Вадим Мельнюшкин

Затерянный в сорок первом

© Мельнюшкин В.И., 2019

© ООО «Издательство «Яуза», 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Окруженец

Ты должен делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать.

Роберт Пенн Уоррен, непрогрессивный американский писатель

Нас мало, нас адски мало…

Андрей Вознесенский, хороший русский поэт

Пролог

Человек, лежащий среди деревьев, не был ни снайпером, ни большим мастером маскировки. Он вообще мало разбирался в военном деле, даже оружие, которое он мог использовать, не было по-настоящему боевым. Хорошим охотником был, а вот в людей стрелять не приходилось. Есть надежда, что и сегодня не придется. Телефон звякнул два раза и умолк. Вот же организация, даже средства связи – сотовые телефоны. А все спешка.

Ладно, секунд через тридцать объект будет здесь. За спиной заурчал двигатель грузовика, тот выкатился на дорогу и, тяжело разгоняясь, двинулся в сторону города. Синий «Фольксваген» в широкоугольном ракурсе был виден хорошо, позицию стрелок выбрал так, что не надо делать никаких упреждений – машина последние пятьдесят метров перед выстрелом будет идти прямо на него. Вот на краю зрения показался борт двигающегося навстречу цели грузовика. Еще несколько секунд, и все произойдет, тогда ему либо придется стать убийцей, либо кривая вывезет.

Грузовик резко принял влево. Водитель «Фольксвагена» в отчаянной попытке уйти от столкновения бросил машину на обочину, но это ему не помогло – встречный удар в левое крыло отбросил автомобиль в кювет, куда тут же влетел грузовик, окончательно смяв кузов легковушки. Да, после такого не живут.

Человек облегченно вздохнул, отсоединил магазин от «сайги», передернул затвор, на лету поймав кувыркающийся патрон, убрал карабин в сумку и споро покинул место лежки. Опять повезло – и в этот раз обошлось без него. Теперь только убрать сумку в багажник и быстро смыться, не думая о том, кто был его целью. Интересно, а есть ли «тот свет», а если есть, то что там может быть?

Глава 1

Сознание вернулось. К этому бы еще хоть тело, какое-никакое. Хотя что я знаю о телах и какие они бывают. Впрочем, что такое сознание, я тоже представляю с трудом. Теперь следующий вопрос – кто я? Ау, кто-нибудь ответит? Похоже, желающих нет. А жаль, было бы лучше или по крайней мере проще. Давно я так не попадал! Ага, очередные вопросы – насколько давно и как это ТАК? А вот не помню, но ТАК давно!

Отдохну немного, точнее, отвлекусь. Что я помню о прошлом? И что такое прошлое, настоящее и будущее заодно? Это что-то из концепции времени. Как много я всего знаю все-таки. Хуже, что не понимаю. Так что насчет прошлого? Ничего, какие-то обрывки крутятся, мозаика сплошная, причем я точно не уверен, что это прошлое, а не будущее, например.

Так, что мы имеем теперь? Мир, наполненный биологической жизнью, причем наполненный очень неплохо, скажем даже, хорошо наполненный, прямо под завязку. По крайней мере я видел и хуже. Даже не буду спрашивать себя, где видел, так как ответ очевиден – не помню. Что делать дальше? Ну же… Ага, всплыло. Надо найти наиболее развитую или просто развитую, вот интересно насколько, форму жизни и произвести Слияние. Здорово, Слияние, значит, произвести, кто бы мне еще сказал, что это такое. Ну да ладно, начнем по порядку, а именно с поиска формы, знать бы, как она еще выглядит.

Что-что? Погоди, мысль, ну-ка вернись обратно. Что значит время ограничено? Кем и на сколько? Вот ведь чтоб тебя… Ограничено типа, и все! По-любому спешить придется. Ау, высокоорганизованные формы жизни, отзовитесь, сливаться будем. Ага, отозвались, как же, жди больше. Нет, смотри-ка, и правда отозвались – звуки какие-то нехарактерные, резкие и отрывистые, чем-то даже неприятные. Надо отправляться в ту сторону, вот только как? Местные формы фауны имеют специальные органы, с помощью которых могут передвигаться по поверхностям или вне их, отталкиваясь прямо от газообразных атмосферных масс, а у меня ничего этого нет. Может, надо попробовать просто захотеть переместиться в нужном направлении? Получилось! Перемещаюсь, хоть и не быстро, местные атмосферные отталкиватели делают это гораздо шустрее. Зато я двигаюсь исключительно по прямой, проходя прямо через крупные объекты флоры, при этом даже появляются какие-то ощущения, ассоциирующиеся почему-то с пресловутым Слиянием. Похоже, это Слияние не будет большой проблемой.

А это еще что? Странный объект фауны – крупный и в отличие от других на его поверхности находятся небиологические, по крайней мере неживые, объекты, покрывающие всю поверхность организма. Да и форма у него хоть и похожа на форму других представителей местной фауны, но какая-то слишком специфическая. Нельзя сказать, что необычная, но явно не функциональная для данного набора местных биологических объектов. К тому же, похоже, он поврежден, так как один из сегментов, тот, что единственный из открытых, явно сильно разрушен, а светлая растительность на нем залита некой субстанцией, поступающей изнутри тела. Вероятно, существо скоро перейдет в разряд неживых объектов. Приближусь еще немного. Странное ощущение – меня к нему тянет почти физически. Похоже, начинается то самое Слияние. А оно мне надо? Сейчас я с ним сольюсь, и мы вместе прекратим существование. Ах, вот в чем дело, мое время тоже, оказывается, на исходе, и, похоже, это мой единственный шанс – либо мы прекращаем существование по одному, либо выживаем вместе, и нас не спрашивают…

* * *

Как же болит голова… Впрочем, сам виновен, ибо идиот. Что такое идиот, я уже знаю – это я, потому как по какой бы причине я здесь ни оказался, то так мне, идиоту, и надо. Ну и мир же здесь – сборище идиотов, кретинов, дебилов и прочих придурков, среди которых мне самое место. И тело мне досталось олигофрена, причем это не уничижительная характеристика, потому что по сравнению с прочими долбодятлами, судя по отрывочным воспоминаниям бывшего владельца, мне еще повезло.

Похоже, олигофрены здесь самый приспособленный вид, остальные распределяются по шкале от «херово» до «очень херово», ну и есть еще «совсем херово», но такие просто долго не живут. Как же от меня воняет! Как будто месяц не мылся и спал в лесу под елками. А это тело так себя последний месяц и вело.

Это же надо додуматься: «Дать отпор агрессору». Угу, с трехлинейкой и двенадцатью патронами, снятыми с убитого пограничника, по которому танк проехал и, наверное, даже не заметил. И чего у него ума не хватило примкнуть штык, догнать этот танк и заколоть. Либо штык не нашел, либо танк обогнать не мог, потому как колоть «в спину» бывший владелец этого тела считал подлостью. Подлостью, блин! А вот если спереди… со штыком… на танк… это героизм! Комсомол, мать его! Передовой отряд молодежи, мать их!

И судя по отрывкам, что крутятся в башке, они тут все такие! Надо выбираться. Срочно! А то сейчас меня торкнет, и побегу танк догонять. Надеюсь, у меня хватит силы воли сзади его колоть и «не перестать себя уважать после этого»! В одном повезло – пуля, ударившая бывшего владельца по наполненной бредом и лозунгами голове, очень удачно ампутировала его личность, но при этом не очень сильно задела области памяти, а регенерационные возможности организма, подхлестнутые процессом слияния, дали мне шанс выжить в этом теле. А шрам на затылке и головная боль – это уже фигня. И это пройдет, как говаривал местный мифический персонаж или почитывал периодически для релаксации.

А еще хочется жрать. Организм и до ранения был истощен, а уж сколько исцеление из него вытянуло, подумать страшно. Почему я сейчас сижу на пне и раскачиваюсь, держась за больную голову, а не валяюсь в отключке, медленно умирая от голода, это есть тайна, покрытая мраком. Нет, все-таки олигофрены – это передовой отряд кретинов и самый подготовленный в физическом и интеллектуальном плане.

Надо идти искать жратву, а иначе сдохну. Где-то здесь должна винтовка валяться, а точнее, что от нее осталось. Патроны кончились третьего дня, когда я, тьфу ты, он – Константин Шеин, двадцати одного года, член ВЛКСМ и прочее, решил обстрелять немецкую колонну. И ведь ни в кого наверняка не попал, стрелок Ворошиловский, а когда удирал как заяц, еще и пулю словил магазинной коробкой. Тогда придурку повезло, сегодня везение кончилось. Пытался добраться до деревни, где можно достать хоть какой-нибудь еды, и не придумал ничего лучше, как пойти по дороге, дабы не заблудиться, ну и тащиться по лесу сил больше не было. Болота кругом. Вот и прозевал мотоцикл с тремя немцами, которые ехали, вероятно, туда же и с той же целью. Похоже, те не хотели делиться и решили перманентно устранить конкурента.

Судя по солнцу, прошло уже часа четыре с того момента, а значит, немцев в деревне, наверно, уже нет. Придется рискнуть. Может, лучше не стоит винтарь брать, не было бы его, может, и немцы не стали бы сразу стрелять. Ну, загребли бы в лагерь, потом ведь все равно отпустят, а там хоть бы пожрал. Косте даже в голову такое не приходило, ага, как же – сдаться врагу. Лучше бы с голоду помер. Надо же так головы людям промыть! Это что-то с чем-то! Все решено – иду в деревню или ползу, что в моем состоянии ближе к истине. А винтовку и правда не возьму – ну ее, пусть отдыхает, отвоевалась. И Костя отвоевался. Ибо нех!

Идти все равно пришлось по дороге, потому как забрести сейчас в болото – смерти подобно. Ноги буквально цеплялись друг за друга. За неполные полчаса трижды целовался с этой, можно сказать, трассой жизни, которую Константин назвал бы приличным словом, а нормальное разумное существо – горой неприличных. Не похоже, что в этом мире, по крайней мере в этой ее части, существуют по-настоящему разумные существа – те бы до такого состояния транспортную систему не довели. Хотя, судя по трофейным воспоминаниям, скоро здесь будет орднунг однако, все как у людей, то есть почти как у разумных существ.

Наконец лес расступился, и взору усталого путника предстал населенный пункт, то бишь нечто, находящееся на стыке времен между каменным веком и бронзовым. Примерно. Как и ожидалось, впрочем. Стены прямо-угольных коробок сложены из минимально обработанных древесных стволов, только кора ободрана. Мелкие постройки выглядят еще более убого даже издали. А чего хотел? В памяти Кости, хоть жителя и городского, есть и воспоминания о летнем отдыхе в деревне. Ну, там поливка огорода ведрами из реки, сенокос, ночное, грудастые селянки, попискивающие в стогу. Вот только мне сейчас до селянок огромная нужда… Хлеба бы, а мясо – это вообще мечта несбыточная. Но переться напрямую, как бы ни хотелось, глупость будет неимоверная. Проберусь-ка я вот там поправее вдоль опушки, а затем прикроюсь полосой, выделяющейся на выгоревшей от солнца поляне, сочным зеленом цветом. Похоже, там либо ручеек, либо сырая канава тянется от леса до крайних деревенских заборов. Так оно понадежнее будет.

Канава и правда была. Скорее не сырая, а просто влажная и не очень глубокая, так что пришлось проползти около двухсот метров, что никак не сказалось ни на пиджаке, ни на брюках, потому как хуже уже было некуда. Представил, как отреагируют аппетитные во всех смыслах селянки на измазанное в грязи, да и залитое подсохшей кровью шатающееся на ходу существо, и не позавидовал. Им ли, себе ли… Никому, короче. Хотя… Память услужливо подсказала, что особи хомо сапиенс женского пола, существа хоть и робкие, но жалостливые, так что если сразу в обморок не упадут, то и накормят, и обогреют. Вот с мужскими особями могут быть проблемы, но скорее и они убогого бить не будут, а вот половинам своим жалость в крупных размерах проявлять не дадут. Но тут уж не до жиру, главное в ощип не попасть. Перелезать через забор сил не было, но, на счастье, среди лопухов нашелся подкоп. То ли какие домашние животные его сделали, чтобы наведываться на охоту в лес, то ли совсем наоборот – дикие в деревню с той же целью, принципиального значения не имело. Главное, зверь был не мелкий, потому и новоприобретенное тело, хоть и здорово исхудавшее, но достаточно крупное для данной популяции, пролезло вполне удачно, даже клоков одежды на досках не осталось. Вот и ладушки, теперь тихо и осторожно ползем до ближайшего сарайчика, может, прямо там на что съестное удастся наткнуться. Ну вот, наткнулся! Похоже, это и есть хозяин того лаза, что так удачно подвернулся. Нет, теоретически, конечно, псину есть вполне можно, тем более что животное умерло недавно, даже кровь, натекшая из раны, свернуться не успела. Но как-то это не комильфо. Странное, кстати, слово – что оно примерно означает, представляю, но из чьей памяти вылезло, понять не могу. По крайней мере ни я, ни Константин точного его значения не знаем. И это уже не в первый раз. Но это я отвлекся.

Не нравится мне эта убитая собака, особенно после того, как я труп слегка поворочал. Судя по ранению, ее тупо застрелили, причем из нарезного оружия – был бы гладкоствол, ранения были бы либо множественные, либо входное другой формы. О как, оказывается, я много об оружии знаю, спасибо сержанту на курсах, где я значок Ворошиловского стрелка получил. Но это все лирика. Вернемся к нашим собакам. Вряд ли хозяин будет своего пса во дворе убивать, а уж то, что соседу такое спустит, тем более невероятно – тут бы сейчас такой хай стоял. Значит, кто-то чужой, кого хозяин если не боится, то опасается, и с точностью до третьего знака я могу указать на такого стрелка. Не конкретно, конечно, но его принадлежность к соответствующей армии запросто. Вероятность, что красноармейцы в тылу вермахта занялись отстрелом собак, причем именно во множественном числе, пренебрежительно мала. А то, что собак постреляли во всей деревне, уверен, хотя не удивлюсь, если парочка самых умных или самых трусливых уцелела. Теперь я понял свое нежелание идти в деревню напрямик – собак я не услышал. Не то чтобы они должны постоянно брехать, но взлаивать время от времени вроде не прочь. А тут тишина. Не к добру это. А это что? Топот какой-то на улице. Скрипнула калитка в соседнем дворе, топот прекратился, сменившись каким-то невнятным шумом и негромкими вскриками. Нет, не стоит соваться не в свое дело – это мозги так думают, а ноги несут думательный орган к невысокому заборчику, разделяющему два двора. Родственники здесь, что ли, живут или у соседей неприлично не оставлять проем для прохода, но чтобы лезть через ограду не пришлось.

Соседнее подворье хоть и не как две капли, но было похоже на предыдущее, только вместо мертвой собаки здесь обитали живые куры, пасущиеся под присмотром огромного белоснежного петуха. Шум раздавался из-за угла то ли сарая, то ли овина, черт их разберет, стоящего по левую руку. Стараясь не шуметь, почти на цыпочках, подбираюсь к углу и, присев на корточки, выглядываю. Почему на корточки, сам не понимаю, но догадываюсь, что так у меня больше шансов остаться незамеченным. Человек мало замечает то, что низкое и маленькое, по крайней мере меньше опасается, потому и следит за этой областью меньше, а здесь еще и куры всякие бегают. Картина нерадостная, да что там – крайне препоганая картина. Немец, ну а кто тут в серой форме еще может быть, прижал к стене девчонку лет шестнадцати-семнадцати и остервенело рвал на ней одежду. Та почему-то не кричала, а молча отбивалась, что получалось у нее не слишком хорошо. Понимая это, она, видно, решилась дать насильнику более жесткий отпор и вцепилась ему ногтями в щеку, которая тут же украсилась тремя багровыми полосами. Солдат отшатнулся, воскликнул что-то неразборчивое и с размаху ударил девушку кулаком в лицо. Обмякнув, жертва начала сползать по стене, но немец схватил ее за волосы и начал бить головой об стену. Как сорвался с места и бросился вперед, даже не понял, не хотел же ни во что вмешиваться.

– Ты, сволочь, оставь ее!

Отпустив девушку, солдат резко развернулся в мою сторону. Ну и что теперь делать, морду ему бить? Бешеными глазами садиста немец посмотрел на меня, затем под ноги, наверняка разыскивая свою винтовку, которая, вероятно, будучи прислоненной к стене, теперь лежала под обмякшим телом, прорычал что-то, выдернул из ножен штык и шагнул ко мне. Не понравились не только его глаза, но и ощерившийся рот, из угла которого стекала слюна, и запах сивухи, даже на расстоянии метра бьющий в лицо. Ну все, кажись, добегался! Этот бешеный пес сейчас меня зарежет и продолжит терзать девчонку. Все инстинкты и тела, и разума вопили, что надо бежать, но я продолжал стоять на подрагивающих от слабости ногах и ждать продолжения. Немец сделал еще шаг и ударил снизу вверх, наверное, желая разодрать меня от живота до подбородка, в сумасшедших глазах я увидел предвкушение. Чьи инстинкты меня спасли, не знаю, но тело дернулось вбок, пропуская клинок, левая рука перехватила кисть психа, доворот, и враг прижат к стене… Правая рука перехватывает штык, выпадающий из вывернутой конечности, и наносит удар рукоятью в основание черепа.

Какая же вонь! Это он чего – со страха? Только что напряженное тело врага расслабилось, становясь похожим на туго набитый тряпками мешок. Отпускаю и делаю шаг назад, одновременно зажимая нос свободной рукой. Немец падает кулем. Надо бы его связать да рот заткнуть, а то очухается и орать начнет. Подходить к этому во всех смыслах засранцу не хочется. Но надо. Вдыхаю ртом, наклоняюсь и завожу ему руки за спину. А чем вязать? На нем целая сбруя из ремней – так просто даже не расстегнешь. Ладно, пока пилотку пристрою в виде кляпа. Думал, засунуть ее в рот будет трудно, но оказалось все просто – челюсть сама отвалилась, и кляп занял свое место. Что-то тут не то. К вони уже почти притерпелся, поэтому решил исследовать тушу поподробнее. Потянул за подбородок вбок, и голова повернулась без всякого сопротивления. Зажал на всякий случай нос, ох и здоровущий он у него, ноль реакции. Осталось проверить пульс. Точно, перестарался. Чего ж он хлипкий такой оказался? Ладно, пусть валяется. Надо девчонку в чувство привести и тикать отсюда.

– Очнись, красавица, – протягиваю руку, чтобы поддержать голову, и чувствую под ладонью что-то липкое. Только не это! Приближаю свое лицо к ее и пытаюсь уловить запах дыхания. Ничего. Судорожно проверяю пульс. Мну ее запястье минуту или более. Ну, где ты, стучащая жилка? Мать, мать, мать! Что же за паскудный мир? Какая паскуда меня сюда закинула? Выберусь, найду и убью. Оживлю, и еще раз убью. А ведь это не мое! Точнее, мысли мои, а вот эмоции скорее Константина, его эндокринная система так меня колбасит. Или секреторная. Костя как-то прослушал популярную лекцию на эту тему, толком не понял, но долго парил мозги друзьям и подругам. Но дело сейчас не в этом, надо думать, что делать дальше.

Винтовку из-под трупа достал с большой аккуратностью, отложил в сторону, саму девушку уложил ровнее, прикрыв, по возможности, обнаженные части тела обрывками одежды. Затем взял винтовку и задумался. Это был «маузер», еще не укороченный «девяносто восьмой». На «мосинку», конечно, похож, но есть и различия. Главное – это наличие предохранителя, о котором рассказывал сержант на курсах, обещал принести показать сначала натуральную винтовку, затем плакат, но так в конце концов ничего и не принес. Предохранитель же, как помнится, должен быть трехпозиционный, и его надо как-то поворачивать. Похоже, это вот та штука позади затвора. Ага, затвор не двигается. А если так. «Штука» повернулась, встав вертикально, и стала напоминать фаллический символ. Хотя затвор освободился и, сдвинув его, можно было увидеть досланный в ствол патрон, имея предохранитель в таком положении, прицельно стрелять было невозможно – линия прицела была перекрыта. Нажал еще раз, и предохранитель, если это, конечно, был он, встал в положение, противоположное начальному. Затвор двигался, но сработает ли спуск? Пришлось один за другим извлечь, двигая удобной загнутой рукояткой, все патроны и попробовать. Спуск сработал. И то хлеб. От воспоминания о хлебе в животе заурчало. Молчи, брюхо, выдашь, не будет тебе хлеба, свинцом накормят. Новую обойму извлек из подсумка трупа и зарядил оружие. Как ни старался, шестой патрон в ствол загнать не удалось, а ведь у немца их было шесть, наверно, секрет какой-то есть. Сбрую с подсумками и флягой пристроил на себя достаточно быстро, а дальше задумался. И что теперь, бежать в лес шишки грызть? Ко всему прочему немцы обязательно устроят погоню – так не спустят. В плен теперь тоже не сдашься, по крайней мере не вблизи деревни.

– Kurt, wo Sie ist?[1]

А вот и второй дойч объявился. Судя по голосу, он метрах в ста – ста пятидесяти западнее или северо-западнее. Эх, знать бы, сколько их всего и скоро ли они пойдут этого Курта искать. Скорее всего скоро, жаль, не понимаю, что он кричит. Эх, Костя, язык Гете надо было учить, а не Вольтера. Пара-тройка минут еще есть, надо решаться. Блин, зачем я сбрую напялил, теперь время терять, пока сниму да назад натяну.

Через две минуты я уже красовался в немецком кителе, жеваной, старательно расправленной пилотке, грязных брюках и сапогах. Загаженные немцем штаны не одену ни за что. Сможет ли моя маскировка обмануть кого хоть на миг? Ростом, при своих ста восьмидесяти двух сантиметрах, Курту я не уступал. Если это, конечно, Курт, хотя какая мне разница. Говорят, что «Трою» написал совсем не Гомер, а другой слепой грек, живший в то же время и носивший такое же имя. Вот и со мной примерно то же. Короче, рост одинаковый, оба блондины, осталось морду вниз опустить да пошатываться понатуральнее, дабы разницу в походке скрыть. Вроде все. Посмотрел на руки и понял – не все. У меня ж не только брюки и сапоги, будто у трубочиста отнял. Сдернул с пояса флягу, открутил крышку… Чтоб тебя в аду черти жарили, Курт. Как я буду теперь самогонкой умываться? Вот не знаю как, но умылся. Глаза щиплет, зараза, как их ни зажмуривай. Интересно, что-нибудь смыл или грязь развез по всей морде? Судя по рукам, должно быть более-менее.

– Kurt, wenn der Herr Unteroffizier wird früher kommen, wirst du auf die Toilette zu reinigen[2].

Смейся-смейся, теперь я точно знаю, что вас трое, те самые. Покойники. За себя бы мстить не стал, а вот за девчонку… Все, хватит время тянуть, пора! Прости, девочка, что не успел. Теперь либо я к тебе в попутчики, либо пару других подберу.

Со двора через скрипнувшую калитку вышел, как и хотел, мордой вниз и, прислонившись к забору, глянул исподлобья в сторону любителя поорать, но никого не увидел, метров через семьдесят улица поворачивала на север. Вероятно, тот, кто мне был нужен, находился за этим поворотом. Зря я маскировался, до забора меня не увидят, а дальше хрен спутают. Нечего тянуть кота, пошли помаленьку. Смысла изображать пьяного уже не было, потому через пару минут я уже у угла. Хорошо, что у них здесь заборы сплошные, а не штакетник задрипанный. Колотит. Опять присаживаюсь на корточки и выглядываю. Площадь перед каким-то немаленьким, тоже бревенчатым зданием. Либо школа, либо сельсовет, а может, контора какая, колхозная или заготовительная. Около крыльца мотоцикл, но крикуна не видно. Наверно, внутри. Как бы его выманить. В голову ничего не приходит.

Бац!

Вот это мне чуть в голову не пришло! Падаю, одновременно разворачиваясь в сторону, откуда сам только что заявился. Еще одна пуля бьет в то место, где сидел. Ухожу в перекат, одновременно выбрасываю руки с винтовкой вперед. Бац! Пуля взрывает песок под самым боком. Не успел, гад! Сейчас он возьмет упреждение, и я сам вкачусь под следующую. Ба-бах! Нажимаю на спуск, еще не разобравшись, куда стреляю. Может, напугаю. Делаю перекат в обратную сторону. Бац! Похоже, повелся, или я ему прицел сбил, по крайней мере, пуля прошла где-то далеко. А вот и мой стрелок. Стоит метрах в пятидесяти во весь рост в классической позе спортивного стрелка и садит в меня из пистолета. Ему проще, а мне затвор передергивать. Ба-бах! Не попадаю. Опять перекат. Бац! Он на один мой неприцельный может два прицельных выдавать. Ба-бах! Есть! Попал куда-то в область бедра, похоже, даже вскользь, но немца развернуло, почти опрокинуло, но тот справился и начал опять поворачивать ствол в мою сторону. Но нога продолжала подламываться, и ему пришлось встать на колено. Это все, что он успел сделать. Ба-бах! В этот раз я смог нормально прицелиться, и пуля, ударив солдата в грудь, опрокинула его на землю. Готов или близко к тому, хотя и скребет ногами по песку, но встанет вряд ли. А вот крикун, продолжая орать, явно спешит сюда. Хоть что-то у меня осталось? Слегка оттягиваю затвор – один в стволе, а вот перезарядиться, боюсь, не успею. А, где наша не пропадала, становлюсь на колено и зацеливаю угол, зажав в зубах обойму.

– Kurt, der Unteroffizier Zielinski, was passiert?[3]

Не хочет из-за угла вылезать. Ну и ладно, сейчас узнаешь, кто пришел. Перевожу прицел левее и жму на спуск. Ба-бах! Если он не трус, то я труп. Дергаю затвор и засаживаю обойму. Трус. Слышу удаляющийся топот, вскакиваю сам и, выскочив за угол, всаживаю пулю в успевшего отбежать на полтора десятка метров солдата. Ба-бах! И тишина. Не отнимая приклада от плеча, разворачиваюсь в сторону пистолетчика, прикрытого сейчас забором, и приставным шагом сдвигаюсь, одновременно выбирая спуск. Здесь все нормально – немец все еще месит ногами пыль, но каждое движение все медленнее и медленнее, этому недолго осталось, тем более что под ним уже натекла темная лужа, несмотря на то, что прошло всего несколько секунд. Теоретически оратора можно не проверять – с такой дырой в черепе ему только пришелец вроде меня сможет помочь, а я никого подобного вокруг не замечаю. Точно, труп, к бабке не ходи. Ха, интересно, при чем здесь какая-то бабка? Кажись, понял – отходняк начинается, вон как руки ходуном ходят. Надо бы возвращаться к первому стрелку, очень уж подозрительная корзина невдалеке от него образовалась – жратву я сейчас за километр почую. Или за парсек. Ну, точно запасливый хомяк попался, хоть и почти дохлый. Вот эта колбаска домашняя мне в самый раз, хоть и не успевает во рту таять, так как я ее сразу следующим куском дальше проталкиваю, но вкусно. Немец забулькал кровавыми пузырями. Сказать что-то хочешь? Наклоняюсь, и тут меня накрывает Слиянием.

Не хочу!

Но поздно.

Глава 2

Какой раз я сегодня из отключки выбираюсь? Похоже, уже третий. Это может и в привычку войти. Не хотелось бы. Голова почти не болит, прогресс налицо, что радует, хотя внутри такая каша, что хоть топор вешай. И что это за толпа вокруг меня собралась, причем с сельхозинструментом колюще-режущего свойства, тем более, заметив, что я пришел в чувства, какой-то мужичок перехватил поудобнее вилы и сделал в мою сторону шажок.

– Э-э-э… а вы хто будешь?

– Дед Пыхто, не заметно? – Вставать я пока не решался, потому просто сел прямо в пыль, да и какая разница – форму все одно уже уделал.

– Наш, што ли?

– Ну как тебе, мужик, сказать – скорее наш, чем наоборот.

– Гово́ришь чудно, но наш вроде, – мужичок неуверенно оглянулся на толпившихся за спиной селян.

– Да сволочь он! Наш, не наш – паскудник и есть, – взвилась баба с косой в руке. – Жолнеров ерманских побил, сам щас наутек, а нас ерманец по околице всех развесит. Хватай его, ерманцу сдадим, можа, и помилует.

Народ заволновался, но, похоже, мысль меня хватать пришлась по душе. Если сейчас им отпор не дать, неизвестно, как дело повернется дальше. Первым делом я подобрал валявшийся рядом «люгер» и, стараясь не показывать слабость, встал, хотя на винтовку и пришлось опереться. Повертел пистолет в руках, патроны вроде еще должны остаться, и как можно наглее посмотрел на толпу.

– Ну, кто первый хватать будет? – Народец слегка попятился, но перепугался, похоже, не сильно, так как в мою сторону нацелился целый ворох инструмента. Бросятся толпой, хрен отобьюсь, не стрелять же в них на самом деле. Хотя кое-кому в зубы дать и стоит. – Желающих, похоже, нет? Поэтому перестаем дурью маяться и думаем, что делать дальше.

Ага, увидев, что я беру на себя командирские обязанности, а значит, от ответственности увиливать не собираюсь, селяне приободрились. Ну да, извечный русский вопрос – кто виноват и что с ним, гадом, делать? Чего уж теперь, гад – выкручивайся.

– Для начала быстро убираем трупы. Там во дворе еще один немец и девушка, – махнул я рукой в сторону двора, из которого вышел на улицу.

– Видели уже, – мужик с вилами тяжело вздохнул. – Так это он ее?

– А ты думал я? – зло посмотрел на мужика.

– Та не, – тот опасливо отодвинулся. – Мы так и помышляли, та и морда у него в царапках.

– Любка, шалава, сама виновата, – баба с косой уступать, похоже, не собиралась. – То с красными жолнерами путалась, то теперь с ерманскими, стерьвь, начала…

Не нравится мне эта баба, если уж она так о мертвых односельчанах, да еще, возможно, при родственниках, то жди беды.

– Ты, курва, пасть заткни, а то я тебе ее заткну таблеткой свинцовой, – как бы не перестараться, но, похоже, в тон попал – окружающие стали зло толкать бабищу. – Уберите ее отсюда, а то я за себя не ручаюсь.

Похоже, страху я на нее напустил. Заодно и уважение остальных баб и мужиков заработал – не любят люди с такими стервами связываться, от безнаказанности те еще больше стервенеют, и справиться с ними становится уже проблемой. Тот же, кто с твоей проблемой справляется, достоин как минимум благодарности. Вот и пускай пылит отсюда. Меньше народа – шире размах.

– Трупы, те, что кровят, так просто не таскайте. В дерюгу какую заверните. Немцев раздеть полностью, да недалеко от дороги на околице сложите, но чтоб в глаза не бросались. Форму отстирать и починить аккуратно надо. Успеете, пока я покойников и мотоцикл прятать буду?

Народ начал бурно обсуждать мои претензии на припашку, но то, что я взял на себя сокрытие следов, убедило их в моем праве требовать от них помощи. Мужики так сразу согласились – кровь и дерьмо не им отмывать, да и штопать не они будут. Что удивительно, думал, больше будут возмущаться те, кому одежда с засранца достанется, но оказалось наоборот – больше не понравилась возня с кровью. Менталитет у селян от городского отличается, что, в общем, не удивительно – навоз здесь удобрение, а не грязь, а человеческий или звериный, не так важно.

Темнеет сейчас поздно, до заката часа три или около того. Пока местные с покойниками разберутся, с полчаса у меня есть. Во-первых, корзиночку, что немец пер, надо прибрать – что с боя взято, то свято. Тут еще много чего вкусного. Из фляги бы отхлебнуть, но надо иметь трезвую голову, хотя мозги скоро закипят. Вот это как раз – во-вторых. Надо осмыслить, что я с немца получил. Язык теперь знаю, бытовуху и устройство Рейха тоже. Вполне смогу за гражданина сойти. А вот политика – это что-то с чем-то. Мир этот точно больной. Так ведь дурак с коммунистов фигел – думал, у них с головой не все в порядке. Нет, я и сейчас так считаю, но наци – это вообще ни в какие ворота, даже распашные с калиткой. Первые хотя бы хотят сделать всех людей счастливыми. Ну не совсем всех, кое-кого в расход отправить собираются, хотя пока в основном на своих тренируются. Желание осчастливить человечество, причем все, по одной схеме и прямо в его присутствии – это, конечно, диагноз. Но вот вторые, вот эти кому угодно фору дадут. Короче, додумались до того, что они истинно разумные, а все остальные должны быть их рабами. Даже римляне, на которых каких только собак не навесили, до такого не дошли. Как там у них – нет ни римлянина, ни иудея… Что самое смешное, иудеи у наци даже в качестве рабов не котируются. Ну и что теперь делать? Сдаваться в плен к этим ненормальным в квадрате нельзя ни под каким сиропом. Их только могила исправит. Похоже, если хочу выжить, придется этим и заняться. Пусть они умрут сегодня, завтра и послезавтра, а я не скоро, а если выбраться удастся, то, возможно, очень не скоро. Все, некогда сейчас, подумаю об этом завтра. Дерюгу уже тащат, значит, надо быстренько унтера обшмонать.

Ничего особенно интересного не нашел, так, мелочи – запасная обойма к «люгеру», коробка на двадцать пистолетных патронов, часы, зольдбух, немного денег и прочая мелочь, что лежит в мужских карманах, вроде сигарет, зажигалок, расчесок. Так как не курю, хотел сигареты сначала мужикам отдать, но подумал, что те на них здорово спалиться могут, да и мне для других целей сгодятся. Вдруг собачки, например, появятся, не слишком хорошая, конечно, защита, но и минута лишняя при погоне для спасения не помешает. Напрягать мужиков на самосад не хочется, они еще не знают, что просто так от меня не отвяжутся, вдруг решат, что меня проще убить, чем прокормить. Война все спишет.

– Уважаемый, а как величать тебя лучше? – обратился я к обладателю вил, впрочем, сейчас их уже не имеющему.

– Опанас Григорьевич я, но все дядькой Опанасом кличут.

– Тогда, дядька Опанас, пригляди, чтобы с немцев народ ничего не растащил. Мне, в общем, не жалко, но если этих искать будут, а увидят у кого гармошку какую губную, часы или курево, погорите всей деревней, причем в прямом смысле.

– Чего ж мы, совсем без разуму?

– Берешься за всех ответить?

– Не, за усих не возьмусь. Разные есть. Лады, погляну.

– Ну вот и хорошо. Еще к тебе вопросик – кто местность здесь хорошо знает?

Мужик странно посмотрел на меня.

– Як хто? Уси и разумеют – живем мы тут, как не разу-меть.

– Хорошо, давай по-другому. Кто знает, как в болото мотоцикл протащить, чтобы не утопить, но и не нашел его никто?

Тут дядька уже задумался.

– Ну, Кузьма болота разумеет, но вшел он кудыть третьего дни. Пацан если его, Миколка. Тот завсегда с батькой шляется, даж в школу не ходе. Председатель Кузьму завсегда с того костерил.

– Так удастся Миколку найти?

– Як вще ево искать. Вона с малыми подглядыват, – и указал на группу мальчишек, что собрались метрах в пятидесяти и что-то активно обсуждали, не отрывая от нас взглядов.

– Миколка, подь сюды!

От группы отделился паренек лет двенадцати и, пыля босыми ногами, помчался в нашу сторону.

– Вот, Миколка, товарищу бойцу помощь треба.

– Николай, – с серьезным видом протянул немаленькую мозолистую ладонь мальчишка.

– Константин, – с неподдельной серьезностью ответил я и пожал руку. – Помощь от тебя, Николай, нужна следующая. Место мне нужно, куда можно мотоцикл своим ходом загнать, но так, чтобы и недалеко, и не нашел никто, и в сохранности все осталось. А если еще и немцев где можно будет схоронить, а лучше попросту притопить, то и вообще хорошо.

– Можно, – молвил Коля, предварительно поморщив лоб, будто обдумывает что-то, но по сразу загоревшимся глазам было понятно, что место такое он знает. – Покажу, но близко не будет. Да и лошадь нужна с постромками – своим ходом не пройдет, хоть механизм и мощный. У нашего участкового послабже был.

Ишь, разбирается, прогульщик.

– Как, дядька Опанас, лошадь будет?

– Та буде, куды от вас, бусурман, деваться.

– Вот и отлично. Через десять минут встречаемся… А кстати, Николай где?

– На околице, там, – он махнул рукой в ту сторону, откуда я пришел.

– И еще, дядька Опанас, не в службу, если кто баню топит, пусть мне водички теплой оставят – третью неделю из лужи умываюсь, сам небось по запаху заметил.

– Да уж, – усмехнулся тот. – Дух свиреп. По-любому Любку обмывать надоть. Апосля покойницы не сбоишься? Хотя че те, душегубцу.

– Да ничего страшного, я непривередливый, да и в приметы не верю.

Мое утверждение о приметах мужику явно не понравилось, но тот промолчал.

– А волосы стричь у вас кто умеет? – вдруг вспомнил я.

– А те на кой? – удивился Опанас, глянув на мой слегка заросший полубокс.

– У немцев стрижки другие, мою все равно в их не превратить, но, если поаккуратнее подровнять, под пилоткой почти незаметно будет.

– Ты чо ж, в ихнем бродить собрался? В емперилистическу за то стреляли враз.

– Эх, если я им живым попадусь, боюсь, по-любому, расстрелом не обойдусь.

– Ну тож верно. Лады, Верку спрошу, всих пользует, може, и тебе обломится, – хитро усмехнулся он в усы.

Намек про Верку был понятен, но что-то мне не до того сейчас. Около мотоцикла уже лежали три трупа, завернутые в драную мешковину, кое-где уже пропитанную кровью. Рядом были и сложены вещи, что сняли с покойников. Быстро собрав боеприпасы и прихватив еще кое-какую мелочовку вроде перочинного ножа и плоского фонарика со светофильтрами, попросил унести вещи и застелить коляску еще парой слоев мешковины. Все трое в коляску не влезли, и один труп пришлось закрепить веревками. Наконец под озабоченными взглядами жителей деревни тронулся в путь. Колька уже ждал, сидя охлюпкой на серой кобыле. Сразу попросил его внимательно осматривать дорогу – неподалеку должно быть место, где немцы обстреляли моего будущего донора. Надо бы гильзы собрать, нечего немцам давать зацепки, вдруг жителей деревни обвинят. Место нашли, причем сворачивать надо было там же. Намаялись с лапником, который разложили на месте съезда в лес, дабы следов не оставлять на обочине – штык немецкий оказался туп, как колун, не следят дойчи за оружием, а еще орднунг называется. Шучу, но если бы не сведения, полученные от унтера, так бы и подумал, что ленятся.

Работка по перетаскиванию мотоцикла, маскировки оного, «похоронам», а проще сказать, утоплению останков, оказалась та еще. Удачно заглянул за сиденье в мотоцикле, обнаружив там ранец, да непустой. Повезло, а то так и остался бы в болоте. Обратно добирались одвуконь наоборот, Колька правил, а я сзади задницу отбивал. Прибыли, когда уже сумерки легли. Николай довез меня до дома Опанаса, попрощался и был таков. Баня много времени не заняла – под пар ее не топили, просто воды нагрели, но и мочалкой меня Опанас отдраил до скрипа. Стрижка тоже заняла от силы минут десять, которые Верка, молодая симпатичная бабенка, провела с большой пользой, успев прижаться ко мне всеми возможными частями тела. И хотя реакция моя была почти нулевой, ни капли не расстроилась, пригласив заходить, когда еще чего в размерах прибавится. Пара часов ушла на разбор трофеев и чистку оружия.

Из оружия решил взять один «маузер», жаль обе были старые винтовки «люгер» и две гранаты «М-39», оказавшиеся в ранце вместе с кучей хозяйственных мелочей и некоторым количеством нескоропортящихся продуктов. Штык и портупея оказались одни, причем даже непонятно, зачем первый из убитых мной их вообще надел. Унтеровские знаки различия решил перешить – форма его была мне мала, а звание выше рядового могло и пригодиться, не так цепляться будут. Мордой лица ни на одну из фотографий я не походил, но тут уж ничего не поделаешь. Исподнее мне местные подобрали из своих запасов на «пока поносить», и я блистал в кальсонах и белой рубахе. Завтра в немецкое переодеваться придется. А вот брюки и особенно китель, что стирала сейчас супруга Опанаса Григорьевича, могут к завтра и не просохнуть. Хотя Елена Борисовна, та самая супруга, показав огромный страшный агрегат, названный утюгом, обещала, что все будет хорошо.

День еще не закончился, а потому мне предстояли и новые встречи. Нежданно-негаданно пришел Кузьма, запропастившийся где-то отец Миколки. Поздоровался с хозяевами, прошел к столу, где я разложил на мешковине свой арсенал для чистки, и так же, как сын, протянул мне руку.

– Кузьма.

– Константин, – я встал, опасливо попытался пожать лопату, заменявшую хозяину кисть руки. – А по отчеству как?

Тот только махнул рукой, присел и тут же сграбастал только что вычищенный пистолет.

– Хороший «парабеллум». Мне как-то в империалистическую почти такой же попался, только ствол подлиннее. Меняешь чего?

Деловой мужик. Не старый, и сорока бы не дал, в гражданской бы успел повоевать, а вот в империалистическую…

– Нечего особо менять. Если только «маузер» один, но патронов нет, сорок две штуки осталось – самому мало. Гранаты и «люгер» тоже нужны.

– Форму тоже на себе потащишь? Да и мотоцикл без присмотра на болоте проржавеет.

– Один комплект надену, а мотик все одно бросать, если хочешь – бери, да ты его и так можешь прибрать, без моего разрешения.

– Без разрешения нельзя – не к добру. Хорошо поду-мал, в германском идти? Мигом под расстрел.

– Мне по-любому, – указал я на разложенный арсенал.

– Коли поймают, можно сказать, что на поле боя подобрал.

– Они уже завтра этих трех искать начнут, номера сверят, и кирдык.

– Разумно, а откуда они у нас взялись, кстати?

– Ремонтники восемнадцатой моторизованной дивизии, похоже, просто пограбить заехали.

– Далековато.

– Откуда?

Кузьма усмехнулся и достал из сапога карту. Это была не карта, а мечта. Военная пятисотка, да еще совсем свежая.

– Мы здесь, – снова улыбнулся Кузьма, увидев мои мигом загоревшиеся глаза. – Деревня Жерносеки, а Полоцк, где скорее всего находятся тыловые подразделения, здесь – почти в двадцати верстах по прямой.

– Хм, может, передислокация шла, а они в сторонку отвернули.

– Могли, на Юровичи колонны сплошняком прут, даже ночью.

– А наши давно ушли?

– Третьего дня уже. Два дня войска с техникой шли, а сейчас, вполне возможно, тылы двинулись. Судя по тому, что канонады со вчерашнего дня не слышно, отошли больше, чем на полтинник.

– А ты что за немцами следишь?

– Да сдались они мне. Так, ходил добро какое брошенное подобрать.

– И много подобрал?

– Да где ж его много подберешь? Трофейщики у германцев жадные, чуть что, сразу стреляют, – хитро глянул на меня собеседник. – Считай, зазря сходил.

– Карту дашь? – задал я вопрос в лоб.

– А тебе зачем? Пройдешь еще двадцать верст на восток, она и кончится.

– Не иду я на восток. Есть тут у меня кое-какие дела.

– Твое, конечно, дело, паря, но не советую. Похоже, советская власть не скоро вернется, если вернется вообще.

– Хватит тобе, Кузьма, – вмешался в разговор Опанас. – Опять в Сибирь захотел?

– Экие ж вы все пугливые. Где я неправду сказал? Или ты считаешь, что большевики завтра германцев обратно погонят, как в сказке о мальчише? Молчишь, вот и молчи, как всегда молчал, теперь на тебе германцы кататься будут.

– На простом люде завсегда хто-нить да катается, – Опанас хлопнул дверью и вышел в сени, а может, и на улицу.

– И все же рискну, – вернул я разговор в старое русло, взяв на заметку, что мой новый собеседник, похоже, не слишком надежен, все-таки пострадавший от советской власти. – Так как насчет карты?

– Даже не знаю. Может, кроками, с царской еще, обойдешься? Хотя они у меня на кальке да карандашом – не для поля, конечно. А ладно, забирай.

Похоже, карта у него не последняя. Да и та, с которой кроки снимал. Не простой мужик мне попался, ох не простой. Хотел у него еще патронов попросить, но решил не нарываться – поговорим еще на эту тему. Надо связи нарабатывать, а эта семейка мне, похоже, нравится, что сын, что отец. Не чувствуется в них гнили. Считается, что первое впечатление самое правильное, вот и будем ему следовать. Оглянувшись и заметив, что в избе пусто, все же решил рискнуть.

– Место нужно надежное. Недалеко, удобно и безопасно. Желательно не одно.

– Подумать надо. А не опасаешься?

– Нет, не опасаюсь – кому-то верить надо.

– Ну гляди, паря, я тебя не тянул. Смотри сюда: если не далеко, то прямо на запад у нас неплохой лесок есть. Колька завтра тебе там землянку покажет. Не бог весть что, но перебедовать можно. А как поток спадет, то лучше тебе на восток слегка перебраться. Вот тут, за Залесьем, небольшой массив уже есть, он слегка облагорожен, просеки пробиты, но место интересное. Озеро здесь и болото. На болото гать идет, но на картах ее нет, в середине три сухих острова. Можно даже землянки вырыть, ну и еще плюс, что есть два прохода. Сам обвешивал, но туда без меня не лезь – есть хитрости. Это тебе пока, покумекаю пару дней – еще чего подберу.

На этом мы и расстались.

Глава 3

Колька растолкал меня еще до рассвета, а значит, проспал я не более трех часов. Парень постоянно поторапливал меня, да и сам я не хотел задерживаться, тем самым дополнительно ставя под удар местных, отнесшихся к прохожему в общем-то неплохо, несмотря на те неприятности, что тот им доставил. Потому быстро умылся прямо из бочки, навьючил имущество, получил от Борисовны узелок с нехитрым харчем, и двинулись в путь. Дорога заняла не более часа и привела нас к хорошо замаскированной землянке, пригодной для проживания не более пары человек. Тут Коля устроил мне целую получасовую лекцию, как нельзя ходить по одним и тем же местам, дабы не натоптать троп, огонь жечь только из сухих дров да желательно ночью, чтобы запах дыма до утра разнесло. Больше всего удивило меня предложение справлять нужду в протекающий недалеко ручей, причем как малую, так и большую. Представил себя сидящим с голым задом над журчащим потоком и расхохотался. Зря это я – мигом потерял в глазах мальца половину уважения. Пришлось с серьезным видом повторять, как на экзамене, его рекомендации. Пару раз он меня поправил, но остался доволен, обещался прийти к вечеру с едой – и пропал. Буквально пропал – только что был и как ветром сдуло. Чудны дела твои…

День решил провести с пользой – память у меня теперь абсолютная, это я Кольке специально пару ошибок допустил, маскируюсь типа, потому решил выучить карту. Дело не сложное, но и не простое. Полдня убил, как и не было. Поел и решил ревизию провести. Нет, какие у меня в наличии вещи и оружие есть, и так прекрасно помню. А вот что у меня в голове есть после двух Слияний? Там и черт ногу сломит. Начнем со знаний и способностей, что может мне понадобиться для выживания. Имеем за плечами четыре курса Железнодорожного института в Москве и техническую школу в Мюнхене, неплохую стрелковую подготовку, причем немец умел использовать как пулемет, так и малокалиберную артиллерию. Правда, ее он больше чинил, но и выстрелить смог бы. Еще Герберт Зелински умел водить любой транспорт, проходивший через их мастерские, вплоть до танков. Летать, правда, не умел, даже с использованием технических средств. Жаль, конечно, но не критично. А вот с починкой стрелкового оружия было хуже, не его специализация. Косте же в истекшем учебном году, вероятно, под давлением военных, прочитали курс лекций по инженерному воздействию на железнодорожные пути и сооружения, а попросту что и как нужно взрывать или разрушать другими доступными способами. Тоже может сгодиться. С медициной никак – могу шину и жгут наложить да рану забинтовать, хотя кажется, что для меня это не слишком важно, особенно если пощупать вполне так заживший череп. Шрам еще есть, но что-то мне подсказывает, что ненадолго. Плохо с личными воспоминаниями моих доноров – их практически нет. Не то чтобы сильно напрягало, но могут быть проблемы. С Гербертом ладно, а вот Константин, чьим телом я владею… Можно, конечно, разыгрывать амнезию или секретность, но как бы то и другое не вышло боком. Ну да ладно, будем бороться с проблемами по мере их поступления. Главное, надо придумать причину, по которой я не хочу отдаляться от этого места, не объяснять же, что здесь наибольшая вероятность по выходу из задницы. Не поймут. Потому и надо закорешиться с Кузьмой. Вот и причина будет – связи у меня тут. Неплохо бы организовать небольшой партизанский отряд и застолбить за ним место, но здесь проблема – сразу найдутся командиры, постарше да позаслуженней. Мне это не подходит, хоть и меньше внимания к рядовому, но и крутить им можно как заблагорассудится, а уж просветить его на странности, появляющиеся в его поведении, сам бог велел. Так и шлепнуть могут – они это здесь быстро. Опять надо думать. Эх, голова ты моя нерезиновая.

Вечером пришел не Коля, а совсем даже наоборот, его отец. Причем не один. Сначала меня это не насторожило, хотя и не понравилось, что место моего инкогнито станет известно скоро всем окрестным жителям. Но тут я ошибся. Спутник Кузьмы оказался совсем даже не местным и не жителем, а сержантом Красной Армии родом из славного города Одессы Георгием Байстрюком, сразу предложившим называть его Жорой. Одет новоприбывший сержант был в гражданку и оружия не имел. На мой вопрос, чего так, не обиделся, сказал, что все лежит в нужном месте и будет в нужное время, после чего сразу завалился спать. Чего-то я не понимаю в этом мире. Это чего-то решил выяснить у второго своего гостя.

– Ну и что это было?

– А это смотря чего ты хочешь? – начал мой собеседник, отведя меня в сторону и стрельнув сигарету. – Хреновый все ж таки у германца табачок.

– Ты разговор в сторону не уводи.

– Видишь ли, Костя, как ты уже понял, большевиков я не люблю, но вот этих, которые большевиков нам на шею повесили, не люблю еще больше.

– При чем тут немцы и большевики?

– Молод ты еще, а вам в школах хрен кто расскажет, как Германия с помощью революционеров всяких разрушила великую страну.

– Так уж и разрушила, да и если бы большевики немцам служили, то война-то зачем? Сказки это все буржуйские.

Не зря Кузьма завел этот разговор, ну и я поиграю – пусть побеседует с упертым комсомольцем.

– Большевики не такие дураки оказались, похитрее многих. Не нужны им стали никакие хозяева – всех кинули, от того и война. Да и с той стороны сейчас не те, кто большевиков покупал. Далеко не те. Гораздо хуже. Хотя и те нас за дикарей держали, а эти… Этих придется уничтожать. Всех, кто крови попробовал, поголовно. Это как с медведем-людоедом. Либо ты его, либо он всех, до кого дотянется.

– Ладно, отбросим политику, от меня ты чего хочешь?

– Ты хорошо начал, по-мужски, и я не верю, что ты дальше будешь тихо сидеть. Раз не хочешь, как прочие, идти на восток, значит, что-то тебе здесь надо. Я не собираюсь пытать, что, но если готов драться, то чем могу помогу. И не я один. Держи харчи, буду завтра или Кольку пришлю, коли не сподоблюсь.

– Немцы-то были?

– Наезжали. Бабы им поплакались, что собак у них побили, харч с самогонкой поотнимали. Про Любку молчали, а то германцы могли не поверить, что убийцы запросто ушли. А так – были да уехали. Недалече трех наших бойцов постреляли в ночь, на них небось и свалили. Все, некогда мне, дела.

Взял еще одну сигарету и ушел, а мне теперь чего делать? Надо бы с сержантом поговорить, но вот как подступиться, ничего в голову не приходит, да и будить не хочется – вид у него не курортный, тоже небось намаялся. О, легок на помине.

– Ну что, командир, перекусим?

– С чего это я тебе командир? Я вообще лицо сугубо гражданское и военными командовать никак не могу.

Байстрюк только пожал плечами.

– Евстратыч сказал, что ты теперь командир. Ошибся?

– Какой Евстратыч?

Удивление сержанта, похоже, было не наигранным.

– Кузьма Евстратович, какой же еще. Иль не признал?

– А, мне он только по имени представился. Может, ты и фамилию его знаешь?

– А как же, Говоров его фамилия. Странные тут у вас дела творятся, похоже, не заскучаю. Правда, что ты трех фашистов за минуту положил?

– Не за минуту, но правда. Повезло. А почему фашистов?

– А кого? Немецкие фашисты они и есть.

– А, вот ты о чем. Вообще-то в Германии фашистов давно нет, может, в Австрии и остались где, да и то, наверно, по тюрьмам сидят.

– Не понял, это как? А эти кто?

– Конкретно эти скорее всего были никто, а главная партия на самом деле в общем-то единственная, НСДАП: Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. Если короче, то национал-социалисты.

– Это что за зверь? Нам комиссар говорил, что они фашисты – ставленники мировой буржуазии, а ты говоришь рабочая партия. Кто врет?

– Да в общем никто. Теоретически тонкости там есть, причем тонкости достаточно толстые, а практически нам с тобой все равно, а то, что партия у них рабочая, это так – отголоски давно минувших дней, хотя, конечно, многие в партии у них из рабочих.

– А почему в Австрии сидят, она же под немцами?

– Потому что никто не хочет властью делиться. В момент аншлюса, ну, когда Германия войска ввела в Австрию, там у власти как раз фашисты были, их быстро разогнали, многих посадили. Может, уже и отпустили, а может, и в расход отправили, не знаю.

– За что же их? Они ж все одним миром мазаны.

– Никто не хочет делиться властью. Короче, считай это нарастанием политической борьбы на современном этапе.

Похоже, что мой новообретенный подчиненный не спал на занятиях по политграмотности и оценил шутку.

– Так с чего вы с Кузьмой Евстратовичем решили выдвинуть меня на командную должность?

– Я ничего не решал. Он сегодня пришел и говорит, типа, если ты, Жорик, твердо решил на восток не идти, то вот тебе платье гражданское, прячь пока оружие, и пошли, я тебя новому командиру представлю. Ну а я че, я и пошел.

– Все равно не понимаю. С чего он-то решил, что я командовать должен? И почему ты согласился? И кстати, а почему ты не пошел за фронтом?

– Вот это ты сразу вопросов высыпал. По-первому, это ты с ним сам решай, согласился, потому что он мне жизнь спас, по крайней мере в лагере немецком я по его милости не сижу, ну а насчет последнего – много причин. Ты не думай, я не трус, но все так сложилось, что лучше я здесь фашистов бить буду, чем меня там особист трясти.

– Есть за что?

– Вот тебе крест, не за что, но эти докопаются. Перед самым ударом по нашему УРу комиссар на меня телегу в особый отдел накатал, а меня на губу закатал. Как бои начались, капитан наш меня и отправил заниматься тем, из-за чего я погорел.

– Это чем же?

– Позицию на фланге оборудовать. Болотце у нас там, но лето жаркое, оно и подсохло. Я возьми да и сунься к летехе, что только из училища пришел, мол, надо позицию на фланге организовать, да с пулеметом, а лучше сорокапятку туда захреначить. Летеха к капитану, а там эта гнида носатая. На лейтенанта набросился, какой предатель хочет ослабить оборону на вверенном участке? Тот то ли не сообразил, то ли испугался, но меня и заложил. А как фашист попер, так меня Никодимов, капитан наш, с губы выдернул, да и отправил с тремя архаровцами, двумя лопатами и дегтярем, куда я и просился. Эх, если б на сутки раньше, да пушечку там поставить. Немцы пустили-то там одну двоечку и пару бронников, а что я с ними сделаю? Пришлось пропустить их, а пехоту в этой низинке зажали, любо-дорого посмотреть, как эти гады в грязи как свиньи валялись да боялись голову поднять. Как из минометов садить начали, пришлось отходить. Да у меня приказа стоять там насмерть не было, но если особист с рапортом удачно удрал, то хода за линию фронта мне нет.

– Ну что же, бывает. Мне тоже далеко отсюда не след уходить, но о своих причинах я распространяться не могу. Просто надо, и вопрос этот поднимать больше не будем.

– Так что ж я, без понятия?

– Вот и хорошо. А что ты там говорил о нужном месте?

– Ну, дык, я как отходил, и ДП, и АВСку забрал. Бойцов моих кого минами побило, а кто и сбежал. Только тяжело было, потому диски я побросал, в последнем меньше половины осталось, так что я вроде при пулемете, но… Правда, Евстратыч обещал этой беде помочь и с патронами тоже.

Это были хорошие новости. Растем над собой.

– А что ты насчет Кузьмы думаешь?

– Кажись, он еще из царских офицеров.

– Вот что-то не верится. Сколько ему лет, по-твоему?

– Лет сорок.

– Именно, какой тогда из него офицер? В гражданскую еще мог воевать, а в империалистическую очень вряд ли. Хотя мне он говорил, что ему тогда «люгер» достался. Странно, надо будет его попытать. Не люблю непонятностей. Все страньше и страньше, как говорила одна девочка из страны ныне нам союзной.

– Какая девочка?

– Если будет много свободного времени, расскажу.

– Ага, на том свете если только. Только там и будет, похоже.

Ночь прошла спокойно, а наутро заявился Колька с очередным небогатым пайком и увел моего подчиненного. Конечно, тот, честь по чести, спросил разрешения на убытие, с целью доставки оружия на временную базу. Я же задумался о том, что делать дальше. Похоже, воевать придется – Кузьма имеет на меня определенные виды, и нарушить их, значит, рисковать нарваться на неприятности. Да и нет у меня желания по лесам прятаться, вроде не мое это дело, а вот руки чешутся надавать кое-кому по наглым мордам. Судя по поведению троицы ремонтников, немцы чувствуют себя вполне комфортно, несмотря на массу бойцов Красной Армии, пытающихся пробиться на восток. Понятно, что те стараются обращать на себя как можно меньше внимания, но всему же есть предел. Или я чего-то не понимаю, или кто-то слишком расслабился. Другой вопрос, стоит ли их заставлять сейчас сильно напрягаться. И так уже обратил враждебное внимание на эту местность. Ну устрою я еще пару гадостей, отправлю на встречу с предками пару-тройку солдат или даже офицера, заставлю напрячься, так они мне устроят облаву, кислород перекроют, да и местных подставлю ни за понюшку табаку. Надо придумать что-то серьезное, чтобы это хоть как-то сказалось на общей обстановке. Эшелон, например, с танками подорвать вместе с мостом. Размечтался, чем рвать будешь, двумя гранатами? Кузьму трясти надо, как елку, глядишь, подарки какие и посыпятся.

Когда придут обратно добытчики, не ясно, делать особо нечего, а не смотаться ли мне к одному месту, которое приметил, изучая карту? Точно, надо сходить, только маскировку навести, но это недолго – пилотку в карман, пиджак поверх формы, и готово. Если каким окруженцам в лесу на глаза попадусь, вряд ли станут сразу стрелять, принять же вид бравого немецкого солдата – дело нескольких секунд. Заинтересовал же меня небольшой мостик возле села Захарничи. Небольшой-то он небольшой, но находится на весьма оживленной дороге, проходящей с запада на восток. Очень перспективный мостик.

Хотя идти было недалеко, но умудрился заплутать – компаса-то нет. К дороге, конечно, вышел, как мимо нее пройдешь, но значительно западнее, к мосту пришлось топать лишних десять минут. Ну что можно сказать – мост небольшой, но крепкий, всего два пролета по три метра, деревянный. Это уже радует. Речка так себе, скорее ручей, по-хорошему его надо было в бетонную трубу загнать, и вся недолга, но тогда мне здесь бы ничего не обломилось. Движение было очень плотное, прямо как муравьи туда-сюда шастают. В основном, конечно, двух- и трехосные грузовики, реже мотоциклы и гужевой транспорт, один раз даже полтора десятка велосипедистов проехало. А вот охраны не было. Интересно девки пляшут… Жаль, оптики никакой под рукой нет. Не может быть, чтобы такой объект не охранялся. Под мостом часовой вряд ли будет сидеть – умучаешься, если над головой постоянно что-то громыхает. А секрет не судьба выставить? Что-то не верится в такую постановку службы, не по-немецки это. Пост под грибком с полевым телефоном и бравым зольдатом второго срока службы – это запросто, а прятать Карацупу в траве – не верю. Но и в то, что объект без охраны оставили, еще больше не верю. Пролежал часа три – сверху напекло, снизу застудило. Странно, до воды далеко, но сырость какая-то в земле. Вечером надо вернуться, поглядеть, что тут в темное время происходит, только подготовиться стоит получше, хоть лапника нарезать, а то застужусь еще.

На базу вернулся практически одновременно со своим подчиненным и семейством Говоровых. Нагружены все трое были хорошо, даже Колька какой-то тюк тащил. Ну, что в дом, то не из дома. Несмотря на вес, Говоровы шли по лесу тихо, а вот сержант изображал носорога на прогулке. Носорогу, положим, извините за каламбур, на всех положить, а вот нам не стоит этого делать. Надо попросить Кузьму поучить нас нормальному передвижению, я тоже не пример для подражания в этом вопросе, как ни стараюсь, а под ногой обязательно что-нибудь хрустнет, но хоть не матюкаюсь, как некоторые.

После небольшого перекуса принялись за разбор добра. Как и обещалось, на вооружение к нам поступил дегтяревский пулемет и автоматическая винтовка. От своих щедрот наш добровольный снабженец подкинул еще три диска к пулемету, мешок с патронами, навскидку штук двести, и четыре гранаты «РГД-33», причем все с оборонительными рубашками. Кроме этого, было много хозяйственных мелочей, включая котелок и старый, наверно, еще дореволюционный, закопченный чайник. Чая, правда, не было, будем обходиться травяным сбором, но хоть нормальная горячая пища будет.

– Слушай, зампотыл, – обратился я к Кузьме. – А нет ли у тебя в хозяйстве какого ни есть завалящего тулупа? Внешний вид значения не имеет.

– А что, сильно мерзнешь? Я вам два одеяла подогнал.

– Боюсь, что сегодня ночью могу и замерзнуть. Днем три часа без движения пролежал, и то нутро подмерзать начало, а за ночь я дуба дам.

– Это где ты на такой жаре умудрился?

– Да у мостика одного.

– У Захарничей?

– У них.

– Взорвать хочешь?

– Взорвал бы, было бы чем. Пока только посмотреть – непонятки там какие-то. Дорога важная, а мост не охраняется, надо внимательно присмотреться, а то можно вляпаться по самое не хочу. А ты бы пока поскреб по сусекам. Нужно что-нибудь горючее. Бензин с мотоцикла сольем, но неплохо бы какого мазута или смолы. Надо не только верхний настил спалить, но и балки, а желательно, и опоры. Не факт, что получится сейчас и с этим мостом, но подготовиться надо.

– Подумаю. С бензином можно попробовать древесную смолу намешать, но надо попробовать, что выйдет. Тулуп старый есть, прямо сейчас с Колькой пришлю.

– Ты там поосторожней, мало кто увидит, особенно чужой.

– Не пальцем деланные. Мне как раз надо в Захарничи к свояку съездить, – хитро ухмыльнулся мужик. – Заодно и проведаю, что да как.

– Тогда ни пуха.

– Иди к черту.

Два часа до прихода Николая убили на чистку оружия и набивку патронов. К винтовке у Георгия было два магазина да четыре диска к пулемету. Ликбез по снаряжению и использованию нового для меня оружия прошел в рекордно короткие сроки, не бином Ньютона. Не понимаю, почему сержант говорил, что винтовка в войсках не пользуется уважением, типа сложная и капризная. На мой вопрос – а чистить и ухаживать не пробовали, он только рассмеялся. Сказал – пробовали, но ухода она требует больше, чем пробовали, у него лично за год всего две задержки были, но патроны что для АВС, что для ДП надо отбирать тщательно. То, что трехлинейка съест и не поморщится, автоматическому оружию может и поперек горла встать. Таких неполноценных патронов нашлось два десятка, которых как раз и не хватило для снаряжения последнего диска. Кстати, при снаряжении дисков узнал одну хитрость – заряжался он не полностью, а только сорока пятью патронами вместо сорока семи, вроде бы задержек меньше становится. На вопрос, а относится ли это и к винтовке, получил ответ, что так тоже делают, но это уже шаманство чистой воды – кому помогает, кому нет. Оказалось, что важнее держать магазины как можно дольше разряженными – пружина лучше работает, но в условиях войны это чревато. Вот и думай, что лучше – встретиться с врагом с половиной разряженных магазинов или с полными, но рисковать получить задержку в ненужный момент. С винтовкой проще, ее на ходу можно готовыми обоймами дозаряжать, а с пулеметом такое не проходит. Очень заморочная конструкция, нормально диск снарядить можно только вдвоем, ну или одному, если третья рука есть. Среди нас двоих подобных мутантов не наблюдалось ни одного экземпляра. Посовещавшись, решили один диск и один магазин держать разряженными и менять их каждый день. Разряжать не снаряжать, это проще. Тут как раз Колька подоспел с чем-то, отдаленно напоминающим овчинный мешок с рукавами. Кроме всего прочего, от него изрядно пованивало. Жуть. Но на безрыбье и сам раком станешь. С запахом Николай справился быстро – нарвал какой-то травы, причем основным ингредиентом этого пучка была обыкновенная крапива, и натер этим овчину. Если честно, предыдущий аромат никуда не делся, но стал не таким противным.

Пора было выдвигаться на ночные бдения. Жаль, горячего поесть опять не удастся, так и гастрит можно заработать, а то и язву, работа нервная, однако. В этот раз сильно не плутал – становлюсь настоящим следопытом, найду чей-нибудь след и буду пытаться понять, чей. Дело было уже к вечеру, но немцы и не собирались успокаиваться, так и перли как заведенные. Сколько же их тут? А вот как начало совсем смеркаться, я и лицезрел воочию прелюбопытнейшую картину. Со стороны села вдоль дорожки прошествовало три гитлеровца, причем двое из них в шинелях, дошли до моста, один остался на одной стороне, а два других прошли дальше. Порыскали вдоль обочины, затем один вернулся, так же прогулялся там, а затем отправился обратно. Двое других стали мерно прогуливаться вдоль дороги, примерно десять шагов туда, потом обратно. Как только третий исчез за домами, так и эти остановились и стали глазеть на проезжающие машины, время от времени переговариваясь то между собой, то с проезжающими. Вот и охрана пожаловала. Получается, пост они ставят только на ночь, да и то парный. Непорядок это, а точнее наглость. Будем смотреть дальше, вдруг для таких мудрецов, как я, у них какой сюрприз припасен.

Промаялся всю ночь, время от времени отползая в лес, где прыгал и махал усиленно руками, чтобы хоть как-то разогнать кровь и согреться, но ничего особо ценного не приметил. Вообще картина мне нравилась. Просто Шишкин какой-то, маслом. С наступлением темноты оживление на дороге не спадало, что привело меня в некоторое уныние. Фашисты так же упорно продолжали портить дорогу своими колесами, только фары зажгли, да скорость движения упала раза в полтора. Я уже думал сворачиваться – чего зазря мерзнуть. Часа через два после захода солнца к мостику выползла огромная гусеница автоколонны, сверкая глазами-фарами. Длиной она была не меньше километра, а потом как отрезало. Сначала я не поверил, и правильно сделал, потому как в сторону Полоцка на огромной скорости, несмотря на темноту, вдруг проскочили два мотоцикла, а потом и правда стало тихо. Со стороны Захарничей раздавался некоторый шум, чаще всего это было мычание коров. Собачьего лая слышно не было, наверняка немцы и здесь постреляли друзей человека. Ну-ну, как бы это им самим боком не вышло. Смена караула произошла только один раз за ночь. Я уже думал, либо я в темноте не вижу смены, либо пост вообще на всю ночь выставили, но нет – через четыре часа вдоль дороги замелькали огоньки фонариков, часовой окликнул неразборчиво приближающихся, и фонарики отправились обратно. Больше всего же меня добило то, что они еще и курили на посту. И это немецкий порядок? Переговаривались – ладно, прыгали и били себя по бокам руками со страшным шумом – туда-сюда, но курить… Они же себе и обоняние, и зрение разом обрубают. Нет, ребята, у нас за это наказывают, вплоть до… после рассвета почти целый час продолжала стоять тишина, затем, как и предыдущим вечером, с запада показалась длиннющая колонна, и все пошло по наторенной дорожке. Сопровождали ее опять же два мотоцикла, оторвавшись метров на двести. Не те ли, что ночью последними проскочили? Кстати, первая колонна только втянулась на мост, а разводящий уже тут как тут, забрал своих горе-охранников, и почапали они в село. Отсыпаться, наверно. Как я ни высматривал разводящего, особой разницы с часовыми не увидел, кроме шинелей, конечно. Похоже, это был обершюце, была у него похожая нашивка на рукаве. Эх, полцарства за бинокль! Если я все правильно рассчитал и это не унтер, то, вероятнее всего, в селе только половина отделения, а это значит, что врагов всего пятеро, ну на крайний случай шестеро. Будем лелеять надежду, что Кузьма данные мои подтвердит. Вчерне план начал вырисовываться.

Мой единственный подчиненный дрых без задних ног. Как говорится, солдат спит, выслуга капает. Хотя был уже почти день, но ночной холод не хотел покидать мои кости. Наплевав на конспирацию, выбрал самые тонкие и сухие ветки и разжег небольшой костер. Хорошо-то как. Через полчаса райского блаженства, выпив три кружки горячего настоя и перекусив чем Кузьма послал, растолкал сержанта, дал ценные указания по несению караульной службы, тем более что перед глазами еще стоял пример наплевательского к ней отношения, и завалился спать. Ага, размечтался. Вроде только голову преклонил, уже будят, бисовы дети.

– Командир, вставай, обед простынет. Раз ты сам костер разжег, то я уж решил заодно и кашу сварить. С салом!

– Дай поспать, ирод. Всю ночь глаз не сомкнул, замерз, как собака. Потом разогреем.

– Так я уж два раза разогревал. Да и Евстратыч уже пришел. Это он сказал будить, – грамотно перевел стрелки Георгий.

– Что ж вы за люди-то такие, прямо гестаповцы какие-то, – несмотря на все жалобы, вставать все же пришлось.

Умывшись из приготовленного заранее, неужели поливать меня подчиненный собирался, котелка со свежей студеной водой, был готов как пионер, но беспокоить меня никто не стал – дождались, пока я трапезничать закончу. Либо исправиться решили, либо боятся, а может, решили подождать, пока от меня толк будет. Наконец рассказал о своих наблюдениях. У сержанта появилось только одно мнение – бить надо, пока не очухались. Зампотыл мой тоже согласился, что такую безалаберность спускать нельзя.

– Я тоже так считаю, но одни неполные сутки наблюдения маловато будет. Патруль мотоциклетный меня беспокоит. Вдруг они только сегодня проспали все, а в другие дни ночью гоняют? Слишком уж как-то все легко. А что свояк?

– Здоров, чего и вам желает, – Кузьма посмотрел на наши физиономии и расхохотался. – Шучу. Я никому про вас не говорил, хотя вся деревня наша знает, а если с мостом получится, то и окрестные начнут догадываться. А вот это плохо. Тут и германцы прознать могут.

– Есть мысль, как слегка замаскироваться.

– Вот мысль – это хорошо. Значится, по немецкому посту – всего их пятеро, квартируются в избе Силантия Косого, жинка его им харч готовит да обстирывает, но ночуют они только одни. Силантия с семейством из дома выгнали, он теперь у брата обитает. По режиму ничего сказать не могу – не хотел проявлять излишнего внимания, но вроде полдня они спят, потому как Ульяну после обеда только пускают.

– Пятеро – это хорошо. А серьезного оружия у них нет? Ну, типа пулемета…

– Сам понимаешь, я к ним не заходил, а специально расспрашивать не хотел – что свояк за бутылкой первача рассказал, то я тебе и повторил.

– Лады. А что у нас с греческим огнем?

– Греков нема, а огонь будет. Бензин весь из бака сливать я не стал, оставил пару литров на всякий случай, но жуткой смеси литров двадцать сделаю, тем более что есть у меня старого масла машинного немного да деготь. Если за полчаса загасить не успеют – дотла все сгорит.

– Времени много понадобится?

– Часа через три готово будет. Только мешать будем в лесу, подальше и отсюда, и от деревни – больно уж запах суров будет, только совсем тупой не поймет, чего варят.

– Несколько бутылок прихвати.

– Неудобно с бутылками. У меня бочонок березовый двухведерный есть, проще из него поливать.

– Бутылки нужны, чтобы замаскироваться под использование армейских зажигательных смесей. Да, и масла постного прихвати граммов пятьдесят-сто.

– Как скажешь, командир.

– Все занялись работой. Кузьма за коктейль берется, Григорий доснаряжает и проверяет оружие, а я пока штык трофейный попробую наточить.

– А чего его точить? – удивленно спросил Жора.

Я молча вынул штык из ножен и протянул сержанту.

– Гля, и правда тупой как валенок. Брак, что ли?

– Нет, они так выпускаются и поступают в войска, так там и используются.

– Так им, если что, никого и не зарежешь.

– Как видишь, обходятся.

– Странные эти фашисты.

Кто же спорит, лично я даже не пытался. После возвращения нашего на все руки специалиста, теперь еще и химика, пришлось спускаться в небольшой овражек и там бодяжить свой коктейль. Не все оказалось так просто. В обычном состоянии смола и деготь ни в какую не хотели смешиваться с маслом и бензином. Пришлось греть, вот тут я и понял, что Кузьма говорил про запах. Так дело не пойдет. Если я этим пропахну, то к часовому не смогу и на десять метров приблизиться. Пришлось поделиться сомнениями с отрядом. Да, я стал уже воспринимать нас как отряд, а куда деваться. Решили примостить к этому делу Николая, естественно, при соблюдении строгих правил техники безопасности.

– После выполнения задания, боец Говоров, выдвигаешься в район родного дома, разводишь костер, разогреваешь деготь, смолу или еще какую вонючую ерунду и приступаешь к ремонту крыши. Задание понятно? – я строго посмотрел на Кольку, уловив при этом одобрительный взгляд его отца.

– Так у нас с крышей все нормально, – опешил молодой Говоров.

– А это не твое дело, солдат, – вмешался старший. – Получил команду – выполняй.

– Есть, товарищ командир.

– Вот это другое дело. Только не солдат, а боец, – как бы невзначай поправил я Кузьму.

На варку и правда ушло не более часа. Теперь мы были обладателями внушительного бочонка вонючей дряни, которая очень неплохо горела.

– Так какой план, командир? – спросил Кузьма, отправив Кольку создавать алиби своему могучему духу.

– План простой. Мы с сержантом выдвигаемся к мосту, дожидаемся смены караула, даем ему расслабиться часок, а затем берем в ножи.

– Не пойдет, – возразил наш, теперь уже, похоже, начштаба. – Опасно. К тому же ты не берешь меня в расчет по какой-то причине. Не доверяешь? Или думаешь, я ножом хуже вас сработать смогу?

– Не стоит тебе, Кузьма Евстратович, этой ночью дома отсутствовать. А ну кто два и два сложит?

– Кто нужно, и без этого сложит, а дома я каждую вторую ночь отсутствую. И нечего меня, командир, по отчеству величать, для тебя я боец Говоров.

– Я так понимаю, присягу вы не принимали, так что являетесь лицом гражданским.

– Присягу я в январе семнадцатого давал, а уж царю, России или СССР, значения не имеет. Я Родине присягнул, и ни я сам, ни кто другой освободить меня от нее не может.

– Хорошо, тогда меняем план, если честно, мне он тоже не очень нравился.

* * *

После смены караула прошло законных полчаса, и немцы совсем расслабились – один закурил, а второй лихо отплясывал, пытаясь согреться. Все шло, как и в прошлую ночь, надеюсь, сюрпризов в виде внеочередной проверки постов не произойдет.

– Выдвигаемся, – прошептал я своим подчиненным, посверкивающим белками глаз на фоне вымазанных смесью растительного масла и золы лиц. Сам я имел тот же вид. Ничего, отмоемся. – Даете мне полчаса и начинаете. Мост жечь в любом случае, что бы со мной ни случилось.

– Да поняли мы все, командир, ведь пятый раз повторяешь, – зашипел в ответ сержант.

Второй мой боец промолчал, да и правильно сделал, он, похоже, мандражировал гораздо меньше нас. Я подхватил пулемет и двинулся в сторону деревни, а две другие тени направились в обход моста. Григорию придется еще и через ручей перебираться. Ночь была темная, хотя на востоке начинало заметно светлеть. То, что надо для нас, – немцы будут поспокойнее, как-никак ночь, считай, прошла, и нам целиться попроще.

Село встретило меня тишиной, аукнутся кое-кому несчастные собачки. Нужный дом был третьим с краю, и теоретически можно было устроить позицию недалеко от околицы, но я решил, что бить в спину – это более рационально и, что не менее важно, гораздо безопаснее. Потому прошел до следующего строения и залег в неглубокой канаве, направив ствол пулемета на входную дверь. Стрелять, конечно, надо не сразу, а дать немцам выбраться всем под огонь, но мало ли. Ждать еще минут десять, а меня начала снова бить дрожь, то ли промерз, то ли опять адреналин прыгнул. Ничего, пулемет на сошках – это не винтовка с рук – такие огрехи он прощает. Выстрел! Второй! Работают «маузеры», но пойди разбери чьи. Еще! А теперь спаренный. Похоже, все идет по плану, и немцы должны увериться, что пост кого-то обнаружил и теперь ведет обстрел, а спаренный выстрел обозначит, что караульные не понесли потерь. В окнах нужной мне избы вспыхнул свет. Ну как вспыхнул – скорее просто в керосиновой лампе вывернули до максимума фитиль. Неосторожно! Они тут вообще мух не ловят, их могут прямо в окна перестрелять. Но мы подождем. Что они там телятся? Ну, наконец-то, побежали. Похоже, один тащит что-то тяжелое, а бегут хорошо, кучно, и видно их на фоне улицы отлично. Это просто праздник какой-то! Пулемет толкнулся прикладом в плечо и прорычал очередью патронов на десять, короткий реквием. Фигуры солдат полетели на дорогу, как городки после удачного попадания биты. Так не залегают, похоже, хоть по одной пуле досталось каждому. Подождем. Что-то не хочется мне к раненым приближаться, а ну как опять накроет. Стрельба около моста тоже прекратилась. Наверное, это хорошо. Один вообще не подает признаков жизни, из оставшихся двоих шевелящихся кто-то громко стонет. Пулемет еще два раза толкает меня в плечо. Затихли. Оба. Надо рисковать, подхожу ближе. Контроль желательно делать из пистолета, но не хочется оставлять лишних следов. И почему к пулемету штык не приладить? Приходится приблизиться вплотную и, опасаясь попасть под Слияние, ткнуть в каждого штыком. Один дернулся, я тоже – не от страха, а от неожиданности, но пронесло. Похоже, Слияние накрывает, если с ним не бороться, а если заранее озаботиться, то можно и без него обойтись. Будем надеяться, что выводы мои правильные.

Пора потрошить гитлеровцев, конечно, не в прямом смысле, а на предмет наличия трофеев. Начнем с этой большой штуки. Надежды сбываются – пулемет. Только какой-то непонятный, похож на «MG-34», но приклад не такой, да и еще странный магазин вместо ленты. Блин, это же тринадцатая модель, хоть я не суеверный. Впрочем, машинка нормальная, а то, что скорострельность у него невысокая, то нам только в плюс – патроны целее будут. Практически, что и мой ДП, короче, хорошее приобретение. Что тут еще? Два «маузера» «девяносто восьмых» – это понятно, а вот четыре «колотушки» – это хорошо – гранаты очень пригодятся. Патроны, часы, фонари, два коробчатых магазина – это к пулемету. Похоже, здесь все. Забираю один из фонариков и иду в дом. Тут копаться придется долго. Одних ранцев пять штук, но в них я не полезу, все потом. Еще одна винтовка, ну правильно – пулеметчик свою оставил. А что у нас под кроватями? Мешок. Тяжелый. Да тут патронов штук двести – это я удачно зашел. Еще один мешок. Консервы, галеты, хлеб в прозрачной бумаге. Нет, это не бумага, это целлофан. Такой хлеб может храниться месяцами. Еще какие-то пакеты и жестянки. Похоже, немцам сухой паек выдали, но они, не будь дураками, заставили местных себя кормить. Вроде закончил. Стаскиваю все добро в сени и осторожно выглядываю на улицу.

– Командир?

– Сержант, ты чего здесь делаешь?

– Я на помощь.

– Твою ж за ногу! Ты должен мост подготавливать. А если патруль? Кто прикрывать будет? Я же сказал: главная задача – мост. Вернемся, будешь вечным дежурным по кухне.

– Есть!

– Шерсть! Хватай ранцы, сколько сможешь унести, и рысью к мосту.

Здоровый бугай, похватал все ранцы, да еще и оба мешка на горб взвалил, как бы не надорвался. Мне осталось только оружие и то, что было на покойниках. Тоже вес немалый, включая и мой пулемет. Своя ноша. Хотя сержант и убежал раньше, до моста мы добрались вместе. Наш сапер как раз выбрался из-под него.

– Опоры обмазывал, – ответил он на незаданный вопрос. – Можно поджигать. Бутылки где бить?

– Поближе к дороге, чтобы точно заметили. Гильзы собрал?

– А как же.

– Держи, – я вытащил из кармана несколько гильз, подобранных мной в Захарничах. – Эти брось так, чтобы не слишком на виду, но обязательно нашли. Будем надеяться, что патологоанатома у них не будет.

– Не поможет. Мы с Жоркой их выстрелами в голову сняли. Навылет.

– Георгий, лошадь приведи.

– Так туточки она. Что я, больной, бочку полкилометра на себе тащить?

– Тогда быстро навьючивай ее. Я с пулеметом прикрываю.

Не прошло и четверти часа, как мы уже бодро вышагивали по лесу, оставив за спиной жадно пожираемый огнем мост. Адреналин еще кипел в крови. Мы с Кузьмой старались сдерживаться, а вот Георгий вовсю рассказывал мне, как он переправлялся через ручей и чуть не упал в него, лежал в десяти метрах от фашиста и ждал крика утки, как немец взмахнул руками и упал, как они с Евстратычем устроили пальбу… Балаболил без перерыва, понятно – мальчишка еще на самом деле, пусть выговорится.

Глава 4

Как ни плохо была устроена у нас караульная служба, но гостей мы заметили первыми. Произошло это, если правда, потому, что мы сидели, а они шли, случись наоборот, наоборот бы и случилось. С передвижением по лесу надо что-то решать. Гостей было шестеро, все в форме Красной Армии и с оружием. Удачно все же, что на базе я немецкий прикид сбрасываю, а то и до стрельбы могло дойти, уж больно боевой народ пришел. Их сержант как окликнул, так тут же залегли и стволами ощетинились – не хотят в плен. Это они, конечно, правильно, но вот так кучей лежать, хоть бы рассредоточились. Когда Григорий им об этом сказал, да еще намекнул, что таких горе-вояк можно одной гранатой накрыть, обиделись и послали его по матери, за что в обратку получили в три этажа и сразу успокоились – немец так не умеет. На наше счастье, командиров и комиссаров в этой группе не было. Четверо рядовых, младший сержант и старшина. Все были из двадцать девятой моторизованной дивизии, попавшей в окружение в самом начале войны под Белостоком. Этим повезло, так как из котла их вышло больше пятидесяти человек, а дошли только они. Нет, вряд ли остальные погибли, хотя похоронили по дороге больше десятка, примерно столько же похоронить не смогли, кого-то оставили с ранениями на милость местным жителям. Короче, натерпелись, как в свое время и Константин, но боевого духа не утратили, хотя отощали, обросли и обносились здорово. А уж ели, наверно, за всю роту. Со старшиной разговор вышел непростым. Когда его подчиненные сладко посапывали с набитыми животами, он сам подошел ко мне, предварительно перебросившись несколькими фразами с Георгием.

– Товарищ командир, – старшина явно не понимал, как себя со мной вести. – Разрешите обратиться?

– Обращайтесь, только представьтесь сначала, а то как-то неудобно только по званию.

– Старшина Кошка.

– А имя и отчество?

– Леонид Михайлович я.

– Шеин Константин Викторович, – я протянул старшине руку, которую тот крепко пожал. – Присаживайтесь, Леонид Михайлович. О чем разговор будет?

Видно, своим поведением я сбил у старшины настрой, и он на несколько секунд задумался и, решив использовать заданный мной тон, взял быка за рога.

– Не доведу я людей до наших. Так и сгинем все. Идем-идем, а конца нет.

Замолчал.

– А от меня вы что хотите? – решил я прийти ему на помощь.

– Хочу со своими бойцами принять ваше командование, – как в омут с головой бросился крепкий тридцатилетний мужик, которого жизнь не сломала, но, по всему видно, надломила.

– И как вы себе это представляете? Я не военный, звания у меня нет, как я могу вообще командовать вами?

– А как сержантом? Он же мне сказал, что тоже окруженец. Им, значит, можете, а нами – нет?

– С Георгием все сложно, он тут собирается «героизьм» проявить, за счет чего кое-что в своей судьбе поправить. А с вами другой коленкор. Не окажется ли ваше нежелание выходить из окружения дезертирством?

– Я думаю, нет, мы же не к бабам под подол прятаться собираемся, мы тут воевать будем. Или у вас другие планы?

– Планов у меня пока никаких особых нет. Но как быть с командованием? Представьте, что завтра выйдет на нас какой лейтенант, а то и капитан, если вы не дезертиры, то должны ему подчиняться, вот он и скажет вам дальше идти. И?

– Не знаю.

– То-то и оно. И я не знаю. Нет у меня права вас себе подчинять. Было бы, я и маршала б послал. В общем, посоветуйся с бойцами, может, они не захотят оставаться. На миру, как говорится, и смерть красна. Если решите остаться, то руководство я над вами приму, есть одна мысль. Комсомольцы или коммунисты среди твоих есть?

– Да, двое в комсомоле состоят.

– Вот с ними особо и поговори. А сейчас выспись – на ногах же еле стоишь.

Кошка двинулся к своим бойцам, а ко мне тут же направился Георгий.

– Ну что, командир, чего старшина хотел?

– Ты лучше расскажи, чего про меня наболтал.

– Ничего я не болтал, – сделал вид, что обиделся, Жорка. – Все правду сказал, что отряд мы партизанский собираем, чтобы, значит, фашистов в хвост и в гриву. И что ты, командир, фашистов этих меньше, чем по три штуки зараз, бить зазорным считаешь, а потому на мелочи не размениваешься, и если тех один-два, то мне размяться разрешаешь.

– Балаболка.

– Ха, – ощерился тот. – Где я неправду-то сказал? Вот то-то же – хоть только и два раза, но по три штуки. Так что зря ты, командир.

– Ну-ну, доиграешься. Пока тебе задание – в немецких вещах я книгу видел, в коей те караульную службу свою протоколировали, так странички с их записями выдернешь и припрячешь, а книгу и ручку с чернилами к вечеру приготовишь. Понял? Выполняй.

Хотя сержанту и было любопытно, что я задумал, но с вопросами он не полез – чуял, что палку перегнул, как бы, разгибаясь, по нему не врезала. Пусть помучается.

– Да, и ужин тоже на тебе. Помнишь, кто у нас вечный дежурный по кухне?

Со своими бойцами старшина побеседовал еще до ужина, и, похоже, к консенсусу они пришли, не без споров, конечно, похоже, и консенсусу слегка досталось, но, видно, решение было единогласным. По крайней мере оживление в их рядах было связано не только с предвкушением сытной еды. Понятно, устали люди от того, что они просто идут, а их просто убивают. Не чаяли, что дойдут, а тут вот – конец дороги и возможность послать обратку, отомстить за себя и за других.

– Ну что, Леонид Михайлович?

Расположились мы на старом месте, где давеча прервали разговор.

– Все согласны. Остаемся.

– Тогда собирайте комсомольское собрание. Секретарем сержант, я председательствовать буду, явка обязательна для всех.

Через два часа в лесу недалеко от деревни Жерносеки комсомольской ячейкой был образован партизанский отряд «Полоцкий мститель». Отряд на сто процентов состоял из комсомольцев, те из бойцов, кто до сегодняшнего дня комсомольцем не был, им стал. Вопросы будут с Кузьмой – в комсомол его будет сложно принять по возрасту, да и если не это, вряд ли он вообще согласится. Будем решать проблемы в порядке поступления. Комсомольский партизанский отряд – отмазка по сути слабая, но тут уж что смог, то и сделал. По крайней мере красноармейцы теперь подчиняются мне как секретарю комсомольской организации по партийной линии. Хотел обозвать себя каким-нибудь Генеральным или Первым, чисто для пользы дела, но против Устава не попрешь. Жорка придумал обозвать меня боевым секретарем – глупость, конечно, несусветная, но составители Устава не додумались ввести запреты на такие звания. Теперь я – единственный в мире боевой секретарь. Бред.

Кроме этого, естественно, должность командира отряда досталась тоже мне. Предложения по введению должностей заместителей отмел сразу, нечего тут бюрократию разводить, хотя позже, если расти будем, без этого не обойтись. Георгия из вредности назначил делопроизводителем, но за это снял с дежурства по кухне, с вечного, естественно, от очередного хрен отмажется. Вообще с кухней нас посетила удача, хотя… Впрочем, дело было так.

– Старшина, а бойцы твои кто по военно-учетным?

– Дык, хозяйственники мы, четверо водители, включая и меня, повар и слесарь. Слесарь и повар спецы без преувеличения хорошие, а водители так – нормальные.

– Прибедняешься, сам тоже просто нормальный?

– Сам ничего так, а остальные только с гражданки, дивизию-то нашу из стрелковой переформировывали, вот под это дело и призвали.

– Понятно, хозотделение у меня уже есть, теперь найти бы тех, кто воевать будет.

– Товарищ командир, вы не сомневайтесь, мы все так воевать будем, что тошно станет.

Я даже подозреваю кому. На шесть винтовок у новых членов отряда имелось аж двадцать патронов, количество прочего военного имущества стремилось к бесконечности, понятно, с каким знаком. Быстрый опрос личного состава выявил следующие достоинства: пятеро из шести, объяснять, кто этот шестой, думаю, не следует, были на стрельбище целых три раза, выпустив в общей сложности по три десятка патронов в белый свет. Как метать гранаты и стрелять из ручника, им тоже показали, но не разрешили, наверно, посчитали, что не заслуживают доверия. Еще много чего они знали о воинской службе, но не умели. Все просто здорово. Спихнул на старшину организацию караульной службы, а сам с сержантом сел составлять план боевой учебы. Ну да, два знатока придумывают нечто, о чем имеют смутное представление. Составили, а куда деваться. Первым делом ознакомили личный состав с «маузерами», и караульная пара заступила на пост с трофейным оружием.

По поводу трофеев Георгий меня здорово обрадовал – мы стали обладателями пяти винтовок, пулемета, семи гранат различных систем и больше четырех сотен патронов. Небольшая проблема была с «машингевером» – к нему был только один магазин на семьдесят пять патронов и два на двадцать пять, а с ленты он не питался. Для затяжного боя оба наших пулемета не годились, ну так и не будет причин ввязываться в подобную глупость. Основная наша тактика – сделал пакость, и в кусты, на большее и замахиваться не стоит.

Что за оживление в лагере? Дежурная смена куда-то сорвалась, небось зампотыл попался в капкан нашей организации постовой службы – стоит сейчас с поднятыми руками и удивляется, а туда ли он попал. Точно, ведут. Серьезные такие, до этого только их ловили, а теперь, гляди, сами круче крыши.

– Товарищ командир, задержанный доставлен, требовал встречи с вами. Докладывал старшина Кошка.

– Благодарю за службу, старшина!

– Служу трудовому народу!

– Знакомьтесь – наш начальник разведки товарищ Говоров, а это, товарищ Говоров, старшина Кошка.

Мужчины пожали друг другу руки, и дежурная смена подалась на место постоянной дислокации.

– И что это было?

– Много нового произошло за прошедший день, товарищ начальник разведки комсомольского партизанского отряда «Полоцкий мститель».

– Быстрые вы. С зампотылу меня понизили, гляжу?

– Ну извини – место хлебное, а у меня теперь есть целый старшина из хозроты. Кого, как не его?

Мы рассмеялись, после чего пришлось вводить Кузьму в курс дела. Оказалось, что не только по возрасту, но и по званию он у нас самый старший – еще перед Февральской успел закончить школу прапорщиков. Узнав о боевых качествах нашего нового пополнения, долго смеялся, правда, не так долго, как после прочтения учебного плана. Обещал переделать. Может, до начштаба повысить, и пусть совмещает? Хорошая мысль, особенно в плане разгрузки себя, любимого. Откуда-то в голове всплыл вопрос: «Кого должен любить демон?» И ответ не заставил себя ждать.

– Что с восстановлением моста?

– Думаю, уже закончили. Задержка у них вышла, там такая прорва машин с обеих сторон собралась, пока жандармы все это дело разгребли, пока саперы пробились – полдня коту под хвост. Колонны в обход погнали, наши Жерносеки, считай, стали оживленным местом. Дорога – в хлам, машин не меньше трех штук на борт опрокинули, это только что я в окрестностях видел. Сейчас уже спокойно.

– Вот и ладушки, пару дней отсидеться надо да пополнение в божеский вид привести. Мы тут среди трофеев денег взяли – сто пятьдесят шесть марок и более тысячи рублей. Есть мысль, как распорядиться?

– Марки я бы вообще светить не стал, а вот червонцы могут и пригодиться, только надо получше прикинуть, как и для чего. У тебя какие мысли?

– Как думаешь, наши до зимы вернутся?

– Ну ты хватил – если только к следующей.

– Вот и я так думаю, а зимой без теплых вещей и продуктов хана.

– Так это к гадалке не ходи.

– Как думаешь, что будет, если мы ревизиями начнем заниматься?

– Тож ходить далеко не надо – сдадут.

– Потому и покумекай, как нам и рыбку съесть, и костью не подавиться. Если нас будет десяток, то перебьемся, а представь, что полсотни или поболе… Ну, и еще одно дело – неприятное. Надо тебе в Полоцк ехать, представиться новой власти на предмет занятия административной должности.

– Ты на что, командир, меня подписываешь?

– А кому сейчас легко? Ты от советской власти пострадавший? Пострадавший. Так что надо, Кузьма, надо! Мы перестрахуемся – я тебе приказ выпишу, или издам, не знаю, как правильно, но учти – приказ будет только в одном экземпляре, спрячь так, чтобы ни одна немецкая собака не сыскала. Если с отрядом что случится, не хочу никого подставлять.

– А если со мной что случится, так в глазах людей врагом и останусь?

– Если жив останусь, слово даю, сделаю, что могу, ну а если… не обессудь.

– Блин! Вот как увидел тебя, командир, в первый раз, так и понял – вот тебе и вестник на коне бледном.

– Ага, сейчас только косу достану. Отставить лирику. Еще что есть? Если нет, тогда к тебе еще дело – сам займись или Николая пришли, но мне нужно научить бойцов по лесу ходить, а то прямо стадо слонов какое-то. Да и сам такой же.

– Вот тут я тебя огорчу – ничего не получится, на твердой подошве в этом году никто из вас правильно не пойдет. Единственно, что могу предложить, – онучи из плотной кожи. Частично поможет, но если придется бежать – ноги посбиваешь враз. Кольку пришлю, но на чудо не надейся.

– Хорошо, на этом и остановимся. Да, чуть не забыл, как в город поедешь, самогонки возьми, да почище, и копченостей каких.

– Вот уж как власти подмазывать, ты, командир, меня не учи, все они одним миром мазаны.

* * *

Утро красит нежным светом… И правда, день начался хорошо – с громкого ора старшины. Ну а чего бы ему не орать – просыпается, значит, начальник караула, а рядом с ним пацан сидит, семечки лузгает да дровишки в костер подкидывает, чтобы служивые не замерзли, вдруг простудятся, а это урон боеспособности отряда. Считаем, что первый урок преподан, и теперь злой старшина ни с кого не слезет, пока не реабилитируется. Вот, уже онучи мотают. Положим, не слишком сложное занятие, особенно для тех, кто знаком с портянками и обмотками. А вот дальше пошло веселее. Я, конечно, понимаю, что пальцем по пеньку – это больно, но матом при ребенке ругаться совсем не дело. Ровно на три наряда потянуло, причем не за мат, а за нарушение режима тишины в условиях, приближенных к боевым. То ли еще будет. Скажу вам, в передвижении на обмотанных кожей ногах свои преимущества есть. Пока не наступишь на что-либо мокрое, острое или с размаху не врежешь по чему-либо не слишком мягкому. Но обучательный эффект от этого только улучшается. Коли научишься в онучах ходить так, что ноги не будешь уродовать, то и в сапогах или ботинках поступь, как у какого-нибудь Верной Руки, выработается. Тяжело в учении, но куда деваться. Николай, раз уж перешел в разряд инструкторов, поставил вопрос об официальном зачислении в отряд. В ответ на отговорку о недостатке оружия представил аргумент в виде «нагана», извлеченного из-за пазухи. Получил соответственно – по шее с конфискацией. Обиделся, да так и ходил с опущенным носом, пока не получил на руки приказ о зачислении с испытательным сроком. Кто сомневается в силе слова? То-то же. Надо где-то печать раздобыть. И знамя. По мне, лучше пару пулеметов и миллион патронов да взрывчатки тонну. Угу, мечтай!

В общем и целом день прошел хорошо. Вечер тоже неплохо. Кузьма принес еды, справку о назначении старостой и бутылку самогонки, литра на два, обмыть это дело. Обойдетесь, самогонку тоже конфисковал на нужды медсанбата. Ну и что, что медсанбата нет, нужды вполне могут появиться. Лучше бы, конечно, без них, но на такое даже надеяться не стоит. Заодно переговорил по перевязочным материалам и лекарствам. Тут тоже облом полный. Материал на бинты, конечно, найдется, но вот с лекарствами полная… выпуклая часть спины. Устроил разгон насчет ношения детьми оружия, заодно и потребовал патроны к конфискату. Колька опять получил по шее, но в этот раз почему-то не обиделся – может, я бью как-то не так, обидно слишком. Дальнейшие пытки главного разведчика на предмет наличия оружия, снаряжения и боеприпасов завершились невнятным: «Есть маленько, на днях бойцов дашь – сходим». Короче, день прошел не без пользы.

Следующее утро тоже ничего не предвещало, хотя задержка нового инструктора и сбила слегка план учебы, но особой тревоги не принесла. Примчался Колька с опозданием в два часа и в мыле, явно здорово спешил.

– Тащ кмдир, там немцы с нашими…

– Понял. А теперь переведи дух и спокойно доложи – наши с немцами что: дерутся или пьют?

Глаза у Николая сделались величиной с серебряный полтинник.

– Немцы наших пленных сторожат, – закашлялся, видно и правда здорово бежал. – А те работают, дорогу делают.

– Вот теперь совсем понятно. А теперь давай подробно: где, сколько и все прочее.

Оказалось, что наша диверсия имела далеко идущие последствия. Машины, пущенные в объезд сожженного моста, здорово покурочили грунтовку, шедшую через Жерносеки на Козьи Горки, где та выходила на мощенную гравием дорогу более приличного качества, используемую немцами как магистраль снабжения. Если же в Жерносеках и поблизости она была просто разбита, то в семи-восьми километрах далее, около хутора Худобки, дело этим не ограничилось, больно уж болото близко там подступало. Вот и сделали там в свое время нечто вроде гати, засыпанной сверху землей. Немцы об этом не знали, осторожности не проявляли, вот и получили полкилометра перемешанной с полусгнившими бревнами грязи и пяток ушедших в болото по самую крышу грузовиков. Повезло еще, что остальные успели повыдергивать. А жаль. Сейчас на месте этого безобразия проходила целая спасательная операция. На это надо обязательно посмотреть. Может, что поиметь удастся.

Проводником, естественно, взял Кольку, хоть карта и есть, но плутать я с ней здорово умею. Хотел взять с собой еще и Георгия, но решил, пусть сержант тыловиков погоняет, а мне стоит старшину в деле посмотреть. Так втроем и отправились. Тяжелого оружия брать не стали, пару винтовок да короткостволы. Кошка с наганом оказался хорошо знаком. Идти было хоть и недалеко, но сухпайком новый зампотыл озаботился, мало ли сколько пробыть на месте придется. Быстро двигаться не стали, шум нам не нужен, так что два часа на дорогу вынь и положь.

Подход оказался не слишком удобным – дорога с началом болота прижималась к лесу так, что шла практически по восточной опушке забитого подлеском лесного языка. Если немцы выставили там пару секретов, попадем как кур в ощип. Не стоит оно того. Пришлось смотреть за суетой метров с четырехсот, да и видно было плохо. Судя по количеству техники, немцев было немало – десятка два или три, по пленным сказать еще труднее – их загнали в болото, и сколько их там, один аллах знает. Может, десяток, а может, и пять. Понаблюдав с часок, увидели, что одну машину спасателям вытащить все же удалось, задействовав при этом четыре то ли трактора, то ли транспортера. Техника явно не немецкая, трофеи скорее всего, а вот советские или европейские, так сразу не скажу. Две машины опознал Кошка, сказал, что это тягачи «Коминтерн», остальные не видел никогда. Чтобы увидеть происходящее с другой стороны гати, прошли лесом по широкой дуге, но ничего интересного там не обнаружили. Если шевеления нет, то и постов скорее всего не ставили, нечего тут охранять. Удалось подобраться к самой дороге. Да, как будто Мамай прошел. Так должна, наверно, выглядеть железная дорога, которую после путеразрушителя еще и разбомбили. Если немцам нужна эта дорога как рокада, то они здесь не на один день застрянут, а может, и не на одну неделю. Судя по технике, машины они до ночи повыдергают все, а вот будут ли гать восстанавливать, а если будут, то какими силами? Не думаю, что они будут задействовать свои инженерные войска на такой работе, либо пленных припашут, либо местных, а то и тех, и других. По крайней мере в Польше так и делали, судя по полученным мной воспоминаниям. Ну, как говорил знакомый людоед – пожуем, увидим. Полдень уже на дворе, нового вряд ли что углядим, пора и честь знать.

– Старшина, дорогу запомнил?

– Так точно, товарищ командир.

– Завтра возьмешь с собой бойца поглазастее, извини, бинокля нет, и оборудуешь наблюдательный пункт. Пусть он все внимательно запомнит, всех пересчитает, особенно обратит внимание на количество секретов в лесу. Места, где их выставят, он не заметит, но менять их должны, не оставят же сидеть на весь день.

– Так, может, с ночи залечь? Тогда точно все заметим.

– На твое усмотрение. Мне сведения нужны, а как, решай сам.

В лагере царила учебная атмосфера, то есть бардак продолжался.

– Сержант, доклад.

– Товарищ командир, отряд действует по учебному плану, представленному начальником разведки.

Быстро он. Хотя, судя по нескольким листочкам, протянутым мне Жоркой, план этот особой развернутостью не страдает.

– Где сам?

– Обещал быть к шестнадцати ноль-ноль. Сказал, нужно двух бойцов дать. С утра вернет.

Конечно, вернет, только они полдня отсыпаться будут. А еще двух старшине на наблюдательный пост надо. Двое здесь на карауле. Зашибись – остаются три, нет, с Кузьмой четыре, свободных, как вольный ветер командира. Все, точно надо еще подчиненных раздобыть, придется немцам делиться. Старшина чего-то хочет.

– Товарищ командир, непорядок, что люди под открытым небом спят, ночью не так и жарко, а если дождь. Землянки бы вырыть, раз палаток нет. Шалаш он что, от дождя помеха плохая.

– А есть смысл, если на днях уходить отсюда будем.

– Почему?

– Наследили уже много, если еще и с новым дельцем все выгорит, только совсем тупой и ленивый не допрет, где мы прячемся, – треугольник получится, а мы почти в центре. А немцы – они и не глупые и не ленивые. Пригонят пару взводов или роту и нашинкуют нас. Не хочется мне героически погибнуть, дел еще много, и вообще я только жить начал.

Последнее было чистой правдой, старшина даже не догадывался насколько.

– Байстрюк, младший Говоров где?

– Здесь где-то, товарищ командир, маскировку с личным составом отрабатывает.

– Зови его срочно.

– Так не выйдет же.

– Это почему еще?

– Так это… короче, когда он первый раз спрятался, сказал, что раньше, чем через полчаса, его ни в жисть не найдут, хотя он будет и рядом, ну я и скомандовал: «Боец Говоров, ко мне». Он прибежал, а народ ржать. Обиделся, теперь пока не найдут, сам не выйдет.

– Детский сад, штаны на лямках. Сержант, слушай приказ – чтобы Говоров-младший был у меня через пять минут. Выполнять.

За пять минут не управились, но через десять представили, как есть, вместе с маскировочной накидкой. Сделана та была из крупноячеистой сетки с навязанными на нее пучками травы, тонких веток и прочего мусора.

– Старшина, у наших бойцов такие уже есть?

– Никак нет, но к утру будут.

– Хорошо. Теперь к тебе, Николай, вопрос – лошадь сможешь достать, а лучше двух?

– Смогу, но скорее только одну, нашу кобылу батя в ночь забирает, но дядька Опанас Зорьку без вопросов даст. Остальных упрашивать надо либо отдариваться. Жмоты.

– Вот так с бухты-барахты о людях не надо. Если надо, вместе пойдем, думаю, мне не откажут.

– Так точно, товарищ командир, главное – пулемет возьмите, тогда точно не откажут. А что делать надо?

– Мотоцикл к Худобкам перетащить.

– Далеко, одна Зорька по лесу точно тащить замучается.

– А почему лошадь как корову зовут?

– Какую корову?

– Я как-то в деревне жил, так у нас корову звали Зорькой.

– Да какая разница – животина она и есть животина, лишь бы на имя откликалась.

– Угу, а сетка почему у тебя в такую крупную ячейку, мелкая, наверно, поудобнее будет.

– Так я ее вчера за вечер связал, а у бати да – ячея помельче, но тут не в ячее дело, тут как скрадываться умеешь, а сетка дело второе.

– Лады, давай дуй в деревню, я через час подойду, сможешь меня хозяевам лошадей предъявить.

Колька умчался, а я быстро перекусил и, взяв у старшины бойца, переодетого уже в немецкую форму, отправился следом. Наш малолетний снабженец не подвел. Ждал около околицы с двумя лошадьми, упряжью и знакомым мне уже мужиком. Представился тот Борисом Борисовичем. На мое предложение вернуться в деревню ответил отказом – то ли помочь хотел, то ли опасался оставлять животинку без присмотра. Хоть и вчетвером с двумя лошадьми, но умаялись мы здорово и в лагерь вернулись уже затемно. Петр, боец, что меня сопровождал, оказался заядлым любителем разной механики, а особенно мотоциклов. От его рассказов к концу опухла голова, но пару-тройку хороших советов я получил, и то хлеб. Борис Борисович всю дорогу хмуро молчал. Николай тоже, но по причине полной распахнутости ушей – очень его рассказы Петра захватили. Ну вот, еще один будущий автомеханик появился, если, конечно, не переболеет или чего хуже не случится. Тьфу- тьфу, чтобы не сглазить. Интересно, демоны суеверны.

Сил хватило лишь только на то, чтобы поесть, выслушать доклад старшины и отрубиться.

Очередное утро началось для меня с прибытия поисковой партии. Старшины в лагере уже не было – пошел выставлять наблюдателя. Кузьму и его помощников отправил отдыхать, а сам с Колькой и Георгием занялся разбором прибывшего добра. Было его не так уж и много. Что могут принести три человека да вьючная лошадь, особенно если тащить это не километр, а два десятка? Ну, нам не до жиру. Арсенал наш пополнился еще пятью «мосинками», причем одна оказалась карабином, шестью гранатами, из которых две «лимонки», сотней патронов и двумя неисправными пулеметами. У ДП был вдребезги разбит приклад, а «максим» щеголял дырявым кожухом охлаждения. К «максиму» вместо щитка и станка прилагался ворох матерчатых лент – пустых, а к ДП не было даже дисков, их нам презентовали еще раньше. Да, был еще подарок – пять патронов к «нагану». Кроме оружия удалось получить три плащ-палатки, две шинели и сумку санинструктора – полупустую. Перед тем как отправиться спать, один из бойцов заверил, что приклад к пулемету сделает лучше штатного, а кожух тоже скорее всего запаяет, только инструмент нужен. Ну что ж, обрастаем потихоньку. Самым узким местом у нас оставались боеприпасы. Ну и что – тысяча штук патронов, это, если в бой не ввязываться, кажется много, а гранат так совсем кот наплакал.

Очередную неприятную новость принес старшина. Все машины, как и ожидалось, немцы вчера из болота вытянули и утащили. Кошка с наблюдателем заняли ту же позицию, что и вчера, почти с рассветом, а еще через два с половиной часа приехали немцы. Только с другой стороны. Пришлось по нашему вчерашнему примеру, делая опять большой круг, перемещаться на другую сторону гати. В общем и целом диспозицию прояснить удалось, но могут оказаться и нюансы, их прояснить будет сложнее. А имеем мы следующее. Советских пленных работает ровно три десятка. Привезли их на грузовике, кроме которого имеется еще один мотоцикл с коляской. Немцев в охране, судя по всему, пятеро, трое вооружены винтовками, один автоматом, пятый пулеметчик. Пленных загнали в болото, где они разбирают старые бревна. Четверо немцев находятся на северной стороне гати, а один, с автоматом, прогуливается по опушке. Секретов, похоже, нет, но точнее будет ясно вечером, так как не похоже, что с ночевкой приехали.

Лошадке надо дать отдохнуть, но вечером нам с ней, похоже, работа предстоит, опять мотоцикл тягать будем. Думал ли тот, кто этот мотоцикл делал, что предстоит тому не возить, а самому кататься? Судьба, однако.

За всеми делами прошла половина дня. Старшина снова двинулся менять наблюдателя, а мне с сержантом в караул идти. Знаю, что командиру не положено, но пару часиков придется, ибо нехватка личного состава в подчинении. Надеюсь, из еды не одни поджарки оставят. Гневить начальство не в их интересах. Смотри-ка, за час управились, вон как боец спешит, чуть не падает, как хочет командира сменить. Орел!

– Где разводящий?

– Так это… – боец засмущался, но тут же опомнился и вытянулся по стойке «смирно». – Тащ кмдир, разводящий сержант Байстрюк несет службу на посту номер три. Докладывал красноармеец Давыдов.

Стоп. Какой еще пост номер три? У нас же их всего два. Или я чего-то не знаю? Интересно-то как.

Все оказалось просто. Ну, относительно, как объяснил мне Жорка, пост с первым порядковым номером выставляется около знамени части, а за неимением у нас оного и пост сей отсутствует. Зато у нас есть четвертый пост, это который у гати. Это ж надо? Решил с армейским рационализмом не бороться – оно мне же спокойней будет. Пусть бдят службу, как по уставу положено.

Старшина вернулся поздно и хмурый, как туча.

– Товарищ командир, смену поста произвел. Поговорить бы без лишних ушей.

Это что ж такое произошло, что старшина на полууставной съехал? Отошли в сторону.

– Что произошло, Леонид Михайлович?

– Фашисты пленных постреляли.

– Как? Всех?

– Не всех – пятерых. Я как на пост пришел, гляжу – грузовика нет. Мне Егоршин и говорит: загрузились два фрица в кабину и уехали. Решил подождать, посмотреть, что будет. Вдруг пальба, фашист с автоматом, что лес патрулировал, очередями по лесу шарашит. Я сначала думал, наши напали, но оставшиеся двое не стреляют, только пленным что-то орут. Автоматчик рожок выпустил и тоже давай орать. Вы-гнали их на сушь и заставили построиться, я посчитал, а их двадцать девять, видно, один сбежал. Начали они наших по одному выдергивать, троих выдернули, а четвертый упирается, за соседей ухватился и ни в какую. Тут эта сволочь с автоматом прямо на месте в него очередью. Потом еще одного выдернули, отвели в сторону – там их из пулемета и положили. Егоршин с Полищуком давай затворы дергать, насилу удержал, хотя самому хотелось гадов этих на месте… Если б еще кого потащили расстреливать, не выдержал бы.

– Понял, старшина, – решил свернуть на уставной я. – Что дальше?

– Потом, товарищ командир, вернулась машина. Из кузова вытащили баки, вроде даже термосы. Сначала фашисты пожрали, на наших убитых показывали и ржали. Потом пленных пустили к еде. Те, похоже, здорово оголодавшие, даже отталкивали друг друга, а фашисты что-то орали и опять ржали. Наверно, издевались, что пайка у наших теперь больше, за счет расстрелянных. Бойцов снова еле удержал. Ну а потом Егоршина забрал и ушел. Полищуку сказал, что, если хоть чем себя выдаст, своими руками удавлю. Командир, языка ведь будем из них брать? Мне его потом отдай, чего тебе мараться.

– Получишь.

Ну все, гады, хана вам. Сейчас Егоршин еще другим расскажет. Как бы мне без языка не остаться, порвут ведь. Ладно, Кузьму надо будить да про новое место под лагерь попытать.

* * *

– Просто там все. Поедешь на север, километра три, выедешь на шоссе, тут же его пересечешь, и сразу грунтовка в лес пойдет, по ней километров пять-шесть. Жаль, курвиметра нет, так что на глазок. Из леса выедешь, справа Залесье будет, после этого опять лесом, до лесопилки. Перед ней съезд будет, тебе туда. По просеке с километр и дальше по вырубке направо. Метров через двести начнется болото. Слева в кустах бревна лежат, штук шесть. Бросай их прямо в болото и по ним. Через полкилометра выберешься на остров, а там уж разберешься.

– Грузовик пройдет.

– Сейчас, по сухости, да. Если дожди пойдут или по осени, вряд ли.

Глава 5

На немцев я выскочил, как черт из табакерки, те аж за оружие от неожиданности схватились, хотя вроде мотор должны были слышать, но, рассмотрев форму, успокоились.

– Обершутце, – обратился я к тому, который держал в руках винтовку, напрочь игнорируя пулеметчика. – А где дорога?

– Дорога в неисправном состоянии, господин унтер-офицер.

– Вот же свинская страна, – я обескураженно почесал затылок.

Немцы тут же заулыбались – господин унтер-офицер изволил пошутить, значит, надо адекватно отреагировать, вдруг доложит начальству, что в него из пулемета целились, потом доказывай, что не верблюд.

– У меня на карте, правда на русской, здесь дорога обозначена. И как я теперь в эти Захаричи или Захарничи, вот же дурацкие названия, попаду? Здесь что, бомбежка была?

– Никак нет, господин унтер-офицер, это наши герои-снабженцы так дорогу изуродовали. Бандиты в тех самых Захарничах на днях мост сожгли. Вот наши умники-тыловики и поперли в обход, да так, что пять машин здесь утопили. Еле достали.

В лесу трижды прокричала кукушка.

– Вот ведь свинство, – я достал из кармана пачку сигарет, сунул одну в рот и тряхнул пачку так, что из нее показались еще две. – Угощайтесь, обершутце, и напарника не забудьте.

– Спасибо, господин унтер-офицер.

– Сейчас огоньку достану.

Я опять сунул руку в карман, а достал уже с пистолетом. Бац! Расстояние было меньше метра, поэтому я не боялся промазать, стреляя прямо от пояса. Пуля ударила пулеметчика в середину лба. В лесу грохнул винтовочный выстрел. Второго не последовало, значит, все в ажуре. Сигарета только начала выпадать из пальцев старшего солдата, когда ствол «люгера» уставился ему между глаз.

– Руки, фашистская свинья!

Правильно, ручки в гору.

– На землю, руки на затылок!

Вот так и лежи, зато не увидишь, как у меня пистолет в руках ходуном ходит, а значит, в голову дурные мысли не полезут. Из леса выскочил Жорка и, дождавшись моего взмаха рукой, метнулся назад, откуда вместе с Петром Егоршиным выволок третьего охранника. Пленные оторопело смотрели, как какие-то люди, одетые частично в советскую, а частично немецкую форму, споро занимают оборону.

– Товарищ командир, я двоих с пулеметом отправляю метров за триста на север?

– Старшина, действуй по плану, не кипятись, все идет нормально.

– Так понимаю, командир, но это ж… Раньше ж они нас били и по лесу гоняли, а теперь мы… Вот так… Запросто… Раз, и нету…

– А раз понимаешь, то давай руководи обороной, а я пойду наших введу в курс дела. Фашиста спеленай получше, и учти – в течение ближайшего часа он нужен мне живой, но необязательно невредимый.

До грязных и измученных пленников идти было метров семьдесят, ровно столько, сколько гати они успели восстановить – немцы в грязь особо лезть не хотели и расположились, где посуше.

– Товарищи бывшие военнопленные, выбирайтесь-ка из этой лужи. На сегодня работы закончены. На виду не болтайтесь, постройтесь вон там, в лесочке. Инструмент не бросайте.

Когда вернулся, Петр, одетый в немецкую форму, уже переливал из канистры бензин в бак моего мотоцикла. Запасливые немцы оказались, канистра у них с бензином запасная.

– Егоршин, как тут дела с трофеями?

– Нормально, тащ кмдир, мотоцикл хороший, вот канистра с бензином, трос хороший есть, инструмент кое-какой.

– А куда пулемет уже уволокли?

– Старшина сказал – надо дополнительную позицию организовать. Ганса с собой утащил.

– Хорошо, я к нашим освобожденным узникам, а ты здесь покрутись, поизображай несение службы.

– Есть!

Наше новое, надеюсь, пополнение довольно ровной шеренгой стояло под прикрытием деревьев. Кошка тоже был уже здесь, молча прохаживаясь перед строем. При моем приближении протянул мне автомат и подсумки, принял винтовку и отступил за спину.

– Товарищи красноармейцы, плен ваш закончился. Времени у нас мало, поэтому буду краток. У вас есть три пути, если, конечно, не считать возможности вернуться обратно к немцам, – строй слегка загудел, выражая свое отрицательное отношение к этому предложению. – Вот и отлично. И так первый – разбежаться по окрестным деревням и молить бога, чтобы вас не поймали, второй – идти на восток на соединение с Красной Армией. Минусы данного варианта в том, что если даже и дойдете, то как вас встретят без оружия и документов, предсказать не могу, даже если опустить факт нахождения в плену. И наконец третий – вступить в наш партизанский отряд. Нет нужды объяснять, почему оружие вы получите только при третьем варианте?

– Товарищ, разрешите обратиться?

– Представьтесь.

– Старший сержант Матвеев!

– Обращайтесь.

– Примерно через час еще немцы приедут, двое, на грузовике.

– Я знаю, и прямо сейчас отправлюсь решать эту проблему. По всем остальным вопросам обращайтесь к старшине.

* * *

Трехосный «Крупп» – машина с хорошей проходимостью, но даже он пасует перед русской грунтовкой, особенно если ее разбила перед этим пара сотен его собратьев. И все равно, натужно гудя, он упорно лез вперед. Конечно, когда у тебя в кузове сидят три десятка русских пленных, готовых в нужный момент вытащить машину на руках из любой канавы или ямы, чувствуешь себя спокойнее. Эти унтерменши под прицелом пулемета могут работать быстро, даже если их и не кормить, а за еду они готовы сделать что угодно. Водитель вел машину очень аккуратно, зная, что если застрянет, то придется километр идти за помощью да потом гнать этих грязных животных обратно столько же. Как только телеги местных крестьян, которых мобилизовали возить бревна на ремонт дороги, не вязнут в такой грязи? Ну вот, накаркал. Сразу за поворотом дорогу перегородил «семьсот пятидесятый» «цундапп». Мешал проезду он не просто так, а сам был заблокирован валявшейся на боку повозкой, с которой опрокинулось несколько бревен. Унтер-офицер, с закинутым за спину «тридцать восьмым» «машинпистоле», орал на перепуганного русского, а рядовой с винтовкой стоял в паре метров и нагло щерился, глядя на это. Оглянувшись на подъехавший автомобиль и высунувшегося из кабины шофера, унтер призывно махнул рукой.

– Рядовой, берите своего напарника и помогите этой русской свинье освободить дорогу, – после чего зло посмотрел на ухмыляющегося солдата. – Тебя, Ганс, это тоже касается, поставь винтовку и берись за бревно.

Работа не заняла и пяти минут. Бревна были оттащены в сторону, а телега поднята на колеса и тоже отогнана в сторону нахлестываемой русским лошадью. Когда же водитель со своим сопровождающим попытались вернуться в машину, они обнаружили, что находятся под прицелом двух стволов, один из которых был автоматическим.

– А теперь оба на землю мордой вниз и руки за спину. Или кто-нибудь хочет стать мертвым героем?

Появление из леса красноармейца с пулеметом окончательно все расставило по своим местам.

К гати мы возвращались уже на двух моторах. Я, впереди на мотоцикле, за мной «Крупп», ведомый Полищуком, и с Давыдовым, охранявшим в кузове двух бывших владельцев грузовика. Кузьма обходными тропами отправился домой, ему с телегой долгонько придется добираться. Настроение было радужным – пока все шло как по маслу. До отбытия на новое место дислокации есть несколько часов, во время которых нас вряд ли кто потревожит. По прибытии сразу подбежал старшина.

– Товарищ командир, разрешите доложить.

– Докладывайте, товарищ старшина.

– Во время вашего отсутствия происшествий не произошло. Из тридцати освобожденных военнослужащих трое изъявили желание отправиться на соединение с Красной Армией, остальные хотят вступить в отряд.

– Ну что ж, хороший результат.

– Только мне кажется, никуда они не пойдут, рожи больно хитрые, забьются к местным бабам под юбки.

– Да и черт с ними. Лучше, если они потом удерут, когда будут знать много об отряде?

– Так-то оно так…

– Старшина, не бери в голову, что ни делается, все к лучшему. В кузове еда, займись питанием личного состава. Ходоков тоже накорми, не жадничай.

– Есть!

– Секреты пусть питаются на месте. Снимешь их, только когда тронемся, прямо по дороге и подберем.

Первым после обеда ко мне подошел Матвеев, чего я, впрочем, и ждал.

– Товарищ командир отряда, разрешите обратиться?

– Обращайтесь, только давайте отойдем и присядем. Разговор, думаю, будет долгий. Курить будете?

– Так точно, буду. Не помню уже, сколько без табачку.

– Оставьте себе пачку, я не курю. Кстати, всем остальным тоже советую бросать. Знаю, что на войне не бросают, но очень советую. От этого может зависеть не только ваша жизнь, но и судьба отряда. Ладно, это лирика. О чем хотели поговорить?

– Дело тут такое. Красноармейцы решили остаться в отряде, но положение наше достаточно шаткое. Когда в плену были, понятно, но сейчас мы вроде как свободны, и если не пойдем к своим, то станем дезертирами. Дойти, как вы и сказали, шансов немного, а если и дойдем – особый отдел.

– Понимаю, сержант, хочется и рыбку съесть, и все прочее. Смотри сам – все вы попали в плен, раненых и контуженых среди вас незаметно… Не перебивай начальство, знаю, каждый расскажет душещипательную историю, как «до последнего патрона, невзирая, обстоятельства оказались превыше» и прочее бла-бла-бла, только следователь до вас таких историй уже наслушался, да еще от бойцов и командиров, вышедших с оружием и документами. Как ты думаешь, что он сделает? А уж если у него есть разнарядка по поимке предателей и шпионов, то ему вас сам бог послал.

– Да, безрадостную картину вы нарисовали.

– Не без того. Так что я ваш ангел-спаситель. В конце концов лучше от немецкой пули погибнуть, чем от своей, хоть пользу в два патрона принесешь. Единственный вариант к спасению как жизни, так и доброго имени для вас, это к моменту возвращения наших иметь в руках оружие, захваченное у врага, и кучу скальпов на поясе. Не делай такие глаза, насчет скальпов я фигурально, в наше просвещенное время их успешно зольдбухи заменяют. А приказ о зачислении вас в отряд будет составлен по всей форме: опись, протокол, сдал, принял, отпечатки пальцев! Как заведем начальника штаба, так и все полезные телодвижения будем приказами оформлять – украл у немцев ящик туалетной бумаги – поощрение, ею же. Шучу! Ладно, мне другое интересно, расскажи мне про лагерь, в котором вас содержали.

– Та чего рассказывать? Место даже на карте точно не покажу, но ехать отсюда минут тридцать-сорок, но к расстоянию это не привяжешь, так как последние минут двадцать сюда по разбитой колее, а до того по дороге и быстро.

– Положим, про место мне немцы сами с удовольствием расскажут, кстати, не похоже, что они из охраны лагеря.

– Эти нет, они нас из него утром забирали, а вечером опять сдавали. Таких групп, как наша, несколько. Попасть на работу за счастье, кормят здесь хоть и скудно, но из солдатского котла, а в лагере, почитай, совсем жрать не дают. Так иногда гнилье какое полувареное. Иногда местные чего перебросят через забор, что немцы для выкупа не возьмут, так из-за этого такие драки бывают.

– Что за выкуп?

– Ну, бабы местные приходят, приносят яйца, молоко, пирожки какие и выменивают пленных – говорят, сын или внук, немцы небось не верят, но отпускают, только требуют, чтобы те на учет вставали. Много не отпускают, два-три, максимум пять человек в день, им жратвы хватает.

– А что тут вчера было?

– Вы про расстрел? Так все просто – за побег одного расстреливают пятерых.

– В лагере немцы беспредел не начнут из-за вас? Не только побег же, но и охране каюк.

– Не знаю, там и так беспредел, что хотят, то и творят, могут просто так пристрелить. Не думайте, товарищ командир, если даже что и будет, вины вашей тут нет – кого не убьют, тот сам скоро от голода сдохнет. Я всего две недели в плену, а уже еле ноги таскаю. Лагерь считается пересылочным, если дальше кого отправят, тот, может, и выживет, но, поглядев на фашистские порядки, скажу, больше я в плен не дамся.

– Людей в лагере сколько? Охрана какая?

– Людей когда как, если долго пополнение не приходит, а фашист зверствует дюже, то человек сто пятьдесят остается, а в основном сотни под две. Охраны человек двадцать, четыре пулемета на вышке да два на входе. Половина с автоматами. Хрен дернешься.

– Строения какие?

– Да там всего пара домов – фрицы в них сидят, а мы под небом голубым да за тремя рядами колючки, вот и все наши укрытия. Хотели ямы какие вырыть, фашисты не дали. Дожди пойдут – будет большое кладбище.

– Из инструмента у вас здесь что есть?

– Лопат с десяток, ломов да кирок столько же, две пилы да кувалд четыре штуки. Вот и все.

– Это очень хорошо – в старый лагерь мы не возвращаемся, как приедем на новое место, надо будет срочно землянки рыть.

– Так мы не пехом? Ну вы, товарищ командир, рисковый.

– Я не девка, нечего меня комплиментами в краску вгонять.

* * *

Самое опасное место для нас – перекресток с шоссе. Хотя пополнение и утверждало, что поста там ни разу не было, но сведения, что на дороге встречались заставы фельджандармерии, меня здорово беспокоили. Двигаться решили с передовым охранением в виде цундаппа, меня, сержанта с пулеметом и Егоршина, которому я отдал пистолет в придачу к винтовке. Автомат мог стать весомым аргументом, потому сам сел сзади. «Крупп» двигался в ста метрах позади, а его подпирал «БМВ» с еще тремя бойцами – тут мудрить не стали, они так всегда путешествовали. Весь наш арсенал находился в кузове и мог быть применен в любой момент. Прорвемся мы практически в любом случае, если, конечно, не встретимся с каким-нибудь маршевым батальоном, да и тогда скорее всего удерем, правда, не все. Но очень не хочется след оставлять.

Подъехав к дороге, удивился малой интенсивности движения, по соседней трассе немцев сновало на порядок больше. Я имею в виду именно порядок десятичного числа, а не, как все мои знакомые, двоичного. Устал я с ними бороться, вроде люди с высшим, иногда не законченным, образованием, но хоть кол на голове теши. Один, помню, вообще заявил, типа цена чего-то там упала на порядок с тысячи рублей до девятисот пятидесяти. Нет, в чем-то он, конечно, прав, у меня даже аргументов не нашлось. Что странно – знакомых тела моего носителя я уже воспринимаю как своих. Боюсь представить, что дальше будет. Хорошо еще, с Зелински до того не доходит. Впрочем, это все опять же лирика, которая к нашей задаче по успешной ретираде отношения не имеет. Бросок через перекресток удался на все сто. Дальше было проще. Ввиду Залесья проследовали тихо, без шума и пыли, и через пять минут подкатили к лесопилке. Еще десять минут ушло на заготовку, укладку на обочину и уборку слег и лапника, зато место нашего съезда с дороги теперь разве что Дерсу Узала определит. Гать тоже особых проблем не принесла, и вот мы у врат Мадрида, в смысле, на острове Безымянный. Проскочили. Тот, кто утверждает, что ни один план не выдерживает столкновения с действительностью, либо не умел составлять нормальные планы, либо страдал лишними усложнениями планирования.

Рыть землянки было уже поздно, придется ночевать под открытым небом, благо что костры жечь можно относительно безопасно, правда, маленькие и неяркие. Пока суть да дело, решил выяснить, на что в общевоенном смысле можем рассчитывать с новым пополнением, для чего устроил блиц-опрос оного. Ну что можно сказать? Как и ожидалось, больше половины составили подданные царицы полей, послушники бога войны, если зенитчика к ним тоже относить, присутствовали в количестве трех штук – минометчик и наводчик ПТО. Остальные по мелочи – два кавалериста, санитар и водитель бронеповозки с номером двадцать шесть, после соответствующей буквы, относящей ту к гордой породе танков. В империалистическую был бы грозный агрегат, да и узкоглазых сынов Аматерасу мог впечатлить, а вот немецкие «панцеры» как-то не очень его жаловали. С этим водителем и случилась главная закавыка вечера. Началось с того, что кроме специализации своих новых бойцов интересовался и их званиями. Кроме Матвеева, нашлось еще два сержанта да один младший, вот тут бронеходчик и подошел. Какова была степень моего опупения, когда этот пацан заявил, что является лейтенантом, рассказывать не буду.

– И как вас угораздило?

– Выпуск в этом году был ускоренный, на место службы я прибыл девятнадцатого июня, представился в штабе двадцать второй танковой дивизии. Двадцатого принял взвод «Т-26». Двадцать третьего от взвода не осталось ни одного танка. Дальше отступление. Уже под Полоцком немцы обнаружили нашу группу в лесу и взяли в плен.

– А форму когда сменил и документы уничтожил?

– Там в лесу и поменялся с убитым красноармейцем. Но форму, документы и личный «ТТ» я спрятал. Патронов все равно не было.

Ну да, судя по заминке, патроны были, но светить пистолетом ему не хотелось, но я не судья – каждый выживает, как умеет. Как бы то ни было, проблему надо решать.

– Значит, так, товарищ красноармеец, лейтенанта я перед собой не вижу, а потому вопрос этот буду решать, когда увижу. Все ясно?

– Так точно, товарищ командир отряда.

– Свободны.

На лице этого еще не совсем лейтенанта заметил облегчение. Ага, он облегчился, а я должен теперь голову ломать, чего от него ждать. Ладно, это пока терпит.

– Командир, о чем думы тяжкие?

Жорка нарисовался, блин, не сотрешь.

– Есть у нас, сержант, теперь каждой твари минимум по паре, ну почти. Моряков с летчиками нет, но это к лучшему, но есть кое-кто, кого мне не хватает.

– И кого?

– А самого завалящего сержанта НКВД.

– Свят-свят! Сплюнь, командир! Нельзя такое поминать всуе, особенно на закате. Ты его помянешь, а он как заявится! Зачем тебе ужас этот?

– Видишь пополнение? Вот оно меня и беспокоит.

– Думаешь, фашист кого к нам подослал?

– Думаю – пока нет. Сложно слишком для нас, убогих, да и конвоиров я допросил. По крайней мере приказов кого-то конкретно не расстреливать у них не было. Но думаю, эти не последние, а методики допросов у меня нет. Я бы и на опера какого из угрозыска согласился. Нет на примете? Вот и у меня… Чего хотел-то?

– Мы со старшиной харч прикидывали. Если консервы все в ход пустить, утром людей кое-как накормим, а дальше – труба.

– Консервы не трогать, это НЗ. Придется слегка поголодать. Новичкам хоть что-то надо будет дать, а сами прямо с утра за продовольствием и двинем. Есть у меня мысль, и я ее думаю.

* * *

Формы немецкой у нас хоть и прибавилось, спасибо утопленникам, что сейчас, с легкой руки старшины, кормят всякую болотную живность под Худобками, но было не так уж и много, потому второй мотоцикл решил не брать. Полицаев изображали четверо парней из нового пополнения, не самые худые, остальных брать не решился, ну не полицайские у них рожи, да и куда мне столько. Залесье – село большое, домов восемьдесят, но все равно не батальоном же туда идти, да и гражданки только на четверых. Повязки сделали из простой белой тряпки, даже писать ничего на них не стали. Ну кем может быть вооруженный мужик рядом с солдатом Вермахта? Правильно – сволочью! Стереотипы рулят.

В село вкатились со злыми мордами, еще бы – жрать-то хочется. Здесь мы тоже не первые. Как догадался? Да все по тому же отсутствию заливистого лая. Чего ж немчура так собачек не любит? Сбор жителей на площади занял не менее часа. Не очень-то они здесь запуганы, кое-кого пришлось даже прикладами подгонять. Этот трудный момент я с бойцами специально обговорил, научил нескольким самым ходовым немецким ругательствам, но строго приказал – будут ерепениться, пихать прикладом, только что не бить, если местные слабину почувствуют, весь план насмарку. Вроде бы все получилось – вон пара мужиков спину потирают да зубами скрипят. Эх, а все же хорошо, что пулеметы у нас, а не у них. Можно сказать, повезло. Пора речь толкать. Главное, чтобы «переводчик» мой не запутался, он хоть немецкий и знает, но до настоящего толмача ему как до Москвы задним ходом. Ничего, общую канву он выучил наизусть, а если что и напутает, даже при наличии местного знатока языков сойдет для сельской местности.

– …и, наконец, господин унтер-офицер требует выдать бандитов, напавших на немецких солдат около хутора Худобки, а также выдать всех, им сочувствующих. Если этого не произойдет, то господин унтер-офицер прикажет расстрелять каждого пятого мужчину!

Какой бабы вой подняли, только бы парни мои выдержали. Нормально стоят, морды злые, желваками играют, держитесь, ребята, должна быть гнида, не может не быть на столько народа, да чтобы ни одной сволочи… Есть! Я этого хорька сразу приметил по взгляду бегающему. Мелкий, мордочка острая, глазки так и шмыгают, ну чистый хорек.

– Господин офицер, – как он из толпы быстро шмыгнул, будто боялся, что там, на месте, и убьют. – Господин офицер! Есть, есть сочувствующие! И бандиты они. В лес ходят, к бандитам. Вот этот, этот и этот.

Толмач мой что-то стал пытаться переводить, но я только отмахнулся – господин унтер-офицер не тупой, он и так все понял.

– Взять!

Трех мужиков быстро вытащили из толпы. Двое в летах, за сорок, один молодой, навскидку четвертак, не больше.

– Вот тот, Степан Глухов, господин офицер, бригадир колхозный, вот тот, Гришка Боровой, он в заготконторе главный, а этот, Герка, вообще комсомолец, подбивал в партизаны идти.

Я похлопал хорька по плечу и подтолкнул в сторону машины, где Жорка ненавязчиво взял его под наблюдение, махнул в сторону околицы, куда двое бойцов в немецкой форме погнали мужиков, а сам двинулся за ними.

– Разойдись!

Переводчик старается, командует, но половина народа остается на площади. Вот ведь блин, ничего не боятся. Ну, народ! Ладно, я с ними еще проведу политбеседу.

Дошли. Теперь надо в сторонку отойти, вот как раз тополь упавший, из деревни не видимый. Подошли, присел на ствол, достал пачку сигарет из кармана.

– Закуривайте, мужики. Разговор есть.

Крепкие селяне, однако. Или челюсти у них на скрытых подвязочках. Хорошо так отреагировали – сигареты взяли и ждут огонька. Хозяйственные, вот не поверю, что ни у одного спичек нет, ну ладно, мне бензина не жалко, да и кремень, чай, не сточится. Закурили. Молодой сразу закашлялся, гляди-ка – борец за здоровый образ жизни, молодец.

– Не буду ходить вокруг да около – мне нужны продукты, причем нужны вчера. Видите эти две фрицевские морды, знаете, почему такие злые? Потому что они с утра еще не жрамши и не знают, пожрут ли сегодня вообще. Короче, хотите, чтобы они были добрыми, – будьте добры. Да, еды мне нужно много и хорошей. Мы вчера тридцать душ из лагеря освободили, так их практически ветром качает. Им мясо нужно, ну и другие мои бойцы от него не откажутся.

Мужики переглянулись и задумались, а может, сделали вид, но я их не торопил. Через пару минут слово взял Боровой:

– Тут такое дело, нет ничего, склад заготконторы пустой, на совхозных тоже шаром покати – середина ж лета, только овощи какие поспели. Я прав, Степан?

– Прав. Огурцы там, да так чего еще по мелочи.

– Мужики, вы чего меня лечите? У вас здесь ведь центральная усадьба совхоза, там что, свинарник с коровником? Ну и где живность, по дворам растащили? Корма где, там же? Слушайте, хозяйственные вы мои, не злите. Я у вас лично вашего ничего не прошу, хотя другие отряду свое отдают. И бабы плачут – может, добро свое жалеют, а может, нас. Я им в душу не лезу, в карман причем тоже, все сами. Так что давайте мозги напрягите. И учтите – немцы с вами разговаривать не будут, выметут все под метелку. Хотите помочь доблестной германской армии?

– Ну нет, мы разве отказываемся, – опять вступил в разговор Степан. – Конечно, поможем. Нам бы только справку какую, отчитываться ж придется.

– Ох и ушлые вы. Перед кем отчитываться-то?

– Да хоть перед кем. Вот напишешь нам справку, что изъял совхозное стадо, мы, если что, ее хоть германцу, хоть советской власти покажем, с нас и спросу нет. А лучше две, одну германец отнимет, а мы вторую уже власти покажем, когда вернется.

– Видите, – обратился я к своим бойцам. – Он тоже считает, что наши вернутся, но на всякий случай готов их объегорить.

– С чего это ты решил, что обмануть хочу? – взъерепенился Степан.

– А что, ты мне под эту справку все стадо отдашь?

– А тебе-то зачем, сразу его порежешь или пасти будешь? Тебе ж мясо нужно, и не один раз за ним придешь, иль ты залетный – отнимешь что и дальше побежишь?

– Не побегу. Пока. Там видно будет, но и на месте мне сидеть, сам понимаешь, нельзя – схомутают. У фашистов на нас уже зуб большой.

– Вот и я говорю – семь бед, один ответ. Справку пиши.

– Немцам на справку плевать, отберут что увидят.

– Чай не дурней паровоза, твои архаровцы много чего увидели? Может, стадо молочное где заприметили или хрюшек во дворе больше одной? Вот и оно. Ну заберут хавроний да курей, без этого никуда, если совсем ничего не дать, могут и пострелять, как собачек наших. Может, и с германца удастся справочку какую получить. Вот и окажемся мы со всех сторон ограблены, и взять с нас нечего.

– Ага, а потом найдется вот такая гнида, что сдала вас с потрохами, и болтаться вам на въезде в деревню, как особо хитрым.

– Так не без того – риск всегда есть. Вы с Петькой-то что делать будете?

– Это с хорьком этим? Да повесим, не пулю же на него тратить.

– Как-то это… – вступил в разговор молодой. – Нехорошо вроде… Вы его как-то вроде вынудили…

– Вынудили чего? Подлость совершить? Ну, ты даешь! Повеселил. Нехрен таким гадам землю топтать. Ты потом с бойцами, которых мы из плена вытянули, поговори. Они много тебе расскажут. Например, как такие же, вроде как свои, за пайку людей насмерть палками забивают. Не будет здесь пощады ни фашистам, ни такой сволочи! Как думаешь, знал он, что с тобой будет, когда пальцем тыкал? То-то же.

– Да, Герман, тут ты не прав, – это уже Степан вступил в разговор. – На смерть он нас отправил. Вот пусть сам и попробует, да и прочие поймут, что к чему.

– Герман, немец, что ли? – А это проявил рвение мой боец, и глаза его опасно сузились.

– Егоршин, отставить! Если даже и немец, национальность тут ни при чем. Вон мужики вопросом на вопрос отвечают – я же у них пейсы не ищу.

Шутка тут же разрядила атмосферу. Жорка аж фыркнул, ну одесситу не быть знакомым с такой манерой разговора невозможно.

– Нет, ты чего, – вступился за парня Глухов. – Наш он, только происхождение подкачало.

Оба мужика заржали, как лошади, а Герман густо покраснел.

– Да пошли вы, жеребцы, сколько лет уже, а все не надоест.

– Из буржуев, что ли? – это уже влез Георгий.

– Да из каких буржуев, – вытирая слезы с глаз, ответил Степан. – Хотя в общем-то как посмотреть. Мать его перед революцией в услужении у местного помещика была. Красивая молодая девка, вот она ему и глянулась. Короче, понесла она. Помещик был уже вдовый, пилить его было некому. Вот и дал он младенцу свою фамилию, а заодно имечко придумал. И стал у Пелагеи Скибы сын Герман Фефер.

Мужики опять заржали, да и у меня с бойцами проступили улыбки на лицах. У мужиков явно отходняк идет, считай, костлявая мимо прошла.

– Никак помещик оперу любил? – спросил я и, похоже, попал в точку.

– Угу, – Герман тоже слегка улыбнулся, видно, к шуткам таким уже притерпелся. – «Пиковую даму», мать говорит, наизусть знал и ее заставлял арии разучивать, а потом вместе петь. Вообще, все говорят, что неплохой человек был.

– Но не заладилась у Пелагеи жизнь буржуйская, – продолжил Степан. – В восемнадцатом барин пропал, и пришлось ей сына растить одной. Замуж так и не вышла, а баба до сих пор красивая. Эх!

Было что-то у Степана с Германовой матерью или не было, но тому хотелось бы, тоска какая-то застарелая. Но не мое это дело.

– Разговоры разговаривать, конечно, хорошо, но у меня люди не кормлены. Придумали чего?

– Да придумали, – махнул рукой Боровой. – Чего там думать, пошли.

– Погоди, еще один момент, – тормознул я селян. – А этот ваш хорек, он один жил?

– Да нет, с женой, – насторожился Глухов. – Ее тоже вешать будешь?

Посмотрев на разом потемневшие лица собеседников, поспешил оправдаться:

– Что я вам, зверь лютый? И в мыслях не было. Но вот выселить ее из деревни придется.

– Куда же ее выселять?

– А вот это мне по аккордеону, но вблизи моего отряда чтобы ее не было. Что у нее, совсем родственников нет?

– Да как сказать, сирота она. Сына в прошлом году посадили за воровство, а дочь давно уехала, да ни разу не приезжала и писем не писала. Шалава. В общем, некуда ей идти.

– А вот жалобить меня не надо. Ты готов поручиться, да не своей жизнью, а своих родных? Вижу, не готов. Да не жмитесь вы, сам я ей скажу, чтобы вещи собирала, вы как бы и ни при чем. Герман, останься, а вы идите, конвой проводит, делайте пока вид, что за страх работаете.

Фефер озабоченным взглядом проводил ушедших и подозрительно глянул на меня, не нравилось ему наше уединение. Ну что ж, правильно не нравилось.

– Герман, у меня возник вопрос, а почему вы так безропотно пошли на расстрел?

– А что мы сделать могли?

– Вот смотрю, ты тоже вопросом на вопрос отвечаешь, но не еврей – тот такую глупость не спросил бы. Ты, ну если постараться правильно осветить вопрос, практически фольксдойче. Отчество у тебя какое?

– Ну, Генрихович.

– Ты не нукай, а головой подумай.

– А чего думать, не вижу, что ли, к чему клоните, но к немцам я работать не пойду, я белорус, а не немец, даже языка почти не знаю.

– Не проблема, главное – по метрике все нормально, расовый тест пройдешь, как и я, лучше девяти чистокровных немцев из десятка. Рост, цвет волос, глаз, телосложение, форма черепа – родись ты с такими данными в Рейхе, уже в СС на офицерской должности был бы.

– Угу, они как только узнают, что я в комсомоле состою, да еще секретарем организации, так сразу к стенке.

– Если будешь скрывать, то могут. Кстати, а печать где?

Мой собеседник сразу напрягся. Все еще не доверяет? Но ответил правду:

– Спрятал.

– Отлично. Устроим тебе отчисление за пронемецкую пропаганду, а также кляузу на тебя в НКВД. Да не дергайся, своим приказом по партизанскому отряду все оформлю. Вас сколько человек в ячейке было и где они?

– Четверо, – Герман опять глянул на меня с подозрением. – Где, не знаю, двоих призвали, а Машка с отцом, он директор совхоза, с нашими ушли.

– Просто замечательно. Вот Машка твоя на тебя кляузу напишет и протокол составит. Твоя задача – срочно у нее дома все подчистить, чтобы ни листка с ее почерком не осталось. Лет ей сколько?

– Двадцать. Она техникум в этом году закончила.

– В Белоруссии?

– Нет, в России, она сама с Урала, отца ее к нам только два года назад прислали. Теперь она к нему приехала, на работу не успела даже устроиться, только на учет к нам встала.

– Все просто бесподобно. Теперь надо бы найти кого с хорошим почерком, чтоб на женский был похож. Весь архив организации мне срочно, всю совхозную и сельсоветовскую документацию тоже.

– Так ни в сельсовете, ни в конторе совхоза ничего нет уже.

– Молодцы, но никаких тайников, ясно? Все уничтожить. Это приказ! Так своим заговорщикам и передай. Они тоже пусть готовятся помогать Великой Германии. Так, что ей тошно станет, но я с ними еще поговорю.

Когда мы вернулись на площадь, погрузка шла полным ходом. Хорек чуть испуганно косился на распоряжающихся Степана и Григория, но, похоже, еще ничего не понимал. Я отозвал в сторону толмача и быстро разъяснил его задачу. Через минуту тот уже объявлял жене предателя, что за ложный донос ее муж арестован, а сама она должна в течение часа, собрав не больше одного узла вещей, покинуть село, если же она появится обратно или каким-либо образом обратит на себя внимание новых властей, то будет повешена. Баба ударилась в вой, но после напоминания, что времени у нее мало, споро помчалась в хату, даже не обратив внимания на разом побелевшего лицом мужа.

– Господин офицер… – бросился ко мне хорек, но тут же был сбит с ног и отбуцкан парой бойцов, после чего остался лежать, что-то жалобно бормоча и рыдая.

Не прошло и получаса, как один из «полицаев» доложил, что баба, собрав огромный узел добра, покинула село. Сначала хотела запрячь лошадь, но ей не дали, и она попылила так, причем не намного медленнее, чем могла бы на телеге.

Еще через час мы тоже покидали Залесье, забив кузов продовольствием. По большей части зерном и овощами, но и свиная туша украшала этот натюрморт. Заодно присвоили часть совхозного кухонного хозяйства, в основном то, чем побрезговали селяне, но нам было в самый раз, например котлами. Котлы были огромные, в бытность свою в них готовили на сотню и более человек сразу. Более мелкая посуда нам тоже досталась, но ее пришлось выцарапывать у местных где уговорами, а где и руганью. Лично я увозил с собой несколько печатей, в том числе и комсомольскую. В селе остались озабоченные моими указаниями активисты, труп повешенного за околицей предателя и ничего пока не понимающие селяне. Солнцу было еще долго подбираться к полудню, но, как бы ни сложилось дело дальше, понятно было, что и в этот день нам сопутствует удача. Тьфу, чтобы не сглазить.

Глава 6

Короткий перекус, и мы снова, оседлав моторы, отправляемся в путь. На этот раз я решил сменить тактику, забрав из строительной бригады, копающей землянки, двух бойцов и превратив их в пленных партизан. Пришлось их слегка измазать свиной кровью и нарисовать черникой синяки. Не театр Комиссаржевской, конечно, но для сельской местности сойдет. Снова проскочив Залесье, проехали село Горушка, деревню Абрамежки и сделали первую остановку в деревне Гавриленки. Тут разыграли старый спектакль, только без угроз расстрелов, а, продемонстрировав «ужасных партизан-бандитов», потребовали у местных содействия в выявлении сочувствующих. Нас послали. Молча так. Пришлось выдергивать мужиков по одному и беседовать с глазу на глаз. Беседовал переводчик, а я с надменным видом поигрывал пистолетом. Опять послали, теперь уже распинаясь в любви к новой власти, кто твердо, кто униженно, то бишь у кого какого таланта лицедейского хватило. Нет, не уважают, да и пес с ними! С бабами решил не связываться, чувствовал – бесполезная трата времени. В Абрамежках и Горушке результат был аналогичный. Блин, на полтысячи человек ни одной сволочи не нашлось. Ну и мирок попался. Даже грабить их рука не поднимается. Лады, потом по-другому поговорим. Вот только как бы они меня так же не послали, когда я в другой ипостаси заявлюсь, типа белый и пушистый. Вот теперь и думай, удачно вторая половина дня прошла или нет. Вроде ни одной паскуды не повесили, но не повесили не потому, что те сбежали, даже наверняка не потому, что не нашли, а просто нет их.

А вот теперь сиди и думай…

Ужин оказался на удивление хорош, а уж то, что строители нагрели воды, это вообще праздник. Теплой разведенной воды досталось каждому по ведру, а уж с мылом, подброшенным нам главой заготконторы… Приятно почувствовать себя чистым, жаль, на стирку не хватило. Может, завтра, не загадывая. Из трех землянок одну успели даже перекрыть, значит, резко уменьшается возможность простудных заболеваний. Пять или шесть человек из нового пополнения неприятно покашливают, и наш санитар отпаивает их каким-то травяным отваром. Впрочем, не только их, даже в меня кружку влил. Не скажу, что сильно неприятное пойло, но я бы вполне обошелся, а нельзя – пример подчиненным. Хоть вкус совсем и не похож, но сама ситуация напомнила обязательное питье рыбьего жира, введенное бабушкой Константина в их семье. Поголовное, причем сама она пила эту гадость с видимым удовольствием. Еще утром, наверное, любой в отряде не отказался бы от неограниченного количества такого лекарства.

Насладиться созерцанием округлившегося от обжорства пуза, конечно, не дали, на что, впрочем, я и не на-деялся. Наверно, старшины и существуют для того, чтобы карась не дремал.

– Товарищ командир, надо бы план на завтра составить.

– Слушаю рекомендации, – пусть сам теперь изворачивается, а я, по врожденной командирской привычке, буду замечания делать.

– Неплохо бы завтра закончить обустройство, а на послезавтра парко-хозяйственный день назначить.

– Согласен, а войну на следующий год отложим.

– Никак нет. Быт не должен мешать боевой подготовке и самим боевым действиям. Потому предлагаю разделить личный состав на две части, одна займется строительством, а другая – учебой, и менять их каждые два часа.

Хорошо выкручивается, мастер.

– Хороший план, старшина. Сколько у нас постов?

– Два. Один секрет с пулеметом на въезде на гать и пеший патруль по периметру острова.

– Организуйте еще один на трассе. Нужны данные по плотности потока, причем в обе стороны, а также номера автомобилей и тактические знаки частей на них. Особенно пусть контролируют передвижение патрулей фельджандармерии. Есть еще что-то?

– Так точно. Я тут в Залесье, через Глухова, с кузнецом связался, так он обещался «максим» в порядок привести. И кожух запаять, и станок сварганить, правда, без колес, а в виде треноги, как под станкового «дегтярева», только пониже.

– Почему пониже, – знать бы еще, что это за станковый «дегтярев» и как у него станок выглядит. Видишь ли, кузнец знает, а командир не в курсах.

– Конструкция окажется полегче, покрепче, да и менее заметна, а если из окопа стрелять, то можно и на бруствер выставить.

Надо соглашаться, особенно если все так хорошо, да и с бруствера можно…

– Отлично, товарищ старшина, действуйте. А со вторым ручником что?

– Некогда было, но завтра все будет готово.

– Тогда если у вас все, то на сегодня закончим.

