, но он сдерживает себя и лишь улыбается его изображению на маленьком экранчике видеокамеры.

— Вот звук-то у них разный — и слуги с управляющими примечали: ага, если звук потоньше, значит, тебе там, допустим, Васька, бежать надо к барыне. А пониже колокольчик звучит, побасистей — то тебя зовет, Федор там Батькович.

Дед Юра не шутил: заставил друзей натаскать в бак воды и за два часа сотворил шикарную баню — со всеми делами, отдельной экскурсией по предбаннику и демонстрацией самодельного самогонного аппарата шестидесятых годов рождения.

— Ну что, мастер самогоноварения, отвечай: зачем в моем аппарате сия фиговина и из чего она сделана? — спрашивал своего верного падавана бодрый, как ядреный малосольный огурец из дубовой бочки, старик.

— Сия фиговина служит для охлаждения божественной жидкости, а сделана она, — Сланцев пригляделся повнимательнее к одному из элементов странного сооружения, напоминавшего машину времени Герберта Уэллса, — да из стиральной машинки — ну, тех, которые а ля ведро. В них можно было солдатские кирзачи стирать — универсальные машинки, одним словом, как Т-34.

— Точно так, товарищ Сланцев, точно так! — довольная улыбка деда, казалось, одухотворяла весь предбанник и избу, да и всю Астрадамовку. Правда, лоб Старикова на миг раздвоила морщинка: упоминание о солдатских кирзачах навело его на мысль о Будове. («Как он там? Живой, что ли? Надо бы еще раз попробовать ему позвонить — вдруг проявится, дембель отмороженный? Эх, его бы сюда! Вот бы зажили…»).

Когда действо переместилось опять в избу, Юрий Евгеньевич ни с того ни сего вдруг вылез из-за стола, ударил ногой о половицу, развернулся всем корпусом и заголосил — высоким, бабьим голосом:

«Матка рыжа, батька рыжий,

Сам я рыжий, рыжу взял,

Вся семейка стала рыжа,

Рыжий поп нас повенчал!» — и пустился приседать и вставать, но тут же крякнул, схватился за спину, и фольклористы бросились ему на выручку: удержали деда от падения, довели до кровати.

— Ничё-ничё! — кряхтел неугомонный старик. — Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Так, сержант Сланцев, до кровати сопроводить, деда уложить.

Он зевнул, перекрестил рот, а потом закрыл глаза и захрапел богатырским посвистом на всю избу.

— Однако, — покачал головой Мишка. — Неожиданный поворот сюжета. Чего делать-то будем?

— Одеяло доставай. Дверь закроем, ворота — на щеколду, а сами — в школу. Завтра его проведаешь еще разок, — распорядился Стариков.

— Ну как дед? Мировой? — спрашивал на обратном пути Сланцев.

— Угу, — кивал Стариков. — Спасибо тебе, Мишка. Воскресил ты меня из мертвых, точнее Юрий Евгеньич твой. У меня ведь тоже дед в Самарской области был, по матери. Очень похож на него, умер лет семь назад. Такой дед душевный — Ефимыч. До сих пор по нему тоскую.

— Но-но, — авторитетно заметил Сланцев. — Тосковать — оно не гоже, сам знаешь: покойники начинают шастать, если занимаешься подобным непотребством.

Когда они уже подходили к школе, поэт спросил:

— А тебе Юрка ничего не говорил про завтрашние планы?

— Юрка? — переспросил Леша скучным голосом. — Нет. А что?

— Ужинать, ужинать и еще раз ужинать — не помню, кто изрек сей афоризм, — ловко увильнул от вопроса хитрый автор «Домового» и оды про Хаббловский телескоп.

Глава 5. Свиданье через форточку. С гитарой

На ужин снова были макароны с тушенкой, и Котерев традиционно попросил добавки у Ташки и получил надменный отказ.

— Тю-у-у! — протянул мировой чел, недоедавший должное количество калорий. — Эдак мы, мужики, дорогая Ташенька, скоро ноги протянем.

— Ничего подобного, Юрочка, говори только за себя! Мужики вон едят — только за ушами трещит. И хорошие отзывы в столовую тетрадку пишут, а ты даже не удосужился туда заглянуть, — возразила Белорукова и выпрямила спину.

— Как это так? — обиделся не на шутку рыжий. — И у меня за ушами трещит, просто я хочу, чтобы трещало еще громче. А в тетрадке вашей я даже две помидоры нарисовал.

— И что — к чему эти помидоры? Что за символ? — Таша надула губы и стала похожа на советскую куклу.

— Символ чистоты, примирения и поклонения кулинарному искусству здешнего женского населения, — ответил Юрка, сам удивившись своему напыщенному слогу — в духе Библии короля Якова.

Остальная экспедиция с удовольствием вслушивалась в препирательства с завхозом; некоторые обменивались впечатлениями о прошедшем дне.

— Я гляжу: вы самогонного фольклора набрали порядочно! — прошептала Дожжина Мишке на ухо. — От вас так и разит духом Владимира Яковлевича Проппа.

— Ага, — икнул Сланцев. — Мы поэтому и сели к вам поближе — нарушили, так сказать, привычный аккубитус, чтобы Шахова не вводить во искушение.

— Эти-то двое кандидатов наук, — глазки-бусинки указали на Шахчика и Старикова. — Еще в контрах?

Мишка пожал плечами: дескать, не спрашивай меня, муза, о том, что не знаешь.

— Какие у кого планы на завтра? — ИП обвел глазами экспедиционный народ, и самые внимательные отметили, что он избегает смотреть в сторону не совсем трезвого Леши. — Мы завтра с Толей и его командой на разведку в Аркаево сходим. Туда недалеко — сорок минут прогулочным шагом. Хотим договориться о записи местного хора. Если кто желает — особенно из новичков — милости прошу. А старички, — выстрел зеленых глаз в сторону Мишки и Старикова, — сами решат, что делать.

— Мы бы хотели с вами пойти, Иван Петрович, но завтра у нас с Юрой договоренность: к бабе Поле на Озерную, — подала свой серебряный голос Ольга Водлакова, и Стариков ощутил волну подкатывающей трезвости.

— Отлично. Нет проблем — значит, вы остаетесь в Астрадамовке. Кстати, Оля и Юра, я бы вам посоветовал хотя бы иногда присоединяться к более опытным товарищам: стоит посмотреть, как они работают. А то ведь вы оба в первый раз в полевых условиях.

— Точно, Иван Петрович, — мотнул рыжей шевелюрой Юрка. — Вот завтра мы пойдем к Полине Павловне, а уважаемый Алексей Михайлович мог бы к нам присоединиться. Бабушка его ждет, точно говорю.

Стариков буквально просверлил дырку в квадратной голове Котерева и, вдавив нестрижеными ногтями себе кожу в ладони, ответствовал:

— У меня другие планы, Иван Петрович. Я у бабы Поли уже был, беседа состоялась исчерпывающая. Повторная запись не нужна — даже теоретически.

— Ошибаешься, Леша, — мягко возразил ИП, и все притихли. — Вот, к примеру, в соседней области — в Самаре — есть такой молодой фольклорист Саша Большаков, отличный парень и исследователь, между прочим («Конечно, не чета тебе, товарищ Стариков!» — раздраженно подумал про самого себя сами знаете кто). Так вот: у него есть пара любопытных статей об индивидуальной вариативности фольклорных прозаических текстов. Почитай на досуге, очень советую. Там как раз про пользу повторных бесед с информантами.

— Угу. Принял к сведению, — угрюмо отозвался Стариков. — Завтра иду к Полине Павловне.

— Да нет, я не к тому, чтобы ты обязательно шел с Олей-Юрой…

Леша уставился в чашку с кофе (он употреблял бодрящую отраву и на ночь) и ничего больше не сказал. Стало совсем тихо, и все постепенно начали расползаться по классам. Стариков ушел первым.

— Дай-ка твою лапу, Юра! — попросил все еще пьяный Сланцев.

— Зачем это?

— Дай сказал! Вот так! — поэт потряс руку фотографа и мирового чела. — Это тебе в знак благодарности от Алексей Михайловича Старикова. Он просто сухарь от науки и не умеет благодарить, но в душе тянется к тебе, поверь.

— Да ну?! — изумился рыжий. — Видимо, где-то очень глубоко тянется. Боюсь, как бы ближе к концу экспедиции не проснуться мне с перерезанным горлом, как Остапу Бендеру. Есть такой шанс, а, Мишка?

— Ни хрена, — ответил поэт и икнул. — Ты технарь и душа фольклориста для тебя — потемки, энихма, как глаголили древние греки. Идем курить, мне проветриться надобно.

***

Стариков лежал на своем спальнике в темноте с открытыми глазами. Послышалось топание ног и в класс ввалились подсвеченные экранами сотовых телефонов Сланцев и рыжий.

— Опять спит наш кандидат наук, — констатировал Юрка. — Ну и духотень здесь! Давай форточку откроем, а?

Он полез через парты, ударился об оставленный Тонковым футляр от гармони, чертыхнулся, но свое намерение выполнил. Когда двое шумных визитеров наконец-то улеглись на свои места, из открытой форточки вдруг полился серебристый смех Водлаковой, сопровождаемый странным для ночного времени бреньканьем на гитаре. Говорящие за окном выбрали не слишком удачное место — прямо напротив мужского класса.

— Это что еще за редкое явление? — удивился Котерев.

— Подожди-ка, — неожиданно выдал свое бодрствование Лешка. — По-моему, голос Трошина.

— Пашки? — тоже изумился Сланцев. — Точно! Да тут каждое их слово слышно.

— Да тише вы, дайте послушать! — напряженно сказал Котерев.

После перебора по струнам всегда молчаливый первокурсник Пашка вопросил:

— Оля, ты чем занимаешься в экспедиции? — треньк-треньк по струнам. — Я вот, знаешь, что хочу записывать? Ну, не здесь, не в селе, естественно, а в городе, — фольклор наркоманов. А ты?

— Ой! — серебристый смешок Водлаковой. — Как наркоманов? Как смешно!

— Да, у них тоже есть свои приколы, словечки разные, — треньк-бреньк, треньк-треньк. — Можно записывать и изучать.

— Ой. Как бы это… самому не втянуться. Опасно это!

— Опасно! — соглашается с легким оттенком удовольствия юный гитарист. — Но наука и должна быть опасной. Я так считаю…

— И где только этот молчаливо-говорливый хрен гитару раздобыл? Наверное, из открытого музыкального класса. Шахчик узнает — голову открутит, — шепчет рыжий.

— Что: ревнуешь, Юрка? — поэт излишне громко гогочет, и на него раздается шиканье — одновременно с правого и левого спальника.

— Ничего не ревную. Она всего лишь моя напарница по тяжкому труду фольклориста. Кралю, как поется в частушках, я себе уже другую присмотрел!

— Какую кралю? — Стариков заинтересованно поворачивается в сторону головы Юрки, отливающей и в темноте рыжим цветом.

— Так я вам все карты и выложил! Держи туза в рукаве до нужного момента — так завещал великий… кто-нибудь, — с непонятной важностью шепчет Котерев.

Лешка морщится и снова начинает прислушиваться к щебетанию первокурсников.

— А вот Иван Петрович сегодня совершенно справедливо заметил, что нельзя новичкам всё время вместе ходить. Надо и к другим присоединяться, — Трошин опять ударяет по струнам.

— Ну да. Я, честно говоря, от этого Юрки устала — шумит, горланит. И никакой фольклорной пользы: записей-то нет! Пока еще не выбрала, с кем бы еще походить.

— Мужики! — вдруг возглашает поэт, и быстрая рука Старикова мгновенно зажимает ему рот. Поэт сникает и глазами показывает, что осознал всю меру свою вины.

— Да чего ты орешь-то? Распугаешь нам всю голубятню! — бурчит с другого бока Юрка.

— Да я от радости так, от эврики, — оправдывается поэт. — Мне вдруг все эти форточные разговоры напомнили один эпизод: помните у Достоевского, кажись, в «Брательниках Карамазовых» — вот тоже кто-то так бренчит на гитаре, и разговор такой… с девушкой.

— Ну всё-всё, хватит аллюзивных реминисценций, давай еще слушать, — предлагает Лешка.

— А это разве хорошо — подслушивать? — икает поэт.

— А какого черта еще делать? Форточку, что ли, закрыть? В этакой-то духотени! — рыжий вновь навостряет уши.

— А может, завтра — во второй половине дня вместе пойдем по бабушкам? — дрогнувший голос Трошина выдает потаенное волнение.

— Почему бы и нет? — серебристый смешок. — Только ведь наркоманов в селе не найдешь.

— Так мы по твоей теме пройдемся.

— А я интересуюсь детским фольклором — потешки, считалки, всё такое. Это не к старушкам, а к ребятишкам надо.

Треньк-треньк, бреньк…

— Так и у бабушек можно поспрашивать — они ведь тоже детьми когда-то были!

— Ага! Хорошо придумал, Паша. Ну, я спать пойду, а то не высплюсь и буду завтра сердитая-некрасивая.

— Да. Спокойной ночи! — треньк. — Я тоже спать.

— Ах, Ромео! — давясь от смеха, шепчет Котерев. — Не покидай меня! Наша встреча была ошибкой, судьба разлучила нас…

— Тоже мне Джульетта рыжая, — зевает Мишка и поворачивается на другой бок. — Спать давайте, а то я завтра точно не поднимусь. А мне еще деду Юру с утра проведать надо: жив ли после сегодняшних банных утех?

Крадущиеся шаги молодого любовника с первого курса застают уже храпящего Котерева, ровно свистящего поэта и закрытого с головой кандидата наук. Последний не спит и терзается уколами совести: кажется, он всё больше портит отношения с ИП.

Глава 6. Баба Поля: прикосновение второе

— Я тут, Юронька, подумала: как у бабы Поли отстреляемся — я после обеда с Пашей Трошиной пойду на запись. Я ему обещала… — Водлакова поправила красивую косыночку.

— Ага, — кратко согласился обычно столь велеречивый Юрка и пошел широкими шагами в направлении Озерной. В левой руке его болтался красно-черный пластиковый ящичек с инструментами («Поехать за город без инструментов — это как к бабушке пойти без диктофона!» — однажды изрек он в ответ на вопросительный взгляд Шахова, увидевшего легендарный ящичек; такой ответ навсегда избавил его от любых дополнительных вопросов).

Стариков шел за сладкой парочкой, поддерживая за лямку чехол от штатива. Честно говоря, идти он боялся.

«Что я ей скажу? — думал фольклорист. — Вчера же все вопросы задал, все темы обговорили… Ладно, чай с пирожками попьем, пока рыжий будет с телеком возиться. Может, найдем еще темы для общения».

В избе Полины Павловны мягко, по-домашнему пахло пирожками, только-только снятыми с противня. Маленькая старушка в переднике, перепачканном мукой, вся просто засияла от радости, увидев входящую троицу.

— А я раненько-раненько встала. С вечера тесто затеяла, а засветло и за пирожки принялась…

Лешка решил сначала держаться на вторых ролях, но слово за слово, и вот он уже говорит с бабушкой, диктофон пишет, камера на штативе работает. Юрка, вставший в это утро не с той ноги, быстро умял с десяток пирожков, осушил две кружки чая и отправился в зал возиться с телевизором. Оля осталась с беседующими и вела себя тихо, как мышка рядом с отдыхающим котом: даже чай отхлебывала беззвучно.

— Мне ведь, Лешенька, всё чудится — вон с того угла под иконами. Будто детишки какие-то меня зовут: «Поля-а! Поля!» — старушка рассказала о видении, а затем перешла на своих сыновей-оболтусов.

— Ведь вот ты, Леш, на мово старшенького, Петечку, похож. Я тебе еще вчера хотела сказать про то, да всё как-то к слову не пришлось. Он в Курумоче в аэропорту работает. А Юрочка-то — вылитый Феденька, младший сынок. Ведь он вчера как мне помог, как мне помог с дровами-те! — баба Поля всплакнула и вытерла слезы уголком головного платка.

Лешка молчал, чувствуя, как стучит его сердце.

— Вы чайку попейте, Полина Павловна! — всхлипнув, попросила Оля и испуганно оглянулась на строгий глаз видеокамеры, паривший на трехногом штативе.

— Я щас, я щас, дочка, успокоюсь… — она подняла испачканную мукой, потрескавшуюся по краям клеенчатую скатерть и выдвинула ящик в столе, за которым сидели фольклористы. — Вот тут у меня и лекарства, и письмишко его. Феди мово, гармониста. Почитай, дочк! Я уж глазами слаба стала, а услышать сыноньку хочется…

Слезы снова потекли по морщинам, но бабушка встряхнула головой, словно отгоняя назойливую мошкару. Она развернула полиэтиленовый пакет и передала Водлаковой тетрадный листок, пропахший таблетками.

«Мам, здравствуй! Я доехал хорошо, город здесь большой, нормальный», — начала читать Оля, а Полина Павловна едва слышно, одними губами стала повторять за ней выученное наизусть послание оболтуса. Видеокамера пристально и бездушно снимала заплаканные лица бабушки и молодой первокурсницы, годившейся ей в правнучки.

Стариков не понимал, что происходит, отказывался понимать. Всё в этот их приход было другое — и изба, и печка, и руки старушки, и ее глаза. И рассказы. После прочтения письма они говорили и говорили, и никак не могли наговориться. Целая жизнь — огромная, как бескрайнее российское поле, развернулась перед внимательными слушателями.

Вот испуганная шестнадцатилетняя девчонка едет в поезде из Казахстана, а в ее сумке — между маминой черной юбкой и куском хозяйственного мыла лежит фотография ее отца. Там он — совсем молодой, с черными усами, смешно торчащими в разные стороны. Вот она матерится вместе с трактористами — и приходит домой вся черная, как черт, но довольная и усталая. А потом — война…

— Тятька с фронта не вернулся, а у тетки Васены, мачехи-то, не больно на шее повисишь… Лебеду ели, «прянички» — это трава такая, крапиву. Мерзлу картошку бегали искать, а еще сусликов отливали — в норах-те, и прямо в поле их жарили да ели. Такая жисть, детки, была… А про солдата-то я тебе не рассказывала, Леш? В прошлый раз запамятовала, вот ведь старая! Щас расскажу!

Уже после войны, году в сорок седьмом, к ним на порог взошел старый солдат — странно одетый.

— Вот знаешь как, Леш, — вот будто с той войны, еще до фрицов которая. По старинке как-то — в шинельке, фуражка такая. Я уж тогда замужня была, с Петькой нянчилась — года полтора уж ему, наверное… Заходит, значит, этот солдатик к нам, вот так становится на порог, кланяется, ага, прям до земли — как по старинке всё. И просит подать ему чего. И я, Леш, вот Бог на небе свидетель — был у нас рубь припасен, а мужа в избе нету, он у меня тоже фронтовой, раненый пришел. И я, как на духу, солдатику-то энтот рубь и отдала. А он мне и говорит: «Я тебе, девка, всю жисть тебе сейчас распишу — за доброту твою».

И выходило так, по словам Полины Павловны, что старый солдат предсказал все перипетии и извивы ее судьбинушки: и что два мужа будет, и что два сына — от разных отцов, значит.

— А как уйти, говорит он мне: «Одиноко закончишь старость!» — вот так слово в слово мне сказал. И я век его слова буду помнить: ведь сбылось всё до последнего словечка!

Чтобы отвлечь бабушку, увести ее от горькой темы одиночества, Лешка спросил про предсказателя Ерошкина. И снова получил совсем другой, невчерашний ответ — как обухом по голове.

— Ведь лет пять назад приезжал ко мне один парнишка, вроде тебя, Леш. Какой-то Петя — в Сурском он живет, а работает в газете, ага. Вот он про этого Кузьмича больно много где расспрашивал, даже, говорит, книгу про него напишу. Может, и написал уже. Не слыхали?

Стариков отрицательно покачал головой.

— А я ведь ему, Ерошкину-то, вроде как родственница — по папиной стороне. И лечиться я к нему в Кувай вот Петьку сваво возила. Не рассказывала тебе, Леш, вчерась?

Побледневший Лешка снова делает знак отрицания.

— Это уж в семьдесят первом году, наверно. У Петеньки прибор мужской перестал работать, вот, видно, порчу ему перва жена сделала.

Стариков мельком кидает взгляд на Водлакову, которая обыкновенно рдеет по поводу и без оного: студентка насчет «прибора» даже бровью не шевельнула («Хороший знак — может, и приживется девчонка в фольклористике»).

— Поехала я с ним к Кузьмичу-то, а жена у него, Машка, — ну ни в какую нас не пускат. Но я уж тут по-родственному: так, мол, и так, дядя Ваня Кузьмич — он наш, свой, дескать. Ну, добилась — пустила она. А Ерошкин-то посоветовал за Алатырь съездить — сельцо какое-то там, не помню щас. Там вроде баушка одна лечила такую болячку, как у Петечки приключилась, невстаниху-то эту, будь она не ладна, ага. Ну, скатались — наладили. Стал сын — мужик — мужиком! Меня сношенька потом на руках разве что не носила.

При последних словах Полины Павловны в дверях нарисовался повеселевший Юрка: любимое дело подняло и у него настроение.

— Всё, как часы будет теперь, баб Поль. Там припаять пришлось чуть-чуть, будешь работу принимать?

— Покаж, Юр, покаж! — старуха спрыгнула со стула и засеменила следом за широкой спиной Котерева. — А то без телевизора скука смертная: посмотришь — и вроде как с людьми покалякала.

Стариков водил пальцем по остаткам муки на клеенке и слушал, как из зала доносится бас рыжего, говорок маленькой бабушки и прерывающиеся голоса новостных дикторов.

— Какая все-таки бабулька хорошая! — прошептала Водлакова и порозовела. — Правда, Алексей Михайлович?

— Правда, — ответил Лешка и широко улыбнулся.

Глава 7. Посвящение от первокурсников

— Эй, да проснись, что ли, Лешка! Всю фольклористику проспишь! — Старикова кто-то настойчиво возвращал в бодрствование.

— А? Сколько времени?

— Девять почти, ужинать пора, — Мишка поднялся с колен, на которые он опустился, пытаясь достучаться до спящего сознания своего друга.

— На полчасика ведь только прилег, и посмотри: полтора часа — как корова языком, — пробормотал еще не до конца проснувшийся Лешка. — Что у нас за спальники такие — Обломовские прям: стоит лечь, и — нет тебя для экспедиции.

— Слушай, вопрос на сто рублей: не знаешь случайно, куда молодежь подалась?

— Какая молодежь?

— Ну эти — Ромео и Джульетта, Трошин с Водлаковой — не пришли еще. Котерев вон места себе не находит — уже измаялся, их ожидаючи.

— Так позвоните! — Стариков от души зевнул и потянулся.

— Так звонили: у Оли не доступен, разрядился, а этот молчун, прикинь, свой сотовый в столовой забыл. Юрка говорит, что спрячет его и не отдаст.

— Ревнует твой рыжий, вот что! — Лешка поднялся и засунул ноги в шлепанцы. Уже выходя из класса в сторону сооружения а ля рус, он повернулся и спросил:

— Шахову говорили?

— Нет.

— И не надо. Пока, по крайней мере. Нечего человека беспокоить лишний раз. Если через полчаса не вернуться — пойдем искать. Монтекки и Капулетти, блин!

— Так он заметит, что их нет — ужин ведь скоро, — сказал Мишка.

— Ладно. Курить — и искать!

Беспокойство Старикова возрастало с каждой минутой. Выловив Котерева в столовой, где он отирался, с надеждой поглядывая на дымящуюся сковороду, Лешка сообщил ему, что они с Мишкой уходят на поиски.

— Ты с нами?

— А ужин?

— Потом откушаешь, нам оставят, не боись!

— Вот Трошин, наркоман-любитель, — выругался рыжий. — Вот я только найду его — он у меня посмотрит, как человека законного ужина лишать!

Они оделись по-вечернему и решили сначала разделиться.

— Ну да! — возразил Юрка. — По ночному селу в одиночку шастать! Ну у вас и идеи, братья по разуму! Я оборотней боюсь, от тебя, кстати, уважаемый кандидат наук, наслушался. Давай к пруду пойдем — тут даже и думать нечего. Там эта парочка болтается, я задницей чувствую.

Остальные не стали спорить. Троица ускоренным шагом направилась на местный пруд — благо, от школы идти было всего минут десять. На импровизированном пляже, слегка присыпанном песочком, тусовалась местная молодежь; поодаль светились габаритные огни двух авто — должно быть, гости из соседних сел.

— Не видно наших? — спросил Стариков, подслеповато щурясь и протирая очки футболкой.

— Вроде нет, — сказал Мишка. — У местной тусни спрашивать будем?

— Надо бы поинтересоваться, — согласился Котерев. — Не утопят ведь нас за это, как думаете?

Местные парни нетрезво и сочувственно покачали головами, потом развели руками, и кто-то из них с разбегу нырнул в воду. Стало ясно, что Ромео увел Джульетту совсем в другое место.

— Что делать будем? — спросил Сланцев и убил комара на шее.

— Щас позвоню Юльке, спрошу: вдруг малыши уже вернулись к папе, — невесело пошутил Стариков и прижал к уху свой потертый «Нокиа». Выяснилось, что малыши еще гуляют, а папа уже обо всем узнал и волнуется.

— ИП на измене. Дожжина говорит, что он желает нас видеть, — доложил Лешка остальным.

— И правильно, — Юрка погладил свой живот. — Уже одиннадцатый час. Вернуться они — как миленькие, никуда не денутся.

— Пошли Шахову покажемся на глаза, а затем думу думати будем, — предложил Сланцев, и все последовали его мудрому совету…

Лешка никогда не видел ИП в подобном состоянии. Все собрались в столовой; было почти двенадцать ночи. Руки Ивана Петровича, державшие сотовый и блокнот, слегка дрожали, и Старикова это пугало больше всего. Сначала Шахов просто раскричался, обвинил всех старичков, что они позволили уйти парочке без сопровождения старших. Но его колючие зеленоватые глаза чаще всего останавливались во время этого этапа на Лешке. Потом он перешел к стадии обвинения во всем себя.

— Никогда, никогда у нас ничего подобного не случалось! — говорил он пронзительным голосом. «В этой экспедиции вообще много происходит такого, что…» — Лешка не успел додумать эту мысль, как у Шахова в руках завибрировал сотовый. Он не с первого раза попал в нужную кнопку и прислонил телефон к уху.

— Да, — почти закричал он. — Вдвоем. Я обзвонил старост и Аркаева, и Чеботаевки. Осталось Никитино, а затем — Господи Боже мой! — участковый.

Он вскочил и убежал в учительскую, которую он делил на время экспедиции с Толькой Тонковым: руководитель «Городца» считал себя слишком взрослым для «мальчишеской».

— Что теперь будет?! — прокартавила Танька Родина. В уголках ее глаз дрожали слезы.

— Экспедиция закончится — вот что будет! — мрачно отрезала завхоз и пошла ставить на ночь кастрюли в холодильник. Юрка с тоской проводил ее взглядом, но ничего не сказал.

— Искать их будем, вот чего! — заявил Сланцев безапелляционно. — Шахчик заснет — и разбредемся по разным направлениям. Ну, кроме девушек, естественно. Кто за?

— Ага! Так ИП тебе и заснет сегодня. Да он всю полицию-милицию на уши поставит, участковый приедет — в Ульяновск позвонят. Мама дорогая! — Дожжина схватилась за голову.

Тут дверь столовой чуть приоткрылась, в щель просунулась сияющая улыбкой голова Водлаковой, которая просеребрила:

— Так вот вы где все! А мы думаем, чего вся школа пустая? Где это все?

Стариков молча поднялся и побежал в учительскую.

***

Еще минут 20 длились переговоры в кабинете Шахова, которые слышны были на всю школу. ИП успокаивал всех, до кого сумел дозвониться. До участкового дело, слава Богу, не дошло.

Мужская троица с пристрастием выпытывала у Трошина, как они с Водлаковой умудрились сделать то, что сделали, но выяснили немного. Пашка лежал на своем спальнике с пустыми, бесцветными глазами и повторял одно и то же:

— Да чего такого? Оля в Никитино захотела. Нас туда подбросили на попутке, а обратно поздно было — никто не хотел останавливаться.

— Почему сотовый не взял? — спрашивал Стариков, который был мрачнее тучи. — Почему в селе не нашли кого-нибудь, чтобы позвонить?

— Да говорю же: мы вышли из Никитино засветло. Мельницу заброшенную там посмотрели еще. Темно стало — а мы всё идем и идем. Машин вообще не было почти, а у Оли телефон сел.

В этот момент в «мальчишескую» зашел Толька Тонков, тщательно оглядел их класс — помятые спальники, мусор под сдвинутыми в один угол партами, портреты великих историков на стенах, затем степенно погладил свою черную бороду и пробасил:

— А ничё тут у вас. Жить можно. Я, пожалуй, к вам переселюсь. Завтра.

— А чего не сегодня? — спросил Юрка.

— Сегодня ему, — Тонков кивнул в сторону приглушенного голоса, говорившего по телефону в учительской, — моральная поддержка требуется.

Они уже погасили свет в классе, когда по коридору раздались быстрые шаги и кто-то щелкнул выключателем. На пороге стоял бледный, с растрепанной бородой, весь какой-то взлохмаченно-нервный ИП.

— В общем, так! — сказал он все еще не своим голосом — с пронзительными, пугающими новичков нотками. — Первокурсники без сопровождения старших из школы — ни ногой. Понятно?

Трошин, присев на спальнике, кивнул. Когда затихли шаги руководителя экспедиции и рыжий снова выключил свет, во тьме раздался спокойный, какой-то прохладный голос первокурсника:

— Я завтра с утра — в Ульяновск уезжаю.

Ему никто не ответил.

Минут через десять, когда Стариков уже почти заснул, его в бок толкнула Мишкина рука.

— Чего? — прошептал Лешка.

— Ну и кто кого посвятил в этой экспедиции? А? Мы новичков или они нас?

Стариков загоготал, прикрыл рот рукой и перевернулся на другой бок — лицом к Сланцеву:

— Да, необычная поездочка, ничего не скажешь!

— Ой, я тебе совсем забыл сказать — с этими Ромео и не такое забудешь! — Мишка оперся на локти. — Меня же дед Юра попросил тебе одну важную штуку передать!

— Жив курилка?

— Еще как! Опять в баню нас с тобой зовет. А сообщение такое: он еще вчера, как услышал, какими темами ты занимаешься, хотел тебе сказать, да немножко не в состоянии был — сам видел. У него есть родственница, ну, или как там назвать — в общем, жена брата его двоюродного. Брат-то помер — года три назад, а жена у него «из молоденьких», это по выражению деда. Лет на 15, наверное, моложе брата его. Так вот: она — местная знахарка. Всё знает, говорит, такого тебе нарасскажет — закачаешься!

— Круто! Где живет? Как зовут?

— Да на Озерной всё той же. А зовут… щас скажу, я в телефон записал. Ага, секунду. Теть Марина Рядова, ее там все зна… Ты чё, Лешка?

Стариков смотрел в темноте на подсвеченное сотовым лицо друга и чувствовал, как справа и слева бурлят потоки взбудораженного пространства. Лицо женщины с пальцем у губ, зыбка на скрипучем крюке, вбитом в матицу. Трехколесный велосипед.

— Да ну чего ты? Глаза у тебя сейчас с тарелку, честно слово, и светятся, как у кошки!

— Ничего, Мишка. Завтра скажу. Давай спать. У меня опять синхрония. Нет — вернее, синхронище…

Глава 8. Шахов

Лешка с утра успел побывать на Озерной и выяснил, что Рядова укатила в райцентр.

— Сегодня суббота — она всегда в Сурское по выходным ездит. А вы кто ей? — солидно осведомился сосед тети Марины. Он курил на крыльце и из-под мохнатых бровей вглядывался в утреннюю дымку, повисшую над селом.

— Да мы в школе вот живем у вас — с Ульяновска приехали, с педуниверситета. Сказки-песни-тосты записываем, о жизни бывалошной спрашиваем, — проиграл Стариков привычную пластинку, которой в любом селе обычно хватало, чтобы из статуса чужого и непонятного перепрыгнуть на уровень: «А-а, здорóво-здорóво, всё ходите-пишете? Че записали?».

— Эвона как! В общем, фольклор собираете?

Лешка удивленно кивнул: далеко не каждый из тех, с кем Старикову приходилось беседовать в экспедициях, с такой точностью определял цель его прихода — да еще с использованием словечка Уильяма Томса.

— Ага-а, — в раздумье протянул старик и важно почесал свою седую бороду. — К Рядовой ты приходи завтра утричком — часам к десяти: она все равно из райцентра сегодня усталая приедет. А к завтрему она ждать тебя будет: я предупрежу. А как с ней накалякаешься — ко мне загляни на часок. Меня Родионом Петровичем зовут. Может, и я на что сгожусь. Окей?

