Жизнь жизней

СтихоТворения

Мила Божович

И Книга книг написана,

и Песни песней сложены.

Пусть это будет Жизнь жизней.

© Мила Божович, 2019

ISBN 978-5-4490-7521-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СВЕТ

«Огонь потух. Рукою равнодушной…»

Огонь потух. Рукою равнодушной

все убрано. И горстки пепла нет.

Так жизнь, иным велениям послушна,

течет как прежде, хоть ее и нет

в душе глухой без чаянья и веры.

И пусть огонь питали лишь химеры,

но он пылал…

«Той девочки, лобастой и глазастой…»

Той девочки, лобастой и глазастой,

есть и во мне теперешней черты.

Из той инобытийной темноты

она глядит серьезно и бесстрастно

и словно ждет от вечности ответ —

кто и зачем позвал ее на свет?

Я вечность. У меня ответа нет.

«Только — молю — не отнимай этот…»

Только — молю — не отнимай этот

странный дар,

это стесненье в груди и волненье в крови,

я соглашусь, смирюсь: пусть душевный жар

весь обратится в ничто, в немые стихи.

Пусть стороною идет где-то милая жизнь,

я не должна, не хочу, не умею ее удержать,

только оставь мне что было — волненье

в крови

и неумелую эту попытку сказать.

Эти слова

…Молю — не отнимай этот странный дар — это стесненье в груди и волненье в крови…

Эти слова пришли, когда я, измученная многодневным жаром и болью, вдруг проснулась на рассвете в торопливом радостном волненье и почувствовала, что болезнь отступила. Утром я записала эту свою… молитву? нет, скорее мольбу о жизни, которая не только смерть, но и жизнь должна преодолеть, чтобы состояться. Так ясно это представилось тогда.

Вдруг настигло меня это воспоминание, и я подумала: вот и опять позади истерзавшие жар и боль, но какая разница! Тогда чувство возвращенной жизни, теперь — отхлынувшей.

…Как уютны ненастные дни поздней осени! В дождь с порывами холодного ветра в рано наступивших сумерках выглядываешь из себя, как из домика, где свет и тепло, и произносишь с наслаждением «холод», «ветър», «дождь», и такие это упругие, «настоященские» слова.

Видно, была у меня еще и неведомая мне северная Родина, и теперь она в крови, а определенных очертаний не имеет.

И как неведомая северная Родина, так и неведомое мне Я никогда не покидает меня, и это ощущение пустоты, отхлынувшей жизни преходящее, проходящее, уходящее — вот сейчас, в эти самые минуты.

А главное — никогда я не научусь с о ч и н я т ь стихи. Всегда они будут приходить — волненьем в крови — как дар (пусть даже только мне) и часто немые. Ведь не просто так, а вспышкой осознания себя пришли тогда слова мольбы.

«Дни глухи, и стихи грустны…»

Дни глухи, и стихи грустны

и так же тленны,

как шаг и голос мой, и не-

обыкновенны.

Как всё, как каждый жизни жест,

как все, как каждый

неповторим. Кто был, кто есть —

не будет дважды.

И разве мы труха времен

на перекличке?

Что ж погруженье в жизни сон

вошло в привычку?

Куда я золото несу

воспоминаний?

Мне не суметь, я не спасу —

со мной все канет.

«Надеваю у порога…»

Надеваю у порога

время черное мое.

Хорошо видна дорога.

Выразительно и строго

и как будто свысока

смотрят звезды. Что-то знают,

что не знаю я пока?

«Все-таки птицы поют …»

Все-таки птицы поют —

в городе, в холоде,

и у щеки, не касаясь,

вьется снежок.

Кто-то за нами следит

зорко и молодо

и от морозного пламени

души зажег.

«Нет и не было портрета…»

Нет и не было портрета.

И незримого поэта

составляются черты

из надзвездной пустоты.

Не увидеть там глазами,

звук стиха последний замер.

Лишь таинственно и свято

мощью света все объято,

что имело плоть когда-то.

«Как радостно мечтать о том…»

Как радостно мечтать о том,

чего не будет никогда,

что недоступно и не воплотится,

и всеми силами души стремиться

к чему-то невозможному. О да!

И многое сбывается попутно,

поддерживая жизнь ежеминутно…

Но возникает снова — манит, вьется,

что лишь томит, а в руки не дается,

что не дается в руки никогда.

«Синий вечер. Сильный ветер…»

Синий вечер. Сильный ветер.

Колкий снег незло сечет деревья

да стучит в стекло.

Это не зима еще — предзимье.

Все темнее неба бархат синий,

в комнате особенно светло.

«Кто зиму пережил…»

Кто зиму пережил,

того волнует травки

протиснувшейся вид,

и кажется —

слеза готова капнуть,

так новью день томит.

Кто зиму пережил,

ступает как лунатик,

еще не сбросив сна,

и видит,

как летит на самокате

наперерез Весна.

Ветерок

Я хотел бы иметь тело,

но оно подвержено тлену.

Я хотел бы подать голосок,

но он тонок, а не высок.

Я хотел бы во тьме светиться,

но на чем удержать огонек?

И для вас я лишь ветерок,

овевающий ваши лица.

