Деревянная гроздь

Алексей Бартенев

Иллюстратор Алексей Бартенев

© Алексей Бартенев, 2018

© Алексей Бартенев, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4483-9934-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Когда-то, давным-давно, в одном маленьком городе, жил плотник. Помните сказку Буратино? Там у шарманщика Карло был сосед. Плотник Джузеппе. Его еще звали «Сизый нос» потому, что он очень любил вино. Так вот, тот плотник, о котором пойдет речь в этой истории, был не таким. Он был мастером, самым настоящим. Причем, настолько искусным, что мог сделать из дерева любую безделушку. Все его уважали, хотя и немного сторонились. Потому что был он человеком замкнутым, и слегка странноватым. Что тут греха таить, мы все с небольшой странностью. Однако он отличался тем, что всецело отдавался своему делу. Принесет ему кто-нибудь форточку свою развалившуюся, и скажет: «Отремонтируй, пожалуйста. Невозможно без нее спать. Комары ненасытные съели всего, места живого не осталось». Мастер возьмется за работу, и через день заказ готов. Только выглядит форточка эта, как произведение искусства. Резная, да с завитушками. И окно, словно новее становится от нее. Краше и наряднее. А с ручками на инструменты, так вообще, отдельная история. Почти в каждом доме есть лопата, или топор, или вилы, сделанные руками мастера. И стоят они, инструменты эти, в красном углу, и ими никогда не работают. Потому, что душа не позволяет прикоснуться к красоте такой.

И только дети, относились к нему как-то иначе, чем взрослые. Настрогает он им свистулек и корабликов, а они радуются. Носятся с ними, играются. Не боятся сломать, или испортить. А родители гоняют их, да наказывают, чтоб не ходили к мастеру без дела, и не отвлекали старика.

Жил он на окраине, в построенном им же самим, уютном маленьком домике. Внутри было три комнаты, и мастерская. В одной комнате разместилась кухня, в нее можно было попасть сразу из коридора, в другой он хотел сделать что-то вроде кабинета. Обставить высокими стеллажами, чтобы потом заполнить их книгами, собрать массивный письменный стол, за которым хорошо бы думалось. Возле стола обязательно должен стоять резной стул, с высокой спинкой, и мягким сиденьем, на котором бы легко и приятно сиделось. Третья комната — это спальня, с кроватью и тумбочкой.

Как вы уже догадались, до кабинета очередь так и не дошла. Поначалу заняться воплощением задуманного не позволяла нехватка времени. Позже, когда оно у него появилось, оказалось, что кабинет превратился в чулан, заваленный всякой всячиной, которая со временем собирается, и выбросить ее ну никак нельзя. Безусловно, отсутствие кабинета тяготило его, но великой нужды в нем не было. Это как давняя детская мечта, которая не дает тебе покоя. Ему просто хотелось, чтобы он был. Зачем? Не знаю. Поразмышлять он мог и за кухонным столом, а заняться расчетами и работой, в мастерской. Но, ведь и без чулана жить не совсем удобно. Поэтому, всякий раз, проходя мимо этой комнаты в мастерскую, он обещал себе, что непременно, скоро займется наведением там порядка, и изготовлением кабинетной мебели. На обещании все и заканчивалось. И скорее всего, в глубине души он понимал, что кабинета у него никогда не будет.

Рядом с этой мечтой жила другая. Она появилась немного раньше мечты о кабинете, и была не настолько несбыточной. Это была мечта о том, что однажды он сделает что-то удивительно прекрасное. То, что принесет ему всеобщее уважение, а жителям города радость, и пользу. К сожалению, изобретать он не умел, хотя постоянно пробовал, и пытался. Поэтому он решил сделать часы. Нет, не городские огромные часы, которые стоят на высокой башне. Для таких часов нужны немалые деньги, и специальные инструменты. Он решил сделать другие часы. Они стояли бы на площади, спрятанные в красивую коробку. Любой прохожий, за небольшую плату, мог бы узнать который час. Плата была бы самой минимальной. Можно даже сказать символической.

Изготовил он их не сразу, а очень долго, и кропотливо вначале все рассчитывал, и рисовал. Потом проверял, и заново перерисовывал. Когда приготовления были окончены, он взялся за работу. Самое удивительное то, что вопреки здравому смыслу, он решил сделать их из дерева. Все, от стрелок и до самого маленького винтика. Вы спросите: «Почему?» Да потому, что плотник знает все про дерево, и умеет с ним работать. К тому же в округе их росло немало, и можно было не задумываться о поиске строительного материала.

Прекрасно разбираясь в свойствах пород древесины, он был слегка озадачен тем, что в механизме они вели себя иначе. Поиск необходимой для точной работы комбинации, оказался очень трудоемок. Нужно было вначале сделать шестеренку, установить на свою, сделанную специально для нее ось, и посмотреть, как она цепляется за другую шестеренку. И если все работает не так, как задумал мастер, то менять породу дерева, и все делать заново. И пусть первые его часы были предельно простыми, и состояли всего из тринадцати деталей, но на их изготовление он потратил целый год, и потерял даже часть своей души, которая оказалась запечатанной в этой небольшой коробочке. Можно сказать, что он вложил душу в свою работу.

Коробочка появилась, как и было задумано, на площади, и была принята обществом, как удивительное, и, безусловно, полезное творение мастера. Он ходил, гордый собой, и от переполнявшей его важности, раздувал щеки, и шевелил усами. Мастер посещал свой механизм дважды в день. Утром, чтобы завести его, и проверить точность работы, и вечером, чтобы собрать деньги. Все ведь знают, что оставлять монеты на ночь нельзя. Они должны храниться или в специальном сундуке, или в кошельке, плотном и завязанном. Как люди, которые ночью спят под одеялом. И это не для того, чтобы было теплее, а чтобы не стыдить небо своей наготой. Вот и монетки, не должны ночью видеть друг друга. Если этого не делать, то деньги могут поссориться, и сбежать. Или заболеть, и пропасть вовсе.

Приблизительно через полгода, плотник осознал, что проект оказался успешным. Тогда он, решив обеспечить себя регулярным доходом, задумал поставить такие часы в нескольких районах своего города. В его мастерской вновь закипела работа. Но теперь все оказалось гораздо проще, чем в первый раз. Опираясь на опыт, и знания, приобретенные при создании первого «ящика времени», за следующие полгода он смог смастерить еще пять таких замысловатых устройств. Они заняли наиболее оживленные части города: парки, где частенько встречались и прогуливались влюбленные, и рыночные площади. Теперь практически все время у него уходило на то, чтобы обслуживать их. Однако к вечернему сбору прибыли он по-прежнему, относился, как к прогулке перед сном.

Прочих заказов, становилось все меньше, и меньше. Люди видели, как сильно занят мастер, и не хотели обременять его своими просьбами. Регулярные доходы начали менять его, как внешне, так и внутренне. И вскоре он стал относиться к своим творениям как к чему-то приносящему материальную выгоду, а не как к необходимому людям изобретению. Некоторое время спустя, он уже знал, сколько монет будет в конце дня в каждой из коробок. Пока одна из них не стала приносить меньше денег, чем раньше. С этого времени и начнется наше повествование.

2

Итак, знакомьтесь! Ленистр. Был он худ, со сверкающей лысиной на макушке, и большими моржовыми усами, которые, казалось, растут у него прямо из носа. Сейчас он сидел на кухне, и готовился хорошенько позавтракать. Завтрак состоял из двух яиц, булки, и ароматного кофе. Сытый, и счастливый он откинулся на диван, и глядя на пустой стол, задумался. Мысль о том, что его первая, самая выгодная, и самая любимая коробочка времени стала менее прибыльной, не покидала его голову с вечера вчерашнего дня. Из остальных пяти он доставал одно и то же количество монет, а из этой — нет. Чтобы разобраться в чем дело, он решил проследить, и подсчитать всех своих клиентов. Сразу после утреннего обхода, Ленистр приготовился, запасся едой, и отправился на пост. Там он уселся на сделанную им давным-давно походную табуретку, и наблюдая за голубями, облюбовавшими площадь, старался не упускать из виду свое творение.

Мысли, рождаемые на свежем весеннем воздухе, больше походили на клубы дыма, кружащие, и образующие витиеватые завитушки. Они напоминали оживший рисунок на морозном стекле. Переплетались между собой, таяли, и появлялись вновь. Одна из них была такой яркой, что выбивалась из общего ансамбля танцующих узоров. Это была мысль о том, что не дожидаясь, пока люди придумают его коробкам свои, не всегда красивые названия, нужно самому как-то их наименовать. То есть дело Ленистра подошло к тому моменту, когда перестало быть простой забавой, а становилось чем-то с именем. А имя приобретает только то, что имеет свое отличие, или особенность. Возьмем, например, табуретку. Как она появилась? Скорее всего, родилась из камня, на котором сидели, затем трансформировалась в пенек, из которого убрали все лишнее. Сделав ЭТО легким, и устойчивым, люди получили табурет. А вот он, обрастая спинкой, и подлокотниками превратился вначале в стул, а затем в кресло. Вершиной такой эволюции, конечно, является трон. Он не только удобный, он еще и подчеркивает статус и величие того, кто даже не сидит, а восседает на нем.

Так вот, кто может сказать, как называлось то нечто, на котором сидели до появления табуретки? Как назывался тот камень, или пенек? Правильно — никак. Ну, или «камень, на котором сидят».

В название своих коробок Ленистр хотел вложить и то, что они давали людям, и часть себя. Его мысли кружились вокруг слов связанных со временем, его профессией, и формой емкости, в которую заключен механизм. Но это должно быть не длинное слово. Идеальным было бы то, что нельзя переделать в ругательство. Выбирая между «Тайм-мастер», и «Короб времени», он, обнаружил, что слово «Таймомер» еще никто не придумал. Решив, что это лучшее название, он задумался над тем, как ему теперь сообщить об этом всем жителям. Сидя, и размышляя над этой задачей, он не сводил глаз с таймомера, и вел учет каждого, кто подходил, и опускал туда монетку. К концу дня посетителей было ровно пятнадцать. Именно столько монет было всегда. По крайней мере, до того, как цифра стала уменьшаться. По расчетам Ленистра она могла только увеличиваться, но, никак не становиться меньше. Выходит, кто-то все-таки крал часть его прибыли. Мастер встал со своего табурета, сложил его, и засунув подмышку, быстрым шагом подошел к таймомеру. Он достал специальный ключ, вставил его в резное отверстие, провернул, и откинул верхнюю плоскость. Проверив механизм, и заведя пружину, он достал все три лоточка монетоприемника, и высыпал их содержимое к себе в мешочек. Затем, запер механизм, и отправился домой. Шагая по дороге, он думал, что стоит еще понаблюдать за своей коробкой, чтобы понять, как у него воруют деньги. А может, даже увидеть этого воришку. Ленистр попробовал его себе представить. В фантазии плут был похож на маленького бельчонка, или бурундука. Он запрыгивал на коробку, и держась за боковую стенку своими цепкими лапками, с помощью хвоста отпирал замок. Затем, воровато озираясь вокруг, запускал жадную конечность в недра механизма, и похищал одну монетку. Увлекшись этим занятием, мастер только на пороге дома вспомнил, что другие таймомеры тоже требовали время на обслуживание. Поэтому, забежав внутрь, и оставив мешочек с монетами в мастерской, он отправился к другим машинам.

Ленистр, потративший кучу времени на слежку, вернулся домой поздно вечером. Совершенно измотанный он поужинал, и повалился спать. Засыпая, он пришел к решению, что ему нужен помощник. Один он уже едва успевал. Но это должен быть верный человек. Друг. К сожалению, настоящих друзей, среди кучи всевозможных знакомых, у него не было. И, чтобы не потерять прибыль, он решил нанять человека со стороны. Это должен быть такой помощник, который не сможет придумать хитрость, чтобы украсть. Но, в то же время, его можно было бы научить управляться с инструментами. Нужен кто-то честный, и умелый. Честных еще называют наивными, или глупыми. Дураки не умеют обманывать. Слабоумные люди. Или дети. И он понял, что ему нужен взрослый, с наивной душой ребенка. Но где такого найти? Ответ на этот вопрос привел его в дом, где лечили душевнобольных людей. Скорее, даже не лечили, а содержали. Ведь душу очень сложно вылечить.

На пороге Ленистра встретил смотритель, который, выслушав плотника, задумался, и от этого, его лицо сделалось серьезным. Он сурово взглянул на своего гостя, сверкнул черными глазами, и предложил пройти с ним, и вместе посмотреть на обитателей здания. Они бродили по коридорам и комнатам, останавливаясь у каждого «постояльца». Так смотритель называл своих подопечных. Порой их болезнь не видна глазу. А порой они даже и не знают, что больны. Для кого-то они были пугающе странные, и вызывающие отвращение, для кого-то наивно милые. Ленистр не боялся душевнобольных. Он понимал, что у этих людей что-то случилось с мировосприятием, и они теперь видят все по-другому. Плотник и смотритель долго бродили по коридорам и комнатам, и пытались в здешних сумасшедших разглядеть будущего помощника мастера. Поиски осложнялись тем, что Ленистр не представлял, как он должен выглядеть. Он не знал, кого ему искать. Он полагался на интуицию, и ждал, что она подскажет хоть что-нибудь. Сделает намек. Но она молчала.

Прогулка по лечебнице не принесла никаких результатов. И снова привычный график запланированных работ, трещал по швам. Наступал вечер, и мастеру надо было отправляться к своим коробкам. Заводить в них пружины, вынимать монеты, осматривать механизмы, и проверять точность их работы. Собираясь, в ставшую регулярной, вечернюю прогулку, он вдруг вспомнил, что те мешочки с деньгами, что он принес вчера, так и лежат на его столе. Ленистр подошел к ним, и стал по очереди развязывать, и пересчитывать деньги. Он вел строгую бухгалтерию, и хотел, чтобы у него все было точно. Раскрыв старую амбарную книгу, он вытряхивал на ее страницы содержимое каждого мешочка, пересчитывал, и складывал монеты в специальный сундучок, а на освободившихся страницах записывал результат.

Там были шесть колонок цифр. Отличалась только первая. В ней, если проследить от самого начала, число росло, потом какое-то время было стабильным, а теперь уменьшалось. Вот уже неделю вместо привычных пятнадцати монет он доставал четырнадцать. Все еще находясь в мыслях, связанных с посещением лечебницы, он отрешенно высыпал содержимое первого мешка на раскрытую книгу. Пустую холщевую емкость он аккуратно свернул в трубочку, и засунул за пояс. Быстро пересчитав, он сгреб монеты в горсть и высыпал их в шкатулку. Потом взял перо, обмакнул в чернила, и написал в первой колонке «13». Потом были вторая, третья, четвертая, пятая, и шестая. Закрыв шкатулку, Ленистр посмотрел на страницы книги, чтобы убедиться, что чернила высохли, да так и замер с ней, поднятой к самому носу. Только сейчас до него дошло, что написанное им число из четырнадцати превратилось в тринадцать. Как это произошло, он не знал. Он был твердо уверен, что если посетителей пятнадцать, то и монет должно быть столько же. В магию и колдовство он не верил. Он верил в обман, и хитрость людей. Его обманули. Но где, когда? Злоба, рожденная бессилием, стала подниматься из середины груди к его вискам. Щеки приобрели пунцовый оттенок. Он открыл рот, и громко закричал. Гнев вышел из него вместе с криком. Пришла собранность. В голове зрел новый план. Но вначале нужно было убедиться, что вчера он забрал все монеты. Что если, одна, или две завалились куда-нибудь? Нужно проверить, и осмотреть весь механизм. Полный решимости, Ленистр захлопнул книгу и убрал шкатулку с деньгами. Потом вышел из мастерской, и пошел к выходу. Накинул на худые плечи плащ, постоял возле двери, собираясь с мыслями, кивнул, и открыв дверь, шагнул на улицу.