Молодой препод растерянно улыбнулся.

— Ну, не так, что ли, я выразился? Это меня внучка выучила, я ей часто звоню, а она мне всё: «Ну, дедуля, окей! Поняла я, не болей!» — сосед загрохотал, как отдаленный гром: Лешка и не сразу понял, что у Петровича эти звуки означают смех.

— Ладно, договорились, Родион Петрович. Спасибо. Я тогда побежал!

— А куда торопишься-то?

— Да раз тети Марины нет — с нашими в Аркаево поеду! Они хор там записывать собираются.

— Так много вас в школе?

— Человек пятнадцать! — кричал Стариков, уже навострив лыжи в обратную сторону: он боялся, что Шахов с Тонковым уйдут без него.

— Эвона как! — также кричал ему вослед дед. — Ну, давай-давай, беги, хор там мировой. Екатерине Петровне, есть там такая, привет от меня передавай. От Родиона, дескать!

Лешка кивал, махал руками и, держась за штатив, бежал к школе.

***

Никогда еще он не видел такого хмурого, невыспавшегося и раздраженного лица у Шахова. ИП молчал, говорил слова-приказания отрывисто и как-то по-армейски.

— Кто, кроме дежурных, остается в школе? Дежурные — в два часа обед, все собираемся в два. Толя, с тобой твоя бригада вся идёт?

— В полном составе, как обычно! — отзывается бас Тонкова.

Вся экспедиция знала, что Паша Трошин уже упаковался и собирается уехать на ближайшем автобусе. Старички в своих утренних диалогах умело обходили эту тему. Узнав, что запыхавшийся Лешка тоже хочет присоединиться к Аркаевской вылазке, Шахов лишь кивнул головой и пошел проверять диктофоны-микрофоны.

— Да и я, пожалуй, с вами пойду! — вызвался Сланцев. — У меня все намеченные бабушки-дедушки заняты с утра — кто на поминки ушкандыбал, а к кому-то гости из города приехали. Одно расстройство для самогонологии.

До Аркаева было так близко, между селами располагались такие задушевные сельские красоты — поля, рощи, родники — что никто не захотел воспользоваться двумя машинами, стоявшими наготове у школы. На одной — белом «УАЗе-патриоте» — возил свою поющую бригаду бородатый Тонков, на другой — «семерке» — приехал Юрка Котерев.

Кстати, рыжий по неведомым причинам решил остаться в школе вместе с дежурными. У Лешки эта идея не вызвала никаких подозрений — как потом выяснилось, зря.

Их шествие растянулось на добрые полкилометра. Возглавлял фольклористов ИП («Пять Шаховых в час»), за ним, как всегда нераздельной массой, бойко плыл на разноцветных кроссовках, шлепанцах и даже туфлях «Городец» в полном составе. Стариков и Сланцев плелись сзади.

Лешка глядел через объектив камеры на поля, заросшие где зерновыми, где сорняками, на высокие, клочковатые облака, на почти высохшую речку (говорят, по весне она широко разливается). Когда они набирали воду в местном роднике, до них донеслось басовитое Тонковское: «Ой да ты, кали-инушка!». Дамы из «Городца» тут же подхватили: «Размали-инушка… Ой да ты не сто-ой, не сто-ой, на горе круто-ой».

— Эх, Мишка, лепота-то какая! А? Сниму-ка я еще пару минут на видео.

— Да, красиво, — согласился поэт и завернул пробку на пластиковой полуторалитровке. — Только видео зря снимаешь: не передаст твоя камера ни звука песни, ни красоты момента.

— А знаешь что, Мишка… Вот если я когда-нибудь возьмусь да и напишу какую-нибудь вещь — большую, художественную…

— Не напишешь, — категорически перебил его Сланцев и пошел за удаляющимися голосами поющего ансамбля.

— Это почему? — догнал его Лешка.

— Да потому что ты — научный сухарь. А художественное требует другого подхода и головы другой — не такой, как у тебя.

— Почемуй-то не такой? — обиделся Стариков. — Будто только у тебя голова такая, какая надо.

— Да, — важно кивнул Мишка. — Потому что я — поэт. А ты — фольклорист. И не путай мух с котлетами. «Суум куиквэ»[6], как изрекали римляне, пусть им будет всегда хорошо — и в сём веке, и в будущем.

— Да подожди ты со своими «суумками». Ну, хорошо, пусть — пускай ты не веришь, что я способен на что-то художественное, — торопливо говорил Стариков, а сам улыбался: приподнятое настроение не оставляло его всё утро, и он чувствовал, что скоро-скоро должно случиться что-то очень хорошее. — Но предположить же такое возможно — ну, хоть на секунду? Что в одной из возможных вселенных я — поэт или прозаик…

— Ну, хорошо-хорошо, говори про своих «заек», — сдался Сланцев. — Считай, что я на секунду — но не больше! — смирился с этой дурацкой идеей.

— Ага! — обрадовался Лешка. — Я тогда написал бы роман — самый настоящий роман вот про всё это — про Полину Павловну, про Астрадамовку, про вчерашнюю суету с Трошиной и Водлаковой…

Мишка испуганно сморщился:

— Ну уж нет! Зачем это ты в свой роман этих Ромео желторотых пихать начнешь?

— Да, да, — не слушая его, продолжал фантазировать Стариков, — и даже про то, как мы идем сейчас в Аркаево хор записывать. В общем, целый роман — про экспедицию! А? Как тебе идейка? И знаешь, чем бы я закончил эту вещь? Я даже не знаю, что бы там написал-напридумывал, какие у меня там были бы герои, но главное-главное я уже вижу — финал!

— Ну, не томи, как ты любишь сам выражаться, — Мишка приставил ладонь ко лбу, будто богатырь на Васнецовской картине, и посмотрел вперед. — Далеко ведь как Шахов-то убежал! Догонять надо… Я тебя прекрасно понял: роман про экспедицию, Трошин-Водлакова (но лучше без них), баба Поля и — финал. Какой финал-то?

— Во-от, — торжественно протянул Стариков. — Представь: вот там, значит, экспедиция-экспедиция, ну идет она, идет, мы там бабушек записываем, всё такое, потом додумаю, и — финал!.. Вот это поле, вот этот вид на Аркаево потрясающий и — песня (издалека доносится): «Ой да ты, кали-инушка, размали-инушка!».

— Тьфу, — сплюнул в сердцах поэт Сланцев. — Что же за пошлость! Кто так романы заканчивает? Не-ет, так дело не пойдет. Ишь ты, роман он затеял про экспедицию! Это же проза, дело-то тонкое. Ну, ладно стихи — тут всё понятно. Мне, по крайней мере. Но проза, проза! Господи, Боже мой! Там трехслойный сюжет, там подводные камни, там о-бра-зы! Это тебе не какую-то жалкую статейку научную наваять. Две-три мысли и десять цитат из бесед с бабушками.

— Но-но! — Лешка погрозил в его сторону кулаком. — Ты науку не тронь. Сие — святое.

— Аминь! — зааминил сказанное поэт, и они некоторое время шли молча, прислушиваясь к долетавшим до них обрывкам песен «Городца». Ансамбль перешел на какую-то плясовую и задорную.

— Шахов чего-то сам не свой сегодня, — Стариков поправил чехол от штатива на плече. — Заметил?

— Еще бы не заметить. Малыши-плохиши устроили нам вчера самое настоящее посвящение — в лучших традициях БарСлободы.

— А Водлакову-то видел? Дежурной в школе осталась — наверное, в качестве наказания. А сияет ведь, как новый пятиалтынный, — хоть бы что. Как с гуся вода. А вот на Трошине — лица нет. По-разному как люди реагируют на одно и то же событие.

— По-разному, — кивнул головой Мишка. — Зря он, конечно, уезжать собрался. Уехал уж, наверно… — он сверился с часами в сотовом. — Но в экспедиции ведь так: уговаривать тебя никто не будет. Кто-то уходит, кто-то остается. Се ля ви.

— А знаешь, есть одна проверенная временем примета, суеверие иль поверье — как угодно обзови. Если экспедиция кого-то одного выталкивает, то она обязательно притянет двух новых. Вот увидишь: обязательно к нам кто-то заявится в гости. Тем более — выходные ведь наступили.

***

Записывать решили не в клубе, а на зеленой полянке перед ним: на улице распогодилось, ветра не было, да и звук в помещении получался похуже. Пока музыканты расставляли многочисленные микрофоны, тянули от розетки провод для ноутбука, бабушки в количестве семи штук спевались.

— Спевка — это один из самых важных моментов в записи певческих групп. Текст и мелодия — само собой, тут всё понятно и подлежит фиксации. Но спевка, спевка — вот это всегда упускают! — бывало, проповедовал Шахов за чаем в 417-й аудитории.

Леша решил, что пообщается с бабушками по своей теме уже после импровизированного концерта, который те затеяли для фольклористов («Что вы, что вы! Люди из города приехали, а вы стесняетесь, приходить не хотите!» — Стариков чуть ли не в картинках представлял, как вчера происходила «организация» всего этого процесса, которую взяла на себя местный работник ДК). Он установил свою камеру на оставшемся свободном месте — рядом еще с тремя такими же трехногими соседями («больше ракурсов — лучше съемка»). Затем уселся на траву метрах в десяти от расположившихся полукругом певиц — чтобы не путаться под ногами у людей, смыслящих в музыке.

Сланцев примостился рядом, а затем и вовсе улегся на траву, устремив поэтический взор навстречу редким облакам и пронзительно-летней синеве неба. Лешка тоже полулежал, поглядывая в сторону говорящего с бабушками Шахова.

— Сразу видно: в свою стихию попал человек — понемногу раскочегаривает бабулек, — заметил Мишка.

— Да и он тоже, кажется, постепенно в себя приходит — после вчерашнего, — ответил Стариков.

— «Ах, Самара-городок, неспокойная я, неспокойная я…» — доносились нестройные звуки со стороны хора.

— Ага, спеваются. Правда, с попсы начали-то, — продолжал Лешка, будто комментатор во время футбольного матча.

— Ничего, распоются — там и протяжные песни пойдут. А может, ИП и на клад нарвется — какую-нибудь свадебную величальную затеют.

— Та-ак, — послышался со стороны поющих командный и приобретший прежнюю живость голос Ивана Петровича. — Теперь вы уже немного спелись — можно снова ту же самую песню, но уже спетыми голосами. Ага, вы сидите, а вам все-таки лучше встать.

— Ожил Шахчик-то! — подсмеивался Мишка. — Слушай, а правда, что он в армии сержантом был?

— Вроде как правда, — улыбнулся Лешка, и вновь на его мысленном экране проявился хмурый образ Будова.

— «А я тебя всё ждала, всё ждала, всё ждала, перевозчика наняла, наняла, наняла…» — продолжали бабушки всё слаженнее.

— Меня интересует: есть ли в вашем репертуаре свадебные песни? — спрашивает голос Шахова как бы невзначай.

— Оседлал своего любимого конька, — ржет Сланцев. — Пошло дело-то!

Они оба откинули головы в мягкую теплую траву и наблюдали за облаками еще песни три подряд. Затем Лешка поднялся, и его глаза расширились.

— Мишка, Мишка, встань-пробудись, мой сердешный друг! Ты только посмотри на это!

«Ой, веселитися вы, мои подружки, да к нам вёсна скоро, девки, придёт…» — пели Аркаевские певицы звонко и чисто — совсем как молодые бабы во время гулянки или на работе в поле. А Шахчик — виданное ли дело! — стоял перед хором и с горящими, совершенно счастливыми глазами и блуждающей улыбкой на лице дирижировал бабушками, словно симфоническим оркестром.

Мишка крякнул от удивления и скосил глаза на Старикова:

— А как же… Как там у вас, у кандидатов наук, это называется? Аутентичность или там — «невмешательство в исполнение»? Ну, короче, фиг вас, ученых-моченых, разберешь! Лешка, скажи на милость, что он творит? Никогда такого не видывал — хотя сто раз вместе с ним песни записывал.

— ИП просто счастлив, — ответил Стариков, чуть улыбаясь, и в глазах его тоже заиграли искорки отраженной шаховской радости. — До самозабвения. Какая уж тут к черту наука!..

Обратно шли уже на закате солнца — усталые, молчаливые, но умиротворенные и просветленные. На обед в школу никто из Аркаевской экспедиционной группы не явился, да и не до этого совсем было.

Поэт и Стариков шли рядом с Шаховым, веселая бригада «Городца» оставила их далеко позади.

— Да, многое ушло в прошлое — и тексты, и некоторые жанры исчезли, а с ними — целый пласт традиционной культуры. Но фольклор-то и традиция никуда не делись: свадебные замочки на мостовых перилах, всякие там «камни желаний», а в Интернете что сейчас творится — там же целая коммуникативная вселенная! — вещал ИП, научно разогревшись после какого-то вопроса Старикова.

Лешка поддакивал, заинтересованно глядел в глаза Шахову, возражал и приводил красивые контраргументы. Сланцев молча слушал их ученую трепотню, блаженно щурился на закат и думал о том, что, кажется, внутренняя жизнь экспедиции входит в нормальную колею. «Слава Богу, можно хоть самогоном по-человечески заняться…».

А впереди их ждала раскинутая по обеим сторонам дороги вечерняя Астрадамовка и… остросюжетная баня.

Глава 9. Банные бои

Еще до ужина среди фольклористов, как пожар, разнеслась весть о бане. Гордый и важный, будто павлин на продажу, по школе ходил Котерев — главный инициатор и организатор банного действа.

— С дедом одним на Озерной договорился, — повторял он уже в пятый или шестой раз благодарным слушателям. Особенно благодарны были дамы «Городца», считавшие себя к концу четвертого дня экспедиции невероятно грязными. Шахов посоветовал им почитать в связи с этим книжку некоей Мэри Дуглас «Чистота и опасность», и на эту шутку улыбнулся один Стариков.

— Сам я не пойду, так как устал сильно, но вы поступайте по обычной банной традиции: сначала моются девушки, вы их провожаете до школы, а уж сами — это вы как хотите. Ученых учить не буду, — распорядился ИП, обращаясь к мужской части экспедиции. Так и сделали.

Как показалось Лешке, девушки плескались в банных угодьях Фадеевых излишне долго. Фадеевы — благообразные старички, которые искренне радовались нашествию фольклористов, угощали их чем Бог послал (гости тоже в долгу не остались: девчонки захватили с тобой и консервы, и сладостей к чаю). Баба Маша успела пересказать Старикову все сновидения, которые вспомнила, и, между прочим, упомянула о бабке Акулине, родственнице Чириковой.

— Перевёртывается она, вот ей-богу. Тетка моя покойна сама видала: у них огороды-те впритык были, а у ихнего сарая вся стена в щелях. Ну и к вечеру дело-то случилось. Глядит она, тетка-то: кто-то там в сарае маячит вроде. Ну, думает, чегой-то? Може, залез кто чужой, дай, говорит, посмотрю. И, Господи, страсти-то какие вот на ночь рассказывать! Смотрит: расставила эта Акулинка ножи. Ага. Двенадцать штук — все, как один, похожие, значит. Острием вверьх воткнула-те, окаянна. И — кувырьк спиной к ним. А, мамоньки! И хрючит-хрючит: свинья натуральна выбегает.

Напоминание о студентке Любе не повысило настроение у Старикова, но сам текст был отличный.

Первую партию — всю сплошь состоящую из «Городецких» дам — сопроводил до школы Толька Тонков. Он объявил, что любит мыться в очень горячей бане — «так, чтобы зубы ломило». И поскольку после второй партии девушек ему сие удовольствие не грозило, солист и основатель «Городца» объявил, что не вернется и останется в школе.

— Ну и хрен с ним: нам места больше будет! — обижался Юрка, который ревниво охранял саму идею бани и считал, что раз он причастен к ее организации, то все должны ценить это из последних духовно-душевных сил.

Со второй партией вызвались идти Стариков и Мишка, а рыжий обещал к их приходу «устроить самый лучший пар в мире». Когда вымытые и румяные девчонки высыпали на улицу, Лешка с поэтом вышли за ними вслед. Они не успели отойти от Фадеевской избы и пяти метров, как сзади раздался громкий и наглый голос:

— Эй, мужики, закурить не найдется? — от забора отделились четыре рослых тени, и в прямоугольниках неясного оконного света (уличных фонарей в селе почти не водилось) Стариков увидел физиономии незнакомых парней. Намерения поджидавшего квартета были яснее ясного:

— Куда столько баб на двух петушков, а? Разговор, бл.., есть.

Один из подошедших — самый мелкий из квартета, с черными усиками и руками в карманах, посмотрел в упор на Лешку и продолжил:

— Тебе, очкан, кажись, ясно сказали, чтоб ты на Озерной не появлялся? Ты чё: не понял, да?

Девчонки, не сразу сообразившие, в чем дело, прошли еще метров 30, а затем обернулись в сторону кровавой разборки.

«Ведьмины штучки продолжаются!» — успел подумать Лешка до того, как мир вздрогнул и размылся: черные усики влепил ему унизительнейшую пощечину, от которой слетели очки («Уж лучше б в глаз дал, честно слово!»). Через мгновение послышался пронзительный визг Дожжиной, а картавый, почти лающий голос Таньки Родины возопил: «Оставьте наших мальчиков в покое, сволочи!».

— Защищают, — осклабился второй из квартета, почему-то напомнивший Старикову популярного певца Валерия Леонтьева. — Таких лохов бабы и должны защищать.

— Да что вам собственно нужно? — спросил Мишка таким жалким тоном, что, наверное, и сам понял, как же сильно стиль его вопроса не подходит обстановке.

— А это что еще за клоп? — загоготал черноусый. — Витьк, ну-ка отнеси его за забор, чтоб не вонял.

Самый крупный и, судя по лицу, совсем не самый умный из квартета двинулся в сторону поэта.

— Эй-ей, ребятишки! Вы чего тут на говно исходите? — спросил откуда-то сбоку до боли знакомый Лешке голос. Голос добавил еще несколько очень непечатных слов, и в квадратики оконного света выступил Петька Будов — собственной персоной. Прошло несколько томительных секунд. Стариков, подслеповато щурясь (очки валялись где-то в траве, и он всё боялся на них наступить), ожидал какого угодно развития захватывающих событий, но дальнейший сюжет не смог предсказать даже он.

— Будов, что ли? — спросил черные усики и улыбнулся, как Котерев при виде сковородки с жареной картошкой. — Да ты откуда взялся, падла?

Такой же вопрос мучил и двух еще не оправившихся от нападения фольклористов. Но они решили, что молчание — золото.

— Славка? Ё-мое! А ты откуда? Как встретила земля родная после дембеля? — они крепко пожали друг другу руки.

— Да по-разному… А эти с тобой, что ли? — усики кивнул на банных сопроводителей.

— Точно так, — Будов пожал руки Старикову, Мишке, а затем обошел с этим ритуалом остальных из квартета. — Ты уж, Славка, не доставай великих ученых: они тут ваших бабушек не обидят — на руках носить будут.

— Да я чё — я ничего! Хорошим людям всегда рады. Сеструха вот только у меня больно взъелась на того вон, где очки-то у тебя, ученый?

Минут через пять двое друзей возобновили почетный эскорт уже совсем нерумяных девушек. Будов остался дослушивать витиеватые рассказы Славки о жизни после демобилизации.

— Вы, мальчики, очень смело себя вели, — пискнула Родина. — А Будов — так вообще Брюс Уиллис!

— Да, прям как Бэтмен из темноты — вышел и спас всех, — подтвердила Дожжина.

Стариков молчал, все еще переживая из-за унизительной пощечины, но радость от неожиданного появления Петьки грела душу.

Глава 10. Тетя Марина Рядова: прикосновение первое

Юрка и Сланцев спали, зарывшись в спальники, — напаренные, расслабленные, ушедшие в нирвану. Будов, как паровоз, курил одну сигарету за другой и всматривался в ночное небо. Они сидели на лавке, уже много чего пережившей, — и мимолетные прикосновения коротких шорт Чириковой, и чтение шедевра про телескоп «Хаббл».

— Ну, чего тут крутого-интересного? Вводи скорей в курс дела человека, истосковавшегося по общению! Хочется понять, чем вы тут живете, а то: «Экспедиция, экспедиция!». Все уши мне тогда прожужжал. С чем ее едят, и какой во мне тут смысл? — Петька выглядел намного лучше, чем в последний раз, когда его видел Лешка — обмотанного бинтами, в коридоре больничной палаты. На его щеке остался шрам после обморожения, но он не бросался в глаза: морщины, как известны, украшение мужичины.

— Тут всего не расскажешь, — пожал плечами Стариков. — Тут жить надо, пе-ре-жи-вать. Тогда поймешь. Про сестру твоего армейского кореша мы тебе еще в бане поведали…

— Занятная девица, — Петька выпустил кольцо дыма. — Это любовь, Леха. Однозначно.

— Ты предсказуем, как амеба! — загоготал Стариков. — Спорим, ты собираешься предложить мне куда-нибудь сводить Чирикову да еще и цветы ей всучить?

— Да куда тут сводишь — в этакой глухомани? Про цветы — конечно, подумать стоит. А ты говоришь, бабка у нее — ведьма?

— Да не ведьма, — поморщился Лешка. — Это вообще термин не… нерелевантный какой-то. Вот насчет того, что она — оборачиваться могёт, это да, и в Астрадамовке, и в Чеботаевке про то гуторят.

— Клёво. Ты к ней ходил?

— К Акулине-то? Первым делом. Из-за этого-то всё и вышло: я сходил к бабке, а потом, видишь, внучка приперлась-нарисовалась. «Вы на Озерную не ходите, мол…». Запретила, блин, — тоже мне указчица! Да там все самые интересные информанты живут.

— Ну а бабка-то, бабка чего? — у Петьки заинтересованно горели глаза.

— Чего бабка? Ты что, думаешь, она при мне через ножи, что ли, скакать начнет? Это фольклор, батенька, тут не всё так просто. Я от нее даже нормальных меморатов-то не записал: отнекивалась ото всего, у меня, дескать, инсульт, сынонька, а не пошел бы ты… куда ворон костей не заносил.

— Э-э, — разочарованно протянул Будов. — Выходит, ничего интересного здесь и нет, в Астрадамовке твоей?

— Ошибаешься. Много чего. Вот хочешь я завтра тебя к самой настоящей знахарке возьму? Мне даже про нее сон снился — такая синхрония вышла, закачаешься!

— Сон? — Будов помрачнел и выудил из пачки еще одну сигарету. — Сны — это слишком серьезно, Лешка. У меня тут такое с ними творится, что я уже боюсь в психушку загреметь. Всё надеялся, что у меня белочка, да я, как назло, вроде трезвым хожу: больше двух месяцев — ни капли в рот не брал.

— Выкладывай. Что стряслось-то?

Петька помолчал, посмотрел внимательно в глаза Старикову и запрокинул голову к звездам.

— Хорошо тут, тихо… Так бы и остался здесь до самой пенсии. Я, наверно, Леха, тебе только и смогу такое рассказать. Ты один сможешь… понять.

И Будов рассказал. Первый сон ему приснился месяца полтора назад: пожилая женщина, «смуглая такая, волосы длинные, седые, и нос с горбинкой», водила его по большой темной библиотеке.

— Вот устал, Лешка, с ней ходить — ноги все сбил. Огромная такая библиотетища — полки и стеллажи бесконечные. А она всё меня водит-водит, показывает, говорит и говорит. Потом останавливается и смотрит на меня — в самую глубину мою заглядывает. Вот эти волосы распущенные по бокам, и взгляд у нее аж пылает. Жуть берет. И спрашивает: «Хочешь всё узнать? Будешь знать. Ты у меня только попроси, и я дам!»

Стариков почувствовал, как по спине вдоль позвоночника побежал холодок. Он вздрогнул, но ничего не сказал, а лишь кивнул: «Продолжай, мол».

— Это вот в первый раз. Потом много чего было — много раз она снилась, всё среди книг. Я плохо помню. Но вот неделю назад опять привиделось — тут уж я совсем за головушку свою стал опасаться. Вот веришь, нет: лежу будто я в каком-то ящике, как в гробу, с головой весь укрытый. Но это не гроб, а как вроде люлька. И я — младенец, малюсенький совсем. Сначала ничего не видно, а потом с меня одеяло сползает, и я вижу снова эту женщину. Она меня в люльке покачивает и поет потихоньку. «Сереженькой» меня называет. И всё так реально — вот до детали-черточки. Я, по-моему, даже ощущаю, что в пеленки нассал, как последний… ребенок.

— Велосипеда… — Стариков от волнения перешел на хрип. — Велосипеда там не видел?

— Какого велосипеда? Нет, не видел. Слушай, ты чего аж посинел — губы прям бледные?

— Фиг с ними, с губами. Рассказывай дальше.

— Да. Вот она в этой люльке меня покачивает, а вверху все скрипит что-то: скрып-скрып…

— Крюк это, в матицу вбит…

— Чего?

— Ничего. Дальше что было?

— Угу. Было. Берет она меня, Лешка, из люльки и давай плакать. К груди прижимает так сильно, что я задыхаться начинаю. А затем отстраняет меня вот так, — Будов вытянул руки перед собой, — снова смотрит на меня и говорит: «Езжай к другу, слышишь? Он тебя ждет. Не поедешь — жалеть всю жизнь будешь!». И всё.

— И всё?

— А-а! Ну как — всё… Мне этот сон раза три еще снился — достало прям до самых кишок. Весь в поту просыпаешься и заснуть не можешь до утра. Вот такая штука, Стариков. Ты по снам спец, вот давай — растолкуй, интерпретируй.

— Ты из-за сновидений, получается, сюда приехал?

— Можно сказать — да. А какой еще меня друг ждет? Думаю: «Ну его на хрен, товарищ Будов, — съезжу, с меня не убудет. Может, сниться перестанет всякая дрянь!». И приехал.

Лешка молчал, потирая обеими руками занывшую вдруг шею.

— Ну, а у тебя-то что было? Чего молчишь?

Стариков вздохнул и медленно, в подробностях пересказал другу свою «синхронищу».

— Она это! Она! Клянусь, Лешка! — Будов даже встал с лавки и прошелся из стороны в сторону. — Ты не придумываешь — точно видел эту, как ты говоришь? Зыбку?

— И зыбку, и велосипед.

— Не, я велосипеда не видел. Но это она, эта женщина, точно говорю! Как ее зовут?

— Теть Марина Рядова. Я сам с ней еще не беседовал — как раз завтра к ней собираюсь.

— Идем. Вместе идем к ней, однозначно. Я не знаю, как насчет твоей экспедиции, но вот Рядову мне увидеть во как надо! — Будов показал ладонью на горло. — Называй, как хочешь — фольклористикой, этнографией или как ты там любишь говорить — релевантно-нерелевантно. Пофиг. Я — с тобой!

Леша протянул ему руку, и Будов крепко ее пожал.

— Петька, я чувствую себя, блин, как Д’артаньян, который уговорил друзей помочь ему с подвесками, — попытался пошутить Стариков.

Бывший дембель даже не улыбнулся в ответ.

***

— Как раньше чай пили, — это же целая церемония! Вот они сядут, старые люди, тех времен которые. Вот у них самовар тут дымит, на столе. Здесь же — чашки, блюдца. Тут — сахарок кусочками, его щипцами специальными отламывали. И вот — пьют, из блюдца отхлебывают. Всё чин чинарем, степенно. Часа два-три, и всё с разговорами, всё за беседою — совсем как у нас с вами сейчас, ребятишки, правда? — улыбалась Рядова и подливала друзьям заварки и кипяточку.

Тетя Марина оказалась не совсем такой, как ожидали Будов со Стариковым. По крайней мере, внешность точно другая — не было ни волос длинных-седых, ни горящего взгляда. Волосы — подкрашенные, стянутые назад в обыкновенную бабушкину «шишечку», а глаза — с синевой, добрые и усталые.

— Лечу я, сынок, как же: отовсюду приезжают, — отзывается она на вопрос Старикова. — И грыжу у детишек, и запой, и от порчи разной. Научилась откуда? Жизнь, Лешенька, научила. Я вам щас, ребятишки, всё расскажу, по нраву вы мне больно — глаза у вас умные, а лица — светлые. Я хороших людей за версту чую, Бог такой дар мне дал. Это дал, а другое-то… отнял.

Рядова говорила не так, как сельские бабушки: в ее словах, в том, как она «выстраивала текст», хорошо чувствовались и ее высшее образование, и ее бывшая городская жизнь. Да, она говорила неторопливо и литературно-правильно, но постепенно — по мере того, как шла беседа, как она этап за этапом, шаг за шагом пересказывала свою биографию и те события, что привели ее в Астрадамовку и заставили заниматься знахарством, — постепенно Стариков ощущал, что проваливается, теряет реальность под ногами. Его захлестывали эмоции, пространство по бокам вибрировало непрестанно, дрожало и пело, словно натянутые струны, уходящие туда — в бесконечность, к рухнувшему гигантскому зданию, вытянутому вверх.

— Понимаете, Валька будто чувствовал, что мы с ним в последний раз в жизни наряжаем новогоднюю елочку. Я ее волоком пронесла через весь ночной город, пришла — а он не спит. «Мамочка, давай нарядим, ну, пожалуйста!». Танцует аж, прыгает от нетерпения, как козлик молодой. Ну какое сердце материнское устоит? И мы с ним украшали эту елочку — шары тогда были такие хорошие, советские. И шишечки. И пластмассовые Дед Мороз со Снегуркой…

А в коридоре — Лешка это, черт подери, знал, точно знал, — еще до того, как об этом рассказала Рядова, стоял треклятый велосипед. Конечно, не трехколесный, а обычный — с рамой, с прикрепленным насосом и яркими катафотками на обоих колесах. А еще: на спицах — примотанная руками Вальки цветная проволочка. Это у мальчишек во дворе повальная болезнь, мода такая была, обматывать спицы проволокой — для шику и красоты. Тетя Марина не упоминала про проволочку, но он-то знал, он видел.

Он собственными руками выводил гребанный велик, когда к нему после школы зашел Федька, его друг из параллельного класса. И он хорошо помнил каждую потертость на кузове, ржавчину на дворниках, резиновый запах колес того «Москвичонка», что выехал из-за угла на зимнюю наледь возле школы: шофер не смог остановить машину. Не смог даже заметить выскочивший навстречу велосипед («Да вы в своем уме, какой велосипед зимой, под самый Новый год-то!?»).

— Вот тогда я и пошла в разнос, мальчишки. Бросила работу, ушла от мужа. Точнее, это он от меня ушел. Как умер двухлетний Сережка, мир стал для меня темный, как гроб изнутри. Но когда погиб Валька…

Тетя Марина отвернулась, и губы ее задрожали. Лешка уставился в чашку, Петька, насупившись, смотрел в окно, и только трехногая видеокамера методично оправдывала свое присутствие — делала то, зачем ее сюда принесли.

— Сначала я таскалась по церквям да по монастырям. Господи ты, Боже мой, где я только не была! Всю Россию-матушку исколесила — от Питера до Иркутска. И вот не помню, мальчишки, в каком городе — где-то на севере: сижу я на лавочке возле церкви и плачу-плачу. Уже без эмоций — просто слезы текут сами собой и всё. Подошла ко мне какая-то бабушка, в руках — кулек семечек. Она бросает на асфальт, и голубей — туча. Они там чуть ли не ручные, никого не бояться. Я гляжу, как они клюют, а у меня сердце готово выпрыгнуть. Вспомнила я про первого сыночка — как он привиделся мне на девятый-то день. Голубочком возле икон парит, а крылья у него не шевелятся. Повернул он головочку и та-ак на меня посмотрел. А глаза — Сережины…

Рядова схватила чашку, ходуном заходившую в ее руке, и отхлебнула остывший чай.

— Она, эта старушка, подсела ко мне поближе и спрашивает: «Что же ты плачешь, миленькая моя? Какое горе у тебя?». И я ей всё-всё, вот как вам сейчас, пересказала. А она говорит мне так ласково и строго одновременно: «Не плачь. Нельзя плакать! Они на том свете мокрые от этого — али ты не знала? Бог забрал твоих детей знаешь почему? Бывают времена, когда на небе не хватает ангелов. И тогда он забирает туда самых лучших, самых безгрешных. А кто безгрешнее дитяти? Поняла теперь?».

Ох, и наплакалась я тогда ей в жилетку. Но ведь это глупость, по жизни глупость, понимаете? Я ведь библиотекарем столько лет отработала, — Петька заметно вздрогнул при этих словах. — Я атеисткой была, я такая начитанная, мероприятия там все эти… Господи, ну зачем Богу моих детей забирать? Какая там нехватка ангелов!?

