Бетонная серьга

Рассказы не только из архитектурной жизни

Влад Гринзайд

© Влад Гринзайд, 2018

ISBN 978-5-4490-7688-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я умный

Я умный. Я, сука, очень умный. Из меня так и прёт всяко разно. Умище-то у меня разносторонний, острый, хваткий. Не просто эрудиция, как у этих знатоков, называющих себя интеллектуалами. У них — эрудиция в чистом виде, а у меня умище. Всё способен понять, всем интересуюсь, всё умею, а чего не умею, так это по ненадобности.

Я — архитектор. Пространоственное воображение, чувство пропорции и цвета у меня. Математическая культура тоже имеется — мог бы сам дома от начала до конца строить. И агрономика, и дизайн, и статический расчет, и даже камни мог бы класть — благо награжден я силушкою. Ужо я б эти дома доводил до совершенства — я же педант. Плиточку к плиточке, кирпичик к кирпичику.

Да хуй с ними, с домами. У меня же педагогичский дар. Подрядился я студентов начерталке учить. У меня самые дебильные всё понимают. Куда там профессору за мной. Я любое сложнейшее геометрическое явление на пальцах объясню. И заметьте — никакого педагогического образования. Это у меня врожденное — формулировать да объяснять.

Я и руками мастерить могу. Всё для дома самостоятельно точаю. И выглядит это рукоделие вполне пристойно.

Всё семейство по жениной линии восторгается мной. Ну просто умница: и работящий, и интеллигентный, — принц ёб тыть.

Не могу не отметить, что и в музыке я преуспел — на гитаре лабаю виртуозно. Сам научился, в одиночестве. Технику правой руки довел до совершенства, над левой работаю.

А намедни я у себя абсолютный слух обнаружил, теперь инструмент могу без камертона настраивать. И гитару могу, и балалайку могу, всё могу.

Но самым главным у нас в семье считалось знание языка, знание в совершенстве, отточенность так сказать. А два языка еще лучше. В понятие «двуязычность» вкладывалось столько, такой уровень языка брался за 100%, что двуязычности этой достичь считалось практически невозможным. Большинство людей на земном шаре, по мнению моего отца, вообще не владеют ни одним языком, а двуязычных можно на пальцах одной руки пересчитать.

Но я стремлюсь к этому. Отставив Родину — Украину обрусевшую — погибать в нищите отправился я в Израиль изучать язык предков. Прошу обратить внимание — для своего двуязычия я выбрал не украинский (прекрасный, но несуществующий) язык, не загрязненный всякой безъязычной мразью английский. Я выбрал древнейший язык Торы, сложный в простоте своей, полный загадок и трактований, язык предков моих.

Изучаю я эту святыню уже одиннадцать лет и могу бегло и довольно красиво изъясняться, писать, читать, преподавать на нем (на иврите). Я приблизился к двуязычию вплотную. Соедините все вышесказанное воедино и даже поделите на три, если уж совсем мне не верите. Все равно останутся одни достоинства. А недостаток у меня один. У меня «хуёвая карма», как говорит мой старший брат. Не то, чтоб совсем хуёвая, но в быту мне не везет. То стиральная машина сломается, то купленную за баснословные деньги кровать два месяца не привозят. Самая надёжная машина BMW ездит только на прицепе. Все предметы ломаются сразу по истечении гарантийного срока, и лишь те, гарантию по которым получить невозможно по определению, ломаются сразу после покупки.

Так к чему я всё это? А я к тому, что все мои знания, всё мое красноречие, а самое главное, что и знание древнееврейского святого языка Торы, уходят на то, чтобы договариваться о встречах с ёбаными мастерами, техниками, продавцами. Ругаться с ними круглосуточно по телефону и при очных встречах. Все заработанные мною на разнообразных полях моей разносторонней деятельности деньги уходят на три статьи расхода: покупка бытовых приборов, телефонные звонки мастерам и бензин на поездки к этим самым мастерам в минуты их полной телефонной недосягаемости.

И хули с того, что я умный?

Декабрь 2001

Манная каша

Всякому известно, что приготовление манной каши — процесс многотрудный. Она так просто не дается, норовит свернуться комками, подгореть снизу. Также очевидно, что процесс этот бесконечно долгий. Встаешь за 15 минут до выхода и сразу после утренних теленовостей и примитивной зарядки начинаешь готовить манную кашу. Проклятые крупинки лежат на дне кастрюли толстым илом и никак не размягчаются, не желают принимать форму привычной тебе, читатель, манной каши. Уж я-то знаю это процесс изнутри, поверь мне. Осталось уже пять минут до выхода, а манный песок слипся внизу мертвой лепешкой и грозит оставить без завтрака.

Попадись это текст особе женского пола, на меня посыпались бы тысячи упреков и разоблачений: что ж ты огонь включил такой, что ручки кастрюли запахли паленой пластмассой, что ж ты не помешиваешь ее?

Все это враки! Почуяв запах паленых ручек, я уменьшил огонь значительно, а уж в помешивании я просто профессионал. Являясь правшой и одновременно внуком левши (не лесковского Левши, а просто человека-левши), я унаследовал эту особенность мозга подавать левым конечностям вразумительные сигналы. Этим своим умением сочетать правшу и левшу я часто пользуюсь — иногда для понту двумя руками одновременно зеркальные тексты напишу, иногда в неудобном положении дрель или молоток левой возьму, а иногда просто своим умением горжусь.

Вот и в этот раз я решил себе доказать, что все могу. И тогда я, одной рукой помешивая кашу, принялся второй руокй возвращать оставшуюся крупу на место в шкаф, готовить кофе и т. д.

Делаю паузу для того, чтоб ты, дорогой читатель, попробовал отстучать двумя руками разный ритм и убедился, что дело это нелегкое.

Убедился? Вот…

Мозг мой достигал уровня кипения, я демонстрировал чудеса сосредоточенности, координации движений и эквилибристики.

Забыл сообщить, что в самом начале ПРОЦЕССА я заметил в будущей каше черную точку. Я долго пытался не обращать на нее внимания, продолжая демонстрировать себе все эти чудеса и самоутверждаться. Когда каша начала со страшной скоростью загустевать (видимо от несоразмерного количества крупы, всыпанного в молоко в приступе скоординированности движений), я понял, что подлая черная точка — это мошка, каких в доме миллион. Вначале она маячила на поверхности, но позднее, воспользовавшись нездоровой густотой каши, легла на дно. Продолжая утреннюю возню левой рукой, правой я принялся извлекать мошку со дна кастрюли. Надо было поторапливаться, так как черная мошка собиралась слиться с подгоревшими слоями каши и остаться в кастрюле навечно.

Я опускаю мимолетные мысли о теории вероятности и броуновском движении частиц, пронесшиеся в моей голове во время ловли мошки. В общем, мошку я изловил, она запуталась в этой броуновской каше, и сама прилипла к краешку ложки.

Должного счастья я не ощутил, несмотря на удачно проведенную операцию. Кроме того, время сильно поджимало, а в каше, все это время стоявшей на огне, начали происходить необратимые процессы загустения и горения. Пришлось бросить мошку обратно и срочно поглощать варево.

Вот вам и незаурядность помноженаая на простоту приготовления манной каши.

Декабрь 2001

Я умный — II

Я уже неоднократно сообщал, что я черезвычайно умный. И ум у меня не просто багаж знаний и навыков, ум у меня математический, логический. Я могу все просчитать и предугадать, построить точный алгоритм для достижения той или иной цели.

Вот и в этот раз я сам себе демонстрировал чудеса. Даже не столько демонстирировал, сколько пользовался своим интеллектом (хотя и не забывая при этом фиксировать возможности человеческой собранности и сосредоточенности).

С утра на меня была возложена следующая задача: надо было после работы заехать в ближайший магазин и купить небольшое количество мандарин и яблок к диетическому ужину. Ничего не забывая и никуда не опаздывая, я отправился в магазин, нашел все необходимые товары, расплатился и оттарабанил всё в машину. Из-за малого количества пакетов я принял разумное решение разместить покупки в салоне на переднем сидении, а не в багажнике. За те две минуты, что я добирался от магазина до дома, пошел дождь, и я лишний раз зафиксировал мудрость своих расчетов.

Я припарковался таким образом, чтобы удобнее было пробежать к подъезду. Тем временем дождь усилился, и мой копьютеризированый мозг припомнил из уроков географии продолжительность тропических и субтропических дождей в зимний период. Мной было принято единственно правильное решение не дожидаться окончания тропического дождя, максимально собраться с вещами и мыслями и быстро осуществить перебежку до подъезда.

Я взял портфель с наплечным ремнем и повесил его, как и рекомендовано предприятием-изготовителем, на плечо. Большое место багажа взято, а руки по прежнему свободны. Затем на правую руку я нанизал сумочку-«радикулитку» (барсетку), а следующими звеньями подцепил два пакета с яблоками и мандаринами. Мизинцами я подхватил полиэтиленовый мешочек с тёплыми носками, в которые я неизменно облачаюсь на работе. Левой рукой я взял зонтик. Всё было готово для марш-броска. Тропический дождь усилился. Я немного приоткрыл дверь, в образовавшуюся щель высунул автоматический зонтик и раскрыл его над дверью, продолжая все еще сидеть в машине. Операция была проведена с таким успехом, что ни одна капля не попала в машину. Я — гений расчета и эквилибристики!

Я выпрыгнул из машины одним рывком со всеми пакетами и захлопнул дверцу. Абсолютно сухой! Но один малюсенький просчет я все-таки совершил — ключ остался в машине на правом переднем сидении. Не беда. Придерживая зонтик плечом и ухом, я открыл дверь, полез за ключом и достал его. При этой операции я зацепился пакетом с мандаринами за ручку двери, пакет порвался, и несколько мандарин плюхнулись в лужу. Балансируя яблоками и портфелем, я присел, чтобы подобрать фрукты, и тогда оставшиеся еще в пакете мандарины присоединились к своим незадачливым собратьям на асфальте. Я всё собрал, немного намочив документы в бумажнике и полы пиджака. Сразу за этим рассыпались яблоки. Будучи более твердыми и круглыми, чем мандарины, они обладали меньшим коэффициентом трения качения (это последнее, что я зафиксировал). Это их физическое свойство позволило им закатиться под машину в самую липкую жижу. Я опустился в лужу на колени и собрал яблоки. На время сбора зонтик пришлось отложить в сторону, благодаря чему намокла спина.

После этого я направился к подъезду. Окоченевший мизинец правой руки потерял бдительность, и пакетик с носками шлепнулся в лужу, да так шлепнулся, что носки впитали в себя всю лужу. Я поднял отяжелевшие от воды носки и продолжил свой путь, но не далеко. Через пять-семь шагов зонтик зацепился за низкую ветку и вывернулся наизнанку, отчего его вогнутая сферическая поверхность стала накапливать воду. Не будучи в состоянии удерживать эту лохань на ножке ослабевшей левой рукой, я продолжил свой путь до подъезда без зонтика.

Но самое обидное, что обещавший быть многосуточным тропический дождь закончился сразу по достижении мной укрытия.

Вот те и математический склад ума.

Январь 2002

ПеченьЕ

Я, признаться, очень телевизор люблю. То есть не то, чтобы сам телевизор, а евойные передачи. И чем передача хуже, тем лучше.

Всякому известно, что девяносто процентов вещания составляет разнообразная реклама. И вот недавно среди нескончаемого потока жевательных резинок и влажных, но не поддавшихся сквозному промоканию прокладок, я нашел шедевр.

Выглядело это примерно так: дети играют в баскетбол, похоже на какое-то межшкольное соревнование. Родители и одноклассницы на трибунах улюлюкают, а дети бегают и, естественно, потеют. Как и положено по правилам жанра, одна команда выигрывает, а другая проигрывает. Наступает перерыв, и потные дети в унынии обсуждают возможность перелома счета в свою пользу. Все это не очень эстетично, но пока еще терпимо, — все-таки дети, хоть и потные.

Самое время сообщить о дезодоранте, разрекламировать полотенце или душистое мыло. Ан нет…

На площадку выбегает болельщица-одноклассница с большой пачкой печенья и задорно говорит: «Ребята, взбодритесь!» Ребята быстро оприходывают всю пачку. Пока они жуют, на экране появляется огромное печенье в разрезе. И выясняется, что оно полно витокальцина, его волшебная формула восстановит силы, а толстая шоколадкая прослойка склеит кишки. Обратите внимание — болельщица предлагает спортсменам во время матча не прохладительный напиток, не освежающий душ, а мучное сладкое изделие. Это чтоб лучше бегалось во втором тайме. Но, несмотря на проклятую сладость в животах и застрявшую в зубах начинку, ребята выигрывают.

Предлагаю следующий сюжет: мужики играют в баскетбол. В перерыв к удрученным проигрывающим мужикам выскакивает болельщик с трибун. В руках он держит поднос с мучным изделием типа расстегай с мясной начинкой, жирный, сыроватый с одной стороны и подгоревший с другой. Этим освежающим средством болельщики не ограничиваются. На подносе имеются освежающее пиво и освежающая ледяная водка, чтоб на месте приготовить освежающий же ёрш. А на закуску в заднем кармане брюк болельщика припрятана замечательная освежающая ватрушка.

За неимением иного подкрепляющего средства, потные баскетболисты набрасываются на диетическую стряпню и сжирают ее полностью. Тех из спортсменов, кому досталась подгоревшая сторона расстегая, сломила изжога, у капитана и нападающего начался завороток кишок от непропеченной части. У остальных игроков еще остались силы на ёрш и ватрушку.

И вот свисток арбитра. Спортсмены выходят на площадку неполным составом и тяжелой походкой. В зале повис съестной дух общепита как в школьной столовой. Спортсмены тяжело топчутся по площадке, дыша перегаром и обмениваясь зычными отрыжками. Животы вздуты, и в них небеззвучно проходят метаболические процессы. Игра производится без мяча — его ритмичные постукивания сменились отрыжечным перезвоном, прерываемым нецензурной бранью.

Декабрь 2001

Славянские корни

Наша с Мироном ивритоязычная работодательница — человек в высшей степени закомплексованный. Любой неоднозначный взгляд или жест вызывают в её воспалённом мозгу множество подозрений и обид. Например, приходит она, как обычно, в середине дня. Все уже давно заняты своими делами, сидят, уткнувшись в компьютеры или гутарят по телефону со смежниками (опять-таки уткнувшись в компьютеры). А она из-за комплексов своих, соблюдая мифические правила этикета, здоровается очень тихо и прямо с порога, то есть с большого расстояния. Естественно мы, сидящие к двери спиной, часто не слышим этого и не реагируем. Отсутствие у нас реакции повергает работодательницу в уныние до конца рабочего дня. Она закрывается у себя в комнате на несколько часов. По выходе из комнаты она с надутым видом снисходит до нас. А под вечер, после того как весь день просидели вместе в одной конторе (всей конторы — три комнаты), как-то глупо здороваться.

Вот и сейчас произошло то же самое — разминулся с ней, не услышав шопота. Через несколько часов мы встретились на кухне при приготовлении кофе. Она молчит, мрачно орудует ложкой в стакане. Здороваться поздновато, а дружелюбность по отношению к ней продемонстрировать надо, а то ведь обидится, нафантазирует всякого, ударится в истерику. Лишнее это, а чего доброго и на зарплате отразится.

Ну я и решаю сказать ей нейтральную фразу: «Видишь, последнее время твои шоколадки не убывают, как прежде, — это я на диету сел».

Она, чувствуя отсутствие явного заговора между мной и Мироном против неё, смягчается и отвечает: «Да… у кого диета, а у кого и стресс, настроение не подходящее». Намекает на несложившуюся жизнь. Мол-де плющит её без мужика, колбасит всяко-разно. А я в свою очередь думаю: «Как же состояние духа влияет на аппетит?» Многие израильтяне, например, во время войны в Персидском заливе поправились, постоянно хлопая холодильником из-за стресса. И зачем вообще в чисто символической беседе ныть и намекать на тяжёлую долю, явно завидуя моей легкой. Ещё сглазит!

Я иду делиться мыслями с Мироном, по дороге обдумывая, в каких словах я ему это изложу. Ведь у работодательницы острейший слух плюс знание английского, стало быть интернациональные слова и русско-ивритский сленг надо сразу отбросить. Никаких «боссов», «шоколадов», «диет» и «стрессов», только славянские корни.

Слово «босс» мы уже давно заменили на «работодательница», как вы уже заметили, «шоколад» был назван «сладостями». Вы попробуйте для эксперимента вот так подбирать слова, сохраняя при этом темп речи, увидите, как это сложно.

Обрисовав Мирону возникшую на кухне ситуацию теми же словами, что рассказываю вам, я дошёл до ключевой фразы работодательницы о стрессах и диетах. Первым делом вместо «диеты» подвернулся «пост», однако тут же отпал, так как созвучен английскому «fast» и мог быть понят работодательницей, равно как и «стресс». В итоге вместо «Да… у кого диета, а у кого и стресс, настроение не подходящее» получилось следующее: «Да… кои из нас говеют, а кои не говевши маются да мытарствуют…»

7.5.2002

Борис Рубашкин

Было это довольно давно с точки зрения новейшей истории, и произошло с тех пор много событий — рухнула Берлинская Стена. Вслед за ней развалилась Советская Империя. Миграции граждан стали свободными, и евреи уехали в Израиль. А в самом начале перестройки все заграничное заставляло млеть. В Россию шлынули звездинские, шуфутинские и токаревы со своими «галицыными» и «брайтонами».

Среди прочих заграничных товаров в Россию поступил и румынско-французский Борис Рубашкин. Он был снабжен легендой о белогвардейской эмиграции, а всё белогвардейское воспринималось с уважением — сохранили, дескать, на чужбине культуру и традиции, хоть и с акцентом, а говорят по-русски. И Борис Рубашкин попал в струю возвращенцев-великомученников. Я в ту пору был очень молод — учился в средних классах школы, но, несмотря на молодость, почувствовал подвох. Но пока всё нормально, мне просто что-то померещилось.