«Все мыслимые краски октября…»

Все мыслимые краски октября,

что целый день вбирала на просторе,

безмолвным восхищением горя,

я уношу в ошеломленном взоре.

В оцепененье призрачной зимы

ожившим впечатлением вернется,

как, всё в слезах, оглядывалось солнце

на золотую оторопь листвы.

Как вспыхнули верхушки темных елей,

березы безоглядно пламенели,

и, ощетинившись вокруг, трава

на жизнь свои не отдала права…

«Cветись, сиреневое деревце, пьяни…»

Cветись, сиреневое деревце, пьяни

в свой звездный час. Придут иные дни,

когда невидная соседняя сосна —

как незатейлива, о боже, как скучна, —

в ненастный вечер взор мой поразит,

едва он двор привычно обежит:

какая окрыленность! Что за стать!

И рядом неприметных два куста.

СМЫСЛЫ

«Вот и снова в душе поутихли и радость…»

Вот и снова в душе поутихли и радость

и боль.

Наступает пора облетевших деревьев,

прозрачного сада,

улетающих вдаль журавлей.

Так и надо:

кто не клюнул на жизни наживку,

тот стал ненамного мудрей,

Но намного темней и мертвей

он вступает под свод снегопада.

И надежды на то, что улыбкою снова душа

просветлится, что будет еще ей отрада,

с каждым разом все меньше…

«От неудачи к другой неудаче…»

От неудачи к другой неудаче

плохи дороги.

Сердце как мячик по рытвинам скачет

в смутной тревоге,

не разбирая,

не понимая,

не узнавая пути.

«Как же хочу обуздать…»

Как же хочу обуздать,

извести

эту боль неразумную…

Только что-то

ее возвращает

опять и опять мне

и мучает,

будто бы мною ведет —

вот как я

по бумаге ручкою —

и в раскаленном пространстве

свои создает письмена.

«Когда друг за другом оставят тебя…»

Когда друг за другом оставят тебя,

и ты очнешься один,

узнай: единица больше нуля,

почувствуй, что есть еще ты у себя,

и Бог — подумай — один…

Стихотворение

Стихотворение В. Л. о больнице я полюбила тогда, когда смысл его стал прозрачен. А стихи его сложные, я многое не понимаю. Но и простые одновременно. И еще — он считает, что прячет прозу в поэзии. И действительно, «поэтичности» в них нет.

Как-то он, к слову пришлось, о девушке нам рассказывал (той, из стихотворения). Но я не вспомню, бытовые подробности моя память не удерживает. Или же я не дослушала. Он только начал рассказывать, как я воскликнула: «Это же из стихотворения ***!» Я вспомнила это стихотворение, и оно во мне благодарно распустилось. И дальнейшее я пропустила.

А подумала я сейчас о простоте. Элементарность в стихах отталкивает, а простота — это то, к чему приходится стремиться.

Сначала ты немногое в стихотворении понимаешь, но оно тебя не отпускает (потому что ты чувствуешь, что оно не пустое-непонятное, а полное-непонятное; это всегда чувствуется). Так вот, ты думаешь над ним непроизвольно, произносишь про себя много раз темное еще слово или строки, и в какой-то миг смысл проступает. Становится простым, четким. А в элементарном смысла нет — оно мертвое, не думанное.

Впрочем, это просто цепочка мыслей. То, что зовется поэзией, ни в какие рассуждения не укладывается и, слава Богу, дышит где хочет…

«Если даже и каждый оставит свои стихи…»

Если даже и каждый оставит свои стихи,

если будет поэтов, как и деревьев, много,

неужели от этого станет кому-то плохо?

Впрок осенние тёплые дни безмятежно

тихи…

подбивает память опять подводить итоги

и ведет и заводит куда не доставят ноги.

Мне навстречу прохожие — листья

в обе руки.

Отпустили деревья на ветер свои стихи,

и струится в воздухе золото высшей пробы.

«Не уходи…»

Не уходи.

Останься сейчас с собою.

Не уходи.

Не уходи.

Пусть другие тебя покинут —

так и уходят гуськом спина в спину.

Ты можешь позволить себе остаться.

Не уходи.

Не уходи.

Ты никогда не узнаешь,

кто был с тобой в эти дни,

только — что не один.

«Свои отложив злоключенья, возьму…»

Свои отложив злоключенья, возьму

тяжелый том Мандельштама.

В его помутившийся воздух войду —

и вздрогнет сердце обманно,

и не затянется рана.

«Сквозь буквы, черные, как угольки…»

Сквозь буквы, черные, как угольки,

огня еще я чувствую дыханье,

и он, угаснувший, в о с п л а м е н я е т.

На расстоянии моей руки,

что бережно чужой дневник листает,

раскрылось сердце, и его страданью

нельзя не сострадать. Скажи, зачем

мы боль передаем как эстафету

от сердца к сердцу, чтобы не погасла,

чтоб не исчезнуть в мире ей совсем.

Покинутый дом

Несколько месяцев подряд моим чтением были книги стихов и прозы и дневники русского поэта, жившего во Франции в начале прошлого века. Только два романа его я сразу отложила на отпуск. Еще не решив, где проведу его, уже точно знала, что буду читать.