И снова — по городам-весям пустилась. Но речь ее, слова этой безграмотной старушки запали мне в сердце, ох, как запали… Ведь на сорок-то дней после Валькиной смерти — я вам не рассказала, что случилось? Сейчас опишу, всё расскажу вам. Я, может, только вас и ждала, чтобы вылить душу. Да я будто видела вас где? Вот помню твое лицо откуда-то, Лешенька. И его, — она кивнула в сторону молчавшего Будова, — и его будто знаю. Будто уже не раз встречала…

На поминки по второму сыну Рядова накупила всего, что можно было достать в магазинах, а что считалось дефицитом — все равно раздобыла через хороших знакомых.

— Там всё было: там мандарины-апельсины, куры самого высшего качества — целыми ящиками. Созвала всех, кого могла. Потому что я знала, что делала для своего сына. И что вы думаете? В ту же ночь после поминок снится мне сон. Валенька стоит весь в таком костюмчике беленьком, вроде как на какой-то палубе, на корабле на каком-то стоит и говорит мне — так жалостливо-жалостливо: «Мамочка, как я хочу кушать!». Я проснулась — думала с ума сойду. Побежала в церковь, ко всем соседкам-богомолкам, спрашиваю у них, почему так. А они — как обухом по голове: «Так пост же сейчас идет! Какие куры-апельсины? Навари каши постной, гречневой да суп с грибами. Вот и покорми — помянут». Я прихожу в настоящий ужас! «Вы что, — кричу им, — с ума сошли? Разве мой сын это ел? Разве я могу такое сделать?». А они отвечают: «Это при живности он не ел, а там — всё по-другому, надо так». Я помянула постным — стало всё нормально, приснился хорошо он мне: доволен, значит.

Постепенно горе отпускало ее, и из интереса к жизни церковной выросло другое желание — помогать людям.

— Я как заметила это за собой? Точнее и раньше что-то было, но я просто, наверное, внимания не обращала, а тут — как-то само собой получилось. Ехала я в поезде в плацкарте, и вот у одной женщины ребенок маленький, девчоночка — вот ручки-ножки прям капелешные, малюсенькие — она расплакалась, разревелась на весь вагон. А мама-то — молодая, неопытная, не может успокоить ее. Минут десять без остановки плакала, аж посинела вся девчонка-то. Я не выдержала, подошла и говорю: «Дайте мне ее, пожалуйста!». Та уж на нервах вся: ведь вагон-то полный, кому понравится крик детский слушать? Она без слов мне ее протянула. И вот я взяла эту капелечку, прижала ее к груди, начала петь ей потихоньку, а из руки вот из левой что-то льется, теплая какая-то сила идет. И малышка — хоп, как выключили ее, замолчала.

Я потом уж примечать начала — особенно вот как луна прибавлять начинает, вот тут у меня — хоть святых выноси! Хочется гладить скотину вот больную, собаки ко мне липнут, кошки — все. Из руки льется теплота какая-то, и я, если ее не отдам, мне плохо становится. Видать, так надо… А вот, кстати, про собак-про кошек-то…

И тетя Марина сама, без всяких дополнительных вопросов перешла на другую тему — и тоже Лешкину. Успевай только записывать!

— Вот, говорят, домовой в каждой избе есть. Правильно — я в это верю. Вот в прежнем доме у меня водилась только черная масть. И кошки, и собаки, и коровы — у всех должно быть черного цвета побольше. Светлые все умирали — разом. Это вот дед домовой, стало быть, черное любил. Он мне и косички плел сколько раз, бессчетно! Проснусь — ба! Вся голова в тенётах, переплетено, заплетено, прям иной раз выстригать приходилось. Вот любил он такие дела у меня. В этой-то избе не так. Его и не видать-не слыхать.

Я, правда, ему кашки даю — вот в мисочке на верхá ставлю, может, он потому и спокойный у меня…

Друзья пробыли у знахарки больше четырех часов и не исчерпали и половину обычных Стариковских вопросов. Задерживаться дольше Лешке было стыдно, хотя тетя Марина уговаривала их остаться.

— Можно мы к вам завтра придем? А то утомились вы! — спрашивал Лешка.

— Это я-то утомилась? Вы, наверное, устали от моей болтовни. Конечно, приходите — в любое время. Очень вы мне по нраву — прямо как родные!

Они только вышли за порог и не успели даже перекинуться парой слов, как от соседней избы донеслось:

— Леха! Мне без тебя так плохо! Не забыл свое обещание? Я вас тут уже битый час жду-дожидаюсь, — а ну — заходи! — Родион Петрович гостеприимно распахнул калитку.

Глава 11. Дед Родя

Сосед Рядовой в этот раз предстал совсем в другом обличии: на носу у него водрузились толстенные очки с одним треснутым стеклышком; в левой руке он держал покореженную и протертую чуть ли не до дыр балалайку.

— Я ведь и в клубу работал, и бывало, молоко по селу собирал. Меня тут все знают, кто постарше — особенно из женского полу — те «председателем» зовут, ага. С собой принесли, что ли, или мне свою доставать?

Лешка испуганно замотал головой:

— Нам нельзя! Мы на работе ведь!

— Эвона как! А мне дед Юра Евгеньич совсе-ем о другом докладывался!

Лешка скосил, как мог, глаза на Будова и показал Карасеву, что, дескать, никак нельзя.

— Что он язвенник, что ли? Или по убеждению барагозит? — вполголоса спросил старик, улучив момент, когда Петька пошел вперед — в зал, куда их пригласил радушный хозяин.

— Хуже. В завязке, — быстро шепнул ему Стариков.

— А-а, ну тогда другой разговор. Хорошие люди и чайком беседу не испортят. Ну-ка, ребятёшки, налетай-торопись, мы тут щас и салу, и кофию, и конфет — всё раздобудем. И огурчиков. Пойдем-ка, Лешк, со мной: в погреб за огурцами-грибами слазишь.

— Да не надо, Родион Петрович, мы же не есть пришли, нам побеседовать бы.

— Пойдем, сказал! Кто в доме хозяин! Мне что огурцов с помидорами для дорогих гостей жалко?

Лешка покорно поплелся за спиной деда, одетой в серую «куфайку» с потертыми локтями. Он проводил Старикова в сарай, раздобыл откуда-то фонарь, вручил его Лешке и указал на квадратную дыру в полу.

— Давай, не боись: ни крыс, ни воды там нет, одна вкуснота.

Пока Лешка рыскал по погребу в поисках трехлитровых банок и подавал их одну за другой хозяину, тот успел расспросить фольклориста об их беседе с Рядовой.

— Про лечение, небось, рассказывала? — спросил он с насмешкой.

— Про какое лечение?

— Ну, что лечит она, калечит. Я вот что тебе скажу, Лешка: врет она, эта Марина, ни хрена она не умеет ничего! — Петрович сказал это с какой-то отчаянной решимостью и даже злостью.

Стариков не стал возражать, решив, что тут, вероятно, какие-то давние конфликты между соседями, которые без нужды не стоит ворошить.

— Пойдем, пойдем, дед Родя вам сейчас такого наплетет — знай только успевай слушать!

Они помогли Карасеву нарезать всякой снеди, которая — как ни крути — явно должна была выполнять функцию закуски, а не еды. Но старик больше не пытался предложить что-нибудь из своих запасов: «Завязка — это святое!».

— Леха да Петька, Петька да Леха… Как приступить-то? Вы вопросы задавайте, а я отвечать буду!

Стариков только открыл, было, рот, но Карасев уж начал сам:

— Поселок Медведевский Куйбышевской области слыхал? Вот я оттуда. Дед у меня не хрен собачий — судьей был. Его вот все знали — вся губерния почитала. И пруд у нас до революции был, а в нем лебеди! Знаете, ребятёшки, что такое лебеди? Ни черта вы не знаете: и черные даже плавали, мне батя рассказывал, сам-то я ни шиша не видал. А потом раскулачили нас — власть-то эта, большевики. Эх, устроили они жизню нам — батрачить в колхозе за «палочки» знаешь, что такое? А последние, мать-перемать, яйца отдавать, знаешь как? Это налоги когда собирали — особенно вот посля войны-те: и яйца, и зерно, и мясо — где хошь добудь да отдай. Только вот при Брежневе немного вздохнули посвободнее. А потом опять — лыко да мочало, всё порушили… Эх!

Карасев чокнулся с фольклористами чашкой с чаем и, вздохнув, отпил несколько глотков. И неожиданно затеял новую тему, глядя на друзей сквозь очки-аквариумы:

— Вот вы кельи знаете, что такое? Слыхали? Ага. Сидел и я там — девчонки там и вязали, и куделю пряли, а парни-те с балалайками да с гармонями придут — тут оно самое веселье.

— Говорят, оставались ночевать с девчонками в кельях-то?

— Эвано как! — крякнул рассказчик. — Дык зачем туда еще ходить, как не за-ради девок-то? А идем по кельям-те — у нас их в Медведевском много было — и вот соображаешь: чё где сотворить. То коровью говёшку на трубу сверху затащишь, а хозяйка поутру затоплять начнет — весь дым в избе! «Да, матушки! Да чтой-то такое?» — запричитает-запричитает, а говёшка-то разогреется — шмяк на шесток. Смеху-у!

Или вот еще телегу на крышу затаскивали: мужик выйдет — нет телеги! Обыщет всё село, а она у него на крыше торчит. Вот ведь и не лень было… Ну, спрашивай чё-нить еще!

Лешка снова открыл рот, чтобы навести старика на нужную тему — и опять не успел.

— Вот у меня друган — Серега с Забалуйки, он щас покойный уж. Мы с ним по молодости чего только не вытворяли! Вот привяжем картошку за нитку толсту, «сурова» этакая нитка-то называлась, навесим ее над окном, значит, а сами в кустах скоронимся. И вот вечером дергаем — картошка в окно-то: стук, стук! Выбегают хозяева: нет никого! А мы опять! Вот развлеченьице-то. Или баба какая-то, вдова одинокая выглянет в окошко — а мы ей сунем череп лошадиный со свечкой внутри, та — как завопит, слышишь: бух на пол в обморок. А нам, дуракам, — веселье!

Стариков с Петькой, еще не отошедшие от разговора с Рядовой, сначала тихо прыскали в кулак, а потом принялись гоготать, как совхозные лошади. Дед только этого и добивался: он соскучился по зрителям, по роли центра компании и по веселым, с искрою, глазам молодых собеседников.

— А дружкой да полдружкой сколько раз я на свадьбах был! Оё-ёй! Не счесть. Да погоди, у меня даже фотки где-то есть, я там на второй день себе такие груди приляпал — все мужики в Медведевском мои были! — Петрович вскочил и, раскрыв все шкафы и тумбочки в зале, организовал всемирный поиск фотографий.

Будов взял потертую балалайку, оставленную дедом на диване, и начал ее настраивать. Карасев немедленно развернулся к нему:

— Умеешь, что ль, Петр? Бренькать-то?

— Я на гитаре больше…

— Раз на гитаре могёшь, то и тут — подол задерёшь. Ну-ка! Щас вам дед Родя частушек целый дуршлаг нарóдит. Какую знаешь? Давай типа «Подгорной»…

Будов порозовел:

— Да я не знаю такой.

— Э-эх! Давай сюды! Только покемонов по углам ловить можете. Ну-ка! — старик выхватил инструмент и начал приноравливаться. Толстые, изуродованные тяжелой работой пальцы не слушались, но он всё равно забренчал, потом вроде как поймал мотив и — пошла плясать губерния:

— Дедушка, дедушка,

Хрен тебе, не хлебушка,

Без картошки проживёшь —

Плохо бабушку… эх!

…Как в колхозе, в лебеде

Нашла бабушка муде:

Оне такие сорные,

Наверно, беспризорные! Э-эх!

И от этого протяжного «эх!» вздрагивала вся изба, и покачивалась стеклянная советская люстра. Дед, сидя на стуле, умудрялся и играть на балалайке, и петь, и выделывать такие кренделя ногами, что стонали половицы. У Старикова текли слезы от попыток удержать смех, а Петька весь просто сиял — Лешке показалось, что у него даже шрам на щеке куда-то пропал.

— А вы ответну давай! Ответну-у! — кричал Карасев, словно болельщик на стадионе. — Чего сидите, как истуканы, фольклористы хреновы?

Петька кивнул, балаганный дед, которого он десятки раз играл на Масленицу, вдруг проснулся в нем, развернул плечи во всю ширь прокуренных легких, и Будов выдал:

«Я в калошу насрала,

А в другую нассала!

И стою любуюся:

Во что же я обуюся?!».

Петрович крякнул от удовольствия и удвоил балалаечные усилия:

«Раньше были времена,

А теперь мгновения,

Раньше подымался хрен,

А теперь — давление…».

Стариков потерял счет Карасевским частушкам, у него болел живот от смеха и хотелось встать самому и выдать что-нибудь этакое, да он не умел, не из таких был — и впервые искренне жалел об этом.

— Ну чё, Леха? Хороший тебе дед попался? — спрашивал Петрович, когда всё немного успокоилось, и половицы перестали стонать.

А потом они ели, снова пили чай и неспешно беседовали. И из этого неспешного разговора постепенно выяснилось, что дед Родя — балагур, матерщинник, шут и «председатель» — в свое время повоевал, бежал из плена, отморозил пальцы на обеих ногах, два раза был женат, работал всю жизнь токарем («пятый разряд, ребятёшки!») и много-много чего еще успел в этой жизни.

— Вот вы глядите на меня сейчас молодыми своими глазами и думаете, наверное: «Дурак ты, дед Родя, старый дурак!». А ведь я там, вот там вот, — он хлопнул себя по груди, — еще совсем не старик, Леха, Петька! Как прошли годы — и не заметил совсем. Ведь восемьдесят пятый годок мне, мужики, самому не верится! А на висках и в бороде еще волос черных полно. Другой раз смотришь в зеркало и говоришь себе: «Господи, ведь ты, дурень старый, двух жен скоронил!». Но почему же в душе-то молодость такая, а? Когда, куда утекло всё, куда года подевались? Э-эх! Мать вашу за ногу! Жаль, что вы не пьете!

Лешка испуганно покосился на Петьку, тот никак не среагировал на последнее предложение деда. В этот момент дверь избы тихонько отворилась, и на пороге появилась девушка — в очках и веснушках.

— А я всё стучу-стучу вам, а вы, наверно, и не слышите! — сказала она робко, и воцарилась тишина. Карасев приосанился, провел по вискам руками и произнес:

— Где ж вы, ироды, девку-то прятали всё это время? Садись, красавица, гостьей будешь.

Стариков уставился на вошедшую, ничего не понимая.

— Ольга? — спросил он удивленно. Ее фамилия вертелась у него на языке, но никак не приходила на ум. Зато он точно помнил, что разговаривал с ней о сновидениях — в 313-й лекционной аудитории. В другой, далекой городской жизни.

— Так ты чего, Лешка, не заметил ее с утра, что ли? Она же со мной приехала, — Будов пододвинул студентке табуретку. — Проходи, Оленька. А с этого кандидата наук станется: он и розетку-то на одиннадцатый год замечает только.

Шутка была с бородой: как-то Стариков упомянул при Петьке, что он в своей квартире только на десятый год обнаружил одну из розеток, и с тех пор Будов часто подшучивал над ним. Впрочем, розетки, как и некоторых людей, он действительно иногда (видно, по природной рассеянности) просто не видел.

Беседа сразу изменила настрой и стиль: дед не позволял себе ни одного грубого слова, сделался галантным, вежливым и, как показалось друзьям, каким-то скучным. Минут через пятнадцать после прихода Щеголевой (фамилию студентки Стариков все-таки вспомнил) фольклористы засобирались в школу.

— Я ведь еще хотел сказку одну тебе рассказать, — зашептал Петрович Лешке, когда Будов с Олей, попрощавшись, направились к выходу.

— Я вас догоню — через несколько минут! — тут же нашелся Стариков и снова достал штатив. Петька понимающе кивнул и вышел вслед за студенткой.

— Не могу я при дамах, Леха, понимашь? Ну вот хоть режь! — оправдывался Карасев. — Да брось ты свою камеру, я тебе и так наговорю, а ты запомнишь!

Но опытный собиратель уже давно нажал все необходимые кнопки.

— Ну как, я много такого знал раньше-то. А щас всё забыл, старый пес… Ага. Настроил свою балалайку? Ну, слухай. Шел солдатик, вот двадцать пять лет отслужил — еще, видать, царско время-то было. И двадцать пять рублев заработал за службу свою ратну…

Идет, пригорюнился весь, думу думает: «Двадцать пять лет отслужил — и ни разу не пробовал!». Смекаешь, Леха? Ты уже женатый, поди, тебе можно про такое.

И вот едет барыня — расфуфыренная, куда там! И слышит, как солдатик-то жалуется: «Мол, двадцать пять рублев накопил — а кунки живой не видел!». Барыня его к себе — цоп! — в карету. Ну, привезла его домой — большой домина-то, три этажа с этажерочками. Слуги набежали, солдатика накормили, напоили да приодели. Стоит — молодец молодцом, хрен огурцом!..

Лешка сразу опознал сюжет заветной сказки — но в таких деталях и подробностях ему еще никогда не удавалось записывать подобный текст: Петрович говорил минут пятнадцать — там были и три дочки, и забавное задание для солдата, и много чего неприличного и «понаматерного». Одним словом, Стариков точно знал, что предложит сегодня на вечернюю «прослушку» мужскому населению экспедиции.

И уже стоя на крыльце и пожимая Лешке руку (Будов с Щеголевой прошли половину пути до школы), Родион Петрович неожиданно остановил фольклориста за плечо и сказал самое важное — наверное, то, из-за чего он, собственно, и позвал их к себе в избу.

— Рядова больна, Леш. Тяжело больна: по женской части там, рак груди, кажется. Ей совсем немного осталось…

Стариков застыл на месте, не зная, что сказать и куда идти.

— Я тебе затем говорю, чтоб ты знал. Она — очень, очень хороший человек. Многим помогла, да и меня спасла однажды… Я ведь этот дом только из-за нее на Озерной купил, чтобы к ней поближе быть. Лечила она и лечит, да вот себе помочь никак не может! Мать вашу в качель!..

Он отвернулся, но Лешка успел заметить, как сильно задрожал у него подбородок.

— Вы придите к ней еще раз, обязательно, слышишь? Она рада вот таким гостям — которым от нее ничего не нужно, только чтобы побеседовать-поговорить. О ее жизни да обо всем, что было. Придете?

Стариков закивал.

— Ну, иди-иди. Заждались вон друзья твои. А Ольге — привет от Родиона! — дед подмигнул, снял треснувшие очки и уселся на ступеньку. Лешка несколько раз оборачивался в сторону Карасевского крыльца, откуда шла тоненькая сизая струйка сигареты Петровича. Будов призывно махал рукой, чтобы Стариков ускорился: по всей видимости, торопил на ужин.

Он пошел быстрее, штатив бился о его спину при каждом шаге, но молодой препод этого не замечал. Сознание его парило где-то вверху, над Астрадамовкой, над крышами двух домов, сиротливо стоявших в стороне от остальных изб на Озерной. Что-то сильное давило изнутри — там, где грудь; судорога в горле никак не проходила, и ему совсем не хотелось в школу — в шум, суету, туда, где поют и смеются.

«Вот это и есть настоящее, — думал Лешка, наблюдая, как последние закатные лучи подкрашивают шифер сельских крыш. — То самое, чего нельзя передать в научной статье, записать на видео или сдать в расшифрованном виде в архив. Несколько часов разговора — и вся жизнь как на ладони. Но попробуй рассказать об этом, описать кому-то и — сотрется, опошлится, заболтается. Уйдет».

— Чего задумчивый какой? — Петька тронул его за плечо, и Лешка вздрогнул.

— Это, наверно, из-за меня? Я помешала вам… — расстроилась Щеголева.

— Нет, совсем нет, — улыбнулся Стариков. — Всё было очень… релевантно.

Глава 12. Картофельный бунт

Любая типичная революция начинается с мелочи. Ташка и всего-то решила вместе с дежурными сотворить на завтрак драники (они же — белорусские драчёны). Имя страдальца, который, измождая длани, смог на всю экспедиционную ораву натереть должное количество синеватой консистенции, науке неизвестно. Зато всем запомнилась предсказуемая реакция Котерева.

Рыжий с большим удовольствием умял три-четыре золотистых лепешечки, порядочно обмакнув их в сметану местного происхождения. Затем потянулся за следующим поджаристым сокровищем, но тут же получил по рукам — в буквальном смысле.

— Куда тянешь лапки, Юрочка? — Белорукова прищурила глаза и привычно выпрямила спину. — Не видишь, что ли: еще не все даже со спальников изволили подняться. Сам Шахчик не завтракал.

— Да не любит ИП с утра жареное-то, — попробовал возразить Котерев (Юрка успел выведать кулинарные пристрастия многих), но в ответ услышал ледяное молчание.

Рыжий вздохнул, пожаловался окружающим на жизнь и ушел с Будовым курить. Через десять минут Юрка заглянул в класс, где застал Старикова за расшифровкой. С утра небо затянуло серой пеленой, повеяло холодом, а затем по школьной крыше застучал затяжной неприятный дождь. Лешка решил переждать непогоду за обработкой записей.

— Михалыч, можно тебя отвлечь для важного совещания?

Стариков освободил одно ухо от наушников:

— С кем это?

— Со мной, конечно! — глаза рыжего подозрительно блестели — ровно такую же искру они выдавали в памятную ночь разбитых витрин. — У нас с Петькой родилась замечательная идея. Просто сногсшибательная. Она положит конец мужскому кухонному рабству!

— Да ты, по-моему, на кухне-то полтора раза помогал, — ответил Лешка и вынул второй наушник. — В основном, ты там просто, как бы это помягче… просто жрешь!

— Да я не про дежурство, — терпеливо объяснял Котерев. — Гениальная идея в другом: видел, как сегодня ничтожно мало было драников? Без добавки! Как это унижает человеческое достоинство! И вот Будов предложил: давай, говорит, к обеду сделаем свои драчёны, так сказать, в мужском варианте. И сметаны купим трехлитровую банку! Так, чтобы на всех! Чтобы все ели от пуза и по рукам их не бил кое-кто с выпрямленной сьпинкой! Ну? Ты с нами?

Стариков вынужден был признать, что предложение и впрямь рациональное: кухонный Ташкин тоталитаризм нуждался в ограничительных процедурах.

— Ладно. С вами. Но от меня-то чё надо?

— Слушай, — голос Юрки стал умоляющим, — ты же больше всех по бабкам ходишь — у кого из них можно мясорубку стрельнуть? А то столовская терка — ты видал ее хотя бы издалека? Ржавая и покореженная в десяти местах. Сотрешь руки в кровь от трудов праведных. Да и таз бы побольше добыть — какую-нибудь тарелищу для тертой картохи.

Лешка задумался: кого можно побеспокоить? Так, чтобы и местное население не напрячь, и ходить недалеко. Пожалуй, здешнюю повариху — он от этой веселой и полной смуглянки с каштановыми кудрями записал пару прекрасных сновидений.

— Есть шанс добыть мясорубку и таз! Живет сия волшебница в синем доме направо от школы. Зовут Зоя… Зоя. Не помню, как по батюшке.

— Сходишь? — рыжий сделал глаза, как у Шрековского кота. — Тебя-то она знает, а мне, может, и открывать не станет? А? А всё остальное — мужественную работу по производству продукта — мы с Петькой берем на себя. Правда, еще на сметану скидываться придется.

Стариков тяжко вздохнул, воткнул ноги в шерстяных носках в калоши, купленные много лет назад в одной из экспедиций, и поплелся в синий дом.

— Драчёны жарить будете? — повариха Зоя разулыбалась. — Конечно, дам. И приносить назад ничего не надо — я потом из школы сама заберу. А картошка-то у вас есть?

Лешка почесал голову и признался, что в такие подробности не вдавался.

— В подробности он не вдавался, — хмыкнула веселая смуглянка. — Вот мужики все такие — в подробности не вдаетесь, а бабе ребенка роди, накорми, в садик отведи, с уроками помоги. А для вас — всё подробности.

Стариков развел руками в знак примирения и согласия.

— В погреб-то лазить умеешь? Или тоже — «подробности»?

Фольклорист послушно полез в прямоугольную дыру и, подавая ведра с картошкой наверх, рассказал, что он уж не в первый раз в Астрадамовке по погребам лазит.

— А у кого еще-то? — спросила Зоя, раскрасневшись и встряхивая кудрями. Лешка выбрался на поверхность и уже примеривался к почти полному мешку.

— Да вот у деда Родиона Карасева! Мы с ним дня два назад беседовали… Больно много картошки — куда нам столько?

— Так я родня Петровичу-то, дальня, правда. Да не много, а в самый раз! Или надорваться боишься? Давай я донесу! — повариха захохотала, отталкивая Старикова, и действительно ухватилась за верх мешка, собранный гармошкой.

— Нет-нет, — засуетился фольклорист. — Позвольте мне. Я дотащу.

— Ну-ну, смотри! Таз и мясорубку в пакет тебе засуну, нож там мне только не сломайте.

Стариков, покачиваясь, вышел в раскисший от дождя двор: на его плечах покоился мешок, а на локте шуршал повисший пакет со всем остальным снаряжением. Повариха открыла ему калитку и, видя, как его калоши скользят по уличной грязи, смеялась и кричала ему вслед:

— Не поскользнись, фольклорист! Горе луковое! Женат ты аль нет? Приходи вечером ко мне — может, и сообразим чаво!

Она покатилась со смеху от собственной шутки, Лешка из-за последней ее фразы и впрямь чуть не грохнулся, но сумел удержаться. Когда он обернулся в сторону синего дома, калитка уже захлопнулась.

***

— Boni pastoris est todere pecus, non delubere[7]! — возгласил Сланцев, увидев бредущего с тяжкой ношей Старикова. Поэт стоял на крыльце и любовался школьным садом, посвежевшим после дождя.

— Помоги лучше, чертов латинянин, — прохрипел Лешка, и Мишка принял на себя часть его груза.

— Я знаю о тайном плане по накормлению тремя драниками всех страждущих в экспедиции. Только возникла одна проблемка: не хватало картохены. Теперь и она благополучно разрешилась, — сообщил Сланцев новые детали творимой здесь и сейчас революции.

— Скажи, Мишка, — юный препод тяжело дышал с непривычки к физическому труду. — Ты латинский специально учил или как?

— Родители натаскивали с детства, — скромно признался поэт. — Давай затащим мешок внутрь и призовем на помощь сильных телом…

На кухне орудовали только мужики: Будов со Стариковым сидели за чисткой картошки, Сланцев и Котерев возились с мясорубкой. Толька Тонков медленно обводил всё действо победоносным взглядом генералиссимуса. Еще с утра рыжий выведал у основателя «Городца» страшную тайну: оказалось, что по первому образованию Толька — повар. Это и определило его сегодняшнюю судьбинушку — стоять у большой разогретой сковородки и румянить драчёны.

— Яиц-то в таз покололи? — басил Тонков. — Без яиц никак нельзя.

Все мужики согласились с этой сентенцией, и Рыжий бросился к холодильнику за просимым. Затем под руководством бывшего повара синеватая основа для драников была немного приправлена мукой и солью.

Из-за дождя на запись ни утром, ни днем никто не пошел, хотя Стариков уверял, что именно в такую погоду получаются лучшие беседы.

— Сколько раз такое было: сидишь с бабушкой, за окном — хлещет, а ты разговариваешь и разговариваешь. И никто тебе не мешает, не достает… — мечтательно вспоминал Лешка, роняя кожуру на пол.

— Ничего-ничего, наразговариваешься ты еще со своими бабушками! — Юрка летал по столовой, как голодная комариха, заметившая стайку полуголых сельских ребятишек, идущих с речки. — Между прочим, сегодня экватор экспедиции! Можно и отметить.

— И то правда, — кивнул Сланцев. — Как это мы с тобой, Лешка, упустили? А он, вишь: первый раз в экспедиции, и всё примечает. Вписался ты, Юрка, в экспедиционный быт — своим человеком стал.

— Точно! — самодовольно отозвался Котерев. — Будто сто раз уже ездил.

— Ой да ты, кали-инушка, размали-инушка! — донеслось из-за шкварчащей сковородки. — Ой да ты не сто-ой, не сто-ой, на горе-е крутой…

— Ой да не роня-яй листья во синё-о море-е, — подхватил неожиданно сильный, глубокий баритон Будова. И дальше на всю столовую, а через открытые окна — и на весь школьный двор, и на всю Астрадамовку понесся неслаженный, но искренний и душевный хор из пяти мужских голосов.

Стариков, стеснявшийся петь даже в одиночестве, тоже принялся подтягивать отдельные «е» и «о» и смотрел на всех по-настоящему счастливыми глазами.

На звуки песни и на запах свежежаренных драников высунули носы дамы из «Городца». Они побросали надоевшие ноутбуки с расшифровками и заняли часть стола. Вскоре оттуда также донеслись песни и смех.

— Котерев! — командным голосом забасил бывший повар. — Пора и за сметаной дуть. Тебе на твоей «семерке» — раз плюнуть.

— Так точно, — приложил мокрую ладонь к рыжему виску Юрка. — Только без меня есть не начинайте, лады?

Будов со Стариковым уже завершали свою часть работы: огромная кастрюля с водой была до краев набита скользкими желтоватыми овалами почищенной картохены, а мусорное ведро ломилось от очистков. Поэт, оставленный рыжим на произвол мясорубки, методично и не спеша перемалывал овальные тела картохен в желтоватую субстанцию.

— Всё хотел тебя спросить, — вполголоса проговорил Лешка, хотя его и без того никто не услышал бы: столовая была переполнена звуками — гремела об раковину струя воды, шкварчала сковородка, пел «Городец» в полном составе. — Ты с Щеголевой-то как пересекся? Она на тебя сама вышла, что ли?

— Ага, — согласился Петька. — Вышла. Мы в соцсетях обрели друг друга. Знаешь, хештег: «экспедицияШахов» — порождает просто неслыханные чудеса и синхронии.

— Поня-ятно, — протянул Стариков. — Ну, а чего она тебе сказала, как объяснила-то? Ведь она раньше не ездила с нами.

— Как, как — очень просто. Хочу, говорит, поехать, а то Алексей Михайлович нам столько рассказывал про экспедиции! Тудым-сюдым, лясем-трясем. Ну как обычно у девушек: болтовня одна. А ты что — стремаешься ее, что ли? — Петька потер нос тылом мокрой ладони и схватил предпоследнюю нечищенную картошку.

— Да нет. Просто в этой экспедиции столько народу… неожиданного.

— Так это ж хорошо!

— Хорошо да не больно!

— А что же?

— А всё то же!

— А как же?

Они захохотали на всю столовую и прервали песню ансамбля. В наступившей секундной паузе голос Шахова произнес:

— Таки-так! Чем это у нас так вкусно пахнет? А не пора ли обедать?

Когда вернулся Юрка с банкой сметаны, вся экспедиция в полном составе вкушала произведение мужского искусства.

— Ну вот! — застонал рыжий. — Так и знал, что без меня начнете!

Тонков с серьезным видом начинающего официанта вышел из кухонного отделения с громадной тарелкой, заваленной драчёнами.

— Это только для тебя, Юра! Доля короля!

Котерев, как фокусник, откуда-то из рукава выудил бутылку кетчупа с надписью «Шашлычный» и водрузил на стол. Затем, вымыв руки, уселся возле своей королевской доли. Все задержали дыхание, посматривая на пару, сидевшую как раз друг против друга, — Юрку и Ташку. Белорукова медленно подняла взгляд на рыжего, важно осмотрела стол, усыпанный результатами мужской щедрости, и провозгласила:

— Ешь-ешь, Юрочка, но только из своей тарелки. И добавки не проси!

Смеялся даже Шахов — вскидывая руки и покачивая бородой. Так прошел экватор.

Глава 13. Тетя Марина Рядова: прикосновение второе

Идти все-таки решили вдвоем: Будов сначала вообще отказывался, сумрачно глядя в сторону. Стариков пожимал плечами и настаивал на своем.

— Петька, я не понимаю тебя: почему не хочешь-то? Вчера всё было нормально, сегодня вечером она нас с тобой ждет. В чем дело?

— Леш, чувствую я себя не слишком… Иди один, а?

Затем бывший дембель резко изменил свою позицию:

— Слушай, а давай втроем — Щеголеву с собой прихватим? Как смотришь на это?

— Да пойми ты: я же не прихотью своей руководствуюсь! Мне нужно, чтобы собиратели были те же, что и в первый раз. Тогда можно будет сравнить две беседы с одним и тем же информантом. Ты разве не помнишь, что произошло, когда Оля вошла к Карасеву? Он мгновенно стал другим: и речь не та, и поведение, и какая-то галантность-вежливость посыпались из него прямо фейерверком. И с Рядовой то же самое случится. Неужели непонятно?

— Понятно, — пробурчал Будов. — Понятно, что для тебя наука — прежде всего. Девчонка, можно сказать, из-за него приперлась сюда, а он — брать не хочет.

Лешка сильно покраснел, встал со стула (они разговаривали в своем классе) и начал собирать технику.