Борис Рубашкин придерживался классической манеры исполнять жанровые песни. После каждой подборки из двух-трех песен он уходил за кулисы и переодевался. Всё пока что нормально. Но вот в середине концерта он начал сдавать. Видимо, сказался возраст и длительный переезд. Объявили песню «Мурка». «Наверняка, — подумал я, — в своей длительной эмиграции он сохранил какой-нибудь неслыханный доселе исторический вариант этой песни». И вот на сцене появился Рубашкин. Ему показалось, что «Мурку» должен исполнять обязательно морячок. Бог с ним, пусть будет морячок, видимо, это и есть белогвардейско-французский колорит. Но морячок был из английского прошлого (а сейчас уже из позапрошлого) века. На нем была тельняшка, не удерживающая вываливающееся брюхо и берет с помпоном. Борис Рубашкин запрыгал по сцене, изображая предынфарктное «Яблочко». После этого он пропел:

В тъёмном перъеулке

Встръетились два Мурке…

Ну надо же, два Мурке!!!

— Ты кто?

— Я Мурке.

— И я Мурке!

Но всё это ерунда по сравнению с дальнейшими песнопениями румынско-французского белогвардейца. Он решил исполнить главную песню казачества «Любо, братцы, любо!».

Дело в том, что Борис Рубашкин пребывал в уверенности по поводу своего знания русского языка. Понятное дело, что он немного подзабылся, но ведь не настолько, чтоб не попробовать сымпровизировать. Как-то показывали по телевизору мальчика, уроженца Канады, который, никогда не слышав украинской речи, пишет по-украински стихи. Почему бы и Борису Рубашкину не поупражняться в гораздо более знакомом ему русском? И Рубашкин запел:

А пъервая пулья

А пъервая пулья

А пъервая пулья

В ногу ранила конья,

А вторая пулья

А вторая пулья

А вторая пулья

В съердце ранила менья.

Потом суровому белогвардейцу показалось мало двух пуль, и он продолжил описывать неприятности, постигшие всадника:

А третия пулья

А третия пулья

А третия пулья

Угодила в лёб!

Я в ту пору был очень молод, но несмотря на молодость я подумал: «Ну, блядь, и мудак же этот Борис Рубашкин!».

Декабрь, 2001

Классическая музыка

В Хайфском политехническом университете Технионе, как и в любом уважающем себя учебном заведении есть большой спортивный комплекс. Неотъемлемым атрибутом такого комплекса является бассейн, и не какой-нибудь там бассейнчик, а олимпийский пятидесятиметровый крытый бассейн с джакузи, финской и турецкой саунами, роскошным газоном, буфетом и т. д.

За этим сообружением тщательно следят, раз в несколько лет реконструируют или достраивают новые площади: открытый бассейн, корт и другие прелести.

Очередная подобная реконструкция велась в районе парилок. Долго возились рабочие за временными фанерными ширмами. Результатом их деятельности стало полное обновление саун: новая метлахская плитка, дополнительные душевые кабины, роскошная деревянная обивка сухой сауны. Последним штрихом нововведений стала негромкая классическая музыка в сауне, лившаяся из невидимых репродукторов. Теперь сидеть там было одно удовольствие. Заслушавшись Моцартом, я просидел в сауне пятнадцать минут вместо обычных десяти, правда в конце концов жар от новой печи таки выгнал меня наружу, но я вышел оттуда обновленным, похудевшим и успокоенным музыкой.

После часового перерыва для плаванья и джакузи я вернулся в сауну послушать Бетховена, а еще через час — Листа. Так я проторчал в бассейне до позднего вечера, когда уже из главного репродуктора послышался призыв облачать телеса в одежды. Так я и сделал: ополоснулся, оделся и двинул на автобусную остановку.

В десять вечера на эту остановку стекается множество русскоговорящих людей. Это уборщики помещений — новые репатрианты. Почти всем им за пятьдесят, ивритом они владеют плохо и поэтому задействованы на уборочных работах. Они идут парами, потирают разъеденные хлоркой руки и обмениваются впечатлениями:

— Что-то сегодня долго провозились.

— Надо Володе сказать, что лучше мешки таскать в ближний контейнер.

— Да он не разрешит — слишком быстро заполняется.

— А какой автобус идет прямиком до Адара?

— 19.

Моё внимание привлекла группа людей с большими футлярами.

— Сегодня что-то сильно пекло».

— А ты в дальний угол садись — там не так чувствуется.

— Надо будет Володе сказать, чтоб починил стремянку, я с виолончелью сегодня чуть вниз не навернулся.

— А у меня от пара скрипка строй не держит.

— Откуда пар-то, мы ж над сухой сидим?

— Да я локтем перегородку мокрой сдвинул, а оттуда пар повалил.

— Надо завтра Володе сказать, чтоб заклеил.

— А где Антон Семенович?

— А ему сказали больше не приходить — у него слишком громкая одышка и он на сердце жалуется.

Подкатил девятнадцатый автобус, и оркестр в шлепанцах принялся затаскиввать свои духовые и смычковые внутрь, а я так и остался стоять на остановке.

9.3.2002

Перекрёсток

Он всегда там прохаживался — чуть было не сказал «прогуливался» — ведь прогулкой это назвать сложно. Всегда одинаково одет — одна и та же рубашка с длинным рукавом и неизменные шорты для демонстрации увечия ноги, на ногах шлёпанцы, на голове бейсболка с длинным козырьком. Всё — точный расчёт. Вы даже не представляете себе, насколько он тонкий психолог. Всё продумано до мелочей, до последней секунды, ни одного лишнего движения. Вот он дошёл до светофора и стоит слева от дороги спиной к разделительному островку. Больная левая нога отдыхает на диагонально скошенном бордюре. Стоит, опершись на палку. На светофоре загорается красный, и поток машин останавливается, а он начинает свой путь против движения. Идёт быстрыми мелкими шажками, что-то бормочет. Прошёл метров пятьдесят и остановился, отдыхает. Я бы на его месте прошёл дальше, а он остановился именно здесь. Потом я понял, что это неспроста — он выбрал последнюю машину, успеющую проехать на зелёный плюс жёлтый. Дальше идти нет смысла — машины сами проедут мимо него, когда сменится светофор.

С момента его остановки до продолжения движения проходит секунд тридцать — время, достаточное для отдыха. Потом он движется обратно мимо ещё непройденных машин. Снова красный, и он опять под светофором — двусветофорный цикл завершён.

Ни одной ошибки, точный расчёт. Даже перекрёсток выбран с соответствующими интервалами светофора. Точность расчёта такова, что хромоногий калека успевает в час пик обойти все машины на этой линии, а движение здесь очень оживлённое. Я заметил, что даже хромота у него «правильная»: левая нога как у кавалериста выгнута наружу, так что стопа в естественном своём положении находится не слева от центра тяжести, а точно под ним. Идя слева от дороги по ходу движения, он несет тело над бодюром, оставляя тем самым больше места обгоняющим машинам. Когда же он идет лицом к движению, он менее компактен, но и ситуация уже не столь критична.

Я следил за ним с интересом долгие месяцы. Он тоже меня помнил. Поначалу приходилось закрывать окно при его приближении, но потом он избавил меня от этой необходимости, равнодушно проходя мимо. За всё это время он совершил только одну ошибку, отсрочив свой тридцатисекундный отдых на несколько секунд и продолжив идти спиной к движению, когда уже загорелся зелёный, и машины тронулись.

…Никакого нарушения с моей стороны, лишь допустимое отклонение влево в пределах проезжей части… И я одержал победу.

Декабрь 2002.

Цирк

— Слышь, Толстый, одевайся скорей, есть халтура!

— Что на сей раз?

— Цирк.

— Цирк?

— Давай, шевелись, там гимнасточки, акробаточки…

— А нам-то что надо делать?

— Рабочие сцены, оплата после каждого дня.

— Поехали!

Ехать пришлось далеко — в «Сердце Хайфского залива», где располагался гастролировавший по Израилю цирк шапито. Погода стояла по-израильски зимняя, то есть дождь, сильный ветер, кругом разливанные лужи, как следствие забитых канализационных стоков.

На подъезде к означенному месту я еще из автобуса глазами стал искать главный ориентир цирка — купол. Почему-то купола не было, наверное из-за дождя я совсем дезориентировался в пространстве и гляжу в неправильном направлении.

По прибытии на место выяснилось, что купола я не нашел по другой причине — он рухнул и накрыл собой трибуны, и сооружение напоминало развалины древнегреческого театра. Брезент намок и впитал в себя глинистую породу, отчего полностью слился с ландшафтом. Естественно, никаких гимнасточек и акробаточек там не было.

Дождь немного утих, и мы с Альбертом присели на одну из ненакрытых брезентом трибун курить. Ни души. Через полчаса к нам присоединился забуханый мужичонка — работник цирка, который и пролил свет на ситуацию.

По бухалову брезент натянули плохо, и он рухнул до окончания гастролей. Все циркачи уехали. Работникам же сцены нужно было разобрать цирк на составные части и сложить в машины.

Надо заметить, что оснащение в цирке было недетское. Об этом свидетельствовали четыре машины «Камаз» с прицепами, электрокар и даже асфальтоукладочный каток! Всё это они привезли с собой из России. С дорогостоящим оборудованием остались пять пьяных в стельку рабочих. Ничего разбирать, собирать или производить какие-либо другие осмысленные действия они не могли. Для этого были позваны два студента — мы с Альбертом. Мы должны были разобрать всё сооружение (цирк хоть и шапито, а размеров все равно приличных) и запаковать в «Камазы».

А у рабочих тем временем из-за отсутствия начальства, зимней меланхолии и близости супермаркета обозначился следующий распорядок дня: один из них вставал часов в девять, вываливался из «Камаза» и бежал в супермаркет за водкой. Одет он был солдатскую защитную телогрейку с золотыми звездными пуговицами и подпоясан не менее звездным военным ремнем. Белые длинные волосы и багровое лицо создавали нездоровый контраст. Человеку с таким видом водка отпускалась без очереди и зачастую без денег — видать, в магазине работали эстеты.

Принеся пластиковую бутылку водки ёмкостью 1, 75 л. с такой же контрастной, как его лицо, наклейкой (черная звезда на красном фоне), он начинал будить остальных циркачей, коих удавалось найти под брезентом. «Пропавшие без вести» сползались позднее сами к середине пузыря. Как только будился Вова, бутылочная эстафета переходила к нему. Человек он был незаурядный. Ширина его запястья была с моё колено, огромное брюхо покрыто рыжими волосами, взгляд недобрый, пышные украинские усы с длинными подусниками. Вова брал еще почти полный пузырь и стопку пластиковых стаканчиков. Он обходил всех, включая нас с Альбертом, и выпивал напару. Себе он всегда наливал до краев и пил без закуси. Обойдя полный круг, Вова собирал всех вместе и опять разливал. Себе, как всегда, полный. Выпив свой стаканчик, вместо закуски он «догонялся» из горл'а.. После этой утренней зарядки Вова начинал витействовать.

— Не бзди, студент, ты хоч и жид, но хороший, иди сюда, выпьем.

Отказывать Вове было опасно, приходилось бухать.

— А где Петруха? — спрашивал начальник всей артели Борис Иванович.

— Гы, гы, гы, — отвечал Вовочка, — он пошёл хуй топором рубить, хочет жидовське подда'нство получить! Гы, гы!

Я испытывал ощущения Шарапова в логове Горбатого. После этого тон Вовы становился поучительным, и он передавал мне свою мудрость.

— Ты Эль-Алем не литай, там жиды водку не дають.

Вова наливал мне и Борису Ивановичу уже в пятый раз по полстакана — мне из экономии, а «Борысу Ивановичу нэльзя, у нёго в Германии був той, инстульт, чи той, инфаркт». Борис Иванович пил действительно мало — в то время, когда в каждом было уже примерно по пятьсот, в Борисе Ивановиче было всего триста пятьдесят. И вёл он себя рассудительно и мудро, как истинный начальник цирка:

— А где Петруха? — интересовался он судьбой подчиненного.

Петруха скоро нашелся, так как сидел в нашем же кругу, и я понял, что Борис Иванович еще не может осознать недавнее исчезновение Петрухи. По сбивчивому рассказу самого Петрухи и наводящим вопросам непьющего Бориса Ивановича я примерно воссоздал картину пропажи Петрухи.

Петруха поехал на «Камазе» «чи ув Хедеру, чи ув Афулу». Машина его без опознавательных знаков и с выключенными фарами сильно вихляла. Когда полицейский остановил «Камаз» и открыл дверь, Петруха выпал оттуда на асфальт.

«Камаз» был конфискован, а Петруха вернулся в Хайфу пешком. Но самое главное, что он сам не заметил пропажи «Камаза». На третий день после происшествия Петруха мучительно вспоминал: «Було чи тры „Камаза“, чи четыре». Так и не сумев определить количества «Камазов», он ощутил тоску по остроте ощущений во время быстрой езды. Тогда он сел на имеющийся в наличии «Камаз» и стал зверски колесить по асфальтовой арене цирка. Предназначенный сугубо для выступлений гимнасточек и акробаточек асфальт вылетал из-под колес пластами. От этого арена стала напоминать Мамаево побоище, что сильно затруднило разборку цирка.

К полудню солнце пригревало сильнее, лужи немного подсыхали, что позволяло Вове ложиться спать на Землю Обетованную под «Камаз». У Петрухи на время проходила зимняя меланхолия, и он принимался за готовку «борща». Ингридиенты для «борща» он находил под вагончиком — гнилые помидоры и лук. Самым примечательным в «борще» было добывление в него апельсинов. Петруха настойчиво звал меня попробовать деликатес. Я же счел возможным отказаться от его гостеприимства благодаря Вовиному сну. Вове я не смел бы перечить.

На третий день цирковой работы я ощутил боль в печени и понял, что пришло время сворачивать балаган. На пару с Альбертом мы за оставшиеся до конца недели три дня скатали брезент, разобрали все трибуны и запаковали в три «Камаза» с прицепами. Содержимое четвертого мы сложили штабелями ждать возвращения машины «чи з Хедеры, чи з Афулы». Будучи в послеинфарктной реабилитации, Борис Иванович не мог предложить нам свою помощь в разборе трибун. Но ощущая себя ответственным за происходящее, он травил байки, предлагал нам водку и, получив наш отказ, пил сам. Мы же с Альбертом, несмотря на Вовину близость (а, возможно, благодаря ей) продержались три дня и довели работу до конца.

С тех пор моё отношение к русскому цирку изменилось. К восхищению профессионализмом трюкачей добавилось восхищение рабочими сцены. Великая штука — русский цирк!

Январь 2002.

Квартирный вопрос

Ля-ля-ля ля-ля-ля — из телевизионных репродукоров доносится ритмичный лейтмотив, свидетельствующий о начале популярной передачи. По экрану проплывают стрелочки и разделяют его на две части, в одной из которых появляется скомканная бумага пастельных тонов.

— С вами Елена Мальцева и «Квартирный вопрос». Сегодня мы побываем в квартире Филиппа и Марины Савельевых. Филипп — коммерческий директор аудиторско-дистрибьюторской фирмы, а Марина — домохозяйка. До рождения маленького Гоши она обучалась в аспирантуре, после рождения Гоши учёбу пришлось прервать и полностью отдаться дому. Что же касается самого дома, то он в некотором роде — памятник архитектуры. Он построен в 30-х годах по экспериментальному проекту, и многие пространства в квартире неортогональной формы. В этой передаче мы займёмся спальней супругов.

На экране появляется фронтальная однофокусная перспектива стандартной спальни, одновременно являющейся детской — в углу комнаты стоит детская кроватка с ползающим в ней годовалым карапузом Гошей в цветастой распашонке.

— А теперь супруги Савельевы покидают квартиру, чтобы через несколько дней ахнуть (надеюсь, от восторга) при виде нового интерьера.

В экране очень быстро сменяются картинки разборки и уничтожения приевшегося Савельевым уюта. Разудалые молодцы и девчата в красно-жёлтых спецовках выносят предметы старой мебели, предварительно поднося их близко к телекамере, от чего у зрителей полностью теряется ориентация и кружится голова.

Чистенько одетые с иголочки рабочие орудуют шпателями, снимая старые обои. Тем временем молодая бизнес-леди по имени криэйт-директор дизайнерской фирмы Наталья Штерн рассказывает о своей задумке.

— Малое измерение пространства мы визуально увеличим с помощью зеркальной поверхности во всю стену. Элементы современного дизайна (такие как стекло без обрамления и металлическую фурнитуру) подчеркнём использованием свойственной для дома 30-х годов лепнины и искусственного состаривания стены в изголовии кровати техникой гризали. Место традиционного телевизионного столика займет стеклянный стеллаж. Пол тоже не останется прежним, его мы покроем ковролином, что очень практично в холодном российской климате.

На завершающей стадии работ по экрану быстро мелькают различные безделушки: металлические опилки на хрустальном блюде рядом с телевизором; стаканы, наполненные соком гуайявы — цвет жидкости хорошо сочетается с цветом ковролина; полкило лепестков чайной розы в металлической пепельнице.

Раздается звонок в дверь и на лице Натальи Мальцевой возникает заговорщическое выражение: «А вот и наши супруги, пойдём и встретим их». Супруги появляются на пороге, ойкая от нетерпения. «Ну что ж, вы, я вижу, и так достаточно заинтригованы. Давайте проследуем в спальню!»

В дверном поёме спальни появляются Филипп и Марина с широко раскрытыми глазами и подгибающимися от неожиданности коленями. Всё сопровождается глубокими вздохами и поойкиваниями. Супруги начинают осматривать самые мелкие детали, поочередно призывая друг друга к себе с целью поделиться впечатлениями от очередной дизайнерской находки:

— Филь, смотри, какие лампочки, ой!

— А зеркало, вау! — Филипп пытается облечь свои эмоции в слова, но получается у него очень витиевато: — Вроде знакомая некогда геометрическая форма, но совершенно иная энергетика.

Марина вспоминает:

— А где вы разместили кроватку?

На лице её улыбка смешивается с тревогой, то есть рот ещё улыбается, но глаза уже тревожные. Филипп подзывает её к очередной дизайнерской находке:

— Смотри, какой столик!! А зеркало!