Так быстро он не ходил уже полгода. Он словно летел, ловко перепрыгивая лужи, и лавируя между встречными прохожими. Вскоре Ленистр стоял перед своим творением, сжимая в руке деревянный ключ. От волнения пальцы вспотели. Глубоко вдохнув, он медленно выдохнул, и вставил ключ в замочную скважину. Раздался щелчок отмыкаемого замка, и верхняя крышка слегка дрогнула. Плотник откинул ее, и заглянул внутрь. Механизм был прост, и Ленистр еще раз убедился, что пропасть и завалиться куда-нибудь деньги не могли. Он извлек лоточки монетоприемника и ссыпал их содержимое в мешочек, который вытащил из-за пояса. Решив не пересчитывать монетки сразу, он отправился к другим коробкам.

По возвращении домой, он взволнованный, и без аппетита, достал свою книгу, и приготовил перо. Глубоко вдохнув, он развязал шнурок, и высыпал содержимое первого мешка на страницу. Монет было ровно тринадцать.

«Прямо детектив какой-то» — родилась мысль в голове. Она принялась кружиться, повторяясь снова и снова. Она мешала думать и сосредоточиться. В конце концов, Ленистр заставил себя поесть, и лег спать, решив, что это будет лучшим завершением для такого безумного дня.

3

Он пришел, как только освободился. Смотритель лечебницы узнал его, улыбнулся, и предложил пройтись снова, и еще раз осмотреть постояльцев. Они двигались медленно по коридору, иногда останавливаясь, чтобы понаблюдать за кем-нибудь. Беседа, которую они вели между собой, больше напоминала разговор двух старых приятелей. Один рассказывал, что его замучили боли в спине, а другой делился мистической историей о пропадавших ежедневно монетах. Однако, всякий раз, когда они останавливались около очередного постояльца, разговор менял свое русло, и касался особенностей пациента. Тщательно выслушав смотрителя, и иногда задав интересующие его вопросы, Ленистр брал своего спутника под локоть, и они отравлялись дальше. Вскоре комнаты и коридоры закончились, и они вышли во двор лечебницы. Там, возле огромного раскидистого дуба, который рос в самой середине двора, сидел парнишка, лет тринадцати. Погода была теплая, и он расположился прямо на траве, в тени могучих дубовых веток. Сложив ноги по-турецки, он что-то строил из подручного материала. Небольших веточек, причудливой формы, и старых кубиков, с облупившейся краской.

— Я почему-то не припоминаю его. — Задумчиво сказал Ленистр. — Кажется, его не было в прошлый раз.

— Вполне возможно, что он ходил где-то, или отлучался по нужде. — Предположил смотритель.

— А чем он болен? — Поинтересовался Ленистр.

— Он не умеет разговаривать.

— Глухонемой?

— Нет, он все слышит, но не может, или не хочет говорить. — С грустью в голосе ответил смотритель.

— А если его научить писать? — Предложил мастер.

— Напрасно. — Смотритель вздохнул. — Мы пытались, но увы… безуспешно. Он внимательно посмотрел на Ленистра. Плотник не сводил глаз с мальчика.

— Я хочу вас предупредить. Дело в том, что это особенный юноша, и если вы хотите стать опекуном для него, мы должны быть уверены, что вы готовы стать для него другом, и не предадите в случае появления каких-то трудностей. Предательство ему е знакомо. А возвращение сюда нанесет ему глубокую рану.

Ленистр смотрел, как парень аккуратно, и ровно строил свое нечто, и понял, что лучше ученика, и помощника ему не найти на всем белом свете. Вот наконец и настало время разделить свою мастерскую с кем-то еще.

— Можно мне поговорить с ним? — Гость с нескрываемым интересом смотрел на юного строителя.

— Давайте у него самого спросим. — Сказал смотритель, и присел на корточки. — Здравствуй, Варо! — Он подождал, пока мальчик повернет голову и посмотрит на него. Затем он продолжил. — У этого человека своя мастерская, хочешь, он научит тебя работать с деревом?

Варо сидел, и делал вид, что не слышит. Но, он лишь делал вид, и те двое, которые находились рядом, заметили это. Плотник тоже присел на корточки, и поздоровался. Варо взял кубик, который стоял на вершине конструкции, и дал его Ленистру.

— Я плотник. — Сказал мастер. — И знаю про дерево почти все. Например, этот кубик из березы. Она теплая, и белая. А еще она очень красивая. Особенно весной. — Он протянул для знакомства правую ладонь. — Меня зовут Ленистр.

Вместо ответа на рукопожатие, Варо положил в нее еще один кубик. Потом поднялся, и хитро улыбнувшись, пошел через двор в здание.

— Мне кажется, на сегодня достаточно. — Подвел итог смотритель — Пойдемте, я вас провожу.

Не проронив ни слова, они подошли к выходу. Ленистр попрощался, но перед уходом спросил разрешения прийти завтра, чтобы навестить Варо.

В течение недели, плотник каждый день приходил в лечебницу. Вначале, он приносил что-нибудь с собой, чтобы показать Варо, и рассказать об этом. Чаще всего это были кусочки древесины, с красивым, или необычным рисунком годовых колец и прожилок. Парень с интересом слушал мастера, держа в руках принесенные образцы. Он, как бы запоминал их на ощупь, добавляя то, что чувствовал к зрительному образу. А еще, ему нравилось, как дерево звучало. Каждая дощечка, каждая щепочка или ветка имели свой голос. Он постукивал по ним кончиком ногтя, и слушал.

Когда прошла еще неделя, Ленистр начал забывать о том, для какой цели ему понадобился ученик. Он так увлекся этим юношей, что с нетерпением ждал следующего дня, чтобы снова с ним встретиться, и поговорить о чем-нибудь. Да, именно поговорить. Я не ошибся. Потому, что у него появился не только слушатель, но и собеседник. В это трудно поверить, но можно разговаривать даже с немым человеком. Вполне достаточно того, что он будет кивать, соглашаясь с вами, или осуждающе качать головой. Есть, в конце концов, язык жестов, который все без исключения знают. В общем, две одинокие родственные души встретились, и теперь наслаждались общением. Это не всегда была какая-нибудь беседа, порой они, молча, прогуливались по двору. А потом, также молча, не проронив ни слова, прощались до следующего дня.

В один из таких визитов, Ленистра пригласил к себе в кабинет смотритель лечебницы. Они расположились каждый на своем стуле, по разные стороны старого письменного стола.

— Не возражаете, если я закурю? — Спросил хозяин кабинета, и получив положительный ответ, выдвинул на себя ящик. Из него он извлек кисет с табаком и трубку. На затертую столешницу он положил листок бумаги, и стал набивать над ним чубук. Большим пальцем он утрамбовывал табак до необходимой плотности. Крупинки, которые падали на бумагу, потом отправились обратно в кисет. Когда курительная емкость наполнилась, смотритель взял трубку в руку, встал, обошел вокруг своего гостя, подошел к окну, и открыл его. Из кармана пиджака он достал спички. Покрутив коробок, он вынул одну, но перед тем как чиркнуть ею, спросил:

— Вы не задумывались над тем, что наша жизни чем-то схожа с этим коробком? Смотрите, я беру спичку, и зажигаю. Она вспыхивает очень ярко, а затем, едва не погаснув, разгорается. Можно, наклонив ее, усилить горение, или затушить. — Спичка, догорев почти до пальцев, погасла. Смотритель взял в зубы трубку, и, чиркнув новой спичкой, поднес занявшийся огонек к табаку. Дважды затянувшись, выпустил густой клуб дыма.

— — Я хотел бы вам рассказать историю о том, как Варо появился здесь. Потому, что вижу, вы, в некотором роде, привязались к нему.

— Вначале, я тоже думал узнать от вас о нем, но потом задумался. Вдруг это изменит мое отношение? Что я буду делать, если знание отнимет у меня друга?

— Понимаете, мне бы тоже не хотелось, чтобы вспыхнувший между вами огонек погас, так и не согрев своим теплом ваши души, и не раскурив трубку вашей дружбы.

Смотритель дважды затянулся, и выпустил очередной клуб дыма. Он вернулся на свой стул, и откинулся на его спинку.

— Вы достали из коробка спичку не похожую на другие. Но вы сделали это для чего-то. Просто так спички не достают. И уж тем более не зажигают. — Продолжал он.

— Я хотел, чтобы стало светлее. — Ленистр, не мигая, смотрел на собеседника.

— То есть огонь, рожденный спичкой, поселился бы в лампе?

— Да, на кухонном столе, где мы сидели бы вдвоем, и пили остывающий чай.

Смотритель улыбнулся, и запыхтел потухающей трубкой, наполнив комнату ароматом хорошего табака.

— Произошло это лет двенадцать назад. Меня только-только назначили смотрителем этого заведения. Все новое, необычное. Тогда мой день пролетал часов за шесть. Я ничего не успевал, но это ничуть не огорчало, скорее радовало. Получалось не все, порой я словно натыкался на невидимые преграды. Но, воспитывали меня воином, настойчивым и терпеливым, поэтому, не спеша я вникал во все тонкости, и нюансы своей новой работы. А работа оказалась ой, какой интересной. Вы себе и представить не можете на сколько. Я изучал каждого постояльца, пытаясь подобрать ключик к его душе. Вечерами, засиживаясь допоздна в кабинете, мог вообще не пойти домой. Хорошо еще, что не был женат в ту пору, не то супруга потребовала бы объяснений. Где, и как я провел все это время, раз не пришел ночевать.

И вот, в один из таких вечеров, в дверь лечебницы постучали. Погода стояла холодная, дождливая. Накинув на плечи плед, и взяв в руку лампу, я пошел к двери.

— Кто вы? — Спросил я и приложил ухо к дверному полотну. Снаружи кроме шума дождя не было слышно ничего. Я еще раз спросил. И снова, кроме льющейся и капающей воды ничего не услышал. Интереса ради, решил выглянуть, и посмотреть, есть ли вообще там хоть кто-нибудь. Но как только я открыл замок, дверь распахнулась, и внутрь ввалился человек. Он промок насквозь, и уже начинал замерзать. Одежда прилипла, и напоминала морские водоросли. Губы посинели, и тряслись. По лицу струйками стекала вода, даже глаза, и те покраснели.

— Здрасьте! — Поприветствовал я, и прямо около двери начал стягивать с ночного гостя мокрую куртку. — Как же вас в такую непогоду занесло сюда?

— Да, вот… — пролепетал он, унимая зубную дрожь.

— Пойдемте! — Пригласил я жестом, и отдал ему свой плед. В одной руке держа лампу, в другой мокрую одежду, я быстро шел по коридору. За спиной отчетливо слышалось хлюпанье ботинок, полных воды. В кабинете, откуда я только что вышел, тлел камин, переливаясь красными огнями.

— Раздевайтесь! — Скомандовал я. — Завернитесь в плед, и раздевайтесь. Обувь тоже снимайте!

Гость нерешительно потоптался на месте, а потом нагнулся, и стал разуваться. Но нагнулся он с такой грацией, с такой легкостью, что я невольно позавидовал ему. Вскоре из одежды на нем был только мой плед. Мы придвинули кресло ближе к очагу. Продрогший гость расположился в нем, и укрылся пледом. Я подложил дрова в камин. Они быстро занялись ярким пламенем. В комнату начало вползать тепло. Мокрую одежду я отжал в раскрытом окне, и развесил над камином. Прогретая огнем, она сразу же начала источать еле заметный пар. Мокрые ботинки мы поставили тут же, на каминную решетку. Дрожь гостя унялась, он явно согревался. Лицо утратило синюшный оттенок, зубы перестали стучать.

— Спасибо! — Сказал он, глядя на огонь.

На вид лет двадцать, невысокого роста, крепко сложен. Скорее всего, его работа связана с физическим трудом. — Подумал я. Но было в нем что-то не от простого трудяги. То, как он держал голову. Гордо, с достоинством. В движениях чувствовалась некая пластика, совершенно не свойственная грузчикам, или другим профессиям, связанным с тяжелым трудом.

Я подошел к стенному шкафу, где хранились всевозможные бумаги. Там, на нижней полке, за закрытыми дверями я держу бутылочку восхитительного вина. Признаюсь откровенно, не испытываю страсти к горячительным напиткам. Скажу более, меня страшно раздражают пьяные люди. Но, согласитесь, порой хочется после тяжелого дня, развалиться в кресле с трубкой в зубах, и потягивая из бокала хорошее вино. Такое ощущение, что три эти действия как-то дополняют друг друга, и по отдельности не имеют такого удивительного влияния. Я налил два бокала, себе и гостю. Ему нужно было согреться, а я приготовился к тому, что должно было вскоре произойти. Проработав с людьми довольно долго, я научился улавливать момент, когда человек хочет чем-то поделиться. А учитывая, мокрую одежду, и мое гостеприимство, сидящий в кресле обязательно вскоре заговорит. Бокал вина ему только поможет в этом.

Камин слегка потрескивал разгорающимися поленьями, гость сидел, и казалось, прислушивался к чему-то. Потом тряхнул головой, прогоняя наваждение, отпил из бокала, и заговорил.

— Я теперь ко всему прислушиваюсь. — Он повернул голову в мою сторону. — Вам не кажется, что в звуках, окружающих нас, можно что-то услышать?

— Что услышать? — Спросил я.

— Почти год назад я стал отцом. — Начал свой рассказ мой ночной гость, после долгой паузы. — Ребенок был желанный, и мы оба, я и жена, с нетерпением ждали его появления. Но родился он не как все. Он появился на свет в абсолютной тишине. Мне рассказывала потом повитуха. Сам то я не присутствовал, боюсь зрелищ такого рода. Но с ее слов, в момент рождения, она словно бы оглохла. Все вокруг наполнилось тишиной. Даже жена, тяжело дышавшая в тот момент, замерла и затаила дыхание. И в этот миг появился он. Открыл глаза, сделал первый вдох, набрав полную грудь воздуха. Но, вместо того, чтобы закричать, и возвестить всему миру о своем рождении, он просто облегченно выдохнул. Это был выдох путника, который прошел трудный путь, и наконец добрался до цели. Казалось, младенец вдохнул в комнату жизнь. И она вновь наполнилась звуками. Разными. Обыденными. К которым мы настолько привыкли, что не замечаем их вообще. Но именно так звучит жизнь. Даже тишина имеет свой голос. Нам только кажется, что она молчит. А ведь она говорит. На своем, особенном языке.