— С чего ты взял, что она сюда из-за меня приехала? — наконец выдавил он.

— А из-за кого? Из-за меня, что ли? Тут семи пядей во лбу не надо иметь, а у тебя их все восемь. Вот и пораскинь мозгами-то, — Петька откинулся на спальник и закрыл глаза. За окном вечерело. Дождь закончился, но из форточки сквозило холодом и идти действительно никуда не хотелось.

— Да куда я сейчас ее потащу? — оправдывался вполголоса Стариков. — Завтра — пожалуйста. А сегодня мы должны идти вдвоем — тут и дискутировать нечего.

Лешка накинул свою потертую джинсовую куртку и вставил ноги в знаменитые калоши.

— Так идешь или нет? Я ухожу.

— Подожди, — хмурый Петька тоже засобирался…

По дороге Стариков еще несколько раз пытался добиться от Будова причины, по которой он не хотел повторно навестить Рядову. Но тот лишь ссылался на плохое самочувствие и плелся сзади.

Еще издалека фольклористы увидели около дома тети Марины припаркованную иномарку.

— Клиенты приехали, — мгновенно догадался молодой препод. — У нее родственников не осталось, значит — точно кто-то лечиться прикатил.

— Вот видишь! — обрадовался Будов. — Давай завтра нагрянем, а? Человек занят, мы ее ещё вчера достали своими вопросами.

— Посидим на лавочке и подождем, — отрезал Лешка и пошел вперед.

Сидеть пришлось недолго. Из калитки стремительно выскочил молодой парень, мельком взглянул на хмурых друзей, притулившихся на мокрой лавочке, кивнул им головой, в машине пискнула сигнализация, и клиент был таков.

— А-а, заходите-заходите… — осунувшееся и невеселое лицо тети Марины немного просветлело.

— Может, мы не вовремя? — забеспокоился Стариков, заметив ее состояние.

— Нет-нет, в самый раз: сегодня больше уж никто не приедет.

Она проводила их в зал за стол — на прежние места. Всё было прежним — и большие настенные часы, тикающие как-то жестко и громко, и небольшой телевизор в углу, и иконостас, и стулья, и мягкий диван. Только вот их собеседница была другой — тысячи мелочей были иными: глаза не излучали больше света, уголки губ опустились вниз. Изменилась и прическа: старушечья «шишечка» сзади исчезла, и поседевшие волосы висели по бокам. Сегодня она удивительно напоминала женщину из сна — ту, что качала зыбку со скрипучим крюком вверху. Лешка почувствовал неприятный озноб по всему телу.

— Кто к вам приезжал? Полечиться? — спросил фольклорист, чтобы затеять разговор.

Рядова кивнула, затем вздрогнула и быстро прижала левую руку груди. Лешка обеспокоенно оглянулся на Будова. Между их стульями стоял штатив с включенной видеокамерой. Петька уставился себе на кроссовки и молчал.

— Вы точно себя нормально чувствуете? Может, врача вызвать? Или нам уйти?

Она внимательно посмотрела Лешке в глаза, и морщины на лице у нее расправились.

— Вчера заходили к нему? К Карасеву-то, кавалеру моему престарелому?

Стариков улыбнулся и кивнул.

— Тогда он наверняка разболтал про меня — у него язык без костей… Знаешь ведь, Леш? Про болезнь?

Стариков кивнул, а Петька с недоумением покосился на него.

— Я тебе сейчас соврала, Леш. А мне лгать нельзя — запрещено. Вот и приступ случился. Парень этот не лечиться приезжал сюда, а присушить кое-кого. Знаешь ведь, про что толкую? Я, мальчишки, заниматься не хочу этим — нехорошо так делать. Но они, — Рядова неопределенно махнула рукой, — приезжают всё равно, просят. Я — не отказываю.

Молчание. Жесткие звуки тикающих часов.

— Давайте я чайку затею, что ли? Не принято у русских людей просто так беседовать. Поди, и этот — Карась-то мой, тоже угощал?

Стариков облегченно улыбнулся: слава Богу, можно сменить тему, и принялся рассказывать про то, как он лазил в погреб к деду Роде.

— Он такой, — подтвердила тетя Марина, зажигая плитку. — Гостеприимный. Хрыч старый… Хороший он человек, но поздненько больно мы с ним… познакомились.

Снова тишина. К звуку часов добавляется стрекотание старого электросчетчика. За окном — темнота.

— Вот вы в прошлый раз приходили, и я о себе много чего понарассказывала — горюшко вам свое выплеснула, хорошей представиться захотелось. Мы ведь, мальчишки, все так устроены: плохое прячем, а хорошее на показ выставляем. В этом зазорного-то вроде нет ничего. Но и правды — мало. Я вот, Леш, такой случай еще вспомнила, чтобы ты не думал… Чтобы понял, что я такое — Рядова тетя Марина.

Я ведь до Астрадамовки еще в Ульяновске успела пожить-поработать. А уж туда как попала — не важно, долго больно вспоминать-то. Устроилась не по специальности — продавцом-бухгалтером в магазинчик один, ну как: фотосалон. Рамки, фотографии, батарейки — всё такое. Салон небольшой — в коллективе-то всего четыре человека трудились. Это у нас как филиал был, а головной-то офис — в центре, на Гончарова, знаете, наверно. И вот сдружилась я с одной там — моложе меня, белобрысенькая такая, худенькая, на шпильках всегда ходила. Каждое утро слышишь: цок-цок по вымытому кафелю, ага, значит, Аля идет. Мы с ней в одну смену постоянно. Так-то у нее «Альфия» имя, но все: «Аля, Аля» — и я тоже привыкла. Она мне про домашних своих, я ей про свои скитания-мотания — а чё: работали-то с девяти до семи, весь день вместе, наболтаешься до мозолей на языке. И пригляду со стороны начальства поменьше, не как в центре-то.

И вот так — слово за слово, она мне как-то и говорит: «Марин, я вот по человеку одному переживаю, мол. А он женатый, детей двое. Да мы любим друг друга сильно, уехать даже в другой город хотим. Ты что посоветуешь?».

Ну, понятно, вроде дружили — я ей про себя-то много чего понарассказывала: и лечу, мол, и гадаю. Тут ведь разве скроешь: обе бабы и подруги как бы. А сама-то Алька тоже вроде как замужем, но детей у них не получилось, и, видишь, — на сторону ходить начала. Да я так поняла, что у нее уж не первый роман-то приключился. Ну да ладно. Вечером как-то сидим — метель, покупателей никаких. Она подсела ко мне и фотографию его достает: ага, погляди, мол, какой красавчик! Я посмотрела: мужик видный, галстук, выбрит чисто, руки холеные — из богатеньких, видно.

«Хороший, говорю, Алька, мужик. Статный». Она кивает, а сама, чую, хочет мне сказать еще чего-то. А затем деньги кладет передо мной: пять тысяч. «Ты, — говорит, — можешь, Марин. Я точно знаю. Сделай так, чтобы он от жены ушел. Он любит меня очень, но и жену из-за детей не бросает. Мы с ним измучились просто, он уж высох от тоски-то — смотреть больно на него». И в глазах — слезы.

Я ей говорю: «Убери деньги, дурочка. Я никогда деньгами не брала и не буду: грех это непрощеный. Ты лучше ее фотографию, жены-то его, мне завтра принеси». Та головой замотала, обрадовалась и — всё. А я уж ночью лежу — квартирка у меня была на Полбина — лежу и думаю про себя: «Да на что же я согласилась-то? Детей с отцом родных разлучать? Мне же потом до самой смерти думаться будет, а на том свете — за космы повесят!».

И пришла на работу-то, а Алька шементом ко мне, конфеты сует и фоточку — сверху. Я дождалась, когда никого в салоне не осталось, и всё ей сказала: «Нет, говорю, Алечка, не могу я так. С отцом детей разлучать!». Она посмотрела на меня, поулыбалась, значит, а глазки позеленели аж. Ну, думаю: «Ничего-ничего. Подуется и — перестанет».

Но кто же сердце человеческое до конца исчерпает? Не угадаешь, мальчишки, на что способны люди. И вот через полторы недели у нас — недостача крупная. Почти 25 тысяч рублей. А у нас в смену-то — всего по два продавца. И недостача — как раз на нашу с Алькой пришлась. Стали выяснять, раскричались, разругались с ней, ага. И проверку прислали из центрального офиса. Главбух приехала: посчитали, поговорили, уехали. Как остались мы с ней вдвоем, Алька и говорит: «Ты, Марин, не думай — я главбуха нашего сто лет знаю, мы с ней однокурсницы. Ты и недостачу выплатишь, и с работы еще полетишь с записью в трудовой!». Я молчу в ответ: а что тут скажешь? Злая баба — хуже бандита. Ну, думаю, пора, Мариночка тебе: и здесь не прижилась-не пригодилась. Снова урок на будущее — не доверяй никому и лишнего не болтай.

Ладно. Проходит неделька-другая, возвращаюсь я домой, а темно уж, зима была. Идти, кстати, там недалеко было — минут десять от работы-то. И вот слышу сзади снег хрустит — хруст-хруст, быстро-быстро. Обернуться не успела, а у меня сумку рванули, я от неожиданности грохнулась и прям — на руку. Боль страшенная, сломала руку-то, вот повыше запястья где. Ну, добрые люди там помогли — подняли, я не знаю, сколько я там провалялась: ведь еще и затылком долбанулась-то. Ага. И в больницу, в травмпункт на Богдашку. С месяц почти на больничном пробыла, а я и рада: не приходить, с Алькой лишний раз не встречаться.

А сама уж подумывала: квартиру продать да в село какое податься. Годков мне уже порядочно тогда настучало — через полтора года на пенсию. А к городу душа никогда не лежала, хоть всю жизнь по городам и промаялась. Выхожу на работу, а там — Алечка с зелеными глазами. Так-то поначалу ничего, я уж думала: может, отошла она да забыла за месяц-то. Ничего подобного. Подходит вечером ко мне и на прилавок, где у нас фоторамки лежали, кладет мне фотографию женщины этой — жены-то. «Ну что, — говорит, — одумалась? Сделай, что прошу — и всё образуется, дескать. И недостачу требовать с тебя не будут, и сумку твою вернут». Ага. Даже не скрывалась, ничего! А в сумке-то, вот которую вырвали у меня, там что — ни документов, слава Богу, никаких, да и денег — кот наплакал. Даже ключи от квартиры и те — со мной остались.

Я ей отвечаю: «Аленька, ты потерпи немного, я скоро уволюсь. Да и из Ульяновска уеду. Ты уж прости, не могу я такого сотворить».

Молчит. Фотографию цапнула с прилавка. И уцокола домой. Я уж сторожа дождалась, он за мной закрывать дверь начал, а мужик-то хороший, видать, попался — пенсионер, с усами и полненький такой.

— Ты Альку-то чем так достала? Берегись ее — она на тебя злая! — шепчет мне, а сам оглядывается: вот до чего боялись ее.

Я киваю. А он опять: мол, разговор ее слышал, по сотовому с кем-то болтала:

— Хотят они тебе дверь подпалить, Марин. В квартире твоей. Вот ей-богу не вру!

Я домой-то иду, а самой не верится прям: ну как так? За что такое мне? Ведь злого-то я ей ничего не сделала, не желала даже. Ну, помешалась она на своем мужике, я-то тут причем? И как-то такое зло меня взяло, ребятишки, вот такой гнев, я прям не знаю! То ли рука еще не зажила, то ли настроение подошло, но охрани нас всех, Господи, от этакого настроения… Иду я домой, в подъезд поднимаюсь — и сама: цок-цок, цок-цок — каблуки вбиваю в бетонные ступеньки. Совсем как Алька, ага.

Пришла, открыла книжки-тетрадки свои, за многие годы накопленные, достала там всё — и землица у меня припасена была, и свечка специальная. Сделала я ей, ох, прости Господи, такое я ей сделала, Лешенька, что и представить страшно!

Рядова схватилась за грудь, побледнела и замолчала. Потом отпила из кружки несколько глотков и провела ладонью по лицу.

— Вот сейчас страдаю из-за этого самого: зло-то — оно всегда возвращается. Если ты привел в мир злое, просто так не уйдет оно. Ему надо забрать побольше с собой — всех, кого можно и кого нельзя.

Тетя Марина отвернулась в сторону окна, прикрытого сероватой занавеской, и стала всматриваться в вечернюю темноту за окном.

— И как оно… дальше-то? — неожиданно подал голос Будов. Он редко встревал в разговор с информантами — по крайней мере, при работе в паре с Лешкой. («А больше-то он, кажется, ни с кем пока еще и не ходил в экспедиции…»).

— Дальше-то? — эхом отозвалась тетя Марина. — На другой же день слегла она, ребятишки, Алька-то. К двери моей в квартире никто не прикоснулся. Вот не вру ни единого слова, Господь свидетель. А я сама-то уволилась через две недели — там по закону надо было отработать. Я две недели маялась, ходила в магазин, нам на замену прислали продавщицу из другого филиала, я ее не запомнила.

Алька слегла, и я даже не пыталась узнать, как да что с ней. Продала квартиру, по объявлению нашла вот этот дом — и вот живу тут уж почти десять лет. Век коротаю. Так-то, ребятишки…

Она встала, чтобы еще раз поставить чайник. Открыла холодильник, поставила на стол колбасы, холодца, варенья.

— Уж поздно, теть Марин! — тихо сказал Лешка. — Нам пора.

— Сидите. Успеете в вашу школу, — ответила Рядова и собрала волосы сзади заколкой. — Вы ведь ко мне больше не придете — я это точно знаю: у меня ощущение есть такое… Что, Леш, как оно — другую сторону-то мою узнать?

— Вы ведь просто защищались… — попробовал, было, начать Стариков, но тетя Марина его резко оборвала.

— Ничего подобного! Это гнев, Леша. Есть люди, которым можно и злиться, и дурное совершать. Можно, понимаешь? Им — позволено. А есть те, которым нельзя. Им много дано, много и спросится. Вот ты думаешь: научилась я чему-то из того случая с Алькой-то? Да? А почему же тогда вот этому парнишке — ведь из Самары сюда прикатил! — почему не смогла отказать? Ведь всё ему рассказала сейчас вот, до вашего прихода, и на фото почитала — всё, как полагается. Присушила ему девку-то. А счастлив он будет с того? Никогда! И я — тоже… Дар мой — это страдание, Леша. Крест. И не каждый его нести сможет.

Они все трое пригубили чай, Стариков передал Петьке бутерброд, взял себе ложку варенья.

— Еще один случай опишу вам, ребятишки. Это со мной лет двадцать назад приключилось. Я ведь еще в Чувашии — там за Алатырем жила. В своем дому, угу. В школе в библиотеке работала — спокойная, хорошая жизнь была, я тогда душой отдыхала вот от этого всего. От гостей бесконечных, от страдальцев и душой, и телом. Скрывала тщательно ото всех, что могу и знаю.

И как вышло — у соседки ребенок, мальчишечка, Витенькой звали, заболел. Они и туда, и сюда — и в Москву даже ездили. С глазками у него там случилось — как-то вот «отслоение сетчатки», что ли. Вот совсем слепой мальчик должен был сделаться. А я у них, бывало, и молочка брала, и денег пришлось у них однажды подзанять — всяко случалось. И прихожу однажды: рыдает Ниночка, в голос голосит. «Как? Что?» — расспрашиваю. «Неутешительный, говорит, диагноз». Врачи ничего сделать не в силах, есть какая-то операция дорогущая — в Германии делают. Но сумма там такая, что, если бы они всё до последней нитки продали, — и то половины не наскребли. Я смотрю на нее, жалость такая меня охватила, вот не могу с собой справиться — как вот в поезде тогда, девчоночка-то плакала, я вам рассказывала.

Взяла я ее за обе руки и шепчу: «Ниночка, ты завтра на закате Витеньку ко мне приводи. Помогу я. Двенадцать раз ко мне нужно прийти с ним. Поняла?». Та безумные глаза на меня вытаращила и кивает, ага, кивает. До последнего ведь, до отчаяния когда материнское сердце доведено — тут любой соломинке обрадуешься.

Привела она на закате, умыла я его с молитвой там, над глазами почитала. Там непросто, там читать долго надо — под иконами лежит мальчонка-то, матери чтобы в избе вообще не было. Так двенадцать раз. Ага.

И через две недели — у него изменения. В лучшую сторону. К врачам ездили, те так сказали. Там лекарства какие-то еще накупили и капали ему в глазки, и так давали. В общем, через два месяца — Витек бегает, жив-здоров. Уж как она меня благодарила, Господь один знает. Чего только не сулила, чего не приносила — я отказывалась и об одном просила: не говорить никому, не рассказывать.

А через полгода Витеньку этого машина насмерть сбивает — вот прям возле школы. Совсем как Валеньку моего. Ох, как наревелись мы с родителями, ох, наплакались — не описать всего.

Самое-то главное, что муж ее, Ниночкин-то, он вот с самого начала ко мне не больно-то, да. Не любил, когда я приходила к ним, и вообще — даже не разговаривал со мной особо-то. А вот когда глазки-то у мальчика на поправку пошли, он, Боря-то, вроде помягчел, ага. И здоровкаться начал, и даже помощь предлагал — там с газом у меня проблемы были.

А когда приключилось всё это — убил там его на машине лихач один (нашли его, судили, угу), и вот у Бори-то тогда… Я не знаю даже, как это… Бзик, что ли, на нервной почве. Сына-то единственного задавили! Мне ли этого не понять, Господи!

Рядова тяжело вздохнула и принялась убирать пустые чашки, а затем снова села, совсем забыв про них.

— Он возненавидел тогда меня люто: «Ты, говорит, виновница его смерти. Если бы ты со своими черными книжками не вмешалась — жив бы был мальчишка. Слепой, но — живой!». Вот каково это, мальчишки, выслушивать, а!? Я всем сердцем, всею душой помочь хотела, а он… Ниночка его и уговаривала, и по-всякому. А он — совсем ополоумел. И ведь мы же соседи — вот забор в забор прям.

У меня как-то раз, это уж после сорока дней, как Витеньку похоронили, сарай загорелся. Ну я спохватилась — сама справилась, ага. Там только вот черенки у лопат обуглились. У меня и ума нет, что да как. А уж как лето-то настало, еще сушь страшенная была — вот тогда и спалил он меня, Боря-то этот. Доказательств никаких, но я-то знаю, чьих рук дело.

Спала ночью, и — запах. Открываю глаза, а дом уж занялся, и на крыше уже, и внизу! Я вот только документы, да деньги какие-то успела схватить, выбежала на улицу — а там уж и пожарным звонить поздно. Дом-то деревянный, из сухого бруса. Машина приехала — тушить стали. Борька выбежал и знай поливает из шланга вокруг своей избы да на забор. Дотла всё выгорело у меня…

Рядова собрала чашки и отнесла в раковину. Друзья переглянулись и стали складывать технику. Тетя Марина вышла и встала перед ними посередине зала — с мокрыми руками и выбившимися из-под заколки прядями седых волос. Стариков почему-то вспомнил Суриковскую боярыню Морозову — не из-за ее облика, а что-то в глазах у тети Марины горело такое же — потаенное, невысказанное, жгучее.

— Поздно уж, — согласилась она. — Еще только два слова, Лешенька. Дорасскажу — самое главное-то. Я перебралась тогда временно в Алатырь, и как-то уж по осени меня потянуло на прежнее место — к своей бывшей избе. Сошла я с автобуса, подхожу к выгоревшему фундаменту, и вот что-то вот тут, — тетя Марина показала на лоб между глазами, — что-то вот тут у меня щелкает. Как переключатель. И дальше — чудеса да и только! Захожу я в свою калитку, открываю дверь в избе, всё — прохожу дальше. Вот коридор, кухня, зал. Вот сажусь на диван, вот у меня окна. Жуть, короче! Никакого пожара будто и не было!

А Ниночка-то меня заметила — сначала из окна, а потом и на улицу выбежала (слава Богу, мужа, Бори-то, дома не случилось). И вот она мне потом и докладывала — завела меня к себе в дом, на кровать свою уложила, я только тогда в себя пришла. А потом она рассказывает мне:

— Ты, — говорит, — подошла к горелому-то, к остаткам этим и давай по ним ходить — вот, ей-богу, что она рассказывала, то я и повторяю. Будто по полу ровному среди этих развалин ходишь и садишься, и будто дверь закрываешь, и ни разу ведь не споткнешься, не запнешься! Среди этих гвоздей, стекол и вывороченных из фундамента кирпичей! Вот что удивительно-то!

Так я и в самом деле не по горелому ходила, а по избе целой. Понимаешь, так мне истово захотелось, чтобы не произошло ничего этого — ни пожару, ни Витенькиной смерти, что, наверно, в голове моей сдвинулось что-то и — как наяву всё. Как наяву…

***

Друзья шли по темным улицам Астрадамовки и молчали. Село дышало, шелестело ветром, отзывалось сверчками и лаем собак, отдаленными разговорами и смехом, мерцающими в черном небе звездами-глазами и призывно желтеющими окнами школы.

— Может, ты и прав: не надо было ходить к ней сегодня! — Лешка чувствовал себя подавленно. Совсем с иным настроением он возвращался от Рядовой вчера.

— Нет, — замотал головой Будов. — Надо. Надо было сходить. И тебе, и мне… Я ведь, Лешка, боялся к ней идти-то…

— Что так?

— Я не хочу… ее. Этих ее знаний.

Стариков потрясенно посмотрел на друга: лицо женщины из сна снова всплыло, закачалось на его мысленном экране и начало понемногу тускнеть.

— Ты про сны, что ли? — спросил фольклорист осторожно.

— Угу. И не только. Какое-то ощущение у меня нехорошее, Лешка. Понимаешь? Будто предлагает она мне что-то. Ты, именно ты с ней говоришь, беседуешь, а предлагает она — мне! Допетрил, наконец?

У Старикова мурашки побежали от затылка до самых пят.

— Брось! — сказал он и вздрогнул всем телом. — Это сны твои… Про книги и библиотеку. Ты сам настроил себя…

— Настро-оил… — передразнил его Петька, затем сплюнул и стал копаться в карманах в поисках сигарет. Закурил. Кончики его пальцев чуть вздрагивали. — А почему ты мне вчера не рассказал про ее болезнь? Что у нее?

— Рак. Груди. Карасев… Он сказал, что она умирает.

— То-то. Я это и чувствую, вот всем чувствую — жопой, сердцем, чем хочешь — но ощущаю. И она предлагает мне, понимаешь, ты, черт ученый? Или мне тебе до детальки всё разжевать и в рот положить?

— Понимаю… — Стариков снова вздрогнул. — Да придумываешь ты всё, Петька! Сам придумал — сам и поверил. В конце концов — даже если и так, как ты сказал. Если предположить то, в чем ты меня сейчас убедить пытаешься, — так ведь ты не согласен на это! Так? Так чего же тебе опасаться-то?

— Никого я ни в чем убедить не пытаюсь! — отчеканил Будов. — Ты только на один вопрос мне ответь: сон тебе про нее снился?

— Снился.

— И мне снился. Значит, двоим нам — перед тем, как мы с ней вообще познакомились — снился один и тот же сон. Про зыбку, — помнишь?

— Ну, помню… — у Старикова исчезла уверенность в голосе. — И что?

— Ничего. Пошли поужинаем. У меня голова жуть как разболелась. Щас поем — и баиньки.

Глава 14. Сельские переплясы

Лешка сидел в наушниках спиной к двери, расшифровывая отдельные фрагменты из записанного. Именно поэтому он подскочил от неожиданности, когда кто-то положил ему руку на плечо. Фольклорист обернулся, и челюсть его отвисла от изумления. Перед ним стоял Котерев, рука которого обнимала за талию… Любу Чирикову!

— М-м… — промычал Стариков. Он сам точно не знал, что именно хотел произнести: «Матерь Божья!» или «Мать твою… вчера я видел по телевизору!».

— Я тут Любочке наши владения показываю — так сказать, экскурсия! — сообщил рыжий, очень довольный произведенным эффектом. Студентка была уже не в топике и едва заметных шортах, а в джинсах и спортивной куртке поверх какой-то блузки.

— Здра-авствуйте, Алексей Михайлович! — по своему обыкновению протянула она, и Лешка прямо-таки видел, как внутри этой девчонки потягивается от удовольствия молодая кошечка с нестриженными коготками. — Мы с Юрочкой осматриваемся. Так-то я тут каждый уголок знаю: училась я в другой школе, но летнюю отработку проходила здесь почти каждый год.

Она окинула взглядом мужской класс — помятые спальники, разбросанные кроссовки и тапки; парты, заваленные техникой и проводами.

— Да-а. Неплохо вы тут устроились, как я погляжу. Руки только женской не хватает — прибраться бы тут.

На одну страшную секунду Лешка вообразил, как Любочка убирается в их классе — с засученными рукавами, шваброй в руках — и ему захотелось выть.

— Здравствуй, Люба… — произнес он наконец. И на этом темы возможного разговора исчерпали себя. Тут дверь их класса снова отворилась, и оттуда, как назло, выглянула голова Оли Щеголевой, однокурсницы Чириковой.

— О! — сказала Любочка — с интонацией, напомнившей Старикову возглас Волка из советского «Ну, погоди!». — И ты тут… обнаружилась.

Щеголева порозовела и, сказав: «Можно обедать идти!», — ретировалась.

— Ладно… Пойдем, Юрочка! — Люба по-хозяйски развернула рыжего к выходу. Уже на пороге она снова обратилась к бледному Старикову:

— Кстати, Алексей Михайлович, у нас сегодня в клубе — ну, это здание бывшей церкви, вы знаете, конечно. Так вот — дискотека у нас сегодня. Приглашаем, так сказать. От лица темной сельской молодежи уполномочена вас пригласить. Юрочка вот, — она улыбнулась рыжему, и тот разве что не расцвел, — полностью согласен. А вы?

— Я… подумаю, Люба, — Лешка старался придать голосу преподавательскую уверенность, но выходило совсем плохо.

— Ага, подумайте-подумайте, — и джинсы Чириковой уплыли за дверь.

Стариков почти полчаса после этого визита пытался сосредоточиться на обработке записей, но неожиданная парочка всё не шла из головы.

— Ну и Юрка! — проговорил он и откинулся на спинку школьного стула. — И как они смогли… найти друг друга. Вот ведь наш рыжий пострел — везде поспел!

Про дискотеку он, естественно, и думать бы забыл, если бы во время обеда не произошла весьма примечательная сцена.

— Иван Петрович! — серебристый голос Водлаковой прозвенел над всем столом. — Мы бы хотели сегодня с девочками на дискотеку пойти! Это после девяти вечера. Вы не против?

Шахов нахмурил лоб и в недоумении поглядывал не столько на первокурсницу, сколько на девчонок-старичков.

— Это… Да мы как-то не разу так… У нас и не принято… — ИП пребывал в совершенной растерянности. — Оленька, у нас тут ведь не клуб по интересам, а научная экспедиция. Да и мало ли что там может с тобой… приключиться? И кто будет за тобой следить? Кстати, кто-то еще хочет пойти?

— Я, — пискнула Танька Родина, и у Лешки расширились глаза: совсем в разнос девчонки пошли. — И вот Дожжина не против. Да и из «Городца» хотят.

Дамы из ансамбля согласно закивали головами.

ИП почесал бороду и задумчиво осмотрел экспедиционный народ:

— Я даже не знаю. Парни, а вы что же молчите? И вы туда же… направитесь?

— Мне придется, — пробасил Тонков. — Куда девчонки — туда и я.

Будов промолчал, Сланцев скосил глаза на Старикова, а Котерев поднял обе руки вверх в знак несомненного «за!».

— Мда-а… — протянул Шахов. — И куда только катится мир!

— O tempora! O mores![8] — озабоченно подтвердил поэт и снова посмотрел на Лешку.

— Так я что-то не пойму: идут все или кто-то останется со мной в школе? Понятно, что против такого количества желающих мне не устоять. Главное поручение — это я к мужской части обращаюсь — чтобы все вернулись живыми. Часам к двенадцати, пожалуй.

— Надо пойти, — сдался и Стариков. — Хотя бы в качестве охраны. Впрочем, охрана из нас, как показала практика — так себе.

Родина и Дожжина бурно запротестовали против такого самоуничижения. Щеголева потупилась и почему-то порозовела.

— Тогда и я — за компанию! — поддержал большинство поэт.

Будов молча поднял правую руку.

***

— Девчонки расфуфырились, как новогодние елки! — докладывал Котерев, ежесекундно приносящий свежие новости из соседнего класса. — Я просто тащусь.

— А твоя-то краля где? — лениво спросил Сланцев. — Там тебя будет поджидать? Ты хоть запястья вокруг красными нитками обмотал? Говорят, от ведьм помогает.

— И вовсе она не ведьма! — обиделся рыжий. — Очень даже клевая чувиха! Знаете, сколько про местную всякую традицию знает!? И про всяких оборотней-домовых — полным-полно! Тебе бы, уважаемый Михайлыч, побеседовать с ней.

— Спасибо. Я уже побеседовал! — ответил Лешка, валявшийся на спальнике с книгой в руках. — Вó как набеседовался.

— Тю-ю! Скучные вы! Чего не переодеваетесь-то? Скоро пойдем уже! — сам Котерев уже достал свою лучшую футболку с изображением мультяшного волка и надписью: «Бог в помощь!». Его джинсы были неведомым образом отутюжены — чуть ли не до стрелок, кожаные туфли блестели, как зеркало.

Тонков давно исчез из класса и обитал, вероятно, где-то рядом со своим «Городцом», готовившимся предстать во всем своем блеске. Не разделяли всеобщего преддискотечного ажиотажа лишь трое — Стариков, поэт и Будов. Последний вообще уже почти сутки ходил мрачнее тучи, погруженный в молчание.

Сланцев вчера вечером, после их возвращения от Рядовой, хотел выведать у Лешки, что произошло, но тот лишь отнекивался. Зато сам Мишка с удовольствием и в подробностях живописал свою последнюю находку — бабу Васёну с Новой линии.

— О, если бы вы только ее слышали и внимали ей! — восклицал Сланцев. — Это же самогонщица от Господа Бога. И на травах, и на кедровых орешках, и на веточках смородины! Самогонная богиня овладела моей душой и скрижалями несмываемыми выбила все эти рецепты на бабочке поэтиного сердца.

Стариков решил пойти на сельские переплясы в том, в чем обычно ходил в экспедиции, — за исключением калош и чехла от штатива. Мишка, поразмыслив, все-таки сменил единственную футболку на единственную же клетчатую рубаху. Будов вообще закрыл глаза и принялся храпеть.

Котерев, в очередной раз вбежавший в мужской класс, увидел всю эту несобранность, серость, неактивность и возопил, подняв руки к трем лампам дневного света:

— И что же это вы за люди такие!? Их, понимаешь, приглашают на сельский праздник — пообщаться с остатками сельской молодежи, чудом сохранившейся на здешней ниве, — а они? Тьфу на вас! Девчонки, кстати, все уже собраты, кони запряжёны. Ждут только вас. Подымайся, народ, сельский клуб вас зовет!

Петька перевернулся на другой бок, распахнул один глаз и снова закрыл. Лешка отложил книгу и стал зашнуровывать кроссовки.

— Ты что? — ужаснулся рыжий. — Так и пойдешь? В этих замызганных футболке и джинсах! О, ужас! Я не с вами, я отдельно!

Котерев выбежал. Сланцев тоже зашевелился и поднялся.

— Петька, ты как — идешь?

— Не, мужики. Что-то опять мутит. Без меня справитесь? Там если этот Славка объявится — так он за нас теперь горой! Всех обещал порвать. Лады? А я посплю.

Лешка пожал плечами и вышел. Поэт упорхнул за ним…

Стариков не мог поверить глазам: привычные экспедиционные девушки, такие простые, не очень заметные и совсем-совсем домашние вдруг превратились в полубогинь. Напомаженные, затушеванные, залаченные, пахнувшие всеми оттенками духов и дезодорантов, в брючках, юбочках, белых блузочках и кофточках — всё это великолепие высыпало на школьный двор, волновалось, пело, смеялось и хотело лишь одного — на праздник, к клубу, в глушь, на танцы.

И танцы произошли.

***

В фойе клуба надрывалась единственная колонка в человеческий рост высотой. Местной тусни было человек двадцать, еще десять любителей подрыгаться под попс-ритмы подтянулось из соседних сел. Экспедиционное братство заметно увеличило число танцующих, и слух об этом, кажется, распространялся со скоростью сотовых звонков по всему Сурскому району.

Центром танцпола навеки овладела самая заметная парочка нынешнего вечера — Юрка и его краля. Люба была одета во что-то столь незаметное на ее почти голом теле и одновременно такое яркое, что Старикову было больно смотреть в сторону этого вихляющегося, рыжего, блестящего союза.