Старшина ушел, а я попробовал по привычке почесать шрам. Не тут-то было, не то чтобы он совсем пропал, но нащупать его было совсем сложно. Чудны дела твои… Насколько я знаю человеческую физиологию, к моей она имеет отношение хоть и близкое, но не тождественна. Не зарастают такие шрамы за неделю, такие вообще не зарастают. Вот над этим вопросом надо серьезно подумать. А проведем мы эксперимент. Для этого понадобится чистая тряпка и дезинфектор. Тряпка есть, а самогон, оставшийся во фляге, тоже сойдет. Только надо подальше отойти, дабы не пугать бойцов неадекватным поведением командира. Теперь заворачиваем рукав и делаем небольшой надрез. Сначала прямой, всего пару сантиметров, а теперь немного волнистый, плеснем на него из фляги… Блин, щиплет! Заворачиваем руку в тряпку и ждем полчаса, для чистоты эксперимента.

Полчаса я прождать не смог – заглянул под повязку уже минут через пятнадцать. Ах ты ж, черт! Продолжаем эксперимент. Прошло еще пятнадцать минут, теперь повязку совсем можно снимать. Что имеем? Ну, так оно и есть – эксперимент прошел удачно. Шрам сначала, под действием моего мыслительного процесса, стал прямым, а еще через пятнадцать минут волнистым. Интересно. А без членовредительства? Попробуем, например, изменить рисунок папиллярных линий на ладони. Пятнадцать минут насмарку – нулевой результат. Придется опять штык доставать. Царапаю ладонь совсем немного, все равно больно, и самогоночкой ее, самогоночкой. Ох, унюхают бойцы – посчитают скрытым алкоголиком. Но наука требует жертв. Что ж, как и думал – результаты охренительные, а именно, я могу управлять тканями тела, но только вблизи мест механического поражения этих самых тканей. Возможно, не только механического, но, например, химического, температурного и, чем черт не шутит, радиационного поражения. Фантастика. Можно ехать на остров Форос и устроить соревнование с сынком Посейдона, кто круче. Прямо проект Протей-2. Все, спать – подумаю об этом завтра.

Завтра наступило ночью, когда весь отряд был поднят по тревоге. Патруль засек какое-то движение на болоте. Час просидели, ощетинившись стволами во все стороны, но ничего не произошло. Решил, что надо усилить посты и отправляться спать. Решил правильно, так как на нас никто за ночь так и не напал. Ну и фиг с ним. Надо будет потом проконсультироваться у Кузьмы, кто может ночью по болоту шастать, может, звери какие, лоси, например. Настроение утром было препаскудное, спали все плохо и, естественно, не выспались. Ничего, на том свете отоспимся.

Секрет на автодорогу решил повести сам – на местности надо получше ориентироваться, а карта здесь – плохой помощник, надо ногами потоптать, глазами позыркать да руками пощупать. От лагеря до дороги оказалось не близко, что, впрочем, скорее хорошо, чем плохо, как говорится: подальше положишь, подольше не найдут. Чтобы прихватить для наблюдения полностью световой день, надо либо выходить очень рано, либо оставлять людей в ночь недалеко от дороги. Что лучше, даже не знаю. Надо со старшиной посоветоваться. Эх, тяжела ты, шапка Мономаха, учиться мне еще и учиться! Нужен начштаба, нужен особист, даже комиссар, и тот нужен. Короче, нужно что-то делать. За этими невеселыми мыслями я с двумя бойцами и добрался до дороги. Ни хрена себе, почти три часа ушло на прогулку.

Близко к дороге пока не полезли – нашли место, где лес отходил от полотна метров на сто, там и затихарились. Вряд ли немцы это место заподозрят – что справа, что слева дорога шла прямо через лес, а значит, здесь у них место для минутного расслабона. Вот пусть и расслабляются. Интенсивность движения и правда была невысока – за час в обе стороны прошло три десятка машин. С учетом того, что поодиночке они почти не ходили, то интервал между прохождением иногда достигал пяти минут. Да, похоже, тут вам не там, при удаче можно и поохотиться. Но пока мне нужны данные о том, кто здесь больше всего катается, то есть под кого маскироваться будем. Но для этого придется подобраться поближе, где мне маскировочная сетка и пригодится.

К дороге удалось подобраться метров на десять, ближе не рискнул – ну его, и отсюда все прекрасно видно. Несколько прошедших машин несли на себе тактические знаки в виде трехлучевой звезды. Кто же это у нас такие? Что-то очень знакомое. Ба, да это же четвертая танковая! Не то чтобы сильно странно, ибо Быстроногий Гейнц здесь и наступает, но никак не рассчитывал, что снабжение одной из основных дивизий второй танковой группы пройдет по нашей глуши. Очень интересно, но для меня не слишком здорово. Под панцергренадеров, а тем более под танкистов, замаскироваться тяжеловато будет. Единственный вариант – форму саперов использовать, но тогда машину нужно перекрашивать – ищут-то именно саперов на данном «Круппе». Надо думать. Что-то я последнее время только и делаю, что думаю. Надо подумать, как сделать так, чтобы меньше думать. Ну вот, опять к начштабу все сводится.

Обратно вернулся только к обеду и затребовал у старшины раскладку по вооружению. Негусто. Четверо у нас совсем без оружия, невзирая на то, что второй ДП встал на службу. Патронов и гранат – тоже кошкины слезки. С саперов взяли только четыре винтовки, автомат и пулемет, хоть этот нормальный – «тридцать четвертый». Патронов, правда, было много, больше четырех сотен, но здесь сыграли свою роль четыре магазина к автомату и двухсотпатронная лента на «Страдивари». Поэты, блин, хотя «MG-34» и правда хороший инструмент. А вот гранаты в этот раз унесла розовая птица обломинго, все до одной, ни черта не оставила. Ведь саперы же, им сам фюрер велел иметь при себе тонну взрывчатки и коробку взрывателей. Стоп, а вот это мысль. Где они квартируют, я знаю, большое такое село Замошье, что сразу за ленинградской железкой. Стремное, конечно, место, но то, что там нас не ждут, это факт. Конечно, могут ждать еще кого, но не нас – это точно. Надо на разведку смотаться, авось что и выгорит. Заодно надо посмотреть, что немцы с железкой делают – на свою колею шьют или советским подвижным составом решили обойтись. Второй вариант при достаточном количестве паровозов и вагонов для них предпочтительнее, тем более что станции перевалки грузов авиации Красной Армии недоступны. Не то чтобы совсем, но вероятность такого события крайне мала. Железка крайне интересна в смысле организации на ней диверсионных мероприятий, но требует серьезного инженерного подхода. Как уже упоминалось, легкий подход, то есть взрывные мероприятия, нам недоступен, будем надеяться – только пока. На самом деле остается еще много возможностей, главные из которых это атаки на подвижной состав, паровозные котлы – хорошая мишень даже для одиночного стрелка, и нарушение целостности рельсового пути на перегонах. Инженерные сооружения, будем считать, нам пока не по зубам, хотя и здесь существуют варианты.

Еще нужна связь с подпольем, очень нужна. Выжить на подножном корму, в том числе и трофейном вооружении и технике, мы, может, и выживем, даже скорее всего, но вот пользы принесем с гулькин хрен – все усилия пойдут именно на выживание. Нужны выходы на ресурсы, как заныканные здесь, не верю, что мероприятий на этот счет советское руководство не проводило, так и неплохо бы присосаться к поставкам из-за линии фронта, уж эти должны быть обязательно. Если бы при этом удалось сохранить максимальную самостоятельность, было бы вообще хорошо, потому как руководить партизанским движением поставят либо военных, либо партийцев. Ни те ни другие в этом деле ни ухом, ни рылом. НКВД ничуть не предпочтительнее, эти хоть и брать штурмом Полоцк не отправят, но задолбают поисками врагов народа. Дурацких или просто невыполнимых приказов от них тоже можно дождаться, только если при невыполнении таких команд от военных и партийцев можно и отболтаться, то от внутряков хрен, шансов погибнуть от немецкой пули тогда значительно меньше, чем от своей. Причем именно хоть стреляйся. Куда ни кинь – всюду клин. Не Сцилла, так Харибда. Ладно, об этом пока думать рано, буду решать проблемы по мере поступления.

Кстати, одна из проблем, а именно относительно приемлемое размещение личного состава, успешно решена – все три землянки готовы и замаскированы. С лежаками, правда, проблема – досок нет, а из бревен их делать не будешь, так что спать будем пока продолжать на лапнике. Мое предложение использовать тонкие стволы подлеска старшина отмел как неконструктивное, а предложил запустить лесопилку. Флаг ему в руки. Так и сказал. Он, что интересно, не обиделся, вот неугомонный человек. Сейчас руководит строительством землянки под кухню, сразу с печью, имеющей какой-то хитрый дымоотвод, позволяющей той работать чуть ли не круглосуточно, без опасности обнаружения. Поглядим, что получится. Кожух к «максиму» тоже уже запаяли, а вот станок будет только дня через два-три. Выяснился и вопрос с совхозным животноводством, оказывается, коров и свиней селяне отогнали в лес, где и держали пока, ожидая, чем все закончится. От дотошных немцев можно было и ревизионной комиссии дождаться, вот для нее и оставили по домам минимум скота. Будем надеяться, к их и нашей пользе все срастется. Справку о конфискации Глухов получил. Для Германа протокол собрания и кляузу в НКВД тоже сделали, но надо архив комсомольский потрясти – что-то уничтожить, что-то и оставить, а иначе эти две бумажки будут смотреться бледно. Прямо сегодня вечером и займусь, хотя на первый взгляд ничего серьезного немцы из него не почерпнут, только время потеряют. Да, еще получил указание завтра сдать одежду в прачечную, причем всю, включая нижнее белье. Мне что, голым задом сверкать? Непорядок, подрыв командирского авторитета. Оказалось, не все так плохо – взявшее над нами шефство Залесье снабдило толикой гражданской одежды. Правда, в основном из конфискованного у предателя добра. Добра у того было немало, старшина весь кузов забил, даже машинка швейная была – настоящий подольский «Зингер», а не какая-нибудь немецкая подделка. Я всегда знал, что экспроприация, а по-простому грабеж, значительно повышает ресурсную базу. Ни одно хорошее дело без нее не обходится. Нашу продуктовую безопасность это подворье тоже здорово поправило. Противно, конечно, но нам для дела. Но все равно противно.

С утра для поездки в деревню мне пытались оседлать лошадь. Посмотрел я на это чудо животностроения и понял – нафиг-нафиг. Но бензин надо экономить, на все наши три мотора осталось не более пятидесяти литров, а движки у военной техники уж больно прожорливые. Взял Жорку с двумя бойцами и пулеметом и отправился пехом. Форму отгладили насырую страшным огнедышащим монстром, питающимся углями, потому было зябковато. Скоро август, а у нас еще слон не валялся, надо сани готовить, пока лето не кончилось. На лесопилке работа уже кипела, в смысле пилить еще ничего не пилили, но котел локомобиля попыхивал парком. Без местных запустить лесопилку было проблематично – хозяйственные мужики в рамках проекта «кукиш врагу» поснимали какие-то ремни и клапаны. Это хорошо – доски не только на нары, и обшивку стен и полов в землянках сгодятся, корпуса для мин тоже нужны, но об этом рано – засовывать в эти корпуса пока нечего.

В деревню заходили открыто – в фельдграу мы или погулять вышли? Герман был дома, ждал моего прихода.

– Хайль, командир.

– И тебе не болеть, господин потенциальный враг народа.

Ну вот, обиделся. Зря. То ли еще будет. Что же я так хороших людей подставляю? Сначала Кузьма, теперь вот Гера. Ну, не мы такие, жизнь такая.

– Не обижайся, не так называть еще будут, привыкай. И спину береги – обидно, если свои в нее свинцовый желудь загонят.

– А может, не стоит, товарищ командир. Может, я к вам с оружием в руках…

– А вот хрен. Хочешь, чтобы сюда какую сволочь прислали, которая тут хозяйничать будет? А раз нет, то сам сволочь будешь изображать и под немца прогибаться тоже будешь. Держи свой архив и собирайся. Не забудь там намекнуть, что в селе есть еще верные люди, готовые послужить Рейху.

– Мне же мужики нос набок свернут.

– Учись бегать, всегда пригодится. Езжай, а с мужиками я сам поговорю, пусть на меня катят бочку. У меня видишь, какие мордовороты – в обиду не дадут.

– Тут дело еще такое… Извините, что сразу не сказали, но сначала непонятно все было, а потом как-то завертелось…

– А ближе к теме можно?

– Ну, да… В общем, мы тут кое-что в лесу спрятали, то, что от наших осталось. Сражений тут почти не было, но бомбили фашисты отступающих здорово. Ну и танковый бой тут был тоже. Вот мы, что могли, подобрали…

– Почти все понятно, а конкретнее.

– Пушку нашли, только она без одного колеса, то есть колесо есть, но оторвано, ну и затвор с нее сняли и прицел.

– Здорово. Пушка без колеса, замка и прицела. Наверно, и без снарядов? Что за пушка-то хоть, большая?

– Да, снарядов при ней не было, а пушка маленькая, Корней Борисович, кузнец наш, сказал сорокапятка, но колесо он пообещал починить. Затвор к ней тоже есть, и не один. Я ж говорил, что тут бой был танковый. Так после боя немцы свои танки подбитые утащили, а наши бросили. Два, правда, совсем сгорели, ну внутри все выгорело, и снаряды повзрывались, а один просто подбит. Танкисты из него пулемет только забрали. Мы же снаряды вытащили – сорок две штуки, три диска к пулемету, но не такие, как у пехотных, зато с патронами и затвор. Со сгоревших тоже затворы и пулеметы сняли. Корней Борисович сказал, что затворы нормальные, а из пулеметов хорошо, если один собрать получится. Винтовки еще есть, автоматические, девять штук. Красноармейцы, что мимо шли, говорили, плохие они, трехлинейка лучше. Мы эти винтовки вдоль дороги насобирали. Мины еще минометные, маленькие, вот только миномета нет, а мин четыре ящика, их в разбитой полуторке бросили. А из трех полуторок Борисыч обещал одну точно сделать, только ему помощь нужна.

– Все?

– Пока вроде все. Тут недалеко еще одно место есть, где бой был, но там немцы засели, хотя сейчас, может, их и нет уже. Димка туда со своими «тимуровцами» шастал.

– И как найти этого Димку?

– А чего его искать, небось на улице уже ошивается.

– Зови.

Обратно в избу Герман вернулся буквально через минуту в сопровождении невысокого парнишки цыганистого вида. На первый взгляд было тому лет десять, но, приглядевшись, понял, что ошибся минимум года на три.

– Зови меня товарищ Леший, – вот и псевдоним себе придумал с ходу.

– Дмитрий, – представился паренек и пожал протянутую руку. Ничего так пожал, крепкий пацан.

– А расскажи-ка мне, Дмитрий, что интересного кругом творится, и не забудь о том, как ты с дружками шастал, по словам товарища Германа, по местам боев. Ну и чего надыбали?

– Ничего мы не нашли, – начал с самого главного Димка.

Именно такого ответа я от него и ждал. Поборемся.

– Слушай сюда, товарищ Дмитрий, – ага, зацепил я его на «товарища», ишь, аж грудь колесом. – Если ты еще в игрушки не наигрался, то можешь идти дальше играть. Когда повзрослеешь, придешь.

Я с равнодушным видом отвернулся от мальчишки.

– Что же ты, товарищ Герман, я ведь просил свести с серьезными людьми, а ты… Эх, знаешь ведь, насколько тяжелое у нас положение с ближней разведкой и с оружием, а особенно с боеприпасами. А ты? Кто говорил: нормальные парни, положиться на них можно? Видно, плохо ты еще в людях разбираешься, если не понимаешь, за кого стоит ручаться, а за кого – нет.

Лицо паренька хорошо было видно в зеркало, что висело буквально в метре. Все, спекся, сейчас разрыдается. Не перестарался ли? Нет, в самую точку.

– Товарищ Леший, мы ведь и вправду ничего особенного не нашли. Там, где бой был, – немцы. Сразу стреляют. Илью чуть не убили. Только то и подобрали, что наши бросили, когда оттуда отступали, честное пионерское.

– Вот это уже мужской разговор. Что сможете передать отряду?

– Восемь винтовок – две «СВТ» и шесть магазинок, девяносто патронов и пять гранат. Больше ничего нет, честное пионерское. А вы нас в отряд возьмете? Мы одну тайну знаем.

– В отряд я вас не возьму. Губы не надувай! Для вас будет такая работа, которую вы сможете сделать лучше, чем мои бойцы. Разведка, это то, без чего не может существовать ни одна армия. Ты и твои «тимуровцы» для этой службы подходите идеально. Но учти – пока вы ничего не умеете. Сначала будете учиться, и учеба эта будет тяжелой, зато враг потом сильно пожалеет, что с нами связался. Поэтому слушай приказ: ни у одного из вас не должно быть при себе никакого оружия. Понял?

– Но как же так, товарищ Леший, а если враг за нами погонится, мы же должны отстреливаться.

– Во-первых, если враг погонится, нужно быстро убегать, а оружие вам будет только мешать, ну а во-вторых, нужно учиться вести себя так, чтобы враг даже не допустил мысли, что вы – разведчики. Вот, скажем, – ты в разведке, наблюдаешь за вражеской частью, мимо проходит немец и пинает тебя пониже спины. Что будешь делать?

– Да я ему…

– Ты должен заплакать и убежать, желательно, так неуклюже, чтобы этого немца смех разобрал. Вот тогда он ни за что тебя не заподозрит. А убьешь ты его потом, когда приказ на это получишь. И убивать его будешь не лицом к лицу, чтобы он перед смертью понял, кого он вчера обидел, а в спину, дабы не оставить ему ни одного шанса смерти избежать. Понял? Вижу, что нет. Будешь учиться – поймешь и выживешь, не будешь – умрешь под гогот врагов, доставив им своей смертью удовольствие. Подумай об этом. А теперь – что у тебя там за тайна?

– Я знаю, куда немцы свозят оружие, которое собирают.

– Оба-на, а вот с этого места поподробнее.

– За Козьими Горками двор МТС, технику оттуда всю эвакуировали, а здание конторы и три больших сарая, ну где всякие запчасти были, остались. Двор там мощеный и частью под навесами. Вот туда они все и стаскивают.

– Охрана большая?

– Точно не знаю, но завтра…

– Стоп. Ни шагу туда, даже близко чтобы не подходили. Да не обижайся ты, я вам доверяю, но если немцы заметят оживление, получим мы от дохлого осла уши.

Достаю карту и раскладываю на столе. Ага, а вот и Козьи Горки. Недалеко. Километров двенадцать, это если по прямой.

– Это МТС? – указываю на карте. Оба собеседника кивают в унисон.

Что мы имеем? К МТС подходят две дороги, одна идет на юг через село и выходит на трассу, а вторая – на север через болота к селу с названием Большие Жарцы. На карте даже церковь и какие-то длинные строения. Интересно, церковь действующая?

– Это что за бараки?

– Консервный завод, – Герман отвечает вроде спокойно, но голос слегка подрагивает. Вот, и этого на подвиги потянуло. Обойдешься.

– Так, Дмитрий, пехом туда часа три хода? Если сторожко?

– Да не менее, – моего нового разведчика пробивает на великовозрастную медлительность в разговоре. Цену набивает. Пусть считает, что сумел набить, поощрим.

– За три часа до заката, вот тут, на опушке, встретишь моих разведчиков и проведешь самыми заповедными тропками, чтобы ни одна мышь немцам не нашептала.

Специально не переспрашиваю, понял ли, а тот важно кивает головой.

– Дома скажешь, что задание важное, но не опасное, не вздумай перед родителями хвост распушать, да и перед друзьями тоже. Если все скажешь как надо – тебя отпустят. Если не отпустят, мне такой разведчик не нужен, коли не может уговорить близких людей. Да, и не вздумай от них скрыть, что у тебя задание, просто не уточняй какое – тайна. Тот, кто своих обманывает, мне тоже не нужен – ненадежный человек. А теперь беги готовиться – учти, скрываться на виду у врага придется не менее суток, вот и подумай, что взять, это тебе еще один экзамен. Возьмешь много, не сможешь нормально передвигаться, возьмешь мало – оголодаешь, замерзнешь и заболеешь. Больной боец – это не просто минус один воин, за ним еще и уход требуется, а значит, он ослабляет отряд еще больше. Свободен.

Фу, убежал вроде довольный.

– Как вы, товарищ командир, с ним. Это ж чистая бестия, мать с ним сладу не имеет, только отцовского ремня боялся, а как того мобилизовали, совсем от рук отбился.

Гиперактивный пацан, тяжело с ним будет. Ну да ничего, на старшину свалю – тот хоть и кряхтит, но пока тащит. Дисциплину в малолеток надо вбить, иначе погибнут ни за грош. Даже если их оттолкнуть, все равно погибнут, при этом как бы не быстрее, чем если принять.

Дальше пошли дела хозяйственные, а именно, Степан собрал хозактив, причем не только местный, но и соседей пригласил из четырех рядом стоящих деревень. Разговор зашел об урожае. Рожь и ячмень, которых в общем-то было немного, практически собрали, а значит, нужно готовить справку – типа бабайка унес. Хозяйственные соседи тоже не прочь были приобрести подобные справочки за долю малую. За совсем малую у них, конечно, не вышло, но думаю, что мое умение торговаться впечатление на мужиков не произвело. Это ничего, коготок увяз – всей птичке пропасть. Куда они теперь с подводной лодки денутся? Скоро картошечка пойдет, основная местная культура, вот тогда и поговорим серьезно, а пока пусть радуются. Попросил сдавать в отряд вооружение и прочую военную амуницию. Покивали согласно головой, но, похоже, фигу в кармане сложили, а ведь им еще хранилища в лесу рыть. Затем посетил местного кузнеца. Мужчина основательный. Поинтересовался у него насчет изготовления пружин, мысль интересная в голове болталась. Корней Борисович заявил, что дело не хитрое из проволоки стальной навить да закалить, только проволоки той нема, а тянуть ее, конечно, можно, но канительно, сам рассмеявшись получившемуся каламбуру. Посмотрел на почти готовый трехногий станок под пулемет. Ничего так, впечатляет, как с завода. Пушкой и пулеметами он пока заниматься не начал, ну и я не стал наседать, чай, у человека своих дел хватает. Пошлет сгоряча, потом самому на попятную идти неудобно будет, так и с ерунды дело не сделается. Курочка по зернышку клюет, а я за сегодня хорошо наклевал. Последней добычей на сегодня для меня были две банки краски, белой и черной, и несколько плакатов из плотной бумаги – под трафареты в самый раз.

Глава 7

– Докладывай.

Сержант Байстрюк развернул на столе лист бумаги с набросанным от руки планом.

– Двор МТС представляет собой частично мощенную площадку со сторонами в сто двадцать на сто восемьдесят метров, примерно. Периметр огражден забором из простого штакетника, с севера калитка, запертая на висячий замок. С южной стороны въезд, перекрытый деревянными распашными воротами, достаточными для проезда техники. Ворота охраняются парным постом с пулеметом. Пулемет «максим» стоит открыто – ни окопа, ни бруствера из мешков. Внутри четыре строения. Малое – это бывшая контора – находится около въезда, три крупных в восточной части ранее, вероятно, служили складами для горюче-смазочных материалов, запчастей и прочих ценностей. Также есть шесть длинных навесов – бывшая стоянка техники. Охрана, как я уже говорил, состоит из парного поста у ворот и сменяемого раз в два часа. В ночное время внутри периметра каждые полчаса, хоть часы сверяй, проходит парный патруль с электрофонарями. Есть также стационарное освещение, запитанное от генератора, но немцы включают его редко и ненадолго, после заката заваливаются спать. Кроме охраны, естественно. Уличное освещение состоит из шести электролампочек, также подключены контора и один из сараев. В этом сарае у них, похоже, мастерская, причем даже со станками.

– С чего взял?

– Немцы включают генератор, из сарая шум работы механизмов слышен. Когда полчаса, когда час. Потом в сарае все стихает, и генератор тоже прекращает молотить.

– И насколько же близко ты туда подбирался? Только не ври.

– Метров на тридцать. Только опасности никакой. Это место ниоткуда не просматривается.

– Ладно, продолжай.

– Немцев на объекте ровно тринадцать штук. Восемь охранников, четыре ремонтника и какой-то важный унтер, наверно, начальник. Еще есть четверо наших пленных, их в основном на погрузке используют. Интересный момент – питание у них не местное. Три раза в день приходит машина с термосами, прямо как к тем саперам. Немцы сначала сами едят, потом двое часовых меняют, те уже вдвоем трапезничают, а объедки уже нашим бросают. Машина приходит с севера, вероятно из Больших Жариц. В селе немцы консервный цех восстанавливают, их там до взвода и кухня.

– А это как узнал?

– Димка бегал в церковь свечку поставить за папкино здравие, ну и с местными поболтал. Клянется, что к немцам даже не приближался. Командир, надо бы проверить, откуда к фрицам может помощь быстро подойти и какими силами.

– Согласен, прав. Дальше.

– Машины приходят по одной. В каждой от двух до четырех человек, кроме продуктовой, в ней всегда один водитель, по крайней мере при нас больше не было.

– Что есть на складе и как много?

– Вот это трудно сказать. Что в сараях, вообще не ясно. Под навесами в основном ящики и мешки. Под одним винтовки сложены навалом, под другим сорокапятки стоят, две штуки и вроде миномет. Один навес, рядом с сараями фрицы используют под открытую мастерскую – в сараях без освещения темно, потому они в основном там что-то делают. Под тем же навесом столовая.

– Есть план, как это экспроприировать будем?

– Даже много, но основных два. Первый – тихонько ночью всех порезать.

– Как думаешь, почему мы на мосту никого не резали?

– Так мало нас было.

– Нас было трое против двоих, но только Кузьма мог тихо подойти, а сейчас у нас даже Кузьмы нет. И плана здания у нас нет. Можем найти того, кто там бывал, но и он не скажет, где сколько немцев, кто спит, а кто совсем даже наоборот. Если бы их было с пяток, то еще куда ни шло, но чертова дюжина… Как бы это число для нас не стало несчастливым. Какой второй план?

– Второй тоже простой. Приезжаем днем на машине парой отделений, ты командир, машешь у них перед носом бумажками, типа забрать что-то должен, и кладем их всех.

– Где кладем, из чего кладем, как кладем? Они чего, все на улицу вылезают, когда машина приходит?

– Не все, но двое часовых сразу под раздачу попадут, их можно прямо из кузова положить, начальник склада выйдет – еще минус один, и четверо ремонтников. Значит, останется всего пятеро. Этих быстро покрошим.

– Поваром бы тебе быть – окрошку делал бы мастерски. Если немцы еще на посту не прочухают, а чего это толпа такая привалила, то, может, пропустят. Ну хорошо, положим, покрошили, а дальше? С подмогой из Жариц воевать? Нам не бой нужен, а конкретное ограбление, мокруха только по причине, что за так не отдадут. Нам нужно несколько спокойных часов для вывоза хабара. По объему сколько там?

– Без сараев, машин на восемь-десять.

– Блин, столько ходок мы не сделаем – наглости не хватит. Надо с местными насчет гужевого транспорта говорить. А нужно его будет до хрена, лошадка по бездорожью много не утянет. А что ты говорил насчет продуктовой машины?

– Хотите ее тоже прибрать? Можно вполне, но как бы немцы в Жарицах не спохватились.

– Да, тоже верно, но они и так при стрельбе спохватятся.

– Ну, это как стрелять.

– Так, чего опять в рукаве спрятал?

– Дело в том, что ремонтники время от времени оружие проверяют. Выйдут за ворота и давай палить. Если из винтовок, то терпимо, а могут и пулемет проверять, так что и в Жарицах, и в Горках небось привыкли.

– Дам я тебе когда-нибудь по шее, да так, что руку отобью. Значит, половина проблемы решена – надо сделать так, чтобы перестрелка была короткой, а лучше вообще ее не допустить. Привычка привычкой, но заполошная стрельба от проверочной сильно отличается. Теперь бы придумать, как фуражирную машину прибрать.

– А может, ну ее.

– Да не от жадности я, ее просто нельзя будет выпустить, иначе весь план идет насмарку.

– Так, может, ей колесо прострелить, шофер позвонит, скажет, что задержится. Если подгадать под ужин, то вся ночь свободная.

– Так у них что, связь есть?

– Точно не знаю, но столбы с проводами в Жарцы идут. Да и Димка сказал, что телефон вроде работает.

– Из тебя информацию надо клещами тянуть? Опять думать надо. То, что шофер может позвонить, это хорошо, а вот то, что со складом могут в любой момент связаться, это плохо.

– Так повалим потом столб, на ночь глядя восстанавливать не будут.

– Слишком много случайностей, но мысль здравая, надо только творчески доработать. Значит, так – готовишь пять групп. Первая – четыре стрелка, хороших, вторая – два пулеметчика с ДП, можно без вторых номеров, третья и четвертая по пять бойцов, одной придашь «максим», другой – два трофейных пулемета. Пятую возглавишь сам, подбери трех бойцов с немецкими мордами, и пусть зубрят десяток ходовых фраз на вражеской мове, проверю. Мухой выполнять! Да, старшину ко мне.

Старшина будет ругаться – опять свалю на него все хозработы, а самому мне в путь-дорогу за тачанками, хоть бы десятка два найти.

* * *

«БМВ» без коляски довольно резв, хотя грунтовку держит гораздо хуже трехколесного цундаппа, особенно такую, раздолбанную сельхозтехникой. Поворот к МТС вообще аховый – колеса чуть ли в колее не скрываются, во время дождя сущее болото будет, как будто природных в округе мало. До ворот метров сто пятьдесят осталось. Очень хотелось повертеть головой – попробовать засечь лежки. Не стал. Все равно не увижу, а немцы могут и заволноваться. Ребятам небось не сладко, с ночи еще лежат, задеревенели, наверно. Все, парни, готовьтесь, недолго осталось. Пулеметчикам проще, они на позицию всего час назад выбрались, траектория их движения со двора просматривалась плохо, потому они мучений избежали. Вот и пост. Часовые ничуть не взволновались, с чего бы – приехал одинокий унтер на мотоцикле, значит, дела у него.

– Часовой, начальство складское на месте?

– Так точно, господин унтер-офицер, господин фельдфебель ужинает, за воротами направо, там увидите. Проедете?

– Нет, я быстро, мотоцикл здесь оставлю.

Все точно, как на Жоркиной схеме. Вот и навес, под которым едят немцы. Раз, два… точно, все одиннадцать. Продуктовый грузовик стоит от навеса метрах в двадцати, водитель сидит на подножке и тоже что-то жует. Ну, приятного всем аппетита. Фельдфебель увидел меня и стал приподниматься из-за стола. А вот этого нам не надо. Поправляю пилотку и тут же слышу одиночный выстрел. Это пока в небо, просто наблюдатель сигнал подал. Сразу же раздаются еще два громких выстрела. Громкие они, во-первых, потому что ближе, а во-вторых, их на самом деле четыре, просто выстрелы первых и вторых номеров стрелковых пар сливаются – не зря полдня отрабатывали. Немцы еще ничего не поняли, привыкли, что со стороны ворот часто стреляют. Охрана считает, что это дело рук ремонтников, не подумав сразу, что те сидят рядом с ними за столом. Ремонтники небось тоже удивлены – кто это там стреляет, когда они все здесь? Часовые скорее всего уже ничего не думают, тем более что больше выстрелов с той стороны не слышно. Да и вряд ли услышишь, потому как все забивает грохот пулеметной очереди, огненной струей перечеркнувшей жизни сидящих за столом. Этакий терминатор, отделяющий в данный момент живых от мертвых, хотя скорее наоборот – мертвых от живых. Сто метров – жалкая дистанция для пулемета, даже для ручного. Тонкие перекладины штакетника – еще более жалкая защита. Пули буквально разметали их в щепки и, ни на йоту не утратив своей смертоносности, вонзились в спины сидящих за столом солдат. Энергия винтовочной пули такова, что преграда из мяса и костей также не является для нее критической, поэтому, повалив первый ряд человеческих кеглей, посланники смерти легко пронзили тела и ударили по второму ряду, где жертвы встретили их лицом. Здесь поверхность стола уже не являлась препятствием, а потому второй ряд фигур был брошен неумолимой рукой на землю. Сил в этой руке было еще очень много, а потому и разброс был широкий. Что знаменательно, и это препятствие не оказалось непреодолимым для убийственных частиц металла, и те еще ударили в стену рядом стоящего сарая и скрылись за ней. Дальнейшая их судьба была уже неинтересна – мавр сделал свое дело, мавр имеет полное право отдохнуть…

За работой смертельной косы я наблюдал уже лежа на земле, рикошеты, знаете ли, еще никто не отменял. Пулеметчик даже не стал использовать всю емкость диска. Навскидку очередь была патронов на двадцать – двадцать пять, но и этого хватило, чтобы закончить смертельный кегельбан одним ударом. Нет, убиты были не все, довольно значительное количество разбросанных по столу и земле людей еще подавали признаки жизни, но для подавляющего большинства это была агония. Только один из попавших под огонь солдатов сидел на земле, обхватив здоровой рукой плечо второй, а из-под пальцев сочилась красная струйка крови. Когда я встретился глазами с его взглядом, то меня впечатлила та тоска и то удивление, которое я увидел в нем. Похоже, он не только ни разу до этого не получал ранений, но и не попадал под огонь, привык к тыловой жизни и к тому, что опасность всегда где-то там, далеко. Ну что же, все бывает в первый раз, а для тебя, похоже, и в последний.

– Сюда. Быстро. Бегом.

Пусть побудет рядом пока, добить всегда успею. А как там поживает водитель? Да, этот тоже спекся. Хотя в него никто не стрелял, но вид у него был… и краше в гроб кладут: глаза, как у совы, рот раскрыт, а из него выпадают какие-то непрожеванные куски. Внутрь не полезло, и похоже, что пролезло раньше, сейчас задний ход даст. Точно. Это ж он мне сейчас всю машину заблюет. А что наши, которые пленные? Реакция похожа, но не совсем – трое также в шоке, а один очень даже и нет, подобрал какую-то железяку и тишком так направляется в мою сторону. Это ты, парень, погорячился. Вытаскиваю из кобуры пистолет и делаю стволом знак «ни-ни», покачав им из стороны в сторону. Понял, железячку бросил, а сам присел на корточки, но взгляд злой, спиной к нему поворачиваться не стоит.

Подранок еле плетется, тоже мне: быстро и бегом. Блевотника тоже надо в чувство приводить, нужен он мне еще, главное, чтобы писать со страху не разучился. Придется вставать и отвешивать оплеухи.

– Встать! Смирно! Перевязочные средства есть? Срочно окажи гефрайтеру первую помощь.

Смотри-ка, подействовало, полез в кабину. А что там наши? Быстро и неуклонно перемещаются к дыре в заборе, даже металлист бросил гнилую затею и улепетывает впереди всех. Молодец, два раза подряд быстрее всех сориентировался, толк будет. Пускай пока побегают, их там пулеметчики перехватят. А вот и водила вылезает обратно, бинт – это хорошо, а вот винтовка тебе не нужна, дай подержу. Отдал без вопросов, хорошо в дойчей субординация вбита. Давай, давай перевязывай, видишь, человеку взбледнулось, до чего нехорошо. А со стороны дыры уже шестеро возвращаются, причем впереди, вместе с одним из пулеметчиков, опять тот же парень, и опять с железкой, правда, на этот раз с другой – длинней и толще. Вот ведь настырный. Махнул своим рукой, хорошо, оба немца друг другом заняты и по сторонам не смотрят. Мои парни потащили бывших пленников в сторону. Настырный пытался упираться, но ему что-то шепнули на ухо, и он на глазах обмяк. Расслабуха – это отсроченный шок, понял парень, что все закончилось, и из него как будто скелет вытащили, а до этого держался просто отлично, толк точно будет. А вот и с тыла пополнение прибыло – ну чисто кикиморы, мохнатые, лохматые и морды зеленые. Не видел бы раньше, точно испугался. А вот и водила их заметил, мне только желтой крови не хватало.

– Продолжай перевязку, для тебя война закончилась.

Теперь главное, чтобы немец не перепугался до полного обалдения, иначе толку от него никакого. Если станет считать, что есть шанс выжить, то и глупости делать не будет. Другой вариант – запугать его до смерти, тогда тоже можно будет веревки вить, но первый план предпочтительнее.

– Старшина, – один из кикимор отделился от группы и отправился в мою сторону. – Бойца на мотоцикл и за транспортом. Второго в лес к телегам. Проверить наличие связи и привести в негодность. И начинай здесь шерстить. Время! Цигель!

Теперь водилу за шиворот и тащим вот к тому свободному верстаку.

– Отвечать. Быстро. Должность, имя, фамилия.

– Крафтфарер, Карл Зигель.

– Кто старший офицер в Больших Жарицах?

– Лейтенант Вебер.

– Непосредственный начальник?

– Унтер-офицер Келер.

– Что ты должен сделать, если здесь испортится автомобиль?

– Позвонить по телефону и сообщить унтер-офицеру Келеру.

– А если нет связи?

Вошел в ступор. Ну да, как может не быть связи там, где она есть?

– Если связь нарушена, твои действия.

– Доложить фельдфебелю Коху.

– Его действия?

– Отправит посыльного.

– Пешком?

– Если нет транспорта, да.

– Такие случаи уже были?

– Нет.

– Старшина, найди испорченный складской бланк или что-то вроде этого, посмотри в кабинете у фельдфебеля. Посмотри, чем он заполнял бланки, и тащи сюда.

Через пару минут я был обладателем смятого листка, заполненного с одной стороны типографским текстом на немецком, часть надписей была выполнена авторучкой, но лист был перечеркнут наискось карандашом. Старшина держал в руке еще пачку бумаг, авторучку и несколько карандашей разных цветов.

– Тут у них по-разному, – старшина показал бланки. – Где чернила, где карандаш. В основном либо синий, либо красный.

Переворачиваю испорченную ведомость чистой стороной вверх и кладу на верстак, сую Зигелю синий карандаш.

– Пиши. Господин унтер-офицер, попал в аварию, врезался в столб, повредил радиатор и телефонные провода, чиню автомобиль. Крафтфарер Карл Зигель. Давай сюда.

Так, вроде все правильно. До заката еще полчаса, до темноты не меньше часа. Успеваю.

– Старшина, этого под охрану ко второму. Я встречать транспорт. Действуем по плану, пока все идет тип-топ.

Когда дошел до развилки, понял, что в план вкрались изменения. Вместо одного грузовика ко мне подъехали два.

– Сержант Байстрюк, доклад.

– Товарищ командир, как вы и приказали, расположились на обочине, изобразив поломку. Вдруг подъезжает это чудо, – он показал на брата-близнеца нашего «Круппа». – И оттуда выбираются два фрица и о чем-то нас спрашивают. Я думаю, хотели помочь. Ну, мы им быстро в табло, скрутили и в кузов. А тут и Егоршин подъехал. Вот мы здесь.

– Быстро старшего машины.

– Есть.

Немец был здорово помят и испуган.

– Звание, имя, должность.

– Обергефрайтер Фриц Кальб.

– Цель поездки.

– Доставка груза на консервный завод.

– Какой груз?

– Соль, жесть, топливо.

– Сержант, что в кузове?

– Мешки, похоже с солью, две огромные шпули из металла и бочки с бензином.

– Хорошо, этого обратно, и в темпе вальса на склад. Егоршин, слазь с самоката.

До Больших Жариц километра три, это нам раз плюнуть.

На въезде в село поста не было, пришлось прошвырнуться до завода. Не назвал бы это заводом, конечно, не знаю, что внутри, но снаружи эти два обшарпанных барака впечатления не производят. Здесь наконец-то был пост.

– Часовой, вызови разводящего.

– Сейчас, господин унтер-офицер.

Через пару минут тот уже был на месте.

– Гефрайтер Кольбе.

– Унтер-офицер Зелински, фельдфебель Кох просил передать вот эту записку унтер-офицеру Келеру. Есть у вас такой?

– Так точно, господин унтер-офицер.

– Отлично. Еще фельдфебель просил передать от себя, чтобы Зигель сдох на чистке сортира.

– Извините, если не секрет, что он опять натворил?

– Сшиб телеграфный столб, да так удачно, что я еле проехал. Там еще один грузовик стоит, и обергефрайтер склоняет вашего Зигеля по матушке. Похоже, они все заночуют на болоте.

– Если это Кальб, то Зигелю не придется ночевать, тот его просто утопит в этом болоте.

– Ну, это уже проблемы комаров и пиявок. Счастливо оставаться, мне надо до темноты попасть в Смоляги, и так пришлось петлю делать.

– Успеете, господин унтер-офицер, здесь километров пять, но дорога на удивление приличная.

Дорога была и вправду приличная, только проехал я по ней не больше километра, а дальше пришлось опять сворачивать на гать. Тут не разгонишься, мигом в гости к кровососущим червякам отправишься. Темнеет быстро, а фару включать пока рано, как бы от Жариц не заметили. Через пять минут все равно пришлось прибегнуть к искусственному освещению, но тут дорога пошла вообще по низине, даже лужи стали встречаться.

Все, вроде выбрался, вон уже и МТС, и первая груженая машина пошла к лесу. Похоже, все по плану. Трижды нажал кнопку сигнала, а то еще пальнут сослепу, и вкатился в ворота.

– Байстрюк, где старшина?

– Хабар перетряхивает, товарищ командир. Счастлив, как кот, нашедший крынку сметаны. Думает, как все утащить, только, боюсь, не справимся мы. Телег только тридцать штук. Может, попробовать две ходки машинами по дороге сделать?

– Стремно. Не ездят немцы по ночам, нарваться можем. Новую тактику на машины нанесли?

– На продуктовую уже, и номера переписали, она сейчас под загрузкой, жаль, что только двухосная – берет мало, а на последнюю вон Полищук рисует. Старшина сказал, что разгружать ее не будем, двумя справимся, больно мороки много. Дозагрузим к утру, и все.

Тут уж Кошка пусть сам разбирается, я не логистик. То, что разгружать третью машину не стали, может, и правильно – намаемся еще за ночь. А вот и старшина, глаза и правда блестят в темноте, чисто тотемный предок вселился.

– Как наше ничего?

– Даже не знаю, что сказать. И хорошо и плохо. С чего начать?

– С хорошего, конечно.

– Хорошее следующее – есть несколько пулеметов, очень много винтовок, минометы, противотанковые пушки, гранаты, даже взрывчатка…

– Продолжайте, старшина, что в этом плохого?

– Почти нет патронов, минометы без прицелов и почти без мин, пушки без прицелов и замков, естественно, снарядов мизер, к гранатам нет запалов, а к взрывчатке – взрывателей.

– Весело. Что, совсем плохо?

– Не совсем, но придется выкручиваться. Сорокапятки и пятидесятимиллиметровые минометы снабдим из Германовых находок. Пара «максимов» без лент не останутся. Есть четыре ДТ, те тоже вполне подойдут, только сошки какие-то под них надо сделать. Даже ДШК есть, но на четыре ленты только тридцать патронов, даже не представляю, где под него припас брать. А бросать такую вещь… Вот часть винтовок придется бросить, их тут, если я правильно понял, три с половиной тысячи штук.

Старшина открыл амбарного вида книгу и стал тыкать пальцем. Он что, правда в такой темноте что-то видит? Нет, я тоже, конечно, вижу, но у меня причина есть, а вот он с чего?

– Давайте пройдем в помещение, я понимаю, что у вас ночная охота, это фамильное, но не все же произошли от львов и пантер.

– Да, конечно. Вообще там нужно хорошенько осмотреться, не удивлюсь, если фельдфебель хранил что-либо ценное у себя.

Я тоже не удивлюсь, я даже не удивлюсь, если ты, старшина, все его заначки вмиг расколешь. Вы, кладовщики, одним миром мазаны и друг друга насквозь видите.

В конторе порылись неплохо, в смысле нарыли неплохой улов. Особенно порадовала караулка, она же оружейка. В придачу к тому «максиму», что стоял у ворот, мы получили два ДП и две здоровые пачки дисков – одна снаряженная, другая – нет. Видно, немцы тоже периодически переснаряжали их. Всего дисков было восемнадцать, не считая тех, что на пулеметах. Только это давало нам разом полтысячи патронов. Но это было не все, «максим» тоже был укомплектован десятком полных лент. Интересно, от кого они здесь собирались обороняться, или хомячество есть интернациональный признак? Вполне возможно, потому как еще два цинка патронов – это явный перебор для четырех СВТ, найденных здесь же. Вот машинки для набивки лент и зарядки дисков – это пригодится. Маузеровские карабины и хороший запас патронов к ним, это уже было просто приятное дополнение. Как и пара ракетниц с более чем приличным количеством сигнальных и осветительных ракет. В «казарме» отыскались еще по паре «наганов» и «ТТ», а вот патронов к ним было немного, в общей сложности меньше сотни на все. Зато порадовали запасные комплекты вермахтовской формы и масса хозяйственных мелочей, даже электроутюг, вот ведь умеют устраиваться, черти.

На улице был полный аврал. Вторая машина уже ушла, и сейчас опять загружали наш первый автотрофей. Егоршин стоял у пассажирской двери и курил в кулак. Так как в погрузке он не участвовал, но вид имел запыхавшийся, значит, потаскать тяжести ему все же пришлось.

– Егоршин.

– Я.

– Ты с разгрузки?

– Так точно.

– Как там?

– Все, как вы приказали. Мужики нарезали лапника и подогнали по нему телеги к самой дороге, ну и площадку разворотную тоже устелили поверх досок. Как все уберут, только Виннету какой, что найти сможет, ну и собаки, конечно. А как креозотом покропим потом все, то и собачкам жизнь медом не покажется.

Эх, не уверен я насчет креозота, но Боровой уверил, что бочку с этой субстанцией собаки за версту обходят. Ну да ладно, надеюсь, хуже не будет. Следующим местом моего паломничества была мастерская. Бойцы запалили в сарае несколько найденных здесь же керосиновых фонарей и с помощью лома и сопутствующих выражений выковыривали станки. Судя по фундаментам и анкерным болтам, станки эти достались немцам вместе со всей станцией, а вот большая часть инструмента, по утверждениям бойцов, была немецкой. Как и бензиновый генератор, установленный здесь же, даже отверстие в стене под выхлоп было свежее. Кроме этого, в мастерской нашлось несколько стеллажей разобранного оружия. Не менее ценной находкой были три ящика, один большой и два поменьше. В здоровом было навалено полно мусора. Ну, для кого мусор, а для нас так клад целый. Внавал лежали патроны, как в основном винтовочные, так и редкие пистолетные и револьверные, обоймы, куски брезентовых лент, запалы от гранат, в основном мятые, также рассмотрел циркуль и еще массу непонятных железок. Два других ящика были некой производной от первого. В одном лежали мятые и частично деформированные винтовочные патроны, а в другом они же, но целые. И патронов было много, на взгляд больше двух тысяч, только отсортированных.

Станочный парк достался неплохой по количественному и хреноватый по качественному составу. То есть вроде есть все, что надо – точильно-шлифовальный, фрезерный, токарный и сверлильный станки, но их внешний вид, даже на мой непредвзятый взгляд, не внушал оптимизма. Полищук же, уже завершивший малярные работы, уверил, что не все так страшно. Больше его интересовал вопрос – грузить ли кузнечный инструмент, и если грузить, то какой, ибо с наковальней и переносным горном здесь минимум на пару телег, а транспортный парк у нас не каучуковый. Решили грузить – весь склад все одно не увезти, но есть к чему стремиться. Когда вышел на улицу, старшина распоряжался уже там. Машины опять поменялись, теперь под погрузкой стоял двухосник, а бойцы пока еще достаточно резво продолжали закидывать в него добро.

– Старшина, а что там было про мизер снарядов?

– Сорок пять миллиметров около пятидесяти штук, в основном картечь, немного осколочных, есть двенадцать семьдесят шестых, но все осветительные, зато есть восемь фугасов сто двадцать два миллиметра. Стрелять ими, конечно, не из чего, но применение найти можно. Есть шесть ракет калибра восемьдесят два миллиметра, но без пусковой. Три пятидесятимиллиметровых и один восьмидесятидвухмиллиметровый минометы, без прицелов. К мелким двадцать мин, но у нас есть еще тридцать, к большому только девять. Есть даже такая экзотика, как ампуломет, с восемью ампулами, но без метательных зарядов, хотя это не проблема, сойдут охотничьи патроны двенадцатого калибра.

– Это что за зверь?

– Да вон стоит. Труба сто двадцать пять миллиметров, капсула жестяная с самовоспламеняющимся составом и метательный патрон – все удовольствие. Было бы много капсул – был бы смысл, а так… Весу не много, килограммов двадцать пять все вместе, с собой заберем, а там поглядим.

– С орудиями что?

– Две сорокапятки без замков и прицелов, как я и говорил, в остальном они в норме.

– А что про взрывчатку говорил?

– Есть маленько, вон там лежит, вместе со снарядами, – Кошка указал на самый дальний сарай, где сейчас загружалась машина. – Там двенадцать ящиков мелинита, считай, по двадцать пять килограммов в каждом, и четыре бухты детонирующего шнура по сто метров. Еще есть две бухты огнепроводного шнура, одна наполовину использована, но детонаторов пока не нашли, ни обычных, ни электрических. Машинок подрывных тоже нет.

– А у нас вообще подрывники есть?

– Ну, дело знакомое. Я, конечно, не профессионал и заряд правильно рассчитать не смогу, но просто подорвать – это без проблем. У меня вопрос – винтовок сколько брать будем?

– Думаю, сначала надо штук двести загрузить, а остальное, что влезет в последнюю очередь, а вот штыки ремни и затворы снять со всех.

– Я примерно так же подумал. Остальное сожжем?

– Не хотелось бы демаскироваться раньше времени. Если народ не сильно замучается, отвезем до болота и утопим.

– А что с автоматическими? Их тут почти сотня.

– А что не так?

– Да не любит их народ.

– Странно, мне Байстрюк говорил, что это от рук, которые не оттуда растут.

– Ага, а сам «маузер» таскал, пока Димка мелкий две «СВТ» не приволок, он тут же одну и оприходовал.

– Не понял. Есть разница?

– Ну да, почему на складе почти нет самозарядок, только те, что охрана себе урвала? Потому как токаревская самозарядка – оружие отличное, а вот автоматы, что токаревские, что симоновские, как бы это сказать, не ахти.

– Угу, а если из них очередями не стрелять?

– Все одно клинят.

– Твое как мнение?

– В болото.

– Ну и… Только все ценное снимите.

– Это как водится. Я бы щиты и станки от разбитых пулеметов лучше бы забрал. Еще здесь дегтярь станковый есть, вот от него станок забрать, а самого туда же.

– Пулемет жалко.

– Такой не жалко.

– Места вряд ли много займет, пусть будет.

– Ты командир, как скажешь, но оглоблю эту в опасное место я бы ставить не стал, может боком выйти.

– А что насчет гранат, вроде я слышал, их много.

– Ну, да. Тридцать третьих ящиков пять, только в основном рукоятки да корпуса, рубашки еще, а запалов и на треть не наберется. Лишние ручки я вообще приказал выбросить, хоть так вес сэкономим. А вот фугасных всего полтора десятка, но с запалами.

– Это все?

– Из оружия, считай, все, но есть масса нужных вещей, которые выбрасывать просто жалко.

– И что там?

– Да все не перечислишь. Шинелей почти сотня, плащ-палаток почти столько же, противогазы, ремни, масленки, сумки, сидоры, каски, ботинки – этих тысячи, даже сапог десятка три, фланели две штуки, сукна шесть, из них одна командирского.

– Ну так это все объем большой имеет, а вес не очень, может, на телеги, где тяжести, погрузить внавал?

– Командир, не учи отца… и баста. Так и распорядился, но все не увезем однозначно. Да и мужики против будут, не захотят кобылок надрывать.

– Скажи, что поделимся, на себе попрут.

– Эх, видно, так и придется сделать. Тут вот еще какое дело. Телефоны полевые и провод бросать?

– Ну ты что, старшина, провод нужен. А телефоны, разве ж они много места займут?

– Много, может, и не займут, но, значит, что-то другое бросать придется. Со следующей машиной в лес к мужикам проеду, может, уговорю минометные повозки в прицеп взять. Их тут три штуки. Пообещаю сам с лошадью впрячься. Жалко лопатки саперные бросать и минометы-лопаты тоже, хотя толку от них…

– Так, погодь, что за минометы?

– Да обычная помесь бульдога с носорогом – саперная лопатка, к которой пришпандорили ствол в тридцать семь миллиметров. Мин у нас к ним все равно нет. Нет, наверно, надо тоже будет утопить.

– Их много?

– Десятка два.

– Возьми пяток, вдруг на что сгодятся, хоть на картечницы.

– Хорошо. Машина уходит. Побегу.

* * *

Нас утро встречает прохладой. Блин, скоро уже середина августа, и правда на рассвете что-то зябко. Тележный наш обоз уже где-то вовсю пробирается к родным пенатам, да и нам пора. Только что прибежал северный дозор, а южный снимем по дороге. Не так уж и много мы оставляем добра – хорошо подмели, за часть добычи мужики решили сами осликами подработать, даже матрасы из казармы вытащили, не говорю уж о койках походных. На мой вопрос, как они немцам будут объяснять, когда те койки найдут, ответили, что хрен найдут. Ну, это их дело, я предупредил, причем дважды. Второй раз, когда пообещал сам отнять, если на глаза попадутся. Только пощерились.

Итак, что мы имеем? Вполне организованная колонна из почти однотипных грузовиков и мотоцикл со мной, любимым. Тактические знаки одинаковые, но не свежие, а так – будто месяц как подновлялись. Номера, слава аллаху, не одинаковые, но сразу видно, что из одной части. На прицепах две сорокапятки под брезентом и генератор. Вроде ничего особенного, должны проскочить. Двинули.

Дозор приняли на ходу. Пять человек вбить в плотно набитые кузова оказалось не просто. Ничего, потерпят. Хорошо, брезент наш груз скрывает, но рессоры просели знатно. Своя ноша не тянет. Козьи Горки проскочили с ходу, теперь через километр нехороший перекресток. Не в смысле плохо проходимый, просто наше шоссе там пересекается не с какой-нибудь грунтовкой, а с такой же равнозначной трассой, а значит, там вполне может стоять пост. Фронт ушел достаточно далеко, но фельджандармерия никуда не делась, странно это. Непонятно также, кто несет охрану в нашем районе. Если честно, то такое ощущение, что тут несколько ведомств дудят в свои дудки и внимания на других не обращают. А у меня, как назло, сил нет всех их пощипать и средств. Вот как закончу организационный период… так и они его закончат, и будет у меня вечный пат. Знаю, что нет такого, у меня, похоже, так и будет.

Перекресток проскочили тоже без проблем. Долго нам везет, не к добру. Кстати, сейчас справа будет дорога к лагерю. Надо планировать, как туда наведаться, а я еще к саперам не съездил. Ждут небось, обижаются. Придется по дороге цветов купить, тем более что деньги есть. Фельдфебель оказался дюже богатым, из его железного ящика вытащили больше десяти тысяч рублей, да и подчиненные его не бедовали. Как оценить ювелирные изделия, даже не знаю, но на вес набралось граммов двести. Слава Кришне, не нашлось ни одной зубной коронки, иначе путешествие к Кали трех водил не было бы таким легким. А вот ремонтника решили пока оставить в живых. Объяснил, что в случае попытки побега он штыком в сердце и болотом не отделается, ну вроде понял. Счастливчик, однако, это надо же, отделаться сквозным ранением руки, когда остальные получили минимум смертельные ранения. Может, и правда доживет.

Вот ведь… накаркал. Жандармы. Ну что ты, козел, рукой машешь, жить надоело? Ну извини, сам напросился – на дороге пусто, а вас всего двое. А вот что у меня кобура застегнута, это хреново, придется из автомата валить. Как же не хочется шуметь, в любой момент может еще какая колонна показаться. А вот то, что я ремень автомата через голову не стал перебрасывать, это я молодец, хоть и ездить так с ним неудобно, приходится локтем к боку прижимать, да и ремень короткий делать, а вот незаметно снять с предохранителя запросто. Ну а уж без патрона в стволе я не хожу. Даю отмашку колонне и подкатываю на нейтралке к жандарму. Ух ты, какой большой чин, целый штабс-фельдфебель! И оружие у нас не просто так – настоящий «двадцать восьмой» «шмайсер» на плече и здоровая деревянная кобура на боку, но не от «маузера». Этот «шмайсер» штука приметная – магазин примыкается горизонтально, а кожух ствола вообще трудно с чем-то спутать. Короче, круче только яйца.

Водитель, что стоит около такого же, как и у меня, «BMW», попроще – рядовой с винтовкой, и вид у него какой-то пришибленный. Наверно, господин фельдфебель перед нашим появлением тренировался на нем, чисто для затравки. Ничего, парень, сейчас все кончится. Документы у меня на Зелински, а мы с ним мордами лица здорово не схожи, да и не служил он никогда в четвертой танковой. Хотя чего я парюсь, зубра этого все одно валить надо, он и пушки, и генератор уже срисовал, как только пройдет информация по гоп-стопу на складе, он столько примет на нас выложит, что с хазы нос не высунешь.

Ну вот мы и нос к носу. Молча, с пренебрежением, чтобы окончательно озлобить жандарма, протягиваю ему пачку документов и делаю наглую морду. Ух ты, какой синьор-помидор, как бы он от апоплексического удара раньше не помер.

– Унтер-офицер, смирно! Представьтесь!

Второй аж голову втянул со страха. Медленно, с ленцой перекидываю ногу через седло и встаю в стойку, слишком отдаленно напоминающую требуемую.

– Унтер-офицер Цигель. Четвертая танковая.

– Да я вас…

Не успеешь, короткая очередь из двух патронов бьет жандарма снизу вверх в район диафрагмы. Если бы ты мне в морду слюнями не брызгал с ненавистью, то заметил бы, как ствол переместился в район твоего пуза. А вот напарник твой забитый, который должен тебя страховать, а не бояться, вообще не мог видеть мои манипуляции. Поздно теперь винтовку с плеча тащить, расслабились вы в своих Франциях да Голландиях. Тут вам не там. Поэтому получай свою пару. Готов.

– Байстрюк, этих в кузов. Водителя на мотоцикл и в хвост колонны. Делаем быстро, но не суетимся. На мотоцикл двоих, одного мне за спину, а то некуда будет трупы положить. И кровь присыпьте. У нас минута.

Оказывается, минута – это много. Уложились с запасом. А вот и наш поворот. Теперь, чтобы нарваться, нужно совсем с удачей рассориться. Еще полчаса, и мы дома. Дом, милый дом.

Что обидно, опять ни одного бинокля. Нет, вам чего, жалко, хотя бы театрального? У меня же на этой почве скоро фобия начнется или еще какое расстройство кишечника. В «мусорном» ящике, кроме циркуля, нашлась масса ценных вещей, к которым только начальника штаба не хватает. Потому как всякие карандаши-линейки и прочие курвиметры теперь в достатке – садись и разрабатывай фронтовую операцию. А вот обычному ротному разведчику не во что за противником поподсматривать, разве только через разбитое пенсне. Вот сделаю себе монокль на цепочке и в немецкий генштаб – чай, за своего примут.

– Товарищ командир, разрешите?

– Заходи, сержант. О, кто к нам пожаловал, сам Кузьма Евстратович, собственной, так сказать, персоной.

Странно, но я рад был его видеть. Как будто встретился со старым другом. Кузьма даже слегка ошалел, когда я полез обниматься, – явно не ждал таких нежностей.

– Ты один или с охраной?

– В смысле?

– В смысле – где твои полицаи? Или ты еще указивку по созданию вспомогательной полиции не получил, а, господин бургомистр?

– А, ты об этом. Получил разнарядку набрать десять человек, «относящихся с ненавистью к еврейскому большевизму». Хожу теперь, уговариваю. И до бургомистра мне еще служить и служить, но шансы есть.

– Ага. Если не провалишь первое же задание. Потому у меня есть к тебе предложение. Съезди в комендатуру и попроси разрешение на вербовку военнопленных из лагеря у Ребятинского озера. Вчера туда прибыла очередная колонна пленных.

– Хочешь лагерь хапнуть, как склад хапнул?

– Есть такое намерение.

– А не слишком? Что ты смотришь, как солдат на вошь. Не думай, не испугаюсь, но после этого мне уходить придется. Они же меня одного туда не пустят, сопровождение дадут. А если сопровождающего валить, то как я объясню, что сам жив остался?

– Давай решать вопросы по мере поступления. Кстати, откуда про склад знаешь?

– Ты других тупей себя не держи. Забыл, кто у тебя начальником разведки по совместительству?

– Понял. Да, а скажи мне как начальник разведки, кто чуть не каждую ночь по болоту шарится, спать не дает, но близко не подходит.

– Как бы тебе сказать… Считай, что никто, а трогать его не будешь, то никакой беды не будет, а только польза.

– А конкретней? Водяной или призрак Льва Троцкого?

– Второе вряд ли.

– А первое вполне?

– Может, и он, но тоже скорее сказки это.

– То есть не скажешь или сам не знаешь?

– Считай, что и не знаю, но худого не будет, коли сами не нарветесь.

– Лады, замнем для ясности. Как у вас там с урожаем?

– А что надо?

– Нам пока особенного ничего, не голодаем, но если с лагерем выгорит, много чего надо будет. А пока надо конфискационные акты выписать. Короче, байда такая – ты говоришь, что у тебя из излишков, получаешь бумагу о конфискации, а продукты прячешь.

– А тебе с этого выгода какая?

– Много разной. Во-первых, ты поделишься, во-вторых, немцы продукты не получат, в-третьих, если такие акты разойдутся по большой территории, то немцы не сообразят, где меня искать. Главное, чтобы лагерь в середине этой территории не оказался. Есть еще в-четвертых, пятых и так далее.

– Ну пиши…

– Не барское это дело – руки в чернилах пачкать. Старшина напишет. С другими сможешь поговорить?

– За долю?

– Сочтемся. Расскажи лучше, как дела дома.

– Да нормально все. Митька к тебе просится, но пока справляюсь. Опанас фашистским прихвостнем обзывается, а сам подмигивает. Думаю, начальником полиции его поставить, в отместку. Дорогу немцы починили, можешь теперь спокойно в гости ездить. Живем.

– Что с движением через Захарничи и по железке?

– По шоссе плотное, по железной дороге точно сказать не могу, но уже ездят.

– Где можно средства взрывания раздобыть? В основном детонаторы и машинки. Взрывчатки мы немного раздобыли, а вот детонаторов только шесть штук, из них четыре электрические.

– Чего нема, того извини. В городе надо такие дела искать, а там у меня связей нет. Подполье там должно быть, но как на него выйти…

– Сам голову ломаю. Ну, давай к старшине, если чего вспомнишь, узнаешь или нужда какая – жду.

– Пока, командир.

Есть еще у меня один шанс, но больно хлипкий. Эх, знал бы, что мечты исполняются, мечтал бы конкретнее. Ведь чего хотел – самого завалящего сержанта НКВД? Получите и распишитесь в получении. Тот юркий парень на складе таки оказался младшим сержантом НКВД. Из шестидесятого полка. Кто не в теме – это охрана железнодорожных сооружений. Мне нужна была ищейка, а дали кобеля цепного. Вот ведь – бойтесь своих желаний, они могут и исполниться.

– Байстрюк, ты здесь?

– Так точно, товарищ командир.

– Позови энкавэдэшника.

Пристроить я его к делу, конечно, пристрою, караульная служба у нас хромает на все четыре лапы, но хотелось большего. Сейчас вот еще чего намечтаю, держите меня четверо.

– Товарищ командир, младший сержант Ермолов по вашему приказанию прибыл.

Вот именно: не младший сержант НКВД, а просто младший сержант.

– Проходи, сержант. Присаживайся. Расскажи мне о себе.

– Родился в Краснодаре в тысяча девятьсот восемнадцатом, из рабочих, закончил семилетку, работал на судоремонтном заводе, по комсомольскому призыву попал в пограничные войска, откуда был в ноябре тридцать девятого переведен в создаваемый шестидесятый полк девятой дивизии войск НКВД. Служил в Барановичах. В бой вступил двадцать второго июня, в плен попал девятнадцатого июля – кончились патроны, даже для себя не оставил. Готов искупить кровью.

– Форму поменял?

– Да, гимнастерку стрелка взял. Не из трусости, думал, смогу бежать и сражаться.

– Думы к делу не пришьешь. Каковы были твои должность и обязанности?

– Командир отделения, охрана железнодорожных сооружений.

– Представление об оперативной работе имеешь?

– Никак нет.

Ну вот. Вопрос можно закрыть.

– Направляешься в распоряжение старшины. Твоя непосредственная задача – наладить караульную службу. Исполнять.

– Есть.

Вроде пока все дела поделал. Надо бы разобраться с трофеями, что от полицейского фельдфебеля достались. Итак, что мы имеем? А имеем мы пистолет-пулемет господина Шмайсера в нестандартной комплектации со странной надписью N Pieper. С надписями ладно, но патрон от «ТТ» – это что? Понимаю, конечно, что это не советский патрон, а маузеровский, с которого наш и был содран, но, убей бог, не знал, чтобы под него иностранные автоматы делали. У немцев он вроде и остался как эксклюзив для «девяносто шестого» «маузера», являющегося неотъемлемой частью образа революционного комиссара, наряду с кожанкой. Что интересно: кожанки американские, «маузеры» немецкие, а комиссары советские – интернационализм, однако. Что-то я отвлекся. Так, а что у нас в документах? Ага, Пауль Классен, штабс-фельдфебель, отдельный отряд фельджандармерии при полоцкой комендатуре. Так, теперь понятно, откуда здесь жандармы и почему с армией не уехали. А что у нас по оружию? Последняя запись от шестнадцатого мая, комендатура Монс. Пистолет-пулемет «Шмайсер» MP.28,II и пистолет «Браунинг» GP-35. Похоже, все становится ясно – бельгийские трофеи. Жаль, конечно, что «шмайсер» не под ходовой патрон, зато «браунинг» не подкачал. Хороша дура, на тринадцать стандартных девятимиллиметровых, плюс две обоймы. К автомату почти сто тридцать патронов, а если раздеть «ТТ», чего не хотелось бы, еще полсотни наскребем. Это с учетом «мусорного» ящика.

Плохо, что коротких автоматов у нас только два, что-то немцы не спешат нас снабжать этим видом вооружений, и на складе ни одного ППД. Забастовка у них, что ли. «Браунинг» на короткой дистанции хорош, хотя и на средней, если кобуру пристегнуть, не подкачает, а вот остальной короткоствол имеет слишком ограниченный боезапас. «Наганы» после отстрела хоть совсем бросай, перезаряжать их в условиях боя будет только самоубийца. Остаются еще два «люгера», спасибо немецкому начсклада за «подарок», и два «ТТ». Ну не так, чтобы совсем плохо, особенно если совместить это с гранатами. Два здания в лагере зачистить можно, вот только как туда столько народа протащить? Проблема. Пойду-ка я покурю на свежую голову.

Все-таки я провидец, почти Мессинг. Матвеев был в курилке, вместе с отделением. Вот ведь народ – что бы ни делать, лишь бы ничего не делать.

– Товарищ старший сержант, все более серьезные, чем отравление личного состава, дела уже сделаны? Могу найти место, где яму выкопать, а потом засыпать.

– Никак нет, товарищ командир, через две минуты занятия по скрытому передвижению на местности.

Нечего мне пальцем на маскировочные сетки показывать, и онучи я тоже вижу. Но еж – птица гордая, вот и пинаю по мере сил.

– Передайте командование заместителю, найдите начальника разведки, старшину… ну и Байстрюка тоже, и ко мне в землянку.

– Есть.

В землянку я не пойду, темновато там, документы у двери почитать еще можно, а вот с картой работать уже никак. Тем более что маскировочных сетей мы со склада достаточно уволокли, вот под сеточкой на свежесколоченной скамеечке, рядом с таким же, благоухающим смолой столом и устроюсь. Вот уже и штаб «партизанского соединения» пылит.

– Присаживайтесь, товарищи. Старшина, дела по конфискату утрясли?

– Так точно, к обоюдному согласию.

– Отлично. Позвал я вас по той причине, что голова у меня сильно пухнет. А пухнет она от того, что не могу я составить толковый план, потому мы будем отрабатывать сейчас метод, который я назвал «мозговой штурм». Надеюсь, всем достаточно непонятно?

– Э-э-э…

– Правильно, старшина. Об этом я и говорю. Метод не в том, чтобы мозгами на штурм идти, а в том, что я сейчас обрисую задачу, а вы будете предлагать ее решения. Любые. Даже бредовые. Теперь ясно?

Вижу не совсем, но это придет…

– Итак, задача: освободить наших пленных из лагеря около Ребятинского озера. Начали.

И тишина. Надеюсь, думают. Кузьма уже частично в курсе, но тоже… размышляет вроде. И долго они молчать будут? Могут, конечно, долго, я сам уже несколько дней думаю, а почти ничего не придумал.

– Так, давайте-ка сузим задачу. А для этого немного поразмышляем. Для того, чтобы освободить пленных, мы имеем два пути. Путь первый – освободить людей за пределами лагеря, и путь второй, захватить лагерь и проводить освобождение, так сказать, на месте. Предлагайте варианты.

– Ну, тут, это… – Байстрюк, как всегда, впереди на боевом коне, даже если еще и не придумал, чего сказать. – Короче, за территорией лагеря мы всех освободить не сможем, если, правда, не заставить немцев вывести всех с территории.

Есть, сработало. Ведь правильно начал думать, я-то грешным делом считал, что сейчас начнется спор, как лагерь захватить, а тут сразу – заставить вывести. Лично у меня даже мысль такая не проскочила. То есть я, конечно, думал, как отбить пленных частями, но вот додуматься до мысли, что можно всех, но за территорией, да еще использовать немцев для организованной эвакуации. Это скоро меня так на вторые роли отфутболят. Даже не знаю, как к такой новости отнестись. Подумаю об этом завтра. А народ оживился. Нет, ну газовая атака – это слишком на поверхности, правильно отмели этот вариант – и нечем, и пленные больше пострадают. А вот передача приказа о передислокации, это интересно, ну конечно, не поверят, пока не проверят, но мысль умная, в правильном, так сказать, направлении. Все вроде обсосали и отбросили идею, как практически нереализуемую. И что важно, я почти не участвовал, так, реплики бросал, в основном работал свежеобразующийся штаб. Дело на мази.

– Ну что, мастера, не выходит каменный цветок? Давайте все же начнем «от печки». Матвеев, а нарисуй-ка нам схему лагеря и заодно прикинь его на местность. То есть сколько откуда до какого леса или канавы там, например. Давай с максимальными подробностями, мало ли чего может понадобиться.

На схему пожертвовал тылы очередного плаката. Этот, кажется, с Керзоном. Вроде умер мужик давно, но в памяти народной остался, ну пусть послужит и нам теперь.

Сержант взял карандаш и стал набрасывать план быстрыми и точными движениями, одновременно комментируя. Художник, что ли? Надо будет потом спросить.

– Здесь два здания, довольно длинные и узкие, ну, по отношению к длине, конечно. Внутреннего расположения не знаю, в гости немцы не приглашали. Расположены так, что въезд внутрь лагеря находится между ними. В правом, оно побольше, вероятно, казарма, караулка и кухня. Левое скорее административное, по крайней мере начальник лагеря в основном там сидит. Сразу за зданиями нечто вроде плаца, куда выводят отобранных на работы. Оттуда или отправляют под конвоем пешком, или сажают на автомашины. За плацем сразу начинается проволока, которая опоясывает весь лагерь. Проволока в два ряда, внутри колючая, снаружи гладкая. Между рядами проход метра два, по которому периодически, днем раз в час, ночью раз в полчаса, проходит парный патруль с собакой. По углам ограждения четыре вышки, смена каждые два часа. Электрического освещения нет. Внешний периметр, похоже, минирован. Постов всего шесть – четыре одиночных на вышках, одиночный на въезде в лагерь и парный на выходе из огражденной зоны на плац. На вышках ручные пулеметы, у парного поста, станковый, похож на наш «максим», но с гладким кожухом охлаждения. У часовых на вышках еще винтовки, а у патруля, часового на въезде и одного из часовых около станкача – автоматы. Всего немцев человек двадцать пять – тридцать, точно не считал, не думал, что понадобится.

– В первом приближении понятно. Что по окрестностям?

– Дорога подходит с севера, обычная грунтовка. Здесь до леса метров четыреста, с юга и запада до опушки чуть меньше, но похоже – там болото. С востока до леса тоже метров триста. Здесь немцы кладбище устроили, ну и расстреливают тут же, специально – из лагеря хорошо видно. Скрытно метров на сто, если в темноте и с хорошей маскировкой, можно подобраться, но потом стремно будет – хоть часовые с вышек в основном внутрь глядят, но…

Присутствующие с интересом склонились над схемой. Пусть думают. Лично у меня думалка уже отваливается. Что хорошо – ни у кого не появилось мысли брать лагерь штурмом. Либо понимают, что я такую затею не одобрю, либо тактика диверсионной борьбы крепко пустила корни в головах. Похоже, не совсем, а иначе зачем обсуждать план по въезду внутрь полного народом грузовика с пулеметами. Тоньше надо быть.

– Стоп. Притормозили слегка, а то пошли предложения, неплохо смотрящиеся в произведениях товарищей Беляева и Толстого, но к нашим реалиям как-то не очень подходящие. У нас с Кузьмой Евстратовичем есть уже предложение, как проникнуть в лагерь. А именно, он попробует получить разрешение полоцкого коменданта на рекрутирование пленных на службу в полиции. Так как в этом заинтересованы сами немцы, то они, вероятно, ухватятся за это предложение всеми хватательными конечностями. Но ни о каких въездах грузовиков не может быть речи – максимум мотоцикл с господином старостой и двумя чинами фельджандармерии. Теперь вопрос, в какое время лучше проводить операцию? Байстрюк, предложения.

– Если хотим освободить как можно больше людей, это либо ночь, либо раннее утро или поздний вечер, потому как на работах никого не будет. Интересно было бы произвести захват в момент вывоза или ввоза людей на работы – могли бы машины и еще чего прихватить, но тут две опасности: первая – можем просто не справиться, немцев и так много, а тут еще понаедут, и вторая – могут быть большие потери как с нашей стороны, так и среди пленных. Такой бардак будет…

– Так, твое мнение понятно. Матвеев.

– Если удастся ввести внутрь лагеря группу, то ночь отпадает, потому как если даже и пустят, то как-то это подозрительно – что старосте ночью там делать? Поэтому остается либо утро, либо вечер. Что тоже не очень удобно по той же причине. Нет смысла приезжать ни свет ни заря или, наоборот, под ночь. Я думаю, придется пожертвовать численностью ради успеха операции и проводить ее днем. Мне тоже хочется спасти как можно больше наших, но лучше спасти хоть сколько-то, чем никого, да и погибнуть самим.

– Понятно. Старшина.

– Я, в общем, согласен со старшим сержантом, но, может, попробуем найти способ выручить всех. Я вот думаю, что лучшее время – это утро, но не раннее, а значит, нужно сделать так, чтобы развода на работы не было. Старший сержант, в каком случае развод не проводится?

– Я таких случаев, товарищ старшина, не знаю, за все время, что я был в лагере, выходных не было. Может, каким-нибудь образом сорвать приезд конвоев. Вот только как, обстрелять их по дороге?

– Обстрел – это не вариант, – это уже Кузьма принял участие. – А вот заминировать дорогу, да так, чтобы немцы не один час провозились, тем более эта дорога не основная, пуп рвать для быстрого восстановления движения они вряд ли будут.

Пора и мне вступить:

– Это нам мало что дает. Представьте – ежедневно машины приходят как по часам, а сегодня их нет, но прикатывает какой-то мутный староста. Могут заподозрить. Хотя бы попытаются документы проверить. Тут и спалимся.

– А что, если… – Матвеев задумался. – Если сегодня машины опоздают, а водители скажут, что на дорогах мины нашли…

Байстрюк хлопнул себя руками по ляжкам.

– Точно. Тогда если машины не придут и на следующий день, то немцы не заволнуются.

– Ага, а то, что мы с Кузьмой приехали на мотоцикле, это их не удивит?

– А это смотря где минировать.

– Ну, давай прикинем.

Я развернул карту.

– Первый раз ставим мины здесь и здесь, – Байстрюк ткнул пальцем в дорогу восточнее и западнее лагеря. – Причем ставим мины попарно, так, чтобы на одной машина подорвалась, а другую саперы извлекли.

Кошка покосился на сержанта.

– Это еще зачем, у нас и так этого добра не чересчур?

– Затем, что раз сняли одну, значит, могут быть и другие.

– Правильно, – поддержал я своего любимчика, – типа, опять проверять надо. Пока все не вынюхают, движение не разрешат. А почему именно здесь?

– Потому что тогда дорога с Худобков будет не перекрыта. Кто по ней до лагеря поедет, даже не будет знать, что движение перекрыто. А на следующий день ставим мины еще чуть дальше от лагеря да роем ложные ямки, вроде как замаскированные, но заметные.

– Интересно, – почесал щеку Кузьма. – Получается, что даже, если в лагере начнется стрельба, с дороги никто не услышит, так как там никого не будет. Может сработать. Но как лагерь-то будем брать?

– Ну тут методика частично отработана, – я решил тоже поучаствовать в разговоре. – Нехорошо, конечно, повторять постоянно старые ходы, но вроде свидетелей мы пока не оставляли. Вчерне план складывается такой: в ночь вытягиваем несколько стрелковых пар, не меньше пяти, которые должны будут снять часовых с вышек и на въезде. На опушке около дороги ставим пару «Максимов» – их задача прижать немцев в более крупном здании. Я с Кузьмой Евстратовичем и Георгием прямиком въезжаем на территорию, оставляем водителя с мотоциклом на дворе и идем с начальником лагеря в контору.

Матвеев поднял руку, прямо как в школе.

– Слушаю.

– Скорее всего переводчик еще увяжется, а иначе кто переводить будет?

– Правильно. Значит, нас, вероятно, будет двое на двое. Думаю, справимся, на нашей стороне внезапность. Неплохо было бы убрать этих без шума. Потом мы начинаем зачистку меньшего здания. Вот тут без шума не обойдется, поэтому стрельба и взрывы – это сигнал к началу. Вот тут у нас затык – это немцы во дворе и большом здании. Георгий, хоть и тезка героического святого, один их не перебьет.

– А если взорвать их, – влез героический тезка. – Загрузить в коляску ящик мелинита, подогнать мотоцикл к стене и рвануть.

Все задумались. Сержант отводил глаза, не желая встречаться взглядом со старшиной, коему явно не понравилась мысль об уничтожении отрядного имущества. Ладно, спросим нашего главного взрывника.

– Что скажешь, старшина?

– Теоретически, как любишь говорить, командир, можно попробовать, а вот практически… Во-первых, делать это придется чуть ли не под огнем, а гарантировать при этом правильную позицию заряда очень сложно, а его желательно буквально притереть к стене. Положим, это даже получится. Вот тут и возникнет во-вторых – куда этот шустрик потом деваться будет? Матвеев, там окопы есть?

– Не видел. Мешки с песком на въезде и у входа в зону лагеря, но добежать до них под огнем будет сложно.

– Похоже, с большим бабахом облом, – констатировал я. – Другие предложения? Мы, кстати, не решили, что делать с той парой, что вход охраняет с пулеметом.

– Если в коляску пулемет поставить, я их мигом на ноль помножу.

– Не будет тебе пулемета, – злорадно посмотрел старшина на Байстрюка, видно, не простил покушение на мотоцикл. – Жандармы с пулеметами не ездят.

– Ну, тогда автомат.

– С автоматом тоже проблема, – притормозил Георгия уже я. – Автомат мне нужен, а у нас их всего два, причем второй очень приметный. Если к немцам в лагерь попадет информация, что пропали два жандарма со «шмайсером», то как только они увидят опять же двух жандармов со «шмайсером»… Ну, дальше понятно.

– А что, его обязательно показывать? Пусть в коляске лежит, когда надо вытащу, так даже лучше, не придется на предохранитель ставить.

Вот ведь я баран, а все стандартность мышления – раз пулемет нельзя, ибо не спрячешь, значит, и автомат нельзя, а то, что его можно спрятать, мозг уже в расчет не берет. Так, что я еще автоматически отмел? Взрыв! Мы отказались от большого взрыва, который сломает здание, но почему мы не думаем о маленьких, коим не надо здание сносить, а надо убить или оглушить тех, кто внутри. Опять инертность – ведь я решил, что можно работать с гранатами внутри, и потому отказываю в возможности снаружи внутрь.

– Матвеев, а сможешь вспомнить, как окна расположены?

– Попробую, но только то, что видно со стороны проволоки. В маленьком здесь, здесь и здесь, а дверь здесь. А в большом по фасаду четыре или пять окон, одно с торца, а дверь выходит на другую сторону.

Похоже, может получиться.

– Георгий, смотри сюда. Как нас высадишь, отъедешь к большому строению и встанешь. Начнется стрельба, вытягиваешь «шмайсер» и кладешь пару у пулемета. А дальше делаешь следующее: в коляске будет лежать сидор с гранатами, выхватываешь его и бежишь к торцу казармы. Там всего одно окно, вот туда и кидаешь одну гранату…

– Товарищ командир…

– Да, старшина?

– Лучше связку. Я ему из трех штук в рубашках сделаю, мы их в финскую применяли, если такую в амбразуру забросить, считай, стрелять оттуда уже не будут. Только связка тяжелая, а размахнуться нужно хорошо, а то взрыватель на боевой взвод не встанет.

– А его не зацепит?

– Если не будет ворон ловить, то жив останется.

– Хорошо, тогда бросаешь туда связку и тут же за угол в сторону проволоки. Там у тебя будет мертвая зона. Пулеметы будут обрабатывать другой фасад, а ты попробуй в окна, которые Матвеев изобразил, по гранате забросить. Но только ползком – дополз до окна, забросил, пополз дальше. Понял?

– Так точно, я им устрою кузькину мать.

– Григорий, слушай сюда. В мире всегда есть место подвигу. Уяснил?

– Так точно.

– Не перебивай, я не договорил. Так вот – ты должен найти это место и научиться держаться от него как можно дальше. Теперь понял?

Вот – картина Репина «Ловите челюсть». Товарищи красноармейцы в шоке, один Кузьма чуть ли не ржет.

– Кузьма Евстратович, объясните товарищам смысл высказанной мной крамолы. Только не сейчас и не здесь. Мне надо еще подумать. Все свободны.

Глава 8

– Товарищ командир, немцы обход закончили.

– Понял, Полищук. Давай на пост. Ну что, товарищи диверсанты, делаем морду кирпичом и поехали.

Кузьма поудобнее устраивает на коленях корзинку с вызывающе торчащим горлышком четвертьведерной бутылки, наполненной мутноватым раствором, не оставляющим двоякого толкования о его предназначении. А уж кусок сала, выглядывающий из тряпицы розоватым боком, вообще убедит заядлого скептика, что тот не ошибся. Сидеть ему не слишком удобно – мешают автомат и мешок с гранатами, ничего страшного, проехать надо всего с полкилометра. Сержант благоухает самогонным духом так, что, сидя за его спиной, хочется закусить. Как бы не переборщить с этим делом, много хорошо – тоже нехорошо. Надо все же выяснить у Кузьмы, как он умудрился организовать перегар без пьянки. Вроде не нужное никому умение, а смотри-ка, пригодилось.

Вчерашняя диверсия удалась на славу. Подорвались две машины – пятидесятимиллиметровые мины с доработанными взрывателями показали себя с лучшей стороны. Мои подчиненные взрывоманы пытались чуть ли не стодвадцатидвухмиллиметровые фугасы заложить. Пришлось пресечь, шкодить, пока в нормальную силу не войдем, надо по-мелкому. А вот когда сила будет, тогда мы медленно спустимся в долину… Короче, позже будем отрываться. Вторые заряды немецкие саперы сняли без проблем – экспериментировать с ликвидаторами тоже запретил. Рано. Сегодня ночью мы поставили более плотную завесу, даже не с расчетом на подрыв, а просто занять немчуру тупой и опасной работой. Закладки ставили в схеме недостаточной маскировки, типа – вроде спрятано, но заметно. На три десятка закладок поставили шесть самодельных мин, в остальные ямки покидали металлолома. Пусть ищут, а мы пока делом займемся.

В этот раз ворот на въезде не было – был шлагбаум. Часовой тоже был спокойный. Это хорошо.

– Рядовой, позови разводящего. Господин обер-лейтенант должен быть предупрежден о нашем приезде.

Часовой сразу открыл шлагбаум, не пытаясь проверить документы. По-моему, его больше интересовало содержимое корзины. Совсем нюх потеряли. Хотя нет, он у них просто видоизменился. Байстрюк поставил мотоцикл аккурат в то место, о котором мы договорились, когда дверь, назовем это здание штабом, отворилась и из нее вышел немецкий офицер и направился к нам. Вот это лишнее. Я соскочил с седла и быстро сократил расстояние.

– Господин обер-лейтенант, унтер-офицер Цигель, сопровождаю местного бургомистра. Вас должны были предупредить из комендатуры.

– Да, унтер-офицер, мне звонил адъютант фон Никиша. Это бургомистр Гофороф?

– Так точно. Папире! – это уже Кузьме. Но тот, любовно пристроив около ноги корзинку, на которую внимательно поглядывал офицер, уже протягивал свой документ, низко при этом кланяясь.

Как раз в это время к нам подошел быстрой походкой обершутце, перехвативший бумаги Кузьмы.

– Да, господин обер-лейтенант, тот самый бургомистр.

– Тогда пройдемте в кабинет.

– Извините, господин обер-лейтенант, я на минуту задержусь.

Получив утвердительный кивок головой, под любопытными взглядами офицера и переводчика я быстро подошел к мотоциклу, вполголоса обругал водителя и махнул рукой в сторону казармы. Байстрюк утвердительно кивнул головой и тронул мотоцикл в указанном направлении, получив напоследок тычок в ребра. Проделано это было так, будто я хотел скрыть это действие, но все заинтересованные лица это заметили.

– Что-то произошло, унтер-офицер? – поинтересовался обер-лейтенант, когда я вернулся.

– Вчера было уже поздно ехать к вам, и мы заночевали у бургомистра, чтобы быть в лагере с самого утра. Так эта свинья нажрался местного шнапса до того, что пришлось вылить на него два ведра ледяной воды, пока проснулся. Вернемся в город, спишу на фронт.

– Можем отправить его за проволоку, – засмеялся офицер. – Русские обрадуются.

– Слишком легко отделается.

Офицер пошел к двери штаба, мы с Кузьмой за ним, а переводчик замыкал шествие. Домик оказался и правда небольшим. Сразу за прихожей находилась комната примерно на двадцать квадратных метров, в которой сидел пожилой, лет за сорок, солдат, закопавшийся в каких-то бумагах. При нашем появлении он вскочил, но, видя, что на него не обращают внимания, тут же сел обратно. В дальней стене было еще две двери. Мы направились в правую. Судя по всему, это и был кабинет обер-лейтенанта. Даже портрет Бешеного Адика присутствовал на видном месте. Что интересно, телефона не было, в приемной тоже, а провода к дому шли, значит, в соседней комнате что-то типа узла связи. Вопрос – там только телефоны или радиостанция тоже есть? Ох, как не хочется туда гранату бросать! А ведь где-то должна быть и спальня, не в кабинете же офицер спит. Здесь больше дверей нет.

– Присаживайтесь, господа.

Смотри-ка, демократ. Я бы лучше постоял, так маневр пошире, но не отказываться же. Сам начальник устроился за массивным, но обшарпанным столом, нам же достались места у противоположной стены.

– Итак, вы, господин бургомистр, хотите получить военнопленных для организации из них вспомогательной полиции, меня правильно информировали?

Дождавшись перевода, Кузьма вскочил, замахал головой и вдруг, схватив корзинку и переместившись к столу обер-лейтенанта, потянул на свет свою чудовищную бутыль. Надо было видеть ошалевшие глаза немца, когда он осознал реальные размеры скрывавшейся ранее тары.

И тут все пошло наперекосяк.

С улицы раздалась короткая автоматная очередь, за ней сразу вторая – длинная. Похоже, наш план накрылся. Кто там говорил про плохих организаторов? Ну, получи.

Штык доставать уже некогда, поэтому снимаю автомат с предохранителя и вскакиваю.

– Побег!

Это я ору. Естественно, по-немецки. Вторая очередь закончилась, и на секунду становится тихо. Немцы начинают соображать, но явно поздно. Стреляю в переводчика, и этот выстрел как будто спускает курок. На улице начинается полный тарарам. Оживают как минимум два пулемета на вышках и, заглушая все остальное, заходятся длинными очередями. Похоже, «максимы» тоже подключились к веселью, а вот стрельбу винтовок я не слышу. Это, конечно, ничего не значит, в этом грохоте одиночные выстрелы просто не прослеживаются, но ощущение, что все пошло кувырком, не из приятных. Кузьме оружие, спрятанное на дне корзины, доставать некогда, поэтому он просто бьет зажатой в руке бутылью офицера в голову. С замахом снизу вверх удар приходится в область левого виска, и немца буквально выметает из-за стола. Теперь справится. Дергаю ручку двери и выскакиваю в другую комнату. Находящийся здесь солдат, похоже, еще не врубился в ситуацию и тупо на меня смотрит, не пытаясь даже схватиться за стоящий у стола карабин. Уже и не схватится. Очередь, и он опрокидывается на стол, заливая бумаги кровью. Разворачиваюсь в сторону левой двери, за которой у нас то ли узел связи, то ли спальня, и слышу за спиной два выстрела, а через пару секунд еще один. Это, похоже, Кузьма контроль переводчику сделал.

Бабах!

Аж стекла вынесло. Жив Жорка, только его связка могла так рвануть. Старшина сделал ее все же не из трех, а из четырех гранат, оставив осколочную рубашку только на одной. По весу, считай, вышло то же самое, но приход гораздо круче. Блин, гранаты все в корзинке, я сейчас с одним автоматом, получается.

– Кузьма, гранаты!

– Да, несу…

А на улице стало потише. Немецкие пулеметы заткнулись, только «максимы» бьют короткими очередями, то попеременно, а то в паре. Хороший дуэт.

Бах! Это уже одиночная граната. Сержант продолжает зачистку, а мы тут застряли. Непорядок. Что это у меня с ремнем? А, господин бургомистр мне за него гранаты пихает. Теперь и нам пора. Кузьма держит в одной руке «браунинг», а в другой гранату с выдернутым кольцом. Даю очередь в дверь на уровне пояса и, дергая ручку, приседаю. Подарок летит над моей головой, захлопываю дверь, так и не рассмотрев, есть ли кто за ней, и откатываюсь в сторону, беря на прицел выход на улицу. Вдруг кого нечистая принесет, а мы тут спины подставили.

Бах! Бух! Бух!

Это не наша, это на улице.

Бабах!

А это – наша. Ушам-то больно как. Дверь распахнуло взрывной волной. Кузьма сейчас должен заскочить в зачищаемое помещение, но меня беспокоят взрывы на улице. Штурмовой группе рано еще, даже на мотоциклах. Ох, как мне все это не нравится!

– Чисто.

Раз не стрелял, значит, зря гранату потратили, да и для здоровья это, похоже, не слишком полезно – кричит во все горло, а я почти не слышу. Рот надо во время взрыва открывать – говорил старшина, а я забыл, забегался.

– Выходим!

Говоров кивнул, но, вместо того чтобы пойти к двери, вскинул пистолет и выстрелил в подстреленного мной старослужащего. По мне, так явная перестраховка, но ни в жизнь не скажу. Дальше мой напарник сделал еще одно действие, о котором я позабыл, – поменял обойму. Причем получилось у него это очень ловко – нажал на кнопку на рукоятке, перехватив на лету, единым движением убрал початую обойму в карман и тут же дослал следующую. У меня в магазине еще больше двадцати, но тоже лучше перезарядиться.

Слух начал возвращаться. Стрельба на улице продолжается, но еще какой-то звук на периферии мешает.

– Это что, сирена?

Получаю в ответ удивленный взгляд.

– Собака воет.

Вот ведь… Точно. Ладно, надо идти.

Бух! Бух!

Да что там такое?

Пинком дверь нараспашку… Куда он меня отталкивает и что за тряпка? Блин, да что со мной – это же отличительный знак, чтобы в мой фельдграу кто ненароком не прицелился. Кузьма выкатывается вперед, за ним я, повязав через плечо кусок белой материи. На плацу лежит человек в немецкой форме, к торцу казармы привалился другой. Второй – Жорка! Убит, ранен? Шевелится, значит, жив… Бегом к нему. Пытается перетянуть ногу ниже колена самодельным жгутом из автоматного ремня.

– Серьезно?

– Херня… Кровит… Еще спина…

Кузьма уже накладывает пакет прямо поверх пропитавшейся кровью штанины.

Бух!

Да что это такое?

– Гранаты бросают… в окна… вслепую…

– Понял, молчи, береги силы.

Крови на губах нет, значит, то, что попало в спину, до легких не добралось. Где же подмога? Ага, вот они, голуби шизокрылые, летят. Им еще метров сто, но на въезде придется останавливаться, мотоцикл не тот предмет, которым можно шлагбаумы таранить. Опасно.

– Я дорогу освободить…

Пригибаюсь и бегу навстречу двум нашим мотоциклам, на которых штурмовая группа спешит на помощь. Набились они здорово. Восемь человек на два мотика, один из которых без коляски. Шпроты какие-то. Пулеметчики заметили мой бросок и начали шить по казарме еще интенсивнее, не давая немцам возможности прицельно обстрелять ни меня, ни штурмгруппу. Гранату же сюда не добросить никак. Успеваю вовремя, наваливаюсь на короткий конец бруса, и оба мотоцикла проскакивают, не снижая скорости, в мертвую зону. Три четверти дела сделано. И мне пора обратно, а то как бы чего не прилетело.

Отдаленный взрыв. Где-то с другой стороны лагеря. Похоже, пленные решили под шумок сдернуть и нарвались на мины. Вот же ж… Что им не сидится?

Штурмовики уже работают. Даже не спросили ничего у главного командира, обидно.

Граната влетает в торцевое окно. Вряд ли там кто есть после Жоркиной связки, но страховка – великое дело.

Бах!

Первый пошел! Второй, третий, четвертый… Очередь из «дегтяря»… Тому в общем-то и внешние стены, сложенные из нетолстого бруса, не помеха, а уж внутренние перегородки… По крайней мере «максимы» прошивали здание насквозь.

Бах! Бах!

Бух!

А вот это опять немецкая, живы еще, похоже, гады, и главное – наши гранаты тратят. Непорядок. А это еще что? Какое-то шевеление в лагерной зоне. Ползут – голубчики. К пулемету ползут.

– Эй, там за проволокой, замерли.

Услышали. Один обратно пополз.

С Георгия уже сняли китель и бинтовали спину.

– Как он?

– В спине два осколка по касательной, один в ребре застрял, – санитар отвечал, не переставая заматывать сержанта. Как бы в мумию не превратил. – Ничего не сломано. В ноге сквозное, похоже, пулевое, кость тоже вроде не задета. Евстратововичьей самогонки бы в него влить, а то может шок…

– Кузьма, не всю на обер-лейтенанта извел?

– Не, бутыль крепкая, выдержала.

Бах! Бах! Очередь. Еще одна. Еще… А теперь пошли одиночные – это уже контроль.

– Матвеев, входить уже можно?

Голос специально могу не повышать, и так ору, но и Матвеев сейчас относится к отряду глухариных.

– Даже через дверь.

Намусорили-то как. Чего это меня так мутит? Пойду обратно на воздух. Фу, здесь полегче, вот и старший сержант поспешил покинуть этот филиал бойни.

– Языка взяли или всех порешили?

– Есть два подранка, сейчас притащат.

– Мы без потерь?

– Якименко зацепило осколком. В мягкие ткани нижней части спины, сидеть пока не сможет. С Байстрюком что?

– Серьезнее, но, похоже, не смертельно.

– Мы, как могли, спешили, командир…

– Видел. Все правильно. Уж вашей вины тут точно нет. Что-то не так пошло.

Вон и остальная «кавалерия из-за холмов» рысит. Старшина со своими хозяйственниками спешит заняться учетом и контролем. Вот пусть в кишках и покопаются. Где там наша самогоночка, мне она сейчас тоже будет в самый раз. Но ведь фиг – сейчас по плану общение с народом. Вон он за колючкой собирается. К тому же там уже кого-то бьют, нет, уже не бьют, уже ногами месят.

– Отставить.

Ну да, так они меня и послушали. И что мне делать – как в плохом кино в воздух стрелять? Вот еще, раз бьют, значит, за дело, а патронов лишних у нас нема. А вот и еще нескольких тащат.

– Внимание! Командиры, наведите порядок. Если не прекратится самосуд и через минуту весь личный состав не будет построен, я соберу своих людей и уйду. Сможете здесь передавить друг друга.

Похоже, подействовало. И командиры вроде есть, а Матвеев говорил, что лагерь для рядовых и сержантов. Хотя последнее время сюда новых понагнали, возможно, не успели отсортировать.

За минуту, конечно, не уложились, но в три вполне. За это время Матвеев доложил, что у нас все же есть потери – еще один убитый и один раненый. Один из бойцов стрелковой двойки, несмотря на инструктаж, полез к проволоке. Второй пытался его остановить и оказался вблизи во время взрыва мины. Похоже, этот взрыв я и слышал. Что его туда понесло? Может, и узнаю, если раненый скажет, а возможно, так и останется тайной. Пока старший сержант докладывал, его кто-то узнал, и по шеренгам пошел шепоток. Сержанту приказал остаться, ему организацию эвакуации и передам. Наконец роение закончилось, и от строя отделился командир со шпалой и пушечками в уцелевшей петлице.

– Товарищ…

– Командир партизанского отряда товарищ Леший, – подсказал я ему.

– Товарищ командир партизанского отряда, сводный отряд бывших военнопленных по вашему приказанию построен. Докладывал капитан Нефедов.

– Вольно, капитан. Товарищи, освобождение лагеря произведено комсомольским партизанским отрядом «Полоцкий мститель». Прямо сейчас вы все должны определиться, чего вы хотите. У вас есть несколько путей. Можете остаться здесь, кому понравилось… Смирно! Похоже, никому не понравилось. Прекратить разговоры, потом поговорите, когда я закончу. Вольно. Можете идти на все четыре стороны. Можете присоединиться к нам. В последнем случае легкой жизни не обещаю, а те, кто забыли уже, что такое дисциплина и строгое выполнение приказов, вполне смогут оказаться у стенки. Хотя это вряд ли – патронов мало, потому просто повесим. И не говорите потом, что я вас не предупреждал, – Гуляй-Поля не будет. Кто уходит самостоятельно, два шага вперед.

Как я и думал, такие нашлись, меньше десятка. Наверно, и еще бы вышли, но боятся – а ну как лоб зеленкой намажут.

– Отлично. Свободны. Матвеев, сопровождающего им, по полбуханке хлеба, и пусть валят. Только одновременно со всеми, не дай бог, сразу на немцев напорются, тогда можем влипнуть. Остальные поступают в распоряжение старшего сержанта Матвеева. Через полчаса нас здесь не должно быть. Кстати, эти полчаса на раздумье для тех, кто колеблется. Если надумаете – скатертью дорога. Да, еще, саперам срочно собраться у шлагбаума. Капитан, за мной. Старший сержант, командуйте.

Мы с капитаном отошли на десять шагов от начавшего руководить Матвеева.

– Предателей били?

– Да, товарищ командир отряда.

– Сократим просто до командира.

– Есть.

– Дайте команду, чтобы их быстро придавили, без зверств, и возвращайтесь.

– Есть.

В сторону шлагбаума потянулись два тонких ручейка – дезертиры и саперы. На саперов у меня были планы. Старшина должен организовать снятие возможно большего количества мин с периметра, при этом он получил строгий приказ, что жертв быть не должно. Пусть лучше останемся без мин, чем без людей. Эх, было бы время! Может, оно и есть, и даже скорее всего, на крайний случай засада на дороге его может дать достаточно, но что-то не хочется мне здесь задерживаться.

– Товарищ командир…

– Извините, капитан, задумался. Что у вас?

– Да вот… Команду я отдал, но по-правильному трибунал нужен.

– А адвокат не нужен?

Веревки перебрасывали прямо через верхнюю балку ворот. Вдруг один, из почти десятка лежащих людей вскочил и с криком: «Товарищи! Простите!», побежал в нашу сторону.

Дах!

Бегущий рухнул как подкошенный, а Матвеев, повесив винтовку на плечо, продолжил отдавать распоряжения:

– Сколько всего человек в лагере и сколько командиров?

– Чуть меньше трехсот, командиров тринадцать.

– Не слишком счастливое число, но мне как раз, я мартовский.

Нефедов непонимающе посмотрел на меня.

– Нумерологией не интересовались? Видно. Для зодиакального знака Рыбы число тринадцать является удачным. Это так, к слову. Поговорить я с вами хотел по следующему вопросу: в отряде уже есть сложившаяся система командования, к тому же, если вы заметили, отряд является комсомольским. Понятно, к чему я клоню?

– Да. Вы не собираетесь передавать командование старшему по званию.

– Не только это. Я сам собираюсь расставлять командиров на должности, поэтому даже капитан может попасть под командование сержанта. Скорее всего командиры, которые смогут доказать свою полезность, займут достойные места, но само наличие звания для нас ничего не значит. Пока будем выдвигаться во временный лагерь, поговорите с людьми. Тому, кто откажется, поможем с выходом к линии фронта. Оружие скорее всего не дадим, сами не жируем, но минимальным количеством продовольствия снабдим. Если нет вопросов, можете идти.

– Есть вопрос? Какова моя роль на данный момент?

– На время марша вы назначаетесь старшим над бывшими пленными, мои люди вам не подчиняются. Они будут только проводниками, но вам лучше слушаться их советов. Назначьте командиров еще пяти отрядов, уходить придется по отдельности. Оружия будет всего по несколько единиц на отряд. Дадите его тем, кто останется задерживать немцев, если отряд догонят, других вариантов его применения не должно быть. Ваша главная задача – дойти. Да, еще – если кто попытается сбежать, естественно без оружия, не препятствуйте, нам они не нужны.

– Разрешите идти?

– Идите.

Матвеев уже отобрал самых крепких и наименее истощенных и отправил к старшине. Будут белорусскими кули – ну нет у нас китайцев, а груз таскать надо. Подойти к строю довелось как раз в тот момент, когда начали вешать хиви. Один что-то бормотал и пытался упасть на колени. Зрелище до крайности неприятное, но не увидел ни одного сочувствующего взгляда. Значит, и приказ отдал правильный, «кровавые мальчики в глазах» пусть обломаются. Чай, не цари мы, перетерпим.

– Сержант, что по людям? – спросил я Матвеева, отведя в сторону.

– Без отказников на данный момент двести шестьдесят два человека, но думаю, еще сбегут.

– Да и хрен с ними, волкам тоже надо кушать.

– Вроде нет здесь волков.

– Тогда ежикам. Не отвлекайся, сколько неходячих и ограниченно ходячих?

– Совсем – пятеро, их должны были расстрелять после развода на работы, а вот просто слабых, которые и километра не пройдут, много – человек тридцать.

– Значит, понесут. Что с нашим вторым раненым?

– Трудно сказать, проникающие в брюшную полость и грудь. Но на излете. На «лягушку» нарвались.

– Тогда его и Байстрюка – в коляски, и я уезжаю. Эвакуация на вас со старшиной. Капитан Нефедов в теме, бодаться не будет, так что с остальными командирами через него.

– Понял.

Старшина самозабвенно руководил процессом хомячества. Из казармы и конторы один за другим, как на конвейере, выбирались нагруженные, будто трудолюбивые муравьи, люди.

– Как чистка, старшина?

– В графике. Они тут много добра успели накопить.

– Все утащишь?

– А то!

– Саперы справятся?

– Вроде должны, мы тут несколько щупов обнаружили. Один ефрейтор, кажись, неплохо разбирается, остальные на подхвате. Мин десятка два мы, кстати, и здесь нашли.

– Не зарывайся. Я уезжаю с мотоциклами и ранеными.

– Добро, командир.

– А Кузьма где?

– Убег уже. Добро свое собрал и к телеге помчался. Говорит, как бы его вторую, настоящую, корзинку не растащили засадники.

Поехали!

* * *

– Ну что, сержант, сколько еще народу сбежало?

– Двадцать два человека.

– Оружие наше хоть не унесли?

– Кто ж им даст. Налегке ушли, только с тем, что в животе было.

– Как командиры себя ведут?

– В общем нормально. Двое пытались права качать и меня строить, но капитан предложил им двойной паек и пинка под зад. Вроде успокоились.

– Ладно, показывай, как вы здесь обустраиваетесь.

– Лучше пусть инженер покажет, этим тут он распоряжается. Вон он, кстати.

Пройти пришлось метров пятьдесят, прежде чем мы окунулись в суету человеческого муравейника. Размах работ впечатлял. Все что-то копали, носили, пилили… Главного распорядителя работ можно было заметить сразу – высокий, под два метра роста, худой, чем-то напоминающий цаплю, в не по росту короткой солдатской гимнастерке молодой парень. Я вдруг подумал, что примерно так выглядел будущий Петр Великий в юности, где-нибудь при осаде Азова, особенно если сам предварительно поносил бревна и истрепал голландский камзольчик. Заметив меня, «прораб» смешно оправил, точнее, попытался оправить, гимнастерку и, изобразив строевой шаг, от чего еще больше став похож на болотную птицу, направился в нашу сторону.

– Товарищ командир партизанского отряда, сводная рота занимается фортификационными работами согласно утвержденному плану. Докладывал воентехник первого ранга Цаплин.

Чуть не хрюкнул от неожиданности. Это ж надо так в фамилию вжиться. Похоже, для него и позывной придумывать не придется.

– Введите меня коротко в курс дела, товарищ воентехник.

– В связи с пожеланием не сосредоточивать весь личный состав в одном месте, было принято решение создать три лагеря, одновременно являющиеся опорными центрами обороны. Лагеря расположены треугольником.

– Равносторонним?

– Нет, конечно, даже не равнобедренным. Упор сделан на использование естественных заграждений. Мы используем два оврага и ручей, вот он как раз протекает. Овраги, конечно, лучше, но есть мысли, как и это место сделать менее проходимым и усилить устойчивость обороны. Теоретически, при прочих условиях, таких, как насыщенность оружием, боеприпасами и минными заграждениями, мы сможем выдержать атаку пехотного батальона. Опять же при условии, что у него не будет поддержки тяжелой артиллерии и атаковать любой опорный пункт будут не более двух рот одновременно.

Мне осталось только хмыкнуть.

– И сколько раз вы давали такие обещания, а главное, сколько раз они сбылись?

– Практически ни одна позиция, строительством которых я руководил, не была захвачена противником.

– Это как?

– Все были оставлены без воздействия войск врага, путем отхода, – Цаплин слегка смутился. – Правда, атаковали нас только один раз, но тогда немцы обломали зубы, а во всех остальных случаях бросали позиции, чтобы не попасть в окружение.

– Ну сейчас нам это не грозит, мы и так в окружении. А вот насчет насыщенности… Старший сержант, что у нас с ней?

– Передали все вооружение под наш патрон и все патроны. Немного гранат.

– Вооружение точно все? – спросил, покосившись на винтовку, висящую на плече сержанта.

– «Светки» себе оставили, но отдали часть немецких с патронами. Сами теперь в основном на трофеях.

– Ладно, товарищ воентехник, стройте свою линию Маннергейма, только людей не ухайдакайте, а то некому будет защищать, да и не для кого. Кстати, как с питанием?

– Отлично.

– Ну да, после лагеря почти любая нормальная еда будет отличной.

– Вот если бы еще белков добавить, те, кто долго находился в лагере, без белковой пищи не скоро оклемаются. Мясо капитан приказал только им давать, но ведь и остальным тоже надо. И шанцевого инструмента не хватает, пил тоже.

– Делаем, что можем. Я не волшебник, еще учиться и учиться. Свободны.

– Сержант, капитан где?

– Должен быть во втором лагере.

– Веди.

Отойдя от места грандиозного строительства, продолжили обсуждения животрепещущей темы. Причем это не преувеличение, тема жизни именно трепетала на кончиках пальцев.

– Командир, так что с продовольствием делать будем? Уже сейчас нехорошо, а зимой совсем загнемся.

– Ты думаешь, у меня есть ответы на все вопросы? Вот ты только сегодня задумался, а я, как считаешь, когда, позавчера? У меня этот вопрос в печенках с того самого дня, когда Кузьма мне Жорку на шею подвесил, и растет он в геометрической прогрессии. Знаешь, что это? Вижу, образованный. Сначала думал, как прокормить двоих, потом восьмерых, потом нас стало тридцать пять, а теперь больше двух с половиной сотен. А что через месяц будет? Ты об этом подумал? А я уже прикидываю, чем зимой тысячу ртов кормить, вот такая прогрессия. Вот пока я об этом размышляю, вы со старшиной решайте, как накормить тех, что есть. Он уже с утра Фефера трясет.

– Может, опять мозговой штурм устроим?

– Что, понравилось? Устроим. Еще не единожды и на многие темы. Проблем у нас будет завались. То, что есть, еще цветочки, ягодки осенью пойдут. Пока мы в тепличных условиях, считай.

– Какие же это тепличные?

– Хочешь пример? Их есть у меня. Сколько раз за нами немцы гонялись?

– Да вроде ни разу.

– А почему? Вот тебе варианты ответов: они нас всерьез не принимают или за нами некому охотиться.

– Ну… подумать надо, взвесить…

– Ответ – оба варианта. А теперь прикинь, что будет, когда нас примут и найдут батальон. Мы что будем делать? Геройски защищаться в треугольнике?

– Так что делать?

– Ты еще задай второй исконный вопрос. Ждать не буду, а сразу отвечу – виноват я. Легче стало? Вариантов у нас особых нет – драться будем.

* * *

– Здравия желаю, товарищ командир!

– Здравствуйте, капитан! Как дошли, как обустроились?

– Дошли нормально, по дороге дезертировали двадцать два человека. Как вы и приказали, препятствий не чинили.

Не нравятся Нефедову такие приказы, сразу видно. Сейчас не понимает, позже поймет.

– Размещаться продолжаем – работы еще много. Минимум на неделю, а больных и истощенных половина состава. Им бы мяса и витаминов.

– Все, что могли, кроме консервов, отдали. Сам с утра пустой пшенкой завтракал. Уже после обеда будет дополнительное продовольствие. Вы подготовили списки личного состава по званиям и военно-учетным специальностям?

– Не успел. Точнее, списки есть, но они по отрядам и не отсортированы.

– Время до вечера. Да, пусть уточнят по знанию немецкого языка. Очень нужны люди с языком, ну вы поняли.

– Понял. Будет сделано.

– Что с оружием?

– Вооружено более девяноста процентов личного состава. Практически всем ходячим оружия хватило, но вот с патронами и гранатами плохо. Если раздать стрелкам патроны по норме, то останемся без поддержки пулеметов. Патроны нужны.

– Капитан, а чего вам не надо? Ну чего у вас в достатке?

– Даже так сразу и не отвечу.

– Вот именно. У нас всего не хватает. Еды, оружия, боеприпасов, инструмента, что смешно, людей тоже не хватает. Вот скажите – людей достаточно?

– Если бы все смогли работать и воевать в полную силу…

– Ну, что замолчали? И если бы еще батальончик с артиллерией, танками и авиацией, да? Вы бы немцам задали.

– Не совсем так, но…

– Так вот, капитан, ничего этого не будет. Вы, наверно, уже начали учиться воевать в условиях цейтнота, теперь у нас цейтнот не только по времени, но и по любому другому ресурсу. Вы чем командовали?

– Дивизионом полковых семидесятишестимиллиметровых пушек.

– О чем вы в основном думали тогда?

– Как выполнить боевую задачу.

– Это хорошо. Теперь вы будете думать не только, как ее выполнить, но и чем, где и когда. А боевую задачу я ставлю вам прямо сейчас – победить в войне. Сложная задача? Сложная, но вы ее получили, вот и думайте. Все остальное – частности. Вас старший сержант ввел в обстановку?

– Нет, времени не было, пока размещаемся только.

– Товарищ старший сержант, введите товарища капитана в обстановку. В тактическую, оперативную, стратегическую… Расскажите ему все, что он захочет знать, и особенно то, чего он знать не хочет. Пусть впрягается по полной.

– А вы, товарищ капитан, начинайте действовать, а не плыть по течению, только, пожалуйста, первое время, при действиях во внешней среде, советуйтесь предварительно со старшим сержантом. Партизанство дело тонкое, здесь недостаточно военного профессионализма. Во многом это политика, хотя я и ненавижу это дело, но придется измазаться всем.

Нефедов стоял слегка обалдевший, но возражать, похоже, не собирался.

– Немцев пленных довели или кончили где по дороге?

– Как можно. Даже покормили.

– Хорошо. Есть время или отрываю от важных дел?

– Время есть.

– Тогда пойдемте с пленными поговорим.

Немцы сидели под сосной со связанными руками и ногами, заодно привязанные к этому же дереву. Оба были рядовые, ну да и ладно.

– Ты, фамилия, должность.

– Шутце Клоц, охранник.

– Ты?

– Шутце Нотбек, повар.

– В каком лагере вы несли службу? Почему такая большая охрана и инженерное обеспечение?

– Штатлаг номер триста четыре, создан как транзитный лагерь для крупных партий пленных.

– Куда дальше отправляют пленных и каким порядком?

– Куда, не знаем, а отправляют либо пешими колоннами, либо автотранспортом, но к нам вообще поступало мало контингента.

– Когда должна прибыть следующая партия?

– Я не знаю.

– А повар? Должны же производиться поставки продовольствия.

– Я тоже не знаю, еду для пленных привозили без расписания.

– Бесполезно, капитан, они ничего не знают. Можете отправлять их в расход.

– Но так не положено… Это не значит, что я оспариваю ваш приказ…

– Вот и не оспаривайте. Можете подать на меня рапорт, хоть сейчас, хоть после войны. Да, патроны берегите. Жду вас через час у себя.

Мало он, видать, в лагере посидел. Чистоплюйствует. Это пройдет. Хреново, конечно, таким образом человека ломать, может в последующем сказаться, но без этого как бы не оказаться без последующего.

Дорога до основного лагеря, хотя это теперь спорно – какой из лагерей считать основным, заняла почти час. Напрямую было бы меньше, но болото надежно прикрывало нам фланги, ну и тыл с фронтом, конечно, так что пришлось месить кругаля. Зато, пока идешь по лесу, можно и подумать. Думы были не то чтобы радостные, но явно и не заупокойные – жизнь-то налаживается. Новому пополнению, конечно, еще отъедаться надо, да и учебу для действий в незнакомой обстановке устраивать, ну так и старое у меня не жирное и не ученое нормально. Можно, конечно, и откормить, и подготовкой замордовать, только тогда война, боюсь, без нас кончится, чисто естественным ходом событий. Короче, пора выходить на Большую Дорогу. Немцы не дураки и давно должны догадываться, что кто-то им тут гадит, а после лагеря у них точно сомнения отпали. Так что скрываться теперь только темп терять. Информация какая по расположению оккупантов у меня есть, и ничего страшнее комендантской роты в Полоцке я пока не вижу. Могут, конечно, какую проходящую часть тормознуть и на нас бросить, но это небось кучу согласований требует. Значит, что? Значит, скоро в окрестные деревни зачастят подпольщики и окруженцы, мечтающие влиться в ряды, и все такое. Блин, надо еще один лагерь построить, что ли? Нужен чекист, очень нужен. Ау, чекист! Нет ответа. Да пошло оно все… Будем решать проблемы по мере их поступления. Так, а это что за шум? Никак лесопилка опять заработала? Точно, она, вон и Степан распоряжается. Достал манок на утку, Степаном же и презентованный, и дважды крякнул. Глухов глянул в мою сторону и крякнул в ответ, что примечательно, без манка, а фиг отличишь. Можно выходить.

– Здорово, Леший.

– И тебе не болеть!

Пожал протянутую руку, заодно угостив собеседника трофейной сигаретой.

– Окурок только не забудь изничтожить. Вас что, опять старшина припахал?

– Не совсем. Немцы. За каждый куб обрезной доски десять марок дают. Много это или мало?

– Вообще-то много, но с вами скорее всего рублями по курсу десять к одному будут рассчитываться.

– Сотка за куб это очень прилично.

– Дело в том, что рубль цену здорово потеряет. За червонец до войны почти пять рейхсмарок давали. Вот и считай.

– То есть реально двадцадку получим. Ну да ладно. Зато у нас твердая отмазка будет – работаем на немца, все сдаем. Заодно и вам чего подкинем, теперь вам оно здорово нужно будет.

– Да, народу слегка добавилось. Рабочая сила нужна.

– Тут сами справимся, да и мало ли кто понаедет, а вот схроны под продукты в лесу понадобятся. Подсобишь?

– А куда я денусь?

– Ну и лады, тогда я старшине говорю, что ты добро дал.

– А он что у вас?

– В деревню пошел. Фельдфебельские погоны ему к лицу, – хохотнул Степан, растирая в пыль окурок. – Как увижу, чего передать?

– Пусть в лагерь возвращается. Хозяйство, видишь, у нас теперь выросло, даже не знаю, когда теперь разберемся. Видно, немцу отдых вышел.

– Это правильно, после такой бучи затихариться надо бы.

– Лады, прощевай.

Почему слил дезу Степану, сам не понял. Похоже, прогрессирует профессиональная болезнь шпионов и подпольщиков, да и преступников тоже. Скоро всем врать начну и всех подозревать.

В старом лагере, ого – он теперь уже старый, стоял шорох, только тихий, по сравнению с новостройкой. На огромном куске брезента, даже не знаю откуда именно это уперли, были разложены последние трофеи – пулеметы, автоматы, винтовки. Что-то было уже раскидано по частям и проходило процесс чистки, что-то лежало целым – либо ждало своей очереди, либо уже отдыхало после процедуры. Четверо бойцов усиленно надраивали средства производства.

– Полищук, ты здесь старший?

– Да, тащ командир.

– Как обновки?

– Отлично. Немцы за оружием уход блюдут. Нагара вообще нигде нет, даже на станкаче, хотя он вообще древний, не с империалистической, конечно, но не сильно моложе.

– Хорошо, Вальтер где?

– На перевязку отправил. Мы же с ноль восьмым дела раньше не имели, вот он пока его потягал, рана и закровила.

– Понял. Пойду Байстрюка проведаю, заодно и посмотрю, как там дела.

Немецкий оружейник, похоже, прижился, кое-кто косо еще поглядывает, но пристукнуть вроде не пытаются. Если мозгов у того хватит, а я ему конкретно объяснил, что первая попытка побега автоматически станет неудачной и последней, то сможет еще и домой вернуться.

Отдельной землянки под лазарет сначала не было, в связи с отсутствием как больных, так и собственно тех, кто лечит. Санитара я, конечно, назначил «доктором», хотя это и профанация. Первым же нашим больным оказался Вальтер, вот для него и построили, как я его назвал про себя, тюремно-больничный блок. Охрана больнички легла на плечи часового, сторожившего наш арсенал, типа чтобы не распылять ресурсы. Теперь лазарет пополнился еще двумя жителями. Рядом с землянкой наш «доктор» как раз стирал бинты, трудности у нас с перевязочным материалом.

– Павленко, как раненые?

– Немец ничего, – санитар понизил голос и продолжил, – а наши плохо. У сержанта жар, я раны, как мог, почистил, но тут хирург нужен. Станчук же совсем плохой – из шести картечин я только четыре удалил, две в брюшной полости мне не достать. Боюсь, что не выживет.

– Хреново. Ладно, пойду проведаю.

В землянке уже успел настояться неприятный больничный дух. На мой взгляд, больничный дух бывает двух видов – обычный, когда пахнет какими-то лекарствами, карболкой и хлоркой, и плохой, когда к этим запахам примешивается запах страданий и смерти. Вот сейчас здесь стоял именно второй. В таком даже не сильно больным людям не стоит долго находиться, ущемляет он желание выздороветь, это я прямо шкурой чувствую.

– Привет выздоравливающим. Извините, без гостинцев. Рассказывайте, как дела.

Внутри было темновато, несмотря на открытую дверь. Станчук лежал в глубине, сержант же с немцем устроились недалеко от входа. Байстрюк лежал на нарах, а Вальтер сидел у него в ногах.

– О чем секретничаете, никак господин Мельер агитирует за вступление в НСДАП?

– Никак нет, товарищ боевой секретарь. – Вид у Жорки был так себе – бледный с мокрым от пота лицом, он лежал на боку, морщился, но продолжал шутить. – Вальтер меня немецкому обучает. Выполняет, так сказать, комсомольское поручение.

– И как успехи?

– Скажем так – есть, и главное будут.

– Хорошо, продолжайте, я пока с Борисом поговорю.

Тот самый неприятный дух шел как раз из глубины землянки. Ранения в живот вообще пахнут отвратительно, и никакие запахи лекарств и антисептиков перебить это не могут. С учетом того, что Станчук лежит здесь менее суток, миазмы еще не набрали своей тошнотворной плотности, но процесс интерполяции давал неутешительные прогнозы.

– Ну, ты как, Боря? – Присев на край нар, я взял мокрую тряпку, что лежала рядом, и обтер пот с его лица. – Гляжу, не стонешь, проявлять сочувствия не требуешь, то есть держишься молодцом.

– Не надо, товарищ командир, я же понимаю все – с такими ранами меня и на Большой земле хрен выходили бы. Гаврилов, бля, дурак и сволочь. Если бы не этот осел…

– Боря, сожалеть о том, что случилось, контрпродуктивно. Придется принять как данность.

– Да понимаю я, но обидно ведь. До смерти. А до нее уже недолго осталось. Вот только успокаивать меня не надо и рассказывать, как я поправлюсь, тоже – кишки мне порвало, а «доктор» наш, назначенный по комсомольскому призыву, тут совершенно, как вы говорите, некопенгаген. Поэтому дайте мне слово, что письмо мое попадет к родителям, пусть они знают, что их сын погиб не в немецком лагере, а сражаясь с фашистами. Только не говорите, что смерть моя была нелепа и совершить я ничего не успел. И Катька, сестра младшая, пусть гордится…

На глазах у бойца выступили слезы. Тяжело умирать, когда тебе нет и двадцати лет, когда тебя выдергивают из лап смерти, дают надежду, но старуха опять находит тебя. Дрожащей рукой парень протянул мне свернутый треугольником лист бумаги с адресом.

– Хорошо, Боря, уйдет на Большую землю с первой же надежной оказией, только ты заранее не сдавайся. Что от меня потребуется, чтобы письмо дошло, сделаю, но шанс, что вернешься сам, есть всегда. Знаешь такое изречение: пока живу – надеюсь? Вот и ты надейся, не раскисай. Может, тебе помочь чем, переложить поудобнее, принести чего?

– Не надо, командир, Пашка все сделает.

– Ну, не прощаюсь…

– Спасибо.

Надо срочно отойти в сторону, потому как слезы на глазах командира не вселяют оптимизм в подчиненных.

– Вальтер, иди на улице посиди, мне надо с сержантом поговорить.

Немец вскочил, отдал честь и выметнулся.

– Как он?

– Да вроде нормально, а что такое?

– Не собирается нас покинуть?

– Да не заметил ничего такого, вообще, это Ермолова работа.

– Это работа всех, а Ермолов за нее ответственность несет. Ладно, мил-человек, расскажи, как ты нам чуть операцию не сорвал.

– Вот не виноватая я. Сижу себе, значит, на мотике, похмельного изображаю, а тут немец из-за угла и чего-то меня спрашивает. Ну я морду пожалостнее скроил и в сторону его ручкой эдак, типа не до тебя сейчас. А этот хрен с горы ко мне, и еще чего-то балакает. Ну чего делать? Я головой мотнул, ну вроде как соглашаюсь, сую руку в люльку, достаю «шмайсер» и практически в упор его короткой. Тут же длинную по немцам с «максимом», ну или как он у них называется.

– Эмгэ ноль восемь.

– Ну да. Потом соскакиваю, пока по мне часовой у въезда шмалять не начал, хватаю мешок с гранатами и к казарме бегом. Часовой шмальнул, да не попал, а вот пулеметчики с вышек достали. Кто-то из них мне ногу и прострелил. Хорошо, стрелки всех быстро поснимали, не то они б из меня окрошку сделали. Ну как потише стало, наши станкачи подключились, я сразу за связку схватился…

– Даже перевязаться не попытался?

– Да не до того было – немчуру надо было срочно глушить. Связка так рванула, что меня чуть через стену не сдуло. Я ползком к следующему окну, пулеметы казарму-то насквозь дырявили. Бросил одну гранату, а как следующую начал бросать, гляжу – из окна немецкая «колотушка» летит, ну я ноги в руки и ходу оттуда на четырех. Если бы нога целая была, то, честное комсомольское, сбежал бы, а так… В общем, зацепило меня двумя осколками, хоть я и залег. Ну а дальше вы выскочили.

– Понятно, его величество случай… Ну, хорошо, давай быстрее приходи в норму и в строй. Пойду дальше руководяжничать.

Выйдя из лазаретной землянки и пройдя десяток шагов, вдохнул и выдохнул полной грудью, освобождаясь от неприятных запахов. Надо еще раз на карту взглянуть, прикинуть театр военных действий к натуре. Не нравится мне, что гадим мы там, где живем, уж очень легко нас вычислить. Справки конфискационные на какое-то время немцев могут ввести в заблуждение, но боюсь, очень ненадолго. Надо сместить область активных операций на юго-восток. Жаль, место дислокации саперов в этом случае выпадает из сферы действия, ну да пусть пока живут.

Не заметил в думах тяжелых, как прошел час. В сознание меня привело легкое покашливание за спиной. Кто это у нас тут, в дебрях лесных, такой деликатный? Смотри-ка, капитан, однако.

– Товарищ капитан, у вас интеллигентов в роду не было?

– Отец преподает в политехе, тетя – театральный критик, дед по материнской линии был профессором, умер в гражданскую. А что?

– Да так, прискорбно это все. Ну да не до того сейчас, что там у вас за история с попыткой бунта?

– Какого бунта? – Глаза Нефедова сделались круглые, и он начал на глазах бледнеть. Вот же, блин, интеллигенция, с первого же наезда поплыл, и как он до капитана дослужился?

– Матвеев не распространялся, сказал, что вроде все уладилось, но я хотел бы услышать подробности.

– А, вы об этом. Не было никакого бунта, – видно, капитан слегка успокоился и решил нагадить начальству в мозг. – Есть у нас два лейтенанта – Тихвинский и Калныш, точнее, первый младший военюрист, а второй техник-интендант второго ранга. Не знаю, по какой причине они со старшим сержантом сцепились, но ничего такого не было. Вопрос мною решен.

– Совсем?

– В каком смысле?

– Гарантируете, что проблем с ними не будет?

– Товарищ командир, ну как я могу такое гарантировать? Я вообще не представляю, какие проблемы появятся уже сегодня вечером. Одно могу обещать – приложу максимум усилий.

– Хорошо, списки принесли?

– Да, вот они.

– Что с немецким языком?

– Пятеро могут изъясняться. Тихвинский утверждает, что владеет свободно, с каким-то там акцентом – васт… вист…

– Вестфальским?

– Вроде да.

– Надо послушать этого шепелявого.

– А откуда вы знаете, что он шепелявит?

– Догадался. Значит, точно вестфальский. Так, капитан, пойдем, я тебе кое-что покажу. Старшина еще не вернулся, значит, время у нас есть.

Повел я капитана не куда-нибудь, а в арсенал, значительно похудевший вчера вечером, но не утративший актуальности. Стрелковку я ему показывать не стал, а сразу подвел к нашему артпарку. Нефедов впечатлился. Сначала. То, что замки к сорокапяткам присутствуют, его обрадовало, хотя сразу определил, что не родные, профи, однако. Что прицелы придется прилаживать с помощью зубила и чьей-то матери, не испугало. Не обрадовало его наличие и номенклатура боеприпасов. А вот когда он добрался до минометов… Тут оказался больше огорчен я.

– С пушками, командир, не так уж и плохо, видали и похуже. А на минометы, считай, можешь не рассчитывать. «Восемьдесят второй» только без прицела, пострелять можно – плюс-минус стометровка, а «пятидесятые» – лом. Кранов нет, хотя можно просто заклепать газоотводные трубки, но тогда стрельба только на одну дальность, но у двух еще и стволы деформированы. Короче, про минометы забудь. А вот орудиями надо заняться, особенно прицелами. Кстати, командир, это у вас лазарет?

– Ага, с гауптвахтой в одном флаконе. А что?

– Я хотел узнать, как у вас с медикаментами. У нас есть вроде неплохой фельдшер…

– И ты молчал! Где он?

– В лагере. Вообще-то я его в списки внес – все честь по чести. Только он сейчас не очень в форме – ранение и истощение. Сюда его на руках несли.

– Срочно организуй его доставку сюда. Погоди, я сам. Павленко, срочно организуй доставку из нового лагеря… Капитан, как найти этого военфельдшера?

– Он не военфельдшер, обычный сержант, и он вообще-то ветеринар, но в лагере многим помогал. Во втором лагере, фамилия Геращенко.

– Павленко, мухой, обе ноги уже здесь.

– У вас кто-то серьезно ранен?

– Да, брюшная полость.

– Плохо.

– Ладно, капитан, ты пока здесь осмотрись, а я к повару – нарушать собственные распоряжения, калории для твоего фельдшера добывать.

Скандала с поваром не получилось – бульон и шоколад будет, а дальше как сложится. Около штабного стола меня уже ждал Кошка.

– Командир, подкулачников растряс, продукты будут. Боровой обещал на остальных, кто справки уже получил, нажать. Обговоренный объем точно будет, но есть большие шансы, что, узнав о налете на лагерь, мужики еще добавят.

– Отлично, молодец, старшина. Хватай капитана, он у арсенала должен обретаться, и давай на совещание.

– А о чем?

– Старшина, не тормози, все узнаешь в свое время, должен же я вас ошарашивать время от времени, а то мозги жиром заплывут.

– Ага, зажиреешь тут.

Так, пока карту разложу. Совещание будет в сокращенном расширенном составе. Расширенном, потому как капитан добавляется, а в сокращенном из-за отсутствия Матвеева, Байстрюка и Говорова. Как там, у Кузьмы, все прошло? Он хотел сегодня уже прибечь, но пришлось запретить, пусть пока заляжет на дно, подождет, пока пройдет волна, и уж тогда ловит рыбку в мутной воде. Ну, а мы пока фашистов слегка отвлечем.

– Итак, товарищи командиры и старшины, у меня есть для вас преприятнейшее известие – я решил, что нам пора заняться ревизией, ну и реквизией тоже. Вы, конечно, скажете, что последним мы только и занимаемся, и будете правы. Дело в том, что ранее мы занимались этим из-за недостатка сил и средств. Их, конечно, и сейчас не густо, но качественно мы уже переросли процесс организации и накопления первоначального, нет, не капитала, а скажем так, первоначальной военно-технической базы. Короче, пора бить немцев. Причем грабеж для нас теперь становится хоть и важной, но второстепенной задачей. Товарищ капитан, вижу, у вас уже появились вопросы?

– Я в некотором роде удивлен вашей терминологией.

– Понял. Старшина выдаст вам тетрадку, и вы с ним или Матвеевым составите словарик. Типа: «гоп-стоп, грабеж, экс-захват трофеев» или «мокруха, секир-башка – уничтожение личного состава противника». Как акклиматизируетесь, сможете уже обходиться без оного. Устроит?

– Я не о том. Как-то несерьезно выглядит ваша терминология в связи с обсуждаемыми вопросами.

– Знаю, но если мы будем слишком серьезны, то можем в будущем огрести много других неприятностей. Вам кажется, что я отношусь к вопросам жизни и смерти, будущего государства и людей, его населяющих, как к игре? Вам правильно кажется. Дело в том, что я собираюсь не только увидеть поражение Германии, но и затем жить долго и счастливо. Если вы считаете, что для одержания победы ваша жизнь не является высокой ценой, то тогда стоит выкладываться полностью. Потому что если сейчас вы отдадите все свои помыслы победе, пойдете к своей цели с надрывом, то если вдруг уцелеете в этой бойне, то дальше получите массу проблем, по большей части психологических. Первое, что вы ощутите после счастья, это будет пустота. Когда вы справитесь с этим чувством и сумеете не скатиться в алкогольную, как наиболее простую, или другую зависимость, то начнутся другие, уже физиологические процессы. Гипертонии, аллергии, псориазы, неврастении и прочие мерзости – вплоть до сумасшествия. Организм, вздрюченный до наивысшей меры, начнет сдавать, разваливаясь прямо на глазах – ваших и тех, кому вы дороги. Конец будет в общем один – смерть, возможно, что крайне неприятно, сначала духовная, а потом уже физическая. Поэтому хочу предупредить – не ставьте себе цель типа: дойти, порвать глотки, а потом можно и умереть. Даже терминологии такой старайтесь избегать, при этом мысленно тоже.

– А как же тогда?

– А просто! Они в меня стреляют? А вот хрен им по всей морде! Сейчас дойду, мочкану всех на хер, у них там должен быть не самый плохой шнапс – выпью, закушу, и можно к Гальке заглянуть с трофеями. Там сниму стресс и вон в ту деревню пойду фрицам глаз на задницу натягивать.

– Да-а-а! Вы это серьезно?

– Старшина, я это серьезно?

– Вполне!

– Видите, старшина считает, что я серьезно. Что, мысль появилась – а не пора ли валить из этого бедлама? Можете. Если выживете – я вам в желтый дом передачки буду носить. Не часто, других дел будет много.

– Мысль и правда появилась, но я погожу. Хочется мне посмотреть, как этот цирк работает. Ведь работает же, раз я здесь с оружием, а не в лагере с голодным брюхом.

Молодец, капитан, уже в тон попадать начал, хоть и поскрипывает. Ничего, стерпится – слюбится. С нашими красными командирами, конечно, проблемы будут, особенно, вероятно, с двумя. Но в два рыла мы их должны укатать.

– Так, прекращаем отвлекаться на философию с психологией, время для этого еще будет, перейдем к насущным баранам. Смотрим на карту. Это лес, на котором мы базируемся. Вот это точки приложения наших усилий, то есть там, где мы отметились со стрельбой и прочим. Что получается?

– Довольно компактный район, – взял слово Нефедов. – И что?

– А вот места, где мы производили отвлекающее минирование, а вот это деревни, где мы раздали справки и будто бы конфисковали продукты питания.

– Ну, район становится достаточно размытым, при этом сильно удлиняется на восток. Так примерно могла бы выглядеть зона химического заражения при сильном западном ветре. Я все равно не понимаю, к чему это.

– К тому, что мы порядочно наследили, и немцы уже не могут нас игнорировать. Я думаю, у них есть карта с теми же отметками, на основе которых они постараются вычислить место базирования. Вероятнее всего, силы для нашего уничтожения они получат только после этого и на ограниченный отрезок времени. Какие мысли?

– Надо бы им ложный лагерь подкинуть, – в этот раз слово взял Кошка.

– И я, Леонид Михайлович, придерживаюсь того же мнения. Только мне нужны рекомендации, как это сделать.

– Ну, раз мы все равно решили активизироваться, так как терять нам, кроме темпа, нечего, надо организовать акции таким образом, чтобы они указывали на то, что направляются из некоего центра. Центр должен бросаться в глаза, а значит, нам нужно его организовать. Вот этот лес подходит вполне, – старшина ткнул в карту. – Если организовать несколько нападений южнее и восточнее него, то он автоматически окажется в центре активного района.

– Это не все, товарищи, – капитан отчего-то занервничал. – Вряд ли, основываясь на таких данных, фашисты будут планировать операцию. Скорее всего постараются разведать этот район.

– Я тоже так считаю. Как, на ваш взгляд, они поступят?

– Право, не знаю. Скорее всего сначала зашлют одиночных шпионов, возможно, проведут авиаразведку.

– С первым согласен, авиаразведка над лесом лишена смысла, хотя, если они на это пойдут, надо также пойти им навстречу. Жечь костры днем, конечно, не стоит, но вот утром и вечером… Тут надо подумать.

– А может, обстрелять самолет?

– Ну, даже не знаю, старшина. Не слишком нагло?

– Только если он уж очень сильно спустится, типа нервы не выдержали.

– Посмотрим. Тут еще такой вопрос – после агентурной и воздушной, устроят ли они войсковую разведку? Какова вероятность, что запустят в лес разведгруппы?

Нефедов и Кошка молчали. Ну да, откуда им знать методы работы гестапо и Вермахта. Мой немецкий опыт тоже молчал. Слишком далеко солдат-техник был от таких высоких материй.

– Капитан, как вы считаете, сколько времени понадобится вам для обустройства лагеря?

– Не более двух дней, если, как и обещал старшина, будет в достаточном количестве пиленый лес.

– Все равно готовьте десяток человек для переброски в новый район. И там никакого пиленого леса – только бревна, лапник и земля. Сортир пахучий надо обязательно организовать на отшибе. Агентов внутрь пускать не будем, базарить с ними только у параши. Их место там.

– Теперь вы, старшина. У нас вроде большое пополнение в саперах?

– Если бы. Толковый только один оказался, да и тот пару мин снял, а потом говорит – ну их…

– Заочковал?

– Типа того. Увидел какой-то взрыватель с самоликвидатором, что ли, как-то еще назвал его хитро, говорит, в финскую с такими встречались. Снять просто нельзя. Правду сказал или нет, не знаю. Поэтому плюнул и заставил их проволоку резать. Ты говорил, для пружин нужна, вот и нарубили, сколько могли.

– Но ставить-то мины он сможет?

– Думаю, да, даже наши из минометок. Знает как.

– Тогда тоже готовь ему группу и посылай их прямо в ночь под Захарничи. Чтобы утром уже мины стояли. Точки определишь сам, из наших прикидок по ложному лагерю. А мы подумаем, как здесь напакостничать.

Глава 9

Ограждение дороги было сделано по всем правилам, с табличками и флажками, украшенными готической «М». Таблички, как и положено, ограждали опасный участок, а флажки были воткнуты прямо в разрытое полотно дороги, обозначая этакими веселыми цветочками места вероятного залегания смертельной начинки. Грузовик, по всей вероятности уже пострадавший, наполовину съехал с дороги и уткнулся мордой в кювет. Должно быть, взрыв был не очень сильный, что взять с этих унтерменшей – даже нормально заминировать дорогу не умеют, и не повлек слишком опасных последствий, хотя подножка под водительской дверью и была заляпана кровью, но, к счастью, не очень сильно. Может, шофер и выжил. Право, не стоит немецкому парню умирать в этой дремучей стране, не должно так быть.

Так, или вероятно так, думал немецкий офицер со знаками различия лейтенанта, но имеющий несколько странные погоны, притормаживая около унтер-офицера с саперными эмблемами.

– Что тут такое, унтер-офицер?

– Бандиты опять заминировали дорогу, господин цугфюрер.

– Что значит опять? Они что, часто это делают?

– Последнее время частенько.

– И когда я смогу проехать?

– Скоро, не больше получаса осталось, но вам придется отъехать вон туда, видите, где грузовики стоят? – унтер показал чуть в сторону от дороги, где и правда стояли два грузовика, а около них расположились несколько военнослужащих. – Проходимости вашей машины хватит, чтобы преодолеть кювет?

– Хоть это и изделие лягушатников, но это все же «Трэкшен Авант», а «Ситроен» делает неплохие машины, даже если их сравнивать с германскими.

Вероятно, офицеру хотелось поинтересоваться, зачем отгонять машину с дороги, но он подумал, что специалистам виднее, а так как на самом деле не был ни капли военным, решил выполнить рекомендации сапера. Машина довольно легко преодолела сухую неглубокую канаву и встала около грузовиков. Зондерфюрер открыл дверцу и с наслаждением потянулся, покинув автомобиль, – на плохой дороге даже два часа сильно выматывают водителя. Его слегка удивили странные жесты унтер-офицера – тот поднял руку, оттопырил большой палец и сделал круговое движение над головой. Выразить свое удивление вербально офицер не успел, так как на затылок ему обрушился удар, нанесенный странным предметом, больше всего напоминающим длинный и узкий мешок, набитый песком. На этом сознание покинуло тело цугфюрера. Ему, сознанию, еще предстояло вернуться, но ничего хорошего это не предвещало.

* * *

– Командир, время!

– Да, старшина, уходим. Давай команду сворачиваться.

– Провода оставляем?

– Все сворачиваем. Телефонисты смываются своим ходом. Водителей у нас хватит?

– Впритык. Если так дальше пойдет, надо еще учить.

– Сплюнь. Трупы в кузов, зондера покрепче связать, кляп, и туда же. На втором посту сколько взяли?

– По идее должно быть три, но все грузовики и все с хабаром.

Оцепление сняли за пару минут, как раз я успел переодеть китель и повесить на грудь жандармский горжет. Мотоцикл бойцы уже выкатили из кустов. До базы пилить километров пятнадцать, далеко забрались, потому решили организовать колонну. К такой кавалькаде из шести грузовиков, легковушки и в сопровождении фельджандармерии наглости прицепиться вряд ли у кого хватит.

Засаду мы организовали архипростейшую. Немцы уже привыкли к минированию их дорог. Ну, не привыкли, конечно, но знают, что на мину нарваться можно – не запросто, но с вероятностью. Поэтому мы, отъехав полтора десятка километров, внаглую среди белого дня оградили триста метров дороги, развесили таблички, поставили значки и занялись бесплодным делом разминирования пустого шоссе. Участок был выбран так, что от места ограждения дорога просматривалась в свободную сторону метров на двести. Поэтому на поворотах мы посадили по телефонисту и загодя знали, кто и в каком количестве прется. Повезло в том, что машины шли сплошняком одиночные, с колоннами связываться опасно – десяток человек без шума хрен положишь, а двух-трех запросто. Тупо штыками кололи, только снабженца взяли живым, подсказало мне что-то, что может выгореть нечто стоящее. С восточной стороны, где я встал сам, шел только порожняк, а вот с запада, где поставили для переговоров шепелявого юриста, добыча должна была быть поинтересней, оттуда машины уже груженые шли. Время мы себе дали на охоту полчаса – во-первых, на трассе могут заинтересоваться, чего это машины идти перестали, а во-вторых, не автобат мы – водителей по пальцам пересчитать можно, причем двух рук более чем достаточно. Даже капитана и танкиста припахали, хотя водители из них те еще, но в колонне на сорока километрах в час удержатся.

А это кто навстречу чапает, ого, бронеавтомобиль. Чего он тут забыл? Эх, тормознуть бы его – интересный трофей мог бы быть, но нельзя – вон еще одна машина идет, да и экипаж оттуда так просто не выковыришь.

– Гады, бронник наш против нас же гонят, – Матвеев скрипнул зубами у меня за спиной.

– Это наш?

– Ну да, «двадцатка».

Больше ничего интересного по дороге не произошло. Когда свернули с трассы на наш проселок, у меня аж засвербело, как захотелось поговорить с зондерфюрером. Что-то тут нечисто, интуиция прямо вопила – если не решу сейчас этот вопрос, то много потеряю. Тормознул колонну около просеки и дал знак старшине загнать туда «Ситроен».

– Матвеев, зондера мне вытащи и забрось вон в те кустики. На машину веток набрось, на всякий случай и покарауль тут. Старшине скажи, чтобы забирал мотоцикл, мы, если что, либо пехом, либо на легковушке доедем.

Пока сержант вытряхивал и пристраивал немца, я быстро прошмонал салон и багажник. И что мы имеем с гуся? В салоне портфель и корзинка с продуктами. Продукты понятно, а вот портфель – это интереснее. Так, бумаги, ого, незаполненные бланки с печатями – это может быть интересно. Деньги! Ого, сколько же здесь? Марок тысяч пять, а то и больше, и шесть пачек червонцев. Богатый Буратино! Так, пачка патронов. Мелкие какие-то, точнее, короткие. Калибр под семь с половиной, а длина совсем никакая. Слабые небось. Старшина как раз оседлывал мотик.

– Михалыч, а где ствол этого франта?

– Чуть не забыл. – Ага, так я и поверил. – Вот его игрушка.

Так, ага, «зауэр» «тридцать восьмой», ну хорошо еще не «девятьсот десятый» «маузер», из того только мух стрелять.

– Старшина, как приедешь, подбей наши финансы, думаю, скоро гроши понадобятся.

– Так я прямо сейчас могу сказать. Девятьсот двадцать марок и пять с половиной тысяч рублей, ну и золото.

– Красивенько все упакуй.

– Понял.

Так, а что у нас в багажнике? Богато! Два кожаных чемодана, один большой, другой поменьше, и мешок какой-то. Нет, это не мешок, это чехол для шинели – шелковый, мать твою. Ну, франт ты, дружок. Что в чемоданах? Комплект формы, еще один – парадка, что ли? Ага, она. Гражданский костюм, еще один, плащ, три пары белья… Прямо, блин, как в санаторий собрался. А это что? Несессер! Серебряный помазок? Ладно, с этим извратом потом разберемся. Пора браться за клиента.

Клиент уже оклемался и отчаянно вращал глазами, лежа в кустиках на куске брезента. Это сержант молодец, нечего форму зеленью пачкать. Отдай кляп, ишь вцепился, бультерьер недоделанный.

– Вы не имеете права! Вы нарушаете правила ведения войны! Одно то, что вы надели чужую форму, ставит вас вне закона!

– Че он разорался? Может, ему треснуть? – Сержант поднес кулак к лицу цугфюрера. – Еще чего без спроса вякнешь – зубами подавишься. Понял?

– Похоже, он понял, сержант. Не слова, конечно, но общий смысл. Вы поняли, господин цугфюрер?

Хорошо головой машешь, лошак ты недорезанный.

– Теперь я задаю вопросы, а вы на них отвечаете. Ясно? А то, что вы сказали о нашем нахождении вне закона, то вы совершенно правы. Мы не связаны никакими законами. Более того – по отношению к вам, не лично, а ко всем немцам, мы не связаны даже нормами морали и гуманизма. Наше самое большое желание – уничтожить вас, а потом пойти к вам домой, убить ваших родственников, домашних животных, сжечь ваши дома и засыпать пепелища солью. Вам все понятно?

Похоже, клиент созрел. Надо бы с него форму снять, а то отстирывай потом.

– Вы, судя по всему, интеллигентный человек… – начал немец.

– Неа, ни в малейшей степени. Я скиф. Сержант, сними с него сапоги, брюки, ну и то, что под ними.

– Что вы хотите делать? – взвизгнул зондер, когда Матвеев приступил к делу.

– Пока ничего, но если мне не понравится искренность ваших ответов… Вы знаете, что можно взять с гуся? Нет? Яйца, например.

Немец даже не побледнел, а позеленел.

– А чего ты хотел от унтерменшей? Вы же так нас называете, вот сейчас мы и посмотрим, какова стойкость юберменша.

– Прекратите, я никогда не разделял эти бредни доктора Гиммлера.

– Ну вот, так даже неинтересно. Как только поднесешь юберменшу нож к гениталиям, и он сразу сдувается. Уже я не я и лошадь не моя. И ведь не делаешь ничего с ним при этом, не ломаешь ни физически, ни психологически. Вон в Козьих Горках ваша сволота из зондеркоманды повесила десять человек, в основном стариков и подростков. Ни один в ногах у палачей не валялся, так и умерли молча. Точнее, не молча – двое вас, гадов, прокляли перед смертью. Вот и считай, что одно из проклятий на твою голову пало. Не попасть тебе теперь в Валгаллу, будешь скопцом в Ирии этим безвинно повешенным прислуживать. Вечно!

– Это варварство!

– Естественно, – я кольнул немца во внутреннюю часть бедра. – Имя, фамилия, цель поездки?

– Пауль Фриш. А цель стандартная для зондерфюрера – заготовка продуктов для армии.

– Знаете, у нас был такой театральный режиссер – Станиславский, мой тезка между прочим. Говорят, зрители его боготворили, а актеры ненавидели. На репетиции одной его фразы «Не верю!» хватало, чтобы репетиция продолжалась до бесконечности. Может, это и легенда. Но вот я – не верю. Попробуй еще раз, покойник.

– Мне нужно организовать вывоз продуктов в генерал-губернаторство.

– В Польшу, что ли?

– Да.

– А почему не в Рейх?

– Потому что это неофициально, а на территории Рейха это может всплыть, у нас нет там серьезной защиты.

– А в Польше, значит, крыша хорошая?

– Что?

– Есть кому задницу прикрыть.

– Да, можно сказать и так.

– А продукты попадут на черный рынок?

– Часть, у которых нельзя скрыть происхождение, – тушенка и прочие консервы, да, остальное будет перерабатываться и поступать в Рейх официально, как местное производство.

– Вывозить собираетесь только продукты?

– На самом деле все, что может быть ценно и свободно реализуемо. Одежда, еще какие другие товары. Предложение в генерал-губернаторстве очень бедное.

– Ага, а выручку с черного рынка пустите на оплату труда, тем более что она там невысокая, а платить можно оккупационными марками.

– Да. Вы хорошо разбираетесь в экономике. Если мы договоримся, вы сможете неплохо разбогатеть.

– Ну, ты, братец, нахал. Деньги на взятки интендантам?

– Да, просто чтобы обозначить серьезность намерений. Основной доход они начнут получать позже, когда производство войдет в силу.

– И насколько большое у вас там производство?

– Более двух десятков фабрик и цехов различной направленности. Будет больше. Раньше не имело смысла расширяться, потому как неоткуда было получать сырье, а местные ресурсы уже распределены. Сейчас же – американский Клондайк – это бледная тень того, что можно получить.

С клиентом, похоже, все ясно. Перевербовать его мне не удастся – нет рычагов воздействия. Даже если я заставлю его перед кинокамерой, которой у меня нет, резать своих земляков, Вальтера, к примеру, того же, хрен мне это чего даст. А кусок в горло очень здоровый просится, как бы не подавиться. Насчет Клондайка он, конечно, загнул, мы не в Канаде, но попастись тут можно хорошо. Стремно, конечно, но очень хочется. Надо решаться – упущу такой шанс, не прощу себе потом. Свернуть башку можно запросто, а оно мне надо? Мое дело пересидеть тут спокойно, хотя, конечно, спокойно уже не получится. Вот чего я лезу в бутылку? А не знаю! Интересно, я сейчас себя на что уговариваю – рискнуть или наоборот? А ведь и сам не знаю, похоже, шиза подкрадывается. По сути, во мне сейчас три если не личности, то по крайней мере базы данных, а что будет, если подключу четвертую? А черт его знает – пока не попробую, не прочухаю, и не факт еще, что получится. Так что надо решаться или, наоборот, – не решаться.

– Так, голубок, раздевайся. Ну, что так уставился – здесь извращенцев нет, тут максимум убить могут, если команды быстро не выполнять. Белье можешь оставить. Сейчас тебе сержант какого-нибудь тряпья принесет.

Наблюдая, как немец разоблачается, я махнул Матвееву рукой, давая сигнал заступить в охранение. Зонерфюрер, увидев, что сержант уходит, слегка успокоился и поэтому пропустил момент удара. Я вогнал ему штык под левую лопатку и еле удержался, чтобы не провернуть его в ране – ни поток крови, что может на меня вылиться, ни быстрая смерть клиента мне были не нужны. Я вообще не был уверен, что Слияние сработает и в этот раз. Ошибся, сработало. Хотя на этот раз накатило и не так сильно, я даже сознания не потерял, что не помешало мне «поплыть» по полной. Ноги подкосились, и я рухнул рядом с телом, сотрясаемым конвульсиями, да и самого трясло очень похоже. Чтобы я еще раз… Да ни за что… Что ж за мука такая? Лучше уж сознание терять, чем такое терпеть.

Колбасило меня минут пять, пока мозг Фриша не умер окончательно, а ощущение, как будто полдня на дыбе у Малюты провисел. Эксперимент можно признать частично удачным – информацию получил, жив, с ума не сошел и даже штаны сухие, а вот то, что башкой будто черти в гольф играли, это проблемы заказчика. Информация, правда, тоже не слишком полная – чем дальше в глубь времен, тем более обрывочны и фрагментарны сведения, но выдать себя за Пауля вполне смогу, морду лица надо только поправить. Хорошо, что немцы лоси те еще, хоть форма сядет более-менее прилично, я, правда, похудее буду, но кто из строевиков ожидает, что на цивиле форма должна нормально смотреться, штатский он и есть штатский.