Ребенок не издал ни звука. Ни при рождении, ни потом. Жена приняла это как проведение Божье, как испытание, которое было послано ей. Мать не может меньше любить ребенка только за то, что он немой, или калека. Мать любит свое дитя просто так, всем сердцем, не взирая ни на что. И нет ничего в мире чище материнской любви. Другое дело отцовская любовь. Никто не может сказать, что это такое. Да, она есть, но какая? В чем выражается? Не знаю. Что я почувствовал, когда впервые увидел сына? Всеобъемлющую любовь к этому крохотному созданию? Нет. Я почувствовал волшебство. Касание чуда. Рождение жизни. В младенце, что сейчас лежал на руках жены, есть душа. Она делает его живым. И мне совсем неважно сможет он говорить в будущем, или нет. Он мой сын. Он часть меня, и часть моей души.

Ребенок рос смышленым, и подвижным. Хлопот с ним у нас не возникало. Хоть он и молчал все время, но, мне кажется, понимал гораздо больше тех, кто не умолкает вообще. Мы были счастливы. Все втроем. Как вы догадались, эта идиллия не могла продолжаться бесконечно долго. Вскоре я стал замечать, что жена как-то по-другому смотрит на сына. Не так как раньше, с безграничной любовью. Теперь в ее взгляде порой читалась тревога, или недоумение. Я спрашивал, но она отмахивалась, говоря, что нет ничего серьезного. Может, она не хотела говорить, потому что боялась, что я не пойму ее. Может, не знала, как об этом сказать. Я терпеливо ждал, но видел, как она меняется. Теперь уже было ясно, с ней что-то происходит. И вот, однажды, она собралась с силами, и призналась:

— Милый, мне кажется, я слышу нашего малыша.

На мой недоуменный взгляд она продолжила:

— Я знаю, он не говорит. Но, когда он на меня смотрит, и я слышу его дыхание, я готова поклясться, что слышу его голос. Едва различимый, почти незаметный. Он напевает мою колыбельную. Ту, что пою каждую ночь. Я начинаю подпевать ему, и он, видя, что я услышала, улыбается мне.

И тогда я испугался. Испугался по-настоящему. Дело в том, что наша работа связана с большим риском. Мы семья цирковых актеров, и наши выступления требуют предельной концентрации. От этого зависят наши жизни. Поэтому, когда партнер начинает слышать голоса, жди беды.

Ночной гость замолчал, и допил остатки вина. Я понял, что наступила трагическая часть рассказа. Некоторое время гость глядел на прогорающие поленья, потом встал, и проверил высохла ли его одежда, развешенная на камине. Я поднялся со своего места, и наполнил опустевшие бокалы. Гостю, чтобы смягчить воспоминания об утрате, и себе, за компанию.

— Мы репетировали, когда она сорвалась. — Продолжил он, после нескольких глотков вина. — Номер был несложный, и я даже представить не мог, что такое может случиться. Мы летим навстречу друг другу, еще мгновение, и я почувствую ее пальцы в своей ладони. Но, за мгновение до этого она отводит взгляд в сторону, словно услышала что-то. Будто хотела обернуться на чей-то голос, позвавший ее. Кончиками пальцев я почувствовал холод воздуха, который колыхнулся, когда ее пальцы прошли в сантиметре от моих. Она поняла, что ошиблась слишком поздно. Глаза расширились, в них мелькнул испуг. Потом, смирившись с неизбежным, она закрыла их, и полетела вниз, навстречу своей смерти. А я смотрел, не в силах что-то сделать, видя, как она летит, приближаясь к земле. Такой я ее и запомнил навсегда. Летящей. Не падающей, а летящей. Волосы развиваются, глаза закрыты, а в уголках губ спряталась улыбка.

Вот так, полгода назад я стал вдовцом. Единственным близким человеком для меня теперь был сын. Тогда я и понял, что такое материнская любовь. Почувствовал и испытал. Когда всего себя отдаешь без остатка, а взамен получаешь улыбку. Простую детскую улыбку. Или чувствуешь, как тебя обнимают маленькие ручки. Обнимают, и прижимаются к тебе с такой безграничной любовью, которую не выразить и миллионом слов. Я словно растворился в сыне, проводя каждую свободную минуту с ним. Но работу не бросил, все также продолжая выступать на арене цирка. Мои номера стали одиночными. Гимнасту, у которого разбился напарник очень сложно подобрать замену. Никто не хочет доверять свою жизнь тому, с кем уже однажды случилось несчастье. Я выступал отрешенно, словно выполнял заученные команды и движения, а мой разум отключался. Фантазия переносила меня к сыну, или я вспоминал наши с покойной женой выступления. На качестве это не отражалось, мы же профессионалы, и можем выполнять нашу работу чуть ли, не с закрытыми глазами. Но чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что есть нечто неуловимое, что-то постоянно ускользающее от моего взгляда. То, что окружает меня постоянно, но остается невидимым.

Пару месяцев назад я понял, о чем незадолго до смерти, говорила жена. Понял потому, что услышал. Среди шума аплодисментов, после выступления, я услышал ее. Хлопки в ладоши, разные по силе, и тону, сливались в один общий гул, схожий с грохотом водопада. Однако слух выбирал отдельные из них, какой-то определенной громкости и тональности, и они стали превращаться в слова. Она говорила со мной. Только вместо губ у нее была тысяча рук. Вначале я улавливал лишь ее интонацию, но от выступления к выступлению, вскоре различал отдельные слова, а иногда и целые фразы. Мне хотелось, чтобы овации длились как можно дольше, чтобы я мог спокойно поговорить со своей женой. Сказать, как сильно ее люблю, услышать ее ответ.

Голос рассказчика дрогнул, а в отблесках пламени камина сверкнула мокрая от слез щека. Тогда я понял, что когда открыл дверь, и впустил гостя на порог лечебницы, лицо его было мокрым вовсе не от дождя, а от слез. И красные глаза совсем не от холодного ветра. Я понял, почему он с удивительной легкостью и грацией наклонялся, чтобы развязать шнурки и разуться. Те вопросы, которые появлялись, вскоре сами находили ответ. Одно только никак не укладывалось. Что он здесь делал в столь поздний час? По всему получалось, что сумасшедший сам пришел в лечебницу для душевнобольных. Случай небывалый, такого еще не было. Я отогнал от себя эти мысли, и продолжил слушать гостя.

— Понимаете, — сказал он. — Со мной что-то происходит. Я вижу это, но ничего не могу с собой поделать. А еще мне страшно. Но страшно не за себя, а за сына. Кто позаботится о нем, когда меня не станет. Должен быть какой-то страховочный вариант, на тот случай если вдруг со мной случится непредвиденное. А задумываться над этим я начал совсем недавно. И знаете почему?

Гость вопросительно посмотрел на меня.

— Нет, не знаю. — Покрутил я головой.

— Теперь я не слышу жену. — Он встал с кресла, и подошел к развешенной на камине, уже просохшей одежде. Снял ее, и принялся одевать. Ему было приятно, он кряхтел от того что она горячая. Последними были туфли. Хоть он и понимал, что они не просохли полностью, но все равно собирался уходить. Я выглянул в окно. Дождь не закончился, но заметно утих.

— Пора? — Спросил я вставая.

— Да. — Гость кивнул. — Спасибо за то, что пустили переждать непогоду, за то, что выслушали, и за вино. Вино у вас просто удивительное.

Мы вышли из кабинета, но теперь не быстро двигались по коридору, а шли не спеша, словно оба о чем-то задумались. Я размышлял о том, что идущий рядом человек исцелился, и больше не слышит голос умершей жены. Возможно осталась привычка прислушиваться к окружающим звукам, но это вскоре должно пройти. Что это было? Временное помешательство, или еще какое-то отклонение? А может дар, позволяющий поговорить с тем, кто покинул тебя навсегда. Ночной гость подошел к двери, и взялся за ручку. Но перед тем как надавить на нее обернулся.

— Мне не хватает ее голоса. Я теперь не выступаю ради аплодисментов. И она больше не говорит со мной голосом тысячи ладоней. Ее я больше не слышу. — Он тяжело вздохнул. — Теперь я слышу ЕГО.

— Кого? — Недоуменно спросил я.

— Сына. — Ответил гость, и чуть помолчав, продолжил. — Мы иногда разговариваем, или поем колыбельную, которую ему пела мать.

Я подумал тогда, что хорошо было бы, если сегодняшний гость пришел и завтра. Это уникальный случай. Человек подошел вплотную к грани безумия, и находится в одном шаге от него. Он пока еще может осмысленно говорить, и не понимает, что тяжело болен. Но скоро иллюзия полностью поглотит его рассудок.

Гость пожал мою руку, вновь прозвучали слова благодарности. Потом он окинул взглядом помещение, и открыл дверь.

— Доброе место. Хороший приют. — Произнес он, но слова адресовались не мне. Было похоже, что он разговаривал сам с собой. Что-то вроде мыслей вслух. Гость поднял воротник куртки, и втянув голову в плечи, зашлепал по лужам прочь от лечебницы. Я еще немного постоял, глядя ему вслед, притворил дверь, закрыл замок, и вернулся к себе в кабинет. Весь следующий день я ждал появления ночного гостя вновь, но тщетно. Он не появился ни на следующий день, ни через день. Больше мы никогда не встречались. Однако примерно через месяц, поздно вечером, в дверь лечебницы постучали. Когда я открыл ее, то увидел на пороге большую корзину. В ней, укрытый одеялом до самого носа, спал ребенок. Рядом лежала записка с именем «ВАРО».

4

Через пару недель Ленистр оформил все необходимые бумаги, и перевез мальчишку к себе домой. Из несостоявшегося кабинета решено было сделать еще одну спальню. Дружно засучив рукава, они освободили комнату от скопившегося хлама, и, расположившись на дощатом полу, принялись рисовать проект кровати для нового жильца. Проект получился грандиозным. А утром они приступили к его воплощению. Работа кипела почти месяц, и прерывалась только на обслуживание таймомеров. У мастера теперь был помощник, а у юного помощника интересный и мудрый наставник. Вдвоем они пытались воплотить в жизнь несбыточное. Они так сдружились, что умудрились даже несколько раз поссориться, во время изготовления этой кровати.

С нее невозможно было упасть, потому, что она занимала всю комнату, от стены до стены. На входе, бросалось в глаза, что потолок немного низковат, но это был не потолок. Из всех стен, соединяясь в середине, тянулись канаты. Они образовывали многолучевую звезду, поверх которой наложили спираль. Она рождалась в центре, и с каждым кругом становилась все шире, и шире. Пока не касалась одной из стен. Это была кровать в форме паутины. Было похоже, что в дом забрался огромный паук, и свил здесь свою ловушку. В паучью сеть попалось плотное покрывало с подушкой и одеялом. Канаты были натянуты так, что почти не провисали под тяжестью Варо, а хорошо закрепленное толстое покрывало, создавало у спящего, ощущение ровной поверхности.

Вдоль одной стены стояли платяной шкаф, высокий комод, тумбочка, и табуретка, которые поначалу использовались как лестница. У другой стены, возле окна, был рабочий стол со стулом. Попасть вверх на кровать неподготовленному человеку можно было только по импровизированной мебельной лестнице. Спуститься же, практически везде, где расстояние между канатами позволяло спрыгнуть вниз. И пока тело Варо не окрепло, он пользовался лестницей, но уже через пару месяцев, мог просто поднять руки, и подтянувшись исчезнуть под потолком, практически не прилагая при этом никаких усилий. Хотя правильнее будет сказать над потолком. Там он развесил всевозможные образцы пород деревьев. Они свисали этакой гроздью из брусочков и кубиков. При прикосновении они перекатывались, и едва слышно постукивали. Под эти звуки Варо и засыпал. Для него это было что-то вроде сказки на ночь. Он протягивал руку, касался, и дерево отвечало. Глаза сами закрывались, а воображение начинало рисовать красочные иллюзии, под этот тихий деревянный шепот.

5

Каждый день они приходили к загадочному первому таймомеру, и открывая обнаруживали внутри тринадцать монет. Учитель поведал Варо о некой странности механизма, благодаря которой, там ежедневно куда-то пропадали вначале одна, а с недавнего времени, две монеты. А может это и не странность была, а особенность. Простой с виду механизм, внутри был единым целым, и если исключить, хотя бы одну, маленькую детальку, часы бы остановились, и перестали работать.

Монетоприемник состоял из трех лоточков. Механизм, открывающий зрителю циферблат со стрелками, запускался когда деньги оказывались внутри. Замком служила маленькая собачка, удерживающая крышку в закрытом состоянии. Она откидывалась в сторону, когда ключ проворачивался в скважине. Сами же часы состояли из пружины, свитой из трех пород дерева, трех шестеренок, которые вращали стрелки, и маятника, задающего ритм работы. Все детали, не смотря на их кажущуюся хрупкость были сделаны добротно и качественно. И они были деревянными.

Самой мощной и надежной частью была пружина. В ней было несколько нитей, перекрученных между собой. Вместе они не только делили нагрузку, равномерно распределяя ее, но и как бы помогали друг другу. В общем, если не присматриваться, можно было подумать, что это одна мощная деревянная пружина с необычным текстурным рисунком. Она никогда не ломалась, и была самой надежной деталью.

А вот самыми изнашиваемыми оказались шестерни. Даже не они сами, а их зубцы. Они или стачивались под нагрузкой, или просто ломались. Конечно, какое-то время механизм мог обходиться без одного или двух зубьев, но тогда вся нагрузка распределялась на остальные части устройства, что сокращало их ресурс службы, и влияло на точность часов.

В мастерской, у плотника были заготовленные на всякий случай готовые шестеренки, и прочие запчасти. И он, видя поломку, или какой-то непорядок, легко и быстро устранял его. При всех ремонтно-восстановительных работах теперь присутствовал его ученик. Ему было все интересно, и он с любопытством наблюдал за своим учителем. Который, казалось, забыл, что такое молчание. Он не умолкал ни на минуту, комментируя каждое свое действие. Ленистр спешил поделиться всеми своими знаниями и наблюдениями. Но не для того, чтобы сбросить бремя работы на юные плечи, а для потому, что считал своего ученика способным, правильно применить эти знания. Огорчал только тот факт, что он не услышит от него ни слова.