Потом уже, обращаясь к камере:

— С помощью зеркала вы добились визуального увеличения пространства, такой простой оптический эффект, но мы бы никогда сами на него не решились. — А где же всё-таки будет стоять кроватка? — тревожится Марина. — И где Гоша? — Вместо кроватки мы разместили стеклянные стеллажи со вмонтированными в стекло семейными фотографиями, — отвечает Наталья Мальцева.

— А где же будет кроватка? — не унимается Марина.

— Кроваткой пришлось пожертвовать, разобрав её, мы сделали из её элементов эти стеллажи, предварительно обработав их гризалью и вскрыв лаком с примесью краплачного пигмента и кобальта, чтобы придать ему стальной оттенок.

— А где Гоша?! — Милая, смотри, я вначале не заметил, ковёр-то какой, можно без тапочек ходить зимой!

Наталья Мальцева выносит из закутка моющий пылесос и подключает его к сети. — А это подарок от фирмы «Филипс» — моющий пылесос, который заодно очистит и воздух в вашем доме.

Камера наезжает на раструб работающего пылесоса, который распыляет влагу на красное пятно на ковролине и одновременно втягивает порозовевшую жидкость и лоскутки цветастой материи обратно. За пылесосом остается чистая поверхность ковролина цвета зеленой охры. Звукооператор приглушает возгласы Марины и перекрывает их ритмичным лейтмотивом. По экрану бегают стрелочки и комкается бумага пастельных тонов.

— Встретимся через неделю!

5.4.2002

Три танкиста

(арифметический очерк)

Все знают и любят песню «Три танкиста».

Три танкиста, три весёлых друга

Экипаж машины боевой.

Песня очень популярная, и как любая популярная песня, имеет множество пародий. Одна из них часто напевалась пионерами-плохишами:

Три танкиста выпили по триста,

А четвёртый выпил восемьсот.

Произведём простой арифметический подсчёт и обнаружим, что

300 Х 3 +800 = 1700,

и не просто 1700, а 1700 миллилитров, это очень важно. Пей они воду, я бы не утомлял вас своими арифметическими изысканиями. Но давайте задумаемся, мог ли воспеваться в песне (даже пародийной) факт распития танкистами газировки или компота? Да и кто меряет выпитую газировку в миллилитрах с такой точностью? Ясно, что речь идёт о спиртном. Теперь подумаем, о каком именно спиртном. Могли ли русские танкисты времён Второй Мировой войны пить в танке виски или коньяк? Маловероятно. А аперитив? Тоже вряд ли. Скорее всего они вдарили по водке. Мудрый скорее всего пожилой читатель возразит мне: " Молодой человек, вы жизни не знаете, на фронте нам спирт давали». «И вы его в миллилитрах меряли и пили по 800 за раз в чистом виде?» — возражу я. Если и был спирт, то никто не знает сколько продукта получилось посте смешения с водой. А в песне речь идёт о точных количествах. Значит всё-таки по водке вдарили, возражений нет? Отлично. Но как же им удалось набрать такое странное количетство водки — литр семьсот?

Предположим, что в их распоряжении были стандартные советские ёмкости: три поллитровки и одна чекушка. Получается 1750. Куда девались 50 миллилитров? Нет, — возразите вы, — хоть речь идёт и о советских танкистах, песня всё-таки пародийная, и можно пользоваться не только советскими стандартами. Хорошо, согласен. Весьмём израильскую промышленность, смешнее и не придумаешь — сидят танкисты в танке где-нибудь у берегов Амура и пьют продукт, разбутылированный в соответствии со стандартами ещё не образовавшегося государства. Но пусть будет так. Взяли они «Кеглевич» (750), «Сибрук» (750) и добавили одну чекушку русской — опять 1750 получилось. Конечно они могли взять «Mc Cormic» в пластиковой бутылке, но ведь и там 1750. Куда девались 50 миллилитров, я вас спрашиваю?! Может быть, у трёх здоровых фронтовиков духу не хватило на последние 50 гр.? Смешно! Нет, они оставили их на опохмел, 50 гр. на четверых! Ещё смешнее. Да и какой опохмел после таких детских доз? Вероятно, они её пролили. Четыре человека технически хорошо подкованных, из которых один скорее всего офицер (неспроста выпивший почти вдвое больше других) в условиях фронтовой действительности пролили 50 гр.? Да за это трибунал!!!

Остаётся версия, что ёмкость уже была начата. Опять-таки, четыре суровых дяди возят с собой открытый и початый пузырь, стесняясь его приговорить. Ну, знаете, это просто клевета на русского человека!

Предполагать, что они возили с собой ящик сувенирных 50-граммовых бутылочек их Duty Free из которых можно составить любое количество кратное пятидесяти, я даже не буду.

Итак, они выпили 1750, а в песню закралась ошибка. В исправленном варианте песня будет звучать так:

Три танкиста выпили по

триста двадцат пять,

А четвёртый выпил

семьсот семьдесят пять.

14.12.2002

Михаил Боярский

Было это в Харькове году в восемьдесят первом или восемьдесят втором, а я учился соответственно в первом или во втором классе. Была лютая зима — мороз, снегопад и всё, что полагается. Зимний школьный лагерь, в который я был пристороен родителями, дабы не слонялся по дому и не мучил бабушку, отправился на новогоднее представление во Дворец спорта. А приманкой служил Михаил Боярский.

Только мои сверстники могут понять, насколько был популярен Михаил Боярский среди детей после недавно вышедших «Мушкетеров». Хрипоголосый усатый дядька машет шпагой как бешеный, скачет на лошади, в таверне пьет из колоссальной кружки с крышечкой и т. д. А песни! «Красавице и кубку, счастливому клинку». Аж мурашки по коже.

И вот все, влекомые легендарным усатым дядькой, пошли сквозь стужу и метель во Дворец спорта. С наклеенных по всему городу афиш задорно глядел на нас всё тот же усатый дядька — хрипун и мушкетер.

И вот мы внутри, кругом тепло и празднично — гирлянды, ёлка, нарядные дети. Началось представление. Для начала меня развлекали клоунами, потом какой-то мужик что-то спел, потом были конкурсы. Никакого Боярского, никакой хрипотцы и усов, все гладко выбриты и писклявы.

К концу первого отделения я догадался, что Боярский слишком велик и солиден, чтобы развлекать меня — семилетнего пацана — весь день. Он появится во втором отделении, споет про красавицу и кубку, шашкой помашет.

В перерыв я пошел к ёлке в вестибюле и получил положенный по ранжиру пакетик конфет, которыми незамедлительно объелся в ожидании усача.

Во втором отделении клоуны продолжили морочение яиц, конкурсы стали более назойливыми и скучными, появился страх, что вызовут на сцену, как вызывают к доске. И как я буду заменять Боярского?

А он, видать, крепко набухался. Он вообще не пришел! Ни много ни мало, Боярский не пришел на собственный концерт! Думаете, он отчаянно сражался с гвардейцами кардинала? Или конь его застрял в сугробах? Нет, он просто набухался до беспамятства и валялся, возможно даже в уборной Дворца спорта.

Будучи ребенком доверчивым и впечатлительным, я бы безусловно переживал, если бы не одно событие. Перед концертом на заледеневших ступеньках Дворца спорта я нашел пять рублей, эдакий очень симпатичный синий фантик. Для первоклашки это были огромные деньги. Мне на школьный обед в день давали пятнадцать копеек, а тут пять рублей, их можно не отдавать родителям, они не учтенные и мои. Признаться, я уже маленьким был очень до денег охоч.

Так вот, эти пять рублей меня настолько согрели, размягчили и задобрили, что Боярский мне стал до жопы. Зачем мне пьяный усатый дядька, когда в моем распоряжении целых пять рублей?

Вот по какой цене был продан Боярский в харьковском Дворце спорта в восемьдесят первом или восемьдесят втором году на гребне своей славы. Почем же он сейчас?

Январь 2002

Сила слова

Велика сила слова! А уж русского слова и подавно. Иное слово сильней иной пули ранит. А ежели это отточенное слово поэта, да ещё и на чужбине — не переоценить силу его воздействия. Неужели вы никогда не хохотали до упаду, слушая Высоцкого, а от «Когда я вернусь» Галича вам никогда не грустилось?.. Вот и я о том.

Поехал я как-то со своим другом Бутманом в нижний город в Хайфе. Он решил сделать своей жене сюрприз — вместо обычного «Панасоника» со съёмной панелью купил ченджер на десять дисков. Покупка серьёзная, дорогая.

Мой друг Бутман имеет обыкновение самые важные дела делать по пятницам около полудня, когда все организации закрываются, везде короткий день, все работают в полсилы, если вообще работают. Тогда мой друг Бутман (кстати сказать, большой ценитель русского слова) сильно нервничает, поторапливает нерасторопных работников. А поскольку дело происходит на Ближнем Востоке, всё осложняется предвкушением пятничной сиесты. Вот и в этот раз Бутман злился на работников, которые полтора часа только выкорчевывали старый магнитофон. После они долго возились с новым, чуть не спалили его, монтировали ченджер в багажнике и т. д. А в три часа дня, когда магазины вокруг давно закрылись и улицы опустели, Бутман решился докупить и установить «пищалки» — высокочастотные динамики. Желая поскорее приняться за пятничный обед, рабочие портачили лихо — уродовали салон автомобиля новыми дырками и шурупами и давно перестали извиняться за это, а Бутман перестал их за это корить, он просто пепелил их взглядом и использовал все резервы великого и могучего себе под нос.

А апогеем всей этой эпопеи стало испытание системы. В машине Бутмана как на зло не оказалось ни одного диска. И тут я вспомнил о диске Галича, который я утром купил в русском магазинчике. Ничто не сравнится с неподражаемой манерой Галича петь речитативом, переходящим вдруг в бешеный ритм и останавливающимся для прозаических вставок. Диск начинался с песни «На сопках Манчжурии»:

В матершинном субботнем загуле шалманчика

Обезьянка спала на плече у шарманщика…

Этими словами Галич внес смятение в умы и души ближневосточных умельцев. Глаза их округлились, раскрылись рты, на лицах читался испуг. Они побежали за начальником. Ведь аппаратура явно сломалась на первых же секундах эксплуатации. Вместо положенного «бум-с-сс, бум-с-сс» динамики разразились хрипловатым тембром и редкими ударами по струнам.

Так Галич через 25 лет после собственной смерти сумел всего лишь несколькими словами напугать видавших виды смуглых людей, ни слова не понимающих по-русски. Воистину, слово — великая сила.

23.3.2002

Как стать миллионером

Меня зовут Вадим Никоноров. Я — слесарь-инструментальщик машиностроительного завода. Так уж получилось, что мне удалось дозвониться по междугородке до московского телефона в студии Максима Галкина. Сам того не ведая, я правильно ответил на компьютерные вопросы и был зачислен в кандидаты на «миллионера».

Деньги до Москвы, как водится, собирали всем цехом. И особенно помог Виктор Данилович. Его я и пригласил поболеть за меня в зале, но денег на двоих не хватило. Ехать пришлось мне одному, а Виктору Демидовичу я передам привет с экрана, помашу ему рукой. А лучше я ему позвоню, когда припрут к стенке трудным вопросом, — он дядька знающий, да халявную «мобилу» получит… или это у Диброва? Кто щас разберет?

Ну, приехал я в Москву, добрался до студии и уселся ждать в зрительном зале. Они ведь по дюжине передач снимают за раз. Дошла очередь и до моего «взвода». Уселся за монитор и давай располагать пункты в правильном порядке. Для начала расположил марки «Жигулей» в хронологическом порядке по мере поступления в продажу. Замешкался малость, и один мужик влез — вот счастливчик. Но он быстро отстрелялся — засекся на кроне — цвет такой. Он думал, что это зеленый, а я то-знаю, что крон — желтый, белила — цинковые, а сажа — газовая.

На втором туре я просочился — расположил сорта пива «Балтика» по тому же принципу, что и «Москвичи» (или «Жигули», кто щас разберет). Этих сортов уйма, но дали всего четыре: 3, 5, 9, 10. Я их и написал в возрастающем порядке, без высшей, так сказать, математики, — и угадал.

И вот я перед Галкиным (или Дибровым?). Вопросы, я вам скажу, — детский лепет, щелкаю их как орехи. Дибров даже не успевает подтрунивать. И тут он задает очередной вопрос, элементарный, как и все предыдущие; а ему кажется, что с закавыкой.

А как, спрашивает, называется отороченная мехом верхняя одежда гусаров?

<А. Ливрея> <B. Ментик>

<C. Телогрейка> <D. Кафтан>

Я без запинки отвечаю — ментик, гусар в ментике, ясное дело.

— А помощь зала не хотите взять?

— Да зачем мне ради кивера да ментика зал тревожить?

— Кивера? — спрашивает Якубович. — А что это?

— Высокая шапка с плоским верхом и козырьком, — говорю.

— Да Вы эрудит, уважаемый. Откуда Вы такие слова знаете?

— А Вы откуда знаете слово «площадь»? Или Вы не знаете? Знаете? А я знаю слово «ментик», и «кивер» впридачу.

— Ну, площадь… «Площадь» — часто употребимое в современном языке слово, а «ментик» — нет.

— Ну и что? Я еще знаю такие редкие слова как «протуберанец», «дранка» и «фрамуга».

В зале послышались аплодисменты. Я думал в начале, что их настращал Якубовский и заставил хлопать после каждой логической паузы, что-то такое он говорил перед записью передачи. Но потом я понял, что публика искренне восторгалась знанием мной слов «аблатив» и «пращур». Сам Галкин немного смутился, а публика заулюлюкала от радости. Несколько парней в заднем ряду встали в проходе и начали танцевать рэп, синхронно двигаясь и жестикулируя всем телом в такт неслышной музыке.

Я сообщил залу еще несколько слов для острастки, и Галкин ушел на задний план, рухнул в глазах зрителей. Если мне не изменяет память, это были слова «мириады», «фронтон» и имя «Добрыня».

Ситуация стала выходить из под контроля. Тацующих людей в рядах стало больше, некоторые даже вышли на середину зала. Они конвульсировали в безумной пляске, и на задранных вверх руках маячили различные комбинации пальцев — свободолюбивые V и менее цензурные. На левой трибуне подобралась более сентиментальная публика — они зажгли зажигалки и покачивали ими синхронно, бормоча какой-то хипповский гимн. А самый потный краснолицый мужик на правой трибуне совсем забылся, и, вспомнив недавний концерт Сукачева, заорал: «Гарик, ты лучший! Гарик! Покажи им!!!» И тогда я кинул в зал самое главное, самое заветное, собственно то, за чем приехал, — слово «паровозостроительный».

Такой реплики не ожидали даже мужики с галерки, распивавшие ёрш уже со второго тура. Они-то и начали настоящий беспредел. Превратив бутылки спонсорского пива «Балтика» в розочки, они двинулись в ряды зрителей, щедро и размашисто награждая любителей интеллектуальных игр глубокими порезами. Мужское население повскакивало с мест и ринулось к выходам, а «бабы их, — как говорил писатель, — взвизгнули». Пресловутый миллион тоже достался одному из нападавших.

А передачу после этого закрыли к чертовой матери.

Декабрь 2001

М. п. три

Все заполнил звук, я погрузился в стихи и музыку, чего уже давно не происходило. С тех пор, как я потерял всю свою фонотеку, а, впрочем, и задолго до этого, я ничего не слушал, кроме ширпотребовского радио с ежеполучасовыми перерывами на новости об изнасилованных в высших эшелонах власти. Поначалу, уже выключив музыку, я еще прикидывал, слушать ли мне этот менее знакомый альбом, или поностальгировать со старым, известным наизусть еще со школьных времен. Пока я колебался, музыка затянула меня полностью. Вечер скрыл под темнотой и яркостью рекламы всё убожество города, а ноябрьская прохлада с легким покрапыванием придавали воспоминаниям естественности. Через несколько недель после перевода часов на зимнее время, наступает короткая пора, когда выходишь с работы уже затемно, уже достаточно похолодало, но еще нет той промозглости, которая загоняет в дом. Еще можно топать по улице и наслаждаться кипением города, иллюминацией, блестящим от мороси асфальтом.

Если косы дождей целый век расплетает и вертит,

над промокшей землёю озябшее небо давно,

приходите ко мне, пойте добрые песни и верьте —

есть любовь и надежда, а третьего нам не дано.

Голос лился из миниатюрных наушников прямо в душу, почти перекрывая уличный шум. Это походило на клип — правильная пропорция настроения, погоды и музыки.

Горячей и черной картошкой печеной согрей ладошки.

Мы, с летом прощаясь, в огонь затухающий дров подбросим.

Зима опрокинет на ветви нагие снегов лукошко,

Наверно, лишь завтра, сегодня ж хозяйка — осень…

Но вот в клипе появился диссонанс. Жизнь приближалась ко мне вплотную, увеличивалась в масштабе. Город жил своей жизнью и вел себя клипу несоответственно. Никто не летел вместе со мной. Эфир был наполнен музыкой, но ее никто не слышал. С

осны оянтаренные кренятся, Наши беды остаются в стороне. Знаю, там любые деньги обесценятся. Только музыка в цене. Я, привыкший к стационарной аппаратуре, не мог свыкнуться с контрастом несоответствия звука и окружения. Раньше это была темная комната с уютным подпрыгиванием подсвеченных стрелок уровня записи. Потом в той же комнате прыгал веселый зелёный эквалайзер с красными всплесками, и шипела игла проигрывателя. Руки за голову и

Месяц кончился, калека,

И рукой подать до лета,

Оптимист не верит в это,

Пессимист само собой,

От ночлега до ночлега

День длинней, поярче вега,

Но лежат еще три снега —

Желтый, серый, голубой.