Пришел отпуск и оказался коротким и заполненным другими делами. И после не принялась я за роман. Общение, которое в большой мере было содержанием моей жизни всю зиму и весну, прервалось.

Я поняла это, когда понадобилось найти цитату в блокноте с многочисленными выписками из дневников поэта. Все мне тогда казалось важным, все хотелось сохранить. Отыскав цитату, я едва узнала ее. Даже перечитала несколько раз — я не находила в ней тех смыслов, которые запомнились. Будто вошла в покинутый надолго дом — неосвещенный и холодный. И оказалось, что обживать его нужно заново и что без моего участия не будет гореть в нем огонь.

Так «о чем же ты будешь искренно, смешно и бесформенно писать?»…

«Салфетку ажурную эту соткал паук…»

Салфетку ажурную эту соткал паук.

Ее украсил собою июньский пух.

Я оглянулась — запомнить, но чья-то рука

смяла уже творение паука.

…Долгим ли, кратким окажется путь стиха —

вот эстафетная палочка паука.

«Только бы музыка не ушла…»

Только бы музыка не ушла,

не оставило слово.

Основа жизни проста,

проста

и прорастает снова —

на этот раз строфами

Щербакова.

«Пока я умираю …»

Пока я умираю —

я живу.

Живу — и шаг за шагом

умираю.

Как с этим примириться,

я не знаю

с тех ранних дней,

когда острей

предчувствуется жизнь

и ранит

о смерти мысль.

Отдельно — смерть.

Отдельно — жизнь.

«Стоит сосед, еще живой…»

Стоит сосед, еще живой,

с улыбкою глядит.

На что — не видно из окна:

улыбка странная видна.

И мысль мне странная пришла:

стоит сосед, еще живой.

И хоть о каждом можно так сказать,

нелепо думать это всякий раз,

когда живого видишь человека.

Мы и не думаем так всякий раз.

«Ребенок был мудрец среди людей…»

Ребенок был мудрец среди людей.

Он — погружен в таинственное —

имена давал всему, что видел.

Он весь был жизнь и свет и расточал их

и получал взамен себе оковы.

Он был так беззащитен!

И скоро не могли его узнать — он затерялся,

неотличимый от других.

Уже окреп и знал ненужное,

а важное забыл —

откуда он… зачем пришел… вернется ли…

А скоро

и думать позабыл об этом.

«Поплачь, малыш, …»

— Не хочу шарик!

Он лопнет! лопнет!

Поплачь, малыш, —

уже бессильней, тише.

Как лопнет шарик —

сгинет наша жизнь:

моя, твоя…

Красиво как

по нам

звонят колокола.

Мы слышим.

«Тем, кого ведут умирать…»

Тем, кого ведут умирать,

уже некуда больше спешить,

их отставляют дела,

им одно остается — жить.

И оказывается, что жить — это и было

самое важное дело.

Но за жизнь разучаются жить

те, кого ведут умирать.

Разве что… выживать…

столько сил положить…

А жить — это самое простое, что умеют

камни, деревья, звезды, воробьи, собаки

…и человек, когда ведут его умирать.

«Давным-давно…»

Давным-давно…

я вижу это в дымке

…я шла по берегу,

под ноги глядя —

песок и камешки,

а слева море

бескрайнее.

И вот иду,

пытаясь различить,

что впереди,

с надеждою узнать,

куда ведет дорога

и кто меня поставил на нее.

Так шла и шла…

Порой встречались люди

и рядом шли.

Одни, другие

то появлялись,

то исчезали

не сказав ни слова.

И плыли облака.

И ничего

не изменялось.

Города,

маня огнями,

как миражи, растаяли.

Все дальше, дальше

вела дорога,

море

шумело так же

слева.

Иногда мне

хотелось в море броситься —

дорога

не отпускала,

просвет обозначая впереди.

А сил все меньше,

и все больше ясно,

что сколько бы ни шла,

я не узнаю,

куда иду, откуда

и зачем

мой путь так долог…

«Стих …»

Стих —

это ветер, который стих.

А вначале был сильный,

подталкивал в спину.

Я ему подставляю лицо —

люблю ветер!

И вот витийствует он во мне,

вот стихает…

стихами.

«Говорят со мною пьяные и дети…»

Говорят со мною пьяные и дети.

Я им отвечаю как умею,

мы расходимся довольные друг другом.

Говорят со мною птицы на рассвете

(гулкой ранью голоса слышнее),

враз начнут — и вперебой галдят.

И беседуют со мною книги,

что смиренно знают себе цену

и на полках выстроились в ряд.

Есть еще одна — должна быть — книга…

Но ее энигматических страниц

Даже и коснуться я не смею.

«Пока искали жизни смысл…»

Пока искали жизни смысл,

из смысла жизнь ушла,

а без нее скудеет мысль

и истина темна.

БЫТИЕ

«Нарисуем…»

Нарисуем

день уходящий: кубик будильника

на этажерке, суп на плите,

а на столе книгу с тетрадью.

И — вид за окном.

«Весенний вечер…»

Весенний вечер.

Теплый ветер.

И так близки

и голоса далекие,

и диск луны.

Миг жизни вечной.

Окно открыто в сад.

(То было много лет назад.)

Настольной лампы свет.