Наконец, наступил тот день, которого они оба ждали с нетерпением. День когда Варо должен был один сходить, и обслужить одну из коробок мастера. Выслушав все напутствия, и получив необходимые инструменты, они расстались на пороге. Учитель смотрел вслед удаляющейся спине, и от нетерпения теребил подол своей рубашки. Когда юноша скрылся за углом, он пошел, и еще заварил себе чай. Ожидание за столом не такое утомительное, как на пороге, или на улице. Вид из окна успокаивал, и заставлял думать о вечном. Разгоралось лето. Зеленое, жаркое, с неутомимыми мухами, и холодной освежающей водой. Весна — пора зарождения. Лето — время созревания. Осень — богатое урожаем. Зима — ночной сон, когда все должно отдохнуть. Это время волшебных сновидений, время чудес, и исполнения желаний. Пушистый снег — чем не магия? Говорят, что это одеяло, которым нас укрывают для того, чтобы сон был красивым, и добрым. Чтобы наши души не замерзли. Чтобы северный ветер не пугал их своими кошмарами. Чтобы укрывшись теплым снегом, мы заснули, и не просыпались до самой весны. А уж тогда, с первой капелью, стряхнув с себя сонное наваждение зимы, радовались бы каждому цветку, и листику, который пробился наружу.

Сердце Варо готово было выпрыгнуть наружу, от переполнявших его в это время эмоций. Но внешне он оставался сдержан, и собран. Это было первое, самостоятельное задание, и он должен выполнить его точно, и без приключений. До заветной коробочки оставалось чуть больше двух кварталов. Ярко светило солнце, и высокое голубое небо населяли небольшие, больше похожие на клочки ваты, облака. Легкий ветерок шевелил листья на деревьях. Они перешептывались друг с другом, обсуждая одинокого парня, который шел, глядя прямо перед собой. Сумка слегка позвякивала при каждом шаге, стукаясь о спину. Широкая лямка от нее перечеркивала грудь Варо от плеча до бедра. Он шел, широко размахивая руками, и стуча каблуками по мостовой. В его голове пели птицы, в ритм его шагам. Он двигался под музыку, которую сам же и производил.

Вот и она, деревянная коробка, к которой он так спешил. Мелодия стихла, остался только едва слышный стук сердца. Но и он растворялся, уступая звуку, доносившемуся из таймомера. Это было ритмичное тик-тик-тик-тик. Варо потянул за лямку, и сумка переползла со спины на живот. Он откинул клапан, и запустил туда руку. Слегка повозившись, с задумчивым выражением лица, он извлек деревянный ключ, и вставив его в скважину, провернул до характерного щелчка. Звук, доносившийся из коробки, изменился. Юноша откинул крышку, и заглянул внутрь.

Маятник вращался туда-сюда, одна шестерня двигалась быстро, другая медленно, а третья вообще едва заметно. Варо отодвинул штору, и взглянул на стрелки. Они двигались так же, как и шестеренки. Проверив точность работы, и ссыпав мелочь, он подкорректировал показания. Когда он это делал, ему показалось, что он слышит едва различимое, недовольное, бормотание. Он оглянулся по сторонам, но никого не увидел. Тогда он решил, что может часы мастера издают такой звук, и приблизил лицо почти вплотную к механизму. Издалека могло показаться, что кто-то засунул голову в деревянную коробку, и застрял там. Не шевелясь, чтобы не шуршать одеждой, он слушал с замершим сердцем. Недовольное бормотание повторилось. Теперь он различал отдельные слова. Но это был не один голос, а несколько. И они переговаривались между собой. Кто это? Внутри никого. Варо еще раз осмотрел устройство, как снаружи, так и внутри. Никого. Ни единой живой души. Но голоса были слышны, он их пусть и не отчетливо, но слышал. Засунув снова голову в коробку, Варо напряг свой слух, и замер.

Внутри кто-то говорил, что не будет больше работать за бесплатно, что он тоже рассчитывает на вполне адекватное вознаграждение. Он требует награду немедленно. В противном случае, он прекратит свою работу, и тогда все пожалеют, что связались с ним.

Шея у ученика затекла, и неудобное положение тела, не позволили дальше подслушивать ругающихся. Он медленно закрыл коробку, и, все еще находясь под впечатлением от пережитого, убрал ключ в сумку. Потом отправил туда же мешочек с деньгами, и потянув за лямку, переместил ее за спину. Ступни его ног развернулись, и взяли курс домой. Музыки и песен в его голове больше не звучало, там сейчас творилось непонятно что. Вперемежку с его собственными мыслями, там были слышны отголоски подслушанной беседы. Он шел, приближаясь к дому, даже не заметив, что отсутствие его слегка затянулось. На крыльце его встречал Ленистр. Увидев задумчивого ученика, он спросил:

— Что-нибудь случилось?

Получив в ответ успокаивающую улыбку, которая значила: « Не волнуйся, все в порядке», мастер успокоился. Читать мыслей он не умел, но по лицу Варо понял, что волноваться и правда не о чем. Они прошли в дом, и сели за остывший ужин, после которого Варо убедил Ленистра не ходить больше к первой коробке. А если и ходить, то только с ним. Вы спросите как он это сделал? Слушайте.

Он отдал мастеру все инструменты, мешочек с деньгами, а когда дошла очередь до ключа, он показал его, и убрал в карман, показав жестом, что ключ теперь принадлежит ему. Затем, изобразив пальцами шагающего человека, и похлопав себя ладонью по груди, дал понять, что теперь он будет туда ходить. На возражения Ленистра, он ответил, хлопнув в грудь себя и его. Это означало: «Вместе».

Следующим вечером они пошли к этой коробке вдвоем. Но Ленистр был не особо разговорчив в этот день, и больше наблюдал за Варо и его действиями, чем что-то делал сам. Но все же, что-то в поведении ученика изменилось. Это был тот особенный наклон головы, когда к чему-то прислушиваешься, затаив дыхание. Не осталось незамеченным и то, как он, выполнял свою работу — крадучись, словно боялся спугнуть кого-то, производимым шумом. В тот день они заменили одну шестеренку. Самую большую. Она почему-то лопнула. И хоть механизм не остановился, а продолжал исправно отсчитывать секунду за секундой, точность его была под угрозой. Ученик словно догадывался, что какой-то узел должен выйти из строя, и захватил с собой почти весь набор запчастей.

После того, как он установил новую шестеренку, он еще долго стоял, и слушал работу механизма. Ленистр подергал его за рукав, но Варо поднял вверх указательный палец, призывая к тишине. Спустя минуту, или две, удовлетворенный выполненными манипуляциями, он плавно закрыл крышку. Защелкнув замок, он спрятал ключ в карман, и жестом предложил учителю продолжить их вечернюю прогулку. Они шли по улице как отец с сыном, молча, размышляя каждый о своем.

— Ты что-то заметил, Варо?

Юноша вопросительно посмотрел на мастера.

— Там, в таймомере.

Парень махнул рукой перед лицом, как бы отгоняя муху.

— Раньше ты не прислушивался к ним. — Ленистр сделал паузу — То есть ты знал как они звучат, но ты не прислушивался к ним. Словно по звуку ты можешь выявить неисправность.

Варо, немного задумавшись, кивнул.

— Так это же хорошо, мой мальчик! Ты мне потом расскажешь о своих наблюдениях?

Ответом учителю была широкая улыбка, и очередной кивок головы.

В этот вечер они прогулялись до каждой из коробок, где Варо склонившись над механизмом, старался услышать хоть что-то, кроме мерного тик-тик-тик. К его величайшему потрясению, в этот вечер он не услышал ни единого слова. Ничего, кроме обычного звука машины. Крутился маятник, стучали шестеренки, с тихим шорохом двигались стрелки. И больше никаких посторонних шумов: бормотаний, ругани, причитаний, криков радости. Ничего.

Это был вечер потрясения. Вечер осознания упущенного чуда. Как тогда, когда увидел монету на земле, и прошел мимо. А потом вернулся, а это и не монета вовсе. Но ты уверен, в глубине души, что она была там. А пока ты возвращался, ее кто-то подобрал, оставив тебе что-то похожее на нее. Лежа на спине, и перебирая пальцами свою деревянную гроздь, он прислушивался к ее звуку, и что-то было в нем знакомое. Словно услышал в толпе знакомый голос, но не можешь различить слов, а только интонацию. Глаза уже начали осоловело закрываться, когда мысль, настолько светлая, что способна озарить все южное полушарие, буквально распахнула веки. Варо юркнул с кровати вниз, и затопотал к сумке, с которой они ходили вечером. Достал из нее ту самую, сломанную шестеренку, и вернулся к себе в кровать. Там он подвесил ее к деревянной грозди, и умиротворенный откинулся на подушку. Потом поднял руку вверх, и его пальцы коснулись дерева.

— Чертова коробка! Как же хорошо оказаться на свободе. — Это было то самое бормотание, которое он слышал накануне. Тот же голос.

Варо еще раз коснулся деревяшек, и затихший голос продолжил свои причитания. Парень закрутил как можно сильнее веревку, и отпустив ее, улегся на подушку. Он приготовился слушать рассказ сломанной шестеренки.

— Ты, наверное, ученик мастера? Можешь не отвечать, я и так знаю это. Мы, хоть и не имеем глаз, но все знаем. Знаем, и молчим. Но я не такой! Я молчать не буду! Мне, до плесени в боку надоело отдуваться за всех. Все! Хватит. Теперь я отдохну, а они пусть вкалывают как каторжники.

Я хорошо помню свой первый день. Мастер вырезал меня из куска дуба, и вставил в механизм. Помню, как я прошел свои первые шаги по зубьям другой шестеренки, и споткнулся, едва не сломав несколько зубов. Меня извлекли, и кое-где поправили, так, чтобы я не торопился, но и не отставал. Потом было обучение. Это когда тебя гоняют туда-сюда в разных режимах, выясняя, на что ты способен, и какой из твоих зубцов подлежит доработке. А потом было помазание. Меня, еще совсем юного, хотя и добротно высушенного, опустили в горячее масло. Лучше момента не было, за мою, не столь длинную жизнь. Я наслаждался, чувствуя, как оно проникает во все мои поры, как заполняет свободные пазухи, делая меня сильней, и выносливей. Примерно через неделю масляной неги, я оказался внутри, среди таких же, новеньких и вощеных.

Но, дело в том, что я не такой, как они. На них нет такой нагрузки как на меня, поэтому я не березовый, а дубовый. Соседями по цеху оказались двое. Кленовый, и Буковый. Те еще жуки, я хочу сказать. Не перетрудятся никогда. Один «белая кость», простой грязи боится, а другой все уши прожужжал, что он потомок аристократа какого-то. Ну, с Буковым я не крутился, а вот с Кленовым довольно тесно пришлось поработать. Но, основная нагрузка, как ты уже понял, ложилась на мою ось. А он только вращался свободно, подталкиваемый мной, да терся с корешем-аристократом.

Как же я любил доставать его. Специально, возьмешь, насобираешь масла густого, темного. Целый месяц копишь его, откладываешь, чтобы никто не видел. Пару зубьев вымажешь, и крутишься, ждешь, когда они до Кленового дойдут. Шаг за шагом они все ближе к нему и ближе. Поначалу я молчал, чтобы потом насладиться истошными воплями чистюли, который в каку наступил. Но со временем понял, что если предупредить его, то еще интереснее получается. Кленовый белозубик видит: дерьмо к нему идет, а сделать ничего не может. Я-то вращаюсь с напором, остановить меня — значит лишиться какого-то количества зубьев. Причем не моих. Но, как же он старается отсрочить проникновение в нечистоты, как, буквально втягивает в себя зубцы, чтобы не всей поверхностью вляпаться, а хотя бы краешком. Это зрелище дорогого стоит. Ради такого можно и еще месяцок масло по сусекам пособирать.

А потом крик. Как самая приятная в мире музыка, когда он все-таки влез в приготовленное специально для него, грязное масло.

— Дубило!!!

— Что случилось? — говорю — Чего орешь? Опять испачкался? Бедняга. Но ты не думай, я тут не при чем. Я, как только у себя на зубьях эту гадость увидел, сразу тебя предупредил. Мы же друзья. В одном механизме все-таки работаем.

Эх, славный он был Кленовый белозуб. Безобидный абсолютно. С юмором, правда, у него туго было, все близко к сердцу принимал. Но, мне кажется, погубило его влияние Букового аристократа. Я-то знаю, что бук как береза, и ничего ценного и благородного в нем нет, а вот чистюля, оказался не настолько образованным. Он начал верить во все те байки и истории, которые ему каждый день рассказывались. Потихоньку, его убедили, в том, что клен и бук, одного семейства. Что он тоже в каком-то поколении аристократ, и достоин большего. Сама судьба уготовила для него другую участь. Участь стать главным в механизме. Но для этого ему нужно задать свой ритм работы. Буковый сам бы с радостью занял место маятника, но у Кленового расположение гораздо выгоднее.

И что ты думаешь? Этот чистюля-идиот, проникся сладкими речами, и устроил переворот. Он решил ускорить темп работы часов. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять к чему это приведет. Представь себе телегу, у которой три колеса вращаются нормально, а четвертое крутится как сумасшедшее. Что из этого получится? Ничего. Скорость задает не колесо, а лошадь. В каком темпе она шагает, с такой скоростью и будет двигаться телега. А ненормальное колесо или сотрется, или сломается. В общем, для нашего механизма, ничего не стоило провернуть взбунтовавшуюся деталь, стерев несколько кленовых зубьев.

Утром мастер заменил сломанную шестеренку. Взамен изношенной кленовой он поставил вишневую. Она оказалась такой же крепкой, но при этом обладала определенной пластичностью. Если не сказать лукавостью. В сравнении с ней Буковый был просто ребенком. Но об этом, пожалуй, я расскажу тебе в другой раз.

Вращение деревянной грозди прекратилось, а вместе с этим стих и голос рассказчика. Варо умиротворенно спал в своей паутиновой кровати. А на кухне в это время Ленистр заваривал себе кофе. Он пил его с утра, чтобы проснуться, а вечером, чтобы уснуть.

6

Следующий день принес двоим мастерам интересные новости. С утра они, разделившись, отправились заводить, и осматривать таймомеры. К первому пошел Варо, к остальным пяти Ленистр. Ближе к обеду они встретились дома. Оба довольные от прогулки, и с хорошим аппетитом.

— Ну, как твои наблюдения? — спросил мастер у ученика, когда они дружно стучали ложками по тарелкам — Есть что-то интересное?

Варо на секунду задумался, кивнул, и продолжил поглощать суп.

— Расскажешь?

Парень широко улыбнулся, и отрицательно замотал головой. Потом отложил ложку, и пальцами изобразил идущего человека, затем показал на мастера, и на глаза.

— Ты предлагаешь самому сходить и посмотреть?

Варо снова улыбнулся, и замотал головой. А после этого похлопал себя по груди, и показал на мастера.

— Ну, чтож договорились, вечером пойдем вдвоем. Посмотрим, что ты там увидел. — Улыбнулся в ответ Ленистр, и склонился над тарелкой.

Целый день, до вечера, учитель с учеником провели в мастерской. Варо почему-то стали интересны замененные запчасти. Но не все, а из первой коробки. Он их осматривал, вытирал, и складывал в отдельную коробку. А потом спросил: «Можно я их себе заберу?»

— Да тут и так все твое. Бери, если хочешь.