А потом еле уловимое жужжание лентопротяжки, жёлтые огоньки на приборной доске и не менее уютны, чем в комнате, подсветка спидометра и тахометра. И всегда мы с песней были только вдвоем плюс фон. Сейчас же запись чистая, как стекло и никакой жужжащей механики — даже не хватает чего-то, а соглядатаев поприбавилось. Они вторглись в мою музыку и ведут себя нагло и мелочно. Я плыву и позволяю себе сентиментальную рассеянность, а они мне этой рассеянности не прощают. Они беззвучно, но требовательно спрашивают меня о чём-то и ждут ответа, они раздраженно смотрят на меня, когда получают этот ответ, слишком громкий для их нежного слуха. Многие тоже погружены в свой аудиомир, но они умеют соразмерять громкость своего голоса с ситуацией. Но главное — они проявляют определенную бытовую ушлость. Они лавируют по тротуарам и задевают меня по касательной, хмуро сидят в ожидании автобуса, но внимательно следят за проходящими номерами. Быстро сбрасывают с себя наушники и, отбрасывая отрешенность, устремляются в бой за сидячие места. Я не могу пропустить ни одного слова, стихи никак не сочетаются с работой локтями. Мы с Дикштейном по-джентельменски пропускаем друг друга, но они этим пользуются и пробиваются вперед. Ритмичный фон из их наушников заполняет паузы между песнями. Я выхожу на остановку раньше нужного, глотнуть свежего воздуха. Незаконченный альбом я могу сменить только на звуки семьи.

— Привет, Гарька-кошка.

— Привет, папа-собачка.

— Ну, как было в садике?

6.11.06

Пластилиновая воронка

На глянцевой странице журнала это смотрелось божественно — не было видно ни швов, ни подтеков краски, ни даже основания. Домики как будто парили в воздухе, и только на краю макета на поверхности стекла был блик, да и его можно было принять за отблеск глянцевой бумаги. Призмы домов были будто отлиты из белоснежного пластика в условиях невесомости. Очаги высокой застройки вспыхивали среди низких жилых кварталов подобно всплескам графика кардиограммы. Несмотря на белый цвет материала макета, фотография играла всем спектром холодных пастельных полутонов. Линза и расположение фотоаппарата были выбраны идеально, отчего перспектива приобретала драматичность, но в разумных пределах.

Концептуальный макет городской застройки передавал именно то, что должен — концепцию, не отвлекаясь на детали, цвета и фактуру материалов. Чтобы не отвлекать читателя, статья о виртуальном городе не касалась техники изготовления макета. Вот те белокаменная сказка — и все.

* * *

Алекс и Костя решили преодолеть третий год обучения вместе. Масштабность градостроительного проекта открывала новые горизонты безудержной мысли обоих. Внутреннее чувство подсказывало, что две противоположности могли бы отлично дополнять друг друга. Алекс — провинциальный интеллигент, щуплый, чахоточно бледный, не только не вставлявший в речь бранные слова, но и сурово отчитывающий за похабный анекдот при дамах. Волосы зачесаны назад как у комсомольца двадцатых, голова поднята довольно высоко, но чуть склонена вправо, отрешенный взгляд человека, идущего по стопам утопической идеи. Байковая рубашка в клетку с длинным рукавом заправлена в брюки со стрелками и застегнута на все пуговицы, включая рукава. У Алекса в портфеле имеется коробочка с обедом, из которой он скромно трапезничает огромной мельхиоровой вилкой с почерневшим узором замысловатого барельефа на увесистом черенке. В буфете с однокурсниками он чувствует себя немного неловко со своим заготовленным дома обедом, ничего не докупает и сидит на краешке стула, держа коробочку на коленях.

Костя питается только буфетной едой, но сам никогда не покупает, поскольку шествует по жизни пустой. Он активно угощается у однокурсников. На стуле он сидит задом наперед, то обхватывая спинку руками, то отстраняясь от нее, тем самым получая возможность спаринговаться с ней в кулачном поединке. Костяшки пальцев возбужденно розовые и закаленные постоянным набиванием, спина ровная, на лице блуждает улыбка человека, уже исправившего свою карму и занявшегося чакрой.

Еще в начале семестра Костя, проконсультировавшись с папой-архитектором, принял единственную верную концепцию проекта. Все остальные этапы проектирования нужны лишь для объяснения этой концепции руководителю проекта. На самом же деле семестр мог бы ограничиться двумя неделями, но академическое расписание заставляет растянуть процесс на три месяца.

Первая неделя совместного творчества показала, что сработаться будет трудно, а вторая — что невозможно. Классический подход Алекса к проектированию с многочисленными набросками, эскизами, зарисовками и записываниями в блокнот ночных прозрений совершенно не сочетался с Костиным вычерчиванием готового проекта. Алекс пытался подстроиться под Костю и, сломав все стереотипы, вышел из двухмерного пространства листа в трехмерное пространство макета на ранней стадии проектирования, что непросто для советского человека, обделенного дефицитными материалами — картоном, клеем ПВА, скальпелем, не говоря уж о пенопластовых шариках, разноцветных булавках и прочей канцелярской дребедени. В состоянии глобального дефицита человек, если и мог позволить себе макет, то только для окончательной версии с минимальным количеством переделок.

Желание Алекса постоянно впечатляться шедеврами мировой архитектуры, сыграло с ним злую шутку. С Костей, например, такая шутка была невозможна, поскольку в библиотеке спинки стульев были обиты поролоном, и костиным костяшкам были абсолютно бесполезны — другое дело буфет. Алекса же в библиотеке поджидали многочисленные ловушки, спрятанные на страницах архитектурных журналов. Очередная ловушка была белоснежная и отливала пастельными холодными полутонами.

Идея была гениальной — работать с пластилином на стеклянном столе. Податливый пластичный материал примет на себя любое количество изменений вплоть до завершающей стадии и подачи проекта. Макет будет динамичным, белым и концептуальным. Одержимый гениальной идеей, Алекс, экономя на содержимом обеденной коробочки, вложил все свои скромные средства в покупку огромного количества белого пластилина, большого куска толстого стекла и, что самое главное, набора инструментов для профессионального скульптора. Большой кожаный футляр на молнии был наполнен всевозможными лопатками, скальпелями, мастихинами, скребками, шпателями и очень замысловатой формы резцами.

Костин же инструмент был классичен: два ватманских листа — ровно столько, сколько требуется для проекта, цанговый карандаш 6Б, грифель которого мог бы подойти по диаметру к автомату Калашникова старого образца, несколько ядовитого цвета фломастеров и 8 канцелярских кнопок — по четыре на каждый лист.

Особых усилий для размежевания двух соавторов прикладывать не пришлось, поскольку Костя для работы сразу избрал вертикальную поверхность стены, выбрав место таким образом, чтоб листы до подачи проекта в конце семестра можно было не перевешивать. Он сразу гнал чистовик, в то время как Алекс воплощал свои идеи в пластилин на горизонтальной поверхности стола.

Первый этап раскатки пластилина скалкой по стеклу прошел почти успешно. Деревянная скалка бабушки не оставляла той глянцевой поверхности, но была удобоваримой, если не считать комка пластилина, попавшего в сучок скалки и выскочившего на следующем обороте, образовав таким образом воронку и холм.

Хитроумной формы шпателёк мигом разровнял неровность рельефа, оставив за собой еле заметные борозды. Слой пластилина был толщиной с максимальный дом. Эффект низкой застройки планировалось достичь уменьшением этажности посредством скальпеля. Но прежде надо было вырезать улицы.

Предварительно подложенный под стекло план города совершенно не читался сквозь трехсантиметровый слой уже довольно серого пластилина с вкраплениями графита, поэтому пришлось нанести сетку улиц на поверхность пластилинового коржа по памяти. Сила концепции вела резец по пластилиновым гладям. После разметки началась нарезка пирога. Первый разрез отделил фасады будущих пластилиновых шедевров от левой стороны главного проспекта. В правую сторону проспекта нож вошел как в масло, но при этом из-за толщины лезвия левая сторона опять прилипла к фасадам. При извлечении улицы из межфасадного пространства обнаружилась еще одна серьезная проблема — улица приклеилась не только к домам, но и к стеклу будущего тротуара. Благо, в наборе скульптора нашелся подходящий прямоугольный мастихин, позволивший по частям извлечь улицу из пластилинового плена.

Ваяние продолжилось, и результат его был печальным: на стеклянных тротуарах лежали ошметки пластилиновой грязи, так называемого строительного мусора, избавиться от которого не было никакой возможности. Его можно было только «причесать» шпательком. Это причесывание слегка зацепило фасады, отчего те искривились и покосились. Правка фасадов продолговатым прямоугольным мастихином превратила их из прямых призм в наклонные усеченные пирамиды, оштукатуренные в деревенском стиле грубыми мазками. Они не парили на невидимом прозрачном стекле, а утопали в белесой жиже «причесанных» улиц.

Разная высота застройки достигалась вжатием пластилиновых хибар в пластилиновые же топи. Некоторые из лачуг получались с вздутыми стенами и острыми углами, напоминающими пуховую подушку, другие своей выступающей круглой крышей походили на фуражку.

Этот макет никого не мог оставить равнодушным. Отчасти он напоминал украинское село времен Тараса Шевченко, отчасти — чеченский поселок после ковровой бомбардировки. Тут каждый мог найти понятные ему ассоциации. Понять связь между макетом лазерной резки и «последним днем Помпеи» можно было только по лежащему на столе глянцевому журналу.

Мой друг — героический Лёня

Костя, не терявший времени даром, раздраконил ватманский лист толстыми линиями в трех основных направлениях под шестьдесят градусов друг к другу. В пересечениях линий он навёл круглые узлы. Процесс этот назывался мудрым словом «зонирование» и включал в себя «триангуляцию». Его не заботило, что триангуляция плоскости есть занятие бессмысленное и порочное, противоречащее основным принципам эвклидовой геометрии.

Наш с Лёней путь из общежития в пивную пролегал через факультет, чтоб обойти все ландшафтные строительные работы. Два грузных дядьки — Лёня и я — шли гуськом между рабочими столами однокурсников в сторону окна, кем-то предусмотрительно спроектированного между одинаковыми уровнями пола и тротуара, что позволяло, сильно задрав ногу, использовать его как дверь, открывавшую перед нами пивные горизонты.

Лёня

Увидев нас с Лёней, Алекс поднял на нас влажные глаза с промелькнувшей в них надеждой и, бессвязно бормоча и жестикулируя, посеменил к Лёне. Крупный добродушный Лёня с неуклюжими жестами и негнущимися от обилия мускулатуры конечностями, показался Алексу подходящим мировым судьей в неразрешимом конфликте с Костей. Это была последняя попытка вразумить разнуздавшегося триангулятора.

При взгляде на пластилиновый посёлок, Лёня ощутил жалость и симпатию, однако не настолько сильные, чтоб изменить траекторию движения. Костина версия умиления не вызывала. Лёня попытался облечь свои мысли в слова и сделать это максимально быстро, так как до заветного окна оставались считанные метры. Он произнес коротко сформулированную фразу, открытой ладонью пытаясь показать на Алексов макет, но жест получился невразумительным, поскольку Лёня уже давно миновал макет, а остановка или замедление никак не входили в его планы. Ключевые слова по-соломоновски мудрой фразы прозвучали уже за окном. Мне ничего не оставалось, как проследовать за Лёней на зов пива.

Я предпочел не оборачиваться, чтоб не видеть этого пластилинового краха.

С тех пор Алекс «не вырос ни на сантиметр» — он остановился на уровне третьего курса, взял несколько академок, ушёл в религию, где и женился.

Что же до Кости, то его, с кармой исправленной, ничего не смутило. Благополучно фальсифицировав диплом и бросив жену с ребёнком, он с папой отправился то ли в Канаду, то ли в Америку шлифовать чакру.

15.3.2007

Украинская реклама

На екрані з'являються два міцні парубки, що шльондрають по хаті в самій білизні. Один з них спрямовує кроки у бік сортиру. Вигляд має досить заклопотаний.

— Ти куди? — Ясна справа — голити хуя. — А навіщо? — Та єбстись сьогодні треба. — Ну? — Та в мене мандовошок нелічено. — Так не треба голити хуя. Ось, полікуй моїх мандовошок!

Дістає чималу кабаку.

— Що, нема? Так отож! — О-о-о, — робить здивовану пику, — а як ти їх знищив? — Я їх не знищив, я їх… — витягає з-під жопи брудну склянку з рожевою рідиною. — Я їх… — ПОФАРБУВАВ! Їх мир'яди, але ж вони не пробачаються!

Швидко ллє на пах рожеву рідину.

Голос за кадром:

— Фарба для мандовошок! Рожевий колір! Якщо немає часу, не треба голити хуя, пофарбуй своїх мандовошок в рожевий колір!

Блок української реклами продовжується.

18.11.2017

Хор Александрова

Когда-нибудь я стану большим и влиятельным, богатым и всемогущим… А, может, и не стану, но, все-таки, если стану, первым делом сделаю одну штуку. А, может, и не первым делом, но обязательно сделаю. Что, им можно, а мне нельзя?..

Вот и прошла Новогодняя ночь, отгуляли, отбухали и уже даже один день отработали. Теперь «Голубые огоньки» опять в моде, настолько в моде, что одновременно идут по всем каналам. Нет, не как программа «Время» в своё время — одно и то же по всем каналам, «Огоньки» разные. По одному каналу собрали звездный состав, — всех в лицо и по именам знаю. На другой звезд не хватило, и собрали всякий сброд с улицы. По третьей программе русифицировали «Вечера на хуторе близ Диканьки».

На второй день прокрутили всё сызнова, чтобы самые сонливые и забуханные граждане приобщились. А на третий день новогодние передачи стали иссякать, настроение еще праздничное, дыхание еще хмельное, а передачи кончились. Начинают показывать псевдопраздничные передачи, среди которых уже второй раз за последние два месяца бенефис Розенбаума. Новогодней передачей это не назовешь, но потешно. Я попал как раз на то место, когда Александр Яковлевич очень высокопарно высказывался по поводу военных. Мол де, пока на земле стою, но в неё не зарыт, пока в облаках не летаю, военных буду чтить и уважать. И всё с такой суровостью, с металлом в голосе, с желваками. Сила.

Сразу после этого идет казачья песня. Почему именно казачья? Они-то тоже в какой-то степени военные, но о них совсем другой разговор. Ну, какая разница? Захотелось человеку именно сейчас на собственном концерте исполнить именну эту песню. Замечательно. Попутно он решил задействовать военный хор. То ли хор Александрова, то ли ещё какой-то. Они в последнее время перестали представляться. Александров-то умер, но военные остались. Понятное дело, что военные они не настоящие, бутафорские, картонные — только внешняя атрибутика: фуражки, кокарда, погоны т. д. Спроси его, как нажимать, чтоб оно стреляло, не ответит, но всё-таки военный оркестр — духовики, теноры и баритоны, солидно выглядит. А дирижирует ими седовласый офицер в белом кителе и золотых погонах.

Так вот, стали подпевать эти военные Розенбауму, что само по себе лишнее, на мой взгляд. Но тематика кое-как подходящая — казаки, кони и т.д., пусть поют. И вдруг все поющие переворачивают фуражки задом наперед, изображая казаков. От этого выступление начинает походить на сборище слабоумных. Чтобы угадать в перевернутых фуражках казачество, приходится сильно напрягать воображение. Сами же военные улыбаются, и от этого сердце кровью обливается. Неужели они не осознают совего идиотского положения, или проклятое безденежье толкает их на такое чудовищное изменение имиджа? Поют родимые, похихикивают, торсами покручивают — прямо утренник какой-то.

Но более обидную штуку недавно сотворил с ними Кобзон. Он, видать, побогаче будет, и шутки у него, стало быть, пообиднее. В начале он заставил александровцев петь «Тум-балалайку», что является одновременно издевательством и над песней, и над военными. Песня эта, изначально веселая, всегда воспринималась советскими евреями с грустью, как далекий отзвук еврейских традиций. Но скорбь на лицах пожилых представителей хора была вызвана иными соображениями. Да и как же тут не печалиться, когда вас купил Кобзон, со всеми вашими званиями, титулами и наградами. А Кобзон денег зря не платит. Он уж если куражится, так на полную катушку. За «Тум-балалайкой» последовала «Макарена», и военные заерзали на местах, расставили локотки и задвигали попками. Зрелище, я вам скажу, омерзительное. Но гвоздь программы (он же полный провал) был после этого. Вояки спели «песню про зайцев» из репертуара Никулина, в финале песни они резким движением сорвали с голов фуражки, и под ними оказались картонные заячьи уши на резиночке. Вот это была настоящая демонстрация кобзоновской мощи.

Так на чём я там остановился? Ах да, когда я стану большим и богатым, я найму хор Александрова петь матерные песни Лаэртского.

Январь 2002.

Бетонная серьга

«Педагог из Бецалеля… Из Бецалеля!», — перешептывались студенты. Из Иерусалимской Академии Искусств. Искусств!, а не из технократического Техниона, куда архитектура затесалась из-за какой-то исторической ошибки.

У него были умные карие глаза, полные печали, солидная борода, лысина, окаймлённая черными волосами. Карло-марксовская внешность. Солидный дядя в хорошей одежде свободного фасона — рубаха навыпуск, штаны, вытянутость коленей которых заранее продумана модельером, мягкая кожаная обувь светло-коричневого цвета, прошитая крупной строчкой. В нагрудном кармане короткий, но очень толстый цанговый карандаш 6В с грифелем диаметра пули первого автомата Калашникова.

Человек с мудрой внешностью умел слушать. Он не перебивал собеседника, в нужные моменты смотрел в глаза своими печальными озерами, к месту кивал. Но когда презентация той или иной работы заканчивалась, он коротко рецензировал: «Не понял», и, не вдаваясь в подробности, обращал свой взор на следующего студента.

Привыкшие толочь воду в ступе студенты опешили. Впервые в их академической практике презентация голого короля провалилась. Принести в качестве недельной работы псевдоконцептуальное говно и час разглагольствовать над ним считалось нормальным. А новый маэстро не спорил, не отчитывал, он искренне не понимал, в чем тут суть.