Местных девчонок было почти вдвое меньше, чем парней, поэтому экспедиционные оказались нарасхват — особенно дамы из «Городца». Юлька Дожжина отхватила себе какого-то рослого, лысого и длинноногого и с ним протанцевала большую часть вечера. Ташка без церемоний поплыла куда-то в сторону, и уже через минуту Лешка увидел ее прямую спину рядом с памятным по бане квартетом. В тех же краях вскоре проявилось воздушное платье Водлаковой.

Перед этим четверо из ларца обошли с ритуалом рукопожатия всех экспедиционных; черные усики с особым значением тряс руку Старикова, спросил про Будова и, узнав, что тот приболел, зацокал языком в знак крайнего огорчения.

— Если чё — к нам обращайтесь! Если проблемы какие! — сказал ему с нагловатой растяжкой гласных Славик и ухмыльнулся. Лешке, никогда не страдавшему мстительностью, до слез захотелось несколько раз звездануть ему промеж глаз. Но он благоразумно перенес реализацию этого варианта в другую — скорее всего, воображаемую — вселенную.

Через минуту он думать забыл о квартете и его усатом главаре: Щеголева подошла к нему и… В общем, дальше они танцевали вместе. Ольга себя ничем особо не украсила — так, где-то чуть помада, где-то — тушь на ресницах, но главное было в прическе: волосы обрели какую-то пышность и невесомость, от них чудесно пахло.

Через бесчисленное число треков танцпол дожил до давно ожидаемого медляка, и парочки закружились в приглушенном свете светомузыкальных переливов. Ольгины очки оказались совсем близко к окулярам Старикова, и он, обняв ее за талию, впервые за последние полтора года вспомнил о бывшей жене и своей шестилетней дочке. Эти воспоминания совсем не улучшили его настроение.

Во время второго медленного танца Ольга, прижавшись к партнеру, спросила:

— Вам совсем со мной скучно?

— Почему же? — искренне удивился Лешка.

— Вы где-то там, в другом мире каком-то. О чем-то думаете всё время. Но только не о танце и… не обо мне. Так ведь?

— Так, — согласился Стариков и поцеловал ее в самые губы…

Во время перекура (курил Котерев, Сланцев и Лешка вышли из клуба за компанию — освежиться) к ним подошел один из знаменитого квартета. Молодой препод даже вспомнил его имя — Марат.

— Можно тебя на секунду? — спросил он Старикова и отошел с ним в сторону. Фольклорист не особо встревожился, но и хорошего ничего не ожидал от такого неожиданного приглашения.

— Я тут… Как сказать. Ну вы, говорят, с Будовым к теть Марине Рядовой ходили. Было дело? — между словами у Марата регулярно образовывались какие-то странные паузы: вероятно, обычно там располагался мат. Лешка мысленно посочувствовал непривычным коммуникативным усилиям своего собеседника.

— Да, ходили — позавчера и вчера. А что?

— Да я это… Я вот это — к ней всё собирался, а это… Вот думаю: подлечить надо. Вó, смотри, — и Марат одним движением задрал рубаху почти до шеи. Сбоку, недалеко от подмышки, виднелся странный шар кожи — чуть посиневший.

— Чирей, что ли?

— Хрен знает! Как думаешь: поможет?

— Сходи, конечно. Должна вылечить. А у врача был?

— Какой там! Это в Сурское надо, а там, один фиг, — в город направят. Мне щас не до этого: дела!

— Ну, сходи. Она — самая настоящая знахарка!

— Во! — участник банного квартета заулыбался. — Вот и я думаю: настоящая!

Он долго тряс руку Старикову, как будто тот уже исцелил его от всех смертельных болезней, а затем ускакал на танцпол.

— Чего нужно этому смертному? — спросил Мишка.

— Фольклором заинтересовался! — отшутился Лешка.

— Да ну? Просвещение — в массы. Идем еще подрыгаемся. Я, знаешь, кого подцепил?

— Кого?

— Соблазнил Водлакову. Прелесть что за ножки! И у тебя, гляжу, все хоккей?

— Да помаленьку. Хорошо, что пошли. Развеялись. Вот и Будову полезно было бы.

— Ага.

— А ты видел, что Котерев вытворяет? Это же надо на видеокамеру снимать — они просто порвали весь зал!

— Котерев? — отозвался с пренебрежением поэт. — Даже не смотри туда. Ты лучше оторви немного глаза от своей Щеголевой и зацени Ташкины выкрутасы! О-о, что они делают вместе с усатым главарем банной банды! Это же просто первый бал Таши Ростовой! Это достойно оды или гомеровского эпического штиля…

И друзья снова пошли бодрить тела под громыхающие звуки одинокой клубной колонки.

Глава 15. Похороны Шута

— И вот почему всегда так! — жаловался Стариков обитателям мальчишеского класса, двое из которых еще спали. — Просто совершенно алогичная закономерность…

— Это на тебя, что ли, Ташка орала — на всю школу слыхать? — перебил его Мишка, поглядывая на юного препода сквозь щелки еще не до конца проснувшихся глаз. Утро только наступило, предстояли нелегкие экспедиционные будни, и Сланцев дозированно расходовал отпущенную ему свыше поэтическую энергию.

— Ну да! — сокрушенно признался Лешка. — Вот ты мне скажи, Мишка, у тебя бывает так: стоишь над чайником, стоишь-стоишь, а он, зараза, ну не закипает — и всё тут! А стоит только отойти на пять минут и засесть за расшифровку, приходишь — и уже ни воды, ни чая…

— Значит, опять чайник весь обуглил, — сделал вывод Мишка и зевнул. — А отмывать — Ташке.

— Так не дает ведь мыть! — виновато вздохнул кандидат наук. — Говорит, что у меня руки не из того места растут…

Их философские размышления о радостях повседневности прервала квадратная голова Котерева, проявившаяся в дверях. Он, как всегда, был выбрит, свеж, лохмат, и глаза его горели очередной сногсшибательной идеей — правда, на этот раз авторство принадлежало не рыжему.

— Мужики! — возопил он. — Кончай спать! Шахов грандиозную штуку выдумал.

— Шахов? — настороженно переспросил Лешка. — Он вчера вроде не говорил ничего…

— Забыл! Забыл наш мудрый старец ИП! Из памяти вылетело. А щас вспомнил! — продолжал радостно голосить Юрка. В ответ сначала заворчал спящий Будов, затем забасил Тонков. Оба помянули предков Котерева до седьмого колена, а Толька прошелестел что-то про всех рыжих земного шара.

— И что же вспомнил мудрый старец? Амбарец, китаец, голодранец… — Сланцев поморщился. — Не одной нормальной рифмы с утра.

— Ре-кон-струк-ция! — Юрка перекатывал это слово во рту, словно леденец. — Чучелу будем ваять, а потом жечь прилюдно!

Упоминание о чучеле расшевелило даже Будова. За завтраком он улыбнулся пару раз, и это весьма обнадежило Лешку: тот не мог дождаться воскрешения Петьки после последнего похода к Рядовой.

— Много людей на реконструкции, конечно, не надо, но если есть сильное желание — пойти с нами можно, — проводил предобрядовый инструктаж ИП, принимая утреннюю дозу кофе. — Однако главное условие — не мешать! Беседу должны вести два-три опытных собирателя, остальные фотографируют, снимают на видео, но близко — не подходят!

— А что за чучело-то, Иван Петрович? — прокартавила Родина. — Котерев вон все буки нам забил, а толком ничего объяснить не может: «Реконструкция-реконструкция…». (У нее получалось: «Геконстгукция-геконстгукция», так что все невольно засмеялись).

— Мой грех, не Юркин, — улыбаясь, сознался Шахчик. — Ведь два дня назад договорился с бабушками, и совершенно из памяти выпало, что на сегодня назначили. Кстати, в этом деле директор школы очень помогла: она рассказала, что ее мама помнит одну уникальную астрадамовскую традицию. Тут на проводы весны рядили шута, называли его «Андрюшкой». Потом с песнями несли через Задуваловку на гору — ну, на местный холм, там на выезде из села, видели, наверно. И вот сжигали его на горе. Мы попытаемся с помощью бабушек это всё действо повторить.

— Крутота! — оценил новость Юрка. — Я чур несу Андрюшку на гору. Не бойтесь, Иван Петрович, ни под каким видом не подведу!

***

— Вот, Андрюшка, был да состарился! Эх, едрёна-матрена!..

— А ты-то, ты-то, я погляжу: молода больно! Ой, я не могу! — баба Лида засмеялась, держась обеими руками за колыхающиеся бока своего объемного тела.

На пару вместе с Ниной Иванной, матерью школьной директрисы, они мастерили шутушку. Сначала из подручного материала — забытых Богом перекладин от полусгнившего забора — была сколочена крестовина. Затем помогавшая бабулькам двенадцатилетняя внучка прибежала со старой рубахой и какой-то темной тряпкой, из коей впоследствии состряпалась голова шутушки-батюшки. И тут из-за угла дома раздалось покряхтывание и знакомый возглас: «Эвона как!».

Три видеокамеры, установленные в разных местах импровизированной съемочной площадки (полянкой перед двором Нины Иванны), развернули, как по сигналу, всевидящее око в сторону новоявленного.

— Что же вы творите, бабочки мои сизокрылые? Тут же солома нужна да портки какие-нибудь! — начал давать указания Карасев, еще не дойдя до старушек.

— Вот он, председатель наш! Явился не запылился! И уж распоряжения раздает! — недовольно запыхтели чучеловаятели. Впрочем, недовольство было напускным: бабушки его сами известили о предстоящем действе, и дед Родя, поблескивая треснутым очками, рьяно подключился к рождению Андрюшки.

— Давай-давай, Иванна! Вели внучке брюки худые сыскать! Али от деда не осталось? У нас же Андрюшка все-таки — парень, а не девка какая-нибудь гуляща. Без порток — срам да и только! — подзуживал председатель, скептически оглядывая кривовато сколоченную крестовину и цокая языком: дескать, бабы есть бабы, ничего толком не могут.

— Ишь ты, брюки! — смеялась тетя Нина. — А сам-то чего свои не принес?

— А я вот что ему дам! — старик достал из-за пазухи черную вязаную шапочку с надписью «Nike» на левом боку и театрально бросил к подножию прислоненной к забору крестовины. — И очки свои пожертвую! Учтите: от сердца ведь последнее отрываю!

С помощью Дожжиной и девчонок из «Городца» внучка притащила небольшой снопик соломы и побежала за остальным — брюками и веревкой. Притаившийся за видеокамерой Шахов строго сморщился и махнул рукой, чтобы экспедиционный народ побыстрее отошел от творимого чучела. Помощники мгновенно ретировались на прежние смотровые площадки — метров за десять от главного действа.

— Вот это другое дело! — Карасев принялся набивать брюки соломой, Нина Иванна тоже стала подсовывать соломки в надетую на перекладину рубаху. Потихоньку щелкали затворы цифровых фотоаппаратов — трудились Юрка и Будов. Толька Тонков и Сланцев полулежали на небольшом пригорке в отдалении; от них струился сизый дым сигарет. Лешка всё норовил пристроиться поближе к шутушке, чтобы получше записать переговоры чучеловаятелей. И вдруг весь этот веселый шорох прервал причитающий голос бабы Лиды:

— Вот ведь Андрюшенька-то наш умер! Да какой красавец-то был, а зароем — ведь больше и не увидим! И ведь, бывало-те, утром встанет — и в лес сходит. И с грибами-ягодами завсегда-то я была! А теперь уж некому за мной приглядети, и уж больше не придешь ты к нам, милый Андрюшенька. И ведь не хворал ведь нисколечки…

— Но-но, старая, ты уж больно-то не увлекайся! — дед Родя насупился и поправил очки. — Ты уж это… Как на похоронах, ей-богу.

От причета баба Лиды — с возгласами, со всеми характерными интонациями — Лешка ощутил, как у него защипало в носу, и легкий холодок пробежал по спине.

— А чё… — виновато и как бы опомнившись, оправдывалась причитавшая. — Ведь схоронила я сколько — и сыночка, и мужика сваво…

— Вот как надо! — Родион Петрович закрепил набитую соломой голову на торчащий из крестовины шесток и натянул на нее «найковскую» шапку. — Пошли шута коронить, во большой колокóл звонить! Дидь-дон, динь-дон, загорелся козий дом!

Карасев быстрым движением руки сорвал с себя треснутые очки и прикрепил их с помощью тесемки на голову Андрюшки. Старушки развеселились.

— Больно гожий! — баба Лида уперла руки в боки и старалась заглянуть Андрюшеньке в едва намеченное очками лицо. — Ему бы еще папироску и гармошку в руки. Устал, верно, стоять-то, милай? Ноженьки-рученьки притомилися! Эх, ведь, бывалоча, сколько народу-то провожало вёсну. И сами нарядимся в шоболы всякие, как русалки. И с песнями через Задуваловку на гору пойдем! А щас нету ничего, всё быльем поросло. И молодежь-то ничего не знает, ничего им не интересно. Вот всё только: бум-бум-бум, ездят на машинах да бумкулку свою слушают день-деньской…

Сотворенный шут теперь напоминал уэллсовского человека-невидимку и одновременно походил на какую-то тревожную, словно вывернутую наизнанку копию деда Карасева.

Фольклористы сразу и не заметили, что зрителей за их спинами прибавилось: появилось несколько соседей, а потом подошли и человека четыре из местной молодежи. Некоторых Стариков узнал по запавшим многим в душу клубным переплясам. Астрадамовские парни и девчонки тихонько прыскали и перешептывались.

— Ну чего ж теперь, старые? Коронить надо идти — нá гору! — Карасев гордо оглядывал собравшуюся публику и старавшихся слиться с травой фольклористов. — Я ведь, бывало, как: залезу в телегу, на шест колесо подвешу, Андрюшку — с собой и вот езжу по селу, кручу колесо и наяриваю только: «Дрин-брин, ягуны да мигуны, Кузнецовы — б… дуны!». Всех кряду переберу! А смеху-то, смеху-то было!

— Да куда ж мы, Петрович, пойдем? — забеспокоилась Иванна. — Ты ополоумел, председатель? У нас ноги-то и не ходят совсем!

— А чё ходить? У молодежи вон тачки есть? Есть тачки, Леха? — Стариков, сияя глазами, закивал в ответ: ему до дрожи в коленях нравилось всё происходящее. — Вот, вишь, старые: отвезут вас на гору! Как прынцесс заморских.

— А шута-то как? Вот выдумщик-то! Седина в бороду… — баба Лида улыбалась и поправляла платок на своей голове.

— Андрюшку-то? Так молодежь потащит! Вон их сколько! — Родион Петрович указал на местную тусню: их толпа увеличилась человек до десяти, причем среди них Стариков, кажется, увидел Славкины черные усики. («Только бы Чирикова не объявилась — не дай Бог такого счастья…»).

— Вы только тогда скажите молодежи-то, как им себя вести! Чтобы всё правильно было — как раньше, в соответствии с традицией! — раздался по-сержантски четкий голос ИП. В нем звучали те же нотки скрытого удовольствия, которые Лешке запомнились по Аркаевской вылазке. — А то ведь они, наверное, и не видели ни разу, как это делается.

— Скажем, скажем, не беспокойтесь! Бабочки мои сизокрылые на тачке поедут, а я с молодежью пойду, учить стану! — Карасев отодвинул шутушку от забора и, приобняв чучело, закричал: — Молодежь, подтягивайся, чего там третесь по углам, как чужие?

Юрка без лишней команды бросился к школе за своей драгоценной «семеркой». Толпа местных сгустилась, потом немного разрядилась и выплюнула из себя Славку и какую-то девушку — в длинном сиреневом платьице и аккуратной косой сзади головы. Стариков не поверил собственным глазам: студентка Люба в очередной раз сменила облик и плыла к ним, окутанная сиреневым туманом и духами.

— Во! — одобрил дед Родя. — Нашлись смельчаки. Молодцом! Только ведь нам нужны носилки, коронить Андрюшку-то понесем — тут дело сурьезное.

— Так из того же забору, что у меня прошлой осенью весь попадал, и сколотим! — нашлась Иванна. Черные усики свистнул своих, и закипела работа по изготовлению носилок.

— Снимаем! Снимаем! — шептал Шахчик Будову и Лешке, которые следили за остальными видеокамерами. — Петр, ты бери крупные планы. Алексей, разные ракурсы пробуй! Я — на стационарной съемке. И никаких, слышите, никаких пауз в записи!

ИП мог и не понукать: фольклористы и без того были захвачены действом, приобретавшим всё большие масштабы и уровни, — зрители и местные участники обряда всё прибывали. Казалось, уже четверть Астрадамовки пришла к дому матери директора школы, чтобы увидеть давно невиданное зрелище.

К чучелосоздателям присоединились еще несколько старичков — среди них выделялась полная бабушка с живым и быстрым взглядом, простоволосая, в халате на босу ногу.

— О как! — сказал чуть измененным голосом дед Родя, все так же обнимавший чучело. Он слегка наклонил голову шута и от его лица затеял игривый разговор:

— Вот и баба Катя Арсеньева пожаловала! К Андрюшеньке-молодцу в гости!

— Как поживаешь, Андрюша? — тут же включилась в игру подошедшая. — Не болит ли, не колит где? Дай-ка я тебя поцалую!

Арсеньева прислонилась лицом к набитой соломой тряпкой под треснутыми очками, и в толпе зрителей раздались одобрительные смешки. Здесь были все — и стар, и млад: давненько Астрадамовка не собиралась в таком составе.

— Ты спроси, как у него здоровьице-то? — подсказывали откуда-то справа.

— Пошли шута коронить, во большой колокóл звонить! — отзывались слева.

Фольклористы, обвешанные микрофонами, диктофонами и видеокамерами, едва успевали ловить происходящее. Фотоаппараты давно перекочевали в руки Тонкова и Сланцева, и они щелкали затворами почти без перерыва.

Гомон толпы заглушил звук двигателя подкатившей «семерки» Котерева. Иванна, баба Лида и Арсеньева тут же загрузились к нему на борт, и Юрка включил первую передачу, взяв курс на гору.

— Подымай носилки, честной народ! Шутушку-батюшку коронить идем! — закричал Карасев, как рыночный зазывала, и тут же заголосил не своим, тонким, почти бабьим голоском:

— Андрюшеньку, упокой! Человек-то был какой: умер не спокаялся, в баньке не попарился!

Спереди носилки подхватили Славка и Чирикова, а сзади — еще двое из банного квартета.

— Пошли шута коронить, во большой колокóл звонить! Дон-дон, далидон! — подхватили сзади, и Лешка с удивлением расслышал в общем хоре и молодые голоса поющих.

Тут откуда-то сбоку действительно раздался звук колокольчиков. Сланцев и Лешка одновременно повернули головы, на миг забыв о видеосъемке. В бредущем за носилками народе каким-то чудом оказался самогонный джедай Юрий Евгеньивич, который держал в руках самый большой барский колокольчик и трезвонил им в такт шагам идущих. Стариков счел это появление за настоящее чудо и только потом догадался, что дом историка-самогонщика стоял в двух шагах от выхода из села, по которому сейчас и перемещалась процессия. «Услышал нас, наверное, да выбежал… Но как он догадался взять с собой колокольчик? Уму непостижимо!».

Юный препод следил за перемещающейся демонстрацией, поглядывая на небольшой экран своей видеокамеры. Как и всегда, космическое ощущение вибрирующих слева и справа потоков пространства захватило его неожиданно: Стариков на мгновение сменил точку зрения, и оттуда, с иного ракурса, он вдруг ясно увидел, что лежавший на нелепых, кривых носилках Андрюшка с растопыренными руками и идущий рядом с ним, поющий его голосом и от его имени дед Родя Карасев — это одно и то же. Шутушка был и во всей процессии — веселой, горланящей толпе, в которой на очень короткое время объединились оторванные друг от друга поколения стариков и их продвинутых потомков.

Еще один прыжок и еще один ракурс — и Стариков с расширенными от ужаса глазами узрел в процессии тех самых, в желто-грязных накидках с копытцами вместо ног. Вся толпа из них и состояла, ими двигалась и руководилась. Струящиеся по бокам потоки ускоряются — и снова другой ракурс: грязно-желтые оттенки плащей-накидок меняются на зеленоватые, белые и красные — те цвета, которые преобладали на иконах бабы Поли. («Это — Аннушка Златоуст с мужем», — всплыли в измененном сознании Старикова слова Полины Павловны).

Потом струи замедляются, потоки убавляют свою мощь и — пропадают. Всё становится на свои места, и Лешка с облегчением выдыхает воздух из легких.

— А вот и тачка вашего рыжего. Прибываем, товарищи, на место — третий путь вторая платформа! Выход через подземный переход, нумерация вагонов с хвоста поезда! — завопил неугомонный Андрюшка пронзительным голосом деда Роди.

Процессия засмеялась, начала распадаться на несколько ручейков, которые окружили небольшую полянку. Из «семерки» первой выбралась Арсеньева.

— Вот тут обычно и жгли шутушку. Попляшем, попоем, сожгём — вот и вёсну проводили. Вот и урожай, значит, хороший будет. Так-то… — комментировала баба Катя, наблюдая, как поднимают Андрюшу с носилок. Один из концов крестовины, торчащий снизу из брюк чучела, воткнули в землю. Вокруг шутушки сам собой образовался круг из притихших местных и фольклористов, стоявших в самых разных местах поляны. Стариков пробрался поближе к центру — к Андрюше.

— Тут оно серьезности, може, никакой и не надо! — негромко сказал своим обычным голосом Карасев, и все его услышали; стало совсем тихо. — Но ведь вон голосила, причитала бабка Лида — это тоже, робятёшки, не спроста всё. Тут думать-размышлять надо… Ну, чего, бабоньки, молчим? Научите молодежь — запевайте давайте!

— Да уж не помним ничё, председатель! — отозвалась Иванна. Лицо ее было серьезным.

— Я вам дам — «не помним»! Теть Кать! У тебя-то память хороша — всё помнишь. Как там пели посля Троицы-то? Ну?

— Вёсну когда провожали? — отозвалась Арсеньева. — Я ведь сама княжухинска. Как у вас тут — не знай.

— Ой, да ладно, теть Кать, — ты в Астрадамовке уж вечность отжила! — отозвалась баба Лида. — Давай, вспоминай!

— Вдоль я бережку похаживала, да

Чернобыль травку да заламливала.

Чернобыль травку всё заламливала —

На серых на гусей я погаркивыла, — запела Арсеньева хорошим, чистым, на удивление молодым голосом.

— Чай, вы, гусеньки, да наплавалися,

А я, девица, я наплакалася, — нестройно подхватили Иванна и ее полная подруга. Затем постепенно, не спрашивая на то разрешения Шахова, в хор вступили дамы из «Городца» — осторожно, стараясь не выделяться:

— А я, девица, наплакалася,

А я нажила себе вечну сухоту,

Нажила я себе вечну сухоту —

Да в сухоте себе мужа-дурака…

К поющим голосам присоединялись всё новые и новые — особенно там, где строчки повторялись. Пели все — и молодые, и старые. Старикову слышались в этом круговом хоре и серебристые нотки Водлаковой, и бас Тонкова, и звонкие трели Карасева-Андрюшки, и даже — один раз — до него донеслись узнаваемые, с нагловатой протяжкой гласных звуки пения Чириковой.

Шут смотрел на всё это действо строго, но спокойно: он хорошо знал, что его ожидает, но нисколько этого не боялся. Так было и так будет, каждый год — из века в век. Ему ли бояться огня, когда он сам — огонь?

И огонь был — Андрюшка загорелся быстро, пламя в сухом летнем воздухе поднялось высоко, а затем также скоро сникло. Шутушка догорал. И Стариков понял, что всё было сделано правильно — так, как надо. Так, как хотел и ждал его величество Шут-время.

Глава 16. Футбол с Чириковой

Вечером на крыльцо высыпало почти всё мужское население экспедиции. Петька и Котерев курили, пуская кольца дыма в постепенно темнеющее небо. Поэт и Стариков переговаривались и щурились в сторону растекшегося по всему горизонту красного металла заходящего солнца. Тонков позевывал и почесывал бороду, раздумывая закурить ли еще одну сигарету или бросить окончательно: дамы из «Городца» ругали его и уверяли, что курение портит ему связки.

Лешка где-то в глубинах своего бессознательного переживал подбирающееся, как тать из-за угла, чувство финала — окончание очередной экспедиции. И гнал его подальше: «Уходи-уходи, во вчерашний день, во болота лесные, на восточную сторонку, в чисто поле, синё море. Тьфу-тьфу, аминь-аминь…».

Вдруг из школьного поворота вынырнули пять фигур. Одна из них держала что-то круглое в руках — что именно, разобрать было невозможно, так как в спины идущим било заходящее светило.

— Кажись, банная банда пожаловала — в полном составе! — пробасил Тонков, который отличался стопроцентным зрением.

— Так их четверо должно быть — еще и пятого где-то подцепили, — заметил поэт. Стариков вскинул голову и начал подслеповато всматриваться в непрошенных гостей.

— Э-эй! — завопил черные усики и поднял вверх круглый предмет. — Фольклористы недобитые! В футбол не желаете? До пяти голов — успеем до темноты как раз.

Основатель и солист «Городца» почесал бороду, огляделся по сторонам и произнес:

— Давненько, господа, не разминал я кости. Перед сном — оно полезно. Каково ваше мнение?

— Citius, altius, fortius[9]! — ответил поэт и немедленно стал разминаться, начав с растирания подушечки левого указательного пальца руки.

— Да мы их порвем в клочья! В первые же минуты! — заявил рыжий и стянул с себя футболку, обнажив изрядный волосяной покров на груди и четко намеченное пивное пузо.

Будов отправился на переговоры с квинтетом и сообщил им о всеобщем одобрении их неожиданной инициативы. Вскоре все потянулись на школьную спортплощадку с недавно покошенной травой. Возле забора располагались слегка покореженные металлические ворота (одна штука), другое, как выразился Сланцев, «сооружение для забиванья голов» сделали из подручных кирпичей.

— Главное, так сказать, символически пометить штанги! — радостно болтал поэт, водружая кирпич на кирпич.

— Ты хоть когда в последний раз в футбол-то играл? — спрашивал его Стариков, с тревогой посматривая на противников, которые уже осваивали противоположные ворота: развесили на них свои футболки и кепки. — Я вот совсем не помню того дня, когда нога моя мяча касалась.

— О-о! «Нога моя мяча касалась!». Лешка, ты растешь над собой в поэтическом смысле! Вот что значит общение с прижизненными классиками, — поэт улыбался и, по всему видно, был счастлив, ожидая предстоящую схватку. Стариков этого радостного возбуждения не разделял, хотя и его понемногу заражал давно забытый спортивный азарт.

К краям школьного стадиончика стали подтягиваться экспедиционные девушки, неведомо как узнавшие о футбольных баталиях. Лешка, положивший очки («от греха подальше») на дальнюю скамейку, смог, однако, узнать среди них Щеголеву, Водлакову, Дожжину и, кажется, кого-то из ансамбля. Чуть позже их разбавили несколько местных девиц, среди которых, наверняка, нарисовалась и сестра разбойника Славки. Точно Лешка этого сказать не мог, да и некогда было рассматривать болельщиков: началась игра.

Противники выстроились друг против друга и с серьезными лицами обменялись рукопожатиями. Черные усики задержал на секунду руку Лешки в своей и, насмешливо глядя на него, высказался:

— Куда очки-то дел, ученый? Это тебе не по бабкам ходить — тут глядеть в оба надо!

Мячик выпало разводить местным. Толька прикрыл своей большой спиной и бородищей их кирпичные ворота. Сланцев держался ближе к середине поля и без конца кричал: «Пасуйте! Ну же!» — даже когда мяч находился у противника. Котерев носился, как лось, от ворот к воротам и по победному виду его голого торса Лешка догадался, что Чирикова точно заявилась. Стариков играл в полузащите.

Первый гол прилетел в ворота фольклористов от длинных ног Марата, который, судя по точным движениям и умению обводить соперников, явно практиковался в футболе чуть больше, чем Лешка. Правда, минут через пять в результате какой-то немыслимой комбинации пасов между рыжим и Сланцевым поэт умудрился залимонить мяч в правый угол покореженных металлических ворот. Наградой им был восторженный визг экспедиционных болельщиц. Юрка приосанился и бегал уже не так быстро, с пренебрежением глядя на противников: видимо, впереди ему грезилась победа и заслуженные лавры.

Стариков с непривычки вскоре начал задыхаться и берег силы. После Мишкиного гола обозленный квинтет бросился в контратаку. Лешка двигался в каком-то замедленном темпе и словно чего-то поджидал. В голове появилась точная картинка, у кого через две-три секунды окажется мяч. И точно: пас, еще пас, и к их воротам мчится Славка. Вся его фигура говорит о победном ударе. «Обломишься, гад!» — Лешка вбрасывает в мускулы сэкономленную именно для этого звездного момента энергию, чуть приседает и со всей силы лупит Славку в щиколотку, подрезая его как стебель-переросток. Лицо с черными усиками исчезает в недавно скошенной траве, а Старикова охватывает какое-то сладкое чувство исполненного долга. Но длится оно ровно мгновение — до первого стона поверженного врага.

— Вот черт! — Марат останавливается рядом и с любопытством смотрит на маленькую, скрюченную в траве фигурку своего главаря. — Уделал ты его по самые гланды!

Парни — и местные, и экспедиционные — поднимают Славку на ноги и ведут его к лавкам, врытым в землю по краям стадиончика. Лешка с ужасом замечает, что у поверженного и отчаянно хромающего противника текут от боли слезы.

— Продолжаем! — кричит Марат, как только главарь с черными усиками устраивается на лавке. — Счет: один-один.

— Я пока тоже посижу… — бормочет Лешка. — Пятеро против четверых — нечестно будет.

Он бредет в сторону черных усиков, рядом с которым замечает девушку в спортивной куртке. Игра продолжается.

— Да-а, зазвездил ты ему порядочно, — спокойно говорит Чирикова, когда он подходит к ее брату. Славка все еще отходит от боли и осторожно держится за травмированную ногу. Он и впрямь теперь кажется совсем маленьким — каким-то мальчишкой-семиклассником.

— Слушай, Славка, я не нарочно! — Стариков стоит перед парочкой бледный и подавленный. — Очень больно?

— А-а, черт! — сквозь зубы выдыхает черные усики и молчит.

— Да садись рядом, чего навис-то над ним? Всё со Славиком в порядке будет, — предлагает Чирикова, и Лешка совершенно не замечает, что Люба переходит с ним на «ты».

Стариков не может оторвать взгляда от ноги поверженного противника. («А вдруг я сломал ее? Или — еще хуже — он хромой останется на всю жизнь?»).

— Да нормуль всё, ученый! — хрипит черные усики, который, вероятно, перехватил Лешкин испуганный взгляд. — Щас еще в строй с тобой вернемся, доиграем матч.

— Сиди, игрок нашелся. Жертва аборта, блин. Никуда сегодня уже больше не пойдешь! — тон Любы так категоричен, что Стариков понимает: точно не пойдет.

— Может, к врачу свозить? В Сурское? У нас машины есть! — мямлит кандидат наук.

— Да в первый раз, что ли! — Чирикова беззаботно встряхивает головой. — Отойдет. Посидеть просто надо… Вот, черт, промазали!

Люба следит за игрой, Стариков сидит рядом с ней на лавке и тупо смотрит в ту же сторону. Без очков ему все равно почти ничего не видно, да и весь спортивный азарт куда-то улетучился.

Последние лучи солнца пропадают за горизонтом; быстро темнеет. Черные усики спрыгивает с лавки и делает несколько неуверенных шагов вперед, затем возвращается к лавке.

— Порядок вроде! — говорит Славка. — Случалось похуже. Ладно, играть сегодня не буду, пойду хоть последние моменты поближе посмотрю.

Стариков остается с Любой наедине. Лешу почему-то охватывает озноб — то ли от вечернего холодка, то ли после пережитого.

— Он ведь неродной мне брат. Сводный. У нас отцы разные, — произносит Чирикова, всё так же глядя на играющих. — Славка очень хороший. Добрый. Просто хочет казаться таким вот — атаманом, блин.

Лешка с интересом исследует Любино лицо, внимательно рассматривает ее брови, глаза, нос — благо, это можно делать без опаски, так как девушка глядит не на него, а на ворота.

«Ведь она даже красива. По-своему как-то. Или это вечерний свет так обманчив?» — Стариков сам себя ловит на этих мыслях и улыбается.

— Вы с ним немного похожи. Носы одинаковые.

— Все так говорят, — Чирикова тоже улыбается, но взгляда от ворот не отрывает. — В Астрадамовке про то, что мы с ним неродные, никто уж и не помнит, наверно…

Она снова делает паузу и, не смотря на Старикова, по-будничному спрашивает:

— Вы меня сильно ненавидите, Алексей Михайлович?

Лешка вздрагивает и отводит от нее глаза в сторону финальных сцен футбольной баталии.