Как только эта фраза прозвучала в воздухе, Варо тут же побежал, и запрыгнув к себе на кровать, начал подвешивать новые элементы к своей грозди. Теперь она значительно увеличилась в размерах, и очертаниями стала похожа на рождественскую елку.

Вечером они отправились на, ставшую уже традиционной, прогулку. И начали они ее, не как обычно, а наоборот. И последней на их пути должна была оказаться та самая загадочная первая коробка. Как вы уже догадались, к ней они подходили, в предвкушении чего-то еще. Варо аккуратно открыл ее, и осмотрев внутренности, достал по очереди лоточки с деньгами. Он ссыпал содержимое в подготовленный Ленистром мешочек, и вернулся к осмотру механизма. Жестом он попросил мастера не мешать ему, и немного подождать. После чего засунул голову внутрь, так, как он делал это накануне. Замерев, ученик явно к чему-то прислушивался. С недоуменным лицом, он через минуту изменил положение головы, и теперь что-то сосредоточенно разглядывал.

Мастер наблюдал за поведением ученика. Ему до коликов в животе хотелось спросить, что же он там пытается рассмотреть, или услышать. Он сдерживал себя, понимая, что пока не наступит необходимая минута, он ничего не узнает. Строить догадки было не в его стиле, поэтому Ленистр решил набраться терпения, и подождать. Уж что-что, а ждать плотники умеют.

Варо ожидал что-нибудь услышать, или как-то еще заметить проявление жизни в механизме, но ни одна деталь не издавала ни звука. Часы были мертвы. Они ходили, но в них не было того волшебства, того деревянного шороха, который вначале напоминает шепот, а потом ты различаешь в нем слова. Слова наполненные смыслом. Осмысленные слова. Он отошел от коробки на шаг, думая, что так, может быть, что-то произойдет. Затем он закрыл коробку, выждал секунду-другую, и вновь открыл ее, украдкой заглядывая внутрь. Потом все-таки щелкнув замком, закрыл окончательно, и повернулся к мастеру. На его вопросительный взгляд Варо развел руки в стороны, говоря: «Ничего. Совершенно ничего».

Начинало смеркаться. Они слишком много времени провели возле этой коробки. Надо было поторапливаться. В животе у обоих урчало, в предвкушении скорого ужина. Ускорив шаг, и весело позвякивая собранной мелочью, они двинулись в сторону дома.

Там, при пересчете прибыли, и записи данных в книгу доходов, Ленистра ждал приятный сюрприз: количество монет, извлеченных из загадочного таймомера равнялось пятнадцати. Мастер даже не поверил своим глазам, и еще раз пересчитал их. Ошибки не было.

— Варо, ты только взгляни на это! — закричал он, оглядываясь в поисках ученика — Их пятнадцать. Ровно пятнадцать! Чудеса какие-то. Неужели у нашего воришки выходной? Я уже почти смирился с этой утратой, как с чем-то неизбежным, а тут такой поворот… Час от часу не легче. Не знаю радоваться или нет. Как ты считаешь?

Юноша спрыгнул с кровати, и подбежал к мастеру. Он взглянул на стол из-за его спины, и одобрительно похлопав наставника по плечу, снова исчез в паутине своего ложа.

— Мне кажется это наша общая заслуга. — Мастер обернулся, и посмотрел на плетеный потолок.

Оттуда свесилась голова, и кивнула в знак согласия.

— Давай, спускайся, пойдем чай пить. Чтоб спалось крепче. И сны были слаще. Я пошел на кухню, догоняй. — Он закрыл книгу, и убрал письменные принадлежности. Находясь в легком недоумении, он сел на табурет и задумался. Так бывает, когда сидишь, и смотришь в никуда. Сидишь, сидишь. А потом словно просыпаешься. Открываешь глаза, а они открыты были все это время.

Когда юная рука легла на плечо мастера, он накрыл ее своей, и похлопав по ней сказал:

— О, как ты быстро! Не ожидал. Ну, тогда пойдем вместе чай заваривать. Я давно хотел показать тебе один молниеносный способ. — Они вошли в кухню — Вот, смотри внимательней. — Мастер снял с полки заварной чайник — Запомни, этот предмет нам не нужен! — И поставил его обратно. Затем выставил две чашки, насыпал в одну из них ложку заварки, и залил кипятком. Сделал четыре вдоха, и слил заваренный чай в другую чашку. Осадок из первой он смыл кипятком. Разделив полученную жидкость поровну, и разлив ее по чашкам, он добавил сахара, и разбавил доверху холодной водой. — Самый быстрый, из всех известных мне способов! Чай готов. Прошу к столу!

Ленистр устроился поудобнее, и шумно отхлебнул бодрящий напиток. То же самое сделал и его ученик, повторив все до мелочей, чем развеселил мастера, и они дружно рассмеялись. Только смех у Варо был беззвучный. Зато его учитель хохотал за двоих.

7

Гроздь начала раскручиваться, постепенно, все набирая, и набирая обороты. Крепкая шелковая нить, удерживающая всю конструкцию, слегка постанывала, но рваться не собиралась. Запчасти постукивали друг о друга, когда пальцы ученика касались их. Теплый чай в животе расслаблял мышцы, и разливаясь по жилкам, наполнял тело дремой. В руке, поднятой вверх, маленькие иголочки принялись колоть кончики пальцев. Варо опустил руку, и сомкнул веки.

— Эй! Ты чего, спать собрался? — вчерашний рассказчик проснулся, и был чем-то взволнован — Пока ты еще не заснул, я у тебя спрошу: «Зачем всех вот ЭТИХ сюда повесил? Что тобой двигало?»

В воздухе на секунду повисла тишина. Скорее всего, говорящий ждал ответ от собеседника. Не дождавшись, продолжил:

— А, я понял! Ты думал, что мы сейчас хором тебе песни петь будем. Или обрадовавшись, станем наперебой трепаться друг с другом. А ты будешь лежать, и наслаждаться нашей болтовней. Я вынужден тебя огорчить, мой недалекий друг. Они все мертвы. Они такие же безжизненные, как и чурбаки, висящие рядом со мной. Но, те хоть не напоминают мне никого. А эти,… В этой куче трупов я один живой. Пока живой. Если мы находимся вне механизма, который дарит нам жизнь, то на третий день становимся просто куском дерева.

Вы люди, вообще какие-то странные существа: Вы можете дарить жизнь, вдыхая ее в свои устройства, но не задумываетесь, что делаете все из частей трупов. Из убитых вами же живых существ. Возьми, к примеру, плотника. Он убивает дерево, чтобы высушить его, и сделать что-то для себя, и других. Или скорняк, который обрабатывает шкуры животных, и шьет людям вторую кожу? Даже пекарь. Он перемалывает зерна в муку, и разбивает яйца в тесто. Ты только представь, что кто-то собирает ваших детей, чтобы высушить и стереть в порошок. Или, тебя вырастят, чтобы из твоей печени сделать интересную поделку. А могут просто оторвать тебе руку и вставить в снежный ком. Это же красиво!

И только младенец, питаясь молоком матери чист как слеза. Но все меняется, когда в его руки попадает, что-то неживое. Ведь из неживого можно сделать что угодно. Можно вдохнуть в ЭТО жизнь. А вот живое, вырастить как тебе нужно, не многим под силу. Люди все пытаются изменить, и переделать. Им не нравится, как с этой задачей справилась природа, и они вносят свои коррективы.

Сегодня у меня плохое настроение, я не хочу с тобой разговаривать. Мне неприятно сегодняшнее соседство с мертвыми старыми знакомыми и друзьями. Ты меня разочаровал.

Голос стих, хотя гроздь еще вращалась. Варо понял свою ошибку, но сон всей своей тяжестью навалился на него, не позволяя пошевелиться. Душа пыталась вырваться, и исправить содеянное, а тело не слушалось, проваливаясь в сон все глубже, и глубже.

8

Утренний спокойный сон плотника был нарушен топотанием и возней, доносившейся из мастерской. Там юный ученик мастера пытался что-то создать.

— Тебе чего не спится, Варо? — спросил Ленистр, потирая помятое от сна лицо.

Парень не обратил на слова мастера внимания, и продолжал, с упоением конструировать какое-то устройство.

— Ладно, я вижу, ты занят. Пойду завтрак приготовлю. — он собрался уходить, но задержался в проеме. Словно почувствовав что-то, он обернулся. На него смотрел Варо. И взгляд его был какой-то испуганный. На столе стояло подготовленное основание, в центре которого старая дубовая шестеренка являлась главным элементом появляющегося нового механизма. Неподалеку, под столом, из старой коробки выглядывали сломанные запчасти. Они еще час назад были частью деревянной грозди. Но после того, как Варо проснулся, первое, что он сделал, это снял их, и отнес обратно в мастерскую.

Дубовую, старую промасленную шестеренку он решил использовать для строительства нового устройства. Своего устройства. Он не знал предназначения будущего механизма, и какую работу будет он выполнять. Ему просто было нужно, чтобы она работала. Жила в устройстве. Для начала, он выпилил небольшое основание, и закрепил на нем новую пружину. Ее когда-то сделал Ленистр на всякий случай. Потом он установил шестеренку. И теперь, если завести механизм, она вращалась. Только делала она это очень быстро, и завода хватало всего на три секунды. О необходимости установки замедлителя Варо заранее не подумал. Ему еще повезло, что основание было достаточно массивное, иначе пришлось бы выпиливать новое. От работы его отвлек Ленистр, который вернулся с кухни.

— Весьма странное устройство. — Сказал он, разглядывая через плечо творение ученика — А что оно будет делать?

От неожиданности Варо подпрыгнул, чуть не выронив свое детище. Он обернулся, и видя недоуменный взгляд учителя, продемонстрировал работу механизма.

— Так. То, что ты понял, как передается усилие на шестеренку, я вижу. Но чего ты добиваешься, не понимаю.

Вместо ответа Варо еще раз завел пружину. И когда шестерня, зажужжав начала быстро вращаться, притормозил ее пальцем.

— А вот для этой цели, у меня в часах стоит маятник. Он не позволяет мгновенно расходоваться всему заводу. Он потихоньку забирает его, с каждым оборотом. Поэтому мои часы работают точно, не торопятся, и не отстают. Пойдем, позавтракаем. Я там такую вкуснятину приготовил. Оставляй, никуда она от тебя не убежит. Пойдем, пойдем. — Ленистр взял Варо за локоть, и повел на кухню.

Утренние лучи солнца, проткнув оконные занавески, запутывались в кружевах пара, рождаемых горячим содержимым сковородки. На столе дымилась яичница-глазунья, а в чашках остывал свежий чай. Вид был настолько восхитительный, что живот ученика радостно заурчал.

— Варо? — учитель вопросительно смотрел на юношу — Я думал, ты не умеешь разговаривать. Или ты проглотил кошку, и она теперь там мяукает? — он сделал паузу, лукаво улыбнувшись — Признавайся, где ты взял кошку?

Хозяин говорящего живота смущенно опустил голову, как бы оправдываясь: «Ой, так неловко получилось. Я уверен, это нелепая случайность».

Следующие несколько минут прошли в молчании. Лишь позвякивание вилок, и хруст выпечки выдавал присутствие кого-то на кухне. Когда звуки приема пищи стихли, сидящие за столом откинулись на спинки стульев, и ослабив пояса, медленно моргали.

— Ты знал, что в каждой тарелке с горячим блюдом, на дне лежит лень? Она набрасывается на тебя, когда тарелка становится пустой. Поэтому, некоторые предпочитают не доесть один, или два кусочка. Чтобы она не выползла из-под них. Но, я думаю, что она атакует их раньше, и из-за этого они не могут доесть этот последний кусочек.

В ответ Варо лениво махнул рукой: «Да ну тебя, всякую ерунду говоришь!»

— Нет, честное слово! Так и есть. Каждый раз на себе это чувствую. — Ленистр, прищурившись, улыбался. Он на минуту замолчал, а потом, собравшись с мыслями, продолжил — А под каждой табуреткой, или стулом лежит магнит, который не позволяет тебе легко встать, если присел. Он тянет твое тело вниз, расплющивая попу, и заставляя руки безвольно болтаться по бокам.

Варо, слегка наклонившись, заглянул под свой стул, а потом опять махнул рукой.

— Как все-таки хорошо, что появился этот воришка. Если бы не он, я бы не встретил тебя, Варо. И мне ничуть не жаль потерянных денег. Ведь в итоге я получил гораздо больше. Я хотел ученика, а приобрел друга. И теперь я счастлив.

Ленистр посмотрел на лениво развалившегося юношу. В ответ, тот опять поднял руку, махнул ею. После секундной паузы они оба хохотали как сумасшедшие. Смех забрал у них всю лень, и оживившие, мастер и ученик, в два счета расправились с грязной посудой. Потом, согласно заведенному распорядку, их ждали таймомеры. Прогулка на свежем воздухе, да еще после сытного завтрака, — это, как раз то, что нужно и любому организму, не зависимо от года выпуска. Сегодня они решили не разделяться, а проделать все манипуляции вместе.

Вернувшись, Варо продолжил строительство своего устройства. Он ковырялся с ним до самого вечера. Не желая отвлекать ученика от работы, Ленистр перед вечерним обходом подошел к нему, и сказал:

— Дай ключ, Варо. Пойду, соберу деньги.

Ученик повернулся, и серьезно посмотрел на учителя.

— Не переживай, я быстро. — Мастер протянул руку с открытой ладонью. Спустя мгновение пальцы сомкнулись на деревянной поверхности ключа. — Надеюсь сегодня увидеть работу этого устройства.

Дверь за Ленистром плавно закрылась. Варо остался один. Перед ним, на столе, стояло массивное основание, на дне которого был закреплен заводной механизм. На лицевой поверхности, в самом центре, покоилась дубовая шестеренка. Ее словно держали десятка два маленьких пальчика, которые едва касались старых дубовых зубьев. Варо несколько раз крутанул заводной ключ, и отошел в сторону. Механизм пришел в действие, и шестерня начала вращаться. Она крутилась медленно, каждый пальчик, будто бы трогал ребристую поверхность шестеренки, издавая при этом тихий ритмичный шорох. Пальчики были сделаны из разных пород дерева, и поэтому издавали каждый свой звук. Это было что-то среднее между журчанием ручья, и шумом ветра в лесу. Но как Варо не прислушивался, он слышал лишь звук механизма. И ничего общего с речью в нем не было. Он заводил его снова, и слушал. Заводил, и слушал. Заводил, и слушал.

Когда мастер вернулся с прогулки за деньгами, то увидел на рабочем столе разобранное устройство своего ученика. Центральная шестерня отсутствовала, а заводной механизм был снят, и лежал отдельно. Ленистр аккуратно убрал запчасти в ящик, постоял, облокотившись на стол, потом тяжело вздохнул, и позвал:

— Варо, где, ты? Не расстраивайся! Не всегда получаешь то, что хотел. Бывает, что намного больше, правда, понимаешь это позже. — Мастер входил в комнату — Ты уже большой, чтобы играть со мной в прятки. Вылезай.