Хорошо полежать в тенечке, но сейчас у меня время – это далеко даже не деньги, это жизни. Если все получится, как задумал… Тьфу, чтобы не сглазить! Достаю манок, дважды крякаю, и не проходит минуты, как появляется Матвеев. Одним взглядом окинув поляну, удивленно вскидывает бровь.

– Надо, Федя, надо!

– Вообще-то я Коля.

– Странно, я даже не знал, привык либо Матвеев, либо старший сержант, извини.

– Проехали, командир. Что дальше делаем?

– Пауля Фриша.

– Не понял.

– Из меня делаем Пауля Фриша, – сую под нос удостоверение цугфюрера.

– Так не похож же.

– Если бы был похож, было бы сложнее. Короче, нужен немецкий бинт. Давай бегом к старшине, а я пока остальным займусь. Время тебе на все час, должен успеть. Да, «ТТ» один еще прихвати.

– Патронов сколько?

– Одной обоймы хватит.

Хорошо побежал, не олимпиец, конечно, но если потренировать, то за ЦДКА выпустить можно. А я пока займусь подготовкой к премьере. Сначала белье, хорошее чистое и, видимо, дорогое. Хорошо, что сегодня с утра водой облился и побрился, а вот одеколончиком сбрызнуться стоит, но совсем чуть-чуть, по легенде, я им с утра протирался, а значит, запах должен присутствовать, но слабый. Теперь форма. Ну, нормально легла. Морщинит, конечно, но пойдет. Прическа подкачала, не очень-то она для такого франта подходит, но голову я замотаю, да и хирургу меня брить придется. Будем надеяться на лучшее. А вот с кольцом плохо, с моего пальца подарок фрау Фриш так и норовит соскользнуть. Тихонечко царапаем сустав над первой фалангой безымянного пальца. Черт, чуть не перепутал, правую надо царапать, а не левую – немцы кольцо на правой носят. Теперь быстренько поднарастим мясца. Вроде нормально получилось. Осталось сложить аккуратненько вещички и ждать посыльного, тем более что отведенный для него час практически прошел. Во, где-то здесь я заначку продуктовую видел на заднем сиденье, надо ее ополовинить – и для легенды хорошо, да и есть уже хочется, солнышко на запад клониться начало, однако.

Чу, кажись, мотоцикл. Не захотел, видно, Матвеев назад пешим драпом передвигаться, а может, просто не успевал, а может, вообще не он. Нет, он, и Тихвинского зачем-то притащил.

– А чего это вы тут раскатываете? – я вышел к остановившемуся мотоциклу. – Бензина много лишнего или ноги ломать неохота?

– Никак нет, товарищ командир, старшина приказал. Сказал сопроводить до места назначения и сдать по месту прибытия.

– Кому?

– Да кто возьмет, тому и сдать. А ничего так смотритесь, настоящий фашист.

– За козла ответишь. Ладно, раз приехали, слушайте задачу. То, что под жандармов нарядились, – это правильно, но поедем не вместе – вы впереди, метрах в двухстах-трехстах. Таким макаром движемся в сторону Полоцка, не доезжая десяти километров, проводим операцию, порядок действий доведу на месте. «ТТ» взяли? Пусть пока у вас будет. Задача ясна?

– Да, – ишь ты, Тихвинский решил слово взять. – Какие наши действия, в случае если вас остановят?

– Наблюдать. Действовать только в крайнем случае – если я не смогу отбазариться на дороге, то в городе мне вообще не светит. Еще вопросы? Тогда двинули.

* * *

Легковой автомобиль, явно не немецкого производства, выскочил из-за поворота, как черт из табакерки, у Отто была такая игрушка в детстве, и помчался в сторону поста, со скоростью, явно превышающей сотню километров в час. Сильно превышающей.

«Он что, собирается шлагбаум таранить? – подумал Отто, сдергивая с плеча карабин и вставая на колено. – Фиг его так остановишь, говорил же Хоппу, что пулемет надо ставить, а тому лишь бы поржать. Еще обещал на фронт отправить, если не настрелялся. Думпкопф!»

К счастью, стрелять не пришлось – автомобиль начал тормозить еще метрах в пятидесяти от поста и встал, не доезжая десяти метров до шлагбаума. Здесь уже стало видно, что с левой стороны не осталось целых стекол, а бело-красное пятно в салоне оказалось неумело забинтованной головой человека. Дверца распахнулась, и на дорогу почти вывалился лейтенант, которому и принадлежал этот ком пропитанных красным бинтов, из коего лихорадочно блестели полузалитые кровью глаза.

– Господин лейтенант, вы ранены?

Отто метнулся к офицеру и поддержал его тяжелое и какое-то мягкое, что ли, тело. Только тут, разглядев вблизи, шитье погона, он понял, что несколько перепутал – офицер оказался цугфюрером, но это мало что меняло для солдата доблестного Вермахта. В конце концов он тоже был в каком-то роде тыловой крысой, только не имеющей волосатой лапы, в возможности которой входит и выдача подобных погон.

– Стеклом лицо посекло, – раздалось бормотание из-под повязки. – Не смог нормально перевязаться, крови много…

Мундир раненого и правда был обильно залит кровью, особенно воротник и верхняя часть груди.

– Сейчас я постараюсь сделать нормальную повязку, господин цугфюрер. – Отто оглянулся на стоящего столбом напарника: – Фриц, чего встал, как осел, давай бинт! Да шевелись ты!

Повязка была наложена отвратительно, ну а что можно ожидать от человека, самостоятельно перебинтовывающего собственную изрезанную стеклом голову? Зондерфюрер скорее сделал себе еще хуже, потеряв время. Лучше бы ехал сразу к ближайшему посту, глядишь, и меньше крови потерял бы, получив помощь раньше, а не сооружая этот идиотский колпак, который ничем ему не помогал. На лице было не меньше десятка неглубоких, но отчаянно кровоточащих ран, а еще несколько скрывались в волосах. Отто понадобилось не больше трех минут, чтобы наложить нормальную повязку, да и то половина времени ушла на избавление от произведения Безумного Шляпника.

– Фриц, свяжись с караульным помещением, пусть они срочно позвонят в комендатуру или госпиталь. Пусть звонят и туда, и туда. Срочно нужна помощь для раненого офицера.

Удачный сегодня, однако, день. Можно получить что-нибудь и посущественнее благодарности.

* * *

Вроде неплохо все прошло. Самое тонкое место в моем плане – это количество стекляшек, которое я якобы мордой словил. Когда стекло боковое прострелил да увидел, как то осыпалось, понял, что объяснить массовый порез рожи будет сложно. Одна надежда, что врач не поймет, а расследовать данный инцидент серьезно не станут, иначе погорю. Накрайняк скажу: не помню. Типа стрельба, грохот, боль, искры из глаз, в общем хорошо, что не загорелось. Обойму расстрелял, на мой взгляд, удачненько – стекла с левой стороны побил, крышу подырявил, будто стреляли снизу вверх, то есть из положения лежа, одна пуля должна в спинке сиденья застрять. Вроде, если со стороны посмотреть, должна получиться хорошая тупая засада, с везучей мишенью в моем лице.

«Авант» остался на въездном в город КПП, а мою тушку погрузили в какой-то фургон, украшенный красным крестом, и повезли в больничку. Надеюсь, вещи не растащат, обер-вахмистр из комеданчей клялся, что все будет в полной сохранности. Но в портфель с бумагами и грошами я вцепился как клещ, вот он рядышком лежит. Надеюсь, не переиграл.

По приезду в госпиталь кровотечение полностью остановилось, а физиономия, судя по тому, что зуд, сопровождающий перестройку тканей, почти прекратился, стала близка фотографии в удостоверении.

– Не волнуйтесь так, цугфюрер, ничего страшного не произошло, – пожилой обер-арцт обработал мои порезы какой-то вонючей мазью, залил сверху субстанцией, похожей на клей, но повязку накладывать сам не стал, вызвал санитара. – Поверьте старику, вам здорово повезло, в моей практике был подобный случай, так там человек лишился глаза. И это при том, что ран было много меньше, чем у вас. Ваши же царапины заживут быстро, от некоторых даже шрамов почти не останется. Крови вы потеряли, конечно, немало, но в ваши годы это не проблема, здоровее будете, хотя, если следующий раз захотите поработать донором, лучше сдайте кровь для солдат Рейха. Шучу.

– Вообще-то я здорово перепугался, господин доктор, столько крови.

– При любых ранениях в голову, даже слабых, кровотечение может быть очень сильным, такова уж природа кровеносной системы, здесь очень много мелких сосудов. Как вы себя чувствуете сейчас?

– Больно.

– А вы что хотели, молодой человек, чтобы щекотно было? Ладно, держите, – врач достал из стола пузырек темного стекла. – Постарайтесь потерпеть, но если не сможете, примите таблетку. Только не пейте сразу много и вообще старайтесь не злоупотреблять, привычка к этому зелью ничего хорошего не даст. С тяжелыми ранами никуда не деться, но в вашем случае лучше воздержаться.

– Это опиум?

– Нет, конечно, петидин. Опиум только в инъекциях. А у этого не такое сильное привыкание, но все равно гадость. Запомните, это на крайний случай.

– А зачем тогда так много? – Не то чтобы я был против, такой препарат пригодится, но надо расставить точки и убрать непонятки, безобидные сегодня, они могут стать завтрашними проблемами.

– Берите, пригодится. Не нравится мне, как развивается ситуация, если сразу после разгрома и отступления противника попадание в госпиталь раненых не на фронте – это норма, все же какие-то стычки с прорывающимися частями и одиночками происходят, то примерно через неделю это сходит на нет. По крайней мере в Польше и Франции было так.

– А здесь по-другому?

– Наверное – да. Из раненых последнее время поступили только вы и один солдат, из-за несчастного случая при чистке оружия, а вот в морг постояльцы чуть не рекой текут – под три десятка за последние две недели. И боюсь, что тенденция будет только нарастать. Поэтому берите, может, кому, надеюсь, не вам, опять понадобится.

– Спасибо, доктор.

– Да, в общем, не за что. Вы везунчик. На перевязку – ежедневно.

Вот ведь гадость, придется специально следить, чтобы раны «нормально» не заживали.

– Может, не стоит так часто, на мне все как на кошке заживает. Организм такой, в детстве мамочка удивлялась – утром колено разобью, а вечером как не бывало.

– Завтра все равно придите, а там посмотрим. Да, вот еще, – врач протянул мне небольшую коробочку. – Это аспирин, если будет температура, принимайте порошки каждые четыре часа, заодно и боль немного снимет.

– Вы заботливы, доктор, как моя мамочка. Спасибо.

– Идите уж. У самого два таких оболтуса, где-то под Смоленском.

Из здания госпиталя вышел на своих двоих, хоть и пошатываясь, при этом практически не играл – правда потерял много крови. Слава Вотану, до здания комендатуры было не более пяти минут неспешного ковыляния. Прохожие, что местные, что пришлые, смотрели на меня с любопытством, опасением и страхом. Еще бы, такое чудо – немецкий офицер с замотанной бинтами головой, так что остались только три темных дыры, под глаза и рот, в залитом кровью мундире и с фуражкой в руке, так как с головы она спадала. Доктор пытался оставить меня в палате, пока не подвезут мои вещи, но я мужественно отказался, мотивируя тем, что каждая минута моего безделья отодвигает победу Рейха над еврейско-коммунистическими ордами. Интересно, за кого он меня все же принял – за дурака или хитрого демагога и карьериста? Да не все ли равно? А вот такая моя прогулка по городу может дать гораздо больше, чем сотня листовок, расклеенных подпольщиками на ночных улицах, тем более что их нет, а я, вот такой красивый, тут как тут.

В комендатуре о моем печальном приключении уже знали, а потому тут же, не слушая возражений, какой-то гауптман распорядился погрузить меня в дежурную машину и отправить на квартиру. Мой «Ситроен» также обещали доставить по тому же адресу, даже выделили какого-то замухрышного солдатика, вероятно, в качестве временного ординарца. Квартира была так себе – пара комнат, одна побольше, другая, совмещенная с кухней, поменьше, в довольно старом и облезлом двухэтажном доме. Насколько я понял из объяснений Ганса, моего нового ординарца, местных выселили из нескольких рядом стоящих домов и поселили в них офицеров комендатуры и вспомогательных служб. Это удобно, сегодня идти с визитами и пугать интендантов уже поздно, но в скором времени нужно заняться наведением неформальных контактов.

Утро добрым не бывает – старая, но справедливая истина. Выспаться нормально не удалось – как только прекращался головной зуд, приходилось выбираться из дремоты и мысленно бередить раны, не давая им нормально закрываться. Организм, наверное, сошел бы с ума, если бы у него был свой отдельный разум, пытаясь понять, что от него хотят, – делает вроде все правильно, а ему целенаправленно мешают. Аспирин все же пить пришлось, температура явно у болезного скакнула. Ганс накормил какой-то размазней и умчался в госпиталь. Вместо убеленного сединами юбер-артца пришла миловидная блондинка, далеко не достигшая тридцатилетнего рубежа увядания, при этом еще и оказавшаяся русской. На комплименты ее несказанной красоте не прореагировала – то ли не поняла, то ли не приняла, не разобрал. Повязки снимала, особо не церемонясь, но и садизма излишнего не проявляла, боевые раны обрабатывать не стала, только намазала лицо какой-то жирной мазью и, снова превратив меня в мумию, ушла, сказав что-то Гансу. Мило. Наверно, ей было просто некогда – где-то остались горящие избы и скачущие кони. Пришлось пытать ординарца:

– Ганс, что это была за фрау?

– Это фройляйн Ольга, она русская.

– Это я уже понял, медсестра?

– Нет, она врач, работает в госпитале. Господин Роге сказал, что температура – это нормально и фройляйн сама разберется.

– А на чем она специализируется?

Данный вопрос поставил моего Швейка в тупик, ответил он, только надолго задумавшись:

– На раненых.

– Здорово. Перевязки делает?

– Да. Но и режет тоже вроде.

А вот это уже очень интересно. Русский хирург в немецком госпитале – это тема для размышления.

К обеду валяться уже надоело, да и сам обед оставлял желать лучшего – какой-то пустой суп и похожая на утреннюю размазня.

– Ганс, ты откуда эту гадость таскаешь?

– Из комендатуры, господин цугфюрер.

– И что, офицеры у вас питаются этим дерьмом?

– Нет, либо едят дома, либо в ресторане.

– Так принеси из ресторана.

– Там за деньги, обед не меньше двух марок, это без шнапса.

– На пятерку и принеси что-нибудь нормальное.

Пока обед бежит, надо бы на солнышко вылезти, людей посмотреть, себя засветить, тем более что у крыльца и скамеечка удобная. Жаль, семечек нет, посидел бы, полузгал, сплевывая через бинт, чем не рыцарь на отдыхе? Удача привалила почти сразу – не прошло и пары минут, как я устроился в тени сирени, как из подъезда бодро вышел невысокий полноватый офицер с погонами интендантуррата. Думал, он сейчас на полной скорости пролетит мимо, и уже готов был окликнуть его, но тот сам свернул в мою сторону.

– Не вставайте, цугфюрер, – тотчас остановил мою попытку подняться подошедший. – На раненых героев требования устава не распространяются.

– Что вы, господин индентантуррат, какой я герой, – нарочито скорбным голосом ответил я улыбающемуся интенданту. – В чертоги Одина не попал, и то хорошо.

– О, молодежь не забывает старых богов? Состоите в «Наследии предков»?

– Ну что вы, кто туда возьмет восемнадцатилетнего сопляка. Правда, бригадефюрер Бюлер обещал замолвить за меня словечко, когда я проявлю себя на службе во славу Рейха.

– Вы лично знакомы с Йозефом Бюлером, вторым человеком в генерал-губернаторстве?

– Он мой двоюродный дядя, у него очень большая семья, если вы знаете – одиннадцать только родных братьев и сестер, вот и моя матушка оказалась в общем числе. А вы…

– Огюст Мезьер, заведую здесь продовольственными и материально-техническими складами, к вашим услугам.

– Какая удача, именно к вам я и ехал, ну то есть к вам в том числе. Вам просил передать привет оберстинтендант Кренц, он сказал, что вы знакомы и сможете оказать мне помощь.

– Вильгельм из штаба группы армий, где он сейчас?

– Неделю назад я виделся с ним в Минске.

– Он здоров?

– Был здоров и даже весел.

– На него это похоже, завидую людям, не умеющим грустить. Извините, цугфюрер…

– Пауль Фриш.

– Извините, Пауль, я спешу, много работы – заканчиваем подсчет трофеев, захваченных с русских складов.

– Именно поэтому я здесь, – загадочную физиономию делать не стал, так как под бинтами не очень видно, но голос понизил: – Господин оберстинтендант просил не спешить предоставлять непроверенную документацию наверх. Ведь могут же вкрасться неточности, правда? Я бы зашел к вам через пару часов, и мы бы обсудили вопрос, как свести могущие возникнуть неприятности к минимуму.

Мезьер внимательно посмотрел на меня, но увидеть под повязками, конечно, ничего не смог.

– Пара часов не сыграет никакой роли, но если вы сможете помочь мне, я охотно вас выслушаю. Здесь недалеко, вниз по улице и второй поворот направо, там сразу увидите мою контору. До встречи.

Похоже, рыбка клюнула, не будем спешить с подсечкой, пусть пока поразмышляет, покрутит в голове варианты. У него, вероятно, есть свои виды на учет трофеев, но вряд ли сильно обширные. Что он тут украсть может, и главное, сколько? Мелочи, логистики у него своей нет, а я могу предложить. Настроение пошло в гору, не успел испытать усталость, как появился и мой кормилец с судками. Жить становится лучше и веселей.

Не скажу, что обед меня восхитил, вероятно, здесь в понятие «ресторан» вкладывается какой-то другой смысл, по крайней мере не полностью связанный с гастрономией. Шнапс был просто поганый. Либо я чего-то не понимаю, либо Ганс попался излишне экономный, хотя две марки он и вернул. Ладно, вечером сам посещу данный центр культуры и досуга и разберусь лично. А сейчас время для посещения господина Мезьера.

Дорога и правда не заняла более трех минут. Открытые ворота вели в небольшой чистый дворик, где при моем появлении вскочили и отдали честь двое солдат. Это что, охрана склада такая? Интересно. Точно, вон и карабин к скамейке прислонен, значит, один наверняка охранник, а второй, вероятно, его развлекает, дабы тот не уснул на посту. Расслабились. Это хорошо.

– Вольно, как мне найти интендантуррата Мезьера?

– Вот в ту дверь, господин цугфюрер, на второй этаж.

Спасибо говорить не стал, обойдутся, я типа в плохом настроении или изображаю из себя настоящего офицера. Надо будет их немного понапрягать со временем, чисто чтобы боялись связываться, но не доводить до крайности, как бы подлянки вредине строить не стали. А может, прямо сейчас и начать? Давить по службе не хочется, бардак здесь мне на руку, а вот к внешнему виду стоит придраться.

– Рядовой, да вы…

– Рядовой Вайгль.

– Вы так только здесь одеваетесь или перед комендантским патрулем тоже не побоитесь пройтись?

– Виноват, господин цугфюрер, – Вайгль быстро застегнул пуговицы на кителе, а второй подхватил карабин и приставил к ноге.

– Да, на фронт бы вас, – я устало махнул рукой, повернулся и пошел к указанной двери, чувствуя спиной злые взгляды немцев. Хорошо, можно работать, главное, чтобы их ненависть не перешла в злостное соблюдение устава.

Лестница была деревянная и дюже скрипучая, причем каждая ступенька пела по-разному. В голове всплыла где-то слышанная или прочитанная история про «музыкальные полы» в средневековой Японии. Там будто бы такие полы делали специально, чтобы какой-нибудь ниндзя бесшумно не добрался до заказанной к ликвидации тушки, причем хозяин знал, какие половицы как скрипят, и мог схватиться с нарушителем в темноте, имея некоторое преимущество. Интересная, конечно, история, но, по-моему, бред. Была ли в этой байке какая правда или нет, но Мальцер явно был предупрежден о моем приходе. Кстати, возможно, лестница и не виновата, а он просто услышал разнос, который я устроил внизу, правда, высказывать претензии, что я «строил» его подчиненных, не спешил.

– Проходите, Пауль, чувствуйте себя как дома. – Интендант второй раз подряд назвал меня по имени, это явно говорило о том, что он хочет перевести наше общение в неформальную плоскость. Ну что же – я не против. Совместная деятельность, для моей пользы, объединяет.

– Спасибо, господин интендантуррат…

– Просто Огюст.

– Спасибо, Огюст.

– Выпьете что-нибудь? Не стесняйтесь, в вашем состоянии алкоголь – это как лекарство. У самого неделю как разболелся зуб, этим только и спасался.

Понятно, почему у тебя подчиненные так себя ведут, если командир целыми днями подшофе.

– Я уже глотнул сегодня какого-то мерзкого шнапса…

– Я все понял, Пауль. Сейчас мы будем лечить ваше настроение.

Что я увижу в качестве главного блюда, понял, узрев моментально появившиеся на столе два широгорлых бокала, на низкой ножке, но решил не расстраивать интенданта, выразив голосом, за отсутствием видимой мимики, свое восхищение. Хотя бутылка «Мартеля», а судя по этикетке, выпущенного ранее тридцать шестого года, должна была привести настоящего Пауля Фриша в хорошее настроение априори. И ерунда, что она уже была прилично почата, настоящего алкоголика такие мелочи не останавливают.

– Ого, еще доконтрольный.

– Приятно встретить знатока. Да, тридцать третий год, может, не самый лучший, но и далеко не худший для «Мартеля». «Кордон Блю», к сожалению, закончился, но не факт, что больше не будет, – Мезьер подмигнул, разливая коньяк в бокалы.

– За успех наших начинаний, – я поднял свой «снифтер» и отпил янтарную жидкость.

– Это божественно, Огюст, – морда немца расплылась в еще более широкой улыбке.

Жаль, что швабы переняли привычку лягушатников пить коньяк без закуски, лайм с корицей был бы сейчас в самый раз. К сожалению, все хорошее быстро заканчивается.

– Еще по бокалу?

– Давайте пока прервемся, как вы относитесь к тому, чтобы обсудить наши дела прямо сейчас?

– Ну что ж, дела превыше всего. – Мезьер с явным сожалением убрал бутылку с бокалами обратно в тумбу стола и посмотрел на меня внимательным и трезвым взглядом.

Точно алкоголик, это на пользу, я, несмотря на пресловутую медленную всасываемость коньяка, уже слегка поплыл. Не зря ранее упомянул про выпитый поганый шнапс – буду изображать более пьяного, чем есть на самом деле, а на трезвую голову это тяжело. Ну не актер я, а надо.

– Герр Мезьер, – вступление должно быть торжественным. – Я представляю здесь, как вы уже поняли, не себя, а группу, не побоюсь этого слова, значительных людей. Очень значительных. Естественно, все их действия направлены на благо Рейха и германской нации. Я прошу именно так рассматривать все озвучиваемые мной предложения. К сожалению, не все чиновники государства верно понимают, как надо правильно поступать, имея такие возвышенные цели, а потому нам, патриотам, приходится иногда идти на мелкие нарушения существующих правил ведения дел. Я ни в коем случае не утверждаю, что сами эти правила неверны, но иногда они не учитывают некоторых нюансов. Если бы данные нюансы были более значительны, то естественно было бы пойти по пути исправления самих правил, но, в случае незначительности вышеупомянутых нюансов, иногда их проще обойти, чем ввязываться в длительный процесс согласований. Вы со мной согласны?

Конечно, согласен, куда ж ты денешься, раз так внимательно слушаешь ту ахинею, что я несу. А ведь посмотришь на него и подумаешь, что верит. Вот она – сила искусства. Главное в нашем деле что? Правильно – не переборщить со вступлением, а то зритель отправится в гости к Морфею, и весь бенефис насмарку.

– Не буду напрасно занимать ваше время, а перейду к сути. Сейчас, когда все силы нации брошены на борьбу с жидобольшевизмом, когда множество сынов Германии покинули нивы и цеха заводов, чтобы в рядах непобедимой германской армии в едином усилии сломать хребет одному из главных врагов Рейха и фюрера, когда жены, дети и матери великих наших воинов терпят лишения, мы должны приложить все усилия для того, чтобы всемерно помочь нашей армии и нашему народу. Для этого мы должны направить на решение временных трудностей труд других, пусть отсталых, наций и народностей, если к ним, конечно, можно применить столь возвышенные понятия. Если коротко, нужно заставить унтерменшей еще больше работать. Но даже животные мрут, если их не кормить. Поэтому у ряда особо ответственных наших геноссе появилась здравая мысль направить некоторые, замечу, не являющиеся дефицитными и необходимыми для Рейха ресурсы на эти цели. Я надеюсь, вы меня понимаете?

– Э… Не совсем. Можно поточнее, что это за ресурсы?

– Ну, я не могу сказать вам конкретные позиции, но скажем так – то, что будет пользоваться спросом в генерал-губернаторстве, но со сбытом чего в Рейхе могут быть проблемы.

– Вы имеете в виду черный рынок?

– Нет, конечно, как вы могли подумать… Но в том числе.

– Вот, наконец-то я понял. Дорогой Пауль, я, конечно, понимаю ваши затруднения, при первом общении с незнакомым человеком, но раз вы передали мне привет от Вильгельма, особенно его слова о возможной ошибке в расчетах, то… В общем, давайте перейдем от словесной шелухи к делам.

И мы перешли. Трудно сказать, что меня спасло, то ли опыт Пауля, то ли еще какие качества, привнесенные другими личностями или бывшие исконно моими, – я был близок либо к провалу, либо к полному финансовому краху. Напор интенданта был ужасен, вероятно, будь в его возможностях продажа Земли, то он бы ее продал, при этом выкрутил зеленым человечкам с Альфы Центавра все их псевдоподии, и они пожалели, что связались. После того как легкий сумбур начал укладываться, а легким он стал, кстати, значительно позже полного, изначально посетившего мою голову, я хотел даже поинтересоваться, от какого из колен Израилевых происходит его мамочка, но подумал, что такое любопытство может крайне негативно отразиться на моих торговых позициях, и решил не рисковать. Почему я хотел поинтересоваться родословной именно его матушки? Так это у подавляющего количества населения планеты род ведется по отцовской линии, а у богоизбранного народа совсем даже наоборот, замашки же Мезьера не тянули на простую генетическую связь, хотя я Менделя и не люблю, эта связь была духовная и кармическая. Что интересно, он не пытался надуть меня в абсолютных цифрах, но процент, запрашиваемый им, был просто смехотворен. Восемьдесят процентов от цен варшавского черного рынка! Да если бы Фриш согласился на пятьдесят, то дядя закопал бы его живьем, причем место на освященной кладбищенской земле ему не грозило бы, ибо самоубийц хоронят исключительно за оградой. Еще интересный вопрос – откуда его оппонент так хорошо знал варшавские цены? То есть я не уверен, что он их знал точно, так как сам был посвящен в них только поверхностно, то есть не я, конечно, а Пауль, но это ничего не меняет. Дело в том, что какие-то цены я все же знал, а так как Мезьер ни разу не ошибся, если называл их, то я уверился, что и все остальное является истиной. Сплошные загадки.

Печально было другое – наши переговоры зашли в тупик. Нет, я, конечно, мог согласиться на все условия этого хитровыдолбленного полунемца, выполнять-то мне их не обязательно, тем более что оплаты он вперед и не требовал, но что-то, скорее всего интуиция, подсказывало мне, что такой кидок не пройдет. Не удастся мне загрузиться самым вкусным и интересным и сделать дяде ручкой. Все, что сейчас произошло, это не зашедшие в тупик переговоры, а банальная проверка на вшивость. Но что же он задумал? Понятно ведь – на отказ от выдвинутых требований он пойти не может, иначе потеряет лицо, и тогда его можно додавить на любых условиях, но и держаться на выдвинутых позициях невозможно, это прямой срыв сделки. А вдруг он и вправду пытается от меня тупо избавиться? Или у него есть другой канал, или он уже заключил другую сделку? Ну конечно, выдвигая такие требования, он просто заставляет меня самого отказаться. Кренцу это, конечно, может не понравиться, но большая часть вины падет на Фриша – не сумел молокосос договориться с уважаемым человеком. Ловко! Здесь просматривается еще одна интрига: а не хочет ли хитрый лис подвинуть молодого и сам сесть на товарно-денежные потоки? Может быть, но слабо верится – так внаглую отодвигать родственника Бюлера, можно и мешалкой схлопотать. Что смешно, мне это все глубоко по фиолетовому барабану. Мне надо хапнуть и свалить! А это мысль – сделаю жалкую рожу, скажу, что меня послали родственнички к многоуважаемому господину Огюсту с целью уговорить его занять место в нашем семейном бизнесе. Поговорив с ним, я уверился, что не потяну на таком высоком уровне, но чтобы совсем не ударить в грязь лицом, нижайше умоляю дать провести первую сделку. Пауль, конечно, от стыда бы умер, вот и мне надо правдоподобно разыграть эту трагикомедию. Хорошо, что не успел, не факт, что не получилось бы, но финт, предложенный этим хитрецом, разом снимал все проблемы.

– Похоже, мой дорогой Пауль, наши переговоры зашли в тупик.

– Не вижу никакой похожести, – злость в голосе я даже не пытался скрывать. – Вы использовали все возможности для того, чтобы договоренность не смогла состояться. Уж не обессудьте, но я так и скажу господам оберинтенданту и дяде.

– Не горячитесь, молодой человек, если мы и вправду не хотим разрыва в только что состоявшемся знакомстве, то должны искать компромиссы.

– И где эти компромиссы, что-то я их не вижу – согласиться с вашими условиями я никак не могу, ну а вы, похоже, не собираетесь от них отказываться.

– Не надо все измерять в деньгах, мой друг, услуги тоже могут многого стоить.

– И что я могу вам предложить?

– Дело в том, что у меня есть, и я надеюсь, в будущем еще и будут некоторые материальные ценности, но кое-чего у меня нет.

– И чего же?

– Нет возможности превратить их во что-то менее осязаемое, по крайней мере имеющее меньший вес и объем, но не менее ценное.

– Так я же вам и предлагаю деньги и поддержку влиятельных людей.

– Нет, вы мне предлагаете только деньги, и очень небольшие, между нами говоря, а я хочу попросить вас о поддержке.

– И в чем же она должна заключаться?

– Ничего сложного – транспорт. У меня есть то, что можно реализовать, но нет возможности доставить это туда, где на это есть спрос. И здесь мы можем помочь друг другу.

Вот тут-то ты и попал. Ты разыграл отличную партию в преферанс, но я-то играю в лапту. Так что держи подачу.

– Вы знаете, Огюст, я даже не знаю, что вам ответить, на такой оборот у меня нет инструкций, а получить их, например, по телефону я не могу, только лично.

– Вряд ли это нас устроит, время – деньги. Мне нужно срочно передать данные по трофейным запасам, занижать значения, надеясь на будущие договоренности, я не могу – ближайшая проверка вскроет это, и отправка на фронт покажется мне удачным исходом. Так что решать нужно сейчас.

Давай, зажимай меня в угол. Классический розыгрыш шести взяток на пиках, или, как говорят немцы, листьях. Хорошо, буду брать висты, они мне ни к чему, но игру надо поддержать, а саму лапту за спину спрятать – не стоит смущать оппонента.

– Ваш вариант, признаюсь, не лишен интереса, но все равно входит в противоречие с полученными мной указаниями. К тому же есть несколько вопросов, решение которых войдет вразрез с нашими планами.

– Вот и давайте их решать совместно. Что вас смущает?

– Ну, во-первых, при вашем варианте уменьшаются потоки, так как вы, вероятно, претендуете на тот же перечень товарной продукции, что и мы.

– Скорее всего так, но, возможно, я захочу получить и другие виды ресурсов, вам неинтересные, к тому же вам не придется в этом случае тратить денежные средства, так как свою часть я смогу получить теми же транспортными услугами. А во-вторых?

– Во-вторых, мы пользуемся несколько необычным транспортным каналом, по крайней мере здесь – на оккупированной территории, и не хотели бы, чтобы он попал под внимание недружелюбных нам людей или служб.

– В чем необычность, вы мне, конечно, не скажете?

– Пока нет, от себя могу только добавить, что доставку мы можем организовать в восточные области генерал-губернаторства, и только. Дальше весь риск на вас.

– Меня устроит товарная станция в Кракове.

– Это вряд ли. Краков – да, станция – нет. Исключительно склад на территории города или в его окрестностях, и невоенный.

– Это несколько сужает возможности, но, я думаю, мы договоримся.

– Хорошо, осталось решить финансовый вопрос.

– Как раз никаких финансовых вопросов мы не будем решать. Вы занимаетесь доставкой, а я получаю половину груза, естественно, в весовых мерах. Не волнуйтесь, вы получите то, что вам нужно, в крайнем случае найдем компромисс. Сейчас главное заключить принципиальное соглашение.

Обманул, запутал, в морду бы тебе вцепиться…

– Хорошо, я согласен, хотя, думаю, дядя вряд ли будет доволен.

Надо же тебя хоть чем-то припугнуть.

– Ну что вы, я думаю, что мы сделаем так, чтобы уважаемый бригадефюрер не испытывал неудовольствия. Да, теперь вы можете сказать, что необычного в вашем транспортном канале.

– Нам удалось, так скажем, получить контроль над одной из автоколонн Имперской трудовой службы. В ней двое наших людей, а остальных водителей набрали из хиви. В конце концов это наша политика – неполноценные должны работать на немцев, да и секретность так проще соблюдать. Надеюсь, все неясности между нами вскрыты и мы можем приступить к планированию поставок?

– Да, конечно, Пауль. Давайте глянем, что нас может заинтересовать.

Ну что ж, согласие есть продукт при полном непротивлении сторон, как сказали еще пока не классики. А посмотреть было на что, одних консервов было тридцать с лишним центнеров, хорошо, вспомнил, что немецкий центнер вдвое худее против нашего, но полторы тонны тоже хорошо. Не все были мясные, правда, но почти половина. Самое невкусное, в основном какие-то огурцы, решили оставить и не наглеть. Мезьер сразу наложил лапу на половину, а я, поморщившись, согласился – все равно хрен чего ему обломится, уж я постараюсь. Круп и муки было еще больше, что неудивительно – если уж красноармейцы не смогли унести, или им не дали, тушенку, масло и крабов, полсотни банок которых тоже обнаружились в перечне, то о «шрапнели» и ячке говорить нечего. С солью, сахаром и чаем было значительно хуже, не говорю уж про кофе. Ишь, размечтался – все украдено до нас, не пойму, почему крабов не сперли. Было немного сигарет, но зато много махорки и почему-то приличное количество трубочного табака, как бы даже не английского, хотя, может, это у него название такое: «Табак трубочный английский». Зато порадовали две тонны сухофруктов, почему-то в смеси из десятка видов, от яблок до изюма. Пять столитровых бочек постного масла внесли смуту в наши ряды, проще было оставить одну на складе, а остальное поделить по-братски, но земноводное задушило – проще отдать эту бочку хитромудрому интенданту, все одно моя будет, но надо фасон держать. Уступил остатки сахара, но масло отвоевал. С барского плеча отдал все приправы, да и было их немного, и сухое молоко, типа поляки перетопчутся, зато забрал сто двадцать килограммов патоки. Сырые овощи решили не брать – осень скоро на дворе, в хранилищах практически одна гниль осталась, да и нельзя увезти все, не поймут.

Много интересного оказалось в ведомости с вещевых складов. Так как в большинстве склады эти были военные, оставалось только облизываться, ну почти. Просматриваю перечень, и аж сердце кровью обливается, хочу: взрыватели, аммонал, детонаторы, взрывные машинки, теодолиты, нивелиры и прочее, и прочее, и прочее… Ну не смогу я залегендировать, для чего мне это добро может понадобиться. Не буду уподобляться сгубленному фраеру. А вот сукно, обувь, в том числе и несколько сотен пар валенок, форму, шинели… Ого, полушубки, почти полторы сотни, хрен отдам. Это железно. Лыжи, три сотни пар… Жалость какая, пролистываю, как и не заметил, не дано мне их прибрать, не до лыж сейчас полякам. А это что? Бензин, смазочные масла, камеры, покрышки, детали какие-то…

– Огюст, а что вы захотите за горючее и прочий хлам из этой ведомости?

– Хотите подпитать свою транспортную артерию? – все так же хитро улыбается тот. – Ну бензин и смазка, это понятно, но зачем вам русские запчасти?

– Есть несколько советских машин, но они не на ходу, правда, я совсем не знаю, что нужно для их починки, но машин у нас не слишком много, а добра у вас здесь…

– Ну, вы на все то, Пауль, карман не раскрывайте, мне же что-то и приходовать надо.

– Ну вот это, – указал я на самую «вкусную» пачку бумаг, – можно и оприходовать, здесь ничего интересного нет.

– Не скажите, для вас, может, и нет, а кое-кто другой может заинтересоваться. Могу уступить центнеров сорок-пятьдесят не самых дефицитных продуктов, круп например, а сам из этих списков что-нибудь подберу.

– Я надеюсь, там не будет ничего такого, из-за чего нам накинут петлю на шею.

– Побойтесь бога, если бы я занимался такими делами, дожил бы я до таких лет и советовали ли вам иметь со мной дело? Тем более что вы сможете все проверить. Доверия не купишь. Еще по бокалу?

– Нет, давайте сначала подобьем тоннаж и объемы – машин у нас не так и много, меньше десятка на ходу. Боюсь, за один раз все забрать не удастся, а время нас, как я понимаю, поджимает.

– Да, неплохо было бы управиться за неделю. Вы можете вызвать машины или требуется ваше присутствие?

– Надо ехать в Витебск, наши машины сейчас приданы одной из рот Тодта, что ведет там работы. Попробую выехать прямо завтра, если доктора разрешат.

Максимум, что я мог предоставить, это восемь грузовиков разной грузоподъемности, немало, конечно, но за одну ходку всего не забрать. Мезьер сам предложил, чтобы свою долю я увозил первым, он не укладывался в сроки по подготовке склада в Кракове. Я не гордый, неизвестно, удастся ли второй заход провернуть – боязно, но на месте сориентируемся. По всему выходило, что свою долю забрать смогу, даже немного остается. Может, чем удастся с немецких складов поживиться. Мой вопрос не застал интенданта врасплох, похоже, он сам уже прикидывал, чего бы такого мне впарить.

– Даже не знаю, что вам предложить, у меня тут строгий учет, знаете ли. Хотя… Есть пара центнеров, может, даже чуть больше, где-то килограмм сто двадцать маргарина, но сразу предупрежу, что он загрязнен. Неудачная партия, слегка попахивает керосином, химики что-то перемудрили, но в целом вполне съедобен. Я бы, конечно, сам есть не стал, но варварам сойдет. Он уже списан, но пока на всякий случай хранится на складе. А больше вроде и ничего.

Так я тебе и поверил, если бы меня не раскрутил на транспорт, можно было еще чего поиметь, но будем надеяться, что возьмем трофеями. Если, конечно, этот хитрован не перестрахуется и не отправит первой партией всякую фигню.

– Все, Пауль, заканчиваем, скоро уж и ночь на дворе. Заработались мы с вами. Когда работа интересная, не замечаешь, как время летит. Еще по бокалу, и домой.

Теперь я кочевряжиться не стал, мы добили бутылку, что Мезьера совсем не огорчило, думаю, у него есть еще. И не одна.

Глава 10

Ночь прошла не менее хреново, чем предыдущая. Порезы практически затянулись, поэтому перед визитом в госпиталь растер лицо прямо через бинты, хоть таким образом немного разбередив ранки. Все равно будет подозрительно, но я придумал, как хотя бы немного обезопасить себя.

Обер-арцту я сразу заявил, что хочу, чтобы морду моего лица обработала давешняя фройляйн. Рогге только понимающе хмыкнул и вышел из перевязочной, а его место через пару минут заняла Ольга. Или я все правильно рассчитал, или я полный инопланетный, а может, иномирный идиот, совершенно не научившийся разбираться в людях. В перевязочной никого, кроме нас нет, и ничьих, кроме женских, шагов я не слышал. Надо решаться.

– Оля…

Девушка вздрогнула, услышав свое имя, и испуганно посмотрела на меня. По ее на глазах расширяющимся зрачкам, каламбур, однако, получился, можно изучать физиологические реакции. Мучитель собачек Павлов был бы доволен. Меня же такая реакция только обрадовала. Барышня вся на нервах, а значит, это для нее не просто работа – это работа на врагов, следовательно, я прав.

– Тихо, все нормально, – надо срочно разрядить обстановку шуткой. – Я Дубровский.

Не поняла. В глазах паника. Сейчас что-нибудь натворит: либо бросится бежать сломя голову, либо накинется на меня с ланцетом, что как раз у нее под рукой.

– Извините, глупая шутка, зовите меня просто Костей. Хорошо?

Вроде начало отпускать, вон как трясет. Меня, впрочем, тоже. Адреналинчик, однако, перегорает.

– Оль, может, спиртику плеснешь, граммов двадцать.

Теперь поняла, достала какую-то мензурку и, стуча ее горлышком о край тонкостенного стеклянного стакана, бухнула сразу граммов пятьдесят. Попыталась протянуть мне его ходящей ходуном рукой, но я отрицательно махнул головой.

– Сама, мне после.

Как она его жахнула – прямо как воду. Если бы так мужик пил, сказал бы – уважаю, а женщине как-то не очень пристало. Но все равно молодец. Вторую наливала уже значительно спокойнее. Ждать, пока поднесут, не стал. Встал, перехватил из ее руки стакан, мимолетно коснувшись ледяных пальцев, и опрокинул содержимое в рот. Хорошо пошла. Но пока одной дозы хватит.

– Вы кто?

– Я же сказал – Костя. Я тут проездом. Ну не совсем, но скоро уезжать. Смотрю – красивая девушка, дай, думаю, познакомлюсь. Но сначала стеснялся, уж больно красивая и неприступная. Чисто королева. Снежная.

Мой треп, перемеживающийся довольно топорными комплиментами, да еще наложившийся на принятый внутрь организма спирт, действовал, похоже, отменно. Королева оттаивала, даже рука потеплела. Откуда знаю? Так держал я ее за руку. Примерно минуту, пока она пальцы свои у меня не вырвала, точнее, аккуратно так извлекла. Да и ладно, не хочет руки погреть, ее дело, я не настаиваю.

– Оля, у меня будет к вам одна просьба, – я намеренно менял обращения к ней то на «ты», то на «вы», расшатывал, так сказать, психологические барьеры. – Точнее, пока одна. Не рассказывайте никому о том, что вы увидите, сняв повязки. Ни немцам, ни нашим, ни родному мужу.

– О последнем точно можете не беспокоиться, я не замужем.

– Когда будете, тогда все равно не рассказывайте.

– Думаете, буду?

– А как же, если, конечно, сможете выбрать из толпы претендентов.

Точно согрелась. А уши надо шапочкой белой прикрывать, тогда они не будут так выделяться своей краснотой. Но это вторично, главное, я четко расставил акценты – «ни немцам, ни нашим», а она это приняла.

– Хорошо, садитесь, будем повязку менять.

Ольга усадила меня на стул лицом к свету. В простенке между двух окон находилось высокое ростовое зеркало, в котором мы оба отражались. Девушка, мимолетно глянув в него, поправила светлый локон, выбившийся из-под головного убора, и взялась за мои повязки.

– Прямо «Аленький цветочек» какой-то, – говорю после того, как последний слой бинтов снят.

Это я для того, чтобы вывести доктора из оцепенения, в которое она попала, обозрев мою физиономию.

– Ну… это вы зря. От чудовища в вас ничего нет, а вот ваши раны – это какое-то волшебство.

Угу, что я не чудовище – соглашусь, а то, что сама красавица сомнения не испытывает, принимает как должное.

– Не волшебство это – обычное колдунство. Не знали вы мою прабабку, я, впрочем, тоже, она такое даже за фокусы не считала, так – мелочи.

– Так вы колдун?

– Совсем немножко, в основном учусь. Ладно, заматывайте. Кстати, вы зря не верите в колдовство, но если уж так, то у меня к вам еще одна просьба.

– Что-то слишком много просьб сразу.

– Эта связана с первой. Когда к вам, надеюсь в ближайшем будущем, подойдет человек и упомянет аленький цветочек, не удивляйтесь.

– Хорошо. А зачем он подойдет?

– Не знаю заранее. Может, мне понадобится помощь, а может, наоборот, вам.

– Договорились. Как вам теперь ваш внешний вид? – Ольга закрепила конец бинта на моей голове.

– Древних египтян пугать сойдет. Сможете сказать юбер-арцту, что я практически здоров и меня можно отпускать?

– Да, конечно. Вы уже уезжаете?

– Я вернусь, Оленька. Я к тебе буду часто возвращаться.

Нет, ей однозначно нужно прятать ушки под шапочку.

* * *

«Ситроен» подлатали неплохо. Даже стекла с левой стороны поставили, они, правда, теперь не могли опускаться и подниматься, но все лучше, чем со сквозняком кататься. Фельдфебель, заведовавший ремонтными мастерскими, подарил мне пулю от «ТТ», застрявшую в каркасе водительского кресла. Сказал, что повезло. Ну как сказать, я очень старался засандалить ее именно так, значит, дело не в везении, а в мастерстве. А его, как известно, не пропьешь.

Знакомый уже гауптман из комендатуры выдал мне «железную» бумагу, в коей сообщалось, что цугфюрер Пауль Фриш получил ранение в лицо и сверять его лицо с фото из удостоверения не обязательно, заодно я выпросил еще бумагу на сопровождение автоколонны. Тот для вида поупрямился, типа, такую папирэ мне должны выдать там, откуда колонна пойдет, но предложение в будущем посидеть в ресторане растопило лед непонимания. Ну и ладушки, поеду. Сдал Швейка на склад, шучу, и поехал.

Обедал уже в отряде, в одиночестве. Во-первых, потому что опоздал, а во-вторых, все шуршали, приводя автомобили в надлежащий вид – сначала красили, а затем мазали грязью, дабы краска не выглядела слишком новой. Основная проблема была с номерами – не помнил я, как они у Имперской Службы Труда точно выглядят, но раз я сказал Мезьеру, что машины прикомандированы, то решил нарисовать номера и знаки Тодта. Стремно, конечно – документов-то никаких нет, кроме филькиной грамоты, что я в полоцкой комендатуре выцыганил, но где наша не пропадала. Время у нас еще было – решил вернуться в город только послезавтра, но до обеда. Опасаюсь я людей в Полоцке на ночевку оставлять, мало ли что.

Поесть нормально, конечно, не дали – военхозактив собрался невдалеке и нейтрально-требовательно поглядывал в мою сторону, пришлось приглашающе махнуть рукой.

– Чаек у нас сегодня хорош, без чая правда, но травки подобраны на славу – и вкусно, и полезно, – Кошка выставил на стол немаленький котел с парящим варевом и расставил кружки. – Ну, как прошло?

– А ты про что, старшина?

– Я вообще. Коллектив, значит, интересуется – как оно.

Хитрые все стали, и когда только научились, и главное, у кого?

– Пока вроде нормально.

– А лицо как? Мне как Николай рассказал, что вы с физиономией своей вытворяли, особенно про засовывание битого стекла прямо под кожу, аж дрожь пробрала.

– Да чего ему, лицу, будет? До свадьбы заживет.

– А свадьба скоро?

Ого, это уже Ермолов. На косвенных качает? Может, рано я его в охрану списал?

– После Берлина. Причем подарки принимаю только скальпами. Разъяснить чьими?

– А я чего? Я просто уточнить, когда всем можно будет.

– Тебя хоть сейчас распишу, выбирай – весь отряд в твоем распоряжении, вот только как предложение делать будешь, уточни будущую половую дифференциацию. Или подождешь, пока женщины появятся?

Народ за столом грохнул. Хохотал даже слегка покрасневший Ермолов. Ибо нех – на начальстве чекистские подходы отрабатывать.

– Товарищ командир, – взял слово отсмеявшийся Нефедов. – Надо все же объяснить товарищам сложившуюся обстановку. Когда бойцы понимают задачу, то и воюют разумнее. Если это, конечно, не тайна.

– Никакой тайны, товарищ капитан, нет. Кто понял, кого мы взяли в засаде?

– Эсэсовца какого-то, – ответил старшина. – Вы его фюрером обозвали, и еще говорили, что он из зондеркоманды.

Прямо как в игре «испорченный телефон», Чуковский курит.

– Не совсем, точнее, совсем не так. К СС он никакого отношения не имеет, зондерфюреры – это такой хитрый подкласс военных чиновников – военного образования они не имеют, но носят знаки различия, сходные с армейскими. Тот, кого мы взяли, являлся цугфюрером, что соответствует званию лейтенанта Вермахта. Создана эта служба в основном для грабежа захваченных территорий. Что интересно, зондерфюреры, нося звания, могут вполне легально представлять интересы частных капиталистических компаний.

– Это как – нэпман в погонах? – спросил Матвеев, недоверчиво глядя на меня.

– Ну да, где-то так. Представь, что лейтенант интендантской службы во время освободительного похода, на территории бывшей Польши, начал отправлять имущество со складов, например, в какой-нибудь кооператив.

– Да его бы шлепнули сразу.

– А у него разрешение есть.

– Шлепнут вместе с тем, кто разрешение дал.

– Ну вот, видишь разницу в подходах – этих даже не отшлепают. Так сказать, государственная политика грабежа завоеванных.

– Одно слово, буржуи недорезанные. А что они еще делают?

– За заготовками следят – где что можно покупают, что можно отнимают, это если им местная администрация силой поможет – солдат даст или полицаев, для так называемых сборов налогов. Короче, если военные интенданты заботятся проблемами снабжения армии, то зондерфюреры тащат, что можно, в тыл.

– Этот тоже? – вмешался старшина.

– Этот хитрее оказался. Он родственник большой шишки – его дядя бригадефюрер СС и секретарь и заместитель Ганса Франка, практически властителя нынешней Польши. Вот тот, вероятно не без участия своего шефа, организовал на территории генерал-губернаторства, так немцы сейчас называют ошметки, оставшиеся от Польши, какие-то производства и гонит продукцию в Рейх. Полякам, которые на него работают, хоть что-то, но платить надо, а, видно, не хочется. Поэтому они решили сделать финт ушами – украсть что можно ценного в СССР и выбросить это на черный рынок в Польше, а уже вырученные с этого средства пустить на оплату.

– А почему сразу в Германию не отвезти? – продолжал допытываться старшина. – Или дальше – во Францию и еще куда?

– Опасно, они же это втихую все замыслили, чтобы с властями не делиться. Чем больше транспортное плечо, тем выше опасность быть схваченными за руку, извиняюсь за каламбур, а в Германии так вообще либо гестапо, хотя это и не их сфера ответственности, либо криминальная полиция могут хвост прищемить.

– Так мы их экспроприировать будем?

– Да, без шума и пыли – спокойно приехали, забрали, уехали. Именно спокойно – я собираюсь минимум две ходки сделать, а там, чем черт не шутит, еще поглядим. Жаль, у нас формы Тодта нет.

– Это что за зверь обрисовался? – снова влез Матвеев.

– Тоже примерно из того же разряда, что и зондеры, – полугражданские строители, как и Имперская служба труда, только если последняя работает только на территории Рейха, то тодтовцы сейчас есть под Витебском. Вот их и изобразим.

– А с формой что?

– Трофейная у них форма, чехословацкой армии, но у них и вермахтовские саперы есть, так что выкрутимся.

– Разрешите вопрос, товарищ командир отряда? – Чего это Нефедова на уставняк пробило. – А это точные сведения? Как бы не попасться, да и с немецким у нас, как вы знаете, не очень.

– Немецкий вам не слишком будет нужен – под хиви будете косить. Николай, объяснять, кто такие хиви, надеюсь, не надо, ты с ними сидел.

– Не надо, я их еще, гадов, и вешал.

– Вот, значит, старшим и пойдешь. Повязочку тебе симпатичную такую сделаем. И даже чего-нибудь напишем, надо только придумать чего.

– Так в лагере они просто белые были, точнее, грязные.

– Ну, можно и не писать, хотя лучше чего начирикать, подумаю. Да еще, старшина, что с ранеными?

– Станчук умер, не пригодятся ему ваши лекарства, а Жорка ничего, поправляется, с немцем в шашки играет.

– Здорово, а работать он у вас не пробовал?

– Кто, Жорка?

– Немец, конечно!

– Он работает, дай боже. Руки золотые, все оружие уже до ума довел. Чего мне его, ямы заставить копать?

– Ладно, старшина, не обижайся. Но и не расслабляйся – если немец сдернет, всей нашей работе швах настанет.

– Никуда не денется, если только на небеса.

– Ну и ладно. Номера с машин сняли? Несите сюда, эх, надо вспомнить, какой номер я на тодтовской машине в Полоцке видел.

* * *

Длинная автомобильная колонна неспешно втягивалась в город, обдавая часового запахом масла, сгоревшего бензина и жаром перегретых двигателей. Погода для начала осени стояла непривычно сухая. Солнце с неба палило нещадно, прогревая землю так, что поднятая колесами пыль висела в воздухе по полчаса, мешая обзору и забивая радиаторы. Последние машины в колонне представляли собой большие горы грязи, а водители в советской форме без знаков различия напоминали цветом лица и одежды вышедших из могил вурдалаков. Еще большее отвращение вызывало то, что через дорожки, пробитые потоками пота, стекавшего по их лицам, проглядывали участки распаренно-красной кожи. Немецкий солдат с саперными знаками отличия, сидевший в последней машине рядом с водителем, имел вид не лучше, но вызывал у часового естественное чувство сострадания. Но все же это лучше, чем фронт, где дикие иваны, неся огромные потери, продолжают сопротивляться доблестной германской армии. Спесивые лягушатники и заносчивые лайми, получив во Франции вдесятеро слабее, сдались или сбежали, а эти продолжают драться, разменивая десяток своих жизней на одну немецкую. Идиоты, неужели они на что-то надеются? Вряд ли, просто из своей природной ограниченности не понимают, что их песенка спета. Зачем гибнуть ни за что ни про что? Одно слово – скифы!

– Рядовой, кажется, мне знакомо ваше лицо, – обратился к часовому офицер, нет, скорее пародия на немецкого офицера, вышедший из следовавшей в голове колонны легковой машины, которая встала сразу в десяти метрах от поста.

– Рядовой Пройсс, господин цугфюрер, так точно, я делал вам перевязку четвертого дня прямо здесь.

– Спасибо, рядовой, – зондер протянул непонятную черную коробку с зеленой окантовкой. – Говорят, такие курит сам Сталин. По крайней мере значительно лучше ваших пайковых.

– Спасибо, господин цугфюрер.

Видно, что этому недоразумению в форме нравится, когда перед ним «тянутся» и отвечают по уставу, ну а Отто это не сложно. Он не курил, но если это и правда хорошие сигареты, то можно их сменять на что-либо полезное, может, даже на «панцершоколад». Он вообще любил сладкое, а от «панцершоколада» становилось легко и пропадал страх, постоянно державший его в напряжении последний месяц. Того же эффекта можно было добиться, приняв таблетку первитина, но с шоколадом процесс был гораздо приятней.

– Вы сколько будете на этом посту?

– До завтрашнего утра.

– Ну, тогда еще увидимся, спаситель, я уже до вечера собираюсь покинуть ваш город.

– Удачи, господин офицер.

Ага, офицер, как же, но хорошее слово и кошке приятно. Может, чего еще обломится к вечеру-то.

* * *

Автоколонна остановилась перед воротами, только легковой автомобиль зарулил внутрь двора. Господин интендантуррат, собственной персоной, уже встречал меня во дворе.

– Здравствуйте, Пауль. Машины сюда загонять не стоит – ваш груз на складе в пяти минутах отсюда. Да, как ваши раны?

– Здравствуйте, Огюст. Вашими молитвами с моими царапинами все нормально, а насчет склада я так и поду-мал. Грузчики там найдутся?

– Обижаете. Там может не быть летчиков и танкистов, да что значит не быть – их там точно нет, но грузчиков хватает. Вы заночуете?

– Нет, загрузимся и обратно в Витебск.

– Разве вы отсюда не в Краков? – насторожился немец.

– Отнюдь, в Краков, – я понизил голос, дабы никто не услышал, – пойдет вторая партия, ваша, а моя из Витебска прямым ходом в Варшаву. Железная дорога уже заработала, вы не знали?

– Вот как? Тогда да, так безопаснее.

– Кстати, вы определились с адресом доставки и объемами?

– Да, все хорошо, я бы сказал, просто отлично. Нас ждут великие дела, Пауль.

Ага, трибунал тебя ждет не дождется. Хотя, может, и отвертишься – калач тертый.

– Тогда чего ждем мы? Раньше начнем – раньше опохмелимся.

– Согласен, – засмеялся Мезьер. – Сейчас организую погрузку, вернемся и обмоем.

– Извините, Огюст, но давайте в следующий раз. За погрузкой своего груза, – выделил предпоследнее слово, – я собираюсь проследить лично. Не считайте это за недоверие, но береженого бог бережет – путь длинный, и не хотелось бы застрять ночью посреди леса из-за рассыпавшихся мешков.

Ну да, так я и оставлю свою банду без присмотра, вдруг Тихвинский растеряется и не сможет какую проблему разрулить. Погорим из-за мелочи, как шведы под Полтавой.

– Вы совершенно правы, мой друг, именно так надо делать дела, – Мезьер как-то замешкался, видно, в душе его происходила внутренняя борьба. – Надеюсь, вы не откажетесь принять от меня в подарок бутылочку так понравившегося вам коньяка.

А, так это он с жабой борется. Смотри, какой сильный – справился.

– Конечно же, я не могу отказаться от предложения друга, но оставляю за собой право на ответный подарок.

Ишь, как глаза загорелись. Будет тебе подарочек, век не забудешь.

Склад не впечатлял – сарай он и есть сарай, только большой и грязный. Охранников было всего двое, степенные такие сорокалетние немецкие бюргеры, с пузами. Первый раз таких вижу – или я что-то не понимаю в немецкой мобилизационной политике, или Мезьер на ответственные места своих старых подельников пристраивает. Около конторы у него нормальные солдатики ошиваются, а здесь два таких чуда, ну да мне на руку – эти вряд ли к водителям и Тихвинскому приставать будут. А вот и он легок на помине – ополоснул морду из фляги и, как и договаривались, сразу отвалил в тенечек, типа – хрупкий груз, не кантовать. Грузчиков было за два десятка, опять наши пленные, ну примерно на это я и рассчитывал, правда, могли быть и местные, но дела это не меняет. Водилы мои сделали морду кирпичом и в разговоры не вступали, отчего сразу получили несколько ненавидящих взглядов и по ведру словесных помоев на голову. Кто-то из архаровцев не выдержал, и один из грузчиков покатился по земле, получив плюху. Часовые защелкали затворами и заорали, чтобы буяны разошлись. Я тоже поорал. Прибежал Тихвинский – и вот уже наш горе-боксер собирает мордой пыль. Надо будет проследить, как бы в лагере разборок по этому поводу не случилось, а то будет у меня военюрист с подглазными осветительными приборами. А оно мне нужно?

Наконец-то работа пошла. Не закипела, конечно, рабский труд, как известно, не отличается высокой производительностью, а время дорого. Ладно, буду изображать немецкую сволочь, кулаки в ход пускать противно, но, к счастью, я интеллигентная немецкая сволочь, можно даже сказать, культурная. Значит, достаем пистолет. Правда, у Ганса Иоста все наоборот – снимать с предохранителя револьвер надо против культуры, но мне не до точности формулировок. Пары минут размахивания полуигрушечным средством устрашения дали свой результат – немцы успокоились, мои утихли, а пленные, скрывая злость в глазах, зашевелились.

– Огюст, вы их вообще кормите?

– Да… Наверное.

– Понятно. Организуйте им какую-никакую кормежку, лучше полчаса потерять, зато потом за пять минут… ну, не за пять, но быстро загрузиться.

– Хорошо, сейчас организую.

Через полчаса в ворота въехала телега, управляемая таким же военнопленным, даже без охраны. Никаких отличительных знаков на потрепанной форме водителя кобылы, типа белой повязки, что я нацепил на водил, не было. А не перестарался ли я? Даже маслом кашу можно испортить, несмотря на народную мудрость. Да и больно мордатые мои бойцы по сравнению с местными задохликами. Задохлики, не задохлики, а термосы потягали и расфасовали кашу быстро и организованно, ели, правда, жадно. Дисциплина в наличии, значит, ребята еще не сломались, но помочь я им ничем не могу, черт меня подери. Были бы тут не немцы, а монголы, да лет девятьсот назад, просто выкупил, а так даже такой, как Мезьер, не поймет, если я выскажу такое желание. Кого-кого, а советских рабов сейчас завались – зачем покупать, если так можно в лагере получить. Извините, пацаны, остается только за вас отомстить. Но за этим, будьте уверены, не заржавеет.

Ловлю себя на этих мыслях и не понимаю – пугаться мне или что? Как этот мир, эти люди сумели привязать меня к себе, сделали свои проблемы моими? Мне же уходить… надеюсь, скоро. Не помешает ли эта привязанность уходу? Не знаю! И знать не хочу, так-перетак.

– Вы удачно применяете метод кнута и пряника, Пауль. У меня они так не бегают.

– Ага, у вас они просто еле ноги таскали. К рабам надо относиться по крайней мере не хуже, чем к животным. Вы же не будете морить голодом собаку и требовать от нее службы. Вот и с этими так. А что нового в городе?

– О, вы же не знаете, в город приехал Вальтер Блюме вместе с частью своей зондеркоманды. Вам надо обязательно встретиться, он интересовался вашим случаем.

– Айнзацгруппы вроде должны заниматься местными. Здесь чего, евреев мало?

– У Блюме, кроме чисток, вроде как задание уничтожить местных бандитов, а вы как пострадавший можете что-то сообщить.

Этого мне только не хватало. Надо разобраться, кто такой этот Блюме и что от него можно ожидать. В айнзацгруппах вроде даже могут спецы из крипо быть. Расколят меня от гланд по самою… не могу. Блин, накрывается вторая ходка. Надо бы умудриться сегодня ноги унести.

Ага, умудрился – гадом буду, этот зеленый «Опель Капитан», что тормознул у ворот, по мою душу. И роттенфюрер в черненьком явно ко мне направляется. Попал!

– Господа, кто из вас Пауль Фриш?

А то ты не догадываешься, морда эсэсовская, имя ты, значит, знаешь, а звание забыл? Черные эсэсовцы те еще снобы, хотя как солдаты существа явно посредственные, лучше, конечно, чем местные обозники, но задирать нос перед зондерфюрером это им никак не дает право. Хотя мне-то какое дело, а Фриш скорее утрется, чем пойдет на конфликт. Хотя и постарается поставить этого ефрейтора на место. В этом ключе и действую. Особенно надо ему «господ» припомнить.

– Я, господин роттенфюрер.

Что не понравилось, судя по кислой физиономии. Скажи спасибо, что я тебя камрадом не назвал, а мог бы – чего с гражданского в погонах возьмешь.

– Прошу проехать со мной, цугфюрер.

Решил не обострять, видно, не получил команду вывести меня из равновесия перед беседой, а по собственной инициативе выпендренулся. Ну и я слегка откачу.

– А что случилось, роттенфюрер?

– С вами хочет побеседовать мое начальство.

– Вы из седьмой зондеркоманды?

– Да.

– Поехали. Господин индентантуррат, вы проследите за погрузкой?

– Конечно, господин цугфюрер. – Мезьер глянул в спину удаляющемуся эсэсману и добавил, понизив голос: – Пауль, не злите их, они, конечно, быдло, но быдло опасное.

– Спасибо, Огюст, как-то просто вырвалось.

– Я вас понимаю, сам их терпеть не могу, но терплю.

Ехать, как всегда в этом городке, оказалось недалеко. Машину можно было и не присылать, вряд ли опасались побега, скорее проявили уважение. Странно это, или эсэсовцы в курсе родственных связей Фриша, или что-то от него очень хотят. Если в курсе, то знают, что к элите старой Германии он отношения не имеет и поведение роттенфюрера его личный закидон. Вполне возможно, что тому не довели до сведения, за кем его отправляют, а он сделал неправильные выводы о социальной принадлежности зондерфюрера. Всегда проще представить, что окопавшийся на хорошей должности в тылу, да еще и связанный с предпринимательскими кругами человек отпрыск какого-либо жирного кота, а не своего товарища-партийца. Хотя какой ему Бюлер товарищ? Впрочем, приход нацистов к власти произошел не то что по историческим, даже по человеческим меркам совсем недавно, и расслоение еще не зашло так далеко. Тот же Бюлер, присутствуя на каком-нибудь партийном мероприятии, вполне мог поздороваться со штурманом из охраны за руку или переброситься парой слов. Еще лет десять, и нынешняя нацистская элита забронзовеет, а уж их дети будут считать детей рядовых партийцев, как и Мезьер, быдлом.

Охрана небольшого особняка, тоже черномундирная, пропустила нас без вопросов – то ли предупреждены были, то ли не били их еще как следует. Ну-ну, я постараюсь сделать так, что вы на своей шкуре почувствуете, какой кровью писался караульный устав. Хотя не все у них так уж запущено – в здании оказалось еще два внутренних поста, это только те, мимо коих меня провели. В довольно просторной, хотя и изрядно обшарпанной комнате, спешно, с помощью пары нацистских флагов и нескольких других мелочей, типа портрета фюрера, переделанной под кабинет, за массивным деревянным столом сидел еще молодой человек с петлицами штандартенфюрера на пресловутом черном мундире. Вот ты какой – северный олень.

– Хайль Гитлер, – выбросил я руку в приветствии.

Губы Блюме тронула легкая улыбка, он встал, слегка лениво протянул согнутую в локте руку.

– Зиг Хайль, – затем опустил руку, превращая приветствие в жест для рукопожатия. – Проходите, камрад. Нам нужно поговорить.

И правда, не чураются еще сильные мира сего поручкаться, небось не только про лесных разбойников узнать хочет, для этого и какого штурмшарфюрера или, на край, унтерштурмфюрер хватит.

Рука у штандартенфюрера была крепкая, а от самого пахло хорошим табаком, явно не пайковые сигареты, а как бы не какая гавана, точно вон и окурок в пепельнице, причем не раздавленный, а «умерший», как и положено элитному изделию. А вот табачного дыма в помещении не ощущается, то ли курил он давно, то ли вентиляция хорошая. Даже кресло для посетителей оказалось на уровне, а то некоторые начальники о таких мелочах не заморачиваются или, наоборот, ставят, что поуродливее, дабы посетители и подчиненные не тратили зря дорогое время занятого шефа.

– Чтобы сразу опустить вопросы соблюдения правил хозяйствования и связанных с этим некоторых нарушений в сфере перемещения материальных средств на оккупированных территориях, уточню, что данные проблемы не входят в сферу моей компетенции и расследованию моей службой не подлежат.

Ишь как заворачивает, сукин кот, шпарит, как по писаному. Мезьер, подлец, сдал с потрохами, и главное, даже не намекнул. Вот паразит, небось тоже какую выгоду поимел. Коньяком стрясу. Лучше, конечно, спиртом или водкой, хотя одно другому не мешает. Эх, и чего мне сразу этот Фриш под руку не попался, делал бы сейчас себе гешефт, катался бы как сыр в масле. Через годик, глядишь, поместье где-нибудь в Аргентине прикупил, сидел бы на крыльце гасиенды под опахалами, наблюдал, как чернокожие рабы собирают хлопок. Или это не из той эпохи? Ну, хорошо, тогда под вентилятором, поглядывая в бинокль за картофелеуборочным комбайном, но без комаров, сырых землянок и вонючих портянок. Не жизнь, а прямо Рио-де-Жанейро какой-то. В белых штанцах.

– Поэтому я не собираюсь чинить вам препятствия, – между тем продолжал разглагольствовать упырь. – Но взамен хочу попросить о небольшой услуге. Точнее, даже не так, взамен означало бы, что хочу получить эту услугу бесплатно или даже она потребует от вас некоторых расходов, а пользу принесет исключительно мне. Я же хочу предложить вам дело, которое принесет пользу нам обоим, ну и Рейху, конечно.

Интересно, какая морда у него будет, если я сейчас вскочу и с негодованием заявлю, что на это я пойтить не могу? Наверно, галстук съест от удивления. Никто, конечно, вскакивать и делать выпученные глаза не стал, а, наоборот, натянул на морду выражение крайней заинтересованности. Выражение, видимо, получилось на славу, и эсэсовец продолжил:

– Так как здесь присутствует только, если можно так выразиться, силовое крыло моей группы, а хозяйственники застряли в Минске, перед нами остро встал вопрос утилизации материальных средств, остающихся после нейтрализации жидобольшевистской заразы.

– Э, а от какой больше, жидовской или большевистской, если с первых еще что-то можно получить, то со вторых весьма проблематично. Говорю вам это точно, так как уже немного знаком с этой темой. У большевиков только партийно-хозяйственный аппарат располагает какими-либо ценностями, остальные – голь перекатная. Эта их ускоренная индустриализация привела к созданию некоторой убогой, по сравнению с развитыми странами, промышленности, но совершенно обошла стороной сферу личного накопления.

– Вы совершенно правы, мы только начинаем работать на этом направлении, но уже заметили озвученный вами дисбаланс. Приятно, что я не ошибся, пригласив вас, столь тонкий ум и высокая степень наблюдательности в ваши годы внушает мне оптимизм и убеждает в целесообразности дальнейшего сотрудничества.

Хвалите меня, хвалите – сейчас растаю и стеку на пол.

– Извините за прямолинейность, о каких именно ценностях и в каких объемах пойдет речь?

– Сейчас ничего конкретно сказать не могу, но нейтрализации, по самым предварительным подсчетам, подлежат около пятнадцати тысяч единиц. К сожалению, часть ценностей пойдет через Минск, но и остаться должно немало. Мы только начинаем работу, и хотелось бы получить ваше предварительное согласие.

– Считайте, что оно у вас есть, штандартенфюрер.

– Вот и отлично, всю конкретику обговорим позже. Да, извините меня за то, что сразу начал с деловой части. Как ваши раны?

– Всего лишь зверски чешутся. Красоту мне большевики подпортили основательно, так что жену найти будет сложно, а в остальном все отлично, по крайней мере я сижу перед вами, а не валяюсь в канаве.

– Сложно найти жену? – Блюме рассмеялся слегка наигранно. – Мой вам совет – говорите, что это последствия обучения в Берлинском университете.

– Гм, но вроде как в последние годы на дуэли фюрером наложен строжайший запрет, если же я скажу, что учился десять лет назад, фройляйн будут воспринимать меня только с гастрономической целью – насколько долго надо варить такое старое мясо. А женитьба на вдове – это явно не предел моих мечтаний.

На этот раз смех, сопровождавший мои слова, казался более искренним.

– Вот и скажете, что были сосланы на фронт за неумеренное бретерство. Это создаст вам вдвойне романтичный ореол.

– Спасибо за совет, штандартенфюрер, обязательно последую ему. Но вы, наверно, хотели узнать о бандитском нападении на меня.

– О, не беспокойтесь, мои люди получили копию вашего рапорта, этого вполне достаточно, если вы, конечно, не забыли о чем-либо упомянуть.

– Нет, не забыл.

– Тогда не буду отнимать вашего времени и тратить свое. Конечно, если вас кто-нибудь спросит о содержании нашей беседы, то вы знаете, что говорить?

– Да, разумеется.

– Тогда можете быть свободны.

– Хайль Гитлер!

– Хайль.

Что интересно, обратно отвозить меня никто не стал. Ну что ж, я не гордый, здесь идти три минуты. Можно, конечно, попытаться наехать на черных, но это может повредить моему образу парня из рабочей партии, а потому гуляю. Может, стоит заскочить в госпиталь – проведать старого доктора и молодую докторшу тоже. Нет, сначала проверю, что с погрузкой, оттуда на машине быстрее окажется.

На складе творилась тишь и гладь, приправленная легким матерком прилично уставших грузчиков. Хреново их дойчи кормят, сволочи, но тут уж я ничего поделать не смогу – слишком настойчивое внимание к жизни пленных может и боком выйти. Заметив мое прибытие, интендантуррат поспешил навстречу, вид имея несколько виноватый. Чует кошка, чье мясо съела.

– Как прошло, Пауль?

– Нормально. Скажите, Огюст, а почему вы не сказали, что имели насчет меня беседу с эсэсманами?

– Понимаете, они уж очень настойчиво просили этого не делать. С ними шутить не стоит. Вот вы бы как поступили?

– Я бы предупредил.

Мой ответ поломал весь последующий ход разговора, заранее срежиссированный этим хитрецом. Он аж запнулся от неправильности полученного ответа. Похоже, я потерял в его глазах пару очков. Вот так вот – получи юношеский романтический максимализм, старый лис. Ничего, зато должен будешь.

– Ладно, Огюст, проехали. Скажите, а могу я приобрести у вас дюжину бутылок того прекрасного «Мартеля»? Заплачу ту цену, которую вы скажете.

Ага, понял ловушку, в которую попал? Так, свои очки я отыграл и, похоже, еще приобрел.

– Понимаете, Пауль, в моем распоряжении осталось только три бутылки…

Поторговаться решил, давай поторгуемся.

– Очень жаль, может, найдется полдюжины?

– Вы режете меня без ножа – три бутылки я обещал гауптману Колю, а портить с ним отношения, сами понимаете, все-таки адъютант самого коменданта.

– А вы скажите – все Блюме забрал. Думаете, будет проверять? Может, еще найдется спирт или русская водка. Я слышал, что здесь уже налажено винокуренное производство, прямо в городе где-то заводик работает.

Бил наугад, не может в таком городе, как Полоцк, не быть винокуренного завода, а если он есть, то если и будет где первым налажено производство, то на нем. Попал.

– Да какой там спирт, бурда одна. Спецов нет, часть оборудования пропала. Давайте так, я подарю вам шесть бутылок коньяка и пару фляг спирта, уж какого есть, а мы позабудем этот скорбный инцидент, чтобы он не омрачал наших отношений.

– Ну что вы, это получается, что я вас шантажирую. Нет, я обязательно заплачу. Сколько?

– Ни в коем случае, это будет мой подарок. Возможно, мы не раз сможем помочь друг другу.

– Хорошо, но я буду должен.

В конце концов попал он только на пять бутылок, потому как одну обещал уже ранее, и отдельно ее считать явно не будет. Переживет, если раньше не расстреляют.

– Как думаете, сколько времени еще займет погрузка?

– Никак не меньше пары часов.

– Тогда я на перевязку, а потом готов забрать подарки.

В госпитале царила нездоровая суета. Еще в лагере узнал, что вроде в город пришел большой медицинский транспорт, то ли немцы опять перешли в наступление, то ли советские войска нанесли контрудар. Главное, по радио обычные сводки – идут упорные бои. Нет, рассказывают, как немцев бьют в хвост и в гриву, но я уже привык, назвали пару отбитых населенных, но особо победных реляций или, наоборот, не наблюдается. Непонятно.

Обер-арцт был загружен по самый верх своей медицинской шапочки. На мою просьбу прислать фройляйн только махнул рукой и попросил долго ее не задерживать, а вот на желание получить свободную перевязочную отреагировал бурно.

– Молодой человек, вы в своем уме, да у меня раненые в коридоре лежат. Здесь вам что, дом свиданий? Ладно, пройдите в мой кабинет, там не заперто. И учтите, у вас пятнадцать минут и ни секундой больше. Как вы будете смотреть в глаза людям, если из-за несвоевременной перевязки кто-либо из солдат получит гангрену и лишится конечности, а то и того хуже, умрет?

Как-как, молча. Это будет как минимум значить, что он не вернется на фронт. Без ноги можно жить, а вот с дырой в башке как-то проблематично. Ждать пришлось долго, да и стрелки на часах вели себя до крайности уныло, не то что еле ползли, скорее просто стояли на месте, нагло ухмыляясь. На редкость наглые часы, немецкие, наверно. Наконец дверь хлопнула и вошла она.

– Костя, – жаркий шепот в ухо. – Немедленно поставьте меня на пол. Вдруг кто-то войдет. Я же сейчас все растеряю, грохота будет на полгоспиталя.

Это она права, свертки с бинтами – это ладно, но если она уронит эту блестящую банку для стерилизации, то точно все сбегутся. Но отпускать такую мягкую, теплую и красную, словно помидор – что я, враг себе? Ох, ладно, сам с собой потом помирюсь. Единственное, что она сделала, прежде чем снова оказаться в моих объятиях, – это избавилась от своей ноши, свалив ее на стол главврача.

– Константин, довольно, у меня времени нет, Роге ругаться будет. Вы прямо как из леса приехали – хвать девушку и сразу целоваться. У меня же губы опухнут, как я в глаза людям смотреть буду?

– С чувством превосходства!

– Вам бы все смеяться…

– Мы разве не на «ты»? Если нет, предлагаю выпить на брудершафт.

– Обойдешься, спирт только для наружного применения, в целях обеззараживания. Хватит, садись, буду бинты снимать, и лучше говори по-немецки, мало ли кто подслушает.

– Но ты же будешь меня хуже понимать.

– Я тебя без слов отлично понимаю, твои хамские руки и губы все отлично объясняют. Ну-ка убрал грабки на колени. Правда, хватит – мне работать надо.

– Все, я уже паинька. Откуда страдальцы?

– Наши под Смоленском вроде в наступление перешли. Как думаешь, скоро нас освободят?

– Не знаю, – зачем девушку расстраивать, пусть надеется. – Может, и скоро. Но нам надо пока здесь работать.

– На немцев?

Аж передернулась, бедная.

– На себя и против них. Подумай, как удобнее ваш аптекарский склад подломить.

– Выражения у тебя… Петька у нас во дворе так выражался – посадили его в сороковом за грабеж.

– Это не грабеж, это экспроприация.

– Вот-вот, слово в слово.

– Времена, Оль, изменились. То, что раньше было нельзя, теперь нужно. Вот немчуру побьем, и опять станем законопослушными гражданами.

Она с сомнением посмотрела на меня, но промолчала.

– Хорошо, я подумаю. А много лекарств надо?

– Чем больше унесем, тем меньше останется.

– Но здесь же раненые, они без лекарств умереть могут.

– А наши бойцы в лесу без лекарств не могут? Да я готов за одного своего весь госпиталь закопать, вместе с персоналом… Ой, извини, на нервах весь. Знаешь, что эсэсовцы в городе?

– Да, приехали какие-то страшные, в черном. Один заходил, так у меня до сих пор мурашки, как вспомню – у него глаза убийцы, бледные и пустые.

– Вот они и приехали убивать. Всех, кто нам помогает, всех, кто не смирился, вообще всех, кто им не по нутру придется.

– Соседка говорила, что евреев будут куда-то эвакуировать, их уже забирают.

– Может, и будут куда, на тот свет скорее всего.

– Но они же ничего не сделали.

– Они есть, и этого достаточно, мы с тобой тоже в недочеловеках числимся, и участь наша быть у господ рабами.

– Как при царе?

– Хуже, как при Вельзевуле!

– Да ну тебя, ты меня просто пугаешь. Ой, что с твоим лицом?

– А что?

– Даже шрамов почти не осталось, такого не может быть.

– Свяжешься со мной, еще не такое будет. Я с Вельзевулом борюсь, поэтому мне высшие силы помогают.

– Не богохульствуй, – не приняла моей шутки Ольга. – Нехорошо это. Он обидеться может и лишит тебя помощи.

– Тю, а небось комсомолка?

– Одно другому не мешает.

– Оно, может, и верно. Но мне от тебя помощь требуется.

– Сейчас обратно забинтую, никто не заметит.

– Это хорошо, но сначала тебе придется шрамы обновить.

– Как?

– Ланцетом, или чего у тебя там есть режущее.

– Я не смогу.

– Ноги пилить можешь, а здесь только слегка поцарапать. Не бойся, через день все отлично заживет, небось вам преподаватели рассказывали о повышенной регенерации, вот я такой.

– Но зачем?

– Не нравятся мне эти эсэсовцы, я сегодня со старшим уже беседовал. Не дай бог проверку какую устроят – рассказывай им потом о повышенной регенерации.

– Хорошо, я попробую, но может быть больно.

– Вытерплю, из твоих рук хоть чашу с цикутой.

Через пять минут снова изображал мумию. В двух местах через бинты были заметны следы крови, в общем, все как после нормальной перевязки. Мой ангел в белом, прильнув напоследок, выскользнула из моих рук, оставив на губах сладкий вкус поцелуя. Пора и мне линять.

Глава 11

– Ну что, старшина, как тебе приход?

– Прямо как с дивизионного склада перед Первомаем.

Стало смешно, когда представил, какую такую траву присылали с дивизионных складов к Первомаю, что от нее конкретный приход был. Сорт, наверно, такой – Особая Первомайская. Кошка списал мою веселость на удачно прошедший рейд и тоже широко улыбнулся. Хорошо-то как! А вон и Байстрюк ковыляет.

– Как здоровье?

– Нарастает помаленьку. Эскулап говорит, месяц похромаю да спать буду на животе, а дальше должно все нормально пойти.

– И это хорошо. Отправь посыльного за капитаном. Да пусть воентехника с собой берет, нам все это добро еще ныкать.

– Хорошо, командир.

– Командир, – это опять старшина. – Что в городе слышно?

– Подожди, все на совещании расскажу. А коротко – халява, похоже, заканчивается, заинтересовались нами черные силы. Ничего, прорвемся. Говорят, у китайцев, знаешь что китайцы вместо букв иероглифами пишут? Так вот иероглиф, означающий кризис, можно прочитать как новые возможности. Брешут небось, но толика смысла в этом есть.

Разгрузка шла споро, особенно когда из большого лагеря подошло два десятка бойцов, приведенных Нефедовым. Совещание снова пришлось совмещать с поздним ужином.

– В общем, товарищи, новостей море. Как хороших, так и не очень. Есть совсем плохие. Несмотря на контрнаступление наших войск под Смоленском, немцы собираются устроить большую чистку в тылу. Либо считают, что они здесь надолго, либо боятся активизации войны на коммуникациях. Скорее и то и другое. Пока что в Полоцке замечена зондеркоманда семь «А», но ей в любой момент могут быть подчинены и полевые части. Так что ваши слова, старшина, про зондеркоманду были пророческими, помяни черта, он тут как тут.

– Так они по нашу душу, товарищ командир?

– В общем, нет, капитан. Пока у них главная задача зачистка евреев и советских активистов, нас они пока за большую силу не считают. По крайней мере мне так кажется после разговора с их начальством. Да, да, уже успел познакомиться, поручкаться и принять предложение вместе пограбить.

– Блин, и эти туда же, они что, все сюда грабить пришли?

– Не волнуйтесь так, товарищ старшина. Это нам на руку. А насчет того, все ли, – наверно, не все, но многие. Некоторые просто пришли убивать, евреев, например, или вообще кого попало. Поэтому можете рассматривать их не как военных соперников, а как бандитов. Они нас, кстати, таковыми и считают. Если попадемся, лагерь нам не грозит, только пуля или петля.

Среди присутствующих прошла волна оживления и тут же спала, они и так это знали, но принять не могли. А придется.

– Так, теперь с вами, Цаплин, – обсудите со старшиной объемы работ по схронам долговременного хранения. На эти работы поставить надежных неболтливых людей, в крайнем случае возьмите подписки, Ермолов поможет.

– Товарищ командир, а зачем нам здесь эта бюрократия?

Жорка стервец, отдохнул, значит. А как остальные среагировали? Цаплин индифферентно, а вот Нефедов с Кошкой посматривают на Байстрюка недобро.

– Затем, что лучше бюрократия, чем анархия. Товарищ капитан, подразделения сформированы?

– Да. Только командиров не хватает, на сержантских должностях сейчас старослужащие. Если справятся, буду ходатайствовать о присвоении им званий.

– А мы имеем право?

– До сержанта имею право своей властью.

– Хорошо. Списки потом мне. Хотя… Найдите мне начштаба.

– Вообще-то я уже Тихвинского назначил.

– Не пойдет. Не в том смысле, что не подходит для этой должности, а в том, что он все время на переднем крае. Не хочу предоставлять немцам такой источник информации, если вдруг в плен попадет.

– Он комсомолец и ничего врагу не скажет.

– Это смотря кто и как настойчиво спрашивать будет. Лично я даже за себя гарантировать не могу, несмотря на мой низкий болевой порог. Поэтому советую всему командному составу иметь смертную гранату.

– Какую?

Я вытащил из кармана и продемонстрировал яйцо немецкой «тридцать девятой».

– Ту, которой себя подрывать в безвыходном положении. Надеюсь, ни у кого религиозные мотивы не перевешивают ответственность перед товарищами? Лучше что-либо серьезное типа «эфки», но мне в этой форме как-то несподручно. Только учтите – это крайний случай.

Мы здесь не для того, чтобы умирать.

Дальше пошли хозяйственные и организационные вопросы, в общем уже решенные до меня. Нет, так не пойдет. Дал команду – все вопросы, решаемые без вмешательства вашего покорного слуги, исполнять в рабочем порядке. Мне только краткую сводку за день. Максимально краткую. А вот спрашивать, если что, буду по полной. Бюрократию и разделение обязанностей придумал вовсе не ленивый человек, а просто умный. Почему бы не повторить за умным? Даже краткая сводка затянулась почти до полуночи. Будем надеяться, что это спервоначалу, а дальше наладится. Еще завтрашний день на разгребание завалов есть, а послезавтра опять в Полоцк. Каждая следующая поездка на порядок опаснее, может, забить? Нет, жаба задушит. Да, рискую двумя десятками человек и собой, но сколько сотен жизней это может спасти.

– И последнее, товарищ капитан, как только мы снова уедем, разошлите группы по населенным пунктам с известием о прибытии карателей. Всех евреев и активистов в лес, хотя бы на время.

– Может, прямо завтра.

– Самому хотелось бы, но, если хоть одна группа нарвется на зондеркоманду и кто-то попадет в плен, мы из города не выберемся. Не сможем мы всех спасти, капитан. Задницу себе порвем, а все равно не сможем. И нам с этим жить.

* * *

Дежавю. Тот же КПП, те же грязные лица людей в грязных машинах. Часовой, правда, не тот, но и он, похоже, знает, кто пожаловал, потому спокойно открыл шлагбаум, пропуская автоколонну.

Мезьер только что не приплясывал, поджидая меня во дворе своей конторы.

– Ну, наконец-то, Пауль!

– Здравствуйте, Отто.

– Да, конечно, да, здравствуйте.

О, какие потные ладони, так и хочется вытереть руку о галифе.

– Можем отправляться?

– Да, можем, да.

– Ну и отлично, поехали. Нам туда же?

– Да, туда же, да.

Вот же ж его переклинило. Интересно, чего он такого украл ценного, что так волнуется? Надо сделать вид, будто совсем неинтересно, все равно потом посмотрю.

– Э, Пауль, чуть не забыл, приезжал тот роттенфюрер, просил заехать к известному вам лицу. Надеюсь, ничего опасного?

– Нет, все нормально. Давайте сейчас на склад, а затем я отправлюсь на встречу.

В этот раз эсэсовская охрана меня так просто не пропустила. Минут пять пришлось подождать, после чего вышедший унтершарфюрер предложил следовать за ним. Смотри-ка, расту, скоро, глядишь, и офицеров присылать за мной станут. Кабинет не изменился, его хозяин тоже, я пославил Адольфа, хозяин так же лениво отмахнулся. Вроде все нормально.

– Присаживайтесь, – предложил мне Блюме после стандартного рукопожатия. – Хочу вам сообщить, что в городе мы работать заканчиваем. Все накопившиеся излишки лежат на складе, который вам покажет унтершарфюрер Шлосс, тот, что проводил вас ко мне, он ждет в приемной. Вся оценка стоимости имущества и прочие мелочи лежат на вас, все контакты по этому вопросу только с унтершарфюрером. В общем, это все, что я хотел вам сообщить.

– Извините, штандартенфюрер, а что известно о бандитах, напавших на меня?

– Пока ничего, но думаю, завтра к вечеру что-то узнаем. Нам сообщили об одном еврейском гнезде, а где евреи, там и бандиты.

– Мы случайно не попадем там опять в засаду?

– Вы вернетесь в Витебск?

Все-то он знает.

– Да.

– Тогда никакой опасности почти нет. Они спрятались в селе с таким еврейским названием, как же его… Сейчас.

Штандартенфюрер подтянул карту, лежащую на краю стола.

– Ага, Гендики. Это вот здесь, между озерами Белым и Черным. У этих славян никакой фантазии.

– Вы правы – дикий народ. Спасибо вам, что вы нас защищаете. Но не буду вас задерживать. Хайль Гитлер!

Унтершарфюрер и правда ждал меня за дверью. Кладовка тоже находилась в этом же здании, в подвале. Здесь лежало около трех десятков набитых каким-то тряпьем мешков и кулей. В углу стояло несколько швейных и пара пишущих машинок, деревянный ящик, в котором навалом лежали ящички и коробки, вроде даже заметил пару готовален. Надо выкроить место в кузовах. Добро это мне практически не нужно, но не забрать подозрительно. Договорился с эсэсовцем, что подгоню машину до вечера.

Теперь опять в госпиталь. Кабинет главврача снова оказался в нашем распоряжении. Вот только целоваться долго мне не дали.

– Костя, хватит. Тебя опять сегодня резать, чучело?

– Нет, сегодня обойдусь. Пауль Фриш на днях геройски погибнет от рук бандитов, и его обгорелое тело невозможно будет опознать.

– Ты что говоришь?

– Не волнуйся, я-то останусь жив.

– Фу ты, дурак.

– Уж какой есть.

– Я тебе тут кое-что принесла. Убери руки, маньяк. Вот, это морфин, только шесть ампул, еще аспирин… ну, сами разберетесь. Шприц только один удалось достать. Прячь быстрее.

– Оля, больше так не рискуй.

– Да какой тут риск, если что, сказала бы, что хотела продать. Максимум обругают. Тут много чего тащат, а как раненых привезли, столько всего списали.

– Лучше скажи – у вас основной запас медикаментов здесь, в госпитале?

– Нет, на аптечном складе, получаем раз в неделю.

– Охрана там серьезная?

– Вроде нет, вообще не видела.

– А ночью?

– Не знаю. Комендантский час же до шести утра. На улицах патрули.

– Ты от склада далеко живешь?

– Да.

– А рядом кто из надежных людей найдется?

– Анька там живет, я с ней поговорю.

– Не вздумай. При следующей встрече дашь адрес, описание и имя человека, на которого можно сослаться, желательно эвакуировавшегося, но можно и призванного в армию. Еще желательно какие-нибудь подробности – ну там, в комиссии он был, когда в комсомол принимали. Сама никуда не суйся. Только пассивный сбор информации, даже никаких наводящих вопросов, только смотришь и слушаешь. Ясно?

– Да, но…

– Никаких «но», если только узнаю, что своевольничаешь, суну в мешок и отвезу глубоко в лес. Даешь слово?

– Ладно, даю.

– Договорились, делай свежую повязку, и устраиваем концерт.

– Какой?

– Увидишь, даже поучаствуешь.

Через пару минут я опять был белый и стерильный.

– Теперь слушай: я повел себя по-хамски, что от немецкого офицера ты никак не могла ожидать. Ты стала отбиваться, я порвал на тебе халат, ты вырвалась и убежала. Весь день ревешь где-нибудь в дальнем углу, потом минимум три дня, а лучше неделю ходишь с мокрыми глазами. Короче, с сегодняшнего дня ты всех мужиков ненавидишь, а есть у тебя в жизни только работа.

– Это ты так решил свою собственность обезопасить от чужих поползновений?

– И это тоже, но главное, что афера с грузовиками вечно тайной не будет. Начнут опрашивать всех, с кем я контактировал. Скажешь, сволочь – главная, так сказать, черта, сначала комплименты отпускал, а потом руки распустил. Скорее всего отстанут, так как эмоции все забили. Ну что можно о сволочи вспомнить, кроме того, что сволочь? А то, что сдох, – туда ему и дорога. Ну, готова?

Я взялся за правый лацкан халата и рванул его вниз. Раздался треск разрываемой материи. Глаза Ольги сделались огромными, и в них показались слезы. Любовь Орлова, и та лучше не сыграет.

– Давай, кричи, – одновременно ударяю по стальной биксе с инструментами, та летит на пол и с жутким грохотом разбрасывает свое содержимое по углам.

– Нет! – Оля орет так, что уши закладывает, и отскакивает в сторону, оставляя мне в качестве трофея кусок белой ткани.

В коридоре раздается топот нескольких пар ног. Рывком открываю дверь, бросаю под ноги подбежавшим санитарам и медсестре обрывок халата и, громко ругаясь, устремляюсь к выходу. Кажется, все получилось. Сбегаю по ступенькам и, не оборачиваясь, ныряю за руль. Двигатель взревел, и автомобиль с пробуксовкой, подняв тучу пыли, рванул по дороге. Все – конец акта. Сыграно!

Погрузка еще не закончилась, но конец был уже близок.

– Пауль, у нас все нормально. Какой-то вы дерганый, если бы не ваше теперешнее положение, я бы сказал, что на вас лица нет. Ха-ха! Эсэсовцы?

– Да нет, Огюст, проблемы на личном фронте, не обращайте внимания… Эти славянки воображают о себе черт знает что. Недочеловеки, а туда же…

– Пауль, вы что, влюбились?

– Я в эту? Вы в своем уме? Кстати, у меня для вас плохие известия – мне надо кое-что забрать из здания зондеркоманды. Там где-то тонна груза, может, чуть меньше, но объем точно на треть кузова трехтонного автомобиля.

– Но как же так, у меня все посчитано.

В этот момент интендант напомнил мне одноглазого шахматиста, у которого было все записано. Так и хотелось сказать: «Контора пишет!»

– Тогда давайте вместе пойдем к Блюме и скажем, что не можем выполнить его просьбу.

– Нет, нет. Это не вариант. Но что же делать?

– Если не можете выделить дополнительный транспорт, то выход только один.

– Подождите, автомобилей у меня сейчас нет, да и если бы были, это нежелательно, но есть прицеп. Прицепа вам хватит?

– Надо глянуть, но надеюсь, да. Где он?

– Да прямо здесь. Только не забудьте вернуть.

– Это же не коробок спичек, конечно, верну.

Через четверть часа один из трехосников обзавелся прицепом, в который засунули четверых пленных. Так как кузов его уже был заполнен, сразу погнал его к эсэсовцам. Погрузка прошла без особых инцидентов, если не считать глупую выходку одного из эсэсманов, обливших помоями грузчика. Валить надо срочно, а то очень хочется бросить свою заветную гранату кое-кому в штаны в качестве ответной шутки.

Солнце уже было достаточно низко, когда колонна двинулась из города, хотя до сумерек было не менее двух часов.

– Пауль, удачи вам.

– Спасибо, Огюст, не волнуйтесь, все будет хорошо.

– Я надеюсь, для меня это очень много значит.

Да уж, выйдет тебе эта афера боком.

* * *

– Старшина, блин, темень какая, срочно мне саперов сюда, приготовь все, что у нас есть, из того, что может взрываться. Одну машину разгрузить мухой. И быстро собирай командиров. Цигель, цигель, одна нога здесь, вторая тоже уже здесь. Готовь все для рейдовой группы на пятьдесят человек, выход через час. Мы уже опаздываем.

Ага, забегали. Не зря мы так гнали, есть еще шанс успеть.

– Товарищ командир, ефрейтор Крамской по вашему приказанию прибыл.

– Сапер?

– Да.

– Слушай задачу. Нужно заминировать дорогу, по которой пойдет немецкая колонна, вероятнее всего, автомобильная, но, возможно, смешанная.

– Есть! А как?

– Что как?

– Как минировать и чем?

– Вообще-то это я у тебя должен спросить.

– Товарищ командир, задачи все время разные. Сейчас мы минируем, чтобы сорвать перевозки, точнее не сорвать, а больше попугать водителей. А здесь какая задача?

– Ага, правильно говоришь, мой промах. Уточняю задачу: немцы выдвигаются в карательный рейд, будет несколько автомобилей, вероятно, от трех до пяти. Наличие гужевого транспорта сомнительно. Надо заминировать дорогу так, чтобы накрыть всю колонну, нанеся личному составу максимальный ущерб. Понял?

– Да. А точнее нельзя узнать, сколько машин будет?

– Сейчас обратно метнусь, у эсэсовцев уточню.

– Ой, извините, товарищ командир. Разрешите идти?

– Идите, у вас десять минут, на первую прикидку.

– Да, а расстояние между машинами какое?

– Блин, у водил спроси. У тебя девять минут.

Следующие пятнадцать минут чувствовал себя белкой. Ну, естественно, в колесе, не по деревьям же прыгал. Послал связного к Герману, с требованием кровь из носу найти человека, знающего окрестности Черного и Белого озер. Разбирался с оружием для рейдгруппы, вспомнил о сухом пайке, которого на полсотни рыл, естественно, не было. А то неимоверное количество мелочей, что на меня вывалили, типа по сколько и каких патронов и гранат давать, меня в конце концов взбесило. Наорал на старшину, зря, конечно, – придется извиняться.

Наконец заметил мнущегося в стороне Крамского.

– Ну что, ефрейтор, план готов?

– Да. Вот.

– Угу. Это что?

– Снаряды, сто двадцать два миллиметра.

– Зашибись. Ну, это, похоже, опять моя ошибка. Значит, так, вдоль дороги наша засада будет, на каком расстоянии, не знаю, но осколки, летящие далее двадцати метров, надо исключить, по крайней мере опасные для жизни.

– Переделывай.

– Есть.

Фу, похоже, эта спешка до добра не доведет. А это что за фрукт?

– Георгий, свет мой зеркальце, а ты куда собрался?

– С вами, – Жорка тут же набычился.

– А вот фиг. Тридцать кило пешкодралом смогешь? Остаешься комендантом лагеря, временно исполняющим. Где Нефедов с людьми?

– Так ведь полчаса даже не прошло, да еще по темноте…

– Хорошо. Помоги старшине, нет, лучше Крамскому.

– У него и так два человека есть.

– Вот и подберешь ему еще десяток с лопатами. Через полчаса он, его люди и все необходимое хозяйство должны сидеть в свободном грузовике. В немецкой форме.

– Понял, сделаю. А хозяйство в немецкой форме как должно сидеть?

– Вали работать, Зощенко, мать твою!

Еще через пять минут кутерьмы вернулся ефрейтор.

– Ну?

– Вот.

– Это чего?

– Здесь взрывчатка – пять зарядов по двенадцать килограмм, соединяем детонирующим шнуром. Инициирующий заряд здесь. К нему подводим проводную линию с электродетонатором. Только сразу хочу предупредить – я такого никогда не делал.

– Все в жизни когда-то бывает в первый раз. Какое расстояние между зарядами?

– Пятнадцать метров.

– Получается, перекрываем шестьдесят метров дороги. Пойдет. Есть чем заминировать обочину?

– Так мы обочину и минируем. В дорогу опасно закладывать – заметить могут.

– Ага, понял. Да, наверно, так правильно. Но если заряды не под машинами взорвутся, немцев точно накроет? Может, мощность увеличить?

– Товарищ командир, если в двух-трех метрах рванет двенадцать кило взрывчатки, мало никому не покажется.

– А если в пяти?

– Все равно долго головой трясти придется. Я раз под такой взрыв попал, там больше десяти было, все равно кровь из ушей текла, думал, оглохну.

– Ладно, поверю специалисту. Но если немцы все же выскочат и попробуют залечь или вообще прорваться?

– Можно попробовать мины поставить, но как бы потом самим на них не нарваться. Будет у нас время свои мины снять?

– А бес его знает? Может, и не будет. Хорошо, мины с собой бери, хотя бы десяток, а там на месте разберемся. Да, чуть не забыл, а как подрывать будем, машинки-то нет?

– Если линия будет меньше пятидесяти метров, то можно динамкой от телефона, жаль, немецкого нет – у него ток вызова больше. Но это не слишком надежно, да и разброс по времени может быть в секунду-две, лучше просто от автомобильного аккумулятора.

– Хорошо, бери аккумулятор. В качестве детонаторов уверен?

– Лучше, конечно, два поставить и две линии протянуть, но жалко. Мало их у нас.

– Не жалей, хуже будет, если колонну упустим. Ставь два.

Время утекает, извиняюсь за банальное сравнение, как песок сквозь пальцы. Пол-Германии отдам за временной тормоз, да что там пол – всю отдам. Хотя зачем мне тогда он нужен будет?

– Товарищ командир, там Германа привезли и бабу какую-то, – это посыльный с внешнего поста. – Только у нас приказ никого лишнего в расположение не пускать.

– Правильный приказ. Побежали.

А что, время пришло – теперь только бегом. Как ноги не поломал только? Фортуна дураков любит. С хреном да под водочку.

Около мотоцикла, не пропущенного в расположение, стоял Фефер и о чем-то негромко разговаривал с женщиной. Подойдя поближе, рассмотрел, что это была скорее девушка лет восемнадцати-двадцати, но с крайне выдающейся фигурой, гораздо более монументальной, чем вышла у Мухиной.

– Здравствуйте, товарищ Леший, вот знатока озер вам привез, знакомьтесь.

– Галя, – получилось это у нее как Халя.

– Леший.

Рукопожатие у нее под стать стати. Опять каламбур вышел.

– Галина, знаете место на подъезде к Гендикам от города, где можно засаду устроить?

– Ну… там мест разных много.

– Желательно, чтобы выемка длинная была, метров пятьдесят, или холм какой рядом с дорогой.

– Есть такое место. С холмом.

– На карте сможете показать?

– Не, не разумею я это дело. На месте могу.

– Не стоит, это опасно. Может, на словах расскажете?

– А чего там рассказывать, версты не доходя, дорога болотце обходит. Вот слева болотце будет, а справа горушка небольшая, даже ночью не заблудитесь.

– Спасибо, вы нам очень помогли.

– А что с Гендиками? Родители мои там.

– Надеюсь, все будет хорошо. У вас там евреи живут?

– Да, испокон, четыре семьи. Хорошие люди, странные немного, дед один дюже хитрый, все себе на уме, но зла от них никогда не было.

– Фашисты считают по-другому, но мы им объясним абсолютную степень их ошибки.

– Благослови вас бог, не дайте людям невинным пострадать.

– Сделаем все, что в наших силах. Еще раз спасибо, извините, времени в обрез.

Но просто так мне сбежать не удалось – девушка перекрестила меня и, вдруг бросившись на шею, обслюнявила мои бинты на щеке. Не привык я как-то к подобным изъявлениям чувств, может, черств душой, но чувствую себя в подобных обстоятельствах крайне неуютно. Галю пришлось буквально отрывать, а тут она еще слезами залилась. Нет, бежать, бежать!

Нефедов с еще тремя офицерами, тьфу ты, как бы не оговориться, командирами, уже ждал меня под штабным навесом.

– Капитан, на все про все у нас пять минут. Сейчас я с саперами убываю на точку, вот эту, – я ткнул в карту. – По сведениям, здесь дорога зажата между болотом и холмом.

– Похоже, – капитан вгляделся в карту, стараясь разобрать топографические отметки при неровном свете керосинки.

– Здесь ставим минно-стрелковую засаду. Противник – эсэсовцы из седьмой зондеркоманды и, возможно, подразделение усиления. Вряд ли больше пятидесяти человек. Твоя задача подготовить столько же людей, переодеть и выдвинуться сюда. Огневые средства по максимуму, с учетом, что уходить будем пешком по пересеченной местности и, надеюсь, с трофеями. Старшина, если удастся, организуй несколько подвод и отправь вот сюда. Это примерно посередине пути нашего отхода.

– Есть!

– Есть!

– Георгий, сменку мне в машину забрось. Любую, но полный комплект с сапогами.

* * *

Тихо как, птички поют. Это они молодцы, сначала молчали, но попривыкли со временем и перестали обращать на нас внимания. Птицы, они главный враг засады – либо молчат, либо орать начинают, если им чего не по нутру. Из машин немцы, конечно, птичек не разберут, но все на душе легче. Сейчас опаснее всего визуальные помехи, мы, конечно, все по максимуму в порядок привели, даже траву примятую попытались поднять, но что-то свербит. Кажется, где-то недоглядел, недощупал, недопрятал. Что же они столько спят – девять уже, а никого. Вдруг отменили или что хуже – другой дорогой поехали. Не должны. Чего им бояться, чтобы лишнюю десятку километров накручивать, да по еще более неудобным дорогам, чем эта? Хуже нет, чем ждать, говорят, еще догонять хреново, но это вряд ли – там хоть спину врага видишь или просто соперника, там цель есть.

Вроде гул какой-то? Нет, показалось, или самолет вдалеке пролетел. Так, надо поглядеть, никто не вздумал задымить, вопреки приказу? Чисто. Интересно, как они терпят? Я, например, некурящий, но и то целую ветку зубами измочалил, а курильщикам вообще небось капут.

Опять гул? Точно, это уже не глюки. Ну, фрицы, давайте. Гостюшки, хозяева вас заждались, угощение простыло. Они! Даже дрожь в руках и мыслительный понос куда-то делись.

– Ефрейтор, молись всем богам, даже если не веришь. Не подведи!

Молчит, аккумулятор гладит.

Сколько же их? Впереди грузовик, за ним знакомый «Опель», а за тем еще два грузовика. Все? Вроде все! Если кто отстал, фигня выйдет, дозор с пулеметом там у нас, конечно, есть, но он только убеганцев прищучить, а со взводом или даже парой отделений ему не справиться. Сколько внутри немцев, неизвестно, все три кузова закрыты брезентом.

– Ефрейтор, как и договорились, действуешь без сигнала.

Теперь только затаиться, и не дай бог, кто высунется раньше времени. Что же они такие неторопливые? Ну же, пора… Есть! Взрывы буквально вспахали дорогу. Первый вспух напротив середины кузова впередиидущего грузовика, и того буквально столкнуло с дороги, повалив на бок. Второй только слегка задел корму «Опеля», от чего тот подпрыгнул, но каким-то образом удержался на полотне и резким скачком ускорился, скрывшись на миг в султане переднего разрыва. Из пылевого облака автомобиль выскочил, уже прилично набрав скорость, и рванул вперед. Уйдет, гад! Холм уже ожил вспышками выстрелов, возможно, кто-то пытался попасть и в убегающего малыша, но тут рядом были три более крупные цели. Второй грузовик, накренившись на правую сторону, завалился передними колесами в воронку, а вот третьему повезло, его не задело ни одним взрывом, и водитель пытался сдать назад. Ровно до того момента, как заднее колесо угодило в яму, и тут же из кузова посыпались люди, прежде, вероятно, боявшиеся угодить под колеса. Все то время, пока я наблюдал за происходящим, брезент и кабины автомобилей рвали на части очереди и одиночные выстрелы бойцов. Я, оказывается, тоже стрелял, посылая короткие, по два-три патрона, очереди в пятящийся грузовик. На деле он оказался самым опасным – эсэсовцы, выскакивающие из него, быстро рассредоточивались, ведя огонь на подавление в нашу сторону. Но подавить несколькими автоматами полсотни стволов, половина из которых также автоматические, это, по большей части, из области фантастики. Немцы это тоже понимали и потому попытались отойти перекатами, но с каждым броском их становилось все меньше, пока последние двое или трое не залегли окончательно в небольшой ложбине, прижатые огнем двух пулеметов и десятка винтовок. С этого момента их гибель стала вопросом времени.

Перенеся внимание на два других грузовика, понял, что и здесь все практически кончилось. Вероятно, подавляющее число врагов было расстреляно прямо в кузовах, так как рядом с машинами не насчитывалось и десятка неподвижных фигур, хотя нет – двое еще подавали признаки жизни, но о сопротивлении уже не могло быть и речи. А что с «Опелем»? Легковушка смогла проехать метров сто, пока не напоролась на кинжальный огонь пулемета переднего дозора. Около нее тоже кто-то лежал, но там уже было тихо, даже если кто и выжил, то уйти не сможет. Услышав взрыв, оглянулся назад. На месте, где залегли недобитые фрицы, поднялся султан небольшого взрыва, как от наступательной гранаты. Как это ее смогли туда добросить? Пулеметы теперь уже не прижимали немцев, а только коротко взрыкивали, когда те пытались проявить инициативу. Еще один взрыв.

– Командир, я отправил пять человек с пулеметом во фланг им зайти. – Нефедов откуда-то нарисовался.

– А кто это так гранатами далеко бросается?

– Так это винтовочные, во время последней засады, ну когда зондера взяли, в одной из машин два ящика их было. А мортирку немец-оружейник смастерил.

– Сколько фашистов там живых осталось?

– Вроде двое.

– Не уйдут?

– Да куда они денутся, там же сзади еще пулемет.

– Через болото?

– Не, ползком там не уйти, захлебнутся, а если встанут, то сразу и лягут.

Еще взрыв.

– Через пару минут их ребята с фланга достанут.

И правда, через две минуты раздалась пулеметная очередь, затем пара автоматных, и несколько человек замахали в нашу сторону. Кончено.

– Капитан, командуй зачистку. Если удастся взять пленных, возьми, но без риска, они нам в общем особо и не нужны.

– Внимание, зачистка. Первое и третье отделения, вперед.

Ну и я пойду схожу.

– Товарищ командир, сейчас нельзя, – это меня Давыдов за рукав держит. – Товарищ капитан запретил.

Дожил, скоро в сортир без предварительной разведки не пустят.

Снизу раздались несколько одиночных хлопков. Похоже, из пистолетов работают.

– Берегись!

Бах! Гранату в кузов кинули. «Они так все трофеи перепортят», – заволновалась жаба. Да и хрен с ними, не хватало только по дурости людей терять.

– Давыдов, возьми пару человек, к «Опелю» сходим, пока наши здесь разбираются.

– Товарищ капитан не велел.

– Осторожно пойдем или тебе напомнить, кто здесь командир?

– Есть. Потапов, Белых, сопровождаем командира.

«Опель» разобрали хорошо – пар из радиатора, осколки стекла, рваное железо. Водитель, похоже, умер сразу, как и знакомый мне уже роттенфюрер, ехавший на переднем сиденье, а вот важные пассажиры успели выскочить. Унтерштурмфюрер, похоже, даже успел пострелять из автомата по нашему пулемету, прикрывая отход начальства, но явно недолго – гильз мало. Сам же штандартенфюрер Вальтер Блюме лежал, прошитый поперек спины очередью, метрах в десяти, сжимая в побелевшей руке своего хромированного тезку. Надеюсь, Один эту сволочь пировать не пустит, на палачей не должны распространяться законы, писанные для воинов.

– Давыдов, все обыскать, ценное забрать, трупы офицеров тоже.

На месте побоища стоял шмон. Нет, лучше так – Стоял Шмон. Представьте себе, что рядом с муравейником уронили пакет с сахарным песком, а поднимать не стали. Песок просыпался из разорвавшегося пакета и попал в траву, под ветки или просто в углубления в земле. И вот это богатство обнаружили муравьи. Да, забыл предупредить, муравьи разговаривающие и очень общительные.

– Петро, смотри, яка фиговина…

– Ну, ты ж, гребаный перец, снимайся…

– Товарищ сержант, а эту хрень откручивать?

– Твою ж мать, сгущенка… и колбаса…

Перенервничал народ, стресс, однако.

– Всем внимание! Кого увижу приложившегося к фляге, на посту в болоте сгною! Все фляги сдать!

Нефедов бдит.

– Капитан, что там во флягах? – подхожу к замороченному и пытающемуся разорваться на части командиру.

– Коньяк. У них по две фляги почти у всех, в одной вода, а во второй чего покрепче.

– Сколько времени потребуется, чтобы все перетряхнуть?

– Не меньше получаса. Сейчас машину подгонят, немца под ваши размеры уже нашли, вон бинтуют.

– Пленные, наши потери?

– У нас двое легких, пленных взяли троих – двое комендачей и один эсэсовец. Остальных добили.

– Угу, давай эсэсовца вот туда, и пару бойцов пострашней.

– Сейчас. Голиков, возьми Грачева и гоните эсэсовца к пригорку, вон туда, с ним командир разговаривать будет.

Немец, кроме ранения в плечо, был явно контужен, отчего все время тряс головой.

– Имя, звание, часть, цель поездки.

Эсэсовец молчал, пытаясь сфокусировать на мне взгляд, ему это почти удалось, но Голиков, а может, наоборот, Грачев, пробил ему в почку, после чего фокус сбился.

– Отставить.

– А че он в молчанку играет, душегуб.

Вот кто сейчас больше на душегуба похож, даже думать не стоит. Боец украдкой подмигнул мне, затем вытащил из ножен клинок, похоже, с эсэсовца и снятый, и вытер кровь с кинжала об рукав немца. Совсем, блин, распоясались, вольница казацкая. Зато на рукаве взгляд немца сфокусировался быстро и тот тут же зачастил:

– Шутце Ганс Шолль, зондеркоманда семь «А», ехали арестовывать жидобольшевиков и бандитов.

– Сколько вас было?

– Не могу знать, около тридцати.

– Сколько машин?

– Четыре, три грузовых и «Опель» штандартенфюрера.

Вроде все, вряд ли врет.

– Сколько человек из вашей зондеркоманды осталось в городе?

– Около десяти.

– Звания, должности.

– Оберштурмфюрер Клейс, два следователя, и семь или восемь нижних чинов.

Похоже, ловить уже нечего, не знает он ничего ценного, кроме того, что сказал.

– Поддержка из комендантской роты?

– Да.

Прав оказался Нефедов – комендачи.

– Голиков, к пленным его, охранять, живым нужен, с ним еще долго разговаривать придется.

– Так, товарищ командир, – все же правильно я догадался – любитель ножей и есть Голиков. – Че с ним возюкаться?

– А тактику действий спецкоманд ты мне расскажешь?

– Ни, откуда ж мы?

– Потому и охраняешь его, не только, чтобы не сбежал, но и чтоб жив остался. Нужно будет – собой прикроешь, ясно?

– Та че, надо так надо, гони его, Колян.

Нет, надо с этой архаровщиной завязывать.

Аванта уже подогнали и теперь пристраивали за рулем труп немца с забинтованной головой и в ставшей привычной мне форме.

– Товарищ командир, – подскочил ко мне Крамской. – Может, аккумулятор хоть снимем?

– Нельзя, с «Опеля» сними.

– Так прострелили его.

– Значит, не судьба. Точно хорошо сгорит, не опознают?

– Не в жизнь, настоящий огненный фугас будет.

– Хорошо, ловушка готова?

– Да, только пока не активировал, сверху пару трупов навалю.

– Гарантированно местные или еще кто не подорвется?

– Нет, товарищ командир, они не дурные сюда лезть.

– Отлично, действуй по плану.

Похоже, муравьи все ценное собрали и отвинтили.

– Капитан, людей в деревню послали?

– Да, Калныш и четверо бойцов пошли. Только вряд ли местные решаться уйти.

– Тут уж мы сделать ничего не можем, хотя бы евреев уговорили. Сколько немцев всего было?

– Сорок девять. Эсэсовцев двадцать семь, остальные из гарнизона. Сейчас грузовики подойдут, погрузим трофеи, посадим Тихвинского с людьми и будем готовы к маршу.

– Ценного чего взяли?

– А то, гляньте.

Ого, первая снайперка у нас, хороший такой «маузер». Стоп, если есть снайпер, то и наблюдатель должен быть.

– Капитан, должен быть бинокль, надо найти.

– Нашли, вот держите.

Настоящий «Карл Цейс», однако, сбылась мечта идиота. Жаль, один.

– Почему один, три.

Похоже, свои сожаления я высказал вслух. Это просто праздник какой-то!

– Эсэсовцы почти все с автоматами, похожими на ваш, с магазином вбок. Вот.

Да похож, но не совсем.

– Это не «шмайсер», это «бергман» «тридцать пятый». Неплохая должна быть машинка, только редкая, с ними под Вермахт не закосишь, зато у нас теперь эсэсовская форма есть. Кстати, из последней машины, когда немцы выпрыгивали, вроде несколько в камуфляже были.

– Точно, шестеро. Снайпер, двое с какими-то странными пулеметами, а с троих других как раз бинокли и сняли. С гарнизонных взяли по большей части карабины, винтовки да один пулемет, как у Иванова, с рожком.

– «Тринадцатый», мой первый трофей?

– Ну да, только к этому два больших магазина и два маленьких.

Неплохо. Теперь на два у нас больше трехсот патронов в одной зарядке.

– А что за странные пулеметы?

– Да вон они.

Правда странные. Ну-ка, как на вес? Легкий, килограммов пять-шесть. Магазин какой-то то куцый, меньше, чем короткий к «тринадцатому», всего на два десятка патронов, наверное, с пистолетной рукояткой. А по маркировке что? Что такое wz.1928?

– Ну не знаю, на «браунинг» американский похож, но рукоятки, как здесь, на том вроде нет. Магазинов таких много?

– Да, по десятку на штуку.

– Тогда вроде терпимо. А это что?

– Похоже на сменный ствол, но только один.

– Чудны дела твои. Это их камуфляж? – Интересная одежка, даже вроде как-то интересно называется, ах да – оскольчатый камуфляж.

– Да, поверх формы был надет. А почему они не в черном?

– Ну, так черный это как бы парадный, что ли, хотя нет, они его и как повседневный носят, скажем так – сейчас они в полевом.

– А зачем тогда еще и камуфляж?

– Наверно, эти шестеро должны были перекрыть пути выхода из деревни. Три стрелка, три наблюдателя.

– Похоже.

А вот и грузовики наши подъехали – тот, что я с саперами сопровождал, и второй, в котором Нефедов с основной группой приехал.

– Где Тихвинский? – спросил я у водителя.

– Так он с тыловым дозором, как двинемся, они впереди на мотоцикле и поедут.

Вот вроде и все – теперь срочно мотать надо.

Глава 12

Неплохо бы начать зарядкой заниматься. После вчерашнего марша все болит, особенно ноги. Причем, похоже, не я один хорошо погулял.

– Так, Леонид Михайлович, еще раз, и без лишней экспрессии, пожалуйста.

– А что мне экспрессировать, посадил я их в яму, губы у меня нет, вот пусть в яме и сидят, похмеляются.

– Так из-за чего стрельба была?

– Из-за пьянки.

– Поссорились, что ли, ранили кого?

– Нет, от переизбытка полноты чувств. Скучно им, баб нет, вот, решили пострелять.

– Про баб это они сказали?

– Про баб кто только не говорит. Ведь вроде весь день то с лопатой, то с топором… я только и думаю, как выспаться, а эти кобели здоровые, тьфу.

– Понял, старшина, понял. Спиртное они откуда взяли?

– Да из той бочки сивухи, что ты давеча привез, и ведь не дохнут от этой гадости, гады.

– Чего, спирт совсем плохой?

– Говенный, я его углем березовым чищу, отвлекся, они по котелку и зачерпнули.

– Ясно, что делать с ними будешь?

– Э нет, я их в яму посадил, тебе доложил, а дальше, как Понтий Пилат.

– Хорошо, а сам бы что сделал?

– Выпорол.

– Вроде как телесные наказания официально отменены?

– А я бы неофициально, так, чтобы неделю на брюхе спали.

– Н-да, ладно, посмотрим. Штаб собрался?

– Ага, сидят, языками чешут, вместо того чтобы работать с личным составом, а мне отдувайся.

– Все, Михалыч, хватит. Пошли совещаться. На завтрак что?

– Каша, гречневая, с мясом.

Каша была хороша, если бы мяса побольше, вообще бы цены ей не было. Чай снова был без чая. Странно, вроде упер у немцев маленько.

– Чай я берегу, в лесу много чего полезного, пока есть возможность, на травках подножных пересидим, – мысли старшина, что ли, читает, Гудини, блин, хотя Гудини вроде из клеток в наручниках вылазил. А, Мессинг, Вервольф.

– Не факт, товарищ Кошка, что нам этот чаек попить удастся.

– Что так?

– Ждет нас дорога дальняя, а добро, что мы затарили, все с собой не утащить. Поэтому, что можно съесть, надо съесть, а что нельзя – хотя бы понадкусывать.

– Думаете, теперь за нас точно возьмутся?

– А вы, товарищ капитан, как считаете, что бы сделали наши, если бы в их тылу устроили засаду на спецотряд НКВД во главе с майором этого ведомства? То-то же, это даже не простого комбрига завалить. Блюме – это креатура самого Гиммлера. Ну, вроде бы меня они, как вы понимаете, на обед не звали. А теперь слушаю предложения. Начнем с младшего по званию – Байстрюк, ком цу мир, то бишь высказывайся.

– Надо немцам подкинуть информацию, что мы находимся в таком месте, куда ведет только одна дорога, заминировать там все, ну и как вчера.

– Мысль, конечно, интересная… Ты там весь полк положить собрался?

– Да ну, полк, максимум батальон будет. Ну, два.

– Хорошо, твое предложение услышано.

– Старшина.

– Тикать надо, чем быстрее и дальше, тем лучше.

– Вот глас не мальчика, но мужа.

– Капитан, ваши предложения.

– Соглашусь со старшиной, но не в такой категоричной форме. Как вы и говорили, все трофеи увезти не удастся, потому их надо хорошо спрятать. Затем организовать отход таким образом, чтобы немцы получили информацию, что мы покинули данный район, после чего разбиться на малые группы и раствориться. После окончания операции снова собираемся. Может быть, даже попробовать нанести множество мелких ударов, чтобы противник не смог создать плотную сеть в одном месте. Тут сложно сказать, как лучше, но потери, вероятно, будут в любом случае. Все зависит от того, какие силы будут привлечены для нашего уничтожения. Даже если мы помотаем здесь полноценный полк Вермахта неделю-две, то поможем фронту.

– Ваша точка зрения тоже понятна. В общем и целом я с вами согласен. Интересно, сколько нам немцы времени дадут? Я считаю, что у нас нет и недели, в ближайшие день-два в окрестностях, вероятно, нарисуются одиночные беженцы и беглецы из лагеря, а еще через пару дней стоит ждать егерей или еще какой осназ. Калныш вернулся?

– Да, – капитан потер подбородок. – С пополнением. Бабы, дети и один хитровыделанный старикан.

– Нахрена он их сюда притащил?

– Вот и я его так спросил. Говорит, некуда им больше.

– Этого нам еще не хватало. Много?

– Девятнадцать. На самом деле там еще трое мужиков да и пара пацанов вполне взрослых.

– Хорошо, с этим потом, – расстилаю на столе огромную карту севера Белоруссии, что нам Блюме презентовал. – Давайте думать, куда подадимся.

Вариантов, куда податься, было ровно столько, сколько и совещавшихся, а именно четыре, кто бы сомневался. Причем у каждого свои сильные аргументы. Куда немцы ждут, что мы пойдем? Правильно, на восток, значит, туда идти не стоит. А куда они не ждут, но могут догадаться, что мы их обмануть захотим? Правильно, значит, на запад тоже нельзя. Идти на юг в сторону Борисова и Бобруйска – это пересекать огромное количество дорог, как железных, так и шоссейных. Глупо. Самый оптимальный вариант – это север, к Пскову – много лесов, мало дорог. А немцы об этом не подумают? Нужен отвлекающий маневр. Еще полчаса споров и чесания голов. Спецы здесь нужны, спецы! Не удивлюсь, если какой-нибудь немецкий штабист в пять минут переберет все наши аргументы и придет к тем же выводам, а может, к ошибочным – если сильно умный. Решили, что отходить будем все же на север, демонстрацию устроим в восточном направлении, ну и маленький отвлекающий маневр на западе – больно мне хочется Замошье посетить с туристическими целями, не забыл про саперный склад, точнее складик.

* * *

Колонна нагруженных оружием, боеприпасами и продовольствием бойцов втягивалась в село. Весь транспортный парк состоял из шести подвод, четырех вьючных лошадей и двух десятков велосипедов – спасибо вороватому немецкому интенданту. На велосипедах, естественно, никто не ехал, они тоже были вьючными. По деревне во все стороны помчались мальчишки, выполняя приказ партизанского командира, и скоро на площадь начали стягиваться местные жители. Одним из последних пришел бургомистр под конвоем – пытался сбежать, но был перехвачен по дороге в лес заранее обогнувшим населенный пункт дозором.

– Товарищи, – командир с петлицами капитана-артиллериста вышел перед собравшимися людьми. – Позавчера силами нашего отряда была уничтожена банда фашистских убийц. Эти звери не воевали с войсками Красной Армии, они ездили по городам и селам и уничтожали людей, которые не могли даже от них защититься. Несколько из этих бандитов попали к нам в руки живыми, часть из них уже получила по заслугам, рассказав о своих преступлениях, а вот эти трое будут расстреляны здесь и сейчас. Пусть это будет уроком тем, кто попытается пойти на службу к врагам, чтобы уничтожать собственный народ.

Командир со значением посмотрел на бургомистра, от чего у того чуть не отнялись ноги, и пошел в сторону полутора десятка бойцов, выстроившихся напротив трех стоящих у стены сельсовета немцев.

– Взвод! Целься! Пли!

Звук нестройного залпа разорвал тишину, сгустившуюся над площадью.

Через полчаса колонна уже покидала село, оставив за собой три трупа и россыпь гильз. А еще через час в сгустившейся темноте, в совсем другом направлении прокралась одинокая фигура. Добравшись до леса, человек не стал выходить на дорогу, дабы не попасться опять в лапы хитрых партизан. До ближайшего немецкого опорного пункта идти по лесу всю ночь, но бургомистр готов был выполнять свою работу добросовестно.

– Как считаешь, старшина, получится у Михеича?

– А чего ж не получиться, товарищ капитан? В лесу он не заплутает, чай, не дитя малое, а утречком все немцам и доложит чин-чинарем. И как страшные партизаны, числом ровно двести пятьдесят человек, расстреляли немцев, и как ему смертью грозили, и про оружие, и куда пошли. Короче, все будет, как договорились.

– А если пытать начнут?

– Зачем? Вот если остальные селяне что другое говорить начнут, но то вряд ли. Так что уже завтра по дороге на Велиж засады появятся, так что нам надо все по нотам разыграть, иначе могут догадаться, гады. Без пары боев нам никак не обойтись, а это потери, как ни крути.

– Ничего, старшина, прорвемся.

* * *

Удачно немцы устроились. Для нас, конечно, а вот для себя я бы так не сказал. Вроде все правильно сделали – и одиночное здание выбрали с забором, и посты расставили, даже угол казармы, что над канавой, образованной ручейком, нависает, минами огородили, саперы как-никак. Но по ручью-то пройти можно. Откуда знаю? Дык третий день здесь сижу, и сапера, что мины проверяет, срисовал. Хитрую он себе тропу пробил – два раза надо в ручей войти. Ну, да и ладно, чай, и с мокрыми ногами живут. К самой стене все одно не подобраться, там мины гуще всего, но Крамской говорит, что нам это на руку, меньше взрывчатки закладывать придется. Он уже целую сеть из детонирующего шнура и шашек сплел.

Сегодня и пойдем, прямо днем. Знаю, что по канону жанра надо ночью, но больно их тогда много, а в светлое время суток только человек пять-семь в расположении остается. Утренний развод у них через полчаса, потом еще часик подождать, а ну как кто с полдороги вернется по нужде малой, и можно начинать.

– Крамской, Фролов, поползли потихоньку.

Сейчас доползем, устроимся, и пора будет. Похоже, все разъехались, ждем патруль.

– Бойцы, часик можно покемарить, как что – толкну.

Не командирское это, конечно, дело – службу тащить, пока подчиненные дрыхнуть изволят, но мне так спокойнее. Хотя привычку все делать самому надо изживать – порвусь. Пусть нас и пятнадцать человек, но штурмовать расположение смысла нет, главное, фрицев просто отвлечь да прижать.

А вот и патруль, аккуратисты – часы можно сверять. Пихнул тихо бойцов – не факт, что спали, у них тоже нервы есть. Патрульные спокойно дошли до канавки, глянули вправо-влево и почапали обратно. Пора.

Та-та-та, та-та-та! Оба готовы. Если и не на глушняк, то по крайней мере мешать не будут. Фролов остался с пулеметом, а мы с ефрейтором ломанулись вперед.

А перестрелка нарастает. Сейчас импровизированный КПП давят два ручника, а снайпер держит окна казармы, что выходят на улицу. Шлеп, шлеп, хорошо, что не глубоко, сапоги не зальет. Стоп, здесь должна быть проволока, обходим, и опять в ручей, а вот и угол.

– Леший, мины вот, вот и вот. Накладывай заряды, а я теми, что справа, займусь.

Так, теперь осторожненько укладываю шашки около взрывателей, не дай бог их тронуть. Оставшееся смертельное кружево укладываю более-менее ровно по площади.

– Уходим, – Крамской запаливает шнур.

Пошлепали обратно, главное, не спешить, у нас две минуты. Прячемся, лежим, ждем – рот раскрыт, глаза зажмурены.

Ба-бах-бах-бах! Хр-р-р!

Тьфу, даже сюда земля долетела. А угол здания все же осыпался, может, зря я ефрейтору не поверил и заставил еще один заряд вязать? Наши пулеметы оживились, да и автоматчики подключились. Все правильно, сейчас главное не дать гансам к казарме оттянуться, проверить – а чего это там такое интересное происходит?

Бежим обратно. Дыра небольшая, бревна все же друг друга держат, но протиснуться можно. «Колотушку» бросать неудобно, придется «тридцать девятыми» обойтись.

Бах! Еще одну для страховки. Бах! Надеюсь, дневального у них на тумбочке нет. Куда поперед батьки в пекло? Ловлю за ремень ефрейтора, пытающегося пролезть в дыру.

– Борис, ты не прав!

Ждем минуту. Вроде тихо. Тогда еще одну, на счастье. Бах! А вот теперь можно.

Протискиваюсь в большое помещение, уставленное кроватями, часть из которых опрокинута взрывами. Неудобно, пол покосился в сторону дыры, и вокруг скопилась баррикада чуть ли не из десятка спальных мест. Перекатиться не удастся, придется перелезать. Ох, как не хочется, это ж я чистая мишень буду, и гранату не бросишь – своими же осколками посечет, а то и контузит, в закрытом-то помещении. Хотя почему бы и не бросить? Вот и ефрейтор пробрался.

– Боря, слушай сюда. Сейчас брошу болванку и полезу через завал, ты страхуешь.

Вытаскиваю из сумки «колотушку» и навесом швыряю в дальний угол, к двери.

– Гранатен!

Лезу через завал и на периферии зрения замечаю метнувшуюся фигуру. Та-та-та-та-та-та… Автомат ефрейтора заливается длинной очередью. Падаю. Закатываюсь под кровать. Бац! У него карабин. Та-та-та – это я. Та-та-та-та-та – это ефрейтор. Бац – это немец. Та-та-та – попал!

– Боря, страхуй!

Бегу к подстреленному гансу. Живой, пытается поднять карабин. Та-та – готов. Подбираю гранату, открываю дверь, дергаю за шнурок запала – пошла, родная. В коридоре грохнуло, а полотно двери чуть не приложило меня в лоб – не с той стороны встал. Бегом по коридору, держа автомат у пояса. Надо было магазин сменить, ну да ладно – еще больше половины осталось. А вот и вход! Нет, на улицу не пойду, нечего мне там делать. Машу ефрейтору, выглядывающему из-за угла.

– Проверь двери.

Их в коридор выходит еще две, и обе с навесными замками. Запертыми. Один удар, другой.

– Оружейка!

Еще удар, второй, третий.

– Есть склад!

Самый опасный зверь – это хомяк, по степени угрозы для жизни стоит сразу перед жабой. Хомяк ефрейтора, может, и недотягивал до моего, но очень стремился сравняться. Уже минут пять мечется как угорелый, что-то постоянно тащит в нору.

– Эй, закругляйся. Мы сюда зачем пришли? Детонаторы нашел?

– Да!

– Так какого…

– Ща, минирую.

Ну, это дело оставлять и правда ничего не стоит. Еще две минуты.

– Командир, сто секунд.

Ага, рвем когти. Пробегая мимо вскрытых дверей, заметил брошенный по полу детонирующий шнур и дымок в одной из комнат. Видно, ефрейтор постарался и оружейку заминировать. Бегом, бегом, протискиваюсь в дыру. Крамской, вцепившись в огромный, связанный, вероятно, из простыней, куль, уподобившись муравью, шлепает по ручью. Смотри-ка, и мне такой же приготовил, твою мать… А что делать, кому сейчас легко?

Успели, даже пяток вздохов сделал, прежде чем рвануло. Чтобы бревна как спички летали по небу, такого я еще не видел. Похоже, вся деревня будет нас долго костерить – вряд ли где одно целое оконное стекло осталось, небось даже на керосинках колбы потрескались.

– Наших никого не зацепит?

– Да вроде не должно, – ефрейтор почесал затылок, стянув каску. – Там всего-то килограмм пятьдесят было, ну если мины считать, то чуть больше.

– Чем тюки-то набил?

– Детонаторов четыре коробки, три машинки, два ящика минных взрывателей, два ящика гранат, ленты пулеметные, четыре цинка патронов и по бухте детонирующего и огнепроводного шнура. Ну и мелочь какая-то – обоймы, магазины к автомату…

Плюшкин, чистый Плюшкин.

– Фролов, прикрываешь, через две минуты за нами. Побежали, собиратель земли русской.

Не побежали, конечно, но минут через пять были уже в лесу, где нас и догнал Фролов, на которого я сразу же спихнул свой куль – в лесопосадках автомат, на мой взгляд, практичнее пулемета, по крайней мере огонь можно открыть чуть быстрее. А может, просто тяжесть переть не хотелось. Кстати о пулемете, это был тот самый эсэсовский трофей, и правда оказавшийся переделкой «восемнадцатого» «браунинга». Мельер имел с такими дело в Польше. История с ним оказалась интересная – лицензию на производство у американцев купили бельгийцы, чуть подшаманили, ну там рукоятку пистолетную добавили, ствол сменный, и стали не только выпускать, но и свою лицензию продавать. У них ее Великопольша и купила, только у этих что-то не очень заладилось – за десять лет выпустили десять-двадцать тысяч таких пулеметов, да почти все без сменных стволов, то, что нам один достался, это великая удача. Хотя… лучше бы СС, чем немецким вооружали. Нет, вооружали, конечно, но у СС свое хозуправление, что могло – то гребло, но по остаточному принципу – малосерийка, что Вермахту не в жилу, да разного рода трофеи, по той же причине. Естественно, это оружие плохим не было, просто достаточно редким, а потому его ремонтопригодность являлась ограниченной. Нам это пока ничем особым не грозит – стволы были если не нулевые, то вполне пристойные.

На подходе к точке встречи замаскировали ношу под огромной елкой и двинулись очень осторожно. Все оказалось в норме, весь личный состав, кроме пулеметного расчета, что держал западный подъезд к деревне, аккуратно заныкался, держа круговую оборону.

– Матвеев, как у вас?

– Да все в норме, патронов только пожгли уйму, жалко.

– Не тужи, наш сапер немецкую оружейку почистил, кроме патронов, вроде даже ленты упер.

– А пулемет?

– Не было пулемета, товарищ старший сержант, – Крамской виновато пожал плечами. – Только ленты. Две по пятьдесят и две в коробках, наверно, по двести пятьдесят. Еще три цинка винтовочных и цинк пистолетных патронов должны быть.

О, значит, и автоматы у нас не на голодном пайке. Придется благодарность вынести.

– Молодец, боец, объявляю благодарность, два наряда получишь после войны. Теперь бери трех человек и быстро за трофеями.

– Товарищ командир, а почему два?

– По количеству тяжеленных узлов. Да, и не вздумай следующий раз все в один увязывать, четыре получишь.

Раздавшийся вокруг смех изрядно разрядил обстановку.

– Расслабляться рано, минимум половина проваленных операций, подобно нашей, как раз заканчиваются для их участников плохо при отходе.

Только бы не спросили, откуда я это знаю, потому как не знаю откуда.

Вдруг с запада раздалась длинная, патронов на десять, очередь, после чего пулемет забил короткими по два-три патрона. Блин, во что там Давыдов вляпался? То, что молчит автомат Потапова, может быть как плохо, так и хорошо. Плохо, если не может стрелять, а хорошо, если не хочет, а значит, пулемет держит противника на дальней дистанции.

– Матвеев, остаешься за командира. Фролов, за мной!

Надеюсь, еще одного пулемета хватит, чтобы отсечь преследование, когда расчет начнет отрываться. Если что, перекатами уйдем. Не прошло и минуты, даже устать не успел, как пулемет замолчал.

– Стой! Слушай!

Замерли. Ничего не слышно.

– Так, Фролов, десять шагов вправо с отставанием на пять, так, чтобы держать меня в поле зрения. Мои команды только жестами. Помнишь систему?

– Да.

– Если что-то увидел, молчишь и залегаешь, я услышу. Пошли.

Теперь идем тихо, относительно, конечно, потому как шаг все одно не прогулочный – спешить приходится. Прошло минуты три, как впереди раздался шум и что-то мелькнуло. Махнул рукой вниз и замер в полуприседе, стрелять из такого положения не станешь, но можно не только быстро залечь, но и в сторону уйти. Двое, один в камуфляже, лиц не видно. Стучу дважды по ложу автомата. Присели.

– Иволга.

– Саратов.

Нормально. Подошли, вроде целые.

– Вы чего там устроили?

– Так немцы ехали, два грузовика, а у нас команда – не пропускать.

– Много.

– Да нет, – велик и богат, однако, русский язык. – Два водителя и пара сопровождающих, но на машинах брезент, кто знал, сколько там.

– Положили кого?

– Похоже, одного достал, – Давыдов поправил на плече тушу пулемета.

– На одного весь магазин в семьдесят пять патронов высадил?

– Ну, так прижать, попугать, чтобы не вылезали, движки опять же с колесами.

– Вон, – влез Потапов, указывая на небольшой дымок, поднимающийся над лесом. – Один горит, может, и на другой перекинется. Хотя вряд ли.

– Ладно, уходим.

В этот раз пошли не на место сбора, а сразу к стоянке. Ходу не меньше двадцати минут. Шли парами уступом, пулеметчики в центре. Подойдя к месту, услышал спаренный удар.

– Саратов.

– Донецк.

Группа готова к выходу, обе лошади навьючены, бойцы подтягиваются из секретов, кроме двух, что на направлении отхода, – им смысла нет, сразу вперед пойдут в качестве головного дозора. Теперь делаем ноги и быстро, сейчас главное железку проскочить.

– Матвеев, старшим в колонне. Денисов, твой правый фланг, я на левый. Пошли.

Сейчас надо выдвинуться метров на двести левее основной группы и оседлать насыпь, так, чтобы блокировать подход противника. Денисов со вторым номером сделает то же, только с другой стороны. Такой порядок пересечения магистралей вбивал всем командирам, а то любят у нас на авось. Даже бога такого специально придумали, хотя по пословице он только половина бога, но ведь верят. Не мое, конечно, дело вторым номером работать, но у Крамского сейчас отдельная задача. Лишнюю минуту уже возится, заряд ставя. Место тут хорошее – почти конец подъема, если состав пойдет тяжелый, есть приличный шанс уронить его, а не только с рельс свести. Вроде закончил, значит, и нам пора. Как раз кто-то с нашей стороны едет – дыма не видно, но рельсы вибрируют. Эх, остаться бы недалече да подстрелить пару фрицев, но нельзя – сам в голове у подчиненных дырки крутил, что приказ нужно выполнять в точности, а не «как лучше». Все побежали, нам теперь полкилометра минимум нагонять, ибо в движении по лесу боковой дозор не далее пятидесяти метров от колонны должен идти.

Не успели занять положенное место, как сзади грохнуло. Сработал-таки самодельный взрыватель. И сказал он, что это хорошо! А вот и подрывник наш навстречу, а довольный какой – еще бы, день только начинается, а уже три взрыва устроил. Маньяк.

– Товарищ командир, получилось.

– Хорошо. За старшего в дозоре.

– Есть.

Отлично идем, ходко, но это пока бодрые, после полудня потащимся, а оторваться надо прилично. Еще за полчаса отмахали километра три, что по лесу неплохой результат, как над головой что-то прострекотало. Низко, но чуть в стороне. Не по нашу ли душу? Интересно, что они увидеть собираются, на лес сверху посмотреть, или думают, что через полчаса после диверсии мы на привал стали, костерчик запалить и попеть песен под гитару? Н-да, вероятнее всего, получили приказ и исполняют. Ну, пусть летают, нам чего, жалко.

Самолет пролетел поблизости еще раза три, вероятно, змейку крутил. Рассмотреть его так и не удалось, но, судя по шуму и скорости, что-то слабое и тихоходное, что, в общем, для таких целей в самый раз. Больше меня беспокоили собаки, гипотетические, и следы жизнедеятельности лошадей, вполне реальные. Клевчук, поставленный следить именно за этим вопросом, периодически отставал, занимаясь приборкой, а затем нагонял группу. Читал где-то, что лошадям вроде как мешки как-то подвязывали, но специалистов в этом вопросе не нашлось, решили пока отложить.

До вечера больше ничего примечательного не произошло. Речку Лонницу и дорогу решили пересечь ночью, больно место предсказуемое. Все подряд у немцев перекрыть не получится, но особо узкие места могут, а здесь было как раз такое. Пока совсем не стемнело, взял Фролова с Потаповым и пошел поглядеть, что да как. Ничего особо опасного не высмотрел. Хорошо или плохо? Придется на месте разбираться.

Что речку, что дорогу проскочили без происшествий, отмотали еще километр и встали сушиться. Теперь наш путь лежит строго на север. Очень не хочется уходить – вдруг портал откроется, но и оставаться смерти подобно. То есть затаиться, конечно, можно, особенно одному, но и к этому душа не лежит. Больше месяца уже прошло, а вроде пока ничего не случилось. Вряд ли гансы смогут оторвать крупные силы для охоты на нас больше, чем на неделю. Пять дней с момента нападения на колонну зондеркоманды уже прошло, так что еще дней девять-десять побегать осталось.

Костер горел тускло, только чтобы вещи просушить да сготовить мало-мальски теплую похлебку. Слабо, конечно, верится, что самолеты в ночь поднимут, но котелок с водой на всякий случай рядом стоит. Тишина. Если отвлечься, то можно забыть, что где-то идет война. Вот чего людям не хватает, с голода не умирают, да и чтобы не голодать, лучше не воевать, а землю пахать. Что противно, основная масса стреляющих сейчас друг в друга людей ничего не получит, кроме, может быть, пули в дурную голову. Потрать они свое время и силы на созидательный труд, могли бы получить больше. Нет, их и в этом случае, конечно бы, обдурили, но хоть живыми остались. Не понимаю я их, хотя и себя, конечно, тоже. Чем я их лучше? А откуда вообще взял, что должен быть лучше, эгоцентризм в действии? Если сравнить меня с любым из находящихся здесь людей, то что можно увидеть? Ну, регенерация у меня лучше, соображаю не то чтобы быстрее, а как-то не так, параллельно-перпендикулярно, чуть лучше координация движения и быстрее реакция. И все? Вроде знания какие-то в подкорке сидят, но это к качествам тела и личности совсем никакого отношения не имеет. Вот – качества личности, потому как телесные преференции можно вынести за скобки. А что мы имеем в личностных качествах? Я честнее, добрее, храбрее? Мог бы встать в атаку и пойти на пулемет, имея шансы пятьдесят на пятьдесят, или струсил? Не знаю, вот честно не знаю, и проверять что-то не хочется. Черствый я, даже когда сидел у постели умирающего Станчука, анализировал проблему, жалко его, конечно, было, но больше меня интересовало наличие и расход лекарств, а не его мучения, как физические, так и душевные. Все, что я делаю, я делаю от мозга, а не от сердца. А как же Ольга? А что Ольга, как будто, целуя ее, не думал, как с ее помощью получать сведения или добраться до склада медикаментов? Ну да, думал, но я все время думаю, и корить себя за мысли, как сам недавно говорил, – контрпродуктивно. А я вообще ее люблю? Кто бы еще сказал, что это такое. Горько будет, если ее потеряю? Горько. Горше, чем если, например, потеряю Жорку или Матвеева? Не знаю.

Так, надо с этим самокопанием завязывать, а то хрен знает до чего додумаюсь. Тоже мне Фрейд с Юнгом в одном лице.

– Давыдов, поднимай смену – спать пора. Час волка.

* * *

– Ну что там?

– Немцы, товарищ командир, – Потапов, тяжело дыша, опустился на пенек. – Две машины – человек сорок, половина серых, половина в камуфляже. Собаки.

Все, нарвались. Как же хорошо они нас прищучили – вперед не пройти, вдоль железной дороги посты и гребаный бронепоезд. Справа болото, глубокое. Сзади, на только что пересеченной шоссейной дороге, эсэсовцы. Остается только влево. И сколько мы сможем так идти, зажатые между шоссе и железкой? Понятно, что как раз до Залесья, где нас будет ждать очередная и, похоже, последняя для нас засада. Не надо было соваться к железке. Мало ли что тот немец сказал, что через Идрицу идет переброска четвертой танковой группы под Москву. Тебе, идиоту, какое дело? Героем стать захотелось? Будешь теперь мертвым кретином, и еще из-за тебя ни за что ни про что четырнадцать отличных парней погибнут. Думай, балда, думай!

– Потапов, отправляйся обратно, наблюдайте. В бой не ввязываться, самим не атаковать, огонь только в ответ. Постарайся, чтобы вас не обнаружили.

– Есть.

– Ну что, Николай, кажись, мышеловка захлопнулась. Отсидеться до ночи, как хотели, уже не удастся. Похоже, надо прорываться, вот только куда – вперед или назад?

– Через железку проще. Подождем, когда бронепоезд от нас составом будет отделен, и рванем прямо на патруль. Этих свободно положим, пока остальные подтянутся, оторвемся.

– И получим на пятках эсэсовцев с собаками. Рация у них должна быть, значит, начнут координировать засады на нашем пути. Не выход, дожмут.

– Тогда надо по ним ударить.

– С ходу не прорвем. Если ввяжемся в затяжной бой, бронепоезд из орудий раскатает. Надо выбить радиста и рацию.

– Сделаю. На трехстах метрах двумя патронами, при удаче одним, но лучше по рации контроль сделать.

Хорошо, что еще вчера распотрошили всю патронно-гранатную заначку.

– Снимай все дозоры, и подтягиваемся к Потапову. Время – жизни.

Правильно ли я поступаю? Да кто ж его сейчас разберет? Вырвемся, значит, правильно, нет, значит, дурак.

– Товарищи, боеприпасов не жалеть. Больше расстреляем – легче бежать будет.

Собачки уже громко лают, значит, Давыдов с Потаповым у немцев в тылу, по крайней мере хвост смогут прижать. Вряд ли эсэсовцы широкий захват устроят, вероятнее всего, пойдут, как и мы, может, даже без боковых дозоров. Не должны они засады опасаться, но наглеть и мне не стоит. Эти волки должны быть стреляные. Эх, добить бы! Все, ждать не больше минуты.

Вот и первый с собачкой. Беги, родная, зря тебе, что ли, Клевчук навоза набросал. Пять, семь, одиннадцать… Где же радист? Вот он. Ну, Коля, тебе начинать, а то первых упустим, и они уже к нам в тыл зайдут.

Бах! Есть! Началось. Бу-бух! Бу-бух! Бу-бух! Гранаты хорошо пошли. Уже около половины лежат. Только трое или четверо пытаются отстреливаться, остальных так плотно прижали, что не высовываются. Бу-бух! Бу-бух! Бу-бух! Минута с начала боя, а точнее расстрела, а девять десятых уже выбито. Засада дело такое – не пошел на прорыв сразу, считай, отпели. А немцы упертые, не сдаются. Еще один готов, а вот и последний. Только собака, как ни удивительно, осталась невредима. Продолжая то ли лаять, то ли выть, она упорно рвалась вперед по следу, волоча за собой труп.

– Внимание, – кричу громко, а то после такой канонады со слухом проблемы. – Пять минут, на… сбор трофеев.

Блин, чуть не сказал «мародерку». И откуда ко мне это слово приклеилось?

– Пулеметчики доснаряжают оружие, не забывать про контроль, брать только тяжелое оружие, провиант, медикаменты, камуфляж.

Надеюсь, Денисов догадается перекрыть подход к месту боя. Вроде с тыла никто не подходит, значит, бдят.

– Матвеев, я к Денисову, не телитесь здесь – сразу подтягивайтесь к дороге.

– Сделаем.

А мародерка уже шла полным ходом. Бац! Кто там ножом пользоваться разучился? Понятно, собаку пристрелили, видно, желающих выяснить остроту зубов не нашлось. Пробегая мимо радиста, распрощался с мечтой заиметь свое средство беспроводной связи. Очередь, судя по разрушениям, пулеметная, превратила короб рации в ошметки, напрочь убивая надежду на благоприятный исход. А вот это уже интереснее.

– Что, Заболотный, нравится?

– Хорош винторез.

– А пользоваться сможешь?

– Не, снайпера из меня не выйдет.

– Тогда отдай.

– Да забирайте, товарищ командир.

– И боеприпасы тоже. Да не весь ремень, подсумки сними, а кобуру с ремнем себе оставь. Еще патронов мне найди с полсотни.

Вот это дело, только неудобно тащить. Так, автомат на шею, снайперку в одну руку, подсумки в другую. Все одно неудобно. Хотя можно пару за голенища засунуть, благо у немецких сапог они широкие, хоть и короткие. Это другое дело.

Дозорные затихарились на опушке, если бы не условный стук, не нашел бы. Научились прятаться.

– Потапов, доклад.

– Эсэсовцев прошло шестнадцать человек при четырех пулеметах…

– Про тех забудь, что тут?

– Здесь остались серые, человек двадцать – двадцать пять, минимум один пулемет, за грузовиками плохо видно. Волнуются, давеча трое хотели в лес идти, но с полдороги вернулись, сейчас о чем-то спорят.

– Движение интенсивное?

– С утра здорово подросло, машины примерно раз в восемь-десять минут проходят, в основном на восток.

– Хорошо, наблюдаем. Где, думаешь, лучше дорогу пересечь?

– Лучше влево к болотцу отойти, там за поворотом можно проскочить.

– Тогда давай к нашим, сразу отправляй туда.

– Поздно, вон пошли.

А, дьявол, все-таки сподобились проверить. Отделение с пулеметом. Не успеем отойти. Если ввяжемся в позиционный бой в лесу, то кранты мобильности, а тогда точно прихлопнут. На этих засаду не поставить, эти готовы.

– Потапов, выполнять, мы их здесь придержим.

– Но…

– Хорошо, один магазин выпустишь и ходу. Огонь!

Естественно, я взял пулеметчика, разумеется, попал – что такое семьдесят метров для снайперской винтовки? Правда, волновался, что может быть прицел сбит, но пронесло. Сразу зацепили минимум четверых, остальные залегли и ответили. Еще им от машин помогли. Пули защелкали по веткам кустарника уж очень близко – вот это, похоже, не тыловики. Пришлось крутиться. Как назло, с запада показалась колонна из трех машин. Автомобили встали метрах в трехстах, из них выскочило несколько фигурок, которые, пригибаясь, короткими перебежками направились к лесу, заходя к нам во фланг. Через пару минут совсем кисло станет.

– Денисов, отходим в лес, шумим, потом даем деру.

Винтовку меняю на автомат, среди деревьев от него толку больше, да и перезарядка, точнее дозарядка, у снайперки тупая – из-за неудобного расположения прицела патроны приходится по одному досылать. Для настоящего снайпера, больше одного раза подряд не стреляющего, может, и ничего, но мне совсем не в жилу. А это что за топот сзади?

– Потапов, я тебе чего сказал?

– Товарищ старший сержант отводит группу. Нас с Фроловым в подмогу прислал.

Фролов, поменявший свой польский недопулемет на «тридцать четвертый», уже залег и контролировал подступы от дороги. Лес здесь был достаточно редкий и на дальности метров в пятьдесят просматривался устойчиво.

– Тогда отходим за ними, мы теперь тыловой дозор.

До поворота оставалось уже недалеко, когда впереди ударили пулеметы и автоматы. Плотно. Неужто наткнулись на кого, только встречного боя нам не хватало.

– Потапов, Фролов, контроль тыла. Денисов, со мной!

Ломиться прямо на перестрелку смысла нет, попробуем слева обойти. Долго, конечно, но так может толк быть.