Получив свое «не понял», я понял, что так просто мне через это не прорваться. Вообще, весь процесс обучения вольным профессиям, изобилующий консультациями и презентациями, где оценка идей субъективна, сводится к стремлению понять конкретного преподавателя. Если курс ведут двое, попеременно дающие консультации преподавателей, то горе тому, кто пытается черпать знание у обоих «маэстров». Сами маэстры, как правило, ладят друг с другом плохо, и студент рискует закончить курс, так и не выбрав концепцию, не говоря уже о сделанном по ней проекте.

Моя же задача облегчалась тем, что из Иерусалима прибыл только один маэстро, и его нужно было понять.

— К следующему уроку принесите «Вход в сон», масштаб 1:1.

Диссонанс между понятием сна — чего-то аморфного и трудновоспроизводимого, и масштаба был сильным. Не помню, что сделал я к следующему уроку, но презентация первой же работы меня шокировала и развеселила одновременно. Она из студенток принесла деревянную раму размером в человеческий рост. Рама имела подпорки и могла стоять посреди зала. На раму была натянута простыня с вертикальной прорезью. Прорезь начиналась чуть пониже головы и заканчивалась на уровне колен. Из каких-то соображений, затрудняюсь сказать эстетических или практических, прорезь была оторочена оборчатым лоскутом. Возможно, без лоскута композиции чего-то не доставало. А может, чтоб края не обтрепывались, при частом вхождении в сон, 1:1.

Симпатичная девушка, принесшая сие произведение, продемонстрировала, как она проваливается в сон.

На месте преподавателя я был бы снисходителен к миловидней особе. Маэстро же изменил своему обычному «не понял» и сообщил, что экспонат напоминает ему женские гениталии. По прошествии лет я понял, что мой юношеский неуспех у женщин был вызван именно этй снисходительностью к миловидным особам.

На одном из занятий речь зашла о материалах в дизайне. Кто-то из студентов продемонстрировал свою работу, в которой основание торшера было сделано из бетона. Обычного бетона с сильной сегрегацией. Некоторые из студентов, считающие, что уже раскусили маэстрообразного педагога, набросились с критикой на мастера по бетонной заливке. Мол, бетон, да на полу в гостиной, да доколе?!

Неожиданно на защиту бетонного основания встал сам маэстро. «Бетон — грубый материал? Да я к следующему уроку принесу вам серьгу из бетона».

Маэстро не забыл обещание. И действительно, принес маленькую коробочку, в которую обычно кладут драгоценности. По аудитории прошел шепоток: «Серьга из бетона! Серьга из бетона!» Коробочка пошла по рядам под восторженные реплики.

К месту следует рассказать, что был свежим репатриантом, как называют в Израиле недавно приехавших иммигрантов. Я стоял в углу зала и особо не вмешивался в учебный процесс из-за плохого иврита. Но не зря ведь иммиграцию в Израиле называют репатриацией. Здесь вам искренне рады. Не всегда и не везде, но по большей части. Вот и в группе была одна религиозная студентка, считавшая своим долгом приобщение новых репатриантов к местным обычаям. — Все видели? — спросил маэстро. Зал закивал, и вдруг участливая студентка вспомнила: «Влад еще не видел!» И коробочка, обойдя уже полный круг и приближаясь к месту старта, опять поползла ко мне в задние ряды. Я никого не хотел обидеть и виной всему плохое знание иврита и вызванный этим шок. Я не ожидал подобного внимания к своей персоне и не мог одновременно следить за качеством незнакомого языка и смыслом собственных высказываний. Когда коробочка дошла до меня, я увидел в ней капельку застывшего бетона с изогнутым крючком. Остается лишь подивиться, откуда на стройке взялись такие мелкие гвозди.

А в зале тем временем воцарилась тишина, ждали ответа косноязычного, но все же европейского студента.

— Дрянь! — громко произнес за меня мой голос. И всё как-то стало на свои места. Действительно, дрянь. Напряжение спало, и с маэстрой завязался контакт. Я постепенно начал его понимать. Своими неадекватными реакциями он пытался донести до студентов простой, но важный принцип дизайна. Не то, чтоб он не понимал сказанного, он не понимал принципов, которыми руководствовались студенты, принимая то или иное решение. Ничто не должно быть случайным. Если угол, цвет, размер или какой-нибудь другой параметр могли варьироваться без видимого ущерба для общей композиции, работа забраковывалась приговором «не понимаю». На своих местах должно быть все, и все элементы должны иметь четкое основание выбора. Эти принципы я сформулировал для себя значительно позже, а тогда был сильно озадачен семестриальным заданием — дизайном подставки для пирога. По моему мнению, пирог вообще не нуждается в подставке, а с таким началом обосновывать дизайнерские решения будет трудно. Рискнуть поразить наповал маэстру своим тезисом, подкрепленным отсутствием подставки, я побоялся, хотя сейчас понимаю, что это было бы блестяще. Он бы мог оценить… А, может, и нет. Так или иначе, я не рискнул. Снедаемый тоской-кручиной, я пожаловался старшему товарищу Альберту.

— Это конец, старик, мне через маэстру не прорваться. Но в решениях, не касающихся тебя лично, зачастую лежит мудрость. — Давай продумаем все его вопросы, — сказал Альберт, предварительно приговорив со мной 0.75 беленькой.

Итак, подставка будет в виде Сатурна с шаром диаметров 11 см посередине и кольцом с внутренним радиусом 7 см и внешним 18. Кольцо будет крепиться к шару четырьмя металлическими спицами с шариками на концах. Вся конструкция будет крепиться на основании и металлической ножке под углом 15.5 градусов к поверхности стола. Но откуда все эти цифры? Параметры кольца вызваны параметром чуда (учитывая упоминавшийся ранее вход в сон в масштабе 1:1, могу предположить, что читатель подумает о чудесах 1:50. Однако речь идет о посудине для выпечки), в котором бабушка готовила любимый с детства пирог. Высота подставки определялась агрономикой сидящего человека, которому будет открываться выгодный вид на пирог. Сам же пирог, будучи чудом (на сей раз кулинарным), должен воспарить над столом максимально высоко. Чтоб трапезничающий гурман все-таки видел предмет своих вожделений, пирогу был придан угол 15.5. Почему именно 15.5? Да потому, что при увеличении наклона еще на полградуса пирог начинал скользить. А ежели он все-таки начинал скользить, его должны были удержать от разрушения внутренний большой шар и маленькие периферийные.

Вся эта цепочка заключений была в точности передана маэстре во время презентации. Не без доли хвастовства скажу, что после начерталки это была моя вторая и последняя сотня за всю академическую карьеру.

15.09.2010

Негативные понятия

О, здравый смысл, мой добрый золотарь!

Где ты?! Вокруг — лишь белые одежды.

Все чисто, чинно, камерно, как встарь…

В конце пути нет света, там — Надежда.

Мирон Эпштейн

Надя хочет убирать, но не хочет убирать. Иногда противоположные значения поразительным образом взаимозаменяются. Меня рвут на части или на меня давят. Вроде противоположность, а в реальности одно и то же.

Едем с сыном и слушаем Сукачёва. Песня про ботик. Считаю необходимым давать историческую справку. Ведь кто как не я донесёт до отпрыска правду. Сам Сукачёв лишь изредка и вскользь упоминает автора песни Юрия Визбора. А это важно. Песни теряют авторство и становятся народными — это одно. А если песни становятся сукачёвскими, это дело совсем другое, пусть он и оживляет их, и придаёт им лихого ритму.

Но я сейчас не об этом. В оригинале у Визбора были слова:

Что ж вы ботик потопили, Был в нем НОВЫЙ патефон И портрет Эдиты Пьехи, И курительный салон.

У Сукачёва уже вариации:

Что ж вы ботик потопили, гады, Был в нем СТАРЫЙ патефон, Фотография Эдиты Пьехи, И курительный салон.

Внимательный отпрыск сразу обращает внимание на отличие. Не на шелуху слов, размер, ритм и прочее оформление, а на коренное отличие: был НОВЫЙ патефон, а стал СТАРЫЙ. Оно и понятно, с 68-го года до 2003-го — это ж 35 лет! Вещи стареют, но не в том суть. Просто в 68-ом ценность представлял новый патефон. Винил. В 2003-ем ценится уже раритетный прибор. Важно, что потопили ценность, и, таким образом отождествились понятия «новый» и «старый». А Надя тем временем хочет убирать, но не хочет убирать, то есть это единственное, чем она хочет заниматься, но на самом деле заниматься этим не хочет. Она ни к чему не стремится. Лет ей меньше чем мне, а выглядит она старше, не только старше самой себя, но и меня. А я — грузный дядя с проседью. Внешняя живость её ума маскирует туповатую хитрицу и полное отсутствие амбиций. Порой она атакует собеседника каверзным вопросом, но не ждёт на него ответа. Вопрос подобран заранее и ответ тоже. Цель — загнать собеседника в тупик. На этом любознательность исчерпывается и идут постоянные темы, ну прям как на том новостаром патефоне. Как покупать через интернет? А можно ли вернуть? А взимают ли пошлину? А на сколько ты похудел? А я похудела, а на выходных нажралась. Бля! Нааадяяя! Что ты со мной всё о покупках да о жратве? Во мне мысли роятся что в том муравейнике, а ты всё одно. Отвечаю безобидно, что только за сегодня сбросил полкило, идём, мол, покажу где сбросил. Но с Надей безобидно не бывает. Я сразу понимаю, что попал, ведь уборка — Надина вотчина. «Чевотчина?» — интересуется москвичка Надя. «Да ничеготчина», отвечаю и подвигаю кресло, чтоб она меня пожурила, что у меня под креслом за три недели её отсутствия накопилась пыль. А три недели понадобилось для посещения дальнего зарубежья.

Я вообще заметил, что чем ближе по своей деятельности человек к нечистотам, тем более рьяно он получает компенсацию и тем ярче блестит эта компенсация.

Как-то сидел на совещании по поводу большого общественного проекта в Восточной Европе. Один импозантный мужичок в двубортном костюме и золотых часах, вальяжно развалившись в кресле, излагал коммерческие мысли вселенского масштаба. Вот так заказчик, вот так сукин сын! А на поверку оказался инженером канализационных систем. Говновед, а всё туда же. И руку свою о золотых часах, видавшую виды, суёт куда ни попадя. Нет, я никоим образом не умаляю важность любой работы (наверное всё-таки умаляю, иначе не писал бы «ни коим образом»), но всё же уборщицы часто наматывают по таким заграницам, что я и на билет в один конец не наскребу. А Надя за три недели объехала всю Японию и Южную Корею. Полдня на город. Как взбесившаяся мандавошка опрыгала восток и наставила флажков на глобусе своих достижений. А хули там смотреть, главное по-собачьи отметиться. Наш начальник — человек хороший. Он любит возиться с малоимущими и обделёнными. Надя чует это и тянется к нему. Мол, всего двадцать лет живу в Израиле, а бумажку прочесть не могу. И он, оторвавшись от дел действительно важных — например, как добыть проектов, чтоб обеспечить всех подчинённых работой и, соответственно, заработком — переводит ей письмо из нац. страхования. Он научает её как скостить подоходный, как понизить земельный налог и т. д. А она сетует на планиду. Как горька юдоль земная. Чё? Юдоль? Бля, да, Надя, юдоль! Это ж постоянно надо офисные мусорные корзины опорожнять, а там и бумажки и жвачки порой. И всё руками, экономя полиэтиленовые пакеты. Ну как при царе Горохе! А ещё же сортир есть, а в нём ведёрко, а в нём утка, а в ней яйцо, а в нём и смертушка. Нет, это я так, для фольклору, хотя и утка, и яйца очень близки туалетной тематике. Однако речь о дамской уборной. Весь офис в сборе в зале заседаний. Из кухни доносятся непотребные метаболистические звуки. Бьют очередями, не жалея патронов.

— Надя! Что там такое?

Надя готовит начальнику газировку, нещадно изводя целый баллон газа на одну бутылку. -Надя! Хватит уже! Мы сейчас взлетим. — Ой, а я же не знаю, я первый раз…

Через два дня я тоже захотел газировки, вставил бутылку в аппарат и один раз прогазовал. Надя тут как тут: -И это всё? Так мало?

Ты ж ещё вчера этой технологии ведать не ведала, а сегодня знаешь лучше меня. Ну откуда такой скачок? Так вот, сидим в зале заседаний. Супруга начальника и она же совладелица офиса пытается дознаться, почему все проекты настолько убыточны. Все потупили взоры, хотя стоящие у истоков убыточных проектов давно уже уволились, однако поиски правды продолжаются. В кабинет вихрем врывается начальник и нетерпеливо осведомляется, закончили ли мы. Несмотря на полученный отрицательный ответ, настаивает на важности своей темы обсуждения. Выясняется, что Надя, чуть ли не в слезах, доверительно рассказала боссу, что именно она находит в корзинах туалетов. И именно женских туалетов. Она не может убирать. Круг замкнулся. Начальник — человек прямолинейный, он подробно описывает, что по его мнению должно отправляться в унитаз, в веденье импозантного говноведа, а что должно класть в корзину, предварительно завязав в герметичный пакет, чтоб не благоухало, пока Надя будет колесить по Монголии и Китаю.

Сижу и представляю физиологию, как того и хочет начальство. Я не под прицелом, ведь в мужской туалет Надя не удосужилась поставить корзину. На память приходит спасительный фольклор:

Если ты посрал, зараза, Дёрни ручку унитаза, Если нету таковой, Протолкни говно рукой.

Ханжеский ворд упорно подчёркивает слова «посрал» и «говно» красной волнистой чертой, тем самым добавляя им натурализма. Руководствуясь мудростью поколений, остаюсь вне подозрения. Мысли о физиологии, влекомые капиллярными силами, поднимаются выше и доходят до мозга. Канал «Дискавери» постоянно просвещает меня в популярной форме. В одной из передач очень наглядно рассказывалось о человеческом организме как о гидронасосной станции. Человек — ни что иное как трубопроводная система. Как я ещё два абзаца тому недооценил сантехника! Просто трубочки, а по ним текут несколько видов жидкостей. Глаза открылись, теперь инкрустированный золотарь по праву может претендовать на звание инженера человеческих душ — ведь там просто жижа течёт, а в жиже он спец. Так вот, эта самая жижа оставляет на стенках сосудов всякие наслоения наподобие ржавчины и камня в трубах. Диаметр трубы уменьшается, а вместе с ним и проходимость. И происходит это не только в сердце. Самое печальное, что происходит это и в мозгу. Но в мозг инсталлятор не вхож, там трубочки больно мелкие. Но и никто другой туда ни ногой, никто ничего толком не скажет. Деменция и деменция, раньше была склерозом, а теперь деменция. Но суть одна — сузились трубочки, и машинка стала сбоить. Вот сидит седовласый начальник и учит подчинённых дам в присутствии подчинённых же кавалеров, как надо вытирать жопу (жопу ворд тоже подчеркнул), чтоб уборщица не страдала. Всё ***ня и суета сует. Побольше «Дискавери». «…Через несколько миллионов лет Солнце превратится в красный гигант, океаны на Земле испарятся…» До жопы ли нам тогда будет? А ответ полностью соответствует теме реферата о негативных понятиях. Как ни парадоксально, но нам уже будет до жопы.

31.03.2014

Фестиваль фильмов или Иван Фёдорович Крузенштерн

— Давай на фестиваль фильмов сходим. -А ваша шарага не работает на кущей? — На суккот что ли? Нет, нас в отпуск выгоняют. Всю неделю не работаем. — А детей куда? — А у детей садик как раз-то и работает. — Давай сходим.

Так зародилась идея пожить культурной жизнью. Мы, обременённые бытом, тоскуем по культуре-мультуре, завистливо смотрим на праздных горожан в будний день, когда сами бежим с детьми в охапке. И вдвойне обиднее погрязнуть в быту в праздники. А тут прямо в нашей Хайфе проводится фестиваль мирового кино, и самое замечательное, что мы — выходные, а дети хоть на полдня расфасованы по садикам. надо изучить календарь фестиваля на предмет русских фильмов. Почему именно русских? А потому, что заламывает читать титры — наскоро сварганенные ивритские, а ещё хуже — английские титры. Никакого удовольствия весь сеанс читать мимолётную дрожащую дребедень. Мы ходим на дублированные или русскоязычные фильмы. А какие фильмы дублируют в Израиле? Только детские. Вот и получилось, что лет двадцать не был в кино на нормальном фильме. С детьми хожу исправно, но хочется же мультуры и для себя. искать российские фильмы. Их оказалось очень мало, некоторые из них мы уже видели, один был в вечернее время, когда детей уже не с кем оставить. Осталось всего два русских фильма — маловато на культурную неделю. И тут у Ольки озарение — а ведь можно выискивать в программе фестиваля не только российское кино, но и фильмы бывших советских республик. Они же продолжают говорить по-русски. И действительно, как только географический диапазон расширился, появились новые возможности. Сразу нашли несколько фильмов бывших союзных. делом пошли на «Изображая жертву» Кирилла Серебренникова. Прекрасное начало, просто песня — особенно монолог милиционера, ставший уже знаменитым. После такого начала мы экстренно докупили билетов на азербайджанский фильм и казахский фильмы (в обоих случаях в программе значилось, что фильмы идут на русском языке). фильм, похоже, снимался по принципу Станиславского — «не верю». Сплошная правда жизни о лихолетье девяностых. Большую часть фильма по экрану бродил бритоголовый мужик, посещающий разные злачные места и играющий желваками. Для пущей правдоподобности герои фильма говорили по-азербайджански, перемежая речь русской матерщиной. Поскольку фильм числился русскоязычным, титрами он не сопровождался. Фильм оставлял тяжёлое ощущение, как у человека, попавшего в гущу иноязычного криминала. впереди ещё почти неделя праздника искусства. На следующую ленту супруга пойти не смогла, то ли садик работал по укороченной схеме и не с кем оставить дитятю, то ли ещё что. Остался лишний билет, и Олька предложила пригласить кого-нибудь. И я позвал симпатичную девушку Риту — даму сердца моего хорошего друга. Трепетные воспоминания юности — пригласить девушку в кино, и неважно, на какой фильм. И Рита согласилась на неважно какой фильм.