Раскрыта книга,

но глаза глядят поверх

страниц во тьму,

и замирает сердце —

огромен вечер.

Жизнь будет вечно.

Дождь

Не спится. Дождь. Встать и побродить по темной квартире. Включить чайник. Только не компьютер — не погружаться в потусторонность. Вдруг остро чувствуешь, что здесь ты, на Земле.

Начинает светать. Шумит дождь, но все тихо. Ничего не мешает ощутить замирание и волнение жизни во влажной лиственной глубине дерева за окном.

Город ночью ирреален. Меня и разбудил какой-то непонятный гудок. Изводяще ровное гудение, никак не менее получаса. Если прикрыть окно, то уже не так громко и похоже на комариный звон.

Загрохотал гром в небе, а гудение незаметно прекратилось.

Потом вообще все стихло. Мирно идет дождь. Не проходит и не уходит, а идет себе и идет.

И я радуюсь (может быть, одна во всем громадном городе), что лето дождливо.

Я люблю дождь.

«Обида, ненависть, любовь …»

Обида, ненависть, любовь —

душа жива.

Заветных впечатлений новь,

для них слова.

У жизни счастлива в гостях,

на этом берегу,

я к дню отплытья только страх

священный берегу.

Нельзя представить: здесь в плену

почувствую себя

и с облегченьем ускользну

в простор небытия.

«Кривой домишко и простая жизнь …»

Кривой домишко и простая жизнь —

обед на грядке, а река напоит.

Одной, за девяносто, нелегко ей.

Завод не кончился — держись, держись.

И трогательно видеть, как идет

жизнь заведенная — сама собою,

постичь какую вчуже не дано мне.

Но у крылечка каждый год цветы —

для красоты.

«Ну, Солнце, я тебя не узнаю!..»

Ну, Солнце, я тебя не узнаю!

Еще позавчера, в другом краю,

ты так светило — ярко, жарко, в лад,

а тут лишь глянешь косо — и назад.

Ты Солнце?..

«Беспечным гулякой слыл мой прапра… дед…»

Беспечным гулякой слыл мой прапра… дед,

снискавший цветочное имя.

Оно и к моей прилепилось судьбе,

воссоединившись с другими.

Хочу я пчелою над скромным цветком

кружиться не праздно — в заботе,

как в улей вернуться с душистым медком

и чтобы пополнились соты.

«Вечереет…»

Вечереет,

и в млечный сумрак за окном

вплывает

старинной утлой люстры отраженье —

гроздь света тусклого,

пройдя стеклопакет.

День побледнел, устал.

Уже мы тени —

портреты больше не глядят на нас.

«Сегодня день пришел…»

Сегодня день пришел

темнее тучи.

Снег копотью присыпан,

ветки ходят

и с ними брошенное до весны гнездо.

А двор застыл в дремотном ожиданье…

О, сколько жизни

проходит в ожидании,

уходит

и никогда не воротится вновь.

«Вот к иголке ёлки паутинка-нитка …»

Вот к иголке ёлки паутинка-нитка —

и стежок ложится, а за ним другой —

чтобы весь со стёжками,

стёжками-дорожками

лес укрылся стёганой

тишиной.

«вспомни…»

вспомни

как летней ночью

из мрака летя

вьются вкруг лампы мошки

и бьются

и обретают свет

не на жизнь, а на смерть

«Небо…»

Небо…

Непроницаемо небо.

Звуки…

Не носятся звуки.

Только «чирик» воробья

неизменно тверд

даже под безрассветным

отвратным и мутным —

да, под халатным,

совсем опустившимся небом.

«С ленцою утро позднее. Собака…»

С ленцою утро позднее. Собака

стоит задумчиво в преддверье холодов,

еще вчера игрунья, забияка.

Но я как осень — оживаю вновь.

И более чем золотой поры приметы —

шуршанье листьев, неба синь, простор —

люблю я иней на траве с дыханьем лета,

ее упорство и покор.

Вызвать в памяти и увидеть…

Я шла по раскаленной и пустой в разгар июльского дня улице городка своего детства с ощущением той же тоски и того же страха перед ней, какие будут настигать меня время от времени в течение всей последующей жизни.

Страх этот — перед необъяснимостью тоски, приходящей ниоткуда. И сколько раз она ни оставляла меня, каждый раз возвращалась, и опять казалось, что выхода из нее не будет.

Над странно вымершим городом летел самолет, и гудение его казалось угрожающим — как если бы шла война. Это был совсем другой — не мартовский гул самолета в высоком небе, обнимающем длинными лучами своими и лужицы, и свежую весеннюю грязь, и само чувство бесконечности жизни, которое тут, внизу, я несла в себе.

Уже тогда невозможно было понять, почему жизнь с такой силой бывает то тосклива, то радостна. Невозможно было полагаться на то, что в эту минуту эту улицу кто-то видит совсем по-другому — разве нет этой улицы на самом деле, разве она существует только в нашем — каждого по отдельности — воображении? И если не только улица, но и жизнь будет такова, как я ее себе представлю, почему не воображение подчиняется мне, а я, напротив, подчиняюсь своему воображению?