Все оказалось проще, а вот хуже или лучше – другой вопрос. Помешала переходу другая автоколонна, двигавшаяся в западном направлении. В ней оказалось пять машин и сообразительный командир, остановившийся за поворотом и выставивший охранение. На это охранение мои ребята и нарвались. Немцев было всего двое, и на ноль их помножили быстро, но итог этой перестрелки удачным назвать никак было нельзя. В головном дозоре один убитый и один ранен, а дорога заблокирована и прикрыта чуть ли не десятком стволов. Атаковать их в лоб самоубийство, выковыривать то же самое – с минуты на минуту навалятся с тыла и правого фланга. Увязнем – съедят.

– Матвеев, оставляешь мне два пулемета и со всей группой дальше на восток. Метров через сто пятьдесят деревня должна быть, Коклино. Как хочешь, но оседлай там дорогу. Как только будешь готов, дай красную ракету. Винтовку возьми, вам нужнее.

– Есть. Денисов, Заболотный – с командиром.

А вот и пулемет с тыла заработал, поджимают, гады.

– Заболотный, ты как с пулеметом? – спрашиваю на бегу, экономя дыхание.

– Справлюсь.

Спрашивал не просто так, достался тому чешский «двадцать шестой» «Брно». Машинка несложная, но поначалу может быть и непривычна. Большой его минус, как и «браунинга», – коробчатые магазины, на те же двадцать патронов, да еще крепящиеся сверху. Теоретически перезаряжать его несколько проще, но обзор пулеметчику магазин сокращал. На крайний случай боец еще и автомат тащил. Перегруз должен быть немалый.

– Магазинов сколько?

– Восемь.

Должно хватить, у Денисова еще штук шесть-семь снаряженных должно быть. По привычке забрал чуть в сторону, обходя немцев. Как бы они тоже не решились на обход – в лоб столкнемся. Накаркал, вон они крадутся. Как бежал, так и упал, вытянув руки с автоматом вперед, мои пулеметчики также моментально залегли. Немцев было тоже трое, но они опоздали всего на секунду. В первого я, кажется, попал, когда тот стал падать, остальных двоих вроде не зацепили, но прижали плотно.

– Держите их, не давайте голову поднимать.

Вперед двигаться было нельзя – под свой же огонь попаду. Поэтому слегка отполз назад, обогнул Денисова и рванул вперед. «Колотушка» легла хорошо. Один из немцев, вероятно, заметив прилетевший подарок, решил откатиться в сторону, но был остановлен на полдороге длинной, патронов на десять, очередью. Кто-то из пулеметчиков, похоже, добил магазин. Ба-бах! А теперь вперед, пока не очухался.

Осколками фрица если и достало, то не сильно, но взрывом контузило, а короткая, на два патрона, очередь успокоила окончательно. Ага, и перестрелка затихла, вероятно, немцы перегруппировываются, опасаясь удара во фланг. Правильно, конечно, опасаются, но я все одно туда не пойду.

– Отходим.

Эх, жаль нет времени трупы обшмонать.

Отошли метров на пятьдесят, когда заметил кого-то, двигающегося параллельно.

– Потапов, вы?

– Мы.

Ответивший мне боец залег, мимо него рванул другой. Фу, у этих порядок.

У поворота время от времени постреливал одиночный пулемет, давая фрицам понять, что лежать надо смирно, тогда, возможно, жить будут долго. Чего-чего, а пулеметов у нас сейчас хватало. Здесь три, один вон стреляет, да четыре у Матвеева. А вот и они заговорили. Сколько немцев в деревне? Если больше отделения, зажмут.

– Эй, кто там гансов пугает?

– Клевчук.

– Харэ развлекаться, отходим.

– Леший, красная! – Денисов указывает рукой в небо.

Ай Матвеев, ай молодца, но почему стрельба продолжается, хотя и значительно подувядшая? Похоже, пулемет и винтовка работают, а им вроде отвечают те немцы, коих Клевчук дрессировал. Сейчас разберемся.

Когда подходили к деревне, стрельба активизировалась. Вот и наши. Один пулемет и снайпер давят засаду на дороге, а такая же пара ведет огонь в глубь деревни.

– Матвеев, там кто? – взмахом головы указываю на деревенские дома.

– Местные, – отвечает тот. Заметив мой удивленный взгляд, поясняет: – Полицаи.

– Много?

– Штук пять осталось. Они нас за немцев приняли, ну мы им и врезали. Вон лежат.

Невдалеке лежало несколько тел, примерно с пяток, точнее не разглядывал.

– Что у нас еще плохого?

– Двое наших уже на той стороне. Сейчас еще пара пойдет, поддержат. Немцы, те у грузовиков, здорово мешают, а совсем задавить их не удается. Пошли!

С нашей стороны подключилось еще два автомата и пулемет. Двое бойцов вскочили и побежали через дорогу. Из кустов с другой стороны ударили два автомата, прижимая стреляющих по бегущим немцев. Зажатые огнем с двух сторон, те практически прекратили огонь и начали отползать. Понятно, что, ведя огонь с обеих сторон шоссе, мы перекрыли почти все возможности укрыться. Бойцы добежали, залегли и присоединились к обстрелу, так как один был пулеметчиком, гансам стало совсем хреново.

– Пошли!

Еще пара бойцов, ведя в поводу лошадь с навьюченным трупом, заодно прикрываясь ею, рванули вперед. И в этот момент с совершенно другой стороны, не с запада, где прижали водителей и сопровождающих с грузовиков, и не с севера, где отсиживались полицаи, а с востока, где дорога вроде была чистой, раздался винтовочный залп. Лошадь, теперь совершенно не прикрывающая партизан, взвилась на дыбы, заржала, срываясь на визг, и рухнула на дорогу. Один из бойцов споткнулся и упал рядом с бьющимся в конвульсиях животным. Второй растерялся на миг, но тут же залег и полоснул очередью по кустам, в которые я, Матвеев и Денисов уже всаживали пулю за пулей. Затем подхватил своего товарища под мышки и поволок на другую сторону дороги. Да что же сегодня за невезуха такая! Сейчас еще из леса подойдут…

– Коля, срочно уходим!

Матвеев мотнул головой, подхватил под уздцы вторую лошадь и рванул вперед.

– Денисов, давай!

Тот сменил магазин на «браунинге», вскочил, полоснул в сторону нового противника и помчался следом за старшим сержантом. Еще двое проскочили через дорогу, когда с места, где остались Потапов с Фроловым, снова заговорил пулемет. Черт, черт, черт.

– Потапов, отходите! – заорал я во всю глотку.

Услышали, бегут. Мы последние.

– Бегом.

Бежим, и лупят по нам, похоже, со всех сторон. Фролов падает, перекатывается через голову, но, не выпуская из рук пулемет, пытается подняться. Хватаю, вздергиваю вверх, набрасываю свободную руку на шею, и тут мне прилетает в бок.

Как не упал, не понял, кто-то меня еще подхватил и потащил на себе. Вот еще нежности – сам могу идти. Хотя нет, вроде не могу. Приплыл.

Глава 13

– Сержант, хватит, все одно вы нас не утащите. Объявляй пятиминутный привал.

Плащ-палатку бережно опустили на землю, но в боку опять стрельнуло. Точно печень задело, нормальный человек уже давно бы кони двинул.

– Всем нормальную перевязку, – Матвеев распоряжался быстро и уверенно, настоящий командир. – А то понакрутили черт знает что.

Перевязали нас и вправду впопыхах прямо поверх формы, лишь бы кровь остановить. Невзначай ставший санитаром Крамской вытряхнул на траву целую гору каких-то шмоток, среди которых виднелись упаковки бинтов, консервные банки и прочее добро. Прямо к моей руке подкатился небольшой цилиндр с надписью «Pervitin».

– Боря, это откуда?

– Так у эсэсовцев этого добра море было. Это лекарства?

– Хуже или лучше – как посмотреть.

Через пять минут меня опять запеленали. Судя по взгляду Крамского, много времени он мне не отпускал, наверно, решил, что у меня внутреннее кровотечение, раз наружу ничего не выливается. А может, он в этом и не разбирается, просто считает, что с такими ранами не живут. А вот хрен!

– Сержант, слушай меня внимательно и не перебивай. С нами вы не уйдете, поэтому оттаскиваете нас метров на триста от тропы и маскируете. Оттаскиваете аккуратно, дабы не наследить, маскируете хорошо, в том числе и пути перетаскивания. Молчать! С нами оставишь одного, повторяю – одного, человека. Вон хотя бы Потапова. Далее – бинты соберите, через пару километров устроишь имитацию привала, там и бросите. Кроме того, что отведете от нас опасность прочесывания, введете противника в заблуждение о скорости своего передвижения. Теперь о скорости. Есть два варианта: если у группы преследования будет рация, идти надо зигзагом, иначе в засаду влезете, к бабке не ходи. Если рации нет, а это, на мой взгляд, правдоподобнее, ну слабо верится, что прямо здесь две таких группы есть, то рвать надо по прямой и что есть духу. Возможно, удастся вырваться из зоны оцепления, особенно если немцы будут думать, что вы тащите раненых. Тут тебе решать.

Уф, надо слегка перевести дух. Во рту сушит, да и потряхивает что-то не по-детски.

– По поводу марша. Делаешь следующее – вот эти таблетки, это наркотик. Не кокс, конечно, и не герыч, но тоже должен цеплять. Нормы приема его я не знаю, думаю, по одной раз в четыре часа, но смотри по обстановке – идти вам как минимум сутки без передыху. На спиртное не налегайте, не знаю, как оно с амфетаминами взаимодействует. Лучше использовать углеводы – кусок сахара или хлеба рассасываешь во рту как можно дольше. Главное, чтобы в организм постоянно попадало хоть небольшое количество углеводов. Да, при таком двойном обмане организм будет расходовать энергию со страшной силой и не понимать, что работает на износ, поэтому есть надо будет тоже часто, желательно больше белка. Все ясно? Теперь давай сюда Крамского.

Отхлебнуть воды надо, совсем говорить не могу – изо рта карканье какое-то вырывается.

– Боря, что у тебя по минам?

– Мины на дороге остались, с лошадью. Здесь только два взрывателя нажимных, еще могу четыре растяжки сделать. Это все.

– Тогда так, через пару километров ставь растяжку, через сто метров еще одну…

– Так нельзя, заметят.

– А ты ее без гранаты поставь.

– А… Понял, пусть смотрят под ноги внимательно и не бегут?

– Точно. Дальше сам разберешься, когда настоящие мины и растяжки ставить, а когда ложные. Матвеев, давайте, прячьте нас. Времени нет, за нами уже должны идти.

Вот, похоже, и все, теперь ждем. Потапов пытался поближе к тропе срулить, посмотреть, но я не пустил – толку от того, что мы узнаем, кто идет и с чем, ну просто никакого. Притом ходят слухи, что человек может почувствовать направленный на него взгляд, особенно враждебный. Брехня небось, но оно мне нужно, проверять? Пролежали так часа два, за которые ничего не произошло, – либо мы глухие, либо немцы мягколапые, либо я ничего не понимаю в антипартизанской деятельности, но отсиживаться смысла больше не имело. Естественно, вся работа по передислокации свалилась на Потапова.

– Григорий, сначала тягаешь Зинчука, с ним тяжелее всего будет, не факт, что он в ближайшее время вообще в сознание придет, – о более ожидаемой перспективе не стал даже упоминать, хотя сквозное ранение грудной клетки, с нашими лечебными возможностями, почти не оставляло ему шансов. – Затем Фролова. Как, Миша, допрыгаешь?

– У меня есть другие варианты?

– Видишь, говорит, допрыгает. Ну, а последним меня потащишь. Иди, место сперва подбери где-нибудь в полукилометре, хоть костерчик какой сможем развести, ну а если ручей рядом будет, то вообще…

Перетранспортировка нас, калеченных, закончилась только к вечеру. Маленький костер чуть потрескивал, нагревая сразу четыре котелка воды.

– Товарищ командир, вроде закипает. Суп варить будем?

– Хуже, Миша. Рану твою чистить. Зинчуку, акромя как повязки менять, помочь нечем, благо хоть что стрептоцид есть, а вот над тобой я поиздеваюсь.

– Нафига командир? У меня же сквозняк, заживет.

– Что сквозняк, это хорошо, но в этом сквозняке у тебя как минимум кучка нестерильных ниток от штанов. Если бы тебя куда в голень ранили, то мы с Потаповым на крайний случай ампутировали бы ее. А как проводить ампутацию при ранении в бедро, даже не представляю, ведь что-нибудь ценное могу оттяпать, что рядом висит.

– Шуточки у вас…

– Григорий, шомпол прокалил? Да не боись, Миша, подождем, пока остынет, не собираюсь я тебя раскаленными железками пытать. Котелки тоже снимаем.

Через десять минут пыточный, чего уж скрывать, инструмент был готов. Представлял он из себя шомпол, обернутый бинтом, который в свою очередь был пропитан раствором стрептоцида. В котелке с остаткам раствора лежал еще кусок бинта. Понимаю, что варварство и чистый садизм, а что делать – нет у меня операционной и бригады хирургов. Лучше сделать что-то, а потом жалеть, чем не сделать и все равно жалеть. Фролов от выпитой половины фляги коньяка конкретно поплыл, но смотрел на мои приготовления с ужасом. Ну, начали.

– Миша, держи веточку, зубами сожми и терпи. Гриша, поле готово?

Потапов отдернул руку с бинтом, смоченным в том же коньяке, от раны, которую только что обтер с обеих сторон.

– Да.

Ну, начали. Раневой канал за прошедшее время забился сгустками запекшейся крови и сжался под действием воспалившихся тканей. С первого раза шомпол удалось ввести не более чем на сантиметр, после чего раненый замычал, вцепившись в положенные вдоль тела слеги, кисти рук побелели, а глаза начали вылезать из орбит. Блин, и это только начало.

– Терпи, Миша, терпи. Извини, но дальше будет хуже.

Мучил я его минут двадцать, думал, сознание потеряет или сердце не выдержит болевого шока, но ничего, справились. Вероятно, слишком рано начали, так что коньяк не успел подействовать, а может, человек способен привыкнуть даже к мукам. В конце, когда уже удалось окончательно запихнуть в канал пропитанный антисептиком бинт, Фролов выплюнул почти перегрызенную на три части ветку и разразился таким матом, что осталось порадоваться отсутствию у нас икон, потому как выносить их было некуда – лес кругом.

– …твою ж мать! – Михаил закончил и откинулся на сложенный под спиной лапник. – Это все?

– Ну как тебе сказать, пока да.

– Что значит пока?

– Ты думаешь, оставленный в ране бинт это нормально? Придется вынимать. Позже.

– …мать твою!

– Потапов, перевязывай, я все, выдохся.

Это были последние слова, после которых наступила долгожданная темнота.

* * *

– Косой, оставь малька.

– Ты чего, Бес, это же шлюхин сыночек. Ты чего, теперь за всех заступаться будешь? Они же жируют, жрут конфеты, что им их матери-проститутки тащат. Ты-то знаешь, чем те на конфеты зарабатывают…

– Вот и отдай.

– Ну, ты, Бес… ты не прав. Пацаны тебе этого не спустят.

– С пацанами я сам разберусь.

– Ага, разберешься. Будет тебе темная ночью.

– Поглядим, по крайней мере буду знать, кого утром башкой в толчок засунуть.

– Ты че? Я-то при чем?

– Крайним будешь, а теперь брысь, гондон.

Паренек лет двенадцати-тринадцати, сунув руки в карманы, двинулся в глубь то ли неухоженного парка, то ли редкого лиственного леса, второй, лет восьми, остался стоять, сжимая в руках горсть дешевых конфет. В глазах малыша застыли обида и злость, а еще от него пованивало мочой, да и пятно на штанах выдавало степень пережитого испуга.

– Она не проститутка, – малой всхлипнул. – Так получилось. Мой папа был космонавтом и погиб, а ее заставили меня сюда отдать. Она хорошая. Бес, она правда хорошая.

– Конечно, – слушать обоссавшегося малька не хочется. Сколько уже наслушался таких историй про космонавтов и летчиков-испытателей. А вот матерей, сдающих детей в детдом, ненавидеть не получается. Ведь некоторые еще и приходят, несут дешевые гостинцы, делая жизнь пацанов и девчонок невыносимой – тех презирают настоящие сироты, по крайней мере те, к кому никто не приходит, и не просто презирают, а всячески измываются. – Беги, только вымыться не забудь.

– Спасибо, Бес, – малек утер слезы грязной ладонью, а второю протянул вперед, – конфет хочешь?

Конфет хотелось, но показывать этого не стоило ни мелкому, ни кому другому – Бес никому не покажет свои слабости. Никогда!

– Вали отсюда. А будут приставать, не ной и не ссысь – сразу бей. Один раз изобьют, другой, а потом решат не связываться.

– Я понял, Бес, спасибо.

Мальчик говорил это уже мне в спину.

* * *

Проснулся от тишины. Потапов спал, привалившись к стволу спиной, но, судя по не совсем угасшему костру, спал недолго, либо периодически просыпался, поддерживая огонь. Страшно хотелось есть, а вот в остальном чувствовал себя вполне нормально. Для раненного в печень, конечно. Шутка для посвященных. Хорошо, что таких вокруг нет, а то представил себе рассказ того же Фролова, как раненный в печень командир делает ему операцию. Желтый дом будет рад пополнению. И сон еще этот – какие, к чертям, космонавты?

Что-то не так, но вот что? Дыхание, слышу дыхание только двоих. Блин, нет! Пульс у Зинчука не прощупывался. Гадство. Да такой конец можно было предвидеть, да что там – можно, это было ожидаемо, но… Мы же были почти не знакомы, так почему слезы на глаза лезут? Это, наверно, реакция организма на ранения да на прочую гору стрессов. Нет во мне сантиментов, я сухарь, я вообще не здешний. Бляха…

Потапов зашевелился, и пришлось срочно закрывать глаза.

– Уже часа два как преставился. Я будить вас не стал. Какой смысл?

Все равно лежу, глаз не открываю, а слезы льются по щекам.

– Рана просто болит.

– Ага, понимаю.

Вот и поговорили.

Шевельнулся Фролов и тут же заскрипел зубами.

– Так, Гриха, ты кормить нас собираешься? – Наш пулеметчик выглядел не так уж и плохо, а голод вообще прекрасный признак. Наверное.

– Конечно, сходи за хворостом.

– Шутник, блин. Не положено мне, я ранетый в ходовую часть. Командир спит?

– Просыпался, похоже, опять уснул.

– А Зинчук?

– Навсегда.

– Хреново, но, похоже, шансов у него не было.

– Похоже.

– Ну чего расселся, жрать давай.

– Наглый ты, Мишка, как танк.

– Лучше я бы такой же непробиваемый был.

– Лучше такой же молчаливый.

Ага, вот так с шутками и прибаутками народ встречает Первомай. К смерти товарища ребята отнеслись как-то спокойно, почему тогда у меня глаза на мокром месте? Вроде бы печень отвечает за выработку каких-то то ли ферментов, то ли гормонов, влияющих на эмоциональную сферу, – вот и ответ.

– Чего раскаркались, спать мешаете.

– Товарищ командир, я вот пытаюсь Гришку заставить заняться приличествующей ему деятельностью, то бишь уходом за мужской частью нашего коллектива…

– А в морду?

– Не имеешь права, сестры милосердия не дерутся.

– Сейчас точно кто-то без жратвы останется.

– Все, хватит. Потапов, с тебя завтрак и могила.

Повисло молчание. Потапов тяжело встал, видно, тело затекло, и отправился за дровами, а на мою долю пришлось открывание банок. Фролова заставил резать хлеб, также доставшийся от эсэсовцев.

– Смотрите, товарищ командир, тут дата на упаковке.

Точно такая же упаковка от хлеба, что достался от охранников на первом мосту. И правда, дата пропечатана – март тысяча девятьсот тридцать девятого года.

– Не зачерствел?

– Нет, мягкий, и даже пахнет.

– Ну и ладно, значит, есть можно.

Еды нам оставили с запасом, что понятно – и забота о товарищах, которым неизвестно сколько куковать, и тащить на себе меньше. Двойная польза.

– Нога как?

– Нормально нога, – Фролов с опаской посмотрел на меня.

– Только не врать.

– Да не вру я, правда нормально. Ну, дергает иногда, еще чешется.

– Ну, если чешется, то и правда нормально. Хотя… Ладно, после завтрака глянем. Да не боись, тампон сегодня трогать не будем, только попробуем смочить раствором, а вот завтра скорее всего сменим.

– А может, не надо?

– Посмотрим.

Зинчука похоронили уже ближе к полудню. Салют был тихий – клацнули затворами да ударили бойки в пустые патронники, вот и вся пиротехника. Нет, речь я, конечно, толкнул, но только показалась она мне пустой и напичканной штампами. А что мог еще сказать? Что сказать о человеке, которого почти не знаешь? Не знаешь, кем он был и кем хотел стать, о чем мечтал, кого любил. Да, очень многие не получили даже этого – короткой безликой эпитафии, но, может, так даже честнее. Впрочем, речи над могилами нужны не мертвым, а тем, кто еще не мертв. Как бы так намекнуть окружающим, что над моей могилой не надо бы напыщенных славословий распылять. Намекнуть, конечно, можно, но не поймут – чаще мертвые лучшее знамя, чем живые. К сожалению.

Рана Фролова оказалась и правда в неплохом состоянии. На мой дилетантский взгляд, конечно. Выглядело все хуже, чем вчера, но, вероятно, лучше, чем должно было бы, в смысле – чем я готовился увидеть. Края покраснели и опухли, но гноя и тяжелого запаха почти не было. Будем надеяться, пронесет, и не так, как после огурцов с молоком и селедкой.

– Лады, Михаил, одевай штаны, на сегодня экзекуция отменяется.

С моей раной все было проще и понятнее – она уже рубцевалась.

– Товарищ командир, как же так? – Потапов удивленно смотрел на мой размотанный бок.

– Нормально все. Я думал, уже весь отряд знает, что на мне, как на собаке?

– Я слышал, даже видел, как у вас на лице шрамы заживают, но чтобы вот так…

– Я тебе как-нибудь анекдот расскажу. Слышал про феномен?

– Нет.

– Вот будет настроение и расскажу. Может быть. А теперь с тебя шалаш, что-то ночью я слегка продрог. Не май, не лето…

Шалаш получился хороший. Большой и толстый – накатов этак в пять, аж слеги прогнулись. Если бы не это, Потапов целую берлогу сварганил. Мишка так его и подкалывал – типа не согласен он пока на зиму укладываться, лапа, мол, грязная и тощая. На что Григорий пообещал, что найдет ему неплохой заменитель, от чего обоим будет всю зиму хорошо. Насмешник сразу надулся как мышь на крупу, а нефиг подставляться.

Эта ночь прошла в относительном комфорте, но не в покое. У Мишки начался жар, слава немецкой медицине, аспирин был в достатке, и несколько дней удалось держать температуру на уровне тридцати восьми – тридцати девяти градусов. На глазок. Рану чистил еще дважды, после чего просто меняли повязки.

Так прошла неделя, и как-то наутро наш болезный проснулся в преотличном расположении духа и потребовал еды. Это мы так подумали, а на самом деле требовал он жратвы в самом полном и объемном смысле этого слова. Короче, мы с Григорием остались без завтрака, чем ничуть не огорчились. Огорчились, когда из второго завтрака, сготовленного сразу после гибели первого, удалось урвать меньше половины.

– Деточка, тебе же плохо будет, – увещевал нашего обжору Потапов. Но тот не отвечал по причине занятости отвечательного отверстия.

– Ну что же, бойцы, раз все пошло на лад, то придется мне вас покинуть.

– Товарищ командир, вам нельзя. Как же после ранения? Я пойду.

– Боец Потапов, отставить. Мы уже обговаривали этот вопрос – иду я. Пойду не спеша. С чувством, с толком…

Уже три дня как я делал утром зарядку и ходил в разведку. Недалеко, это так Потапову говорил, но на самом деле осмотрел три ближайших деревни. Вокруг было относительно тихо. В одной из деревень, а именно в Васьково, засек трех полицаев на телеге – вот и весь противник. Короче, полное благолепие и благорастворение воздухов. Продуктов, если учесть умение Григория использовать силки, а зайца и пару птичек он умудрился добыть, ребятам на неделю хватит. А за это время, даже если на базе никого нет, смогу назад вернуться.

А осень между тем все больше вступала в свои права, захватывая планету. По крайней мере, это полушарие. Деревья, естественно, в лиственной их части, уже совсем сбросили зелень, да и ее желто-бордовые кроны начали пробиваться проплешинами голых ветвей. Лето отживало свои последние, уже бабьи, деньки. Последняя пара ночей была уважительно прохладна, и хотя лед в мелких лужицах еще не образовывался, но, судя по всему, ждать оного осталось недолго – конец сентября на дворе. Камуфляж пока еще спасал в этом сменившемся буйстве красок, но что-то мне подсказывает, что надо задуматься о маскхалатах веселенького белого цвета, пригодится.

Шел споро, давая даже по лесу пять-шесть километров в час. Нарвусь на братьев-партизан, могут сделать бо-бо. Это если они эсэсовцев уже встречали, потому как более никто в таком виде по лесу шляться не может. Формы и знаков различия под курткой и штанами не видно, голова босая – пилотку я в карман убрал от греха, так что только сапоги выдают. Но что-то мне подсказывало, что сегодня обойдусь без происшествий, что, в общем-то, и произошло, ну если свадьбы не считать.

Есть такая деревенька, Казенные Лешни называется. В общем и целом на моем пути она оказаться не должна была, если не брать в расчет этакое специфическое озеро, что находится на границе Псковской области и Белоруссии. Зовется оно Язно. Редко где имеет ширину более пятисот метров, а вот длина у него зашкаливает за десять километров. Все бы ничего, но расположено оно так, что длинной своей стороной лежит практически на север, ну и на юг соответственно, а что особенно неприятно, середина его приходится на ту точку, где и проходит мой маршрут. Когда шли к железке, мы обогнули озеро с запада, но сейчас я двигался на восток – что я, заяц, через шоссе скакать туда-обратно?

Дело было хоть и к вечеру, но до темноты часа два еще. К озеру подходить не стал, так как перебираться через малые речки, а уж тем более прыгать через ручьи, прилично задолбало – уж больно их тут много. На улице не июль, колокольчики морозить ну совсем не в жилу. Так, прыгая и ругаясь, я и наткнулся на пацана. Все-таки ему повезло, хоть и встретились мы лоб в лоб по темноте, но рост его и телосложение сыграли свою роль, когда я вскинул автомат – не выстрелил.

– Твою ж мать… Ты чего здесь делаешь?

– Ничего… Дяденька, а вы наш или нет?

Вот же ж блин, вопросы у подрастающего поколения. Прямо как: дяденька, это вы подбили танк? Что там дальше в анекдоте, не помню.

– Наш я, наш. Ну, и свой немного, но ты не ответил.

– Убежал я, не хочу с Тарасом жить, пусть Машка одна с ним живет.

– Угу, а поподробнее.

Подробности оказались невеселые. Жили-были в деревне Казенные Лешни братец Иванушка и сестрица… правильно Машенька. Отец у них был председателем колхоза, а матери не было – умерла она родами шесть лет назад, ребенок тоже не выжил. Так и жили они втроем. Маша росла красавицей, вся в мать – по ней не только в деревне парни сохли, но и в окрестностях чуть ли не массовый падеж сухостоя намечался. Но Маша была девушкой серьезной, лишнего себе не позволяла, руководила школьной комсомольской организацией. А как школу закончила, так и в Псков подалась, в техникум сельскохозяйственный. Год отучилась на «отлично», вероятно, разбив своей неприступностью и там множество сердец, а как вернулась домой на каникулы – война. Отец ушел на фронт, множество других тоже, а вот некоторые, наоборот, вернулись, в том числе и Тарас, приехавший домой из краев дальних, сибирских, отдав там шесть лет жизни лесоповалу. Приехал, естественно, злой, а тут, как уже говорилось, – война. Как, вероятно, все догадались, на фронт он не пошел, а в полицию запросто. На зону Тарас загремел еще по малолетке, потому жены у него не было – не беда, будет. А кого в жены брать первому парню, как не первую красавицу? Ну и что, что не хочет – кто ее спрашивать-то собирается. Все – сказка кончилась. Страшненькая такая сказка.

– Вот ты убежал, а ну как сестре помощь нужна?

– Так она сама сказала, чтобы уходил.

– Ну, раз сама… Будем считать, что ты за помощью отправился. Пошли обратно.

– Пошли. А ты поможешь?

– Постараюсь. Тарас один?

– Не, с ним еще трое, гады… Дерутся.

Понятно, судя по отсутствию синяков, видно, парнишке пинка отвесили.

– Тебе лет-то сколько?

– Взрослый уже.

– А конкретно?

– Двенадцать.

– И правда взрослый.

За разговором дошли до деревни. Была она небольшая, домов на пятнадцать-двадцать, так сразу и не разберешь.

– Где ваш дом?

– Вон, второй с краю, с синими наличниками.

Дом как дом. Не жировал, похоже, председатель.

– А крайний чей?

– Бабка Матрена там живет, одна. Муж ее, дядька Филипп, и Колька с Пашкой на фронте.

– Значит, не выдаст, если что, поможет?

– Не в жисть не выдаст.

– Хорошо, тогда давай к ней, узнай обстановку и обратно.

– Может, сразу пойдем, морды им набьем.

– Боюсь, одними мордами не обойдется. Сейчас мне идти нельзя, это тебя кто заметит, внимания не обратит. Ты теперь моя разведка – все узнай и доложи.

– Понял. Узнаю и доложу.

Ваньки не было долго. Вернулся уже как стемнело, весь в слезах.

– Боец, отставить распускать нюни, докладывай.

– Они Машку… Избили… Она в подвал спряталась… Они самогонку пьют… Грозятся полы сломать… Или поджечь… Она плачет…

– Все, слезы вытер, боец! Пошли!

– Мы их убьем?

– А хочешь?

– Да!

– Тогда убьем.

До деревни дошли тихо, никто даже не гавкнул. В огне крайней избы теплился огонек не то свечи, не то керосиновой лампы, горевшей на минимуме. Ванька стукнул в окно, после чего оно бесшумно растворилось.

– Вот, баба Матрена, привел.

– Иди, соколик, посторожи, как бы нас кто не увидел.

Бабка Матрена, оказавшаяся моложавой женщиной лет до сорока, поглядела вслед пацану и, дождавшись, пока тот скроется за углом, поманила меня к окну.

– Вы кто будете?

– Партизан.

– Один?

– Да, – решил я не наводить тень на плетень.

– Зря, уходите.

– Не-а.

– Их четверо. Сами погибнете, девочке не поможете…

– Меня уже хоронили. Я на их могилах еще спляшу. Хотя мрази этой могилы не положены. Что там?

– Машу Тарас ссильничал. Кричала сильно. Потом, видно, вырвалась, или он сам отпустил, в подвале заперлась. Сейчас они пьют в доме, ржут, кричат, что если замуж за Тараса не хочет, то они так ее… Все вместе.

– Точно в подвале?

– Точно.

– К окнам не подходите.

Хотелось не убивать, а рвать глотки. Зубами.

– Вань, показывай дорогу. Собаки нет?

– Убили Полкана.

Забор между участками был хлипкий и дырявый, потому прошли легко. Света в доме хватало. Слышался хохот, пьяные мужские голоса и звон посуды.

– Маша, Машенька, – пацан подполз к небольшому окошку в фундаменте и жарко шептал.

– Ванька, уходи немедленно, уходи…

– Мария, – отодвинул мальчишку в сторону и тоже зашептал: – Все будет хорошо, не бойтесь. Спрячьтесь в самый дальний угол и ничего не бойтесь. Худшее уже позади.

Сначала хотел этим пирующим гранату бросить, типа строго по канону: получи… гад, гранату! Но, послушав, что происходит внутри, план решил изменить. Надо было видеть лицо мальчишки, когда, расстегнув ремень, снял камуфляжную куртку и штаны, надел пилотку и снова подпоясался, предварительно сдвинув кобуру с «браунингом» на пузо, по-фашистски. Жаль, зеркала нет, но бравый унтерштурмфюрер должен смотреться здесь феерично, даже в полевой форме.

– Рот закрой, жук майский залетит.

– …так осень.

– Все равно закрой. Стоишь здесь, сторожишь ранец и шмотки, если будет стрельба, а я если через минуту тебя не позову, убегай.

Не убежит, видно. Мужик. Лады, теперь и мы пошли. Интересно, дверь не заперта, а то стучаться как-то не в жилу, из образа выпаду. Дверей оказалось две, и обе нараспашку – вам же хуже.

– Auf! Stillgestanden![4]

Оружия в руках у меня не было, вдруг эти уроды форму не разглядят, но автомат я повесил так, будто придерживаю ствол рукой, чтобы время реакции было минимальным.

Гоголь, немая сцена.

– Aufstehen, russische Schweine![5] – срываюсь на фальцет и вытаращиваю глаза. Выглядеть должно страшно, особенно с пьяных глаз. Сработало, вскакивают как миленькие. Если бы знал, что такие тормоза, сразу стрелять стал бы. Кстати, теперь можно и ствол достать. Рву застежку кобуры и выдергиваю «браунинг», одновременно надрываясь в крике.

– Freaks, Schwein, geschossen…[6]

Струхнули, но к оружию не дергаются, а до винтовок им достать – только руку протянуть, две прямо к столу прислонены, значит, все правильно делаю. Теперь просто машу пистолетом, изрыгая все немногие известные мне немецкие ругательства. Ага, успокаиваться стали.

– Auf die Knie![7]

Не понимают. Попробуем по-русски:

– Колейны! Встайт ня колейны!

Один, похоже, сообразил, самый трезвый, наверно, и самый молодой, скорее всего Тарас и есть. Остальным лет за тридцать. Вот и прочие ножки подломили – теперь не разбегутся, не спрячутся. Перестаю безумно размахивать пистолетом и навожу ствол на крайне правого от себя. Бах! Пуля попадает в середину груди и валит полицая на пол. Перевожу ствол левее, потому справа и начал, что так удобнее, ну и Тарас крайний слева. Бах! Второй валится. А вот третий соображает быстро, когда нацеливаю ствол на него, тот уже в полуприсяде отталкивается руками, потому и получает пулю прямо в темя. Бах!

Вот и последний!

– Гражданин начальник, нет!

Ты смотри, пьяный-пьяный, а сообразил.

– Господин офицер, не стреляйте!

Ни хрена он не сообразил, зэковская привычка сработала, условный рефлекс.

– Не стреляйте, не стреляйте, не стреляйте…

Даже заплакал. Раньше надо было… и плакать, и думать.

– Иван, бегом.

Ванька ворвался в дом с двумя «колотушками» в руках. Вот стервец, ранец распотрошил.

– Тебе кто разрешал по вещам лазить? Ну-ка положь на пол. Вот так! Сестру вытаскивай и выводи отсюда.

– В-в-ванька? – Тарас смотрел на нас круглыми глазами, даже подвывать забыл.

– Да, конец тебе пришел, сволочь, – пацан сжал кулаки и двинулся на стоящего на коленях мужика. Тот попытался отползти, но уперся спиной в стол, покачнув его, от чего стоявшая на столе бутыль с самогоном упала и мутная жидкость полилась на пол.

– Отставить, боец, выполнять приказ.

– Он… на люке.

Ага, точно, правое колено Тараса стояло на деревянном люке, уже изрядно поломанном, белеющем свежими сколами, – видно, пытались взломать.

– Ты, ползи в угол. На коленях!

Когда Тарас отполз в сторону, Ванька, не обращая внимания на уже натекшую из трупа лужу крови и двоих хрипящих недобитков, подбежал к люку и закричал:

– Маша, Машенька, выходи! Все уже! Все!

С минуту в подполе раздавались какие-то звуки, видно, девушка здорово забаррикадировалась, затем люк открылся, и показалась голова, увенчанная копной растрепанных, спутанных волос. В это время расползающаяся по полу красная лужа дошла до края люка, и кровь начала стекать в подпол. Увидев это, девушка дернулась и ударилась затылком о край отверстия. Рот открылся, чтобы издать крик, но тут она рассмотрела лежащие на полу трупы и скорчившегося у стены Тараса. Вместо крика рот исказила торжествующая гримаса, сделавшая симпатичное лицо на секунду страшным. Стоящий на коленях парень, увидев эту метаморфозу, вжался в стену.

На Марану похожа, вдруг почему-то подумал я, не на ту, как ее язычники изображают, а настоящую – прекрасную и страшную одновременно. Блин, какая ерунда в голову лезет, где я мог бы настоящую Марану увидеть?

Между тем девушка уже выбралась с помощью брата из подпола. На ней была какая-то старая рваная телогрейка, наброшенная прямо на голое тело. Видно, так прямо и сбежала, а рванье это уже в подвале нашла. Вдруг Маша замерла, взгляд ее уткнулся в разворошенную постель. Взглянув туда же, отчетливо увидел ярко-красное пятно на белом постельном белье. Девушка всхлипнула, закрыла лицо руками и выбежала из избы.

– Иван, найди для сестры одежду и быстро за ней.

Мальчишка бросился к шкафу, распахнул дверцы, схватил охапку каких-то висящих там шмоток и бросился вслед. Пора закругляться.

– Добей, – я махнул стволом в сторону двух еще живых полицаев.

Тарас глянул на прислоненную к столу винтовку, затем на висящий на спинке стула ремень с кобурой и уже потом на меня.

– Так добей!

– Ага, ага…

После первого же удара ногой изо рта полицая хлынула кровь. Второй удар, третий… пятый…

– Хватит, готов уже. Второго.

Второй был в сознании и попытался вцепиться в ногу Тараса, поймав ее после удара, но сил у него было мало, поэтому нога была выдернута, и удары посыпались один за другим. Минуты три раздавалось хеканье одного и стоны другого. Наконец избиваемый затих, а его палач стоял, тяжело дыша и не глядя на вымазанные по колено в крови ноги. Во взгляде полицая была надежда остаться в живых, ради этого он готов был сделать все.

– На колени.

– Не надо.

– На колени!

Тарас рухнул, но продолжал смотреть на меня и тянуть руки.

– Не убивайте, гражданин начальник. Я верой и правдой… Я все, что хотите…

За спиной раздались шаркающие шаги.

– Она во всем, стерва, виновата… Я же по-хорошему хотел… В церкви… А она, комсомолка хренова…

Из-за моей спины протянулась тонкая дрожащая рука и попыталась вцепиться в пистолет. Я перехватил оружие за ствол левой рукой, а правой поймал холодную кисть, вложил в нее рукоятку «браунинга» и накрыл сверху своей. Отпустил левую, наводя ствол на цель. Тонкий указательный палец, также накрытый моим, благо размер спусковой скобы позволял, потянул крючок, но вдруг застыл. Первым желанием было надавить еще и помочь, но я его переборол.

– Суки… – полицай попытался вскочить, но в этот момент палец пришел в движение.

Бах! Пуля ударила Тараса в пах и бросила обратно. Бах! Бах! Бах! Бах!

– Все, достаточно. Он уже мертв.

* * *

– Сержант, как там?

– Плохо, Бес, «чехи» с двух «подносов» жарят. Во втором отделении два «двухсотых», у нас Дягелева наповал и Смирнов тяжелый.

– Бл… Где поддержка?

– Лейтенант говорит, обещали «вертушки», но больше получаса прошло, обедают небось.

Бах! Бах! Еще один сдвоенный разрыв ударил совсем близко от бруствера, над головой хищно прожужжали осколки. Кучно садят, гады. В окоп рухнул кто-то. Живой. Связной от командира роты.

– Тебе чего, жить надоело?

– Товарищ прапорщик, вас капитан вызывает, – и как будто оправдываясь: – Рацию разбило, вот пришлось.

Блин, идиотизм, накрылась одна рация, и все как в восемнадцатом веке. А вот бежать пятьдесят метров под минами совсем не здорово, хотя приказы не обсуждаются. Бах! Бах! Рывок, побежали! Бах! Бах! Поздно, мы уже в домике, в окопе, конечно, но все одно хрен достанешь.

– Товарищ капитан…

– Так, Бессонов, – обрывает меня офицер. – «Вертушек» не будет, но есть кое-что получше. Сейчас вон на ту высотку выдвинутся два «буратины». Связь будет через пять-десять минут, но ты все равно дуй туда, дашь целеуказание.

– Есть!

Эх, опять бежать. Ну, где наша не пропадала.

* * *

Проснувшись, почувствовал себя как сыр в сэндвиче, – справа и слева мирно посапывали два организма. Маша вообще закинула на меня одну руку, а голову просунула под мышку. От того, что она отлежала мне руки, и пришлось покинуть царство Морфея. Опять странный сон, если прежний еще можно было списать на странности, то в этом вообще все непонятно. Бойцы одеты в незнакомую форму – оружие и снаряжение вообще ни в какие ворота. А звание – прапорщик? Такое только при царе было. «Вертушки», «буратины» и прочая непонятина… Что интересно – оба раза я какой-то Бес. Ладно, подумаю об этом после.

Вчера решил караул не выставлять, неправильно это, конечно, но сидеть ночь без сна, от моих попутчиков толку было мало, а затем день идти – я ж сдохну. Ну, не сдохну, но толку от меня такого будет немного. Выбраться, не потревожив родственников, похоже, будет проблематично. Ну вот – проснулась.

Вынырнув из подмышки, девушка глянула на меня еще мутными от сна глазами, дыхнула коньячным перегаром, я в нее вчера грамм триста вкачал, и замерла. В глазах сначала отразилось непонимание, затем страх, ужас и тут же покой – все в течение каких-то трех-пяти секунд.

– Привет.

– А? Да, привет…

– Как голова, не болит?

– Нет, все нормально. Извини… я отойду.

– Конечно, а я пока этого барсука растолкаю.

– Ага, попробуй, у меня это только через раз получается.

Глядя на улыбку, озарившую лицо девушки, понял, что все будет хорошо. Может, не сразу, но будет! Маша легко вскочила и порскнула в кусты, только ветки качнулись. У меня тоже мочевой пузырь не железный, если девочки направо, то мальчики налево, им, как будущим мужчинам, именно туда положено. Вернулся быстро, уже с хворостом. Маша разбирала мешок с продуктами, что мы уволокли из ее дома.

– Что, не удалось? – махнула головой на посапывающего братца.

– Еще не приступал, ходил посмотреть, нет ли где поблизости козлиных следов, а то мало ли – напьется.

– Ничего, продрищется и снова будет приключения искать. Он скорее Бабу-ягу сам съест, а точнее вопросами замучает.

– Любопытство не порок.

– Ты ему только не говори, что на самом деле там было, – девушка снизила голос до шепота, жарко дохнув мне в ухо.

– Могила, но только ты веточку еловую пожуй, ладно?

Маша поднесла ладошку ко рту, дыхнула и забавно сморщилась.

– Ой! Я же раньше ничего крепче кагора не пила. Сейчас.

Опять пропала.

– Иван, вставай, на тебе костер!

Нет ответа.

– А ну, боец, подъем! Пять минут на оправку.

Ага, зашевелился.

– Не туда, в другую сторону.

Пока подчиненные занимаются гигиеническими процедурами, надо бы размяться. Куртку, китель, рубаху долой. Начнем с приседаний, теперь наклоны, затем скрутки. Вот и ночная стылость из мышц уходит, сейчас пар пойдет. Не пошел, но согреться согрелся.

Маша притащила из недалекого ручья воду в котелке и собиралась пристроить его над еще пока больше дымящим костром, украдкой поглядывая в мою сторону.

– Машуль, не в службу, а в дружбу, полей. Я за водой потом сам схожу.

– Да мне нетрудно, – девушка зарумянилась, подходя ко мне и держа котелок за ручку обеими руками у груди.

Нет, точно все с ней будет отлично.

Вода полилась на спину, на шею, срываясь на землю тонкими струйками.

– Уф, – я распрямился, отфыркиваясь, как морж, и размазывая остатки воды по груди и бокам.

– Машка, отскакивай! Сейчас начнет отряхиваться, как Полкан, и забрызгает.

Иван звонко засмеялся, но, вероятно вспомнив судьбу собаки, резко оборвал смех.

– А кто будет обзываться, целиком в ручей полетит, заодно и постирается – надо срочно спасать ситуацию, сбивать хандру. Широко, по-борцовски расставляю руки и, скорчив зверскую физиономию, наступаю на мальчишку.

– Фиг поймаешь, – сорванец уже забыл о своем горе, показывает язык и отбегает.

– Буду я за тобой гоняться, сам есть придешь.

Оборачиваюсь. Девушка смотрит на меня сияющими глазами, держа котелок в опущенной правой руке, а согнутый указательный палец левой прикушен зубами. Блин, как бы ни перестараться – влюбится в спасителя, что я с ней делать буду?

Завтрак был хоть и не фонтан, но горячий – все не сухпай жевать. Пока местность для ребят знакомая, пусть они ведут. Впереди пошла Маша, как я ни подтягивал ей ремень винтовки, все одно приклад трехлинейки бил ее под колено. Ваньке, шедшим вторым, винтовку не дал, хотя он и очень хотел – обошелся трофейным наганом. Пацан, конечно, положил глаз на мой «гранд писанс», особенно когда узнал, сколько у него патронов в магазине, но тут уж я встал крепко – либо наган, либо вообще ничего. Ничего оказалось хуже. При этом паренек искренне считал, что его оружие лучше, чем у сестры, так как трехлинейка вмещает максимум шесть патронов против его семи, вот только самих патронов у него оказалось меньше, ведь к «мосинке» мы нагребли их изрядно – почти сотню. Сам встал замыкающим – как наиболее выносливый, а то не дай бог кого потеряю, широко шагая.

Темп, естественно, упал, но не критично. Боюсь, во второй половине дня будет хуже. Хотя и здесь были свои плюсы, так как ранее я двигался не по тропам, дабы не влететь, куда не хочется, то нередко попадал в места, из которых приходилось выбираться с потерей времени, иногда немалого, если, например, болото какое попадется. Сейчас же родственнички вели меня хоть и не быстро, но точно. Все-таки не лесовик я.

Обедали остатками завтрака – Мария сразу сготовила двойную порцию каши с мясом, вот ее и добили, закусив всякими разносолами из подпола. А что – чем больше съедим, тем меньше тащить. Жаль, в российской деревне не востребован такой девайс, как термос, – горяченького неплохо было бы глотнуть, а так до вечера обождать придется. На соленья я, кстати, зря нажимал – это сказалось мне через пару часов марша, но так как моя команда тоже здорово выдохлась, погоды мои возлияния и отставания до кустиков не сделали. Вечером подчиненные свалились без задних ног, а значит, на хозяйстве пришлось остаться командиру.

– Костя, мы уже в Белоруссии? – Маша тяжело встала и принялась пристраивать котелок над огнем.

– Уже несколько часов как топаем по ней, родимой.

– Нас здесь искать не будут?

– Специально вас не будут, а вот ловить будут. Немцы сейчас здесь злые, им все равно кого ловить.

– А почему злые?

– Да так, пощипали мы их тут недавно здорово.

– А вас много?

– Много, отряд.

– А как думаешь, командир нас не выгонит? Попросишь за нас.

– Не выгонит.

– Точно попросишь?

– Все будет нормально.

– Поклянись, что попросишь.

Вот как не хочется ей все объяснять, и обманывать тоже не хочется.

– Маш, хватит. Сказал, все нормально будет, значит, будет.

– Ага, мужик сказал – мужик сделал, – Ванька хитро посмотрел на меня. – Когда твой пистолет чистить будем? Ты обещал, что я помогать буду, помнишь?

– Что, уже оклемался? Тогда иди сестре помоги, да не боись – без тебя не начну.

До ужина «браунинг» мы вычистили, даже ни одной детали не потеряли, хотя кое-кто пытался. Мария сидела надувшаяся, подозревала нехорошее, раз я клятвы не дал. Пришлось дать честное комсомольское, что замолвлю перед командованием словечко. А что, соберу свой партхозактив и замолвлю – попробуют только не послушать. Мысли о том, удастся ли встретиться с товарищами, а если удастся, то со всеми ли, упорно гнал. Сделать я сейчас ничего не могу, дойду – посмотрю. Ибо делай, что должно, а там – куда кривая вывезет.

Ночь провели опять без караула в том же порядке, то есть я середина сэндвича. Предлагал малого в центр положить, но не срослось. Эта ночь была явно холоднее предыдущей, о чем говорил тонкий утренний ледок на мелких лесных лужицах. Сейчас стоило сказать спасибо Ваньке, настоявшему забрать отцовский тулуп, – и правда, нехрен почки студить на голой земле, пусть даже и покрытой лапником. Интересно, как там Потапов с Фроловым, надеюсь, дождутся без проблем.

Сегодня скорее всего не дойдем – дорога крупная должна впереди быть да пара речек неудобных, это если мы не сбились с пути, потому как вместо карты у меня только копия – нераскрашенная и упрощенная. Подчиненные мои нынешние читать карту не умеют ни разу, но если та деревня, мимо коей мы перед закатом проскочили, Кресты, то вроде должны правильно идти. А если нет? А идти спрашивать что-то не хоцца, ни на грамм.

Так, перекусили и ходу – еще полчаса-час, и дойчи езду затеют.

Блин горелый, не должно здесь быть никакой реки.

– Так, мальчики-девочки, времени на стеснение у нас нет – быстро заголяемся и вперед. Я иду первый, оглядываться не буду.

Бр-р-р! Чего-то мне перестали нравиться купания, надо завязывать как минимум до весны – поздней желательно. Вытираться у нас нечем, да и фиг с ним, время теряем катастрофически.

– Все готовы? Тогда побежали – греться будем!

Побежали мы хорошо, вот только дороги что-то все нет да нет. Где-то мы заплутали. Пятнадцать минут бега вымотали прилично, но хоть согрелся – родственнички вообще тяжело дышат.

– Маша, давай винтовку.

– Нет.

– Не дури, если за четверть часа до дороги не доберемся, можем здорово застрять.

– Нет.

Вот упрямая девка.

Так, просвет какой-то.

– Стоп. Иван, в разведку, я прикрываю. Мария, остаешься здесь – на тебе наблюдение за тылом, к нам по знаку. Помнишь?

– Да, поднятая левая рука.

– Правильно. Мы пошли.

Ванька, пригнувшись, двинулся вперед. Хорошо ходит, а я хоть и в камуфляже, а все одно горожанин горожанином. Надо почаще спускаться к истокам, к природе, мать вашу. Вот, опять сучок хрустнул. Парнишка полуобернулся в мою сторону и показал кулак. Понимаю, виноват – но угрожать побоями непосредственному начальнику… На кухне в нарядах сгною, если выживем, конечно. Ладно, шутки в сторону, что у нас тут? Фу-ты ну-ты – дорога, пока пустая. Хоть и промахнулись, но не сильно. Даю знак Марии и шлепаю Ивана по плечу. Вперед. Проскочил, вроде все тихо. Ни фига не тихо – едет какая-то падла. Черт, всего-то пары минут и не хватило.

– Тихо. Лежим!

Мать моя женщина! По крайней мере Костина точно – клонирование здесь пока не известно. Куда меня опять потянуло?

– Маша, не ворочайся, замри.

Вот это мы попали – войсковая колонна. Пять, семь, десять, пятнадцать – и все трехосники. Так, а это орудия пошли. Две батареи ПТО, колотушки «тридцать седьмые». Батарея «семьдесят пятых», опять грузовики с пехотой. А это что – «сотки» или «стодвадцатые»? Отсюда не разобрать. Они что, целую дивизию гонят? Тогда нам здесь точно до обеда куковать. А это что? Ага, зенитная батарея, легкие. Опять пехота, батарея «семьдесят пятых», снова ПТО… Покемарить, что ли, пока, похоже, это надолго. Во-во – бронеавтомобили, а вот это, похоже, минометчики катят. Если они и тылы с собой тащат, то все – можно спать ложиться.

– Маш, – скашиваю глаза на прикусившую губу девушку. – Как просвет появится, толкни меня. Буду храпеть, не трожь – все одно за таким шумом не слышно.

– Ты… Там же Ванька…

– Да не замерзнет он, тепло еще… Ладно-ладно, шучу я так, не нервничай – все будет хорошо. Не спешите нас хоронить, у нас еще есть дела, у нас дома детей мал-мала, да и просто хотелось пожить…

– Это стихи?

– Не знаю, похоже… Не помню…

– Твои?

– Ну, уж это вряд ли…

– А еще что-нибудь расскажи.

– Блока в школе проходила?

– Да, «Двенадцать» и «Скифы».

– А это?

Когда в листве сырой и ржавой

Рябины заалеет гроздь, –

Когда палач рукой костлявой

Вобьет в ладонь последний гвоздь…

Мимо продолжала тарахтеть немецкая военная машина, а девушка с темно-карими глазами смотрела куда-то в высоту, не замечая, наверное, даже кроны деревьев, нависающие над нами. Может, она и правда что-то видела там?

– А еще?

– Цветаеву читала?

– Нет.

– Тогда…

Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса,

И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце вырезали след, –

Очаровательные франты

Минувших лет…

Тишина. Там, на дороге, грохот, а здесь тишина. Так можно и немецкий патруль прозевать.

– А почему я раньше такого не слышала?

Что мне остается – только пожать плечами.

– Какие наши годы. Мы еще много услышим, много прочитаем, и, может быть, много напишем сами.

– Мы правда не умрем?

– Машуль, все когда-нибудь умирают, но мы – не скоро.

– Спасибо, – по щеке девушки скользнула слезинка, которую очень хотелось поймать губами, но я, конечно, этого не сделал. – Расскажи еще.

Колонна все шла и шла, а я читал стихи – Блок, Есенин, Северянин, Баратынский, Давыдов… Оказывается, Костя был большим любителем поэзии. А еще в голове вдруг всплывали строки авторов, которых я не помнил или чьи имена мне ни о чем не говорили, – единственным их отличительным признаком было то, что это были хорошие стихи. Фляга с водой опустела на две трети, уж больно горло пересыхало от такой непрерывной декламации, когда все кончилось – дорога опустела. Ого, больше двух с половиной часов.

– Концерт по заявкам окончен, надо идти, пока еще кто не прикатил.

Глава 14

– Здравия желаю, товарищ командир!

– Здравствуйте, товарищ старшина.

– Давно вы уже здесь?

– Я два дня, а Матвеев уж неделю как тоскует.

– А где он?

– Тоску пошел разгонять – на железку.

– Могу представить.

– А то…

– Рассказывайте, как прошло.

– Может, капитана лучше подождать?

– Капитан тоже доложит, а пока вы давайте. Потери?

– Да. Шесть убитых, одиннадцать пропавших без вести, двадцать четыре ранены, из них пять серьезно.

– Блин! Откуда столько пропавших без вести, сбежали?

– Нет, вытащить не смогли. В плен если кто попал, то с тяжелыми ранениями. Плохо, хоть и не хорошо так говорить, что это наиболее подготовленные бойцы.

– Основной удар приняла разведка и боевые группы имитации?

– Да, как вы и предполагали. Мы, как и было договорено, после расстрела на север ушли, а они так и продолжали на восток идти, почти в открытую. Ну, естественно, их там ждали. Два дня они там фашистов на хвосте таскали, даже под бомбежку попали, только кому больше досталось – еще вопрос.

– Ракеты для целеуказания использовали?

– Ну да, говорят, если бы не это, то хрен оторвались бы.

– Кстати, железку на участке Идрица – Пустошка вы не пересекали?

– Нет, дошли, один состав под откос пустили и обратно. А что?

– Теперь понятно, почему там нас так обложили.

– Нас ловили, а попались вы?

– Ну да, но выскочили относительно удачно – двое погибших, и Фролов там отлеживаться остался.

– Так надо забирать, пропадет.

– Там с ним Потапов, а я ушел, когда воспаление у него уже спало.

– Вы тоже оставались?

– Зацепило слегка, но на мне ж как на собаке. Не надо делать такие глаза – я в форме. Как думаешь – удалось нам немцев запутать?

– Скорее да. По-моему, они сейчас заняты переброской войск, особенно с севера.

– Сам видел целую дивизию на марше. И никакой связи нет, а командованию могли бы пригодиться сведения.

– Между Слободой и Уклеевкой есть мостик, точнее, надеюсь, уже – был. Отрядом капитан рисковать не стал, но группу оставил, хоть немного, но это их должно задержать.

– Да, немного. Чтобы какой толк был, надо разрушить по несколько мостов на нескольких дорогах, тогда они не смогут оперативно перебрасывать саперов.

– Охрана больно большая – железнодорожные вообще меньше взвода не охраняет, а малые автомобильные так отделение при двух пулеметах, как минимум.

– По железке, что вы рванули, еще и бронепоезд пустили.

– О, как! Надо тактику отрабатывать.

– Надо. А что Нефедов не идет, командует размещением? Вроде это, наоборот, твоя работа.

– Да перевязывают его.

– Вот же ж… Я ведь говорил ему не лезть вперед.

– Он вперед и не лез – минометом занимался. Без артиллерии разведка не ушла бы, а с артиллеристами у нас не густо.

– Да, а ты когда-нибудь слышал про артиллерию у партизан?

– Вроде нет, в гражданскую даже у Махно ее не было.

– То-то и оно. Немцам, наверно, понравилось.

– Не сомневаюсь. Капитан, все, что у нас под «пятидесятки» было, им и отправил.

– Хорошо, сегодня Матвеев должен вернуться со средствами взрывания. Саперов мы все же гребанули, но добычу заныкали по дороге, он за ней и пошел. Значит, вечером у нас совещание по итогам.

– Леший, а что это за дева за нами подглядывает из-за землянки?

– Хорошая девушка, зовут Мария, с ней еще брат Ванька. Позже объясню. Да не щерься так, там история хуже. Веди себя с ними как с обычными бойцами, естественно, с учетом пола и возраста. Кроме этого, никаких послаблений.

– Понял, командир.

– Цаплин здесь?

– Уже на раскопки отправил, с продуктами совсем плохо, оголодали слегка даже. Еще разведку по окружающим деревням разослал.

– К Кузьме?

– Пока не стал, далеко.

Да, работы предстоит много. Группа Матвеева вернется – надо кого-то в Псковскую область снарядить, ребят забрать. Связи восстановить по округе, часть добра, что у немцев уперли, сменять на продукты и зимнюю одежду. Плохо, что этого будет мало, надо что-то с организованными поставками придумывать, но заниматься грабежом населения нельзя. Не то чтобы моральный аспект останавливал, хрен бы с ним, но вдруг какому дураку в голову придет, что нас проще сдать, чем прокормить. Здесь затык полный, не знаю, как поступать, совет нужен. Вариант со справками хорош, если хотя бы четверть от заявленного мне за крышу отдадут, прокормимся. Но немцы могут озвереть и начать грести под метлу. Теоретически это нам на руку, но практика может оказаться не такой радужной. Спрячут одни, а выгребут у других. Кого эти виноватыми будут в первую очередь считать – нас или немцев? Вот и я не знаю, куда такая кривая выведет.

Потихоньку в только с утра пустом лагере начиналась закручиваться метель активной движухи – кто-то куда-то бежал, кого-то звал, обкладывал по матушке и слезно умолял, обещая побить, если не отдаст… Подумать теперь точно не дадут, проще возглавить процесс адаптации бардака. Пять минут, проведенных в попытках разрулить какие-либо вопросы, показали, что не очень-то я и нужен. Чаще всего все и так знали, что им делать, а кто не знал – предпочитал обращаться к более компетентным товарищам, чем ваш покорный слуга. Ну и… с ними. Вообще-то я сейчас наблюдал мечту начальника, не обремененного манией собственной значимости, – все делается само и не пристает. Лепота, вот только чувствовать себя ненужной деталью в сложном механизме как-то не очень…

– Боец, – ловлю первого попавшегося, пробегающего мимо парня.

– Красноармеец Лавренец!

– Так, красноармеец Лавренец, бегом к старшине, пусть он мне даст ведомости по расходу и наличию боеприпасов и то же по вооружению.

Вроде с месяц назад Кошка хвастал, что такие завел, если он их в походе вел, то хоть получу сведения, чем мы располагаем.

– Но, товарищ командир, мне надо…

– Пятнадцать минут тебе, успеешь сделать и то, что надо тебе, и то, что мне. Исполнять.

– Есть!

Через пятнадцать минут я, естественно, фиг чего получил. Через полчаса собрался фитиль вставить – кому попадет, но тут появился Лавренец, что знаменательно, с ведомостями. Ладно, фитиль отменяется, хотя потом все одно кому-нибудь вставить стоит, в качестве профилактической меры. Того и гляди, скоро понравится командовать.

Поглядим, чего мне прислали. В общем и целом все оказалось не так плачевно, как могло быть. Мы остались без артиллерии, так как мины кончились, а миномет пришлось бросить, точнее спрятать. Расход патронов был впечатляющий, но истратили не больше половины. Жаль, что потеряли шесть пулеметов, но с учетом захваченных нашей группой еще четырех не так критично. Тем более что станковые все целы, по банальной причине неучастия их в боевых действиях. Мины и гранаты со взрывателями, пригодными для устройства растяжек, – ек, то есть считай совсем нет. Нужно что-то придумывать, и срочно.

– Хм-хм, извините, конечно, товарищ начальник, но не мог бы пожилой человек надеяться получить толику вашего драгоценного времени в свое распоряжение?

Это что еще? Поворачиваюсь. Правда пожилой, лет пятьдесят пять – шестьдесят, в костюме-тройке и шляпе.

– С кем имею честь?

О, на высокий штиль потянуло, это не к добру.

– Да, разрешите представиться – Рафалович Михаэль Нахумович.

– Э… а что фамилия и что отчество?

– Молодой человек, вам должно быть стыдно, ваши нукеры хватают бедного еврея, вместе со всей его несчастной семьей, гонят в лес, таскают две недели по чащобам и болотам, а вы не поинтересовались даже его фамилией. Может, вы вообще схватили не того?

Молодец дед, сразу с наезда начал. Наш человек. Главное заставить оппонента чувствовать себя виноватым, потом из него можно веревки вить.

– Ах да, как же я мог забыть, вы совершенно правы, Михаэль Нахумович, – надеюсь, я не перепутал, а если даже и перепутал, то пох. – Точно, эти обалдуи схватили не того. Приношу вам свои извинения, прямо сейчас мы отправим вас в Минск в распоряжение начальника айнзацгруппы Б группенфюрера СС Небе. Он, знаете ли, очень просил, даже штандартенфюрера Блюме за вами посылал, как хотел познакомиться, но, в связи с проявленной нами халатностью, ваша встреча не состоялась. Еще раз примите мои извинения.

– Кх-м, – мой гость слегка сбледнул лицом, но быстро взял себя в руки, достал из кармана очки, водрузил их на мясистый нос и внимательно глянул на меня. – Хорошо, товарищ начальник, я все понял, но поймите и вы меня – старому больному еврею тяжело жить в этом жестоком мире.

– Прекрасно понимаю, как я вижу, вы уже не хотите нас покидать?

– Как вы прекрасно понимаете, – он выделил два последних слова. – И раньше не хотел.

– Что вы говорите, а мне показалось…

– Вам показалось. А теперь мы можем поговорить серьезно?

– Отчего же нет, говорите.

– Как вы знаете, нас здесь три семьи, Шульманы решили уйти к родственникам, но это уже их проблемы. Из тех, что здесь, двое стариков – я и моя супруга Роза, две моих невестки Софья и Мария и семь детей. Ну, Яков тот еще ребеночек, в свои шестнадцать лет вымахал на голову выше меня, то есть от него вам какой-то толк будет, а зачем вам нужны остальные?

– Да, вопрос интересный. Что, ни супруга, ни невестки даже готовить не умеют?

– Конечно же, умеют, что за вопрос, Мария вообще фельдшер, но ничего в этом мире не бывает бесплатно.

– Я не понимаю вашего опасения, мы просто помогли вам, когда грозила опасность.

– Не капайте мне тем, чего у вас нет, на то, что у меня давно кончилось. Я пережил четыре погрома и потерял в одном из них сына, мне несколько раз ломали кости, и никогда мне никто не помог за просто так. Что вы от меня хотите? Если бы вы сразу озвучили свои требования, но мы две недели находимся в неведении, так просто больше нельзя.

– Я все равно ничего не понимаю, революция случилась двадцать четыре года назад, а у вас до сих пор человек человеку волк?

– Не смешите мои пейсы, которые я никогда не носил, вы думаете, ногу мне последний раз ломали царские сатрапы? Знаете, не прошло и десяти лет, поэтому я помню их лица, и могу вам таки утверждать, что по молодости лет в жандармерии они служить не могли. После того случая я бросил все и переехал в эту деревню, с вдовой своего сына, а теперь эта чертова война грозит забрать и второго.

– Эта война грозит забрать много кого, причем присутствующие далеко не исключение. Чем вы занимаетесь?

– Видите этот костюм? Могу сделать вам такой же, но шляпу придется купить самому.

– А члены вашей семьи могут вам помогать?

– Роза, конечно, что-то умеет, но невесткам я бы обтачной шов в сложную рамку не доверил, да и застрочный отделочный тоже.

– Ничего не понял, но сшить маскхалат в вашей семье сможет любой, правильно?

– Ну, младшей Сонечке только девять, но такие пятнышки, как на вашей одежде, она сможет нарисовать, думаю, будет даже лучше, все ж ручная работа с машиной не сравнится.

– А с мехом и кожей работать сможете?

– Это, товарищ начальник, дело нехитрое, но особого инструмента требует, времени и физической силы. Эх, если бы мой Яша старший был жив…

– Я понял. Найдите старшину Кошку и доложите, что он может скинуть на вас вопрос обеспечения средствами маскировки, а в дальнейшем обеспечения отряда теплой одеждой. Да, чуть не забыл, кроме теплой одежды нужны и средства маскировки для зимы.

– Ох, все пытаются скинуть на старого еврея самую тяжелую и неблагодарную работу. Счастливо вам оставаться, не буду мешать планам по разгрому Гитлера, что вы, вероятно, разрабатываете.

Вот бестия ехидная. Но, видно, доволен, что и ему законное место нашлось. А я еще одну заботу скинул на широкие узкие еврейские плечи. Интернационализм у нас или где?

Так, с чего меня сбили? Ах да, со стрелковки. Значит, патроны у нас есть, не для общевойскового боя, но пока перебедуем. С артиллерией, что карманной, что легкой минометной, полный швах. Есть снаряды к сорокапяткам и сами орудия, но в наших условиях это как чемодан без ручки – пусть лежит. Разведка к вечеру в клюве хоть что, но принесет. Пока готовим операцию, надо народ боевой учебой загрузить. Пусть хотя бы разведчики, что фрицев дурили, опыт остальным передают. Нам сейчас важнее не немца убить, а свою группу после акта вывести без потерь, а тут будут сложности. Если маршевые подразделения и ушли на восток, то охотники за нашими шкурами должны где-то неподалеку крутиться. Даже если они нас потеряли, то сегодняшний матвеевский подрыв заставит их нос вверх задрать и нюхать, ловить, откуда партизанским духом потянуло. Эх, посмотреть бы одним глазком, кто туда на мягких лапах прибежит и сколько.

Что мы вообще имеем на данный момент? Происходит усиленное наращивание смоленской группировки войсками. Похоже, наступление начнется со дня на день в направлении Вязьма – Можайск, особенно если верить сводкам, в которых нет никакой конкретики на смоленском направлении. Практически основные части уже, вероятно, переброшены. Та дивизия, что я видел, чисто пехотная, наверняка собираются использовать для блокады и зачистки котлов, если у немцев, конечно, в этот раз получится, вроде наши должны уже научиться за сто дней-то. Ничего особо серьезного мы пока сделать не сможем, но даже если тормознем снабжение уже начавшегося наступления, то хоть какой толк будет. Крупные мосты нам не по зубам, мелкие, если не несколько, укус комариный.

Нефедов появился в лагере уже под вечер. С перевязанной головой и подвешенной на бинте левой рукой.

– Ну, ты, товарищ капитан, прямо Щорс.

– Виноват.

– Конечно, виноват, но немцы больше. Присаживайся вон к старшему сержанту, чайку попейте, а то на вас обоих лица нет.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Здравствуйте, старший сержант, – Нефедов протянул Матвееву руку. – Эта пока еще работает.

– Эй, Егоршин, – окликнул проходящего мимо, на его беду, бойца. – Старшину найди, и ко мне, срочно, Байстрюка увидишь, тоже гони.

– Есть, – Егоршин изобразил неспешную рысь, но шагов через десять продолжил неторопливое поступательное движение. Совсем нюх потеряли.

– Так, пока Кошки нет, доведите нам, товарищ капитан, свое видение прошедшей операции.

– В целом операция прошла удачно. Что удивительно, противник попался практически на все наши уловки, естественно, имею в виду глобальные и заранее просчитанные. Во время самих боевых столкновений немцы действовали очень быстро, напористо, опережая нас тактически. Из-за этого мы и понесли такие потери. Несмотря на отработку тактики охватов и отходов, с использованием отсечки противника огневыми группам прикрытия, которые пытались изучать по вашим указаниям, преобладают два способа ведения боя – стоять насмерть и бежать быстро. То и другое, в конце концов, заканчивалось плохо.

– Понятно, но не боги горшки обжигают, научимся. Что можете сказать по силам, задействованным против нас?

– Здесь мало что известно. Как минимум один раз, уже в самом конце, столкнулись с противником, вооруженным большим количеством автоматического оружия, в том числе и пулеметов. Это они навели на нас авиацию, вероятно, имели радиосвязь. Вцепились в нас крепко, какое-то время помогал их сдерживать миномет, а затем прилетели самолеты. Сначала они отбомбились по нам, но не слишком точно, хотя мне и досталось. Байстрюк заметил, что немцы ракеты пускают в нашу сторону, ну и запустил в их. Со второго захода авиация позиции немцев и накрыла, а мы под это дело ушли. Но, как я и говорю, в бою мы сталкивались только с небольшими отрядами, вооруженными скорее как обычная пехота. Разведка докладывала, что дороги на восток были перекрыты плотно, но какими силами, сказать не могу. Нет полных данных.

– Что-нибудь по потерям немцев сказать можете?

– Нет. Поле боя за нами ни разу не оставалось, потому подсчет потерь противника невозможен. Косвенно, по наблюдениям во время боев и подрывов мин и ловушек – до полусотни убитыми и ранеными. Если взрывы ловушек не были просто ликвидацией обнаруженных.

– Ясно. А вот и старшина с моим ординарцем.

– Здравствуй, Георгий, как нога, спина?

– Здравия желаю, товарищ командир. Почти все зажило, не как на вас, но терпимо.

– Хорошо, садись, будешь протокол вести. Итак, первое. Мне нужны будут рапорты всех, я повторяю, всех командиров, до отделений и отдельных групп включительно. Форма свободная, главное в этих рапортах – это действия как наши, так и противника. Буду рад, если командиры опросят подчиненных и проявят фантазию, предлагая к применению схемы ведения как боевых действий, так и методов разведки и подготовки позиций, или, наоборот, укажут недостатки наших прошлых действий. Вы, товарищ капитан, назначьте, ну скажем так – экспертную группу, которая проработает эти материалы и сведет все воедино. Не отметайте никакие, даже на ваш взгляд фантастические или абсурдные предложения, а сведите их в отдельный отчет, возможно, и оттуда сможем что-либо почерпнуть. Да, никаких наказаний за высказанные мысли, даже если они вам покажутся неэтичными или просто преступными.

– Извините, а что значит неэтичными или преступными?

– А я почем знаю, ну например, вдоль дорог немецкие головы на колы насаживать.

– Но это и правда преступление, к тому же вы представляете, как они отыграются на гражданском населении?

– Я же не призываю вас исполнять, внесите в отдельный отчет, может, через год и такой способ покажется вам вполне подходящим, особенно если фашистам не на ком будет отыгрываться.

– Вы думаете, что они могут…

– Они много чего могут. Человек вообще тварь неприятная, а вооруженная передовой доктриной национального превосходства… Ну вы поняли. Теперь по вооружению и взрывчатым веществам. Старший сержант, как прошел последний выход?

– Схрон нашли, не тронут. Сто двадцать детонаторов, сорок нажимных и натяжных взрывателей, минных, детонирующий и огнепроводный шнур. Заминировали железку, опять там же, вы сами говорили, – пусть условный рефлекс вырабатывается. Взрыв слышали, что взорвалось, не в курсе – дымок от паровоза был, а вот что вез, не знаю.

– Хорошо, один вопрос снят – минные взрыватели есть, а заряды организуем. Плохо, что немецкие гранаты нельзя под растяжки приспособить.

– Вообще-то можно, – Матвеев вопросительно посмотрел на меня и, получив в ответ одобрительный кивок, продолжил: – Только нужны либо резина, либо еще какой гибкий материал, хорошая ветка может вполне подойти. Надежность. конечно, поменьше, да и конструкция сложнее, устанавливать геморройнее. Терка в немецких гранатах не очень – длинный ход срабатывания, да и сорвет саму гранату с опоры. Тут такая хитрая схема – сгибается упругая ветка, к концу которой крепится вытяжной шнур «толкушки» или «тридцать девятой». Затем конец ветки закрепляется с помощью деревянной рогульки, которая сама «контрится» колышком. А вот к нему уже и привязывается растяжка на вытяжение.

– Уже пробовал?

– Крамской ставил, когда уходили, один раз даже взрыв слышали, но опять же – сама сработала или подорвали, кто ж ее знает?

– Еще одной проблемой вроде меньше. Старшина, разведка какая вернулась?

– Пока только с Залесья и Нарковщины. Там весело. Немцы потребовали создать отряды самообороны – по одному мужику с десяти домов.

– И как успехи?

– Создают, даже оружие получили – «трехлинейка» и десять патронов в зубы.

– Ух ты. А чего так бедно? Если они так за все деревни в округе взялись, этим надо воспользоваться. Для начала пусть занятия по огневой подготовке проведут. У нас гильзы стреляные найдутся?

– Полно, во второй части груза, ну ту, что немец для себя собирал, целая машина разных – от винтовочных до артиллерийских, причем мелкие в крупные засыпаны. Даже разбирать не стали, так закопали.

– Это хорошо. В общем, меняем нормальные патроны на гильзы, а дальше пускай старосты в город едут, пока без гильз, вдруг немцы маркировку записали и требуют еще по сотне на рыло, типа не умеет народ стрелять – учить надо.

– А сами они в рыло от немцев за такие требования не получат?

– Ну, даже и получат – работа у них такая, кому сейчас легко? Но, скорее всего, по полсотни им дадут и обяжут гильзы сдавать для отчетности. Надо подумать, как их переснаряжать, если что, а то, может, и партия подходящая найдется. На крайняк сами пустим на учебу, далеко не все у нас снайперы. Так что, Леонид Михайлович, кроме продналога обкладываем и налогом на боеприпасы. Им гранат не выдали?

– Вроде нет.

– Непорядок, надо озаботиться, да и занятия по метанию тоже пусть в расписание вставят, причем как минимум по одной боевой.

– Не думаю, что получится.

– Чем больше требовать, тем больше дадут – чаще половину от требуемого. Наука такая, психология называется. Не мы же просили их оружие выдавать, пусть теперь крутятся. Что со взрывчаткой?

– Больше двухсот кило, – Кошка сверился с блокнотом. – Это кроме гаубичных снарядов.

– Товарищ старшина, давайте в этом вопросе поточнее, хотя бы до килограмма.

– Да, конечно. Двести двенадцать килограммов. Восемь снарядов сто двадцать два миллиметра и шесть восьмидесятидвухмиллиметровых ракет. Еще есть девять мин того же калибра, но товарищ капитан не отдаст.

– Не отдам, к миномету хоть и нет прицела, но до километра положу если не в башку, то в тушку точно.

– Будем иметь в виду. Еще есть одна проблема, которую вряд ли без вас сможем решить, – нужно сделать так, чтобы можно было вести огонь, не выдавая позиции стрелка. Хорошо бы заглушить звук, но более интересно избавиться от вспышки. Может, заряд уменьшить?

– Заряд, скорее всего, уменьшать придется, но нам перед войной показывали один прибор, правда, для нагана. Он сильно уменьшал звук и совсем убирал вспышку, а она у нагана как факел, патрон мощный, а ствол короткий. Вроде его можно и к винтовке приспособить, но устройства я не знаю, надо экспериментировать. А может, немец знает?

– Точно, вот и спросите, передаю его в ваше распоряжение.

– Но, товарищ командир… – старшина даже приподнялся со скамейки.

– Только со старшиной договоритесь, чтобы не в ущерб прочему. Георгий, ко мне Крамского после совещания. Еще что-то срочное есть? Нет? Тогда предлагаю обмыть нашу прошедшую операцию, ну и заодно за удачу последующих начинаний.

Предложение не вызвало возражений, и я выставил на стол бутылку отжатого у Мезьера «Мартеля». Народ оживился.

– Только одну, не будем подавать подчиненным плохой пример, а то старшина за такое в зиндан сажает.

Оживление заметно спало.

– Мы пьем не ради пьянства окаянного, а дабы не забыть нашу трапезу русскую.

– Это чьи слова? – заинтересованно спросил Байстрюк, быстро строча в блокнот.

– Приписывают Петру Первому, но небось врут. А этот коньяк не для того, чтобы напиться. Будем приобщаться к европейской культуре. Культура у них, если честно, так себе – нагни ближнего и не забудь про дальнего, но коньяк хорош. Потому и начнем с немногого хорошего. Старшина, бокалы есть?

– Кружки.

– Ага, я и говорю – выставляй.

– Итак, товарищи, представили себя господами. Так надо, для маскировки. Представили, что перед вами снифтер – это такой бокал, имеющий форму, похожую на шарообразную. На ножке. В такой бокал коньяк, в отличие от водки и стакана, наливается не более чем на треть, чаще меньше. Да, именно эта бутылка является так называемой доконтрольной, значит, выпущенной до тридцать шестого года, когда министерство сельского хозяйства Франции ввело специальный знак, что продукт соответствует определенным нормам и является настоящим коньяком.

– А это хорошо или плохо и нормы какие? – Байстрюку, в отличие от прочих слушателей, похоже, была моя лекция и вправду интересна.

– Значит, виноград выращен на определенной территории, в основном в провинции с одноименным названием, и там же изготовлен и созревал.

– И что, если вывезти в другое место, то уже не настоящий, что ли?

– Выходит, так.

– Придурки.

– Европейская культура.

– Так что «КВ» или «Самтрест» это, по-ихнему, не коньяк? – это уже заинтересовался Нефедов.

– Именно так и есть, подделки.

– Да ну их, нормальные коньяки.

– А кто спорит, но они считают не так.

– Ну и хрен с ними.

– Не против. Но продолжим. Коньяк не пьется залпом – снифтер сначала согревают в руках, нюхают пары, делают многозначительную физиономию, а затем пьют мелкими глотками. Не сразу, а с перерывами. Одну порцию надо пить не меньше нескольких минут.

– А многозначительную физию делать обязательно? – Георгий вроде и правда заинтересовался.

– Если коньяк твой или хочешь польстить угощающему – да. Если нужно его оскорбить, ну мало ли – например, на место поставить, то можешь скорчить гримасу поотвратительнее.

– Гляди, целая наука.

– Ну да, европейцу, чтобы объяснить, что он тебе не нравится, не обязательно сразу морду бить. Не поймут-с. Приступили.

Народ покрутил кружки в руках, принюхался, наблюдая за моими действиями, и приступил к откушиванию продукта.

– Гадость, – выразил общее мнение капитан. – «КВ» лучше.

– Наверно, да, но при дегустации хорошего, в смысле дорогого, напитка надо воздерживаться от подобных сентенций.

– Чего? – решил вступить в нашу беседу Кошка.

– Мнения – если по-русски.

– А зачем нам это все?

– Ну, в жизни многое может пригодиться. Смог бы я выдавать себя за немца, если бы не знал таких тонкостей? Только не надо меня спрашивать – откуда я это знаю. Военная тайна. К тому же встречают по одежке – мы же не собираемся выбить немцев за границу и дальше ни ногой. А Франция под кем? Так что нам ее освобождать.

Этим заявлением, поднявшим настроение, решил закончить совещание. Перед завтрашним днем выспаться надо. С рассветом еще группу, что за Потаповым и Фроловым пойдет, консультировать. Не тут-то было – пришел ефрейтор, я же сам вызвал. Блин, чего-то башка плохо соображает, и дело не в коньяке. Выспаться надо.

– Так, ефрейтор, тебе особое задание. Сейчас основные действия мы переносим на север, хотя, конечно, и южное направление забывать не стоит. Штаб, хотя он еще об этом не знает, в ближайшие дни разработает маршруты боевых групп. Выдвигаться они будут разными путями, возвращаться тоже, но при возвращении все, ну или почти все, будут проходить через одну точку – вот эту точку ты мне и найдешь. Параметры у этой местности должны быть следующие, точнее, параметр должен быть один – там должно быть удобно уничтожить преследователей. Задача ясна?

– Так точно, товарищ командир, но хотелось бы уточнить – в чем это удобство должно выражаться?

– Экий вы, батенька, несообразительный. Местность должна быть такая, чтобы немцы или еще яка гадость, попав там в засаду, выбраться уже не могли. То есть задача по твоей части – заминировать там все нужно так, чтобы они из огневого мешка только в могилу могли уйти. Теперь понятно объяснил?

– Так точно, теперь понятно.

– Еще один вопрос, давно узнать хотел – почему ефрейтор?

– Так звание такое воинское.

– Это я знаю, почему не сержант?

– Ну, так это из-за «так точно» и «никак нет».

– Не понял.

– Преклонение, так сказать, перед старорежимностью. Это мне такую формулировку комиссар батальона вкатал. Сначала я, правда, три раза на губе отсидел, а потом он меня разжаловал. Дважды. Собирался и третий, но не успел. Мир его праху. Смелый был мужик, хотя и не очень умный.

– Насчет старорежимности все одно не врубился.

– Как красноармеец отвечает на вопрос командира? «Да», «нет», а «так точно» и «никак нет» в старой армии было. Изжили вместе с офицерами и погонами, но те, кто в царской армии служил, отвыкнуть сразу не смогли, вот у них и проскакивало время от времени. В какой-то момент и те, кто царскую не застал, стали тоже так отвечать – в основном сержантский и старшинский состав. Ну, типа, за шик стало. Где-то командиры на это забили, говорят, где и поощряли молча, но в основном боролись. Все больше лишением увольнений да губой, но некоторые особо упертые и судом грозились.

– Угу, и борьба шла с переменным успехом.

– Где как.

– А рядовым красноармейцам небось сами не разрешали.

– А то, салагам не положено.

– Понятно, элита, блин. То-то я смотрю, Нефедов хмурится, когда Матвеев ему «никакнекает».

– Тоже теперь бороться будете?

– Да шли бы вы со своим детским садом, а то больше заняться мне нечем. В общем, берешь пулеметчика поопытнее, и вперед – искать место да позиции размечать. С утра, естественно. Все, я спать.

* * *

– Николай Николаевич, вы должны подписать акт – все сроки летят.

– Сроки пролетели три года назад – тогда надо было суетиться, Смирнов вам все бы подписал, а я не стану. Нафига мне ваш геморрой на свою задницу? Эта херня все одно не полетит, то есть полетит, но как булыжник из пращи, причем с тем же результатом. Протон его вытащит на орбиту, может быть, даже Бриз в этот раз не оплошает, и даже разгонит, но до Венеры эта штука если и долетит, то как максимум куском металла и пластика. Всю начинку сожжет первой же гелеовспышкой.

– Ничего подобного, предусмотрена защита от ионизированного излучения, – маленький полный человечек возмущенно затряс брылями щек.

– Ничем эта защита не поможет – семьдесят процентов микросхем обычное бытовое китайское дерьмо.

– Вы же видели, у нас есть акт испытания…

– Ага, видел. Сделайте еще раз, только поднимите мощность вчетверо. Или вы не занизили показатели более чем втрое? Все, вопрос исчерпан.

– Бессонов, вы думаете, вам дадут возможность выбросить в помойку труд сотен людей в течение пяти лет и миллиард рублей? Ошибаетесь, завтра же на вашем месте окажется менее заносчивый, а ваша карьера кончилась.

– Да пошел ты, в прокуратуре грозить мне будешь.

Про прокуратуру это я зря, хрен этой толстой жабе что сделают – уйдет с повышением, но вот насчет карьеры он прав, причем вне зависимости от того, подпишу акт или нет. Ну и фиг с ним, хоть совесть будет спокойна.

* * *

Подняли как всегда ни свет ни заря. Естественно, снова не выспался. Ну и что, что Матвеев раньше встал и уже группу подготовил, может, у меня нервная организация тоньше. Вот так, рискуя вывернуть челюсть, показал Егоршину на карте место, где оставил горемык, проинструктировал снова по порядку движения и пересечению дорог и рек, как будто они раньше этого не слышали, да пошел завтракать, хотя очень хотелось завалиться и придавить еще минуток триста. То, что за столом буду не первым, догадывался, санитары-то уже ушли, а значит, не на голодный желудок, но оказался даже не вторым. Крамской с Давыдовым уже уминали остатки шрапнели, но заинтересовала меня не она, а маленькие темные кубики знакомого вида, что лежали около парящих кипятком кружек.

– Так, архаровцы, признавайтесь – где мед надыбали?

– Это не к нам, это к старшине. – Давыдов быстро засунул кусочек сотового великолепия за щеку, неужто по-думал, что отберу, и стал быстро выхлебывать пахнущую разнотравьем жидкость из кружки.

– Всем, кто в боевой выход или в разведку, тем приказано выдавать. – Борис не стал прятать свою порцию, а, взяв ее двумя пальцами, принялся высасывать тягучую массу из сот, медленно запивая.

– Товарищ командир, я вам тоже сейчас принесу, – молодой парень, вероятно, ночной повар, черт, фамилию не знаю, метнулся под навес с печью.

– Отставить, боец. У меня боевых сегодня нет, а значит, кашей обойдусь.

– Но товарищ старшина велел…

– Себе тоже велел?

– Нет, себе не велел.

– Вот и я обойдусь.

С завтраком закончил быстро – чего там полупустую шрапнель в живот покидать да травой запить, ну и народ вовсю подваливать начал. Эх, опять я про зарядку забыл. Может, общую ввести, вместе с нормальным распорядком дня? Ага, и строем начать ходить. Пойду-ка под штабной навес, на карту попялюсь, может, какая умная мысля заблудится, да и в голову придет. А тут я в ней – голове. Бамс, выскажу чего умного, все восхитятся моей мудростью и прозорливостью и предложат стать… Дальше не придумал, потому как я и так здесь самый главный. А что, может, в цари записаться? Кто в цари крайний? Никого? Тогда я первым буду! Не, не поймут…

Только развернул карту, Кошка тут как тут. Подошел, поздоровался, сел и смотрит, молчит.

– Сказать что-то хотите, товарищ старшина?

– Ничего особо важного. Часть разведки вернулась, везде все одинаково, немцы по всем дорогам плотно идут, полицейские отряды создаются и вооружаются. Туда много бывших красноармейцев идет. Ну как много – с треть, наверно. Похоже, с нами нашими же руками бороться собираются.

– Откуда столько, дезертиры?

– Да кто как, кто из лагерей бежал, поскитался по лесам, оголодал, да и пошел на службу врагу, а кто и не бежал – прямо оттуда рекрутировали. Понять людей, конечно, можно, никому не хочется от голода дохнуть. Поговорить бы с ними, да на настоящего предателя можно нарваться. В Гавриленках бригада лесорубов объявилась. Бродят по лесу, ничего не рубят, говорят с акцентом.

– Это уже интересно, надо бы с ними побеседовать.

– А я думаю, это шпионы.

– Я тоже так думаю, потому и надо, хотя… Там самооборонщиков тоже вооружили?

– Да, четыре человека.

– Кто у нас там староста, Скиба?

– Он самый.

– Пусть пока стрелковые учения организует. Потом на пробу его за патронами пошлем, а «лесорубы», если они те, за кого мы их принимаем, подтвердят немцам, что патроны правда честно расстреляли. А стрелять, значит, эти горе-бойцы хрен умеют, потому как научить их тяжко будет и затратно.

– Сделаем. Надо бы начальника разведки нового назначить, хотя бы временно.

– А что со старым? Вроде Гаврилов был, лейтенант пехотный.

– Так ранили его.

– И что, заместителя нет?

– Нефедов сказал – сам разберется, но не тянет он. Сегодня спал три часа.

– Так у Гаврилова был заместитель?

– Не было.

– Понятно. Сегодня в обед пусть Нефедов мне нового начальника разведки представит. Нет, лучше я сам ему прикажу, а то на тебя еще вызверится.

– Да, так лучше, он может.

– Еще что-то?

– Бойцы нормами довольствия недовольны. Хм, складно получилось.

– А что с нормами?

– Я ввел боевые и тыловые. Ну, типа тыловых. Вот те, кто на хозяйстве, а у нас таких сейчас три четверти, воду и мутят.

– Видел я твою боевую норму, с медом. Погоди, получается, та каша с мясом, что я сейчас ел, была из усиленного пайка, раз мне поваренок пытался мед всучить. И какого хрена тогда или у нас специальный командирский паек тоже существует?

– Официально нет, а неофициально ты и капитан его будете получать. У вас головы должны работать, тогда и наши на плечах останутся. Могу вынести это предложение на комсомольское собрание, надеюсь, не забыл, какой у нас отряд? А насчет мяса, оно в любой каше есть, только количество разное.

– Но из-за чего-то бухтят?

– Чисто из чувства зависти, с пустым животом никто не ходит. Сейчас с поставками из сел разберемся, повысим нормы, но все, что долгого хранения, пойдет на зиму. Как еще там обернется? Разведка говорит – в селах немцы чистки устроили. Часть наших попала. Возможно, кто и сдал, а может, просто по анкетным данным гребли – мы же на актив ставку делали, вот они и попали под метлу. Правда, кое-кто уже вернулся, хоть и с разбитыми мордами, но живые.

– Еще что-то, что я должен знать?

– Вроде все.

– Тогда так. Жратву всем варить одинаковую. Те, кто на боевых или в разведке, – в плюс получают сухой паек, с ним сам разбирайся. Те, кто на тяжелых работах, – полуторную норму. Штаб – дополнительно сахар. Неплохо бы еще и фосфор, но консервы, в том числе и рыбные, оставляем в зиму. Все, вопрос решен, а теперь – Чапай думать будет.

Думы мои тяжкие. Житие, блин, мое. Что же у нас с мостами? Первое, что напрашивается, – это мое боевое крещение, если, конечно, первую стычку не считать – мост под Захарничами. Следующий мост по этому шоссе под Юровичами, но он больше, и охраняют его наверняка лучше, тем более что и село покрупнее. Раньше там стационарный пост был на отделение, сейчас могут и укрепить. Если эти два моста сделаем, то пробку организуем не хилую, уж точно больше, чем в прошлый раз. Теперь надо прикинуть, как немцы смогут саперов перебросить. Варианта, в общем-то, два – либо севернее, либо южнее. С северным вариантом понятно – это те ребята, которым мы казарму попортили и склад почистили, если их, конечно, не перевели куда. Через Худобки мы их в этот раз не пустим, потому как за полкилометра до поворота на хутор есть хоть и маленький, но тоже мост, причем прямо в лесном массиве. Его даже не охраняют, потому как бесполезно – деревья аж в двух метрах от дороги. Нет, если точно знать, что на объект нападут, можно и секреты выставить, и оборону наладить, но это если знать. По-хорошему – мы можем ударить в любом из сотен мест, а защитить все никакого Вермахта не хватит.

Лады, считаем, что и это у нас получилось, – подъехали они, увидели обломки, развернулись. Куда дальше рванут? Понятно, что обратно, но вот рискнут на проселки выскочить, мимо тех же Белого и Черного озер проскочить? Кто же их душу фашистскую знает? Если на всех проселках мосты курочить, это сколь сил и средств понадобится? Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? В ближайшее время нам не до поездок на автотранспорте, все больше ножками. Сколько тогда под снос? Раз, два, три… двадцать одна штука. Очко, мать твою, и это только на севере, а еще юг. Не, тут логист нужен – как так все поломать, чтобы свои же группы не отрезать. А ведь по-любому отрежутся – если мы три дороги перекроем и рокады выведем из строя, на базу люди фиг вернутся. Значит, надо будет подумать о пайках и лежках. Почему лежках? Да потому, что если части встанут, то их вполне могут погнать на прочесывание. Это фронтовое командование не даст отвлекать маршевые части, когда они маршируют, куда надо. А если стоят на месте, то почему бы и не разрешить им по лесам побегать, чисто в плане тренировки, а заодно отомстить плохишам, что этот незапланированный отдых устроили. Проблема.

– Товарищ командир?

– А, это вы, товарищ капитан? Что-то я увлекся. Смотрите, что у нас получается.

Пришлось обрисовать Нефедову перспективы. Он слегка прибалдел от моих наполеоновских планов, когда же мы принялись за южное направление, то вообще приуныл.

– Вы думаете, мы это потянем? Пять охраняемых и тридцать восемь неохраняемых мостов. Да у нас и подрывников столько нет. Хотя малые мостики можно просто сжечь, но вот эти пять…

– Да, задача. Кто у нас сейчас на разведке?

– Пока я.

– Отставить, передать разведку другому командиру. Прямо сейчас назначаете, отдаете команду разведать цели. Два дня хватит?

– Нет, не меньше трех. Надо как минимум три-четыре группы создавать заново, людей подобрать. Действующие три группы пошлем к самым дальним объектам, так они вернутся вместе с новичками, что разведают ближние.

– Логично, но создавать группы заново, без опытных командиров… Может, лучше одну из существующих разбить и доукомплектовать?

– Не надо. Три группы есть целиком и остатки еще трех. Там как раз четыре человека, их старшими и поставим. Они в свою очередь подберут людей, ну а уж учиться будут в процессе.

– Ох уж мне это обучение в процессе – и дело медленно делается, и рискуем огрести лишние потери.

– Другой вариант – сидеть на заднице и тренироваться. Так, глядишь, и своих дождемся, что знаменательно, без потерь.

– Не пачкай хоть ты мне мозги. Меня, кстати, особый отдел особо трясти не будет, я вообще гражданский.

– Ага, а меня особо и без особого отдела потрясут. Ладно, тогда я наношу цели на карту и иду разведку на уши ставить. Ту группу, что вчера вернулась, сразу отправлю, остальных после полудня – пусть покемарят хоть несколько часов.

С одним вопросом вроде как развязался, осталось, грубо, девятьсот девяносто девять. Прогресс. О, а это кто у нас бледной тенью скользит на периферии зрения?

– Мария, здравствуй. Как дела, вживаешься в коллектив?

– Да, товарищ командир партизанского отряда «Полоцкий мститель».

– А что так официально, дело какое по службе есть?

– Нет.

– Тогда мы вроде договорились на «ты» или забыла?

– Не забыла, но это я с Костей договаривалась, а не с командиром.

– Не понял, на что обижаешься?

– Почему ты не сказал, что командир?

– А почему должен был говорить, ты вообще понятие о военной тайне представляешь?

– Военная тайна – это сколько бойцов, какое оружие, где отряд находится…

– А также личности и внешний вид командиров, их привычки, знакомства и многое другое.

Девушка удивленно посмотрела на меня и задумалась. Ну ладно, ну сгустил слегка краски, но если она спросит у кого, правду ли я сказал, то ей это подтвердят, да еще скажут, что я к немцам захаживаю на коньяк.

– Я не знала, прости.

– Ничего. У меня тебе подарок, извини, не сережки, – вытащил из кармана и протянул Маше «зауэр». Хотел сначала «вальтер» дать, он блестящий, но передумал – не дай бог она с ним к немцам в руки попадет, запытают ведь.

– Ой, какой хорошенький! Ванька обзавидуется. Утомил он уже со своим наганом.

Да, дожили, девушки пистолетам радуются, аки дети леденцам.

– Тебя куда определили?

– Куда-куда? На кухню. Вот почему если девушка, то сразу на кухню? А это не ты приказал? Я думала, ты.

– Нет, это не я. А чем бы ты хотела заниматься?

– Фашистов бить… и полицаев.

– Извини, но этого ты пока не умеешь, учись – тогда посмотрим.

– Ну да, кто меня учить будет?

– Тот, кто других учит, тот и тебя будет учить. Обратись к старшине, скажи, я приказал дать начальную военную подготовку. Но учти, не в ущерб кухне, договорились?

– Договорились, но знаешь, желающих на кухню много, некоторые очень завидуют – может, кого другого вместо меня?

– Вот если старшина будет доволен твоей учебой, тогда посмотрим – может, в санитары, может, в разведку.

– Хочу в разведку, я же девушка, ну кто на меня внимание обратит.

– Я же сказал – посмотрим. Ивана с тобой определили?

– Ага, печником второй смены, злющий он на тебя, обижается.

– Значит, в водовозы надо перевести.

– Почему?

– На обиженных воду возят.

Маша звонко рассмеялась.

– Я ему передам. Мне на смену заступать – разрешите идти, товарищ командир?

– Идите, боец… А кстати, как твоя фамилия?

– Коноплянина.

– Идите, боец Коноплянина.

Эх, хорошая девушка! Надо бы в Полоцк. На разведку. В госпиталь. Может, правда успею? Нет, нельзя – операция с мостами нужнее. Ну, никакой личной жизни!

Опять капитан пылит в компании с лейтенантом, командиром второй роты.

– Товарищ командир отряда, представляю вам командира разведвзвода, лейтенанта Калиничева Василия Львовича.

И что ему отвечать надо – очень приятно?

– Здравствуйте, лейтенант, но вы же вроде командиром второй роты числитесь?

– Да, товарищ командир, теперь еще и командиром разведвзвода.

– Капитан, а сколько у нас на данный момент командиров?

– Одиннадцать, двое ранены.

– И что, нет возможности выделить отдельного командира разведвзвода?

– Нет, у всех по две и более должностей.

– А сержанты?

– На должностях заместителей и взводных, практически все совмещают.

– А учеба? Вы готовите людей?

– Пытаемся учить, как только есть возможность. В основном назначили подходящих красноармейцев заместителями сержантов, но нужно время.

– Время, время…. Лейтенант, товарищ капитан довел задачу?

– Да.

– Тогда не буду отрывать, занимайтесь. Да, еще – вы тоже должны подготовить заместителя, точнее двух – и на разведвзвод, и на роту.

– Есть.

– Идите.

Когда лейтенант ушел, опять присели с капитаном под навес.

– Справится?

– А что ему еще остается?

– Ну, да – куда он с подводной лодки денется.

– С какой?

– Потом расскажу, так, присказка. Ладно, вернемся к делам нашим скорбным, – опять развернул карту, и мы склонились над ней.

* * *

Куда они так спешат, где мы их всех хоронить будем? До заката осталось меньше получаса, а они все едут и, похоже, заканчиваться не собираются. Вот, еще три машины. Хорошо, с востока вроде поток прекратился, а плохо, что ночевать часть этих торопыг в Юровичах будет. Неспокойно что-то, чистая ведь авантюра. Сколько такие проходить будут, пока фрицы не начнут нас за наш русский авось наказывать? Вот именно – как бы не сегодня это началось.

– Тихвинский, давай на дорогу, вроде все проехали.

– Есть.

А ничего так военюрист смотрится – горжет ему идет. Морду бы еще отожрать раза в полтора, вообще от полицая не отличишь. Мотоцикл не слишком чистый, вечер все-таки на дворе, но и не очень грязный, значит, уход за техникой блюдется. Вот наши два грузовичка как у негра побывали, но то работяги. «Газик» хоть и подшаманили шофера, только все одно не жилец – сюда его на аркане тащили. Главное теперь, чтобы последние полкилометра своим ходом прошел. Старшина обещал, что и полсотни проедет, но посещают меня смутные сомнения – вон как беднягу колбасит, а из прогорелого глушака аж искры летят. Шахид ты наш русско-американский! Думал ли господин Форд, продавая лицензию стране Советов, что его детище тоже пойдет умирать за веру, причем за ту, которая изобретателю крайне несимпатична. Может, и думал. Почему продал? Ничего, кроме бизнеса. Что-то там вождь говорил насчет веревки и капиталистов? Посмотрим.

Интересно, а что мне всякая ерунда опять в голову лезет и руки дрожат, а уж потею, вообще как в бане? А страшно потому что. И главное, никто меня это делать не заставляет – сам придумал, сам отправился выполнять. Что особенно необычно – от добровольцев отбоя не было. Не понимаю я их – ведь видно, что боятся, но вызываются. Крамской так вообще чуть не заплакал, когда я его отшил, только заряды разрешил связать. И ведь задание у него не менее опасное, так как отходить им гораздо сложнее.

Подъезжаем, хватит думать – стрелять пора. Ну, это я так, образно. Этот мелкий мосток на въезде в Юровичи тоже охраняется, но слабо – стоят двое охламонов, щерятся. Щерьтесь, щерьтесь, где-то тут в кустах Егоршин сидит, ждет, когда мы начнем. Вот теперь дома пошли, сейчас будет перекресток двух главных дорог, а нам чуть дальше. Так, газон зачихал, взревел и заглох. Молодцы парни, все как по нотам. Охрана моста заметила катастрофическое положение наших камрадов, которые сейчас усиленно машут нам руками, прося остановиться, и присоединяется к семафориванию. Ну, мы не гордые, мы остановимся, прямо при въезде на мост и встанем.

– Что случилось, гефрайтер?

– Там ваши попутчики заглохли, вон стоят, один уже сюда бежит, господин унтер-офицер.

– Дьявол побрал бы этих русских, с их дурацкими поделками. Уже третий раз глохнет. Эй, бездельники, – стучу по затянутому брезентом кузову. – Выбирайтесь, пошли опять русского толкать.

Из кузова не живенько, с явной ленцой, начали выбираться бравые немецкие зольдаты. Эх, научить бы их еще ругаться, но чтобы без акцента – цены бы не было. Второй неприятный момент, на который мог обратить внимание ефрейтор, – обилие средств убиения ближнего в руках и на тушках новоприбывших. Ранец на одном смотрелся вообще дико. Надо бы его отвлечь.

– Гефрайтор, за мостом есть место, где машину поставить? Не хочется вам тут проезд захламлять.

– Да, господин унтер-офицер.

– Проезжай, за мостом встанешь, – это уже водителю, заодно и рукой направление показал – вдруг не поймет мой немецкий.

Машина тронулась, а команда толкачей споро выстроилась в колонну по два, показывая всем видом, что ожидает приказа к выдвижению. Орднунг, однако.

Команду отдать не успел.

– Что это?

Ефрейтор удивленно уставился на заглохший грузовик, от которого быстро бежали в нашу сторону двое солдат. Сам автомобиль быстро окутывался серым облаком дыма, в котором пробивались всполохи огня.

– Святая Бригитта, там же заряды к гаубице! Если рванет, все в прах разнесет!

Ефрейтор заметно побледнел, а пулеметчик, стоявший рядом, скоренько спрыгнул в свой окоп. Еще двое охранников заозирались в поисках убежища.

– Форвертс!

Команда была обговорена заранее, и, услышав ключевое слово, бойцы начали работать. Автоматные и пистолетные выстрелы слились в один яростный сметающий вихрь. За спиной застучал пулемет. Он был заранее укреплен внутри кузова «Круппа», и сейчас, ведя огонь с середины моста, должен был без вариантов положить оставшихся двух гитлеровцев, тем более что они тоже пялились на начинающийся пожар. Дым, становящийся все более черным, не быстро, но уверенно затягивал дорогу, отрезая нас от возможных свидетелей, находящихся в деревне. Ранец уже стоял на земле, откуда двое бойцов извлекли заряды и шмыгнули под мост, пока остальные занимали позиции для обороны. С другой стороны населенного пункта, очень надеюсь, что от маленького мостка, раздалось несколько выстрелов, и все замолкло. Похоже, там все в порядке – короткая стрельба не могла означать уничтожение нашей группы, а вот гибель пары немцев вполне.

Подбежавшие партизаны слегка запыхались. Махнув рукой, отправил их дальше, туда, где с машины уже сбросили на настил столитровую бочку, наполненную самопальной зажигательной смесью. Машина покатилась дальше, а один из бойцов, ранее скрывавшийся в кузове, уже кромсал стенки емкости топором. Подбежавшая пара с размаху, помогая дровосеку, пнула бочку, и дальше они покатили ее уже втроем, оставляя на досках настила темные, медленно расплывающиеся лужи. Пока от меня толку особого нет, обшмонаю покойничков – документы, оружие, амуниция.

Из-под моста, как чертик из табакерки, выскочил Потапов.

– Леший, восемьдесят секунд.

У Крамского научился, раньше все пытались минутами время мерить. Не то теперь время – сейчас секунды в почете. Как говорится – не думай о секундах свысока.

– Отход.

Побежали. Не все. Пулеметчик высаживает в дым очередь патронов на тридцать, специально для особо любопытных или слишком быстроногих, и, взвалив на плечо тушку переделанного под ручник немецкого «ноль восьмого», чешет за нами. А вот и лужа. Чиркаю сразу несколькими связанными в пучок спичками и поджигаю. Потапов страхует с колена, направив винтовку в сторону деревни. Хорошо занялось, жарко. Мимо, тяжело дыша, проскакивает пулеметчик. Таскать на себе старый, времен Первый мировой, с водяным охлаждением пулемет то еще удовольствие, особенно бегом. Наддали, теперь нас еще и дымок от костра на мосту должен немного прикрыть, не зря битум в бензине разводили.

Мужики пулемет с машины уже сдернули, на этом берегу немцы свой по непонятной причине ставить не захотели, и теперь тот бил по кому-то короткими. Хотелось оглянуться и посмотреть, но свистнувшая рядом пуля убедила, что патроны не просто так тратятся – по делу. Сколько уже времени прошло, как Потапов команду подал, секунд тридцать? Мало, надо закрепиться и подождать. Что-то быстро они среагировали, не к добру это. Перестрелка слышна, вторая группа, видно, тоже сцепилась с фашистами. Очень быстрые. Один, кстати, добегался – вон валяется.

Взрыв буквально вырвал дальний крайний пролет моста и взметнул его ввысь. Одна из досок взлетела, высоко вращаясь, словно пропеллер, и медленно начала планировать в нашу сторону. Относительно медленно. Когда она подлетела ближе, понял, что это не доска – это брус, и изрядно не тонкий. Опять взрывчатки переложили, теперь как бы это бревно нас не прибило. Повезло – брус снесло в сторону, и он воткнулся в высокий берег. Взрывная волна ударила хлестко, так что испугался за костер – вдруг как задует, тогда опять бежать поджигать? Не задуло, хотя и почти сбило пламя, но оно выровнялось и снова негромко загудело, пожирая свою добычу. Зато дым сшибло в нашу сторону, здорово прикрыв от вражеских взоров.

– Уходим!

Меньше чем через тридцать секунд машина рванула прочь – Потапова затягивали уже на ходу. Вдалеке бухнул еще один взрыв – писец и второму мостику. А теперь ходу, ходу!

Вроде выскочили. Ой, а это кто нам навстречу пилит? Может, проскочить, не останавливаясь? Подозрительно будет, вон сзади какой столб черного дыма стоит. Придется предупредить камрадов, что дальше дороги нет.

– Миша, стой! Я с ними поговорю.

Три трехосных «Круппа». Идут тяжело, сидят глубоко – везут что-то тяжелое. Интересно было бы их прихватить, но смысла никакого – мы только что дорогу себе сами отрезали. И эту машину придется бросать, так как больше вариантов переправиться через Полоту нет. Идти на юг – это пересекать железку. В общем, так и хотел, но на четырех машинах не вариант.

Передняя машина встала около меня, обдав клубом пыли, за ней остановились и две другие.

– Что случилось, унтер-офицер?

Ого, целый вахмистр. Хорошо, по пушкам, а не по подковам. Прикольно было бы, если у него три грузовика седел и уздечек.

– Господин вахмистр, дороги нет, бандиты мост подожгли.

Вахмистр выбрался из машины и глянул в указанном мной направлении. Похоже, впечатлился.

– Доннерветтер, объезд ближайший где?

– Далеко, господин вахмистр. Нужно место для ночлега искать, может, утром уже починят.

– Если утром я не привезу боеприпасы для Гранатверфера, то обедать уже буду в пятисотом батальоне. Ты не знаешь нашего капитана.

Как интересно. Узнать бы у него, какие мины он везет, «пятидесятки» или «восьмидесятки»? Хотя какая разница, а вот то, что, не доставив вовремя боеприпасы, может попасть в штрафной батальон, говорит о многом. Решено, поможем вахмистру – нечего ему делать в пятисотом, чертям тоже сковородки надо для кого-то калить.

– Ну, если так серьезно, то надо помочь. Разрешите представиться – Герхард Цигель. Двести девяностая пехотная.

– Соседи, мы из третьей мотопехотной. Правда, можете помочь?

– Да. Через реку вам не переправиться, если только обратно в Полоцк не вернетесь.

– Не вариант, нет времени.

– Тогда разворачивайтесь и через пятьсот метров свернем налево, только дорога там не очень, но машины у вас мощные, должны пройти. Пересечем железную дорогу через разъезд, а там до шоссе пара километров. Правда, через лес и мимо болота.

– Откуда такое знание местности?

– Так бандиты этот мост уже раз сжигали, нас тогда фельджандармерия этой дорогой отправила. Пару раз застряли, но проехать можно. Только тогда день был. Может, лучше в Полоцк вернемся?

– Нет, нельзя. Я Ганс Шлипель, – он наконец протянул мне руку. – Выручай, Герхард. Отблагодарю.

Мы не гордые, руку мы пожмем и улыбнемся вполне дружелюбно. Ну что же, поехали, покойничек.

– Тогда я вперед, а вы за мной.

Сажусь в кабину.

– Миша, едем очень осторожно, чтобы эти слоны не завязли раньше времени, – пока тяжелые грузовики артиллеристов разворачивались, мы еще раз глянули карту, и я предупредил бойцов в кузове, что планы меняются. – Брать их будем в районе болота. Застрянешь уже там, но не сильно.

Эх, где наша не пропадала!

Проблемы начались сразу после съезда с трассы. Грунтовка была совершенно не приспособлена для проезда тяжелой техники. Если бы не наступившая темнота, вахмистр мог заметить, что тут вряд ли часто ходили автомобили. Слава богу, недавно кто-то все же проехал, оставив четкий след протектора. Время от времени то одна, то другая машина застревали, но пока двигатели справлялись. Очень не хотелось отправлять бойцов толкать машины – один вопрос им со стороны водителя или сопровождающего, и все, аллес капут. Но так как машины вахмистра были мощнее, а наша почти пустая – справлялись.

Через разъезд проехали без проблем, а вот дальше начался кошмар. Короче, дорога оказалась только на карте, в реале это была вырубка, даже пеньки торчали. Не проехали мы и ста метров, как сзади засигналила машина вахмистра.

– Миша, стой! – выпрыгнул из кабины и дважды стукнул по кузову, пусть готовятся.

– Черт, это не дорога, – начал с наезда вахмистр. – Унтер, ты куда нас завел?

Глинка, однако. Жизнь за царя, точнее, Городецкий и его Ваня Сусанин.

– Да, чего-то не то, – почесал затылок. – Темно же, может, не там свернули после разъезда?

– Да мы после него и не сворачивали.

– Ну да, может, надо было свернуть… Мой водитель дороги не знает, тогда другой был. Следует вернуться и спросить у обходчика.

– Язык аборигенов знаешь?

Ишь, образованный, слова какие помнит.

– Я не знаю, Вольф вроде может объясняться.

– Сами здесь будем ждать, пока он объясняться будет?

– А смысл? Вот только здесь не развернешься, придется задом сдавать.

– Мою еще и тянуть, застряла.

– Справимся, у меня в кузове пополнение – десять лбов.

– Так гони их сюда, нас только шестеро. Гельмут, доставай трос.

Проведя легкую имитацию бега, подхожу к своему автомобилю.

– А ну, вылезайте, бездельники, – и уже тише по-русски: – Работаем тихо, ножами. Их шестеро, вахмистра беру на себя. С собой только короткоствол.

Когда вернулись к немцам, около передней машины, кроме вахмистра, ошивались еще двое – один цеплял трос, второй просто ждал, облокотившись на бампер. Толкнул Потапова в темноту, тот моментально сориентировался, ухватил еще кого-то, и они буквально растаяли. Надо им хотя бы минуту дать. До водителя второй машины, подогнавшего свой транспорт почти вплотную к первой, добраться довольно просто, а вот третьего достать будет сложновато – далеко стоит да фарами освещает всю мизансцену.

– Ну, взялись!

Сам, естественно, ни за что не берусь, а встаю рядом с Шлипелем, на что тот негативно реагирует, бросив на меня неприятный взгляд. А что ты думал, целый унтер-офицер, да еще не подчиненный тебе, будет работать? Вот уж вряд ли.

Обе машины взревели двигателями, и я, сместившись чуть назад, вытащил штык и ударил вахмистра слева в спину. Блин, клинок скользнул по портупее и сместился при ударе, немец вскрикнул и, дернувшись, развернулся в мою сторону, тем самым вырвав рукоять штыка из ладони. Около машины произошла короткая схватка, закончившаяся без происшествий, не для гитлеровцев, конечно. У меня пошло не очень – мы сошлись с вахмистром в клинче, левой рукой я блокировал его правую, пытавшуюся добраться до кобуры, ну а правой соответственно отдирал его левую, вцепившуюся в мое горло. Так продолжалось секунд тридцать – бугай оказался здоровый и даже со штыком в спине все сильнее перекрывал мне кислород. Если бы еще догадался бросить попытки извлечь ствол, мне совсем стало бы кисло. Пару раз пнул его ногой, но единственное, чего добился, это потерял равновесие, из-за чего концентрировать усилия в руках стало сложнее, и вовсе потерял доступ воздуха. В другом положении кончиться все могло совсем плохо, но немец вдруг обмяк, и стало можно дышать.

– Спасибо, Миша, – сумел выжать слова, попеременно кашляя. – Потери?

– Вроде нет, вон и Потапыч, значит, все хорошо.

Григорий, появившись из темноты, успокаивающе махнул рукой. Вот и нормалек. Но колбасит не по-детски, причем, похоже, всех.

Везет нам сегодня, несмотря на реактивность фрицев. Видно, Доля не оставила своей заботой, как и обещала. Эй, с этого места поподробнее! Кто там в голове, что насчет Доли? И тишина… И мертвые с косами стоят… Ладно, проехали, других дел полно, но кто-то мне все-таки ответит и за Долю, и за Морану.

– Михаил, возьми кого-нибудь, да пробегитесь вперед, дорогу разведайте – совсем там глухо или хотя бы до болота сумеем добраться. Григорий, гляньте, что у них в кузовах.

Вроде хрипеть меньше стал. Сам пока посмотрю, что у этого борова интересного есть. На тушке были только документы, «парабеллум» и прочие мужские мелочи, зато в кабине нашелся целый портфель с фонарем и документами, причем как с заполненными, так и чистыми бланками. Не знаю, понадобится ли еще такое добро, но заныкать стоит. Минут через пять объявился Потапов.

– Тащ командир, вот, – Григорий продемонстрировал минометную мину. – Везде только эти.

– Да, я уже разобрался. Две тысячи шестьсот штук восьмисантиметровых мин и двадцать ящиков дополнительных зарядов. Вот теперь думаю, что со всем этим добром делать.

В конце концов, все оказалось не так плохо – до болота мы пробились. А вот разгрузить десять тонн мин оказалось той еще адовой работой, особенно если груз еще надо притопить в холодной вязкой грязи. Дополнительные заряды топить не стали – эти от воды мигом в негодность придут, как и взрыватели, потому упрятывание этого добра заняло у двоих бойцов даже больше времени, чем наши разгрузочные работы. Умаялись все, включая вашего покорного слугу. Полночи коту под хвост. Как бы эта задержка нам не аукнулась, но если бы просто бросили или взорвали, мое земноводное никогда бы мне этого не простило. И так последние шесть сотен снарядов, которыми решили пожертвовать для достоверности, жалко было до скрежета зубовного. Не факт, что удастся это подорвать так, чтобы все сдетонировало. Был бы Крамской, меньше волновался. Ну да ладно.

Пустые машины пошли легко и спустя час, и за три часа до восхода, были уже около дороги на Оболь. Заминировали три свежих трофея, на всякий случай, вытащив мины из ящиков и сложив кучками в кузовах. Рвануло здорово. Будем надеяться, что немцы поверят, что погиб весь груз, и разыскивать нашу нычку не станут. Теперь осталось спрятать свой автомобиль и начинать новую пешую Одиссею.

Глава 15

– Кузьма, Николай, есть кто дома?

– Кого там черти принесли?

– Лешего?

– Какого еще к бесам лешего?

– Я это – Константин.

– Батя, это командир…

– Цыть, мелочь, без сопливых разберемся. Ну, заходи, коли не шутишь.

Задвижка на двери стукнула, и тут же раздались шаги, удаляющиеся от двери. Лампу Кузьма поставил грамотно, так, что ее свет ослепил меня с ночи. Пришлось остановиться в проеме и дать себя рассмотреть, при этом самому оставаясь кротом.

– Проходи, чего встал.

Сделав два шага, смог рассмотреть Кузьму, уже убирающего «наган» куда-то под стол, и радостного Кольку, сжимающего в руках одноствольную тулку.

– Вообще-то я не один.

– Ну, так пусть все заходят.

– Потапов, двоих на пост, остальные заходим.

Через минуту в избе стало не протолкнуться.

– Нам бы поесть чего. Не слишком обожрем?

– Жизнь дороже.

Это Кузьма молодец, конечно, шифруется. Ну и мы подыграем.

– Даже бургомистрам зачтется, когда наши вернутся, пусть и пассивная помощь. А вы чего щеритесь, видите, человек крутится на своем месте, понимать должны.

– Да мы понимаем, товарищ командир, – Потапов состроил хитрую физиономию. – Поснедаем чего и пойдем в сарае прикорнем, пока вы будете данного несознательного элемента склонять к помощи.

Шутник, блин.

– Хорошо, Григорий, тебе комсомольское задание будет – подготовь доклад на тему пропагандистской работы с местным населением, а особенно с лицами, пошедшими на работу в органы оккупационного управления.

О, и лыбиться сразу перестал.

Ранний завтрак прошел скомканно, устали парни здорово – два дня без нормальной еды и хорошего сна. Ничего, доберемся до лагеря, один ночной переход остался, выспимся. Если повезет.

– Из сарая ни ногой, даже по нужде. Миколка, организуй им какую поганую посудину. Двое постоянно на посту, отдыхайте. Куда? А кто чугунок с картошкой и молоко часовым понесет? Хотя… Потапов, смени бойцов, пусть здесь поедят.

Еще через полчаса мы наконец остались вдвоем с Говоровым.

– Ну, еще раз здравствуй, Евстратович. Рассказывай, как здесь дела.

– Дела, как сажа бела. Растормошили вы немчуру – жуть. Хорошо, что вы сегодня пришли, а не вчера. Тут такие молодцы были, не дай боже в бою встретиться. Чистые волкодавы. Всю деревню перетряхнули.

– Камуфляж, автоматы, снайперские винтовки, радиостанция?

– Угу, знакомые?

– Встречались пару раз.

– И как?

– Два – ноль, в нашу пользу.

– Зря так хорохоришься, эти могут и отыграться. Снайперских винтовок я у них не видел, но противник, судя по всему, серьезный.

– Снайперы и пулеметчики, скорее всего, в охранении сидели, бегунов сторожили. Манера у них такая. То, что серьезные, тоже понимаю, мы их и били-то из засады. Но эту группу надо кончать однозначно, иначе жизни они не дадут, волкодавы, скорее всего, натуральные. Еще чего интересного есть?

– Немцы продукты требуют.

– Теплую одежду?

– Нет.

– Странно это. Либо очень хорошо подготовились к зиме, либо и правда хотят, как в Польше и Франции, быстро закончить.

– А могут?

– Не знаю, Евстратыч, больно все как-то неправильно идет. Ладно приграничные сражения проиграли, немцы мастера быстрых ударов, но Киев… А теперь еще и котел под Вязьмой.

– Точно? В сводках продолжают говорить, что на брянском и вяземском направлениях продолжаются бои.

– Немцы сообщили о большом котле еще до того, как мы по коммуникациям ударили. Раньше по-крупному вроде не врали.

– Плохо.

– Плохо. Эх, нам бы на неделю раньше их тут прищучить! Они же до сих пор разгрести не могут.

– Да, это у вас здорово вышло. Злые они, как черти. Кстати, учения я провел, как и было приказано. Сотню патронов могу прямо сейчас отдать.

– Если хорошо спрятаны, то пусть лучше полежат, я бы еще кое-что из трофеев оставил, потом заберем.

– Оставляй, спрячу. А патроны у меня вон в ящике лежат, чего их прятать. Их и немцы видели. По моей двойной бухгалтерии они хрен разберутся. Я и поставки почти все провел, вот только получили фашисты хрен, да ни хрена.

– Как сумел?

– Так я к интенданту твоему вороватому подкатил. Маслице там, окорок… Короче, треть поставки ему скинул, а уж сколько он сам украл – его заботы. Но проблема – вчера опять бумагу прислали, сверх плана требуют.

– Что делать будешь?

– Ругаться поеду. Я и краснопузым спуску не давал, а уж этим и подавно не дам. Не на того усесться пытаются.

– Только ты там не того…

– Уж не без головы.

Дверь открылась, и в избу ворвался Колька.

– Случилось чего?

– Нет, батя. Я с командиром поговорить.

– Ну, поговори, а я пока еще вздремну.

Кузьма встал, подмигнул и ушел за занавеску.

– Слушаю.

– Товарищ командир, возьмите меня в отряд.

– Предложение интересное. Оружие есть?

– Да, тулка.

– Не очень подходящее для боя оружие.

– На ста шагах жаканом не промахнусь, а если с близости картечью, то лучше пулемета будет.

– Так уж и лучше?

– Точно не хуже. А зачем в лесу дальше, чем на сто шагов, стрелять?

– Есть резон в таком утверждении. А отец как?

– Против.

– Я не про то. Как он здесь работать будет без помощников, как нам помогать, где посыльного возьмет, если ему или отряду будет опасность угрожать?

– Так и знал, что не возьмете.

– Но попробовать стоило. Значит, слушай сюда, сможешь организовать так, чтобы твое отсутствие здесь не пошло во вред отряду и отцу, – возьму. Но смотри – сам должен перед собой решить, имеешь право уйти или нет. Да, если ты думаешь, что, попав в отряд, будешь стрелять и взрывать, то зря. Есть у меня уже один такой – дрова носит и волком на меня смотрит. Скорее всего, так и будет до конца войны дрова носить. Думай, оно тебе надо? Все, я тоже спать, а на тебе охрана.

* * *

Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита. Хотя какой это нафиг Мадрид, Венеция во время наводнения. Странно, дождей вроде сильных не было, а уровень болота здорово поднялся, что же весной ждет? Будем с вечно мокрыми задницами ходить, как трясогузки?

– Смирно! Товарищ командир партизанского отряда «Полоцкий мститель», отряд занимается боевой учебой, из последней операции не вернулись две группы общей численностью тринадцать человек. Других происшествий не произошло. Докладывал капитан Нефедов.

– Вольно, капитан.

– Вольно!

– Что за группы? Какова вероятность их гибели?

– Группы лейтенанта Калныша и ефрейтора Забияки. Должны были действовать на шоссе Россоны – Невель.

– Сколько еще групп работало на данном направлении, пять?

– Шесть. Все вернулись, даже без соприкосновения с противником.

– Калныш ведь должен был поставить фугас?

– Да, и на отходе уничтожить два моста, неохраняемых.

– А Забияка, тоже три неохраняемых моста?

– Да.

– Кто-нибудь из других групп слышал звуки боя?

– Да. В районе Бардино, около озера Нещердо, одна из групп слышала стрельбу. Недолго.

– Вернуться по плану должны были максимум вчера?

– Да, как и вы.

– Ясно. Крамской проверил ловушки?

– Да, обе. Говорит, что дает гарантию не больше чем на неделю – дожди. В течение месяца может выйти из строя до половины мин.

– Значит, завтра отправим поисковые партии.

– Михеича опять задействуем?

– Придется, хотя и не хотелось бы. Хорошо бы какого гада в темную сыграть. Балагушу, например.

– Можно попробовать, но больно хитрый он, да и близко к базе сидит.

– Вот именно, все равно придется кончать, а так пользу сослужит.

– Тогда его надо как минимум на меня ловить.

– Или на твою капитанскую форму.

– Нет, я должен идти.

– Хорошо, решим, время есть, пока поисковики вернутся.

– Я думаю, мне надо с одной из групп идти. Найдем кого или нет, на обратной дороге и подставлюсь.

– Ну… Подумаем. Где старшина?

– С Цаплиным хомякует, где-то пять телег бульбы достал, вот и ныкают.

– Хорошее дело. Как вообще операция прошла?

– На удивление удачно, я даже не ожидал. Все цели достигнуты, за исключением пяти мостов. Возможно, они тоже уничтожены. Есть трое раненых, но тяжелых нет. Захвачено три пулемета, два автомата и двадцать две винтовки, два десятка гранат, больше тысячи патронов. У вас как прошло?

– Без потерь, сами видите. Трофеи припрятали. Если все выгорит, получим две тысячи мин восемьдесят один миллиметр.

Глаза артиллериста не загорелись, они буквально заполыхали огнем – Мефистофель нервно курит.

– Миномета, извини, не было.

– Миномет у нас есть. Но две тысячи! Как?

– Само в руки шло, оставалось только взять. Не буду отнимать лавры Баяна у Потапова, тот расскажет со всей артистичностью. Вон уже кому-то лапшу вешает. Я пару часиков вздремну, совещание в пятнадцать ноль-ноль.

Когда проходил мимо группы бойцов, обступивших Григория, услышал окончание фразы!

– …ты не феномен, ты мудозвон!

Дружный смех ударил в спину. Все-таки Потапов заставил меня рассказать обещанный ему анекдот, скоро весь лагерь начнет его пересказывать друг другу, а там и капитан про подводную лодку вспомнит.

Кто-то думает, что удалось сразу лечь спать? Ага, надежды юношей питают. Что-то меня сегодня на классику тянет, сначала «Каменный гость» с его неправильным написанием испанской столицы, теперь вот Ломоносов. Старею, что ли? Планы мои нарушила, конечно же, Маша, стояла у входа в землянку и держала в руках что-то, накрытое рушником.

– Привет, это чего – хлеб-соль?

– Здравствуй, Костя, как я рада, что ты вернулся, все переживали… Это шанежки со сметаной. Поешь, вон как исхудал.

Исхудал? Что-то я не заметил. Сначала хотел отослать сметану обратно, но подумал – что я встаю в позу правоверного коммунара? Надоело.

– Спасибо, золотце. – Мария смущенно потупила глаза. Нет, надо ее в другой лагерь отсылать, а иначе ничего хорошего не выйдет. – Конечно, съем, мне не то что язва желудка, мне даже гастрит по сроку службы не положен.

Попытку проникновения сей особы в землянку жестко пресек – нафиг, нафиг. А шанежки были вкусные, даже без сметаны за уши не оттянуть, а уж с ней…

* * *

– И так, товарищи, здравствуйте, кого еще не видел, и сразу перейдем к делу. Товарищ капитан кратко уже изложил итоги операции. Меня интересуют мнения участников о том, как все прошло, и особенно, что было необычного и неожиданного. Свое мнение я выскажу в конце. Начнем с младшего по званию. Байстрюк.

– Так это, товарищ командир, нормально все. Мы же к старому нашему знакомому мостику ходили, который раз уже жгли. Немцев там только вместо двух ажно шестеро было, причем, в отличие от тех первых, эти службу справно тянули – ну, наверно, жить хотелось. А не сподобились. Мы франтово так к ним подъехали и постреляли в упор, а тех, что из деревни хотели сунуться, из пулемета причесали. Правда, одного бойца они мне подранили, но это случайно. Вроде все.

– Ясно. Коротко и не по существу. Матвеев.

– На нас был лесной мост у Заполья и две гати на отходе. С мостом все по стандартному плану – скрытное выдвижение, атака, сбор трофеев, уничтожение объекта. Мост подожгли, а вот с гатями всю ночь мучились – крепко были сделаны. Отход без происшествий. Кажется, ничего не забыл.

– Еще короче. Ладно. Кто следующий?

– Я должен, – отозвался Калиничев. – Но хотелось бы сначала изучить документы, что вы привезли. Младший военюрист мне поможет.

Заметил мой портфель. Точнее, заметили все, но новый начальник разведки облизывался на него слишком натурально. Согласился.

– Тогда вы, товарищ капитан.

– У нас без проблем не обошлось. Мост у Бобровки сразу на краю деревни. Та хоть и небольшая, но рядом железка проходит, и пост там усилили – примерно до двух отделений. Атаковали их уже ночью. Прошло не очень удачно – двое раненых да огонь со стороны деревни плотный. Мост уничтожили, но вернуться до утра не успели. А утром уже дороги были забиты, пришлось обходить. Из заметного – немцы службу несут не спустя рукава, как ранее. Больше ничего необычного нет.

Лейтенанты усиленно шуршали бумагами, отодвинув транспортные документы в сторону и заинтересовавшись зольдбухами.

– Я готов, – Калиничев встал, одернув гимнастерку. – У моей группы было задание уничтожить охраняемый мост под Сухим Бором и два неохраняемых у деревень Нивки и Лютовка. Группа состояла из десяти бойцов на одном грузовом автомобиле. Так как охраняемый мост находился на «рокадном» направлении и дорога не имеет интенсивного движения, мы изобразили немецкую группу и действовали по тому же плану, что вы и товарищ Байстрюк, то есть подъехали в открытую и атаковали. Смею предположить, что далее подобный план действий предпринимать не стоит. Из-за чего, остановлюсь позже. Атака, уничтожение объекта и отход прошли без серьезных трудностей. Другие объекты уничтожены также без труда. Осматривая документы и оружие, захваченные у охраны, заметил несколько значимых моментов. Первое: отсутствие карабинов, все винтовки полноценные, что ранее замечалось редко. Второе: все пулеметы модели ноль восемь-пятнадцать, то есть ручная версия ноль восьмой модели, на данный момент, по утверждению Вальтера, на вооружении Вермахта не состоящая. Третье: во всех захваченных личных документах, кроме шести, предоставленных вами, товарищ командир, последним местом службы указаны подразделения некоего двести первого охранного полка. Отсюда вывод: в наш район переброшена специализированная часть, хоть и вооруженная несколько устаревшим оружием, но подготовленная для выполнения функций охраны. Первые наши успехи не должны вводить в заблуждение, противник быстро приспособится под нашу тактику и может сильно осложнить наши действия. Я закончил.

– Отлично, лейтенант. После совещания бери Ермолова и начинайте работать над новой тактикой, он должен знать сильные и слабые стороны в действиях таких частей.

– Уже работаем в этом направлении.

– Хорошо, оперативно. Те шесть зольдбухов, что тебя удивили, мы не у охранников взяли, так что выводы твои скорее всего правильные. Если еще у кого появятся мысли по проведенной операции, то к начальнику разведки, а он уже ценное до меня доведет. Товарищ старшина, есть что-то, что необходимо знать штабу?

– У меня все моменты рабочие. Ведем заготовку продуктов, зимней одежды, ремонтируем одежду, оружие, снаряжение.

– Проблемы с пайками урегулировали?

– Да, с несознательными проведена разъяснительная работа.

– Ага, Бережко и Плеханов опять в яме с побитыми мордами сидят, – Жорка осклабился, опасливо поглядывая на здоровенный кулак Кошки, показанный ему из-под стола.

– Те же, что и спирт украли?

– Они, аспиды. Сладу с ними нет. Вроде и не сволочи конченые, но детство беспризорное дает о себе знать. Ниче, обломаю, я им не Макаренко.

– С ателье нашим выходит что?

– С ателье хорошо, Калиничев на сегодня уже получил двенадцать комплектов камуфляжа, как вы и говорили, осеннего серого с желтинкой. Вроде неплохо получилось.

– А с теплой одеждой как?

– Да так, ни шатко ни валко, как и с продуктами. Не желают местные расставаться ни с тем, ни с другим. Говорят, продукты немцы требуют, а одежда самим нужна.

– Да, насчет продуктов я с Кузьмой говорил. По поводу одежды надо бы разъяснительную работу провести, в смысле немцы все одно отберут.

– Не очень-то они немцев и боятся, как бы нас не больше.

– Пусть не привыкают. Это пока фрицев сильно не били, как получат – сразу призвереют, а как их гнать начнут, вообще все выгребут.

– Поди объясни им. Не поверят.

– Все одно объяснять надо, потому как время верить придет – поздно будет.

– Калиничев, что с вражеской агентурой?

– Да не понять, ошиваются кругом странные, но то ли они от немцев, то ли свои нас ищут… Мы с Тихвинским с парой поговорили – мутно все.

– Старшина, а сколько у нас человек в строю, с ранеными?

– Двести пятьдесят шесть.

– А прокормить зиму сколько сможем?

– Тут сложно сказать, пока на всех не хватает, но что-то по осени еще соберем, да и зимой где что достанем.

– Я это к тому, что если гансы не врут про котел под Вязьмой, то скоро много пленных может в округе оказаться.

– Будем опять на лагерь нападение организовывать, – капитан потер плохо выбритый исцарапанный подбородок, видно, все здорово измотаны, раньше он брился аккуратнее.

– Пока не знаю, действовать будем по обстановке, но тот лагерь, откуда вас вытащили, зимой – просто лагерь смерти. Такого мы допустить не можем.

– Да, еще, – нарушил молчание старшина. – Мне тут Фефер сказал, фрицы из Полоцка и ближайших сел людей в Германию вывозят.

– Зачем?

– Говорят, на работы. Гребут мастеров и молодежь. Некоторые уже в бега подались, у кого родственники где подальше живут.

– Эти, скорее всего, не пропадут, – взял слово начальник разведки. – Хотя работу и усложнят.

– Вспомнил, по «лесорубам» что? Немцы?

– С ними еще не встречались. А лес они уже рубят. Фефер их на лесопилку не пустил, подряд на доски взял. Говорит, вряд ли немцы, больше на латышей смахивают, но и этим здесь делать особенно нечего.

– А попробуйте их выгнать. Если обычные работяги, то, получив пару раз по морде от местных, уйдут, а коли на гестапо работают, то хрен.

– Хорошая мысль, товарищ командир, попробуем. Типа местным мужикам конкуренция не по душе.

– Тогда все. Остальные вопросы в рабочем порядке.

Все разошлись, кроме капитана.

– Обе группы готовы к выходу.

– Вы точно собираетесь идти?

– Да, трассы пересекать нам нужды нет, до ночи километров десять пройдем. На месте селян поспрошаем. Через три дня обратно будем. Возможно, с прицепом. Пойдем через вторую точку, я уже приказал там миномет поставить. На всякий случай.

– Тогда ни пуха ни пера.

– К черту.

* * *

– Уверены, что мимо не пройдут?

– Не должны. – Тихвинский поправил кусок плащ-палатки, прикрывающий голову, из-за чего струйка воды скользнула ему за шиворот. – Вот черт. Тут уже приличная тропка протоптана, мы ее, конечно, маскируем. Тщательно, чтобы заметно было, но без перебора.

– Могут не прийти?

– Могут, конечно, но вряд ли они дождя испугаются. Тогда бы вообще не приехали.

– Резонно. Вечер скоро, не думаю, что они ночью пойдут.

– Если хорошо подготовлены, могут и неделю из леса не вылезать. Вы же не считаете, что они хуже нас?

– Считал бы, на выходе из деревни их приняли.

Да, до заката меньше часа, уже сейчас почти ничего не видно. Ночью можем упустить, а второй раз их так уже не поймать. Наблюдатель, что под боком у Балагуши оставили, сказал, десятка два их, не меньше, но разведчик тот уже часа четыре как прибежал. Неужто заплутали немецкие хваленые егеря или кто они там?

– Идет кто-то, – шепот юриста чуть не напугал меня.

Ну-ка, точно мелькнуло. Снова. Похоже, там не один. Опять двигается. Вот почему они так долго? Совсем даже они не тормоза, просто газ у них ну очень медленный. Точно, передовое охранение. Хорошо идут – тихо и аккуратно, но что-то оторвались далеко. А может, это боковой? Вряд ли, тогда другие уже на мины нарвались, боковые попытаются поверху пройти. Ну наконец, вот и остальные гаврики. Идите, идите – осторожненько, с тропки не сходите, а то бо-бо будет. Оно, конечно, и так будет, но надо, чтобы всем сразу. Совсем темно, почти ничего не различаю, только движение.

Бу-бух! Попал все-таки кто-то на мину. Залегли голубчики. А мы молчим, нет нас, вообще никого вокруг нет, а мина так – просто завалялась тут или мигрировала откуда. Что делать будут? Овраг этот место неприятное, и их командир должен это понимать, потому и передовой дозор выдвинул сильно вперед, но в то же время он такой не первый, два они уже прошли, и ничего. На мину явно боковой нарвался. Крамской молодец, позиции наши по обоим краям оврага отсек надежно. Но это значит, что сейчас немцы метрах в двадцати от моих бойцов, что затихарились на той стороне. Выдержат, не сорвутся?

Бу-бух! Что же они такие неуклюжие, вторую мину подобрали. Я был о них лучшего мнения. Черт, так и знал, назад поползли. Все, пора, жаль, полностью не влезли. Огонь! Пятьдесят метров для Шмайсера не расстояние. Не успевает стихнуть моя очередь, как оба склона оврага превращаются в светящиеся дульными вспышками и грохочущие полосы смерти. Бух! Бух! Бух! Гранаты. Кто в кого? Судя по замеченным краем глаза местам взрывов, наши попавший на мины дозор приласкали. Жаль, нижних так не получится – далеко и кусты мешают. Связист за спиной закрутил динамку, не дай бог даст команду Нефедову, тот нас самих тут перебьет.

– Точка номер два! Понял?

Машет головой и бубнит в трубку. Не дай… что перепутает. Немцы, несмотря на огонь, откатываются назад, почти не огрызаясь. Похоже, двое раненых, а может, просто поняв, что уйти не удастся, начинают отстреливаться, но что такое пара стволов против полусотни. Одного задавили. Вот и второго. Все, стрелять практически не в кого. А где передовой дозор, неужто проскочили? Сверху прошелестела первая мина, накрыв северный спуск в овраг, и в это же время на южном выходе завязалась перестрелка. Логично, дозорные поняли, что назад дороги нет, и рванули на прорыв вперед, где и нарвались. Что-то и там взорвалось, то ли мина, то ли граната.

Миномет, выпустив шесть «восьмидесяток», затих. Вскакиваю.

– Вперед! Осторожно!

Как бы нам на своих заграждениях не подорваться. Придется крюк метров двести делать. Перестрелка на юге затихла, но тут же началась на севере – Калиничев захлопнул мышеловку. Все, отбегались фрицы. А вот взрывы, это уже не к добру. В лесу, особенно по темноте, гранату далеко не закинешь, а значит, сошлись накоротке, а это плохо. Бегом! Бегом!

Стихло! Балда, надо было две группы на отсекание ставить! Опять стреляют, но, видимо, чуть дальше. Ладно, добежим, узнаем. Вот, похоже, место, где столкнулись, – пороховая гарь и запах прореагировавшей взрывчатки. И несколько тел. Кто-то кого-то перевязывает.

– Кто здесь?

– Остапчук и Егоршин.

– Где лейтенант?

– За немцами погнался.

Впереди опять раздалось несколько выстрелов. Оглянулся, за спиной человек пятнадцать.

– Егоршин, еще кто подтянется, остаются здесь. Остальные за мной.

Это был хороший марафон. Калиничев как клещ вцепился в остатки немецкого отряда, и мы полчаса только и делали, что мчались на очередные выстрелы. Темнота уже была такая – как глаза целы остались, не пойму.

И тут все стихло. Как бы нам друг друга не пострелять. Крикнуть, что ли? Не будут же немцы в ответ палить, чай, не идиоты выдавать себя.

– Лейтенант?

– Здесь!

И правда здесь. Почти под боком, метрах в двадцати.

– Ушли?

– Ушли!

– Б… Может, разошлем людей? Веером.

– Бесполезно. Их еще человека четыре. Устроят засаду, побьют бойцов и опять уйдут.

– Как прорвались?

– С ходу. Мы как по ним вдарили, они сразу вперед рванули и гранатами. Прямо через нас. Кого-то там завалили, пару подранков пока гнали. В Кополье у них должен грузовик остаться.

– Не думаю, что туда пойдут.

– Я тоже. Но грузовик стоит забрать и охрану кончить.

– Ну, пошли.

– Смысла не имеет туда всей толпой переться. Дайте мне еще человек пять да боеприпасы пополнить.

– Хорошо. Тихвинский, организуй лейтенанту пополнение.

Добитых отрядом лейтенанта подранков нашли без труда, кто-то из моей группы их приметил и даже проверил во время забега. Тащить этих здоровяков, а были они и правда здоровяками, никто не хотел, предлагали на месте обобрать и бросить. Пришлось применить командирский голос. На месте стычки с засадной группой нашли еще троих. И троих своих. Мертв, правда, был только один боец, из оставшихся двоих один был тяжелый. Остапчук с Егоршиным тоже не избежали осколков, но бодрились.

В овраге командовал Крамской. Точнее, отгонял наиболее любопытных. По оставшимся телам только произвели контроль издалека, дальше сапер никого не пустил, сказал, что самоубийцы могут идти, а остальным до утра делать там нечего. Один труп все одно прибрали – минометный подарок капитана все же нашел своего героя. Шмонать нарвавшийся на мины фланговый дозор желающих также не было. Решив обойти место засады и узнать, что с фрицами из передового, наткнулся на Нефедова.

– Капитан, поздравляю, мины не зря палил, одного точно достал.

– Спасибо. Двух немцев, что прорвались вперед, ребята тоже знатно постругали. Без потерь.

– Понял. Всего, получается, семнадцать штук положили. У Калиничева без потерь не получилось.

– Много?

– Один. Двое ранены, один тяжело – в живот.

– Как же он так?

– На прорыв прямо через него пошли.

– Тогда понятно.

– Говорит, четверо, или около того, оторвались.

– Понял уже по стрельбе. У меня всего три мины осталось. Когда поедем?

Кто о чем, а вшивый о бане.

– Не сегодня. И боюсь, придется не ехать, а идти. Потапов вернется, разведает места переправы через Полоту, тогда и думать будем. Да и Калиничева надо дождаться, он в Кополье ушел – трофеи добрать и с Балагушей рассчитаться.

Дождь из слабо моросящего все больше переходил в затяжной. Так и ливень, того и гляди, начнется. На немцах, кстати, были неплохие камуфляжные плащ-палатки непривычной формы, но, похоже, удобные. Жаль, четыре убежало. Хуже, конечно, что тушки тоже смылись, потому как, к бабке не ходи, захотят вернуться и отомстить. И в следующий раз будут осторожнее. Хуже нет, чем недобитого врага отпускать, – он после этого, как правило, умнеет, часто еще и злее становится. Причем злость будет пытаться выместить на слабых, на тех же местных жителях. Выместить злость и убить пережитый страх. Нехорошо получилось, очень нехорошо.

* * *

Машина идет ровно, умеют фрицы делать автомобили, к этим автомобилям бы еще и дороги, а так больше ста двадцати выжимать себе дороже. И все же зря я на толстого наехал, как бы чего лишнего не вышло. Надо было просто молча отнести документы в приемную Чайки, а там будь что будет. Нет, но ведь какие гады, ладно бы половину денег украли, сейчас этим никого не удивишь, но четыре пятых! Главное, удобно – выпулил это все в космос, и с концами – хрен кто какую экспертизу проведет. При этом людей своих из-под удара вывели, а терпилами дураков вроде меня подставить решили. Вот уж хрен вам по всей морде! На спидометре уже сто пятьдесят – эка меня колбасит. Хорошо, что дорога почти пустая – сейчас встречный «КамАЗ» пройдет, и опять будет чисто. Урод, ты куда прешь на встречку? Ба-бах! Темнота…

* * *

Проснулся в поту. На улице ночь. Да, грохнули тебя, похоже, Коля Бессонов по кличке Бес. Или все-таки меня? Жаль, в зеркало ни разу не посмотрелся, хотя что бы я там увидел? Уж явно не Костину физиономию. Как же во всем этом разобраться? Может, другие сны будут. Может, я вообще лежу где-нибудь в коме, а это бред больного мозга? Шлеп! Ну да, бред – жужжит и больно кусается. Проклятые комары. Непохоже это на бред. Все, надо выспаться, иначе завтра буду как мокрая курица.

Калиничев появился часов в десять утра. Я к этому времени уже успел поесть и умыться, да и поспал немало – часов пять. В наших условиях это и в самом деле немало, Мартин Иден и того меньше спал, причем в мирное время. Потому вид я имел явно более презентабельный, чем лейтенант. Умучился он здорово, есть поговорка – краше в гроб кладут.

– Товарищ командир, разрешите обратиться?

Тут я заметил, что рукав левый его камуфляжки какой-то неприятно темный, да и натянут сильнее, чем правый.

– Что с рукой?

– Пустяки, осколком зацепило.

– Немедленно к фельдшеру. Чем хоть промыл или обеззаразил?

– Чем-то присыпали.

– Быстро на перевязку.

Нет, ну что за народ, трудно спиртом плеснуть? Все внутрь норовят.

– Пошли, доложишь по дороге.

Доклад оказался недлинным, хотя его конец и перемежался краткими ругательствами, сопровождающими процесс отдирания фельдшером засохшего от крови бинта. Рана на самом деле оказалась не сильно опасной – осколок только скользнул по трицепсу, содрав кожу и слегка повредив мышцу.

– Спали они у Балагуши в доме, – заканчивал свой рассказ лейтенант, пока Геращенко упаковывал его руку в новый бинт. – Мы бы их и живьем могли взять, но Гришка, подлец, как чуял, самооборонщиков своих на часы поставил и, видимо, даже самогонкой не угостил. Троих мы засекли, по храпу в основном, в сарае они от дождя прятались, а один, собака, в сенях заныкался. Убивать не хотели, думали только оружие отнять, а этот гад возьми да пальни, хорошо, промазал. Тут и завертелось. Пришлось всех в расход. Хорошо, немцы очухаться не успели – второй-то обычный водила, а первый из этих оказался радист, успел бы до автомата дотянуться, мог кого и достать. Я их через окно, крест-накрест. А Гришка чуть не сбежал, но чуть не считается.

– Было чего интересного?

– Рация большая, патроны, шмотье, немного продуктов – консервы в основном. Грузовик хороший – пятитонка, почти нулевый. Хозяйство Гришкино еще потрясли, он много чего из колхоза упер. Все забирать не стали – дети же ни при чем, корову оставили, свинью, птицы половину, ну и остального, чтобы зиму пережили. А так почти весь грузовик забили. Двух лошадей, трех коров и бычка своим ходом отправил, с охраной, – лейтенант усмехнулся, но тут же сморщился, когда фельдшер затянул узел на бинте. – Оружие, снаряжение и боеприпасы полицаев забрали, тоже немалая кучка получилась.

– Хорошо, отдыхайте, остальным старшина займется. А вот, кстати, и Крамской с трофеями.

С места засады добра натащили также знатно. Обрадовало наличие еще одной радиостанции, это была распространенная в Германии «Берта», сестра– близнец неудачно уничтоженной в прошлый раз станции. Надо бы дать команду найти специалистов, потому как две рации это не одна. Жаль, что с помощью этого добра до Москвы не достучаться. Хотя если даже извернусь и достучусь, то чего я им скажу? Воюю я тут, типа. Ну, скажут мне, воюй дальше, типа, непонятный человечек. Даже с местным подпольем, а оно должно быть, никто мне связи не даст, так как старые дураки уже вымерли, а новые, надеюсь, до высоких постов не дослужились.

По оружию был все тот же стандартный разнобой. Из пулеметов два чешских «Брно», столько же немецких «тринадцатых», знакомый снайперский маузер. Вот автоматы в этот раз были другие, вызванный для опознания Вальтер признал автоматический карабин Шмайсера, образца тридцать шестого года. Еще сказал, что в большую серию данное изделие не пошло из-за какой-то темной истории с патентным правом. Мне данное оружие понравилось – довольно удобный карабин длиной чуть больше метра. Полуметровый ствол, даже с учетом использованного девятимиллиметрового патрона, должен давать приличную точность и кучность даже на больших дистанциях, что немец и подтвердил. Градуированный до тысячи метров прицел внушал оптимизм, что хотя бы на половину этого расстояния оружие будет бить уверенно, хотя, конечно, это больше зависит от стрелка.

Никаких документов в этот раз найти не удалось, кроме единственного жетона, снятого с оберштурмфюрера и пополнившего мою коллекцию. Этот был уже пятый, но как ими пользоваться, я не представлял, Вальтер тоже, а больше спросить было не у кого. Тут эсэсовский офицер нужен. Может, зря того пленного, что взяли в засаде на Блюме, быстро шлепнули? Хотя добиться и от него чего-либо конкретного не удалось. Ладно, пусть полежат, хлеба не просят, тем более что они номерные, а если пущены в розыск, то сам бог велел отлежаться. Кроме офицерской формы была еще и форма со знаками различия обершарфюрера, а в остальном всякая мелочь типа маннов и оберманнов. В общем, улов оказался неплох, но отсутствие унтеров говорило о том, что именно они и слиняли, то есть самые опасные ребята. Чувствую – аукнется это нам еще.

К вечеру явился Потапов. Сходил удачно. Захоронку нашу пока не нашли и, похоже, даже не искали, чего и следовало ожидать. Место под переправу через Полоту тоже обнаружилось без труда.

– Узко там, меньше двадцати метров, – Григорий наворачивал кашу за обе щеки, одновременно тыча пальцем в карту. – Рыбацкие лодки можно вместе связать, две или три, сверху настил из досок положить. Веревку перебросить и организовать паром. С нашей стороны подъезд удобный. Если пару грузовиков подогнать, то за ночь все перегрузим и увезем.

– Слушаю я, и грызут меня смутные сомнения, глядя на твой оптимизм. От реки до болота, где мины притоплены, три километра. И это пересекать шоссе и железную дорогу. Мины с ящиками тонн на семь потянут. Сколько человек для переноски надо?

– Можно в Шматенках, вот эта деревня, кроме лодок и телеги взять. Уж пяток лошадей точно найдем.

– Лучше десяток.

– Значит, будет десяток. На крайний случай людей сагитируем, не откажутся же помочь.

– Уверен?

– На сто.

– Значит, так и порешим. Что на дорогах?

– Днем плотно идут, с востока значительное количество санитарных транспортов движется. Видел колонну с пленными. Колонна небольшая, человек на пятьдесят, но охрана совсем никакая – всего четыре ганса. Ни пулемета, ни автоматов – беги не хочу. Почему не бегут?

– Может, бегут.

– Если бы бежали, охрана совсем другой была.

– Резонно.

– Выспись. Завтра двигаем. Ночь на выдвижение и подготовку, следующей ночью грузимся и уходим. Не обязательно в лагерь успеть вернуться, но от реки надо будет уйти, не стоит зря глаза мозолить.

– Вы тоже пойдете?

– Если ничего не помешает.

– Может, заодно и железку рванем?

– Рванем, всех рванем, только чуть позже.

Уже ночью вернувшиеся с наблюдательных постов у дорог группы подтвердили сведения Потапова. Военнопленные двигались с минимальной охраной и в немалом количестве – за день насчитали шесть колонн общим количеством около пятисот человек. Похоже, про вяземский котел немцы все же не соврали.

Очередное заседание лесной думы началось прямо с утра. Введение физзарядки откладывается на неопределенное время. Вообще-то совмещать прием пищи, особенно утренний, с другими делами врачами не рекомендуется, но кто их теперь слушает.

– Все больше увеличивается объем перевозок по железной дороге. Сейчас это не менее десяти пар эшелонов в сутки. Соответственно с этим уменьшается и количество автомобилей на дорогах. В связи с чем целесообразно перенести большую часть диверсионных действий на железнодорожное сообщение. Подрыв одного состава эквивалентен подрыву сотни автомобилей.

Калиничев закончил доклад и сел. Как шпарит, а слова какие знает. Красавчик.

– Старшина, сколько у нас сейчас толковых саперов, я имею в виду имеющих возможность грамотно работать по железной дороге?

– Со мной пять. Но натаскать за неделю можно даже зайца или половину наших бойцов.

– Остальная половина тупее зайцев?

– Ни в коем случае. Торопыг много, этим не меньше месяца понадобится. Их надо скорее отучать.

– Угу, сапер ошибается только два раза.

– Почему два, нам говорили – один.

– Первый раз при выборе военно-учетной специальности.

– А, тогда да.

– Взрывчатка и средства взрывания у нас еще есть, но запас не бездонен. Рассказывали нам как-то в институте про механические средства, могущие привести к крушениям составов. Попробую оживить память, да и про незабвенного Антона Павловича забывать не стоит.