кинотеатр на Французском Кармеле, непереполненный — ведь билеты на дневной сеанс. В «Кригере» дают «Груз 200» Алексея Балабанова. Больней чернухи я не видел в жизни. Полная беспросветность — убийства, эксгумация, сожительство с мёртвым десантником, мухи. И главное, никакого гротеска, всё реалистично, почти чёрно-бело в тёмных тонах. Это был полный и сокрушительный ****ец. фильма мы ещё некоторое время посидели в зале в состоянии шока, а потом вышли на залитую солнцем улицу. Казалось непонятным, как может светить солнце и щебетать птицы. Если использовать штамп, можно сказать «шли молча». Вот и сходил по-юношески с девушкой в кино. последний фильм фестиваля — казахская лента «Дневник путевого обходчика». Вот тут уж обошлось без обмана: обещали путевого обходчика, его и показали, обещали по-русски — всё по-русски. Реализма тоже хоть отбавляй — событий мало, зато все в по-довженковски реальном времени. Темень, так хоть глаз коли; солнце, так до выжигания сетчатки; десятиминутный переход по пустынной местности, так ровно десять минут. Станиславский бы поверил. обходчик идёт по бесконечным рельсам бесконечной же казахской степи. Идёт долго и медленно, останавливаясь на каждой шпале. Одет в свободную рубаху, галифе и мягкие сыромятные сапоги. Без объяснения сразу и не поймёшь, в чём тут суть, но у режиссёра уйма реального времени в реальной степи. И действительно, после десяти минут начинаешь понимать смысл пританцовываний и приседаний обходчика на шпалах. Он ступает на очередную шпалу, покачивается на ней, проверяя её на предмет надёжности, и идёт дальше. Ненадёжные шпалы он отмечает камешком. Следующий сюжет повторяет предыдущий с той разницей, что обходчик постарел и ослеп. Он идёт по тем же шпалам и отмечает их камнями. Он и прежде-то не шибко глядел на творение ног своих, Степной человек доверяет ногам и слуху больше чем глазам. А теперь и подавно — слепые глаза направлены вдаль и камешки он берёт и кладёт на ощупь. Главное в его труде это чутьё. эпизод показывает молодого казаха. Чтоб казахи не путались у зрителя, подобно многочисленным персонажам «Войны и мира», молодой казах явно моложе казаха из первого эпизода. Но для пущей наглядности он и одет иначе. На нём железнодорожная форма: китель, фуражка, погоны, соответствующие какому-то званию. Но главное, он едет на поезде, чем не грешил предыдущий степной казах. Механизированный молодой казах ищет дефекты шпал более прогрессивным методом, но всё же он внимательно всматривается в колею, пытаясь заметить камни на шпалах. Как бы тихо не шёл поезд, остаётся загадкой, как можно что-то усмотреть на шпалах, починить на ходу или хотя бы запомнить место дефектной шпалы в степи. Но на то ж он и казах.

В четвёртом эпизоде оба казаха встречаются, и выясняется, что это отец и сын. Они многозначительно молчат — степь не любит болтливых, но под конец они всё-таки обмениваются наболевшим. И, о чудо! И тут без обмана, фильм по-русски. Один говорит заветное слово «стыковка», а второй парирует: «рихтовка». Встреча молодой горячности и зрелой умудрённости, знания и чутья. в зале загорается, а зритель не понимает, что фильм закончился, и остаётся сидеть, как и после «Груза 200». Какие разные фильмы, а эффект один.

2014

Салат со вкусом

Сижу и поглощаю жёнину вегетарианскую еду, совершенно не заботясь о том, что она возьмёт с собой завтра на работу — ведь своё каннибальское я уже подчистил. А еда у неё вся такая безобидная: травки, зёрнышки, салатики. Последним был салат «Тушёный баклажан со вкусом печени». Печень вообще штука чуткая и упоминать её всуе не след. Задумываюсь… Мысли, мысли. Это выходит, продукт со вкусом чьего-то органа. А как вам такая еда: «Мочёные яблоки со вкусом ступни»? Ни хера себе вегетарианство. Чтобы избавиться от неприятного привкуса ступни быстро заглатываю остаток салата и догоняюсь хумусом, благо, он со вкусом ежевики.

10.05.2014

Телемаркетинг

Эпиграф

Ты стоял с Любимой рядом:

Любовались с Нею звездопадом.

Загадали Вы одно желанье

На двоих…

Звёзды падали на плечи…

Догорали в небе свечи…

Словно звёздочки глаза

У Вас сияли…

Вы друг друга в них

Так отражали…

Что рядом с Вами зеркала

От зависти дрожали…

Нежно обнимал её за плечи.

И шептал на ушко ласковые

Ей речи…

С полуслова Вы друг друга понимали…

Словно Вы всю жизнь

Друг друга знали…

Людмила Маковкина 2,

Звёзды падали на плечи…

Стихи.ру

Перечитываю свою писанину в нете и вдруг вижу собственный странный отзыв на чьё-то творчество. «Вам не стыдно?» Как это я так? Обычно я клеймлю подонков, фашистов и прочую мразь, а тут чего взъерепенился? Просто пошлость, что с того? И написал же не Бродский, — какая-то домохозяйка, да ещё и за номером два. Вот уж не стремится так не стремится, никаких амбиций, сюсюканье номер два для тенора и баритона. Но всё же не мог я так просто человеку нахамить, видать мы с Ильичом в тот день пригубили лишнего, а может и ещё чего, но планку сместило, и заурядная вещь вызвала незаурядную реакцию. Честно говоря, немного совестно, но я держусь. Со смехом пересказываю сослуживице эпизод, а она давай меня журить. Мол, каждый имеет право, покуда это никого не задевает. Я ей про «осторожно — пошлость», а она в ответ левостороннюю пургу о правах и взаимной терпимости. В общем, не нашёл я в ней поддержки. Я и сам-то больше для форсу с ней поделился, а теперь и вовсе приуныл. Действительно, зря я так с этой Маковкиной Два.

Пребывая в растерянности, иду в ближайшую лавку. Нет, не бухать с горя, просто захотелось яблок. Да, именно яблок, не всё ж ответ в стакане искать. Выхожу из офиса в летний день, солнце, встречные люди не бесят как обычно. Отступили мысли о том, что всех, бродящих по улице в разгар рабочего дня, спонсирую лично я и всех их надобно по-андроповски загнать на производство. Тяготит немного чувство вины за Маковкину Два.

И тут звонок. Весёлый молодой женский голос: — Здравствуйте! Мены зовут Лена. Как Вас зовут?

Это третий подобный звонок за день. Звонят из телефонной компании. Видать, им дали директиву на радушие и доброжелательность, прельщать потенциального клиента простотой и добротой, зачастую граничащими с панибратством. Первые два звонка я холодно закруглил на первой же фразе, а тут, как бы компенсируя свою давнюю грубость, даю вовлечь себя в разговор: — Владиславом меня зовут :)

Прошу прощения за авторскую пунктуацию, но именно она как нельзя лучше передаёт добренькую улыбочку на моём лице, ведь я ж компенсирую, и не только на словах, — я непривычно для себя самого, но искренне улыбаюсь. Пунктуацию скоро вообще забудут и упразднят, и, скрупулёзно соблюдая её, будешь выглядеть неграмотным. А эти новоиероглифы останутся. В свете искупления вины и атмосферы общей доброжелательности позволяю себе горькенькое…

Ну так вот: — Владиславом меня зовут :) — А где Вы живёте? :)) (чёрт, как это опасно просто — рисовать в тексте, скользкая стезя)

Доброжелательность доброжелательностью, но ведь натуру так легко не переделаешь, — запускаю блесну: — Леночка, страсть как люблю, когда звонят девушки и настойчиво просят адрес. — :) (этот её смайлик я просто отчётливо слышу) — Сам я — вятский уроженец… А сейчас в Хайфе живу. — Ой, здорово как! — Да, живём отлично, спасибо. Город прекрасный, и море тебе, и горы, и лесок тенистый, — живи, наслаждайся. — Ой, и я раньше в Хайфе жила, когда на курсах училась, мне очень нравилось. А какой у Вас интернет? — Интернет прекрасный, как этот день. А что ты мне хочешь прислать? Как говорится, отвечу на письмо с фотографией. — :)) Нет, просто у нас сейчас скидки хорошие — интернет + телефон. — Да я бы с удовольствием, но ведь всё есть. — Прям всё-всё? — Да, всё-всё. Настроение хорошее, тройка пацанов растёт, работы хоть отбавляй, не бедствуем — полная, так сказать, чаша.

Девочка искренне смеётся, не чувствуя очередного клише, и наивная открытость её распологает к продолжению разговора. — Ой, как здорово! Молодчинка! — Спасибо, стараемся. — Ну а после работы сможете по нашему быстрому интернету фильмы скачивать и с детьми смотреть. Какой у Вас сейчас интнрнет? — Если речь о мейле, то сейчас продиктую, а вообще досуг и нас разнообразный: друзей зовём, на гитаре играем… — Ой, Вы поёте? Как здорово! — Да, под гитару приятным баритоном. — Какой Вы умничка! — Я и на машинке вышивать умею. Спасибо, веселимся мы не хуже, чем работаем!

— Как прекрасно, такие молодцы! — Слушай, а приходи, у нас намечается прекрасный пикник — народ общительный, гитары, да и сытно как правило. — А где вы собираетесь? — Где всегда, парк Кармель, третий столик справа, под деревом. — О, давайте я Ваш адрес уточню! — От такого предложения отказаться не могу. — :)) (как сказал бы какой-нибудь ретроград: «озорно прыскает в трубку») — Пиши: Хайфа, ул. Трумпельдор 21, — пытаюсь припомнить, есть ли на Трумпельдоре двадцать первый дом, надеюсь, что есть, — ну так что? В ближайшую субботу? Тебе откуда добираться? — Из Ашдода. — Далековато забросило, ну в смысле, от нас далековато, а так тоже хорошо.

И ведь главное, что никакой задней мысли, исключительно ради трёпа, словесный пинг-понг в солнечный день. В процессе разговора я почувствовал, что с лихвой компенсипровал давнее хамство, и продолжал болтовню уже искренне и без чувства долга. Но ведь натуру, как я кже говорил, не изменишь. Где-то в подсознании мелькнула практическая нотка нереальности из-за расстояния между Хайфой и Ашдодом, но я продолжаю наслаждаться звонким голосом и «оями» с «молодчинками». — Просто родители в Ашдоде, а по Хайфе я скучаю.

Она тщетно пытается удерживать разговор в рамках первоначальной темы: — А всё-таки, чем Вы пользуетесь?

И тут предательское подсознание, будь оно неладно! — Презервативом, — срывается с губ.

09.06.2014

Надёжный маленький оркестрик

Надежды маленький оркестрик

Под управлением любви.

Б. Окуджава

— Братха, сегодня меня пригласили бывшие однокашники побухать. — Откуда? — Да ещё со школы, только они на музыкальном учились. Там будет музыкальная тусовка, типа богема. — А где это? — Здесь недалеко, можно и без машины. В пешеходной, так сказать, доступности. — Ну, раз в пешеходной, то айда. Дотопали действительно быстро — задние ворота Техниона прошли, а там под горку. Поднялись на третий этаж и встретили музыкальную элиту: подающий большие надежды Денис — тромбонист, Стас — трубач, ну, короче, не какая-нибудь там дворовая команда с расстроенной гитарой — оркестр. Оно конечно да, народ с музыкальным образованием, но мои самодеятельные скабрёзные песни на трёх аккордах слушали с интересом. У меня что-то открылось после пары водки, и я погнал репертуар. Шло хорошо. Застенчивость отступила и полилось, причём в обоих смыслах. Я пел легко, в голосе появилась хрипотца, держался хороший ритм и пальцы уже не ползали по-окуждавски по трём аккордам, а летали, периодически вставляя даже какие-то импровизации. Между песнями я добавлял, и заходило тоже легко. В своё время я выработал привычку, а точнее отучился то привычки вздыхать, пыхтеть и хрюкать после выпитой рюмки, а то и стакана. Это хрюканье не физиологическое, оно в голове, и его можно побороть — выпить залпом полный пластиковый стаканчик (а именно такие были на элитной тусовке) и, не поморщившись, спокойно поставить его и продолжать куплет с того же места и с той же интонацией. Кряхтёж не самом деле никак не облегчает жжения в пищеводе, а раз так, значит он лишний. Такое выпивание производит впечатление даже на видавших виды. И на меня, похоже, запала очень симпатичная тёлочка. Я пел и бравировал, а она внимала. Возможно, отчасти её внимание ко мне объяснялось ещё тем, что внимать другим было трудно. Они сильно нарезались, как мне казалось, и показывали своё элитарное нутро. В частности они сочинили и декламировали следующий стих, посвящённый их другу по имени Алон:

Дружище, ты — Алон

И хуй твой как баллон.

Засунь себе в пердак свой хуй

И на хуй упиздуй.

Я со своими песнями о говне явно давал ребятам фору. И она слушала. Дело шло к концу, и она неожиданно предложила развезти нас, безмашинных, по домам. Это было отличным предложением, поскольку вселяло надежду в мою застенчивую натуру. Да и с практической точки зрения это было очень кстати. За это предложение мне захотелось выпить, и я, на вершине своей бравады, допил изрядную порцию из горла. Пузатая бутыль «Кеглевича» очень коварная. Она конической формы, и внешне видимый остаток в ней может составлять даже треть объема. Залихвацки запрокинув голову в позе горниста, я добулькал содержимое, естественно не хрюкая, и заел большим количеством шоколадного пирога.

Сквозь пургу и треск помех я слышал лёнины увещевания, что шоколад в водкой сочетается плохо. Но мне ли верить Лёне, который незадолго до этого испытывал теорию поедания масла, дабы смазать стенки желудка. Важно сообщить, что масло он поедал уже будучи изрядно пьяным, а после масла пришел в полную негодность. Эту его негодность созерцала другая краля, но об этом отдельная история.

Итак, водка с шоколадом. Я понял, что во мне открылось. Открылись кингстоны, и я начал тонуть. Мы сели в машину, и, уже практически моя зазноба, предложила такой маршрут, что я, несмотря на пешеходную доступность, оказался последним со всеми вытекающими. Первым решили доставить Стаса в самый далекий пригород, а потом уже на с Лёнькой.

Но, садясь в машину, я рассчитывал на пять минут пути, а не на сорок. Однако предстоящее обещало воздать сторицей. Мы тронулись. По ночному городу довольно быстро доставили Стаса, но на финишной прямой водка с шоколадом дали о себе знать.

Без баламутного Стаса в машину стало тише, и девушки начала заходы. Она спросила, где я учусь, но ответить не было никакой возможности. Водка с шоколадом не уживались, и, прихватив с собой винегрет, рвались наружу, наполняя полость рта. Щеки раздулись как у Гиллепси, что приближало меня к музыкальной духовой элите. Лёня увидел это в зеркало и поспешил ответить, что мол учимся в Технионе, архитектура. Я сделал попытку урезонить враждующие продукты, но, видимо, конфликт их вечен. При вопросе, куда везти, щеки не удержали натиска, и пришлось задействовать руку для оказания себе первой помощи при удушии, а именно — очистить полость рта от посторонних предметов. Во избежание сумятицы и во продолжение еще не начавшегося романа казалось вполне естественным отложить проявление низменной физиологии на потом. И я отложил его под коврик на заднем сидении. Я вновь мог дышать, но по-прежнему не отвечал на вопросы. Новые натиски я отражал тем же способом. Номер моего телефона девушке сообщил тоже Лёня. Видимо, моя молчаливость трактовалась ею как вновь вернувшаяся застенчивость в более интимных условиях. Наконец, мы добрались до задних ворот общежития. Не прощаясь, я вывалился из машины и поплелся к ближайшему кипарису, хвоя которого служила прекрасным очищающим средством, а мощный ствол — опорой.

Той девушке я бы мог всю жизнь служить опорой. Но она почему-то не позвонила.

2014

Пиджак

…Он представляет это так:

едва лишь я пиджак примерю —

опять в твою любовь поверю…

Как бы не так. Такой чудак.

Б. Окуджава.

— Саня, я возьму пиджак?

Молчание. Мог и не услышать. Вчера до трёх в преф играли. — Сань, можно сегодня пиджак взять?

Выцветшие глаза, желваки, щетина. Нет реакции, но уж слишком нарочито нет. Слышит меня, понимая всю серьёзность ситуации. — Саня! — Зачем? — Что значит зачем? Сегодня Глеб женится. — Какой Глеб? Может и мне сходить? — Ты же его не знаешь, да тебя и не звали. — Ты испортишь. — Что? — Пиджак. — Я бережно. Под мою ответственность. — Если что, купишь новый. — Ясное дело. Спасибо, Саня. Белая рубашка, галстук, шёлковые штаны, отреставрированные туфли, длинный солидный плащ — всё моё, а вот с пиджаком незадача — как-то до сих пор не обзавёлся. Череда свадеб в общаге только началась, а других ситуаций, в которых нужен пиджак в этом климате, и придумать невозможно.

И вот, отутюженный и наодеколоненный, под пристальным взглядом выцветших глаз, я облачаюсь в пиджак, демонстративно манерно держа его лишь большими и указательными пальцами. Я не надеваю, а вписываюсь в него, дабы не причинить ему (пиджаку) неудобств. В глобальной системе координат пиджак остаётся практически неподвижен, а я вращаю корпус, ввинчиваясь в рукава.

Бережность обращения и нарочитость вызывают у Сани двоякое чувство. Приводимые в движение этим чувством желваки перекатываются под щетиной. Венцом приготовлений стал пластмассовый стаканчик сметаны. Теория о том, что жиросодержащий кисломолочный продукт смажет стенки желудка и воспрепятствует усвоению алкоголя, мне нравилась. Цель — дожить до сладкого, а заодно проверить, есть ли вообще сладкое. На предыдущих торжествах последним воспоминанием оставалось горячее. Санина теория на первый взгляд была абсурдной — в течение всего дня, предшествовавшего церемонии, рекомендовалось скромно питаться, не морить себя голодом в надежде оставить место для вечерних возлияний и закусок. Очень голодный человек быстро наедается и, доживи он до сладкого, всё равно не ел бы его с должным аппетитом.