Я рада этому сохранившемуся осколку-воспоминанию, которое все еще могу вызвать в памяти и увидеть, по крайней мере, что ничего, в сущности, не изменилось. И я та же (после стольких битком набитых лет), и тоска и страх те же, и даже июльская улица (совсем в другом краю и в большом городе) так же пустынна, раскалена и печальна.

И покажется мне, что я сплю, покачиваясь на волнах вечности.

«Если вынесет жизнь на помойку…»

Если вынесет жизнь на помойку,

пойди подбери себя.

Слезами умойся,

себе откройся,

и обнаружишь, скорбя,

пару-тройку надежд обветшалых.

Снеси на помойку!

Лучше вовсе тебе не иметь одежд,

чем ветошью прикрываться надежд.

«Так разрешится тупик — станет новою…»

Так разрешится тупик — станет новою

вехой.

Знакомый в чащобе страх — на дорогу

не выйти.

Немного саднит душа.

Придется собраться с силами и потерпеть.

Что это было?

Поддавшийся искушению не может

остановиться

И легко с собой соглашается не замечать —

Пока не стукнет его пребольно.

Ай!

И больше нельзя притворяться,

И с пересохшей гортанью незачем жить.

Влага пока наберется! сочась за каплею

капля.

Нужно придавленный хламом очистить

родник.

«Машину не скинешь…»

Машину не скинешь,

как с плеч пиджак,

и парятся все в машинах,

не забывая, что ради глотка

лесного

дышат бензином,

а прежде,

покинув и города,

должны были устремиться

в столицу единую.

Как на дрожжах

разбухла нами столица.

Но вот заповедный лесной уголок,

и терпкий воздуха первый глоток,

и белки, ящерки, птицы

такие родные лица!:))

«Золотые яблоки обочь…»

Золотые яблоки обочь

и дороги бесконечной лента.

Мять ее колесами, толочь

щебень на проселочной, а нет бы

оглядеться, яблоко сорвать

райское, из памятного сада…

Но втянулись — гнать теперь и гнать,

и устали — ничего не надо.

«виртуальности слом…»

виртуальности слом

в щель забиться

тикать сверчком

и нашарить дом

южной ночи тишь

прут прыгучий

ступени вниз

где белеет мазанка

Родословие

Так случилось, что бабушек я не знаю.

Смутен облик папиной мамы —

тонкость и прямизна,

молчаливость.

Иностранка

и по-русски не говорила.

Была еще бабушка-украинка.

Мы разминулись.

Она не вернулась из соседней деревни,

куда ходила за хлебом для братиков и сестер

моей уехавшей в город мамы.

Мои деды были крестьяне.

Я теперь только стала думать о них —

не родных

(я не чувствую с ними родства),

лишь о людях таких как я.

Мой прадедушка был поэт.

(Он не писал стихов.)

Иногда мне кажется,

я в него —

та же легкость во мне.

Для поэта легкость важнее слов.

Что слова? — конфетти,

но мусор

разноцветный выметут утром.

Как успели исчезнуть мы все

в виртуальных своих пространствах?

только души —

струны живые —

звучат —

в пустоте

бестелесные

мы различаем друг друга…

Здесь значками изображаю я взгляд ^-^

«Пускали мыльные пузыри…»

Пускали мыльные пузыри…

И они колебались, клубились, росли,

а после лопнули все равно.

Нет, не надо — подумалось — счастья,

только немного участья,

откуда бы ни пришло.

Но счастье было уже внутри.

«Стук шарика о раму…»

Стук шарика о раму.

Ветер с моря

сегодня и всегда.

…Когда

пройдет сегодня

и вернется,

перечитаю это,

чтобы слышать

стук шарика о раму,

ветер с моря —

теперь уже всегда.

«Горстка камешков разноцветных…»

Горстка камешков разноцветных

мне осталась от этого сна,

где плыву я по Средиземному

морю.

…А вот уже и зима.

Что приснилось деревьям,

встревоженным

ветром сильным в глуби двора?

Может, кажется им невозможным

то, что было еще вчера?

«Свет и тени, их переплетенье…»

Свет и тени, их переплетенье.

Огонек далек

в поле темном.

Легкое дорожное волненье,

голос томный.

Ско-ро-ско-ро-ско-ро-ско-ро,

спать ли, мчаться…

Только сном забудешься — пора

в слепенькое утро окунаться.

Колкий воздух, радости мурашки —

здравствуй!

«Маленький, весь деревянный город…»

Маленький, весь деревянный город

как разрумянивается на холод!

Нежной зарею горит,

искрится снегом,

и над домами его дымы

как лесенки в небо…

Здесь, на краю света.

«Я живу от себя далеко…»

Я живу от себя далеко,

не слышу себя.

вот и нет стихов.

«Ну да, мороз. Стала прошлой и эта осень…»

Ну да, мороз. Стала прошлой и эта осень.

Дней других не помнят ни тело уже, ни мозг.

Вытянешь неостывшее впечатленье

за хвостик,

а оно — нырк. И сразу в сугроб.

В зиму я возвращаюсь, словно к себе домой.

Лето блеснуло — праздник. У праздника нет

хеппи-энда.

В сумерках ранних и впереди и за мной

тени в движенье и отсвет трепещущего

момента.