– Про кого?

– Про Чехова. Рассказ «Злоумышленник» кто-нибудь помнит?

– Гайки будем откручивать? – по-детски обрадовался Жорка.

– В том числе. Думаю, немцы еще не готовы бороться с диверсиями на железной дороге. Вероятно, повторится история с автомобильными мостами – через некоторое время, проанализировав способы и направления ударов, они выработают меры противодействия, а нам, соответственно, придется придумывать контрмеры. Естественно, если мы хотим доминировать в этой борьбе, нам нужно опережать противника не на один шаг, а на два, то есть иметь ответ на их предполагаемые реакции. Потому не стоит сразу разнообразить методы атаки, давая противнику выработать широкий иммунитет. Надеюсь, не слишком запутанно выразил свои мысли?

– Это как в боксе, да? – Жорка изобразил руками верхнюю часть борцовской стойки. – Открываешься, противник атакует, но ты знаешь, куда и как он ударит, – и на противоходе его!

– Где-то так. Поэтому прошу, нет, приказываю, всем обдумать этот вопрос. Возможно, когда-то это спасет массу жизней и приблизит нашу победу. Теперь по пленным. У кого есть мысли?

– Надо освободить как можно больше, – капитан рубанул ребром ладони по столу. – Я знаю, что у нас недостаточно провианта, возможно, многие и не захотят пойти с нами. Товарищ командир не желает набирать в отряд недобровольцев, я не разделяю его позиции, так как эти бойцы давали присягу и обязаны служить там, где им укажут, но подчиняюсь приказу. Несмотря на это, считаю, что дать шанс нужно максимальному количеству красноармейцев.

– Вообще-то я не возражаю, но такую операцию мы сможем провести только однажды, далее охрана будет увеличена, либо немцы полностью поменяют маршруты следования пленных или даже изменят способы конвоирования, например, повезут на поездах – на запад все одно порожняка должны много гнать. Поэтому стоит ли проводить эту операцию сейчас, поставив под угрозу доставку боеприпасов к миномету, или отложить до тех пор, пока не произведем транспортировку? Слушаю предложения.

Несмотря на желание как можно быстрее освободить людей, приняли решение сначала доставить мины. Кошка в который раз получил задание интенсифицировать сбор продовольствия и теплой одежды, что, разумеется, его не обрадовало.

– Если опустить, уже ранее высказанное мной, об общем нежелании крестьян отдавать нажитое, появляется вторая проблема – требование со стороны немцев об увеличении заготовок. Расписки, выданные нами ранее, хоть и сыграли свою роль, но на этом многие успокоились и не стали тщательно скрывать урожай. Так же похоже, что предатели доложили оккупантам о нашей хитрости. Единственный способ, на мой взгляд, это новое соглашение с крестьянами, возможно, на более жестких с нашей стороны условиях раздела. Я считаю, что они охотно пойдут на передачу половины продовольствия, если мы им поможем.

– Товарищ старшина, что конкретно вы предлагаете? – спросил с места Тихвинский.

– Нужно, чтобы вправду поверили, что продуктов нет, – их забрали.

– То есть достоверная имитация?

– Да.

– Товарищ командир, думаю, это будет проделать несложно, – на этот раз Тихвинский встал. – Меня в дальних деревнях не знают. Наряжусь немцем, проедем – соберем дань.

– Нет, товарищ лейтенант, поверить должны немцы, – старшина начал горячиться. – Такой обман может выйти нам боком, когда раскроется, я не говорю уже о моральной стороне.

– Если раскроется, – продолжал упорствовать лейтенант.

– Товарищ Тихвинский, – пришлось вмешаться в разговор. – А с юридической точки зрения, скажите нам как профессионал, как это выглядит?

– Ну, – смешался юрист, но тут же выкрутился: – Как военная хитрость.

– Понятно. Насколько я понял, товарищ старшина предлагает совсем другой сценарий. Мы не маскируемся под немцев, то есть мы совсем не маскируемся, а действуем открыто. Для этого нам нужно знать маршруты колонн, вывозящих продукты.

– Почти так, сейчас немцы требуют просто свозить продукты либо в Полоцк, либо в крупные села, где организованы временные склады. Нужно перехватить перевозчиков и отобрать продукты, потом поделимся обратно. Но сделать это нужно так, чтобы немцы поверили. Неплохо было бы вообще захватить один из складов.

– Уже есть на примете?

– Либо Большие Жарцы, либо Кополь, но это очень близко к нам. В Жарцах вообще консервный завод работает и фрицев там чуть ли не взвод. Надо найти что-либо подальше и полегче.

– Лейтенант Калиничев, вы у нас по разведке, займитесь.

– Есть.

– Что еще у нас на повестке?

– Разрешите, – капитан встал, одернув гимнастерку, и положил на стол лист бумаги, плотно заполненный убористым мелким почерком. – Вот рапорт на присвоение воинских званий. Десять ефрейторских, двенадцать на младших сержантов и семь на сержантов.

– Хорошо, я ознакомлюсь.

По-хорошему, надо передать такие дела напрямую капитану, но какой-то червячок грыз меня изнутри, не давая устраниться даже от мелочей, а повышение в званиях и награждения это совсем не пустяки. Кстати, о награждениях…

– А где рапорт о награждении отличившихся? Почему мы вообще никого не награждаем?

– Не имеем права, да и нечем, – Нефедов, продолжая стоять, слегка пожал плечами.

– Насчет медалей и орденов вы правы, но подарки мы можем дарить?

– Да, подарки можем.

– Тогда разберитесь со старшиной, что у нас есть такого, что можно оформить как подарки, часы там, оружие, и подавайте рапорт на отличившихся. И да, рапорты на присвоения правительственных наград тоже пишите. Утвердят их или нет, через полгода или год, не наше дело. Наше дело отметить. Конкретно бойцам не говорите, что и на кого, но они должны знать – это тоже делается.

На этой чуть торжественной и пафосной ноте решили совещание штаба закончить. Весь день прошел в суете – готовились к транспортировке мин. Взяли два самых мощных грузовика, топливо еще было, но Кошка пугал страшным бензиновым апокалипсисом. Больше двадцати человек решили не брать, потому как если не достанем лошадей, то и полсотни не справятся, а такая масса людей в одном месте весьма подозрительна и трудно скрываема.

Но новой моей экспедиции не суждено было состояться. Точнее, не так, экспедиция состоится, но не та, не туда и не по этому поводу.

– Товарищ командир, там какой-то пацан вас спрашивает.

– Где?

– На втором посту, его на гать не пустили, но он знает вас, Байстрюка и Кошку.

Больше чем на Кольку думать не на кого. Сюда пусть ведут? А если еще кто? Пройдусь, не развалюсь, чай. Это был и правда Миколка. Рядом с ним лежал велосипед, я и не знал, что у него такой аппарат есть. Пацан был изрядно измучен, значит, дело спешное.

– Здравствуйте, товарищ командир.

– Здравствуй, что случилось? С отцом что?

– Нет, отец из Полоцка вернулся. Говорит, там что-то подорвали. Подпольщики, наверно. В городе облавы. В госпитале солдаты в черной форме. Никого не впускают и не выпускают. Вроде подпольщики эти в госпитале были.

Блин, Ольга! Сказал же ей не лезть ни во что! Так, думай, голова, думай, картуз куплю. Надо идти в город.

– Часовой, я его забираю. Пошли, – это я уже Николаю. – Теперь давай развернуто.

Кузьма поехал в Полоцк ругаться с властями, как и обещался, но поругаться не вышло. Город был оцеплен войсками, непонятно даже, откуда их столько взялось. Пустить его пустили, но встретиться он так ни с кем и не смог – в комендатуру доступа не было. Мезьера на месте тоже не оказалось. Из разговоров местных узнал, что предыдущим вечером произошел взрыв в ресторане для немецких офицеров. Вроде есть убитые и раненые. Раненых отвезли в госпиталь, и после этого никого близко не подпускают. Русских, работающих в госпитале, в городе нет – то ли арестованы, то ли еще что, но за всеми ночью приезжали люди в черной форме. С евреями два месяца назад так же было. Где теперь те евреи? Из города Говоров насилу выбрался – в пропуске у него стояло, что прибыл он утром, да и караул не успел смениться, так что выпустили, хоть и с нервотрепкой.

В общем, ясно, что ничего непонятно. В Полоцк надо идти, вот только под какой личиной? Под немца косить? Тогда надо либо внешность менять, либо документы хорошо подделывать. Первое очень делать не хочется, да и под кого мне косить – под покойников Зелинского или Фриша? Не вариант, они по местному розыску проходить должны были, а Фриш так и вообще личность известная. Сделать хорошую фотографию и переклеить в чужие документы тоже не получится – нет здесь таких спецов. Значит, надо либо под местного заделаться, либо стать Константином Шеиным. Документы у меня есть, а имя и фамилию командира отряда «Полоцкий мститель» никто не знает. Вот в лицо могут опознать. Многие, но только живущие в окрестностях. Сколько шансов, что местный предатель окажется в Полоцке вместе со мной и что мы встретимся? Да мизер. Угу, главное, чтобы к этому мизеру пару тузов к короткой масти на месте не прикупить. Морду можно слегка и подрихтовать, но так, чтобы на фото в документах похожа была. Это можно и позже обдумать – до города путь неблизкий.

Капитан и старшина уже знали о прибытии гостя и ждали нас у штабного навеса.

– Что? – Нефедов мял в руках незажженную папиросу, несмотря на то, что клятвенно обещал бросить курить. Каждый второй в отряде это обещал, но вот выполняли как-то нехотя.

– Неясно. К отряду это не имеет отношения, но, возможно, в Полоцке попал в беду мой связной. Я иду в город.

– Что в городе? – это уже старшина уловил суть проблемы.

– Похоже, чрезвычайное положение. Подпольщики кого-то серьезного достали.

– Тогда идти туда опасно, а вам вдвойне, – капитан бросил распотрошенную папиросу на землю и втоптал каблуком.

– Мне не опаснее, чем другим, я немного знаю город, пойду с Говоровым. Другим идти нет смысла – связной знает только меня, никаких паролей и отзывов не существует. Ни с кем другим связной контактировать не будет, да я никому сведения о нем не дам. Так что решено – иду я.

Взрывник

Когда на смерть идут – поют, а перед этим можно плакать.

Семен Гудзенко – поэт-фронтовик

В море соли и так до черта,

Морю не надо слез.

Андрей Вознесенский – просто великолепный поэт

Пролог

Старшина замер, молча шевеля губами, то ли молясь, то ли ведя обратный отсчет. Рука без рукавицы, лежащая на рукоятке подрывной машинки, напряглась и побелела. Рядом с ним замер помощник, держа оголенный провод около клеммы аккумулятора. Для перестраховки старшина бросил сразу две подрывных линии, благо провода у нас хватало. Цепь зарядов была соединена детонирующим шнуром. Кроме того, электровзрыватели, подсоединенные к подрывной линии, стояли в нескольких местах по всей длине поезда, поэтому даже неоднократный обрыв шнура или несрабатывание части взрывателей не скажется на окончательном результате. А вот вторая линия зарядов, которая должна была поразить сошедшие с пути или опрокинувшиеся пассажирские вагоны и срабатывающая с минутным примерно замедлением, могла ударить вхолостую. Ну, или, по крайней мере, не в полную силу.

– Давай, – Кошка крикнул и вдавил рычаг. Его помощник тут же опустил провод, я даже заметил искру в месте контакта.

Под колесами поезда мгновенно вспучились большие белые клубы – снег подняло ударной волной от распределенных по одному рельсу зарядов. Тяжелый бронированный состав продолжал двигаться, хотя и заметно замедляя ход, одновременно кренясь на левую сторону. Инерция бронепоезда была такова, что он с выбитой из-под колес опорой продолжал двигаться, отказываясь остановиться или упасть. Из-под вагонов уже летели комья мерзлого грунта, куски поврежденных взрывами рельсов и обломки дерева, а подчас и целые шпалы. Наконец, пролетев так метров тридцать пять – сорок, первый вагон рухнул на бок, разметав по полю платформы, что были прицеплены спереди. Те, в свою очередь, кувыркаясь, разбрасывали сложенные на них рельсы, шпалы и мешки с песком. Следующий вагон врезался в первый и бортом попытался влезть на своего собрата. Инерции уже не хватило, тем более что от удара первый опять прополз пару метров, и он замер, только слегка приподнявшись. Следующим был бронированный паровоз. Его массы хватило, чтобы сдвинуть кучу-мала еще на полметра. Четвертый и пятый вагоны просто рухнули на левый бок, а вот два пассажирских, имея меньшую массу, тоже заваливаясь на бок, все же попытались запрыгнуть на последний вагон бронепоезда. Первому почти удалось, тем более что его пихал в зад второй. Он стал налезать на броневагон, долез до половины, но вдруг соскользнул и рухнул в нашу сторону, закрывая собой хвост бронепоезда. Последний пассажирский тоже упал на бок, но как-то вяло, без огонька.

Зрелище было просто феерично, потому все наблюдающие за катастрофой хранили молчание. Вдруг вдоль искореженной насыпи вспухла еще череда взрывов, только слегка задев хвост состава. Это были заряды, заложенные с замедлителем. Как и пророчествовал старшина, толку от них оказалось не слишком много.

Слева и справа от меня начали вскакивать люди. Куда это они? А, ну да, в данный момент оказывать нам сопротивление некому. Возможно, через несколько минут ехавшие в поезде и очухаются, но пока есть возможность, следует сократить расстояние без предварительного обстрела. Конечно, двигаться будем по открытому полю, но раз пока не стреляют, то надо поспешить.

До насыпи было метров двести, и мы пробежали их достаточно споро. Сначала переохлажденные и застоявшиеся, точнее, залежавшиеся члены не давали двигаться быстро, но, скоро разогревшись, мы притопили и были у вагонов не позже чем через пару минут. Поспели как раз к тому моменту, когда первый фриц полез наружу. В вагонах творилось черт-те что – крики, стоны, ругань, вой… Вылезающий немец, увидев нас, замер, а затем попытался сползти обратно. Выстрел откуда-то справа – и он рухнул в снег.

…Лето сорок первого года оказалось катастрофичным как для Красной армии, так и для Советского Союза в целом. Вермахт стальным валом прокатился по приграничным областям страны и устремился в ее глубь. Немцам некогда было разбираться с одиночными красноармейцами и гражданскими лицами, стремящимися вырваться из окружения. Одним из таких окруженцев оказался студент железнодорожного института Константин Шеин. В связи с неудачным стечением обстоятельств его настигла случайная вражеская пуля, оборвавшая молодую жизнь. В этот самый момент мое сознание и перенеслось в новую телесную оболочку. Получив память погибшего, но утратив свою, я оказался на распутье, но враги не оставили мне другого выбора, как продолжить борьбу.

День за днем, операция за операцией росли численность, опыт и решимость созданного мной партизанского отряда «Полоцкий мститель». Начиная с небольших диверсий на автодорогах и освобождения слабо охраняемых групп советских военнопленных, партизаны наращивали темп атак и наносимый врагу ущерб. Захватив склад трофейного вооружения и разгромив охрану конц-лагеря, мы приступили к формированию полноценного воинского подразделения, до обретения которым реальной силы, конечно, еще далеко.

Но, даже имея достаточное количество вооруженных людей, невозможно вести полноценную борьбу во вражеском тылу без поддержки населения и на голодный желудок. Наведение отношений и зарабатывание авторитета у местных жителей – совсем не последнее дело для командира партизанского отряда. В одно из тайных посещений Полоцка я познакомился с Ольгой, работающей хирургом в немецком госпитале, и влюбился в нее, как мальчишка. Именно она предупредила о готовящейся карательной операции айнзатцкоманды. Каратели попали в засаду, но отряду пришлось покинуть ставшее опасным место расположения. Однако мы не просто спасались бегством, а совершили рейд по тылам врага, уничтожая инженерные сооружения, технику и личный состав противника.

Вернувшись на прежнее место через месяц, я узнал о крупном теракте, совершенном подпольщиками в Полоцке, и об опасности, грозящей любимой девушке. И, конечно, немедленно бросился в опасный город.

Глава 1

Телега, запряженная меланхоличной невысокой лошадкой неясного по причине запыленности и общей неухоженности цвета, неторопливо приближалась к пропускному пункту. Двое часовых, шутце и гефрайтер, негромко обсуждали что-то явно не сильно интересное, судя по скучающему выражению их лиц. Хотя нет – они, скорее, не скучали, а были утомлены. Усиление сняли только два часа назад, а до этого эсэсовский штурмманн, приданный, а точнее поставленный следить их посту, успел достать до печенок своим снобизмом и неприкрытой наглостью. Полдня пришлось лазить по телегам и обыскивать всех подряд русских, проходящих через пост. Ладно бы еще женщин, но лапать мужиков! Урод! Причем хоть бы какой толк был – как этот придурок взъелся, когда Карл взял кусок сала с телеги у русского, чуть ли военным судом не грозился. У этих «черных» совсем голову выстудило? Отто сплюнул на землю и махнул рукой подъехавшему убогому транспортному средству, требуя остановиться – скоро смена, а ничего приличного к ужину нет, без хорошего куска свинины жрать то варево, что готовит новый повар, просто невозможно.

– Halt! Papier! (Стой! Бумаги!)

Бородатый русский тут же засуетился, протягивая документы.

– Я бургомистр Говоров. А это племяш мой, вот здесь я на него сам бумажку выписал. Образованный – жуть! Студент! По-вашему шпрейхает, закачаешься. Переводчик.

Из всего, что болтал русский, Отто понял только то, что мужик числится бургомистром какой-то занюханной деревеньки, что было совсем не важно. Во-первых, он пропускал его уже не в первый раз, а во-вторых, так было написано в документах. А вот молодой парень, сидящий рядом с бургомистром, активно не понравился – не было в его взгляде страха и угодливости, которые немец привык видеть в глазах русских.

– Aufstehen! (Встать!)

Бургомистр сжался, а глаза его забегали из стороны в сторону. Парень же мягко соскочил на землю и встал без движения, уставившись прямо в глаза. Несмотря на отсутствие страха взгляд его не нес угрозы, которую хоть изредка, но Отто замечал в бросаемых на него взглядах некоторых русских, особенно освобождаемых им от излишков продуктов и противного деревенского шнапса. Парень смотрел внимательно, но в то же время как-то отстраненно, как будто все происходящее его не касается. Как это у него получалось, понять невозможно.

– Papier! (Бумаги!)

– Так я же говорю, господин унтер-офицер, вон я ему выписал папиру! – снова засуетился мужик, указывая на документы в руках Отто.

– Russische papier! (Русские документы!)

По возрасту парень вполне подходил под службу в армии, да и прическа какая-то странная у него. Русские же солдаты имели из документов только зольдбухи. Правда, если он какой-нибудь крестьянин, то у него может не быть никаких документов вообще, но тогда его можно просто сдать эсэсовцам для разбирательства. Но парень спокойно сунул руку в карман чистого, но повидавшего жизнь пиджака и вытащил небольшую книжечку, в которой без труда узнавался русский документ – так называемый паспорт.

– Ich bin Student. Nicht ein Militär. Moskau. Studieren. (Я студент. Не военный. Москва. Учиться.)

Акцент у этого русского был просто ужасен. Покрутив в руках документ и сличив фотографию, Отто задумался.

– Господин офицер, племяш это мой. Слышал, как шпрейхает? Во! – мужик показал оттопыренный большой палец правой руки, одновременно левой протягивая завернутый в кусок материала приличный по размеру сверток. – А это вам, закусить. Швайне. Вкуснющая, пальчики оближете.

Карл быстро принял сверток и махнул Отто рукой. Мол, чего встал, пропускай. Молодой русский был подозрителен. Как-то знакомо он двигался, хотя это, наоборот, успокаивало, как будто тот человек с похожей моторикой был не опасен, а, наоборот, внушал доверие. Так и не разобравшись в своих чувствах, караульный протянул документ русскому и решил выкинуть все произошедшее из головы.

– Schnell! (Быстро!)

Молодой легко вспрыгнул на телегу, старый щелкнул вожжами, негромко прикрикнув на лошадь, и телега медленно покатилось в сторону городских домов.

* * *

– Эх, Костя, за ногу тебя, кому я говорил – сделай морду попроще, пожалостливей.

– Нормально все прошло, Кузьма, ну какая жалостливая морда у московского студента?

– Обычная. Надо было все ж фингал тебе поставить, тогда совсем хорошо было бы.

– С фингалом согласен, тогда и морда, и страх в глазах были бы к месту, но каждые два часа давать себе лицо бить не хочу.

– И что, правда, больше двух часов не держится?

– Проверено, через час уже желтый, а потом совсем сходит.

– Ненормальный ты все ж.

– А кто спорит? Сейчас в комендатуру?

– Ну да, папиру тебе славную выпишем, чтобы не цеплялись, попереводишь мне, а к вечерку к своему связному отправишься. С ночевкой, небось?

– С чего такие мысли?

– Как будто ты так сорвался бы мужика спасать, да всю дорогу, как на иголках, дергался.

– Ну да, угадал.

– Не гадал я, так все видно.

– Лады, замнем для ясности – ушей кругом много.

Полоцк городок невеликий, даже наша не слишком резвая коняга дотащилась до комендатуры за четверть часа. Здесь тоже стоял парный пост, но, кроме немцев, рядом ошивался местный безоружный холуй, почему-то в польской форме и конфедератке. Переговоры прошли в том же ключе, правда, без взятки, но с демонстрацией знаний языка, что вызвало гримасы немцев и победный взгляд холуя. Я бы на его месте не особенно радовался – язык он знал препогано, и не били его только потому, что указать на неточности его перевода было некому – потому этот умник и нес всякую околесицу, попадая пальцем в небо в половине случаев. Я, естественно, влезать не стал, оно мне надо?

Наконец нас пропустили в хозяйственный отдел. Тот находился на первом этаже левого крыла и отдельно не охранялся. При входе же в правое крыло и на лестнице стояло еще по часовому. Или орднунг, или боятся. Чиновник, принявший нас, был немолод и русский знал прилично. Своеобразное произнесение шипящих выдавало в нем подданного Царства Польского, получившего образование еще при царе, но либо многое крепко подзабывшего, либо не считавшего в предыдущие годы, что память о бывшем общем государстве еще для чего-то нужна. Что интересно, с Кузьмой он вел себя как хозяин, сам будучи обычным рабом. Интересно, догадывается ли он об этом, упиваясь своим положением? Кузьма гнул, что еды у него нет, поставлять нечего, рабочей силы выделить не может… В общем, не шел на уступки ни по одному вопросу, каждый раз требуя с поляка документ, что германская армия готова отказаться от попытки получить что-либо в следующем году, если сейчас потребует хоть центнер картофеля или одного человека.

– Нет, вы мне бумагу напишите! Мол, забирая сейчас семенной материал, рейх готов отказаться от будущего урожая, а также понимает, что голодные люди уйдут в лес и будут грабить и бандитствовать. Пишите, что бандитствовать разрешаете. Этих бандитов в лесу и так развелось…

За спиной скрипнула открывающаяся дверь. Вот же ж, твою же… Считал, понимаешь, вероятность встретить знакомого – получай цельных две знакомых физиономии, Борового и Фефера. Вновь прибывшие тоже сначала слегка подрастерялись. Не растерялся Говоров.

– Вон племяша моего, Костю, с месяц назад так избили – три недели пластом пролежал, думали, уж все. А из-за чего – картоплю отнять пытались, а он полез. И что? Да ничего. Его отметелили прикладами, а картопли два воза в лес утащили. И лошадей, и телеги – все с концами.

– Вам для поимки бандитов германским командованием оружие выдано.

– Ага, и винтарь тоже унесли.

– Он должен был задержать их и сдать в комендатуру.

– Тю, один с винтарем против двадцати рыл с пулеметами? Ну, господин хороший, ты и сказанул. Если бы он за оружие схватился, просто убили бы.

– На позапрошлой неделе бургомистр Балагуша арестовал трех бандитов.

– Ага, слыхали, только вот оружия при них не было, обычные беглые из лагеря. И где теперь тот Балагуша? На осине висит!

– Как, кто посмел?

– Вас они забыли спросить, господин хороший, те, кто его подвесили. Фефер, ты на осину хочешь?

– Не, мне и на этом свете неплохо, – Герман с Григорием, похоже, уже оклемались и решили вступить в полемику, давя на поляка. Верно, по тому же вопросу приехали – как немчуру послать и самим крайними не оказаться.

– Костя, ты как, отошел? – сделал участливое лицо Боровой.

А это мысль, надо воспользоваться.

– Чуть не отошел, Гриша, но выкарабкался. Боюсь только, с почками беда – ссу кровью. Мне бы бумагу какую, чтобы в больничку, – это уже обращаясь к поляку.

Кузьма мигом понял мой маневр, хотя раньше мы такой поворот и не обсуждали.

– Да, господин Вуйцик, пострадал человек за рейх, кто ему поможет?

– А я тут при чем?

– Ну, уж нет, ясновельможный пан, если вы не будете помогать тем, кто борется за победу германского оружия, то кто будет? Я ведь к господам немцам пойду – скажу, что пан Вуйцик не хочет помогать, а значит, что?

– Ладно, ладно. Только медициной я не заведую. Вот, – поляк написал несколько слов на осьмушке серого бумажного листа и сунул Кузьме. – Отнеси в шестой кабинет.

– На, Костя, слышал куда? Иди, а мы тут с паном еще погуторим.

Ну, похоже, в три рыла они его заплюют.

Шестой кабинет оказался в охраняемом крыле. Пятиминутные переговоры с охранником закончились вызовом разводящего, или кого-то подобного, после чего недовольный унтер-фельдфебель провел меня в пресловутую палату номер шесть. Сидящий там занитетсфельдфебель только глянул на мою бумажку и выдал другую ксиву – как я понял, обычный пропуск в госпиталь, после чего меня выставили из здания.

Дорогу до госпиталя хоть и знал, но спросить пару раз язык не отвалится. Часовой у входа в здание госпиталя только глянул одним глазом на пропуск и забыл о моем существовании. В коридоре поймал первого же попавшегося санитара, оказавшегося немцем, а так как мне нужно было добраться именно до Ольги, то с этим парнем мне не удалось договориться, после чего тот спихнул меня на медсестру или санитарку.

– Что вам? – немолодая уже женщина имела загнанный вид и нездоровый цвет кожи, волосы, выбивающиеся из-под косынки, также не блистали здоровьем и чистотой.

– Мне бы доктора, лучше русского.

– На что жалуетесь? – женщина устало провела рукой по лбу, стирая бисеринки пота.

– Побили меня сильно, с тех пор болею.

– Господи, что болит-то: руки, ноги, голова?

– Писать мне больно, – сделал смущенный вид. – И кровь.

– Ясно, почки. Из русских врачей у нас только Ольга Геннадиевна, но она на операции. Раньше чем через час не освободится.

Сердце аж подпрыгнуло. Она! Жива!

– А где подождать можно?

– Только на улице, здесь не положено.

Пофиг, на улице так на улице.

Ждать пришлось не час, а значительно больше. Сколько не скажу – часов нет. Наконец знакомая санитарка вышла на крыльцо и махнула мне рукой. Перед дверью осмотровой она еще раз окинула меня взглядом, затем заглянула в кабинет.

– Ольга Геннадиевна, привела.

– Проси, – от знакомого голоса по спине пробежали мурашки. До этого момента еще были сомнения, что увижу ее живую и здоровую, теперь же окончательно рассеялись.

Ольга сидела у окна, вытянув далеко вперед ноги, но как только я вошел, тут же подобралась, но заметно было, что прошедшая операция неслабо вымотала ее. Глянув на меня, она с явным трудом встала, подошла к столу и, тяжело опершись, наконец внимательно посмотрела на меня.

– Мочитесь с кровью? – видно, сестра ввела ее уже в курс дела.

– Есть немного.

– Насколько немного?

– Извините, а докторов мужчин здесь нет?

– Есть, но немцы вами заниматься не будут. Давайте рассказывайте, я сильно устала.

– Ну, чувствую себя, как аленький цветочек.

Женщина удивленно посмотрела на меня, и вдруг зрачки ее мгновенно расширились, будто вместо меня она увидела пресловутое чудовище. Быстро обогнув меня по широкой дуге, она подошла к двери, выглянула и плотно притворила створки.

– Вы от него?

– Как сказать? Вообще-то я – это он и есть, то есть я, я и есть. Тьфу, Оля, это я!

– Не говорите ерунды. Кто вы?

– Оль, голос у меня не изменился, а внешность… Ты должна понимать, что когда так быстро зарастают шрамы, то и может еще что происходить. Странное.

Она задумалась секунд на тридцать.

– Чашу с чем готов принять?

– Чего? Подожди, понял – с цикутой.

– Это правда ты?

– Не понравился?

– Нет, что ты! Такой ты даже симпатичней, но как-то непривычно. Кто бы сказал, не поверила. Ты надолго?

– Вообще убедиться, что с тобой все нормально.

– Да что со мной случиться может.

– После того как у вас здесь что-то взорвалось, ходили слухи об арестах, в том числе и в госпитале.

– А, это. Господи, каких только слухов здесь не ходило. Про тебя знаешь, что рассказывают? Ты генерал, тебя и твою дивизию сюда лично товарищ Сталин прислал! А еще ты немецкий шпион и, как только всех коммунистов и евреев у себя соберешь, так всех и расстреляешь.

– Грандиозно.

– Верить слухам последнее дело.

– Понял, понял, но все одно приехал не зря.

– А вот с этим я согласна. Ты когда обратно?

– Уже гонишь?

– Не дури. Так когда?

– Завтра, наверно, если ты не предложишь другой культурной программы.

– Я здесь пробуду еще часа два. Стемнеет через три. Живу на Коминтерна, двенадцать. Как стемнеет, ужин будет. Жду.

– Такая программа мне нравится.

– Не смейся, будь осторожен, во время комендантского часа немцы стреляют во все, что движется. Но пройти можно просто. Не ходи по большим улицам, как свернешь с Советской, сразу иди переулками.

– Названия у вас тут такие… как будто и оккупации нет.

– Говорят, вроде собираются переименовать, таблички давно сняли.

– Так как же я найду? Хотя, время пока есть – сейчас пройдусь по маршруту.

– Подожди, у тебя деньги есть?

– Да, рублей сто.

– Давай тридцать и держи вот эти таблетки. Это уротропин. Извини, что так дорого. Сейчас я тебе еще рецепт напишу. Не для аптеки – просто, какие травы нужны.

– Да не болит у меня ничего.

– Не дура, по твоему цветущему виду и так заметно. Это если спросят: зачем приходил и чего назначили.

– Если ты такая предусмотрительная, то я не буду волноваться.

– Правильно. У тебя должно быть много других поводов для волнения, не хватало еще из-за меня гипертонию зарабатывать.

* * *

Город. Странный город – высокие здания, широкие улицы, незнакомые автомобили непривычных очертаний, люди… Людей рассмотреть не удается – точка, с которой вижу город, находится слишком высоко, но одежда на них ярких цветов и также непривычных фасонов. А еще скорость – что автомобили, что люди движутся заметно быстрее. Нет, не как при просмотре дореволюционной хроники на современной аппаратуре, просто значительно быстрее, не как в Москве начала сороковых, но при этом естественно. Красивый город, который спешит жить. Ну что ж – его жизнь, пусть сам решает, как ее проживать. Вдруг картина меняется – все становится каким-то резким, четким и… черно-белым. Автомобилей становится больше, еще больше… В этом стаде железных животных, представленных ранее всего несколькими видами, все чаще попадаются другие особи – на вид холеные, с еще более непривычными зализанными силуэтами. А это что? Люди. Огромная толпа людей, заполнившая всю ширину улицы, обтекая припаркованные вдоль тротуаров автомобили, похожая сверху на полчища серых муравьев, движется вперед, захватывая город. Над ней… непонятно, наверное, огромное полотнище… Флаг, вот что это. Они несут его над головами, и тот закрывает середину толпы – грандиозный флаг в сотни, а может, тысячи квадратных метров. Трехцветный, хотя самих цветов не различить. Толпа проходит, а автомобилей становится меньше. Нет, не так – их много, но они так и стоят вдоль тротуаров, то ли сами не желая двигаться, то ли люди не могут или не хотят их заставить. Вот их движение стало совсем редким, в основном это те – новые, недавно появившиеся… Снова толпа. Теперь она не несет флагов – она мчится по улице, а за ней остаются выбитые витрины и чадящие, часто измятые и перевернутые туши машин. Чем им машины и витрины помешали? Город замирает. Двигающихся машин почти нет, немногие люди, что показываются на улицах, спешат их как можно скорее покинуть, передвигаясь быстро и скрываясь за обгорелыми скелетами. То тут, то там вспыхивают пожары. Сначала их тушат люди, приезжающие на больших автомобилях, затем прекращают приезжать. День сменяется ночью, ночь днем. Все меньше уличных фонарей и окон освещают город, пока тот не погружается в полный мрак.

И вот наконец в Город опять входят люди. Цвета так и не появились, но они уже не нужны – в мире осталось только два цвета, точнее, только два состояния света – его наличие и отсутствие. Ну и переходные оттенки серого. Один из таких оттенков и занимает сейчас город. Длинные, бесконечные колонны автомобилей и бронированных машин втягиваются на улицы Города. Армия. Своя или чужая? Почему-то казалось, что своя. Чужие не входят так спокойно, не получая сопротивления, по крайней мере в живые города, а Город был жив. Наконец Армия заняла Город и встала, не зная, что делать дальше. Армия – это инструмент – скальпель или кувалда зависит от обстоятельств и умения того, в чьих руках находится этот инструмент. Но Армия не может быть антибиотиком, и уж никаким образом ей не стать иммунной системой. Иммунная система общества – это совесть каждой ее клетки, это желание клетки служить пользе организма. Если иммунная система начинает деградировать, а клетки одна за другой превращаются в раковые, есть шанс задействовать лекарства. Разные. Возможно, и в этом Городе они были: милиция, специальные органы государственной безопасности, возможно, они даже что-то делали… Но не срослось. Тогда кто-то, кому судьба Города была небезразлична, понял, что время терапии прошло, Город умирает, и он решился на хирургические методы. Армия занимала один район города за другим, вытягивая щупальца бронеколонн, выбрасывающих из своих недр муравьиные стайки бойцов, берущих под контроль какие-то, только им ведомые здания и сооружения. Город замер.

Вдруг, совершенно неожиданно, как будто изображение прыгнуло мне в лицо серой кошкой, перед глазами оказалась странная, явно бронированная, машина, увешанная непонятными приборами и механизмами, больше всего походившими на антенны, но больно уж фантастических, даже сюрреалистических, форм. Около машины находилось и несколько странных, наверно, их можно было бы назвать мотоциклами, если бы не многоколесность и опять же необычный вид, небольших механизмов. Люди же, что сидели на них или находились рядом, могли бы вогнать в ступор любого, готового к контактам с марсианами или любыми другими пришельцами. Было в них что-то от средневековых рыцарей, но только либо мутировавших, либо развившихся до такой степени, что даже у Жюль Верна не хватило бы фантазии придумать такое. Жаль, что изображение было только черно-белое, потому, вероятно, многие нюансы их экипировки ускользали от внимания, но даже заметное говорило о том, что прогресс в оснащении этих воинов скользнул от знакомого мне невероятно далеко. Широкие фигуры, одетые в броню, а то, что было на них, вряд ли являлось чем-нибудь другим, не казались уродливыми или неуклюжими. Тяжелые высокие сапоги и объемные, увенчанные крагами перчатки не создавали ощущения, что мешают бойцам, а огромные, на мой взгляд, сферические шлемы с темными, практически черными забралами не вызывали ощущения, что внутри них находятся головы слепых кротов, настолько точны и отточены были движения. При всем этом взгляд будто не хотел задерживаться на бойцах, все время пытаясь соскользнуть в сторону, на привычные уже детали Города.

Задняя широкая дверь машины откинулась в сторону, и из нее легко спрыгнул на асфальт одетый в такую же, может быть, чуть более легкую броню человек. Никаких знаков различия на его экипировке не было, если не считать трех крупных звезд, нанесенных треугольником на правую сторону грудной пластины. Один из стоящих рядом командиров, судя по линии из четырех маленьких звездочек на груди, это был командир, подскочил к вышедшему, отдал честь и, вероятно, что-то доложил. Вновь прибывший так же отдал честь, а затем единым слитным движением снял шлем. Он был уже далеко немолод, но крепок, морщины, избороздившие лицо, указывали на нелегкую и явно насыщенную событиями жизнь. Короткостриженые седые волосы, щетка седых усов и до боли знакомый прищур глаз. Жорка!

И снова резкая перемена – время побежало, как в калейдоскопе. Взрывы, горящие бронемашины, танки, подавляющие своей красотой и совершенством, выбрасывают в небо фонтаны огня от сдетонировавшего бое-комплекта, перевернутые и расстрелянные чудные мотоциклы. Частично разрушенные здания, лишенные где одного, а где и нескольких этажей, смотрят провалами выгоревших окон. Время от времени в одном из провалов появляется фигура человека, и тогда оттуда либо ударяет автоматная очередь, либо вылетает подобие ракеты. Низкая и длинная, метров пятнадцати, сочлененная из блоков бронемашина ведет огонь из десятка различных стволов по стенам и крышам домов, а маленькие фигурки бойцов вдоль улицы тоже стреляют куда-то, то ли прикрывая гусеницу, то ли сами прикрываясь ее огнем. Вдалеке, не менее километра от места боя, на одном из последних этажей высотного ранее белого, а теперь грязно-серого здания, вспыхивает едва заметная искра, а через секунду один из бойцов падает на асфальт, фонтанируя кровью из простреленной шеи – явно слабого места доспехов.

Я вслед за взглядом устремляюсь к месту, откуда произведен выстрел. Вот уже передо мной внутренности выгоревшей комнаты. У окна на одном колене человек. Невысокая женщина или девушка. На подоконнике странный агрегат с длинным толстым стволом, увенчанным массивным пламегасителем. Мощная оптическая система явно указывает, что это снайперское оружие огромной силы. Короткое движение ствола, и отдача сотрясает легкое тело. Ей, наверное, больно, вероятно, даже каждый последующий выстрел причиняет ей еще большую боль, чем предыдущий, но она продолжает стрелять. Ее одежда необычна – темная камуфляжная куртка, темные высокие сапоги и белые рейтузы, одно колено которых, то, на коем она стоит, тоже грязное. Тут она поворачивает голову, и я встречаюсь с взглядом желто-оранжевых глаз. Нет, показалось, ведь изображение черно-белое. Вид ее страшен. На грязно-белом лице мима выделяются линии черных бровей, темные губы и провалы черных глазниц, в глубине которых сверкают огромные глаза с вертикальными зрачками. Вместо волос на голове что-то похожее на застывший волнами битум или пластик, слабо отблескивающее на фоне оконного проема. Мара? На левом ухе непонятная нашлепка, от которой ко рту тянется нечто напоминающее стебель с расширением на конце, прямо около края рта. Губы открываются и закрываются – она что-то говорит, но я не слышу. Надо услышать, понимаю, что надо. Важно. Внезапно я слышу какой-то гул и скрежет, как будто на полную мощность включились динамики огромного приемника, на котором никак не удается поймать волну. Но вот неизвестный слушатель что-то нащупал и теперь пытается настроиться точнее. Треск сменяется музыкой, но что это за музыка – рваный ритм незнакомых по звучанию инструментов бьет не только по ушам, но надрывом низких частот по всему телу. Губы снова открываются, и я, наконец, слышу песню, точнее, звучащие речитативом слова:

Словно в глаза смерти,

Смотришь в глаза Смерти…

Звук обрывается. Помещение вдруг оказывается не выжженной комнатой, а довольно большим залом, заполненным людьми и массой осветительной и, вероятно, съемочной аппаратуры, по крайней мере, я так ее идентифицировал. Две девушки бросаются к актрисе или певице, продолжающей стоять на колене у макета окна, но та, не дожидаясь помощи, встает, сдирает нашлепку с уха, сунув ее в руки одной из ассистенток, и что-то грубо говорит другой. Так что, получается, они здесь кино снимают? Нет, клип. Я не понял этого слова, но откуда-то из глубины памяти всплыло, что клип – это короткое аудиовизуальное произведение, выполняющее основную цель развлечения зрителей. Ничего себе они развлекаются!

Тут я замечаю, что актриса или певица, оттолкнув одну из девушек, идет ко мне – не в мою сторону, а именно ко мне. По мере приближения она начинает наливаться цветом: темные губы становятся все краснее, пока не принимают цвет венозной крови, волосы или то, что их заменяло, приобретают темно-фиолетовый, точнее фиолетово-черный оттенок, а глаза с узким зрачком наливаются оранжевым. Не дойдя полшага, так, что все пространство моего зрения занимает лицо с черными провалами глазниц на грязно-белом фоне, она улыбается, а улыбается ли, обнажив ровный ряд белоснежных зубов, только слегка нарушенный остриями небольших клыков.

– Потанцуем?!

Я сидел на кровати со сбившимся до пояса одеялом. Рядом спокойно дышала Ольга. Ну не хрена ж себе, так и инфаркт недолго схлопотать. Постарался встать, не гремя пружинами.

– Ты куда? – раздался сонный голос.

– Подышать. Спи.

Схватил полотенце, что висело на спинке стула, и пошел в сени – вытереть холодный пот и на самом деле отдышаться.

Доведут меня эти сны до желтого дома, как пить дать доведут. Ладно, раньше я видел свое возможное прошлое, откуда сюда и попал, а это что? Будущее? Вот уж вряд ли, будущего нет! Подсознание балует, а что сказать хочет? Да все, что угодно! Есть такой способ – если пытаешься решить какую-либо проблему, но ничего не получается, то отпусти ситуацию: есть большая доля вероятности, что проблема решится, вот только как, это никогда не угадаешь. Надо пока отпустить.

Глава 2

Женщине, открывшей дверь, на первый взгляд можно было дать лет двадцать восемь, но приглядевшись, стоило скинуть минимум пять – фетровый берет и немного мешковатый жакет ее значительно старили.

– Здравствуйте, Анна. Вы ведь Анна, я не перепутал?

– Нет. Но мне сейчас некогда. Я в комендатуре работаю, а немцы не любят, когда опаздывают. Можем поговорить по дороге?

– Не хотелось бы, чтобы нас видели вместе. Вам привет от Самуила Яковлевича.

– Не знаю такого.

– Ну как же, он еще спрашивал вас, за что РКСМ получил первый орден. Вспомнили?

– Да. Вы кто?

– Да так, леший. В лесу живу, незваным гостям неприятности по жизни устраиваю.

– Я бы хотела с ним лично переговорить.

– Не получится, он сейчас в другом лесу, не имею даже права сказать, в каком. Нам от него только ваш контакт передали, да и слова про первый орден вроде как для опознания.

– И что вы хотите?

– Да ничего особенного. Просто понаблюдайте, как ночью немецкие патрули перемещаются.

– Ночью на улицу выходить нельзя.

– Нас интересует только, как и когда они мимо вашего дома проходят. Несколько человек в разных местах посмотрят, а мы будем знать все их маршруты.

Тут я немного лукавил, не было у меня нескольких человек, чтобы вскрыть всю систему патрулирования, но худо-бедно с чего-то начинать надо.

– Вы в комендатуре чем занимаетесь?

– Учетом сбора сельхозпродукции. Сейчас в основном мясом для мясного цеха в Больших Жарцах.

– И как дела с мясом?

– Плохо, но вчера комендант получил много денег, вроде как несколько миллионов, будут организовывать закупки.

– Марки?

– Нет, что вы, наши рубли, наверно, во время последнего наступления захватили.

– Интересно, но не буду вас задерживать. Через некоторое время, точно не могу сказать когда, придет человек, передаст вам привет от подруги. Кстати, как ее зовут?

– Кого?

– Вашу подругу, уехавшую из города.

– Катя.

– Вот и отлично, значит, привет от Кати. А сейчас, извините, дела.

Пока шел до гостиницы, где заночевали Кузьма с Германом, пару раз проверился на наличие «хвоста». Конечно, в оперативных делах я полный лох, но и гестапо сюда вряд ли пришлет корифеев сыскного дела. Так что, скорее всего, все хорошо.

Говоров запрягал свою флегматичную животинку, Фефер курил в стороне самокрутку.

– Позавтракали уже?

– Не, так, сухомятки своей с кипяточком похлебали. Цены тут зверские. Поселили по записке из комендатуры, но за еду гроши требуют немереные. Ну их. А сам?

– В норме. И нечего лыбиться. Поехали, что ли.

Дорога домой, она вдвое короче, чем из дома. Обедали в Жирносеках, откуда мы с Фефером уже и отправились дальше.

– Герман, у тебя девушка есть?

– Неа.

– Теперь есть.

– Не понял.

– Запоминай: Анна Вашкевич, живет на улице Минской, дом шесть. Дня через три-четыре зайдешь, передашь привет от Кати, так ее подругу зовут. Той в городе сейчас нет. Обрадуешь девушку, что у нее теперь такой гарный хлопец завелся. Да, цветы можешь не приносить, а вот какую корзинку с провизией прихвати.

– А она гарбузом не угостит?

– А это как себя поведешь. Я тебя спать с ней не заставляю – вам работать вместе, ну а дальше, как сложится.

– Делать-то чего надо?

– Пока только собирать сведения. Она живет рядом с аптечным складом, а медикаменты нам дозарезу нужны, работает в комендатуре, вроде как курирует мясной цех в Жарцах.

– Чего делает?

– Заведует поставками мяса. Соображаешь?

– Ага. Здорово. А как на нее вышел?

– Через третьего секретаря горкома комсомола.

– Через Фишмана, так он вроде еще до немцев усвистал.

– Вот и хорошо, что усвистал, меньше народа – легче дышать. Второе задание для вас: создание городского подполья, ну, или выход на существующее, если оно есть. Но только с чувством, с толком, с расстановкой – семь раз отмерь, потом подуй на воду и только после режь. Ясно?

– Леший, ну не маленький уже.

– Гера, сейчас ты практически сам по себе, а вот когда за твоей спиной будут десятки людей, то твоя ошибка – это их смерть.

– Ты потому такой смурной все время?

– И поэтому тоже.

Калиничев встречал меня уже около лесопилки, которая опять простаивала. Видно, хорошо наладил разведку, по крайней мере, перемещения командира бдит.

– Так, Василий Львович, что у нас плохого?

– Все нормально, товарищ командир. Я о чем хотел поговорить, если собираемся пленных освобождать, то надо срочно – немцы увеличили колонны человек до двухсот-трехсот, но, главное, усилили охрану. Мы, конечно, и с десятком фрицев справимся, особенно из грамотной засады, но могут пленных много побить – теперь каждую колонну по два пулемета сопровождают.

– Думаешь, были уже попытки нападения?

– Вряд ли, скорее, побеги.

– Ясно. Завтра операцию сможем провести?

– Да, все готово.

– Ну, тогда – с богом!

* * *

Скорость колонны не превышала трех километров в час. Видно, что люди были здорово измотаны – шли уже не первый день, а зная щедрость немцев, немудрено было догадаться, насколько хреновым было питание пленных.

– Василий, сколько их?

– Наших двести одиннадцать насчитали. Полчаса было на двоих больше – расстреляли, сволочи. Еще пятеро еле идут. Немцев девятнадцать человек при двух пулеметах, больше половины с автоматами.

– Командуй!

– Есть!

Командовать Калиничев не стал, просто переместился на пару метров левее и тронул за плечо пулеметчика. Тут же длинная, патронов на двадцать, очередь смахнула с замыкающей телеги сразу трех немцев – возчика и пулеметный расчет. В голове колонны ударил еще один пулемет – наш «дегтярь», судя по тому, что ему не ответил немецкий, так же удачно. На всем протяжении колонны захлопали выстрелы.

Неприятность этой засады состояла в том, что огонь нам приходилось вести с обеих сторон, что само по себе уже опасно. А уж то, что каждый промах по врагу – это почти гарантированное поражение кого-либо из пленных, накладывало негативный отпечаток на нервную систему стрелков. Хоть мы и отобрали два десятка лучших, но нервы все одно не железные – как минимум три-четыре промаха все же допустили. Избежавшие пули, а может, просто не сильно раненные враги открыли ответный огонь. Преимущественно из положения лежа. Наши же бойцы, следовавшие в колонне, замешкались – попадали на дорогу около половины, остальные либо встали столбом, либо пытались идти, натыкаясь на стоящих и лежащих товарищей. Но вот наконец до некоторых полностью дошло, что происходит, – около трех десятков пленных бросились в разные стороны. Вернее, это, наверное, им показалось, что бросились, а, на мой взгляд, скорее заковыляли, тем самым перекрыв нашим стрелкам направления стрельбы.

По большей части им повезло, так как немцы вели огонь по нам и проигнорировали попытку побега, но, на моих глазах, трое упали почти сразу. Вот тут и произошло следующее событие, завершившее не слишком удачное начало операции – некоторые из пленных решили не бежать или тупо ждать дальнейшего развития событий, а активно вмешаться. Причем таких активных оказалось достаточно, чтобы буквально похоронить оставшихся в живых немцев – на каждого, в конце концов, набралось по пять-шесть человек, навалившихся сверху. Конечно, сначала это были единицы, бросившиеся на спины отвернувшихся от них врагов. Кому-то из фрицев даже удалось вывернуться, но больше они сделать ничего не успели – их душили, били, топтали. Кому не досталось живых врагов, пинали трупы.

Как только началась свалка, тут же рванул на дорогу. Вместе со мной туда же побежали Калиничев и еще несколько бойцов.

– Все направо! В лес! Быстрее!

На нас обратило внимания не больше четверти пленных, и только половина из них послушались приказов.

– Направо! По ходу движения направо! Помогите раненым и тем, кто плохо передвигается! Быстрее!

За находящимся метрах в двухстах сзади поворотом ударил пулемет, к которому присоединились несколько винтовок. Хорошо, если засада остановила одиночный грузовик, но надежды на это мало, отучились фрицы ездить по одному, но будем надеяться, что колонна не на десяток машин. Судя по тому, что немцы не отвечают, все не так плохо. Ну вот, похоже, начали отстреливаться. Сколько, сказать сложно – от пяти до десяти стволов. Ничего, наши справятся. Засаде надо только пугануть и отойти.

На дороге остались только самые упертые, что-то еще пытающиеся доказать трупам врагов. Одного, влепившего оплеуху партизану, что пытался оттащить того от убитого немца, даже слегка отоварили прикладом, что пошло на пользу. Пулеметчики сработали грамотно – лошади в обеих телегах не пострадали. На телеги сейчас складывали трупы немцев – этих далеко не повезут, разденут и бросят по дороге, точнее, в стороне от нашего пути.

Вот заработал пулемет передовой засады. Все, уже не важно – в небо взлетела зеленая ракета. Общий отход!

Нет, бардак на этом отнюдь не закончился. В лесу по ходу движения раздавали хлеб и формировали маршевые колонны. Пытались формировать. Получалось не очень. Мат Нефедова витал среди деревьев ощутимым плотным туманом. Даже не знал, что наш интеллигентный капитан может так ругаться. Ругался он, кстати, не один, но прочее сквернословие ощущалось как скромное приглушенное эхо. За пять минут движение в глубь леса, которое не прекращалось, неорганизованный беспорядок постепенно перерождался в организованный. Наконец образовалось нечто похожее на четыре колонны, как гусеницы, расползающиеся все дальше друг от друга.

– Капитан, сколько нетранспортабельных?

– Четырнадцать.

– Донесем?

– А куда мы денемся с подводной лодки?

Еще один любитель моих анекдотов, но раз пытается шутить, значит, нервный откат пошел.

– Хорошо. Дальше по плану, встречаемся в лагере номер три.

В лагерь пришли уже затемно. Скорость хода у голодных и уставших людей совсем почти никакая. Плюс переправа через две, пусть и небольшие, речки. Одно хорошо – люди запили сухпай, что им выдали, – немного хлеба с еще меньшим куском мяса, опасались проблем, если сразу дадим много. Здесь всех уже ждала горячая пища, не только каша, но даже куриный бульон, хоть и жидкий. Что такое три десятка кур на две сотни человек?

Совещание проводили уже глубокой ночью.

– Капитан, что у нас с потерями?

– Двое умерли в дороге, пять тяжелых, остальные легко и средней тяжести – этих одиннадцать. По троим из тяжелых прогноз неутешительный. Лекарства нужны.

– Знаю. Работаю над этим. Старшина, что с довольствием?

– Без изменений. Еды больше не стало, а вот едоков… Шансы, что зиму переживем, есть, но надо активизировать добычу продовольствия. С теплой одеждой еще хуже, раньше кое-как закрывали потребности на три четвертых, то теперь, считай, сползли на половину. По медикаментам капитан сказал уже. По оружию не хватает больше ста стволов, боекомплект, если на всех делить, совсем мизер, кошкины слезки. А коли, как сейчас, пулеметчиков держать на особом положении, то остальным по два десятка патронов останется. До зимы, конечно, еще дожить надо, беспорточных можно и в землянках держать, оружие им там тоже не особо надо, но кормить всех придется. А как? Вот и ломаю голову. Операции вроде сегодняшней будем продолжать? Если будем, то зимой просто вымрем, как мамонты.

– Надо, – влез Матвеев. Где, спрашивается, воинская субординация? – Русские своих не бросают.

Эх, бросают, Коля! Но лучше, как ты, верить, что нет.

– Кто еще как считает?

– Понаблюдать надо, – осторожно взял слово Калиничев. – Вряд ли немцы продолжат гнать людей так же. Что-нибудь придумают: либо еще увеличат охрану, либо засады на нас начнут организовывать. Мы ведь и сегодня не на такую охрану надеялись. Максимум на десять-двенадцать человек, оттого и накладка произошла – не хватило по два стрелка на каждого охранника, как рассчитывали. Я с запасом два десятка взял, а у них только пеших тринадцать. Если еще добавят дозоры на флангах, а скорость у колонны плевая, не отстанут, то хрен нам даже и так свезет.

– Вот и займись наблюдением, только издалека. Как бы они уже в ночь охотников не понасажали.

– Сделаю. Боровой мне тут собачку подогнал, немца за версту чует, от чего и жива, почитай, осталась.

– Георгий, на тебе доведение до старост, наших, естественно, текущей ситуации.

– Понял. Они тоже поймут, ныть станут, что продовольствия нет.

– Конечно, станут, только ты им объясни, коли в отряде еды не будет, придется им бойцов под зиму на постой брать. Короче, пусть думают.

– Тогда они не ныть, а выть начнут.

– Пусть ноют, пусть воют, но продовольствие достанут.

– Вроде бы, – осторожно начал Матвеев. – Раньше политика другой была, местных не сердить.

– И сейчас не поменялась. Сердить не надо, а вот напрягать все ж придется. Старшина, мы из болота еще винтовки извлечь сможем?

– Почему бы не смочь, вот только боезапаса к ним, как я и говорил, там нет. Ну не положили прошлый раз.

– Озаботим Георгия, как со старостами будет говорить, пусть поспрошает, может, у них какая заначка есть. Поговоришь?

– Так им все одно гильзы нужны будут для отчета перед немцами.

– Ну, может, у них еще где припрятано, после боев собрали или брошенное что на дороге нашли.

– Тут надо не с ними, а с пацанами базарить. Конфет бы каких или шоколаду.

– Старшина, найдем?

– Немного есть, но это неприкосновенный запас, да и зачем пацанам конфеты? Нет, они, конечно, все сожрут, но, может, чем попроще обойдемся. Ножами немецкими складными, например.

– Ножи тоже сойдут, – Жорка заулыбался. – А шоколад девчонкам пойдет. Либо напрямую, либо через ухажеров их. Те, что постарше, чтобы подлизаться к своим кралям, хоть немецкие корпусные склады обнесут.

– Вот это ты мне прекрати, – показал Жорке кулак. – Только бесхозное или сведения. Ты про корпусные склады так, для красного словца или что-то конкретное знаешь?

– Проскакивает тут кое-что, но пока конкретно говорить рано, проверить надо.

Ну, нехай проверяет.

– Тогда пока все, товарищи, остальное в рабочем порядке.

Совещание хоть и закончилось, но голове моей роздыху, похоже, не намечается. Мария все время, пока мы заседали, крутилась невдалеке, постоянно посматривая в нашу сторону. Прямо Мата Хари белорусского розлива. Ох, не нравятся мне ее взгляды.

– Маша, ты чего-то хотела?

Девушка замялась, опустила очи долу, но совладала с собой и подняла глаза, продемонстрировав решительность во взгляде.

– Ты, правда, в Полоцк к крале ездил?

Что-то такое я и предполагал. И что теперь говорить? Перефразируя, лучше горькая, но правда, чем прекрасная, но ложь? Не знаю. И чего-то боюсь.

– Ездил, чтобы встретиться с нашим человеком, боялся, что он попал в беду, – глаза Маши чуть ли не вспыхнули, но после продолжения погасли. – Да, это женщина.

– Ты ее любишь?

– Не знаю. Может быть, – не хватило духу сказать правду.

Что же за сволочь я такая, думал уже удаляясь, – не рубят хвост частями. Трусость в человеке все-таки сидит глубоко. Вроде и пуль стал меньше бояться, а вот сказать больную правду уже воли не хватает. А о Маше ли я беспокоюсь? Может, наоборот – о себе? Что, подлец, запасной аэродром готовишь? А вот ни хрена. Нет у меня к девушке никаких чувств, кроме жалости и страха причинить боль. О другом даже думать не моги! Повернуться, подойти и сказать правду? И будь что будет.

Пройти успел всего шагов десять, но, обернувшись, Маши уже не увидел. Может, к лучшему? А вот это вряд ли.

Вальтер был завален работой если не по уши, то по плечи точно. Сегодня ему помогали аж четверо наших бойцов. Перед немцем стоял полуразобранный пулемет, очень похожий на ноль восьмую немецкую модель, тот, который из лагеря забрали, но без станка, на сошках и с прикладом. Рядом стоял такой же второй, около которого и собрались красноармейцы.

– Здравствуйте, Вальтер. Что за чудо? На восьмой похож. Из вчерашних?

– Здравствуйте, господин командир. Он и есть, модификация пятнадцатого года под ручной. Не видели раньше?

Я, конечно, нет, а вот Зелински такие вроде застал, но вспоминается как-то смутно.

– Почему они у тебя?

– Господин капитан приказал осмотреть и объяснить вот этим камрадам, как с ними обращаться.

Ах, вот для чего здесь эта четверка. Самый сообразительный, заметив заминку в нашем разговоре с Вальтером, тут же полез с докладом.

– Товарищ командир, проходим инструктаж по овладению трофейным пулеметом. Командир пулеметного расчета красноармеец Гордеев.

– Как, языковой барьер не мешает?

– Нет, товарищ командир. Да и пулемет этот «максим максимом», только здорово легче. А немца мы научились понимать.

– Значит, хорошая машинка?

– Хорошая, только магазинов у них по одному. Лента, правда, отличная. Металлическая, не то что наши холщовые, отказов должно быть меньше.

– Хорошо, занимайтесь.

За то время, пока я разговаривал с бойцом, Вальтер, и когда успевает, уже собрал пулемет.

– Еще интересного чего было?

– Да, два ваших пистолета-пулемета с круглыми дисками под маузеровский пистолетный патрон. Хорошие, лучше наших, но к ним тоже по два диска всего. Их господа офицеры забрали уже. Остальное обычные тридцать восьмые и девяносто восьмые карабины.

– Работы, я смотрю, у тебя хватает.

– Почти уже закончил, осталось восемь ваших винтовок в порядок привести, долго в воде пролежали.

– Скоро тебе такого добра еще натащат.

– Да, у вас пополнение, я слышал.

– Именно, так что готовь масло, керосин или чего там надо. Работников подкинем. Может, даже, сначала раздадим оружие, а уже потом драить заставим, тогда на тебе только надзор.

– Боюсь, ваши люди, особенно из новых, не будут меня слушать. А к уходу за оружием в основном относятся плохо.

– Так, с этого места поподробнее. Кто плохо относится?

– Большинство. За чистотой оружия не следят, чистят редко и не тщательно.

Так, будет кому-то большая взбучка.

– Я понял, Вальтер. Занимайся своим делом, а пистон я кому надо вставлю. Пистон, это в смысле капсюль.

Нефедова найти не удалось, усвистал уже в третий лагерь, потому пистон получил старшина. Ловить на улице никого не стали, а взгрели отдыхающую смену. С чистотой оружия и правда был полный бардак. Нет, мхом, конечно, оно не поросло, но гарантировать штатную работу механизмов, в основном это, конечно, относилось к автоматическому оружию, Кошка наотрез отказался и пошел сыпать нарядами. В лагере отчетливо запахло машинным маслом.

До вечера мы с Матвеевым вздрючили первый и второй лагерь, где народ распустился как бы ни еще больше.

Калиничев вернулся уже по темноте. Да, похоже, немцев мы перепугали сильно. Автоколонны стали ходить еще реже, но теперь насчитывали не менее двадцати-тридцати машин, в том числе с ними туда-сюда мотается и бронеавтомобиль, похоже, та самая двадцатка, БА-20, что мы как-то встретили. Сопровождает он не каждую колонну, но на дороге появляется периодически. Пленных же вообще не было. Видимо, нашу дилемму фрицы решили самостоятельно. Ну, это мы еще поглядим.

* * *

– В общем, так, – Байстрюк склонился над картой так, чтобы не заслонять мне обзор. – Вот здесь, если по железке на север двигать, не доезжая Замошья, это где саперов приложили, есть разъезд. Он без названия, просто под номером девятнадцать числится. А около него здоровенный лабаз, раньше там пиломатериалы складировали, что с соседних лесопилок поступали. Теперь немчура вышки поставила, колючкой все опутала. Вагоны разгружают, автомобили, наоборот, загружают и на восток гонят. К сожалению, больше ничего конкретного.

– Калиничев, что скажешь? – я глянул на задумчивого начальника разведки. – Имеет смысл пощупать?

– Имеет. Отправлю группу. Сержант, у вас выход на местных есть?

– В Замошье, в двадцать втором доме живет Силантий Ивашкевич. Он свояк бургомистра из Молодежек, Бориса Сосновского.

– Надежен?

– Борису он это рассказал с намеком. То, что свояк с нами знается, Силантий подозревает. А вот с каким намеком говорил, тут уж бес его знает. Может, для пользы нашей, а может, и нет.

– Еще есть через кого на него выйти?

– Не знаю, да вы, товарищ лейтенант, у Бориса сами и спросите, все одно ж пойдете сначала с ним поговорить.

– Спасибо за совет, – лейтенант криво усмехнулся.

– Да мы же завсегда, пожалуйста.

– Сержант, – цыкнул я на Жорку. – Отвечайте на вопросы старшего по званию по существу.

– Есть, товарищ командир партизанского отряда «Полоцкий мститель», – Байстрюк встал навытяжку, уставившись на меня бараньими глазами.

Тьфу ты, клоун. Опять пора песочить. Дисциплина падает со скоростью стрелки осциллографа, стремительный домкрат отдыхает. Сегодня с утра старшина еще трех похмельных в яму на губу отправил. Говорит, самогон поступает в отряд во все больших количествах отвратного качества. Зимой, того и гляди, голодать будем, а продукты на самогон переводятся. Да, с деревенскими хрен что поделаешь. Что им лекции читать?

– У вас все, сержант?

– Так точно.

Калиничев поморщился, но промолчал. А вот от старорежимных «так точно», «никак нет» и прочих Жорку хрен отучишь, если уж гауптвахта до войны не исправила, то хоть кол на голове теши.

– У вас, лейтенант?

– Есть непроверенная информация, хотел бы провести разведку.

– Что за информация, – Василий промолчал, выразительно глянув на Байстрюка. Тоже мне, тайны мадридского двора. – Сержант, свободны. Через полчаса подойдите ко мне, разговор будет.

Угу, будет, и неприятный.

– Продолжай, – кивнул лейтенанту, заодно давая знак, что можно перейти к менее формальному общению. Лейтенант мне нравился, чувствовалось, что был хорошим грамотным командиром и станет еще лучше, если выживет, конечно.

– Есть сведения, что здесь, – Калиничев ткнул в карту, – немецкий аэродром.

– Откуда?

– До смешного. Когда вчера на разведку к дороге пошли, Борового встретил. Ну, языками слегка зацепились, а я возьми да скажи: узнать бы еще, откуда немецкие самолеты нас гоняли. А он возьми да ответь: а чего думать – вестимо, с аэродрома из-под Владычино. Мол, самое близкое место, раньше там наши базировались, а теперь, небось, немцы.

– Хм, километров тридцать будет, это если по прямой. Не факт, что он там.

– Туда самолеты после бомбежки уходили, во всяком случае, в ту сторону.

– Ну а нам-то что?

– А зачем здесь аэродром нужен, не нас же гонять? А если они его для перегона самолетов на фронт используют? Ну, там для дозаправки и прочее.

– Ага. А это значит, там может не один «Шторх» куковать, а есть шанс еще кого зацепить, – а еще там может быть прочая авиационная инфраструктура, в том числе и топливо. – Посылай группу.

Глава 3

– Исходя из вышеперечисленного, мы имеем: на самом аэродроме находятся примерно шестьдесят-семьдесят солдат противника, из которых около двадцати – двадцати пяти несут караульную службу, остальные техники и прочая обслуга. На вооружении охраны в основном карабины, но тут и тут, – Калиничев ткнул в разложенную на столе схему, – оборудованы две пулеметные огневые точки. Ничего особенного – выложенные в три четверти круга мешки, наполненные, вероятно, песком. Чуть выше метра. Здесь и здесь – подобного типа сооружения, но большего размера, вокруг малокалиберных зенитных установок. Расчетов при них нет. Одновременно на постах находятся от шести человек днем, до восьми ночью. Утром, после обеда и вечером по периметру проходит парный патруль – проволоку проверяет. Проволочное заграждение простое – колючка на двухметровых столбах, редкая – если одну нитку срезать, то можно спокойно пролезть. Да, они там банок консервных еще понавешали, пустых. Нечасто, но если неосторожно дернуть проволоку, то могут и забренчать, но от ветра они и так время от времени постукивают. Вот здесь стоит что-то вроде прожектора, бойцы точно не поняли, что именно, но по описанию похоже.

– Значит, семьдесят, – капитан потер подбородок. – Немало.

– В связи с тем, что ночью на аэродроме могут быть самолеты, то еще и экипажи, – я тоже задумался. – Лейтенант, сколько их там бывает?

– Самое большое, за три ночи наблюдения – четыре. За день дозаправляется до полутора десятков. Половина транспортники – те как на запад, так и на восток летят. Остальные боевые – те на восток. Ну, еще маленький самолетик есть, он там всегда стоит.

– Тащ командир, пилоты, по-моему, это фуфло. – Байстрюк, как всегда, в своем репертуаре. Нефедову не нравится, что он присутствует на наших совещаниях, но по мне толк от него есть. Иногда предлагает неординарные решения, не все подходят, но от некоторых толк бывает. Он как бы олицетворяет собой этакую молодежную прослойку, не обремененную высоким образованием, но имеющую приличный житейский опыт. У старшины свой опыт, у капитана и меня свой, даже лейтенант, хоть по возрасту с Жоркой и схож, но на вещи смотрит по-другому.

– В смысле? – Нефедов, как всегда, недоволен, что Георгий влез без спросу, но терпит. Привычка.

– Да чего они со своими пестиками могут? Только бегать будут, как ошпаренные, какие из них вояки.

– Не думаю. Если в казарме засядут, то могут и дел наделать. Пистолеты в тесных помещениях получше карабинов будут, а вот то, что у них нет опыта наземной войны, это, наверно, правда. Элита.

Не любит капитан элиту, причем любую, что военную, что хозяйственную, да и вроде бы партийную недолюбливает.

– Откуда может подойти подкрепление к противнику? – летчики не так важны сейчас, потому перевожу внимание на более актуальные темы.

– К аэродрому можно подъехать по двум дорогам, – лейтенант обращается уже к карте. – Но с трех направлений, потому как к северной дороге примыкает еще одна, с северо-запада. Наиболее вероятное направление – это юг, здесь в деревне Азино довольно большой гарнизон стоит, до трех десятков немцев. С севера Владычино, немцев нет, но есть полицейский опорный пункт – это они его так называют. Полицаев там шестеро, но не думаю, что они задницу оторвут, особенно если поймут, что им ее мы можем оторвать. С северо-запада Борки, но там чисто.

– Это, я так понимаю, те, кто могут отреагировать в течение часа, а в течение трех-четырех?

– Здесь сказать сложнее. За четыре часа, хоть и по ночи, могут и из Полоцка нагрянуть, а уж днем подавно. У них же рация – если сигнал подадут…

– Ладно, пока отложим, – капитан опять пододвинул схему. – Что по постройкам?

– Вот эта, большая, казарма. К ней примыкает пристройка, над ней антенна – здесь, скорее всего, рация. Здесь, с противоположной стороны полосы склад, но в него почти никогда не заходят, может, и пустой. А тут, чуть в стороне цистерны, из них самолеты заправляют, точнее, сначала в бочки заливают топливо, а потом на грузовике, он здесь же рядом всегда стоит, везут к самолетам. Те ставят сюда, около западной зенитки.

Строений на большой площадке аэродрома было негусто. Хорошо это или плохо? А вот хрен его знает. С одной стороны, хорошо – мало будущих очагов сопротивления, с другой – вокруг них много свободного пространства, причем хорошо простреливаемого. Поправил полушубок. Да, еще неприятность – сегодня снег выпал. Старшина говорит, что он стает – не держится никогда первый снег, но все равно неприятно. Что ночь, что день, а красоваться на белом, изображая из себя мишени… Есть, правда, уже белый камуфляж, но мало.

– Старшина, что из техники можем выделить для рейда?

Кошка даже не задумался.

– На ходу, считай, все, но бензина мало. Три машины и мотоциклы заправим, и все. Думаешь, удастся топливо у немцев взять?

– Если сами не спалим случайно. А гужевой транспорт как?

– Тут от времени зависит. Если дня два дашь, то от двадцати до тридцати телег наберем.

– Капитан, сколько людей можно привлечь для операции?

– Да хоть всех, почти. Только зачем нам там пять сотен бойцов, да и не проведешь их без проблем. Надо брать первую и вторую роты и все усиление, что есть.

– Пушки взять хочешь?

– Нет, пушки пусть лежат там, где их старшина припрятал. ДШК тоже оставим, патронов к нему, считай, нет. Минометы возьму и ампуломет. Лейтенант, есть там, где минометы расположить?

– Да, специально разведчикам дал указания и под минометы позиции разведать, и под сорокапятки.

– Тогда так, старшина, пятидесятимиллиметровые я забираю все, а под восемьдесят второй пятьдесят, нет, хватит сорока штук. Это все равно больше, чем пятидесяток осталось.

– С артиллерией и зажигалками надо бы поосторожнее, – заволновался Кошка. – Особенно с огнем.

– Не боись, старшина, будет тебе бензин, весь не сожжем.

– Что у нас по подрывным группам? И по зарядам тоже.

В этот раз старшина думал секунд десять.

– Групп готовых четыре, с зарядами хуже. Научились делать самодельные взрыватели из гильз, но срабатывают они не всегда, а если срабатывают, то не всегда детонация проходит. Где-то один раз из двух. Решили просто ставить по три взрывателя на заряд. Если принять этот вариант, то десятка три есть. Можно, конечно, немецкие в дело пустить, но хотелось бы придержать – поездов фашисты с каждым днем все больше пускают, а на морозе наши самоделки могут и вообще сдохнуть без толку.

– Ясно, тогда три группы отправляем в Псковскую область. Мы там уже раз были, так что местность хоть как, но знакома. Пусть минируют железку на участке Идрица – Пустошка, ну и можно еще восточнее. Надо от нашего месторасположения немцам глаза отвести. Подрывники уходят прямо сегодня. Одна группа готовится с отрядом на аэродром. Все?

– Товарищ командир, – вот и Матвеев проклюнулся, а то молчал все время. – Кроме бензина, неплохо бы и рацию захватить.

– Неплохо. А толку?

– Так мы, когда свежих опрашивали, про раненых забыли…

– И?

– Есть там один мужичок, Кондратьев, он, оказывается, радиолюбитель. Добровольцем пошел, попал просто в стрелки, а оказался мужик с мозгами. Я ему немецкие рации, что от эсэсовцев достались, показал, так он говорит, толку от них чуть. Нужно что помощней и с другим диапазоном частот. Я в этих делах никак, но тот утверждает, что может связь с Большой землей наладить.

– Здорово бы, конечно, но даже если он до Москвы достучится, то кто нам там поверит?

– Вот и он так сказал. Но это если людей нужных не знать.

– А он знает?

– Важных не знает, но московских радиолюбителей, говорит, знакомых немало. У них там какие-то свои заморочки с паролями и прочими хитростями. В общем, если он со своими свяжется, то уже полдела сделано будет. Это с его слов.

Попробовать, конечно, стоит, но что-то мне говорит, что толку будет чуть.

– А еще, – снова влез Байстрюк, – крупнокалиберный пулемет тоже можно взять – к нему патронов добавилось.

– Откуда? – оживился Кошка. – Почему я не знаю?

– От пацанвы местной. Я же говорил, что если место хорошо прикормить, то клев будет.

– Сколько?

– Пока сорок три, но обещали еще поискать, и мины «пятидесятки» есть – шесть ящиков, а еще они БТ подбитый нашли, без пулемета, правда, но снарядов, говорят, завались. Только они патефон хотят.

– Что, танцы будут устраивать? – старшина хмыкнул.

– Именно, пацаны же перед девчонками хвосты распускают.

– Хорошо, будет им патефон и пластинок десяток, есть у меня парные. Только ты уж поторгуйся там.

– Чай, мы с Привоза. Не боись, папаша, Жора своего не упустит.

– Отставить базар, – я хлопнул по столу. – Если кто давно сортир не копал, могу поспособствовать.

* * *

Часовой у ворот чесал задницу. Вот час смотрю, а он все стоит и чешет – не постоянно, но периодически. Жорка уже минут через пять начал хихикать и предложил выписать ему пилюлю от чесотки. Естественно, свинцовую. Это он так творчески обыгрывает мою шутку о лучшем средстве от перхоти. Что меня в свою очередь удивило, это то, что он не слышал о гильотине. На что этот обормот, совершенно не стесняясь, заявил, что учебник истории шел в школе на самокрутки первым.

А темнеет сейчас рано, ноябрь, почитай, уже на носу. Хорошо, снег растаял – прав был, однако, старшина. А вот распутица страшная. Пока прошлой ночью гнали машины, сели в грязь четыре раза. Однажды даже обе машины пришлось вытягивать, но добрались, и вроде даже никто на нас внимания не обратил – из тех, кому не надо.

Патруль прошел, через полчаса можно на позиции выходить – капитан прислал вестового, что он может хоть сейчас начинать. А вот этого не надо – спешка нужна в других случаях. И опять меня колотит. Нервишки. Нервишки лечить надо, но нет у нас санатория с лечебными грязями и душем Шарко. Обычной грязи завались, дождь – да хоть залейся, но это не помогает, вроде как даже наоборот. Дождичек, кстати, опять накрапывать начинает. Для легочного здоровья это не полезно, а вот то, что он еще немного нас прикроет в наступающей темноте – вот это ему респект и уважуха.

Что за черт! Чего это они забегали? Ох, не к добру это. С фигни этой, которая вроде бы прожектор, зачем-то брезент стаскивают. Точно – прожектор. Включили и луч почему-то вверх направили, его, кстати, в каплях дождя хорошо видно. А вот и ж-ж-ж – летит кто-то. Блин, если грохнутся при посадке, тут всю ночь такой муравейник будет! Вот они, две штуки, маленькие, не то что два транспортника и бомбер, что на стоянках. Похоже, истребители. Пошли на круг, а прожектористы луч опустили и сейчас посадочную полосу освещают. Вот сейчас и глянем, грохнутся или как.

Не грохнулись – зашли на посадку сразу один за другим с разницей метров в двести и спокойно сели. Мастера. Вот дождались кого-то из аэродромной обслуги и поехали своим ходом на стоянку. Вылезли и почапали в сторону казармы, только в кабины что-то объемное забросили, стащив с себя. Наверное, парашюты.

А к самолетам уже грузовик с бочками рулит. Вот гадство, теперь не меньше часа провозятся, по крайней мере, с большими столько возились.

Ан нет, немцы тоже спать хотят – меньше чем за полчаса управились. Что-то сказали напоследок часовому, наверное, пожелали спокойной ночи, загоготали и тоже отправились к казарме. Автомобиль встал на свое законное место у бочек с топливом. Наконец затихли.

В казарме еще продолжал гореть свет – небось, летчики ужинают. В животе при мыслях о еде аж забурчало.

– Жорка, пожрать чего оставили?

– Да вот перловка – холодная только, сам же знаешь.

– Давай команду на выдвижение, а я пока успею червячка заморить.

Наедаться перед боем примета нехорошая, но мне сегодня в атаку не идти.

Атаковать решили, не дожидаясь утра, утренний сон он, конечно, сладок, и гостей никто не ждет, но нам еще когти рвать, а нас много. Старшина добыл только тринадцать телег. Хоть я и не суеверный почти, особенно когда мне всякая чертовщина не снится, но огорчился. Не из-за самой цифры, а то, что она такая маленькая. Пришлось брать с собой несунов. Для порядка обозвали их резервом, но главная, я надеюсь, их задача – утащить все, что под руки попадется. Резервом командует наш главный хомяк Кошка, ну тут ему и вожжи в руки.

Электростанцию немцы ночью не гоняют, потому и освещение тусклое – шесть керосиновых фонарей на весь аэродром. Удастся нашим хоть сколько часовых тихо снять? По идее, уже должны начать. Ага, какое-то шебаршение около самолетов. Вот только не я один его заметил.

– Hans, was bei dir passiert? (Ганс, что у тебя происходит?)

Нет ответа! Ба-ба-бам! Ответили! Сразу с трех сторон! Пока в работу включились три пулемета и два десятка винтовок – как и должно было быть. А вот дальше начался бардак! Как это – одни стреляют, а другим нельзя? С каждой секундой все больше желающих присоединиться к веселью открывали огонь. Черт побери, в немцев они хрен попадут, а вот бензин сожгут и рацию угробят, как два пальца… Немцы, кстати, не очень-то и пострадали – оба пулемета уже лупят по нам, только в путь. Черт, черт, черт! Если сейчас еще и из казармы выскочат, то совсем беда.

Бух! Тяжелая мина удачно легла перед дверью казармы, когда та только открылась, смахнув назад немца, пытавшегося покинуть теплое жилье. Ну куда на холод в одном исподнем?

Бат-ц! А это уже «пятидесятка». Хоть легла и с недолетом, но крайне малым, и один из вражеских пулеметов замолк! Не зря капитан тащил с собой теодолит, что мы вывезли из Полоцка, пригодился. И телефоны тоже не зря – вторая мина разорвалась прямо посередине мешков, что прятали пулемет с расчетом.

На второй пулемет капитан потратил целых пять мин, одновременно всадив еще две восьмидесятки прямиком в крышу казармы. Еще пара таких попаданий, и мины уже начнут рваться внутри – пока только кровлю разметало, но и сейчас врагам внутри не позавидуешь. Дверь пристрелял один из пулеметов, а из окон попробуй еще быстро выскочи, да и по ним бьют неслабо. Стреляющих стало заметно меньше – либо командиры порядок навели, либо сами поняли.

Прошло еще минуты три – минометчики полностью расчистили препятствия, и теперь одна за другой в казарме разорвались три мины. Что примечательно, радиорубку не тронули. Кому бы помолиться, чтобы рация цела осталась?

Внутри разгромленного помещения, похоже, начал разгораться пожар, но его пытались тушить. По пожарным постреливали, не давая особенно разойтись. Бах! Бах! Бах! А вот это уже гранаты. Пулемет тут же заткнулся – пулеметчик, видно, опасается своих зацепить. Ударило еще несколько винтовочных выстрелов, и все!

Тишины не было. Из полуразрушенного помещения раздавались крики, а также чей-то, на одной ноте, вой!

– Nicht Schießen! Wir aufgeben! (Не стреляйте! Мы сдаемся!)

– Выходи! Руки вверх! Хенде хох, – говорю.

Это что, все? Десять минут, и принимай пленных? Бах! А вот тебе хрен – граната разорвалась на улице, там, где должны были быть наши.

Ну что ж, мы в ответе за тех, кого не додушили!

Гранаты рвутся одна за другой. Вот кто-то из бойцов заскакивает в распахнутую дверь и начинает длинными очередями расстреливать кого-то внутри. Надо будет узнать потом, кто, и влепить пару нарядов, да что пару – все пять! Еще несколько стволов бьют внутрь через разбитые и вывороченные окна. Короткими! А этим благодарность. Господи, о чем думаю?

Короткая перестрелка со стороны склада. Ну да, там же тоже часовой… был. Надеюсь. Вой из казармы больше не раздается. Умер, наверно, а скорее, добили. Они же мне там сейчас всех перебьют, надо бежать.

Прибежал! Фу, есть вроде пленные – раз, два… Шесть человек, четверо ранены, но легко, скорее поцарапаны. Кто, так просто не разберешь, – все в исподнем.

– Die Offiziere haben? (Офицеры есть?)

– Ja. Ober-Leutnant Franz Haeckel. (Да. Обер-лейтенант Франц Геккель.)

Геккель оказался штурманом сто одиннадцатого «Хейнкеля». Здесь же среди пленных был бортовой стрелок одного из двух пятьдесят вторых «Юнкерсов». С «Юнкерсами» нам не повезло, они летели с фронта порожняком. Бомбер и оба истребителя, наоборот, летели на фронт. Повоевать хотели. Пусть обломятся. Сколько вреда они могли принести и сколько унести жизней? Теперь уже нисколько.

Объяснил лейтенанту и стрелку, что их жизнь зависит от того, насколько хорошо они будут помогать нашим бойцам в разграблении их самолетов. Несогласных, что неудивительно, не оказалось. Немцы к порядку привычные – попал в плен, выполняй приказы и не рассуждай.

Три десятка бойцов под управлением нашего немца Вальтера и при помощи двух бывших военнослужащих Люфтваффе отправились раздевать летающие машины. А вокруг, как всегда, царил бардак.

Начинающийся пожар уже затушили и разбирали развалины бывшей казармы. Пару раз прозвучали выстрелы. Еще раз выстрел прервал начинающийся на слове «нихт» крик. От остальных пленных особого толку не было – обычная аэродромная обслуга, пара рядовых, пара сержантов. Отправил их в помощь разбирающим самолеты.

– Георгий, – окликнул пробегающего мимо Байстрюка. – Рацию глянул?

– Ага. Вроде цела, по крайней мере, дырок нет. Сейчас мужики ее пакуют.

– Осторожно!

– Да понятно.

– Капитан ушел?

– Да, они сразу снялись и убежали.

Нефедов со своими людьми после окончания боя должен был пойти на усиление засады, что блокировала дорогу с южного направления, откуда был наиболее вероятен подход помощи противнику. Хотя помогать и некому, но немцы-то об этом не знают.

Пока допрашивал пленных, на взлетное поле въехали три машины и тут же разделились – одна направилась к складу, вторая к казарме, а третья к стоянке самолетов. Тут же появился и наш гужевой транспорт.

Склад не порадовал, я рассчитывал на большее – такое огромное помещение, а занято меньше чем на четверть, да и то в основном какие-то колеса и металлические конструкции непонятного назначения.

– Есть что ценное? – спросил распоряжавшегося здесь Егоршина.

– Консервы, крупы, патроны, снаряды к пушкам зенитным. Парашюты нашли, с десяток. Запчасти еще какие-то, решили их немцам не оставлять – хоть в болото свезем сбросим. А так – бедно живут.

– Сержант, тут шоколад и пойло немецкое, – вдруг раздалось из угла.

Похоже, бойцы до летных пайков докопались.

– Ладно, давайте здесь споро. Время – жизни.

На улице перехватил Кошку:

– Что, старшина, небогатые немцы нам достались, похоже, быстро все выгребем.

– Вот уж не знаю, командир. Вон главная проблема, – указал тот на стоянку. – В них же чего только нет. И оружие, и рации, и провода всякие, да и сам металл со стеклом бронированным. Народ даже кресла отвинчивает – уж очень они удобные. Опять же топлива больше тридцати бочек, и это мы еще с самолетов не сливали. Конечно, все сливать не будем, что-то и гореть должно, но все одно много выйдет.

– Хорошо, работайте. Все сможем унести?

– Все унести никогда нельзя, – философски заметил старшина. – Но надо стараться. Что не съедим, то понадкусываем.

Людской муравейник прямо кипел – все что-то несли, тащили, волокли. Трое бойцов то ли снимали с радиорубки антенну, то ли отдирали металл с крыши, а может, и совмещали. Мимо группа из десятка человек пронесла, с матами, какие-то ящики – почему не погрузили на телегу или машину, непонятно, но раз волокли на горбах, значит, смысл в этом есть. Наверное.

Прошло примерно где-то еще около получаса, когда на юге ночную тишину разорвали звуки выстрелов и взрывов. Перестрелка длилась минут пять, после чего сошла на нет. Еще через десять минут явился конный вестовой, как не боится верхами по такой темноте шастать, и доложил, что немцы, потеряв убитыми около десяти человек, отошли. Удачно попали в минную засаду, перестрелка же, скорее всего, результатов не дала, но противник устрашенный дал деру. У нас нет даже раненых. Вот же я идиот, так и не поинтересовался нашими потерями на аэродроме.

Отпустив вестового, нагрузив предварительно ценными указаниями, которые, в общем-то, на фиг никому не нужны, отправился к месту, где горело несколько фонарей, но особого ажиотажа не отмечалось. Как и думал, оказалось нечто вроде полевого перевязочного пункта.

– Геращенко, что у вас?

– Трое раненых. У одного пулевое навылет в районе ключицы, несложное. Двоих осколками гранаты посекло, одного здорово. Мне бы телегу, нужно лежа транспортировать.

– Может, лучше на машину?

– Машины наверняка с перегрузом пойдут, застревать будут, к тому же тряска сильная, а так мы потихоньку – я рядом пойду.

– Как скажете, вам виднее.

Опять малой кровью обошлись. Повезло, вот только надолго ли? Вообще все странно – на фронте у немцев чаще всего все получается, хотя и не везде, от Ленинграда они войска отводят, так его и не взяв, а вот здесь у нас все получается на загляденье. Не понимаю, а все, что не понимаю, – опасно. И планирование у нас на самом примитивном уровне, и бардак тот еще, но мы бьем немцев и достаточно удачно уходим от их ответных ударов.

То есть причины придумать для этого можно. Вот так с ходу: здесь почти сплошь тыловики к нормальному бою не приспособленные, хотя мы и с эсэсовцами справлялись, но только тогда, когда те попадали в засаду, а нас было больше. Ну, или столько же. Причина? Причина. Следующее: сейчас мы делаем то же, что и немцы на фронте, – концентрируем силы и бьем там, где нам выгодно. А почему прекратили получать противодействие? Тут, скорее всего, причин несколько: первая, смогли частично уничтожить, частично нейтрализовать те силы немцев, что они могут выделить конкретно на этот участок, вторая, противник, вероятно, считает, что сможет закончить войну в ближайшее время, оттого и концентрирует все силы против Москвы.

В чем-то они правы – закончи войну, и все наши потуги никому не нужны, но в то же время не могут же они не понимать, что потеря Москвы – это не конец войне. Странно и непонятно, а про непонятно я уже говорил. Ладно, не до того сейчас, позже попробую обмозговать.

Уходили тяжело нагруженными, даже мне достался какой-то мешок, точнее, я сам его взял. Старшина настойчиво предлагал и обратно на машине отправиться, но смысла в этом особого не было: за оставшееся темное время автомобили до базы отряда не дойдут, да мы на это и не надеялись, подготовив для них хорошее укрытие в болотах у Больших Жарцов. Знаток немецкого языка там был, так что автоколонну из четырех автомобилей спихнул на Тихвинского, а сам почапал с отрядом. Нет, конечно, чистого, хоть и слегка грязного, грузчика я изображать не пытался – в охранении от меня толку больше, потому и груз я только половину времени тащил, а вторую половину шастал по кустам, натаскивая к этой работе бойца из нового набора. Фамилия у него была Кушенко. Сам невысокий, худой и лопоухий, но утверждал, что лес знает. Вроде и правда в лесу не первый раз – в муравейник не залез ни разу и о деревья головой не стучится, но ходить нормально все одно не умеет, смотреть тоже, но орел. Так и хотелось двинуть в ухо, когда он в третий раз, невзирая на приказ молчать, полез с вопросами, хорошо хоть шепотом. С кем приходится работать!

Уходили опять четырьмя разными маршрутами. Наша колонна к рассвету сделала километров десять, но ноги все еле таскали. На привал расположились в редком лесочке. Только расставил посты и вернулся к основному отряду – рухнул как подрубленный.

Девушке, на первый взгляд, было лет восемнадцать. Одета она была в белоснежный сарафан, отороченный поверху и понизу крупным красным рисунком. Рукава были украшены подобным же узором, но только рисунок был мельче. Длинная русая коса, переброшенная на грудь, спускалась почти до колен, на голове же красовался венок, сплетенный из крупных белых и красных цветов. Только внимательно взглянув в ее глубокие голубые глаза, заодно заметив мелкие морщинки возле них, можно было догадаться, что женщина старше. Вот только на сколько, понять нельзя.

– Что, не узнал? – женщина улыбнулась задорно, но чуть грустно. – А знаешь, как девушке обидно, когда ее не узнают, особенно после такого краткого, по крайней мере на ее взгляд, расставания?

– Извини, но у меня возникли некоторые проблемы с памятью.

– Угу, после такого еще легко отделался, – она горестно, но чуть наигранно вздохнула. – Ладно, не буду тебя в этот раз мучить. Я Доля. Не пытайся, все равно сейчас не вспомнишь. Может, потом…

– Спасибо, Доля. Что я тут делаю?

– Ты пришел по моей просьбе. Ну, как пришел – я позвала, а воспротивиться ты не смог.

– А зачем звала?

– Вот какие же вы мужчины… Может, посмотреть захотелось. Что, жалко?

– Нет. Ты красивая, мне тоже нравится на тебя смотреть.

– Что? Комплимент? Что это случилось с нашим брутальным мачо? Оказывается, иногда даже с виду неприятные вещи могут идти на пользу. Расскажу Маре, она обхохочется.

Ничего не понимаю, но, похоже, моя собеседница не собирается ничего объяснять. Ну что же, и я напрашиваться не собираюсь. Нет, если бы почувствовал, что она готова хоть что-то рассказать, то попытался, но не чувствую.

– Молодец, правильно не расспрашиваешь. Помнишь. Все, что надо, узнаешь – не меньше, но и не больше. Сестренка вспомнила о тебе.

– Сестренка?

– Ну да, Недоля. Ты всегда был слишком активным мальчиком, Мара говорит, что даже гиперактивным. Вот и обратил снова на себя внимание, а может, ей кто и намекнул. Она же всегда была помешана на Равновесии. Не беспокойся, ты ей все же тоже нравишься, поэтому она не станет нивелировать твою прошлую удачу, но с этого момента станет приглядывать. А внимание Недоли, сам понимаешь…

– То есть халява кончилась?

– Ох, уж эти твои выражения… Нет, халява не кончилась, просто за нее теперь платить надо…

Женщина горько засмеялась и пропала.

Опять! Что это, схожу с ума? Петр Петрович, который Кащенко, мир его праху, наверное, моим случаем заинтересовался бы. Еще бы, он все больше с Наполеонами и Петрами Первыми дело имел, а у меня целый выводок богов наклевывается. Сначала Морана, теперь Доля да на сестренку свою намекает. Ладно, хватит панику разводить. Скорее всего, это сработал анализ моих страхов, моего опасения, что время, отведенное на удачу, заканчивается. А то, что на меня обратили внимание, я и так догадываюсь, а после сегодняшнего еще больше обратят и еще больше обозлятся. Правда, не боги, а значительно более неприятные существа. Те, что ходят в черных мундирах и кричат «хайль Гитлер». Но зато в отличие от богов они смертны. Я точно знаю. Сам убивал.

* * *

– Старшина, давайте подведем итоги. Что мы поимели с гуся?

– Так, начну с вооружения. Пистолетов разных – двадцать шесть штук, маузеровские карабины и винтовки – шестьдесят две штуки, пулеметы тринадцатой модели – три штуки, все под ленточное питание, четыре автомата. Это вместе с разгромленной подмогой. Кроме того, на аэродроме захвачены две тридцатисемимиллиметровые зенитные пушки, Вальтер назвал их «Флак восемнадцать». Кроме того, с самолетов сняты десять пулеметов винтовочного калибра, пять крупнокалиберных пулеметов – три по тринадцать миллиметров и два по пятнадцать и одна двадцатимиллиметровая пушка. Большая часть авиационного вооружения требует переделки и изготовления станков или других видов крепления.

– А что с боеприпасами? – продолжал я допытываться, пытаясь осознать, что же мы все же приобрели.

– К пистолетам и автоматам примерно шестьсот пятьдесят патронов, винтовочных больше восьми тысяч, четыре с половиной тысячи сняли только с самолетов, но там боеприпасы особые, в том числе бронебойные и зажигательные. К тринадцатимиллиметровым пулеметам тысяча двести, к пятнадцатимиллиметровым четыреста – тоже специальные, хотя бывают ли там другие, кто знает. К двадцатимиллиметровой пушке семьдесят пять снарядов, к зениткам двести восемьдесят.

– Неплохо, – улыбнулся Матвеев.

– Угу, а теперь поделите это все на пятьсот человек, – капитан был отнюдь не в восторге от таких на первый взгляд больших цифр. – По двадцать патронов на человека?

– Да, – Жорка дернул себя за мочку уха, – не разжиреешь. А потратили сколько, старшина?

– Считай, пять сотен.

– Когда успели?

– Вы все успеваете – на вас ни жратвы, ни патронов не напасешься. Бой на аэродроме – три сотни патронов долой, засада на немцев – еще две, да та группа, что полицаев ходила в Борки пугать, два десятка сожгла.

– Кстати, а как в Борках все прошло? – спрашиваю Калиничева.

– Нормально. Говорят, пришли, несколько пуль полицаям в окна засандалили и отошли. Тем, естественно, не до ночных прогулок стало.

– Ясно, что еще ценного в хозяйстве образовалось?

– Продуктов захватили, но немного, нашей ораве и на неделю не хватит, немного же медикаментов и перевязочных материалов, зато бензина, считай, четыре тонны, но он авиационный – на авто клапана прогорать будут, но вряд ли машины именно от этого испортятся.

Да, тоже так думаю, не факт, что немцы нам вообще скоро позволят с комфортом кататься.

– Еще две бочки керосина, ну и прочая бытовая мелочь – ложки, плошки, поварешки. Электростанцию забрали, слава богу, что она на колесном ходу была. Радио-станцию, с ней сейчас Кондратьев разбирается, сказал, что и рации с самолетов вполне можно к делу пристроить, только у них диапазон пожиже. Что это, я, честно, не понял.

– Вот, вспомнил. Мне показалось или бойцы крышу разбирали?

– Не показалось, железо там хорошее было, на землянки пойдет, а то текут с обычным дерном. Еще одежка кое-какая, в основном форма, хорошо ее штопать и отстирывать не надо – вражины не успели надеть, а мы соответственно попортить. Инструмента много, в том числе и шанцевого, даже не знаю, куда девать. На обмен бы с крестьянами что пустить, но опаска есть, как бы немчура не прознала – по его виду понятно, что не наш. Бронестекла много взяли, но вроде не особенно оно и бронированное – ну на что-нибудь пойдет. А вот настоящая броня тоже есть – пару десятков листов сняли, остальное некогда было, но это так, у нас еще и щитки от «максимов» без дела лежат. Проводов и труб много надергали, да и еще масла немало слили, жаль не постное, а машинное, тоже две бочки вышло.

– Что за трубы?

– Разные, и масляные, и пневматика, на что пустить их, не знаю, но пригодятся. Вот вроде и все, не считая личных вещей, но их бойцы больше по карманам распихали. Непорядок, конечно, но не отнимать же. Обидятся.

– Найдите тех, кто не хомячил, и премируйте. По-серьезному – пистолеты выдайте, еще чего, но сами разберетесь.

Откуда взялся у меня в голове сам термин «хомячить», не помню, но здесь он был неизвестен, хотя, после неоднократного повторения, вполне прижился и вопросов не вызывал.

– Сделаю.

– Если удастся еще чего выкроить, то и тем, кто на операции не был, подкиньте. Те же мыло, бритвы, зеркала – хоть на несколько человек.

– Посмотрю, но кулаков и так не уважают, все, в общем, делятся, чем могут, а что небритых хватает, то больше от лени.

– Вот зима наступит, посмотрим, а пока пусть в порядке себя содержат. Мы же, в конце концов, не банда. Вы, товарищ капитан, поддержите старшину авторитетом.

– Есть, – Нефедов снова потер небритый подбородок. Мне проще, я медленно обрастаю, а вот капитану и другим, кто постарше, с этим сложнее.

На этом разбор полетов закончился. Вроде пока дел особо неотложных и нет, значит, пойду к Вальтеру – надо разобраться, что за оружие нам от Люфтваффе досталось.

Немец опять был с головой в работе – на большом куске брезента лежал здоровущий агрегат, точнее, масса его частей, числом шесть. Рядом застыли двое бойцов, вероятно, опасаясь лишним движением нарушить мыслительный процесс, а может, прервать свой халявный отдых.

– Вальтер, что это за зверь и о чем ты думаешь?

– А? Извините, господин командир, я не понял вашего странного вопроса.

– Не обращай внимания, – хотел сказать «забей», но по-немецки это звучало бы еще более странно и ввело бы нашего интернационалиста поневоле в еще больший ступор. – В чем проблема?

– А, это? Это не зверь, это машиненгевер сто пятьдесят один, разработки фирмы Маузера. Скорее даже автоматическая пушка калибром пятнадцать миллиметров. Хорошая, надежная и удобная, вот только стояла она на самолете.

– И переделать нельзя?

– В теории переделать можно все, вот только стоимость затрат на переделку зачастую превышает все мыслимые пределы.

– У нас не превышает. Нам эта штука нужна. Какие сложности, что надо?

– На самом деле не так и много. Так как сняли мы их, а их две, со сто девятого «Фридриха», то несколько повезло, она там стреляет через вал винта, поэтому стоит здесь обычный ударник.

– А бывает необычный?

– Да, если бы она стреляла через плоскость винта, стоял бы электровоспламенитель, при этом и патроны были бы другие. Тогда проблем было бы гораздо больше. Тоже справились бы, но… Вот, например, с тех же истребителей сняли по два пулемета семнадцатой модели, – Вальтер показал на еще одно чудо-юдо, лежащее чуть в стороне. – Они завязаны с синхронизатором, и там стоит электроспуск. Это не электровоспламенение, патроны используются обычные, но управление что у пушки, что у пулеметов электромеханическое. Надо спусковые механизмы и механизмы перезарядки делать, точнее, удобные для стрелка элементы этих механизмов выводить наружу корпуса. Может, я пушками займусь, а пулеметы на потом оставим?

– Ну, четыре пулемета нам погоду не сделают, или с ними со всеми так?

– Нет, остальные обслуживались бортстрелками, там все нормально, только что прикладов нет. Сто тридцать первые, их три штуки, это те, что калибром тринадцать миллиметров, нужно точно со станка использовать – уж больно мощны. А вот пятнадцатые и восемьдесят первые, под винтовочный патрон, можно и как ручные, только сошки, да и, как уже говорил, приклады сделать.

– Ясно. Это все?

– Нет, еще есть двадцатимиллиметровая пушка, что на бомбардировщике стояла. Вообще-то они делались с барабанным магазином под шестьдесят выстрелов, но на «Хейнкеле» она в носу стояла, там барабан мешал, так что этот вариант с коробчатым магазином на пятнадцать снарядов, магазинов всего пять, но из нее точно ни с рук, ни с сошек не постреляешь. И еще – патроны и снаряды в основном все бронебойно-трассирующие.

Да, что-то такое и старшина говорил, надо бы попридержать до появления стоящих целей.

– Хорошо, работай. Как я понял, меньше всего проблем с теми пулеметами, что под тринадцать миллиметров? Вот с них и начни.

Однако есть еще время посетить Михаэля.

Когда после продолжительной прогулки до второго лагеря подошел к нашему пошивочному цеху, увидел, что еврейское семейство работает не покладая рук. Старший Рафалович распекал за что-то молодую женщину, кажется, Марию, вставляя в русскую речь полузнакомые, созвучные с немецкими, слова. Наверное, на идиш.

– Здравствуйте, Михаэль Нахумович, смотрю, невзирая на прохладную погоду у вас здесь жарко.

– Здравствуйте, товарищ командир, – по тону почувствовал, что он хотел назвать меня либо молодым человеком, либо как-то похоже, но не решился или передумал. – Да, на улице пока еще терпимо, но со дня на день придется начинать работать в землянке, а там, знаете ли, темно. Будьте так добры, наладить приличное освещение, иначе я снимаю с себя ответственность за качество работы.

– Сделаем, дорогой Михаэль Нахумович. От себя оторвем, но поддержим отечественную промышленность. Лучше скажите, как дела с тем заказом, что вам передал Кошка?

– Пока Леонид Михайлович дал мне только один парашют. Я уже прикинул, как его раскроить. Купол у него не слишком большой, да и форма для кроя неудобна, потому гарантировать больше семи, если будем соединять обрезки, то восьми халатов не могу.

Так, всего мы взяли тридцать восемь парашютов, значит, под три сотни маскхалатов мы сможем получить.

– Как скоро будут готовы?

– Молодой человек, у меня не трест «Москвошвей». Сколько вам их нужно?

– У нас еще тридцать семь парашютов.

– Вы режете меня без ножа, одними своими словами. Месяц.

Ну, месяц это не так уж и плохо, тем более что получать мы их будем ежедневно, а не всей партией одноразово.

– Спасибо, Михаэль Нахумович, – похоже, он готовился к ожесточенной торговле по срокам и очень удивился моей покладистости. – Только у меня будет к вам еще одна просьба – поговорите со старшиной и с другими опытными бойцами и обсудите с ними вопросы обвеса. Нет, обвешивать и обсчитывать их не надо. Так как от парашютов останется много строп, то надо попробовать сочинить из них нечто вроде сбруи, используя которую бойцы смогут удобно располагать на теле оружие и снаряжение. Проблема еще и в том, что эта сбруя должна быть удобна как при передвижении на лыжах, так и во время боя. Да, чуть не забыл, на оружие тоже нужно смастерить чехлы, да и вещмешки должны не бросаться в глаза на снегу.

– Тогда больше семи халатов с одного парашюта не получится.

– Вы уж постарайтесь, дорогой мой человек, от того, как хорошо вы сделаете свою работу, будут зависеть жизни людей.

Что-то дрогнуло в глазах немолодого, битого жизнью мужчины, но тут же они снова стали колючими.

– Вот еще, никто никогда, кроме недоброжелателей, не мог упрекнуть старого Михеля, что он плохо делает свое дело.

– Еще раз спасибо, извините, спешу.

– Идите уж, не мешайте работать.

Не успел отойти и на пару дюжин шагов, как услышал, что еврей уже распекает кого-то из своих родственников, причем на этот раз с гораздо большим пылом, чем до моего прихода.

Оставшийся день прошел в большой нервотрепке. Довел до старшины требования начальника пошивочного цеха. Прикинув, решили, что в наших условиях единственно приемлемым способом будет установка самолетного плексигласа прямо в скат землянки. Течь, конечно, будет в дождь, никаких нормальных изолирующих материалов под рукой нет, но и так течет. Черт с ним. Заодно решили таким же образом поправить землянку оружейника – гулять так гулять.

На парашютный шелк также нашлось много желающих. Например, фельдшер объяснил, что из него лучше белье пошить. Будто бы в древние времена благородных рыцарей и прекрасных дам очень ценилось нижнее белье из шелка, типа полезно для кожи и вши в нем плохо приживаются. Предложил «айболиту» придумать историю поправдоподобнее – не носили ни рыцари, ни их дамы нижнего белья. Они вообще мылись только раз в жизни – при рождении, некоторые считают, что два, но обмывание после смерти не считается, так как к жизни отношения не имеет. Один парашют все ж пришлось отдать, ибо операционную все одно отделывать надо, чтобы хоть с потолка мусор не сыпался на открытые раны. Самые мелкие обрезки тоже пообещал, то ли нитки что-то шить, нашему доктору нужны были, то ли в корпию подмешивать, не совсем понял, но позарез. Надо, значит, надо.

Спать ложился с некоторой неуверенностью, страхом, но одновременно с надеждой – вдруг сейчас будет сон, который хоть что-то поможет понять про себя, несчастного. Снилось что или нет – не помню, спал, как убитый.

Глава 4

– Товарищ командир, – Калиничев был какой-то взмыленный, но довольный. – Взяли мы «лесорубов».

– Где?

– Ну, так в четвертом лагере.

– В том самом? Всех?

– Ну, они говорят, всех, только мы-то знаем, что их не шестеро, а семеро. Вот седьмой, как дружки его не вернулись, так сразу и припустил в город. Думаю, уже к полудню на месте будет.

– Он что, не пехом?

– Лошадь у старосты отнял, грозился страшными карами, если не даст.

– Когда гостей собираешься ждать?

– Считаю, завтра к обеду и нагрянут.

– Хорошо, действуй.

Четвертого лагеря как такового, считай, не существовало. Точнее, сам лагерь наш инженер все же построил, а два десятка бойцов, устроившись в нем, изображали активную партизанскую деятельность. То есть бегали в соседнюю Шаверливку за самогоном, по бабам и вообще вели аморальный образ жизни. «Лесорубы» от ценного источника, а именно от Борового, получили соответствующие сведения и споро отбыли из Залесья за полтора десятка километров, где и нашли то, что так долго искали. А именно приключения на свои, теперь, вероятно, уже лишние части тела.

– Доложи Нефедову. Действуйте, как договорились. Я к Феферу и далее.

Операция, затеянная вокруг немецких шпионов, на деле имела два слоя. Первый – это, конечно же, заманить в ловушку немцев – нужно еще более поднять боевой дух красноармейцев, особенно освобожденных недавно. Операция с аэродромом прошла отлично, люди поверили в свои силы, но закрепить пройденное сам Владимир Ильич велел. Ну, говорил же он: учиться, учиться и учиться. А какая учеба без повторения пройденного…

Естественно, и оружие с боеприпасами, и прочее снаряжение от немцев лишним не будет. Те ведь считают, что бандитов чуть, а значит, вряд ли пошлют много людей, да и нет у них сейчас много – комендантская рота в Полоцке, несколько эсэсовцев, если их обратно в фатерлянд не отозвали, и, может быть, полицаев сколько прихватят. Всю роту из города выводить никто не даст, потому и врагов будет пятьдесят-семьдесят от силы. Зачем больше для разгона и уничтожения двух десятков разбойников?

Вот тут и вступала в силу вторая часть нашего плана – пока немцев в городе мало, можно поделать свои дела и спокойно уехать. Ну, что совсем спокойно, это вряд ли, но точно должно быть попроще – не смогут немцы вести столь же насыщенную караульную службу половиной гарнизона, а если что пойдет не так, организовать приличную облаву. Вот этим и стоит воспользоваться.

Уже через час мы с Глуховым, Боровым и Фефером бодро пылили в сторону города. Разумеется, пылили не мы сами, а лошадь с телегой, да и пылением это назвать сложно – скорее, взламывали подмерзшую грязевую корку. Отобедали у Говорова, где я пересел уже на его телегу. Добираться решили по отдельности, но слишком не отрываться, потому залесский актив отправился вперед, а мы следом.

Когда заехали в город, уже темнело, хотя до настоящей ночи было здорово далеко. Залесенцы должны были сразу отправиться квартировать к новой подруге Германа. Кузьма в этот раз тоже остановился не в гостинице, сказал, что нашел место, где и проще и сытнее. Мне-то что, лишь бы на пользу. Высадил он меня у госпиталя – документик на посещение оного был у меня при себе, потому прошел беспрепятственно.

Ольга Геннадьевна была занята на операции, и ждать пришлось больше часа. Вышла она бледная и, вроде даже чуть пошатываясь, похоже, работы наши ей подкинули на сегодня, а может, и на вчера и на завтра. Заметив меня, остановилась, но справилась с собой.

– Вы с почками вроде?

– Да, госпожа доктор.

– Подождите минут пятнадцать, вас позовут, мне надо привести себя в порядок. Устала.

Да, видок, и правда, краше в гроб кладут.

Пятнадцать минут тянулись страшно долго. Наконец, знакомая санитарка предложила пройти в процедурную.

– Как самочувствие, есть изменения с прошлого посещения? – Ольга приложила палец к губам, другой рукой указав на левую перегородку.

– Вроде получше стало, но все одно болит, особенно когда это… в туалете давно не был.

– Ну, это процесс небыстрый, хорошо уже то, что ухудшений нет.

Еще пару минут она терла мне по ушам, давая всевозможные умные советы, как лечить несуществующую болезнь. Наконец за перегородкой скрипнула дверь, и раздались удаляющиеся шаги.

– Уф, наконец, ушел, – Оля мгновенно сократила расстояние и впилась в мои губы своими. Я даже опешил от такого напора.

– Вот тебе ключ, лампу не зажигай, буду где-то через полчаса, – это были первые слова за последние пять минут. – Есть хочу страшно. Что там у тебя в мешке?

– Ну, так оно и есть – поесть.

– Хорошо, вытащи что-нибудь не слишком ценное. Надо пару коробок вынести, но так чтобы часовой ничего не заметил.

– Совсем не ценного там ничего нет, разве что картошки килограмма два.

– Вытаскивай, я ее сама принесу. Меня обязательно проверят, если с авоськой выйду, и это хорошо.

– Вдруг додумаются – откуда картофель, если я с полным мешком обратно вышел.

– Ну, во-первых, ты не первый сегодня, кто с подношениями был…

– Мне пора ревновать?

– Как бы это поточнее выразиться: можешь, но только немного. Это даже приятно, пока не доходит до шекспировских страстей.

– Понял, буду, но в меру.

– Да, как-то так.

Освобождая мешок, убрали как раз сало и творог, а картофель оставили, заховав под него две картонные коробки, нетяжелые, но достаточно объемные. Маскировали их тщательно, но часовой, глянувший на выходе на меня одним глазом, даже не прореагировал. Может, хорошо замаскировали?

Особого ажиотажа в городе не было, даже ни одного патруля по дороге не попалось, может, потому, что до начала комендантского часа время еще было. Ольга пришла практически впритык.

– Не боишься ходить так поздно? – спросил девушку, угнездившуюся в моих руках.

– С этим даже спокойнее, чем до войны. Гопники опасаются вылезать в такое время, а солдаты из гарнизона все меня знают – на меня санитарные мероприятия повесили. Не поверишь, у них поголовно вши, в основном, правда, платяные. У вас как с этим?

– Боремся. У нас есть старшина, дюже до этого дела злой. Больше чужих вшей он ненавидит только самогонку, чужую, конечно.

– Ты по какому особому делу приехал или навестить любимую девушку?

– Конечно же, навестить. Заодно и разжиться чем-нибудь с аптечного склада.

– Все с тобой ясно – гопник.

– Ага, мы такие. Что наше – то наше, а что ваше – тоже наше.

– Я с вами пойду.

– Вот уж вряд ли.

– Не спорь. Вы все одно не знаете, что брать, а я даже ведаю места, где лежит самое ценное. Во-первых, все вы не унесете, а значит, надо брать только нужное, во-вторых, без меня копаться будете долго, даже если напишу, где, что и как называется. А в-третьих, я там была последний раз три дня как, точнее, три ночи.

– А вот с этого места поподробнее.

– Четыре дня назад привезли крупную партию раненых. Уже под вечер, а у нас морфий почти кончился, вот меня Вирхов и отправил на склад. Так что если я опять заявлюсь ночью, то охранник не удивится.

– Охранник один?

– Да.

– А сколько у тебя сопровождающих было?

– Два санитара.

– А они сами не могли получить?

– Могли, наверно, но Рудольф послал меня.

– Кто этот Рудольф?

– Наш начальник госпиталя. Полный тезка и потомок знаменитого Рудольфа Вирхова.

– Не знаю такого.

– Очень известный врач и ученый девятнадцатого века. Вроде даже политик.

– Ладно, это не так и важно. Расскажи, как было дело.

– Ну, Рудольф, после очередной операции, приказал мне переодеться, дал двух санитаров в помощь и отправил на склад. Пешком.

– Сколько было времени?

– Около полуночи.

– Так, дальше.

– Пришли, тут ходу минут десять всего, санитар постучал, переговорил с охранником, тот открыл дверь, а я подала ему записку. Он прочитал, впустил нас, мы взяли морфий и принесли в госпиталь. Все.

– Патруль по дороге попадался?

– Да, когда шли туда.

– Что-то спрашивали, проверяли документы?

– Нет. Я же говорю, они меня знают. Старший посветил на нас фонарем, козырнул, и они пошли дальше.

– Сколько их было?

– Двое.

Утро напрягло тем, что ничего не происходило. Немцы не собирались спешно в поход, не было никакой суеты, в комендатуре царила спокойная деловая обстановка. Это что ж, зря народ изображал кипучую деятельность, таскал самогонку, обстреливал проходящие машины, зря Кондратьев целых три раза выходил на связь из одной точки? Ничего не понимаю.

– Чего делать будем, Костя? – Говоров сидел на телеге, вопросительно глядя на меня. – Не купились, похоже, курвы.

– А у нас есть варианты? Домой поедем?

– Не, домой нельзя. Надо рисковать.

– Вроде и риска особого нет, – Фефер обкусил размочаленную в зубах соломинку. – Судя по тому, что Аня рассказала, да и твой человек, возможность есть.

Ольгу я пока не раскрывал, хотя понимал, что это и глупо, тем более что, наверное, все и так догадывались, кто мой человек.

– Да, шансы вроде неплохие и в таком раскладе, хотя я рассчитывал на лучшие.

– Человек предполагает, Костя, а бог, он располагает.

– Угу, где-то слышал, что лучший способ рассмешить бога, это рассказать ему о своих планах.

– Это точно, – хохотнул Кузьма. – Умный человек сказал или ему передали.

* * *

Форма здорово попахивала капустным рассолом, что неудивительно, если вспомнить, что везли ее в бочке с той самой квашеной капустой, да и не очень подходила к новому сценарию. Ну, не думал я, что буду представлять из себя санитара. И Герман не думал. Боюсь, для санитаров мы слишком молоды. Как солдаты комендантской роты и могли бы сойти, но остальные мужики еще меньше подходят, да и форму мы на себя подбирали. Ладно, бог не выдаст – свинья не съест. Что-то тема бога стала часто подниматься. Похоже, подсознание шалит, напоминает, что здорово мы заигрались. И помощи нам остается ждать только от сверхъестественных сил.

Шалишь – мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Стоп. Стоим в переулке, ждем еще две минуты. По ним, и правда, можно часы сверять. Патруль протопал мимо, естественно, ничего не заметив. Еще минута, и нам двигаться можно. Теперь у нас есть два часа. А вот и палисадничек, а за ним заветная дверка. А за дверкой сидит тот самый караульный, которого Оля прошлый раз и навещала.

Стук в дверь – не тихий, но и не громкий, ровно такой, чтобы показать, что пришли свои.

– Кто?

– Санитароберсолдат Геншов, санитарсолдат Кельпин и фрау Ольга с письмом от обер-арцта Вирхова.

– Опять у вас кончился морфий? Ведь прошлый раз много взяли.

– Раненых тоже много, иваны по своей глупости не хотят сдаваться, а дырявят наших парней.

Караульный, заглянув в глазок и увидев Олю, отворил дверь. Я шагнул в слабо освещенную прихожую или сени, сразу не понять, и прежде чем немец успел рассмотреть меня как следует, ударил его эсэсовским кинжалом в горло. Неудачно. Крикнуть часовой не успел, но рука дрогнула, и разрез получился слишком широким. Из рассеченной шейной артерии мне в лицо ударила струя теплой крови. Вероятно, немец страдал гипертонией, почему-то пришло в голову. Ничего – считай, прошло.

Труп быстро откантовал в сторону. Ольга склонилась над ним, ничуть не смущаясь от вида залитых кровью шеи и груди, и достала из кармана целую связку ключей. Ну да, она этой крови каждый день ведра видит, да и льет, наверно, немало. Мне бы такую устойчивость. Мутит-то как! Сорвал с крючка рядом с дверью какую-то тряпку и быстро вытер лицо. Фефер уже входил в дверь.

– Идут. Сейчас будут.

Мужики скорым шагом, заранее предупредил не бегать и не суетиться, подошли и заняли позиции. Из оружия были только пистолеты. Свой «браунинг» отдал Кузьме, сам и «вальтером», если что, обойдусь. Вообще-то любой лишний контакт, не говоря уж об огневом, в наших условиях напрямую ведет к провалу операции. Так что оружие это так – отбиться и убежать.

Ольга копалась в ящиках, плотно составленных в трех больших комнатах. Похоже, она не настолько хорошо знала расположение склада, как пыталась меня уверить. И хотя это повод для выговора, но не сейчас же его устраивать – на самом деле без нее мы здесь закопались бы, а при наших возможностях отсюда не утащить и пары процентов. Конечно, Герман предлагал телегу подогнать, но так, чисто ради безумной идеи, в которую и сам не верил.

– Здесь пока морфий и кровоостанавливающие. Как раз одному впору унести.

Это правильно – до дома Ани, где и устроим временный тайник, тут рукой подать, мужики и в темноте не заблудятся.

– Герман, передавай первую партию, пусть начинают носить.

Начали, мужики опять напомнили мне трудолюбивых муравьев, таскающих в свой муравейник огромные богатства в виде рассыпанного Аннушкой, в этот раз вместо разлитого масла, кулька с сахарным песком. Сколько, оказывается, нужно людям, находящимся в отрыве не только от больницы, но даже от обычного аптечного ларька. Тут были и противовоспалительные, и жаропонижающие, и обезболивающие, даже витамины были. А еще бинты, жгуты, хирургический инструмент… Вообще-то я с трудом представлял, как мы все это будем вывозить.

– Время.

Фефер молодец, следит за стрелками. В доме оставаться небезопасно. По сведениям, что мы получили от Анны, патрульные не проверяют этот склад, а проходят мимо, но оставаться здесь не стоит.

Впрочем, еще полгода назад, такая афера, что мы проворачиваем сейчас, наверное, не прошла бы. Хотя тогда по улицам и не ходили армейские патрули, но наша беготня обязательно заинтересовала бы местных жителей. И хотя сейчас им не до того, все одно наши носильщики не бегали тупо до дома Ани и обратно, а сбрасывали груз и пробегали дальше, заворачивая в соседний переулок, прокладывая след и там. Хотя это и замедляло нас, но изрядно снижало риск провала, а соответственно существенно увеличивало шансы нашей помощницы избежать беды.

И хотя все основное мы уже вроде как выгребли, но покопаться еще стоило. Патруль прошел, как всегда, вовремя и мимо. Повезло. Нам еще минут тридцать и будем готовы.

Выехали обратно сразу же после окончания комендантского часа. В это утро в городе было уже не так спокойно, как в предыдущее. Ни с того ни с сего, уже утром, вспыхнул пожар. Что поразительно, произошло это в здании аптечного склада, которое сейчас и тушили доблестные немецкие войска и добровольные помощники из горожан. Неудивительно, что добровольных помощников было раз-два и обчелся, да и то из тех, чьи дома рядом стояли и могли пострадать при пожаре.

Конечно, немцы разберутся со временем, что произошло. Уж чего-чего, а следов, начиная от располосованного горла охранника до пропажи массы стекла с содержащимися в нем лекарствами, осталось довольно, но задержать на выезде из города они нас не успели, а дальше… ищи ветра в поле. Мы, конечно, тоже подстраховались, как знали, в километре от города все выгрузили в ласковые и загребущие руки старшины и его архаровцев. А еще через пару километров нас догнал мотоцикл с фельджандармами, кои и перетрясли наши телеги до последней соломинки.

Догнали бы раньше, здесь бы и умерли, пара стрелков нас из ближайшего леска, до которого сейчас и было метров двести, страховали, да и сами мы с винтовками, однако. Кузьме и Герману даже «наганы» положены, так что, скорее всего, отбились бы, но зачем? Теперь мы еще раз подтвердили свою законопослушность – на нет, как говорится, и суда нет.

Калиничев встретил меня еще на подходе.

– Как сходили, товарищ командир?

– Нормально. Старшины еще нет?

– Пока нет.

– Ну да, ему же по лесу и с грузом…

– Груз большой?

– Пока не очень, самое громоздкое в городе осталось. Это вы с Фефером сами теперь придумывайте, как сюда остальное вытащить. А вообще прилично немчуру обнесли, а что осталось, спалили к хренам.

– Немцы не пришли.

– Да уж в курсе. Думаю, скоро придут.

– Сведения или догадки?

– И то, и другое. Пополнение они ждут. Сюда какую-то специальную охранную часть перебрасывают. Вроде из Галиции.

– Австрияки?

– Да бес их там разберет, но если часть охранная, то и ухватки у них другие. Не эсэсовский осназ, конечно, но и не полевые части – этих специально против таких, как мы, натаскивали. Что такое партизанская война, немцы все ж понимают. А мы скоро узнаем, что такое война противопартизанская.

– Херово.

– И я о том.

– Может, того – эвакуировать четверку?

– И воевать по их правилам и на их условиях? Нет, просто готовимся лучше. Мы должны начать бить их с самого начала. Как себя поставим, так и дальше пойдет. Слышал пословицу про встречу Нового года?

– Да.

– Вот нам и надо его встретить как следует.

Ночью пошел снег. Он уже и ранее выпадал, прикрывая небольшим белым покрывалом лапы елей и лесную землю, но в этот раз он решил захватить лес окончательно и больше никогда не выпускать из своих светлых объятий. Снег был тяжелый, плотный и сырой. Деревья пытались сопротивляться зимнему нашествию. Сначала они вроде бы как поддавались, их ветви сгибались под мокрой тяжестью, сами они как бы никли под нашествием, но вдруг, то в одном, то в другом месте раздавался приглушенный сочный шлепок – это деревья освобождались от сковывающей их тяжести, сбрасывая с себя очередной снежный пласт. Возможно, они даже считали, что вот она, наступившая свобода, но на самом деле это была только краткая отсрочка. Даже выпрямившаяся ветвь освобождалась не полностью – снег оставлял на ней свои, пусть и небольшие, следы в виде прилипших комочков, к которым тут же налипали новые, падавшие с неба оккупанты, пытаясь прижать к земле или сломать упругую опору. Снег побеждал, но он не имел памяти, какую имел лес. Снег только родился и считал себя бессмертным, думал, что он захватил лес навсегда и ему теперь все дозволено. Лес же давно прекратил считать эти нашествия, они слились для него в сплошную борьбу. Ежегодно он страдал от тяжести на своих ветвях, от холода, что вымораживал до треска его стволы, но никогда не прекращал борьбы, и она, эта внутренняя борьба, всегда приводила к тому, что снег отступал. Сейчас лес был готов внешне смириться с временным поражением, но отдельные деревья находили в себе силы встрепенуться и обрушить холодную тяжесть, что пыталась их сковать и поработить. Надолго ли хватит им сил? Кто знает, но то, что время снега не вечно, было аксиомой для леса, и он копил силы для будущего возрождения.

Глава 5

– Подрывники вернулись. Все. – Капитан, кутаясь в тонкую шинель, потер свежевыбритую, с порезом, щеку. – Докладывают о десяти подрывах. Потом пришлось уходить. Хорошо, дело еще до снега было.

– Старшина, выдай капитану нормальный полушубок, есть же запас.

– Я предлагал, он отказывается. Предупреждал, что как все разберут, уже не будет.

– Запаса уже нет, – Нефедов нахмурился. – Обычного. Остался только неприкосновенный, сам же говорил. Шинели-то, и те не у всех есть, а полушубки только активному составу положены.

– Еще командному, – попытался настоять я на своем. – Нужно, чтобы вы, точнее мы, думали о деле, а не о том, как согреться. А болезнь для нас вообще преступление вроде дезертирства. Так что полушубок получить, валенки тоже. Валенок все же больше, да и Леонид Михайлович договорился о поставках. Полсотни пар уже в конце недели будут. Разведка, что с охранным полком?

– Фефер вчера вернулся из города. Все плохо. Это не полк, даже не бригада – это дивизия. Правда, на стадии формирования, но все равно…

– Мать же ж твою, – выругался Байстрюк, разорвав томительное молчание. – А говорили, полк, да на всю область, да тонким слоем…

– Сведения точные? – прервал я словоизвержение сержанта.

– Из вашего источника.

Если сведения из госпиталя, то им можно доверять. Не потому что от моей девушки, просто там официальные бумаги приходят, а вот то, что нет точных сведений по личному составу, говорит о том, что и всего состава на месте нет. Наверное. А может, Ольгу не стали ставить в известность, небось, у дивизии своя санитарная служба присутствует. Пусть не полностью сформированная.

– Это точно бывший двести первый полк?

– Точно, номер у дивизии тот же.

– Ясно. Теперь о хорошем, для тех, кто еще не в курсе – есть связь с Большой землей.

– Оба-на, – отреагировал моим присловьем Матвеев. Кроме него об этом еще не знал Байстрюк, остальные были в курсе. – И что там, в телеграмме?

– В радиограмме приказ прервать снабжение немецких частей, наступающих на Москву.

– И как мы это сделаем?

– Ну, мы это делаем постоянно, по крайней мере, доклад о подрыве десяти эшелонов пойдет в Центр уже сегодня. А вот как нам дальше исполнять этот приказ, мы сейчас и обсудим. И запротоколируем.

Дальше предложений было много, но чего-либо нового я не услышал. Ведь и правда, сейчас у отряда было всего две задачи, собственное выживание и диверсии на коммуникациях врага, но реакция на приказ из Центра должна быть адекватная. Протокол по мероприятиям, долженствующим обеспечить выполнение приказа, вылез аж на две страницы убористым почерком. Здесь я схитрил, а актив, поняв это, подыграл мне, и потому больше трех четвертей намеченных мероприятий как раз и сводились к выживанию отряда и повышению его боевой мощи. Протокол решили не шифровать, никаких секретных сведений в нем не было, даже приблизительных цифр, только просьбы дать всего и побольше. Основной упор делался на оружие, боеприпасы, средства взрывания и медикаменты.

Перехват данной радиограммы немцам давал немногое, но возможно, подвигнет их, наконец, к активным действиям. Каждый день отсрочки не давал нам практически ничего, а немцев усиливал.

То, что не давал ничего, я, конечно, преувеличиваю – учеба шла, хоть и не очень валко, попробуй проводить занятия по стрелковой подготовке, не тратя боеприпасов. Мы проводили – учили выбирать и маскировать позиции, менять их, развивали глазомер бойцов, буквально вдалбливая в них умение определять дистанции для стрельбы, как по полным фигурам целей, так и по их частям. Учили делать упреждения при стрельбе по движущимся целям, особенно нажимая на разницу в скорости передвижения по снежной целине обычной пехоты и лыжников. Своих лыжников тоже натаскивали – нашлось несколько неплохих бегунов, но снег был пока рыхлый и тяжелый.

Другая учеба тоже шла – готовили подрывников, наблюдателей, учили работать с новым вооружением, в том числе и с двумя уже готовыми тринадцатимиллиметровыми пулеметами. По паре десятков патронов из них пришлось потратить, изучая баллистику нового оружия. Траектория оказалась очень настильная, а бронепробиваемость вполне на высоте. Даже легкому танку на средних дальностях вполне должно хватить, причем в любых проекциях, да и средние не должны чувствовать себя в полной безопасности.

Хотя с танками нам пока не воевать, но такое оружие должно нас неплохо усилить. Еще одним приятным моментом оказалось то, что в последней партии освобожденных бойцов оказался один из токарей, знакомый с изделием братьев Митиных, и теперь мы уже имели полдюжины глушителей, по три на наган и винтовку. Не зря разбирали трубы с пневматических систем бомбардировщика и транспортников. Было также сделано немалое количество различных видов мин, в том числе и откуда-то пришедшая мне в голову, мина с готовыми боевыми элементами, которую можно устанавливать, в том числе, и вместо гранатной растяжки. Все еще были проблемы с самодельными взрывателями – примерно четверть не срабатывала или не инициировала заряд, но тут пошли по старой схеме дублирования взрывателя. Расточительно, конечно, особенно по нашей нелегкой жизни, но что поделать.

Радиограмма с отчетом и нашими слезными просьбами о помощи ушла вечером, а уже в следующий обед в лагерь примчался запыхавшийся, красный, как рак, боец из группы дальнего наблюдения. Я даже перепугался, как бы он не разделил судьбу первого марафонца.

– Идут, – и рухнул как подкошенный в снег.

– Не давайте ему так лежать, выгуляйте потихоньку, как лошадь после скачки, дабы не запалить, и в тепло его.

Лагерь уже немного становился на уши, посыльный первым делом сообщил часовым у подмерзшей гати, а они уже кому надо, но почему-то не мне. Бардак. И почему ему пришлось столько бежать? Почему, черт побери, не организованы эстафеты? Наверно, потому, что я и не организовал. Но другие-то куда смотрели, они вообще военные или к теще на грибы пришли? В конце концов, рации же есть, и я точно знаю, что операторы на них готовятся. Когда-нибудь так проснемся, а немцы в дверь стучат.

План был разработан еще до моей последней поездки в город, после чего в него постоянно вносились изменения, последние из которых внес уже снег, причем сам и нас не спрашивая. Начать выдвижение раньше чем через час не получилось. К тому времени данные о противнике потекли, хоть и тонким ручейком. Сперва слегка оклемавшийся посыльный доложил, что немцы выдвинулись из города на двенадцати грузовых автомобилях и нескольких мотоциклах, так же колонну сопровождал и бронеавтомобиль, что и ввело первоначально разведчиков в заблуждение. Этот бронеавтомобиль использовался немцами для эскортирования транспортных колонн. Но заметив две пушки и полевую кухню в виде прицепов, а также осознав, что кузова полны фашистов, командир группы и послал одного связного в штаб, а другого в четвертый лагерь.

Следующие сведения мы получили уже перед выходом – группа, что контролировала ближние подходы к «четверке», вступив в короткую перестрелку с врагом, отошла, согласно приказу. Немцы ее не преследовали, а отправились прямиком к ложному лагерю. Тут уже все сомнения в целях врага рассеялись.

В лагере немцев ожидал сюрприз. Печи они должны были застать еще теплыми, но вот ночевать в наших землянках я бы им не советовал. Последующая информация пошла уже более широким потоком. Противник сначала окружил лагерь, но, не встретив сопротивления при захвате, уже внутри должен был понести потери, надеюсь, серьезные.

Этот взрыв услышали даже мы, хоть и были почти в десяти километрах. Взрывники использовали последние наши стодвадцатидвухмиллиметровые снаряды, соорудив из них и драгоценного детонирующего шнура развитую минную ловушку. Главный инициирующий заряд был установлен в «командирской» землянке, на которой, дабы фашисты не ошиблись, был прикреплен красный флаг. Остальные шесть снарядов скрывались в кровлях прочих землянок, а еще несколько зарядов, забутованных обрезками металла и камнем, ждали своей участи в других удобных местах. Снаряды в кровлю заложили не просто так, а с тем прицелом, что при взрыве они смогут поразить как тех, кто находится снаружи, так и тех, кто успеет проникнуть внутрь.

Был, конечно, шанс, что немецкие саперы разгадают наш план, но вряд ли те сталкивались с таким изощренным коварством, тем более что лагерь должен был выглядеть, как после панического бегства «лесных бандитов». Получилось или нет, узнаем позже. Главной задачей данной ловушки было не убить всех врагов, а задержать противника, чтобы мыши успели захлопнуть кошколовку.

Мы успели. Вероятно, немцам, и правда, не хило досталось, потому что я умудрился здорово замерзнуть, а солнце зайти, когда, рыча слабосильным мотором и пробуксовывая, на просматриваемый участок дороги выбрался бронеавтомобиль. Ну что, «двадцаточка», вероятно, сегодня закончатся твои мучения. Да, ведь служба врагу, конечно, мучает твое горячее пятидесятисильное сердце, оно обливается горячим маслом в тоске и желает погибнуть, лишь бы не быть рабом врага. Следом за бронекоробкой потянулись двухосные «Опели».

Жандармы на мотоциклах катались последние полчаса туда и обратно без остановки, но мы успели сделать свои дела и замаскироваться гораздо раньше, хорошо, что полсотни маскхалатов у нас уже было. Главная опасность, исходящая от мотоциклистов, заключалась в том, что они могут заметить неровно заметенные места на обочинах, но снег не прекращал идти третий день, хотя и поумерил свой пыл. Зря я, наверно, настоял на минировании, но не ожидал, что дозоры будут так плотно инспектировать дорогу, особенно на обратном пути. Возможно, свою роль в немецкой паранойе сыграла и минная ловушка.

Сама схема с минированием осталась с первого плана, когда снегом еще не пахло, но наши саперы подошли к делу с фантазией, двигались только ползком, близко к дороге не приближались, а уж замаскировали свой отход и места работы – любо-дорого посмотреть. То есть совсем не видно. Только сейчас, глядя на шастающих в темноте жандармов, понимаю, насколько мы могли крупно влететь. Все-таки не исчерпали мы удачу.

Броневик пересек невидимую черту. Та-та! Первая очередь из крупнокалиберного авиационного пулемета хлестнула его по скуле. Та-та! При той фантастической скорострельности, которой обладал «сто тридцать первый», стрелять из него одиночными было практически невозможно. Нет, варианты были, например, можно заряжать патроны через один. Лента у него не рассыпная, так что этот способ мы и использовали при пристрелке, но дергать каждый раз рукоять перезарядки в бою, это не вариант – пусть уж будет по два.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! Загрохотала обочина. То, что взрывалось сейчас, не было обычными зарядами, скорее это были короткоствольные картечницы, снаряженные смесью пороха и стружки из амматола, с набивкой из рубленой арматуры. Та еще гадость, в количестве шести штук. Ко всему, установлены эти картечницы были не перпендикулярно дороге, а под достаточно острым углом и с некоторым возвышением, от того и ударил железный вихрь по тентам автомобилей очень, на мой взгляд, удачно. Впрочем, сейчас эти тенты рвали уже и пули, выпущенные из винтовочных и пулеметных стволов.

Самодельные одноразовые пушки были опасны не только своей начинкой, но и сами по себе, потому что прямо сейчас мимо меня и просвистел, ну скорее прохрустел, метровый обрезок трубы, из которых их и изготавливали. Только бы своих не задел. Отчаянно обидно будет.

А канонада нарастала. Враг не стал покорно ждать, когда его расстреляют, и, несмотря на то что большинство тентов представляло собой дуршлаги разной степени продырявленности, солдаты, довольно споро и в достаточном количестве, стали покидать машины. Количество было достаточно для того, чтобы достойно нам ответить. Если бы мы сидели в окопах, то, наверно, это было бы не так опасно. В нашем же случае спасало нас только численное превосходство, потому как не прошло и минуты, а противник уже вел достаточно плотный, но будем надеяться, не слишком прицельный огонь. Одна из проблем заключалась в том, что мы не можем применить минометы – даже мины-«пятидесятки» на таком расстоянии опасны для нас самих. А вот ампуломет можем.

Первая ампула рванула не сильно удачно, угодив в кабину грузовика. Даже этот, в целом неудачный, выстрел вызвал со стороны противника вопль, заглушивший звуки отчаянной стрельбы, – все-таки кому-то попало. Второй был лучше – вспышка на противоположной обочине и вой сгорающего заживо человека, поддержанный другими криками, говорили сами за себя. Сейчас немцы уже поняли, что здесь их ждет только смерть, и первые черные фигурки бросились прочь от дороги.

Так как в месте нашей засады лес был только с левой от дороги стороны, то за спиной у немцев было чистое поле, на котором, несмотря на наступающую темноту, фигуры отступающих были хорошо видны. Но вот стрелять по ним было некому – все старались подавить огнем все еще огрызающихся врагов. Вообще-то по плану, группы наших лыжников, что находились впереди и позади попавшей в засаду колонны, должны были броситься через дорогу и попытаться охватить место засады с флангов и тыла. Заранее выводить туда группы было опасно – чертов снег, а теперь они могли не успеть. Проклятые мотоциклисты могли помешать. Нет, то, что бойцы не справятся с мотоциклистами, я не верил, но задержать те их могут, по крайней мере, со стороны головы колонны. Группы находились примерно каждая на расстоянии полукилометра от нас, а тыловое охранение должно передвигаться значительно ближе к хвосту колонны, вот авангард вполне мог и на полкилометра оторваться, и больше. В этой же пальбе ни хрена не разберешь, идет где еще бой или нет.

С ужасом представляю расход патронов с нашей стороны. Сам отстрелял из своего «двадцать восьмого» не больше половины магазина, стараясь бить прицельными «двойками», винтовки тоже много не сожгут, но вот пулеметы… Хотя, если бы не они, давящие в два десятка стволов очаги сопротивления, не известно, как хорошо у нас бы пошло.

Все больше немцев ударялось в бегство, и кое-кто из бойцов уже перенес огонь на поле.

– Минометы, – оглядываясь, командую связному.

Тот закрутил ручку телефона и заорал в трубку. Он не успел докричать, как первый султан взрыва разметал на поле снег. За ним еще один такой же мелкий, и тут же более крупный ударил вблизи пары темных фигур, опрокинув их на землю. Вероятно, это был последний штрих, и, до этого продолжавшие отстреливаться, солдаты противника бросились бежать сломя голову. Будь у нас больше минометов, мы, может быть, и смогли бы отсечь их от спасительного леса, но сейчас это было нереально.

– Ура! – раздался где-то слева от меня одинокий крик, тут же подхваченный несколькими голосами и в течение секунды подхваченный еще тремя сотнями глоток. – У-р-р-а-а-а-а!

– Ура! – это что я ору? Ну, ору, ну, даже уже бегу вперед! Меня как будто кто-то подхватил под руки и несет вслед за убегающими фашистами.

Только бы Нефедов догадался огонь подальше перенести, мелькает в голове одинокая мысль. Мы промчались мимо расстрелянных автомобилей и валяющихся убитых и раненых врагов и выметнулись на поле. Те, кто догадался бежать по уже протоптанным, пускай и одним человеком, стежкам, вырвались слегка вперед.

– Огонь по готовности!

Кто-то из командиров или сержантов догадался, что надо притормозить людей, чтобы те не попали под свои же мины и не подставили спины под свои пули.

– Огонь по готовности! – присоединил и я свой голос.

Взрывы прекратились, чтобы через полминуты вспухнуть метрах в двухстах далее.

– Огонь с колена!

А вот это правильно. Многие бойцы пытались стрелять вслед противнику стоя. Уже практически в темноте, из тяжелой винтовки да с дрожащими от адреналина руками, попасть даже в теории невозможно, только если случайно. Зато пулеметчикам в связи с тяжестью их оружия пришлось сразу залечь. Так что с вероятностью в девяносто девять процентов враг если и нес потери, кроме минометного обстрела, то от их огня.

На мой взгляд, в бега ударилось больше полусотни вражеских солдат. До леса добегут не меньше половины, а скорее больше. Эх, не догадался пару десятков лыжников оставить в засаде, почти всех на фланги отправил. Стрелять из автомата вслед бегунам смысла уже нет, фиг попаду. А ведь десяток пар лыж за спиной остались, это те, кто колонне тропу пробивал.

– Автоматчики, – кричу во всю глотку, пытаясь переорать звуки пальбы. – Назад, искать лыжи.

Несколько человек, также понявших, что для их оружия дальность уже слишком большая, переминались на месте, не зная, что предпринять. Теперь и у них появилась цель. Один, другой, а затем третий продублировали мою команду, но я этого уже не видел – бежал назад.

Лыжи я искал минут пять, пару раз просто не успевал их схватить, как у меня уводили их из-под носа более ушлые. Никакого почтения к командиру. Пока бродил в поисках, наткнулся на два бездыханных тела, оба с ранениями в голову, а еще нескольким санитары, оказывается, есть у нас и такие, оказывали помощь. Пулеметно-ружейный и минометный обстрел уже закончились, когда вдали, куда утекли немцы, опять раздалась пальба. Так как от нашей засады преследование еще не началось, то с большой вероятностью это «обходчики». Может, и добьют, но немцев ушло больно много. Если организуются, то вполне смогут отбиться.

Когда вышел на дорогу, увидел, как довольно большой отряд, в темноте разобрать сложно, но явно не меньше, чем в полсотни человек, уже покрыл больше половины расстояния до леса, где скрылся враг. А вот и лыжники пошли. Тяжело идут, хоть и быстрее, чем просто пешие.

На дороге уже шла зачистка. Раненых опять будут добивать. Не то чтобы я жалел врага и не то чтобы думал, что ко мне или моим бойцам фашисты отнеслись бы по-другому, но что-то в этом было неправильное.

А вот и капитан со своими артиллеристами. Проскакали мимо в сторону боя. Санки у них знатные, правда, только двое – на одних большой миномет, на других ящики боеприпасов, да и то не все, часть ящиков и малые минометы на руках тянут. Вряд ли им вся их артиллерия уже понадобится, но это их дело, тут влезать со своим непрофессиональным мнением не стоит.

Подожженному грузовику разгореться не дали и уже вовсю закидывали снегом. Из броневичка вытаскивали тела экипажа, оказалось, сделать это не так просто, как выбросить трупы из автомобилей, потому там собралось человек пять-шесть. На всей остальной дороге также царила деловая суета – снимали с убитых обмундирование и снаряжение, откидывая обнаженные трупы в сторону. Пара машин так и стояла с работающими движками, частично съехав с дороги. Заметил старшину, но тот был дюже занят. Ладно, у меня тоже есть дело – командир второго взвода первой роты уже строил своих бойцов. С лопатами.

– Ефимчук, выдвигаетесь быстрее.

Их дело организовать мало-мальски удобный съезд с дороги – здесь метрах в трехстах была довольно приличная просека пробита, но совсем к шоссе она не подходила, потому пару канав в снегу к ней пробить придется, да и по самой просеке колею прочистить. Особый геморрой будет с бронеавтомобилем, ну да ничего, хоть на руках но вытащим.

Утром чуть не падал от усталости, да и на остальных смотреть было страшно. Вымотались хуже бурлаков. Три сотни человек тянули и толкали восемь автомобилей и нелегкий стальной гроб по заснеженному лесу, а снега уже было выше колен. Тяжелое, налитое водой серо-бурое от вылетающей из-под колес грязи месиво. Но утащили. Кто бы мне еще сказал зачем? Ладно, там разберемся. Еще почти до обеда ходил, как зомби, и мешал людям работать. Не стал дожидаться, пока пошлют, зашел в землянку, прилег и вырубился.

В себя пришел только к вечеру, но все одно голова была тяжелая, и что-то в ней гулко шумело. Проснулся от ощущения, что на меня смотрят. Точно, сидит, гляделки свои большущие на меня наставила и молчит.

– Маш, случилось чего?

– Нет, просто я ужин уже третий раз разогреваю.

– Тогда давай, чего ему стынуть.

Каша оказалась недосолена, но мяса на этот раз было богато.

– С общего котла?

– Да.

– А чего мяса так много?

– Леонид Михайлович распорядился двойную боевую норму выдать. Завтрака с обедом все одно ж не было.

Точно, какие-то сухари мы ночью жевали, а потом я сразу спать завалился. Нефедов предлагал в бурлаки всех согнать, но тут я настоял, чтобы четверть бойцов оставить в резерве – службу нести.

– Спасибо.

– Вот чай еще.

– Хорошо, иди.

– Я могу еще посидеть, у меня сегодня работы больше нет. Вот еще сахар.

– Что, тоже двойная норма?

– Ага.

– Врешь, твой, небось.

– Это… нет, ну то есть да… но вам надо…

– Обойдусь. Сама съешь или брату отдай, если раздобреть на наших харчах боишься.

– Тут раздобреешь, как же…

– Все, иди отдыхать. Да, старшина спит?

– Нет, он всего-то пару часов и вздремнул. Сейчас на складе продуктовом.

– Спасибо еще раз, беги.

Кошку нашел на складе, только другом – боепитания. Удивительно, никогда не видел эту землянку не полупустой. В основном здесь только взрывчатка и хранилась, а все, что можно было распределить по личному составу, ему сразу и распределялось. Правда, после налета на аэродром стали хранить снаряды к зениткам, бронебойные патроны и непеределанное еще авиационное вооружение. Сейчас землянка была набита довольно плотно. Особенно выделялись минометы и станковые пулеметы. Много.

– Ну не фига ж себе!

– Ага, – глаза Кошки поблескивали как у настоящей кошки, а на лице было нарисовано ощущение непередаваемого счастья. – Это я пока только тяжелое вооружение оставил. Практически всю легкую стрелковку уже растащили.

– Капитан знает? – я указал на растопырившиеся в углу минометы.

– Знает, но он пушки обихаживает.

– Ясно, дорвался, артиллерист. Вкратце доведете, чем все закончилось? Или еще не закончилось?

– Калиничев три часа как вернулся. Они сначала немцев по лесу гнали. Почти всех положили, но полтора десятка как-то вывернулись и добрались до Зароново. Хутор это такой.

– Знаю, километрах в четырех от места засады.

– Ну, да, вот немчура там и зацепилась. Наши их только ближе к полудню добили.

– Потери большие?

– Всего у Калиничева шестеро убитых, но раненых много – почти два десятка. Сначала в лесу каша была – фиг разберешь, где кто, а потом и на хуторе, там обороняться удобно. Да еще спешка, того и гляди к вражинам подмога подойдет – сам угодишь как кур в ощип.

– А пытались кого из города прислать?

– Вроде нет, мы провода кругом порезали, так что если кто и слышал, то сообщить сложно было. Немцы с шоссе расслышать могли, но пока тихо. У нас четверо убитых и девять раненых. Итого раненых под три десятка, убитых девять. Фашистов побили сто пятьдесят четыре, двоих взяли в плен. Одного сейчас Тихвинский допрашивает.

– Что вообще хорошего взяли?

– Сейчас, у меня тут список, – старшина достал из полевой сумки обычную ученическую тетрадь и подвинул поближе керосиновую лампу. – Сначала по оружию. Начнем с самого крупного, я тут по калибрам табличку составил. Так, сначала минометы – восемьдесят один миллиметр, две штуки. Мин к ним восемьдесят четыре штуки, но у нас их и так большой запас. Далее идет семьдесят пять миллиметров – тут у нас две пушки. Капитан назвал их пехотными, восемнадцатой модели – говорит, для нас в самый раз. Вообще какие-то они несерьезные – ствол меньше метра длиной, но нетяжелые. К ним сто двадцать два снаряда. Ну и последнее, из крупного, три пятидесятимиллиметровых миномета и двести сорок мин к ним.

– Да, богато. А у нас есть люди, чтобы все это использовать, с учетом нашей артиллерии?

– Нефедов обещает за месяц людей поднатаскать.

– Свежо предание… Что дальше?

– Девять миллиметров – тридцать два автомата и двадцать шесть пистолетов. Патронов около четырех тысяч.

– Толково.

– Теперь пулеметы. Четыре станковых, вон те, – Кошка указал на знакомые уже «ноль восьмые» с кожухами водяного охлаждения. – Не потасканные, два будто с завода только, все под металлическую ленту, к каждому по восемь лент на двести патронов. Еще двенадцать ручников – все «ноль пятнадцатые» под такую же ленту, но к ним по шесть лент на пятьдесят. Ну и винтовки – тридцать два карабина и семьдесят два полноразмерных винтаря. Этих патронов вообще море – кроме носимого боекомплекта у них еще и несколько ящиков в кузовах лежало. Может, часть и пулеметчиков, но тысячам к десяти подбирается, так что всего, вместе с лентами, тысяч двадцать. Это не считая ДТ с «двадцатки», к нему, считай, еще пять сотен.

– Да, стоило немчуру потрепать за такой бакшиш.

– Это не все. Еще девять винтовочных гранатометов и почти двести гранат к ним, ну и обычных гранат три с половиной сотни, в основном «толкушки», но есть и «яйца». Из вооружения это почитай и все, а вот снаряжения у фашистов тоже хватало. Одних лопат больше трех десятков, топоры, пилы – они будто обосноваться в нашем лесу собрались. Это не считая того, что на каждом было понавешано, – от ранцев до фляжек. Кроме того, что у них с собой полевая кухня была, жаль, что ее прилично издырявили, но ничего – починим, так у каждого и сухой паек в ранце.

– Интересно, и что там?

– Да на самом деле ничего особенного. Я тоже сначала разгубастился на шоколад и прочее – фиг. Вот.

Старшина, как фокусник, достал откуда-то пакет из плотной бумаги и вывалил на стол его содержимое. Приличную часть кучки составляли сухари, также здесь была банка консервов и несколько мешочков поменьше. В одном, самом большом, находились какие-то сушеные овощи, в двух более мелких коричневый порошок и белые мелкие кристаллы. Ну, с последним понятно – соль, а коричневое похоже на кофе, но, судя по запаху, эрзац.

– Ненастоящий, – подтвердил мои догадки Кошка. – Похоже, из желудей.

– Не уверен, возможно, цикорий.

– Одна фигня.

– Не скажи, должен пригодиться.

– Да нет, съедим и выпьем, конечно, все, но я рассчитывал на что-нибудь посущественнее.

– А морда не треснет? – я усмехнулся. – Что в карман, то не из кармана. А так – стандартный Eiserne Portion, в переводе «железная порция». Это специальный вид пайка, который можно употреблять только с разрешения командира. Выдается сверх нормального довольствия, кстати, в банке должно быть мясо.

– Да, оно. Проверили. Жратва у них отдельно, в том грузовике, что с кухней, тоже была, но не так чтобы и много.

– Ну, так они, небось, перед обратной дорогой отужинать успели.

Тихвинский должен был проводить допрос во втором лагере – пленных в основной мы на всякий случай не водили. Хоть и глаза им завязывали и по-другому стереглись, но мало как дело обернется. Идти туда по ночному лесу смысла не видел никакого – до утра потерпит, но все оказалось несколько проще. Наш юрист дожидался меня у землянки, попрыгивая на месте, вероятно, чтобы согреться, но, возможно, от нетерпения и желания поделиться новообретенными знаниями.

– Товарищ командир, разрешите обратиться.

– Обращайся, только внутрь пройдем – не май, не лето.

– Ну, чего узнал? – я уселся на холодную скамью. Надо бы дровишек принести, протопить хотя бы немного. – По твоему довольному виду сужу, что новости неплохие.

– Да, немцы в показаниях сходятся.

Ишь, «в показаниях». Интересно, какую он им статью шьет? Спрашивать не стал, вдруг обидится – так сказать, профессиональная деформация.

– Ну, и чего показывают?

– Это и правда часть двести первой охранной дивизии. Вторая рота третьего батальона, плюс усиление.

Рассказывал он долго, но если коротко, то мы рано испугались. Во-первых, сам двести первый полк, на основе которого дивизия формировалась, особого опыта не имел. Во-вторых, дивизия была далека от полного формирования и, соответственно, возможностей боевого применения. В-третьих, она только называлась дивизией, а в реале недотягивала и до бригады. Основой дивизии так и остался полк трехбатальонного состава, батальоны, в свою очередь, состояли из трех пехотных, одной пулеметной роты, роты пехотных орудий и противотанковой роты. Так и не понял, зачем им противотанковая рота, но на ее вооружении стояли двенадцать тридцатисемимиллиметровых орудий. В роте пехотных орудий было шесть семидесятипятимиллиметровок. Вооружение одного из взводов этой роты нам и досталось в виде двух пушек. Пулеметная рота, кроме двенадцати станковых пулеметов, имела еще шесть восьмидесятимиллиметровых минометов. Один из взводов этой роты тоже был на усилении, его пулеметы и минометы мы и прихватили. Обычная пехотная рота имела двенадцать ручных пулеметов и три миномета калибра пятьдесят миллиметров.

Вооружение по большей части было устаревшим, потому нам и достались винтовки образца девяносто восьмого года и пулеметы с водяным охлаждением. Ерунда, нам не в падлу, а дареному коню вообще никуда не смотрят. Тем более что автоматы нормальные, нашим ППД, конечно, уступают, минометы и артиллерия тоже вполне на уровне.