Итак, одетый в пиджак и плащ, с желудком, растянутым завтраком и обедом и измазанным сметаной, я приблизился к столу. Пытаясь не набрасываться на еду, я скромно взял по одному представителю от каждого вида штучной закуски: кубэ, мясные «сигары» во фритюре, ломтик языка, кружок копчёной колбасы, чесночный хлебец.

Вспомнив санины желваки, я притулил тарелку возле горячих гарниров и вернулся к своему столику, чтобы повесить пиджак на спинку стула. Желая уберечь пиджак от неопытных официантов, я накрыл его плащом.

В полях, под снегом и дождем, Мой милый друг, Мой бедный друг, Тебя укрыл бы я плащом От зимних вьюг, От зимних вьюг… *

Путь обратно к шведскому столу лежал через бар, где я взял первый джин-тоник для раскачки. Джин-тоник зашёл хорошо, хоть был и местного производства. Найдя притулённую тарелку, я вернулся в бар за ещё одним джин-тоником. Напиток сей прекрасно смягчал режущие гортань пережаренные во фритюре изделия из теста. Пропорция джина с тоником 1:3 приятно холодила нутро.

После четырёх стаканов я понял, что сметанная заслонка непробиваема и теория работает, однако были и минусы. Шанс дожить до сладкого был велик, как никогда, но дожить трезвым. Проверяя теорию при предельно больших нагрузках, я подряд выпил три джин-тоника (местного производства). Оказалось, что сметанная заслонка таки пробиваема, причём в одночасье. Подойдя к бару своими силами, я уже не мог оторваться от него как от дополнительной точки опоры, и лишь мысли о судьбе пиджака влекли меня к столику. С довольно плотно набитым животом, с пробитой заслонкой и не занятыми тарелкой руками, я ощутил радость свободы. К тому времени пространство между баром и столиками заполнилось танцующими.

Анастасия была высокой и красивой девушкой, которой я немного стеснятся из-за её счастливого брака и моих классически примитивных взглядов на это. Унесённая в небытие потоками джина (местного производства) заслонка по дороге смела и остатки стеснительности.

Я кружил с Анастасией в венском вальсе. Поскольку избежать наступания на ноги партнёрши было невозможно, я пытался смягчить их, перенося центр тяжести на пятки. Учитывая центробежную силу венского вальса, держать равновесие на пятках было весьма затруднительно, поэтому опытной замужней Анастасии приходилось довольно сильно поддерживать меня за карманы на рубахе и галстук. Равновесие, достигнутое таким образом, было шатким, и порой я наваливался на рослую замужнюю Анастасию, которая вовремя отталкивала метя, страхуя однако за галстук. Мы были прекрасной парой, и для нас расступился большой круг, хотя возможно пустота вокруг нас была результатом непредсказуемости моих движений.

Естественно, я был обходителен и галантен и бросал комплименты, по-пьяному тщательно их артикулируя. Особенно тяжело давался звук «р», к нему приходилось готовиться, поэтому слова, этот звук содержащие, оставались непонятыми.

Неожиданно на столах появилось горячее, что вплотную приближало меня к сладкому столу. С Берковичем мы танцевали канкан, то есть под соответствующую музыку высоко задирали ноги. Танец был аритмичен и грузен. Преобладал исключительно спортивный интерес задирать ногу повыше. Шёлковые штаны трещали в паху.

Кто-то подливал водки. Пиджак по-прежнему висел на спинке стула под плащом. Потом был временный провал, в котором, по-видимому, и был сладкий стол, после чего надо было собираться. Памятны тяготы сытого детства, когда утром, после обильного вечернего стола в гостях осознаёшь, что накануне попробовал не все пироги, а теперь где ж их взять. Проецирую ретроспекцию на общажную действительность и пытаюсь подготовиться к грядущему. Оставленные в плетёной корзинке неопытными официантами чесночные хлебцы намазываю подтаявшим маслом и засовываю в карман шёлковых брюк. Так, насыпью, что подшипники без обоймы. Туда же складируются штучные сласти. Почему-то перестало быть модным готовить свадебные многоэтажные торты. Я неоднократно видел это в кино, как из такого торта вылазит шут или мафиози с автоматом. Вероятно, во избежание подобных сюрпризов, на смену тортам пришли порционные шарики. Тем лучше — легче трамбуются в карманы. Чуть не забыл пиджак, — аккуратно надеваю его, а поверх — плащ для защиты, защиты пиджака естественно. Фиксирую, что движения сделались чёткими, и всё как-то спорится. По опыту это последняя стадия перед крахом. Сам поражаясь этой ясности, неестественно быстро иду к выходу, полы плаща развеваются за мной и я себе нравлюсь. Ловким движением подхватываю с пролетающего мимо столика бутылку пива и залихватски открываю её о край стальной тележки. Надо заметить, что есть уйма способов открыть бутылку пива. Можно занудно пререкаться с официантом, требуя открывалки, можно терзать её ключами или второй бутылкой пива, можно по-интеллигентски открывать её в несколько приёмов, издеваясь над крышкой, но эффектнее всего сделать это походя, одной рукой, не снижая скорости. Беру бутылку, прислоняю к краю тележки и резко дёргаю вниз, не пристукивая по-дилетантски сверху. Удача с первого рывка, и я быстро выбулькиваю содержимое на ходу. И только к концу бутылки замечаю, что у неё отбито горлышко. Что там случилось с осколками установить уже невозможно, и не только потому что притупилась чувствительность, а из-за панического крика: «Хоккеист умер!»

То есть как так, умер? Вот же он только что провозглашал что-то вечное и вдруг умер? Резко меняю траекторию и спешу на шум. У перил толпа, смотрят вниз, где на бетонном полу раскорякой лежит Хокки. Несколько человек сбегают по лестнице оказывать первую помощь. Жуть. Как же так?

«…Смерть самых лучших выбирает И дёргает по одному, Ещё один ушёл во тьму — Не поздоровилось ему.

Не буйствует и не скучает…» **

Хоккеист шевелит губами, и, подоспевшие склонились над ним, пытаясь расслышать последние слова, видимо, насмотревшись военных фильмов и боевиков. «Бля, где я?» — фиксируют летописцы. Хоккеист ворочается на полу и медленно встаёт, жалуется на боль в колене и медленно начинает идти на воздух. И это после падения с четырёхметровой высоты плашмя! Это чудо, но считаю необходимым провести разбор полёта. — Как это получилось? — вопрошаю. — Да как-то не удержал, — отзывается Лёня. Выясняется следующая картина: Лёня, человек атлетического сложения, помогал Хокки передвигаться в пространстве, придерживая одной рукой за талию, если у Хоккеиста вообще есть талия. Мускулистая лёнина рука не очень-то гибка и принимает лишь форму дуги. Вторая рука в кармане. «И тут Хокки тянет меня к перилам, — мямлит Лёня, — наверное что-то внизу заметил. Он наклоняется, думаю, хочет блевануть…» Это на бетонном-то полу аттракция ценою в жизнь. «Он отрывает ноги, а я держу». «Так что ж ты одной рукой держишь?» «Не сообразил, понадеялся на свою правую.» То есть Лёня даже не попытался вытащить вторую руку из кармана, чтобы удержать стокилограммового мужика.

Ну, слава Богу, обошлось — теперь можно и по коням. И куда девалась ещё недавняя филигранность движений, ну да чёрт с ней, с филигранностью, главное — Хокки жив. От души отлегло и настала расслабуха. Для поддержания сил решаю воспользоваться НЗ в виде шоколадных пирожных из кармана, для надёжности прижатых булочкой с маслом. Ковыряюсь в этом карманном бильярде весь путь до машины Берковича и перед самой открытой для меня дверцей наконец выуживаю ещё неплохо сохранившийся шарик. Булочка-пресс-папье, моя утренняя надежда, вываливается в радужную от подтёков масла и бензина лужу и закатывается под машину. бережно становлюсь на колени и шарю под машиной рукой. Элегантный плащ сковывает движения, поэтому снимаю его и ложусь на живот. Предательская бдительность покинула меня, обнажив тем самым пиджак пред всеми испытаниями судьбы. И вот булочка в руке, быстро поднятое не считается упавшим. Больше не иду на поводу у капризной снеди — надёжно прячу её во внутреннем кармане пиджака.

Мчимся домой. Хоккеист явно жив, но есть причины опасаться за него. Он требует, чтобы Беркович ехал быстрее и чтобы опустил уши. Уж не знаю, что ему грезилось, но скорость, опущенные уши, шлемофоны и прочие продукты моего яркого воображения сложились в единую картину, в которой не хватало только вертолёта. И вертолёт не заставил себя долго ждать. На полпути пришлось сбросить балласт, который самоотверженно приняли на себя лацканы пиджака. Я слышал когда-то рассказ военного пилота, ничто не сравнится с возвращением домой налегке. Подтверждаю — он прав.

В общаге уже было темно, и я по стеночке добрался до своей комнаты. Саня, великовозрастный студент, лишённый общежития из-за чрезмерно затянувшейся учёбы, делил со мной комнату-одиночку. Он спал на матрасе на полу под прислонённым к стене кульманом. Насколько возможно бережно снимаю пиджак и вешаю на спинку стула. — Саня, — громко шепчу я, — я пиджак вернул!

Я нарушаю главное правило вертолётной эскадрильи держаться вертикально и склоняюсь над ним, что как правило ничего хорошего не сулит. В отблесках уличного фонаря я вижу санино искажённое ужасом лицо. Несмотря на темень и сон реакция молниеносная, и он палаткой растягивает над собой простыню. По скату этой палатки я сползаю на пол и, как истинный джентльмен, высовываю голову в коридор.

Это был первый и последний раз, когда я наблюдал испуг в этих выцветших видавших виды глазах.

_________________________________

* Роберт Бернс

**Владимир Высоцкий — «Памяти Василия Шукшина»

2007—2014 гг.

Буква закона

За время подготовки к госэкзамену на лицензию в моём портфеле накопилась приличная стопка бумаг — в основном всяких законов и стандартов. Чтобы они не пугали меня своим объёмом, я распечатывал их по необходимости и читал. Подготовишь перед выходом с работы несколько машинописных страниц и читаешь в автобусе. Всё так налегке, несколько листочков со скрепочкой. А уже дома подшиваю странички к предыдущим и кладу в портфель.

И вот настали времена, когда абстрагироваться от огромного объёма информации и прятаться за ширму из нескольких листочков стало невозможно. В то время я уже записался на курс подготовки и сдружился с несколькими собратьями по несчастью. Все мы так или иначе проворонили подачу документов на лицензию, и новое законодательство вдруг поставило нас перед необходимостью сдавать экзамен. В страхе перед этим испытанием мы начали дважды в неделю вечером после работы мотаться из Хайфы в Тель-Авив на курс подготовки. Но и этого казалось недостаточно. Мы решили дополнительно собираться вместе и гонять друг друга по материалу. Тут уже понадобилось всё отпечатанное сразу. Я попытался переложить все разрозненные листочки и брошюры в портфель и понял, что они туда не влазят. Пришлось доставать с антресоли чемодан на колёсиках. Адвокаты часто возят свои пухлые папки в «троллях» на колёсиках, но у них это выглядит как-то делово — чёрный костюм, приземистый саквояж с длинной телескопической ручкой, иногда в чемодане проглядывает портативный компьютер. Как правило эти люди идут быстрым шагом к зданию суда, попутно ведя сложные переговоры по телефону. Я же обзавёлся обычным чемоданом, облачался в джинсы и рубашку навыпуск, после работы плёлся вяло и отнюдь, не к зданию суда. Естественно, мой вид был далёк от делового человека, я походил на мудака, прозяпившего лицензию, коим в сущности и являлся.

Моё совершенно непрактическое но буйное воображение рисовало мне всякие вариации на тему «человек с портфелем». Вечером я выходил из дома, нарочито стращая детей, что мол папа разлюбил вас за то, что вы сегодня обожрались мороженым, и покидает вас навсегда. Неизменно в руке моей был чемодан, добавлявший правдивости моим угрозам. Пацаны ржали и спорили между собой, кого из них я разлюбил сильнее.

Порой мне представлялся Иосиф Бродский, покинувший родину с одним чемоданом, в котором были печатная машинка, две бутылки водки и сборник стихов Джона Донна. Иногда фантазии были веселее, например хрестоматийный случай, когда мультимиллионер вспоминает, как он покорил Америку, приехав в Нью-Йорк с парой сменного белья в портфеле и долларом в кармане. Или учёный, везущий на нескольких листках будущее науки.

Я же вёз в чемодане букву закона. Никаких там носков или трусов, — конституция, концентрация многовековой мудрости и справедливости. Этот документ из моего портфеля не будет пылиться, потому что ему уготовано место под стеклом национального музея. Как в дурном сне, образ получался собирательный и за короткое время грёз несколько раз менял обличие, успев побыть Галичем, Солженицыным, Давидом Азриэли. Мой герой прибывал на чужбину с этой самой буквой закона и уже там, лишённый гражданства, когда железный занавес навсегда закрыл дорогу назад, он понимал, что распечатанный им из интернета закон уже устарел, но даже будучи свежим, он являлся сплошной казуистикой и крючкотворством. Но и не это главное, дело в том, что закон израильский, никому даром не нужный, да ещё и написанный на иврите, что не даёт даже пустить его на подтирку из-за жирности и густоты еврейских букв. Можете представить себе психическое и моральное состояние человека, грезящего наяву подобным образом. Вот и в этот вечер, попужав детей невозвращением, с чемоданом в руке я направлялся в кибуц к Дафне, любезно предоставившей нам помещение для вечерних занятий. Чтобы не скомпрометировать Дафну отмечу, что собралось там человек шесть, прозявивших лицензию и обременённых многодетными семьями. Была там и симпатичная девушка Рони, обладавшая большим энтузиазмом и потрясающей работоспособностью. Уже поздно вечером, когда даже у двужильной Дафны начали слипаться глаза, Рони изъявила желание продолжить штудирование закона. Я, при полном отсутствии энтузиазма, но ведомый страхом предстоящего десятичасового экзамена, предложил Рони не злоупотреблять гостеприимством кемарящей Дафны и отправиться ко мне. Рони согласилась, и мы поехали.

По приезде мы застали бодрствующим всё моё семейство. Они привыкли к предэкзаменной безотцовщине и не ожидали встретиться со мной ещё на этом свете, тем более после моих увещеваний уйти навсегда. А тут, мало того, что вернулся, так ещё и с симпатичной кралей. Оба с чемоданами стоим в дверях. Обведя строгим взглядом притихших домочадцев, я сообщил им по Булгвковско-Шариковски: «Я с ней расписываюсь, это наша машинистка, жить со мной будет». А потом глянул на Гарика и добавил: «А этого Борменталя надо будет выселить из приемной, у него своя комната есть!»

Вот вам и любящий отец, шизофренично вжившийся в роль.

03.08.2014

Краткий курс истории архитектуры

По общежитию прошёл слушок, что у Сани есть водка. Как известно, водка в Израиле отнюдь не дефицит, её не нужно доставать или отстаивать своё право на неё с утра и до 14:00, её можно просто купить, а тем более ту, что мог позволить себе Саня в те времена. Но факт того, что водка есть — уже сам по себе притягателен.

Страхи, терзавшие меня накануне экзамена, зафиксированы на фоне силуэта профессоре Каштана.

Это был день перед экзаменом, к которому мы готовились уже неделю. Напряжение достигло высшего накала, и время работало уже против нас. Чем больше штудируешь, тем сильнее осознаёшь, как мало знаешь об истории архитектуры, а именно она была предметом экзаменовки. И не просто американка, преподаватель мог попросить начертить по памяти разрез и план конкретного собора из любой эпохи. Мне, как новому репатрианту, дозволялось иметь при себе словарь, для остальных же — только светлая голова и чертёжные принадлежности. Подло пользуясь доверием системы, я заготовил чертежи, внеся их на наименее заполненные страницы двухтомного словаря. Есть такие буквы как «Й» или «Ы», на которые начинается очень мало слов. Там то и красовались аксонометрии соборов, объединившие в себе разрез и план одновременно, для экономии места и наглядности. Эти странички я склеил капелькой клея, чтобы они не бросались в глаза при беглом пролистывании экзаменатора. Короче говоря, работа была проведена титаническая. А тут тебе слушок про санину водку.

Проф. Рон Фукс, преподаватель истории архитектуры (с микрофоном)

Мы с Лёней и Альбертом трезво рассудили, что, поскольку экзамен начинается в десять, а не в восемь, мы запросто можем позволить себе расслабиться вечерком. И пошли расслабляться, благо, идти было недалеко. Общажные отношения очень просты — мы нагрянули к Сане и спросили, есть ли у него водка. Слух подтвердился, у Сани было три пузыря обычной простяцкой сорокоградусной водки и ещё одна початая сорокапятиградусная настойка. С закуской было сложнее: на всё про всё полбанки майонеза, батон белого хлеба и один болгарский перец. Сцена походила на вариацию фильма «Москва слезам не верит», где наконец отыскивается запивший он же Гоша, он же Жора — молчаливый перегляд, мол, будем? Будем. И пошло, за непринуждённым трёпом мы приговорили всё, включая майонез. Настало время расходиться и на боковую, предварительно по старой традиции положив учебник под подушку. Мы с Лёней двинули на остановку возле бассейна. Попытки уговорить его заночевать в общаге не увенчались успехом, Лёня твёрдо решил в полвторого ночи попасть домой автостопом. Дома Лёню ждала утренняя манная каша по маминому рецепту, ну и конечно сама мама. Он стал у края дороги и, сильно покачиваясь, стал махать рукой. Вот уж воистину — он сказал «поехали» и замахал ногами. Я по правилам жанра прятался за толстым стеклом остановки чтобы не отпугивать и без того редких водителей. Оттуда я и давал Лёне ц. у.: «Что ж ты как качаешься? Тебе ж никто не остановит!» Он собрался с мыслями, изыскал резервы и встал ровно, широко по-матросски расставив ноги. И, о чудо! Тут же остановилась машина и взяла его. Машина шла на Кармель, а Лёне надо было не Адар, но это его не смутило. Он был готов спуститься на какую-то тысячу ступенек. А чё? Говна-пирога!