«И свет нахлынувший, и снег подмокший…»

И свет нахлынувший, и снег подмокший,

как быстрорастворимый рафинад,

и предсказанье долгожданной встречи

с весной, уже пустившейся в дорогу

и выславшей вперед своих гонцов —

пустые облачка и воздух верткий, —

все это дарит день тебе сейчас.

Но ты идешь, не поднимая глаз.

«соки жизни…»

соки жизни

в человеке

как в березе

или дубе

когда не о чем

и нечем

шевельнутся еще

губы

может быть

мольба

получится

может

стоит

жить и мучиться

«Январские морозы…»

Январские морозы.

Февральские метели.

И тихий март. И слезы.

Сосульки да капели.

Счет дней идет на вёсны.

Лета считает лето.

Угоры да откосы.

Уж осень. Жизнь распета.

ЯВНОСТЬ

«Простое счастье есть …»

Простое счастье есть —

проснуться утром,

нырнуть под купол неба

и втянуть

сырой и острый воздух.

Побежать

троллейбусу вдогонку

и успеть,

ликуя: вот и первая удача.

И пусть, как прочие, и этот день

скрипуче-вечную запустит карусель.

«Когда нашу нежность…»

Когда нашу нежность

засыплет песок забвенья,

когда не узнаю

глухой хрипловатый голос,

а сказанных слов

и следа не оставит память —

по ее прихоти

я и тогда не забуду

имя случайное

дома, где мы повстречались,

и тупичок переулка,

тот дом приютивший.

«так просто хотело жить…»

так просто хотело жить

так просто хотело петь

где-то бродит

брови хмурит

уйти не может

невозможное

«не пиши стихов …»

не пиши стихов —

просто так живи:

счастья краткий миг

в этот миг лови.

ЩАСТЬЕ только ЩАС!

Что идет в запас —

с первых дней горчит…

«Уходит единственный миг…»

Уходит единственный миг

(а кажется, их будет много).

Уходит единственный миг,

стремительно — не удержать.

Уходит единственный миг…

И ты, как дитя-несмышленыш,

уже невнимательно смотришь,

игрушками занят в углу.

«Холодом скован зеленый мир…»

Холодом скован зеленый мир.

Лист не слетает — а сделался ржавый.

Так иногда в нас прошедшее спит.

Не отлетает. Уже не болит.

Мертвый не мертвый, живой не живой,

будешь укрыт милосердной зимой,

манной небесной осыпан…

И, успокоенный, повремени,

сон безмятежный до утра храни.

«Мы были люди тогда…»

Мы были люди тогда,

а стали птицы.

Мы были юны

и пели чужие песни.

Теперь я могла бы

к тебе невзначай приблизиться,

имя твое повторить…

Фьюить!

Снимок

Из всех сохраненных моей памятью лиц только для одного нет фотографического двойника, и именно его я помню отчетливо. Остальные, уносимые вихрем жизни, поначалу были многажды рассматриваемы на снимках, и запоминались уже изображения их, отчего всегда хочется достать альбом, чтобы вспомнить.

И только одного путника из прошлых жизней я вижу въявь — незагорелое лицо с пухлыми губами и пунцовыми щеками (действительно было больное сердце?), слегка будто согбенная высокая юношеская фигура, когда, как сейчас, он идет прогулочным шагом вдоль запомнившейся почему-то пустой залитой солнцем улицы — и еще вижу свой взгляд из окна второго этажа нашей школы…

Да-да, не себя, себя-то я никогда не вижу — вглядываясь в зеркало, где некто нос к носу скрытно-неподвижно гримасничает, или на фотографиях — каждый раз другая, но которая из них я?

…не себя, но свой отсутствующий на уроке взгляд вижу — вон там, в правом верхнем углу этого несуществующего снимка. И с помощью солнечной вспышки мой взгляд надежно сохраняет для меня это утро заканчивающегося детства. Раз и навсегда.

«Любимый…»

Любимый,

лик неуловимый свой

являешь то в одном обличье,

то в другом — и ото всех

уводишь.

Дробится, ускользая, образ твой —

и снова мнится…

«В свои четыре он уже мужчина…»

В свои четыре он уже мужчина.

Упрям и тверд, и то, что знает, — знает,

а как обнимет — сердце замирает,

и говорит, что любит и скучает.

В свои четыре он уже изменщик.

На даче к девочке соседской убегает,

а с ней всё наше мигом забывает,

и жди его, тревожась без причины, —

ведь как бы ни был увлечен игрой,

а возвращается — он мой родной.

«Я хочу услышать твой голос …»

Я хочу услышать твой голос —

но в эфире помехи.

Я хочу заглянуть в глаза —

но они потонули в тумане.

Ты на том берегу —

я на этом,

и радугой

мост между нами.

«Счастье — это 12 лет…»

Счастье — это 12 лет.

И ничего, что другого нет.

Семь раз отмерь и отрежь потом.

Впрочем, неважно, я не о том.

Чисто линия чтобы шла,

лишнего не было сверх числа.

После 12 жизни нет.

Ночи разрыв. Снова рассвет.

«Одуванчики цветут на пепелище…»

Одуванчики цветут на пепелище.

Меж обугленных остатков стен

в непогоду хищный ветер рыщет,

будто след ушедшей жизни ищет,

но внутри забвение и тлен.