Кроме этого единственного полка еще имелся артиллерийский дивизион, состоящий из двенадцати орудий калибра сто пять миллиметров. Полк и дивизион считались некими частями быстрого реагирования, но в связи с тем, что полк раздергали на отдельные роты, что-то я сомневаюсь. В Полоцке как раз и должна была находиться эта рота с усилением – теперь уже не находится.

Кроме вышеперечисленных частей в дивизии была масса других подразделений, вроде группы Тайной полевой полиции, отдельный охранный батальон, полицейский батальон, батальон полевой жандармерии и три батальона охраны тыла. Все эти части не имели тяжелого вооружения, даже минометов и станковых пулеметов. Да и батальонами они скорее назывались. Кроме того, существовала еще масса мелких небоевых подразделений типа полевых комендатур, санитарной роты и подразделения полевой почты. Как я и сказал, по своим возможностям данная дивизия значительно уступала нормальной бригаде, да еще находясь на стадии формирования.

Несмотря на это времени у нас осталось вряд ли много, скорее, даже мало. Надо активизировать действия, пока противник раскачается и перебросит к городу по-настоящему крупные силы. Немцы уже скоро месяц как обещают взять Москву «на следующей неделе», вероятно, все силы у них брошены именно на решение этой задачи. Думается мне, что обломаются. Конечно, приходится бойцам напоминать о восемьсот двенадцатом и что захват Москвы ничего врагу не даст, а если это и произойдет, то все одно станет началом конца для гитлеровцев, но очень не хотелось бы видеть подобного развития ситуации. Все же тогда Москва не являлась единственной и даже главной столицей империи, а сейчас, когда Ленинград чудом удерживается, подобное поражение может стать катастрофичным. И наоборот, если фашистам не удастся взять оба города, это может сдвинуть чашу весов в нашу сторону.

Именно поэтому каждая автомашина, не доставившая свой груз на фронт, а тем более железнодорожный состав, выбросивший свое содержимое под откос, могут стать той самой соломинкой, сломавшей спину верблюду. Тем более что руки у нас практически развязаны – хотя бы несколько дней мы сможем творить, если не то что захотим, то уж то, на что сил хватит, точно. А силы у нас есть.

Глава 6

– Итак, товарищи, подведем итоги прошедших четырех дней. Капитан, вам слово.

– За прошедшие дни проведено две крупных, в нашем понимании, конечно, операции по разгрому немецких автоколонн, а также более десятка взрывов на железной дороге. Сейчас в Полоцке, по данным разведки, скопилось до двенадцати составов с вооружением и материальными средствами, в самом городе введено чрезвычайное положение. Все наличные части занимают оборону. На данный момент там находятся несколько сотен военнослужащих противника, и, как бы ни хотелось нанести удар по городу, мы не имеем возможности вести затяжной бой. А без этого не обойтись.

Эх, не сбылась мечта идиота. Жаль. А так было бы здорово, захватить город – пострелять немцев, утащить что можно, а что нельзя – то понадкусывать, то есть сжечь, конечно. Но – не судьба. А класть людей в уличных боях с невнятной перспективой мы позволить себе не можем.

– Так же проведено разоружение так называемых местных сил самообороны. Эксцессов не было – оружие сдавали хоть и не с радостью, но попыток сопротивления не отмечено. Конфисковано около сотни винтовок и несколько тысяч патронов. Точные сведения у товарища старшины Кошки. Вместе с изъятием оружия конфисковали и некоторое количество скота и продовольствия. Здесь эксцессы были, но до серьезных ранений не дошло.

Это точно, эксцессы были еще те. Правильно мы поступили, отняв сначала у полицаев оружие, но и без него Потапову морду лица разбили знатно, когда он уводил. Ладно бы корова была единственная, да еще самими хозяевами выращенная. Нет, эта ранее была колхозной, а позже внаглую присвоенной. И случай такой был не единственный – обошлись ответным битьем морд.

– Общий итог прошедших дней. Уничтожено и захвачено двадцать две автомашины. Подорваны восемь составов, в том числе и один бронепоезд. Убиты шестьдесят семь солдат противника. Наши потери – четверо убитых и семь раненых. У меня все.

– Спасибо, товарищ капитан. Товарищ старшина.

– На данный момент все бойцы отряда, четыреста восемьдесят семь человек полностью вооружены и имеют полуторный боекомплект патронов, то есть не менее семидесяти пяти патронов на винтовку. С пулеметами хуже, с учетом того, что используется только половина, нет возможности готовить пулеметчиков, имеем по двести патронов на ствол. Автоматчики из расчета ста патронов на ствол. Нормальной теплой одеждой обеспечено более трех четвертей личного состава, после того, как перешьем захваченное обмундирование противника, то закроем и эту проблему.

Да, с теплой одеждой плохо. Все, что местные могли отдать, – отдали. Немецкие шинели, которые были захвачены в большом количестве как во время засады на охранную роту, так и позже, в том числе и в двух разгромленных автоколоннах, были не очень. Для нашей осени они еще могли подойти, но вот зиму в такой пережить можно только врагу пожелать. Что я ему и желаю. Михаэль, когда узнал, что ему еще и перешивкой шинелей заниматься, буквально схватился за голову и ругался плохими словами. Причем не на русском или идиш, все же идиш сходен с немецким, а таких ругательств я там не помню, но не молитва это была, точно. Кстати, еще одна проблема – нитки. С белыми, для маскхалатов несколько проще – распускали длинные обрезки парашютной ткани, а вот цветные… Решили подкладки распускать или белыми шить, как проще выйдет. Часть шинельного сукна, хотя сукном это можно назвать с натяжкой – тот же эрзац, надумали пустить на жилеты и штаны. Да даже и на портянки. Ничего, никуда не денемся, перезимуем.

– Хуже дело обстоит с гранатами и пищей. Гранаты ладно, хоть по одной на основной боевой состав есть. А вот пищи, даже если будем растягивать, не более чем на три месяца, так что к февралю зубы на полку. Мясо кончится еще до Нового года.

В связи с тем, что автомобильное сообщение мы прервали, здесь нам в ближайшее время никаких особых ништяков не обломится, да и не пользуются немцы уже почти автотранспортом. Те колонны, что мы разгромили, были единственные проходящие по дорогам в тот день. Две дороги – две колонны. Слишком длинное плечо снабжения, поэтому немцы восстановили движение по железной дороге, а значит, следующая перевалочная база у них где-нибудь в районе Вязьмы, а то и еще дальше. Да и направление наше скорее вспомогательное – основное снабжение фронта группы армий Центр идет через Минск и Киев.

– Все запасы я свел в специальную ведомость, можно отдельно ознакомиться.

– Спасибо, товарищ старшина. Теперь, думаю, стоит заслушать «медицину». Вы, товарищ военфельдшер.

– Да, – Геращенко привстал, но, вспомнив, что все докладывают сидя, да в землянке особенно не распрямишься, опять сел. – Сейчас у нас имеются сорок два раненых бойца и командира, в основном младших. Двадцать восемь ходячих и четырнадцать лежачих, по двоим прогноз неутешительный – один с ранением в голову не приходит в сознание, там повреждения мозга, второго, вероятно, будем готовить к ампутации. Причем ногу придется ампутировать до паха, и все равно не факт, что гангрену удастся остановить – очень сложное ранение бедра. Медикаменты, по некоторым позициям, уже на исходе, бинты стираем.

Вот с медикаментами, и правда, опять плохо – никак не удается вывезти то, что припрятали в городе. Пока военное положение не снимут, слишком опасно. Что противно, вроде в каждом случае несем и не такие уж большие потери, но вон уже больше четырех десятков раненых. Считай, почти одна десятая личного состава, да и погибших и умерших от ран немало.

– Не все хорошо с санитарным состоянием. Надо увеличивать количество бань, раз поступил приказ не разводить огня днем. И одежду чаще стирать и прожаривать, иначе вши нас погубят быстрее пуль. Если настанут сильные морозы, можно и вымораживать, но лучше уж пусть не настают. Еще и клопы на нашу голову откуда-то взялись, хоть тараканов нет и то…

– На сколько еще хватит лекарств?

– Однозначно ответить нельзя, все зависит от динамики выздоровления и от поступления новых больных. Если по выздоравливающим хоть что-то можно прогнозировать, то о количестве и степени повреждений у новых раненых можно только фантазировать, а фантазии, извините, к делу не пришьешь.

– На месяц хватит?

– С такими темпами поступления – нет.

– При таких темпах поступления у нас здоровых за месяц не останется.

– А, ну да, это я не подумал…

С этим все ясно – главное пожаловаться и пусть обеспечивают. В общем и целом нормальная политика профессионала – вы мне предоставляете ресурсы, я делаю дело.

– Ладно, позже конкретнее переговорим. Калиничев.

– Да вроде за меня уже все сказали, – лейтенант кашлянул в полусжатую ладонь. Он, кстати, не один покашливает, у меня тоже в горле першит. Этот вопрос надо так же с Геращенко позже перетереть. – Немцы засели в городе и нескольких крупных поселках и носа оттуда не кажут. В Полоцк, вероятно, прибывают подкрепления, но ни их количества, ни качества мы не представляем. Их может быть и три сотни, и пять, и пять тысяч. Известно только, что составы, что стоят в городе и на подходе, имеют в том числе вооружение и технику на платформах. Тяжелую технику, те же танки, если немцы и смогут задействовать, то не в лесу – снега почти метр навалило, но в качестве подвижных огневых точек они нам могут здорово крови попортить.

Это точно, танки не обязательно в лес гнать, проще нас на них выгонять, но ни тремя сотнями, ни пятью они нас не выгонят. Тогда почему составы стоят в городе и перед ним, а не идут назад, чтобы пройти по другим маршрутам? Или их там тоже бьют, не одни же мы такие, или просто другие маршруты и так перегружены. В любом случае хорошо их тут зажали. Под Идрицу бы опять людей послать, но по такому снегу им туда идти не меньше недели, да и развернуться они там вряд ли смогут. Там вам не тут, где немцы боятся преследовать подрывников, мигом по следу нагонят и побьют. Могут даже и на подходе взять, если следы заранее найдут и вычислят направление движения. Нет, если и посылать, то крупную группу, имеющую возможность отбиться, но крупная группа нам и тут нужна. Надеюсь, и там найдется, кому врагу юшку пустить.

– Консервный цех, как вы требовали, товарищ командир, разузнать, работает, но скотину уже всю забили. Новую не поставляют. Продукцию не отправляют, похоже, складируют на месте.

– Много скопили?

– Таких сведений не удалось добыть, но не меньше, чем с пятидесяти голов крупного скота – коров и бычков, плюс какое-то количество свиней.

– Численность немцев известна?

– Да, ровно двадцать два человека.

– Вот это и будет наша следующая цель. Теперь о связи с Большой землей. После того, как мы сообщили об уничтожении карателей и блокаде шоссейных и железной дороги, обещали прислать представителя штаба партизанского движения. Оказывается, и такой есть.

– К нам едет ревизор? – блеснул остроумием Байстрюк.

– Вероятнее всего. Проблема в том, что рация работает открытым текстом, а потому мы не можем даже назначить место встречи. Нам приказано держать посты во всех прилегающих деревнях, что мы сделать, соответственно, не можем, то есть можем, но это излишний риск для нас. И наоборот – если не будем держать посты, то большой риск для проверяющего.

– Да, куда ни кинь, всюду клин, – Матвеев досадливо почесал переносицу. – А может, пусть по ориентирам выбрасывают. Разожжем ночью костры. Они же, вероятно, ночью полетят?

– Так немцы тоже могут читать наши радиограммы, – досадливо вмешался Кошка. – Они тоже разожгут костры, и наши прямо в руки им прыгнут. А не может Кондратьев каким-либо своим хитрым кодом передать?

Ага, не один я такой наивный.

– Говорил я с ним, нет у него никакого хитрого кода, так, всякие словечки, которые все радиолюбители мира знают, для удобства связи используемые. Еще какие предложения есть?

– Так пусть они сначала на город ориентируются, а потом от него на северо-восток идут и костры ищут, – продолжил настаивать Матвеев. – Здесь кроме нас их разводить некому. Вряд ли фашисты сюда специально людей пошлют.

– Думал уже о таком варианте – немцы и в Больших Жарцах, и в Юровичах, и еще кое-где сидят. Разложат эти костры и будут ждать, – ну что еще предложишь? Вдруг чего умного.

– Да, могут, – сержант опять задумался. – Но совсем без ориентиров тоже нельзя.

– Это да, – кивнул. – Отправим радиограмму, но предупредим, чтобы бдительности не теряли.

– Может, тогда почистим деревни от фашистов, – решительно продолжил Матвеев.

Вариант, конечно, интересный. Боеприпасов хватит, но вопрос: какие потери понесем? В Юровичах противника еще больше, чем в Жарцах, и это не из засады нападать. Вон в Зароново всего пара домов да несколько сараев, немцы с ограниченным запасом боеприпасов все одно умело отбивались – считай, половина наших раненых оттуда. Если только пушки подогнать да раскатать их на хрен. А мирные жители пострадают. Нет у нас еще нормального опыта по штурму готового к обороне противника, да еще, считай, в опорном пункте.

– Боюсь, времени у нас будет только на одну операцию. Жарцы – задача первоочередная, а иначе можем до весны не протянуть. Какие предложения по проведению боевых действий?

Предложений было масса, вот только прорабатывать их еще и прорабатывать. Выходить надо было к обеду – как раз посланные к заныканным, и сейчас в основном разбираемым на части грузовикам, что достались нам от карателей и одной из разгромленных колонн, бойцы вытянут их ближе к дороге. Всего полностью готовых машин там шесть, на них и решили ехать. Естественно, не до самого села, автомобили в паре километров еще придется спрятать. Калиничев успел подготовить неплохую схему населенного пункта с отмеченными местами расположения групп противника, вплоть до человека. На ночь немцы посты с обоих въездов в село снимали, да и днем они теперь не стояли там открыто, и все заныкивались на территории консервного цеха.

– Стерегутся они сильно, судя по наблюдениям, спят одновременно не более половины, остальные службу несут. Патруль, не парный, а аж из четырех человек, ходит каждые тридцать минут. Смены постов раз в два часа, постов всего три, но по два человека. Короче, к отпору они готовы, – наш начальник разведки указал на схеме и места расположения постов, и маршрут патрулирования. – Незаметно проникнуть в расположение врага невозможно. Лучший вариант атаковать противника одновременно со всех сторон, быстро уничтожить посты, а дальше действовать по обстановке. Хорошо, что фашисты, по своей привычке, уничтожили в селе собак, есть шанс подобраться незаметно.

Судя по схеме, шанс этот мизерный.

– Церковь действует? – этот вопрос задал капитан.

– Да.

– Тогда есть предложение послать на колокольню пулеметный расчет. С нее можно спокойно простреливать всю территорию, занятую противником, возможно кроме северо-западного угла. Сколько этажей в здании? – Нефедов указал на схеме на строение, находящееся чуть в стороне от цеха.

– Два, оно и правда перекроет директрису стрельбы, при этом как раз выход и не будет простреливаться, а именно здесь их казарма.

Ну, это мы и так уяснили.

– Зато запрем.

– Может сработать, – я решил внести свой алтын. – Только время атаки придется переносить на утро, иначе толку от этого пулемета не будет – не разглядеть в темноте с такого расстояния ничего, как бы свои под его огонь не попали. Но при свете тоже не вариант, здесь как минимум метров пятьдесят свободного пространства до ближайшего строения, а с двух сторон вообще чистое поле.

Еще полчаса обдумывания и верчения по столу схемы привели к тому, что решили нападать все же под утро, но затемно, предварительно выдвинув пулеметный расчет на возвышающуюся позицию. Если что пойдет не так, то он сможет поддержать огнем, хоть и чуть позже. А то и подсветить удастся.

– Товарищ командир, – остановил меня наш начальник разведки, когда совещание уже закончилось и пришло время сборов. – Дело такое, разведать Жарцы нам Ванька здорово помог. Я ему сразу сказал, если будет действовать осторожно и на рожон не лезть, то с меня награда, а бойцы тут винтовочку интересную притащили, у полицаев отнятую. Мальцу как раз будет тульская мелкокалиберная пятизарядка.

– «Восьмерка», что ли? Она вроде однозарядная.

– Нет, это «девятка».

– Никогда не видел, у нас в тире «восьмерки» были.

– Эту больше для охотников выпускали, тех, что по мелкому пушному зверю. Вот и тут одна оказалась.

– Ею хочешь наградить?

– Да.

– Хорошо, давай после операции, вместе со всеми отличившимися. Перед строем.

– Спасибо, я так и хотел.

– Да не за что.

Сотня человек, для того чтобы перебить два десятка врагов, вроде и много, особенно при десяти пулеметах, а как начнешь считать да по местам их расставлять, как бы и не мало оказывается. Засады на дорогах выставить надо? Тут как сказать – немцы сейчас по дорогам не ездят, но вдруг, а значит, два десятка человек и два пулемета долой. Один пулемет на колокольню, да еще пару человек к пулеметчику. Одно отделение в резерв. Вот и получается уже стандартное отношение три к одному, без которого умные стратеги наступать вроде как не дозволяют.

В связи с тем, что личный состав рот пришлось перемешать, дабы не делить их на опытные, естественно в партизанской деятельности, и не очень, боевая слаженность несколько хромает. Хотя, если говорить честно, она и ранее не была на недосягаемой высоте. Потому стоит ввести еще один понижающий коэффициент. Вот только неясно какой. Все равно перевес сил у нас значительный, если начнем без особых ляпов, то все должно пройти хорошо.

Несмотря на толстый полушубок, находиться почти полночи на снегу, да еще и ограничив подвижность, совсем не сахар. Ночью подморозило. Это минус, но зато снег перестал пропитывать водой одежду, при долгом лежании на нем.

До рассвета меньше часа, пора начинать. Сначала думали дать задействовать крик какой-нибудь птицы. Ага, кукушки. Зимой. Вот немчура обалдела бы. Потом решили обойтись собачьим лаем. Ну, мало ли, что собак постреляли, может, в лесу какая спряталась. Отсюда уже логически вышли на волчий вой – был у нас один бурят, у которого дюже жутко получалось. Патруль прошел минут десять как и сейчас должен отдыхать, а значит, быстро не среагирует, пора.

– Гармаев, давай!

– У-у-у-у-а-а-а-у-у-у!

Аж мороз по коже, хоть и знаю, что это не настоящий волк! Генетическая память тела, наверное!

Первые выстрелы я не должен был расслышать, так как бой начали наши винтовки с глушителями. Сами глушители получились не очень, но спец по ним сразу предупредил, что полностью винтовочный выстрел заглушить нельзя – больно заряд у патрона большой. Потому пришлось порох из гильз отсыпать и уже такими патронами пристреливать винтовки заново. По этой же причине автоматическое оружие не могло работать, потому и приспособили глушаки на обычные маузеры, причем на длинноствольные, ибо баллистика у пули стала хреноватая, прямо как у той мелкашки. Насколько удачно сработали первые стрелки, не знаю, но вот уже застучали и обычные винтовки – либо добивали раненых, либо валили вторых номеров в караулах.

То, что немцы ставили парные караулы, было не основной нашей проблемой, но первой из них. Сейчас к забору должны броситься те бойцы, что подобрались наиболее близко – их дело запечатать немцев в казарме и не дать разбежаться по двору, занимая оборону. Теперь и нам пора.

Много людей вводить в село было опасно – три человека на колокольню, шесть стрелков, что заняли места на чердаках, да еще трое бойцов, что контролировали жителей домов, на чердаки которых забрались наши снайперы. Даже это было чересчур нагло, потому и неслись мы сейчас из леса на всех парах. Хоть и на лыжах, а двести метров по рыхлому снегу – немало. Когда подбегали, внутри забора раздались взрывы гранат, густо разбавляемые автоматными очередями, – похоже, фашисты пытаются вырваться из казармы, ставшей мышеловкой.

Надо поспешать, где-то здесь должны быть прислонены к забору лестницы, которые наш авангард припер, да и сами мы несколько штук тянем. А, вот она! Увидел только потому, что по ней уже кто-то карабкается. Блин, как в кино про штурм средневековых крепостей. Следующим я не оказался, меня вообще оттеснили куда-то в сторону. Ну, никакого уважения к начальству. Вдруг слева от меня кто-то пробежал, скорее, проковылял, глубоко проваливаясь в снег. Вот и наши инженерные средства добрались. Быстро помог пристроить лестницу к забору, шаг на первую ступеньку – она уходит под моим весом вниз. Вторая нога – ступень еще оседает, но гораздо меньше. Побежали.

Когда переваливался через верх, мимо уха свистнуло. Сердце забилось, хотя вроде куда быстрее – сейчас пульс, наверное, зашкаливал за двести. Рухнул на утоптанный двор – теперь бы разобраться, куда бежать, в кого стрелять. Вспышка метрах в двадцати, выстрела, именно этого, конечно, не слышу, но что-то отчетливо бьет в доску забора буквально в нескольких сантиметрах. Чем ему так моя голова приглянулась? Падаю, дергаю из-за спины на грудь автомат и перекатываюсь. Вот – теперь можно и ответить! Короткая очередь на три патрона, еще перекат, и опять очередь. Если не убил, то напугал точно, потому как не стреляет. Может, перезаряжается? Тогда еще одну короткую, на всякий случай, а то случаи бывают разные.

– Гранатами огонь! – кто-то, вроде даже Потапов, пинает меня по заднице.

Ладно, простительно – в этой темноте и маскхалатах хрен разберешь, кто есть ху. Интересно, о чем это я сейчас? При чем здесь ху, или это я недоговорил? Черт, отставить Фрейда с Юнгом! Окно казармы освещено пламенем из ствола огрызающегося пулемета.

Бу-бух! Пулемет выносит прямо вместе с пулеметчиком – наверно, целую связку закинули. Расточительно, конечно, но у них там тоже гранаты должны быть – лучше мы их себе заберем, чем они их нам сюда побросают. Да и связки у нас не из гранат, а усилены аматолом.

Еще два мощных взрыва сотрясают казарму. Сейчас там точно мало никому не показалось.

– Отставить гранаты!

Десяток секунд, чтобы не нарваться на уже брошенную связку, и несколько белых фигур с разбега впрыгивают в окна, еще на лету открывая огонь из автоматов. Помещение буквально нашпиговывается пулями. Запрыгнувшие бойцы смещаются в стороны, а у оконных проемов пристраиваются еще стрелки, готовые открыть огонь на любой шорох. Пошедшие первыми сейчас должны перезаряжаться. Сколько стоило вдолбить бойцам, что не надо отстреливать весь магазин до железки, и пытаться убрать в подсумок расстрелянный тоже не надо. Осталось пять патронов? Да и хрен с ними – дай магазину упасть на землю, потом подберешь, всаживай в приемную горловину новый и будь готов к открытию огня. Лучше быть живым с ножом, чем трупом с пулеметом.

Вторая партия пошла. Эх, надо было штурмовикам придумать крепления фонарей на оружие. Фонарей у нас много, да и батареи пока есть. Ну да ладно, сейчас должны и пистолетами обойтись – для них второй руки не надо. Защелкали одиночные. Все-таки делать контроль я им в головы вбил. Видишь, враг лежит – стрельни. Ну и что, что не шевелится, когда шевельнется, может оказаться поздно.

Бах! Винтовочный! Пропустили все же кого-то. Опять защелкали пистолетные. Распахивается дверь, в нее так никто и не вошел – все-таки чему-то научились, и один в белом тащит другого.

– Санитар!

Черт, все же нарвались. Теперь вроде тихо. Похоже, все.

Снова заполошная стрельба, но только из пистолетов. И опять затихло. Лучше бы сам с ними пошел! Ведь мог бы настоять, и хрен кто слово поперек сказал бы. Но нельзя! Эти мальчики уже не мальчики. И мое-то нынешнее тело не сильно старше их, но воспринимаю все равно как пацанов. Кроме старшины, капитана, ну, и еще десятка-двух. Чтобы выжить, им надо учиться.

Да, бой это уже не учеба, но думается мне: то, что мы сейчас боем называем, через год за обучение сойдет. Каждый следующий год войны бывает много сложнее предыдущего, и выжить становится все труднее. Только так, сдавая кровавые экзамены, можно подниматься все выше и, если не увеличивать, то хотя бы держать свой шанс на выживание стабильным. Главное, не сбиться на пафосное – тяжело в ученье, легко в бою. В бою все одно тяжелее, но ученье может хотя бы подготовить тебя.

Не стреляют. Уже почти минуту. Вроде, и правда, конец.

Трупы и оружие стаскивали на середину двора. Пока не насчитал двадцать два покойника, не успокоился. А тут еще стрельба в селе. Кому это там погеройствовать захотелось? Вероятнее всего шум из-за группы наших бойцов, которые пошли разоружать местных полицаев. Хотя в округе разоружили многих, естественно, Больших Жарцов это не коснулось, а вот теперь какая-то неприятность. Стоит разобраться.

– Байстрюк, со мной.

– Есть!

Несмотря на шум, который мы устроили, на улицу никто не лез – местные сидели тихо. А вот и новое место увеселения. Несколько бойцов стояли, прижавшись к стене дома, а один выглядывал из-за угла, что-то высматривая в соседней хате или около.

– Кто старший?

– Младший сержант Смирнов, товарищ командир, – ага, помню, опытный боец.

– Докладывайте.

– Мы пошли самооборонщиков разоружать, а тут этот стрелять стал.

– Потери?

– Нет. Он вроде вообще в воздух палил.

– Дом окружили?

– Да, двоих в обход послал.

Воздух уже посерел, рассвет вот-вот.

– Кто такой там?

– Гринюк вроде как, начальник над местными самооборонщиками.

– Чего говорит?

– Ругается, катиться велит.

– Ясно, оставь одного человека и давай дальше. Сколько их тут всего – самооборонщиков?

– Так девять еще, кроме этого. Мы ж его прихватить хотели, чтобы он своим команду дал оружие сложить. А он видишь – в бутылку полез. Я его предупредил, что хату запалю, а он грозится, что только пугал, но может и взаправду убить.

– Ладно, давайте по другим. Адреса есть?

– У меня схемка. Епишин, остаешься с товарищем командиром, – тот боец, что выглядывал из-за угла, обернулся и кивнул, а затем опять стал наблюдать. – Остальные за мной.

– Смирнов, пошли связного к капитану, пусть тебе еще людей дадут – вас всего четверо остается.

– Есть, я лучше к ротному пошлю.

Правильно, конечно, Веденеев, командир первой роты, тоже должен быть около цеха, видел я его.

Когда мы остались втроем, подошел к Епишину.

– Что там?

– Не видно ни хрена, но вряд ли убег. Там Григорянц с Прокловым у него на задах сидят.

– Хорошо, отойди-ка пока, – изба стояла темная, без единого огонька внутри, ну это и понятно, но одно окно вроде как распахнуто. – Эй, Гринюк, слышишь меня?

– Даже вижу, могу пулю между глаз вогнать.

– Тогда точно сгоришь, вместе с домом и домочадцами. Ты чего стрелять стал?

– Жить хочется.

– Ну, стреляя в моих людей, ты жизнь точно не продлишь, а вот сократить можешь запросто. Так как ты ни в кого не попал, то можешь сдать оружие и жить дальше.

– Сейчас. Как только оружие отдам, так зараз и шлепнешь, я вас, коммуняк, знаю.

– Может, и знаешь, но раз землю до сих пор топчешь, то явно не дурак. На тебе что, жизни людские?

– Не, я не душегуб.

– Тогда сдавай оружие. Если на тебе крови нет, то слово даю, что не тронем.

– А ты кто такой?

– Леший. Слышал?

– Ну, слыхивал. А не врешь?

– А смысл?

– Это ты в Залесье Богдана повесил?

– Если это тот хорек, что людей под пули подвел, чтобы перед врагами выслужиться, то я.

Надо же, а ведь я ни имени, ни фамилии его не спросил. Похоже на сработавшую психологическую защиту – вроде не знаешь, как зовут, и убивать легче.

– Ну, тогда заходи, погутарим.

– Леший, нельзя, – Жорка аж за рукав ухватил.

– Не страшно, раз договариваться решил, стрелять не станет. Могу доказать, – отвернулся от Байстрюка и крикнул: – Я с товарищем зайду, он меня одного опасается отпускать.

– Да и заходите, чего мерзнуть-то.

– Видал? Пошли.

И пошли. Немного мандраж все же бил, вдруг, и правда, пальнет, но обошлось.

Изба была большая – внушительный пятистенок с огромными, метров под сорок квадратных, сенями, из которых еще пара дверей вели куда-то на двор. Не удивлюсь, если тоже крытый. Хозяин оказался здоровым мужиком под два метра ростом. В плечах если не косая сажень, то близко. Винтовка в его руках казалась тростинкой. Короче, русский богатырь на службе у Змея Горыныча.

Из сеней прошли в просторную комнату, не знаю, как называется, но не горница. В горнице вроде не должно быть такой большой печи, от которой приятно тянуло теплом.

– Ну, садитесь, гости дорогие. Самогон будете? Извините, казенной давно уже нет, но этот я для себя гнал. На березовом угле настоян да молоком чищен. По мне, так лучше казенной, да и покрепче будет.

– К тебе как лучше обращаться?

– Зови Степаном.

– А по отчеству?

– Обойдусь, не такой и старый.

По сравнению с нами явно постарше будет. Годов не как нам с Жоркой, вместе взятым, но лет сорок ему будет, наверно.

– Хозяин барин, – махнул Байстрюку в сторону стола, да и сам уселся.

Гринюк отставил винтовку в сторону, но так, чтобы можно достать, особо не тянувшись, и тоже уселся. Когда садился, рубаха, что висела навыпуск, прижалась к телу, и стало заметно, что за пояс что-то заткнуто. На «наган» не похоже – скорее, пистолет.

Выпили, закусили квашеной капустой и чем-то, что я посчитал моченой репой. Почему? Не знаю, никогда не пробовал репу, по крайней мере, не помню такого случая, а уж моченую и подавно, но вот так в голове сложилось.

– Где домочадцы?

– В подполье сидят. Там, небось, все село сейчас. В подполье.

– В общем, так, Степан, оружие придется сдать.

– Это с какого такого хрена?

– А с такого, что в других деревнях уже сдали. Слышал?

– Краем уха.

– Вот теперь и сюда добрались.

– Германцам каюк?

– Ага, – Жорка зло усмехнулся. – И прихлебателям их тоже будет, коли не одумаются.

– Сержант, отставить.

Вот сегодня мне игра в хорошего и плохого следователя совсем не нужна, мне сейчас нужно показать наличие единоначалия.

– Да, немцев в селе больше нет.

– Вернутся, – Гринюк разлил еще по стопке, но пить не спешил.

– Вероятно.

– Цех сожжете?

– Нет. Зачем? Станут скотину дальше увозить. Оно нам надо?

– Второй раз они на это не попадутся.

– Как говорил один сказочный герой, кстати, людоед по совместительству, пожуем – увидим.

– Даже так. А не слишком? Германец на сказочное чудовище как-то больше смахивает.

– А мы поднапряжемся. Ну, так что надумал?

– Куда так гонишь?

– Время – жизни. Твои, кстати, не решат последовать примеру, пострелять там или еще чего?

– Кто ж их знает, но думаю, сдадутся. Слухи, что в других деревнях прошло все более-менее тихо, дошли. Ну, акромя мордобоя, – хозяин хитро покосился на надувшегося Жорку.

Как же быстро у них здесь слухи распространяются.

– Мордобой, это можно. Но только сегодня, для симметрии, не моему бойцу харю начистят.

– На меня намекаешь? – Степан почесал здоровый, чуть ли не с мою голову, кулачище.

– Ага. А ты что думал, нам тебя целовать надо? Уж по чавке ты всяко заслужил. Ведь заслужил, а?

– Ну, не без этого, может, и заслужил, – нехотя выдавил здоровяк.

– Не бойся, бить будем аккуратно, но сильно. Нет худа без добра, синяк немцам предъявишь – мол, застали врасплох и глумились краснопузые.

– Это, конечно, да. Но меня, знаешь ли, в селе еще пока никто не уложил ни разу, да и из соседних деревень тоже. Неохота, понимаешь, уважение терять. Давай-ка еще выпьем, да отправишь ты своего бойца погулять, а мы пока обсудим дела сложившиеся.

Жорка снова вскинулся, готовый встать на мою защиту, но я успокоительно положил ему руку на плечо.

– Давай, – снова выпили. – Сержант, пойди проверь секреты, что вокруг дома, людей успокой, но напомни и о бдительности.

– Так вот, – продолжил Гринюк, когда мы остались одни, – авторитет мне терять нельзя, тебе же и невыгодно.

– Интересно, вот с этого места поподробнее.

– Германец считает, что надолго пришел. Но так многие думали. Через год или через десять, но он все одно уйдет, а огребать за чужие грехи я не хочу.

– За свои не боишься?

– За свои отвечу.

– Думаешь, что если скажешь немцам, что отбился от партизан, то будут тебе почет и уважуха, особенно на фоне перебитого гарнизона и разоруженных подчиненных? Не, не сработает, не поверят.

– Поверят. Знаю, как сделать. Об этом уже разговор был, а потому еще с твоими постреляем и разойдемся.

– Что за разговор?

– Да с одним чином из администрации мы об заклад побились, что я скорее умру, чем сдамся.

– А не захочет ли тот чин тебя скорее сдать, чем заклад отдавать?

– А мы не на деньги бились, а на должность. Если я выиграю, он меня начальником волостной полиции поставит.

– А мне с этого резон?

– Чем не резон иметь своего начальника полиции?

– Ну, если вопрос так стоит… Но смотри, на такой должности замараться очень просто, а вот отмыться…

– То есть, пусть лучше сволочь какая станет?

– Хорошо, что смогу, когда тебя судить будут, сделаю. Но учти, я выше головы тоже не смогу прыгнуть.

Не могу же сказать, что права у меня здесь тоже птичьи, и не факт, что на одной скамье не окажемся. В конце концов, риск дело благородное. Если же буду иметь информацию чуть ли не из первых рук, а волостной начальник полиции – это, почитай, деревень тридцать в подчинении, то можно здорово жизнь облегчить. Будем рисковать.

– Кроме того, винтовочку я могу выкупить.

– И пистолет.

– И пистолет, – хмыкнул Степан. – Махнем на танк?

– Не глядя. Что за танк? Битый?

– Нет, целехонький. Только бензина и пулемета нет. Я не брал, бензин, небось, сам кончился, а пулемет наверняка экипаж утащил. Там еще что-то с мотора свернуто – старшой мой в технике разбирается, говорит, карбюратор. Пушка и малек снарядов на месте. Ну, как на месте, замок и снаряды в сторонке закопаны. Но, видать, бойцы спешили сильно, неаккуратно спрятали.

– А карбюратор?

– Этой штуки вроде там нет.

– Жаль, но найдем. Эх, если бы чутка пораньше, до снега.

– Ну, извини. Раньше вы сами не приходили.

За десять минут обговорили способы связи. Дернули еще по одной – за успех нашего безнадежного мероприятия, и я пошел.

Смирнов вернулся еще через четверть часа.

– Как?

– Все хорошо, товарищ командир. Как сказали остальным, что старшего ихнего грохнули за отказ сотрудничать, мигом лапки позадирали. Двое, правда, сбежать пытались, но на оцепление нарвались.

– Откуда оцепление?

– Так это… Калиничев организовал.

Молодец лейтенант, и когда успел только.

– А с этим чего? – младший сержант махнул в сторону осажденной избы.

– Поговорили мы с ним. Упертый. Но жизнь свою он выкупил.

– Это как?

– Да вот, сдал нам одну хорошую штуку.

– И что теперь?

– Уходим?

– Вот так и оставим его?

– Ну, нет, конечно. Постреляем, окна побьем. В общем так, людей из засады убирай, оставишь пару бойцов… Хотя, останешься сам, с Епишиным. Десяток патронов по избе выпустите, да низко не цельте – там люди в погребе, и уходите. И не болтать. Ясно?

– Да.

– Вот и выполняйте.

Уже совсем светло, солнце встало над деревьями, но пока еще его лучи, отраженные от снега, не слепили глаза. Машины также уже пришли, и сейчас образовавшиеся живые змейки людей загружали их кузова ящиками и мешками.

– Как дела, старшина?

– Живем! И еще какое-то время жить будем. Да нет, долго будем жить и счастливо. Тьфу, чтобы не сглазить.

– Много?

– Бумаги я немецкие собрал, там, возможно, удастся точно выяснить, но и так все пересчитаем, а на взгляд тонн пять должно быть. Банки маленькие, как в немецких пайках.

– В мешках что?

– Да то же. Я сразу прикинул, что не все у них в ящиках будет, вот мешков несколько и захватил. Они только для переноски.

То-то в кузовах какой-то странный звук, будто что крупное пересыпается.

– Что с оборудованием?

– Как и договорились, мелочь всякую утащим, но не ломаем.

– Сколько времени еще понадобится?

– За полчаса управимся.

За полчаса не управились – последняя машина ушла минут через пятьдесят. Всего в машины, поверх ящиков и банок россыпью, удалось поместить не более половины бойцов. Остальные, благо лыж хватило на всех, отправились пешком.

Сложнее всех идти первым пятерым – на них и разведка, и одновременно нелегкая работа по пробитию лыжни. Этим занимались две группы, меняясь примерно через километр. Еще по три пары изображали боковые охранения, прикрывая, соответственно, правый и левый фланг. Этим тоже не позавидуешь, но хороших лыжников раз-два и обчелся. Многие лыжи видели не только на картинках, но уж больно мал был их опыт. Даже тех, кто мало-мальски мог пройти по накатанной лыжне, было меньше половины состава, а тех, кто увлекался лыжным спортом хотя бы как любитель, вообще насчитали меньше полусотни.

В лагерь вернулись только к обеду, а учитывая ужин всухомятку, бессонную ночь и отсутствие завтрака, голодные, как стадо нильских крокодилов. Старшина, правда, не подвел – брюхо набили горячей кашей, богато сдобренной мясом.

– Жора, а скажи-ка мне, как наш танкист непонятного звания поживает?

– Клещев, что ли? Нормально поживает. Он в хозвзводе у старшины, механиком. Ну и водилой, когда надо.

– А тащи-ка его сюда.

– Ща сделаем.

Уже через пять минут оба стояли передо мной.

– Товарищ командир, красноармеец Клещев прибыл.

– Сержант, свободны. А ты присаживайся.

Сидеть на холодной скамейке под штабным навесом было уже зябковато, но идти в темную землянку и жечь дефицитный керосин не хотелось.

– Смотри сюда, – развернул карту, а рядом положил схему, что набросал Гринюк. – Вот в этой точке должен быть танк. Наш, марку не знаю, но легкий точно. По не слишком достоверным сведениям не подбитый, только без карбюратора, топлива, снарядов и орудийного замка. Замок и снаряды закопаны недалеко, вот на этой схеме указано где – крестом, как на пиратской карте. Где карбюратор – хрен его знает. Теперь задание – привести танк в боевое состояние и доставить в лагерь. Сделаешь – получишь обратно свои кубики. Только так и никак иначе, никаких объяснений в случае невыполнения приказа не приму. Ясно?

– Да. Спасибо за доверие. Если будет хоть малейшая возможность, не упущу.

– Хорошо. Возьми пару разведчиков… На лыжах ходишь?

– Да.

– …и оцени состояние машины. Все, что потребуется, достань как хочешь, но старшина получит приказ во всем помогать. Иди. И следующий раз приходи уже за командирскими знаками различия.

Теперь – святое. Чистка оружия. Стрелял хоть и не-много, но на холоде да с подзастывшей смазкой можно получить нежданную осечку, в смысле клин. И вот еще проблема – где к моему автомату патронов под три линии достать? Родных, маузеровских, осталось чуть больше чем на один магазин, примерно столько же было еще и советских, те, что использовались в ТТ и ППД. Они, слава богу, подходили. Но всего два магазина – только на совсем короткий бой. Надо бы Кошку навестить, посоветоваться заодно и про трофеи разузнаю точно.

Старшина хозяйствовал на продуктовом складе. Как раз сейчас ругался с каким-то пожилым мужиком, одетым в немецкую шинель, со споротыми знаками отличия и трехлинейкой на плече. Мужик был смутно знаком, кажется, хозяйственник из третьего лагеря, последнего пополнения. Заметив меня, Михалыч закруглил ор.

– Все, забирай чего дают, и нечего мне права тут качать. Завтра жди с проверкой, я разберусь, куда у тебя продукты уходят.

– Разберется он, – пробурчал мужик под нос, подхватил веревку, привязанную к саням, махнул второму мужику, помоложе, и они потащили сани, как заправские лошади.

– Не надорвутся?

– Не должны, там немного. Они и больше утащат, если дать.

– Трофеи подсчитали?

– Да. Консервов почти двадцать семь тысяч банок, по двести граммов каждая. Без малого пять с половиной тонн. Кое-какой инструмент – ножи, топоры, котлы варочные. Пулемет, три автомата, три десятка винтовок, это с учетом полицейских. Патронов под две тысячи.

– Вот насчет автомата я и хотел поговорить. Патронов у меня осталось на два магазина всего, а это, как понимаешь, не дело. Надо либо патронов еще достать, либо ствол сменить.

– А может, и то, и другое?

– Это как?

– Ну, ты сам говорил, что твой не сильно удобный, тридцать восьмые или сороковые «немцы» лягаются здорово, калибр великоват. Могу свой ППД отдать, чай, машинка получше немецких железок будет.

– А сам?

– Да возьму какой под парабеллумовский патрон, вон хотя бы из последних трофеев.

Этот автомат Кошка мне сразу предлагал, как только его захватили у охранников колонны с пленными. Один капитан забрал, а второй Кошка взял для меня, да так себе и оставил, когда я отказался.

Неприятно то, что надо бы его пристрелять, а это опять трата дефицитных боеприпасов.

– Патронов там сколько осталось?

– Да, как и было, – два магазина. Считай, сто сорок.

Вот чего у «дегтяря» не отнять, так это диск на семьдесят с лишним патронов. При этом даже в снаряженном состоянии весит он не намного больше моего шмайсера. Короче, надо брать, пока дают.

Вместе с автоматом достался и хитрый жилет с карманом посреди груди, в котором лежал запасной диск.

– Это на всякий случай, – сказал Кошка, протягивая своеобразную разгрузку. – Если что, может, и пулю задержать.

– А чего сам не носил? – не помнил я такой штуки на старшине.

– Так Михаэль его передал только вчера, когда мы уже уехали. Для меня и для Нефедова сделал.

– Ползать не слишком удобно будет.

– Здесь еще два таких же отделения по бокам сделаны, можно переложить. Ну, и еще всяких кармашков уйма. Разберешься.

– Хорошо, спасибо. Шмайсер сдавать не буду, все одно припаса под него нет. Пусть у меня в землянке полежит.

На какое-то время вопрос решен, но с патронами под наше оружие надо что-то думать. Вот!

– Ночью костры жгли?

– Да. Пусто.

– А летал кто? Может, слышали?

– Говорят, тихо было. Да и мы ничего не слыхали. Ничего, будут каждую ночь жечь. Да, кстати, сегодня твоя очередь в бане париться, не забудь.

– Блин, опять посреди ночи вставать.

– Чистота требует жертв. Парни тебе очередь сразу после побудки выделили. Цени отношение.

– Ага, боитесь просто. Подлизываетесь.

– Парням только не говори, а то будешь мыться перед зорькой, когда другие самый сладкий сон видят.

Помывка перед рассветом та еще беда, и не только потому, что самый сон тогда. Баню топили за ночь два раза – сразу после заката и перед рассветом. Попасть в это время в очередь – значит получить тот еще ворох впечатлений. Это и вода, как следует не успевшая нагреться, а значит, ни попариться, ни помыться, ни белье простирнуть, и дым, попадающий в землянку от непрогоревших дров. Короче, то еще удовольствие. Те, кто попадали по очереди в эти периоды, на следующий раз жребий не тянули, а получали лучшее время – сразу после протопки. Как я ни старался не пользоваться своим положением – ничего не получалось, и ведь главное, ругаться не пойдешь, остается только смириться.

Землянка, оборудованная под баню, площадь имела небольшую, да большую нормально и не прогреешь, а еще и воду надо хоть какую, но не холодную, потому мылись по четверо. И на все про все давалось сорок пять минут. За меньшее время уложиться было сложно, тем более со стиркой и прокаливанием белья.

Выйдя, чистый и благоухающий березовым веником, наткнулся на Потапова.

– Был! Летал самолет!

– Парашютист?

– Не видели. Самолет на запад севернее прошел, а затем назад, но уже южнее.

– Когда?

– Да часа полтора, как улетел.

– Ищи радиста. Где у него сейчас точка выхода на связь? Дуйте туда, пусть запросит – наш ли был самолет.

– Есть!

– Людей с собой возьми. Не меньше отделения.

Так, наш или не наш? Если наш, то почему так странно прошел? Хотя ночь. Полоцк-то он не пропустит, а вот наши костры просто так не разглядишь. Но если город он нашел, то оттуда ему надо просто по азимуту пройти, а он южнее проскочил. А на сколько? Если гул слышали, наверное, недалеко. Но тогда он вполне мог на обратном пути пройти над Юровичами, а там немцы. Блин! Все, не психовать – и кроме Юровичей масса опасностей. Ночной прыжок над лесом сам по себе не сахар. Нервные клетки, по утверждениям профессора Павлова, не восстанавливаются. Или это не по его утверждениям. Да и хрен с ними со всеми.

Целый день провел как на иголках. Кроме дежурных разъездов, если так можно назвать лыжников, отправили по соседним деревням всех, кому хватило лыж и кто умел на них стоять. К вечеру Кондратьев доложил, что принял радиограмму – люди отправлены, совершили прыжок в районе сигнальных огней.

Ну и где они? К этому времени почти все разведчики вернулись. Доклады неутешительны – никто ничего не видел, незнакомцев не заметил. В деревнях местные тоже ни сном ни духом. Хуже было другое – на дорогах появились немцы. И не просто немцы, а немцы на танках и бронеавтомобилях. Как же не вовремя! Хотя когда немцы бывают вовремя? Нет, бывают, конечно, но не на танках. На хрен эти танки.

– Калиничев, – дослушал доклад нашего начальника разведки. – С завтрашнего дня еще усилить бдительность. Близко к дорогам не соваться. Уходы из лагерей и возвращение в них только по утвержденным маршрутам. И пусть следы побольше путают.

– Уже дал команду.

Ну да, конечно. Это его прямая обязанность, а я так – психую.

– Есть мысли, что противопоставить новой тактике фрицев?

– Леший, успокойся, – ну раз перешел на «ты», сейчас лечить будет. А мне надо? – По-моему, ты сильно перенервничал последнее время. Тебе надо отдохнуть. Может, водки выпить. Бабу бы тебе еще, но тут все на голодном пайке.

Хорошо, что хоть не намекнул, что есть одна готовая утешить и успокоить, а то сразу бы в глаз получил.

– Читал я как-то, что есть такая штука – стресс. Вот у тебя сейчас стресс. И голова у тебя отключается, ты сейчас на инстинктах. Ну, подумай, какая такая новая тактика у немцев? То, что они танки на дорогу выгнали с броневиками? Так это не новая тактика – это реакция на нас. Новая тактика у них только появится, а мы уже не раз обговаривали возможности их реакции. И наши реакции на их реакции обговаривали. Но вариантов огромное количество – посмотрим, что они предпримут, и уже будем конкретно додумывать. Давай я Байстрюка позову, вы с ним хряпнете хорошенько, ну не пить же одному, и ляжешь спать. А вот утром, со свежей головой и будешь соображать.

Ишь, как заговорил, прямо Бехтерев и Кащенко в одном флаконе, а прикидывался обычным красным командиром. В тылу врага. Ох, что-то меня несет! Неужто, правда, надломился. И жарко, хоть на улице и подмораживает. А еще меня тянет идти куда-то. Куда? В гости к Кузьме? Зачем? Ни черта не понимаю.

Прислушался к своим ощущениям. Кто-то внутри меня рвется сейчас же все бросить и идти. Нет, не к Кузьме. Туда, где я появился. Там должно произойти что-то важное! Что? Откроется портал, через который я смогу вернуться? Куда? Да не все ли равно куда, главное, вернуться. А проверяющий из Центра? Мне надо его найти! А на дорогах немцы, нас ищут или нашего связного. С ними тоже надо что-то делать. Нельзя людей оставлять вот так!

– Найди Жорку. Только это… я самогонку не буду. У старшины коньяк еще должен быть. Имею право.

Глава 7

Черные глаза рассматривали меня практически в упор. Боюсь, они даже проникали много глубже, так что в мозгу что-то шуршало и переливалось. А может, это из-за коньяка? Выпил я о-го-го сколько. Попытался отодвинуться от этого сверлящего взгляда, но не тут-то было – оказалось, что я лежу, а затылок упирается во что-то мягкое. Судя по душистому травяному запаху, на траве я и лежу. Странно, снег же недавно выпал. Не мог я столько проспать.

Глаза прикрылись веками с огромными густыми иссиня-черными ресницами. Мгновение, и тяжесть в голове пропала, а я вижу сначала удаляющееся лицо, а затем и всю фигуру ребенка. Да, глаза, оказывается, принадлежали девочке лет двенадцати, может, чуть старше. Одета она была странно: в какую-то то ли куртку, то ли пиджачок темно-зеленого цвета, поверх бирюзовой рубашки с открытым воротом. Ниже шли светло-синие шаровары, другого слова для этого элемента декора подобрать не смог, заправленные в невысокие, до середины икры, зеленые сапожки. Голову, в обрамлении недлинных, выше плеч черных волос, венчала небольшая зеленая же шапочка, украшенная пером.

– Надо меньше пить, – голос девчонки был пронзительно звонкий, но в то же время с небольшой хрипотцой. Как такое может совмещаться – не понимаю.

– Готов согласиться в обмен на кружку рассола.

– Ха, как всегда, в карман за словом не лезешь. Держи.

Это была не кружка, а высокий стеклянный бокал. Как он оказался у нее в руке, непонятно, но даже задумываться не стал. А вот сама рука была примечательна. Отнюдь не нежная детская кисть. Кожа была суховата для ребенка, к тому же отчетливо выделялись синие линии сосудов. Неровно остриженные или даже обломанные ногти, при этом не имели траурно-грязных полосок, так характерных в таких случаях. И вообще эта кисть внушала уважение своей силой, скрытой под призрачной хрупкостью.

Содержимое бокала оказалось отнюдь не рассолом, оно было чуть сладковатым и отлично прочищающим мозги.

– Что это?

– В своей прежней ипостаси тривиальный березовой сок, но я чуть поколдовала, – девочка заразительно рассмеялась. – Это ж надо придумать – рассол после французского коньяка. С тобой не соскучишься.

– Ты кто?

– Бэ-э-э, – девчонка состроила рожицу. – Сам догадайся, пень стоеросовый. И чего сестрица в тебе нашла – ты хоть и смешной, но глупый.

– А сестру как звать?

– Ишь, шустрый – может, тебе три подсказки дать, как в фольклоре заведено?

– Не стоит. Ты Недоля. Только я тебя по-другому представлял.

– Вот еще, буду я под твои представления подделываться.

– Связной с Большой земли – твоя работа?

– С чего бы это? Я за тебя еще не бралась. А то просто намек – хватит на сестринском благорасположении выезжать. Халява, как ты говоришь, кончилась. Теперь сам.

– Но врагам моим ты помогать не будешь?

– Много чести. Что тебе, что им. Сами разбирайтесь. Теперь кто кого перемогнет – умом, силой, терпением, выносливостью.

– Понял.

– Зря ты не ушел.

– Зря не зря – я здесь нужен. Чувствую.

– А не чувствуешь, что и там ты тоже нужен? Может, тебя там ждут. Родные, друзья ждут и надеются, что ты придешь, поможешь, спасешь. Не чужих, как здесь, а своих.

– Мне кажется, что здесь тоже уже нет чужих.

– Ну, смотри, твой выбор. И… я за тобой приглядываю. Пока. Будь здоров, не кашляй.

Опять! И ведь так и не поймешь, что это было, – что-то реальное или реакция мозга на стресс и алкоголь. Что интересно, голова не болит. Вообще ничего не болит, и чувствую себя отдохнувшим. Вот только понять бы – то, что вчера было, это реакция организма на усталость или, правда, зов? Было это имитацией попытки к бегству перегруженного мозга или я на самом деле мог уйти? Вот чего рассуждать – сейчас я ничего не чувствую, а значит, если даже чего-то и было, то теперь этого уже нет. Надо жить дальше. Здесь и сейчас.

Жорка был здесь, распластался на соседней лежанке и тяжело дышал и постанывал. Вот он, похоже, и правда, болеет. Растолкал. У, глаза какие мутные.

– Снилось чего?

– Ага. С немцами друг за другом бегали.

– И как?

– Не знаю, ты разбудил. Лучше бы самогонку пили, как же от этой клоповой настойки башка трещит.

– Да, Георгий, не приспособлен ты для благородных напитков.

– А ты, смотрю, как огурчик.

– Так я же лечился, а ты просто коньяк пьянствовал.

– Вот и делай людям хорошее.

Сегодня на улице было солнечно, и даже, кажется, будто бы пригревало, но это только кажется. Снег уже покрылся еще нетолстым и нетвердым настом и даже поскрипывал под ногами. В лагере было пустовато и относительно тихо. Первой, кто бросился в глаза, была Мария, несшая в сторону кухни два ведра, набитых чистым снегом.

– Ой, товарищ командир, вы как? А то Леонид Михайлович сказал, что вы занедужили.

Глянул на зеленоватого и морщащегося то ли от солнца, то ли от громкого Машиного голоса Байстрюка.

– Нет, Маш, что-то он напутал. Ординарец мой слегка прихворнул, но ему вроде уже лучше, – и, обращаясь к Жорке, участливо поинтересовался: – Тебе ведь лучше?

– Угу, – Георгий еще и попытался согласно мотнуть головой, но от того больше скривился.

– Съел, наверно, что-то несвежее.

– Вот уж нет, – Маша воинственно вскинула подбородок. – У нас на кухне тухлятина не водится.

Затем внимательно присмотрелась к ординарцу, перевела такой же изучающий взгляд на меня и снова обратно.

– Скорее, не съел, а выпил.

– Ну, и такое может быть, – решил я увести разговор с опасной темы. – А Михалыч-то сейчас где?

– На продуктовом был.

– А, ну мы тогда пошли. Лекарство взять нужно. Для ординарца.

– Ну, идите – лечитесь.

– Жор, – спросил я спутника, когда отошли подальше. – А неплохая бы жена была?

– Мегера, пока маленькая, как вырастет, сущий дракон будет.

Да, пока здоровье Георгий не поправит, будет смотреть на мир букой.

– Как здоровье, командир? – встретил меня дежурной фразой Кошка. Ох, чувствую, услышу я ее сегодня несчетное количество раз.

– Нормально, а вот этого болезного надо подлечить.

– Да, стоит, – старшина смерил болезного взглядом и тут же прервал его движение в сторону двери землянки. – Здесь постой, тут и воздух посвежей, да и ценного ничего не заблюешь.

Услышав последнюю фразу, Байстрюк икнул и зажал рот рукой.

– Во-во, и я об этом.

Вышел он, буквально, через десяток секунд, протягивая Жорке граненый стакан, наполненный чуть более чем на треть мутноватой жидкостью. Болезный схватил сию чашу благодати и опрокинул в себя ее содержимое, так и застыв на несколько секунд.

– Верни тару. Это тебе не кружка, разобьешь еще.

Как можно разбить такой крепкий стакан, когда кругом снег, я не понял, но Жорка быстро выполнил команду. Знал, что с хозяйственным старшиной шутки плохи.

– Может, тебе тоже?

– Нет, я в порядке. Лучше скажи, что я проспал.

– Все ревизора ищут. Ну, кто не в карауле и не на учебе. Клещев вернулся, сейчас спит, но просил разбудить сразу, как у тебя время появится свободное.

– Он в третьей?

– Да.

– Сам разбужу. А ты, – это уже Байстрюку, – иди еще полежи минуток тридцать, как раз лекарство подействует, затем меня найдешь.

Георгий благодарно взглянул на меня и потрусил в сторону штаба, а я пошел к третьей землянке, благо недалеко.

– Клещев, просыпайся.

– А? Ой… Товарищ командир… Разрешите доложить?

– Давай сразу к делу. Что с танком? И вообще что за танк?

– Двадцать шестой, такой же, как у меня был, почти один в один – выпуска сорокового года с девяностопятисильным движком. Карбюратор и правда снят, но у нас есть такой, с подбитого еще в начале осени взяли. И прицел. Не зря я тогда прицел снимал, думал, к обычной сорокапятке пехотной подойдет, ан вон к чему оказался.

– То есть работать будет?

– Будет, куда он денется, да и я тоже. Хорошо, что авиационного бензина у немцев взяли. Здесь движок такой, что ему только первый сорт подавай. Нет, он может и на обычном, но мощность здорово падает, а эта модификация последняя, считай, десять с половиной тонн. Куда ему с двигателем, что для шеститонного танка делался. Эх, был бы движок хотя бы сил на сто двадцать, можно было бы его еще добронировать. Да, как мои парни на них горели. Ну что такое полтора сантиметра брони?

Так, танкист сел на своего любимого конька.

– Понятно. Значит, у тебя все есть, что надо?

– Есть. Но вот как его вытащить? Нужно специальные лыжи ему делать и лошадей с десяток.

– А что, сам разве не пойдет?

– По дороге запросто, да даже и по полю на первой передаче. А по лесу никак. Если бы раньше на недельку, вытянули бы на дорогу и притопили. А сейчас это смерти подобно, мы пока шли, я аж три танка немецких видел, причем один – «тройка». Да нас и «двойки» запросто жгли своими двадцатимиллиметровками, а тридцать семь вообще дырявит, откуда видит.

– Так чего, толку от него немного?

– Как это немного? Это же танк. Да ту колонну, которую мы недавно накрыли, я бы один, то есть с экипажем, конечно… Мы бы ее раскатали в пух и прах. Без противотанковых средств меня хрен возьмешь. Это на фронте у немца всего полно, чем меня бить, а тут…

– Ты же сам говоришь, танки по дорогам ездят.

– И долго они ездить будут? Ну, поездят недельку да опять на фронт отправятся. А мы здесь им как вдарим.

– Где-то и противотанковый дивизион здесь должен быть, он двести первой по штату положен.

– Все одно мало это. В Витебске, небось, будет стоять. Даже если и раскидают его, то все одно на каждую деревню не хватит.

– А чем еще тебя могут достать? В танке, естественно.

– Да вообще-то много чем. Фугасом, например, гранатной связкой, если очень не повезет, то и одиночной гранатой могут гусеницу сорвать. Противотанковых у фашистов вроде нет. Специальные гранаты для винтовочного гранатомета есть, но я у старшины специально спрашивал – нам такие не попадались, а значит, тыловикам их не дают, все на фронт отправляют. И связок готовых у немцев не было. Конечно, связку недолго сделать, но раз нет готовых, то и не ждут они танка.

– Теперь они знают, что у нас бронеавтомобиль есть, могут и подготовиться.

– Это да, но танк все одно сила.

– Кто же спорит. Хорошо, занимайся дальше. А по поводу использования нашей силы нужно подумать.

Силы-то у нас, что ни говори, немаленькие. Почти четыреста пятьдесят бойцов, четыре пушки, пусть две и без прицелов, две зенитки, бронеавтомобиль, скоро, можно надеяться, танк будет. Минометов столько, что аж минометчиков не хватает. С пулеметами та же история – половина в резерве. Нельзя сказать, что люди подготовлены слабо, но доучивать приходится. Но ведь учим! Разведка у нас людей жрет – что ни день, четвертая часть где-то ходит, что-то разнюхивает, но все одно кругом туман войны. Скорее бы Кондратьев радистов натаскал – у нас же пока чего узнаешь да добежишь, глядь, а сведения устарели.

Пока мы с Клещевым лясы точили, ординарец мой успел оклематься – на розового пупса еще не похож, но уже не зеленый лягух.

– Сержант, найдите расписание занятий, – попытался официальным тоном настроить Байстрюка на рабочий лад.

Пока он в землянке шарит, посижу под навесом. Быстро обернулся. Так, первый лагерь – тактика лесного боя, там Потапов сам разберется. Второй – тактика лесного боя, Тихвинский. Странно, я думал, его в разведку отправят. Хотя с немцами ему не разговаривать, пусть учит. Третий… Они чего издеваются? Везде тактика и именно в лесу. Нет, понятно, что воевать нам именно в лесу, а полигона для городского боя у нас нет, зато лесного – завались. О, штурмовики – штурм здания. Лесопилка. Как я и думал.

– Сержант, идем к лесопилке.

Хорошо, что люди у нас кругом военные – всего раз десять пришлось повторить, что все планы занятий и прочее надо составлять на бумаге. Раньше они их тоже составляли, но почему-то решили, что в партизанском отряде это уже не обязательно. Да, может, и не обязательно, но каждый такой отказ от обязательств потихоньку подтачивает дисциплину. Так что хрен вам – будем максимально придерживаться правил. Говорят, что уставы написаны кровью, не стоит в миллионный раз, своей кровью, пытаться опровергнуть это утверждение.

– Может, перекусим, а? Завтрак пропустили, к обеду опять не попадем, – похоже, Жорка совсем оклемался, раз о еде думать может.

– На лесопилке что-нибудь перехватим, чай не оставят парни голодными.

Но, как говорится, хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах. Когда подходили к посту, что ранее стерег нашу переправу, теперь подмерзшую и занесенную снегом, на накатанной уже по просеке колее показался спешащий лыжник.

– Товарищ командир, – вестовой, хватая воздух через каждое слово, принялся докладывать, даже толком не остановившись. – Несколько часов назад, уже под утро, у Шматенков была перестрелка. Кто-то пытался через Полоту переправиться, а немцы, видимо, застукали.

– Куда переправлялись?

– На нашу сторону. Прошли мимо Сукневщины и убежали в лес. Немцы за ними не пошли, танк им через реку не переправить, вот и не полезли, но лес обложили. Там и танки, и бронеавтомобили.

Да, лесок там небольшой, да еще между двумя дорогами зажат. Если это наши парашютисты, то фигово им придется. У нас же сейчас и лыж нет – все разведка забрала. Ну, до Абрамежек можно и на машинах. Через ручей, за которым уже лес, мост есть, но автомобили не пройдут – придется пешком. Это километров шесть-восемь, по снегу часа три-четыре. Хорошо, дойдем, а дальше что? Прорываться через дорогу и идти в лес искать? Самим себя в ловушку загонять?

– Так, Георгий, быстро в первый лагерь. Возьмешь человек тридцать… Нет, пятьдесят. Пусть берут с собой немецкий 13-мм пулемет, пятидесятый миномет и лыжи какие есть. Также все для боя на отходе. Сбор у лесопилки. Ты, – это я уже связному, – со мной.

План выкристаллизовывался в голове постепенно, как в переобогащенном растворе – неспешно, но неукоснительно, по закону физики. Или химии? Нет, все-таки физики. Если найти парашютистов, будем надеяться, что это они, а если не они, то тоже неплохо, быстрее немцев сложно, то надо усложнить задачу и фрицам. А еще лучше переключить врага на иную задачу. А задачей этой будет преследование напавших на них партизан. Хотя, почему преследование? Если немцев будет немного, то бегство от партизан. Так значительно лучше. А чтобы они побежали, врезать им надо здорово. Проблема в том, что опять не хватает времени.

– Старшина, – заскочил я к Кошке, отправив связного собирать людей. – Что у нас здесь есть из противотанковых средств и артиллерии?

– Пушки есть четыре штуки.

– Не в этот раз.

– Три миномета, два пятидесятых и восьмидесятый.

– Берем.

– Один 15-мм пулемет Вальтер закончил, сейчас второй на станину ставит.

– Значит, один тоже берем.

– ДШК еще.

– Расчеты здесь?

– Почти все.

– Тогда ДШК ставим в засаду, так чтобы ни одна тварь в Залесье не сунулась, а то отрежут нас от базы. Еще человек пять в прикрытие. Остальное грузим в машины. Трехосных три штуки найдем?

– Найдем. А куда ехать?

– Только до Абрамежек.

– Должны пройти, а ДШК тогда перед перекрестком поставим – там позиция хорошая.

Уже через час принимал десант у лесопилки. Штурмовиков тоже забрал. Плохо, что лыж было только четыре пары – слабенький заслон получится, если придется отходить. Зато подвижный, что в наших условиях важнее. В Абрамежках, возможно, удастся еще парой-другой разжиться.

Дорога, как и ожидалось, оказалась не слишком легка. Хорошо, что наши Кулибины приспособили нечто вроде жесткой сцепки, с помощью которой удалось объединить в одно целое все три грузовика. Теперь первый пробивал дорогу, а два других подталкивали его в спину. До конечного места назначения добрались меньше, чем за час. Это удачно – рассчитывал на худший результат.

Лыж удалось добрать только две пары, и вскоре еще двое бойцов отправились по пробитой первой четверкой лыжне. Вероятнее всего догонят еще до того, как первые доберутся до цели.

Основной отряд двигался не так споро, но все же быстрее, чем мне думалось. Сначала вообще втопили, но уже через полчаса вышли на темп, примерно, три километра в час. Двигаться без флангового охранения было бы большой ошибкой, потому две пары, максимально разгруженные, шли по бокам метрах в пятидесяти от колонны. Менять их приходилось часто, но все же реже, чем головной дозор, хоть тот шел и по лыжне, правда, плохо выраженной, – уж больно мало было лыжников.

Наибольшую проблему составляла наша артиллерия. Тринадцатые пулеметы, которые я тоже решил отнести к артиллерийскому вооружению, хоть это, может быть, и неправильно, несли по два человека – тяжеловаты были чушки. С минометами и пятнадцатым приходилось сложнее: минометы и боеприпасы к ним тащили на специально изготовленных санках, раза в четыре больше детских, с широкими полозьями, установленными на ширине, соответствующей обычной лыжне. Это слегка улучшало ход, но делало сани не слишком устойчивыми.

С 15-мм пулеметом было одновременно и сложнее, и проще – для него изготовили специальный деревянный станок на полозьях. На концах полозьев были просверлены дыры, через которые тот крепился к земле с помощью металлических штырей. Отдача у этого монстра была такова, что он разбалтывал даже такое крепление, но результаты были все же лучше, чем от стрельбы из его младших братцев с сошек. Вот по бронепробиваемости сказать сложно, если она и была выше, то ненамного – жаль было тратить боеприпасы для подобных исследований.

Также нелегко приходилось и обычным пулеметчикам, а их у нас было десять расчетов на семь десятков человек. В связи с тем, что мы не решились вооружить пулеметчиков только одним видом оружия, тем приходилось носить еще и пистолеты, а также и по гранате, на всякий случай. От того переносимый ими вес был все же выше, чем у автоматчиков и вооруженных винтовками бойцов, килограммов на пять. Второму номеру тоже, кроме своего вооружения, приходилось нести значительное количество боеприпасов.

Прикинув, что пистолет для пулеметчика – это практически оружие последнего шанса, подумал, а не попробовать ли их вооружить обрезами из охотничьих ружей, да и штурмовикам эти штуки будут полезны. И тем, и другим, может так оказаться, целиться будет некогда, а сноп картечи из короткого ствола, имеющего приличное рассеивание, подчас может быть более действенен, чем пистолетная пуля. Ружей при последней конфискации набрали немало, не меньше трех десятков, а то и все четыре. Больше всего, наверное, под это дело подошли бы двустволки шестнадцатого калибра – у двенадцатого отдача будет дьявольская, при стрельбе с руки, но и их, и одностволки можно будет для дела приспособить.

На дорогу затратили даже меньше трех часов, но умаялись здорово. Надо бы отдых дать, минут пятнадцать, а то и все полчаса, иначе со сбитым дыханием и дрожащими руками при стрельбе толку не будет. Еще на подходе нас встретила пара лыжников.

– Товарищ командир, красноармеец Андреев, разрешите доложить.

– Да, и покороче вступление, не на параде.

– Есть, – лыжник пристроился рядом с ковыляющим мной. – Немцы патрулируют дорогу. Каждые двенадцать минут, мы засекли, проезжают танк, грузовик и бронеавтомобиль. Это на север, на юг в обратном порядке, сначала бронеавтомобиль, последним танк, грузовик всегда в центре. Интервал движения больше ста метров, не хотят кучковаться заразы. В грузовике пехота, но сколько, сказать сложно – брезент.

– Что за танк?

– Маленький, два пулемета в башне.

Судя по описанию, либо немецкая «единичка», либо трофей какой – польский, чешский, французский.

– А бронеавтомобиль?

– На нашу «двадцатку» похож, с одним пулеметом, но не он.

Дошли. Немцы, и правда, устроили механизированное патрулирование дороги, шастая туда и обратно. Танк оказался, как и думал, «единичкой», а вот бронеавтомобиль опознать не удалось, но, в общем и целом, он смахивал на недавно захваченный нами двойной трофей. Может быть, какая-нибудь модификация?

– Каковы будут предложения? Начнем с младшего по званию, – посмотрел на Ермолова, которого прихватил из лагеря «прогуляться». Младший сержант засиделся, организовывая караульную службу, и постоянно просился «в поле», а точнее, в наших условиях, в лес.

– На ходу взять их будет трудно, больно растянулись, даже с нашим количеством пулеметов сложно организовать приличную плотность огня. Надо бы тормознуть.

– Сержант? – смотрю на Байстрюка.

– Они же для чего патрулируют? Чтобы тех из леса не пропустить, точнее, как те проскочат, тут же им на хвост сесть и догнать. Вот и надо им устроить след через дорогу. Туда-обратно пара-тройка человек проскочит – вот тебе и след.

– Надо и на той стороне пулемет оставить, – младший лейтенант Тарасов был молчаливым и нелюдимым. Службу в первой роте тащил исправно, но я с ним почти не общался, только через Нефедова.

– Тогда делаем так – как только фрицы проедут, Байстрюк берет два пулеметных расчета и пересекает дорогу. У дороги двигайтесь задом наперед. След за собой заметите… Хотя нет, возьми еще человека, который сначала с вами перейдет, а потом пойдет обратно, заметая след. Тогда будет видно, что прошли на восток. Но метет пусть не очень – немцы должны заметить.

– Тут все одно, как ни старайся, полностью не замаскируешь, – усмехнулся Жорка.

– Позицию выбери так, чтобы и под наш огонь не попасть, и по нам не шарахнуть.

Георгий чуть ли не укоризненно посмотрел на меня, но промолчал, вероятно, не желая ронять мой командирский авторитет. А у меня просто мандраж предбоевой опять начинается.

Еще одна проблема состояла в том, что маскхалатов у нас тоже не было, а значит, занять позиции близко к дороге мы не могли. Нагребли небольшие сугробчики метрах в тридцати-сорока, да там и затаились. Далековато, конечно, – деревья будут мешать стрельбе, но это нивелируется за счет количества стрелков. Минометам работы пока нет, но их оставили на небольшой поляне метрах в двухстах, не забыв проложить телефонную линию.

Больше всего мороки было с установкой нашего самого крупного пулемета, хорошо земля еще не промерзла, и костыли вбили легко, прилично осадив при этом станок, но огонь вести было можно. С этим надо что-то придумывать, может, потребовать сделать регулировку по высоте, хотя бы не плавающую, а жесткую, но три-четыре плоскости. Это, конечно, может демаскировать установку. Задача.

Вот уже и едут. Танк прошел мимо, но когда к следу подъехал грузовик, то остановился, подчиняясь взмаху флажком, что проделал старший машины, выскочив на дорогу. После того, как подтянулся броневик, танк тоже начал сдавать назад, крутя башней чуть ли не на триста шестьдесят градусов.

Пехота высыпала из грузовика, залегла, ощетинившись стволами, а броневик вдруг врезал по нам очередью патронов на десять. Я уже испугался, что кранты нашей засаде, но продолжения не последовало. Башня броневика между тем повернулась, и еще одна очередь ударила по лесу на другой стороне дороги. Провоцирует, гад. Вот тут я и порадовался, что народ у нас военный и обстрелянный – один ответный выстрел, и не знаю, чем бы все кончилось. То, что при таком перевесе сил проиграли бы мы вряд ли, это к бабке не ходи, но вот каков бы был счет? А так, выдержали.

Танк подъехал и остановился, наведя стволы на нас, ну, скорее, в нашу сторону. Броневик так и остался сторожить противоположную. Между тем пехотинцы живо повскакивали на ноги. Двое немцев обследовали след и, видимо, остались довольны. Остальные вытаскивали из кузова лыжи и споро надевали. Считать немцев времени особо не было, но всего их было не меньше двух десятков, может, чуть больше.

Вот, наконец, первый из фрицев двинулся по следу, остальные готовы были последовать за ним, немного скучившись.

– Огонь.

Пулеметчик, лежавший рядом, полоснул по столпившемуся врагу длинной, патронов на двадцать, очередью. Я не стрелял. Не так уж и много будет от меня толку, как от стрелка, а вот понаблюдать за ходом боя, после чего оценить наши сильные и слабые стороны, стоит. Именно поэтому решил залечь не в центре нашей позиции, а на фланге.

Стреляли уже все, пытаясь в самые первые секунды решить исход боя. Расход боеприпасов должен быть ужасающий, но куда деваться, не жизнями же платить. Врукопашную оно по патронам было бы, конечно, выгоднее, но это не наш метод. Немцы вон тоже рукопашную не жалуют, даже в уставы ввели норму, что рукопашная – это крайний случай.

Справа грохнул особенно сильный выстрел, и тут же от башни броневика полетели искры. Танк успел огрызнуться в нашу сторону, но тут же его пулеметы замолкли, а сам он резко прыгнул вперед, сбивая прицел нашим бронебойщикам. Кроме одного 13-мм, второй же бил по броневику, и 15-мм пулеметов, по танку должны были вести огонь и пара бойцов из винтовок, снаряженных бронебойными боеприпасами, что достались нам с аэродрома. Столько же винтовок обстреливали и бронеавтомобиль. Что у танчика, что у автомобиля, броня была просто смешная, пробиваемая на расстоянии в пятьдесят метров даже этим оружием. Потому танк все же уехал недалеко – удирая, он подставлял стрелкам корму, а значит, находящийся в ней двигатель, должен был быстро собрать богатый урожай бронебойных пуль.

Броник сдвинуться с места вообще не успел – даже отсюда я увидел, как водительская дверца украсилась крупным отверстием, рядом с которым тут же что-то сверкнуло. Второе попадание, вероятно, было от винтовочной пули, но определить, привело ли оно к пробитию брони, я с такого расстояния уже не мог. Расстрел грузовика и освободившейся из него пехоты тем временем продолжался. Не все немцы подошли к нашей обочине и были скошены первым залпом. Часть, человек пять, успели залечь, а кто-то даже откатился под защиту колес автомобиля. Именно сейчас и ожили два пулемета, что были отправлены нами на ту сторону дороги.

Весь огневой шквал занял времени меньше минуты. Наступила тишина, прерываемая одиночными выстрелами либо особо азартных, либо зорких, заметивших какое-то движение и спешивших его прекратить. Наиболее опасны сейчас были пулеметы бронеавтомобиля и танка – что творится внутри их корпусов непонятно, вдруг кто выжил и рубанет очередью. Но Тарасов свою работу знал, и вот уже несколько пар бойцов, вооруженных автоматическим оружием, двинулись вперед, нацелив стволы на дорогу и прикрывая друг друга.

Ударила пара коротких очередей. Контроль. Затем к бронированным коробкам подошло по одному бойцу, другие продолжали держать оружие наготове и стали стучать по броне, требуя выходить, иначе обещали угостить гранатой. В бронеавтомобиле никто не отозвался, а вот из танка послышался визгливый голос, после чего наступила тишина. Боец тоже что-то проорал, вероятно, опять грозя и требуя вылезать. В ответ опять визг. Наверное, убитый командир танка, он же стрелок, блокировал водителю возможность выбраться, вот он и истерит. Надо выручать комрада.

Пока уговаривал повизгивающего от ужаса немца вылезти, Тарасов организовал охранение поля боя, особо уделяя внимание дороге, и сбор трофеев.

– Леший, – Жорка уже был тут как тут, – может, я сбегаю в лесок, наших пошукаю.

– Пароль помнишь?

– Естественно.

– Организуй две группы, человек по пять, с одной сам можешь пойти.

Как такового пароля у нас не было, служили им фамилия и имя с отчеством нашего радиста. Фамилия – пароль, имя и отчество – отзыв, все остальное немцы могли прослушать, а вот как прозывается наш радист, они не знали, так как он работал под старым своим позывным, и только под ним.

Наконец люк танка раскрылся, и из него вылез залитый с ног до головы кровью немец. Когда того спеленали, я заглянул внутрь. Да, такого я даже не ожидал – крупнокалиберные пули измолотили стрелка почти в труху. Меня чуть не вывернуло. Как выжил водитель, не пойму, но чего он натерпелся, возясь среди кусков кровоточащего мяса, даже представить невозможно.

Не больше я готов завидовать и тем, кто будет копаться во всем этом, доставая трофеи, а там одних патронов должно быть четыре с половиной тысячи, правда, в дурацких 25-патронных барабанах. Зато барабанов этих по правилам почти две сотни.

А пока бойцы под управлением младшего лейтенанта крепили оборону. Уже показались из леса минометчики, расчеты тяжелых пулеметов пристраивали свои агрегаты так, чтобы блокировать дорогу. Если у немцев остальная бронетехника того же класса, то сможем даже и атаку отбить, вот только делать этого не будем – постреляем малек и в кусты. А Байстрюка с отрядом опять деблокируем, если что, тем более что дело к ночи.

Подошел к бойцам, что пристраивали тринадцатимиллиметровый пулемет на новую позицию. Значит, мне не показалось, что стрельба велась одиночными – лента, свисающая из лентоприемника, зияла пустыми звеньями через одно.

– А что это у вас лента так странно заряжена?

– Это чтобы выстрелы по одному шли. Выстрелил, передернул затвор, опять выстрелил, – охотно пояснил мне один из красноармейцев.

– А прошлый раз вроде по два стреляли.

– Ага, вон Василий, он прошлый раз и стрелял, до сих пор еле рукой двигает – синячище во все плечо. Даже подушка не помогла, – боец показал на странный чехол, надетый на самодельный приклад. – Шесть слоев войлока под пяткой приклада – все одно пинается, что твой жеребец.

– А те как же? – указываю на расчет более крупного нашего пулемета, устраивающий позицию на противоположной стороне дороги.

– А им чего? У них станок львиную долю отдачи забирает. У них и приклад только чтобы целиться, можно было рукоятки, как у «максима», присобачить, ничуть не хуже было бы.

Да, была такая мысль, но решили делать с прикладом. Еще и ось стальную в станок вделали – с прицелом на лето и колесную перевозку. Второй станок под оставшийся пулемет обещали сделать лучше, учтя опыт, а там, глядишь, и первый переделают.

Атаковать нас никто не спешил. Бойцы основательно перетрясли трупы и изрешеченный грузовик, вытащили из танка пулеметы и кучу барабанов с патронами и теперь отмывали их в снегу. Сложнее оказалось с бронеавтомобилем – он был закрыт изнутри, а живых там, чтобы открыть дверки или люк, не оказалось. Притащили позаимствованную у расчета пятнадцатого пулемета кувалду и стучали минут двадцать, но одну из дверей все же вскрыли. Оба немца были мертвы, что, в общем, сомнения ни разу и не вызывало.

– Броник-то польский, – доложил подошедший Ермолов. – А пулемет у него «Гочкис» станковый под немецкий патрон и ленту вместо кассеты.

– Знакомая штука?

– Да, в тридцать девятом нам такие попадались, в польской армии их немало было. Лент «соток» при нем двенадцать штук. Плохо, что станка под него нет, да и сам по себе пулемет так… Фигня, одним словом. Лучше МГ-13 из танка до ума довести, но и те с коротким стволом, под них пулеметчиков специально готовить надо. От тех же МГ, что две штуки у пехоты взяли, толку больше.

Пулеметов у нас и так переизбыток, а вот то, что патронов досталось много, это хорошо. Гранаты опять же… Винтовки опять с длинным стволом, нам больше карабины подошли бы. А вот два десятка лыж, это в жилу.

Уже начало темнеть, когда появился Байстрюк с гостями. Гостей было четверо. Одеты в хорошие полушубки. У троих на груди висели автоматы с дисковыми магазинами, но кожух ствола, да и ложа отличались от моего. Странно то, что у одного из автоматчиков за спиной была еще и винтовка. Четвертый также был вооружен токаревской самозарядкой. У каждого на поясе еще и пистолетная кобура. За спиной у всех были объемные вещмешки. Один из автоматчиков, вероятно, был ранен в руку, так как она висела на перевязи, да и рукав был разорван и вымазан бурым. Отсутствие маскхалатов не удивляло, вся одежда новоприбывших была какого-то грязно-серого цвета, что достаточно приемлемо должно было скрывать их в заснеженном лесу.

Процессию встретил метрах в двадцати от дороги. Георгий махнул в мою сторону головой, видно, уже разжевал нашу диспозицию еще по дороге. Самый старший, мужчина лет тридцати, сделал два шага вперед и, приложив руку к шапке, доложил.

– Товарищ командир партизанского отряда «Полоцкий мститель», старший группы старшина Зиновьев, представляюсь по случаю прибытия.

Это он чего, так тонко мне намекнул, что подчиняться мне не собирается, а только представляется? Ну-ну.

– Здравствуйте, старшина, – протягиваю руку для рукопожатия, даже не пытаясь обозначить ответное воинское приветствие. Гражданский я, чего с меня взять? – Хорошо, что удачно добрались, хотя я думал, что старшим будет кто-то с командирским званием.

– Был младший лейтенант НКВД Кривлин, но он погиб. Вот его документ.

Старшина протянул белый лоскут величиной с ладонь. На куске шелка был нанесен черной тушью текст, утверждавший, что податель сего является представителем управления по формированию партизанских частей при НКО СССР, и стояла печать.

Интересный документ, непонятно зачем он такой вообще нужен – его же нарисовать, что два пальца об асфальт. Ладно, потом разберемся.

С ревизором история оказалась печальная. Выбросили группу в районе Беловодки, это больше двадцати километров от нас, и то если по прямой считать. Как там штурман с пилотом считали и смотрели, непонятно, но никаких костров на земле парашютисты не нашли, хотя когда выпрыгивали из самолета, какие-то огоньки видели, и вроде даже в виде ромба, как и было договорено. Собрались только к утру – слава ВКП(б), все с целыми конечностями. Грузовой парашют с припасами искали еще полдня, но тоже нашли. Когда поняли, куда их забросило, опросив местного жителя, попавшегося на дороге, решили идти в нашу сторону. Понятно – куда еще-то.

Район высадки покинули бегом, опасаясь, как бы местный не сообщил куда следует. До Полоты все у них шло нормально, а вот дальше не заладилось. Переправляться решили ночью, оно и правильно, нашли лодку у Шматенков. Им бы пару верхушек деревцев небольших срезать, да, гребя ими, и переправиться, а они в деревню за веслами подались. Ну, а там, как на грех, немцы. До реки они добежали и даже отплыть успели, но скорость у лодки не ахти, да и сама она мишень немаленькая.

Короче, радист Хейфец схлопотал сквозное ранение в руку, хорошо что в правую, нерабочую, левшой он оказался. А вот младший лейтенант поймал сразу две пули, вероятно, не только свою, но и чью-то чужую, причем оба ранения были очень плохие – грудь и живот. Даже после этого он продолжал отстреливаться с кормы лодки, пока чуть не рухнул в воду. Прожил он недолго – часа два, в сознание так и не приходя.

Одной из главных проблем такого стечения обстоятельств было то, что пароли для связи знал только он. У радиста были и шифры, и частоты связи, но паролей он не знал, а потому доказать Центру, что работает не под контролем, не мог.

Вот же ж, черт его побери! Как выпутываться из данной ситуации, даже не представляю. Вот если прикинуть, как думает наш энкавэдешник, зараженный служебной паранойей? Нарисовывается какой-то мутный отряд во вражеском тылу, шлющий победные реляции, что громит врага в хвост и в гриву – может такое быть? Это как посмотреть – если в центр такие радиограммы идут потоком, то ничего странного, но думается мне, что если не одни мы такие, то уж точно подобных нам не густо. Почему? Хотя бы потому, что иметь мощные радиостанции и радистов могут либо такие везунчики, как мы, либо специально оставленные подпольные группы, либо, на крайний случай, заброшенные с Большой земли. Второй и третий варианты, считай, отпадают – об этих людях в центре должны знать, а вот такие темные лошадки, как мы, теоретически существовать могут, но уж очень это похоже на игру со стороны противника. Цель такой игры, правда, не ясна. Не для того же она ведется, чтобы получить пару тюков снаряжения от Красной армии.

Хорошо, решили проверить – послали группу с ревизором. Жаль, конечно, людей, если что, но такая информация, а тем более намечающиеся возможности дорогого стоят. Ушла группа, ладно. Выходит через некоторое время на связь и докладывает, что отряд найден – большой и сильный, но вот неувязка – старший группы погиб и пароли никому сообщить не успел. Ну и что нормальный параноик подумает? Ага, я тоже так считаю!

Я даже догадываюсь, какое задание нам даст Центр, сделав вид, что проглотил полученную туфту. Нет, брать Берлин нас, скорее всего, не пошлют, и Варшаву тоже, а вот Полоцк вполне могут. Восстановите-ка вы, братцы, советскую власть в одном отдельно взятом городе, а лучше районе. Да, попадалово!

Похоже, старшина тоже это все прекрасно понимал, а потому смотрел на меня с плохо скрываемой жалостью. Себя бы пожалел! Хотя себя он, вероятно, уже отжалел, как и своих людей. Взмахом руки предложил старшине отойти в сторону.

– Как оцениваете сложившееся положение?

– Как сложное и неоднозначное, – осторожно ответил парашютист.

– А я так считаю, что полная выпуклая часть спины.

Собеседник сначала стормознул, но быстро сообразил, а может, был глубоким знатоком человеческой анатомии.

– Да, задница!

– Вот и подумайте, как нам из нее выбираться, так как у меня никаких мыслей нет, тем более, я не знаю, какие инструкции получили вы и ваши люди. Не знаю и выпытывать не собираюсь. А вот вы думайте, так как задница это наша общая – вместе попали, вместе и выбираться должны.

Ну, вот не верю я, что нет никакой альтернативы паролям младлея, а может, верить не хочу. Не дураки эту группу посылали. Я бы на месте командования каждого снабдил бы набором паролей. Да, скорее всего они имели бы меньшую значимость, чем полученные старшим, но работать при определенных условиях должны. Может, я и выдаю желаемое за действительное, но надежда умирает последней – после веры и любви.

– Лейтенант, сворачиваемся.

Тарасов отдал команды сержантам, которые, в свою очередь, занялись организацией эвакуации. Теперь мы должны были уходить не одной колонной, а группами, по мере их готовности. Основная масса уйдет изрядно нагруженной, так как с техники сняли все, что можно было уволочь, включая колеса. Налегке, относительно, конечно, шли только авангард, фланговые охранения и арьергард.

Зиновьев осмотрел распотрошенную и подготовленную к уничтожению, методом сжигания, технику, гору трупов и явно впечатлился.

– Здорово вы их. Сколько?

– Двадцать пять и один пленный.

– А ваши потери?

– В этот раз пронесло.

– Что, даже раненых нет?

– Не успели.

– Сильно.

– Работа у нас такая.

– И так всегда?

– Нет, конечно. И у нас потери бывают, но если засада организована правильно, то обходимся в соотношении где-то один к пяти, это с учетом раненых. По невосполнимым меньше, чем один к десяти, но только одними засадами не обойтись. Недавно пришлось брать штурмом немецкий взвод в казарме – пять человек, включая умершего раненого, да еще шесть лечатся.

– А зачем рисковали?

– Кушать очень хочется. Аж полутысяче человек. А у немцев было что предложить. Да, менять жизни на еду глупо, но не в наших условиях.

– Зря вы так – пять бойцов в обмен на взвод противника…

– Хреновый это расклад, старшина. Вот пооботрешься у нас – поймешь. По мне, и один наш на всех этих уродов, сколько бы их ни было, много, но война меня не спрашивает.

Старшина посмотрел на меня задумчиво, да и остальные его люди, слышавшие наш разговор, имели вид слегка ошарашенный. Раненый боец что-то негромко, так что я не расслышал, спросил у Георгия. Тот так же негромко ему ответил, посмотрел на удивленно молчащего радиста и продолжил говорить. Влезать не стал, пусть получают информацию из разных источников – и им, и нам полезнее.

Гостей мы тоже нагрузили. Не сильно, так как и своего груза у них хватало, да и вымотаны они были поболее нашего. Назад шли хоть и по уже пробитой тропе, но медленно – и устали, и вес тащили другой. Темнота легла, когда прошли только половину расстояния. Темп еще больше упал. В лагерь вернулись уже далеко за полночь. Водителям же пришлось пробивать дорогу до перекрестка с трассой. Не факт, что немцы смогут проверить, откуда пришли грузовики, но береженого и бог бережет – пусть голову ломают, откуда это мы прикатили.

Вообще с началом зимы следы путать стало значительно труднее. Не единственный, но самый действенный вариант – не давать противнику свободно передвигаться и делать свое дело. Другой – напутать, как заяц, так много следов, чтобы в этих петлях преследователь запутался и сломал себе голову, разбираясь, кто шел, куда и зачем. На данный момент мы использовали комбинацию из двух этих способов, если не считать того варианта, когда сами навели фашистов на ложную базу.

Интересно, я бы скорее сказал жизненно важно, что же предпримут немцы? Естественно, они не ограничатся каким-то одним способом или методом. Даже навскидку могу предложить несколько вариантов, как нас можно прищучить, но потому, что знаю наши слабые стороны. Но ведь я не знаю и сильных немецких. В то же время, а не слишком ли мы возомнили о себе? Может, немцам наши дерганья совершенно не интересны? Ну, пусть не совершенно, пусть просто малоинтересны. А я тут продумываю меры противодействия операции, которую никто и не думает проводить.

В голове тут же откуда-то появились стихотворные строки: «мы бы всех их победили, только нас не замечают». Да нет, ерунда, замечают – вон даже какие страшные танки против нас на дорогу выгнали. Может, еще загасить им пару таких патрулей, чтобы жизнь медом не казалась? А что, очень даже выгодно получилось, вот только удастся ли следующий раз так их поймать? Думать надо, думать – да, сейчас наш главный аргумент – это засады, но долго ли мы так провоюем. Да сколько ни получится – все наше. Пока есть возможность, надо бить. Все одно, немцы что-то придумают, а значит, надо их провоцировать, чтобы реагировали, не сильно умничая. Тогда, возможно, и потери будут меньше, чем если дать им подготовиться и массово применить новую тактику – пусть раскрываются постепенно, а мы тоже станем пробовать меры противодействия.

Глава 8

Этот день начался для меня рано. С хорошо протопленной бани, горячей воды и прочих мойдодырских удовольствий. Калиничев поддал пара от души и присоединился к нам с Нефедовым, растянувшимся на полках. Десять минут можно понежиться и расслабиться, ни о чем не думая.

– Чего будем с ревизорской группой делать? – тьфу на тебя, капитан, не дал расслабон поймать.

– А что можно делать? Предлагай.

– Да я сам не в разумении. Мне с проверяющими общаться не приходилось, с ними все больше командир части или начштаба разбирались.

– Приказывать они нам не могут, – влез лейтенант. – А вот мы им вполне.

– Они-то не могут сами, а вот передать распоряжение какого-нибудь комдива – вполне. Есть у меня мысль, и я ее думаю.

– А поделиться, – заинтересовался Нефедов.

– А, пожалуйста. Я уже довел их старшине, что воюем мы здесь по-особому, и не готовы рисковать жизнью даже одного бойца, если гарантированно не возьмем несколько немецких.

– И?

– Вот и ваша задача внушить ему, что приказы, ведущие к уничтожению отряда, будут просто-напросто проигнорированы.

– Это как? – Калиничев аж привстал.

– А так, – звания у меня нет, а я командир, да и отряд у нас не воинское формирование, а некая организация, скрепленная комсомольским духом.

– И что, сработает? – не поверил лейтенант.

– А почему нет. Отдельно тебе приказ прислать могут – например, пойди и убейся об стену. Пойдешь и убьешься. А я не пойду.

– Тогда приказ придет мне, – вздохнул капитан. – Принять командование отрядом.

– Думал я уже, ночью почти глаз не сомкнул. Это один из вариантов. Второй, по вероятности, не менее неприятен, это если мне звание присвоят. Как минимум не ниже твоего.

– И так могут.

– Но почему вы думаете, что приказы будут плохие? – возмутился лейтенант.

– А, – капитан только махнул рукой.

– Попробую объяснить, – взял из кадушки запаренный веник и врезал Калиничеву промеж лопаток. – Информации о положении за линией фронта у них с гулькин хрен, тактику партизанской войны они знают по гражданской и, может, еще по стихам Дениса Давыдова. Положение под Москвой охрененно тяжелое – подразделения по численности вроде нашего, небось, сгорают за считаные минуты боя. Людей бросают, как в топку, чтобы задержать противника хоть чуть-чуть. Вот и нас так же бросят не задумываясь.

– Если это поможет выстоять…

– Может, и поможет, а может, и нет. Мы можем или сейчас убить сотню фрицев и задержать пару эшелонов, и лечь всем, или продолжать действовать так же, как и раньше.

– Эка ты хватил – сотня фрицев и пара эшелонов. Да мы уже их в несколько раз больше набили, а дорога вообще стоит, почитай, неделю.

– Вот и вбей старшине и прочим гостям в голову, что мы одним своим присутствием здесь, нависая над линиями снабжения, делаем больше, чем лихими атаками. И чем дольше мы будем здесь мельтешить, кусая врага за пятки, тем толку будет больше.

– Да, – капитан тоже достал веник и начал охаживать себя по груди и животу. – Если мы сможем доказать, что в сложившейся ситуации наша тактика самая выигрышная, то, возможно, они развяжут нам руки. Но совсем от руководства они не устранятся.

– Это да, потому нам надо сделать так, чтобы руководство это было больше стратегическим, типа «Товарищ, бей немцев», а еще нам нужно снабжение. Поэтому неплохо бы продвинуть руководству здравую мысль – чем лучше снабжение, тем больше от нас толку.

– Неплохо бы ввести их в курс дела, – вставил млеющий под веником Калиничев. – Показать захваченные трофеи, особенно документы, оружие и форму немецкого осназа. Эти ребята, похоже, из нашего, так пусть проникнутся. Радиста подключить к обучению. И все это под маркой того, что, изучив местность, мы можем проводить подобные операции. Пожаловаться, что на незнакомой местности у нас так не выходит.

– Хорошо. Тоже вариант. Только надо осторожно, не пережать. Стараемся давать факты, выводы сами пусть делают.

На очередном совещании, пригласив заодно Зиновьева, устроили разбор прошедшей операции. До старшины и Байстрюка тактику обработки гостей я довел, но предупредил, что давить не стоит. Вообще стараться не касаться сложных вопросов самим – только отвечать на вопросы, если будут подняты.

После совещания устроили построение личного состава. Пока только того, что находился на главной базе. С учетом ушедших в разведку и караула в строю стояло человек сорок. Причем на правом фланге были и Маша с Ванькой.

– Дорогие товарищи, – вступительную речь пришлось говорить мне, хотя я и старался скинуть эту привилегию на Нефедова, но мне указали на политическую близорукость и ошибочность при манкировании своими обязанностями. – Сегодня мы собрались вместе по нескольким поводам, и все они хорошие. Начну с того, что нам не только удалось наладить связь с Большой землей, но также мы рады приветствовать в наших рядах товарищей, представляющих наше советское командование. Сейчас, когда мы имеем возможность без помех осуществлять общение с Центром, перед нами открываются новые перспективы и новые возможности в борьбе с фашистскими оккупантами. Теперь мы сможем свободно передавать информацию, получаемую как нашей разведкой, так и собранную местными активистами, а эти сведения помогут высшему командованию более точно планировать военные операции. Мы уже блокировали движение врага по двум шоссейным и одной железной дороге, а также можем наносить удары еще по одной железной дороге. Только вчера оттуда вернулась одна из групп, сообщив о подрыве двух эшелонов противника.

Зиновьев, стоявший вместе со своими людьми в строю, впитывал информацию, как губка. Все, что я говорил, он и так знал, но накапать очередной раз на мозги стоит. К тому же я подавал сложившуюся ситуацию таким образом, что в случае срыва переговоров вся вина падала на него и его командование. Ну а как мне было еще поступать?

– Опираясь на помощь местных жителей, мы смогли создать мощную базу. Пусть мы и не полностью обеспечены пока одеждой, продовольствием, медикаментами, снаряжением и вооружением, но, получая помощь как от окружающих нас людей, которых мы обязаны защитить от произвола фашистов, а также с Большой земли, мы готовы бить врага так, чтобы единственной для него возможностью выжить было уйти с нашей земли. Потому что другой выход – это только лечь в эту землю. Сейчас мы готовы бить врага там, где только его увидим, а значит, так мы и будем делать. Даже этот снег, что лег на нашу землю, будет гореть под его ногами. Ура, товарищи!

– Ура-а-а-а!

– А сейчас слово предоставляется нашему гостю, со вчерашнего дня нашему боевому товарищу, старшине Зиновьеву.

Старшину я, конечно, предупредил, что ему придется выступить, но, думаю, он не ожидал такого поворота, когда придется давать обещания. Вероятно, думал отделаться общими словами, а потому вел себя достаточно скованно.

– Товарищи, передаю вам пламенный привет от командования Рабоче-Крестьянской Красной Армии, которое следит за всем, что происходит на временно оккупированной территории Союза Советских Социалистических Республик. Сейчас при Народном Комиссариате Обороны СССР создано специальное управление по формированию партизанских частей. Наша группа была послана к вам для координации совместных действий. К сожалению, командир нашей группы погиб, но мы приложим все силы для выполнения задания и будем вместе бить фашистских гадов.

Ну, неплохо так выступил. Хвостом вильнул, конечно, на погибшего командира, но, судя по всему, считает, что сотрудничество возможно.

– Спасибо, товарищ старшина. Теперь приступим к особо приятной части. Награждению отличившихся товарищей. Иван Жатов, выйти из строя.

И тишина.

– Боец Иван Жатов, выйти из строя!

Кто бы сомневался, что Ванька пойдет с правой ноги, да еще и перепутает руки так, что вместе с правой ногой будет махать правой же рукой. Бойцы заулыбались, но никто не засмеялся.

– Боец Иван Жатов за героизм, проявленный во время разведки, и за доставку командованию ценных сведений, оказавших помощь в уничтожении врага, награждается винтовкой ТОЗ-9.

Я принял винтовку из рук Кошки и вручил ее Ивану. Он почти выхватил ее у меня и прижал к груди. Глаза загорелись, на руках его не было варежек, то ли еще тепло, то ли их у него вообще нет, и пальцы, вцепившиеся в оружие, побелели прямо на глазах. Этот уже не отдаст, только с жизнью. А варежки надо раздобыть, как бы не поморозил пацан руки.

– Боец Иван Жатов, встать в строй!

Дальнейшее награждение отличившихся доверил Нефедову с Кошкой. В основном это было оружие, но попадались и другие нужные в хозяйстве и жизни вещи, такие, как часы, электрофонари, бритвы. Маше вручили отрез шерстяной ткани, правда защитного цвета, но шерсть была хорошая, для высшего командного состава, да еще с обязательством, что наш портной выполнит ее заказ вне очереди.

После построения совещание продолжилось, но теперь обсуждались не успехи и удачно выполненные задачи, а дальнейшие действия отряда. Мое предложение подловить в засады немецкие бронепатрули прошло на ура. У Калиничева уже было присмотрено несколько мест, действуя из которых вполне можно было рассчитывать на успех, тем более что вторая огневая установка с 15-мм пулеметом вступила в действия и сегодня вечером должна была пройти испытания. Сейчас оружейники уже занимались 20-мм пушкой.

Спешили еще и из-за того, что немцы, по сведениям разведки, разобрались со столпотворением, что произошло на железной дороге под городом, и оттянули составы на север. Вероятно, чтобы пустить их через Идрицу. Один из эшелонов все же наши подрывники подловили, почти там же, где мы взорвали свой состав, уходя после потрошения склада саперов. Задержало это немцев не сильно – теперь они гнали перед паровозом платформы с рельсами и шпалами для быстрого восстановления пути. Подорвались как раз платформы, но Кошка заявил, что уже знает способ, как делать самопальные детонаторы с замедлителем. Конечно, это не гарантировало подрыва паровоза, что является оптимальным при такого рода диверсиях – точно до десятых долей секунды рассчитать срабатывание сделанного на коленке замедлителя невозможно, но шансы увеличивались значительно.

В Полоцк же подтянулись какие-то части. Форма вроде немецкая, но часть солдат выглядят как-то странно, да и сама форма, что называется, не первой свежести. Вероятно, немцев сейчас в городе не меньше четырехсот-пятисот человек. Практически у нас с ними паритет, но вооружены и обеспечены они, конечно, лучше. Почему они с такими силами просто сидят в городе, непонятно, неужели мы их так сильно напугали? Местные в город и из города проходят свободно, проверкам подвергаются только те, кто въезжает, причем без личного досмотра – проверяют только сани да телеги. Самое время вывезти медикаменты.

Диверсионный отряд на псковскую железку решили отправить дня через три – и оставшиеся две группы вот-вот должны подойти, да и людей нужно побольше. Та группа, что только вернулась и доложила о двух удачных подрывах, долго преследовалась немцами – еле ушли. Причем немцев было десятка полтора всего. Сержант, командир группы, очень жалел, что у них не было прикрытия – иначе преследователи сами превратились бы в дичь.

Группы прикрытия – это хорошая мысль. Если получится, убьем сразу несколько зайцев, это не считая немцев. А если серьезно, то при уничтожении даже одного отряда преследователей мы заставим немцев действовать более осторожно, а значит, замедленно, а также потребуется увеличить численность отрядов, что соответственно сократит их число. Это даст большую свободу маневра, так как сеть станет крупноячеистой, а следовательно, нашим, по-прежнему мелким, группам будет через нее проще проскакивать, что туда, что обратно.

Тут, правда, опять затык – нехватка лыж. Их у нас вроде и много, но почему-то, как и всего прочего, кстати, не хватает. Тут опять получил задание Кошка, но оказалось, что проблема уже решается, причем с двух сторон: во-первых, идет сбор лыж по деревням, при этом без всякого насилия собрали уже три десятка пар, а во-вторых, новые лыжи еще и изготавливаются. Правильно, конечно, деревьев кругом завались, плотников тоже хватает. Это только такой городской житель, как я, думает, что лыжи можно только в магазине купить. Ну, или украсть, но это если не чтить Уголовный кодекс.

В конце слово взял наш пришлый старшина и попросил предоставить ему возможность выйти на связь – донесение он уже составил, осталось только зашифровать и отправить. Что в донесении, спрашивать не стал. Зачем? Если не захочет говорить правду – покажет какую-нибудь успокаивающую муть, а зашифрует и пошлет все одно что ему надо. Разрешение он получил, а также проводника, что отведет до нужной точки и приведет обратно.

– Кстати, старшина, а что у вас за автоматы? Я таких модификаций «дегтяря» не встречал, – махнул головой на свой. – Новая модель?

– Нет, это Шпагина. Того же, что с Дегтяревым ДШК делал.

– Лучше?

– Да как сказать, вряд ли. Говорят, сильно дешевле – много штампованных деталей и менее квалифицированные рабочие требуются. Магазин тот же, что и у ППД, характеристики тоже примерно те же.

Ясно, оружие военного времени. Если сейчас не хуже моего, то со временем, небось, проблемы вылезать начнут. Нет, я пока с «дегтярем» похожу.

– Понятно. Спасибо. Вы его потом нашему оружейнику покажите. Хорошо?

– Товарищ командир, а правда, что у вас оружейник немец? Настоящий.

– А что, они ненастоящие бывают?

– Наши, например, поволжские. Какие они немцы? Только фамилии.

– Этот настоящий, трофейный.

– И вы ему доверяете?

– Смотря в чем. В разведку, особливо одного, я его не пущу. А дело свое он знает и делает хорошо, да и около него не дураки работают – глупость сделать не дадут.

– А, ну тогда понятно.

Ближе к обеду, а когда же еще, к нам прибыл гость дорогой. Кузьма Евстратович пожаловал, собственной персоной.

– Здорово, Леший.

– И тебе, Кузьма, не хворать. Как Колька, как деревня?

– Твоими молитвами.

– Я же атеист.

– Значит, твоими заботами. Я по делу.

Кто бы сомневался.

– После того как твои архаровцы оружие у нас выгребли, тихо было. А вчера, под вечер, цидуля из города пришла, чтобы, значит, завтра к полудню прибыть в комендатуру. Со всем личным составом местной полиции. Не в курсе, что за дела?

– Нет. Сейчас в Залесье к Феферу человека пошлю.

Мозговой штурм, что мы устроили с Говоровым, ничего особенного нам не дал. Было всего два варианта – либо немцы решили наказать всех за утерю оружия, либо заново вооружить. Рассматривать версию с поощрением не стали.

Через два часа примчались Фефер с Боровым. Им, оказывается, тоже письмо счастья прислали, буквально перед прибытием моего посыльного. Гринюка бы еще спросить, но времени нет. Посидели еще, посоветовались и решили, что надо ехать. Причем мне тоже, я же числюсь в полиции, да и винтовка на меня тоже записана. Можно, конечно, заявить, что убили проклятые бандиты голубя сизокрылого, но тогда мне в город дороги не будет. А мне надо, и не по той причине, о которой многие подумали, Ольгу я могу, в конце концов, и в отряд перетащить. Нужно мне потому, что есть там один вороватый немецкий кладовщик, и лучше меня курву эту никто не прищучит. Значит, терять возможность попасть в город мне никак нельзя. Нет, ну правда, не расстреляют же они всех полицаев в районе. Кто к ним тогда потом пойдет? А десяток плетей, если не повезет, я выдержу, тем более что зарастает на мне, как на собаке.

Быстро ввел Нефедова в курс дела, и махнули мы с Евстратовичем в Жерносеки. Дело к ночи, а нам выспаться еще надо да к немцам на правеж.

– Товарищ командир, – Колька изводил меня уже, пожалуй, целый час. – Возьмите в отряд. Вам же разведчики нужны. Мне ведь ваши рассказывали про Ваньку. Ему можно, а мне нельзя, да?

Однако хорошо, что он не знает про сегодняшнее награждение, иначе вообще все уши заездил бы.

– Я тебе в который раз должен говорить – только с разрешения отца. И нечего на меня волком смотреть. И на батю нечего. Успеешь еще навоеваться. Иди спать, мне вставать завтра рано, а ты мне спать не даешь.

– Сурово ты с ним, – Кузьма загнал сына на печку и присоединился ко мне почаевничать. Хотя какой это чай – морковь сушеная, только цвет и дает. – Он меня скоро доведет, я за ремень возьмусь.

С печки раздалось обиженное сипение.

– Может, все-таки не поедешь? Если немцы всю округу собирают, то как бы кто не опознал да не донес.

– Не так уж и много народа меня в лицо знает.

– Много не много, но достаточно.

– Хорошо, есть у меня одна мысль. Я ведь как бы больной, вот и буду косить. Зеркало есть? Потренироваться надо.

На тренировку ушло полчаса, через которые на меня из зеркала глядела опухшая пожелтевшая физиономия с темными синяками под глазами.

– Ну, как тебе?

– Свят, свят! Это как ты делаешь?

– А фиг его знает. Так же, как и раны лечатся сами. Вот только к утру это сойдет, так что зеркало мы с собой возьмем, лады?

– Да не жалко.

Город изменился несильно. Снег, лежавший в лесах и на полях белым покрывалом, здесь, в большей своей части, был серым и каким-то обиженным, что ли. На дорогах он вообще превратился в бурую массу, сдобренную навозом и различным мусором. Похоже, улицы убирать никто не собирается, орднунг буксует. А может, немцы так обеспокоены своим положением, что им не до того? А не слишком ли много я о себе возомнил?

Морду, чтобы выглядела менее симпатично, поправил уже у самого города – на несколько часов хватит, особенно если не забывать корректировать внешность время от времени.

На площади перед комендатурой было людно, а народ продолжал прибывать. Примерно к часу пополудни собралось человек триста, а то и больше. В саму комендатуру нас не пустили, а буквально почти загнали в кинотеатр, что находился неподалеку. Почему загнали? Просто. Когда тонкая струйка саней, что подвозили новоприбывающих местных стражей закона, прекратилась, вдруг на всех четырех выездах с площади материализовались мотоциклы с пулеметами, направленными в нашу сторону. Оттуда же, а также из здания комендатуры, появились солдаты, быстро рассредоточившиеся по периметру площади. Практически каждый третий был вооружен разномастным автоматическим оружием. В основном тридцать восьмыми и сороковыми МП, но были и «светки», и ППД, и еще что-то, подчас совершенно незнакомое.

На крыльцо комендатуры вышел какой-то тип, в форме вермахта и с погонами гауптмана. Рядом стоял знакомый поляк, в этот раз исполнявший роль переводчика. Близко я не полез, а немец говорил тихо, потому и слышал только перевод.

– Гауптман Кранке назначен руководить очисткой лесов от бандитов. Неисполнение его приказов, как, впрочем, и указаний других офицеров и прочих должностных лиц, будет наказываться смертью путем вешания за шею. Сейчас все должны пройти в здание кинотеатра, где вам доведут новые приказы, которые должны беспрекословно выполняться.

Наведенное на толпу оружие лучше любых слов стимулировало к беспрекословному выполнению. По дороге вдруг обнаружил, что рядом идет Гринюк.

– Как считаешь, чего задумали?

Узнал все-таки. Может, другие не такие внимательные, да и мысли у всех сейчас не о том.

– Ну, надеюсь, децимацию проводить не будут, – я понизил голос и добавил хрипоты.

– Плохо выглядишь. Что за децимация?

– Обычай такой в Древнем Риме был, при ранней республике – если какой отряд бежал с поля боя, то выбирали каждого десятого и казнили. Часто руками их же сослуживцев. Например, палками забивали.

– Да ну, где Рим, а где мы?

– Вообще-то они себя наследниками считают. Римская империя германского народа.

– Они чего, чокнутые?

– Почему нет? Хотя Москву когда-то тоже третьим Римом называли. Приветствие их фашистское видел?

– Да.

– Тоже оттуда.

– Думаешь, правда, могут? Того…

– Хер их, уродов, знает, что они могут. Но ждать следует любой гадости. Видишь, как жестко в оборот взяли, – указал подбородком на конвоиров, что выстроились вдоль дороги, цепко следя за притихшей толпой.

Мест в кинотеатре всем не хватило. Сидячих. Но впрессовали всех. На сцене оказались давешние гауптман, поляк и два пулеметных расчета. Пулеметы были на высоких треногах и заправлены длинными лентами. По крайней мере, концы лент скрывались в объемных коробках. Перед сценой выстроились так, чтобы не мешать пулеметчикам, еще полтора десятка вооруженных автоматами солдат. Я снова забился поглубже в толпу, дабы не мозолить глаза.

– Вы все поступили на службу рейху и великому фюреру, – начал переводить поляк, периодически прерываясь и прислушиваясь к негромкой речи офицера. – Но многие из вас трусы, отдавшие оружие, предоставленное вам доблестной германской армией, бандитам. За это вы все должны быть повешены, но господин гауптман уговорил господина фон Никиша, коменданта Полоцка, дать вам еще один шанс. Не думайте, что это сойдет вам с рук. Все, кто отдал свое оружие бандитам, обязаны будут выплатить по триста рейхсмарок или по три тысячи рублей.

В зале поднялся шум.

– Кто откажется платить, будет подвешен за шею!

Шум стал еще больше.

– А жалованье? – кто-то выкрикнул из зала. – По двадцать марок в месяц обещали.

– Точно, – крикнул кто-то еще. – Раз у вас такие цены за старые трехлинейки, то платите больше жалованье.

Следующие крики было уже не разобрать, так как они слились в один вой. Немцы, что автоматчики, что расчеты пулеметов, напряглись и были в любой момент готовы открыть огонь. Офицер выкрикнул команду, и один из солдат, приподняв ствол автомата, дал короткую очередь в потолок. Сверху посыпались труха и щепки. Как минимум половина галдящей толпы бросилась на пол, остальные либо присели, либо пригнулись в испуге. Немец с минуту что-то втолковывал поляку, после чего в тишине опять раздался голос с польским акцентом.

– Ни о каком повышении жалованья не может идти речи, так как полицеанты еще и не платят налоги. Деньги вы все равно должны отдать, если кто-то не получал жалованья, при этом имея правильно и своевременно оформленные бумаги, у того будут сделаны вычеты в качестве компенсации. Господин гауптман разрешает внести вместо трехсот марок одну корову или быка, или трех свиней, или пять овец.

В зале опять начался шум, правда, много меньше, чем раньше, но видно, что присутствующие были против такой оценки.

– Если в следующий раз кто-то опять отдаст свое оружие, то будет повешен. Сейчас вы будете выходить по десять человек из здания и выполнять то, что вам скажут. Кто откажется, будет расстрелян.

Открылась дверь на улицу, и несколько немецких солдат начали выдергивать людей из толпы, отправляя толчками наружу. Когда первый десяток оказался на улице, туда же прошел гауптман. Прошла пара минут, может, чуть больше, и на улице грянул залп. Шум в зале резко усилился.

– Спокойно, – закричал переводчик. – Если вы будете исполнять правильно приказы, то останетесь живы.

Дверь снова открылась, и в зале стало меньше еще на десяток человек. В толпе пошло шебуршение, и я не заметил, как оказался на краю свободного пространства перед дверью. Первым желанием было рвануться назад и забиться поглубже, но усилием воли переломил себя, загнав панику вглубь. Хрен вам – лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Залп. Теперь и моя очередь.

В моем десятке оказались Говоров и Фефер. Странно, Германа я до этого не замечал. После полутемного помещения глаза не сразу адаптировались, но через несколько секунд я разглядел справа, метрах в тридцати, два десятка сбившихся в кучу людей. Прямо перед нами находился стол, на котором лежали внавал винтовки, а слева, метрах в десяти, кирпичная стена, частично закрытая мешками. Мешки образовывали вторую стену, размером примерно два на два метра.

– Взять оружие, – эти слова сказал немец с унтер-офицерскими нашивками. Сказал по-русски достаточно чисто, но со странно знакомым акцентом. – Если кто-то промахнется, я замечу, тогда будете стрелять еще раз. Промахнетесь второй раз – расстреляют всех.

Куда промахнемся? Что вообще за чертовщина?

К мешкам подошли три человека, точнее, два солдата тащили слегка упирающегося штатского с завязанными глазами. Прислонили его к мешкам и отбежали в сторону. Только тут я заметил, что человек стоит в красном снегу.

– Стройся! Быстро!

Вот теперь я все понял – кровью решили повязать.

– Передернуть затвор! Целься!

Промахиваться нельзя, да и бесполезно это, все одно мужику конец, а так и себе приговор подпишешь.

– Пли!

Ударило по ушам, человека откинуло на мешки, и он тут же рухнул. Про такое говорят – как подрубленный.

– Сложить оружие. Ты и ты, – немец показал на двоих из нас. Слава богу, не на меня, не знаю, как бы я выдержал. – Убрать тело. Остальные идите туда.

Унтер указал на столпившихся полицаев, и мы пошли. Теперь нас стало уже три десятка. В основном все стояли молча, у двоих я заметил мокрые полоски под глазами. Один молодой парень скрючился в три погибели и что-то мычал. Вытолкнули следующую партию невольных палачей. Залп!

Так продолжалось больше часа. Толпа все увеличивалась. Почему они сразу не сказали? Боялись бунта? Слабо верится. А может, они так ломали волю нам? Вряд ли кто, до того как был вытолкнут на улицу, догадывался, что его ждет. Скорее ждали смерти, а тут всего-навсего надо убить другого. Не удивлюсь, если многие, уже распрощавшись с жизнью, испытывают облегчение. Ничего, сволочи, я и это вам запомню. Я не злопамятный – я просто злой и на память не жалуюсь.

Наконец все кончилось. Никто не промахнулся, даже удивительно. Десять метров – это, конечно, не расстояние, но по теории вероятности хоть один промах, да должен быть. Видно, все мы здорово хотим жить. Все по разным причинам, но одинаково сильно. Ничего, я-то знаю, для чего живу, по крайней мере, пока длится эта война. Вот приду в Берлин, забью Адольфу, ну или какой другой гадине, если эту раньше прибьют, штык в глотку, а потом буду думать, как дальше жить.

Теперь было тихо, даже стоя далеко от гауптмана я слышал его голос. Красивый такой, бархатный – ему бы певцом быть. Но я все силы приложу, чтобы теперь ты недолго землю топтал. Мы штурмбаннфюрера достали, а какого-то капитана…

– Сейчас вы получите оружие, – заливался поляк. – Еще раз предупреждаю, что утеря этого оружия для вас смертный приговор. Господин гауптман разрешает не платить тем, кто сможет отобрать обратно у бандитов свое прежнее вооружение. Также не платит тот, кто привезет труп бандита или лучше живого. Если бандитов будет больше одного, то за каждого получите пятьдесят рейхсмарок или пятьсот рублей. Те, кто живет близко, должен уехать сегодня. Те же, кто живет далеко, могут уехать завтра утром, но оружие они получат только перед отъездом.

Боятся, сволочи.

– Теперь можете быть свободны, но помните, что появление на улице во время комендантского часа – смерть.

Обратно к своим саням возвращались молча. Глухов, Боровой и Фефер подошли через минуту. Кузьма отправил своих двух подчиненных, что ехали с нами во вторых санях, занять очередь на получение оружия.

– Ну, что делать будем? – Боровой задымил самокруткой, угостив остальных курящих. Мы с Германом отказались.

– С вами сколько человек?

– Двое. Надежные.

– Тогда Кузьму отправим сегодня, а сами завтра поедем. Заберем что следует.

– Тебе бы с Евстатычем податься, а то подозрительно.

– Болею я. По морде, что ли, не видно, мне в больничку надоть. А завтра меня добросите, Кузьма отметит, что оружие я завтра получу. Все честь по чести.

– А че, дело молодое.

– Заткнись, а? Тошно.

– Как же мы людям в глаза смотреть будем? – Герка стиснул в руках шапку. – Своих же убивали.

– Так и будем, – Боровой сплюнул в грязь. – С болью, но она пройдет, а вот ненависть должна остаться. Ее время не лечит, только кровью. Тут надо думать, что с остальными – с теми, кто за жалованье пошел. Они, и правда, могут подумать, что им теперь пути отрезаны.

– Да, – Говоров глубоко затянулся и чуть не закашлялся. – Мужики, что постарше, сдюжат, а вот молодежь и поломаться может. Один, видишь, чуть шапку пополам не разорвал.

Фефер зло посмотрел на Говорова и натянул шапку на голову.

– Ничего я не поломаюсь, только я в отряд уйду, буду немцев бить.

– Да? Это в какой? – разобрала меня злость. – Не знаю я отряда, в который тебя возьмут.

– Но как же, товарищ…

– Тихо!

– Леший, ты чего? – перешел на шепот Герман. – А если они меня опять заставят, да я следующий раз просто в них выстрелю.

– Все, закончили истерику. Есть задание. Осторожно, но только очень осторожно, надо выяснить, что в городе происходит. Заметили, что часть немцев одета как-то странно. Будто у них форма не новая, как бы не второго срока ношения. Еще унтер этот, акцент мне у него не понравился. Не польский это акцент, не белорусский, не украинский…

– Может, финн? – предположил Глухов.

– Может, тогда это плохо. Эти лесовики знатные и из-за войны нас здорово ненавидят. Но у финнов своя форма должна быть, а тут немецкая.

Говоров решил сегодня тоже не ехать – было ему к кому на ночь заскочить, да и на базаре кое-чего продать надо, как и Феферу со товарищи. Тем более надо место в санях освободить. Я тоже прихватил котомку и отправился здоровье поправлять. В госпиталь пропустили без проблем, видно, морда лица показалась охраннику соответствующей месту посещения. Из-за нее же и Ольгу чуть инфаркт не хватил, когда та увидела меня в коридоре.

– Проходите, больной.

Как только дверь закрылась, Оля бросилась ко мне – бледная, глаза в пол-лица и губы трясутся.

– Тихо, тихо, все нормально – это маскировка. Очень уж много сейчас народа в городе, кто меня опознать может, и не факт, что никто донести не попытается.

– Врешь, я врач – вижу.

– Ты мою старую морду видела? Ту, что в порезах была. Похожа на настоящую? Вот и здесь тоже. Каждые несколько часов подправлять приходится, – посмотрел в зеркало, что висело на стене. – Ну вот – опять половина опухоли сползла. Дай пять минут.

Особо усердствовать не стал, здесь, и в самом деле, у персонала глаз наметан – могут сильно удивиться, чего это у больного вид стал значительно хуже, чем до начала лечения. Видя метаморфозы, что прямо на глазах приключаются с моей внешностью, Оля успокоилась, хотя и поглядывала на меня с затаенным страхом.

В этот мой заход добычей оказались всего шесть ампул с морфием и две пачки первитина в таблетках. Этот наркотик в отличие от морфия мы пока не применяли, хотя было его у нас и немало уже. Бойцы, как и я, впрочем, плохо себе представляли, как надо правильно обращаться с наркотическими веществами. Одно дело – сделать обезболивающий укол раненому, а другое – пичкать здоровых людей. Правда, и нагрузок таких, чтобы подстегивать организм, у нас пока не было. Ольга тоже не могла особо помочь – она знала, что во фронтовых частях первитин употребляется, и часто в больших количествах, и вроде без особых проблем. Но шеф госпиталя очень неоднозначно относился к наркотикам, что передалось и ей. Немец утверждал, что небольшие нервные расстройства, наблюдаемые у солдат и почти всегда прекращающиеся, если тех помещали в спокойную обстановку и прекращали давать препарат, только первая ласточка. Неизвестно, что будет дальше, но то, что дальше будет лучше – вряд ли. Он предрекал опасности вплоть до расстройства психики, потому что, хоть человеческий организм вещь крепкая, но в то же время хрупкая.

– Что это за стрельба была? – доктор успокоилась и теперь демонстрировала извечное женское любопытство.

– Хреновая была стрельба. Последнее время в городе арестов не было?

– Были, Евграфова взяли, он профсоюзами заведовал в железнодорожных мастерских. Раньше, а сейчас там работает. Еще Ливитиных, всех троих.

– Евреи?

– Вроде нет. Хотя…

– Короче, сегодня расстреляли больше трех десятков человек. Пять женщин.

Ольга охнула, тут же прикрыв рот рукой.

– За что?

– Не знаю. Может, за что-то, а может, просто так. Чтобы полицаев и бургомистров кровью повязать, дабы те партизан и возвращения наших боялись больше, чем немцев.

– Как же они согласились? Стрелять-то.

– А никто не спрашивал – либо ты стреляешь, либо тебя.

– Ты тоже?..

– Да.

– Милый… Может, тебе спирта… Если тебе можно?

– Можно и даже нужно. Не разбавляй.

Мензурка, граммов на семьдесят, ухнула без какого-либо сопротивления организма. Ни вкуса не почувствовал, ничего. Чего-то часто я прикладываться начал.

– Еще есть дело – много немцев в городе. Кто такие, знаешь?

– Ну, комендантская рота, это понятно. Батальон, но вроде не полный, охранной дивизии и какие-то латыши. Батальон «Арайс», и знаешь, командира их тоже зовут Виктор Арайс, он вроде до присоединения в латвийской криминальной полиции служил. Во всяком случае, он сам так говорит.

– Ты с ним разговаривала?

– Да. Он приходил в госпиталь. Батальон не целый, их должно быть чуть меньше сотни.

– Что еще говорил?

– Хвалился, что очищали Латвию от евреев и приспешников коммунистов.

– Как очищали?

– В лагеря отправляли.

– Что-то после сегодняшнего слабо верится.

– Ты думаешь…

– Не знаю. Еще что-нибудь?

– Вроде все.

Глава 9

До конца ее дежурства оставалась пара часов, так что, снабдив ключами от дома, Ольга выпроводила меня. К ее приходу, как сумел, нажарил картошки с салом и репчатым луком.

– Ух ты, какой запах, – Оля заскочила в дом, стягивая на ходу пальто и сбрасывая валенки, обутые в калоши. – Прямо мечта гастроэнтеролога. Не может быть, варенье! А у меня чай есть, настоящий! А это что, масло? И творог? Я стану толстая и некрасивая, вот! Сейчас, только освобожусь от этого амбре.

Показала язык и побежала переодеваться. От нее, и правда, пахло лекарствами и еще чем-то более неприятным, то ли карболкой, то ли еще какой химией.

– Ой, ты даже бойлер нагрел! – раздалось из глубины дома. – Молодец!

– Погоди, там вода, небось, еле теплая – я его только недавно растопил.

– Это лучше, чем холодная!

У хозяйки нашелся даже суп, он стоял на холодной террасе. Кастрюля была погружена в наполненный снегом тазик, а крышка прижата здоровым камнем.

– От кого еду прячешь?

– Крысы. Никакого сладу с ними нет. Кошку, что ли, завести.

– Кошки вроде крыс не ловят, только мышей.

– Пусть для запаха, хотя некоторые и могут, но узнать это можно, если только взрослую брать. А вот коты, те точно не ловят.

– Ну да, у них других, более важных, дел хватает.

– Ага, все вы готовы за счет слабого пола выехать.

– Да ты никак феминистка?

– Каким-каким словом меня сейчас обозвал?

В общем, ужин прошел в теплой атмосфере взаимного уважения.

Когда лежали в постели, уже отдышавшиеся после бурного проявления чувств, Оля, положив голову мне на грудь, тихо спросила:

– Кость, когда это все закончится?

– Не знаю. Честное слово.

– А как думаешь?

– Судя по тому, что происходит под Москвой, немцы выдохлись. По крайней мере, зимой они наступать не смогут. А вот наши, – замолчал, обдумывая, что сказать дальше. Ну не стратег я, тем более при таком критическом недостатке информации. – Если наши смогут зимой организовать несколько котлов, таких же, что нам устроили, то весной немцы покатятся обратно, а может, и зимой. Хотя шансов повторить первую Отечественную немного.

– Ты веришь, что мы победим?

– Абсолютно.

Эх, мне бы на самом деле ту уверенность, с которой говорю.

– В крайнем случае, в сорок третьем должно все закончиться.

Утром бриться не стал, отредактировал снова физиономию и отправился к старому доброму знакомому. Смотри-ка, ничего в этом мире не меняется, окромя, естественно, погоды. Дворик в этот раз был покрыт изрядно вытоптанным снегом, а на той же скамейке сидели и курили, похоже, те же два бездельника. В этот раз они, разумеется, вскакивать и отдавать честь не стали. Пара минут ушла на то, чтобы втолковать служивым, что я хочу предложить господину интенданту очень хорошие доски, брусья и дрова. Больше всего им, по-моему, понравилось упоминание дров, после которого они решили, что я могу пройти. Сопровождать меня пошел один из солдат.

– Вайгель, что случилось? – послышался из-за двери, за которой скрылся солдат, оставив меня на лестнице, знакомый голос.

– Господин интендантуррат, тут русский. Предлагает дрова и прочие пиломатериалы. Впустить?

– Пусть войдет.

Кабинет Огюста тоже не претерпел особых изменений. Пока солдат спускался по лестнице, я, путая немецкие и русские слова, нес пургу про хорошие доски. Офицер морщился, пытаясь разобрать мой бред.

– Да, и еще, – перешел на нормальный немецкий. – Вам привет от цугфюрера Пауля Фриша.

Думал, интенданта удар хватит – он аж позеленел, а лицо покрылось потом. Нехреновый такой гормональный всплеск – долго, небось, напряжение копилось, а сейчас произошел прорыв. Как бы кони не двинул.

– Но… Он же… Погиб…

– Когда?

– Попал в бандитскую засаду…

– А, это когда мы Блюме грохнули? И чего, тело нашли? Опознали?

– Нашли… Опознали с трудом… Сильно обгорел…

– Какое несчастье! Значит, мы все хорошо сделали. А Пауль жив, не волнуйтесь. Ну, точнее, не сам Пауль, а тот, кто к вам приходил под его личностью. Он уже давно в Москве, а может, и еще где. Работает! А вот документы, что вы выписали на груз, точнее, на два груза, они здесь – недалеко, и могут быть в любой момент предоставлены куда следует. Документы вы хорошо составили – все до самого последнего килограмма учтено. Как вы думаете, это концлагерь или виселица? Да, забыл сказать, груз далеко не ушел – ни в Варшаву, ни в Краков, он тут недалеко – в партизанском отряде. Все партизаны, от командиров до самого последнего рядового бойца, крайне признательны вам за помощь. Как бы они без нее врага били? Так что, наверное, все-таки виселица!

Если бы передо мной сидел не враг, то я, вполне вероятно, его даже пожалел. Вид у интенданта был – краше в гроб кладут.

– Да, хочу сразу предупредить – не пытайтесь подавать рапорт о переводе или делать что-либо подобное. Мы, может быть, вас и потеряем из виду, но вот те, кого вам стоит опасаться гораздо больше, найдут моментально. Вы меня поняли?

Мезьер закивал.

– Вот и хорошо. Времени на обдумывания вашего нового состояния я вам давать не буду, потому как у меня его и самого мало. Теперь поговорим о положении в городе. Не вздумайте юлить, эти сведения будут проверены из других источников – у нас их немало. Какова численность гарнизона и других частей, дислоцированных в Полоцке?

– Точную численность сказать не могу, кто-то приезжает, кто-то наоборот…

– Но снабжение вещевым и продовольственным довольствием осуществляется через вас, а значит, обычным математическим расчетом, поделив, например, количество отпускаемого ежедневно чая на вес одной порции, получаем количество личного состава.

– Да, это я и пытаюсь объяснить – отпуск продуктов идет не совсем точно. Сегодня было отпущено, в общей сложности, на пятьсот шестьдесят человек, но по факту их может быть на двадцать-тридцать больше или меньше.

– Не похоже на немецкую педантичность.

– Почему же, просто частей и подразделений в городе несколько, и они подают документы для уточняющего расчета раз в декаду. На конец прошлой декады могу назвать точную цифру – было четыреста шестьдесят два человека. Но уже три дня как прибыл латышский батальон, и пополнения для третьего батальона охраны тыла двести первой дивизии, а также взвод фельджандармерии из ее же состава. В то же время убыли почти все, кто застрял здесь с эшелонами.

– Ясно. Пишите все, что знаете о положении в городе, районе, слухи, которые ходят среди офицеров. Отдельно набросайте мне документик по состоянию складов – что лежит, чего из этого лишнее. Да не бойтесь – все не заберем. У нас есть возможность сбросить часть на местный черный рынок, еще и с прибылью останетесь. У нас, кстати, имеется некоторое количество рейхсмарок, которые мы не прочь потратить.

– Но если вас с этими документами поймают…

– Молитесь, чтобы не поймали, потому что если со мной что-либо случится, то мои товарищи подумают, что это вы меня выдали. Дальнейшие их действия стоит предсказывать?

Либо Мезьер вконец сломался, либо хороший актер, потому как будто из него какой-то внутренний стержень вынули. Он одновременно обмяк и будто постарел – теперь передо мной сидел не подтянутый, хоть и немолодой, немецкий офицер, а усталый пожилой мужчина с потухшими глазами. Ну, на то и война, она и молодых ломает. И не только тех, кто на фронте, но и в тылу никого не жалеет.

Писанина заняла у интенданта с полчаса. Я сидел напротив, что не мешало читать написанное прямо на месте. Потом еще перечитаю, а пока мозг пусть обрабатывает информацию в фоновом режиме. Много интересного, оказывается, знают тыловики, а уж сколькими полезными вещами владеют…

Выходя со двора, даже шапку снял и поясной поклон отвесил служивым, до того был доволен удачным заходом. По-хорошему, конечно, не стоило лишний раз на себя внимание обращать, но такую сцену я уже в городе пару раз видел. Чудно, однако.

При подходе к комендатуре, где меня должны были ждать остальные, дважды проверили документы. Причем оба раза это были обычные комендантские патрули. Латышей, по всей вероятности, это были они, я тоже видел несколько раз, но те стояли в переулках или глубине дворов. Усиленное несение службы не отменено, наверно, не все полицаи и бургомистры вчера уехали, а может, подпольщиков опасаются, рванул же кто-то бомбу. Как бы еще на местное подполье выйти?

Около комендатуры было относительно пусто, трое полицаев получали оружие прямо из грузовика и громко ругались с кем-то. Наверно, мои с рынка еще не вернулись. Ну что, пойду на рынок. Опять попал под проверку документов и снова дважды, правда, тоже около комендатуры. Интересно, немцам именно ее приказано охранять или они пыль начальству в глаза пускают?

Рынок был… оживленный, наверно, так будет сказать лучше всего. Вероятнее всего, оживление царило из-за наплыва продавцов. Продавцами же были все те же полицаи и бургомистры, про которых я думал, что они еще вчера уехали. Ан нет, крестьянская жилка оказалась сильнее. Мол, раз новая власть все одно в город вызывает, то надо прихватить что-нибудь на продажу – чего зря лошадь с санями порожняком гонять. А вчера, небось, было не до торговли, наверняка самогонку пьнствовали, но это не повод, чтобы не расторговаться. Такой большой наплыв продавцов вызвал и рост покупательного спроса. Если продавцы в основном были здоровыми мужиками, ну а какие еще в органах правопорядка могут быть, то покупками занимался женский контингент. Нет, мужчины, одетые по-городскому, тоже были, но как-то эпизодически.

Своих нашел быстро, прямо около въезда.

– Привет, Кузьма.

– Здорово, Костик. Плохо выглядишь.

– Ничего, докторша сказала пройдет, если раньше не подстрелят, – я рассмеялся. Говорили мы громко, так, чтобы окружающая публика слышала. – Как торговля?

– А… Беда, а не торговля. Понавезли, понимаешь ли. Одной бабе три мужика мешок бульбы пытаются всучить. Ну и как ей не кобениться да цену не постараться скинуть. Придется перекупщикам отдавать.

– Кому?

– Кому-кому, иродам, вон тем, – Кузьма указал кнутовищем на трех мужиков.

Один был одет в приличное зимнее пальто и каракулевую папаху, двое других попроще: первый в потрепанном коротком пальтишке и треухе, тоже не первой свежести, второй в телогрейке и то ли странной фуражке, то ли кепке с лайковым козырьком. Мужик в треухе недобро покосился на нас и, сунув руку в карман, ощерился пеньками гнилых зубов.

– Урки, что ли?

– Двое, похоже, а вот этот, в папахе, странной масти. Не пойму, кто.

– Поговорить надо, от ушей подальше.

– Федор, посторожи. – Говоров с трудом, наверное, ноги затекли, слез с саней. – Ну, пошли погутарим.

Отошли подальше, под злым внимательным взглядом гнилозубого.

– Как думаешь, могут они быть с гестапо связаны?

– Так кто ж их знает.

– А пробить можно?

– Че? Морды им набить? Я бы не стал, у этого, в треухе, нож в кармане. А то и револьвер, хотя вряд ли.

– Да нет, узнать про них у кого есть?

– Попробовать, конечно, можно. Только гарантию тебе никто не даст – госстраха сейчас здесь нет.

Ага, впрочем, как и госужаса, ну, если не считать той четверки, что мне с парашютами скинули.

– Как быстро?

– Часа два-три по минимуму.

– Сделай. Вообще-то нужны люди, связанные с черным рынком, но не с гестапо.

– Так бы сразу и сказал. Узнаю, но с этими лучше бы не связываться – не нравятся они мне. А ты чего, интенданта за жабры взял?

Вот жук, я же ему ничего не говорил. Как догадался?

– Ну, где-то, как-то…

– Молодец. Хорошо, пойду. Ты бы по базару не шлялся.

– На санях посижу, может, поторгую.

– Ага, ты наторгуешь, городской. Пусть Федька занимается, так посиди или вздремни под сеном да дерюгой – ночью, небось, не выспался.

– У самого вид не слишком свежий.

– А я и не отказываюсь, – Кузьма хмыкнул, хлопнул меня по плечу и заторопился в центр города.

Вернувшись обратно, залез в сани поглубже. Места было немного – больше половины занимали мешки с продуктами и вязанки дров. Дрова пользовались в городе спросом. Если не удастся продать, Ольге сгружу, да и картошка с зерном ей не лишними будут. Попытавшись поудобнее угнездиться, наткнулся под соломой на картонные коробки. Ого, уже успели фармацевтику раскидать и заныкать, молодцы – везти в одних санях, конечно, безопаснее, но уж больно много ее, как бы внимание не обратили, отчего это крестьяне обратно с товаром возвращаются.

– А чего встали так неудачно, прямо у въезда?

– Ты че? – удивился Федор. – Борь, скажи – самое хорошее место. Специально до рассвета встали.

Борис, второй полицай, ехавший с нами, угрюмо махнул головой. Был он в отличие от Федора неразговорчив. В этот раз Феде поговорить не удалось, так как рядом нарисовался владелец треуха.

– Эй, фраер, ты чего с паханом своим насчет нас тер? – даже с расстояния больше метра донеслось зловоние от его дыхания.

– Ты, дядя, берега попутал? И какой я тебе фраер? – постучал по белой повязке на рукаве. – По твоей классификации я «мусор». Видишь, чего написано?

– Да ты хоть собачку там себе нарисуй, все одно до легавой суки тебе, как до Одессы раком.

При чем тут собака? Ах да, вспомнил – когда-то, в прошлой жизни, Костя слышал, что еще в бытность существования Московского уголовного сыска его работники носили нашивки императорского охотничьего общества с изображением собаки. С точки зрения конспирации неумное решение, почему они просто в форме не ходили? Странно.

– А не слишком ли ты сам борзый? Может, тебя в комендатуру сдать, скажу, видел тебя в лесу с партизанами. По запаху определил.

Урка оскалился и потянул из кармана руку, но на него уже смотрел ствол ТТ. Федор с Борисом сунули руки в карманы полушубков, но свои наганы доставать не спешили. Хоть и считалось, что мы разоружены, но короткоствол у всех был, правда, советский – с ним отбазариться было проще, чем если бы поймали с немецкими пистолетами.

– Куда ты, дядя, со своим пером против шпалера?

– Убери волыну, – второй урка образовался рядом, демонстративно держа руки на виду. Следом, неспешной походкой, приближался третий, в папахе.

– Зубан, че за разборки?

– Клещ, этот фраер грозится нас немцам сдать как партизан.

– Захотел полсотни марок на халяву срубить? – Клещ смотрел на меня заинтересованно, одновременно умудряясь контролировать моих напарников. – Не, твои не пляшут, а вот что ты волыной в городе размахиваешь, германцу может не понравиться. Оружие вам должны только перед отъездом выдать. Нарушаешь.

– Я этот шпалер у них не получал, мой он.

– Значится, не все у вас партизаны поотбирали?

– Осталось кое-чего.

– Клещ, Зубан, что тут происходит?

Наконец до нас добрался прилично одетый.

– Фунт, этот на нас зыркал, – Зубан все еще держал руку в кармане и был здорово напряжен. – Потом с Прапором базарил. Они на нас глядели, когда говорили, а потом Прапор быстро утек.

– Прапор мужик правильный, подляны кидать не будет, – Клещ сплюнул на снег. – Я с ним чалился.

– Зубан, не мацай косарь, и ты волыну спрячь, – Фунт говорил спокойно, даже вальяжно. Судя по погонялу, был он из валютчиков. – Сами себе сейчас проблемы нарисуем.

Зубан заворчал, но руку из кармана вытащил, я тоже убрал пистолет под рогожку и даже щелкнул курком. Откуда уркам знать, что он у меня на предохранителе до этого стоял, а сейчас как раз наоборот.

– Вот и хорошо. Кузьма Евстратович когда вернется?

– Обещал часика через два-три.

– Нам с ним поговорить надо. О делах. Передадите?

– Всенепременнейше.

Ушли. Интересная история. Кузьму урки знают. Ну а что такого, то, что он сидел, я в курсе. Похоже, если не в авторитете, потому как Клещ его правильным мужиком назвал, то, по крайней мере, уважение имеет. Хотя можно было догадаться, не к попу же местному он пошел о черном рынке договариваться, но то, что этих урок знает, не сказал. Сон мне перебили, вроде как адреналинчик после вербовки интенданта сошел, так нет, эти ухари добавили. Пойду по рынку, что ли, прошвырнусь.

Хоть народу было и много, но особой бойкостью торговля не отличалась, все больше торговались, ощупывали, обнюхивали, хвалили свой и хаяли чужой товар.

– Ты чего, старая, моль же твой платок поела. Четыре кило дам, не больше.

– Где моль, где моль. Нюхай. Чуешь, нафталином пахнет. Платок настоящий, оренбургский.

– Какой еще оренбургский? Пух грубый, даже на ангору не тянет.

– А ты в пухе, что ли, разбираешься? Да я тебе и козу доить не доверила бы.

Подобные диалоги звучали чуть ли не на каждом шагу. На московских рынках Костя был, да и на рынке в Коломне не раз, но не помнит такого остервенения и злости, какие слышались сейчас в голосах людей. Торговали же здесь многим, причем, как и в подслушанном разговоре, чаще не на деньги, а предпочитали бартер. Конечно, в подавляющем большинстве ассортимент был представлен продуктами: картофелем, зерном, мукой, разными овощами, реже фруктами, те чаще всего были представлены в виде варений, но немного – сказывался дефицит сахара. Солений было больше, но в цене они кусались – соль тоже была в дефиците. Было достаточно много молока и творога, масла меньше. Мясо же, несмотря на позднюю осень, присутствовало в исчезающе малом количестве, по ценам, превышающим даже стоимость масла. Было немало яиц, но цена тоже кусалась. Еще один вид товара, поставляемый деревней, упоминал – дрова, ассортимент был широкий, а цены не очень велики. Также присутствовали такие товары, как небеленое полотно, вязаные вещи, просто шерстяная нить и валенки разных фасонов. Изделий из кожи и шкур, что полушубков, что шапок, было мало.

В ответ на это горожане предлагали готовую одежду и обувь, практически всю ношеную, нитки, иголки, всяческую бижутерию, в том числе и украшения из драгоценных металлов, патефоны, пластинки, даже музыкальные инструменты, посуду, немного электрических приборов, книги и разную мелочовку. В одном месте стоял комод и несколько стульев, но пока горожане, похоже, были не готовы распрощаться с предметами обстановки.

– Ей, парень, – меня дернул за руку невысокий, обладающий россыпью золотых зубов, мужчина, чуть старше меня возрастом, – девку хочешь? Хорошая девка, ядреная, и может по всякому – обученная.

Захотелось дать в морду или вообще пристрелить. Шкет, видно, это понял – и моментально пропал, ввинтившись в толпу. Сволочи, совсем охренели. Гулять расхотелось, тем более ничего нужного я не увидел. Вернулся к саням и, забравшись под дерюгу, ночь и правда была беспокойная, уснул.

– Просыпайся, – толкнул в бок Говоров. – Не вылазь пока, у тебя рожа почти нормальная стала, не свети ею. Ребята говорят, ты с ворами чуть резьбу по кости не устроил, только смотрящий и разрулил.

– Не все так страшно, как со стороны казалось, – скрыв лицо и поглядывая в зеркало, пока наводил марафет. – Похоже, проверяли на вшивость – увидели, что я с тобой, вот и решили Мельпомену потешить.

– Думаешь, спектакль разыграли?

– Ага, концерт по заявкам.

– А на хрена?

– Дело у них к тебе есть, вот и щупали, кто у тебя вокруг – на кого опереться сможешь. Если что. Будешь с ними говорить?

– Раз просят – надо уважить.

– Сейчас, с мордой закончу, и пойдем. Глухова с Боровым возьми. Фефера не берем – хлипковат пока.

– Не стоит такой толпой переться – слабость покажем. Ты себя уже проявил, Федька с Борькой тоже вроде не подкачали. А Степана с Григорием им стоит засветить, тут ты прав, тем более они срисовать должны, что те тоже со своими людьми.

– Цены, кстати, тут аховые, с довоенными не сравнить. Это что, из-за этих перекупщиков?

– Да нет, ты же сам Боровому объяснял, что немцы рубль обесценят, но использовать как местные деньги не откажутся.

– А ты откуда знаешь?

– Обсуждали мы этот вопрос с ним. Немцы выставили цены на нужные им продукты, ну те, что они скупают помимо налога, в своих марках, а выплачивают рублями один к десяти. Вот такое соотношение на рынке сразу и сложилось, а цены раза в три скакнули. Это в среднем, а так – где в два, а где и в четыре или больше. На мясо раз в пять. Крестьяне, пока корм есть, скотину не режут, ждут, когда еще цена вырастет.

– Дождутся конфискации.

– Похоже, к тому идет – немцы затребовали документы по скоту в личных хозяйствах. Так просто делать этого не будут.

– Подал?

– А куда я денусь. Только скота у нас мало-мало, от того, видишь, и цены такие.

– Не заметят, что у тебя мало, а у других много?

– Так и у других мало, чай, не дураки кругом сидят, помнят, как колхозы вводили.

– Да, еще – представляешь, тут ко мне сутенер подвалил!

– Ага, частное предпринимательство в интимной сфере тоже процветает. Помимо двух бардаков.

– Тут еще и два публичных дома?

– Ну, так – один для немцев, другой для всех остальных.

– Дядька Кузьма, – влез в разговор Федька с горящими глазами. – А дорого берут? И почему у немцев свой, там девки лучше?

– Ну-ка прекратил мне, тебе чего, деревенских мало?

– То наши, а то городские…

– У всех у них все одинаковое, а здесь, из нового, только хворь какую на конец себе намотаешь. Хорошо если просто гусарский насморк, да и тот по нынешнему времени лечить – без порток останешься, а если уж сифак зацепишь… Хочешь без носа ходить да гнить заживо?

– Типун тебе на язык, дядька Кузьма. Так почему у немцев-то девки свои?

– Да хрен их знает, но там именно немки.

– Не брешешь? – глаза у Федора опять разгорелись, видимо, желание заполучить немку превышало опасение загнуться от сифилиса.

– Федюня, успокойся. С местными шалавами риск, и правда, велик какую гадость прихватить, а немки тебе не светят.

– Почему это?

– Потому, что за связь с унтерменшем гражданину рейха положен концентрационный лагерь. Это касается обоих полов.

– Да ну, а тот, которого ты… Ну, когда он Любку…

– Цыц, – Говоров показал парню кулак. – Я кому сказал забыть? Всю деревню под виселицу подведешь.

– Концлагерь, это если узнают да ход делу дадут. Причем посадят не за насилие, вот как раз на насилие им плевать.

– Чудны дела твои, – Федька почесал голову под шапкой. – Это они сифака боятся, что ли?

– Да нет, дурья твоя башка, они боятся свою арийскую кровь смешать с неполноценными расами.

– А мы, значит, неполноценные?

– А ты еще не понял?

– Да сами они уроды!

Ну, вот и поговорили. Будем считать это за проведенную политинформацию. Говоров только хмыкал, слушая наш разговор.

– Лады, пойду побазарю с местным смотрящим.

– Кузьма, если что, у нас есть выход на немцев, которые могут предложить дефицит, какой, пока не знаем. Скажем, в ответ на наши поставки древесины, ну и еще кое-чего. Фигня всякая этих немцев не интересует, а нужны им рейхсмарки, золото, камушки, может быть, платина, на худой конец и серебро сойдет. Рубли, впрочем, как и франки с прочими гульденами, короче, деньги тех стран, что под немцем, неинтересны, если это, конечно, не золотые или серебряные монеты. Подойдут американские доллары и английские фунты. Да, франки тоже, но если швейцарские.

– Понял, а не слишком ли жирно кое-кому будет?

– Стричь под ноль нельзя, поэтому кое-кто должен иметь свой профит, тогда и воровать будет с охоткой.

– Лады, что смогу.

Через пару минут после его ухода подрулил Герман.

– Здорово.

– И тебе не хворать. Как дела, как торговля, что в личной жизни?

– Торговля так себе, – Герка оглянулся, проверив, не слышит ли кто лишний. – Дела нормально – что в прошлый раз приобрели, но вывезти не смогли, загрузили. И в личной жизни все хорошо – подруга моя знакомого старого встретила. Поговорить бы вам.

– С подругой?

– Со знакомым.

Ишь, конспиратор какой стал.

– Пойдем-ка, Гера, ноги разомнем, а то сидеть без движения зябко.

Отошли в сторону от толпы. Пару раз присел, взмахнул широко руками – если со стороны кто посмотрит, решит, что кровь застоявшуюся человек разгоняет. Сегодня с утра подморозило уже вполне прилично, ниже десяти по Цельсию точно, а то и все пятнадцать.

– Ну, что за знакомый?

– Бывший капитан-пограничник, сейчас служит в комендатуре.

– И что?

– Вроде бы взрыв в ресторане его рук дело.

– Откуда сведения?

– С его слов.

– И все? Знаешь, сколько я могу тебе рассказать? Тебе тогда нужна будет кепка с тремя козырьками.

– Зачем?

– Один глаза от солнца защищать, а два других, чтобы лапша на ушах не скапливалась.

– Вот, надо с ним встретиться, поговорить.

– Ох, не нравится мне это. Немцы командиров Красной армии не жалуют, а пограничников тем более, они же вроде как под комиссариатом. С чего бы они такого человека на службу взяли?

– Так, может, они и не знают, кто он.

– Думаешь, совсем тупые?

– Но ведь это шанс.

– Подожди, подумаю.

Проще всего, конечно, проверить самому – пускать на такое другого, как-то не по-человечески. Но эту сентиментальность и игру в благородство надо давить. Я командир, а значит, все одно буду посылать людей на опасные дела или вообще на смерть. Потому тут надо с умом. Если это провокация гестапо, то Аня попадает под удар, даже в случае самого факта встречи. Но это если этот пограничник пробует наладить связь только через нее. Даже если это пока и так, то стоит обождать, возможно, он попробует через других. Тогда если с ним встретиться не на его условиях, а, например, зайти к нему домой и не упоминать, от кого, то есть шанс Аню не засветить. Будет ли он тогда говорить откровенно? Если немецкий агент, то пойдет на контакт, а если подпольщик, то, скорее всего, пошлет. Вот если пошлет, а связной уйдет без проблем, тогда можно попробовать навести контакты.

– Как они говорили, о чем, что Анна ему пообещала?

– Встретились на улице, зашли к Ане…

– Прямо сразу с улицы? Почему?

– Он ей дядька двоюродный, по матери.

– Дальше.

– Чаю попили. Он и сказал, что состоит в подпольной группе сопротивления.

– Именно так и сказал? Такими словами?

– Не знаю, так она мне сказала.

Надо бы с Анной самому поговорить. Эх, сейчас нельзя – если провокация, то за домом следить могут. Не то чтобы я так уж опасался, но если начнут шляться кто ни попадя, вельми подозрительно будет.

– Продолжай.

– Предложил присоединиться.

– Слова красивые говорил?

– Какие?

– Ну, типа: все как один, на борьбу с врагом, не пожалеем жизни и прочее.

– Не знаю, я не спрашивал.

Плохо, что не спрашивал, хотя что мне это дало бы – и подпольщик мог пытаться увлечь молодую девушку броскими лозунгами, все же народ тут мало циничный.

– Она дала согласие?

– Да.

Плохо.

– О медикаментах ему рассказала?

– Нет.

Это хорошо. Но почему?

– Она ему не доверяет?

– Доверяет, но сказала, что это не ее тайна, а значит, она не может самостоятельно ею распоряжаться.

Умница. Даже при плохом варианте, возможно, не все еще потеряно. То, что этот погранец родственник девушки, тоже хорошо, ведь какой надо быть сволочью, чтобы родную кровь под петлю подвести. Может, все еще устаканится. Да и сделать мы уже практически ничего не можем – вряд ли Аня согласится взять слово обратно, а значит, она по-любому под ударом. С ней вместе и Герка попадает, что плохо, но отсюда можно кое-что хорошее получить.

– Герман, тебе задание. С Аней прямо сейчас сможешь поговорить?

– Да.

– Отличненько. Поступаем следующим образом – она агитирует тебя вступить в подполье, и ты нехотя соглашаешься. Так она должна своему дядюшке рассказать. Доверять тебе можно, но ты не хочешь участвовать в активных действиях, потому как боишься. Не хмурься, так надо. Поговоришь с дядей, прощупаешь его. Я надеюсь, ты не поведешься на горячие речи? Нет, если они будут, то сделать вид надо, но вестись – ни в коем случае.