Я остался один.

И куда девалась былая прыть? Я поплёлся в свою общагу «Газу», что над Бассейном. Пусть не тысяча ступеней, не вверх. В горизонталке (Лёнино словечко) мне пришлось туго. Вертолёты налетели на меня целой эскадрильей и давай меня кружить. Тут и Гагарин сам рассам окосел бы. Я применил джентльменский набор: лимон (благо, на земле обетованной цитрусовых до хера, что даже пьяный студент может себе позволить) и душ. Вспомнилась невзрачная брошюра из советского книжного магазина «Познай себя». Я с удивлением обнаружил, что не чувствую кислоту лимона. Не почувствовал я и контрастного душа, даром что крутил краны тудой-сюдой. Стало понятным значение слова «кондиция». Меня можно было отправлять в космос без скафандра, что там твой Гагарин. Одна проблема — эта непробиваемость достигалась лишь в вертикалке, в горизонталке же опять настигали вертолёты. В конце концов, утомлённый этой героически-геморроической бравадой, я забылся мятежным сном.

Встал я по будильнику в 8:00. Встал, это громко сказано. Скорее сполз. Нет, похмелья не было, опьяненье не прошло. Ведомый лишь чувством долга перед однокашниками, я поднял свой давно уже центнер и потащил его к водным процедурам, кои, надо сказать, находились за пределами конуры, ведь «Газа». Эффект непробиваемости душем Шарко держался уже несколько часов, чему позавидовал бы сам Шарко, доживи он.

Мы договорились встретиться в кафетерии факультета за час до экзамена. Чтоб я куда опоздал, да чтоб я сдох! Ровно в 9:00 я балансировал на факультетском стуле. Рядом со мной зеленел лицом не менее пунктуальный Альберт. Вскоре подтянулся и Лёня. Один лишь Саня не знал тревог, подача его проекта была назначена через месяц, но об этом отдельный разговор.

Вариации на тему силуэта профессора Каштана, замечательного преподавателя истории архитектуры, зычным канторским голосом певшего с кафедры фрагмент древнеримской трагедии.

«Мы сошлись, как три рубля на водку, разошлись, как водка на троих»*. Какое там мать-учение, мы дивились цвету лица друг друга. Так прошёл час интенсивного повторения материала. И вот, я в аудитории, «…даёшь восторги, лавры и цветы…»

Гагаринская непробиваемость сменилась тяжёлым похмельем. Я получил от экзаменаторши задание напечатанное на листке фолио. К заданию прилагался лист А3 омерзительного качества газетной бумаги, на которой и требовалось начертать ответ. Лист был именной со штампиком в углу. Я взял листок с манускриптами по-древнееврейски и попытался его прочесть. Какое там! Буквы плясали перед глазами и становилось ещё хуже. Кто-то из студентов-доброхотов перевернул в моих трясущихся руках листок, и еврейские литеры начали обретать смысл. Требовалось изобразить основы романского стиля на примере Шпайерского собора. Срали-мазали, я ж с карандашом в руке родился. Единственно этот карандаш и принёс на экзамен, твёрдость руки и никакого мошенничества. Никаких там линеек и резинок, сразу начистовую. Шпайерский собор был довольно подробно изображён на пустом месте в словаре под буквой «Й». Трёрдая, но трясущаяся рука изобразила в вамом центре газетного листа жирную волнистую линию. Такую трещину никак не завуалировать и не обрисовать, внеся её в будущую аксонометрию Шпайерского собора. Надо как-то от неё избавляться. Не контролируя уровня звука, я начал шептать окружающим: «Дайте резинку!» Есть такой вид шёпота, что громче говора — и это был он, и его услышали! Но услышали первым делом экзаменаторы. Последовали угрозы выгнать меня с экзамена. Но кто-то из доброхотов всё-таки внял плачу Ярославича, и резинка появилась.

Газетная бумага не прощает ошибок, каждый знает, что всё, что на газетной бумаге да ещё и жирным шрифтом — правда. Стирание жирной правды с газетного листа оставляло в нём бреши и прогалины, воистину — не вырубишь топором. Кое-как обледнив чёрный зигзаг, я стал искать план спасения. Аксонометрия предполагает ровные линии, нанесённые в трёх основных направлениях, а вот как раз ровные-то линии мне и не давались. И вдруг меня осенило — можно добиться прямоты линий, проводя их вдоль края стола. Край стола, конечно, не линейка, и его не подвигаешь, но зато газетный лист лёгок и подвижен. Путём вращения листа можно довольно сносно чертить трясущимися руками без линейки. Возьмите на заметку сей действенный способ, может когда и пригодится, ка пригодилось пленному профессору из старого советского фильма умение начертить идеальный круг, как доказательство своих инженерных навыков перед немцами.

Но у способа обнаружился побочный эффект — у каждой линии была линия-близнец в виде сгиба бумаги на расстоянии ладони от основной линии. Один-два сгиба не бросаются в глаза, но зто же Шпайерский собор! В нём много линий и дуг. Постепенно моё произведения стало наводить на двоякие ассоциации — отчасти это напоминало вышивку миниатюры на пяльцах, а отчасти импровизированную бумажную крышку от бабушкиного варенья, подпоясанную бечёвкой. Это добавляло шарма моей работе, выгодно обрамляя маленькую картинку на на затёртом измождённом газетном листе.

Были ещё какие-то вопросы по теме, но я уже был за гранью, накрапал что-то как в тумане, надеясь, что туман у меня такой густоты, что хватит и на проверяющего. Мои усилия были оценены проверяющим в 86 баллов, что и оправдывает способ. Единственная просьба — не пытайтесь повторить в домашних условиях.

25.08.2014

Танец

Мода, подобно истории, топчется по спирали. Опять вернулись куцые пиджаки и обтягивающие коротковатые штаны. Но ведь на то она и спираль, чтобы повторялось, но с какой-то тенденцией, в данном случае — сильное эстетическое сползание. Обтягивающая одежда подчёркивает фигуру. В хорошей фигуре подчёркивает хорошее, а плохую утрирует, выпячивает недостатки. Мне кажется, что существует абсолютное эстетическое мерило, и принцип «на вкус и цвет…» мне не нравится. Есть абсолютно омерзительные вещи и тут уж не до вкуса, тут быть бы живу.

На свадьбе танцевали люди, в единообразии своём представлявшие не самый лицеприятный виток эстетической спирали. Зачастую обрюзгшие торсы были затянуты в сковывающие движения пиджаки на несколько размеров меньше нужного, а короткие узкие штаны кричащих цветов стреноживали танцоров. Под выносящие мозг бешеные ритмы они демонстрировали патологическую неспособность перемещаться по плоскости, не говоря уже о выходе в третье измерение. Короче говоря аритмичное топтание желающего опростаться.

Дамы же напротив, вынесли из предыдущего витка простого кроя короткие платья и босоножки, что выглядело очень аппетитно, особенно после сбрасывания натёрших ноги босоножек. А присутствие рядом стреноженных кавалеров усиливало эффект. Особенно хорошо танцевала эфиопская девочка. Бразильскокарнавальные движения в сочетании с рельефной фигурой, смуглой кожей и красивым лицом. Это был сногсшибательный коктейль. Тело её само подчинялось любому ритму как светомузыка. Наша старая гвардия оставалась за водочным столом, и это лучшее, что мы могли противопоставить её танцу. Эфиопская танцовщица увивалась вокруг одного из самых несимпатичных кавалеров. Ему помимо неудачного витка спирали достались ещё признаки умственного вырождения. Он топтался и норовил (хотя, какой уж там норов) прочитать в телефоне какую-то дрянь. Его больше занимали прокрутка ленты сообщений и простановка лайков. А она уж и так и эдак — то прильнёт к нему и ритмично зигзагами спустится на колени, то обовьёт ему шею пояском и потянет в центр площадки. И движения её такие лёгкие и незаученные. Идиот же с блуждающей улыбкой продолжает телефонные просмотры, и совершенно ясно, что жертвует он этими смуглыми прелестями не ради сводки новостей с передовой, не из-за краха на бирже, и не для попытки найти в интернете рецепт противоядия, когда яд уже в крови.

Чем он её привлёк? Возможно, он просто стеснительный малый, у которого и без танцев есть много достоинств. Он пишет гениальные стихи или картины, он храбр как лев и спасает детей на пожаре. Или он мыслитель, прокручивающий в голове грандиозные планы? Блядь, да он же просто мудак. Просто не находится слов выразить, насколько он блядь мудак! А она? Может она слепая, именно в прямом смысле — танцует хорошо, а видит плохо? Эта мысль о слепой танцовщице распаляла ещё больше. Несуразность этого зрелища не могла оставить равнодушными представителей старой гвардии. И тогда от гряды столиков отдалилась грузная фигура. Мужик славянской внешности, без отрыва от производства пропустивший несколько витков моды, был облачён, как и другие танцоры, с обтягивающие одежды, с той лишь разницей, что облачение знавало хозяина ещё в совсем иных габаритах. А теперь обтягивать приходилось огромный пивной живот, и одежда, ещё с со знаком качества, кое-как с этим справлялась. Мужик шатко двинулся спасать ситуацию. Он вышел на середину площадки, приблизившись к соблазнительной танцовщице и задёргался в страшных конвульсиях, напоминая пляску Юрия Богатырева в фильме «Родня». И не то чтобы он затмил смуглую танцовщицу, он её скорее загородил собой. Она оказалась в блокаде, когда с одной стороны жался к стене пассивный мудак, а с другой напирал активный — ситуация патовая. Обзор был надёжно закрыт, и, как сказал Даниил Хармс, «… мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.»

19.05.2014

Ищите женщину или «Женись, хроняка»

— Доброе утро.

— Здравствуйте.

— Шалом.

Я прохожу на заднее сиденье автобуса, по дороге здороваясь с пассажирами. Вдруг меня охватывает тоска. Я здороваюсь с пассажирами городского автобуса! До чего же должна дойти рутинность жизни, если даже состав пассажиров один и тот же? Это ещё и года не прошло после Техниона, а что будет дальше? И как мне знакомиться с женским полом, если круг моего общения свёлся до автобуса?

Решаюсь посоветоваться с мудрым другом, закончившим факультет международных отношений в универе. И пусть мои отношения с пассажирами автобуса не тянут на международные, и даже до «городских» не дотягивают, другого советчика у меня нет.

Еду к нему и жалуюсь на планиду. Мой умудрённый женатой жизнью друг сразу (то есть почти сразу — после нескольких рюмок водки) берёт быка за рога и предлагает действовать рационально. Идея проста — если круг общения настолько узок и в автобусе не появляется потенциальная зазноба, нужно воспользоваться средствами массовой информации. Во-первых, СМИ выведут меня на мой электорат; во вторых, помогут преодолеть стеснительность. Каким средством информации воспользоваться в 1997 году? Ну конечно газетой! Причём русскоязычной газетой, ведь потенциальный объект моих вожделений должен хорошо говорить по-русски.

Ну вот, совсем зарапортовался, — объект вожделений, в мужском роде, хотя и ориентация моя традиционно консервативная. Сразу вспоминается Сергей Михалков: «Он — девочка, он — мальчик, он юный пионер!» Ну да речь не о Михалковае.

Надо сказать, что меня всегда коробит пошлость типа: «Молодой человек 28 лет с высшим образованием ответит на письмо с фотографией». На дворе — весна, и, пользуясь этим, пишу залихватское объявление в газету в таком духе: «Весна! Выведу из зимней спячки такую-то и такую-то, а сам я, мол, такой-то и такой-то — рубахопарнистый весьма». И для простоты связи со мной даю номер мобильного телефона. После первого же тиража пошёл шквал звонков. Будучи человеком деликатным и консервативным, я со всей серьёзностью относился к звонившим — встречался и, несмотря на полную несовместимость с первого взгляда, доводил каждое рандеву до логического завершения. Я вёл кралю в кафе сети «Капульский», весьма обильно кормил, не забывая при этом и себя, провожал (а зачастую и отвозил на такси) домой и бормотал что-то многообещающее на прощанье. Короче говоря, применял к даме весь арсенал классического джентльменского набора. Ну не мог я сказать в лицо женщине, что она, мягко говоря, не в моём вкусе, а если уж на прямоту — просто отвратительна.

Мой бюджет начал трещать по швам в каждодневных культпоходах, а живот рос от кремовых тортов, которые предлагал Капульский, а я съедал до последней крошки, ибо оплачено. Но самое главное, что иссякали душевные силы, ведь каждая тётка отбирала кусочек моей широкой души. Я стал отфильтровывать на стадии телефонного разговора косноязычных бабищ, желающих, чтобы я отвёз их на дискотеку на машине. Я никогда не ходил на дискотеки и не имел машины, однако подозревал, что есть в природе счастливые не танцующие и бесколёсные пары.

Итак, схема не работает, я беру таймаут и вновь навещаю своего мудрого и политически подкованного друга. За рюмкой водки друг выслушивает меня и, несмотря на провал, предлагает продолжать действовать рационально. В качестве примера он приводит хрестоматийную ситуацию, которую разбирали на одном из занятий на факультете международных отношений.

Фирма ищет работника на должность мойщика окон в небоскрёбах и даёт объявление в газету: «Требуется верхолаз для мойки окон в небоскрёбах, зарплата 10 тыс. долларов в месяц, вероятность разбиться 30%». По объявлению обращаются несколько человек. Значит критерии вакансии определены слишком широко. На правдивое объявление откликнуться единственный кандидат. Следовательно, надо подкорректировать критерии — или зарплата 9 тыс. долларов, или смертность 40%. Тогда откликнется один человек, который будет идеально соответствовать требованиям и прослужит в фирме долгие годы, если конечно не разобьётся.

И мы составляем новое объявление по всем канонам:

«Если тебя прельщает:

— искромётное чувство юмора,

— игра на гитаре,

— архитектурное образование,

— недюжинная физическая сила;

и если тебе не претит:

— чёрный юмор (тут я отошёл от канонов, вуалируя положительные качества под отрицательные),

— отсутствие автомобиля (страсть как не хотелось служить при мандатрёшках таксистом до дискотеки и обратно),

— избыточный вес — 90 кг при росте 175 (тут я покривил душой, т.к. уже давно было 100 при росте 174)

— курение (говорят, что даже Сталину позволительно било иметь один прижизненный недостаток — курение трубки)».

и если ты сама: (тут всё-таки понадобилось внести минимальные фильтры)

— не старше 24,

— стройная,

— с хорошим чувством юмора,

— с хорошим знанием русского языка (ну чтоб не мычать, чтоб было о чём, а главное — НА ЧЁМ поговорить),

тогда… (Нет, ни в коем случае не звонить, ведь это слишком просто, а вот взять бумагу, написать, не передумать и послать, предварительно найдя конверт и марку — тут действительно проверяется серьёзность намерений) тогда пришли письмо с фотографией на почтовый ящик…

А какой почтовый ящик? Нет у меня средств на содержание почтового ящика, сильно поиздержался на предыдущем этапе. И тогда мой практичный и щедрый друг предлагает воспользоваться почтовым ящиком в его некогда активной, а ныне синекурной работы, ящиком, который расположен чёрт знает где и на который вот уж год как ничего не приходит.

С большой долей скептицизма, но всё-таки жду выхода газеты. А тем временем пытаюсь залатать бюджетные дыры и навёрстываю рабочие часы, так бесполезно потраченные на рандеву. Через неделю мой заботливый друг интересуется, нет ли чего нового на амурном фронте? Я осознаю, что прошла неделя, а до ящика я так и не добрался. Я на мели, до зарплаты ещё далеко, а в кармане всего 5 шекелей на одну поездку от работы до дома, а там уж одолжу у кого-нибудь до конца недели. Стою на остановке и вдруг замечаю около бордюра блестящий кружок достоинством 5 шекелей. Это же как раз дорога до почтового ящика, а потом пересадка на прямой автобус до дома. Еду проверять корреспонденцию. В заветном ящике через неделю с момента выхода публикации всего одно письмо. Открываю и вижу фотографию Стены Плача с малюсенькой фигуркой на фоне древних камней.

Уже потом, когда я собрался продемонстрировать серьёзность намерений, я предложил Ольге вместе съездить к почтовому ящику и убедиться, что никаких других вариантов я не перебираю, поскольку я — само благородство, а никаких «вариантов» просто нет, так как я очень правильно составил объявление. В ящике лежало ещё одно письмо, судя по штемпелю, пришедшее на следующий день после Ольгиного письма. В конверте был адекватный текст, но главное — какая там была фотография! Студийная чёрно-белая, с глубиной, чётким лицом и немного размытым фоном. А сама барышня на фото была очень симпатичной. Понятно, что такой рациональный мачо как я, при прочих равных условиях обязательно откликнутся бы на письмо с нормальной фотографией, получи я эти письма одновременно. «Чем ты руководствовалась, вкладывая в конверт фотографию Стены Плача?» — спрашиваю я жену. «Жалко было хорошей фотографии» — отвечает она.

Как говорится, ищите женщину, но при этом ищите и 5 шекелей на дороге. Троим своим детям я часто говорю, что если б не те 5 шекелей, были бы они совершенно другими, если бы вообще были.

31.03.2018

Content

Бетонная серьга
Рассказы не только из архитектурной жизни
Влад Гринзайд

Я умный

Манная каша

Я умный — II

ПеченьЕ

Славянские корни

Борис Рубашкин

Классическая музыка

Перекрёсток

Цирк

Квартирный вопрос

Три танкиста

Михаил Боярский

Сила слова

Как стать миллионером

М. п. три

Пластилиновая воронка

Украинская реклама

Хор Александрова

Бетонная серьга

Негативные понятия

Фестиваль фильмов или Иван Фёдорович Крузенштерн

Салат со вкусом

Телемаркетинг

Надёжный маленький оркестрик

Пиджак

Буква закона

Краткий курс истории архитектуры

Танец

Ищите женщину или «Женись, хроняка»