На кухне грякнул крышкой чайник. Там явно кто-то хозяйничал. Ленистр развернулся, и уловил запах свежезаваренного чая. Его он не мог спутать ни с чем. Желудок попытался запеть жалобную песню, но вышло только невнятное, глухое мяуканье.

— Похоже, я тоже полакомился кошкой. Правда, не помню когда. — Он входил на кухню, где стояли две чашки с горячим чаем.

Широким жестом Варо пригласил мастера присесть за стол, и разделить с ним вечернюю трапезу. Ленистр присел, передвинул сумку с инструментами на живот, и извлек из нее парочку свежих булочек. Он положил их на стол со словами:

— Проходил мимо пекаря, и не смог удержаться. Ты же знаешь, какие там запахи витают. Слюной захлебнуться можно. Ты и представить себе не можешь, каких трудов мне стоило донести их сюда целыми и невредимыми. Так, давай сразу разберемся: тебе какую, левую, или правую? Пекарь по секрету сказал, что одна из них румяная, и хрустящая, а вторая мягкая, и свежая.

Варо протянул руку, и взял румяную. Ленистр взял другую, и откусил от нее. Только после того, как со сдобой было покончено, он приступил к чаю. Неспеша потягивая его, он смотрел на мрачного Варо и думал: «Скорее всего, у мальчика не получилось его первое творение, поэтому он искал утешение в еде. Еда расслабляет, и успокаивает. Как ее приготовление, так и ее поглощение. А то, что первый опыт должен быть неудачным — это закон. Прямо как с первой любовью. Пусть мальчишка набирается своего опыта. Это хорошо. Трудности нас только закаляют».

9

Дубовая шестерня вернулась на деревянную гроздь. Варо улегся поудобнее, и, раскрутив веревку, приготовился слушать. Потрескивала нить, постукивали друг о друга деревяшки, но кроме этих звуков не было слышно ничего. Гроздь кружилась быстрее, и смесь производимых звуков стала похожа на чье-то тяжелое дыхание. Оно слышалось теперь довольно отчетливо. Словно старик собирается с силами, чтобы рассказать что-то.

— Ты храбрый мальчишка. — голос принадлежал дубовой шестеренке, но теперь это был голос старика — Я видел, как ты старался продлить мне жизнь. Ты не расстраивайся, я свое покрутил уже. Но, перед тем как навсегда замолчать, я все-таки расскажу тебе что-то очень интересное. Я тебе открою тайну пропадавших денег, которые перестали исчезать, как только меня заменили. Я знаю, о чем ты сейчас подумал, но должен тебя огорчить, это не я брал их. Но я знал обо всем.

На месте Кленового установили Вишневого. Ох, и красавчик же он был, когда только появился. Маятник, аж затрепетала от одного его вида. А уж когда в процессе работы выяснилось, что от него пахнет приятно, тогда она и тронулась умом. Она вращалась с ним, и задавала ритм работы часов. Но, казалось, что она боится до него дотронуться. До такого блестящего, идеального. Когда ее лапка бежала по поверхности его зубцов, я готов поклясться, она чувствовала каждый его бугорок. Она даже замирала на мгновение, перед тем, как начать вращаться в другую сторону.

А теперь, давай с самого начала, и по порядку. Вернемся в то время, когда вместе Вишневого красавца стоял Кленовый белозуб. Тогда мы были одной семьей, и просто выполняли свою работу. Потом, под влиянием Букового, он возомнил себя Богом, и решил изменить количество часов в сутках. Для чего? Дать людям больше времени. Для этого он начал раскачивать Маятник. По задумке Букового она должна была, или поддаться его давлению и сбиться с ритма, или сломаться. И то, и другое привело бы к ее замене. Уж не знаю, за что он ее так невзлюбил, но ветер перемен дул именно с его стороны. Расчет был верен, но Маятник оказалась гораздо прочнее, чем думал Буковый. Помимо этого, на ее стороне оказался почти весь механизм. Кленового провернули. Его ось остановили во время вращения. Он пытался продолжить вращаться, но его участь была решена. Перед смертью он даже потерял несколько зубьев. Все знали, кто стоит за гибелью Кленового, и попыткой переворота, но доказать причастность Букового, и провернуть его за это, было невозможно.

Как только Вишневый занял свое место, а это было, около полугода назад, так, практически сразу, наша Маятник изменилась. Поначалу она к нему присматривалась, потом проверяла. Закончилось тем, что через месяц, она просто стала вертеться вокруг него. Он поначалу делал вид, что ничего не замечает, но когда она начала уже откровенно за ним волочиться, тут-то все и завертелось. Нам же, всем остальным, от такого отношения становилось все хуже и хуже. Потому, что приходилось поддерживать нужный ритм работы без ее участия. Она стала совсем неуправляемой. Выгоду от этого, шаг за шагом, не спеша, начал извлекать Вишневый. Вся власть оказалась у него в руках. Вот тогда-то, и начали пропадать монеты. Возможно, ты скажешь: «Зачем они деревяшкам?» я отвечу: «Сами деньги ничего не значат, а статус который они дают, многого стоит». Монеты словно растворяются в механизме, при этом некоторые его детали приобретают металлический оттенок. Но не у всех, а только у показушников. Настоящих воров ты найдешь по стальной сердцевине. Делается это для того чтобы провернуть тяжелее было. Даже я дубовая шестеренка не смогу провернуть березовую, если та будет металлическая внутри.

Отгадай, кто первый заблестел, когда стали исчезать деньги? Правильно самые жадные и глупые. Стрелки сверкали серебром уже через месяц, затем такой же оттенок приобрели лоточки монетоприемника. Но самыми насыщенными стали Вишневый и Маятник. Букового они стали держать на коротком поводке, обещая сказочные горы. А со мной, как с последней деревенщиной, вообще разговаривать не стали. И, по-хорошему, мне бы взбунтоваться пораньше, когда они еще не совсем окрепли. Но я просчитался: Буковый оказался с ними заодно. В итоге, я сказал, что не собираюсь на своем горбу тянуть всех, пусть делятся. Они испугались, что если кроме силы у меня появится еще и стальная стойкость, то они со мной вообще никогда не справятся. Поэтому, под покровом ночи, они попытались меня провернуть. Когда я понял, что происходит, то закричал так, что черти в аду начали озираться. Я боролся, сколько сил хватало, но мое тело не выдержало. Я треснул.

Так, что парень, я покидаю этот мир по своей воле. Провернуть меня им так и не удалось. Как они не старались, и какие титанические усилия не прикладывали. Единственное о чем я жалею, так о том, что не смог предугадать предательство Букового. Я-то думал, что после гибели Кленового он не станет никуда ввязываться. Что для него это будет хорошим уроком, и он впредь будет соблюдать нейтралитет. Что ж, я ошибался.

А ты, если хочешь проверить мои слова, загляни утром в таймомер. Я уверен, что металлический блеск на поверхности деревянных лоточков, полностью развеет твои сомнения. Так же можешь и на стрелки посмотреть. Как они сверкают в солнечных лучах. Но не жди, что они с тобой начнут откровенничать. Я один такой. Я уникальный.

Все дружище, я чувствую, как последние силы оставляют меня. Спасибо, что выслушал. И за то, что пытался оживить, и продлить мне жизнь. Прощай.

В воздухе повисла тяжелая тишина. Варо не спал. Он поднял руку, и дотронулся до дубовой шестеренки. Она с глухим, безжизненным стуком перекатилась по поверхности деревянной грозди. На душе было как-то пусто, и одиноко. Казалось бы, он нашел интересного… Мысли запнулись. Интересного кого? Собеседника? Рассказчика? Друга?

Запутавшись в выборе, сознание растворилось во сне. Фантазия понесла юного ученика по улицам города. Он летел через знакомые кварталы, пока ветер не принес его на площадь. Варо плавно опустился, и пошел к деревянной коробке мастера. Вокруг не было никого. Казалось, что даже деревья замерли, и не шевелили своими листочками. Время остановилось. Только ветру было наплевать. Он, то тихонько прокатывался, обдавая прохладой, то, с неистовой силой налетал, и начинал трепать все, что попадалось ему на пути. Сейчас, он принялся за волосы Варо. Как баловный ребенок, который запускает свои маленькие ручонки в густую шевелюру, и копошится там, перебирая пальчиками. Он взъерошил его, и сделал похожим на огородное пугало, с торчащей соломой, вместо волос. Не обращая внимания на расшалившийся ветер, ученик повернул ключ. Он взялся за подпрыгнувшую крышку, и начал ее поднимать. На секунду задумавшийся ветер подхватил легкую добычу, и вырвав ее из рук, распахнул коробку настежь. Варо заглянул внутрь, и спросил: «За что вы убили Дубового? Как вы могли так поступить? Вы же семья! Вы одно целое! По отдельности, или вне механизма вас нет. Вы исчезаете в куче запчастей, становясь частью этой кучи. На сколько, нужно быть жадным, чтобы так поступить? Вы перешагнули грань. И все хорошее в вас погибло вместе с Дубовым». Перед ним, в коробке шевелился механизм, больше напоминающий клубок дождевых червей. Не в силах смотреть на эту кучу мерзости, Варо рывком, захлопнул крышку. От удара она разлетелась на маленькие кусочки, обдав лицо ученика порывом ветра, и заставив отступить на шаг, и зажмуриться. Когда он открыл глаза, перед ним на штативе, как заведенная юла, вращалась дубовая шестеренка, разбрызгивая вокруг себя старое масло, больше похожее на кровь.

10

Варо проснулся рано, но не спешил покидать свою кровать. Не было желания даже вставать, не говоря уж о завтраке. От разговора ночью, и от странного сновидения, навеянного этим разговором, в душе была пустота. Не хотелось приближаться к таймомерам мастера. Он приподнялся, и отвязал замолчавшую навсегда дубовую шестеренку. Обычное дерево на ощупь, но от нее веяло каким-то холодом. Юркнув между канатами, он спрыгнул на пол, и зашлепал босыми ногами в мастерскую. Выдвинув короб с запчастями, он осмотрел его содержимое. Те детали, которые Варо еще недавно вертел в руках, и разглядывал и интересом, вызывали у него отвращение. Теперь к ним присоединилась и дубовая шестеренка. От размышлений его отвлек Ленистр.

— Завтрак на столе. Если хочешь, не ходи сегодня никуда. Сделаем выходной. Я один справлюсь. — Он развернулся, и направился к выходу, но рука Варо удержала его за рукав. Мастер обернулся. Юноша хлопнул ладонью в грудь себя, а потом его.

— Тогда собирайся, а то мы к обеду можем не успеть. Ты сегодня как-то подозрительно долго валялся в кровати.

Варо убежал в свою комнату, а через несколько секунд, наполовину одетый, промчался на кухню. Учитель все еще стоял у входа в мастерскую. Он смотрел на коробку со сломанными запчастями, и никак не мог понять, почему его ученик вначале их забрал, а теперь вернул обратно. Неужели его интереса хватило всего на один день? Даже не день, а ночь.

Ленистр еще стоял в дверях, когда в мастерскую мимо него пробежал Варо, дожевывающий булку. Он выдвинул ящик с новыми запчастями, и начал складывать в сумку почти все имеющиеся там образцы. Потом оглянулся, и задорно подмигнул оторопевшему учителю. Когда он закончил, его сумка походила на бесформенное нечто, с торчащими, изо всех отсеков, запчастями и инструментами.

— Ты уверен? — Спросил его на пороге Ленистр.

Юноша выставил вперед ладонь, как бы говоря: «Спокойно, все под контролем!» Затем он ткнул себя пальцем в грудь, и показал в одну сторону, а ткнув пальцем в грудь мастера, показал в другую. После чего, взвалив на плечо тяжелую сумку, направился к первому таймомеру. Мастер проводил его взглядом, и пошел заводить остальные пять. Судя по приготовлениям, скорого возвращения Варо не предвиделось. «Ну и пусть!» — думал Ленистр — «Хорошо, когда у человека есть увлечение. Не думаю, что он сделает с механизмом, что-нибудь ужасное. Я обучал созидателя, а не разрушителя. Он, наверное, решил как-то усовершенствовать его, или изменить. Ведь это после его ремонта перестали пропадать монеты. Значит, все будет хорошо. Нужно только набраться терпения».

Мастер не торопясь обошел свою часть таймомеров. Вернулся, пообедал в одиночестве, немного поработал в мастерской, и в привычное время пошел на вечерний обход. Он всевозможно себя успокаивал, и уговаривал не ходить к первому таймомеру, но его любопытство было велико, и пересилило рассудительность. Сразу же после сбора денег в пяти устройствах, он быстрым шагом направился к тому месту, куда еще утром ушел его ученик.

На площади стоял одинокий таймомер. Варо рядом не было. Специальной отмычкой, о которой не знал его ученик, Ленистр открыл крышку, и заглянул внутрь. Механизм работал исправно, едва слышно тикая. Все детали внутри были новые. От пружины, и до стрелок. Хотя, нет, не все. Мастер присмотрелся. Третья шестеренка осталась старой. Та, которую он делал из бука. Скорее всего, ее замена не требовалась. Внезапно он вспомнил, что когда делал запчасти, то одну из них не закончил. Он не доделал третью шестеренку. Значит, Варо заменил все, кроме одной, которую нечем было менять. Странно это все. Эти элементы вовсе не требовали никакого ремонта. Этот таймомер был самым точным из всех. Решив положиться на своего ученика, и его здравомыслие, Ленистр зашагал в сторону дома.

Всю дорогу, мастер пытался понять, для чего понадобилась замена всего механизма. Он шел, и разговаривал сам с собой. Одна часть его разума пыталась оправдать поведение юноши с рациональной точки зрения, другая утверждала, что переделывать чужие изобретения нехорошо. Нужно спросить разрешения. Но если парень не может говорить, как он спросит?

Диалог закончился, когда Ленистр открыл входную дверь, и увидел горящий свет в мастерской. Он решил не показывать, что знает о замене почти всех деталей в таймомере, и пока не отвлекать Варо. У мальчишки был какой-то план. Зажав в тиски заготовку, он доделывал ее, аккуратно шмурыгая по поверхности напильником. В этой детали мастер узнал свою незаконченную третью шестеренку.

«Значит, он все-таки решил заменить все детали. Он не переделывает, он обновляет!» — понял Ленистр. Он с облегчением оперся на дверной проем, и глядел, как его ученик становится мастером. Как он держит в руках инструмент, как, с любовью смотрит на заготовку, когда вынимает ее, чтобы проверить размер, и качество обработки. Решив не мешать, он отправился на кухню, где, стараясь не шуметь, покушал. Потом, приготовил порцию для Варо, и, оставив ее на столе, отправился отдыхать.

Проснулся Ленистр от звука хлопнувшей двери. Было еще довольно рано, и решив, что ему, скорее всего это приснилось, он начал проваливаться в сладкую утреннюю дрему. Но понежиться в кровати, и досмотреть утренний сон, ему не позволило любопытство. Оно подняло его, и направило на цыпочках в мастерскую. Там творился творческий беспорядок. Заглянув на кухню, и, увидев нетронутую тарелку с едой, мастер понял, что всю ночь, до самого утра, Варо делал эту шестеренку. И, что, как только он ее закончил, схватил инструменты, и сразу же побежал ее менять. Решив тоже не тратить время даром, Ленистр отправился к своим пяти таймомерам.