— С чего вы взяли, Люб…

— Не отнекивайтесь! — обрывает она его резко. — Да или нет? Я вам всю экспедицию ведь испоганила? Так? Я отлично знаю, что она, эта поездка, для вас значит…

— Люба… — Стариков волнуется, трет свои ладони о шершавую поверхность лавки и не знает, что отвечать. — Мне кажется…

— Ненавидите?

— Да нет же! Ну что ты заладила: «ненавидите», — он срывается на «ты» и краснеет. — Да, конечно, мешала. Поначалу, по крайней мере. Но потом как-то всё само собой… разрешилось. Я не чувствую…

— Чего… не чувствуете? — Чирикова впервые поворачивается к нему; ее глаза отливают зеленью.

— Злости. Настоящей. Мне кажется, ты не хотела… навредить, что ли, — Лешка не выдерживает ее взгляда и глядит на свои руки.

— Ошибаетесь. Хотела. Но потом передумала… Гол! — кричит Чирикова, и Лешка чуть не подскакивает на лавке. — Готово! Молодцы! Мо-ло-дцы!

— Три-два! — слышится радостный вопль Славки.

— Закругляться, мужики, надо! — басит откуда-то со стороны Тонков. — Ни черта не видно уже.

— Посидите здесь! Я сейчас! — Люба срывается с места и через минуту приносит Старикову очки. Он водружает их на нос, и мир сразу становится другим, а лицо Чириковой остается прежним.

— Знаете что, Леша… Можно я вас так буду называть? — Люба внимательно и серьезно смотрит на сидящего юного препода сверху вниз — стоя перед ним с перекрещенными руками. — Все-таки очки вам к лицу. В них вы на Гарри Поттера похожи. Но даже с очками вы ничего, ничегошеньки не замечаете. Дальше своего носа. Спокойной ночи, проигравшая сторона!

Чирикова машет ему ручкой и идет к прихрамывающему братцу. Футбольные баталии закончились. Три-два. В пользу Астрадамовки.

***

— Чего — опять не спится? — Сланцев снова беззвучно выплыл откуда-то сбоку. Звезд на этот раз не было: ночное небо закрыли облака.

— Ага, — ответил Стариков. — Курить что-то хочется. Будов, блин, приучил. У тебя нет?

— Не-а, — поэт уселся рядом с ним на лавочку, стоявшую возле забора, что окружал школьный огород. — Я курю лишь в долг — стреляя у окружающих. Чтобы не приучать организм к травке. Вот я всё удивляюсь: и как это мы раньше до Колумба жили без табака и картохи? Трудно представить.

— Ага. Трудно! — согласился Стариков и отвернулся от него.

— Ну чего сейчас-то не так? Вот зараза! — поэт треснул себя по щеке, убив комара. — Чем сейчас недовольна твоя экспедиционная душенька? Смурный ты опять.

— Мишка, скажи честно: ты заметил? — Стариков встал с лавочки и прошелся из стороны в сторону.

— Чего?

— Ну, сегодня — когда играли в дурацкий футбол этот…

— Как ты мило беседовал с Любой? Все заметили, поверь. Особенно — Оленька Щеголева.

— Да причем тут… Щеголева? — Лешка раздраженно махнул рукой и сделал еще один рейс: три шага к школе — три к лавке. — Неужели ты не видел, как я Славку… саданул?

— Только слепой не узрел бы твоего знаменитого удара. Ловко ты вывел из строя главаря! Только нам это не помогло.

Стариков вздохнул и снова угнездился на лавке. Они помолчали.

— Так ты специально его? — в тоне Мишки появилась серьезность.

Юный препод неохотно кивнул.

— Месть — тонкое блюдо… — начал цитировать кого-то поэт, но Стариков не дал ему закончить.

— Ничего тонкого! Страшно это, понимаешь? С каким чувством… С каким удовольствием я это сделал! Просто ужасно.

— Не бойся. Жив он останется. Погоди: завтра придет к школе — и хромоты даже заметно не будет.

— Это не важно! — возразил Лешка. — Важно то, какую гадость я в душу запустил. А он — отличный человек…

— Ну уж прямо так? — засомневался Сланцев. — Как быстро он у тебя в отличные люди попал! И Чирикова — замечательная?

— Люба… — Лешкино лицо темнеет от краски, но он надеется на то, что в темноте поэт ничего не заметил. — Она не замечательная, а просто — нормальная девушка. С выпендрежем, конечно. Не без этого. С тараканами в голове. Но у кого их нет?

— Ага-а, — протянул Мишка. — Любопытная эволюция отношений. То ли еще будет в конце экспедиции!

— Да ничего не будет! — Стариков снова соскочил с лавки. — Никакой эволюции. Просто нельзя людей однозначно оценивать, ярлыки на них сразу навешивать. Вот сегодняшний день мне это снова доказал. Пошли спать!

— Не сегодняшний день, — поправил поэт. — А сегодняшний футбол. Поносились мы по стадиончику действительно неплохо, хоть и продули. Крутотышка крутота, как выразился бы Юрка.

Глава 17. Вечер сказок

— Ну чего, Леш? Как там у нас с посвящением? — заговорщицки спросил ИП, искоса поглядывая на дверь, словно за ней столпились все новички и первокурсники, жаждущие приобщиться сакральных тайн. В учительской, где располагался одинокий спальник Шахчика, Стариков бывал за всю экспедицию раза три. Армейская чистота, в которой содержал свое временное жилище Иван Петрович, резко контрастировала с пропахшей грязными носками, запыленной и замусоренной «мальчишеской».

— Да пока что-то еще и не думали про это, Иван Петрович. Всё как-то некогда…

— Опять некогда, — вздохнул Шахов. — Ну да ладно. До финала осталось три дня, так что нам в любом случае растягивать удовольствие не стоит. У меня к вам с Мишкой и Толей есть одно рацпредложение — если согласитесь, то в этом году посвящение пройдет не совсем стандартно.

Лешка согласился не раздумывая: во-первых, и впрямь не до того было, а во-вторых, вся поездка получилась «не совсем стандартно»: почему бы и посвящение не настроить на тот же лад? И Шахов коротенько, минут на сорок, описал ему подробности своей невероятной затеи…

Всю материально-техническую часть, слава Богу, взяли на себя Белорукова и Толька. Они с утра укатили на Тонковском «патриоте» в ульяновские супермаркеты и вернулись лишь к вечеру.

— У меня от девчонок заказов было на покупки — выше крыши! Так что съездили точно не зря, — говорила Ташка, будто оправдываясь перед кем-то.

Мишка и Стариков принялись за шлифовку «идеологии» посвящения. Уже потом, много дней спустя после экспедиции, поэт изрекал, поглядывая на тончайшую пленку золотистого самогонного «аи»:

— Вечер сказок… Да, господа, вечер сказок! Если и искать тут какие-то реминисценции и потусторонние влияния, то смело можно приплести и какого-нибудь завалявшегося Кастанеду, и Мариам Петросян, и фаулзовского «Волхва». Я бы сюда и Гоголя с Булгаковым добавил, и масонско-толстовского Пьера, и «Очерки бурсы» Помяловского, и…

На «Очерках бурсы» его обычно благополучно прерывали, заставляя произносить тост. Сам Стариков, ежели бы кому-нибудь пришла в голову дурацкая мысль спросить его о потусторонних влияниях на их Вечер сказок, разразился бы длиннейшей и скучнейшей тирадой про никому не нужного Мирчу Элиаде и мифологическое время, и ось мира, и даже скандинавское дерево Иггдрасиль. Но боги милостивы — и никто у него про сии диковинки не вопрошал.

На самом деле ни Мишка, ни Стариков даже за час до Вечера сказок и думать не думали ни о каких Помяловских и Иггдрасилях. Всё творилось само собой, как и должна происходить настоящая инициация — таинственное и неизреченное приобщение новичков к кругу посвященных.

***

Труднее всего было скрывать от остальных процесс подготовки к главному действу. Юрка, будто кот, почуявший свежезамороженную рыбу, терся то возле «идеологов», то рядом со школьным спортзалом, где в поте лица своего трудились Тонков и Ташка.

— Котерев не отходит от нас ни на секунду, — жаловались Дожжина и Родина, которым Стариков поручил отвлекать новичков. — Всё чего-то вынюхивает и выспрашивает. Мне кажется, что он раскусил нас.

— Да чего тут особо раскушивать? — возражал Сланцев. — У нынешнего посвящения совсем другой характер и вкус: мы же их не водим за нос, а готовим к Великому.

Танька в ответ восторженно пищала, а Юлька недоуменно морщила цыганистые брови. К сонму приобщаемых к Великому относился весь «Городец» (за исключением его бородатого основателя), Будов с Котеревым, да две Оленьки — Водлакова и Щеголева.

Кстати, с веснушчатой партнершей по переплясам у Старикова на завтра намечались грандиозные планы — поход к Арсеньевой. С подвижной, как ртуть, полноватой и говорливой бабой Катей Лешка успел немного побеседовать во время похорон Шута. И понял, что не сходить к ней на полноценную запись — означает преступить все законы полевой фольклористики.

— Я ведь еще ни с кем и не записывала по-нормальному, — жаловалась Щеголева. — Должна же я это увидеть…

И Стариков клялся, что Оленька непременно всё услышит и увидит — в лучшем виде. С ними напросился и Петька, который, как тогда показалось Лешке, вернулся к норме и снова стал самым обыкновенным — наибудовейшим из известных ему Будовых.

Ужин ждали все: старички — с томлением артистов перед премьерой нового спектакля, новички — со смутным ощущением предстоящего духовного обрезания.

— Я бы попросил всех без исключения подойти в половине десятого в спортзал. Мы проведем там очень важную планерку — обсудим детали завершающей части экспедиции, — сухо и по-деловому объявил Шахов в тот момент, когда многие перешли на чай, а Котерев допивал третью кружку этого священного китайско-индийского напитка.

— В спортзал? Почему в спортзал? — заволновались «Городецкие» дамы, и рыжий с удвоенной подозрительностью ощупал глазами лица поэта и Старикова.

— Там удобнее, — тут же нашелся хитрый седовласый экспедиционный командир. — И чего мы там раньше не собирались? Простор и благодать!

Дамы — все, как одна — обернулись в сторону Тольки, как бы спрашивая, остался ли еще здравый смысл за столом. И Тонков важно качнул бородой, как бы свидетельствуя: дескать, на том стояло и стоять будет Шаховское здравомыслие. Для «Городца» этого оказалось вполне достаточно. Обе Оленьки отнеслись к неожиданной идее ИП спокойно, почти равнодушно; Будов, по мнению Старикова, даже не обратил внимания на изменение места планерки. И лишь рыжий с недоумением потер губы тылом правой ладони и побежал курить — весь в предчувствии того, что свежезамороженная рыбка вскоре обретется в его стоявшей всегда наготове кошачьей миске…

— Делай, что хочешь, но они не должны попасть в спортзал раньше моего сигнала! И у каждого должна быть повязка! — цедил сквозь зубы Лешка, передавая Таньке платки, полотенца, шарфы — все то, что сгодилось бы для покрытия излишне любопытных очей.

— Да как мне их удержать-то? — от испуга и волнения Родина картавила сильнее, чем обычно. — Особенно этого Котерева! Он просочится, куда хошь! Я не смогу…

— Сможешь! — гипнотизировал Стариков маленькую Таньку, и она в ответ действительно выпрямила спину — совсем как экспедиционный завхоз — и даже стала чуть выше ростом. — Верь в себя, Родина моя!

И Лешка исчез в темных недрах школьного спортзала… Неумолимо приближалось назначенное Шаховым время.

***

Огромные, закрытые специальной сеткой окна чернели ночным небом. Деревянный скрипучий настил на полу красили в прошлом году, но местами коричневая краска до сих пор так хорошо сохранилась, что отражала свет от полной луны, льющийся с крайнего окна — того, что рядом с баскетбольной корзинкой.

Посередине зала — постеленные в два слоя спортивные маты. Вокруг них — расставленные кругом скамейки. На матах находится единственный источник освещения этого самого большого помещения в школе — мерцающий экран ноутбука, откуда мягко доносится музыка. Над подбором звукового фона поработал Тонков: тут и едва слышные шаманские барабаны, и шум океана, и приглушенные голоса бабушек Аркаевского хора.

Родина одного за другим заводит смеющихся и спотыкающихся новичков — сначала дам из ансамбля, затем остальных. Шествие замыкают Будов и Юрка, по традиции улыбающийся во все 32 зуба. У каждого на глазах — повязка. Танька шикает на всех, шепотом подсказывает, куда идти, но смешки прекращаются сами собой: по ее команде посвящаемые стягивают полотенца и шарфы с глаз. Сильнее всех вытягивается лицо у рыжего, когда он видит подготовленные маты и скамейки вокруг.

— Пытать будут? — шутит Котерев, но никто не смеется в ответ.

— На маты, все садитесь на маты! — велит Танька и начинает пятиться куда-то в темноту — в сторону подсобки, где хранятся баскетбольные мячи и другой спортинвентарь.

— А ты куда? — спрашивает Родину Водлакова, и в голосе ее слышится плохо скрываемый испуг.

— Садитесь и ждите! — повторяет Танька строго, и все подчиняются.

Сидящий на мягком мате Юрка вертит головой во все стороны, пытаясь уловить движущиеся тени, но ему мешает свет от экрана ноутбука. Он понимает, что, если затаившиеся люди и могут откуда-то выйти, то только из подсобки, но постоянно смотреть туда не в силах: ему всё кажется, что тени прыгают и кривляются под окнами, скользят по стенам и по потолку. Наверное, именно поэтому он, как назло, пропускает момент Их прихода. Вот только что вокруг матов никого не было — и вдруг… Они.

— Вечер сказок, — шелестит Черная маска справа, из-под которой выглядывает седая борода.

— Вечер… — подтверждает бас справа.

— Сказок! — раздается слева.

— Точно он!

— Вечер! Вечер!

«Господи, сколько же их? Они повсюду, что ли?». Никто не смеется. Подсиненные светом компьютера лица тех, кто сидит на матах, серьезны и какие-то одинаковые. Отличаются лишь глаза: у Котерева они искрятся и треуголятся, у Водлаковой испуганно расширены. У Будова глаз не видно совсем — он прячет их под опущенными ресницами.

— Итак, рассаживаемся! — приказывает голос в Черной маске. Остальные пять фигур в разноцветных масках послушно кивают и занимают свои законные места («аккубитусы») на лавках, возвышаясь над теми, кто затих на матах.

— Я буду говорить первый! Моя сказка вначале, — объявляет Черный.

— Его в самом начале! — картавит Красная маска, сидящая всех ближе к Котереву.

— Его сказка первая! Он — Мат.

— Он — Мат. Его первая! — соглашается Белый.

— Первая!

— В самом начале! — снова и снова шелестят остальные, и Юрка, который всё пытается улыбнуться, вдруг чувствует, что от бесконечного эха слов, текущих по кругу, его голова раздваивается и расстраивается, а волосы на загривке встают дыбом. Звуковой фон в ноуте — прибой океана.

— Вначале был Хаос и Океан… — продолжил Черная маска.

— Океан и Хаос, — подхватил Зеленый.

— И там плавало Яйцо, из которого возникло всё.

— Всё? Всё! Всё! — зашептала Желтая.

— Океан и Хаос.

— Всё!

— Оно плавало! — подвел итог Синий.

Юрка почувствовал, что еще немного, и он руками закроет себе уши — только бы не слышать этих удвоений и утроений. Но Те, словно вняв его молчаливому крику, унялись, и дальше Черный рассказывал без эха. Почти без эха.

— Из скорлупы — суша, из желтка — солнце, из белка — облака. Так было. Почему на Пасху красят яйца? Где прячется смерть Кощеева? Ответы тут, все тут… Но сказка не про то. Моя сказка о другом. О том, как было в самом начале…

— Начале? — спросила Желтая маска.

— Сказка про Поупа? — предположил Зеленый.

— Да, она! — подтвердил тот, кого назвали Матом. — Версии тут разные — Поуп ли, Проуп ли. Не столь важно. Важно, что он был. С него-то всё и началось.

— Он поехал первый? — радостно прокартавила Красная.

— Нет! — в голосе Черного сквозит легкое недовольство. — Он вообще не ездил. Просто сидел и говорил обо всем, что знал. А знал он всё.

— Как же так? — удивляется Зеленый. — Не ездил, но знал обо всем?

— Чудеса! — соглашается Синий.

— И ведь не из наших был! — повествует сказочник Мат.

— Как так? — басит Белый.

— А вот так! Немец какой-то, из ихних. Вот всегда так получается: как русский фольклор или живой великорусский язык — так всё немцы попадаются! — под Черной маской — невидимая улыбка.

Котерев совсем запутался в Кощеевых яйцах и великорусских Проупах, но в размеренном ритме голосов Масок, рокоте отдаленных барабанов из ноутбука и окружающей темноте спортзала — во всем этом чудится ему что-то до ужаса приятное, похожее на эмоциональное поствкусие от страшных историй, которые он когда-то давным-давно слушал в пионерском лагере — лежа под одеялом.

— Вот он-то и сотворил эМПэ! — со значением провозгласил Черный и подпер кулаком бороду.

— Как это «сотворил»? — с сомнением переспросил Зеленый.

— Да! Как это? Может, она из Яйца вылупилась! — предположила Желтая. Красная маска закудахтала картавым смехом.

— Нет! — решительно отверг эту версию сказочник. — Точно не из Яйца. Просто сотворил и всё. МП — это Майя!

— Майя? Иллюзорность всего сущего? — заметался на лавке Зеленый.

— Хорошее толкование! — одобрил Черный. — Но я вижу, что мы нашим птичьим клекотом утомили аудиторию. Возвращаюсь к сказке. Итак, МП. Некоторые расшифровывают сию аббревиатуру, как «мифологический персонаж», но я всё же склонен считать ее «Майей». Вот она-то всё и зачала.

— Она ездила? — радостно вопросила Желтая.

— Еще как! — ответил за Черного Синяя маска. — Годков сорок в поле отпахала.

— Я всё равно не понимаю, как можно знать всё, ни разу не побывав в экспедиции? — вмешался Зеленый. — Вот МП — та и знает всё!

— Не спорь! — мягко сказал Мат. — Теория и работа в поле — вещи разные. Не об этом сказка. Важно то, что не будь Майи, — не было бы и всего остального. И нашей нынешней экспедиции — в том числе.

— В том числе! — пискнула Красная.

— В том числе! — свидетельствовал Синий.

— МП в свою очередь породила троих… — Черный показал три пальца.

— Авраам родил Исаака? — с надеждой подсказала Желтая.

— Отставить шуточки! — по-сержантски одернул Желтую сказочник. — Потерпите немного — я уж скоро закончу свою мифологию, и вы расскажите что-нибудь поинтереснее и попонятнее моего.

— Куда уж нам! — вежливо засомневался Зеленый, и Мат погрозил в его сторону пальцем.

— Так вот троих. Говорят, что был еще и четвертый — с хвостом сзади. Но он — предание туманное, о нем вам мало что известно. Первый и второй ушли в литературоведение: кого в Карамзина, кого в Ознобишина с Языковым затянуло. Остался третий.

— Шах? — спросила Желтая.

— Мат! — ответил Зеленый.

Красная маска опять закудахтала.

— Средний был и так и сяк, ну, а третий сын… — прошептал Синий. И все Маски затряслись от смеха. Из сидящих на матах чуть улыбнулся только Будов, но своих глаз из-под ресниц не показал. Остальные новички сидели с недоуменными и серьезными лицами, подсиненными ноутбуком.

— Я гляжу с вами мифологической каши не сваришь! — с притворным недовольством произнес Черный, который кудахтал за секунду до этого не хуже остальных Масок. — Давай-ка ты, многоумный Старый, перенимай у меня эстафету.

— Да пребудет с нами сила! — важно ответствовал Зеленый. — Моя сказка будет не сказкой, а игрой. Точнее: я хочу рассказать о правилах игры. Слушайте внимательно те, кто на матах, ибо это важно.

— Не важнее, чем мифы о первоначалах! — возразила Желтая.

— Кто же с этим поспорит! — пожал плечами Зеленый. — Сильнее сказочника Мата в первоначалах нет никого, разве что МП его может обставить, но тут еще бабушка надвое сказала. Итак, вот моя игра: она называется ШахМаты. Первыми, как известно, ходят белые пешки. Это — вопросы собирателей. Самые осторожные — для настроя беседы. Тут нельзя идти в лобовую атаку, ну, знаете, только подошел к бабушке и сразу: «А у вас домовые не водятся?». Или: «А вы случайно не оборачиваетесь в сарае по ночам?». Нет и еще раз — нет. Первые ходы белых должны быть предсказуемы и просты. Дайте черным ответить вам так же просто — про жисть бывалошну да про колхозы, да про семью. Пусть человек выговорит вам всё, что у него накопилось на душе. А то ведь новички так и норовят сразу с коней начать — с неожиданного прыжка буквой «Г».

— Напал на своего любимого конька! — съязвил Синий.

— Пошла чесать губерния! — добродушно вздохнул Черный.

— Пусть-пусть. Для молодых — полезно! — встала на защиту Зеленого Желтая.

— Тяжелую артиллерию — ладьи да ферзя — пускать надо в последнюю очередь, — невозмутимо гнул свое сказочник Зеленый. — Ладьи — это не вопросы. Ладьи — это тексты, которые вы знаете по своей теме. Ну у музыкантов, понятно, — тексты и мелодии песен. Когда вы воспроизводите текст, информант отвечает вам тоже текстом. Ну вот как при рассказывании анекдотов: ведь в компании во время беседы анекдот появляется не в ответ на какой-то дурацкий вопрос, а чаще всего — как реакция на другой анекдот или просто — по ассоциации. Короче: на ход сильной фигурой — ладьей — тоже отвечает ладья.

— А как же ферзь? — пискнула Красная маска.

— Да и король, — подсказывает Черный. — Не забудь про короля.

— Ферзь и король… — щели Зеленой маски задумчиво смотрят на Будова. — Тут история посложнее. Ферзь — это лучший информант экспедиции. Он обычно бывает один — за всю поездку. Его ждешь, как манны небесной, и никогда не угадаешь, где он скрывается. А король — король вообще бывает один раз в жизни. Можно ездить всю жизнь в экспедиции и так и не встретить своего короля. А можно, — и сказочник чуть качает зеленым подбородком в сторону Петьки, не смеющего открыть глаза, — можно и с первого раза наткнуться на него.

— Шах? — тихо спрашивает Синий.

— Мат! — задумчиво подтверждает Черный. — Кто следующий?

— Я желаю! — объявляется Желтая. — Мне хочется дополнить сказку Зеленого. Конечно, его игра в ШахМаты хороша, но она какая-то… какая-то слишком рационалистичная, что ли.

— Релевантная! — услужливо подсказывает шутник Синий.

— Иррелевантная! — поправляет его Черный.

— Говорите по-человечески! — недовольно басит Белый.

— Ладно-ладно! — заторопилась Желтая. — На мой взгляд, в правила игры в ШахМаты следует добавить эмоций. Да, я согласна: белые — собиратели, черные — информанты. Но не просто информанты. Это наши собеседники, в них влюбляться надо! Понимаете? На их рассказы, песни надо реагировать: я вот плачу часто, когда бабушки рассказывают, как они лебеду да крапиву ели после войны. Или про похоронки. А молодежи сколько — сыновей да дочерей — у наших бабушек-то погибло… — Желтая начала всхлипывать под маской, Красная начала ее утешать и сама всхлипнула.

— Ну-ну, — забеспокоился Мат. — Чего вы тут сырость устроили? Давайте-ка фон сменим! Вот пусть бабушки веселые в ноутбуке поют. Белый! Может, ты возьмешь слово?

— Да я, Ив… — запнулся Белый. — То бишь, товарищ Мат, хорошо говорить не умею. Давайте лучше спою, а?

Черный согласно качнул седой бородой.

И от Белой маски полился густой приятный бас:

— А ду-ду, ду-ду, ду-ду, потерял мужик дугу, потерял мужик дугу на зелёном на лугу. Шарил-шарил, не нашел, к государыне зашел…

— Государыня чай пила, себе сына родила, — тихо отозвались сидящие на мате дамы из «Городца». — Сына Максима — четыре аршина! Кума Пелагея, отрежь полотенце, отрежь полотенце — покрыть молодéнца…

У Котерева от заунывных, космических звуков фольклорной колыбельной снова начала двоиться и троиться квадратная голова. Будов впервые — с тех пор, как приземлился на мат, — приоткрыл глаза и чуть покачивал головой в такт песне ансамбля.

— Ну, а ты что скажешь, Синий? — спросил убаюканный Черный. — Пора заканчивать, наверное, словесную часть. Мы и так, по-моему, затянули. Завтра вставать рано.

— А можно я — по старинке, по-своему, по-стихотворному? — спрашивает Синий, и все Маски торжественно кивают. — Это прямо в экспедиции сочинилось.

— Слушайте внимательно — те, кто на матах! — напоминает Черный. Синий, вдохнув побольше воздуха в грудь, неспешно, будто странник после долгой дороги, начинает свое стихотворное повествование:

— Солнце закатное тает над домом угрюмым.

Трещины, словно морщины. Резьба тут осталась.

Мошки под вечер роятся навязчивой мыслью:

дом престарелый на землю присел от усталости.

Стук наш в окошко с вопросом: «Хозяева дома?».

Дверь захрипела ржавых петель суставами.

Бабушка просто встречает нас, словно знакомых.

«Ой, ну чаво, проходите, сынки, чай, устали…»

Вот мы и в комнате, сели на лавку. Достали

ручку, тетрадь, диктофон — это всё пригодится.

«Может быть, чаю с вареньицем, вы, чай, устали?»

Вертится кот под ногами, скрипят половицы.

«Мы — собиратели, мы — фольклористы, бабуля.

Интересуемся, как раньше жили в деревне,

праздники как отмечали, про домовых и колдуний,

раньше-то было не то что сегодня, наверно…

Как вас, бабуля, зовут?“ — „А зовут меня Лизой,

Елизаветой“. — „По батюшке как вас?“ — „Пятровна.

С двадцать восьмого я года…». Котяра-подлиза

думает, чем поживиться, мурлычет утробно.

Бабушка чай наливает дрожащей рукою,

А со стены смотрят лица неблизкой родни.

«Ладнать, сынки, ну чаво там, была молодою,

сколя годов-те, мои убежали деньки.

Всю-ту бывалошну жизню работала в поле.

Тяжко, робяты, в войну было, ели крапивушку.

Девочкой бегала за колосками, такое

нам не прощали, ловили нас шибко там».

«В кельях сидели?» — «Робяты, сидела и в кельях,

пряли, шутили, гадали там под Рожаство».

Если вглядеться — глаза ее не постарели,

так же хранят молодое свое естество.

«Как вы гадали, бабуля?». — «Известно, как: зеркало, свечка.

Суженай-ряженай, так и калякашь — приди!

Ну, свояво увидала я в зеркале…». — «Правда?». — «Конечно!

Замуж пошла за няво, вот, на фоту его погляди».

Долго беседуем. Хлынуло время обратно.

Сваты, венчанье — и ярку назавтра искать…

Катится солнце усталое тихо к закату.

Бабушка жизнь продолжает свою вспоминать.

«Я-те сама не видала, но люди видали:

прыгнет одна чрез двенадцать ножов — и свинья.

Ухо свинье той отрезали, ну, как пымали,

глядь — а наутро у ней-те башка забинтована вся».

«Вот говорят, что покойник приходит, коль плачут…». —

«Как же, робяты, вот муж мой ко мне прилётал.

Лётат и лётат! Как шар этак огненнай, значит.

Еле отвадила матом, посля он лётать перестал…».

Про домовых, про чертей и про порчу, и сглаз, и

Троицу, Масленицу, привороты и вещие сны…

Мы погружаемся в прошлое, как водолазы,

плаваем там и не чувствуем глубины.

«Ладно, робяты, досыта я наговорилась.

Этак чаво уж мне, cтарой, одна да одна…».

Сказки закончились. Вышли — и дверь затворилась.

Вновь не увидим мы бабушку ту никогда…».

Синий замолчал. Наступила тишина. Только тут и посвященные, и посвящаемые заметили, что из ноутбука снова доносится прибой далекого океана. Засидевшиеся на матах «Городецкие» дамы и обе Оленьки стали ежиться (в спортзал проникла ночная прохлада) и хрустеть задеревеневшими суставами.

— Терпение, немного терпения! — прокаркал голос Красной маски. И привычная ее картавость, в обычной реальности вызывавшая лишь улыбку, заставила вдруг всех вздрогнуть и насторожиться. — Предстоит последний этап — коротенький, но важный. Вас проводит Привратница («Пгивгатница»)!

Пребывавшие на лавках Маски встали, за ними начали с трудом приподниматься и те, кто засиделся на матах. Из темноты спортзала навстречу Котереву выступила еще одна фигура — седьмая. Ее лицо закрывала двухцветная — черно-белая — маска.

— Идите за мной. Не толпитесь, по одному! — произнесла Привратница и выпрямила спину.

В углу спортзала притаилась дверь, ведущая во внутренний, неприметный школьный дворик, огороженный какими-то сараями и кирпичной стеной трансформаторной будки. За время экспедиции туда мало кто заглядывал: попасть во дворик можно было лишь через дырку в заборе либо тем способом, которым они выходили сейчас. Однако в обычное время и спортзал, и неприметная дверка закрывались на ключ.

Будов немного отстал от остальных, и Зеленый успел перекинуться с ним парой слов.

— Ты как — нормально? Чего глаза-то не открывал весь вечер?

— Не люблю я всех этих посвящений! — признался Петька. — С армии ненавижу все эти… отношения: старички-новички, блин…

— Чего: совсем, что ли, не понравилось? — у Зеленого проскользнуло разочарование в голосе.

— Да нет, нормально. Молодцы вы… Колыбельная — особенно…

Их шепоток прервал строгий и властный голос Привратницы:

— Вставайте с этой стороны. Вам предстоит пройти врата!

Новички сбились в кучу у двух старых толстых берез, растущих так близко друг к другу, что верхние их ветки сплетались в одну крону, похожую на кокон гигантской бабочки. Маски потянулись дальше и встали полукругом по другую сторону деревьев.

— Это ворота, — повторила Привратница. — Сейчас вы еще те, кто вы есть. Да, вы многое услышали — разные тайны, неведомые остальным. Но только тот, кто прошел ворота, — тот и посвященный. С этой стороны, там, где стоите вы — привычный мир: школа, Астрадамовка, а через каких-то два-три дня — город, квартиры, машины, обычная суета сует. Но по ту сторону, — Черно-белая указала на проход между деревьями, где выстроились разноцветные Маски, — вас ждет иной мир. Там всё возможно и всё есть — и оборотни, прыгающие через 12 ножей, и домовые, ухающие по ночам, и колдуны, наводящие порчу, и знахарки, умеющие лечить…

Зеленый, который стоял у самого края полукружья, образованного фигурами Масок, успел заметить, как Будов вздрогнул и начал потихоньку пятиться назад — к выходу из спортзала.

— Да нет проблем! — сказал Котерев и шагнул к деревьям. На него выход из школьной темноты, откуда доносились звуки океанского прибоя, оказал самое бодрящее воздействие. Голова раздваиваться перестала, при свете луны дешевые китайские маски, купленные Ташкой в «Фикс-прайсе», совсем перестали гипнотизировать его.

— Вооля! Готово! Я теперь посвященный, да? — рыжий с удовольствием пожимал руки старичкам, еще не снявшим маски. За Юркой гурьбой последовали «Городецкие» дамы; тут же возникла суматоха и смех, так как девушки из ансамбля попытались протиснуться между деревьями все вместе.

Зеленый под шумок скользнул к Будову.

— Ты кудай-то собрался, Петька? — тот уже стоял в двух шагах от приоткрытой двери, за которой чернела темнота спортзала.

— Я не пойду, Лешка! Не могу, хоть режь.

— Да ты чего? Это же игра! — Стариков сдвинул зеленую маску себе на макушку. — Ты хочешь испортить всем посвящение?

— Лешка, да пойми ты! Ну неужели ты не видишь, что там, за деревьями?

— Что?

— Пустыня. И они…

— Кто — они? — в тоне Старикова послышались озабоченно-испуганные нотки, как у врача, заметившего на рентгеновском снимке легких плохие для пациента новости.

— Они, черт бы их побрал! В темно-желтых накидках! — Петька уже взялся за ручку двери.

— Будов! Не пугай меня, — предупредил Лешка. — Это я тебе про них рассказывал, да?

— Не помню. Может, и ты. Да только они — там!

— Слушай, давай просто подойдем еще раз к этим дурацким березам? Смотри: все наши уже на той стороне и ждут только тебя.

Будов яростно замотал головой.

— Петька! Я прошу тебя как человека! Просто еще раз подойдем — и всё. Не хочешь между деревьями проходить — фиг с тобой. Чего-нибудь придумаем и наврем остальным. Только взглянем! Ну?