Одуванчики смешно головки тянут

из травы. Кругом густая трын-трава.

Блеск зеленый, солнце, птицы свищут…

Все равно, что рядом пепелище.

Жизнь ликует — и она права.

«Потому так смутно на душе…»

Потому так смутно на душе,

что я шла к тебе и — не пришла.

И не стану отменять ее уже,

ту невстречу, что произошла.

И забыть тебя, наверно, не смогу —

я и быль и небыль берегу.

«Лежу без сна и слушаю капель…»

Любовь есть сон.

Ф. Тютчев

Лежу без сна и слушаю капель.

И в шелестящий вдумываясь голос,

хочу слова твои понять, апрель.

Но как же монотонна жизни повесть!

И если так, бесчувствием пленён,

дремли привычно, ни о чем не беспокоясь.

Жизнь — это сон. Любовь есть

пробужденье —

но только на какое-то мгновенье.

«Верни мне, жизнь, улыбку на лицо…»

Верни мне, жизнь, улыбку на лицо

и удивленные, дугою, брови.

Еще я чувствую в себе твое вино,

и сердце мчит его по венам кровью.

Еще хмелею от твоей весны,

от дымки серо- и зеленоватой,

и так упругие шаги легки,

а только сердце, видишь, мукой сжато.

Все на него легло: утрата и вина

и к смерти жгучее прикосновенье,

и даль туманится, дорога не видна,

и будет, нет ли возрожденье…

«Почудится профиль знакомый, и я…»

Почудится профиль знакомый, и я

вновь вспомню: его больше нет.

А я все хотела спросить тебя…

И жду невольно ответ.

«Опоминаясь к жизни от зимы…»

Опоминаясь к жизни от зимы,

от длительного сладостного плена,

как паутины,

мушка, посмотри —

в разгаре лето.

Ты чувствуешь, как душно пахнет липой?

Ее цветки медвяной густоты

в поре расцвета.

И призрачен был сон твой черно-белый,

очнешься ты…

«Ветер, мне страшно…»

Ветер, мне страшно.

Ты знаешь страх?

Мчишься, словно на парусах,

по морю,

а ты знал или знаешь горе?

Не с того ли ночью безумствуешь так…

Что мы знаем с тобой друг о друге!

Мне бы тоже хотелось подать тебе знак.

Вот послушай…

«Дай мне знать, что думаешь обо мне …»

Дай мне знать, что думаешь обо мне —

тишиной, волненьем, вспыхнувшей

строчкой

или же прикосновеньем во сне.

Мир объемный твой светящейся точкой

удаляется — и я ей вослед,

как на свет, без страха иду, но только

стань усильем моим не забыть о тебе.

ДРУГИЕ ДНИ

«Дни спорили о имени — как зваться…»

Дни спорили о имени — как зваться,

зима или весна, — азартно,

ожесточенно, как в последний раз.

Шли дождь и снег внахлест. Начало марта

врывалось мощно в ветреный февраль —

он дни сдавал, как повелось, без боя,

о том напоминает календарь.

Но всё зима не думала сдаваться

и дней еще так восемь или -надцать

или весь март тянулась канитель,

а кончилась волшебно и внезапно —

тропа упруга — синь и высь — апрель!

…И ты идешь с чумным после болезни

и к дням другим повернутым лицом.

«Какие сумрачные люди…»

Какие сумрачные люди

идут навстречу в ноябре!

Озлённый ветер души студит

и выстужает до пере-

охладевания. Природа

повинна в этом или мы,

что с каждым обреченным годом

всё безнадежней холодны.

«Клекотом…»

Клекотом

уха коснулась чужая речь,

как закопченные, странников этих лица,

а в выходные — рабочая куртка с плеч! —

в общем потоке несет их наша столица.

Пусть погруженные вместе в утробу-метро,

вдруг и себя осознавшие космочастицей,

«мы» и «они» — это так обоюдоостро,

и обоюдно стремление отгородиться.

…Но гастарбайтер, пришедший на роль, —

гладиатор.

Он же илот или прол, или он крепостной.

Пьеса еще не окончена, правку внес автор,

и ничего преходящего нет под луной.

«Сирая память… Ветер раскачивает стволы…»

Сирая память… Ветер раскачивает стволы,

потерявшие зелень, чуть ставшую

позолотой,

и они, как их ветер ни гни,

тянут вверх корявые ветви свои,

устремясь от земли, —

где невидный стоит обелиск,

и венок цвета крови — в своей утопили

врага,

и все те же на ленте слова: памяти

павших героев.

…Здесь давно нет войны, только пуще

скудеет земля

и все гуще стоят обелиски…

Экспромт

Тиран висит на крючке

и вращает глазами.

И мы не знаем, что знает он,

что не знаем мы,

что и он ничего не знает

и не делает ничего —

вращает глазами…

«Когда боль захлестывает с головой…»

Когда боль захлестывает с головой,

и пытаешься вынырнуть,

а тебя накрывает другой волной —

о, хотя бы на выдохе!

Когда сил не почувствуешь сделать вдох —

укрепиться в отчаянье

помогай мне, бог. Не оставь меня, бог

опечаленный.