Не смотря на то, что Варо убежал раньше своего наставника, вернулся он позже, когда тот уже доедал обед. И хоть и выглядел ученик довольно усталым, но внутренне, казалось, излучал какой-то свет. Он был счастлив, потому, что у него получилось все, что он запланировал. Он буквально набросился на еду, и разделался с ней в два счета. А потом, сидя на стуле, и глядя на удивленного мастера, он показал указательными пальцами на себя, и выставив кулаки вперед, оттопырил вверх большие пальцы.

— Я вижу, что тебе хорошо. А в мастерской кто убирать будет? — Ленистр делал вид, что сердится.

Варо улыбнулся, и поднявшись со стула, подошел, и обнял сидящего мастера. Потом направился к выходу, и обернувшись показал пальцами на наставника.

— Что значит «Ты уберешь?» — Ленистр медленно поднимался со стула, уперев кулаки себе в бока, и изображая страшный гнев.

Юноша виновато пятился назад, разводя руки в сторону, и показывая жестами, что он отправляется спать.

— Вот, я тебя! — Закричал мастер. Но увидев, как Варо пулей исчез у себя в комнате, расхохотался. — Догоню, догоню! — Затопал на месте Ленистр, изображая погоню.

Мальчишка влетел в комнату, едва не упав, поскользнувшись на полу. В последний момент он ухватился за дверную коробку, и устоял. Но услышав за спиной громкий топот, попробовал с разбега запрыгнуть в свое ложе. Ловко оттолкнувшись, он взмыл в воздух, но вместо того, чтобы проскочить между канатами, зацепился ухом за один из них. Получилось так, что одна рука оказалась вверху, а вторая никак не могла ухватить толстую веревку. И если бы за Варо, в самом деле, кто-то гнался, то войдя в комнату, он бы умер от смеха: В паутине, натянутой под потолком запутался, и трепыхался самый обычный подросток. Он пытался подтянуться, забрасывая ноги повыше, но они соскальзывали. Еще немного попытавшись, он спустился на пол, и залез наверх привычным для себя способом.

Как только голова Варо коснулась подушки, он понял, что очень устал. Что у него даже не хватит сил дотянуться до своей деревянной грозди. Его глаза закрылись, и он полетел. Он взмыл в небо, широко раскинув свои руки, и летел, не открывая глаз. Теплый ветер гладил его щеки, и играл с непослушными волосами. Под ним, внизу был его город. Он не видел его, но знал, что он там. Чувство полной свободы наполняло его грудь. Только здесь, во сне он мог не только летать, или бегать по воде, но и говорить. Он мог сказать что-нибудь, и быть услышанным. И он всякий раз думал, что при пробуждении это останется, с ним навсегда, но, увы. Реальный мир был наполнен его молчанием.

С момента пробуждения, и до поздней ночи, Варо маялся, словно чего-то ждал. Он хвостом ходил за Ленистром, и чтобы хоть как-то развлечь его, мастер устроил ему прогулку в лечебницу. Ту самую, в которой до недавнего времени жил Варо. Они нарядились в лучшие свои вещи, и, уже после обеда стояли на пороге, и широко улыбались смотрителю. Слегка опешив от такого визита, он быстро пришел в себя, и пригласил немного пройтись. Звук шагов эхом отражался от стен, и спустя мгновение возвращался обратно. Только сейчас Варо заметил, что эти коридоры какие-то мрачные. Они проходили мимо комнат, где он играл, где он спал, вместе с остальными. От увиденного он взял руку мастера, и не отпускал, пока они не покинули территорию лечебного заведения. Это не осталось не замеченным смотрителем.

— Кажется, Варо, ты нашел свою семью. Место, где тебе рады, и где ты чувствуешь себя нужным.

Ленистр посмотрел на парня, вцепившегося ему в руку.

— А вы, господин плотник, нашли, что искали?

— Даже больше, чем искал.

Втроем они уже приближались к выходу.

— Варо, я скучаю. Заглядывай ко мне почаще. — Смотритель,

Улыбаясь, протягивал ладонь для рукопожатия.

— Обещаем. — Ответил за ученика Ленистр.

После, уже вдвоем, они прошлись по привычному для них маршруту. Заводя, и собирая мелочь из, попадавшихся им на пути таймомеров. Потом было тепло домашнего очага, вкусный ужин, запись прибыли в специальную книгу, вечерний чай, и, сон. День, который так долго тянулся, заканчивался. Варо, с нетерпением ожидал завтрашнего утра. Он специально выждал три дня с момента замены деталей. И утром в НИХ уже не должно быть жизни.

11

«Как-то чересчур тихо в доме» — подумал, проснувшийся Ленистр. Он спустил ноги с кровати, и натянув штаны, пошел по комнатам. Первой попалась на его пути кухня. Осторожно заглянув, и осмотревшись, он пошел дальше. Спальня Варо: тоже ничего. «Кстати, хозяина паутиновой кровати нет в своем ложе. Значит он в мастерской» — решил ребус мастер, и зашагал к нужной двери. Он бережно взялся за ручку, и толкнул ее. Дверь плавно открылась, и Ленистр увидел сидящего на полу Варо. Юноша качался всем телом вперед-назад. Он закрывал руками рот, а его, ничего не выражающие глаза, были на мокром месте. Перед ним, на полу, рядом с кучей разбитых запчастей, лежал топор, и разрубленная на четыре части вишневая шестеренка. Неподалеку стоял ящик, в котором когда-то лежали замененные недавно детали. Он был почти пуст. На самом дне покоился маятник. Варо остановил свое движение. Он подполз к ящику, и достал оттуда последнюю деталь. Положив ее рядом с разбитой шестеренкой, он начал присматриваться к ней. Внезапно, словно услышав что-то громкое, он дернулся назад, и заткнул руками уши. В следующее мгновение маятник лопнул, распавшись на две половины.

Пребывая в оцепенении, мастер не смел пошевелиться. У него в голове не укладывалось то, что он видел только что. Не обращая внимания на стоящего за дверью Ленистра, Варо опустился на колени, и медленно, руками, начал сгребать в кучу разбитые запчасти. Он едва слышно всхлипывал, а с его носа капали на пол слезы.

Учитель сделал несколько шагов назад, и, развернувшись, пошел на кухню. Там он, все еще находясь под впечатлением от увиденного, просидел целый час, глядя на чайник. Из транса его вывел Варо, который пришел, опустив голову, и сел рядом. Он все еще всхлипывал, и глотал слезы.

— Варо, это ты поломал сейчас все старые запчасти?

Мальчишка кивнул.

— А зачем ты это сделал?

Он пожал плечами, и казалось, как-то весь съежился.

— Ты хотел посмотреть, что у них внутри?

Он снова кивнул.

— Разве ты не знал, что они из дерева?

Вновь кивок головы. Потом парень подскочил, и убежал. Через секунду он протягивал два деревянных брусочка.

— Да, Варо. Они тоже из дерева.

Парень замотал головой из стороны в сторону.

— Как, нет?

Юноша взял железную ложку со стола, и показал ее мастеру.

— Ты хотел сделать ложку?

Варо ответил отрицательно. Он зажал ложку между двух брусочков.

— Ручку на ложку?

Снова отрицательный ответ. Парень как книгу медленно открывал брусочки, с ложкой внутри.

— Ты хотел попробовать дерево на вкус?

Варо сдался, и обреченно кивнул.

— И что? Мне теперь тебе кашу из опилок варить?

В ответ парень поднял чайник.

— Ты что, спятил? Я не буду заваривать чай опилками. Это невкусно.

Варо недоуменно смотрел на учителя.

— Попробовал однажды. — Начал виновато оправдываться Ленистр — Просто поверь: это не вкусно. — Он на секунду задумался. — И вообще, у меня сегодня выходной. Так что, ты сегодня пойдешь и по моему маршруту, и по своему. Иди, собирайся. — И он вытолкал упирающегося парня за дверь.

12

Теплый чай плескался в животе, сумка на плече слегка покачивалась в такт шагам. Варо шел. Он шел выполнять свою работу. Но в голове, раз за разом, проносилось сегодняшнее утро.

В предвкушении скорой разгадки головоломки о пропавших монетах, он спрыгнул с кровати, и на цыпочках пробрался в мастерскую. Мысленно, он представлял, как подведет мастера к запчастям, разложенным на рабочем столе, и покажет, какими они являются на самом деле. Ленистр удивится, и вскликнет: «Это невероятно! Как такое могло произойти?» Варо пока еще не знал как, но, он раскроет тайну дубовой шестеренки, и постарается объяснить мастеру, почему дерево внутри стальное.

Чтобы учитель, раньше времени не проснулся от шума, он притворил за собой дверь. Варо достал короб, в котором лежали недавно замененные запчасти из первого таймомера. Он ждал три дня не случайно. Дубовый проговорился, что вне механизма детали живут именно столько. Срок истек. Теперь это были просто старые запчасти. Он не хотел думать, что они мертвы. Ведь если так думать, то получалось, что это он их убил. Как рыбу, которую достали из воды.

Осмотр начался с лоточков монетоприемника. Их внутренняя поверхность имела приглушенный серый цвет, с небольшими нотками металлического блеска. Так блестит лист бумаги, заштрихованный простым карандашом. Варо ожидал увидеть настоящий, инкрустированный металл, а увидел грязные следы от падавших внутрь денег. Следующие на очереди были, переливающиеся исками блесток, стрелки. Но, на деле, от постоянного воздействия солнца, на них особым образом запеклась пропитка. И она действительно стала похожа на частички серебра в янтаре. Пружина, извлекаемая из заводного механизма, в конце концов, просто сломалась, потому, что была обычной, витой деревянной нитью. Чтобы окончательно убедиться в верности своих предположений, ученик рассекал детали топором. Ни в одной из них не было настоящего металла. Но все еще оставалась надежда, ведь Дубовый говорил, что все себе забирали Вишневый и Маятник. В коробе остались только они.

Выбор пал на вишневую шестеренку. Она была идеальна. Яркое, с почти кровавым оттенком дерево, с отполированной до зеркального блеска поверхностью. Зубцы ровные, без выработки. Но внутри должен быть металл алчности. Холодный, от ненависти к окружающим. Не испытывая ничего, кроме обиды, за смерть Дубового, ученик взял топор, и с силой рубанул шестеренку. Он не знал, ожидать ли искр от удара металла о металл, и, непроизвольно зажмурился. Открыв глаза, юноша отложил топор в сторону, и взял в руки одну, а потом и другую разлетевшиеся в разные стороны, половинки шестеренки. Он вертел их перед глазами, ковырял ногтем, вглядываясь в шершавую, волокнистую сердцевину. Решив, что сталь спрятана глубже он разрубил половинки еще надвое. И вновь пристальный осмотр не выявили ничего похожего на металл. Может он пропустил что-то, или не так сделал. Но, то, что происходило, не могло быть.

На дне коробки оставался лежать маятник. Мальчишка не понимающими глазами глядел на творение своих рук, и только сейчас начал осознавать весь масштаб разрушений. С одной стороны, это всего лишь детали механизма, и можно сделать не одну сотню таких же, но, с другой стороны, живыми они не будут никогда.

Пребывая в прострации, он никак не решался достать ЕЕ из коробки, и проверить. Нужно было идти до конца. Отступать поздно. Он качался вперед-назад, то решаясь на последний шаг, то отступая. Наконец, собрав всю решимость в кулак, он подполз к коробке, и опустил внутрь руку. Деталь была значительно тяжелее остальных. «Так вот где все деньги!» — подумал Варо. Но когда его ладонь разжалась, и маятник лег рядом с разрубленной вишневой шестеренкой, ученика оглушил женский вопль, в котором было столько боли, что парень невольно отшатнулся, и закрыл руками уши. В это мгновение маятник лопнул на две половины.

Наступила пауза, сопровождаемая редким всхлипыванием. Ученик плотника сидел на полу, а возле его колен лежали безжизненные куски дерева. Обычного дерева. В них не было ни серебра, ни золота. От досады в носу щипало, а из глаз катились слезы. Он был твердо уверен, что пропавшие монеты оседают внутри деталей. Дубовый не мог его обмануть. Просто, они подготовились, и им удалось в последнюю минуту все куда-то перепрятать. Они как-то умудрились обвести его вокруг пальца. Дубовый был прав, они хитрые и коварные. Но теперь все в прошлом. ИХ больше нет. Он заменил весь механизм, и поэтому теперь спокоен за сохранность денег.

На сердце было тяжело, и те чувства, которые он испытывал, нельзя было назвать одним словом. Эмоции забрали последние силы, и он, ползая на коленях, стал собирать разбитые детали, ссыпая их части в пустую коробку.

На кухне сидел Ленистр. По выражению его лица, Варо понял, что учитель видел, что происходило в мастерской. Он попробовал объяснить, чего хотел добиться, но, не зная как это сделать, запутался. Хорошо, что у мастера было нормальное чувство юмора, и объяснения переросли в невинную шутку. В противном случае, в отношениях между ними появилась бы трещина непонимания, которая потом может стать пропастью.

Варо обошел все устройства одно за другим. Теперь это была его работа. Подойти, откинуть крышку, подвести стрелки, завести пружину, закрыть механизм. Ни прислушиваться, ни присматриваться ему больше не хотелось, он чувствовал себя обманутым. Сумка с инструментами, едва заметно, подталкивала его с каждым шагом, тихонько касаясь спины. Откидной клапан приподнимался, и с шорохом возвращался на место. Звук шагов, вместе со звуком сминаемой и распрямляемой одежды, дополненный шепотом сумки, начал окутывать юного мастера. Он шел домой, но смотрел не перед собой, а на дорогу под ногами. Издали, могло показаться, что он задумался о чем-то. Но, когда Варо прошел мимо своего крыльца, и двинулся дальше по улице, стало понятно, что он кого-то слушает.

В шелесте, который издавала сумка, при касании спины, ему начали слышаться отдельные звуки, которые стали складываться в слова. В голове Варо появились мысли, связанные с сумасшествием: «Только душевнобольные люди слышат голоса ниоткуда. Все началось с дубовой шестеренки. И вот, теперь еще кто-то, или что-то пытается со мной пооткровенничать. А может, мне это просто, кажется. Я, наверное, переутомился». Но при каждом шаге за спиной явно теперь слышалось: «Эй!» Юноша остановился, и за спиной наступила тишина. Медленно повернулся, и сумка прошептала: «Парень!» Он повернулся в другую сторону — снова шепот за спиной: «Я здесь!»