Бывший дембель сумрачно, из-под бровей посмотрел Лешке в глаза и обреченно отпустил ручку двери.

— Напяливай свою маску обратно. Сам увидишь — если, конечно, сможешь.

Зеленый вернул маску на место, и они побрели к деревьям. Смеющаяся, перешептывающаяся, нетерпеливо переминающаяся с ноги на ногу толпа ждала их по ту сторону ворот. Маски перемешались с посвященными; луна освещала дворик не хуже прожектора.

— Ну что вы там? — раздался недовольный голос Черного. — Все уж баиньки хотят. Потом ваши вселенские вопросы обсудите — проходи, Петька, не томи!

Будов с Зеленым встали перед деревьями плечо в плечо. Сквозь проход виднелись улыбающиеся лица Юрки и Тонкова, стянувшего белую маску. За их спинами серела кирпичная стена трансформаторной будки.

— Ну, видишь, что ли? — с тоской прошептал Будов. — Там — песок до горизонта, какие-то бараки в отдалении. И они — грязно-желтые плащи с красными глазами. Как ты не замечаешь их! Ты же не слепой!

— Петька, дур-рак! — сквозь зубы рычит Зеленый. — Нет там никого, только рожа Котерева и борода Тольки. Хочешь я с тобой пойду? Ну?!

— Х… хочу! — Будов сжал кулаки так, что неподстриженные ногти, словно ножи, впились в мякиши ладоней. — Пошли, черт, раз так надо! Но потом не говори, что я не предупреждал.

Вдвоем протиснуться между березами было невозможно. Они шли вместе до самых ворот, но, когда до деревьев осталось меньше метра, Зеленый немного отстал и пустил Петьку вперед. Тот зажмурил глаза и поднял ногу для того, чтобы сделать последний шаг. И лишь тогда Стариков увидел.

Солнце там еще только подкрадывалось к горизонту. Красноватый, с желтыми трещинами-прожилками песок был везде. Слева метрах в трехстах от ворот стояли два низеньких двухэтажных здания, похожих на большие амбары для зерна или самолетные ангары. На фронтальной части зданий виднелись гигантские, вероятно, деревянные двери — они были полуоткрыты. Там копошились какие-то серенькие фигурки, их Лешка не успел толком рассмотреть. Не успел потому, что отдаленные ангары неожиданно заслонили тени, а в проходе замаячили длинные фигуры: с той стороны ворот их ждали, готовились встретить дорогих гостей.

— Не-ет! Не ходи туда, Петька! — пронзительно закричал Лешкин голос под Зеленой маской, но было поздно: Будов сделал свой шаг. И Стариков бросился за ним.

Глава 18. Ртуть-бабушка

О посвящении за завтраком почти не говорили. Юрка по традиции переругивался с Ташкой по поводу добавки. Щеголева выглядела так ослепительно, будто готовилась идти не к бабушке на запись, а на выпускной бал. У Будова были красные, невыспавшиеся глаза, но в целом он выглядел по-боевому — даже пару раз пошутил по поводу белого с блестяшками платьица веснушчатой Оли.

Котерев и Водлакова сегодня решили поработать в соседней Чеботаевке.

— Там такой учитель истории — мировой! — докладывался рыжий. — Мне о нем здешний сторож рассказывал. Да и церковь в Чеботаевке любопытная — деревянная!

— Ага! — качал бородой позевывающий Шахов. — Вы там ее сфотографируете получше, церковь-то. Может, и с батюшкой стоит побеседовать, если, конечно, застанете его: он один на три села, так что есть вероятность не поймать.

Сам ИП в этот день опять хотел податься в Аркаево — вместе с «Городцом» и его основателем. Дожжина с Родиной пока решали, куда пойти; Белорукова со Сланцевым оставались за дежурных — правда, поэт после обеда собирался по одному «адресочку» в Астрадамовке: по достоверным слухам, там скрывался еще один не выявленный самогонщик. Троицу — Будова-Старикова-Щеголеву — по-прежнему ждала к себе баба Катя Арсеньева, прославившаяся среди фольклористов еще на похоронах Шута.

— А всё-таки эффектную концовку вы вчера придумали, мальчишки! — сказала выполнявшая роль Привратницы Ташка. — Я аж подпрыгнула, когда Лешка заорал. Очень натурально.

Стариков закусил губу с досады и покосился на Петьку: «Вот ведь не вовремя язык распустила: человек только-только начал отходить!». Но Будов даже бровью не повел — сидел, попивал чаёк и не сводил покрасневших глаз с Оленьки Щеголевой.

Пока шли к избе бабы Кати, Петьку так раздухарило, он выдал столько анекдотов, смешных случаев и приколов, что уже на полпути они с веснушчатой пошли под руку вместе. Поглядывая на короткое беленькое платье Щеголевой и скачущего, подобно боевому коню, вокруг нее Будова, Лешка, шедший сзади, чуть улыбался и думал: «Ну и слава Богу! Всё лучше, чем если бы он валялся вниз лицом на спальнике или молчал, как сыч. Оля — хорошая девушка, очень ему подходит». Так он размышлял лишь на поверхности, а там, в глубине, всё чаще ему вспоминалось личико шестилетней дочки («А ведь в августе уж семь стукнет!») и — светло-синие глаза жены. Он их не видел больше года, ни разу после развода не списывался и не звонил бывшей супруге.

Найти избу бабы Кати оказалось легче-легкого. «Там, Лешенька, колодезь-журавель насупротив стоит. Увидишь, чать!» — говорила ему Арсеньева, поглядывая в сторону догоравшего Шута Андрюшеньки. Действительно: журавель оказался знатный. Некрашеная жердь высоко вздымалась над почти высохшим колодцем.

— Мы из него воду-ту не берем щас, особенно вот посля того случая — как дирижабля к нам пожаловала. Вот, Леш, щас я тебе в подробностях, в подробностях всё раскалякаю! — баба Катя перекатывалась по избе, как цветастый колобочек, в своем неизменном халате. Старикову пришла удачная мысль записать рассказ Арсеньевой о памятном столкновении с НЛО прямо на улице, и их подвижная собеседница мигом обвязала голову платком, надела тапки на босу ногу и выбежала на крылец — только поспевай записывать.

— Вот, ребятёшки, я стояла там! — быстрый взмах рукой, и бабушка уже летит к тому месту, куда показывала. Стариков со штативом наперевес бросается за ней, Будов возводит затвор фотоаппарата, сияющей Щеголевой поручено бегать повсюду за собеседниками с включенным диктофоном, но при этом «ни в коем случае не попадать в объектив!».

— И вот, значит, как: я гляжу, а мамыньки! Горит! Ну, вечер — а над домом-то всё осияло, как вот в городе иллюминация. Али как вот в церкви вот в Дивеево я ездила. Бывали там? Вот. Там люстра така красива — страсть! И вот эдак же! Муж мой Феденька, кулугур, Царство ему Небесное, земля пухом, третий год в могилке лежит… — Арсеньева мигом утирает мелькнувшую слезу с левой щеки. — И вот он вперед меня-то убежал, ноги-те у меня больные. И — бух на коленки, шепчет-молится, кресты кладет! А тама, тама чаво творится! Дирижабля повисла! Вот кака — огромадна!

Арсеньева срывается с места и перекатывается в сторону колодца.

— Вот тут зависла тарелка-то эта. И ну лучом бить туда! Батюшки святы! Светопреставление! И этот Борька-прохиндей — сам убёг без памяти, а всем хвастается, что он чуть ли не самого черта за рога хватанул! Тьфу на него!

Стариков пытается выяснить, что за Борька такой. И — вновь рывок к повороту на другую улицу. И — снова рассказ про «тарелку», зависшую над колодцем. Лешка мог побожиться, что у него чешется спина и вот-вот прорежутся крылья от счастья. «Баба Катя! Ну что за прелесть! Вот так бабушка!».

Дальше они пьют чай в просторном зале избы Арсеньевой. После смерти мужа она осталась одна-одинешенька.

— Правда, вот дочка с Тольятти приезжает, да. У нее там муж на «ВАЗе» начальником. Три внучки у меня. Но редко заглядывают к бабушке. Раз в годочек на два денечка… — сетует баба Катя и убегает на кухню за новой порцией кипятка.

— Я вам про домового-то не рассказывала, ребятёшки? Нетути? — кричит неугомонный голос из кухни. — Оё-ёй! Как было, как было — щас всё раскалякаю!

Стариков бросает недоеденное печенье и телепортируется к штативу с видеокамерой. Арсеньева исчезает в своей спаленке, отгороженной от остального зала занавеской, и тут начинается нечто невообразимое: из-под занавески появляется мохнатый медведь сантиметров 60 высотой, оттуда же вылетает какая-то красная тряпица.

— Ага, эту вот игрушечку мне дочка привезла: внучки, мол, пусть играют. А я, как увидела, так сразу: «Это же вот вылитый домовой, какого я в детстве видала!». Вот смотри, Леш: вот, значит, табуретка, вот сюда мы его запихаем! — бабушка ставит стул посередине комнаты, помещает под него мягкую игрушку, предварительно обмотав ей нижнюю часть красной тряпкой — получилось что-то наподобие юбочки. Затем садится у дальнего окна — спиной к видеокамере и медведю.

— И вот я мамку-то жду, а темно уж. Керосин-то экономили, лучинки жгли. И вот я пить-то хочу, подымаюсь вот так, — Арсеньева нарочито медленно встает и идет мимо табуретки. Затем опускает глаза на медведя, и на лице ее отображается комичное выражение ужаса.

— Боже ж ты мой! Какого страху я натерпелась — не пересказать! Сидит он вон там под стулом, сам маленькый, мохнатенькый, в красных штанишках и: «Уху-у! Уху-у!». Я — бежать! Ой! Слава Богу, до бабы Клавы достучалась, а то бы околела нагишкой — холоднó еще ведь было!

Стариков уточняет детали, и рассказчица снова повторяет действо с игрушкой. Идея бабушки использовать для наглядности медведя приводит его просто в катарсический восторг.

«Ферзь, однозначно баба Катя — мой ферзь!» — думает Лешка, словно до этого не встречался он с великолепной бабой Полей, трагично-таинственной тетей Мариной Рядовой, Шутом-Карасевым и многими другими Астрадамовскими фигурами, отлично играющими шахматную партию на стороне черных. Что ж, сердце фольклориста склонно к измене и жизни по принципу «здесь и сейчас». Ему — простительно…

Беседа течет дальше. Серые нити повседневности Арсеньевой так плотно, так естественно переплетаются с яркими вкраплениями сверхъестественного, что Лешка теряется в этом узоре воспоминаний, не может разделить, где ему «интересно», а где — нет.

— Вот переезжали мы, это еще в родительском доме когда, в Княжухе, угу. Тятька тогда другой дом сотворил — там всем подрядом ему помогали. У нас так: кто строится, зовет всех мужиков да родню, ставит им бочонок браги — и айда пошел. Хоромы получаются! У нас-то прежняя изба низенька была, вся окнами в землю глядела, а эта-то, нóва, — светла, с полатями, куды там!

И вот мы поехали на телеге-то скарб перевозить, тятька лошаденку колхозну впряг, повернулся к старой избе и говорит: «Дедушка домовой, айда со мной! На новое жительство!». И вот те крест! Не может сдвинуться телега с места — и всё тут. Ну ни в какую. И так и сяк, измучились вконец! Это я вот сама хорошо помню.

Ну, чаво делать? Тятя слез, снова кланяется, значит: «Дедушка, ты уж не обессудь, давай рядом беги с нами. Лошаденка стара, не свезет всех!». И вот, помилуй Бог, вот щас вспоминаю, индо мороз по коже — пошла телега-то наша! Поехали-полетели, как в сказке. Вот чудеса, ребятёшки. Подлинно чудеса!

Арсеньева прыгает с табуретки и через полминуты приносит очередную порцию печений. Щеголева с Будовым улыбаются, поглядывая то друг на друга, то на ртуть-бабушку. Стариков весь — внимание и собранность: нельзя упустить ничего из сказанного!

— Может, молочка? — Щеголева не успевает отказаться и перед ней, как на скатерти-самобранке, появляется трехлитровая банка — со вчерашним, вечерним, вкусным. Оля разливает по советским бабушкиным кружкам холодное молоко, фольклористы с удовольствием принимаются пить, усатя губы белыми полосками.

— А в кельях-то как хорошо сидели: девчонки вяжут-рукодельничают, парни придут с гармонями-балалайками. Веселó! Не то что щас: в телек пялятся, а чего там смотреть-то? Якубовича вон только с дедом глядели да надоело: одно и то же кажный раз. А раньше-те — и «Подгорну», и «Семеновну» плясали. А краковяк-то умеете? Нет? А ну-ка становись!

Баба Катя за руки поднимает сначала порозовевшую Щеголеву, затем смущенного Будова.

— Та-ак! Ты становись сюды, ты — сюды, — распоряжается Арсеньева; Лешка вскарабкивается с ногами на стул и пытается заснять происходящее сверху. — Тут по кругу ходить надо. Понимашь? Пан-пам-па-паб-пан-тада, пан-тада! Вот такой мотив там, я бы вам наиграла да инструменту нету. Так, ты разворачивайся к ней! Как тебя, Петей? Петь, да что ж ты как неживой совсем? Ну-ка обыми Оленьку-то, чего ты ее боишься? Не съест! Во как! Во как! И опять пошли по кругу.

Просторный зал в мгновение ока превращается в келью середины XX века, где плясали и русского, и дробили, и частушками побивали то соперниц, то нерадивого гармониста.

— Эй, Лешка, а ну слязай, куды под самый потолок взлетел, орел молодой? Ставь свою камеру, покажем молодежи, как надо-те краковяк плясать!

Стариков не успевает по-нормальному установить видеокамеру на штативе, а Арсеньева уж вихрем подлетает к нему, и вот неуклюжий, угловатый, совсем не приспособленный к недискотечным танцам кандидат наук взят в полный оборот.

— Пам-пабам-пампабам-пампабам! Вот как оно, ага, тут за талию меня бери, чего талии у бабушки не нащупашь, Лешка, что ли? Ага, тут руку мою берёшь да вытягивай-вытягивай, а потом два шага назад, два вперед! О! Да ты два дня у бабы Кати поживешь и танцором настоящим сделаешься!

Петька смеется в голос, видя, как Стариков, словно неповоротливый танк, не поспевает за перекатывающейся туда-сюда бабушкой. А Арсеньева с помолодевшими глазами отпускает вдруг Лешку, слегка отталкивает его от себя и начинает дробить об пол голыми пятками.

— На сопернице моей

Кофта изорватая!

Еще больше изорву:

Не люби женатого!

Оп-оп, вот так, вот так — и дробью ногами идешь. Вот так! Мы, бывалоча, как на праздник какой — так там мост у нас хороший был, в Княжухе-те, — раскрасневшаяся баба Катя поправляет выбившуюся из-под платка прядь волос. — И вот он деревянный, а под ним — речушка. И как начнем там дробить-то — батюшки! На всё село слыхать, звук чистый идет, как горохом по корыту! Вот как веселились, вот как праздновали. Надробимся — да снова по кельям шастать-плясать!

Собеседники опять рассаживаются за стол. Арсеньева вдруг задумывается и несколько минут молча глядит в окно. Там, на улице — солнечный, радостный день; слышно, как кудахчет курица, нашедшая что-то съестное. Ветер вздрагивает листьями тополей, склонивших голову на двор Арсеньевского дома.

Но у бабы Кати в затуманенных глазах — иное. По ним бегут и бегут струи нескончаемого дождя, уводящие в гипноз воспоминаний. Господи, ну как расскажешь этим мальчишкам и девчоночке в светлом платье про почерневшего на войне отца — ночного гостя, который на всю жизнь связался в ее детской голове с желтым кусочком сахара? Сахара с соринками — горько-сладкого воспоминания ее голодной молодости. Как передать им крики обгоревшей во время пожара родной сестры? Она кричала не от страха за себя, а от безумия боли за сгоревшего сыночка — ее трехлетнего племянника.

Как описать им, что она чувствовала, когда муж Феденька сколачивал из темных досок маленький ящичек — для их безымянного первенца? Он родился недоношенным, пожил несколько часов да помер. Бабка, мужнина мать, едва успела его окунуть — крестить по-домашнему. Нарекла его Ванечкой. А потом муж отнес ящик в поле и — зарыл. И не сказал даже, где оставил Ванечку, в каком именно месте, а она, дура, так до самой мужниной смерти и не спрашивала о том. Боялась разбередить себе сердце.

— Ты вот как ешь, крошки со скатерти смахивай себе в ладошку да в рот, да в рот. Это им всем, безымяненьким которые, — помин. С молитвой — и в рот, — учила ее свекровка, когда Катерина жаловалась, что Ванечка во сне ее замучил.

— Как примучил-то?

— Да вот вижу: церква. Белая вся такая, новая, будто как сруб такой свежий, — рассказывала ей Катеринка. — И ходит по церкви батюшка — весь строгий, в черном, как монах. И с собой мальчонку лет пяти за руку таскает. А у мальчонки — вроде как глаз нету.

— Это как так? — спрашивает бабка.

— Ну вроде как бельма одни. Белки — ни зрачков, ничего. И вот водит его кругами по церкви, а потом — раз, ко мне. Глядит на меня строго-строго и говорит мальчонке: «Иван Безымённый, сляпой! Вот она!» — и пальцем указует мне в лицо. А у мальчонки-те глаза ка-ак откроются!

— Го-осподи! — крестится свекровка. — Страсти-то какие! Это вот мы его окрестить-то в церкви не успели, чаво там — я окунула разок да Иваном нарекла… Это и не считается вроде как. Вот он у тебя безымённый, значит. И поминать его надо как безымённого: вот я тебя учила уж — крошки соберешь со скатерти и…

— Баб Кать! — слышится робкий Лешкин голос, доходящий до Арсеньевой будто из-за плотной занавески. — Я вот еще хотел спросить…

— Ох! Задумалась чё-то я, ребятёшки. Что-то вспомнилось мне… Так про что это я? Ага — кельи, значит. Ты знаешь, Леш, какую чуду я еще видала-те? Оё-ёй! Щас всё вам раскалякую!

И Арсеньева охотно рассказывает фольклористам о своем горе-ухажере Витьке и о том, как она в келье спела ему частушку, и как он ее вытянул вдоль хребтины ремнем, и, конечно, про русалку, которую она видала на княжухинском пруду.

Но думает она совсем-совсем о другом: всё встает перед глазами тот ящичек из темных досок. На дно его только и успели что кинуть какую-то дерюжку — ни подушечки, ни крестика не положили. И лег туда ее безымянный Ванечка, успевший подышать на вольном свете всего-то часочка полтора…

***

— Ты не заметил одной… странности? — спросил Будов Лешку на обратном пути в школу.

— Какой? — Стариков шел, помахивая штативом, одетым в чехол, и на лбу его буквально фосфорицировала надпись: «Счастье фольклориста!».

— Да вот как встали мы из-за стола-то, начали собираться, а баба Катя — раз! И все крошки после нас со скатерти смахнула — и себе в рот.

— Точно! — подтвердила Щеголева. — Я тоже краем глаза видела: она, по-моему, еще прошептала несколько слов — молитву, что ли?

— Нет, я не заметил. Но тут ничего странного: привычка, наверное. Голодало их поколение сильно. Может, и поверье какое… — пожал плечами Лешка.

— Ага… — задумчиво согласился Петька и уставился куда-то за горизонт; краснота в его глазах почти исчезла, остались лишь мелкие розоватые прожилки в уголках. — Возможно, и поверье…

Он помолчал, а потом резко остановился посередине улицы и повернулся в сторону баб Катиной избы. Жердина от колодца-журавля все еще маячила за заборами и огородами.

— Я, Лешка, еще разок к Арсеньевой схожу. Завтра с утра.

— Это зачем? — удивился Стариков.

— Мне надо… Мы с ней на поле сходим, ей одно место показать нужно. Очень нужно, — Петька всё стоял и смотрел куда-то за село. — Я без этого просто уехать не смогу.

— Ну, ладно! — Лешка встревожился, но виду не подал («Опять Будов штучки свои начинает выкидывать!»). — Надо так надо. Сходим еще раз. У нас два полноценных дня в запасе осталось.

— Не-е, — бывший дембель решительно замотал головой. — Я один должен. К ней. Вместе нельзя!

Щеголева смотрела на Будова большими глазами и медленно оправляла складки белого платьица.

— Петь, с тобой всё окей? — спросила она дрогнувшим голосом. — Ты какой-то… Озноб у меня по всему телу из-за тебя.

— Не-не! — Будов улыбнулся только правой стороной губ, и Оле стало еще страшнее. — Всё хоккей. Это я просто… Да фиг с ним, идемте в школу! Там, наверно, Сланцев с Ташкой такой обед сварганили — ум отъешь!

Всю оставшуюся дорогу они шли молча. Радость Лешки сдуло, как пену с переполненной кружки пива.

«Одного его к бабе Кате отпускать нельзя! Вот чувствую, что нельзя — и всё тут», — думал фольклорист, глядя на парочку, понуро бредущую к школе. Они теперь не держались за руки, Будов не шутил и не скакал, как конь, но все равно между ними ощущалась ниточка устойчивой связи.

«И ее надо с собой в поле захватить, — решил Стариков. — Она — поможет. Есть в ней какое-то… белое. Белого нам сейчас ой как не хватает…».

Глава 19. Ванечка

С самого детства роль детектива удавалась Лешке не слишком хорошо: если играли в прятки, то его находили одним из первых. Когда же искал он, то некоторые успевали уснуть в кустах или за подвальной дверью, пока он обнаруживал cпрятавшихся.

С Щеголевой они договорились еще с вечера: Будов без их пригляда точно не останется. На этот раз Оленька оделась по-походному — в джинсы и футболку. Стариков не изменил своему внешнему однообразию, так как об одежде всегда вспоминал в последнюю очередь.

— Главное, чтобы он сразу нас не заметил! — шептал он Щеголевой, когда они после завтрака следили за Петькой со второго этажа через окно в столовой. — А то спугнем. И вот в поле надо их не упустить: зайдут за какую-нибудь рощицу и поминай как звали!

Начинающие сыщики дали Будову фору минут десять, а затем рванули к дому Арсеньевой. Лешка решил не изменять себе и полевой фольклористике: видеокамера работала чуть ли не с самого выхода из школы.

Они следили за избой бабы Кати минут двадцать, и Стариков стал уже беспокоиться: может, Арсеньева повела Петьку тайными тропами через огороды? Он решил двинуться к дому, но тут на крыльце появилась хозяйка. В черной бесформенной фигуре, которая едва переставляла больные ноги, с большим трудом можно было узнать вчерашнюю ртуть-бабушку. Затем показался Будов, у которого в руках торчала лопата, а на плечах висели какие-то металлические штуковины.

— Не пойму, что у него такое? Решетки, что ли? На спинки металлической кровати похоже, — бормотал Лешка, рассматривая бывшего дембеля через максимально приближенное изображение на экране видеокамеры.

Объекты детективной слежки поговорили о чем-то, затем Петька помог бабушке запереть дверь избы на навесной замок.

— Господи, что с ней? — спросила Щеголева, также смотревшая на экран. — Она же прям ковыляет, а не идет! А вчера частушки пела и плясать учила… Что же Будов такое сказал-то ей? Смотрите, Алексей Михайлович: на ней всё черное — и платок, и платье.

Стариков не отвечал и старался плавнее перемещать дрожащий объектив вслед за фигурками идущих. Когда Арсеньева и ее провожатый вышли на Мертвую улицу, соглядатаи побежали следом. Видеонаблюдение продолжилось в зарослях лопуха и колючек на углу Мертвой. После того как Будов с бабушкой свернули на тропинку, ведущую в поле, фольклористы-детективы, почти не скрываясь, поспешили за ними.

Баба Катя действительно едва переставляла ноги — словно не она вчера дробила по деревянному полу своей избы и перекатывалась колобочком вокруг колодца-журавля. Какая-то невидимая тяга прибила ее к самой земле, и Лешка боялся, что Арсеньева вот-вот остановится и упадет на колени. Будов наоборот — шел, по-солдатски выпрямив спину и глядя прямо перед собой, будто цель, вéдомая только ему, уже виднелась за следующим поворотом.

— Давайте их догонем! — предложила Оля. — Не хочу больше прятаться — вдруг им помощь нужна, а мы тут прячемся, как… не знаю кто? А?

— Давай! — согласился Стариков, и они ускорили шаг. Петька, услышав, как они здороваются с бабой Катей, лишь слегка кивнул им головой и, не останавливаясь, потопал дальше. Щеголева подхватила Арсеньеву под руку, и та благодарно приняла помощь.

— Дай хоть лопату понесу? — попросил Лешка.

— У тебя камера — вот и снимай. Это твое дело. А мое дело — там! — и Петька кивнул вперед. Минут пять они шли молча.

— Далеко еще, сынонька? — спросила, задохнувшаяся Арсеньева. — Совсем что-то ножки отказывают…

— Нет! — уверенно ответил Будов. — Придем скоро. Тут левее немного, вон к той роще поближе.

Стариков и Оля, не сговариваясь, обернулись к бабе Кате.

— Верно, всё верно, — закивала старушка. — Туды он и отнес, я только в точности не знала, место какое.

— А кто отнес? И что? — тихо спросил Лешка. Баба Катя лишь махнула рукой в его сторону и, сжав губы, поковыляла за Будовым.

Метров через двести Петька, шедший впереди, остановился, огляделся по сторонам, выставив подбородок, — так, точно принюхивался к чему-то. После прошел еще несколько шагов и воткнул в землю лопату.

— Здесь, — сказал он и стал снимать с плеч спинки от детской металлической кровати. Баба Кати резко встала, потихоньку выудила свою руку из ладони Щеголевой; ее губы задрожали.

— Ванечка! — зашептала она и быстро-быстро стала креститься. — Неужто я нашла тебя, родненький мой? Сколько лет, Господи, сколько лет!

Быстрота движений вмиг вернулась к ней, Стариков не успел опомниться, как та оказалась рядом с Будовым.

— Где? — шептала она. — Где он лежит?

Петька опустился на корточки и положил руку на мягкую, теплую землю. Это место ничем не отличалось от остального поля, заросшего где бурьяном, где мелкими деревьями и кустами. О том, что произошло здесь около пятидесяти лет назад, знали только умерший Арсеньев, его жена и Будов, розоватыми глазами смотревший в подземную глубину.

Баба Катя опустилась на колени, а потом, не стесняясь и совсем, видимо, забыв о своих провожатых, тихонько завыла, запричитала, заплакала.

— Ты прости меня, мой Ванечка! Родила я тебя, безымянного, не ко времени. Окрестить мы тебя, бедненького, не успели. Уж сколько раз ты присневáлся мне, сколь раз жаловался на судьбинушку свою: не принимают, мол, тебя там нигде родимого! А я-то, дура непутевая, мне и ума-то нет спросить, где тебя положили! Я бы ходила сюда да вспоминала тебя чаще…

Голос ее стал глуше, она перешла на шепот и бормотание. Оля принялась шмыгать носом и вытирать глаза. Лешка отставил камеру в сторону и, подойдя к Петьке, взялся за одну из металлических спинок.

— Погоди! Давай сначала границы обозначим, — не обращая внимания на причитавшую Арсеньеву, Будов взял лопату и точными движениями очертил прямоугольник на земле. После наклонился и стал руками обрывать внутри получившейся фигуры траву, убирать мусор. Лешка, наклонившись, начал помогать. Щеголева отошла в сторону и скрылась где-то за деревьями в ближайшей роще.

Петька встал на ноги и посмотрел на кроватные спинки.

— На первое время сгодятся, а там и нормальную оградку можно поставить, — сказал он, обращаясь к бабе Кате. Та перестала причитать и лишь всхлипывала иногда.

— Нет-нет! — торопливо ответила она. — Это кроватка детская, давнишня. Еще дочка на ней спала. Ее и надо, лучше оградки и не придумашь. Чтоб как кроватка у него была, понимаете? Я-то его не накачалась, не нанянчилась с ним.

Арсеньева снова перешла на причет. Стариков ни о чем не пытался спрашивать — в общих чертах и так всё ясно. Ему не понятно было только одно: откуда Будов всё узнал? Когда и как он обо всем догадался?

Они вместе с Петькой вкопали спинки кровати в те стороны прямоугольника, которые были покороче.

— Тут бы еще что-то металлическое надо… — почесал лоб Петька. — Чтобы оградку завершить.

Баба Катя кивнула и вытерла глаза тылом ладони. Подошла Ольга. В руках она держала небольшой букетик голубых полевых цветов. Девушка положила его у одной из кроватных спинок.

— Помянуть ведь надо! — спохватилась Арсеньева, которая постепенно приходила в себя после слез и причитания. — А я ведь из еды-то ничего не взяла, дурында старая!

— Ничего, баб Катя, — сказала Щеголева. — Мы еще помянем сегодня. И вы тоже сможете…

— Каждый день ходить буду! — согласилась старушка. — Ноги изотру, а прощения у Ванечки вымолю. И землицы сюда отпетой привезу — у чеботаевского батюшки позволения спрошу. Он разрешит.

Они помолчали. Ветер чуть шевелил синие лепестки принесенных Олей цветов. Странная детская кроватка — с землей вместо матраса — незаметно чернела среди полевых проплешин и желто-коричневого бурьяна. Лешке показалось, что она стояла здесь всегда.

— Пятьдесят один год Ванечке исполнилось бы. Он у меня июньский, двадцатого рóжденный. Мы с Федей еще сына хотели, да вот не вышло. Только дочкой богаты, и то — слава Богу.

— Слава Богу! — эхом отозвался Лешка. Он подумал о своей семилетней дочери Свете, и ему до смерти захотелось увидеть ее и обнять.

— Пойдемте, а? — робко предложила Оля. — Устали вы, баб Кать…

— Устала, — согласилась старушка. — Но я вас без обеда не отпущу. Ко мне идемте. Такое дело для меня сотворили — ввек мне с вами не расплатиться! Ввек не расплатиться…

***

— Ну вот, кушайте, чем богата… И ты, дочка, садись! — говорила баба Катя. Щеголева помогала ей накрывать на стол, Будов резал хлеб, Лешка устанавливал видеокамеру и проверял диктофон.

Стариков наблюдал краем глаза за Арсеньевой и всё никак не мог привыкнуть к разительной перемене, произошедшей за какие-то сутки. Вчера с ними разговаривал совсем другой человек — даже светло-синий цвет ее глаз приобрел серые и туманные оттенки.

«И я, наверное, становлюсь немного другим, когда снова встречаюсь с теми же информантами. И ситуация, и настроение, и их тексты — всё другое. Всё то же самое и в то же время — иное. Удивительно!» — думал фольклорист во время поминального обеда.

— Я ведь давеча вам не рассказала, — призналась хозяйка избы. — Они ведь ко мне частенько приходят. Вот на днях: я стирала, потом на горóде чаво-то возилась и пришла — бухнулась и отрубилась. И вот стучится кто-то, громко так. Я вскочила спросонья, не разберу, где и как. Кричу: «Да входите, открыто!». А там — молчок. Я встала, постель прибираю, и снова: бум-бум! К двери подскочила, а там — они.

— Кто они? — спрашивает Лешка.

— Так Федька мой да вот Ванечка. Муж-то молодой — лет сорок ему на вид, еще волосá все черные, а Ванечке — годиков пять, верно. Но я его сразу признала.

— Это как сон, баб Кать? — чуть улыбается Щеголева, но после ответа рассказчицы Оля становится серьезнее серьезного.

— Какой же сон, дочка? Не-е, всё наяву. Вот вижу их, как вас сейчас. Муж ругается: «Что же не пускаешь-то нас? Стучимся-стучимся!» — «Как, — говорю, — не пускаю? Открыто всё!» — «Нет, закрыто!». А я уж потом допетрила: я ж зааминиваю всё на ночь-те, крещу и окна, и двери, и трубу печную. Вот они, покойники-то, и зайти не смеют. Ну что? Гляжу: Ванечка-то весь оборванный, мокренький, дрожит весь. «Что же ты за ребенком-то не следишь? — укоряю вроде его как. — Оборванный он у тебя какой!» — «Так мы в разных с ним местах, — вроде отвечает мне. — Он в другом месте». Ну и всё: пошли они от меня. Туда — по Мертвой улице. «Вы, — кричу, — еще ко мне приходите!». — «Нет, — отвечают. — Давай лучше ты к нам!». Вот. А я киваю, киваю им. Видно, скоро и я к ним пойду — уж отжила свое-то.

— Ну что вы такое говорите, баб Кать! — возражает с жаром Оленька. — Вы еще долго будете жить! Мы еще к вам в гости приедем — на следующее лето. А вы нас ждать будете!