Я не знаю, за что ухватиться мне…

«Знать бы, думает ли муравей…»

Знать бы, думает ли муравей,

когда над ним занесли сапог,

об ускользающей жизни своей,

о том, что успел и чего не смог,

о том, что видится лишь ему,

вдруг оставшемуся одному…

«Опускается ночь…»

Опускается ночь,

и душа отправляется бредить,

или бродить. Все равно.

Сновиденья

не помещаются в мозг

и торчат из него,

как из корзинки, —

и перья, и хвост

переливчатый…

«Не ищи замены и забвения…»

Не ищи замены и забвения

тяжести сегодняшней своей.

Лишь на час придет успокоение,

но зато потом — вдвойне больней.

Не ищи, за что бы ухватиться, —

все кругом пропало, воздух пуст,

и земля бессмысленно кружится

все быстрее и быстрее… пусть.

Может, в миг предельного отчаянья

огоньки далекие планет

хоть чуть-чуть, а приоткроют тайное

и невыразимый хлынет свет.

«Тенями за ней в больнице…»

Тенями за ней в больнице

неизвестность, страх.

И истаивает личико

на глазах.

И учусь смотреть я прямо,

глаз не отводя,

и прощаюсь с ней на равных,

выходя.

«А когда придет черед уходить…»

А когда придет черед уходить,

ты получишь знак,

и никто не узнает, когда и как.

Белым голубем обернувшись в пути

и цепляясь лапками за карниз,

ты еще захочешь к окну подойти…

Но в кромешном свете что разглядишь?

Content

Жизнь жизней
СтихоТворения
Мила Божович

СВЕТ

«Огонь потух. Рукою равнодушной…»

«Той девочки, лобастой и глазастой…»

«Только — молю — не отнимай этот…»

Эти слова

«Дни глухи, и стихи грустны…»

«Надеваю у порога…»

«Все-таки птицы поют …»

«Нет и не было портрета…»

«Как радостно мечтать о том…»

«Синий вечер. Сильный ветер…»

«Кто зиму пережил…»

Ветерок

«Все мыслимые краски октября…»

«Cветись, сиреневое деревце, пьяни…»

СМЫСЛЫ

«Вот и снова в душе поутихли и радость…»

«От неудачи к другой неудаче…»

«Как же хочу обуздать…»

«Когда друг за другом оставят тебя…»

Стихотворение

«Если даже и каждый оставит свои стихи…»

«Не уходи…»

«Свои отложив злоключенья, возьму…»

«Сквозь буквы, черные, как угольки…»

Покинутый дом

«Салфетку ажурную эту соткал паук…»

«Только бы музыка не ушла…»

«Пока я умираю …»

«Стоит сосед, еще живой…»

«Ребенок был мудрец среди людей…»

«Поплачь, малыш, …»

«Тем, кого ведут умирать…»

«Давным-давно…»

«Стих …»

«Говорят со мною пьяные и дети…»

«Пока искали жизни смысл…»

БЫТИЕ

«Нарисуем…»

«Весенний вечер…»

Дождь

«Обида, ненависть, любовь …»

«Кривой домишко и простая жизнь …»

«Ну, Солнце, я тебя не узнаю!..»

«Беспечным гулякой слыл мой прапра… дед…»

«Вечереет…»

«Сегодня день пришел…»

«Вот к иголке ёлки паутинка-нитка …»

«вспомни…»

«Небо…»

«С ленцою утро позднее. Собака…»

Вызвать в памяти и увидеть…

«Если вынесет жизнь на помойку…»

«Так разрешится тупик — станет новою…»

«Машину не скинешь…»

«Золотые яблоки обочь…»

«виртуальности слом…»

Родословие

«Пускали мыльные пузыри…»

«Стук шарика о раму…»

«Горстка камешков разноцветных…»

«Свет и тени, их переплетенье…»

«Маленький, весь деревянный город…»

«Я живу от себя далеко…»

«Ну да, мороз. Стала прошлой и эта осень…»

«И свет нахлынувший, и снег подмокший…»

«соки жизни…»

«Январские морозы…»

ЯВНОСТЬ

«Простое счастье есть …»

«Когда нашу нежность…»

«так просто хотело жить…»

«не пиши стихов …»

«Уходит единственный миг…»

«Холодом скован зеленый мир…»

«Мы были люди тогда…»

Снимок

«Любимый…»

«В свои четыре он уже мужчина…»

«Я хочу услышать твой голос …»

«Счастье — это 12 лет…»

«Одуванчики цветут на пепелище…»

«Потому так смутно на душе…»

«Лежу без сна и слушаю капель…»

«Верни мне, жизнь, улыбку на лицо…»

«Почудится профиль знакомый, и я…»

«Опоминаясь к жизни от зимы…»

«Ветер, мне страшно…»

«Дай мне знать, что думаешь обо мне …»

ДРУГИЕ ДНИ

«Дни спорили о имени — как зваться…»

«Какие сумрачные люди…»

«Клекотом…»

«Сирая память… Ветер раскачивает стволы…»

Экспромт

«Когда боль захлестывает с головой…»

«Знать бы, думает ли муравей…»

«Опускается ночь…»

«Не ищи замены и забвения…»

«Тенями за ней в больнице…»

«А когда придет черед уходить…»