«Ну вот» — подумал Варо — «Теперь сумка заговорила. Что же будет дальше? Кричащие башмаки, или стонущий ремень?» Он на секунду задумался, а, потом спустил сумку с плеча, и намотал ее лямку на руку. «Все! Хватит!» — решил он, и, развернувшись обратно, весело зашагал домой. Сумка, покачиваясь, плыла по воздуху. Он нес ее предельно аккуратно. Никакие звуки его больше не отвлекали. Дома его ждал обед с мастером Ленистром. Сумку он оставил в коридоре.

О ней вспомнили вечером, перед прогулкой за деньгами. Плотник с учеником уже отошли метров на двадцать, когда вспомнили об инструментах. Варо вбежал в дом, и схватил за лямку, но не удержал, и она выскользнула, уронив сумку на пол. Клапан распахнулся, и из внутреннего кармана выкатилась буковая шестеренка. Она покатилась по полу, еле слышно забормотав: «Ну, наконец-то! На конец-то меня услышит этот юнец. Это я пытался с тобой поговорить. Не пугайся, пожалуйста. Мне нужно что-то рассказать. Я уверен, тебе будет интересно!» Шестеренка остановилась, и замолчала.

Варо прошиб холодный пот. Он вспомнил, что заменил эту деталь не вместе со всеми, а на следующий день. Она должна оставаться живой до утра. И пока она жива, она хочет что-то рассказать. «Что ж, я не против послушать твою историю» — ученик взял шестеренку, и отнес ее к себе в комнату. Потом схватил сумку, и выбежал на улицу, где его ждал учитель.

По возвращении с прогулки, ученик попросил заварить ему кофе вместо традиционного чая. А выпив его, пошел в спальню, потушил свет, и лег спать. Мастер слегка удивился этому, но вмешиваться не стал. Он не знал, что на деревянной грозди поселилась буковая шестеренка. И совсем не догадывался, что Варо не собирался сегодня спать как можно дольше. Он приготовился к истории. К долгой истории.

13

Я уж думал: «Все!», так и останется тайна, запечатанной во мне. Разве, ты не слышал, как я звал тебя? Как кричал из сумки? Ведь, если ты услышал Дубового, а я в этом ни сколько не сомневаюсь, то должен и мой голос услышать. Знаешь, почему ты такой особенный? Я расскажу, это просто: Нас сделал мастер, и в нас есть частичка его души. Ты стал родным ему настолько, что смог распознать, и услышать его душу. Она пропитала все тринадцать деталей. А из-за породы дерева мы стали разными. Кто-то грубым и сильным, кто-то мудрым и молчаливым, а кто-то просто красивым.

Я думаю, ты догадался кто я. Я — третья шестеренка, в механизме мастера. Которая по его задумке должна была сглаживать рывки, и заедания, и передавать стрелкам чистую энергию движения. Чтобы утонченно миниатюрные стрелки не разболтались, и не спрыгнули со своих мест. А еще я должен был контролировать силу Дубового. Чтобы он не наворотил глупостей, и не поломал всех. Мы, хоть и были одним целым, но каждый со своими особенностями. Со своими чертами характера. Про себя ничего говорить не стану, расскажу только, что видел, и о чем догадывался.

Когда пружину завели, и первый толчок сдвинул меня с места, задав направление моему движению, я был счастлив настолько, что поначалу не замечал ничего вокруг, отдавая всего себя работе. Через неделю оказалось, что я не один в механизме. Мы познакомились. Это были те, с кем я непосредственно контактировал. На плечах Дубового лежала грубая физическая сила. Березовый передавал вращение Мне, и Маятнику. Я вращал стрелки, а Маятник задавала скорость вращения. Да, я не оговорился. Маятником оказалась барышня. Вроде как, всегда вместе крутились, а заметил ее только сейчас. Увидел. Именно увидел. Как бабочка порхая, то в одну, то в другую сторону, она не собиралась сближаться ни с кем, полностью поглощенная работой. А мы втроем смотрели на нее. И каждый мечтал, представляя ее в своих фантазиях. С самого начала я понял, что мне ничего не светит, и просто наблюдал со стороны, не позволяя себе даже легкий флирт с ней. Чувство ушло, симпатия осталась. Я переболел, и обрел определенную стойкость к амурным делам. Хуже дела оказались у других моих знакомых.

Березовый оказался, откровенным Казановой, и начал приставать к Маятнику. Видя, что ей это совершенно не нравится, Дубовый пару раз одергивал его. И все бы ничего, если бы Березовый не был таким настырным. Если ты думаешь, что я как мебель стоял и смотрел, то ты ошибаешься. Я пытался вразумить его и пробудить в нем совесть и другие светлые чувства. Но он только снаружи был светлый и чистый, а внутри оказался насквозь гнилым. Однажды, ему надоело бегать вокруг да около, и он решил силой овладеть Маятником. В эту ночь он остановил свое вращение навсегда. Дубовый сразу разгадал его план, и не секунды не раздумывая, провернул его. А потом пол ночи крутил его безжизненное тело, как ни в чем не бывало. Те, кто это видел, не забудут, как с каждым оборотом, от Березового отваливались зубцы, и как Дубовый молча, не переставая бить его, выполнял работу за них двоих. Он делал это так точно, что Мятник ничего не заметила. Представляешь? Она не заметила, что одной шестеренки не стало. После этого он изменился. Он и прежде был не особо разговорчив, а теперь замкнулся окончательно. Но хуже всего было то, что он стал опасен. Он начал вселять ужас во всех своей неконтролируемой силой.

Это была первая замена в нашей коробке. На месте Березового появился Кленовый. Бледный, как кусок мела. Такой заносчивый и самонадеянный, что вначале мы даже не воспринимали его всерьез. Как ты уже догадался, он тоже влюбился в нашу красавицу. Не проявляя к ней никакого интереса, он осмотрелся, и выработал свою тактику. Он притворился, что всецело поглощен работой. Это помогло ему приблизиться к ней. Дубовый не замечая подвоха, крутился себе, иногда позволяя подстраивать весьма жестокие розыгрыши. Объектом для своих шуток он выбрал Кленового. Раз за разом они становились все изощреннее, и изощреннее. Казалось, дубовый молчун нашел свое увлечение. Жестокое увлечение.

Последняя его выходка довела Кленового до нервного тика. Но связываться с Дубовым не хотел никто. Все боялись. Боялись потерять свои зубы, или оказаться в мусорном ведре со свернутой осью. Терпение Кленового закончилось, и он решил перейти в наступление. Под предлогом работы, он сблизился с Маятником. Они вращались все плотнее, и ближе. Со стороны могло даже показаться, что между ними что-то есть. Наконец, до Дубового дошло, что задумал Кленовый. И тогда он затих. Он стал внешне спокойным и сдержанным. Закончились шутки и розыгрыши. Кленовый радовался, как младенец, думая, что он победил. Но я видел другое. Дубовый к чему-то готовился. Он что-то тщательно планировал. И если внешне это был простой твердолобый тупица, наделенный недюжинной силой, то внутри прятался кто-то жестокий и расчетливый. Способный на поступок. На любой поступок. И хуже всего было то, что это видел только я. Остальные, почему-то его недооценивали. Все, включая Кленового.

Он ждал около месяца, выбирая удобный момент. И когда он наступил, Дубовый начал увеличивать обороты. Заметив это, его противник начал сопротивляться, стачивая себе зубья. Он думал, что способен справиться сам. И в этом был его главный просчет. Все шло по плану Дубового. Если бы Кленовый сразу обратился за помощью, и Маятник все узнала, то никого бы не провернули. Но он был настолько самонадеян, что попался в расставленные сети, даже не заметив это.

Итак, обороты увеличивались, Кленовый сопротивлялся. Если он уступит, то Маятник собьется с ритма. Такого он допустить не мог. Не желая ее отвлекать, он собрался, и рванул вперед. В этот самый миг Дубовый шепнул Маятнику, что Кленовый что-то задумал. В Качестве доказательства он под его напором чуть-чуть сдвинулся назад. Теперь в ее глазах Кленовый был предателем, бунтовщиком. Она лишь отвернулась, чтобы не видеть остального. Другого сигнала и не нужно было. Как соломинку, громила свернул сопернику его ось. Кленовый напоследок пытался что-то сказать, но жизнь уже ушла из его тела. И вновь, как с куклой Дубовый игрался с ним до самого утра. Этой ночью все тряслись от страха, понимая, что если он захочет, то повторит это с любым из нас.

А вот я, заметил, как он стал ближе к ней. Как прокатился по ее зубцам, и она не отпрянула. Я увидел, что все, что он делал, он делал для нее. Чтобы быть рядом, как можно ближе. И ему наплевать, сколько еще шестеренок нужно будет для этого провернуть.

Утром была замена. Пустующее место занял Вишневый красавец. Правда, он был туп как пробка, но это неважно. Потому, что Маятник, увидев его блестящее тело, забыла о существовании всего вокруг. Казалось, Дубовый как-то даже постарел сразу, от увиденного. Между ними опять кто-то стоял. Кто-то третий. Внутри Дубового вновь начал созревать план. План устранения соперника. С этого дня стали пропадать монеты. Я догадался, кто к этому причастен. Уж не знаю, какую интригу он затеял, но у него немного не получилось. Он недооценил глупость женщины. Маятник совершенно ослепла от любви, и не обращала внимания на то, что ей говорил Дубовый. Он всячески пытался скомпрометировать Вишневого. Все безуспешно. Последнюю попытку ты видел сам, лично. Когда он говорил Вишневому, чтобы тот поделился с ним награбленным. Красавчик оказался настолько глуп, что не понял, что от него хотят. Однако это не понравилось ей. Вместе с Вишневым они решили его остановить. Она предала Дубового. Я не хотел вмешиваться, но мне пришлось выбирать между этими двумя.

Но провернуть его так и не смогли. В нем осело столько металла, что его оболочка не выдержала и лопнула. Но он цел. Внутри цел. И, говорят, что из-за этого даже стал бессмертным. Есть легенда, в которой сказано, что если деревянная шестеренка станет внутри стальной, она обретет вечную жизнь. Но я не знаю, правда это, или нет. Я так и не смог понять, чего он хотел. Может бессмертия. Может, хотел стать таким же блестящим, как Вишневый, чтобы завоевать сердце Маятника. А может, он крал монеты, чтобы подставить дурачка, и провернуть его, как проворачивал всех остальных. Но скорее всего, он все спланировал, чтобы ты всех заменил. Всех, до единого. Чтобы убить жизнь в часах мастера.

Последним был я. Мне повезло пожить на денек подольше. Счастливый случай помог. Моей замены не было. Вот, пожалуй, и все, что я хотел тебе рассказать. Если хочешь, можешь спросить меня о чем-то. Но лучше молчи. Так я уйду, не наговорив лишнего, и не путая тебя. Закрывай глаза, а я еще немного побуду с тобой в темноте. Совсем чуть-чуть.

14

Я бы мог рассказать вам о том, что этой ночью Варо приснился красивый сон. В котором он видел, как девушка, стройная и миниатюрная, в красивом воздушном платье кружилась в танце с парнем. Он был в нарядном военном кителе, с множеством блестящих штуковин и нашивок. Загорелый, как мексиканец, с черными бездонными глазами. Он слегка касался ее талии, правой рукой в белой перчатке, в левой руке сжимая ее ладонь. Они танцевали вальс. Они двигались под музыку, и казалось, что ее платье обнимает его ноги. Прижимаясь то к одной, то отпуская ее, и прижимаясь к другой. Их туфли, играя в догонялки, переступали по полированному паркету. Они кружились, и мир вокруг начал терять ясные очертания, размываясь от быстрого вращения. У нее закружилась голова, и она закрыла глаза, полностью доверившись своему партнеру. Когда она открыла их вновь, то на нее смотрели не черные глаза ее любимого, а серые стальные глаза другого человека. Он был не молод, но очень силен. Его серьезное лицо было иссечено песком времени. Попытка остановить танец не принесла успеха. Этот партнер крепко держал ее в своих объятиях, и не собирался останавливаться, или отпускать ее. Кружась с ним в танце, она заметила, лежащего на полу черноглазого кавалера. Того, который только что, держал ее руку в своей. В чьих глазах она утонула, и не собиралась всплывать. Резко оттолкнув сероглазого великана, она поспешила к любимому. Упав перед ним на колени, она обернулась. Громила стоял, и из того места, куда она его толкнула у него текла кровь. Он глядел на нее и во взгляде читалось: «Как ты могла так со мной поступить? Неужели я своей любовью заслужил этого?» Она лишь зло сверкнула глазами, и склонилась над своим кавалером.

— Ах, так? — прорычал он и топнул ногой. От этого удара затряслись стены, а пол прочертила трещина, которая пробежала как раз под лежащим молодым человеком. Стены начали разваливаться, обнажая холодную черную ночь вокруг. Девушка оглянулась, в ее взгляде читался испуг, но гигант был в гневе, и не видел ничего. Он топнул ногой еще раз, и остался только растрескавшийся пол. Влетел обезумевший ветер, которого теперь не удерживали стены, и принялся рвать платье девушки, и трепать ее волосы. Когда же нога великана с грохотом опустилась в третий раз, то она увидела, что ее любимый, как фарфоровая кукла, раскололся на четыре части. И тогда она закричала. Ветер подхватил ее крик, и поднял его вверх. Там он усилил его многократно, и направил вниз, разметав влюбленных, как пыль. Все исчезло. Не осталось ничего, кроме ветра, который носился вперед-назад, в поисках еще какой-нибудь жертвы.

Но когда Варо проснулся, то не помнил ничего из этого. Однако он теперь был твердо уверен, что не хочет знать какая внутри дубовая шестеренка. Теперь это было неважно. Он понял, о чем была история. Она закончилась. Теперь наступало время новой истории. Истории, где он будет главным персонажем. Истории, которую он придумает, и расскажет.

И тогда он начал строить свой механизм. Варо понял, чтобы его услышали, он должен сделать его своими руками, вложив в это частичку своей души. Он потратил полгода, подбирая нужную комбинацию пород деревьев. Даже пружина у него была другой, не такой как у мастера. Формой, механизм напоминал большую, размером чайник шестеренку, которая вращалась на своем основании. Из макушки у нее торчал заводной ключ.

Конструкция появилась на кухонном столе, после чего была заведена, и запущена. Мастер с учеником спокойно пили чай, наслаждаясь приятными звуками, лившимися из механизма. Было в них и журчание ручья, и шум ветра в лесу, и звуки дождя. Это стало их традицией. Пить вечером чай, и слушать удивительный механизм.

Делая глоток за глотком, Ленистр, слушая этот деревянный шепот, начал замечать, что прислушивается, пытаясь что-то различить в нем. И он услышал. Среди шелеста шестеренок, и перестукивания запчастей друг о друга, он услышал то, что и не мечтал услышать. Он услышал голос Варо.

— Я долго ждал, что ты меня услышишь.

Ленистр посмотрел на ученика, но тот сидел, закрыв рот. Однако он улыбался, зная, что машина говорит за него.

— Можно я буду звать тебя «ОТЕЦ»?

— Да, мой мальчик. — Мастер кивнул, и отхлебнул из своей чашки.

Content

Деревянная гроздь
Алексей Бартенев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14