— Ох ты, моя красавица! — разулыбалась Арсеньева. — Ну, ежели в гости приедете — то поживу еще маленько. Подожду вас…

После обеда Будов с Лешкой покопались в сарае и нашли несколько металлических прутьев и куски проволоки.

— Мы прямо сейчас сходим — доделаем оградку. Пусть как времянка смотреться будет, но хоть не растащат, — предлагает Петька.

— А крестик я уж сама потом сотворю, ребятёшки. В городе закажу. И ходить часто туда буду, на могилку: молиться за Ванечку, — обещает старушка.

Через полчаса они втроем снова стояли возле могилки Безымянного. Когда всё сделали, Будов предложил немного отдохнуть в березовой роще. Парни улеглись на мягкую траву, Оленька присела на пенек неподалеку.

— Ты скажи, Петька, как ты узнал про всё это? — задал Лешка давно вертевшийся на языке вопрос.

— Не знаю… — Будову явно не хотелось откровенничать. — Сам спрашиваю себя и — не могу сказать.

— Ну ты что: видел, что ли, саму могилу? Может, там и нет ничего — под койкой-то…

— Нет ничего? — Петька резко оторвал голову от травы и повернулся к лежавшему Старикову. — Тебе что — ящик этот сгнивший раскопать и кости показать?

— Да ладно брось, Петьк, это я так — интересно же…

— Интересно ему… Да заразился я, понимаешь ты, ученая башка? Дрянью какой-то от твоей Рядовой заразился!

— Почему от «моей»? — Стариков тоже привстал. — Вообще, такой дар — ну, там знахарство, колдовство — он просто так не дается. Им не заражаются. Ему обучают или передают — после смерти. Так говорят. В традиционной культуре.

— Говорят! В традиционной культуре! — передразнил Будов. — Строишь из себя знатока, — я ж тебе говорю: вижу я, не хочу, а вижу! Ты меня, черт, к ней потащил…

— Я? — Лешка поднялся на ноги и стал прохаживаться из стороны в сторону. — Петька, хватит уже выпендриваться — твои артистические штучки у меня уже вó где! Достало. Ты переигрываешь просто — вот и всё. Путаешь объект и субъект. Исследователь не должен так врастать в это во всё, понимаешь? Иначе это уже не наука и не экспедиция, а какая-то… ролевая игра, блин! Пионерский лагерь…

— Как-как? — бледный Будов тоже поднялся и встал на пути Старикова. — Лагерь? Так ты считаешь, что я вру, что ли?

— Ну, не врёшь… Может быть, ты сам во всё это веришь, убедил себя — и других пытаешься в эту игру втянуть. Я же говорю: путаешь субъект и объект…

— Сам ты субъект и объект, мать твою! — заорал вдруг Петька. — Пофиг на твою науку и на твои объекты. Ты слепой совсем, что ли? Я сам, сам видел этот гробик и Ванечку, Ванечку — сам, понимаешь!

Лицо Будова неожиданно перекосилось, и он, сжав кулаки, двинулся на Старикова. Ольга взвизгнула и кинулась к ним.

— Петя, Петя, а ну, перестань! — она уцепилась ему за плечи и, надавив на него как-то сверху, заставила остановиться. — Вы чего, мальчишки, дураки совсем, что ли?

— А чего он, гад… — Будов вдруг согнул шею и вздрогнул всем телом. — Не хочу я этого всего, Оля! Не хочу! Не хочу!

Он, как маленький, спрятал свое лицо у Щеголевой на груди. Та стала его гладить по голове и бормотать какие-то глупости — те самые, которые говорят разодравшему себе коленки в кровь младшему брату. Стариков потрясенно стоял перед ними; в голове было пусто и тоскливо, как в вымытом больничном коридоре.

— Прости, Петь… — выдавил наконец молодой препод, когда все снова уселись на траву. — Я, наверно, сам себя хочу убедить в том, что всё это — выдумка. Ведь и сон был, и… они. Ведь мы их вместе видели, так?

Будов мрачно кивнул.

— Кого видели? — спросила Щеголева с тревогой.

— Да этих, мы с тобой, Оль, говорили про них — в желтых накидках, помнишь? — и Стариков в двух словах рассказал о пустыне и серых ангарах — последнем аккорде их с Петькой личного посвящения.

— Вот, знаешь, что, Леш, — сказал после паузы успокоившийся Будов и совсем по-шаховски подпер рукой подбородок. — Ты меня извини… Ты, конечно, ученый — и я правда, думаю, что ты во всем этом, в фольклористике своей, разбираешься. Но вот про субъекты и объекты — вот как ты мне сказал «путаешь там» и про остальное. А почему ты думаешь, что их вообще можно как-то разделить? Где вот эти границы? Я лично их нащупать не могу. А если ты начнешь уверять, что сможешь это сделать, то я тебе… просто не поверю!

Стариков с удивлением смотрел на друга и улыбался. Он мог ожидать таких рассуждений от кого угодно, но только не от бывшего дембеля.

— Ладно, Петь, я тут даже спорить не стану — сложно больно. Одно скажу: мне думается, что нужно просто потерпеть до конца экспедиции. Благо, остался один день — и ту-ту. А в городе всё пройдет и забудется. Правда, Оль?

Щеголева слегка сузила глаза и улыбнулась:

— Я надеюсь, что не всё, Алексей Михайлович! Очень будет жалко забыть такое.

Лешка пожал плечами и, встав, стал тщательно отряхивать прилипшие травинки с потертых джинсов.

Глава 20. Прощание с Озерной

Рыжий зашел в мальчишеский класс, с тоскою оглядел свернутые спальники, собранные сумки и рюкзаки. Сланцев, лениво подметавший пол остатками веника, поднял на него глаза и, зевнув, спросил:

— Ты чего какой кислый, Юрка?

— Я? А тебе что — весело, что ли? Уезжаем ведь, уезжаем!

— Ну да! — согласился поэт и снова зевнул. — У любого хорошего дела есть finis, как говорили древние лат…

— Да подожди ты со своими латинянами, Мишка! Ну неужели ты не понимаешь, что всё, всё? Всё закончилось? — Котерев смотрел на него так серьезно и говорил так трагически — будто герой античного мифа, — что Сланцев забеспокоился.

— Ну-ну, брось! Это всего лишь очередная экспедиция. В следующем году еще поедем.

— Очередная экспедиция?! — рыжий задохнулся от возмущения. — Никогда, слышишь, никогда это всё, — он широко распахнул длинные руки, — больше не повторится! Даже если мы сюда еще раз приедем — всё будет совсем другое.

Мишка продолжал шелестеть веником и ничего не отвечал ему. Юрка тяжко вздохнул и присел на школьный стул.

— Ми-иш! — жалобно позвал он поэта.

— Ну?

— Миш, скажи: вот ты замечал, кто сторожит дверь нашего класса?

— Сторожит? — Сланцев на секунду прервал свое бесполезное занятие (пыль стояла столбом, а чище не становилось). — Что-то не понял — ты про что?

— Вот! — с торжеством закричал Котерев. — Ты жил, ночевал, бытовал здесь две недели и не удосужился даже его заметить! И уедешь отсюда и никогда о нем не вспомнишь… «Очередная». Тьфу!

— Ты про питона с мамиными глазами? — спросил Стариков, стоявший на пороге полуоткрытой двери.

— Господи! — рыжий хлопнул себя по лбу. — Молодец, Михалыч! А я-то думаю: ну как, как назвать его глаза? Ма-ми-ны. Как точно и как хорошо! Филолог, мать твою за душу! Ничего не попишешь.

— А-а, — лениво протянул Мишка. — Вон ты про кого. Ну да…

— Лешка, ну скажи ему? — пожаловался Старикову Юрка. — Почему он такой равнодушный? Мы уезжаем, мы покидаем нашу Астрадамовку — здесь остаются мои сердце, душа, тело — а он…

— Он тоже переживает, — заступился за поэта молодой препод, всё так же стоя на пороге. — Просто Сланцев привык не расходовать себя понапрасну: он потерял уже счет экспедициям, представляешь, что бы с ним стало, если бы он каждый раз впадал в трагедию?

— А я впаду! Буду впадать. Буду! — Котерев закрыл лицо руками. Мишка прислонил веник к углу шкафа, где располагались географические карты и пластилиновые поделки детей, и подошел к рыжему.

— Дай пять, Юрка!

— Чего? — Котерев растопырил пальцы, оттуда показался его искрящийся кошачий глаз. — Зачем?

— Дай, говорю, пять. Вот так! — поэт потряс ему руку. — Вот теперь, Юрка, ты настоящий фольклорист. Даже посвящение делает людей фольклористами только наполовину. А вот когда ты впервые переживёшь чувство сожаления, чувство глубокой тоски и мировой скорби, видя неизбежность finis’а экспедиции — вот тогда плод созрел. Поздравляю тебя!

— Да на черта мне твои поздравления! — рыжий скатился со стула и заметался по классу. — Мне всё хочется это потрогать, всё хочется понюхать — книжки, карты, пластилиновых зверюшек, чтобы ничего не забыть, ничего!

— А может, ты по крале своей так переживаешь? Так она в город тоже скоро подастся — не боись! — Сланцев подмигнул ему.

— Дурак! — прорычал Юрка и побежал к двери класса. — Наплевать мне на всех краль вместе взятых. Равнодушные вы оба! Равнодушные!

Когда крики Котерева затихли в коридоре, Мишка, улыбаясь, взглянул на друга.

— Ну, каково? Зря мы его взяли, как считаешь?

Стариков неопределенно сжал губы и сел на тот стул, где несколько минут назад сидел рыжий.

— Нет, конечно. Я даже не представляю: как мы раньше без него ездили…

— Вот и я тоже! — обрадовался его словам поэт. — Только ты хмурый какой-то… Тоже из-за финала переживаешь?

— Нет. Будов меня напрягает.

— Ничего, — попытался успокоить его поэт. — Приедет в город — там всё на круги своя вернется.

— Вот только на это я и надеюсь! — юный препод смотрел на утреннюю Астрадамовку сквозь мутное окно. — Вы, кстати, распределились по машинам?

— Да. Тонков увозит весь «Городец» на своем «Патриоте». Они уж почти собрались. Юрка берет с собой Дожжину, Водлакову, Щеголеву и рюкзаки. Ну а оставшиеся с Шаховым на автобусе почалят.

— А Будов?

— Не знаю. В принципе, Котерев и Петьку может с собой зацепить — если сумки поплотнее утрамбовать.

— Пойду скажу ему. Пусть он на Юркиной «семерке» катит.

— Что так?

— Чем раньше он уедет отсюда — тем лучше. Предчувствие у меня такое.

— А-а! — Мишка уважительно поднял брови. — Тогда иди действуй-злодействуй. Хотя и тебе пора с этими предчувствиями завязывать. В городе не до них будет: работа, знаешь ли, повседневность и суета.

— Да. Точно. Но синхронии меня и там не оставят в покое…

Стариков пошел искать бывшего дембеля. Тот предсказуемо курил на знаменитой лавке возле школьного забора.

— Жаль уезжать? — Лешка пристроился с ним рядом.

— Не знаю. Сложно сказать. Я так устал, что даже печалиться нет сил.

— И не надо! — поспешно закивал Стариков. — А у меня к тебе предложение.

— Да?

— Езжай с Котеревым.

— А ты?

— Я с Шаховым, Мишкой и Белоруковой на автобусе — тот через полтора часа приедет.

— Надо так?

Стариков прикрыл глаза в знак того, что Петька угадал.

— Хорошо. Но у меня есть одно условие.

Лешка внутренне напрягся, но виду не показал:

— Глаголь. Какое условие?

— Давай напоследок по Озерной пройдемся? В избы заходить не будем — так, с улицей, с Астрадамовкой попрощаемся. А?

Лешка поморщился, но про себя признал, что идея хороша.

— Я думаю, надо Мишку и Котерева с собой позвать — они тоже захотят, наверное.

Будов согласился и затушил сигарету о край консервной банки, исправно служившей ему пепельницей все две недели.

***

— К Юрке его пассия пришла, Чирикова которая, — так что он не пойдет! — объявил Сланцев, выходя к ожидавшим его друзьям. — Зато кое-кто другой изъявил желание сделать последнее турне по Астрадамовке.

— Кто? — спросил Стариков. Но поэт мог не отвечать: за его плечами проявилась седая борода Шахова.

— Пройдусь с вами, парни. Чего-то тоскливо мне сидеть в школе, ждать директора: она классы-кабинеты посмотрит, а то, кто знает, мы, может, за две недели тут набедокурили. Возьмете с собой — в ваше тесное трио?

— Чувствуйте себя как дома! — пошутил поэт. — Озерную хотим окинуть прощальным взором.

— Мне она тоже приглянулась, — говорил ИП, бодро стартанув от крыльца к школьным воротам. — Такое ощущение, что там сосредоточились все наши лучшие информанты — за все поездки и все годы.

— Котерев вон уверяет, что такая экспедиция больше уже не повторится, — отозвался Сланцев, чтоб поддержать разговор.

— Тут две грани: каждая поездка и впрямь уникальна. Но на определенном уровне ты словно проходишь одну и ту же дорогу, играешь одну и ту же роль…

— Партию, — подсказывает Стариков.

— Партию, — подтверждает Шахов. — Фигуры как будто одни и те же, и комбинации похожи, а в итоге, в целом — складывается уникальная картина.

— Посмотрите, — шепчет Будов. — Астрадамовка вся как на ладони.

Фольклористы остановились на самом высоком месте Озерной — естественном возвышении, с которого было видно полсела; даже часть пруда синела через асфальтовую дорогу.

— Звездное название у села. Astrum — звезда по-латински, — размышляет вслух Сланцев.

— Звезды тут замечательные, — Стариков вспоминает «Оду Хабблу» и огненный шар, поднявшийся со стороны сельского кладбища. — В городе таких не увидишь.

— Смотрите, сколько заброшенных домов! — указывает рукой ИП. — И так — почти в каждом селе. Вымирает потихоньку сельская культура. Жалко, конечно.

— В городе тоже есть что изучать… — напоминает Стариков.

— Выше крыши, — кивает экспедиционный командир. — В городе много чего интересного, но это, — Иван Петрович глазами обводит лежавшую перед ними Астрадамовку, — этого уже не вернуть. Это действительно никогда уже не повторится.

— Тут раньше кладбище было! — вдруг объявляет Петька и косится куда-то направо. — Да и тут, слева, полно… мертвых.

— Тебе местные рассказали? — интересуется Шахчик. — Да, вполне возможно. Кладбища появляются и исчезают, на их месте строятся дома, а потом там, где стояли избы, снова роют могилы. Круговорот жизни и смерти в природе.

— А я вот в старости, на пенсии, хочу в село переехать — куда-нибудь в глушь, на лоно природы! — Лешка решает увести разговор подальше от опасной темы покойников и кладбищ.

— И я с тобой! — поддерживает его Сланцев. — Поселимся в соседях. Я буду самогон гнать, а ты заезжим фольклористам про нечисть сказывать.

— Ну а я тогда — местным дружкой заделаюсь! — улыбается Шахов. — Свадьбы по всем канонам проводить буду — и с рукобитьем, и с выкупом, и с продажей постели, и с поисками ярки… А ты, Петь, чем займешься?

— Я людям предсказывать стану. Просьбы от мертвых передавать, — серьезный голос Будова так контрастирует с интонацией остальных, что Лешка закусывает с досады верхнюю губу.

— Тоже дело! — одобряет ИП. — Тут, кстати, неподалеку — в Большом Кувае жил один предсказатель — со всей округи к нему ездили. Ерошкиным звали. Записывал о нем, Леш?

— Ага… — Стариков не знает, как повернуть беседу в русло понейтральней. — Кое-что о нем нам рассказывали… Ух ты, Петь, это не наша ли баба Катя к нам навстречу катится?

Будов приставляет ладонь козырьком ко лбу:

— Она, родимая. Прощаться ковыляет.

— Ты про нее говорил мне, Леш? — любопытствует Шахчик.

— Про нее. Это мой экспедиционный ферзь. Лучшая из лучших!

На Арсеньевой — прежний цветастый халат, но на голове — черный, траурный платок. В руках она несет желтый пакетик.

— Собрались уж? — улыбается бабушка, и Стариков незаметно вздрагивает от отдаленных колебаний пространства по бокам. — А я вам пирожечков в дорожку напекла. Чать, по дороге есть захочете — вот и вспомните. И меня старую помяните добрым словом, и… Ванечку маво.

— Обязательно, баб Кать! — Будов берет из ее рук желтый пакет. — Мы вот пришли, чтоб с Озерной и с Астрадамовкой попрощаться…

— А вы не прощайтесь! — торопливо перебивает его Лешкин ферзь. — Вы так — досвиданькайтесь. Чтобы назад вернуться. Ведь вон Оленька обещала, что вы в следующем году навестите бабу Катю. А я ждать вас буду!

— Приедем, конечно, приедем! — горячо говорит Стариков и обнимает старушку. У него это выходит так естественно и так хорошо, что все улыбаются.

— Вот и славно, вот и хорошо. Я бабе Поле от вас привет передам. Она вчерась приходила вечером: «Ты, говорит, ребятёшкам, скажи, чтоб Полину Павловну не забывали! И Юрке скажи, и Лешке». Я вот вам говорю.

— Простите, — интересуется ИП, у которого не вовремя просыпается исследовательский зуд. — Тут вот, говорят, раньше кладбище старое располагалось?

— Где? За пригорком-те? Да нет вроде: отродясь дома там стояли. А кто говорит-то?

Шахов поворачивается к Петьке с немым вопросом в глазах.

— А-а… — задумчиво тянет бабушка и понимающе щурится в сторону Будова. — Может, и были там кладбища. Давным-давно — щас уж и не вспомнит никто. Мои родители — и то бы не сказали. Но раз говорят — значит, точно всё так и было.

Она замолкает, и взгляд ее медленно скользит по селу — поворотам улиц и пригоркам, колонкам и покосившимся заборам, крышам изб и следам от колес автомобилей. Лешка изо всех сил сопротивляется, но не может удержаться и на несколько секунд соскальзывает на другой уровень — иной ракурс восприятия…

Астрадамовка вглядывалась в них серыми окнами домов, измученными от грудной боли глазами тети Марины Рядовой (там, в глубине избы, за темно-желтой занавеской); на них отовсюду смотрели очки-аквариумы Шута-Карасева; откуда-то издалека доносился игриво-озорной смех Зои, одолжившей мясорубку для картофельного бунта; гремела одинокая колонка сельского клуба; шелестели тополя Арсеньевской избы, и им вторили лепестки синих полевых цветов, оставленных на могиле-кровати.

— Пора! — сказал Шахов, озабоченно глядя на часы. — Тонков с Котеревым, наверное, заждались. Проводим их, а там и наш автобус приедет.

— Сегодня он к одиннадцати подходит! — баба Катя засуетилась, схватила руками концы своего головного платка, отпустила их, и неожиданно лицо ее сморщилось от слез. — Опять уезжают, опять одну оставляют! Ох-х… Судьбинушка моя такая: встречать да провожать!

— Баба Катя! — отчеканил Будов по-солдатски. — Не плакать! Всё путем будет. Ждите нас в следующий сезон. Машины есть — значит, доедем…

Арсеньева долго стояла на пригорке. Стариков уговаривал себя больше не поворачиваться к ней, но не мог удержаться, вертел головой, а баба Катя всё крестила их — благословляла на дорожку. («Как же: в город едут! А город — он такой. Бог весть, что там их ждет-поджидает…»).

***

Стариков чувствовал, что просто так их не отпустят: что-то должно произойти, где-то назрело — и должно прорваться. Однако, к его удивлению, и «УАЗик» Тонкова, и «семерка» Юрки вполне благополучно укатили, оставив пыльный след на школьном дворе. Вчетвером они собрали оставшиеся сумки, — при этом экспедиционный завхоз, конечно, не упустила случая поруководить. Но без рыжего Белоруковой не с кем было пререкаться, и она вскоре умерила тоталитарный пыл. Оставшиеся фольклористы потихоньку добрели до выезда из села и встали в ожидании одиннадцатичасового.

Первым ее заметил Сланцев:

— По-моему, кто-то к нам идет. Даже бежит.

— Где? — Стариков начал напрягать глаза, но бегущий человек находился слишком далеко. Затем из-за поворота показался автобус. Он легко обогнал бегущую по обочине фигурку.

— Так, парни-девушки, сумок не оставляем, готовимся к погрузке! — скомандовал бывший сержант ИП.

Автобус остановился и с характерным шипом раздвинул двери. Мишка полез в салон первым, чтобы принять рюкзаки. Затем загрузились Белорукова и Шахов. Стариков никак не мог оторвать взгляда от приближающегося человека.

— Ну что: едем? — спрашивает усатый шофер.

— Подождите! — просит Леша. — Там еще кто-то… бежит.

Автобусное сердце урчит вхолостую, а Лешкино — ускоряет бег.

— Рядова! — бормочет он. — Это она. Подождите, я сейчас!

Стариков поворачивается и бегом устремляется навстречу ключевой шахматной фигуре — в Будовском варианте партии.

— Здесь… Я не хотела… Но потом… — задыхаясь и хватаясь за грудь, шепчет Рядова. Ее качает из стороны в сторону, и Лешка хватает женщину за руку, чтобы успокоить штормящую реальность.

— Леша, — продолжает Рядова. — Вы не обижайтесь на меня. Ради Бога, не обижайтесь! Вот. Письмо. Это для друга твоего. Передай ему. Обещаешь?

Лешка стоит с каменным лицом и побелевшими губами.

— Что там? — спрашивает он, с трудом ворочая языком.

— Там — письмо. Для Пети. Обещай, что передашь? — тетя Марина стоит перед ним — растрепанная, усталая, больная, — с каким-то диким взглядом почерневших глаз. Опять Старикову приходит на ум Суриковская боярыня Морозова.

— Обещай, Леша! Милый, Валенька, родной мой, обещай! — она тянется к нему, целует его в лоб, гладит по волосам. — Кивни, ну, кивни, пожалуйста!

И Стариков кивает — через силу, через скрежет зубовный, но кивает. А затем — тянущиеся поля за автобусным окном, перебегающие с обочины на обочину деревья, Никитино, Усть-Урень… И в голове его — как молоточки маленьких кузнецов из волшебной шкатулки — стучит один и тот же вопрос: «Передала? Передала? Передала… Дар свой, проклятье свое перед смертью — передала?».

Эпилог. Постфольклор

Они склонились голова к голове за шахматным полем, нарисованным на небольшом столике. Эта достопримечательная мебель, как и старинное кресло-качалка, тоже в свое время досталась Сланцеву от пращуров. Поэт порхал из зала на кухню и обратно, строго следя за уровнем самогона в рюмках и расположением шахматных фигур. Партия у Будова и Старикова перешла в затяжной эндшпиль.

— Я вам говорил, что у Котерева и Астрадамовской ведьмы дела пошли на спад? — обмолвился Мишка во время очередного рейса за золотистым «аи».

Лешка вскинул голову:

— Что так?

— Не сошлись характерами. Это мне сам Юрка так объяснил, а уж как там в действительности — ведомо лишь звездам, мерцающим в ночном небе Астрадамовки.

Стариков глубоко задумался, перед глазами замелькали яркие экспедиционные образы, которые еще не успело затуманить время. Петька тут же воспользовался рассеянностью противника и съел последнюю защиту Лешкиного короля — коня со сломанным ухом.

— Ну всё — пропало мое королевство! — очнулся юный препод. — Тут уж сдаваться пора.

— Не! Играй до конца, а то так не интересно! — Будов сосредоточенно смотрел на черно-белое поле. — Ты лучше щенка ей купи…

— Чего? — Стариков недоуменно поправил очки и, оторвав глаза от фигур, уставился на друга. — Какого щенка?

— Да дочке своей — нафиг ей твоя мягкая игрушка? Щенок лучше, — Петька потянулся за рюмкой, в которую поэт плеснул коньяка домашнего приготовления.

— Ты… Да откуда ты знаешь? — фольклорист и думать забыл об игре: он точно помнил, что ни единой живой душе не упоминал о том, что собирается заявиться на семилетие собственного чада.

— Да так… — бывший дембель пожал плечами. — Подумалось.

Нахмуренный Лешка глядел некоторое время в глаза Будову, затем снова склонился над доской. Его хорошее настроение исчезло, как дым. Все друзья отлично знали, что он не терпит даже намеков на свое бывшее семейное положение — и Петька, конечно, был также в курсе.

Ход пешкой. Король отступает. Снова пешка — Будову остается всего три хода до победоносного мата.

— Ты помирись с ней, — лицо бывшего дембеля безмятежно, как ясное летнее небо. — И жить будете. Душа в душу!

— С кем? — голос Старикова опасно задрожал, и поэт, возившийся на кухне с малосольными огурцами, замер, услышав это.

— Да с женой своей. Давно пора!

— Да какое тебе дело! — Лешка приподнялся, кровь отхлынула от его лица, и губы искривились. — Ты вон за Щеголевой своей следи, а в мою жизнь не суйся!

— Я и не суюсь! — Петька откинулся на спинку стула. — Тебе шах.

— Мат! — по привычке отзывается Сланцев из кухни.

— Иди ты нафиг со своими шахматами! — Лешка отодвигает доску, и часть фигур сыплется на пол.

— Ой-ёй! — Мишка входит с тарелкой огурцов. — Вам, мужики, курить, видно, пора. На балкон, все на балкон — остудить разгоряченные сердца! А я вам пока одну вещь сейчас поставлю — через мои колоночки послушать. Там такой звучок — закачаешься!

Мрачный Лешка выходит на балкон, за ним с сигаретами и пепельницей топает Будов. Они закрывают дверь, чтобы дым не уходил в зал («Катька придет и не дай Бог учует хоть квант сигаретного запаха!»).

Друзья молчат и не смотрят друг на друга.

— Леш?

— Ну? Чего? — юный препод давно уже жалеет о вспышке раздражения, но интонацию воспроизводит самую строгую.

— Ты письмо-то мне когда собирался отдать?

У Старикова непроизвольно разжимаются пальцы, и сигарета сваливается на потертый коврик неопределенного цвета. Петька нагибается за оброненной причиной рака:

— Что упало у студента — то упало на газетку.

— Она звонила тебе?

Бывший дембель отрицательно качает головой.

— Так откуда ты…

— Отдай, пожалуйста, письмо.

— Нет. Ты его не получишь.

Петька изгибает дугой брови и молчит. Лешка снова раскуривает потухшую сигарету, рдеющий огонек чуть дрожит.

— Можно узнать: почему?

— Да потому что ты дурак! — взрывается юный препод, бросает сигарету в пепельницу и принимается ходить из стороны в сторону: благо, балконный аэродром Сланцева позволяет такие маневры. — Ты понимаешь, что это за письмо?! Понимаешь, зачем она его передала тебе?

— Оно адресовано мне. И ты — обещал его передать.

Лешка замирает и несколько раз открывает рот, потом снова закрывает.

— Ну что ты, как рыба, воздух ловишь? — Будов закуривает еще одну сигарету. — Давай вместе прочтем — если отдавать не хочешь. Прямо сейчас. А?

Стариков сует руку в задний карман и вытаскивает вдвое сложенный конверт. Тот выглядит потерто: Лешка его таскал с собой почти месяц, ночами думал о нем, воображал, что будет говорить, когда передаст его адресату, но… Не передавал. Называл себя последней сволочью и — не передавал. Будов берет конверт и нарочито спокойно начинает вскрывать его.

— Не надо, Петь. Не надо, слышишь! Ну зачем оно тебе сдалось? Давай его выкинем, а? Прямо сейчас, слышишь? И тебе, и мне легче после этого будет. Забудем — из башки выкинем. Ну?

Но остановить уже ничего нельзя — конверт открыт, тетрадный лист в клеточку развернут.

— Вслух читать? — Петька смотрит на белого, как балконная плитка, Старикова и снова опускает глаза на письмо. — Я всю жизнь ждала вас и искала…

Потоки гудят по бокам, словно высоковольтные линии; застекленный балкон удлиняется до горизонта, и один его конец распахивается прямо в комнату, где жестко тикают настенные часы.

— Я всю жизнь ждала вас и искала, мои Валенька и Сережа, — говорит Рядова. Ее седые волосы распущенны, платка на голове нет, лицо — помолодевшее и просветленное. — Какие вы молодцы, что пришли ко мне! Вы меня простите, если чем обидела или напугала вас. У меня никого нет, и я умираю. Скорее всего, когда вы, наконец, решитесь прочитать письмо, я уже перейду туда, куда мне так давно хотелось — еще с самого Чапаевска, с тех предновогодних дней и ночей…

Ее лицо заколебалось, и бесконечное пространство балкона мгновенно укоротилось.

— Ты не бойся, Сереженька, не бойся, хороший мой, — продолжает приглушенный голос Петьки. — Я тебе отдала совсем немножко — всё самое плохое я с собой заберу, обещаю. Валенька, ты, я знаю, тоже прочтешь это. Можно последнюю просьбу? Приедьте ко мне на следующее лето на могилку, хорошо? Карасев вам всё покажет, он такой: и после смерти меня в покое не оставит, шут гороховый. Один раз навестите — и помяните. О бóльшем не прошу. Дай вам Бог всего самого хорошего, и судьбу совсем другую — не такую, как у меня! Ваша М. Р.

Будов поднял на друга покрасневшие глаза и сглотнул ком в горле. Стариков отвернулся от него и принялся тщательно рассматривать вечерний двор, предчувствующий осень. Затем он ощутил толчок кулаком в плечо и повернулся.

— Поедем? В Астрадамовку? А? — бывший дембель распахнул балконную дверь и заорал: — Поэт, блин! Поедешь с нами следующим летом в Астрадамовку, а?

— Почему бы и нет! — отозвался Сланцев, который возился с колонками и что-то подключал. — Мне там хорошо было. Чертовски вдохновительно… Ага. Вот. Вот что я искал. А теперь, мужики, внимайте: я там немного обработал, звук поднял, все дела. И вот что получилось.

Петька прошел в комнату, а Стариков так и остался стоять на пороге — между балконом и залом, одной ногой там, другой — здесь. На экране большого Мишкиного телевизора появилось дергающееся изображение: сначала родник, потом какие-то кусты и… дорога. Лешкин позвоночник прошибло током воспоминаний: да-да, там по дороге в Аркаево они что-то обсуждали, о чем-то таком важном говорили со Сланцевым — о чем, он сейчас не помнил, напрочь забыл.

На экране плыли поля, заросшие где бурьяном, где зерновыми; попадались рощицы и полувысохшие ручьи; иногда объектив захватывал плывущие высоко в небе зефиры-облака. И над всем этим великолепием — над этой сельской, невыдуманной красотой и правдой — звучали бас Тонкова и простые, проникающие до самых митохондрий голоса дам из «Городца»:

— Ой да ты, кали-инушка!

Размали-инушка,

Ой да ты не сто-ой, не стой

На горе круто-ой.

Ой да ты не сто-ой, не стой,

Не роня-ай листья!

Ой да не роня-ай листья

Во синё-о море.

Ой да по синю-ю морю

Корабе-ель плывёт,

Ой да корабе-ель плывёт,

Лишь волна ревё-от…

Примечания

1

Volens-nolens (лат.) — волей-неволей.

2

Автор стихотворений, которые в романе приписываются Сланцеву, — ульяновский поэт Андрей Цухов.

3

Accubitus (лат.) — место за столом.

4

О, святая простота (лат.).

5

Tempus fugit (лат.) — «время бежит».

6

Suum cuique (лат.) — каждому свое.

7

Хороший пастырь стрижет овец, а не обдирает их (лат.; изречение приписывается Светонию).

8

О времена! О нравы! (лат.).

9

Быстрее, выше, сильнее! (лат.).

Content

Экспедиция. Бабушки офлайн
Роман
Евгений Сафронов

Часть 1. Накануне

Глава 1. Будов

Глава 2. Баба Поля

Глава 3. 417-я

Глава 4. Тетя Марина Рядова

Глава 5. Рыжий

Глава 6. Стариков

Глава 7. Баба Катя Арсеньева

Глава 8. Сланцев

Часть 2. Во время óно

Глава 1. Ведьмины штучки

Глава 2. Ода Хабблу

Глава 3. Баба Поля: прикосновение первое

Глава 4. Самогонный джедай

Глава 5. Свиданье через форточку. С гитарой

Глава 6. Баба Поля: прикосновение второе

Глава 7. Посвящение от первокурсников

Глава 8. Шахов

Глава 9. Банные бои

Глава 10. Тетя Марина Рядова: прикосновение первое

Глава 11. Дед Родя

Глава 12. Картофельный бунт

Глава 13. Тетя Марина Рядова: прикосновение второе

Глава 14. Сельские переплясы

Глава 15. Похороны Шута

Глава 16. Футбол с Чириковой

Глава 17. Вечер сказок

Глава 18. Ртуть-бабушка

Глава 19. Ванечка

Глава 20. Прощание с Озерной

Эпилог. Постфольклор

Примечания