Эх, мало, мало цинизма в молодом поколении, выросшем при советской власти.

– Понял, что от тебя надо?

– Да, я должен проверить, не является ли это происками немцев, а если является – то с меня взятки гладки. Состоял, но не участвовал.

Молодец, сообразил.

– Не радуйся особо, захотят повесить – повесят. Хотя двум смертям не бывать, а одной не миновать. А теперь давай беги.

– А Аня согласится?

– А вот это уже твоя работа сделать так, чтобы согласилась. Скажи, что выполняешь задание командования, да и ее из отряда никто не отпускал, потому она тоже выполняет задание.

– А разве мы в отряде?

– Ну, ты спросил – если не спишь в лесу и с винтовкой не бегаешь, это не значит, что ты свободен, как голубь сизокрылый. Ее это тоже касается.

Ой, какой довольный, чуть рот в улыбке не порвал. Блин, детский сад – штаны на лямках. Как они могут вести себя, как дети, а умирать, как солдаты? Ведь эти пацаны и девчонки должны были строить коммунизм, создавать прекрасные семьи, растить счастливых детей… За одно только то, что их планы разрушены, а мечты отодвинуты на неопределенное будущее, стоит закопать весь рейх с его проклятыми жителями, а чем уплатить за отнятые жизни, даже представить себе не могу.

Говоров еще не вернулся, видно, разговор оказался не из простых. За него и мужиков я не опасался, таких на мякине не проведешь и так просто не возьмешь. Время коротал беседой с Федором, который постоянно пытался перевести разговор на немецких продажных девок. Когда мне это надоело, поинтересовался, не девственник ли он, после чего отдыхал в тишине. Борис только посмеивался, косясь на обиженного товарища.

А вот и наш переговорщик, по виду не скажешь, доволен или нет.

– Не замерз? – Говоров остался стоять, намекая, что и мне надо слезать.

Ну вот, опять греться. Сегодня уже столько раз изображал дефиле за ворота рынка, что на меня скоро коситься будут.

– Пошли попрыгаем.

– Поговорили, – Кузьма закурил, как только отошли подальше. – Как ты и предполагал, хотели наладить через себя торговлю продуктами, по их словам, многие с ними уже работают. На предложение немецкого дефицита отозвались положительно, но цены надо утрясать. Цены по продуктам… ну, скажем, приемлемые, повыше тех, что предлагают сейчас за скупку на месте. Но есть у них одно предложение, на которое я им ничего не ответил.

– Оружие?

– Как догадался?

– Перья они носят не из страха, что заметут, думаю, эти мало чего боятся, а с того, что серьезнее ничего нет.

– Говорят, есть, но мало.

– Чего хотят?

– Пистолеты. На предложение обрезов, а их я все же предложил, поморщились. И автоматы.

– Губа не дура, автоматов я и сам прикупил бы, да вот только беда – где такого продавца найти.

– Вот они и ищут. Деньги обещают хорошие. Рыжьем.

– А это мысль. Может, им немцы и продадут?

– Не поверят.

– Неужто нет на свете немца, который за хороший кусман золота автомат не продаст?

– Как-то это все… стремно.

– Вот что значит с урками побазарил: рыжье, стремно… Все одно закинь удочку, что за хорошую цену немчура может и стволы организовать, но цена должна быть очень хорошей. То есть вообще запредельной! Вот тогда поверят и будут торговаться, а дальше посмотрим.

– А с пистолетами? Говорят, раз у нас так много, то, может, поделимся?

– Нет, у нас мало.

– Я то же самое сказал.

– За оружие они нам хорошей цены не дадут, а немцам дадут, никуда не денутся.

– Могут у других купить.

– Чего же не купили? На дворе война, оружия кругом полно, но им нужно специфическое, которое спрятать удобно, и самозарядное, а лучше автоматическое. А где его взять? Пистолеты и револьверы в Красной армии только у комсостава, автоматов мало, зато много автоматических и самозарядных винтовок, но бандитам они, по понятным причинам, не подходят. Из них даже обреза толкового не сделаешь из-за специфического способа работы автоматики – там не пистолетный патрон, со свободного затвора не постреляешь. Так что, считай, все, что найдут, им не годится. Думаю, дегтяревские пулеметы и «максимы» им тоже не в жилу. С немецким оружием и проще, и сложнее – пистолетов у них больше, а про автоматы вообще не говорю, но на поле боя их не подберешь, враг свое оружие не разбрасывает, его только с боем брать. Что-то у урок, конечно, есть, но, видно, не так много, как хотелось бы, а все другие варианты, или большинство из них, уже опробованы.

– Да, возможно, ты и прав.

– Чего думаешь с продуктами и дровами делать?

– Фунту отдавать смысла нет. Своей хочешь подогнать?

– Была такая мысль, терраса у нее не закрывается, думаю, не утащат.

– И мне есть куда скинуть.

– Фефер будет какое-то время занят. Пока развезем, он и освободится.

Глава 10

Доставка гостинцев заняла чуть больше часа, и то, потому что от дома Ольги до улицы Труда, где проживала зазноба Кузьмы, пилить было прилично. Дама сердца Говорова оказалась приятной на внешность брюнеткой лет тридцати пяти, ухоженная и хорошо одетая. Звала попить чаю, но время было уже за полдень, поэтому мы ограничились сухим пайком, состоящим из горячих еще и обалденно вкусных пирожков с капустой и яйцом.

Герман, когда вернулись, уже был на месте. Ничего говорить не стал, только утвердительно кивнул в ответ на немой вопрос. Ну вот вроде и здесь все идет неплохо. Залесьенские свое добро перекупщикам сдавать не стали, а под их злыми взглядами устроили тотальную распродажу. Кстати, интересное выражение – надо запомнить. Теперь все вместе двинули к комендатуре – вооружаться, где получили по винтовке и три десятка патронов. Попробовали покачать права с целью увеличения боекомплекта, но были посланы. Пришлось идти, в смысле ехать, иначе до ночи рисковали до дома не добраться.

Проверки на выезде не было, что крайне порадовало. Лошадки за ночь отдохнули, да и за день застоялись, потому шли резво. У города дорога была накатана, так что первый пяток километров сделали чуть больше чем за полчаса. Чем дальше, тем дорога становилась хуже, так что темп упал. Танки и бронеавтомобили, что ездили тут последнее время, набили себе колею, но для саней она была неподходящая и скорее мешала, чем помогала, тем более что опять пошел снег. Уже почти подъезжали к памятному мосту под Захарничами, тому, с уничтожения которого и началась, по сути, история отряда, когда заметили странность. Впереди дорогу перекрывало что-то большое и черное, да и сама дорога потеряла свою белизну.

Лошадь заволновалась, и тут же пахнуло в лицо запахом горелого железа, бензина и еще чего-то крайне неприятного. Пришлось Кузьме хорошенько хлестнуть кобылу, чтобы та пошла дальше, остальные сани, что следовали за нами, тоже сбились с ритма. Послышалось хрипение лошадей и мат возниц. Проехав еще немного, понял, что это: наполовину перекрыв дорогу, полуразвернувшись, путь нам запирала обгоревшая туша танка. Сама машина была небольшой, но стоя в середине огромной черной проплешины и смердя смертью и гарью, она могла и напугать неискушенного путника. По виду это была, скорее всего, немецкая «двойка», но отсутствующий в башне пушечный ствол и общая обгорелость не давали возможности заявить это со стопроцентной уверенностью. Сильный запах, а также то, что редкий снег, ложась на броню и черную проплешину обгорелой земли вокруг, тут же таял, говорили о том, что огонь затих совсем недавно. К тому же вокруг танка и на его броне лежали кучи сажи и почти полностью прогоревшие остатки древесных углей – видно, прежде чем поджечь, машину обильно забросали дровами. Скорее крупными ветками, чем бревнами, иначе те еще бы тлели, а снег вокруг не таял бы. Блин, какая ерунда в голову лезет.

Объехать эту баррикаду было несложно, хотя пришлось выпрыгивать из саней и помогать лошадке тянуть транспортное средство по раскисшей земле. Как только обогнули препятствие, заметили в канаве три трупа, уже изрядно припорошенных снегом – судя по всему, экипаж танка. Метрах в семидесяти далее обнаружился еще один обгорелый остов. Бронеавтомобиль не мешал проезду, потому как наполовину съехал в канаву. Судя по горбатому профилю, это была двести двадцать первая модель. Рядом валялись еще два трупа. Вооружение, что естественно, тоже отсутствовало. С броником понятно, но как мои архаровцы, а сомнения, что это их работа, не было, умудрились с танка пушку снять? Народ оживился – они еще горелую немецкую бронетехнику не видели. Я, правда, тоже только второй раз. Так в приподнятом настроении, быстро перебросав коробки с медикаментами, расстались с Говоровым и его людьми и двинули в Залесье. Только-только успевали к закату.

Уже расставаясь с Фефером, понял, что меня беспокоило еще с момента его рассказа о капитане-пограничнике.

– Гера, а фамилия у этого капитана какая?

– Лиховей. Он, оказывается, к началу войны уже на гражданке был, заведовал образованием в Витебске.

– Вот мне что не нравится – со взрыва уже, считай, месяц как прошел. Аня твоя в комендатуре работает, он тоже, и что они, так и не встретились ни разу? Странно это.

– Так он недавно в Полоцк приехал, я же говорю – он из Витебска.

– А если недавно приехал, как же он взрыв-то устроил? Дистанционно?

– Не знаю. Правда, что-то не то.

– Потому поостерегись, попробуй разузнать, но тихонечко-тихонечко, на кошачьих лапах – как бы за засланного казачка не посчитали. Хоть ты и на самом деле засланный, получается.

Медикаменты разгрузили прямо на лесопилке. Скоро это место опять станет оживленным, что радует. Так как мужикам лес не только пилить надо, но и валить, то следов будет масса, и не надо сильно маскироваться – все же наша основная транспортная артерия проходит именно через данную просеку. Глухов с Боровым задание поняли и уже завтра обещали начать работы – все одно с наступлением зимы делать особо нечего. Не успел распрощаться с мужиками, как уже подкатили на лыжах два десятка бойцов, забрали ценный груз, а ценнее этой фармацевтики для нас, считай, ничего сейчас и нет, и мы вместе двинулись в расположение. Лыжи были не слишком удобны и привычны – по сравнению с теми, что остались в Москве, тяжелы и скользили не очень, даже по пробитой и, можно сказать, накатанной лыжне.

В лагерь опять, уже стало входить в привычку, прибыли в темноте. Несмотря на это, уже через четверть часа Маша притащила обильный ужин, состоявший из горячего, хоть и жидкого, горохового супа, большой порции вареной картошки с редкими вкраплениями мясных волокон, большого куска серо-черного хлеба из муки грубого помола и, о чудо, почти настоящего компота из сухофруктов. С учетом того, что обед состоял из полудюжины мелких пирожков, это был просто лукуллов пир. Как всегда, поесть в тишине и спокойствии не дали. Первым примчался Жорка и выпроводил из землянки Машу, с умиленным видом наблюдавшую за мной. Выгнать ее было как-то неудобно, поэтому в чем-то я был Байстрюку благодарен, но если судить по тому злому взгляду, которым девушка наградила сержанта, это ему еще аукнется. Через минуту ввалились Калиничев с Нефедовым, а уже после зашел и Кошка. Поздоровались и уселись напротив. Блин, ну прямо четыре Маши. Молчите? И я помолчу. Закончил с картошкой, пододвинул компот и все же не выдержал:

– Ладно, кто подбил танк?

– А какой из? – хитро ощерился Жорка.

– Ты из себя Нахумовича-то не строй.

– Он это, он, – вступился за сержанта Калиничев. – Точнее его группа.

Дверь отворилась, и наконец-то появился Матвеев.

– А вот и второй герой явился, – продолжил начальник разведки.

– Ну, товарищ лейтенант, вот – все испортили.

Жорка изобразил огорченную морду лица.

– Я так понял, завалили вы два патруля?

– Да, тот, что вы видели, группа Байстрюка, а другой Матвеева. Второй у Коповищ поймали, там место хорошее – низинка, простреливаемая насквозь, – прояснил Калиничев. – Танк там был чешский, тридцать пятый и немецкий двести двадцать первый бронеавтомобиль.

Значит, броник я определил правильно.

– А как вы пушку умудрились снять или он без пушки был?

– Как без пушки? – возмутился Георгий. – Все у него было на месте, как у взрослого. Я как елду эту увидел, говорю – надо брать, в хозяйстве сгодится. Мы же их враз подстрелили, даже мяукнуть не успели. «Двойке» сначала башню накрыли, чтобы не огрызался, а потом по движку вдарили. А броник вообще фанера. Эх, Матвеев свой вообще живьем взял, но ему проще – у него место козырное было.

– В смысле – живьем?

– Мы, товарищ командир, – вклинился Матвеев. – Водителя и пулеметчика сразу положили, вот бронеавтомобиль и достался почти без повреждений. С танком не получилось. Жаль.

Вот дают.

– Ну и хрен с ним, – опять влез Байстрюк. – Броник тоже хорошо. Но Кольке проще, там низинка, лейтенант говорил, и позиция удобная. Если бы и мне такую позицию, я бы и танк взял.

Ну, конечно. В этот момент улыбнулся не только я.

– И зря смеетесь, следующий раз будет вам танк. Так вот, как танк встал, водила выскочил и давай из пестика по нам пулять, идиот. Пришлось на него пулю тратить – прямо между глаз засандалил. Остальные двое сразу наповал, в бронике тоже. Опять, кстати, как ты говоришь, с помощью лома и какой-то матери, дверку ковырять пришлось. Но там ладно, быстро обшманали. Пулемет сняли – тридцать четвертый, с магазинами на семьдесят пять патронов, хороший агрегат. А как танк шмонать начали – гляжу, пушка маленькая, чуть больше, чем с бомбера сняли, но длинная. Я и говорю – мужики, берем. Только инструмента у нас нет. Послали пару бойцов за инструментом, а сами пока в засаду сели, вдруг кто еще заявится. И знаешь, через час мотоцикл со стороны города прискакал. Думаю, ща еще добыча будет. Ан хрен. Немец как увидел танк поперек дороги, развернулся и ходу. Дурак я, надо было со стороны города пикет с пулеметом выставить, но кто же знал, что у немца заячья душа. Короче, убег, не попали.

Остальной актив слушал невнимательно, похоже, историю уже слышали, а то и не один раз.

– Мужики с инструментом уже к ночи пришли. Стали откручивать пушку. Открутили. В башню ее, значит, сдали, а вертикально, чтобы в люк ее протащить, эта зараза не встает – упирается, сволочь. И хоть эта, падла, гипотенуза, короче двух катетов, но длиннее, скотина, чем один. Мы ее и так и эдак – не идет! Чего делать? Остается только пилить. Хорошо, мужики ножовку по металлу взяли. Ну, выпихнули ствол обратно, померили естественно все, чтобы два раза не делать, но и лишнего не отчекрыжить, и давай пилить. А она, зараза, крепкая, да еще мороз на дворе. Первое полотно сломали, второе затупили, когда только половину прошли. А полотен всего три. Ну, думаю – жопа. Если людей еще за полотнами посылать, они только к утру вернутся – темень на дворе, а ночью не побегаешь. Решили ствол хоть немного нагреть. Развели костерчик прямо на броне, разогрели. Говорю мужикам – вы поосторожнее, сломаем полотно, хоть бросай. Так они меня прогнали, чтобы над душой не стоял. Но с теплым стволом дело лучше пошло, ходче. Короче, допилили уже убитым полотном, точнее обломками первого, прямо с рук. Пушку вытащили, прошла тютелька в тютельку. Запалили два костра больших – и домой.

– Что Вальтер на этот подарок сказал?

– Стрелять будет, – усмехнулся Кошка. – Но от ствола, почитай, половина осталась. Сказал, лучше бы его полностью отпилили, был бы шанс малый кусок вытащить или высверлить, а большой поставить.

– Кто же знал, – вздохнул Байстрюк. – Хотел как лучше. А вдруг нельзя было бы поменять, тогда вообще на выброс. Нет, все правильно сделал.

– Правильно-правильно, – успокоил я Жорку. – Капитан, всех отличившихся отметить в приказе, по возможности наградить. Боекомплект-то к пушке большой?

– Сто восемьдесят снарядов, в кассетах по десять штук. Только бронебойные, – за учет у нас старшина ответственен, вот и отчитывается.

Это понятно. Фугасное действие двадцатимиллиметрового снаряда, если такой сделать, наверное, будет просто смешным. В воздухе еще есть смысл, а вот на земле вряд ли.

– Рация цела еще оказалась, а вот на «Шкоде» ее грохнули. Хейфец посмотрел, говорит, немецкая. Может, что на запчасти пойдет, но я сомневаюсь – труха там.

– Хейфец ходил с группой?

– Нет, чего ему с раненой рукой там делать? Здесь уже глянул.

– Фу, от сердца отлегло. Радист пусть здесь сидит.

– Это понятно.

– Было что еще ценное? На бронеавтомобилях вроде противотанковые ружья еще есть, если склероз не изменяет.

– Не было.

Ну да, сняли, небось, зачем их по лесу в тылу таскать. Жаль.

– Зато с «чеха» два пулемета взяли и патронов две тысячи, снарядов восемь десятков. Четыре автомата, в каждой броне по одному было, это кроме десяти пистолетов. Кое-что из частей: с двигателей – карбюраторы там, шланги, ремни. Сгодятся на что-нибудь.

– В отряде что нового?

– Особо ничего, – капитан потер подборок, видно, что вопрос его напряг.

– А не особо?

– Старшина новый вопросы задает, похоже, под тебя копает. Задает не только мне.

Остальные закивали.

– Хрен с ним, пусть задает.

– Не скажи, многие так думали, пока поздно не становилось. И не надо говорить, что бояться тебе нечего. С ними всегда есть чего бояться.

– Капитан, не парься, если будет задание накопать, то все одно накопают. Тут вопрос интерпретации – если выгодно, и преступления не заметят или, наоборот, за чих посадят. Только время сейчас не то – мы им нужны.

– Мы все – да, но могут без отдельных личностей и обойтись.

– Что-то предложить хочешь или так – предостерегаешь?

– Скорее последнее.

– Считаешь, что когда решали на связь выходить, я такой вариант не рассматривал? Рассматривал, но связь и помощь отряду с Большой земли нужны, если не как воздух, то как патроны и медикаменты. Нам еще повезло, что добрались до нас только волкодавы.

– А уверен, что среди них настоящего чекиста нет?

– Есть подозрения?

– Вроде нет, похоже на чистый осназ, но если специалист хороший, то хрен мы его раскроем.

– Тогда не будем умножать сущности сверх меры. Еще чего срочное есть?

– Вроде нет, а что в городе было?

Эх, как ни хочется придавить на массу, но придется потерпеть. Рассказ занял чуть больше получаса – решил особенно не рассусоливать. История с расстрелом заставила лица мужиков закаменеть, но последние, более радостные новости растопили холодок к концу повествования.

– Как тебе латыши показались? – задал вопрос Калиничев. Этот сразу вычленил главную опасность.

– Самоуверенные, наглые, злые. Будем надеяться, что вояки из них не очень – скорее каратели.

– Как вояк их недооценивать не стоит, – задумчиво сказал Кошка. – В революцию латышские стрелки показали себя надежными бойцами, да и дисциплина…

– Нечего гадать, все одно информации мизер. Схлестнемся – разберемся.

Старшина укоризненно посмотрел, но промолчал. Сам понимаю, чистый бонапартизм – главное ввязаться в драку, а там посмотрим. Но ведь информации, и правда, нет. Хватит – выпроводил народ и завалился спать. И уснул? Хрен там – как отрезало. Лежал, ворочался, думал. Прикидывал варианты с Зиновьевым, подпольем, латышами, с полицаями и бургомистрами, в конце концов. С ними работу строить тоже теперь по-другому. Как бы их так умаслить, чтобы нивелировать организованный немцами негатив – оружие же им не вернешь, фрицы сразу сговор заподозрят. То есть подозревают они его и сейчас, но тогда получат железные доказательства.

Промаялся часа два, пока не пришел Георгий. Пробирался тихо, чтобы не разбудить уставшего командира.

– Да не крадись ты, от тебя так шуму еще больше. Насчет чего такое долгое заседание?

– О том о сем. Решили, что не надо о казни чекистам рассказывать. Так лучше будет.

– Все одно выплывет рано или поздно.

– Пусть лучше поздно.

– Все, ложись спать.

С разговором о дальнейшем подвешенном положении отряда решил не затягивать, потому выцепил Зиновьева сразу после завтрака. Отошли к самому болоту, старшина понял, что разговор будет серьезный, и решил отдать инициативу мне, а потому стоял молча, просто глядя мне в лицо.

– Павел Андреевич, я правильно запомнил?

– Да. Можно просто Павел.

– Так вот, Павел, пора игру эту заканчивать. Вас сюда прислали инспекцию провести, времени прошло уже достаточно. Что скажете?

– Дело в том, что мы только охрана. Кривлин погиб, а инспектировать – это была его обязанность.

– Но вы выходили на связь, получили задание, да и перед выброской вас инструктировали. И не говори мне, что там вам напомнили, что надо по сторонам смотреть да немцев убивать, если вдруг близко подойдут. Думаю, одной из задач было найти компромат на командование отряда. С военными все просто – можно пришить самовольное оставление позиций или вообще дезертирство. Со мной сложнее, я не военный, присягу не приносил. Лучший вариант – сговор с врагом, но таких сведений вы пока не нашли. Или нашли?

– Пока нет.

– Чтобы облегчить вам жизнь, сам дам компромат. Я вчера вернулся из Полоцка, так вот там участвовал в расстреле. Все полицаи и бургомистры, что лишились оружия, участвовали, а так как я изображал полицейского, то тоже пришлось.

– Как?

– Так! Вывели, дали винтовку в руки – либо ты, либо тебя.

– Гады!

– Не спорю. Думаю, этого достаточно, чтобы пришить мне какую-нибудь статью Уголовного кодекса. Теперь на меня есть точка давления. Считаем, что я испугался и готов сотрудничать на любых условиях.

– Сомневаюсь.

– Сомнения оставь при себе, твое дело доложить. Теперь о приятном. Оно аж в двух экземплярах. Первый: похоже, мы вышли на связь с местным подпольем. Это не точно и надо проверять – может, фашистская провокация. Второй: удачно прошла вербовка немецкого офицера. Не боевого, интенданта, но думаю, это и к лучшему – что может знать боевой офицер, сидящий в тылу? Какой-нибудь контрразведчик или разведчик был бы предпочтительнее, но такой, боюсь, меня сам скорее переиграет. Этих новостей достаточно, чтобы ситуация вышла из тупика?

Старшина внимательно смотрел на меня, что-то решая, наконец, выражение его глаз изменилось, перестало казаться, что меня рассматривают через прицел.

– Не знаю, но сегодня в девятнадцать по местному нам нужно выходить на связь.

– Бери своих людей, проводников и выдвигайтесь. Когда пойдете?

– Думаю, не позже часа. Шести часов вполне хватит. К утру будем назад.

– Ни пуха.

– К черту!

Фу, кажись, процесс пошел. Как там повернется, бабка надвое сказала, но отреагировать Центр должен.

– Да, еще. Первая порция сведений у меня с собой. Вот, – я протянул старшине тонкую стопку бумаги. – С немецким как?

– У меня больше разговорный, но Хейфец разберется.

– Тогда не задерживаю. До выхода, надеюсь, успеете это разгрести.

Не так уж там и много ценного, на мой взгляд, но я в разведке не Копенгаген. Может, что и наскребут. Им еще перевести, составить донесение да зашифровать. Ничего, пусть работают.

Стоит еще и к нашему оружейному немцу зайти.

Работа в мастерской кипела, даже электростанцию запустили, ну да, топлива, спасибо люфтваффе, пока хватает. В этот раз здесь уже крутилось полдюжины человек. Вальтер что-то обрабатывал на токарном станке, остальные тоже не сидели без дела. Наконец станок замолчал, и тут же выключили электростанцию. Молодцы, экономные.

– Ну, как дела?

– Из срочного остались только двадцатимиллиметровые пушки – с самолета и танка, – от немца пахло маслом и горячим металлом.

– Танковую сильно покорежили?

– Нет, ствол только зачем-то отпилили.

– Так он из башни не вылезал.

– Ну, так и сняли бы башню.

– Как?

– Просто. Мы такие за полчаса снимали. Даже без крана, с системой блоков.

– Ну, у ребят ни крана, ни блоков под рукой не оказалось.

– Так и не нужно. Мы ремонтировали, потому все правильно делали. А здесь надо было крепления башни на погоне ослабить и просто сковырнуть ее. Там веса меньше тонны – несколько человек, используя тонкие древесные стволы как рычаги, могли спокойно скинуть. И полотна ножовочные целы остались бы, их не так и много.

Вот так вот – век живи, век учись, а помрешь понятно кем.

– И что, теперь от пушки никакого толку?

– Почему? Она даже в таком виде не хуже той, что с самолета. Скорость снаряда упадет метров до пятисот, но легкие бронецели на коротких расстояниях поражать будет.

Ладно, и то хлеб.

Далее по плану у нас прощание с третьей ротой, не всей, конечно, но с подавляющим количеством личного состава. Лыжня хорошая, даже после снегопада добежали с Байстрюком меньше, чем за четверть часа, благо, Калиничев с Нефедовым ее обновили. Где-то тут по дороге как минимум один секрет должен ныкаться. Не заметил. Не думаю, что спят, просто хорошо спрятались.

Прибыли уже, когда колонна тронулась с места, но пока растягивалась, как резиновый жгут, один из концов которого еще зажат на месте, а второй уже начал движение. Серегин, командир первой роты, попытался отдать рапорт, но был остановлен взмахом руки, Нефедов все одно в курсе, раз дал разрешение на выдвижение.

– Занимайтесь своим делом, товарищ старший лейтенант.

Подъехал капитан, лихо обдав нас с Георгием снежной крошкой.

– Какой разряд?

– Первый.

– Завидую, сам только на третий сдал, не мое это. Вот в футбол погонять… Без происшествий?

– Да. Восемьдесят семь человек. Семьдесят два на железку, пятнадцать следы путать.

Бойцы шли тяжело: оружие, боеприпасы, взрывчатка, продукты, палатки, которых, кстати, было совсем мало, а также топоры, доски для переправ через плохо замерзшие речки и даже дрова на первую ночевку – все несли с собой. На каждого красноармейца приходилось от тридцати до сорока килограммов груза, это если не считать одежды, а собрали для них все самое теплое – провести минимум две недели в зимнем лесу, это не шутки. После выпавшего снега слегка потеплело, но на дворе скоро декабрь – приморозить может в любой момент.

Две оставшиеся группы подрывников, которых я не дождался, уехав в город, вернулись почти без происшествий – их тоже немцы погоняли, но достать так и не смогли. Сейчас, скорее всего, фашисты готовы к встрече, но не знают, что сами могут превратиться в дичь. Трем группам подрывников придали по отряду из двадцати человек, вооруженных большим количеством автоматического оружия – почитай половину автоматов отдали, три снайперки и пятнадцать пулеметов.

Вспомогательный отряд еще из пятнадцати человек должен будет скрывать следы прохождения основного, а заодно бедокурить в стороне, оттягивая внимание на себя. Самый опасный участок дороги, не считая конечного, где и будут производиться диверсии, это переход через шоссе, у которого нам с Машей и ее братцем пришлось пропускать немецкий полк. Вот здесь вспомогательный отряд и должен победокурить, делая вид, что шоссе и является главной целью прошедших здесь партизан. Ну, невозможно в зимнем лесу такую тропу скрыть. А вот если от этой тропы будут отходить разные ответвления, сама она будет петлять, а в умников, решивших выяснить, куда эта лыжня ведет, будут стрелять плохие злые бандиты, то шансов скрыть основную цель прибавится.

Глава 11

Вечер начался с беды.

– Командир, – Жорка вбежал в землянку, даже не стряхнув снег с валенок. – Епишин вернулся, один, раненный.

– Где он?

– Геращенко перевязывает.

У медицинской землянки оказались уже через минуту. У входа толпилось с десяток человек.

– Так, чего стоим, кого ждем? Заняться нечем? Сейчас найду.

Вот, предложение, обращенное к красноармейцу, по нахождению для него занятия, мигом активизирует его способности по мимикрии в окружающую среду. В землянке горело целых четыре керосиновых лампы, фельдшер с помощником как раз снимали с раненого гимнастерку, а тот через зубы крыл их матом.

– Поднимай руки, – прикрикнул Геращенко. – А то сейчас просто срежем, сам зашивать будешь.

– Больно же, мать твою…

– Знаю! Но ты же герой! Ты сколько с этой раной километров прошел?

– Пятнадцать… Наверно…

– Я же говорю – герой.

– Я левой не толкался… Только правой…

– Правильно, и голова на месте. Если бы попытался левой, то одежда к ране не присохла бы, тогда бы не дошел – кровью истек.

– Выйдите, – наконец заметил нас фельдшер. – Десять минут.

Это правильно, если боец пятнадцать километров, раненный, на лыжах прошел, то за десять минут точно не умрет. Через минуту к нам присоединились Матвеев, Кошка, Калиничев и Нефедов. Интересно, а нас разгонять кто будет?

– Лейтенант, Епишин куда ходил?

– Он в группе Долгова, а Долгов к железке отправился. Полоту должны были у Гирсино перейти, заодно лед проверить, а дальше к разъезду Шалашки.

– До реки сколько, километров десять?

– Скорее двенадцать. Десять, если по прямой.

– А до железки тогда пятнадцать?

– Да. А что?

– Боец говорит, что пятнадцать километров шел раненый.

– Думаешь, прямо у дороги прищучили?

– Не знаю. Через пять минут прояснится. Товарищи, давайте мы тоже не будем создавать тут толчею. Остаемся я и лейтенант, остальные занимаются своими делами.

Через пять минут мы с Калиничевым сидели на нарах рядом с раненым. Нам оставили только одну лампу, но света хватало. Сейчас в землянке, кроме Геращенко, его ассистента и нас троих, лежало еще одиннадцать человек. Дышать было трудно, стоял запах лекарств, свежей крови, гноя и немытых тел – некоторые уже были здесь вторую неделю, и баню за это время, естественно, не посещали. Прямо сейчас фельдшер с помощником пытались обтирать кого-то теплой водой в углу. Вероятно, появление Епишина отвлекло их от перевязки.

– Говорить можешь?

– Да, – кивнул боец.

– Тогда рассказывай.

– Послал нас вон товарищ лейтенант железку проверить. За старшего Михаил был, то есть младший сержант Долгов, еще Серега Вятких, Степан Лавров и Витька Лоза. До Полоты прошли без приключений, решили лед пробовать – обвязали Витьку веревкой, как самого тяжелого, и вперед пустили. За ним уже Серега со вторым концом, он, наоборот, маленький, но, если что, поможет выбраться. Лед трещит, но держит – может, просто так и провалился бы, но лыжника пропускает. Переправились только, слышим поезд идет, на запад. Ну, Миха говорит: совсем фашист оборзел, видно, мало под откос летал, надо пойти посмотреть да узнать, с чего бурость такая. Еще говорит: помните, как товарищ лейтенант велел – в лесу интервал десять метров, на открытом месте тридцать. Это меня и спасло. Водички не дадите, в горле сушит.

Отхлебнув пару глотков, Епишин продолжил:

– Как к разъезду подходить стали, сержант развернулся и пошел на восток. Я еще подумал: зачем это, надо кого одного к разъезду послать да тихонько поспрошать. Сначала мы как бы к разъезду приближались, но мимо него проехали и стали удаляться. Тут по нам и врезали. Пулемет точно был, вот какой не скажу, и несколько винтовок. Для пулемета расстояние плевое – триста метров. Всех сразу не положили только из-за того, что интервал мы, как товарищ лейтенант приказал, держали. Я последним был, так еще и приотстал. Первой очередью сержанта и Степу достали. Витька через секунду упал, но так, будто сам залег. «Дегтярь» его сразу заработал. Мы с Серегой тоже в снег, только стрелять мне смысла нет – у меня же автомат, с него на таком расстоянии и в дом не попадешь. У Сереги карабин немецкий, что с карателей сняли, автоматический. Патрон хоть такой же, как и у меня, но ствол длинный. Он стреляет, а мне кричит: «Мотай отсюда, наших предупреди!» Ну, я вскочил и ходу. До оврага там метров сто оказалось. Я даже не знал, что там овраг, – бегу и думаю: а на фига, все одно подстрелят. Вдруг по руке как кнутом – шарах, жду, сейчас еще будет, но точнее – в спину. А тут раз – вниз скатился. Да как упаду на раненую руку…

Боец снова ухватил здоровой рукой кружку и стал жадно пить. Лоб покрылся испариной, а сам заметно побледнел.

– Товарищи командиры, – это подошел Геращенко и потрогал раненому лоб. – Ему бы отдохнуть. Как он вообще добрался, не понимаю, но сейчас у него отходняк пойдет, да и температура поднимается. Реакция организма на нервическое истощение.

– Да я уже все, товарищ доктор! Вскочил, значит, и дальше ходу. Только выстрелов уже больше нет. Тишина. Когда реку переходил, по мне выстрелили опять несколько раз, но издалека – ни свиста пуль не слышал, да и чтобы снег рядом взрыло, как это бывает, не заметил. Но я опять припустил. Вот дошел. И это… Если бы винтовка была или пулемет, то не ушел бы, воевал. Но с автоматом… Да, испугался, но ушел, чтобы предупредить, а не из трусости. Вы мне верите?

Что ответить? То, что произошло, знаем с его только слов.

– Отдыхай, – поднялся и толкнул в плечо лейтенанта. – Твое дело теперь вылечиться, встать в строй и продолжить служить.

Вышли из землянки и одновременно глубоко вдохнули чистый воздух.

– Думаешь, правду сказал? – Калиничев достал из полевой сумки пачку немецких сигарет и закурил.

– То, что сбежал не из трусости? Кто ж его знает. А в остальном ему врать смысла вроде нет. Судя по всему, попали в засаду, и что-то мне говорит, что без латышей тут не обошлось.

– Да, нетрудно было догадаться, что если поезда пошли, то и разведка наша не за горами. Вот только как они место так точно определили.

– Не так сложно, если посадить засаду через километр, ну или через три.

– Так людей не напасешься. Только, похоже, они сделали проще – оседлали разъезд. Это одно из немногих мест, где можно получить информацию о железке. Причем наиболее полную: график движения, количество и тип вагонов, и прочее. Где это проще узнать, как не у железнодорожников?

– Согласен. Ладно, пошли в штаб, там нас с нетерпением ждут.

Очередное внеочередное совещание опять закончилось за полночь. В связи с изменившимися обстоятельствами решено было, соответственно, изменить и способы ведения разведки. Закончилась халява, когда можно было рассекать по окрестностям среди бела дня. Теперь передвижение по открытой местности, особенно вблизи объектов, представляющих для немцев стратегический интерес, только в темное время суток. За этими же объектами наладить наблюдение, провести первичный сбор информации и на ее основе хотя бы примерно уяснить новую тактику немцев.

Но железку решил рвануть следующей же ночью: необходимо показать врагу, что, несмотря на его новую тактику, мы все равно делаем свое дело. Кроме всего прочего, это заставит фашистов стянуть в район железной дороги основную массу войск, естественно кроме тех, что должны охранять город. Железная дорога, это все-таки не точечный объект, на протяжении десятков километров невозможно создать не то что прочную оборону, а даже достаточно плотную завесу. По крайней мере, теми силами, что есть у противника.

– Я вот что подумал, – старшина крутил в руках сигарету, не решаясь закурить. Накурили и так, хоть лом стоймя ставь, несмотря на то, что проветривали не один раз уже. – Мы все время действуем восточнее Полоцка. Понятно, что западнее работать много сложнее – только чтобы выйти в тот район, нужно пересечь несколько дорог, в том числе и железную, а также реки. С реками стало вроде попроще, а вот с дорогами, из-за снежной целины, сложнее. Но если все-таки удастся туда просочиться, то там нас совсем не ждут.

– Ну, насчет совсем, – задумчиво проговорил Матвеев. – Это слишком смело. Но то, что не очень, это вполне возможно. Проблема в том, что у нас там нет своих людей, дорог не знаем, значит, доверять придется только картам. Плюс около города плотность населенных пунктов выше, а если учесть, что это населенные пункты, из которых мы фашистов не выгоняли…

Ишь, как шпарит, скоро можно филиал Генерального штаба открывать.

– Всего лишь придется обходить дальше, – Кошка все же отложил сигарету в сторону. – Крюк в полсотни километров по такой погоде – это, конечно, лишних пару суток, но думаю, оно того стоит.

Вообще-то дельное предложение. Раньше нам не надо было действовать с такими трудностями, так как рвануть железку проще там, где ближе. Результат все одно тот же, но в современных условиях такой финт заставит немцев растянуть имеющиеся силы на вдвое больший участок дороги.

– Такой же рейд, в какой сегодня третью роту послали? – решил прояснить мысль старшины.

– Нет, не стоит, – ответил вместо него Нефедов. – Лучше отправить просто подрывные группы.

– И их опять будут гонять, как под Идрицей, только в этот раз может не обойтись.

– А мы здесь пошумим. От нас ждут, что мы либо затихаримся, либо тут рогом упремся. И то и другое немцам на руку. Вот и не будем их разубеждать. Если затихаримся, они станут ждать подлянки и в других местах. А вот если в округе бучу поднимем, тем более что часть третьей роты также невдалеке побуянит, то фашистам хочешь не хочешь, а придется сюда все силы стягивать.

– Так. Вариант хороший. Принимаем его за основной, а дорабатываем уже завтра. Голова не соображает совсем, да еще и накурили здесь. Как я теперь спать буду? Все свободны, хоть полчаса проветрю перед сном.

Проветрить – это, конечно, хорошо, только выстудится землянка совсем. Считай, зря топили – только ведь прогрелась. В связи с тем, что днем огонь разводить запрещалось, все дела, связанные с огнем, производились исключительно ночью. В том числе готовка, выпечка хлеба, баня и прочее. Подчас в лагере бодрствующих ночью было больше, чем днем. Вот и сейчас по расположению шлялась масса народу.

– Товарищ командир. Костя, – услышал сбоку девичий голос. – Может, чайку горячего? Шанежки только спекла.

Опять она…

– Из чего чай-то?

– Так травки разные. Полезные.

– Ладно, неси. На троих.

К тому времени как Жорка приволок пару охапок дров да накормил печь, которая опять задымила, через не раз уже обмазанные глиной щели, полуночный чай стоял на столе.

– Что же у вас так печь-то дымит, – Маша, наконец, перестала суетиться. – Перекладывать надо.

– Поздно уже перекладывать, – вздохнул Байстрюк. – Зима на дворе. Этот дым командир переносит, а вот табачного не любит.

– Не боитесь угореть?

– Она так только пару минут дымит, как дрова закинешь. Тяги, видно, не хватает, а дальше нормально.

– Ну, тогда я пошла? Посуду утром заберу.

– Куда? А кто нам компанию составит? Нас, видишь, двое, а накрыто на троих.

Девушка засмущалась, а может, сделала вид и уселась на край скамьи. В разговоре я участия почти не принимал, зато Жорка распустил хвост, как павлин, хвалил чай и шанежки. Те, и правда, были вкусны, но, похоже, моему ординарцу все равно было что хвалить, лишь бы сделать комплимент поварихе. Маша принимала похвалы с удовольствием, только время от времени поглядывала в мою сторону, а во взгляде читалась странная смесь страха и смущения.

Наконец угощение было подметено, а организм, умилостивленный подношением, всячески сигнализировал, что пора на покой.

– Так, Георгий, помоги девушке отнести посуду, а я, уж извините, как главный начальник, буду отдыхать. Потому как завтра, очень похоже, свистопляска будет та еще.

Когда вернулся Жорка, уже не слышал – спал как убитый.

Свистопляска, и правда, началась задолго до рассвета, тем более что светает накануне зимы поздно. Первое, из-за чего меня выдернули из относительно теплой постели, было возвращение группы Потапова из-под Полоцка. Ушли они еще до моего отъезда туда же, нашли хорошую позицию и сидели три дня и три ночи, наблюдая за железной дорогой. Могли и еще просидеть, продукты оставались, но полученная информация требовала срочного доклада.

– Здравствуй, Григорий. Что у тебя?

– Немцы опять пустили поезда. С утра проходит бронепоезд, тот, что раз уже под откос сбросили, только теперь у него впереди три платформы с рельсами и шпалами и теплушка, а сзади два пассажирских вагона прицеплены. Когда с утра проходит, в вагонах вроде много людей, а обратно возвращается через пару часов – как бы пустые. Но точно сказать не могу, близко к полотну мы не лезли. Точнее, так в первый день было, а теперь он ходит трижды – утром и вечером люди есть, а днем, похоже, вагоны пустые.

– Капитан, что думаешь?

– Похоже, они этот поезд для доставки секретов используют, кроме того, что пути проверяют, – капитан потер заросшую щеку. Не дали мужику с утра побриться, сегодня, наверно, уже и не удастся. – Не очень умно с их стороны.

– Предлагаешь рвануть?

– Стоит подумать.

– Сколько грузовых поездов в день проходит? – это уже Потапову.

– Вчера двенадцать на восток и десять на запад. Примерно вагонов по сорок каждый.

Считай, двенадцать пар. Ничего себе разъездились.

– А раньше?

– Два дня назад по два, позавчера семь и шесть.

– Сегодня они так и два десятка протащат, – Нефедов встал и начал мерить мое невеликое жилье шагами. – А завтра?

– Теоретическая пропускная способность этой дороги порядка сорока восьми пар. Но это теоретическая – практическая может колебаться до четверти в любую сторону.

Что-то из того, что преподавали в институте, помнил. Хотя специальность у меня была «мосты и тоннели», но и организацию путей сообщения нам читали. Вот формулы, куда надо подставлять количество стрелочных переводов, водокачек и прочего, из головы вылетели, но в целом это стандартная двухпутка. Так что особые формулы здесь и не нужны.

Оптимально выводить из строя как раз те самые переводы и водокачки. От этого толку больше, чем от взрывов полотна, только в нашем случае это мало работает – водой и углем паровозы запасаются в городе, и им их хватает надолго. До следующего пункта питания нам просто не дотянуться, да и он, естественно, под мощной охраной. Взрывать стрелки на разъездах? Так, там они для отвода на запасной путь только и нужны. Тупо уберут обломки и положат рельсы для сквозного движения.

Идеально рвануть большой мост. Но вблизи ничего подобного нет. Дорога идет вдоль Полоты, хоть и сильно виляющей, но полноводных притоков не имеющей. Совсем небольшой мостик есть перед Шалашками, но, судя по всему, его уничтожение может вылиться в целую войсковую операцию. Что-то не хочется лезть в такую, особенно имея по фронту бронепоезд, а в тылу плохо замерзшую реку. Подледные заплывы как вид спорта еще со времен Александра Ярославовича закреплен за немцами как чисто национальный, кто мы такие, чтобы монополию нарушать.

Рвануть бронепоезд интересно, но как это осуществить физически? Один раз уже подрывали – он вон опять ездит. Потому, если мы его опять с рельсов скинем, войска в задних вагонах не пострадают. Добить ружейно-пулеметным огнем, имея в ответ пулеметный огонь бронепоезда, тоже не вариант. Заложить пару центнеров взрывчатки в насыпь и подорвать конкретно те самые вагоны? Такой вариант можно рассмотреть, но, скорее всего, это будет не так просто сделать, как задумать.

– Хорошо, Григорий. Отдыхайте. Может, успеете еще горячей воды в бане перехватить, намерзлись, небось.

– Ничего, главное обморожений никто не получил. Перед снегом морозец вдарил от души. Думали, так просто не отделаемся.

Только отпустил Потапова, нарисовался Зиновьев.

– Здравствуйте, старшина. Как сходили?

– Здравствуйте, товарищ командир. Сходили нормально, без происшествий.

– Порадуете чем?

– Сегодня ответный сеанс, в восемнадцать по Москве. Расшифровка, в зависимости от объема, до получаса, так что где-то в двадцать по местному все станет понятно. Мы все дали вашим действиям высокую оценку и поручились. Так что теперь мы связаны, как говорится: либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– Спасибо, Павел. А что, были другие варианты?

– Могли получить команду выйти на местное подполье и организовывать самостоятельный отряд.

– Интересно. Значит, у вас есть выход на местных? Надеюсь, теперь поделитесь?

– Если команда будет, почему не поделиться.

Хотелось спросить про Лиховея, но вряд ли получу ответ. Придется еще полдня подождать. Фефер раньше чем через два-три дня в город не поедет. Надо, кстати, выяснить – мужики распиловкой леса уже занялись?

– Хорошо, старшина. В двадцать ноль-ноль жду.

Зиновьев ушел. Байстрюк убежал, но вернулся через пару минут с докладом, что Глухов со товарищи уже вчера оживил лесопилку и работа вроде как кипит. По крайней мере, вечером локомобиль пыхтел, да и на ночь пара пацанов осталась пар поддерживать, значит, работать собирались с самого утра.

Ближе к обеду фрицы снова нас напрягли.

– Леший, самолет!

Когда Жорка научится ноги отряхивать?

– Что за самолет?

– Пока не видели, только звук слышно.

– Костры не жжем?

– Нет.

– Любопытные на чистое место не лезут на сию диковинку посмотреть?

– Чай, не дурные, да и насмотрелись, пока на аэродроме дербанили да петуха красного им подпускали.

– Ну и нехай летает. Калиничев далеко?

– Занятия с разведчиками проводит.

– Давай его сюда.

Лейтенант заскочил минут через пять.

– Василий, вот ты когда до войны домой приходил, ты ноги вытирал?

– Да.

– А хрен ли ты сюда снег носишь? Ладно, садись. Что ты там разведке своей втираешь?

– По сути, правила техники безопасности. Ну и заодно это, как его – мозговой штурм, чего с засадами немецкими делать. Думается, одной железной дорогой они не ограничатся. Скоро на такую засаду можно будет в любом месте напороться.

– Надумали чего?

– Понемногу. Опять разведка нужна. Перво-наперво необходимо разведать их пути передвижения и выдвижения на позиции, а для этого необходимо понять, чего они хотят.

– А что, так непонятно?

– А вот и непонятно. Они хотят уничтожить нас как боевую единицу или обезопасить свои коммуникации? Если второе, то обойдутся засадами на наиболее вероятных маршрутах нашего выдвижения на объекты диверсий. При этом могут обойтись как ближним охранением, так и выдвинуть засады на средние дистанции, порядка пяти-десяти километров. Если первое, то им надо разведать уже наши основные коммуникации, локализовать базу отряда, парализовать выдвижение групп, а уже потом перейти к окружению и уничтожению.

Нет, филиал Генштаба мы организовывать не станем – мы тот, в Москве, своим филиалом назначим.

– И к какому варианту склоняешься?

– Скорее все же к первому. Для второго необходима часть не меньше полка, ну или вся двести первая дивизия. Потому как мелкие группы, если те даже попробуют оседлать основные тропы, а зимой и в лесу такое почти нереально, ходи, где хочешь, – благо даже болота замерзли, мы просто сметем. Сможем бить их поодиночке, выставляя хоть взвод, хоть роту против отделения. Да и то, как они начали, говорит о том, что, по крайней мере, сейчас немцы собираются решать более простую задачу. Естественно, с их точки зрения, более простую.

– Думаешь, нас проще уничтожить, чем не давать пакостить?

– При наличии сил – проще. Только у них либо сил нет, либо они нас здорово боятся.

– А самолет для чего?

– Ну, все же найти лагерь тоже задача важная, да и, может, они хотят отдельные группы с воздуха поискать, лыжни пробитые. А то и местным показать, кто в доме хозяин.

– С помощью танковых патрулей они уже показали.

– Не скажи, сколько народа знает, что мы их три штуки завалили? Две-три сотни? Слухи через тысячу прошли, да половина, небось, не поверила. А самолет вот он – летает.

Роль адвоката дьявола, похоже, мне удалась. Лейтенант еще не понял, что я его распаляю, подбрасывая в его мыслительный процесс дровишки, для продолжения затеянного им мозгового штурма.

– Может, стоит потренироваться из зенитки пострелять? Мишень, вон, болтается.

– Скорее всего, будет бесполезно – зенитчиков у нас нет, только позицию раскроем. Тащить пушку по снегу за несколько километров смысла нет, а вот послать пару бойцов завтра костры развести – может сработать.

Я уже тоже подумал, потому за Василием и послал, но, видимо, такого рода решения мои заместители способны принимать самостоятельно. Это радует – глядишь, через пару-тройку месяцев смогу наслаждаться почетным ничегонеделанием, пока подчиненные службу тащат. Эх, мечты!

– Бойцов послать стоит, пусть помельтешат на том месте, откуда Хейфец последний раз на связь выходил. Ну, не совсем на том, но близко.

– Сделаем.

Самолет покрутился еще с час, а затем пропал – то ли в другое место улетел, то ли рабочий день у летчика строго нормирован. Да по хрену. Надеюсь, завтра он где надо увидит, что нужно, а где не надо, что ненужно не увидит.

Зиновьев к восьми был как штык – такой же прямой и блестящий, наверное, от счастья.

– Товарищ командир. Шифровка получена – вот текст.

Текст меня если не убил, то в нокдаун загнал однозначно. То, что мои полномочия по командованию отрядом подтверждены, это, конечно, спасибо. За звание тоже спасибо. Младший лейтенант – это круто, если бы только не приставочка в конце. Нет, я понимаю, что младший лейтенант ГУГБ НКВД – это круче, чем просто младший лейтенант. Но что-то душновато как-то стало… И вот это вот… Звездочки мелкие перед глазами… Говорят, что от хорошего самочувствия такого не бывает, а чаще, наоборот, от плохого.

– Старшина, нельзя же вот так с маху-то. Пациента надо сначала подготовить к процедуре. Ладно, рассказывай.

– Что?

– Что это значит, рассказывай. Во что я вляпался?

– Ну, не то чтобы вляпались, товарищ младший лейтенант госбезопасности, скорее так – попали.

– Не томи.

– Не знаю, насколько имею право… Хорошо, но будем считать, что все, здесь сказанное, это мои домыслы, и вообще я ничего не говорил. Согласен?

– А куда мне деваться? – старшина продолжал выжидательно смотреть. – Ну, да-да!

– Начать, наверно, придется издалека. Опустим, что органы безопасности, что государственной, что личные сильных мира сего, всегда были с военными на ножах. При царе офицеры считали зазорным, например, пожать руку жандарму. Я же начну с революции, точнее, с Гражданской войны. При формировании Красной армии чрезвычайно остро встал вопрос с командными кадрами. Ну, не готовили из пролетариев офицеров. Пришлось пойти на набор так называемых военных специалистов, среди которых были те, кто разделял цели пролетарской революции, но их, скажем так, было не большинство. Были те, кто пошел из-за того, что хотел есть сам и желал не допустить голодной смерти родных, но также существовало определенное количество врагов, пошедших на сотрудничество с целью нанести вред. Одной из целей, по сути главной, работы Чрезвычайной Комиссии в войсках было противодействие данным элементам. Естественно, враги часто склоняли к сотрудничеству разные несознательные элементы, которые так же попадали под чистку. Соответственно были случаи, когда выбранные меры противодействия были не совсем адекватны содеянному. Вы меня понимаете?

– Понимаю. Лес рубят – щепки летят.

– Примерно так. С окончанием войны борьба эта утихла, но не прекратилась совсем. А затем поднял голову троцкизм. Работать стало гораздо труднее, так как враг теперь скрывался среди того же класса, что являлся движущей силой пролетарской революции, тем более что он мог быть заслуженным бойцом, сейчас затаившимся и готовым нанести удар в спину. Опять остро встал вопрос о выживании Советского государства. Перед органами внутренних дел вопрос был поставлен партией жестко, вот они и приняли жесткие меры. Некоторые излишне жесткие, за что часть работников внутренних дел также позже поплатились.

Это ты, старшина, излишне обтекаемо заявил. Чистки конца тридцатых это нечто. Что происходило на самом деле, вероятно, смогут ответить только ученые-историки неблизкого будущего.

– Частично многие перекосы были исправлены, но отношение к комиссариату в армии стало сильно негативным. Со временем данная ситуация, конечно, исправится, ведь мы делаем общее дело – вместе строим коммунистическое общество. С началом войны на армию легла огромная ответственность, фактически теперь от нее зависит судьба Родины. В то же время многие командиры, хотя на их подготовку страна тратила немалые ресурсы, оказались не готовы к войне, а часть просто трусы и паникеры. Дело бывших генерала армии Павлова и генерал-майора Климовских это показало во всей непредвзятости. Хотя они были расстреляны за трусость и потерю власти, сначала им ставился в вину антисоветский заговор, но партия указала на ошибочность такой трактовки, что все равно трусов и паникеров не спасло.

О Павлове Константин слышал, но не слишком много интересовался советскими военачальниками. Если таких людей начали пускать в расход, да не по политической линии, то это что-то да значит. Хотя, может быть, и ничего. Но уж очень здорово старшина шпарит, выдавая свои «домыслы». Все, теперь я точно верю, что передо мной обычный громила-осназовец.

– Насчет неготовности армии, это, конечно, так, но судьба Польши и Франции говорит, что столкнулись мы с чрезвычайно опасным противником.

– И что? Если бы немцы по нам ударили по первым, но перед глазами военных были примеры этих самых Польши и Франции. И что они сделали? Как подготовились к такой войне? Весь народ под руководством партии последний десяток лет отдавал все свои силы на создание оружия, вложив которое в руки армии можно жить без опаски за свое будущее. И что народ и партия получили? Может, скажешь, что наше оружие хуже немецкого? Может, его меньше? А может, решишься доказать, что если немцам дать наше оружие, а нам их, то мы бы сейчас были под Берлином, а не они под Москвой!

Вот тут он уел. В целом немецкое и советское оружие было на уровне. Клещев на свой танк, конечно, жаловался, но рассказывал, что есть у нас такие машины, что немецкие «тройки» и «четверки» достойны им только гусеницы полировать. Самолеты вроде тоже не очень различаются в классе, артиллерия и подавно – в отличие от летчиков артиллеристы у нас были. Один Нефедов чего стоит, который мог долго рассуждать о разных артсистемах, хотя минометы немецкие хвалил, но что-то и ругал, как, например, наши недавние короткоствольные приобретения. Со стрелковым оружием тоже был как бы паритет, винтовки и пулеметы у противника на редкость хороши, автоматических винтовок просто нет, значит, и сравнивать нечего, и в этом немцы сильно проигрывали. Автоматы же врага под пистолетный патрон критики никакой не выдерживали, хотя их и было много, но рядом с ППД или ППШ это были сущие уродцы – неудобные, имеющие плохую кучность и отвратительную надежность. Пистолетов тоже было больше, но это все, за что их можно было похвалить. Короче, не в оружии немцы были сильны, а в организации.

– При всем при этом позиции армии сильны, как никогда, и будут продолжать быть сильными, по крайней мере, до окончания войны, то есть пока мы не победим. Несмотря на то, что у армии и так много ресурсов, она надеется получить контроль и над партизанскими отрядами. При этом у армейцев нет ни возможностей, ни сил для организации партизанского движения. Они пытаются держать связь с попавшими в окружение частями, направлять их деятельность, например, как с частями, находящимися в районе Дорогобужа. Что-то у них даже получается, но работу с кадрами, оставленными для подпольной борьбы партией и комиссариатом внутренних дел, решили им не доверять. Направляемые сиюминутными интересами, военные могут либо подставить их под удар, отдавая невыполнимые или убийственные для тех приказы, либо просто не смогут организовать их деятельность. Все же они больше привыкли работать с готовыми инструментами, а не создавать новые.

Ага, кажется, все становится понятным. По сути, наш отряд – это воинская часть, практически полностью состоящая из военнослужащих, хоть и попавших ранее в плен или окружение. Значит, по логике и руководить ею должны военные. Но тут есть нюанс – командир отряда гражданский, более того, отряд по документам – комсомольский. Отсюда вывод, что он должен попасть либо под командование военных, либо под руководство партийных органов. И тут раз – госбезопасность говорит, что командир отряда на самом деле их сотрудник. Как там было в шифровке: присвоить очередное звание? Понятно, не удивлюсь, если числюсь в списках не первый год и предыдущее звание уже имел. Хитро. Та же политинформация, что довел до меня старшина, это неофициальное официальное евангелие от НКВД – типа, на самом деле все несколько не так, но озвучиваться должно именно таким образом. Не страшно, один-два раза можно и послушать, не делая недоверчивую морду.

– То есть, – решил осторожно прояснить ситуацию, – отряд теперь поступает под управление НКВД, и основной его задачей будет развитие и усиление партизанского движения на вверенной территории?

– Тут я не могу ничего сказать – решает такие вопросы руководство, и чаще всего очень высокое, но развитию и усилению отряда будет придаваться большое значение. Это неоспоримо. Вам уже сегодня надо составлять списки того, в чем есть нужда. Лучше разбить их на несколько частей – сиюминутные потребности, необходимое в ближайшее время, ну и то, что нужно для дальнейшего развития. Особо губу не раскатывайте, в стране положение трудное, но и излишней скромностью страдать не советую, слишком самостоятельных и независимых могут и отодвинуть подальше.

Судя по всему, шифрограмма, полученная мной, это не все, что было передано, что, в общем-то, неудивительно. Ладно, будем играть. Вот таких еще игр мне не хватало для полного душевного спокойствия. Еще и с капитаном будут разборки. Я-то все думал, почему он так упорно держится на вторых ролях, отдавая практически гражданскому мальчишке ведущую роль. Неужели чуял подобное развитие ситуации? Вряд ли, иначе он просто монстр! Не верю, что можно так все просчитать. Хотя он в этом не первый год крутится – Большую Чистку пережил, а она по армии прокатилась похлеще, чем по гражданке. Нет, гражданских попало, конечно, больше, но в процентном отношении военных, должно быть, вымели чаще. Правда, все больше крупных шишек зацепили, но и прочему командному составу должно было достаться на орехи.

Старшина давно ушел, а я все продолжал сидеть и думать над свалившейся на меня проблемой, точнее, лавиной проблем. Потому как эта шифрограмма – это только первый холодный ком, попавший за шиворот.

Скрипнула дверь. Ординарец мой пожаловал на момент прояснения текущей ситуации.

– Так, Георгий, через час собирай актив. Зиновьева тоже не забудь. Буду вас радовать!

Угу, от радости просто уссытесь.

– Вот такие вот пироги, – сказал я, когда все ознакомились с шифровкой.

– Поздравляем, товарищ младший лейтенант госбезопасности, – Нефедов говорил ровно, но чувствовалось, что новость эта оказалась для него не меньшей неожиданностью, чем для меня.

– Ну, спасибо, хотя тебя званием я еще не догнал.

– Такими темпами недолго осталось, – Жорка был чем-то дюже доволен.

– Хочешь, и о тебе похлопочу? Будешь прозываться сержантом, но носить кубики.

– Чур меня!.. То есть нет, мне и так хорошо.

Мне тоже было неплохо, но особенно не спросили, когда подарки решили дарить.

– Тогда так, эта информация для внутреннего употребления. Для всего отряда я продолжаю оставаться командиром Лешим. Без всяких званий. Зиновьева вводим в актив – нам скрывать нечего, но при нем сначала думаем, а потом говорим. Для особо непонятливых сержантов с бурным южным темпераментом объясняю – базар фильтровать надо. Ясно?

– Да понял я, че такого?

– Одного этого твоего «чур меня» хватит, чтобы на карандаш попасть, – спокойно заметил Кошка и, уже обращаясь ко мне, спросил: – На особиста его двигаешь?

– Да, похоже, должен справиться. Чуйка у меня, что скоро по этой части работы сильно прибавится.

– Ну, так, может, и не надо его в актив? – Матвеев задал вопрос как-то слишком равнодушно. – Ермолова ему подчинить, да и свои люди у него есть. Работы им и без того хватит.

Чего опасается Николай, догадываюсь. Много свободно говорим, моими же словами – не фильтруем базар, особенно во время пресловутых мозговых штурмов. От таких моментов неплохо бы энкавэдешника, и правда, в стороне держать. Видно, придется слегка изменить регламент – тактику вывести отдельно, если получится. В то же время в остальные моменты умение следить за своей речью должно способствовать как дисциплине, так и тренировать мозги, да и учить правильно формировать процесс изложения мыслей. Короче, краткость и ясность как наивысший приоритет культуры речи.

– Нет, – не дал мне ответить капитан. – Не говоря уж о том, что он представитель Центра, тебе нужен особист, роющий в первую очередь под руководство отряда, а всем остальным занимающийся только потом? Да и нам полезно языками поменьше трепать. В крайнем случае, что-то, что не должно коснуться лишних ушей, можно и наедине обсудить. Работы старшине и так хватит, рассиживаться с нами ему и так особо некогда будет. Не забываем, что все мы либо из плена, либо окруженцы, не пошедшие на соединение со своими. Нервов он нам еще помотает.

– Вот с мотанием нервов, думаю, придется его обломать, – об этом и сам много думал и решил, что излишняя паранойя на пользу не пойдет. Вот только как довести это до Зиновьева, пока не придумал. В конце концов, он просто сам выдохнется, если начнет трясти почти пять сотен человек. В то же время довести до сведения красноармейцев, что партизанская вольница заканчивается, тоже нелишним будет. – Вопрос этот оставляем мне, а пока попробуем прикинуть, что нам нужно срочно – то есть еще позавчера.

Как ни странно, но оказалось, что острая необходимость если и существует, то совсем не в области выживания. Первым пунктом оказались компасы. Если карты хоть как-то копировали, создавая нечто похожее на кроки, то этих приборов ориентации было только три. Вторым оказались бинокли и только затем взрывчатка и средства взрывания. Уже дальше пошли снайперские винтовки, патроны к ДШК, гранаты и медикаменты. Зато последних был список аж на два листа убористым почерком нашего ветеринара. Почему-то Кошка таскал его с собой, видно, чуял что-то. Приборы бесшумной стрельбы пока решили не ставить в запрос – сделали их уже с запасом, да и увеличить этот запас проблем не было, процесс изготовления оказался не настолько сложен, чтобы не справиться самим. Решили отправить требования на слесарный и токарный инструмент, но позиции стоило уточнить. Пока записали только пресловутые ножовочные полотна – сам Байстрюк про них и напомнил. Здесь же запросили прицелы к нашей ослепшей артиллерии, замки к пушкам и запчасти для ремонта еще двух танков.

Уже в следующий список пошли требования на различные боеприпасы, среди которых первыми были патроны к советским автоматам. Сами автоматы, не нравились бойцам немецкие трофеи, уж больно были неудобны и капризны. Оказалось, что в мороз пошли отказы, и если бы несмотря на дефицит боеприпасов не продолжались занятия, в том числе и стрельбы, могли о такой напасти и не узнать. Старшина, правда, приготовил какую-то особую зимнюю смазку, за что бойцы его здорово невзлюбили – пришлось перечищать все оружие, в том числе и находящееся на хранении. С последним еще не справились до сих пор.

– Третья рота с нормальной смазкой ушла? – забеспокоился я.

– Конечно, – Кошка чуть ли не оскорбился.

Все больше и больше мелочей проскакивает мимо меня. Хотя клинящее оружие – далеко не мелочь. Это что тогда получается, я один хожу с оружием, которое может отказать в любой момент? Оказалось, нет, мой ординарец, непонятно когда, уже успел поменять смазку в моем автомате, да и в шмайсере тоже. За что и получил заслуженный втык – за своим оружием каждый должен следить сам. Зато потом некого, кроме себя, будет винить.

Запросили несколько разговорников Биязи, с которыми некоторые командиры уже были знакомы, так и более серьезные пособия по немецкому языку, оставив окончательный выбор за специалистами с Большой земли. Отлично зная язык, даже не подумал об этом. Оказалось, что Тихвинский, а также еще с десяток человек, знающих язык хоть как-то, ведут занятия с личным составом. Меня и капитана, тоже имеющего представление о немецком, не припахали из-за нашей занятости.

В третий список внесли то, что могло помочь бойцам справиться с холодом. Это было очень важно для тех, кто будет сидеть в засадах, и для наблюдателей, которые могут сутками находиться на точках. Обнаглели до того, что затребовали одежду полярников или пилотов-высотников, высококалорийное питание и алкоголь. Самогона у нас пока хватало, да и достать было не особой проблемой, но надо было что-то попросить такого, что с легкостью зарежут. Начальство обязательно должно отказать в чем-нибудь, таков порядок, зато тогда проще выпросить остальное. Что носят наши летчики, особенно стратегической авиации, мы не знали, но несколько интересных шмоток, доставшихся после разгрома аэродрома, внушали оптимизм. В этот же список вошли немецкие боеприпасы, как для обычного пехотного оружия, так и для наших авиационных трофеев. Сбивают же немецкие самолеты за линией фронта, может, что и нам обломится.

Так как следующий сеанс связи намечался только послезавтра, решили с окончательным вариантом запросов подождать – может, еще чего умного в голову придет.

Глава 12

Ночь опять оказалась дюже морозной. Лед уже даже не трещал, когда переходили через замерзшие реки. На Полоте слегка потрескивал, да и то только под нагруженными бойцами и двумя «сорокапятками». За последние два дня наши разведчики потеряли трех человек ранеными, но нащупали основные немецкие посты около железной дороги. В эту ночь они должны были усиленно мельтешить около мостика, что у Шалашков. Если удастся, даже поставить простенький заряд в четыреста граммов. Даже если немцы его и обнаружат, не беда.

На сегодняшнюю операцию вывели практически весь отряд – больше трехсот человек. В основном все, кроме полусотни, залегших сейчас рядом бойцов, обеспечивали отход после акции. Даже танк и оба бронеавтомобиля задействовали, но это на крайний случай и на последнем участке. Туда же вытащили и зенитки. Последнюю неделю немецкой бронетехники заметно в округе не было, но чем черт не шутит. Сунутся, получат сюрприз. Жалко было тратить снаряды на пристрелку, но куда деваться. Что особенно неприятно: немецкие пушки клинили. Одна дала перекос единожды, а другая дважды. И хотя справиться с этим было несложно, и уже через несколько секунд зенитка снова могла вести огонь, но тенденция неприятная.

Следующие, находящиеся ближе к реке засады уже были вооружены нашими самодельными установками из пушек и крупнокалиберных пулеметов. В целом план операции был хорош – ни я, ни капитан и прочие командиры, все же имеющие военное образование, никаких особых ляпов не видели. И все-таки он был сильно сложен и затратен.

С самого начала нападения на бронепоезд не планировалось – хотели только подорвать хвостовые вагоны, заложив много взрывчатки, так чтобы противник понес большие потери от взрывов. Хоть бронепоезд и относился к классу легких, но две 76-мм пушки при поддержке десятка пулеметов превратят нас в окрошку. Но тут старшина заявил, что есть возможность положить на бок весь поезд, но при этом скорость его должна быть не меньше пятидесяти километров в час, а высота насыпи хотя бы метр.

Место такое нашли быстро, а вот расчет потребного количества взрывчатки приводил в полное уныние – уходило все. Попытка сэкономить хоть несколько килограммов могла привести к тому, что остальные траты будут совершенно напрасны, потому как не удастся провести концентрацию взрывчатых веществ в районе концевых вагонов. И если броневагоны не лягут или хотя бы не накренятся так, что угол наклона не позволит ввести в действие артиллерию, то даже уйти будет проблематично. Не помогут и самодельные дымовые шашки. Если план сработает и мы выведем бронепоезд из строя, то, даже устранив эту опасность, чем будем потом рвать составы?

Тут уже вмешался второй старшина. Ну, раз дал гарантию, что не позже чем через неделю взрывчатка будет, тогда да. Приняли в разработку расширенный план. Вот из-за него и пришлось поднимать весь отряд, а ведь сначала думали обойтись двумя десятками человек. Как ни считали – взрывчатки все одно не хватало. Проблема была в том, что для того чтобы уронить весь состав, и при этом сразу хорошо ударить по хвостовым вагонам, из которых может быстро выскочить десант и занять оборону, нужно точно знать скорость поезда. Обычно он ходил не быстрее тридцати километров в час, но нам такой скорости было мало – может не лечь, а только сойти с рельсов.

Значит, надо заставить немцев двигаться быстрее. А как? Пришли к варианту, что надо напасть на один из дальних постов, тогда фашисты, скорее всего, добавят скорости, но вот на сколько? Пришлось пойти на минирование дополнительных пятидесяти метров пути, увеличив расстояние между зарядами и молясь, чтобы это не помешало, а также отобрав у Нефедова пять десятков минометных мин. Это был еще тот подвиг. Капитан стоял насмерть, пока Зиновьев снова не пообещал ему восполнить потери.

Срочность охоты на бронепоезд сводилась к тому, что немцы, а скорее всего латыши, надежно оседлав дорогу, начали выбрасывать щупальца патрулей уже вдоль автодорог. Пара перестрелок была тому свидетельством, и хотя пока мы потерь не понесли, но это не за горами. Латышей пока сдерживало отсутствие надежных опорных пунктов восточнее Полоцка. Пока они вынуждены были возвращаться в город, наши бойцы могли сменяться, греясь в домах ближайших деревень. Но это до поры до времени. Вчера рейдовая группа латышей ночевала в Больших Жарцах, а поутру ушла. Вот где сейчас полтора десятка врагов при двух пулеметах и трех снайперских винтовках? Откуда знаю такие подробности? А то непонятно – от начальника волостной полиции Степана Гринюка. Вот только куда пойдут, он выяснить не смог, даже после хорошей дозы первача. Стерегутся, гады.

Когда под утро подошли к облюбованной позиции, Кошка со своими людьми уже закончил минирование и убирал следы пребывания около железной дороги. И вот теперь лежим уже скоро три часа. Холод пробирает хорошо. Встать бы сейчас да пробежаться с километр, кровь разогнать, а то пальцы ног что-то плохо ощущаются. Прислушиваюсь, пытаясь разобрать звуки боя, что должны уже доноситься слева, но ничего не слышно. В общем, так и должно быть – здесь километров пять, а из средств усиления у парней только миномет-пятидесятка, да и то для того, чтобы немцы алярм подняли, что по ним артиллерия работает. А вот наконец и дым с запада. Похоже, хорошо идет, ходко.

Это и правда был бронепоезд, хотя больше и некому – до его прохода обычные составы не пускали. Скорость состава, на мой взгляд, изрядно превышала ожидаемые полсотни километров. Выругавшийся Кошка подтвердил мои опасения.

– Не получится?

Заранее было договорено, что если задумка не удастся, уходим без боя. Но очень уж будет обидно, и как бы бойцы не посчитали, что стоит рискнуть. Дисциплина, конечно, вещь хорошая, но злоба глаза застит, могут и стрелять начать, да и в атаку сдуру ломануться. В основном, все, конечно, люди уравновешенные, но это по одному, а вот все вместе… Недаром говорят, что в группе, а тем более в толпе, человек может совершать такие поступки, о которых до того и помыслить не мог.

– Должно получиться. На нас скорость играет, вот только задние вагоны под хороший удар с минами не попадут.

Старшина замер, молча шевеля губами, то ли молясь, то ли ведя обратный отсчет. Рука без рукавицы, лежащая на рукоятке подрывной машинки, напряглась и побелела. Рядом с ним замер помощник, держа оголенный провод около клеммы аккумулятора. Для перестраховки старшина бросил сразу две подрывных линии, благо провода у нас хватало. Цепь зарядов была соединена детонирующим шнуром. Кроме того, электровзрыватели, подсоединенные к подрывной линии, стояли в нескольких местах по всей длине поезда, поэтому даже неоднократный обрыв шнура или несрабатывание части взрывателей не скажется на окончательном результате. А вот вторая линия зарядов, которая должна была поразить сошедшие с пути или опрокинувшиеся пассажирские вагоны, и срабатывающая с минутным, примерно, замедлением, могла ударить вхолостую. Ну, или, по крайней мере, не в полную силу.

– Давай! – Кошка крикнул и вдавил рычаг. Его помощник тут же опустил провод, я даже заметил искру в месте контакта.

Под колесами поезда мгновенно вспучились большие белые клубы – снег подняло ударной волной от распределенных по одному рельсу зарядов. Тяжелый бронированный состав продолжал двигаться, хотя и заметно замедляя ход, одновременно кренясь на левую сторону. Инерция бронепоезда была такова, что он, с выбитой из-под колес опорой, продолжал двигаться, отказываясь остановиться или упасть. Из-под вагонов уже летели комья мерзлого грунта, куски поврежденных взрывами рельсов и обломки дерева, а подчас и целые шпалы. Наконец, пролетев так метров тридцать пять – сорок, первый вагон рухнул на бок, разметав по полю платформы, что были прицеплены спереди. Те, в свою очередь, кувыркаясь, разбрасывали сложенные на них рельсы, шпалы и мешки с песком. Следующий вагон врезался в первый и бортом попытался влезть на своего собрата. Инерции уже не хватило, тем более что от удара первый опять прополз пару метров, и он замер, только слегка приподнявшись. Следующим был бронированный паровоз. Его массы хватило, чтобы сдвинуть кучу-мала еще на полметра. Четвертый и пятый вагоны просто рухнули на левый бок, а вот два пассажирских, имея меньшую массу, тоже заваливаясь на бок, все же попытались запрыгнуть на последний вагон бронепоезда. Первому почти удалось, тем более что его пихал в зад второй. Он стал налезать на броневагон, долез до половины, но вдруг соскользнул и рухнул в нашу сторону, закрывая собой хвост бронепоезда. Последний пассажирский тоже упал на бок, но как-то вяло, без огонька.

Зрелище было просто феерично, потому все наблюдающие за катастрофой хранили молчание. Вдруг вдоль искореженной насыпи вспухла еще череда взрывов, только слегка задев хвост состава. Это были заряды, заложенные с замедлителем. Как и пророчествовал старшина, толку от них оказалось не слишком много.

Слева и справа от меня начали вскакивать люди. Куда это они? А, ну да, в данный момент оказывать нам сопротивление некому. Возможно, через несколько минут ехавшие в поезде и очухаются, но пока есть возможность, следует сократить расстояние без предварительного обстрела. Конечно, двигаться будем по открытому полю, но раз пока не стреляют, то надо поспешить.

До насыпи было метров двести, и мы пробежали их достаточно споро. Сначала переохлажденные и застоявшиеся, точнее залежавшиеся, члены не давали двигаться быстро, но скоро разогревшись, мы притопили и были у вагонов не позже чем через пару минут. Поспели как раз к тому моменту, когда первый фриц полез наружу. В вагонах творилось черт-те что – крики, стоны, ругань, вой… Вылезающий немец, увидев нас, замер, а затем попытался сползти обратно. Выстрел откуда-то справа, и тот рухнул в снег.

И чего теперь с этими гансами делать? Броневагоны хотели, если не удастся вскрыть, просто поджечь, а если удастся, то сначала вытащить все наиболее ценное, а запалить уже после, что намного предпочтительнее. С десантом же намеревались устроить бой, естественно кровопролитный и, разумеется, для противника. Но вот противник нам так подгадил – воевать не собирается.

– Веденеев, – окликнул лейтенанта, который так же, как и я, стоял и не знал, что теперь делать, – усиль секреты на флангах. Поставь людей около входов в броневагоны, пусть пока никого не выпускают. А я сейчас с этими страдальцами побалакаю.

Подходить к вагонам было боязно, вдруг как шарахнут прямо через крышу – она и пистолетную пулю не удержит, не говоря уж о винтовочной. Пришлось блеснуть знанием немецкого языка.

– Эй, там, выходить без оружия. Раненых вытаскивайте сами. Если кто решит остаться, тех просто сожжем.

В вагонах возобновились крики, а стоны и вопли не прекращались и до того. Примерно через минуту из окна, теперь скорее люка, высунулся приклад винтовки с примотанным куском белой ткани.

– Комрады, не стреляйте. Мы сдаемся.

Вдруг во втором вагоне раздался пистолетный выстрел, еще один, затем автоматная очередь. Большинство стволов красноармейцев развернулось в сторону выстрелов.

– Эй, там, – из вагона кричали по-русски с заметным акцентом. – Какие гарантии?

– Гарантирую, что те, кто не сдастся, поджарятся.

– А которые сдадутся?

– Те еще поживут.

– Долго?

– Как получится. Тебе очень хочется понюхать, как твоя паленая шкура воняет?

– Зато кое-кого из вас, красных, на тот свет заберу.

– И много собираешься забрать, не видя, куда стреляешь? А вот нам видеть необязательно, сначала вагон свинцом нашпигуем, затем подпалим.

Могут, конечно, гранату бросить, да не одну. До бойцов добросят вряд ли, из лежащего-то на боку вагона, да через окна, а вот мне, не ровен час, достанется.

– У нас и гранаты есть.

Угу, умный.

– Как хочешь, – смещаюсь за броневагон. – Рота, приготовиться…

– Погоди, сдаемся мы.

– Выползайте, но без шуток, – и повторил то же по-немецки.

Полезли они не быстро – катастрофа, устроенная нами, оказалась тяжелым испытанием для хрупких человеческих организмов. Пока Веденеев следил за эвакуацией десанта, сам пошел вести переговоры с командой бронепоезда. Из четырех вагонов только три были полностью бронированы, четвертый имел только половину крыши. Во второй половине вагона ее не было – там смонтировали зенитную огневую точку, состоящую из трех пулеметов с максимовскими казенниками, на крайнем видно было клеймо тульского оружейного завода, но со стволами воздушного охлаждения. Здесь же недалеко лежали два немца. Один повизгивал, свернувшись в клубок, второй не подавал признаков жизни. Что интересно, ленты у пулеметов были не холщовые, а металлические. Они свисали из лентоприемников, а также валялись вокруг в огромном количестве вперемешку с зелеными деревянными то ли коробками, то ли ящиками.

Переговоры с запершимися внутри вагонов немцами были более продолжительными и менее конструктивными. В один из вагонов через амбразуру пришлось даже влить пару литров бензина и поджечь, прежде чем нам было продемонстрировано гостеприимство. Все это заняло больше получаса, после чего на вытоптанном поле, возле насыпи кое-как выстроились четырнадцать солдат и офицеров врага. Еще чуть больше двух десятков лежали в стороне. Даже в группе, что держалась на ногах, не меньше половины имели тяжелые травмы, в том числе и переломы. С лежачими, соответственно, еще хуже. И это из восьми десятков в общей сложности, что составляли десант и команду поезда.

Со стороны реки как раз приближался наш транспорт – девять саней, запряженных лошадками, практически вся наша тягловая сила на данный момент, если не считать еще двух, что отдали артиллеристам под «сорокапятки». Н-да, куда мы теперь будем грузить все то добро, что нам досталось? Тут одних трехдюймовых снарядов под пять сотен, считай. Два десятка пулеметов, под полсотни тысяч патронов, да и прочего добра до черта, в том числе личное оружие пленных и погибших. Нет, не утащим.

– Старшина, как все грузить будем?

– Сам голову ломаю. Может, этих привлечь? – Кошка махнул в сторону пленных. – Хотя и с ними тоже труба, половина еле стоят.

– Этих, разумеется, привлечем, – пришлось переходить снова на немецкий. – Кто может нести груз, оставаться на месте, остальным отойти к раненым.

Кажется, те поняли, чем грозит такое разделение. Совсем молодой парень, баюкающий прижатую к телу левую руку, скорчил физиономию, что стало понятно – заплачет, и шагнул вперед.

– Хальт! – боец, стоявший в охранении, вскинул автомат.

– Товарищи, – еще один латыш, – не убивайте. – Бухнулся на колени и пополз в нашу со старшиной сторону. – У меня мамка одна осталась, сестренки две…

Бах! Выстрел уронил его вперед, размозжив затылок.

– Сволочь ты, комиссар, надо было тебя убить.

Этот голос я узнал.

– Видишь, как получилось. Нас убить сложно, мы не еврейские бабы, дети и старики. Тех-то сколько перебил?

– Достаточно.

– Пришло время отвечать. Груз нести сможешь или время твое полностью уже вышло?

– Смогу.

– Значит, сдохнешь завтра. Старшина, пора.

Кроме патронов и снарядов в бронепоезде нашлось множество интересных вещей, жаль, не все эти интересные вещи пережили катастрофу. Обе рации были в труху, что не скажешь о телефонных аппаратах: эти выжили все. Нашли массу инструмента, был даже станок, но отвернуть его от пола можно было, хоть крепления здорово перекосило, а вот возможности утащить уже не было. Пришлось прописать ему пару ударов кувалдой. Полезным приобретением было несколько бочек топлива для внутренней электростанции, также не обойденной вниманием кувалды. Его мы увозить не собирались, оно будет здесь гореть. Сняли все уцелевшие оптические приборы, их оказалось немало, в том числе и орудийные прицелы. Замки с пушек тоже сняли, авось пригодятся. Подарком были полсотни килограммов взрывчатки и взрыватели.

Так как снарядов было все равно много, то часть пустили на подготовку подрыва второй колеи. Хотя минировали только один рельс, но та колея, по которой шел поезд, была приведена в негодность на длине не меньше двухсот метров – вторую нитку рельсов вместе со шпалами просто разметало по округе.

Потрошение состава заняло больше часа, но попыток сорвать нам мероприятие даже не намечалось, по крайней мере, мы не заметили. Взрыв прозвучал, когда отошли метров на триста. Кроме взлетевшего на воздух полотна железной дороги, не были обойдены вниманием остатки бронепоезда. Над каждым из четырех броневагонов взметнулся столб огня – хоть двери и позакрывали, но ударная волна от огненных фугасов, в качестве которых приспособили бочки с топливом, ненавязчиво распахнула их снова. Паровоз же окутался облаком пара. Хотя с момента крушения прошло почти два часа, топка продолжала греть воду, и теперь выбравшийся на свободу кипяток жадно пожирал снег.

Нагрузились под завязку, налегке шли только дозоры. Ближе к реке в колонну влились и артиллеристы во главе с Нефедовым. Перераспределить нагрузку за счет них удалось только частично – весь боекомплект они везли обратно неизрасходованным.

– Это что, все? – капитан указал глазами на девятерых, еле бредущих под тяжестью груза пленных.

– Половина, считай, сразу побилась, ну или добили на месте. Еще три десятка идти не могли, тоже к Кондратию отправили. Штыками, чтобы патроны зря не тратить.

– Туда им и дорога. Кто бы мог подумать, что такое можно проделать без единого выстрела.

– Ну, положим, раз стрельнули, – вспомнил про убитого латыша.

– А, не привязывайся к словам. Ведь считали, что бой будет. Пушки тащили, минометы, а тут, ручку старшина повернул – минус сто человек и бронепоезд.

– А ты считал, что самый интеллектуальный род войск это твоя артиллерия? Знаю, считал.

– А так оно и есть. У нас же все по расчетам, а подрывники все больше по интуиции действуют, это же видно.

– Не скажи, думаю, у них столько в голову вложено, что на основе опыта они принимают решения вроде как на интуиции, но на самом деле мозг все просчитывает, но выдает результат, не акцентируя внимание на промежуточных расчетах. Это как с моторикой, если тебе нужно, например, быстро перенести огонь по фронту, ты же не будешь раздумывать, на какой угол надо повернуть ствол, чтобы на расстоянии километра прицел сдвинулся на сто метров, а просто крутанешь маховик горизонтальной наводки. А то и автоматически вертикальную поправишь, если там холмик какой или, наоборот, впадина.

– Так, но это с рефлексами нарабатывается.

– С рефлексами это к Павлову. На самом деле, все рефлексы это все равно работа мозга, а мозг – это такая штука, что даже передовая советская наука провозится, раскрывая его тайны не одно десятилетие.

Реку перешли между Гирсино и поселком Герой Труда. Хотя мороз еще больше окреп, но и груза у нас прибавилось – под тяжело нагруженными санями лед начал опасно прогибаться и трещать. Пришлось частично разгружать розвальни и перетаскивать добычу вручную. Пересекая дорогу, Захарничи оставили западнее. Здесь к нам присоединилось еще три десятка человек, блокировавших до этого шоссе. Идти стало полегче. Жирносеки так же оставили по левую руку, хотя было большое желание заглянуть к Говорову и разжиться транспортом – хоть нас и стало больше, а следовательно, поклажа каждого уменьшилась, усталость давала о себе знать.

Нарвались мы уже недалеко от дома, когда пересекали последнее шоссе. Только прошли Уляды и встретили Потапова, доложившего, что все тихо – за полдня не прошла ни одна машина, одни местные мужики шастают по своим делам. Две засады, по два десятка человек, блокировали дорогу с востока и запада, за поворотами, и должны были присоединиться к нам, как только пересечем трассу. Едва третья лошадка ступила на полотно дороги, как с запада ударила пулеметная очередь на два десятка патронов, после чего пулемет продолжил бить короткими очередями. К его говору присоединилось несколько винтовок. Затем винтовок стало больше, и заговорил второй пулемет.

– Веденеев, разберись, что там происходит! Потапова возьми, он знает, где его люди! Капитан, готовь минометы. Орудия быстро перегони на ту сторону и найди позицию для них.

Перестрелка разгоралась, как вдруг к ней присоединилось знакомое тявканье чего-то скорострельного и крупнокалиберного, по сравнению, конечно, с обычным стрелковым оружием. Очереди были по три-четыре выстрела – мы, со своих самодельных станков, такими стрелять не стали бы. Похоже, это не разведгруппа, на что втайне надеялся, а что-то более неприятное.

– Старшина, сани гони в лагерь. Бойцов разгружай от скарба, пусть чуть дальше, вместе с пушками оборону занимают. За пленными проследи – могут драпануть.

Капитан уже вовсю разворачивал минометную батарею на небольшой полянке. Подготовился он хорошо – у него было два 80-мм и два 50-мм минометов, с приличным запасом мин. Кроме того, в сторону выстрелов уже бежал связист, разматывая за собой телефонный кабель. Хорошо натренировал. Здесь же, оставляя батарею в тылу, занимали оборону еще полтора десятка партизан аж при четырех пулеметах. За дорогой кто-то тоже оборудовал позицию. Зимний лес не слишком удобное место для рытья окопов, но бойцы усиленно долбили уже успевший промерзнуть грунт.

В перестрелке уже участвовали несколько пулеметов и скорострельная пушка. Сколько остального оружия, понять было невозможно, – треск стоял на весь лес. А вот и пошли хлопки взрывов. Так как наши минометы молчали, то это или немцы подключили артиллерию, или дело дошло до гранат.

Глянул на Нефедова, что напряженно сжимал в руках трубку телефонного аппарата. Видно, поняв невысказанный вопрос, он указал на меньший из минометов и показал два пальца. Ясно. Тут же раздался зуммер, и капитан поднес трубку к уху, выслушал, отдал команду. Через десять секунд послышался хлопок покидающей ствол мины, затем второй, и сразу два более громких хлопка. Вероятно, Нефедов решил не держать в секрете свою огневую мощь, а сразу обрушить ее на врага.

А вот и Потапов обратно возвращается.

– Григорий, что там?

– Немцы, не меньше роты. Впереди мотоциклы шли, пришлось их перед поворотом обстрелять, иначе выскочили бы на обоз. Шесть грузовиков с пехотой и танк «двойка».

Вот, оказывается, кто там из автоматической пушки наяривает, старый знакомый.

– Танк удалось обездвижить. Вы бы на этой стороне дороги не задерживались. Кажется, они собираются фланги охватить. Хочу с востока оставить пару человек, остальных сюда.

– Хорошо, действуй.

– Смирнов, – окликнул младшего сержанта, руководившего земляными работами. – Хватит здесь ковырять. Оставь пару человек, остальных отводи налево, надо фланг прикрыть. Пошли бойца к Фролову, вон он на той стороне окапывается, пусть правый закроют. Ракеты у капитана возьми, если что – дашь сигнал, он поможет огоньком.

Блин, уже кого-то тащат, видно, крепко зацепило. Пушка замолкла, уже понадеялся, что бронебойщики добили танк, но она опять заработала. Гадство! Зато заметно стихла перестрелка, похоже, наши мины делали свое дело. Минометы то истошно молотили, то замолкали на минуту, когда наводчики меняли прицел после очередной команды капитана и опять начинали посылать мины одну за другой.

Вот уже мимо промчался Потапов со своими людьми. Тут же послышалась перестрелка справа, куда ушел Фролов, а через минуту слева. Ракет не было, значит, парни пока справляются. Со стороны дороги, где шел главный бой, уже самостоятельно, пришли еще трое и теперь занимались своими ранами. Им помогала пара бойцов, оставленных Смирновым. Казалось, бой длится уже час, но, посмотрев на часы, понял, что не прошло и пятнадцати минут.

Вдруг заметил рядом Епишева. Откуда взялся?

– Товарищ командир, меня товарищ старшина с докладом прислал.

– Короче!

– Обоз ушел, позицию заняли, можете отходить.

– Понял. Давай вперед, найдешь Веденеева или Потапова. Пусть готовят отход. Сначала сюда пусть пришлют людей для эвакуации раненых. Вперед. Сигнал отхода две зеленые ракеты.

Так, теперь Нефедов.

– Капитан, сколько еще боезапаса?

– Пятерок штук тридцать, восьмерок десяток.

– Давай на ту сторону дороги. Как дам две зеленых ракеты, вмажь на всю катушку, прикроешь отход.

Не забыть о флангах, на которых перестрелка также стала редкой.

– Вы, – это уже паре, помогавшей раненым, – ты на левый фланг, а ты к Фролову на правый. Отход по сигналу – две зеленых ракеты. Ясно?

– Да!

– Да!

– Выполнять!

Все, пока командовать закончил, значит, по ящику с минами в руки и бегом. За те десять минут, пока перетаскивали минометы, интенсивность стрельбы снова выросла. Почувствовали, гады, слабину. Еще через пару минут, ушедших на пристрелку, капитан дал отмашку, и я выпустил ракеты. Батарея снова ожила, выпуская остатки боезапаса. Вскоре крупный калибр умолк, и бойцы потащили минометы в лес. Вместе с ними уже уносили и уводили раненых, вот и основная группа отходящих пересекла дорогу.

– Леший, – рукав полушубка Веденеева был распорот, но крови видно не было, а вот ковыляющий за ним Потапов, видно, схватил пулю или осколок. – Все ушли?

– Смирнов левый фланг держит, его не видел. Фролов на правом, но ему проще, дорогу пересекать не надо, сейчас, наверно, где-то у нас в тылу.

– Тогда оставлю отделение, пусть Смирнова ждут. С патронами плохо.

Да, расход патронов за последние полчаса должен быть колоссальным. Смирнов со своими людьми показались минуты через три. Одного тащили на руках, остальные отходили грамотно – не менее двух автоматических стволов одновременно держали тыл, постреливая короткими экономными очередями. Наконец и они пересекли дорогу. За ними почти тут же сунулись трое или четверо немцев, но, нарвавшись на огонь засады и оставив лежать одну темную фигуру на снегу, откатились назад.

Вспыхнула перестрелка сзади и правее. Надеюсь, это Фролов держит фланг, но задерживаться все одно не стоит – как бы не отрезали. Уже отбежав метров на тридцать, прекратил сгибаться, выпрямился, и тут что-то врезалось в дерево, мимо которого пробегал. Сверху тут же посыпался снег. Оглянулся – в древесном стволе, на уровне лица, дыра, обрамленная щепками. Повезло, сантиметров пятнадцать левее, и алес капут – тут никакая регенерация не поможет, если так дерево разворотило, то башке досталось бы не меньше.

Перестрелка на правом фланге нарастала. Через две сотни метров встретил Веденеева.

– Фролов? – посмотрел в сторону перестрелки.

– Да. Уже послал помощь и отделение зайти немцам во фланг. – Не стоило оставаться с заслоном.

Да сам знаю – не моя это работа, но вот как-то увлекся. Отвечать ничего не стал. Еще через сотню метров вышли на широкую просеку, пересекли и попали на позиции, подготовленные старшиной. Тот тоже оказался здесь. Так как сам только что получил выволочку, приставать с вопросами не стал, но потом напомню, кто должен следить за обозом.

– Где капитан?

– К пушкам пошел, мы их там, подальше, поставили, чтобы просеку могли простреливать. Минометчиков я отправил на базу.

– Сколько сейчас бойцов?

– Около шестидесяти, но должен еще правый фланг подтянуться. Сколько там человек, не знаю.

– Если все нормально, то около тридцати, – прикинул численность группы Фролова, добавил отделение, пошедшее на фланг и на подмогу. – Потапов где?

– Перевязывают.

Место, где обиходили раненых, нашел быстро. Всего их было девять человек, причем трое тяжелых.

– Григорий, немцев точно рота?

– Точно не скажу. Если еще подкрепление не подошло, то вряд ли больше. В машину человек двадцать пять – тридцать влезет, ну, если потесниться, тридцать пять. Машин шесть, но они же еще и минометы с боезапасом притащили, вот я и прикинул, что рота.

– Потери какие могли понести?

– Два десятка видел.

Значит, если учесть еще и раненых, то их сотни полторы должно остаться, может, чуть меньше. Да, надо будет отходить, потому как, если они танк починят, может совсем кисло выйти. К этому времени перестрелка на фланге затихла, но раздалось несколько одиночных выстрелов с фронта. Похоже, фрицы нас догнали.

Наконец заработал пулемет, судя по отдаленности, не наш. В ответ хлестко ударил пушечный выстрел, и пулемет умолк. За первым выстрелом последовал второй. Всего было четыре залпа, после чего наступила тишина. Немцам явно не понравилось наличие у нас артиллерии. Так в тишине прошло минут пять, после чего в том месте, откуда стреляли пушки, послышались разрывы. Тут я уже сам понял, что это продолжили свою работу немецкие «пятидесятки». Я не я буду, если Нефедова и его артиллеристов уже и след простыл, но пусть постреляют, чай, боезапас у них не резиновый.

Пользуясь передышкой, наши бойцы старались побыстрей набить патронами опустошенные магазины, диски и ленты. Пока осматривал позиции, заметил несколько «максимов» без станков. Интересно, как бойцы собираются из них стрелять? Спросил у старшины. Тот ответил, что все одно бросать пришлось бы, так как их вытащили из саней, а на место, что они занимали, сложили патроны из переносимой людьми поклажи. Кстати, эти пулеметы так же снарядили металлическими лентами.

– Не знал, что для наших пулеметов делают такие ленты, – поделился со старшиной. – Еще когда увидел в зенитном пулемете, удивился. Оказывается, те, что по бортам стояли, тоже с металлическими.

– Эти другие. Зенитные это, так называемые, «пэве» – пулеметы воздушные. В двадцатых еще переделали «максимы», для установки на самолеты. Для них и ленты сделали рассыпные, звенья вместе с гильзами на землю при стрельбе сыплются. Для пехоты такие ленты неудобны – и дорого, и набить по второму разу проблема. А то, что здесь, это обычная немецкая лента, только патроны задом наперед вставлены.

– Зачем?

– А бес их знает, наверно, по-другому не работает. Немцы, те еще затейники.

– Да, а обоз куда пошел?

– На север.

Прямо как в анекдоте про слонов.

– А точнее?

– Просто должны отойти километра на три и занять оборону. Шел бы снег – отправил в один из лагерей, но если погоню не стряхнем, нельзя. Вот и дал команду – закрепиться и ждать. Если не получится немчуру отвадить – так и погоним дальше, пока хвосты не обрубим. Потом вернемся.

– Может, лучше рассеяться?

– Прикидывал. Если они тоже решат за всеми разом гнаться, то толк может и выйти, а если так и пойдут по одному следу?

– Это смотря по которому. Если по самому жирному, то придут к последним пустым саням или к дороге наезженной.

Что-то давненько тишина стоит, даже минометы замолчали. А вот и Фролов, хромает.

– Михаил, что с ногой?

– Да натрудил, пока бегал.

– Какого хрена ты вообще в такой поход поперся, если рана не зажила?

– Нормально было, пока просто хожу. Набегался просто.

– Докладывай, потом передай командование – и к раненым. Без пререканий! Им тоже помощь нужна.

– Немцев отогнали. Держим фланг. Когда уходил, было тихо, вроде не накапливаются. У нас двое раненых, один убит. У немцев трое так и осталось лежать, и вроде раненых утаскивали.

– Так, госпиталь на тебе – уводи людей. Старшина, оборону держать не будем. До обоза отходим, минируем след. Кто из саперов есть?

– Пара Крамского и я.

– Тогда соберите гранаты и минируйте. Больше вид делайте – ну, ты знаешь, как противника задержать.

– Понял.

Дальше было размеренное блуждание по лесу. Пару раз Нефедов обстреливал немцев из своих «сорокапяток», пока не растворился где-то среди болот. Старшина то догонял нас, то снова отставал, и тогда за спиной слышались взрывы и стрельба пулемета Давыдова, чье отделение прикрывало саперов. Сначала немцы пытались обойти нас то справа, то слева, или срезать путь, когда мы закидывали очередную петлю, но постоянно нарывались на наши засадные группы, и, похоже, скоро им это надоело. Минометчики какое-то время пытались бросать в нас мины, но скоро разочаровались или у них просто боезапас кончился. Удивительно, но самолет так и не появился, а ведь я все ждал этого гада.

К ночи, непонятно каким образом, капитан снова нашел нас.

– Все, Леший, мины только к восьмидесятимиллиметровому миномету остались. Здесь бы, конечно, пятидесяточка больше подошла – ее таскать легче.

После не такого уж и интенсивного минометного обстрела – в один ствол много не настреляешь – немцы не выдержали и повернули назад. Преследовать их не стали – умаялись за день, да и нарваться на те же сюрпризы, что совсем недавно мы сами раздавали, не хотелось. А что сюрпризы будут, не сомневался. Да уж, денек оказался богатым на ощущения.

Глава 13

Солнце уже давно скатывалось на запад, когда пришедший в себя народ начал собираться в моей землянке. Хотя и проспал почти шесть часов, чувствовал себя, как будто пропустили через мясорубку. Какие ощущения были у остальных, не обладающих моими способностями по восстановлению, даже не берусь представлять. Считай, за сорок часов, почти без сна, намотали километров шестьдесят, и не по гладкой дороге, а по заснеженному лесу с оврагами и болотами да с боем. Нормально выглядели только Зиновьев с Калиничевым, да и те не слишком и свежими. А вот Жорка выглядел скорее обиженным, а нефиг было горло студить, не оставался бы «на хозяйстве», а то гляди – без него повоевали.

– Василий, давай с тебя начнем.

– Латышей мы выследили здесь, – лейтенант указал место на карте. – Но взять не смогли, уж больно скользкие. Одного мы у них подстрелили, но и те в долгу не остались. Так что счет равный: один – один.

– Они в город ушли или опять здесь бродят?

– С утра в Жарцах сидели. Телефонные провода мы порезали, а рации у них нет. Брать в селе их не рискнули – людей мало, да и гражданскими прикрываются. Засели в двух избах в центре. Думаю, попробуют ночью выскользнуть.

– Сможешь помешать?

– Вряд ли. Чтобы все село обложить, рота нужна – новолуние к тому же. Захотят, уйдут, но утром след возьмем, если снег, конечно, не пойдет.

– Леонид Михайлович, давайте теперь вы – что у нас по прошедшей операции.

– Двенадцать раненых, четверо тяжелых, пятеро убиты. На ближайшее время вопрос по советским винтовочным боеприпасам снят – взяли почти семьдесят тысяч патронов, также прочих около пятнадцати тысяч. Две сотни гранат. Три десятка пулеметов разных марок, четыре десятка автоматов, четыре снайперские винтовки, тридцать пистолетов. Это примерно, не до штуки, потому как часть бойцы во время боя разобрали. Некоторое количество медикаментов и перевязочных материалов. Есть пятьдесят восемь семидесятишестимиллиметровых снаряда. Так как подобной артиллерии у нас нет, можно попробовать разобрать – из фугасов извлечь взрывчатку, хотя ее в них и немного, шрапнели можно использовать вместо растяжек. Взрывчатки осталось двадцать килограммов, да и то потому, что в поезде взяли. Во время боя израсходовали около десяти тысяч патронов, более ста гранат, в основном на минирование. Пятидесятимиллиметровых мин к минометам больше нет.

– Спасибо, вы потом вместе со старшиной Зиновьевым поправьте заявку на Большую землю. Мне кажется, раз мы теперь несильно стеснены в патронах, неплохо было бы получить диски для пулеметов ДП и ДТ, так как из-за их малого количества мы можем использовать только часть этих пулеметов.

– Неплохо бы еще магазинов к «светкам» добавить, – вмешался Матвеев. – Обоймами дозаряжать медленно.

– Хорошо. Это уже частности. Виктор Алексеевич, я не совсем понял по минометным минам – у нас же пятидесяток больше двухсот штук было. А теперь сразу кончились?

– Не совсем, – Нефедов опять тер свой небритый подбородок. Быстро он все-таки обрастает. – Два миномета с сотней мин отдали Серегину в рейд. У него кроме тринадцатимиллиметрового пулемета и винтовочных гранатометов, почитай, больше ничего серьезного и нет.

– Хорошо, значит, имеем шанс получить часть мин назад, если, конечно, третьей роте таскать их туда-обратно не в лом будет.

Немудреная шутка немного разрядила тяжелую атмосферу.

– Командир, – хрипло начал Жорка. – Сегодня немец опять летал, так Кондратьев с Тихвинским его подслушали.

Вот странно – вчера он нужен был, так не летал, а сейчас гляди – разлетался.

– Чего услышали?

– Да не нашел он ничего.

– Калиничев, а твои костры жгут?

– Жгут.

– Значит, хреново жгут.

– А если сильней, так не поверят, что по правде.

Тоже правильно, однако.

– Ладно, может, завтра заметит. А что нам расскажет наша контрразведка?

– Ведем работу, – Зиновьев вытащил из положенной на стол планшетки несколько листов бумаги. – Получил списки личного состава у товарища Кошки. Уже появились вопросы. Вот список тех, кого не стоит ближайшее время выпускать из расположения.

Список оказался внушительным, фамилий на тридцать. Как и ожидал, нашел Клещева.

– Как долго может идти проверка?

– Результаты будут через месяц, но каковы будут эти результаты… Вероятно, часть проверить будет просто невозможно. Например, если предыдущие места жительства находятся в зоне оккупации, а части, где они ранее служили, уничтожены или расформированы.

– И что тогда будем делать? – это уже поинтересовался Нефедов.

– Смотреть будем по обстановке. Кроме того, встретился с товарищами из Залесья. По этому вопросу я хотел бы лично поговорить с командиром отряда. Вообще, работы впереди очень много.

– А что со связью с Большой землей?

– Я представлю вам шифровки после совещания.

Не хочешь говорить при всех, не надо.

– Еще есть какие-то вопросы, требующие общего внимания? Нет? Тогда всех, кроме товарища Зиновьева, прошу заняться своими обязанностями.

– Товарищ младший лейтенант госбезопасности, хочу напомнить, я уже заявлял, что никогда не занимался дознанием ранее, – начал старшина, когда дверь закрылась.

– А я раньше никогда не командовал партизанским отрядом. И что?

– Я не владею методиками. Если мне и удастся распознать ложь, то только очень очевидную. Подготовленного агента раскрыть, таким образом, не удастся.

– Павел, не думаю, что сейчас в отряде есть специально внедренные агенты, кроме тебя и твоих людей. Агенту противника здесь просто неоткуда взяться. Но, возможно, скоро в отряде начнут появляться новые люди. Только в тех деревнях и селах, что мы относительно контролируем, более восьмидесяти человек бывших военнослужащих Красной армии, и это лишь те, о которых мы знаем. Некоторые из них вполне могут попытаться попасть в отряд. Сейчас не пытаются, потому что ждут окончания войны, но когда поймут, что все это надолго… Когда до них дойдет, что Красная армия вернется и придется отвечать на неприятные вопросы, вот тогда они будут пытаться влиться в отряд. Может быть, не в наш, может, даже захотят организовать свой, но и тогда с ними придется сотрудничать.

– Не поздно ли будет – возвращаться?

– Думаю, войны на всех хватит, и мало кто сможет от нее спрятаться. До немцев тоже скоро дойдет. А вот как они тогда начнут действовать? Будут пытаться вести политику умиротворения – возможно, так и будем здесь бегать в одиночку, начнут затягивать гайки, а то и устроят террор – получат тоже в ответ. Партизанская борьба у нашего народа в крови. И в том и в другом случае надо ждать внедрения агентов. Сложнее даже другое – могут заставить, лаской или таской, работать на себя тех, кому мы уже доверяем.

– Вот я и хотел поговорить насчет Фефера.

– Происхождение не нравится?

– Не только. Темнит он что-то.

– В чем темнит?

– Стал его о Полоцке спрашивать, ну знакомства там и прочее, а он крутит, явно что-то скрывает.

– Правильно скрывает. Задание у него – выйти на городское подполье. И вроде как есть наметки, но как-то все криво там и неубедительно. Раз собираешься проверять людей, забрось-ка запросец на некоего бывшего пограничного капитана по фамилии Лиховей, имя и отчество, извини, не знаю. До войны работал где-то в системе образования в Витебске.

– Выход на подполье через него?

– Да.

– А что смущает?

– Утверждает, что взрыв в Полоцке его рук дело. Взрыв был давно, а сам он в городе, скорее всего, недавно, если не был на нелегальном положении, конечно.

– Хорошо, сделаю. Но за Фефером этим тоже надо последить.

– Надо – следи, только лучше лишний раз его не нервировать, задание у него не из легких. Что с шифровками?

– Вот две.

Так, посмотрим, чем нас порадуют. Передать данные всех военнослужащих, а также гражданских лиц, числящихся в отряде. Этим Зиновьев уже занимается. Ого, провести аттестацию на подтверждение званий красноармейцев и командиров. Интересно, как это делается? Хорошо, Нефедова озабочу – он должен разбираться. Активизировать деятельность по уничтожению немецко-фашистских оккупантов и предателей. Будем считать, активизировали. Активизировать борьбу на коммуникациях противника. Тут и да, и нет, но отпишемся, что да, но если не подкинут взрывчатки…

Вторая шифровка. Вот наконец что-то конкретное: подготовить площадку для приема грузов. Бла-бла-бла – костры, сигналы и прочее. Главное, чтобы опять на два десятка километров не промахнулись.

– Старшина, отправь заявку на доставку грузов с посадкой. У нас тяжелораненые, они выживают, хорошо, если каждый второй, да и реабилитации нормальной здесь для них нет. Нужна эвакуация, на пустом же месте людей теряем.

– Вы же видели прошлую шифровку, там это было указано. Раз командование не может, я-то что?

– Напиши, что неплохо бы их вывезти как дополнительные источники информации об отряде.

– Ну, не знаю.

– Пиши, может, сработает. Вдруг какой начальник захочет отчитаться, что были проведены дополнительные мероприятия по агентурной работе.

– Попробую.

До прибытия самолета еще три дня, но это в первом приближении, а так все будет зависеть от погоды. Точка та же, что и при приеме группы Зиновьева. Будем ждать подарков. А пока стоит к Вальтеру сходить – вчера, когда разоружали немцев, точнее латышей, заметил у них несколько интересных стволов.

Вот как, мог забыть.

– С пленными кто-нибудь работает?

– Да. Мои Либава и Гравин латышей допрашивают, а Тихвинский немцев.

Тихвинский прямо Фигаро какой-то – везде успевает.

– Они где, в лагере третьей роты?

– Да.

– Если нужен буду, зовите. Спасибо, больше не задерживаю.

Старшина козырнул и был таков. Мне тоже сиднем сидеть смысла нет. Выйдя из землянки, увидел Байстрюка. Хотел окликнуть, но вдруг заметил, что разговаривает он не с кем-то из бойцов, а с Машей. Вот чего я, один до мастерской не дойду? Вполне, зато, если повезет, одной проблемой и точкой давления на усталый мозг станет меньше.

Наш немец без дела не сидел, что, в общем-то, было для него характерно. Сегодня на подхвате у него было шесть человек, занятых в основном тушами «максимов», снятых с бронепоезда. Один как раз ставили на самодельный деревянный станок, напоминающий те, что делали для крупнокалиберных пулеметов, но хлипче. Сам Вальтер занимался с зенитным строенным пулеметом. Его сняли только с половиной станка – верхней частью, потому как нижняя была наглухо то ли приклепана, то ли приварена к бронеполу.

– Здравствуй, Вальтер. Как агрегат?

– Здравствуйте, товарищ командир, – последнее время немец перестал называть всех господами и переключился на «камрадов», – надежный, хоть и устаревший. Зато износ минимальный – из него почти и не стреляли.

– А бортовые как?

– Тоже нормальные, вот только отсутствие станков сильно снижает их полезность.

– Станки и щиты мы вроде еще со склада увезли вместе с тобой.

– Да, щитов много, а те два колесных станка и треногу уже раньше в дело определили.

– Насколько имеет смысл сейчас этими заниматься?

– Этого я не знаю. Плотники ругаются – требуют, чтобы их от работы не отвлекали. Они все еще лыжами занимаются. Мы, может быть, пока металлические детали подготовим, а после уже сборку станков произведем.

– Хорошо. Я чего зашел – автоматы вчера странные заметил. Их тебе передали или как?

– Да, два «Суоми», два французских «МАС» тридцать восемь и пять чешских «Брно» триста восемьдесят третьих. Будете смотреть?

Прямо как в магазине.

– Буду.

Хоть на улице и было морозно, но лезть в темную землянку не имело смысла, потому Вальтер вытащил три автомата, разложив их на верстаке под навесом. Первым бросился в глаза автомат, как брат, хоть и не близнец, похожий на мой ППД, причем рядом лежал почти такой же дисковый магазин.

– Это финский «Суоми», – начал лекцию Вальтер. – Патрон стандартный «Люггер», что и в наших автоматах. Свободный затвор. Оригинальная вакуумная система торможения затвора, считается, что это дает преимущество в точности. Ничего по этому поводу сказать не могу. Достаточно тяжел, на уровне наших тридцать восьмых и сороковых и примерно на килограмм тяжелее вашего пистолета-пулемета. В целом неплохое изделие, а главное, не под дефицитный патрон, как вот этот «француз».

Лектор взял в руки следующий экспонат. Этот агрегат казался каким-то несуразным. Если бы не приклад, то он своим тонким стволом скорее напомнил бы комиссарский «маузер», только увеличенный раза в полтора.

– Очень легкий, опять же, почти на килограмм легче вашего. Огонь только автоматический. Эффективность огня из-за слабого патрона метров пятьдесят, максимум сто.

– Что за патрон?

– Французский трехлинейный, но значительно слабее маузеровского, применяемого в ваших пистолетах-пулеметах.

– Патронов к нему много?

– Не знаю, мне дали шесть штук для проверки. Вы же знаете, – грустно улыбнулся немец, – патроны мне не доверяют. Мне вообще мало доверяют.

– Ой, вот только не надо ныть. Меньше соблазнов – крепче спишь. Третий – что за чудо с сошками?

– Это как раз «Брно». Делают, как я и говорил, чехи. Все тот же свободный затвор, кстати, как и у «француза», но его можно утяжелять. Вероятно, для экономии патронов, так как при этом уменьшается скорострельность. Никогда не слышал, чтобы это кто-то делал. Расположение магазина боковое, как и на двадцать восьмом «шмайсере», что был у вас до того. Они вообще похожи, даже кожухом ствола. Есть сошки для использования как легкого пулемета. Не знаю, какова его эффективность в этой роли, так как использование стандартного люгеровского патрона для пулемета странно. Тяжелый. Больше ничего особенного сказать не могу.

– Вот еще чего хотел узнать – зачем ваши патроны в лентах переворачивают?

Немец, похоже, не сразу понял, о чем я, но, оглянувшись на бойцов, возящихся с пулеметом, смекнул:

– Разная система извлечения патронов из ленты. У нас гильзы с проточкой, а у вас с фланцем. Система захвата другая, но если ленту перевернуть, то и ваши патроны ваш пулемет из нашей ленты нормально извлекает. Вряд ли это специально так сделали, просто так получилось.

Ну, вряд ли, не вряд ли – кто его знает. Нефедов мне сам рассказывал, что у нас ротные минометы специально сделаны с большим калибром, чтобы вражескими минами могли стрелять, а враг нашими нет. Когда я его спросил, почему «пятидесятки» так не сделали, плечами пожал. Тогда предположил, что по его логике наши трехдюймовые пушки тоже так специально сделаны, чтобы могли немецкими 75-мм снарядами стрелять, а наоборот нет. Тут он сначала рассмеялся, начал объяснять, почему это невозможно, но на середине объяснения сам задумался. Потом уже заявил, что, может, и случайно так получилось, но удобно. По этой же логике получалось, что немцы создали свой миномет калибром восемьдесят один и еще чуть-чуть миллиметр, для того, чтобы использовать мины британского трехдюймового миномета Стокса. На самом деле, скорее, скопировали французский 81-мм миномет, поступивший на вооружение на семь лет раньше. Короче, с этими легендами голову сломишь.

Оказалось, таких баек гуляет много – народ сравнивал диаметр папиросных гильз с калибрами стрелкового оружия, тем более что и там и там есть название «гильза», и некоторые утверждали, что папиросные фабрики специально делались так, чтобы могли выпускать патроны. Некоторые умудрялись даже, измерив все, что попадалось под руку, подогнать под эти мифы вплоть до стаканов, бутылок и детских сосок. Много бывает всяких разных интересных совпадений.

Побеседовав с Вальтером еще минут десять, ушел, загруженный проблемами нашего производственного цеха. По словам Вальтера, у нас не хватало всего, правда девять десятых из этого «всего» удавалось заменить тем, чего хватало, хотя и не без геморроя. В течение следующего часа выслушал, что «всего» не хватает у фельдшера и поваров. Но хоть накормили.

Затем, встав на лыжи, уже в сопровождении Георгия посетил пошивочное предприятие. Ничего нового – оказалось, у них этого «всего» не хватает еще больше. Слава богу, кое-что из этого я видел на рынке в Полоцке. Затребовал список и тут же получил, правда, уже в процессе получения список изрядно подрос. Вот, например, зачем в швейном деле гусиный жир? Понимаю, сало, хотя нет – евреи вроде его не едят. Ладно, удастся найти – будет им жир.

Встретил Цаплина, порадовался, что вот ему-то зимой, наверное, ничего не надо. Размечтался. Оказалось, что наши землянки во всех лагерях делались по временной схеме, и если сейчас, пока не навалило много снега и грунт не промерз насквозь, чего-то такого не сделать, то весной нас затопит. А для этого нужны люди и материалы. Инструмент, слава аллаху, есть. Почему раньше не докладывал? Ах, докладывал, рапорт писал? Разберемся!

В лагере третьей роты было пустынно. После ухода в рейд остался только караул, который, кроме лагеря, охранял и полтора десятка пленных. Одного из них сейчас и выволакивали из землянки. Вид у того был непрезентабельный – с разбитого лица на снег падали ярко-красные капли, из окровавленного рта слышалось мычание, вследствие чего на губах вздувались кровавые пузыри.

– Вы чего тут за опричнину развели? – спросил, не здороваясь, двух парашютистов, находившихся в землянке. Один, вроде как Гравин, как раз держал правую руку в деревянной шайке, заполненной снегом. – А вот это можно как самострел записать – самостоятельное нанесение себе травмы, затрудняющей дальнейшее несение службы. Что за организация процесса? Где дыба, кнут, батога? Кстати, как правильно: батога или батоги?

Эти мордовороты даже не засмущались, только пострадавший вытянул руку из снега и, неодобрительно посмотрев на сбитые костяшки, вздохнул.

– Чего молчим, вам, кажется, командир вопрос задал?

– Извините, товарищ младший лейтенант госбезопасности, проводили допрос изменника Родины.

– А чего он еще ходит? Забили бы на хрен насмерть.

– Да чего его насмерть бить, – вмешался второй. – Пару плюх получил и раскололся до самой жопы. Мразь. Вот вы знаете, кто это такие?

– Батальон «Арайс», или я ошибаюсь?

– Ну да, они, – Либава удивленно глянул на меня. – А занимаются знаете чем?

– Каратели, уничтожение евреев, коммунистов, сочувствующих.

– И после этого с ними политесы разводить? Этот просто сопляк. Федор не об него руку разбил. Есть тут один – Юрис Стейнс, вот это крепкий орешек, вражина каких поискать. Про него двое других много чего рассказали, а тот не колется, говорит, фамилия не позволяет.

Фамилия? А, ну да, Стейнс – это же от немецкого «камень».

– И что интересного рассказали?

– Они такого наговорили, мы сначала даже поверить не могли. Хватали людей и убивали без всякого разбирательства и суда. Достаточно доноса, что это евреи или сочувствующие советской власти. Первые дни, говорят, собирали в кучу прямо в поле. Кормить их никто не кормил. Через несколько дней, когда люди за проволоку уже не лезли, просто приказали всех убить. Детей и раненых после расстрела штыками добивали. Потом уже и не стали много собирать – привозили, заставляли копать яму и тут же у ямы кончали. Затем за следующими ехали. Это не люди, звери какие-то. Причем если у Стейнса забрали отца и еще кого-то из родственников, они в основном в старой полиции работали, то у других двоих никого не трогали. Они просто пошли людей убивать. Как это вообще можно понять?

Да, похоже, сорвались осназовцы. И правда, как они их вообще не забили после услышанного?

– Так, оставить лирику. Что удалось узнать о том, сколько их здесь, чем должны заниматься и прочие конкретные вещи?

– Это первая рота батальона, – начал докладывать Либава. – В роте девяносто шесть человек, еще около десятка это командование батальона, включая самого Арайса, и хозяйственники. До конца года должна прибыть вторая рота. Им, такому количеству, дома теперь заниматься нечем. Сюда ехали, думали, то же самое будет – убийства, изнасилования, грабеж имущества, а их на охоту бросили. На нас. Пока они по мордасам еще не получали хорошенько, но до вчерашнего дня один труп и пару раненых уже имели. В вагоне поезда их было два десятка, так что остальные теперь, наверно, прочувствуют, куда, гады, попали.

И еще попробуем их группу, что в Жарцах сидит, если не уничтожить, чего хотелось бы, то хорошо потрепать. Там уже минус один, надеюсь, будет больше.

– Узнали, почему так пестро вооружены?

– Да, их вооружали эсэсовцы, говорят, что те вооружены так же.

– Да, мы с эсэсовцами уже встречались, у них, и правда, сплошная экзотика. Еще что-нибудь говорят?

– Двое болтают о чем спросишь, только толку мало. Вон сколько исписал, – парашютист показал ученическую тетрадь, заполненную почти полностью. – Все больше описание их подвигов, но это скорее трибуналу интересно. Читать будете?

– Нет, старшине своему отдайте, – ответил и быстро вышел на воздух, дух в землянке был тяжелый – пахло не только кровью, но и еще смесью блевотины, мочи и прочих неэстетичных выделений организма.

В землянке, где процессом руководил Тихвинский, все было обставлено культурней. Неприятных запахов не было, допрос, на первый взгляд, шел корректно. Дождался, пока наш юрист снял показания с немецкого стрелка и того вывели.

– Привет, Евгений.

– Здравствуйте.

– Есть чего интересного для нас?

– Не особо. Немцы у нас двух типов. Первый, это экипаж бронепоезда, среди них и единственный офицер – лейтенант. Эти ничего нужного сказать не могут – так, кое-какие сведения по железнодорожной станции Полоцка да о дорогах вокруг. Многое мы и сами знаем. Второй, охранники и засадники, что против нас действовали. От этих толку чуть больше: рассказали о постах, засадах, режиме несения службы, но тоже ничего неординарного. Я тут кое-что записал, в том числе фамилии и звания командиров, может, пригодится.

– Хорошо. Да, ты вроде летуна подслушал. Может, он что-нибудь ценное сболтнул.

– Нет, кроме того, что завтра опять прилетит, ему это надоело, и в этом свинячьем лесу ни дерьма не видать.

– Ладно, может, завтра чего и высмотрит – Калиничев обещал.

Зал был какой-то странный. Белый-белый, но в то же время не светлый, а непонятно мрачный. Вокруг все дышало какой-то опасностью, что ли. Нет, скорее предчувствием опасности, или даже не так. Вот – это было преддверие опасности, не чувство, что может что-то неприятное случиться, а знание, что это неприятное и опасное Нечто уже за порогом и обязательно придет. Вдоль стен стояли белые ели. Опять же не покрытые снегом, инеем или грязновато-белой ватой, их олицетворяющей, – они были белыми целиком: хвоя, ветви, стволы… И белыми они были не только снаружи, но и изнутри. Откуда я это знаю? Ниоткуда, просто уверен, что если сломать ветку, спилить ствол или разгрызть хвоинку, то внутри они окажутся такими же ослепительно-белыми, как и снаружи.

Пол был зеркальным, но не скользким. Он будто подернулся изморозью, которая, пробившись снизу, застыла тончайшим прозрачнейшим слоем, будто навек заморозившим эту зеркальность. А еще вокруг было холодно. Отстраненно холодно. Сам я этого холода не чувствовал, выдыхаемый воздух не застывал моментально, как в сказках, хотел даже плюнуть, чтобы проверить – не замерзнет ли на лету, да постеснялся, но шестым чувством ощущал, что кругом стоит ужасная стужа. Задрав голову, увидел северное сияние – никогда не видел такого раньше, но судя по картинкам, это было именно оно. Вообще-то на картинах и фотографиях полярное сияние видно как бы сбоку, а это висело прямо надо мной. Оно состояло не из полотнищ, как я раньше считал, а было сплошное, только яркие сполохи прокатывались в будто бы промороженном и заледенелом воздухе.

Решил осмотреть себя. Хм, оригинальненько. Черные смокинг, брюки, туфли, бабочка… Задрал брючину, затем скосил глаза, оттянув борт пиджака – черные носки еще ладно, но антрацитовая в искру рубашка, это, по-моему, перебор, прямо ворон какой-то. Ага, вьющийся.

Дзынь-нь-нь! Ого, только сейчас понял, что вокруг стояла оглушительная тишина, теперь нарушенная звуком разорванной струны. Звук шел сзади. Обернувшись, увидел белоснежную арку в матово-зеркальной стене. А из арки все отчетливее раздавались шелест и щелчки с тихим позвякиванием, будто кто-то равномерно, но неглубоко вбивал в лед тонкий шип ледоруба.

Ее фигура оказалась в арке как-то неожиданно: вот только что было пусто, только нарастающий приближающийся звук, тихий, но оглушающий одновременно – и вот она уже входит в зал. Оделась она явно в противофазу мне, то есть во все белое. Снежно-блестящее длинное, без лишних элементов, облегающее, только немного расклешенное ниже колен платье, обрамленное понизу широким шелестящим воланом, прикрывающим открытые хрустальные туфли на высоченном тонком серебряном каблуке. Вот чем она так цокала! Короткие рукава почти не дают увидеть кожу рук, так – только совсем тонкую полоску, потому что остальное скрывают длинные атласные перчатки. Не хватает только длинного мундштука со слабо дымящейся сигаретой, но она не курит, да и терпеть не может, когда при ней это делают другие, – я знаю! Странно, при ее профессии, все, что сокращает срок жизни человека, должно было бы приветствоваться, но такой у нее легкий бзик. В придачу к массе более тяжелых.

Явным контрастом выделяется черное каре волос с косой челкой. Сегодня волосы выглядят нормально, хотя лака она, наверное, извела немало. А вот косметики самый минимум, даже помада какого-то телесно-розоватого оттенка. Пока она идет, а я решил не двигаться – хоть это слегка некультурно, на мой взгляд, но сломает всю выстроенную ею мизансцену. Да, в этот раз она выглядит почти как человек, даже эта походка хищницы, которая, став чуть более свободной, начнет выглядеть вульгарно, очеловечивает ее. Если бы не желтый взгляд рассеченных вертикальным зрачком глаз – просто светская львица на собственном приеме. Еще портит этот образ отсутствие ювелирных украшений. Странно, второй раз подряд вижу ее без ювелирки, а ведь она это дело если не обожает, то, по крайней мере, не обходит вниманием.

Сейчас она опять, как и в прошлый раз, застывает в полушаге.

– Здравствуй!

Не отвечая, она кладет руки на мои плечи, огромные каблуки компенсируют нашу разницу в росте, и совсем слегка касается губами моей щеки. Вот тут стужа наконец пробирает до самой глубины внутренностей, даже сердце пропускает удар. Вот оно – чувство близости смерти.

– А можно без твоих шуточек, Мара?

Она заразительно смеется. Наверно, так умеют смеяться только молодые девушки или даже девочки-подростки, не встречавшиеся пока с болью жизни.

– Зачем звала?

Она опять по-детски надувает губы, но взгляд уже холодный.

– А если соскучилась? Может, мне внимания не хватает.

– Знаешь, привлекать твое внимание это как-то…

– Знаю. Не любите вы меня, не цените, не уважаете… Только боитесь. Это я не о тебе…

Она замолчала, вглядываясь мне в глаза.

– Ладно, проехали. Ты не ответил на мое прошлое предложение, а я так давно не танцевала. Я танцевать хочу, бука!

– Ты же знаешь, как я танцую, а ты опять будешь пытаться вести.

– Это отказ?

– Ни в коей мере! Что я, себе враг?

– То-то же! Полонез, танго, твист?

– Не умею.

– Знаю. Тогда как всегда? Белый танец – дамы приглашают кавалеров!

Зал наполнился вступительными тактами вальса. Какого? В музыке я все же профан и Шуберта от Шумана не отличу. Мара положила руку мне на плечо, я приобнял ее за талию… Первое, еще слегка скованное движение ног, и вот уже двигаюсь в нужном темпе. Вальс – это единственный танец, который с горем пополам я освоил на «троечку».

– Почему Хель, ты же их не любишь? – я киваю на промороженные ели.

– Еще меньше я люблю шеол. Только люди, живущие в Синайской пустыне, могут представить себе преисподнюю, как раскаленную сковородку. Жуткий холод норманнов, конечно, тоже мне не сильно близок, это не родная Навь, но сегодня Хель как-то лучше передает сложившиеся обстоятельства.

Очередной оборот, вдруг замечаю, что что-то изменилось. Под белыми, промороженными насквозь елями мелькнуло что-то темное. Еще один оборот, и я встречаюсь глазами с человеком. Он одет в серую шинель, почти на самые глаза надвинута характерная немецкая каска, кожа лица пепельно-серая, но глаза живые, только подернутые пленкой, но в глубине их видна мука. Вот еще один, сжимающий в окоченевших руках «маузер» с расколотым прикладом. Следующим был офицер в фуражке с зажатым в ладони тридцать восьмым «вальтером». А вот это не так – боец был одет в белый маскхалат, а в руках у него была «светка».

– Это неправильно, – я сбился с темпа и чуть не наступил Маране на ногу. – Ему здесь не место!

– Знаю, его место в Светлой Нави, как и любому защищающему свою Родину, но старые грехи сюда потянули.

– Неужели настолько страшные, что защитник родного очага может попасть в Хель?

– Он отрекся от Рода!

Да, это грех страшный – лучше убить, чем отречься.

– Может, раньше он и был слаб, но сейчас искупил, неужели Род за него не просил даже? Не простил?

– Они простили, но это не значит, что простила я. Пусть осознает.

– Потом отпустишь?

– Будет сильным – отпущу, сломается – останется здесь. Даже этим, – она кивнула в сторону офицера. – Далеко не всем здесь место, но отвечать придется. Да, кстати, у тебя есть полтора десятка их – тебе не нужны, отдай.

– Ты же знаешь, я не практикую жертвоприношения.

– У тебя на них свои виды?

– Нет никаких видов.

– И что будешь с ними делать, в тюрьму посадишь?

– Нет, наверно, они умрут, но жертвоприношением это не будет.

– Зря, могло бы помочь тебе и твоим людям.

– Не уверен, а они по большей части даже в Христа не верят.

– На войне неверующих не бывает.

До конца танца мы больше не проронили ни слова. Музыка смолкла. Мара снова наклонила ко мне голову, я обмер, готовясь к очередной волне стужи, что скует тело, но губы, поцеловавшие щеку, были просто холодные. Она усмехнулась, еще раз глянула мне в глаза, повернулась и пошла. Теперь это была походка усталой, но крепкой женщины.

Дзынь-нь-нь! Арка исчезла, вокруг заструились снежные смерчи, все плотнее забивая пространство вокруг. Наконец ничего не стало видно даже на несколько сантиметров – снег забился в глаза.

Дзынь-нь-нь!

Глава 14

Через три дня воздушная бандероль не прибыла, сколько ни жгли мы костры и ни молили небо, прислушиваясь и надеясь услышать звук моторов. А на следующий день пошел снег и сыпал еще три дня. К концу этого снегопада вернулись все группы, отправленные на задания. Да, латыши из Жарцов все же ушли, правда, оставив еще шесть трупов, два из которых были явно не нашего приготовления – очень походило на то, что раненых добили свои же.

Подрывники, что ходили на запад, отчитались о двух подорванных составах, после чего их как зайцев стали гонять по лесам и полям. Больше по лесам, конечно, но ничего – убежали, даже ни одного раненого.

Третьей роте так не повезло – шестеро погибших и полтора десятка раненых. При этом Серегин божился, что сами положили не меньше роты, позже, правда, согласился на два взвода, но на этом уже стоял насмерть. В конце концов, ему надо было как-то оправдать перед Нефедовым половину боезапаса минометных мин, которые на базу не вернулись. Еще не меньше двух десятков требовали записать на себя те бойцы, что оседлали северное шоссе, это кроме шести уничтоженных автомашин. После одного удачного налета на автоколонну им больше похвастаться было нечем, потому как тоже дальше только в прятки играли.

Что характерно, и те и другие представили доказательства в виде трофейного оружия и личных документов, и хотя не в полном объеме заявленного, потому как если убегаешь, то сложно обшманать преследующего тебя врага. Командование, то есть я, вспомнив о том, как то ли Суворов, то ли Румянцев, после сообщения адъютанта, что на поле боя насчитали тридцать тысяч убитых турок, заявил: «Пиши пятьдесят – чего их, бусурман, жалеть», тоже пошло навстречу пожеланиям. Так что три взвода немцев попали в списки покойников вслед за еще четырьмя пущенными под откос эшелонами. К сожалению, только два из них шли на восток, но рвать надо обе нитки, дабы не облегчать гитлеровцам жизнь.

Наша железка, теперь мы привыкли ее называть «нашей», опять стояла. Только фашисты восстановили полотно после катастрофы бронепоезда, как тут же навернулся порожняк, которым немцы пытались проверить готовность пути. Жаль, конечно, что порожняк, но наше дело парализовать движение, что у нас вполне получалось.

Прошедший снег одновременно и облегчил нашу жизнь, засыпав старые следы, на которые могли ориентироваться каратели, так и усложнил ее – новые лыжни пробивать тот еще труд, хотя, казалось бы, чего там. Зато теперь, нащупав пути по зимнему лесу, бойцы прокладывали лыжни уже не абы как, а таким образом, что они периодически сливались в охраняемые пулеметными засадами узлы, после чего опять вольготно разбегались. На эти засады мы возводили некоторые надежды, хотя дежурство там было одно из нелюбимых у бойцов – холодно, к тому же не покуришь и не поболтаешь. Один плюс – кормили засадников хорошо, не хуже разведки.

Накрывалось и мое путешествие в Полоцк – нашими трудами движения по автомобильным дорогам почти не было, если не считать редких розвальней местных жителей. Потому, пока дорогу хоть как-то не накатают, гнать груженный лесом обоз желание у Борового отсутствовало – не хотел зря скотину мучить. Не помогло даже уговаривание Фефера, тому очень хотелось отправиться в город. Происходило ли это желание из-за полученного задания или имело больше амурное свойство, выяснять не стал – какая в конце концов разница.

Наконец снова получили шифровку, требующую приготовиться к прибытию груза. Ну, хоть в этот раз повезет?

Была уже почти полночь, дрова в прогорающие костры забросили по третьему разу, когда удалось расслышать, где-то на самом краешке слухового порога, нехарактерный для ночного зимнего леса гул. Остальные, собравшиеся на поляне, не реагировали. Подозреваю, что слух у меня получше, тем более что, считай, неделю его не нагружали звуки выстрелов. Прошло не менее полуминуты, как Георгий вдруг встрепенулся.

– Командир, слышишь?

– Да. Теперь бы он опять чего не напутал. Эй, там, у костров, подбросьте веток потоньше, да готовьтесь бензинчика плеснуть.

Костры были выложены сильно вытянутым с запада на восток ромбом, да еще с пятым ровно посередине. Такой вариант решили применить после неудачной прошлой высадки, все-таки треугольник выстраивают три костра почти всегда, реже он бывает равносторонним, но и такое расположение не чудо.

Самолет прошел чуть левее, хотя понятие «чуть» тут явно относительное – по звуку определить нелегко, но расстояние явно стоило считать в километрах, вот только воздушный наблюдатель из меня никакой. После чего звук пропал. Наши ряды покрыло полотно уныния, но не прошло и десяти минут, как знакомый гул послышался снова, и в этот раз самолет, похоже, шел прямо на нас. Пролетел он прямо над головой и начал удаляться, но вдруг звук слегка сменился, и вроде бы расстояние прекратило увеличиваться.

– Фу-у-у, – выдохнул Кошка. – Кажись, на круг пошел.

Так оно и было. Забрав чуть севернее, самолет снизился и уменьшил скорость. В этот раз он прошел низко, хотя увидеть его все одно не удалось, после чего удалился на восток.

Искать в зимнем ночном лесу сброшенный на парашютах груз то еще скажу удовольствие. Из шести обещанных тюков за ночь разыскали три. Слава ВКП(б), оставшиеся три также были найдены утром, причем один буквально в двухстах метрах от поляны вольготно висел себе на дереве.

В лагерь возвращались тяжело груженными – тюки пришлось петрушить на месте. В двух была взрывчатка – тол в шашках по двести и четыреста граммов. Еще в двух медикаменты – на такое мы даже не рассчитывали, хотя основное место и занимали перевязочные средства, но и лекарств хватало. В оставшихся двух были гранаты, в основном «тридцать третьи», но и два десятка «фенек» положили, четыре ленты по пятьдесят патронов к ДШК, аккумуляторы к рации, различные средства взрывания, шесть ППШ с запасными дисками, четыре ящика патронов к ним, три десятка дисков к ДП и полсотни магазинов к СВТ. Отдельно лежали тщательно упакованные прицелы к «сорокапяткам», снайперские прицелы, полевые бинокли и аж целых тридцать компасов вместе с толстой связкой карт.

– С почином нас, товарищи, – радость от такого предновогоднего подарка распирала всех присутствующих. – Думаю, теперь дело пойдет.

Пришли уже после обеда, но нас не обделили – накормили по норме разведки. Разведка сегодня тоже отличилась: Епишин, по наводке Гринюка, заманил группу латышей в составе шести человек в засаду, ту самую – узловую. Одного даже взяли живым и кое-чего успели поспрашивать, но две пули в живот, это не лечится. Хотя и лечить его никто не стал бы.

Хорошее настроение царило до самого вечера, пока под ночь очередная группа не вернулась, притащив один труп и двоих раненых. Этих ребят подстерегли в районе Белого озера и сразу открыли огонь. Не стали пытаться, как группу Епишина, выследить, вероятно понимая, что идущие на запад бойцы возвращаться будут не скоро и не той дорогой. А может, просто пытались нанести нам урон, не мудрствуя. Ничего хорошего из подобного обмена ударами вынести нам не удастся – фашисты могут спокойно менять нескольких своих прихвостней на одного нашего бойца, и при этом будут в выигрыше.

Ежевечерние совещания стали у нас уже нормой. Сегодня главной темой была выработка противолатышской тактики. Устроенный мозговой штурм был для Зиновьева в новинку, но и он постепенно втянулся, предложив несколько интересных решений. И хотя тактику засад признали разумной, но шесть десятков человек, сидящих на морозе вблизи лагеря, это одно, а вот расширение такой сети съедало весь личный состав, даже при двукратном удалении постов – площадь, а значит, и наличие лазеек, увеличивалась не вдвое, а многократно.

– Калиничев, кровь из носу выясни пути их выдвижения из города и опорные узлы на местности. Караулить их надо близко к местам отдыха, там их пути выдвижения как на ладони будут. Правда, они тоже могут засады посадить, но, надеюсь, мы их хоть немного, но проредим. Когда к ним вторая рота подойдет, если еще не подошла, совсем кисло будет.

– А может, все-таки рвануть их прямо в городе? – нашему осназовцу очень хотелось нашуметь по-крупному. – Взрывчатка теперь есть, да для такого дела еще пришлют. Такое донесение накатаю, что нам приказ спустят и любые ресурсы, только бы этих гадов чухонских грохнуть.

– Вот только этого не надо, – поморщился Матвеев. – Нам еще невыполнимых приказов на шею не хватало.

– Это еще почему невыполнимых? Вполне даже выполнимых.

– Смотри. Во-первых: мы не знаем их места расквартирования. Хорошо, узнаем – кое-какая агентура в городе есть, – старший сержант покосился в мою сторону. – Может, даже сможем протащить взрывчатку и заминировать, что, в общем, сложно сделать в отношении охраняемого, и охраняемого хорошо – все-таки сами себя сторожат, объекта. К тому же один взрыв в городе уже был, и немцы, уж наверняка, меры приняли. Ладно, считай, сделали. Но тут появляется во-вторых: сколько этих латышей там будет? Они же все здесь, вокруг бегают. Единственный вариант – подгадать, когда вторая рота приедет, этим минимум день-два на расквартировку дадут. Но это, как говорит командир, фантастика и полный анреал – не факт, что вторую роту разместят вместе с первой, да и беготня там будет такая, что незаметно хрен подлезешь.

– Примем вариант к рассмотрению, – взял слово сам. – Если, и правда, анреал, то бросим дезу гансам. Пусть копают в другом направлении.

– Тогда травануть их, – не унимался Зиновьев.

– Можно у Геращенко, конечно, поинтересоваться, – это уже Кошка решил обломать кровожадного старшину. – Но не думаю, что у нас есть сильнодействующие яды отсроченного действия, да еще без вкуса и запаха. Да и как их травить – большую коробку конфет им прислать?

В конце концов решили, что, кроме обычной работы на местности, надо активизировать и деятельность в городе и активно искать слабые точки «Арайса». Сейчас это был наш главный противник, но не факт, что это продлится долго – мы начинали терять инициативу. В наших условиях это начало конца. Крупных лесных массивов здесь нет – если начнут зажимать, придется уходить. Крупные леса есть севернее, восточнее и южнее, но, уйдя туда, мы потеряем базу. Было бы нас человек тридцать, то особых сложностей не вижу, но четыре с половиной сотни… Да и не верю, что получим разрешение на отход, мы теперь, считай, люди подневольные, и пока делаем, как нужно хозяевам, нас особо пришпоривать не будут, а вот если начнем налево смотреть…

Сани шли тяжело – снег на дороге за прошлые дни хоть и прибили, но нормально накатать тракт этой зимой вряд ли выйдет, уж мы постараемся. Да, уже зима. Немцы под Москвой выдыхаются. Наши отбросили их от Каширы и Тулы. Похоже, пружина сдавлена до конца и уже пытается распрямляться в обратном направлении. Внешнее давление еще пока не дает этого сделать, но если наши войска приложат еще усилия, а они, уверен, приложат, то отдача может быть сильной – так что хлестать из всех дыр будет.

Розвальни опять тряхнуло на очередном промерзшем сугробе, они опасно накренились, из-за наваленных сверх всякой меры досок нас потянуло в сторону обочины. Еще чуть-чуть – и завалимся. Пришлось спрыгивать и упираться уже, наверное, раз десятый за время пути. Всего в нашем северном караване двенадцать саней. Десять везут брус и доски, остальные всяческие обрезки, горбыль и прочие дрова. Кроме того, среди груза заныкано еще кое-что интересное. Надеюсь, немцы не найдут, потому как умирать нам рановато.

Вот и город. Бумажка от Мезьера сработала как надо – пропустили без шмона, даже без взятки. Мы же не просто так катаемся, а по большой государственной необходимости – снабжаем, можно сказать, Рейх, чтоб он сдох, ценным стратегическим материалом. Вот кому, интересно, сейчас здесь брус и доски нужны? Фрицам сейчас шмотье теплое нужно, вот чего они от нас хрен дождутся. Решили, козлы, войну до морозов закончить? Получите и распишитесь. Что, шелупонь европейская, подпрыгиваешь и ручонками себя по бокам хлещешь, холодно? То ли еще будет. И древесину эту, что мы везем, вы всю в печах сожжете, и больше от нее толку, надеюсь, никакого не будет. А если куда и пристроите, то лес этот осенний, сырой, сгниет за милую душу.

Обоз загнать во двор целиком не получилось, да оказалось, что и не надо. Мезьеру нужны были только дрова, которые он и получил, а пиломатериалы договорились сгрузить на другой склад уже завтра. Нам тоже кое-что надо перепрятать, а ночь для того самое лучшее время.

– Что с «железным» пропуском на выезд? – с ходу в лоб огорошил интенданта, показывая пачку марок. – Нужно, чтобы ни одна ваша немецкая собака нос не совала, не говорю уже о латышских.

– Это не так просто.

– Было бы просто, уже весь город вывез давно.

– Я приготовил специальное письмо, с ним надо пойти к сельскому бургомистру района. Он выпишет пропуск, а я его завизирую в комендатуре.

– Меня к нему пустят?

– Конечно. Покажете письмо, скажете, что от меня к господину Лиховею, он все сделает.

– К кому? – я аж оторопел.

– Возможно, я неправильно назвал фамилию, они у вас сложные, но, кажется, да – Лиховей.

Охренеть, не встать.

– Не помню такого.

– Он неделю как назначен. С нами он почти не пересекается по служебным делам, но вы, русские, должны от него разрешение иметь.

– А белорусы?

– Ну да, я и говорю.

Вот чухонец европеодообразный, ни знания местных реалий, ни юмора ни на грош.

– Хорошо, что есть ценного, за что стоило бы деньги платить?

Немец сунул мне приличный список. Так, полюбопытствуем. Это не то, это тоже, это совсем хрень какая-то…

– Ты чего мне пихаешь? Я тебе чего прошлый раз говорил? Медикаменты где?

– У меня их не бывает…

– А на кой черт мне эти лопаты, топоры, котлы и велосипеды? Где теплая одежда? Или скажешь, что это тоже не к тебе?

– Да, этим занимаюсь я, но у нас и так мало… Мы и на четверть не покрываем требования вермахта…

– Значит, не будешь покрывать на одну восьмую. Я ведь знаю, что полученную овчину вы перерабатываете тут же в городе и шьете одежду.

– Только начали…

– Вот поэтому мне нужно двести тулупов. Не понял? Двести меховых шинелей.

Интендант даже не побелел, а скорее, позеленел.

– Но… Вы… Там всего пошили чуть больше ста… Все уже учтено и подготовлено к отправке!

– Знаешь, насколько мне это по… ты не поймешь. Короче, с тебя сто тулупов.

– Вы не в своем уме!!! Я же объясняю – все учтено, упаковано, выписаны документы…

– Пожар устроишь, мне тебя учить, что ли? Кто у нас интендант?

На Мезьера было больно смотреть.

– Ладно, сколько сейчас сможешь?

– Двадцать… двадцать пять.

– Хорошо, остальное потом. Что еще есть, шапки, валенки, теплое белье, может, что-то вязаное?

– Шапок нет, есть валенки, но немного, белья тоже нет – все сразу на фронт идет, даже гарнизону ничего не дают.

– Что есть из калорийных продуктов, напитков – чай, кофе, шоколад? Только не эрзацы.

– Нет ничего. Ну, то есть совсем немного. Есть спирт, вот его много.

Самогон у нас у самих есть.

– Откуда много спирта?

– Так завод в, как его, вот, – немец ткнул в висевшую на стене карту. – В Запрудье.

Странно, вроде недалеко, правда, за речкой и железкой, что неудобно, но во вполне досягаемой зоне. Почему не знаю?

– Что, крупный завод?

– Нет. Всего двенадцать тонн спирта с него получили.

– Угу. Напишешь, что про него знаешь. Теперь давай конкретнее по списку – это все, что у тебя есть, или что-то припрятал?

– Все, зачем мне что-то прятать?

– Откуда я знаю зачем? И еще я не понимаю, зачем мне за это платить?

– Но вот же. Смотрите: сахар, соль, маргарин, мука, кроме того, есть еще пайки.

– Видел я эти пайки. Одно дерьмо там, кроме консервированного фарша, да и он дерьмо – там мяса и наполовину нет, одни эрзацы.

– В Рейхе тяжелое положение, немецкий народ и так отдает армии лучшее.

Лучше бы ваш немецкий народ сдох сразу за своей армией. Говорить этого не стал, но, похоже, немец и так догадывался о моих мыслях.

– Ладно, давай продукты и керосин, бензин тоже пойдет, только бочки должны быть из-под керосина.

– Переливать?

– Они, небось, только маркировкой и отличаются? Тогда просто перерисуй значки, но осторожно и аккуратно. К завтрашнему дню успеешь? Отлично, завтра и загрузимся.

– А что насчет денег?

– Скажешь сколько, только не наглей. Я тебе доверяю.

Ага, так доверяю, что словами не выразить. Он это тоже понимает и, надеюсь, сильно хаметь не будет.

Теперь куда – в госпиталь, на рынок или к нашему хитрому Лиховею, который то ли предатель, то ли подпольщик, то ли и то, и другое вместе взятое? Лучше, наверно, бургомистра навестить.

Доступ к телу нового сельского главы получил без проблем. Секретутка в очках, только увидев письмо от интенданта, сразу предложила пройти. Вот и он – больной зуб. Мужику на вид лет сорок пять, может, чуть больше. Редкая с большими залысинами шевелюра на крупной голове, и внимательный взгляд через пенсне.

– Здравствуйте, господин бургомистр. Мы тут для господина Мезьера древесину заготавливаем, пиломатериалы, значит, и прочее. Он мне тут документик выписал, но нужно и от вас автограф с печатью, ну и прочее прилагающееся.

– Откуда дровишки?

Хотел ответить, что из лесу, вестимо, но решил пока не нарываться.

– Из Залесья, пилорама у нас там.

– Лес-то, небось, сырой?

– Нет, нормальный лес. Сыроват, конечно, – его же либо сушить, либо в конце зимы валить, а сейчас вон, только начало. Но раз новая власть требует…

– А вы и рады стараться – вам все одно какая власть, лишь бы напакостить.

– Зря обижаете, господин хороший, та власть – советская, много чего плохого людям сделала, а от этой мы пока зла не видели.

– А тебя-то чем обидели? Ты, я гляжу, не крестьянин – городской, небось, еще и студент.

– А вот рожу мою желтую видите – бандиты, что партизанами себя кличут, все нутро мне отбили. А немцы меня в госпитале лечат, недорого.

– Хорошо, давай свои бумаги.

Читал он долго – понятно, что немецкий знает, но, видать, не очень хорошо.

– А почему написано, что разрешен вывоз из города грузов с армейской маркировкой?

– Так господин Мезьер с нами расплачивается вещами со складов, те, которые немцам самим не нужны или, там, испорченные какие.

– А почему не деньгами?

– Кому эти бумажки сейчас нужны. Пока, глядишь, ходят, а как Москву возьмут, другие деньги выпустят, а советские могут и отказаться менять. Придется, как керенками, печи топить да сортиры обклеивать. Оно нам надо?

– Хитрые вы жуки, а кто из вас хитрее – вы или Мезьер, еще поди разбери. Ладно, получите бумагу – завтра заходи, страдалец, все будет.

– Спасибо, господин бургомистр, за нами не заржавеет. Мы отношение понимаем – когда к нам хорошо, то и мы в ответ со всей любовью. Сальца завтра занесу. Времена сейчас небогатые, так что не обессудьте – немного.

– Неси, болезный, неси. Что в карман – то не из кармана.

Хитрый мужик, не очень он, похоже, в кривляния мои поверил. Да и намекнул довольно толсто, что лажу мы фрицам под видом пиломатериалов гоним. Интересно, какое продолжение завтра будет? А когда я про Залесье сказал, он напрягся, значит, Аня про Фефера ему уже сказала. Конечно, может, у него и еще что с Залесьем завязано, но шанс невелик. Теперь до базара стоит прошвырнуться.

Сегодня на рынке было пустовато, в связи с чем в роли смотрящего хватало одного Клеща. Купив кулек семечек, немного поболтался среди продавцов и редких покупателей, а затем, поймав взгляд уркагана, кивнул в сторону выхода. Уголовник догнал меня в переулке.

– Чего надо, «мусор»?

– Со старшим побазарить.

– На тему?

– Огнестрел.

– Какой, сколько?

– Это со старшим.

– Хорошо. Видишь третий дом справа? Постучишь, скажешь, ляльку повалять хочешь. Ляльку сам выберешь – там их несколько, только валять ее подожди. Где-нибудь через полчасика пахан подвалит, как с ним поговоришь, так и оторвешься, – Клещ хохотнул. – Если чего путного скажешь, то и платить не придется – будет тебе от нас подарок.

Дверь приоткрылась практически сразу после первого удара – баба, что выглянула в щель, вероятно, давно заметила мой интерес и приготовилась заранее.

– Я от Клеща.

– И че?

– Сказал, что девку можно получить.

– Заходи.

В плохо освещенной и грязноватой комнате на продавленном диване и скрипучих стульях сидели шесть представительниц древнейшей профессии. Н-да, зрелище не то чтобы отвратительное, две были явно ничего, а тусклый свет скрадывал непрезентабельность облика остальных, но неприглядное. Одеты данные дамы полусвета несмотря на свежесть, если не сказать холод, в помещении были весьма скудно, что, впрочем, особого шарма им не придавало.

– Ну, чего встал – глаза разбежались? – баба мерзко заржала, а пять жриц любви поддержали ее, подхихикивая. Только одна, девушка лет двадцати, не приняла участия в веселье, все так же продолжая отрешенно глядеть перед собой. Вначале я хотел вообще отказаться от выбора, но что-то меня будто подтолкнуло.

– Вон ту.

– Зря, – баба поморщилась. – Доска доской, активна, как старый матрас. Не угодит, а мне Клещ предъяву выставит. Если на молоденьких так тянет, вон Клавку возьми – она не сильно старше, зато фору любой даст. Две кровати уже поломала.

Девицы, кроме одной, уже ржали в голос, особенно старалась сватаемая мне Катька.

– Нет, ту хочу.

– И хрен с тобой – хозяин барин, только Клещу не жалуйся, что не предупредила. Жулька, забирай клиента.

Девушка встала и пошла в темный коридор, не обращая на меня внимания, даже не удостоверившись, иду ли я за ней. Хотя по скрипу плохо подогнанных досок пола понятно, что необходимость визуального контакта невысока. Лестница, что обнаружилась в конце коридора, оказалась еще более скрипучей. Наконец мы добрались до небольшой клетушки, метров пять квадратных, в основном занятой большой кроватью, застеленной несвежим, даже на вид, бельем.

– Как хотите – со светом или без?

Света, и правда, в комнатушке было чуть. Промолчал, проверил на крепость стоящий здесь же стул и сел.

– Раздеваться? – Девушка потянулась руками к шее, явно намереваясь снять скудную одежду, состоящую из какой-то невзрачно-серой тряпки без рукавов и мешковатой юбки чуть ниже колен.

– Сядь.

Та послушно села на кровать, как-то моментально обмякнув.

– Чего это тебя бабища собачьей кличкой кличет?

– Имечко мне такое родители подсуропили.

– Жулька?

– Джульетта.

Да уж, хорошо, что не Лолита. Но для провинциального бардака самое оно.

– Не врешь?

– Могла бы свидетельство показать, если бы эти не отняли.

– Чудны дела твои. А родители где?

– Нету.

– Умерли?

– Может, и умерли.

– Лет-то тебе сколько?

– Шестнадцать.

Охренеть, при хоть и скудном, но лучшем, чем внизу, свете я бы ей дал уже не двадцать, а скорее лет двадцать пять несмотря на худобу, а может, и благодаря ей.

– И как сюда умудрилась попасть?

– Детдом закрыли, как жить, не знаю, а тут «добрые люди», чтоб они сдохли. Вот – помогли.

– В детдом как попала?

– Родителей в тридцать восьмом арестовали.

– А родственники?

– У отца никого не было, он сам из приютских, а тетка по матери сказала, что им самим жрать нечего. Они с матерью друг друга не любили.

– Здесь били?

– Нет, сказали, или здесь «работаю», или в Германию поеду.

– Решила, что здесь лучше?

– Не знаю, может, и не лучше, но хоть дома.

Дальше сидели молча. Девушка, видя мое безразличие, форсировать события не намеревалась. Через полчаса явился Фунт.

– Пошла вон! – подождав, когда быстрые шаги стихнут, Фунт обратился уже ко мне: – О чем хотел говорить?

– Рядом никого? – указал взглядом на стены клетушки, хотя последние полчаса не слышал оттуда ни звука.

– Чисто.

– Есть огнестрел. Не наш и не немецкий.

– Это как?

– Три чешских пистолета, два французских и бельгийский. И два французских автомата с приличным количеством патронов. По патронам важно, потому как стволы под два разных вида патронов – ни наши, ни немецкие не подходят.

– Сколько патронов?

– Французы все под один патрон – этих сто шестьдесят, остальное под другой – тех только пятьдесят восемь.

– А еще достать?

– А хрен его знает – может, удастся, а может, облом, но если получится, то по-любому дорого.

– Отчего?

– Поставщик больно много хочет.

– И сколько он хочет?

– Килограмм. Золота.

– Ты где такие цены видел?! Да в эсэсэрии «наган» можно было за полтинник взять!

– Вот и возьми, чего тогда людей напрягать.

Цену, что естественно, ставил с запасом, чтобы было откуда падать. Думал, опустит меня граммов до двухсот – двухсот пятидесяти, но либо недооценил свои способности, либо стволы бандитам позарез нужны были. Мое предложение о возможном отказе от автоматов Фунт отмел с ходу, потому торговались за всю партию. Предложение отказаться от части патронов тоже не прошло. В конце концов сошлись на четырехстах граммах. Второй акт скандала начался, когда я потребовал учитывать чистый вес золота, но прошел он достаточно вяло, похоже, урка понял, что за мной, и правда, стоят серьезные люди, желающие хорошо заработать. Вот и славненько.

До вечера, то бишь комендантского часа, время было – договорились встретиться здесь же через час. С собой решил взять Борового с Глуховым, чисто для подстраховки – в бардак заходить не будут, но на всякий разный на шухере постоят.

Разложив в той же комнате на брошенной поверх постельного белья дерюге стволы, сам занялся приемкой золота, пока приведенный Фунтом человечек проверял оружие. «Желтый дьявол» в основном был представлен в виде дешевой ювелирки, среди которой встречались изделия с вывороченными уже камнями. Весы представили в ассортименте, и хотя на глаз определить пробу золота и не мог, но, похоже, обдурить меня не пытались. Кроме украшений, вероятно у урок этого лома не хватило, присутствовали и шесть «сеятелей», царских червонцев не было, но и эти, в общем-то, полная весовая копия.

– Что за стволы такие чудные, мил человек, браунинг девятьсот десятый узнал, а остальное? – обратился ко мне непредставленный знаток оружия. Видно, не сильно большой знаток. Война, однако, – кадровый голод. Пришлось вспомнить лекцию Вальтера, да и пересказать своими словами.

– Это чешский, модель тридцать восьмого года. Под тот же патрон, что и браунинг, девять миллиметров «короткий». Патрон слабее, чем немецкий штатный девятимиллиметровый, поэтому в войска не пошел, хотя чехи его для своей армии делали, взамен двадцать четвертой модели. Не успели – все немцам досталось, а те их уже во всякие вспомогательные службы пихают, ну а оттуда они, понятно, и расползаются. У французов, что у пистолетов тридцать пятой модели, что у этих уродцев автоматических, патрон свой, но уже трехлинейный. То, что они слабыми считаются, это полная ерунда – вам же не полевые сражения вести, а на короткой дистанции слабая отдача и повышенная надежность важнее.

– И откуда ты это все знаешь? – человечек продолжал сверлить меня взглядом.

– Немец знакомый просветил, – как на духу ответил чистую правду, что тот, видно, почувствовал, повернул голову к Фунту и кивнул. – А что по патронам, еще сможешь достать таких редкостей?

– Смогу, – и сейчас убеждения в моем голосе хватало. Еще бы ему не хватать, патрончики-то я специально придержал. – Но, как и предупреждал, – дорого.

– Это уже не моя забота, это пусть с тобой пахан разбирается.

Спец собрал стволы в потертый фибровый чемодан и ретировался.

– Ну что, Фунт, стволы ты получил, насчет патронов я тоже договорился – теперь мне бонус положен.

– Что, лялька приглянулась, решил все-таки завалить, а денег жалко? Бедный? Вроде неплохой куш взял. Ну да ладно, я сегодня добрый.

– Догадливый ты человек, Фунт. Точно, хочу я девку, только насовсем.

– Тю, так не пойдет, хочешь – покупай. О цене, думаю, договоримся – хочется мне червонцы назад вернуть.

– Ты человек умный, сам подумай – ну на фига она тебе? Мадам ваша сказала, что толку от нее чуть, да ты и сам ей в глаза глянь – она того и гляди либо руки на себя наложит, либо клиенту морду расцарапает, а то и вам кому нож сунет. Вам оно надо?

– А ты, что, жалостливый? И кого больше пожалел, нас или ее?

– Ее, конечно. Да и вас заодно – патронов можно и тридцать штук достать, и сотню, тут уж как сложится, а иногда, знаешь ли, и одного патрона может не хватить.

Бандит задумался, похоже, мой шантаж ему не сильно понравился. Как бы я на свою пятую точку не получил проблем из-за непонятной мутной девчонки, которой я по любому счету ничего не должен. Кроме одного – чисто человеческого счета. Откуда-то выплыла фраза: делай добро и бросай его в воду.

Вообще-то я считаю, что любые обязанности человек берет на себя сам. По сути, никто никому ничего не должен, до тех пор, пока сам себя не сделает должником. Именно поэтому мужик идет на смерть «за Родину», а женщина ухаживает годами за парализованным отцом, забыв про карьеру и личную жизнь. И даже после этого человек не может от других чего-либо требовать, уповая, что он здоровье за Родину угробил, и теперь она ему должна. Потому что пресловутая Родина это не нивы и леса, а люди, здесь живущие, а они сами берут на себя обязательства перед другими. Но уж если взял – сдохни, но выполни. Иначе никак!

– Хорошо, – видимо, Фунт прикинул расклад к носу и решил на обострение не идти. – Но патронов должно быть не меньше ста.

– Там уж как получится, но я своему карману не враг.

Спустились вниз. Фунт подошел к мадам, сказал ей несколько слов и, не прощаясь, вышел. Баба зло посмотрела на меня.

– Жулька, собирайся! С этим пойдешь! Совсем собирайся – с вещами и на выход!

Девушка, так же тупо, не выражая эмоций, встала и ушла наверх. Остальные проститутки оживленно зашептались, то и дело поглядывая в мою сторону. Взгляды были разные, от заинтересованных до презрительных. Вот уж мне точно никакой разницы, что они обо мне думают.

Наконец покидающая дружный рабочий коллектив сотрудница спустилась вниз. Да, дела! Кроме прежнего наряда на ней была какая-то вытянутая кофта, причем, по-моему, даже не шерстяная, и стоптанные башмаки.

– И как она так по морозу пойдет?

– А мне не по херу? – взъелась баба. – В чем пришла, в том пусть и валит!

– Эй, у тебя совесть есть?

– Нету, мне ее вместе с целкой в клочья порвали!

Проститутки заржали в голос.

– Так, быстро ей нормальную одежду соорудила!

– Пошел на хер, фраер! Вали отсюда вместе со своей прошмандовкой. Клещу скажу, он тебя на фарш пустит, на матросские ленточки. Думаешь, если пахану денег забашлял за эту воблу дешевую, то теперь можешь мне указывать?

– Ты в Бога веришь?

– Ты знаешь, где я видала твоего Бога?..

– Просто хотел предложить помолиться напоследок…

Щелчок снимаемого с предохранителя курка ТТ оглушительно прозвучал в наступившей тишине. Похоже, бабища поняла по глазам, что это не блеф и сейчас ее будут убивать. Реакция оказалась непредсказуемой – я ждал страха, может, истерики или лужи вонючей мочи на полу… Ничего такого, просто с лица исчезло выражение стервозности, и теперь на меня смотрела немолодая усталая женщина с глухой тоской в глазах.

– Юлька, иди в мою комнату – там в шкафу пальто на ватине, платок и валенки черные. В серых утонешь. Еще можешь кофту зеленую взять, и хватит с тебя, – и уже мне: – Убери шпалер. Устала я от вас ото всех, козлов.

Она как-то моментально обрюзгла и, больше не обращая на меня внимания, подволакивая левую ногу, двинулась в сторону дивана, моментально опустевшего. Поведение девушек также тотчас изменилось – они засуетились вокруг, уложили женщину на диван, одна тут же побежала за водой и какими-то каплями, другая непонятно откуда извлекла подушку и пристраивала ее под голову лежащей. А я, как дурак, стоял с пистолетом в руке, хорошо еще догадался руку опустить, а то вообще было бы – нелепее не придумаешь.

Юля, решил называть ее так, потому что Джульетта, на мой взгляд, слишком уж пафосно, уже стояла одетой. Ну… можно сказать сойдет. Что пальто, что валенки были явно больше нужного на несколько размеров – интересно, как бы она выглядела в упомянутых серых валенках, если и в этих она напоминала «мужичка с ноготок».

– Пошли, что ли, – убрал пистолет и направился к двери.

Решил тоже не прощаться, и так чувствовал себя не в своей тарелке. Следом волочила ноги Юля. Девчонку передал Степану, коротко обрисовав ситуацию. До дома, где остановились Глухов с Боровым, а также еще тройка наших полицаев, дошли быстро – было не очень и далеко. Золото отдал под охрану, предупредив, чтобы к самогону не прикасались и организовали караульную службу, сам, прихватив мешок с продуктами, помчался «лечиться». Нет, не очень-то я верил, что уголовники решатся отбить золотишко обратно, но чем черт не шутит, когда Бог спит. Чтобы успеть в госпиталь, времени осталось впритык, но успел.

Фрау доктор в этот раз была не занята, но поговорить нам особо не дали – все время кто-то шастал туда-сюда, что-то спрашивали, хлопали дверями и мешали всякими прочими способами. Потому получил ключ и был отправлен заниматься хозяйством – прямо какой-то феминизм напополам с матриархатом, как только появляюсь у любимой девушки, так сразу сваливают всю домашнюю работу на мои, согласен, не узкие, но предназначенные явно не для того, плечи. Безобразие полное!

– У-м-м, опять вкусняшки. – Ольга повисла на моей шее, раскрасневшаяся с мороза, но целовать не спешила – быстро пережевывала что-то стибренное со стола. Судя по слабому едкому «аромату», это был кусок сала.

– А я специально сало два дня не ел.

– Почему? – она даже перестала жевать.

– Чтобы не смущать чесночными запахами любимую женщину. Вдруг ей такого вонючего целовать не захочется.

– Как ты любишь говорить, – она смешно наморщила нос и попробовала спародировать низкий мужской голос с хрипотцой. – Не дождешься. На, жуй, чтобы все по-честному было. Кстати, для потенции полезно.

Пару минут усиленно работали челюстями. Вместе, потому как Ольга схватила и себе кусок.

– Что, с потенцией проблемы? – спросил, дожевав первым.

– Неа, но потенции много никогда не бывает. Доел? – Она принюхалась и нарочито снова поморщилась. – Пойдет, теперь целуй.

На пять минут, а может, и больше, мы выпали из этого слоя реальности.

– Все, хватит, а то твоя разошедшаяся и уже очень чувствительная потенция не даст нам поужинать. Так что зажми ее и потерпи часок.

– До чего же вы, врачи, циничные люди, особенно в вопросах межличностного общения полов.

– Ага, мы такие. Тебе еще повезло, что ты с хирургом дело имеешь, а представь, что я была бы гинекологом.

– Жуть!

– Именно, везунчик. Бойлер теплый? Тогда я мыться, можешь прийти потереть спинку.

Глава 15

– Это все. – Мезьер подписал ведомость, половина пунктов в которой кардинально отличалась от того, что на самом деле было погружено в сани, но выглядела бумага внушительно. Особенно подкрепленная соответствующими подписями и печатями на разрешении, полученном из управы.

Оплатой немец был доволен, хотя и пытался не показывать вида, еще бы – кроме золота, всего, ему досталась и треть нашей казны, номинированной в рейхсмарках. Торговаться я особенно и не пытался, Огюст и так был несколько удручен тем наездом, что я устроил на него вчера. Вероятно, всю ночь оплакивал не только незавидную судьбу большевистского шпиона, вынужденного работать на ненавистных жидов, но и подсчитывал будущие убытки. Мне кажется, второе для него было много тягостнее.

– Э-э-э… Константин, как я понимаю, вы еще располагаете неким количеством наличности?

Все-таки что-то припрятал, старый жук.

– Имеете что-либо еще предложить?

– Ко мне случайно попала партия стимуляторов, возможно, вас это заинтересует.

– Первитин?

– Нет… но это ничуть не хуже.

Угу, и наверное, ничуть не лучше. Вчера я снова поинтересовался у Ольги, как можно сравнительно безопасно использовать эти возбуждающие средства. Какую-то подозрительную методику, а также дозы потребления она раздобыла, но еще раз настояла быть очень осторожным.

– Сколько?

– Двенадцать тысяч таблеток.

Ни хрена себе этот дилер затарился.

– И почем?

– Вообще-то нормальная цена – шестьсот марок, но вам я готов отдать за четыреста.

– А за триста готов? Нет, я не настаиваю и отнимать эту дрянь у тебя не собираюсь. Можешь сам вразвес попробовать продавать. Глядишь, и больше шести сотен заработаешь.

Очень похоже, что эта отрава жгла интенданту руки, и он не прочь от нее избавиться. Да и цена в шесть сотен, вероятно, была вполне реальной.

– Понимаете, не то что я что-то потеряю, если отдам вам это за триста марок, но уж точно ничего не заработаю.

Ну, да. Дело даже не в том, что однажды не заработает, а в принципе – один раз останешься без гешефта, второй раз уже проще такое вытерпеть, а на третий придется из своего кармана докладывать. А это позор и разорение.

– Хорошо, пойду вам навстречу, Огюст, триста тридцать. Десять процентов на посреднической сделке это нормально, но я не настаиваю.

Мезьер чуть было не вздохнул от облегчения. Все правильно я просчитал – тридцать марок – это, конечно, так, плюнуть и растереть, во время войн проценты считаются не десятками, а сотнями и тысячами, но, главное, он знает, что не потерял хватку, а значит, еще побарахтается. Пусть барахтается, главное, чтобы нам на пользу было, да и я слабины не дал – такому только дай намек, сразу попытается вывернуться, да еще за твой же счет.

Уж полдень близится, а Германа все нет. Он сегодня с Лиховеем обедает – в ресторане. Кто-то кого-то будет вербовать! А может, просто так водки нажрутся – тут уж как повезет. Надеюсь, Аня за ними проследит – встреча эта залегендирована как смотрины, типа младшая родственница представляет дядюшке своего кавалера. Не понравилась мне идея с рестораном, но Аня объяснила, что дядя теперь персона публичная, и встреча с ним «втихую» более подозрительна, чем пьянка в ресторации с битьем посуды и морд халдеев. Скрепя сердце согласился, но вот что-то на душе кошки скребут.

Ну, наконец-то, вот она, сладкая парочка. От Фефера попахивало, но сочетание запахов было странное. Да и не шатался он только потому, что подпирала его настоящая русская женщина. Та, что коня на скаку да в горящую избу.

– Слышь, морда фолксдойчная, когда это ты успел с самогонки на коньяк перейти?

– Хорошие люди угостили, – не понял, он, правда, настолько датый или придуривается. – Настоящий кэ… вэ… кэ, вот!

– Ага, поверх самогона, а тот поверх водки? Ань, ты куда смотрела?

– А я тут при чем? Два мужика ханку жрут, а я виновата? Они у меня оба получат, и тот, и другой… Как протрезвеют. А то, ишь, придумали: «Молчи, женщина!»

Герку я, положим, сейчас увезу, а вот Лиховею, похоже, достанется. За двоих! А там, глядишь, перегорит – мне Фефер живой нужен, а раз еще не убила, то есть все шансы, что пронесет. Не в физиологическом смысле этого слова.

Город покинули без происшествий, но разве обойдут неприятности стороной того, кто их безустанно ищет? Вот и нас не обошли: не проехав и пяти километров, нарвались на патруль. Пожалел о старых добрых временах, когда единственно, на кого можно было нарваться, это жандармерия. С теми все просто – документы на месте, езжай дальше, нет – руки в гору. С прибалтами все сложнее – этим главное размер взятки, а каков он с нескольких полных телег, забитых явно не результатами крестьянского труда, даже представить сложно. Причем сложно не только нам, но и остановившим нас латышам. Предлагать взятку с ходу нельзя – кто первый обозначит свой интерес, тот и проиграл, даже слабину давать и то опасно, а значит, нас ожидала долгая торговля.

– Чего непонятно, документы на месте, печати и подписи на них. Чего тебе еще, рожа чухонская, надо?

На конфликт пер сознательно, потому как добром, было видно с самого начала, не разойдемся. Латышей было мало – к нам вышло трое, но больше меня беспокоили не они, а шевеление в кустах метрах в пятидесяти, где явно был заныкан пулемет, естественно с пулеметчиками. С этой позиции нас всех запросто положат, даже не вспотев. Не удивлюсь, если где и снайпер затихорился. Есть шанс добросить гранату до пулеметной позиции, но упокоить их на сто процентов маловероятно.

Что удивительно, русские пословицы, вероятно, рождаются не с бухты-барахты, а вполне целенаправленно, на основе конкретных фактов. Вот и сейчас: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Латыш с немецкими знаками сержантского отличия уперся как бывший таможенник, требуя разгрузить сани, чтобы далее сверять точное количество груза со списочным. Даже если бы с грузом было все нормально, то и тогда настоящие белорусские мужики хрен на это пошли бы, потому как работать не любит никто, а уж делать работу, за которую не заплатят… Потому, не отказываясь напрямую, предложил заняться этим самим новоявленным проверяющим, причем затребовал еще и шестьсот рублей залога, по полтиннику с каждого транспортного средства, если вдруг «таможня» после проверки бросит все, как есть, решив не загружать товар обратно. Короче, образовался позиционный тупик: мы не даем взятки, латыши не дают нам проехать. Посылать за немцами, как третейским судьей, не выгодно ни нам, ни им.

И тут проснулся Герман. Потыкался к Боровому, дыша на него свежим перегаром, от чего даже такого крепкого и привычного мужика слегка перекосило, прояснил для себя обстановку, что-то покумекал своим залитым алкоголем мозгом и отправился на разборку. Перехватить его сразу не успели, а уже потом, когда он вошел в клинч с латышом, упирая тому в лоб ствол «нагана», было уже поздно. Кстати, я не ошибся, подозревая, что снайпер есть, сейчас я его и засек – слишком уж он разволновался, беря Германа на мушку. Сейчас вообще все сосредоточились на Фефере – и снайпер, если это все-таки был он: с сотни метров не очень и разглядишь, и пулеметчик, и пара автоматчиков, сопровождавших сержанта. А Герка на смеси немецкого и русского, там, где немецкой экспрессии не хватало, крыл латыша и всех его родственников, убивших в девятнадцатом его бедного папеньку-барона и оставивших его сиротинушкой, а маменьку безутешной вдовой.

Немецкая речь, русский мат, водочно-коньячный перегар и ствол «нагана» подействовали в общей своей массе явно положительно – сержант поплыл. Когда же Фефер вывалил на латыша информацию, что к Рождеству он женится на племяннице бургомистра, что гауптман Коль, адъютант самого коменданта города господина фон Никиша, обещал посетить данное мероприятие и того и гляди привести с собой шефа… В общем, когда мы наконец отодрали Герку от находившегося в прострации латыша, тот только ругнулся на своем и убрел, сопровождаемый охранниками, в сторону пулемета. Ну что – не повезло с гоп-стопом. Раз на раз не приходится.

Дальше все было проще, ехать было скучно, потому решил расспросить молодожена, где он научился таким профессиональным наездам на должностных лиц при исполнении. Не повезло: растолкать алкоголика так и не получилось, спал как убитый без задних ног и улыбался. Наверное, представлял, как фон Никиш собственной персоной поздравляет его со знаменательным событием. Счастливец.

– Ну что, Леонид Михайлович, удачно мы скатались?

– Неплохо, – Кошка был явно доволен. – Теперь у нас вполне есть шанс пережить зиму.

– А что, раньше не было?

– Почему не было, был, но меньше. Главное, что есть, чего местным на обмен пустить можно. Той же соли и керосина у нас теперь избыток. К Новому году крестьяне все одно резать скотину начнут, до весны не дотянут, кормов не хватит, вот тогда и мы кое-чего сменять сможем. Больше через Борового действовать придется, он слух пустит, что с немчурой удачно расторговался, а мы, типа, у него половину отняли. За крышу, так сказать.

– Михалыч, а у тебя точно родственников в Усть-Колымске нет, больно уж жаргон знакомый – где-то я недавно подобное слышал.

– А я даже про город такой не знаю и не понимаю, о чем ты, командир.

– Ну-ну, замнем для ясности.

Мы дружно рассмеялись.

– Что с реками, старшина, совсем встали?

– Да, разведка говорит, что хоть на танках катайся.

– Может, тогда пора?

– Да, стоит попробовать – опять гансы дорожку раскатали. Им вчера снова один эшелон подорвали, так, почитай, через два часа опять движение открыли.

– Вот и ладушки. Сколько времени нам понадобится для сбора транспорта? К завтрашнему вечеру успеем?

– Лучше к послезавтрашнему. Завтра еще один попробуем под откос пустить, пусть привыкают к соразмеренности, а послезавтрашнюю закладку просто рванем без состава, немцы быстро восстановят и попробуют в это образовавшееся окно побольше составов пропустить – тут мы и выскочим.

– Хорошо, назначаем операцию «Доброхот» на послезавтра.

– Название, командир, стремное какое-то.

– А это чтобы никто не догадался. Название операций не должно даже рядом лежать с местом и целью оной. Например, «Багратион» – что, о чем, зачем, хрен разберешь.

Транспорт, реквизированный с ближайших сел, вначале концентрировался в лесу возле Церковища, а затем ближе к полудню перебросили к Сукневщине. Естественно, о реквизиях не было сказано ни слова, мужикам пообещали даже поделиться добром, запустив слух, что обнаружен секретный склад Красной армии и его надо срочно вывезти. Кое-чего обещали выделить и мужикам за помощь. Оттого и собирали транспорт достаточно далеко от железки. Всего набралось больше шести десятков саней. Оставив радиста и десяток человек охраны, сами начали выдвигаться к дороге. Когда подойдем, как раз уже и темнеть начнет.

Все складывалось, как и предположил старшина, – после утреннего подрыва обеих ниток пути немцы быстро, в течение двух часов, восстановили сообщение и ускоренно гнали составы на запад и на восток. В этот раз сил у нас хватало, поэтому кроме оправдавшей себя в прошлый раз установки засад на дорогах мы смогли выделить и достаточно большие группы, которые блокируют немецкие блокпосты на станциях и разъездах, а также нарушат проводную связь. К сожалению, с радиосвязью мы поделать ничего не сможем. Надеюсь, немцы не отважатся на крупную операцию по перехвату – прошлый раз даже днем у них ничего не вышло, а уж ночью…

Сегодня подрыв эшелона намечался уже восточнее разъезда Полоты. Конечно, тут уже до Юровичей рукой подать, но два взвода местного гарнизона для нас не такая уж большая беда, тем более что их, на всякий случай, ждут. Да и не бросят они в бой оба взвода. Со стороны города помощь по железке также перебросить будет проблематично, там две группы подрывников со своим усилением – не одной так другой удастся вывести пути из строя.

Мы еще только пересекали реку, когда услышали подходящий со стороны города поезд, а затем грохот, сопровождавший катастрофу. У Крамского был полный карт-бланш по началу операции, то есть он должен был рвать то, что ему понравится, в удобное для него время, но поближе к вечеру. Один из важнейших моментов – не прозевать последний эшелон, потому как переносить такую операцию на сутки, держа людей на позициях, это практически все угробить.

– Кондратьев, давай команду к началу.

Радист кивнул и тут же на берегу начал разворачивать рацию, двое бойцов помогали ему, разматывая недлинную антенну, сами же работая подпорками для нее. Ну, сейчас все завертится: сюда рванут наши шесть десятков саней, а еще с двух точек, также оборудованных рациями, а это, к сожалению, все, что у нас на сегодня есть, взлетят ракеты и побегут связные. После чего в десятке мест немцы будут атакованы, и у них не появятся в головах глупые мысли высунуть нос и помешать нашей новой экспроприации.

Впереди защелкали винтовочные выстрелы, после чего были тут же заглушены стрекотом пулеметов. У охраны поездов пулеметов не замечалось, да и скорострельность явно не немецкая, как и положено по плану, работали два ДП. Когда я с третьей ротой добежал, было уже все закончено: около валявшегося под откосом парящего паровоза стояли четыре фигуры, в мышиного цвета шинелях, с поднятыми руками. Выстрелы были слышны только со стороны разъезда, но это явно надолго, по крайней мере, пока мы не покинем место аварии.

Кроме паровоза, слетели и частично опрокинулись четыре платформы, загруженные рельсами и какими-то металлическими брусками. Почти неповрежденными оказались почти три десятка вагонов платформ и даже две цистерны. Бойцы под командованием младшего сержанта Смирнова, что были приданы группе Крамского, уже вскрывали вагоны.

Подошел к ближнему сошедшему с рельс, но не опрокинувшемуся вагону, из которого кто-то вовсю выкидывал огромные, больше моего роста, прямоугольные блоки сена.

– Эй, кто там?

– Красноармеец Епишин, товарищ командир.

– Чего у тебя?

– Сено.

– И чего ты его выбрасываешь, есть будешь?

– Смирнов приказал, вдруг там за ним еще чего есть.

– Ну, тогда ищи, ищущий да обрящет.

В следующем вагоне также было сено, а вот за ним вагон был набит мешками, но заинтересовало меня не это – из соседнего вагона были слышны человеческие голоса и лошадиное ржание.

– А у вас тут что за конеферма?

– Так лошади, тащ командир, – из вагона выглянул сам Смирнов. – Здоровущие, першероны, наверно, я таких раз видел у артиллеристов на учениях. В соседнем тоже, всего двенадцать, а дальше на платформах повозки.

На платформах, и правда, были повозки с большими металлическими колесами. На трех платформах всего было двенадцать штук. И куда мы здесь по снегу на колесах?

– Так, Смирнов, – обратился к мнущемуся рядом младшему сержанту. – Срочно ищешь инструмент, кого из плотников или у кого топор из рук не выпадает. Тебе час времени, но полозья мне к этим коляскам приделай.

– Да как же…

– Просто выломай доски из вагонов и прикрепи к колесам, но чтобы крепко.

– Есть!

– Выполняй. Бери в помощь кого хочешь. Будут ерепениться – это мой личный приказ.

Дальше шел чрезвычайно нужный на данный момент фрицам груз – пять вагонов гробов. Жаль, что именно они до фронта не дойдут, ну да ничего – так в землицу побросают.

– Что, товарищ командир, думаете, как немцам в целости и сохранности передать?

О, Серегин нарисовался, не сотрешь.

– Угадали, товарищ старший лейтенант. У умных людей, говорят, мысли сходятся.

– Там дальше, интересней. Целый вагон вот такой херни, – лейтенант бросил на снег нечто, похожее на огромный соломенный валенок, невысокий, но широкий и длинный. – Это что?

– Фиг его знает. Похоже на снегоступ, только вот сомневаюсь, что такая конструкция долго проживет.

– Он крепкий, хрен разломишь, попробуйте.

Поднимать этот валенок я не стал, просто наступил на него лыжей. Смотри-ка, правда, не ломается чудное изобретение сумрачного тевтонского гения.

Фиг с ним. За вагонами с соломенными валенками шли четыре платформы с двухосными опелевскими грузовиками. Вот этих будет жалко жечь – совершенно новенькие, только с завода. На платформах уже копошились люди, рядом стоял Кошка и командовал.

– Снимаем все ценное: карбюраторы, ремни, лампочки из фар, хотя… отрывайте фары целиком. Ищите инструмент, ремкомплекты, если времени хватит, колеса разбортируйте…

Похоже, здесь без меня обойдутся. Из следующего вагона выгружали коробки. Размер коробок был практически стандартный, но вот материал отличался. В основном они были картонные, но попадались и фанерные и даже обтянутые тканью угловатые мешки. Уже темнело, но, присмотревшись, заметил на коробках рукописные надписи: цифры и немецкие имена с фамилиями. Блин, это же посылки. До Рождества католического, да и лютеранского, почитай, меньше трех недель осталось. Это мы удачно зашли.

– Эй, там внутри коробок таких много?

– Да с треть вагона, – отозвались изнутри.

– А остальное?

– Мешки с письмами еще и вот это, – передо мной бухнулся вспоротый полотняный мешок.

Посмотрим, что у нас тут. Штаны, нет, скорее, кальсоны. Что-то тонковаты они для зимы. Для европейской, может, и сойдет за теплое белье, но для нашей никак, хотя нам сгодится.

Очередной вагон обрадовал огромной кучей железа и ящиков. Железо в основном было представлено траками гусениц и разноразмерными массивными металлическими колесами. Память Зеленски подсказала, что это детали танковой ходовой части. Десяток красноармейцев, наплевав на железяки, тягали из вагона явно тяжелые на взгляд ящики и ставили прямо на снег, не вскрывая.

Следующие два вагона никто не разгружал. Около открытых дверей стояло по несколько бойцов и явно филонило.

– Что здесь? – спросил у Потапова, обескураженно заглядывающего внутрь.

– Бомбы. Здоровущие.

Заглянул. Точно бомбы и точно здоровущие. Точнее, стабилизаторы двух нижних в ряду бомб впечатляли своими размерами. Как бы эти дуры были не по тонне весом, а то и больше. Бомбы были упакованы в странную деревянную конструкцию, почему-то ассоциирующуюся со скелетом, наверное, потому, что деревянные брусья создавали нечто вроде редкого, но крепкого каркаса вокруг туши бомбы. Второй ряд бомб был значительно более мелким – эти были весом вряд ли более четверти тонны, да и брусья каркаса были в разы тоньше. Третий ряд, по сравнению с первым, казался совсем жидким, эти дуры весили не более сотни килограммов.

– Во втором тоже?

– Не, там мелочь.

И правда, мелочь – килограммов по пятьдесят, на взгляд, зато много.

А вот и наш транспорт подкатывает. Сани растянулись длинной полосой, первые уже можно под погрузку ставить, а последних и не видно в подступающей темноте.

– Командир, чего грузить будем, в каком порядке да чего мужикам скажем?

Да, мужикам тут поживы особой нет, обидеться могут, они-то рассчитывали со склада чего ценного поиметь, а тут поезд с бомбами да гробами. Все одно надо идти разговаривать.

– В мешках, что в вагоне рядом с сеном, что?

– Овес.

– Уже неплохо. А посылок много?

– Вот этого добра много, где-то под тысячу штук.

Штука штук это сильно.

Рядом с остановившимися санями заметил старшего лейтенанта.

– Серегин, давай первую десятку под погрузку к последнему вагону перед цистернами, оттуда грузи самые мелкие бомбы.

Мужики от такой новости заволновались.

– Спокойно, товарищи, бомбы в транспортной упаковке, без взрывателей, ими сейчас хоть сваи заколачивай, все по одному месту.

– Командир, – подошел смутно знакомый мужик, вроде как из Гавриленков. – Парни твои говорили, что склад едем вывозить, и вроде как не забесплатно. А тут поезд и бомбы. Как-то нехорошо получается.

– А ты, дядя, думал, на складе пирожные будут да сапоги хромовые? Значит, гляди: из того, что вам в хозяйстве сгодиться может, здесь есть вагон овса, двенадцать лошадей с хорошими телегами да исподнее немецкое, тонкое, но гладкое.

– Товарищ командир, лопаты еще нашли, ломы да кирки – в вагоне с танковым железом, восемь ящиков.

– Ну вот, слышали старшину, еще добра вам отыскал.

– И все? – мужик хитро на меня посмотрел.

– Бомбы хочешь?

– Не, бонбы нам без надобности. Евсей, пойди на лошадок и телеги глянь.

– Гляну, Митяй, – один из мужиков отделился от все разрастающейся толпы наших погонщиков и двинулся к вагонам.

– А еще, Митяй, интересный груз нам достался. Скоро немцы Рождество справляют и шлют родственники своим козлам – доблестным немецким солдатам – на праздник подарки всякие. Вот эти подарки мы у них и прихватили. Не знаю, будете ли вы, мужики, справлять Рождество, но подарки вам положены, поэтому каждый получит по коробке.

– Большие коробки-то? – спросил кто-то из толпы.

– Вот примерно такие, – показал руками размеры.

– А внутри че?

– А вот это че кому достанется.

– Посмотреть надо, а вдруг там херня какая.

– Нет, мужики, копаться никто в коробках не будет. Это, так сказать, приз на удачу.

– А вдруг ерунду какую дашь?

– Выбирать будете сами – какая глянется, такую и возьмете.

– Вот это добре, – народ оживился, вероятно, погонщики верили в свою удачу. – Если сами, то хорошо.

– Мало будет по одной, – снова вмешался Митяй. – Себе сколько возьмешь?

– Себе я вообще ничего не беру, у нас в отряде, как в колхозе.

– Ага, знаем мы, как председатели колхозов живут.

– Значит, у нас колхоз неправильный, хочешь, у бойцов спроси, так что дадут мне только то, что посчитают нужным. И кстати, больше у нас получает тот, кто больше жизнью рискует, кто из разведки не вылезает, рискуя на карателей каждую минуту нарваться, да поезда немецкие рвет.

– Митяй, – это вернулся Евсей. – Кони и телеги у германца добрые, но коли кто их увидит, то дорога прямая на осину – уж больно добрые и заметные. Да и не подержишь этих бугаев на сене, им зерно подавай, они тебя сами скорее сожрут, чем их прокормишь.

– Видишь, председатель, придется тебе тогда нам по две коробки выделить.

– Ну две так две. Старшина, грузи что есть для нас ценного. Мужикам по две коробки, и больше им ничего не надо.

– С чего это не надо? А инструмент, овес да и белье?

– Э нет. Либо все тобой перечисленное и приз, в котором может быть что-то ценное или ни хрена. Или два приза с непредсказуемым результатом.

Мужики заволновались и заспорили.

– Пока будете ругаться, несколько мешков с овсом распотрошите да лошадям своим в торбы насыпьте, все одно все не увезем. И давайте под погрузку, товарищ старшина покажет, кому куда. Потом доспорите.

По сути, схема была простая – сначала грузим тяжелое и малогабаритное, а потом уже добавляем объем. Потому сначала решили грузить бомбы и снаряды, которые оказались в вагоне с танковыми запчастями. Снаряды, с большой вероятностью, тоже были предназначены для танков, потому как представлены были тремя калибрами, двадцать, тридцать семь и семьдесят пять миллиметров. Естественно, больше всего обрадовали двадцатые и семьдесят пятые, под которые у нас были стволы. Если двадцаток было очень, на мой взгляд, много, больше двух тысяч, то семьдесят пятых набралось только двадцать ящиков, или восемьдесят штук. Больше всего было 37-мм – почти три тысячи, но нам они были не в жилу совершенно. Уговорил их не уничтожать Крамской.

– Леший, жалко же. Для начала порох из гильз есть на что пустить, хотя бы на те же ловушки и самодельные картечницы. А из снарядов неплохие гранаты выйдут, даже с самопальными взрывателями одна из двух будет срабатывать, а если с Большой земли помогут, все ж таки взрыватели привезти это не то, что гранаты, то вообще любо-дорого выйдет.

Так что снаряды решили забирать все. Кроме снарядов были и четыре ящика винтовочных, ну, в этом случае скорее пулеметных, патронов. В общем, налет получился не такой уж и обломный, как показалось на первый взгляд.

– Командир, – Кошка выглядел слегка озабоченным. – Как бы с мужиками неприятность не вышла, достанется кому-нибудь фигня полная, а это вполне возможно, дело может и до обид дойти. А как потом это скажется?

– Леонид Михайлович, конечно, кому-то достанется, как ты выражаешься, полная фигня, но кому-то и что-то стоящее попадется – часы, бритва, зажигалка, что там еще может в подарках к Рождеству оказаться? И тот, кому достанется хорошая вещь, разболтает об этом. Если бы я или ты раздали коробки, то тогда нас бы и обвинили, но раз сами будут выбирать, то виноватым окажется тот, кому повезло. И остальные захотят следующий раз опять поехать – вдруг в этот раз повезет. Где-то примерно так.

Старшина задумался, а я стоял и смотрел на две концевых цистерны. Вот же ж проклятие: сначала платишь огромные деньги, чтобы купить бочку бензина, а через несколько дней приходится сжигать в сотни раз больше. Где справедливость?

– Есть у нас во что бензин слить?

– Нет. Несколько канистр в машинах, но они и так полные. Есть две небольших бочки, по пятьдесят литров, в вагоне со снарядами, но одна с жидким маслом, другая с густым. Самим надо, даже если густое выскребем, то бочку нормально не отмыть и бензин испортится все одно.

– Ведра-то хоть есть?

– Есть несколько.

– Ну, так пусть начинают вагоны поливать. Бомб сколько сможем забрать?

– Сейчас точно не скажу, с учетом остального груза, примерно полсотни пятидесятикилограммовок. Еще пару-тройку десятков можно на руках упереть. Это, конечно, если часть овса не бросим, но мужики тогда недовольны останутся – им вроде как половину груза обещали за работу.

– Надо оставшиеся бомбы тогда вдоль пути растащить да заряды под них подвести.

– Много детонаторов уйдет.

– Тогда сложить по пять-десять штук и не забыть паровоз.

– Уже распорядился, Крамской делает. Лошадей этих великанских нам все одно, думаю, не прокормить. Придется под нож пустить, жалко – хорошие лошади. Не першероны, конечно, скорее, отбраковка какая-то, но все ж сильные звери. А вообще хорошо, что они нам попались – утащат не меньше трети, то есть вполовину от того, что без них сумели бы. Эх!

– Об этом еще успеем подумать, сейчас бы свои ноги унести без происшествий.

Пока суд да дело, решил посмотреть, что за металлические бруски были на передних платформах. Из четырех рухнувших платформ две были загружены рельсами, а вот на двух других увидел то, о чем однажды рассказывали на лекции в институте – металлические шпалы. Вещь редкая, делали их в промышленных масштабах только немцы. У остальных стран либо было в достатке древесины как на своей территории – например у СССР и САСШ или как у Британии в колониях, либо не требовалось такого количества дорог, в чем пример те же Бельгия и Голландия. Либо не имелось столько угля и железа, чтобы тратить их на шпалы.

Кроме минуса, коим являлась цена таких шпал, имелся и плюс – служили они, по расчетам, вчетверо дольше деревянных. Почему по расчетам? Да потому, что если деревянные шпалы, по определению, менялись, или должны были меняться, раз в четверть века, то ни одна из металлических шпал еще не прожила целый век – больно молоды они были для такого опыта. Впрочем, преподаватель металлические шпалы не хвалил, как и появившиеся опытные железобетонные шпалы – по его словам, терялась пресловутая мягкость хода. Упомянутые железобетонные шпалы являлись неким промежуточным звеном между деревянными и металлическими и, опять же по расчетам, должны были служить пятьдесят лет. Эти были совсем свежие – прямо на шпалах был указан год изготовления, тридцать восьмой.

– Товарищ командир, – снова объявился Серегин. – Никак не пойму, что это, по виду на шпалы похоже, но кто шпалы из металла делает?

– Они и есть, а делают, если не догадался, немцы. У них, в Германии таких много.

– Но зачем их сюда тащить? Леса-то кругом вон сколько.

– А это есть тайна, покрытая мраком.

На самом деле появилась неприятная мысль, делиться которой ни с кем не спешил. Еще одной удобной особенностью таких шпал была та, что с их помощью можно легко монтировать и разбирать пути. Из-за этого они полюбились военными, особенно обслуживающими крупнокалиберную артиллерию на железнодорожном ходу. Потому появление этих шпал неприятно напоминало о том, что фашисты уж больно близко подобрались к Москве.

– Так, Серегин, засуньте-ка вы в эти кучи по паре бомб, да и в вагон с танковым железом тоже. По уму, в реке бы это все утопить, но времени у нас нет, пусть хотя бы по полю да лесу разметает.

– Сделаем, товарищ командир.

Так, чего еще забыл? Пойти глянуть, что ли, как там с живым трофеем и новым подвижным составом? Пока сюда шел, обогнул это скопление людей, лошадей, повозок и мата по большой дуге, а теперь вроде можно и глянуть.

Лошади оказались, и правда, почти великанскими – минимум раза в полтора больше крестьянских коников и кобылок. Да еще явно злыми – одну пара бойцов пыталась впрячь в повозку, но больше уворачивались от зубов.

– Ща! – крикнул кто-то из бойцов, подскакивая к оскаленной морде. – Получи, паскуда фашистская!

Хлесткий удар заставил коня замотать мордой. Очухавшись, тот злобно заржал, но, получив еще один тумак, заткнулся.

– Ты чего животину мучишь? – обратился кто-то к драчуну.

– Ничего, я знаю, как с такими обращаться. У нас на конюшне был жеребец, Колчаком кликали, так тот без затрещины хрен пошевелится. А сколько народа перекусал. Кастрировать хотели, но председатель не давал, уж больно жеребята от него справные были, хоть тоже злюки те еще.

Конь на самом деле угомонился и дал себя впрячь.

– Смирнов, – заметил сержанта, – как успехи?

– Три штуки уже переделали. Процесс уразумели, теперь быстрее пойдет. Еще полчаса, ну, максимум минут сорок.

– Не отвалится ничего по дороге?

– Не должно. Но даже если – враз починим.

– Старшину видел?

– Нет.

Сам найду. И нашел, пойдя на шум. Около большого штабеля с посылками столпилось десятка три наших мобилизованных ездовых.

– Нет, вот ту нижнюю давай.

– На хера я буду все разбирать, чтобы достать для тебя нижнюю?

– Знаю я вас, хитрюг, вы все лучшее подальше попрятали, а на вид что поплоше положили.

Мужики загомонили, явно соглашаясь с крикуном. Видимо, тоже были ушлые.

– Ты мозгой своей пошевели, как я знать могу, что внутри, если я их не открывал?

– А мне почем это знать, можа ты их по весу разобрал. Те, что потяжельше, вниз сунул.

– Тьфу ты! Тогда стой и следи за своей коробкой – последним будешь.

– И послежу! Токма не последним, а крайним. Понимать надо.

– Кто сверху будет брать?

Желающих не нашлось. Похоже, мужики посчитали старшину не глупее себя, но в обман решили не даваться. Ну и пусть развлекаются – лотерея, она вещь такая.

– Ну, а чего тогда столпились. Тяжести уже загрузили? Вот, кто загрузил – подъезжайте, будем верхние коробки грузить, чтобы вам удобнее было до нижних добраться.

Вдоль состава уже бегали люди с ведрами. Как только пробегали мимо, так сразу в нос шибало запахом бензина. И судя по этому запаху, бензин был авиационный – знакомый такой еще по аэродрому запах. А вот четверо красноармейцев протащили мимо бомбу, и не «пятидесятку», а более крупную. Странно, такие были в предпоследнем вагоне на верхнем ярусе вроде. Зачем они ее оттуда сняли, так, без крана или тали, и задавить кого-нибудь может. Надо глянуть.

Распоряжался разгрузкой бомб Потапов. Судя по всему, разгружали только последний вагон, около которого сейчас стояло трое саней.

– Потапов, откуда крупные бомбы взял?

– Так в глубине вагона, командир, по низу «сотки» лежат.

– А чего ты их не грузишь?

– Так команда была «пятидесятки» грузить.

– Сотки тоже грузи, в них взрывчатки должно быть больше.

– Так они и сами тяжелей.

– Я имею в виду – больше, чем в двух «пятидесятках».

– А, понял. Сделаю.

А вот сам задумался. Может, правда, лучше мелкие забрать. Откуда я вообще взял, что стокилограммовая бомба содержит больше взрывчатки, чем две пятидесятикилограммовые? Ладно, менять тут же приказ на обратный совсем не годится. Даже если привезем десяток «соток», все одно в дело пойдут. Основную-то массу Потапов мелочью загрузил, даже если взрывчатки там меньше, то выплавлять ее проще – не нужен такой большой казан.

Через час с небольшим, уже совсем стемнело, последние самодельные сани, запряженные здоровенным жеребцом, покидали разворошенный состав. Лыжники, нагруженные в основном полупустыми мешками с овсом, часть зерна высыпали прямо на снег, куда позже было выплеснуто ведро отличного авиационного бензина, ушли раньше. Здесь оставались только саперы, готовые по команде запалить огнепроводные шнуры, что свисали из дверей заминированных вагонов или торчали из-под сложенных авиабомб. Вагоны и платформы, не подлежащие минированию, уже горели, будучи обильно политы топливом.

Первыми начали взрываться бомбы, что лежали прямо на путях на протяжении пары сотен метров правее и левее горящего эшелона. Люди и кони добавили прыти, а затем почти одновременно прогрохотало несколько взрывов и тут же были заглушены адским грохотом – сдетонировал полный бомб вагон. Взрыв был такой силы, что пылающие цистерны отбросило на несколько десятков метров, они были уже не настолько тяжелы, как пару часов назад, так как огромное количество бензина вылилось и тут же впиталось в насыпь. Последний взрыв буквально сдул пламя, что в прямом смысле слова вырывалось из земли. Но нефтепродукты настолько опасны и по своей природе склонны к горению, что через пару минут пожар снова разгорелся.

Не знаю, насколько понравится немцам фейерверк, но явно меньше они будут довольны тем фактом, что тотальному восстановлению подлежит не менее полукилометра пути. Думаю, работы здесь уж точно не на один день.

Глава 16

До Нового года три дня. Фашисты, судя по всему, здорово огребают под Москвой. Вчера приняли очередной груз. В этот раз восемь тюков, правда, один из них – это типография и бумага. Ну, как сказать типография, просто куча расфасованных по мешкам свинцовых литер, краска да чертежи наборного верстака. Верстак уже ваяют: есть у нас, оказывается, боец, работавший ранее в типографии. Набором он, конечно, не занимался, но, как выглядит процесс в первом приближении, знает. Теперь Ливанов, можно даже сказать Петр Иванович, двадцати двух лет от роду, наш начальник типографии и главный редактор газеты «За Победу», коя и является официальным печатным рупором отряда «Полоцкий мститель».

Вчера пришло сообщение из Полоцка, что фашисты устроили большую облаву. Волнуюсь за Ольгу и Анну. Боюсь, что в том, что состоялась эта облава, толика и моей вины – решение послать ультиматум коменданту Полоцка было явно не умным, но не смог настоять на своем.

От взятых в плен охранников толку было немного, что нельзя сказать о помощнике машиниста, отделавшемся при аварии сломанной рукой, в отличие от самого машиниста, которому не повезло сломать шею. Помощника звали Анжей, уже по имени понятно, что был он поляком. Сведения, полученные от него, по системе железнодорожного сообщения Рейха были высоко оценены Центром – даже благодарность объявили, прислав также целую кучу дополнительных вопросов.

Добыча взрывчатки из авиабомб большой проблемой не оказалась, кроме того, что прогреть такой объем стали и тротила, доведя тот до жидкого состояния, требовало огромного количества дров. А так как единственный котел, в который удавалось засунуть бомбу, все одно не закрывался, бомба мешала, то вода при варке частично испарялась, и приходилось периодически докидывать снег, что тоже не сокращало сроки. Потому за ночь «разливали» не больше двух бомб. Тащить мелкие авиабомбы, как я и думал, оказалось не лучшим решением. Масса взрывчатого вещества в них составляла меньше половины. Сотки оказались поинтереснее, там взрывчатки было около двух третей, но варить их было сущей мукой, а выливать после взрывчатку вообще представляло целую техническую проблему. Один из бойцов умудрился серьезно ошпариться плеснувшим тротилом, так что пришлось нагородить целую систему блоков.

Порадовали немецкие посылки. Несмотря на утверждение Мезьера о тяжелом положении с продуктами в рейхе, родственники баловали своих служивых неслабо. Основными вложениями были продукты. Чего здесь только не было, начиная от домашних колбас и сала – бойцы ранее считали, что это чисто русско-украинский продукт, заканчивая всевозможными видами консервов. По этикеткам можно было изучать не только европейскую географию, но и практически всего мира. Мясные консервы были представлены наиболее широко: от Аргентины до Австралии. С Аргентиной еще как-то можно смириться, но Австралия вроде как под британцами? Или я что-то не понимаю в мировой экономике. Были даже банки с нашей маркировкой – пришлось же им попутешествовать, прежде чем попасть к своим. Хотя не факт, что это двойные трофеи, вполне возможно, что эти продукты поставлялись в Германию еще до начала войны.

Рыбные консервы были в основном скандинавскими, хотя попадались французские, испанские и португальские. Но чаще эти страны были отмечены спиртным, причем Испания и Португалия в основном винами, хотя попадалась и граппа, а французы представили для немецкой армии крепких спиртных напитков около трети, остальное вина. Куба отметилась сахаром и сигарами. Возможно, кубинский табак был и в разнообразных сигаретах, в том числе и с изображением одногорбого верблюда, но то тайна, покрытая мраком.

Отдельно стоит отметить и сласти, от твердого как камень, наверно специально, чтобы не испортилось, домашнего печенья, до разного рода фабричных изделий, упакованных в целлофан. Обладая памятью двух немцев, многие вещи, ставящие в тупик старшину и его помощников, занимавшихся сортировкой, я опознавал, но некоторые и меня заставляли задумываться и искать подсказку в маркировке. Датское сгущенное молоко, как и консервированную патоку, тоже решил отнести к сластям. Было также много сыра, но этот был в основном либо французский, либо немецкий, впрочем, утверждать не могу, он чаще всего был без маркировки. Отдельно стоит отметить несколько банок консервированных крабов с надписью «Снатка», видно, тоже довоенная поставка.

Следующими, по объему вложения, были теплые вещи. Тут особого разнообразия не было – наполовину фабричное, наполовину домашняя вязка. В основном успехом пользовались носки, варежки и вязаные подшлемники, хотя некоторые вещи и были несколько оригинальны. Цветные полосатые гетры это еще ерунда, а вот толстые вязаные трусы – это что-то. Что примечательно, в этих трусах было завернуто несколько фотографий в стиле ню, причем подписанных некой Мартой для Фридриха, чтобы он заботился о себе и вернулся домой обязательно целым, со всеми необходимыми частями тела. Вот такая вот забота о некоторых необходимых органах.

Дальше шли подарки, которые стоило бы назвать памятными и необходимыми в быту. А именно бритвы, часы, портсигары, пара даже серебряных, зажигалки и прочее. Более чем в десятке посылок лежали кассеты с фотопленкой, а в двух даже сами фотоаппараты: «Leica» и «Contax». Было много средств гигиены: мыло, зубной порошок, коробки с тальком. Увидев круглые синие коробочки с надписью «Nivea», чуть не впал в ступор. Я точно видел такие раньше, причем видел именно сам, а не Константин и не немцы, чей памятью пользуюсь. Кроме этих коробок с кремом, были и другие, но не вызывавшие такого интереса.

Нефедов, сказав, что у него дома была такая же «Leica», предложил сделать фотографии бойцов отряда, да и вообще, не против быть штатным фотокорреспондентом. Хотя пленки было теперь много, проблема была в другом – проявлять пленки и печатать фотографии было нечем и не на чем. Думаю, имея средства, данную проблему можно решить в городе. А средства у нас есть. Кроме вещей и писем в посылках нередко находились и деньги – чаще всего немного, десять-двадцать марок и далеко не в каждой посылке, но набрали больше пяти тысяч. Блин, что я за дурак, зачем письма велел сжечь? Подумал, что сведений из них не получить, и решил не связываться. Там же, наверно, тоже можно было найти какое-то количество купюр. Не додумался, тормознул, но сейчас жалеть поздно.

Кстати, кроме всего прочего в посылках часто попадались газеты и журналы, причем журналы часто с цветными вкладками, а пара так вообще были полностью цветными. На этих вкладках чаще всего изображались немецкие красотки, начиная с Марлен Дитрих и заканчивая мало-знакомыми модельками, хотя иногда были и мужчины, но эти всегда одеты. Вторым по значимости был сюжет с попирающим что-либо арийцем. Попирал он много чего, начиная от звезды Давида, кончая башнями Кремля или нью-йоркскими небоскребами. Последней была реклама, в том числе и так запомнившегося мне крема. Не понимаю, зачем использовать такой дорогой способ печати для банального показа вещей и продуктов. Конечно, часто проскакивали и другие картинки – например, торпедные катера, атакующие корабль под британским флагом, или красиво наступающие по нескошенным полям танки, но это уже чисто для разбавления сюжета. А вот черно-белых картинок такого плана было много. Короче, господин Геббельс не зря ест свой хлеб.

Проглядев эти, позволю себе сказать, почти произведения искусства, дал команду увеличить тираж листовок. В общем, ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству. Хотя листовки у нас теперь и есть, но вот с их распространением уже намечаются проблемы – за предыдущие дни потеряли трех человек убитыми и пять лежат в нашем медсанбате с ранениями. Немцы, а скорее всего латыши, потеряли не меньше, так, по крайней мере, мне докладывают, но такой размен совершенно не радует. За последние полмесяца катастрофически упало качество разведки, теперь мы уже больше сведений получаем через посыльных из местных жителей или вообще мальчишек, чем от наших разведгрупп, вступающих в перестрелки не менее трех-пяти раз в день. Самолет тоже задолбал – постоянно крутится где-то рядом.

Очень похоже, что для немцев наше примерное месторасположение уже не является тайной вовсе, а не нападают, потому что боятся. По нашим неполным сведениям сил у них сейчас нет вовсе – гонят что возможно, на фронт, пытаясь заткнуть бреши, пробиваемые нашими войсками в их порядках. Каждый день Совинформбюро сообщает об успехах наших войск не только под Москвой, но и под Ленинградом, того и гляди со дня на день снимут блокаду с города Ленина, а от Москвы противника отбросили на десятки километров. Позавчера сообщили, что отбили Наро-Фоминск, вчера еще четыре города. Так к весне немцы, глядишь, и к нам откатятся, а мы уж их здесь встретим.

По-хорошему надо бы все одно новую базу строить, но зимой да еще при общей эйфории, что отсиживаться нам здесь осталось недолго, объяснить людям, что надо готовить запасные варианты отсидки, трудно. Не хочет никто делать лишнюю, а по зиме и очень трудную работу. Приказать, конечно, можно, но большинство не поймет. Актив-то понимает, тем более видя, как немцы сгоняют людей к железной дороге и заставляют копать траншеи и котлованы под блиндажи и огневые точки. Дорогу в предыдущие дни пощипали славно – за те десять дней, что прошли после спешного восстановления дороги, гитлеровцы вытаскивали из-под откоса еще четыре состава, это если не считать двух, что рухнули на участке, что идет на север от Полоцка. Вот у немцев таких раздумий, строить или не строить, нет. Нагнали народу, и пусть те мерзлую землю ковыряют. А главное, сделать мы особенно ничего не можем, как их разгонишь, если фашисты пообещали каждого десятого расстрелять, коли в срок не управятся.

Зря мы в эту расстрельную эпопею ввязались. Сразу после нашего гоп-стопа с эшелоном гитлеровцы опять начали хватать людей в городе и вдоль железной дороги, пообещав расстрелять их, если бандиты, то есть мы, не прекратят подрывы. Мы сдуру решили пугануть коменданта, что сами можем расстрелять пленных, а их у нас уже больше полутора десятков набралось. Ага, нашли с кем мериться. На следующий день немцы начали показательные расстрелы, ну а нам куда деваться… Короче, третьего дня пустили в расход последних двоих – думали, у фашистов хватит мозгов не нагнетать, даже предложили обменять пленных на заложников, но это уже был шаг отчаяния с нашей стороны. Что этим гадам стоило устроить обмен, а потом еще людей нахватать? Не стали, так и продолжили расстрелы посреди города, ну и мы выводили по паре человек на дорогу и там их кончали.

Теперь у нас больше пленных нет, кроме Вальтера, тот, как узнал про то, что творится, тогда еще не всех пленных в расход пустили, есть не мог, сидел в землянке и трясся. Думал, его тоже грохнем, но мы к нему уже как-то даже и привыкли. А коменданту мы второе письмо переправили, что теперь пленных будем брать только для допросов, после чего сразу уничтожать. Это сразу после его заявления об уничтожении не только взявших в руки оружие, но даже подозреваемых в сочувствии бандитам. Похоже, теперь у нас намечается полный беспредел и наплевание на любые законы, что мирного времени, что военного. Но не мы начали.

Зиновьев вошел без стука, но сразу спросил разрешения обратиться. Не нравились мне последнее время его взгляды, какие-то уж чересчур внимательные и уж больно себе на уме.

– Товарищ младший лейтенант госбезопасности, – ишь как официально, точно какую гадость задумал. – А откуда вы так хорошо немецкий язык знаете?

Ага, давно я этого вопроса ждал, надеялся, правда, что не дождусь, потому как нормальной отмазки так и не придумал. Что же, придется отмазываться по-дурацки.

– Тогда уж присаживайтесь, старшина, раз пошел такой разговор. Только давайте сначала определимся – что вас интересует больше: причина моего знания немецкого языка или личность сидящего перед вами человека? – О, как сразу подобрался. – Проблема в том, что ответа нормального у меня на ваш вопрос и нет.

И я слегка пожал плечами, ожидая реакции собеседника.

– Вашу, как вы сами выразились, личность, мы проверили, и еще будем проверять – внешне старшина спокоен, хотя я ощущаю его как сжатую пружину, – но сейчас меня интересует лишь заданный вопрос. Постарайтесь ответить именно на него.

– И как мне это сделать? Ведь вам или вашему начальству наверняка уже известно, что и в школе, и в институте я французский учил. Точнее, старался, но ни Татьяна Ильинична, это наша школьная учительница, ни Анастас Ефимович, что пытался вбить в меня эту науку позже, так в целом и не преуспели. Мать даже репетиторов пыталась нанимать, но быстро поняла, еще в школе, что дело это безнадежное, только деньги на ветер выбрасывать. Ну не давался мне сей предмет! И что – зная все это, вы поверите, будто я за те полтора месяца, что в одиночку по лесам бегал, сумел немецкий выучить? На котором до войны, кроме «Рот Фронт», ни единого слова произнести не мог. Вот и получается, товарищ старшина госбезопасности, что единственным нормальным, материалистическим объяснением этого казуса будет одно: перед вами сидит матерый враг, для которого этот язык родной.

Молчит старшина, лишь взглядом сверлит: мол, колись, мил-человек, до самого донышка колись. Все правильно, он сюда не болтать пришел – мою болтовню слушать. Авось и вылезет даже не фактик какой – так, намек на него, шероховатость мелкая. И разговор этот, чувствую, далеко не последний. Будут еще беседы задушевные, и темы для них найдутся – не на одном же немецком языке свет клином сошелся. Много у командира здешнего отряда странностей, хоть и не все видны невооруженным глазом. Но глаз-то у моего визави не просто вооружен – глаз-алмаз, что «увидит даже прыщик на теле у слона» (вот черт, опять поговорки какие-то дурацкие в голову лезут). Но до тех пор, пока явная польза от моих действий многократно превышает гипотетический вред, что способен измыслить самый подозрительный ум, разговоры эти так разговорами и останутся. Главное, чтобы у старшины не сложилось впечатления, будто я пытаюсь его обмануть или убедить в чем-то. А поэтому врать и не надо, а говорить лишь правду – о том, что спрашивают. А о чем не спрашивают – помалкивать. Вот где вы видели особиста, который заподозрит объект разработки в способности «поглощать» чужие души? Правильно, нигде. Для этого ему надо родиться лет на триста раньше и служить в Святой инквизиции.

Вот и продолжу исповедь в таком ключе: «Что могу знать, не скрываю, в чем могу быть уверен – не сомневаюсь, ну а что ни в какие ворота лезет… Вот вам, товарищ старшина, факты и ешьте их с кашей, а я в стороне глазами похлопаю, потому как сомневаюсь». Эх, как бы не переиграть!

– Приходилось ли вам слышать истории о том, как люди после травмы, повлекшей потерю сознания, внезапно обретали знания языков, на которых раньше не говорили? Судя по вашей гримасе – слышали, но не верили. Ведь так?

– Так, товарищ младший лейтенант. А вы? – вернул подачу старшина.

– Мне тоже приходилось… Как-то я прочитал, уж не помню даже где, в раннем детстве еще, вроде как в журнале «Вокруг света», старом, еще с ятями и фитами, историю… Хотя, может, и не там, я в детстве много читал, это уже когда высшее образование пошел получать, не до того стало – зубрежка. Так вот, прочитал я заметку о том, что какой-то вроде бы моряк получил травму, то ли реем каким, то ли гиком по голове его треснуло. Моряк был вроде португалец, а может, испанец, не суть важно, но, очнувшись, он заговорил по-французски, хотя до того знал с десяток фраз. Гипотез у ученых было много – одни говорили, что он мог слышать французскую речь, но не обращать внимания, а мозг все запоминал, а потом бах – и мозаика сложилась. Другие считали, что это память предков сработала – был кто-то из его предков французом, и вот таким образом потомок знания получил. Что-то еще вроде придумывали, но, вы правы – поверить в это было сложно даже подростку. И, тем не менее, был у меня такой случай, – тут я сделал небольшую паузу, хлебнув воды, – я, когда в окружение попал, сначала просто по лесам бегал, как многие. И, похоже, начал потихоньку сходить с ума от собственного бессилия: ни патронов нет, ни осознания ситуации – немцы в десяти шагах о чем-то болтают, а я не понимаю, что они в следующий момент делать собираются. А они порой такое творили… В общем, начала мной овладевать навязчивая мыслишка: «Ну его, этот французский, а вот немецкий язык мне теперь край как нужен. Как угодно: хоть бога с чертом проси, хоть башкой из дуба выколачивай знание этого проклятого языка». По крайней мере, никаких других мыслей из того периода сейчас вспомнить не могу, как в тумане был. Все вдоль дорог шатался и в обрывки немецкой речи вслушивался, пытаясь понять хоть что-нибудь. Но без всякого толка до поры до времени. И вот однажды, я тогда как раз к Жерносекам подходил, голодный был, усталый, не выспавшийся, пер прямо по дороге, да еще и винтовку нес, уже неисправную. Тут немцы и выскочили сзади, я даже звук мотора мотоцикла не расслышал, да что там – даже не помню, как они в меня стреляли. Очухался, башка раскалывается, все кружится, мордой в луже крови валяюсь. Повезло, что пуля вскользь прошла, только оглушила.

– Это оттуда у вас этот шрам на голове?

– Ну да. Встал я и сдуру поперся дальше. А немцы в деревне. Тут такая на меня злость напала – первому я просто шею сломал. До этого даже сил идти почти не было, соплей можно было перешибить, плюс потеря крови, но такого бугая завалил. Перед смертью, он-то думал, что перед моей, еще обругал меня свиньей и говнюком, а я понял, но внимания тогда не обратил. И потом, когда еще двоих убил, понял, что они кричали, но тоже ноль внимания на это. Торкнуло меня уже тогда, когда документы их рассматривал, прекрасно понимая, что написано. Тут-то до меня и дошло – сбылась мечта идиота. Правда, на этом я не остановился и иногда, когда свободный вечер выдастся, беру любой текст подлиннее на немецком языке и читаю почти до потери сознания. А для устных упражнений у меня теперь постоянный учитель есть и, что особо ценно, добровольный – Вальтер всегда рад возможности погутарить на родной мове. Так что теперь я в недлинной беседе с любым немцем за своего сойти могу… Вот, собственно, и все, – добавил я, немного помолчав. – Не знаю: удовлетворит ли вас такой ответ, но другого у меня все равно нет.

По сути своей отмазка была гнилая. И главное, этого вопроса я ждал, он не мог не всплыть, но придумать что-либо удобоваримое так и не смог. Да и чего здесь придумаешь? Так и пришлось закинуть нечто среднее между мистикой и загадками человеческого мозга.

– Я думаю, это не единственный ваш вопрос, старшина, давайте пытайте дальше.

А дальше Зиновьев вытянул на свет целый вопросник, и началось. Судя по задаваемым мне заданиям, чекисты на родине проделали большую работу, опросив, похоже, не один десяток людей. Тут были и просьбы описать школьный класс, до его ремонта в тридцать третьем году, и назвать место работы Дарьи Феоктистовны, нашей соседки по коммуналке, которая из-за своего склочного характера больше чем на два-три месяца на любой работе не задерживалась.

Короче, если бы я был не я, то ни за что не смог бы выпытать у себя настоящего такие подробности о своей жизни, а значит, и дать правильные ответы. Интересно, какие выводы сделают аналитики НКГБ, или как они по-другому называются, из всего этого? Чувак, судя по опросу, настоящий, просвеченный чуть ли не с младенчества, а способности, пусть даже к языкам, а я не удивлюсь, если и еще чего накопали, не соответствуют заданной модели. Станут резать курицу или яйцами удовлетворятся? Будем надеяться на бескровный вариант и дальнейшее плодотворное сотрудничество.

Фу-х, ушел кат проклятый. Мокрый сижу, как будто вагон с донбасским угольком разгрузил, а не языком молол. А ведь когда уходил еще и улыбнулся, глядя на темные пятна, что разошлись широко от моих подмышек. Да и фиг с ним, если он под меня так копает, то, надеюсь, настоящего врага не проворонит.

– Тащ командир, – заглянул сразу же Байстрюк, – Фефер заявился, говорит, срочно поговорить надо.

– Надо – поговорим. Пошли в баню, что-то мне помыться срочно захотелось.

– Так не топили еще, до заката часа два, фашист может еще прилететь.

– Ну, хоть пяток литров воды не самой холодной там найдется – разит, чувствую, от меня, как от борова.

– Воды точно там нет – все котлы уже снегом забили, но я с кухни принесу, у Машульки выпрошу.

– Ну, хоть так.

Жорка убежал за водой, а мы с Германом отправились к банным землянкам, на данный момент их было уже три – этого нашему штабному островку хватало с лихвой. Идти было рукой подать, но Герман успел рассказать, что в подполье его приняли, а теперь требовал санкции на то, чтобы доложить Лиховею, кем он на самом деле является.

– А он все еще не знает?

– Аня говорит, что наверняка догадывается.

– Выспрашивал у нее?

– Угу, но она ничего не сказала…

– Но в глазах было такое желание рассказать, что тот и сам понял, что дело нечисто, так?

– Похоже, так и есть.

– Ну что с вами поделаешь – контакт разрешаю. Но учти – ты точно ничего не знаешь, ни сколько партизан, но много, ни где расположились. Контакт с тобой мы держим через связных. Тебе же так безопаснее будет. Хотя если попадешься…

– Не попадусь.

– Вот это правильно – не попадайся.

А на весь вечер меня Кошка запряг. Вот какого хрена я должен подарки распределять? Я Дед Мороз? Не Снегурочка точно. Я вообще считал, что надо премировать отличившихся, а остальным раздать что останется да кому сгодится, но старшина настоял, чтобы каждому достался персональный подарок – потом народ сам обменяется, кому нужнее, но внимание к личному составу проявить необходимо. Это я уже и сам начал понимать, после того, как скомканно провели празднество Седьмого ноября. А ведь здесь это главный праздник в году – Новый год только недавно начали справлять официально, но серьезным праздником он так и не стал, чисто, чтобы Рождество принизить.

Утро началось с ажиотажа. Хотя назвать ту кромешную темень, что стояла на улице, утром язык не поворачивался. Все одно пришлось вставать. Сразу за порогом землянки столкнулся с Калиничевым.

– Как прошло?

– На, зашибись! Они там вообще нюх потеряли и мышей не ловят. С ходу сразу две тонны взяли. Послали Ваньку в Запрудье, он там с местными пацанами покалякал. Часа не прошло – гляжу, уже назад чешет. Говорит – прямо сейчас уже повезут. Смотрим, правда едут, на пять саней три полицая в охране. Ну, мы в немецкой форме да с латышским акцентом прямо выходим на дорогу…

– Кстати, не забудь потом меня научить ходить с латышским акцентом.

Василий расхохотался.

– Ну, в общем, мы у них винтари поотбирали, дали по шеям и прогнали. По документам везли они две тонны, причем четыре лошади и сани с ними не крестьянские, а спиртзаводу принадлежат. Естественно, мы их тоже экспроприировали, ну а мужиков, что за водителей кобыл были, заставили по бочке перегрузить, на каждых санях как раз их по четыре было, да и тоже с миром отпустили.

– Не надо так рисковать, стоило что полицаев, что мужиков придержать.

– Пустое. Рации в Запрудье нет, а телефонные провода мы срезали, не дураки. Мы вообще там про́вод много накромсали, сгодится саперам. А к заводу мы еще наведаемся, там нива непаханая.

– Думаешь, будет так же легко.

– Так, конечно, уже не будет, но, судя по всему, немцы все силы сконцентрировали в нашей округе, а в других местах все на местную полицию скинули. Да, полицаи там гораздо наглее, чем наши, – видно, силу за собой чуют. Надо бы несколько рейдовых групп по дальним окрестностям запустить, только серьезных, может, даже с минометами. Поспрошать у местных, кто особо безобразит, да и в расход их. Заодно и внимание отвлечем.

Со стороны замерзшего брода раздались тревожные выкрики. Мы с Калиничевым сразу бросились туда. Встретили четверых явно измученных бойцов, видно было по тому, как они с трудом шли на лыжах, таща двое носилок.

– Кто старший? – тут же выкрикнул Василий.

– Младший сержант Кулик! – ответили с носилок.

– Что произошло?

– В засаду попали. Метлин мертв, меня и Тарасова ранило. Как Каповищи проходили, заметили немцев, обстреляли, одного как минимум зацепили, а через полчаса сами под Пиховщиной под пулемет попали. Еле ушли.

– Метлин точно мертв?

– Да, его тоже вытащили, уже труп. Потом спрятали, сил уже не было еще и его переть. Тарасов сначала сам шел, но потом и его нести пришлось, а меня сразу в ногу.

– Хорошо, быстро в санбат. Только все нормально прошло, – это он уже мне, – и тут на тебе.

Подбежавшие красноармейцы уже перехватили раненых и уносили в глубь лагеря.

– Жизнь она, Василий, как зебра – полоса белая, полоса черная.

– Знаю, говорил ты уже, и про жопу в конце тоже.

– Ну, до этой части тела нам пока далеко, но стоит быть готовыми. Так и не нашел в их системе патрулирования никакой схемы?

– Нет, всю дорогу из головы не выходит. Если бы это были немцы, то что-нибудь нащупали, а так они, похоже, не глупее нас. Ты сразу предупредил, чтобы у нас никакой схемы не было, они, наверно, тоже это поняли, как пару раз мы их на маршрутах зацепили – и как отрезало.

– Надо их на выдвижении из города брать.

– Опасно. Они быстро растекаются, а на окраине сами можем под удар попасть.

– Ладно, есть у меня одна мысль, но она мне не нравится самому.

– Слишком опасно?

– Не для нас.

Тихвинский сделал морду кирпичом и сунул документы часовому, тот глянул одним глазом и вернул их обратно. Я тронул машину мягко, слава богу, что груза немного и закреплен он хорошо – ну что такое восемь пятидесятикилограммовых авиабомб для «Блица», семечки.

Второй сложный этап, инфильтрацию в город, прошли без проблем, как и первый, – подогнать машину к городу с запада. Для этого пришлось прилично километров по округе накрутить. По ненаезженным дорогам и проселкам. Из-за этого везли с собой полтора десятка бойцов, которые и толкали машину, когда она умудрялась завязнуть, а умудрялась часто. Людей высадили всего в паре километров от пригородов, когда дорога приняла хоть немного похожий на себя вид. Там же Крамской настроил и механизмы подрыва – целых три разных вида, один даже химический, в который надо залить полбутылки кислоты прямо перед употреблением. Так что теперь мы с Тихвинским ехали на огромной бомбе, которая теоретически сама по себе взорваться не может, а вот про практическую сторону данного процесса гарантий никто дать не готов.

До казарм гарнизона, расположенных в школе, доехали без проблем. Тихвинский выскочил из машины и за полминуты, тыкая бумагами и взрыкивая, убедил часового, что машине место как раз в школьном дворе. Махнув мне рукой, давая разрешение на въезд, сам развернулся и быстрой походкой двинулся прочь.

Точка, где я должен был оставить машину, была определена заранее. Точнее не точка, а некий район около стены, где под прямым углом сходились две школьные постройки. К этому углу машину задом и подогнал, даже если кто и захочет заглянуть внутрь, то это не так легко будет сделать. Быстро приподнял сиденье, где раньше восседал старший машины, дернул две чеки и опростал бутылку кислоты в нужную емкость. А вот теперь надо делать ноги – Крамской божился, что пятнадцать минут у меня будет, но и полчаса может пройти запросто, наши кустарные взрыватели не обладали точностью хронометров.

– Куда мой обергефрайтер убежал? – спросил часового, делая вид, что никуда не спешу.

– К интендантурату Мезьеру пошел, чего-то ему там завизировать надо. Сказал, что тебе тоже к нему идти.

– А я погреться думал. Жаль. А куда идти-то?

– Сейчас по улице налево, а через два квартала еще раз налево. Там найдешь. Чего привезли-то?

– Военная тайна, – я грустно хлюпнул красным распухшим носом и вытер слезящиеся глаза. – На самом деле какие-то матрасы и доски.

– А, – обрадовался часовой, – пополнение намечается, это хорошо. Надоело уже через день на ремень.

– Чего так, людей не хватает?

– Ага, у нас тут бандиты совсем озверели в своем лесу. Наших три четверти каждый день эти леса прочесывают. И что ни день, то либо убитого, либо раненого притаскивают, а когда и не одного. Зато партизан этих уже с тысячу перебили.

– Ух ты, молодцы! У вас тут, гляжу, хуже, чем на фронте.

– На фронте сейчас тоже не сахар, но и мы тут не отсиживаемся.

– Ладно, пойду я, – говорю, поправляя прикрывающий шею, подбородок и рот шарф. – Обергефрайтер злой сегодня.

– Я заметил. А ты чего такой больной и за рулем?

– Некому. У нас две трети роты под Москву забрали. Зато мне машину из нового пополнения дали.

– Да, я заметил, что краска свежая. Номера и тактические знаки тоже.

Вот гад глазастый.

– Сам только вчера рисовал. У вас сегодня праздник будет?

– Конечно, Новый год грех не отметить. Надеюсь, последний военный.

– Точно, желаю, чтобы как можно больше ваших в следующем году совсем не воевало.

Да, идеально было бы рвануть их именно ночью, но опасность разоблачения нашей закладки сильно возрастала. Ничего, их и сейчас в казармах полно, вон в окна выглядывают. Все-таки удачно, что между Рождеством и Новым годом немцы решили снизить активность, подкормиться и отогреться. Нет, они и сейчас по лесам нашим шарятся, но стало их много меньше.

Свернул я налево, но к Мезьеру, конечно, не пошел – в одном из переулков меня ждали розвальни с сеном, в котором уже сховался Евгений.

– Помчали, Степан, – скомандовал я Глухову, когда устроился рядом с Тихвинским и выплюнул комок смолы, долженствующий изображать флюс.

Вообще в этот раз я прибег к мимикрии основательно, кроме своих способностей, привлекая и подручные средства. Естественно, без них мог бы и обойтись, но не стоило так сильно отсвечивать. Флюс из смолы, кстати, предложил Зиновьев. Не такое уж и гениальное предложение, но стоило пойти на поводу у старшины, пусть считает себя талантливым придумщиком.

С момента взвода взрывателей прошло уже двадцать две минуты. Мы, что взрывная команда, что мужики из Залесья, сидели вокруг самовара и пытались пить чай. Точнее, мы с Тихвинским, уже переодетые, пытались, а остальные нормально себе пили и заедали натуральными баранками. Дело в том, что из соображений секретности прибывший вчера «дровяной обоз» был не в курсе нашей сегодняшней операции, но все равно мужики поглядывали на нас с интересом – понимали, что телодвижения наши неспроста.

И тут шарахнуло! До школы было не меньше полукилометра, но удар был силен, особенно полами по ногам, причем этот удар пришелся чуть раньше, чем грохот от взрыва. Что-то зазвенело и посыпалось на пол. С резким щелчком треснуло стекло в оконной раме. Степан поглядел в нашу с Евгением сторону уважительно и слегка ошарашенно.

– Ну, вы, блин, даете!

Отвечать ничего не стал. Чего я на самом деле могу сказать? Жаль, не удастся сегодня вечером к Ольге проскочить, вряд ли после нашей диверсии ей поспать придется – хирургу работы на всю ночь должно хватить. И остался ли жив часовой? По сути, не должен, до него там меньше тридцати метров было, даже если сменился, то тоже вряд ли – машина возле караулки немецкой как раз и стояла. Меня он фиг признает, я опять имел вид желтомордого задохлика с синяками под глазами, а вот Женю нужно снова перегримировывать. Но для этого у нас все было, по крайней мере пара свежих фингалов ему не помешает.

– Степан, тебе придется с Евгением немного подраться. Смогете?

– В лучшем виде отделаю.

– Но-но, у меня второй разряд по боксу, так что отделаю тебя как раз я.

– Забьемся?

Ну, прямо как дети.

– Так, бить будете по очереди. Аккуратно, но сильно. Понятно.

Народ поскучнел – ну да, выпить, закусить, подраться, что еще надо, чтобы снять стресс.

– Что с листовками? – спросил у Фефера.

– Передал. Сказали, спасибо, но мало.

Триста листовок для города это, конечно, капля в море, остальное ушло на просвещение окрестностей.

– Про бумагу спросил?

– Клятвенно обещали, что будет. Сам Павел Ильич обещал кровь из носа.

– Кто?

– Да Лиховей.

– Кстати, как прошла встреча?

– Нормально, как вы и обещали, даже не удивился.

– О беседе с командованием не просил?

– Нет, даже не упоминал. Завтра должны были еще раз встретиться, но боюсь после этого, – Герман мотнул головой в сторону окна, – не получится. А чего рванули-то?

– Угу, вероятно, многие сегодня и завтра будут сильно заняты. А сегодня из дома лучше не выходить. А рванули казармы.

– Сильно!

Как бы подтверждая мои слова, за окном раздался выстрел, затем еще два и короткая автоматная очередь. Нет, дома лучше.

Стрельба на улице, хоть и редкая, велась до ночи, ночью же только усилилась – похоже, немцы здорово перенервничали и палили по каждой тени.

Количество немецких патрулей в городе не возросло, но теперь они передвигались не меньше чем по пять человек. Похоже, сегодня в лес никого не погнали или наша диверсия не удалась – слишком уж много немцев на улицах. Документы, пока дошел до госпиталя, проверили трижды. У входа также стоял усиленный пост из трех солдат. Снега перед входом почти не было – какая-то смерзшаяся темно-бурая масса. Промурыжили меня на входе минут двадцать, но в здание госпиталя все ж таки пустили. Первое ощущение это запах! Такого насыщенного запаха карболки, крови и гниющей плоти раньше здесь не было. Амбре было много сильнее, чем в наших санитарных землянках.

Просидев еще два с половиной часа, наконец, увидел Ольгу, точнее ее полупрозрачную бледную тень. Да уж, измотали сивку крутые горки. Даже радости в глазах при виде меня не появилось, одна глухая усталость. Это что, охлаждение чувств или, правда, до того умаялась?

Поговорить нормально не удалось. Оля сунула мне в руку какую-то коробку и шепнула, что через пару часов, если еще чего не случится, будет дома. Коробка была увесистой, кроме таблеток, там оказались и ключи. За два часа сумел, ничего не спалив, ну если только излишне пережарил, приготовить сносный обед.

Хозяйка не вошла, а чуть ли не вползла в дверь.

– Я спать…

Э нет, так не пойдет.

– Ты когда ела в последний раз?

– Не помню. Вчера…

– Тогда еще полчаса без сна переживешь.

Пришлось сначала умыть девушку ледяной водой, а затем кормить едва ли не с ложечки. Все же я чувствовал за собой вину – работы хирургам госпиталя мы подбросили порядком. По словам очевидицы, что клевала носом над тарелкой, после взрыва в госпиталь доставили тридцать два человека. Но это было просто последней каплей, до этого в течение месяца нарастающим потоком везли раненых. В основном из-под Москвы. В последние дни этот поток особенно усилился, и, что самое неприятное для хирургов, массово пошла гангрена. До того тоже попадались запущенные ранения, но сейчас, вероятно, на фронте истощились запасы медикаментов и перевязочных материалов, кроме того, большое количество обморожений вносило свою лепту. Вот почему у них вонь такая стоит.

– Каждая ампутация – это не просто кошмарная работа, где кровь, гной и вонь. – Произнося эти слова, девушка продолжала монотонно жевать, похоже, это никак не действовало на ее аппетит, да и аппетита того было чуть-чуть. – Это еще слезы и крики. Здоровые мужики ревут, как дети, отказываясь от ампутаций. Им объясняют, что иначе они просто умрут, но сначала сгниют заживо, но те ничего уже не понимают. Я помню, как такие же немцы еще осенью шутили и пытались заигрывать, сейчас их как будто подменили: худые, обмороженные, глаза затравленные. Костя, по-моему, в них что-то ломается, не во всех, но во многих попавших к нам.

Ну да, еще месяц назад это были победители, пусть даже кому-то из них и не везло, но теперь из несущих смерть и боль они превратились в эти смерть и боль принимающих. Тяжело – из сверхчеловека в измученного болью и страхом калеку.

– В городе тоже все плохо… – глаза у Ольги уже закрылись, и теперь она отхлебывала теплый напиток из морковного чая, скорее, на ощупь. – Медикаментов нет, а среди гражданских тиф, скарлатина, пневмонии, грипп, даже несколько случаев холеры. В таких условиях почти все это смертельно. Вы у себя там внимательно…

Ее голова окончательно упала на грудь, и девушка засопела. Раздевать не стал, просто перенес на кровать и укрыл получше. Похоже, она так проспит сутки. Если дадут, конечно.

Проснулась Оля к вечеру, точнее, встала по нужде. Тут я уже усадил ее еще раз за стол, за которым она уже кое-как проснулась.

– Никто не приходил?

– Стучались пару раз. Ты не слышала, а я не вылезал. Тебя насколько отпустили?

– До утра. Ты извини, но я сейчас поем и опять спать – неизвестно, когда следующий раз домой попаду.

– Да ничего, я терпеливый. Если что, я знаю недалеко один бордель. Так себе, конечно, но при длительной голодовке…

– Ого, – в голосе девушки прорезался язвительный интерес, хорошо – значит, оживает. – Это с каких это пор ты стал подобными заведениями интересоваться?

– Точно пору не скажу, но интерес давний, наверное, а вот само заведение с месяц как обнаружил. Не понравилось, пришлось одну особу из местного личного состава даже силой забрать. Вам, кстати, медсестры не требуются в госпитале?

– Ты разговор на медсестер не переводи.

– А я не перевожу, я его для того и завел. Надо одну девушку на работу устроить, а то по моей милости она теперь безработная, хотя точно могу сказать, что работа та ей не нравилась. А к вам в госпиталь, небось, без протекции никак?

– Медсестрой вряд ли, санитаркой можно попробовать. А теперь рассказывай, что за история.

По мере рассказа едко-гневный взгляд слушательницы все более теплел, пока в уголке одного из глаз не показалась слезинка.

– Ладно, пристрою я твою Джульетту, Ромео, но гляди – если что, я на ампутациях руку набила. Колонку топил?

– Да, но, может, уже не очень горячая.

– Тогда я мыться, и если в процессе не сильно устану, то, может, и не сразу усну. Лови момент.

– Ага, все-таки опасаешься, что в бордель ночевать уйду? Или поняла, насколько я лучше, чем грелка.

– Не льсти себе, человек-грелка, это все мягкое женское сердце, которое тебе удалось разжалобить своей сказкой.

Глава 17

Хотя само празднование Нового года и, соответственно, награждение подарками или одаривание наградами произошли без моего участия, но шум в лагере до сих пор стоял, как в улье во время роения. Уже не один человек успел похвастаться передо мной обновками и заодно поблагодарить. Больше всего впечатление на меня произвел Вальтер. Он сидел у входа в свою оружейную мастерскую и сжимал в одной руке банку консервов, видно было плохо, но, кажется, это было датское сгущенное молоко, а во второй губную гармошку.

– Чего сидим, работы нет?

Вальтер вскочил, приняв стойку «смирно».

– Нет, товарищ командир. Срочной нет.

Ишь, раньше все пытался господином называть. Исправляется.

– С чего вид такой задумчивый – прямо Кант с Гегелем в одном флаконе?

– А вы знаете, что я родом из Кенигсберга? И Иммануил Кант является моим родственником, очень дальним, правда. Вот к Гегелю точно никакого отношения не имею. А задумался… Вы верите в предзнаменования?

– Трудно сказать, в приметы, наверное, скорее да, а вот в предзнаменования вряд ли.

– А я начинаю верить. Нас с сестрой воспитывала тетка. Кирса помнит мать, а отца уже не помнит. Я мать не помню, а отца вообще не видел – он погиб перед самым концом войны, мне тогда двух лет не было, а сестре только исполнилось пять. Но я уже помню послевоенные годы, особенно то, что всегда хотелось есть. Мама умерла в девятнадцатом. Кирса говорит, что она вообще не ела – все отдавала нам. Тогда даже горсть овса была сокровищем. А я помню день, когда впервые досыта наелся. В тот день самым вкусным, невообразимым по великолепию блюдом было сгущенное молоко. Тетя Сиглинд уже не помнит, как эта банка ей досталась, а может, не хочет говорить. Тетя была младше мамы на пять лет. Она так и не вышла замуж, но у меня есть кузина. С ее рождением мы прекратили голодать. Кто ее отец, я не знаю, да и не стремлюсь узнать, это не мое дело, но Ханну я люблю, как родную. Даже не из-за того, что ее рождение спасло нашу жизнь. Она великолепная девушка, такая же красавица, как ее мать, и очень добрая.

Вальтер помолчал, о чем-то задумавшись или вспоминая.

– Точно такую же гармошку она подарила мне на пятнадцатилетие. У нас с Кирсой никогда не было карманных денег, понятно, пока мы не нашли работу, а у Ханны они откуда-то появлялись. Иногда она их даже тратила, понемногу, но в основном собирала – пфенниг к пфеннигу и три раза в год делала подарки на день рождения. Мне, матери и Кирсе. Мы с сестрой тоже дарили ей подарки, но купить ничего не могли, а потому мастерили своими руками. Она так радовалась. Так вот, та гармоника была первым подарком, на который она скопила денег, и это был подарок для меня. Когда ей исполнилось девять лет, она вдруг начала приносить домой различные сласти. Понемногу, первый раз она принесла малюсенький сладкий пирожок с патокой и разделила его на четыре части – всем досталось по совсем крохотному кусочку. Мы с сестрой спрашивали, откуда она взяла деньги, но та упорно молчала, как и тетя Сиглинд. Так продолжалось с месяц, пару раз в неделю Ханна приносила что-то вкусное и делила на четыре равные части, а потом как отрезало. Через три месяца она сделала мне подарок на день рождения.

Да, наверное, так бывает, но совпадение странное. Как Кошка сумел так подгадать с подарками для Вальтера – губная гармоника и сгущенка не самые частые вещи, что нам попадались среди трофеев. Достанься Вальтеру бритва и крем, я бы не удивился. Может, старшина что-то вызнал про нашего немца? Надо будет спросить.

– Надеюсь, сейчас с твоими родственницами все нормально. Переживают, конечно, что от тебя нет вестей, но похоронное извещение командование вряд ли направило. А знаешь что, напиши несколько строк, ну, типа – жив, здоров, нахожусь в плену… Хотя нет, про плен не пиши… Скажи, что выполняешь важное задание и до конца войны от тебя вестей не будет.

– А можно?

– Можно, но учти, я сначала прочту.

– Конечно.

– Тогда иди, сочиняй, пока работы срочной нет. Учти, письмо может попасть не в те руки, и твои любимые родственницы тогда пострадают. Так что больше тумана, меньше конкретики. Короче, ты понял. Если не сможешь, то лучше пусть они остаются в неведении.

– Я знаю, как написать.

– Тогда дерзай.

Сзади кто-то прокашлялся, не в смысле простужен, а хочет отвлечь меня от занимательной беседы на тему доброго и отзывчивого немецкого народа. Ну, точно, Кошка стоит и так выжидательно на меня поглядывает. Машу Вальтеру рукой и делаю пару шагов навстречу старшине.

– Жаловался? – улыбается Кошка.

– Да нет. А на что?

– Что не расстреляли.

– Не понял.

– Мы же, как расстрелы начали, так Вальтер с лица спал, даже аппетита лишился, видно, ждал, что и его в расход пустят. А когда Нефедов приказал его в строй поставить, перед награждением, так вообще чуть ли не под руки держали.

– Ну и чего издевались над ним, не могли сказать, что никто его расстреливать не собирается?

– Да говорили, – старшина махнул рукой. – Только без толку. На самом деле награждать его не собирались, но пришлось, дабы в чувство привести. Ты бы видел его глаза, когда из строя вызвали, а уж когда он осознал, зачем…

– Ну, Леонид Михайлович, вы к тому же с этими подарками еще и в струю попали. Хотя, думаю, он нашел бы, как любой штукенции особый смысл придать. Тяжелый отходняк, однако. Ты бы его работой какой-никакой загрузил, а то так можно и с глузду съехать.

– Сделаю. Я вот что хотел? Нефедов с Калиничевым двойной состав сегодня ночью в дозор запускают, да на несколько дней вроде как. Тогда людям нужно усиленный паек выдать, так неплохо бы под это приказ получить. У меня такие затраты по смете, понимаешь ли, не проходят.

– Так… А с чего такая движуха?

– Немцы вроде как все загородные патрули свернули и в город согнали, вот и хотят командиры поляну под себя забрать.

– Ну, это правильно, конечно. Они где?

– Где-то в ротных лагерях. И вроде как собираются опять мясной цех потрепать. Малец от Гринюка прибежал – похоже, немцам в Жарцах приказ пришел сворачиваться. Они всю скотину, что еще не переработали, забивают и готовятся грузить тушами, да и сами собираются тика́ть. Первый взвод второй роты уже на перехват ушел. Может, и успеют.

Только на следующее утро узнал, что не успели, и не успели буквально чуть-чуть, что, как известно, не считается. Даже хвост автоколонны из четырех грузовиков увидели, но не побежишь же за ними бегом? Правда, колонну эту у Полоцка обстреляли другие наши бойцы, но также без особого успеха.

– Что еще у нас плохого, товарищ лейтенант?

– Вроде ничего, – Калиничев удивленно глянул на меня. – Потерь за три предыдущих дня не было. Сейчас наши люди блокировали бывшие позиции противника и пути подхода к ним, как товарищ капитан и приказал. Оттеснить нас немцы смогут, только сконцентрировав крупные силы на направлениях выдвижения, что сейчас им сделать сложно. Считаю, что в данный момент они способны выставить один, максимум два, мощных ударных кулака, но во втором случае им придется совсем оголить город. Поступили сведения, что кто-то, скорее всего ваши уголовники, совершил нападения на городские склады.

– Ну, положим, они такие же мои, как и твои.

– Извините, вырвалось.

– Да, ладно…

– При этом, мы не сможем долго держать такое количество людей в отдалении от базы: мороз, очень длинные переходы, что для смен, что для снабжения продуктами.

– Они у тебя что, в полях да лесах сидят?

– Нет, конечно – в деревнях. Пока половина греется и отдыхает, другая, все одно, службу несет – не дай бог прошляпим фрицев. Но даже в таком режиме, максимум через неделю, боеготовность изрядно снизится. Устают люди: холод, постоянное напряжение…

Это он прав, хоть у нас и некоторое затишье, но постоянный стресс ни здоровью, ни боеготовности плюсов не прибавляет.

– Проблем с местными жителями нет?

– При мне не было.

– А у местных из-за нас проблем не будет?

– Тут точно ничего не скажешь, как немцам шлея под хвост попадет.

– Подготовьте им, на всякий случай, расписки о конфискации продуктов.

– А стоит?

– Забирать ничего, конечно, не стоит, если, разумеется, сами не предложат, а расписки выдать. Пусть считаются пострадавшими. Только осторожно, как бы немцы не прознали, а то подведем людей под цугундер. Да, не знаешь, Степан Юльку в город уже отвез?

– Не в курсе. Узнаю.

– Не дергайся, занимайся своим делом. Что с движением на железной дороге?

– Как второго января состав уронили, так он с тех пор и лежит. Движение прервано полностью. Дорога на север тоже не используется – мы там несколько рельсов поглубже в лес утащили. Не быстрей, конечно, чем взрывать, но экономнее. Шпалы тоже унесли.

– А что в составе, что-нибудь ценное есть?

– Не похоже, какие-то бетонные конструкции на платформах.

– Жаль, этого нам не надо. Что с шоссе?

– По ближнему движения нет, северное и то, что за Полотой и железкой, периодически навещаем, но там только крупные колонны с охраной. Обстреливаем, минируем, не даем расслабляться. Появилась, точнее вернулась, старая идея под Замошье сходить, пока немцы в городе блокированы.

– Это ты про пресловутые корпусные склады Байстрюка?

– Про них, родимых.

– Разведку посылал?

– Только сегодня вернулись.

– И что там?

– Тишь и гладь.

– Совсем движения нет?

– За два дня… ну, почти – ноль.

– И чего тогда туда переться?

– Так охрану не сняли!

– Много? Охраны?

– Немцев с десяток и полицаев пять или шесть. Полицаи на воротах стоят, снаружи, а немцы внутри службу тащат.

– Вооружение?

– Один пулемет точно есть: или «максим» или «ноль-восьмой» немец. Автоматов не заметили, только винтовки.

– Есть план?

– Есть. Старый, с уточнениями.

– Излагай.

Все оказалось даже проще, чем предлагал Василий. Немцы тут вдалеке от фронта совсем расслабились, невзирая на почти осажденный Полоцк. На счет осады это я так – для красного словца, потому как вся наша осада состояла из полутора десятков усиленных пулеметами секретов с восточной стороны города. Хотя, секрет из пяти-шести человек с двумя пулеметами, это уже не секрет, а, считай, крупная засада или огромная кость в чьем-то горле.

Короче, не скажу, как службу тащат немцы, но полицаи точно каторгу отбывают. Хотя какая это каторга, когда половина каторжан на ночь по домам разбегается? Причем половина – большая, а именно трое из пяти. Оставшиеся двое запираются в будке, что перед воротами, и носа на улицу не кажут. Наверно, надеются на бревно, что поперек дороги лежит. Не понимаю, вообще, зачем они его положили – или думают, их будут атаковать в автомобильном строю, потому как ничему и никому другому бревно это в принципе помешать не может, только если споткнуться об него в темноте. Немцы службу ночью несут, но судя по всему, у них два одиночных поста, сменяемые каждый час, – такая частая смена, по всей вероятности, из-за мороза, что стоит на улице. Ночью температура явно уходит ниже двадцатиградусной отметки.

Основная проблема состояла в том, что немецкая караулка находилась в одном из трех здоровенных сараев, из которых данные склады и состояли, а из этого сарая было минимум четыре выхода. Так что легко блокировать караул не получится, если не прихлопнуть всех сразу, то выкуривать немцев будет нелегко. А еще пулемет. С ним тоже странность – вытаскивают его только днем, а ночью затягивают в караулку. То ли не верят, что ночью на них напасть могут, то ли вообще его для проформы держат, типа вдруг начальство приедет – пулемет на месте, бдит. По ночам же начальство не ездит, потому и пулемету отдых. Жорка, правда, наблюдая, как немцы кипяточку в кожух подливают, предположил, что боятся заморозить машинку ночью, но Потапов на это заметил, что можно просто не полностью воду заливать, тогда кожух не разорвет. Так что данное поведение немцев – тайна.

Пулемет все-таки оказался немецким, на колесном станке. Автоматов, похоже, у них нет, только винтовки, даже не карабины, длинные. У полицаев стандартные трехлинейки. Гранат ни у кого не заметили, но гранаты это такое дело – могут и в кармане лежать, и в караулке прятаться.

Действовать решили по старой доброй диверсионной традиции под утро. В будке у полицаев свет керосиновой лампы горел еще час, после того, как те скрылись в своем убежище. Как они там спят без печи, не знаю, но греются, похоже, самогонкой. Пару раз за ночь дверь открывалась, но никто не выходил – отливали прямо через порог. Строеньице было совсем хилое, сколоченное чуть ли не из горбыля, поэтому на нейтрализацию данного объекта выделили четырех человек при пулемете – в крайнем случае, просто изрешетят в дуршлаг вместе с содержимым.

Снять часовых также не оказалось излишне сложным делом. Никаких подползаний с кинжалом в зубах и прочей романтики – выстрел в голову, хоть и ослабленным винтовочным патроном, из длинноствольного оружия с глушителем шансов мишени не оставляет. На всякий случай первых стрелков поддержали и вторые, у тех задача была проще – попадание в корпус. Что неудивительно, и те, и другие справились «на отлично». Вообще, за прошедшие несколько месяцев, как отдельные бойцы, так и подразделения в целом, стали здорово отличаться от себя прежних. Не все эти отличия пошли в лучшую сторону – да, некоторая самоуверенность хороша, но только когда она не превращается в наглость, а многие бойцы стали страдать недооценкой противника. В некоторых случаях ухудшилась дисциплина, и не всегда слегка. Вот и в этот раз не все пошло по маслу.

Недавно выпавший снег, не скованный в наст морозом, в ночной тишине не просто похрустывал под ногами, а буквально предательски вопил, что кто-то совсем не вовремя пробирается к немецкой караулке. У Крамского что-то не заладилось с зарядом, коий должен был вынести двери караулки. Вот тут Епишин с Потаповым и отличились. У обоих были приготовлены связки из немецких «толкушек». Решив взять немцев нахрапом, они подскочили к двери – Потапов приготовил связку, причем сразу умудрился активировать запал, а Епишин со всей дури рванул на себя дверь. Вот только немцы оказались тоже не дураки, и через секунду несостоявшийся вырыватель дверей сидел в снегу на пятой точке, с дверной ручкой в руках. Кстати, это его и спасло, потому как пробившие дверь пули просвистели у него над головой, одна даже шапку с собой прихватила.

– Василь! Тикай! – заорал Григорий во все горло, замахиваясь связкой.

На счастье Епишина, да и самого метателя, у «двадцать четвертых» замедлитель горит несколько больше, чем у наших гранат, – в среднем секунд семь. Епишин стартовал из положения сидя и помчался на четвереньках, оставляя за собой разрыхленную канаву с медленно оседающей снежной пылью. Это спасло его во второй раз – теперь к отдельным винтовочным выстрелам, дырявящим дверь, присоединился пулемет, ливанувший пули широким веером. Очередь снова прошла выше мчавшегося на карачках Василя, но рванула бок Потапова. Тот покачнулся, но все же отправил гранатную связку под дверь, и рванул в другую сторону. Хоть и раненный, но бежавший на двух ногах Григорий сумел отдалиться от взрыва все же дальше, чем Епишин. К тому же он хоть примерно знал, когда раздастся взрыв, потому ни взрывная волна, ни осколки не повредили вовремя упавшему бойцу. А вот второго пара осколков приласкала в повернутую в сторону взрыва кормовую часть, заодно и уронив мордой в снег.

Взрыв, хоть и прозвучавший снаружи, немцев тоже изрядно приложил – стрельба прекратилась. Теперь вход был свободен – взрывом снесло не только дверь, но и разметало часть стены, сделанной, как и будка на входе, из обыкновенных досок. При этом внутрь обрушился и кусок кровли вместе со снежным сугробом, образовавшимся из-за слишком пологого ската крыши. Точнее, с частью снежного сугроба, другая его половина, сорванная ударной волной, сейчас медленно оседала кругом.

Крамской, наконец, справился с зарядом, и хотя двери, что надо было подорвать, уже не было на месте, решил довести дело до логического конца. Запалив кусок огнепроводного шнура, бегом направился к краю стенного провала. Немцы то ли расслышали, что после такого взрыва было крайне проблематично, то ли почуяли, но пара выстрелов изнутри разорвала наступившую тишину, впрочем, не помешавшие саперу забросить следующий подарок и ретироваться.

Второй взрыв не породил осколков, как первый, но принес обороняющимся гораздо больше урона, а нападающим меньше – Епишина оттащили уже за угол склада, а Потапов заполз за другой сам и сейчас возился там, видимо, пытаясь перевязать рану или просто остановить кровь. После этого взрыва рухнула еще часть стены, снег снова взметнулся вверх и послышались крики боли. Теперь можно было продолжать действовать по ранее утвержденному плану, первая часть коего бездарно пошла псу под хвост. Так как зайти внутрь стало много проще, к пролому метнулись сразу пятеро штурмовиков. Использовать гранаты они не стали, что естественно – теперь их не защищали от осколков стены, а тут же открыли плотный автоматный огонь. Меньше чем через полминуты все было кончено.

Оставалось разобраться с полицаями. Те совершенно не подавали признаков жизни. Поверить в то, что они не слышали грохота взрывов и стрельбы, было сложно – вряд ли они смогли столько выпить.

– Эй, граждане полицейские, – закричал Байстрюк. – Харэ ховаться. Выходи по одному. Без оружия.

А в ответ тишина.

– Ну как хотите, тогда мы сначала вашу хибару из пулемета причешем, а потом подпалим. Коли сразу не убьем, то перед смертью согреетесь.

Дверь приоткрылась.

– Товарищи… Не стреляйте…

– Вот же ж, твою-то мать… Дружбан у меня сыскался… Давай вылезай, гнида!

Сначала один, а затем другой полицай выбрались из будки и встали рядом, заметно дрожа – то ли от холода, то ли от страха. Одеты оба были в тулупы, но вот белых повязок с надписью «Polizei» уже не было. Замаскировались, однако.

– Товарищ младший военюрист, – громко обратился к Тихвинскому. – Займитесь гражданами-предателями.

Граждане-предатели задрожали еще сильнее. Так как район был не наш, точнее, мы в этом районе почти не оперировали, то информации именно на этих коллаборационистов у нас не было. Если во время допросов сами не проболтаются о своих возможных преступлениях, то, по всей вероятности, отделаются легким испугом и разбитыми физиономиями. Ну и расписки, конечно, напишут о готовности сотрудничать с частями Красной армии. Начнут гадости творить – их даже ловить и расстреливать никто не станет, переправим эти расписки куда надо – их немцы сами шлепнут. Таких расписок накопилось уже немало – Калиничев скоро месяц как собирает их со всех, кому не сильно доверяет. Тихвинский предлагал вообще со всех полицаев и старост собирать, но на это я не дал согласия, так легко оттолкнуть от себя тех, кто помогает не за страх, а за совесть, а те, кто за страх, будут еще больше бояться.

Пришло время разобраться, чего немцы здесь охраняли. Короче, предчувствия меня не обманули – ни хрена тут нет. Не то чтобы совсем ни хрена – пиломатериалы, пара сломанных грузовиков, немного шанцевого инструмента, разрозненные части каких-то машин, в том числе три полуразобранных или полуразворованных, хотя кому они могут понадобиться, локомобиля, немного шпал, рельсов, и все. Какого черта сюда приперлись? Хорошо еще что убитых и тяжелораненых нет – Потапов получил касательное ранение, хотя одно ребро вроде сломано, Епишев же два осколка на излете в задницу. При этом убили десяток гансов, возрастной категории «от сорока пяти и выше» и взяли в плен пару обосравшихся полицаев. Результаты просто поражают воображение!

– Старший лейтенант, – позвал командира третьей роты Серегина. – Оставь одно отделение, пусть подготовят тут все, запаливают и догоняют.

Хоть и не понимаю, зачем немцы здесь сидели и охраняли этот хлам, но по старой хохляцкой пословице – что не зъим, то понадкусываю. Раз для чего-то фрицам этот склад был нужен, то надо, на всякий случай, уничтожить. Лучше бы, конечно, такой тактики придерживаться не на своей земле, но пока придется так.

– Леший, – вот Тихвинский нарисовался. – С одного я подписку взял, а второй конченое дерьмо – надо бы в расход.

– Так расходуй! Или мне самому его пристрелить? – настроение ни к черту, но это не повод срываться на подчиненных. – Делайте что надо, да и пошли отсюда.

Козырять военюрист не стал, молча развернулся и убежал. Через минуту раздался одиночный выстрел. Блин, надо было настоящий расстрел гаду устроить с приговором и под камеру, а фото на Большую землю отправить – ведь в последней указивке требовали материалы по борьбе с предателями на временно оккупированной территории. Обязательно с фотографиями. Ну, Тихвинский знал же, но не напомнил – то ли не решился командира поправить, то ли копает под меня таким образом, морда прокурорская. Ладно, в отчете по проведенной операции поставлю ему на вид, что скорость и оперативность не исключает выполнение требований Центра, даже если они высказаны не в виде приказа, а пожелания. Вот так вот – спихну с больной головы на чуть менее больную.

Странно или нет, но в последнее время, кажется, начала развиваться паранойя. Вот, например, наш воен-юрист очень много время проводит с Зиновьевым. Как бы понятно, что по работе, но мне все время кажется, что они о чем-то сговариваются у меня за спиной. Те взгляды, бросаемые в мою сторону, что ранее пропускал, теперь кажутся подозрительными. То же и со словами. Вот и на людях стал срываться. И хотя, как говорится, – если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят, но по мне так – это уже выверты психики. С этим надо что-то делать. В то же время слышал, что ни один псих не считает себя психом, а всегда находит внешние причины своей ненормальности, точнее, того, что считают ненормальностью другие, то есть психи по их классификации. Псих, скорее, будет считать ненормальным весь окружающий мир, чем себя. Черт, совсем запутался, но делать что-то надо. Где найти хорошего психиатра? Кащенко, ау! Для тебя работа есть!

Обратный поход был сложный, хоть люди и шли налегке. Хорошо, что в этот раз решили не задействовать «гражданский» транспорт, хотя Кошка и грозился, что можем все ценное не увезти. Ага, не увезли ничего ценного – полтора десятка саней шло порожняком. Чем бы я теперь рассчитывался за помощь?

А еще после десяти утра завьюжило. Почти не спавшие ночь люди, да после предыдущего длительного перехода, быстро начали сдавать. Скорость упала до двух километров в час, это так, на глазок. Посовещавшись со старшиной и Серегиным, дал команду становиться на дневку. Преследовать нас сейчас некому, да и след вьюга заметает конкретно – так что дорогу теперь пробивает не головной дозор для всех, а, почитай, каждый для себя. Караулы, разумеется, выставили усиленные, а затем я буквально провалился в сон.

Эта гостья отличалась от прочих. Для начала, она не старалась казаться молодой. Нет, старухой она тоже не выглядела – вполне зрелая женщина лет сорока – сорока пяти, да и одета не так вызывающе. Покрой ее платья я могу охарактеризовать с большим трудом. Это не сарафан, так как талия, хоть и не ярко выраженная, присутствует. Скорее это что-то из домашней одежды эпохи Царства Женщин, как его описал Казимир Валишевский, этакий переходный этап между старорусским стилем и «новой» европейской модой. В длинной, переброшенной на грудь, цвета вороного крыла косе тонко проблескивали линии седого серебра. Лицо… Трудно описать лицо – в нем было все… Помните, как это у Блока:

Мы помним все – парижских улиц ад,

И венецьянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кельна дымные громады…

Мы любим плоть – и вкус ее, и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

Естественно, это не читалось при взгляде в глаза, а как-то подразумевалось на втором или третьем плане. Было и еще что-то неуловимое, не материнская теплота, а скорее смешанная со светлой грустью доброта обычной русской женщины, глядящей на потерявшегося ребенка, возможно, даже связанного с ней дальним кровным или вовсе некровным родством.

В общем, можно еще много нафантазировать, глядя на нее или через нее, или даже вокруг. А вокруг была осень. Если продолжить аналогию с русскими поэтами: «природы увяданье». Деревья стояли в «багрянце с золотом», при этом на продолжавшейся оставаться ярко-лазурной траве не наблюдалось ни единого палого листика. И среди этого бешеного сочетания красок спокойно стояла молчаливая фигура в сером.

Ну, и кто у нас в этот раз пожаловал? Хотя внутренне я уже почти знал кто она. Почти – потому что не хотелось верить. Встретить ее я опасался даже больше, чем Марану. Та хоть и была опасна по своей сущности, по каким-то забытым мною, а может и не известным вообще, причинам благоволила к потерявшему память заблудившемуся человечку. Эта же поборница Равновесия, нелюбимая счастливчиками, потому как находила какое-то особое удовольствие в прерывании цепочек удачи, иногда и вместе с жизнью любимцев Фортуны, несла в себе какой-то холод, пробирающий буквально до костей в теплый осенний день.

– Ну, что молчишь? У тебя же, наверное, накопились ко мне вопросы?

– Здравствуй! Нет у меня никаких вопросов, вот пожелания есть, но ты к ним не прислушаешься. Верно?

– Если идти куда подальше, то нет – не прислушаюсь.

– Тогда давай опустим предисловия, и ты напрямую скажешь то, чего хотела, вытащив меня сюда.

– Какие вы всегда нетерпеливые! Хотя, конечно, имея такой короткий век… Скажи, почему, живя так мало, вы пытаетесь любыми способами сократить свою жизнь, одновременно сделав ее еще и страшной, и беспросветной? Вот как сейчас, например. Почему вы так любите радовать Мару?

– Прекрати. Сколько тысяч или миллионов раз ты уже задавала эти вопросы? Что ты хочешь услышать в ответ – непреложную истину? Ты ее не получишь. А может, ты просто коллекционируешь ответы? Тогда тебе должно давно надоесть слушать одно и то же с легкими вариациями. Сколько раз ты спрашивала это у меня?

– Уел! У тебя я спрашивала это уже раз десять. И знаешь, каждый раз твой ответ чуть отличался, настолько чуть, что прошлый имел кардинальные отличия от первого.

– Извини, но сегодня я сильно устал. Отложим философствования до следующего раза.

– Устал? Что ты знаешь об усталости? – В глазах мелькнуло… Нет, не боль, не тоска, не сожаление – что-то, что совмещало это все и в то же время было больше, чем вышеперечисленное, вместе взятое. – Первый раз настоящая усталость накатывает лет этак через тысячу-полторы, а затем каждые пятьсот-семьсот лет накрывает с удвоенной, по сравнению с прошлым разом, силой. Причем делаешь ты что-либо или нет, без разницы. Хотя… Да, от безделья устаешь быстрее и сильнее. Так что лучше работать. Ну и зачем я это говорю? Извини…

Она задумалась о чем-то своем, и над поляной опустилась тишина. Ну как тишина? По сравнению с могильным безмолвием Хеля тут просто был праздник жизни: ветер дует, птички щебечут, даже гром слышится издалека. Надеюсь, что гром, потому как для канонады хоть и время, но не место. Не надо нам тут канонады. Прерывать ее думы не хотелось, и не потому что не самоубийца, хочет постоять молча – пусть ее. С крыши не капает, комары не кусают, да и тепло вокруг. А воздух какой!

– Ладно, помолчали, подышали, пора и о деле поговорить. Ты ведь уже встречался с моей сестрой.

– Было дело.

– Ты сегодня немногословен. Хорошо, тогда упражнение на память. Успокойся, я в курсе твоих проблем с личными воспоминаниями. Если бы не это, я не вела бы таких длинных разговоров, достаточно было просто предупредить, даже не напоминая о прошлом. Но придется так. Ты помнишь, кто такие банши?

– Какие-то английские духи, накликивающие смерть.

– Во-первых, не английские, а ирландские, а во-вторых, не накликивающие, а предвещающие.

– Разница большая. Только смерть все одно потом приходит.

– И что? Ты многих знаешь, за кем она не пришла или не придет, в конце концов?

Вопрос был явно риторический, потому просто пожал плечами.

– Банши не просто вестники, вроде иудейских ангелов, которым, по сути, все равно какую весть и кому приносить. На самом деле банши покровительницы родов, и крик их – это плач жалости по потомкам.

Кажется, начинаю понимать, к чему она клонит.

– Что, так плохо?

– Все зависит от вас, и от тебя в том числе.

– Зарыться по самую маковку и не высовываться?

– Это был бы идеальный вариант, но ни ты, ни твои люди, как понимаю, на это не пойдут.

– Правильно понимаешь. Да и кто собирается жить вечно?

– Они еще молоды.

– Война забирает молодых не реже старых, скорее, даже чаще. Каковы другие варианты, кроме как не дразнить зверя?

– Быть готовым к его прыжку, может, даже спровоцировать в удобный для тебя момент.

– Твои бы слова, да… Ха, смешной каламбур получается, богиня. Спасибо! Я услышал, будем думать.

– Удачи.

Недоля грустно улыбнулась, повернулась и неторопливо пошла, как поплыла, к опушке. Минута, и она канула в желто-бордовых зарослях.

Все-таки это был гром. Вон какая туча накатывает. И хотя идет она быстро, но время еще есть – какой-никакой шалашик сложить можно. Все равно, конечно, намочит, но не утопит, если успеть подготовиться. Хотя туча, конечно, страшноватая. Нет, легкий шалаш здесь не поможет – ветром растреплет, потоками смоет. Для нормального укрытия надо еще суметь выбрать правильное место – не на открытом месте, где снесет порывами ветра, но и не в низине, иначе затопит потоками воды. Надо думать. Как любил цитировать один известный пират – предупрежден, значит, вооружен.

На первый взгляд в мутной снежной круговерти время определить было невозможно. Точно можно было сказать только одно – еще не ночь. Пришлось лезть под рукав тулупа, дабы добраться до часов. Угу, полчетвертого.

– Тащ командир, может, кипяточку? – Жорка уже тут как тут. – Замерзли, небось.

Странно, но не замерз. Правда, с началом вьюги температура заметно подросла, на глаз сейчас градусов пять мороза, да плюс спали мы вповал на санях и в соломе. Еще бойцы умудрились какую-то рогожку добыть и укрыться. Буду считать это достаточной причиной, и не буду вспоминать, что во сне находился в довольно теплом осеннем дне. Потому как, если еще и не забывать о прогрессирующей паранойе, можно много до чего додуматься.

В общем, в свете последнего сна, проглядывают два варианта: либо я продолжаю сходить с ума, либо подсознание встало на дыбы, заметив нечто, что осознанно я не вижу в упор. Третий вариант: беседы со славянскими языческими богами отметаем, как невероятный. Ну, пусть почти невероятный. Тогда думаем – откуда грозит опасность. Здесь тоже два варианта – от своих или от чужих. Блин, сплошной дуализм прет.

Рассмотрим первый вариант. Итак, свои. Что здесь может быть? Вариантов опять вроде два: либо копают под меня, либо под весь отряд. Будь я пламенным альтруистом, первый вариант был бы предпочтительней, но своя шкура тоже дорога. Итак, что может произойти в случае, назовем это, «заговора юристов». Самое простое – это отстранение вашего покорного слуги от командования. Вроде не сильно страшно. Что делать с отстраненным командиром? Могут, конечно, просто отправить рядовым в бой, но что-то мне подсказывает, этим не обойдется. Тогда либо отправка на Большую землю, либо ликвидация на месте. Неприятная перспектива в обоих случаях.

Второй вариант чуть менее фантастичный, чем беседа с богами – моя чуйка унюхала внешнюю опасность, и, судя по сну, не для меня лично, или не только для меня, но для всего отряда. Резонный вопрос – а с какого это? Где-то что-то я не учел. Есть одна мысль, но больно уж она физике противоречит – а что, если попал я сюда не после путешествия в пространстве, или не только в пространстве, но и во времени? Если принять подобную версию, то кое-что проясняется. Если это прошлое моего мира или близкого к моему до того, что данные события, а имею я в виду войну, протекают похожим образом? Тогда, и если память мной не потеряна полностью, а заблокирована для сознания, что вполне вероятно, судя по случаям выздоровления больных амнезией, доступ к сохранившейся памяти возможен из подсознания.

Так, стоит заканчивать копаться в том, что сам не понимаю, тем более, чем глубже лезу, тем все больше допущений приходится вносить в стройную структуру мироздания. Остановимся на том, что в ближайшее, относительно, конечно, время должны произойти некие события, кардинально скажущиеся на сложившейся обстановке. Какие, доискиваться смысла не имеет, но стоит рассмотреть наиболее широкий спектр ответов на возможные опасности.

– Командир, держи. – Кипяток – это хорошо, а сухарь со слоем тушенки еще лучше. Пока подкидываю топлива в организм, есть время еще мозгами пошуршать.

Хоть у нас по факту и четыре лагеря, но вся неприятность, что отряд все одно расположен достаточно компактно. При этом место расположения, пусть даже примерное, противник уже знает с вероятностью процентов этак девяносто девять. Надо срочно приступить, если не к созданию новых баз, зимой это практически невозможно или потребует таких затрат, что мама не горюй, то хотя бы к их разведке и отработать маршруты отхода и пути эвакуации. Пятой точкой чувствую – время еще есть, но тает оно с каждой минутой. К весне, кровь из носа, надо иметь не меньше двух, а лучше трех мест новой дислокации, а также разработанные планы отхода.

Теперь не хватает генштабиста. Раньше не хватало безопасника, получил на свою голову, теперь ломаю, как ее не потерять. Интересно, во что выйдет штабист? Вообще, вся наша деятельность сводится к реагированию на действия противника и осуществлению краткосрочных тактических планов. Не скажу, что это удовлетворяет нас полностью, но отряд живет и действует. Правда, последнее время динамика пополнения личного состава у нас отрицательная – только несем потери. Тоже ситуация не блеск, но учитывая материальные запасы, в главную очередь продукты питания, большого роста численности мы рискуем не пережить, но о восполнении списочного количества надо думать.

Странная вообще история, вроде и народа полно, но людей не хватает. И что печально, нет никакой возможности изменить ситуацию – минимум четверть бойцов задействована в разведке и засадах, и в связи с нашим временным доминированием, после подрыва казарм, положение отнюдь не улучшилось. Еще четверть на хозработах, караулах, обслуживании санчасти и у Цаплина. Оставшиеся две четверти это ежедневная ротация, но хотя бы полдня удается вырвать на обучение. К сожалению, не всегда. В этот раз, считай, полсотни человек два дня на свалку выкинули.

Вьюга, похоже, решила успокоиться, если это не какой-нибудь «глаз» циклона. Все одно надо трогаться, есть все шансы к полуночи дома быть. Собрались быстро, но через полчаса снова пришлось остановиться. С головы колонны, разметая свежевыпавший снег, сломя голову мчался разведчик. Зеленов, Зеленицын, Зеленовский – не помню.

– Товарищ командир, впереди немцы, – боец перевел дух и зачастил дальше: – Пять машин. Как и мы, попали во вьюгу. Видно, занесло их здорово. Но эти гады откуда-то местных пригнали, много, те им теперь дорогу пробивают.

– Сколько немцев?

– Не знаю, мы близко подходить не стали, меня сержант к вам сразу послал.

– Лейтенант в голове колонны?

– Да, тоже приказал вам донести.

– Веди.

Прихватив по дороге Серегина, отправились навестить разведку. Автодорога здесь проходила через лес так, что деревья стояли почти у обочины. Разведчики разместились чуть в глубине леса, метрах в ста по ходу стоящей сейчас колонны. Точнее не совсем стоящей – каждые несколько минут машины трогались и, пройдя с десяток метров, снова останавливались, не глуша моторы – то ли бензина у них залейся, то ли боятся не завести заглохшие двигатели.

Местных немцы, и правда, нагнали много – человек сто, только местные были какие-то мелкие, хотя если бы не стоящие рядом охранники, может, внимания на это и не обратил. Что странно, почти никакого инструмента у закутанных невысоких работников не было – в основном они занимались тем, что идущие впереди разгребали снег руками и ногами, а следующие просто утаптывали колеи. Странная организация труда.

Вернулся боец, посланный осмотреть тыл колонны.

– Немцев десятка полтора. Пятеро в кабинах за рулями, рядом еще столько же – видно, греются. Остальные пацанов с девками охраняют.

– Какие пацаны с девками? – слегка ошарашенно спросил лейтенант. Ага, мне тоже интересно.

– Ну, вон дорогу чистят.

Блин, вот почему местные казались такими мелкими. Это же дети! Точнее, судя по росту, скорее, подростки. Те, что чуть покрупнее, впереди – это, наверно, как раз мальчишки, а позади топчут снег девочки. Почему без взрослых? Вряд ли немцы из соседней деревни только детей на работы забрали. Получается, они их с собой везли? Зачем им столько детей?

План родился быстро. Естественно, никто даже не подумал, что немцев стоит отпустить восвояси, да еще дать им утащить за собой сотню детей. План был хорош почти во всем, кроме того, что занимал крайне много времени – похоже, дома мы будем только завтра. Зато немцы сами придут в засаду.

Позиции заняли быстро, замаскировались хорошо, но вот ждать, пока колонна втянется в ловушку, пришлось больше полутора часов – стало уже достаточно темно, что не есть хорошо. Конечно, можно было попробовать подползти к машинам, но риск ввязаться в длительную перестрелку и, как понести потери самим, так и погубить детей был слишком велик. Поэтому мы сейчас лежали по брови в снегу, мерзли, но упорно ждали, пока автоколонна, наконец, сама к нам придет.

Пора.

– У-у-у-у-а-а-а-у-у-у!

Гармаев, как всегда, неподражаем! Не успел еще леденящий душу волчий вой закончиться, как лес озарился вспышками выстрелов. Караульщиков выбивали одиночными винтовочными выстрелами, а вот по кабинам автомобилей прокатился вал пулеметного и автоматного огня. Темнота не пошла на пользу – кого-то из фашистов сразу не добили. В отличие от детей, некоторые из которых, вместо того чтобы упасть в снег, только присели или, вообще, остались стоять, немецкие недобитки отреагировали правильно, то есть рухнули и открыли огонь. Из караульных выжил, похоже, только один, но в машинах достали явно не всех – в двух открылись двери, из которых кто-то вывалился и теперь вел огонь, прикрываясь автомобильными колесами.

Караульщика приложили быстро, но пронзительный крик с дороги дал понять, что кому-то из детей досталось от огня, и уже не важно, от нашего или немецкого. Одного из двух стрелков, что прятались под машинами, тоже завалили быстро. А вот второй никак не хотел умирать. Вооружен он был автоматом и, по-видимому, являлся опытным воякой. Экономные автоматные очереди рвали стволы деревьев и взметали снег на наших позициях. Ко всему этому он постоянно перекатывался под днищем грузовика, не давая взять себя на прицел и придавить огнем.

– Гранату бы ему туда бросить, – скрежетал зубами Жорка.

Гранату бросать было нельзя – на беду, он залег под головной машиной, и осколками вполне могло посечь детей, что лежат рядом. Они же и мешали стрелкам хорошенько прижать немца. Крикнуть детям, чтобы отползли в сторону? Как бы этот гад не стал по ним стрелять, видя, что прикрыться ими не удастся. Добить-то мы его все одно добьем, но не хочется лишних жертв. Еще и время поджимает – на дороге раненые дети. Несколько минут промедления могут стоить им жизни. Есть! Фашист визгливо заорал, наверное, хорошо достали.

От задних машин к головной бросилась пара человек, до того приближавшихся к колонне ползком. Огонь из леса почти стих – стреляли только с другой стороны дороги. Оттуда атакующую пару видно не было, но сидели там лучшие стрелки, других и не послали бы, потому как место стремное – огонь с двух сторон в засаде вообще опасен для нападающих. Короткая автоматная очередь, и от машин замахали руками. Тут же послышались команды сержантов о прекращении огня. Нет, несмотря на то, что времени на обучение личного состава катастрофически не хватает, что-то вбить все же удается. Может, потому, что злостные нарушители техники безопасности на войне долго не живут?

Тут же к трассе метнулось несколько человек. Один из санитаров склонился над кем-то, рядом встал боец и, держа автомат у плеча, стал осматривать окрестности, поводя туда-сюда стволом. Остальные двинулись к машинам, громко спрашивая, не требуется ли кому помощь. Вот еще один боец присел, значит, раненый не единственный. Плохо. Черт, похоже, еще один. Что за непруха сегодня.

На дорогу выскочил одним из первых, правда, во второй волне, когда туда ломанулись почти все.

– Контроль! – раздался крик от машин, и тут же грохнул одиночный выстрел.

Подбежал к санитару, что возился у первой нелепо пострадавшей жертвы нашей засады. Темнота сгустилась, и в слабом свете карманного фонаря происходящее было понять сложно. Боец разрезал темные и липкие на вид тряпки на груди щуплой девчонки-подростка. Она уже не кричала, а только молча шевелила окровавленными губами, на которых вздувались темные пузыри. Прострелено легкое. Даже такой далекий от медицины человек, как, я понимал, что шансов у нее практически нет. Здесь чудо нужно. Наконец санитар справился с окровавленной одеждой и приступил к перевязке. Он только успел наложить тампон на груди, повернул девочку на бок, открыв моему взгляду большое темное пятно на снегу, как раненая захрипела и обмякла.

– Все, – боец опустил тело назад, запахнул на груди обрывки разрезанной ранее одежды и виновато глянул на меня. – Тут, в общем, сразу было ясно…

Черт… Мать… Блин… И кто виноват? Я, отдавший приказ? Было бы лучше, если бы немцы довезли ее туда, куда хотели? А куда хотели? Да и почему только ее, а всем этим детям было бы лучше? Не знаю и теперь не узнаю никогда!

Раненых оказалось еще трое – одна девушка, пацан и наш боец, все же угодивший под ответный огонь автоматчика. Самым сложным было ранение парнишки – пуля пробила бедро, но ни кость, ни крупные кровеносные сосуды не задела. У двух остальных касательные – девушке оцарапало руку, а боец остался без куска скальпа, ну и еще его здорово оглушило. Жить будут.

Пока разбирались с обстановкой, собирали трофеи и разукомплектовывали технику, готовя ее к уничтожению, удалось выяснить, откуда все взялось.

Передо мной стоял парень на вид лет шестнадцати-семнадцати. Высокий, почти с меня ростом, худой, хотя одежда это скрывала, но видно было по лицу. В глазах, излучающих радость, одновременно скрывалось легкое опасение.

– Как зовут?

– Павел. Кулинич. Павел Семенович, – паренек волновался и старался выглядеть старше.

– Лет тебе сколько, Павел Семенович?

– Восемнадцатый уже пошел.

– Понятно. День рождения неделю назад справлял?

– Десять дней.

– А скажи, Паша, немцы вас куда везли?

– Сказали, в Германию, но пацаны шептались, что из нас хотят кровь для фашистских раненых выкачать.

Скорее всего детские страшилки, конечно, но имея дело со зверьем в человеческом обличье, любым зверствам и гадостям удивляться быстро разучишься. Да нет, вряд ли – кто бы им сказал на самом деле. Выдумали, хотя… Иногда и такого рода догадки попадают точно в цель.

– А откуда вы?

– Из Городка.

– Какого?

– Город так называется – Городок. Он, и правда, маленький.

Странно, не слышал.

– Далеко?

– Километров пятьдесят. Или сто. Второй день уже едем, правда, сегодня почти весь день дорогу чистили.

Ясно, проще в штабе карту глянуть. Хотя если сто километров, то на моей может и не быть. Если только на той, что у Зиновьева взаймы взял.

– Ладно, иди, Паша. Да, до прибытия на базу отряда назначаешься старшим… – Хотел сказать: старшим над детьми, но удержался, обидится. – Понял?

– Да, товарищ командир!

Ишь, как повеселел.

– Сколько их? – спросил у стоящего рядом Кошки.

– Девяносто один остался.

Да, блин, остался девяносто один.

– Уходим.

Глава 18

Следующая вьюга прихватила нас, когда мы уже подходили к базе. Детей распределили по всем ротным лагерям – три десятка впихнуть было куда, хотя красноармейцам и пришлось потесниться. А потом завьюжило и закрутило так, что лагеря отрезало не только от разведки и засадников, что караулили немцев у города, но даже друг от друга. За три дня нам на головы вывалило не меньше метра снега. Некоторые утверждали, что все полтора, но все больше такие городские жители, как я. Деревенские соглашались на метр, глубокомысленно покачивая головами и с насмешкой поглядывая на спорщиков.

Этот же снегопад сорвал нам и очередную доставку ништяков с Большой земли. К тому же неприятности не ходят одни – почти треть детей заболели. Нелегкая работа на холоде плюс стрессы от того, что их разлучили с родными, и попадания в настоящий бой, сыграли свою роль. Странно – больных среди мальчишек и девчонок было поровну, хотя девочки и составляли две трети спасенного нами контингента. Слабый пол оказался покрепче сильного, однако, хотя я слышал, что девочки взрослеют быстрее. На самом деле из девочек заболели почти все младшие – тем, кому было лет по пятнадцать, редко шестнадцать. Мальчишки же температурили все подряд невзирая на возраст.

После начала этой респираторной эпидемии пришлось снова потеснить личный состав, впихнув в землянки бойцов здоровых детей, а в помещениях для больных организовать изоляторы. Сейчас в этих импровизированных больничных палатах вкусно пахло малиной и прочими витаминными взварами, усердно собираемыми старшиной по осени. Тут же, у меня в землянке, Кошка горестно качал головой, докладывая, с какой неимоверной скоростью испаряются наши запасы медикаментов и прочих витаминных варений и сушений.

Нет худа без добра – из-за сбитого графика поставок и нашего последнего улова Центр пообещал прислать самолет с посадкой, предложив приготовить к эвакуации либо два десятка раненых взрослых, либо полсотни детей. Проблемных раненых у нас было на данный момент шестеро, потому, прикинув, решили, что три десятка мелких впихнуть сможем. Решили отправлять больных и самых младших, разрешив тем самым проблему с излишней тратой медикаментов, тем более что медициной Большая земля обещала помочь.

Еще одной «приятной» новостью огорошил Жорка. Работая с документами, а на самом деле втихаря подремывая после обеда, услышал звук открывающейся двери. Скорее, не сам звук, а завывание вьюги, что вдруг усилилось и сразу затихло. Подняв глаза, увидел престранную картину – на середине небольшой лесенки стоял смущенный, уже одно это говорило о необычности ситуации, Байстрюк, а за ним прятался кто-то более мелкий. Освещения хватало на то, чтобы разглядеть раскрасневшуюся мордочку Маши.

– Ну, чего стоим – кого ждем?

– Товарищ младший лейтенант госбезопасности, разрешите обратиться с просьбой.

О, как! Все страньше и страньше – начал вроде по-уставному, что на Жорку совсем не похоже, а закончил совсем непонятно.

– Обращайтесь, товарищ младший сержант, – решил подыграть на удивление серьезному Байстрюку. Посмотрим, куда его нелегкая заведет.

– Разрешите сочетаться законным браком с гражданкой Марией Андреевной Жатовой.

Немая сцена, прямо как у Гоголя в «Мертвых душах». Или не у Гоголя? Или не в «Душах»? Что-то меня переклинило. Через несколько десятков секунд, когда ранее спрятавшаяся Маша опять выглянула из-за Жоркиного плеча, сначала удивленно на меня смотрела, а затем начала на глазах бледнеть, я очухался. Она ведь сейчас может черт знает что подумать. Например, что я ее приревную, потому как чувства у меня к ней какие-нибудь все же есть, хотя и старался своим поведением разуверить ее. Попадалово.

– Ну, конечно, какие вопросы. Рад. Очень рад, – похоже, на меня напал «говорун», или как его еще называют – словесный понос. – Будьте счастливы, совет да любовь и детишек побольше.

Чего я несу?

– В общем, я согласен. А сейчас мне некогда. Кыш. Зайдете через пару часов. Дела.

Фу, ушли! С чего бы это меня так расперло? Нормальная вроде ситуация – по уставу, кажется, военнослужащему требуется разрешение начальника на заключение брака. Или только довести до сведения? Да не помню я, а точнее, что-то слышал, но сам не читал. Да нет – нормальная ситуация, разрешение спросили, я дал. Все хорошо. Интересно, они теперь отдельную землянку потребуют? Так, закончили! Если даже захотят отдельную жилплощадь, то пусть сами и копают. В свободное от служебных обязанностей время. Мне-то какое дело?

Где-то тут шнапс был. Вот она бутылочка. Гадость, конечно, но хорошо пошла. Надо отвлечься от этой темы, у меня вот еще – работа с документами, картами, потом еще чего-нибудь придумаю, но за два часа надо успокоиться.

Так и не успокоился – вылез в метель и поперся к старшине.

– Ну, да. Знаю. Я их к тебе и послал – положено так. А что, какие-то проблемы?

– Нет никаких проблем. Если ты прислал, то, значит, правильно. Так и должно быть.

– Странный ты сегодня какой-то, – Кошка озабоченно посмотрел на меня. – Температуры нет?

– Да нет у меня никакой температуры. И вообще мне работать надо, а не всякой ерундой с женихами и невестами разбираться. Что, кстати, с Кондратьевым?

– Да нормально все – растяжение. Я ему говорил – ну куда ты почешешь за тридевять земель в такую погоду? Отойди километров на пять, да и радируй себе. Нет, уперся – не меньше двенадцати кэмэ, говорит. Вот тебе результат – растяжение и глаз чуть на коряге не оставил, о которую долбанулся. Слава богу, что теперь только на приеме сидит. А Хейфецу я сказал, что следующий раз в метель он попрется – не меньше чем на двенадцать километров, как по инструкции положено.

Все-таки что-то у меня то ли с нервами, то ли с психикой. Вот с чего я так завелся от невинной, можно сказать, просьбы? Меня она не задевает никак, это я могу себе точно сказать. Ответственность за судьбу этих двух обормотов чувствую? Три раз ха-ха! На мне ответственность за жизнь пяти с лишним сотен человек. Тогда что? А вот не знаю, но чую пятой точкой, что что-то важное сейчас происходит. Вот это меня, наверное, больше и беспокоит – сотни и тысячи действий я произвожу каждый день, отдаю десятки приказов и не волнуюсь так, хотя иногда и мандражирую, как перед атакой на склад или на автоколонну. Но вот вдруг какой-то, по сути дела, пустяк, вроде никак не должный сказаться на окружающем – переклинило, и все.

Хорошо, есть такой интересный способ, если проблема не решается, а тем более не знаешь, как к ней подойти, отложи ее в дальний уголок – глядишь, проснешься ночью с готовым решением.

Молодожены появились, как и обещано, или, наоборот, потребовано, через два часа. В этот раз Маша вела себя посмелее, за Георгия не пряталась, стояла рядом с гордо выпрямленной спиной, только губы слегка подрагивали.

– Ну что, голуби, – после третьего прикладывания к бутылке чувствовал себя вполне комфортно. – Как уже и сказал, против вашего бракосочетания ничего не имею. Только учтите, все это не должно влиять на исполнения вами своих обязанностей. На отдельную жилплощадь можете не надеяться, не те времена. В остальном не вижу препятствий.

– Не нужна нам никакая жилплощадь, – щеки Маши опять заалели. – Правда, Жор?

Жора явно не отказался бы, но согласно закивал головой.

– Отлично. Когда свадьбу справлять будем?

Молодые удивленно посмотрели друг на друга.

– Вы чего, не решили главный вопрос, а зачем тогда…

– Да, мы это, командир… Мы спросить только – можно, нет…

– Думали, запрещу, что ли?

– Не думали, – губы у Маши затряслись еще сильнее, того и гляди расплачется.

– Ладно, ладно – я понял. Не думали. Ну, сегодня по-думайте, а завтра скажете. Первым делом старшине, как-никак провизией он заведует, так что праздничный стол… и все такое. Короче, свободны.

Ух, вроде нормально все прошло. Теперь можно и расслабиться – пара глотков, и спать буду, как ребенок. Эй, боги и прочие, я сегодня не принимаю, компостируйте мозги кому-нибудь другому.

Холод-то какой! Как только закончился снегопад, столбик термометра словно обрушился – когда уходили из лагеря, показывал минус двадцать два, и есть такое неоспоримое мнение, потому как мое, что с этого момента похолодало еще. И прилично. Сколько сейчас на моих швейцарских? Без пяти минут четыре. А самолет должен был быть в два. Уже дважды подкидывали дров в огонь, а с неба ни звука.

– Веденеев, – окликнул командира первой роты. – Увози детей и раненых, а то поморозим всех нахрен.

– Может, еще прилетит?

– Может, и прилетит. Ты представляешь, как они долетят – еще несколько часов, да на высоте, да в вымороженном салоне. Ледышки выгрузят. Увози.

– Есть. А вы?

– Ждать будем до рассвета, и потом еще пару часов. Если прилетит – разгрузим. Может, спрячем до завтра, тогда и отправим.

Холодрыга! Прямо Хель какой-то. Как ребята в засадах сидят, ума не приложу. Вообще-то засад оставили только две. Естественно, во время вьюги немцы из города никуда не высовывались. Что будет сейчас, не знаю, но в связи с тем, что практически все опорные пункты в нашем районе ими потеряны, а сутками на таком морозе находиться – полное самоубийство… Не думаю, что без достаточно долгой и кропотливой подготовительной работы немцы решатся на активизацию деятельности в контролируемой нами местности. А вот медленное затягивание петли – это то, чего стоит ожидать с очень большой степенью вероятности.

Самолет так и не прилетел. Уходили в лагерь несолоно хлебавши – замерзшие и злые. Хейфеца сразу отрядил отправить сообщение и выразить негодование, естественно, в наиболее нейтральных выражениях. Хоть как ни выражайся, но тенденция налицо – с поставками нас обламывают через раз. Что у них там за бедлам? Понимаю, что война, что затыки и накладки встречаются, но чтобы через раз.

Настроение у всех было не фонтан – сами намерзлись, раненых и больных детей на морозе продержали, да не получили ни хрена. Пока новая шифровка не придет, даже не будем знать – это очередная накладка или что-то более серьезное. Надеюсь на первое.

А вот и неприятности вытекающие – некоторым детям стало хуже, то есть хуже многим, но некоторым совсем фигово. Сейчас их отпаивают кипятком с малиной, медом, липой, ромашкой да практически всем, чем можно. Также растирали спиртом, благо было его много, и из него же делали компрессы. Раненым прогулка на свежем морозном воздухе так же на пользу не пошла.

Хейфец с охраной из пяти человек вернулся к полудню. Доложил, что шифровку отправил, но с ходу ответа не получил – надо ждать вечернего сеанса, может, что конкретно и ответят. А могут промолчать, как уже было не раз. Есть такое мнение, что информация до нашего высокого руководства доходит либо не сразу, либо вообще не вся, тупо теряясь по дороге. Не понимаю!

Термометр застыл на минус двадцати пяти и ни вверх, ни вниз. Может, попробовать сводки погоды затребовать? В смысле прогнозы. Хотя что-то мне говорит, что на точность наших прогнозов в данных обстоятельствах надеяться не следует, лучше уж на немецкие ориентироваться. По крайней мере по Польше, точнее, по генерал-губернаторству, прогнозы погоды давали, и хоть до него вроде рукой подать, но то, что мы видели на самом деле, значительно отличалось от того, что слышали. Может, в Польше микроклимат какой другой?

Лучший способ слегка поднять настроение у народа – отвлечь чем-то позитивным. А что может быть позитивнее свадьбы? Нет, много чего могу с ходу придумать – парад Победы, например, но в наших условиях свадьба будет самое то.

А вот и зверь на охотника бежит. Жорка как раз притащил котелок с кипятком, в этот раз, судя по аромату, заваривали листья смородины. Вот такой у нас полезный чай. А что делать? К середине дня землянка, при такой температуре за бортом, уже вымораживается, тем более для двоих «естественных обогревателей» она слишком большая. Погода на улице летная, и хотя немцы самолет не выпускают, но все может быть, так что печи не потопишь. При такой погоде дым над землей не стелется, а стоит хорошо заметным столбом. Вот и кипятим воду на примусах и керосинках, сжигая дефицитное жидкое топливо.

– Так, товарищ сержант, ну что вы решили?

– О чем? – Георгий делает вид, что не понимает сути вопроса.

– Все о том же – когда «горько» кричать будем.

– А я что? Мы старшине сказали, как вы велели. Мы, так завсегда…

– Понятно. Зови старшину. Хотя нет, давай хлебнем кипяточку, сам схожу – ноги разомну, проветрюсь.

Все-таки хорошо, что я не курю – к бойцам в землянку как ни войдешь, не продохнуть. Конечно, у них в тесноте потеплее. Где-то читал, что на единицу своего веса человеческое тело выделяет больше тепла, чем Солнце на такую же массу. Сначала не поверил, но потом наш школьный учитель физики объяснил, в чем закавыка. Солнце, оказывается, очень горячее внутри – ядро разогрето до многих миллионов градусов, но вот поверхность нашей звезды имеет температуру «всего» в несколько тысяч градусов. При этом отношение массы светила к площади поверхности, через которую излучается энергия, огромно. У человека такое соотношение оказывается на порядки меньше, и из-за этого получается казус, что, имея температуру тела в тридцать шесть и шесть десятых градуса, количество выделяемой энергии больше. Хотя точных цифр он не привел, а потому сомнения остались – ну не укладывается в голове такой парадокс. Все же интересная вещь – физика, хоть и часто непонятная с человеческой точки зрения. Наверное, чтобы стать настоящим физиком или математиком, тоже та еще наука, надо иметь специальный склад ума.

Опять отвлекся, наверняка на улицу не хочу идти. Организм у меня хитрый, если чего не хочет или, наоборот, хочет, то тут же подбрасывает мозгу какую-нибудь задачку, следуя которой мозг и принимает нужное решение. Интересно, это у всех так или я особенный? Ну, вот опять! Все, хватит думать, идти надо. И, да – прямо на мороз. Раньше выйдем – раньше к старшине в землянку заскочим.

Нет, все-таки, и правда, излишне холодно. Потому передвигаюсь рысцой, гоня Байстрюка перед собой. Зачем взял? Ну, во-первых, не одному же по холоду бегать, а во-вторых, с кем свадьбу обсуждать, как не с женихом. Согласен, надо еще и с невестой, потому Жорка сначала за ней сбегает, а уж потом и нас с Кошкой они на пару и посетят.

– Анатолий Михайлович, будь здрав! Чаек хлебаешь?

– Здоровались уже. Присаживайся, сегодня смородина.

– Про смородину знаю, сам только употреблял, но вот пробежался по улице и еще от кружечки не откажусь. А что здоровались, так не было сегодня такого. Здоровались мы вчера, а потом всю ночь вместе мерзли, затем вернулись, а вот теперь опять встретились.

Старшина внимательно смотрел на меня, слушая тот вздор, что я молол. Дослушал, вздохнул.

– Так понимаю, ты насчет Жорки с Машкой пришел? Что ты так нервничаешь, если тебе так их свадьба не по душе, то с девушкой поговори. А то тебя не поймешь, то шарахаешься от нее, как черт от ладана, то вот как сейчас.

– Да ты чего, Михалыч? У меня Ольга есть.

– Я-то ничего, а вот у тебя что-то в бестолковке сдвинулось.

– Она у меня вообще сдвинутая, при этом к Маше у меня чувств никаких нет. Просто что-то мешает, кажется, не стоит им этого делать. Вот только логически обосновать не могу.

– Тогда и не лезь, логик, блин. А то что девка беременна, логике твоей поддается?

– Ешкин кот, когда же они успели? Хотя…

– Они не успели. Это от того гада ребенок.

– А ты откуда знаешь?

– Работа у меня такая, сами мне все рассказывают. Особенно девки, что помоложе, – старшина грустно улыбнулся, даже не грустно, а скорее, устало.

– А Георгий знает?

– Ну, ты даешь, Костя! Романов перечитал, что ли? Конечно, знает, только он парень такой – если любит кого, то до гроба. А любит он здесь только двух человек, остальных либо уважает, – Кошка хмыкнул в отросшие усы, – либо не уважает.

Тебя, надо понимать, уважает, а вот любит… Ну, надеюсь, понятно… Правда, в душе что-то нехорошее шевельнулось, что-то прямо сказать, похабное. Где-то на краю сознания мелькнула гадостная, неоформленная мысль, связанная с любовью одного мужчины к другому, которая была тут же отогнана. Возбужденный мозг Константина буквально ногами выпихнул из себя эту гадость и, кажется даже, покрутил воображаемым пальцем у воображаемого же виска. Как нормальному человеку вообще такие мерзости могут в голову прийти? А я знаю? В каком-то странном и, возможно, мерзком месте мне, видно, пришлось пожить, раз приходят. Хотя явление это, судя по лекциям нашей исторички, древнее, но в СССР почти изжитое. Ну-ну, будем надеяться.

– Хм, не скажу, что это сильно меняет дело, но теперь понятна хотя бы эта скоропалительность.

Дверь заскрипела, и на пороге нарисовалась тема нашей со старшиной беседы, в двух экземплярах, естественно.

– Давайте, давайте, залетайте, голуби сизокрылые, – с усмешкой подбодрил гостей старшина. – Командир уже заждался вас, сидючи тут и меня пытаючи о тайнах разных, ему неведомых.

Ну, прямо кот-баюн какой-то старославянский.

– Не будем вокруг да около разводить, – начал, глядя на смущенную пару. – Разрешение свое вам даю. Даже приказом по отряду проведем. Так что готовьте партизанско-комсомольскую свадьбу. С размахом, но без особого шика. Продукты, и что покрепче, впрочем, в пределах разумного, а также птицу-тройку предоставит присутствующий здесь товарищ Кошка. С него все и требуйте, а я взыщу, если какой перерасход образуется.

Старшина только хмыкнул в усы, понятно, что в его хитрой бухгалтерии сам Михаил Иванович Калинин, староста всесоюзный, ногу сломит, а не только такой дилетант, как я. На этой радостной ноте решил свернуться и не портить людям увлекательный процесс подготовки к свадьбе, то есть попросту сбежал.

Свадьбу играли через неделю. Сначала хотели пораньше, но завертели всех дела. Самолет, что к нам летел, а он все-таки вылетел, на аэродром не вернулся, а значит, сгинул где-то по дороге к нам. С концами. С этими же самыми концами сгинул и очередной проверяющий, что в этом самолете и был. К добру ли или к худу данный поворот событий, сказать сразу не могу, но то, что о прибытии дорогого гостя не предупредили заранее, радужных надежд не внушает. Зиновьев ходит хмурый, а когда смотрит на меня, становится еще и каким-то злым, озабоченным. Хорошо, что у меня алиби – самолет мы вместе с ним ждали, в поле мерзли, а то бы он заподозрил, что я на черных крыльях в ночи слетал и собственноручно этот аэроплан и угробил.

Похоже, это профессиональный вывих сознания. Лично я не хотел бы быть на его месте. Только представлю, что не только по долгу службы, но и по жизни начнешь подозревать всех и всякого – тут свихнуться можно на раз. А они не только подозревают всех и копают под каждого, при этом подавляющая часть их работы по сути бессмысленна, если, конечно, не считать результатом подтверждение неосновательности подозрений. Выявив врага, они часто не ограничиваются тривиальным наказанием, а пытаются даже его наличие использовать для пользы общего дела. Как представлю, что дружески разговариваю, курю или выпиваю наркомовские сто граммов, зная, что передо мной враг, на руках которого кровь товарищей и друзей… Нет, на это моего актерского таланта не хватит.

На что хватит? На роль посаженого отца, например. Хотя какой из меня отец, я моложе жениха почти на месяц оказался. Не совсем я, скорее, Константин, но не станешь же это всем объяснять.

Свадебный стол оказался куцый – попробуй размести в землянке хоть два десятка человек с комфортом, тут и спали-то вповалку на двухэтажных низких нарах, так теплее. Потому основные мероприятия проводили, как обычно, на свежем, даже слишком свежем, воздухе. Мороз ощутимо пощипывал лица, так что к чему так раскраснелась невеста, сказать сложно, но, думаю, способствовало данному обстоятельству множество факторов.

Субботний день начался взбалмошно и суматошно. Старшина со своими людьми готовил хоть и небогатое, но явно не обычное ежедневное угощение. Калиничев, прослышав про упомянутую мной птицу-тройку, на самом деле расстарался и организовал оную. Ну и ладно, что некуда нестись сломя голову, разбрасывая в стороны искрящийся студеный январский снег. Даже круг по нашему невеликому острову привел немного испуганную и слегка суетливую невесту, наряженную в длинную фату из парашютного шелка, в крайне возбужденное состояние. Когда же народ потащил жениху и невесте подарки, после недлинной речи, сваленной мной на Нефедова, Мария стала полностью оправдывать звание красной девицы.

Подарков оказалась уйма, ведь, кроме бойцов из нашего лагеря, присутствовали представители и из трех других, по прибытии сравненных Тихвинским с мулами, до того тяжело оказались нагружены. Чего здесь только не было, по большей части красноармейцы передарили молодым всякие мелочи, что достались им из немецких рождественских посылок. По крайней мере, обилие синих коробочек с кремом, что виднелись в куче свертков и узелков, громоздившихся на специально выделенном для подарков столе, говорило именно об этом.

Как уже говорил, общего стола не было, после торжественного построения празднование разбилось на несколько обособленных посиделок, меж коими происходило интенсивное бурление и перемещение личного состава. Возможно, не все периодически меняли местоположение, но молодым и командирам пришлось погулять. Слава Кошке, спиртного было выдано бойцам в обрез, только чтобы обозначить неординарность проводимого мероприятия, но и так пришлось выпить прилично. А ведь только пригубливал. Уж больно много было желающих сказать тост и поздравить молодоженов. Да, сильно стосковался народ по нормальной жизни, раз такое нередкое, пусть и неординарное событие, как свадьба, воспринималось с огромным воодушевлением.

На фоне праздника не особо хорошо выглядело положение с медициной. Особенно со здоровьем детей. Слава нашему доктору-ветеринару, многие пошли на поправку, но положение двух девочек и одного пацаненка, совсем мелкого, выглядящего лет чуть ли не на десять, хотя, по его словам, ему было тринадцать… У этих троих дела шли совсем не лучшим образом – подозревалось крупозное воспаление легких. В наших условиях, да на самом деле в любых других, это было чрезвычайно опасно.

Хорошо, что никто еще не впал в бессознательное состояние. Дети очень страдали – температура была под сорок, спасались, считай, почти исключительно спиртовыми компрессами, естественно не забывая и все прочие, как народные, так и научные медицинские методы. Но все это помогало очень плохо.

Ребята лежали в отдельном закутке. Похоже, у них не было сил даже кашлять, только хрипло негромко с перерывами дышали. Присел около топчана, где на слежавшемся набитом сеном матрасе, пропитанном запахом пота и алкоголя, лежала темноволосая девочка. Мокрые волосы облепили обтянутый пергаментом влажной кожи, под которой, казалось, не сохранилось ни малейшей толики мяса и жира, череп. Прикрытые подрагивающими веками глаза буквально выпирали из запавших глазниц. Взяв в ладонь тонкую, почти светящуюся в полумраке кисть, заметил, как веки дрогнули и на меня глянули карие, с красными прожилками белков, наполненные болью глаза. Тонкие губы исказились в гримасе боли, которую только через пару секунд я осознал. Девочка пыталась улыбаться через боль.

– Тетя Маша женилась? – еле расслышал тихий шепот.

– Вышла замуж твоя тезка. Девушки выходят замуж, женятся мужчины. На таких вот красавицах, как ты. Вот выздоровеешь, подрастешь немного, и мы тебе такого справного жениха найдем – все подруги обзавидуются.

Снова гримаса боли. Нет, это улыбка. И ею она и будет. У Багрицкого Валя умерла. У Константина всегда, даже после десятка прочтений, это стихотворение вызывало щемящее чувство тоски. Надо сделать так, чтобы вот эта девочка Маша и все прочие дети выжили, даже если придется положить за это свои жизни, наша наипервейшая задача. Спасая настоящее, думай о будущем, а наше будущее – эти дети.

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Возникай, содружество

Ворона с бойцом,

Укрепляйся, мужество,

Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая

Кровью истекла,

Чтобы юность новая

Из костей взошла.

Чтобы в этом крохотном

Теле – навсегда

Пела наша молодость,

Как весной вода.

Примечания

1

Курт, где тебя носит?

2

Курт, если господин унтерофицер придет раньше, будешь сортир драить.

3

Курт, унтерофицер Зелински, что происходит?

4

Встать! Смирно!

5

Встать, русские свиньи!

6

Уроды, свиньи, расстреляю…

7

На колени!

Content

Вадим Мельнюшкин
Затерянный в сорок первом

Окруженец

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Взрывник

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания