Валерий Мелик

КОРНЕТ ИЗ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Часть первая

Глава 1

Да, блин, культурная столица, или как раньше говорили, город трех революций. Насчет революций не знаю, но культуры здесь и правда, хоть отбавляй.

Он любил этот город, любил, несмотря на промозглую слякоть осени, противную зиму с пронизывающими ветрами, весну, непонятно когда переходящую в лето с его белыми ночами. Он здесь жил, он здесь работал. Узнав, что очередной заказ — в Питере и ни куда не надо ехать, Александр хоть и обрадовался, но даже и не подумал сделать заказчику скидку. С чего бы? Любая работа имеет свою цену, работа специфическая, как у него, — свою, работа, связанная с риском — более высокую, но тоже свою цену. Про это еще дедушка Маркс сказал, но не тот, который «Marks & Spencer» из магазинов одежды, а который коммунизм придумал и в «Капитале» об этом написал. А с ним не поспоришь, все-таки авторитет. В смысле светоч, на которого принято ссылаться, а не то, что Вы подумали, вроде «бандитского Петербурга».

Александр лежал на крыше и неспешно подкручивал маховичок оптического прицела. Это был его девятый заказ. Он не думал о клиенте как о человеке, старался не думать, что именно от него, Александра, зависит, сколько мгновений тому осталось жить. Он просто делал свою работу. Да, он киллер, и киллер, надо сказать, не плохой.

Ну что же, а вот и клиент. Черный «гранд-индеец» аккуратно припарковался, заглушил двигатель. Нет, разумеется, Александр не слышал, как скрипнули тормоза. Городской шум поглощает все звуки, сливая их в единую какофонию любого города. Мы это обычно не замечаем, воспринимаем, как нечто само разумеющееся. Но сегодня это союзник, хорошее подспорье для глушителя на стволе винтовки. Глушитель и так снижает звук выстрела процентов на 50, если не больше, практически полностью устраняет дульное пламя и рассеивает звук так, что определить точную позицию стрелка становится невозможным.

Вообще, свою кормилицу Александр любил. Это не просто «орудие производства» (причем в буквальном смысле). Это поистине любимица. ОЦ-03 — самозарядная снайперская винтовка компановки булл-пап[1], «дочка» знаменитой СВД. Может и анахронизм, пережиток прошлого, в кино показывают киллеров с куда более навороченным оружием. Но что есть — то есть, эта привычная, родная старушка, другой и даром не надо. Прицел хоть и стандартный, ПСО-1, но вполне эффективный, надежный, как молоток.

Принято считать, что после выполнения заказа киллер обязательно бросает оружие, избавляется от него. Но, во-первых, это в кино, а проза жизни иная, а во-вторых — считайте, что я не обще статистический киллер, и свою ОЦешку я не брошу. К тому же, это очень спорное утверждение, что после выполнения заказа надо обязательно избавляться от оружия, как от улики. Любой ствол можно отследить, спиливай номера, не спиливай — при современном развитии криминалистики, как науки — разницы никакой. Порой это и есть единственная улика, ниточка для следствия, и она неизбежно, куда нибудь приведет.

Открылась дверца, показалась нога. Оптика позволяла ясно увидеть даже носок с фирменной надписью, элегантный туфель, даже на первый взгляд, стоящий месячную зарплату среднего бюджетника. Наконец клиент явил всего себя. Среднего роста, чуть полноватый, крупные черты лица с профильным носом, высокий лоб. Этот лоб и поймал стандартную пулю 7,62 калибра. Александр всегда старался стрелять в лоб или затылок — мозги наружу — это 100 % результат выполненной работы, не подвергающийся сомнению. Чуть затаил дыхание, приноравливаясь к ритму сердца, плавное движение пальца. В ответ чуть заметный толчок в плечо, отдача — дело сделано. В этом можно было и не сомневаться, пуля такого калибра в голову клиента не оставляет никаких шансов.

Остался второй этап, не менее важный. Как там в старом фильме — «главное в нашем деле — вовремя смыться». Перед рестораном уже началось брожение, стали собираться зеваки, приглушенно слышались крики. Не особо обращая на это внимания, аккуратно, не спеша, с абсолютно спокойным лицом Александр разобрал винтовку, сложил в чехол, подобрал гильзу и неторопливо спустился по пожарной лестнице чердака в подъезд, а потом вышел из стандартной хрущевки во двор. От ресторана, у входа в который лежал уже бывший клиент, его отделяла пятиэтажка и проезжая часть довольно широкой улицы Бухарестской, всегда забитой машинами у перекрестка проспекта Славы.

Типичный дворик старого Купчино, темноватый от огромных тополей, с характерным запашком от неопрятных мусорных контейнеров, гордо стоящих в центре этого мирка. Пройдя наискосок через двор, Александр вышел на параллельную Турку. Здесь, в ряду других автомобилей стояла его неприметная SOLARIS. Обычная, слегка пыльная, серого цвета, таких сотни в Питере, мазнет глаз и не на чем не остановится. Именно то, что надо.

Мотор завелся с пол оборота. Александр за этим следил, понимая, что от этого многое зависит. Аккуратно свернув на Софийскую, доехал до Салова, постоял немного в пробке, в Питере без этого никак, дальше до Волковского проспекта, по размерам не отличавшегося от заштатного переулка. Проехав вдоль кладбища, каких-то контор, складов, уже минут через пятнадцать въезжал в гаражный кооператив, где снимал блок.

Кивнул соседу напротив, возившемуся у своей коробки. Дядя Коля слыл местным «самоделкиным». Вот и сейчас он приспосабливал к чему-то газовый баллон.

— И не боится же, подумал Александр, — а вдруг рванет.

Открыл замок и распахнул ворота. Загнав машину внутрь, зажег свет, позволивший разглядеть нехитрую обстановку. Несколько полок, верстак с тисками, наборы ключей, в углу — комплект зимней резины, пара пустых канистр, какой-то хлам, в общем, все как у людей.

Послышался металлический стук. Дядя Коля что то забивал.

— Вот же неугомонный — подумал Александр, и тут прогремел взрыв.

— Доигрался «самоделки», газ рванул — пронеслось в голове. Яркая вспышка, и все, пустота, как отрезало.

* * *

Сознание возвращалось медленно. Не открывая глаз, внутренне напрягся, ожидая появления боли, но… ее не было. Не то, что бы совсем. Немного болит голова, но терпеть можно. Зудят ссадины на лице, некоторые неудобности, вызванные неудобным положением тела, повязкой на голове, каким то специфическим запахом то ли хлорки, то ли еще чего то похожего. Легкое головокружение, чуть подташнивает. И все!

Вспоминаю, был взрыв, я оказался почти в эпицентре. Я жив, значит, меня спасли. Это хорошо. В гараже могли найти винтовку. А это уже плохо.

Приоткрываю глаза. Правый открывается с трудом, заплыл. Вижу выбеленный потолок, высокий и с лепной розеткой по центру. Странно, но нет люстры или другого прибора освещения. Осторожно осматриваюсь. Я лежу в кровати, прикрытый байковым солдатским одеялом. Скашиваю взгляд: на одеяло изнутри выпущен край свежей простыни, как в казарме.

— Все-таки «казенный дом». Лазарет. Или госпиталь или тюрьма — обожгла мысль. — Если нашли оружие, значить точно тюремный лазарет. Да, влип.

Но в принципе я был к этому готов. Так сказать, издержки профессии, давно к этому шел.

Я детдомовский. Сколько я себя помню, меня окружали люди с похожей на мою судьбой. Детство без ласки, без любви. Это накладывало свой отпечаток на мой характер и надо сказать честно, иногда создавало проблемы для окружающих. Нет, я не стал озлобленным монстром, но и паинькой меня мог назвать разве что какой извращенец. Настоящих друзей в детдоме у меня не было. Возможно, я просто одиночка по характеру, мне были не интересны их игры, разговоры. Но мне хватило ума понять, что если не подавлю в себе эту злость на весь мир, то кончу плохо. Так же достаточно рано я обнаружил, что судьба благодарна, если не плыть с ней по течению, а править ее, задавая нужное направление. Каждый сам кузнец своего счастья.

После восьмого класса поступил в автомобильный техникум. Я был хорошо развит физически, хотя плотно спортом не занимался. Так, турник, гантели, допотопные тренажёры, которые мог позволить детдом. Подкачался я здорово, не стыдно раздеться на пляже. Рукопашка — азы проходил в потасовках со сверстниками, без этого в детдоме никак, уличные стычки. Физрук в школе, бывший боксер в полусреднем весе, считал, что уметь боксировать должен каждый мужчина. Он хорошо поставил мне удары, научил правильно двигаться. Я оказался перспективным для бокса. Предрекал неплохую спортивную карьеру, но меня это не вдохновляло. Но на уровне КМС[2] дрался уверенно.

В техникуме подался повальному увлечению карате. К концу обучения профессии я поменял оранжевый пояс[3] на зеленый. А это уже не просто дрыгать конечностями и кричать, это уже серьезная ступень.

После окончания техникума меня тут же забрали в армию. Военком сразу сказал, что по мне десант плачет. Он ошибся не на много — я стал морпехом. Обывателю кажется, что служба в морской пехоте — сплошная романтика. Как же — тельняшка, черный берет, разбивание кирпичей и т. д. Но срочник — он и в морской пехоте — срочник. Да, подготовлен лучше пехотинца. Но и там и здесь — мясо. Настоящая же крутость — она начинается позже, за полтора — два года это не придет. К концу службы мне стали закидывать удочки насчет того, чтобы остаться на сверхсрочной. Как же, сирота, отличник боевой и политической, — в самый раз. На армейских харчах я заматерел, мясо наросло, да и натренировали меня здорово, к дембелю был достаточно крепок и хорошо подготовлен.

После бесед с кадровиком подал рапорт на поступление в спецназ ФСБ. Конкурсный отбор прошел легко.

Физические нормативы выглядят не страшно и для меня не явились препятствием. Это 25 подтягиваний, 90 отжиманий от пола, пресс — 100 раз, на стометровке надо было уложиться в 12,7 сек, сделать 10 раз жим лежа штанги, массой в собственный вес, 3 км пробежать за 11 мин. Ну и наконец, аккорд — надо в рукопашном бою выстоять против трех противников.

Беседа с психологом, несколько тестов, проверка ближайших родственников (у кого они есть) на наличие судимостей. Вот после этого и началась романтика службы в спецназе. Длилась она почти семь лет, три из них в штурмовой группе, в основном проводя в командировках в горячих точках на просторах бывшего Союза, потом после ранения перешел в инструкторы, хотя изредка и приходилось «ходить в поля», здесь порядок такой. Занимаясь со своими коллегами — инструкторами, а здесь они были разной направленности, без ложной скромности стал профи по различным способам диверсий и убийств. С детства интересовался историей, поэтому заочно, «без отрыва от производства», отучился три года на историческом факультете Кубанского педагогического университета. До диплома не дотянул — командировки, госпиталь, как то не располагали к дальнейшей учебе. Да и учился больше для себя, т. к. работать по этой специальности не сбирался. Так, было просто интересно.

Моя служба в спецслужбах (каламбур) закончилась в августе 2008 году, при захвате и демонтаже нашей десантно-штурмовой группой аппаратуры центра радиоэлектронной разведки под Гори. Этот центр был дар американцев доблестным грузинским воинам, которым, впрочем, сами дарители и пользовались. Но в ходе «августовской войны», или «принуждения к миру», как говорили дикторы по телевизору, наше командование посчитало, что такого подарка славные грузинские воины не достойны.[4].

Шальная пуля. После того как врачи в госпитале извлекли ее из легкого, они поставили вердикт — к службе не годен. Вернулся в Питер. После детдома там мне была выделена квартира в старом фонде в районе Волковского кладбища. На пенсию не проживешь. Чем заняться? ЧОП? Охранники — вахтеры, мелкокриминальные разборки — не привлекает. Вспомнив свою первую специальность после техникума, выкупил шиномонтажку, нанял помощником парнишку, тоже бывшего детдомовца, да и крутился потихоньку года два, пока не встретил Николая, друга — не друга, наверное, просто сослуживца по учебке спецназа. Посидели немного в моем вагончике, выпили пару-тройку стопок за встречу, посмотрел он на мои трудовые подвиги, и предложил «непыльную работенку».

Особыми моральными принципами я не заморачивался, думал не очень долго, ровно пока не прикончили начатую бутылку, да и согласился попробовать. На этом поприще карьера моя развивалась не плохо, 9 заказов за шесть лет, это не мало. Ну и что дальше? А дальше — нелепая случайность, и вот оно, приплыли.

* * *

Шевелю пальцами рук и ног — подчиняются. Сгибаю ноги в коленях. Получается. Руки — ноги слушаются. Легкая слабость в теле. Не двигая головы, повел глазами по сторонам, после чего приподняв голову, осмотрелся. Койка, рядом с ней находилось большое окно, почти под потолок, интересной формы, в верху полукругом, с деревянной рамой и низким деревянным подоконником, покрытым белой, местами облупившейся, краской. Его наполовину закрывали короткие белые плотные занавески.

Скосив глаза, что вызвало сильную тошноту, вижу рядом с кроватью, сидя на стуле дремлет немолодая женщина. Да, все-таки лазарет! Стойкий запах дешевых лекарств перебивает все прочие запахи.

Полежав пару минут и придя в себя, решаю привстать. Сажусь, упираясь спиной в подушку. На мне только белье: рубаха и кальсоны. Кальсоны с завязками, они распущены. Усмехнулся, вспомнив курсантские годы. Тогда тоже выдавали такое. Во время «культпохода» в баню, все сбегались смотреть на это «чудо дизайнерского белья». Только это более «цивильное», кажется даже шелковое.

— Да, сервис в казенном доме — суппер!

Какая-то мысль резанула сознание. Что-то не так, но что, не могу понять. Машинально поправил одеяло. И вдруг как обожгло. Я посмотрел на свою руку.

— ЭТО НЕ МОЯ РУКА!

Тонкие длинные пальцы, ногти аккуратно пострижены и обработаны, узкая ладонь, явно не знавшая физического труда.

Нельзя конечно сказать, что, эта рука ничего, тяжелея стакана, — как сказали бы мои бывшие сослуживцы, — не поднимала, но это не моя рука!

Где наросты на костяшках от постоянных тренировок, где нормальная шершавость ладоней? Да и размеры не те.

— Но если я чувствую эти руки, растут они из моих плеч, то выходит, что они мои? Кстати, и плечи не мои. Я конечно не былинный богатырь, но плечи такой ширины у меня были, наверное, еще в школе!

— Этого просто не может быть. Я что, сплю или это глюки?

Так, спокойно! Еще на курсах нам вбивали, если попадаешь в стрессовую ситуацию — главное успокоиться, попытаться проанализировать свои шаги. Ни в коем случае не подаваться эмоциям. Я снова закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдох — выдохов.

Тут мой аутотренинг был прерван шорохом. Невольно открыл глаза. Женщина, сидящая рядом, увидев, что я очнулся, воскликнула:

— Очнулся! Слава богу! Я сейчас Семена Федоровича позову! — после чего буквально выбежала из палаты.

Вернулась она в сопровождении серьезного дядечки с очень интересной внешностью. Высокий, статный, с правильными чертами лица, крупный нос с горбинкой, лысоват, но с большой бородой, начинающей от висков и расчесанной на две половины. Такими изображали чиновников на картинах конца девятнадцатого-начала двадцатого века.

Его сопровождала довольно милая девушка 22–23 лет, наверное медсестра, одетая в странное платье коричневого цвета с белым передником и с нашитым на груди красным крестом, голова повязана белой косынкой, на которой так — же вышит крест.

— Очнулись! — повторил он, — Ну вот и славно! Вы меня хорошо слышите? Если не можете говорить, то кивните мне.

— Я слышу Вас. Где это я?

— А Вы ничего не помните? Вы, голубчик, в военном госпитале, в Царском Селе. Да, заставили вы нас поволноваться. Как Вы себя чувствуете, головокружение не беспокоит, дурнота?

— Голова болит, тошнит, слабость какая то.

— Странно было бы, если бы не болела. Вы получили такой удар, да и с лошади Вас скинули, хотя ушибов вроде больших нет, — ну — с, давайте тогда осматриваться, дорогой вы мой.

— Какая лошадь, какой удар? — подумал я.

— Наташенька, снимите повязку у больного, дал он указание сестре, — а я пока вымою руки.

Та споро, но аккуратно сняла с моей головы повязку, вытерев лоб влажным тампоном.

Вернувшись, доктор приступил к тщательному осмотру. Ощупал сначала голову, оттянув у меня веко, посмотрел глаза. Откинув одеяло, потрогал грудь, пальцы аккуратно пробежали по ребрам.

— Нигде не болит? — нет, а так? — он с усилием стал мять меня в области ключицы.

— Да нет, особо нигде.

Минут через десять он вынес вердикт:

— легкое сотрясение мозга, незначительные гематомы и ссадины по телу, рассечена кожа на затылке и разодрана щека. Но кажется переломов нет, это отрадненько. Странно, почему так долго были в беспамятстве, — и повернувшись к сестре: — Наташенька, готовьте процедурную, все, как обычно, будет необходима горячая вода и мыло, полотенце, чистые бинты, инструменты. Организуете?

— Конечно, сейчас все будет готово.

Меня с помощью санитара препроводили в другую комнату, по-видимому, в упомянутую процедурную.

Я огляделся. В центре довольно светлой комнаты стояла деревянная кушетка, довольно высокая, рядом столик, на котором были разложены хирургические инструменты. Вдоль глухой стены располагался длинный шкаф со стеклянными дверцами, уставленный различными склянками и бумажными пакетами. Мельком глянул в окно — там был виден небольшой участок двора, поленница дров, запорошенная снегом, остатки какой — то мебели, большой котел.

В это время принесли таз с горячей водой.

— Ну — с, зашивать Вас буду. Вы как, можно водки налить, могу и кокаина дать Вам. Он хорошо снимает боль, но честно сказать, не советую.

— А другого обезболивающего у Вас разве нет?

Доктор беззлобно засмеялся.

— Нет, дорогой Вы мой, нет.

— Странно, подумал я, — что это за госпиталь, где нет обезболивающих, и где открыто предлагают кокаин.

— Тогда я потерплю, если можно.

— Ну — с, голубчик, тогда приступим… . Прилягте!

Он взял со стола большую стеклянную банку, достал из нее кривую толстую иглу и моток тонкой шелковой нити.

— Ну а теперь надо потерпеть. Я постараюсь все сделать как можно быстрее. Вы готовы?

Работал доктор действительно быстро и умело. Ловкими пальцами он разглаживал кожу у раны, резко пронзал иглой мою кожу и стягивал рану стежком, я лишь громко ойкал и скрипел зубами.

Вскоре мои мучения закончились. Наташенька помогла наложить на мою рану сухую повязку.

— Ну, вот и все. Через пару дней можно будет швы снять, и будете как прежде. А теперь дайте — ка, я посмотрю вашу щеку и глаз.

Он быстро обработал мою рану на щеке, смазал какой то пахучей мазью, — пока этого должно хватить, загноиться не должна, потом посмотрим. Глаз промывать водой почаще, не давать загнаиваться! Сказал он то ли мне, то ли медсестре, — Наташенька, больному показан постельный режим, — обратился он уже только к ассистирующей ему медсестре, — полное спокойствие, свет в палате должен быть приглушенный, зашторьте окно. Обильное питье, лекарства я сейчас выпишу.

Ажиотаж вокруг моей тушки и общая слабость после контузии видимо дали о себе знать, и во время обработки раны на голове и повторной перевязки подступила тошнота, я почувствовал слабость и впал в беспамятство.

* * *

Пришел в себя внезапно. Чувствую себя намного лучше. Оглядываюсь и вижу, что рядом сидит та же сиделка.

И вдруг осознаю, мне известно, что сиделку зовут Глафирой. Так же понимаю, что я Александр Белагорьев, но не только тот, что наверное умер после взрыва газового баллона в гаражном кооперативе в 2017 году, а еще и потомок старого княжеского рода, недавний выпускник Николаевского военного училища корнет прославленного лейб-гвардии Кирасирского Его Императорского Величества полка, получивший травмы на Невском проспекте 9 января 1905 года при наведении порядка, а точнее «зачистки» толпы. Как бы это ни выглядело странным, но чувствую себя я двумя личностями одновременно, они как бы дополняют друг друга.

* * *

Надо сказать, что Российская Императорская Гвардия к концу XIX — началу ХХ века была крупнейшей из «гвардий» мира: три пехотных и две кавалерийские дивизии, Стрелковая и Отдельная кавалерийская бригады и соответствующие артиллерийские части составляли около 4 процентов Императорской армии. Ее Офицерский корпус комплектовался по определенным правилам, представители многих дворянских родов служили в тех или иных полках из поколения в поколение. На полк офицеры смотрели, как на свою вторую семью, когда они были женаты, а холостые — как на единственную. Среди офицеров были такие, которые насчитывали по 10, 15 представителей своего рода в прежнем составе. Мой род Белогорьевых не был исключением. Вот уже 8 поколений моих предков служили именно в этом полку, а отец, генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества Николай Белогорьев при императоре Александре Ш почти четыре года возглавлял эту прославленную часть, берущую свое начало с 1706 года, когда сподвижник Петра I князь Г.И.Волконский на свои средства сформировал драгунский полк своего имени.

Я, как и абсолютное большинство гвардейских офицеров, абсолютно не интересовался политикой — да нам и было запрещено этим заниматься, а самой сущности классовой борьбы мы не понимали вообще. Однако верили, что «поддерживая еврейскими и японскими деньгами рабочих, агитаторы уговаривали их бастовать, чтобы не дать нашей армии победить, оставляя ее без снарядов, мешали вооружению наших судов, портили их и сознательно губили наше родное общее дело, борьбу с коварным врагом, борьбу за честь нашей Родины», как было сказано в «памятке семеновца» — свода правил поведения гвардейцев, написанной штабс-капитаном лейб-гвардии Семеновского полка, князем Касаткиным-Ростовским.

Брожение в народе, заигрывания с оппозицией, что воспринималось ею как слабость, уязвленная национальная гордость, связанная неудачами в войне с Японией вылилось в так называемую «мирную демонстрацию», впоследствии получившую название «кровавого воскресенья». Возглавлял эту акцию хитрый, изворотливый и по-своему талантливый 34-летний священник Георгий Гапон. В обществе бытовало мнение, что это выходец из зажиточной еврейской семьи, проживавшей в Полтавской губернии[5], закончил православную семинарию, куда доступ евреев никогда не был ограничен. Во время учебы попал под влияние толстовцев[6], в 1903 году окончил Санкт-Петербургскую духовную академию, получил место настоятеля церкви Св. Благоверного князя Михаила Черниговского при Санкт-Петербургской городской пересыльной тюрьме. В 1904 году учредил «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга».[6] В своей деятельности он пытался угодить одновременно и царским властям, и рабочим, но больше всего — собственному тщеславию. По его же словам, он должен был передать петицию рабочих, которую он сам же составил царю, потом выйти с ним на балкон Зимнего дворца, где под всеобщее ликование народа царь объявляет его своим первым помощником. Если же царь не примет его, организовать беспорядки и захватить Зимний дворец. По словам моих сослуживцев, гвардейских офицеров, в своей дикой лжи он не погнушался даже на святотатство, чтобы обмануть рабочих: он повел их через несколько застав, причем, впереди шли агитаторы студенты, переодетые священниками, для того, чтобы показать, что дело хорошее.

Нашу решимость подогревали появившиеся слухи о провокациях в отношении военных и даже случаях избиения офицеров. Так, капитан лейб-гвардии Семеновского полка Яков Сиверс рассказывал: «дойдя до перекрестка с Невским проспектом, мы были свидетелями избиения двух морских офицеров, что еще больше обозлило командование батальона и его солдат… Во время шествия батальона были слышны крики, что у Полицейского моста бьют морских офицеров…».

Для подавления беспорядков был создан специальный «особый гвардейский отряд», состоящий из сводных групп лейб-гвардии Преображенского, Кирасирского, Павловского полков и лейб-гвардии Артиллерийской бригады. Командовать отрядом был назначен генерал-майор Дмитрий Григорьевич Щербачев, командир лейб-гвардии Павловского полка. Гвардия действовала по всем правилам ведения реального боя «в сочетании огня и маневра».

Зоной действия нашего гвардейского отряда стали Невский проспект и Певческий мост, куда демонстрация была оттеснена полуэскадроном нашего полка. В сущности, толпа спровоцировала нас на применение оружия. Агитаторы начали склонять солдат на свою сторону. В сторону гвардейцев, отошедших от толпы на дистанцию 100 шагов, летели камни. Генерал Щербачев попытался охладить пыл толпы методами психологического воздействия — кавалерия имитировала две атаки с обнаженным оружием, что не имело никаких последствий. И тогда «гвардейский отряд» приступил, как это принято сейчас говорить на военном жаргоне, к «зачистке» Адмиралтейской стороны.

И вот здесь, тесня группу бунтовщиков, мне в голову прилетел булыжник и я свалился с лошади.

В сводную группу гвардейцев специально не брали новобранцев, чтобы оградить их от возможных случайностей: офицеры достаточно ясно понимали, что им предстоит делать — выполнять присягу. Мои сослуживцы, опытные гвардейцы, не дали затоптать меня, оттеснив толпу, вынесли переправили в Царское Село, в гарнизонный госпиталь.

Глава 2

И вот, я очнулся. Очнулся в новом теле, я так понимаю, в теле моего далекого предка и тезки.

Никогда не интересовался фантастикой, попаданцами. Считал это не серьезной литературой. Так, прочитал пару книжек. И вот, сам попал!

Лежу в палате Царскосельского военного госпиталя, и сам себе задаю вопросы. Что случилось? Где я? Как такое возможно, и почему я ощущаю себя не только Александром Белогорьевым, 1985 года рождения, бывшего спецназовца, кавалера нескольких боевых орденов, киллера, нелепо погибшего в 2017 году, но и князем Александром Белогорьевым, 21 летним корнетом лейб-гвардии Кирасирского Его Императорского Величества полка, раненым при подавлении бунта 9 января 1905 года на Певческом мосту?

— Спокойно. Без паники. Непосредственная опасность мне не грозит, можно спокойно и без криков: «Помогите!», разложить ситуацию на составные части и проанализировать все, что со мной произошло.

Что это, колдовство? Магия? Неизвестно. Поэтому отставляю этот вопрос в сторону и буду воспринимть происходящее как данность. Как там у Высоцкого, «… Я дышу, а значит я живу…». Размышляю дальше. У меня имеется новое тело, не такое развитое, как было, но оно послушно мне, а мышцы и специфические навыки — дело наживное. Желания, мысли, чувства, и воспоминания молодого князя стали моими, точно так же, как все, что знал Александр Белогорьев 21 века, знает он. Нет явного разделения на «он» и «я», Мы стали одним целом. Хорошо это или плохо? Пока непонятно.

Мелькает мысль. Как вернуться обратно? И тут же, следом, другая. А зачем возвращаться?

В принципе, с тем миром меня ничего не связывает. Семьей я не обзавелся. Были, конечно, и любовь, и любимые, но как то не сложилось. Друзья — сослуживцы — да, есть, но так, чтобы не разлей вода — таких нет. Соберутся, конечно, на поминки, выпьют за помин души, помянут. И все.

Родина — а что Родина, свой долг я ей отдал, даже с лихвой.

Так что придется «расслабиться и получать удовольствие», а если серьезно, надо принять все как данность и постараться прожить новую жизнь достойно. «Делай, как должно и будь, что будет».

* * *

Пошел уже третий день, как я оказался в этом теле. За это время мне надоело валяться в койке, заниматься самоанализом и смотреть в окно на заснеженные деревья в Екатерининском парке. Вставать мне все еще не разрешали. Поэтому стал вспоминать свою спортивную молодость. Инструктор по рукопашке увлекался аутотренингом, как то рассказал об идеомоторных упражнениях. Я тогда увлекся этим, применял в своих тренировках. Вот и сейчас усилием мысли стал вызывать сокращение мышц сначала рук, перешел на мышцы ног, пресса. Постепенно подобной тренировке подвергались все мышцы моего тела. Когда мы четко и сосредоточенно совершаем мысленные движения, они оказываются даже более эффективными, чем реальные: концентрируясь на определенных мышцах, мы не теряем при этом лишнюю энергию. Усталость, как правило, незначительна, а кровообращение мозга и питание его кислородом значительно улучшаются.

Кроме этого попросил старого отставного солдата Григория Михайловича, списанного по ранению и болезней со строевой службы и оставленного при госпитале то ли санитаром, то ли сиделкой при тяжелых больных, выточить деревянный колышек длиной 7-10 см, с помощью которого несколько раз в день делаю себе «точечный массаж». Обрабатывал я, конечно, не все 365 жизненных точек, которые, согласно древнекитайскому учению, связанны с внутренними органами. Но и то, до чего мог дотянуться, заметно укрепляло мой организм и улучшало самочувствие.

Кстати, на эти мои манипуляции обратил внимание главный врач госпиталя Унтербергер Семен Федорович, который осматривал меня в первые минуты моего появления в этом мире. Он очень заинтересовался такими способами восстановления работоспособности мышц и даже просил дать что то вроде пары показательных сеансов для своих коллег, двух врачей госпиталя.

В это время и в обществе и при дворе царило повальное увлечение восточной культурой, особенно после того, как врач тибетской медицины Петр Бадмаев, крестник императора Александра III, стал лечить членов царской семьи и наследника престола царевича Алексея. В 1902 году он даже получил чин действительного статского советника, что давало право на потомственное дворянство и соответствовал чину генерал-майора в армии.

Распорядок дня в госпитале мало чем отличался от распорядка в госпиталях моего того времени. Утром — врачебный обход под руководством начальника госпиталя, потом процедуры. Как обычно, завтрак, обед, ужин, прием лекарств, анализы. Все, как и тогда, в будущем — прошлом. В самый первый раз, на следующий день после моего «попаданства», этот обход был довольно представительным. Кроме местных врачей присутствовал какой то генерал, я так понял, из военно-санитарного управления[7]. Он интересовался моим самочувствием, задал несколько вопросов Семену Федоровичу, что-то пощупал на моей голове, оттянув веко, осмотрел глаза. Напоследок попросил проделать известную, наверное, во все времена процедуру проверки координации движений, а именно закрыть глаза, вытянуть руки и дотронутся пальцем до кончика носа. Были и другие тесты, в том числе и изучение высунутого языка, куда же без этого!

— Весьма, весьма интересный случай, — бормотал он при этом, — и в конце обращаясь ко мне, — ну что же, молодой человек, как это и не странно, но ничего экстраординарного я не вижу. Выздоравливайте, а там и поговорим.

Я хоть и отметил некую странность этой фразы, но не придал особого значения. А потом и вовсе позабыл, отнеся все это к обычной процедуре оказания внимания к «привилегированным» больным. А я, по всей видимости, именно таким и являлся.

Так прошла первая неделя моего появления в этом мире. Я думал, что меня быстро выпишут из госпиталя, но не тут-то было. Руководство госпиталя и родное командование решили оставить меня еще на несколько дней под наблюдением врачей. У меня была травма головы и рисковать никто не хотел. И вообще, мог стоять вопрос об отставке с военной службы. Тут еще и родитель нагнетал обстановку, телеграфировал буквально каждый день, очень был расстроен, волновался. Он уже выехал ко мне, и до его приезда меня решили залечить, закормить и вообще готовились предъявить мою тушку родителю во всей красе.

Постепенно привыкал к новому телу, к рефлексам, к моторике движений. Что тут сказать? Конечно не комильфо. Но это ничего, наверстаем, как говорится, были бы кости, а мясо нарастет.

Только прошла слабость, стал отжиматься от пола, а по утрам выходить во внутренний дворик госпиталя и уже там делал разминочный комплекс. Да, тут все запущено. Но я не унывал, постепенно усиливая нагрузку, восстанавливал механику движений прежнего тела, ставил растяжки, перекаты, вспомнив занятия по рукопашке, проводил «бой с тенью». В госпитале это стало своего рода развлечением, наблюдать, как молодой корнет дурью мается.

За неделю пребывания в госпитале я особо ни с кем не сошелся. После осмотров и медицинских процедур иногда беседовал с управляющим госпиталя, то есть главврачем господином Унтербергером Семеном Федоровичем[8].

Иногда слушал рассказы санитара Григория Михайловича. Это был обыкновенный русский мужик, который начинал тянуть солдатскую лямку еще при Скобелеве. Он мог в ходе своих нехитрых рассказов про молодость, случаи из солдатской жизни вызвать такую умиротворенность в собеседнике, так и чувствовалось, что спокойствие будто растекается в тебе.

Так и проходило мое лечение. Сослуживцы собирались посетить меня в воскресенье, но господин Унтербергер, зная, как может закончится посещение молодых офицеров своего, вроде как больного, но очень активного сослуживца и заботясь о порядке в вверенном ему медицинском учреждении, через посыльного передал им, что герой корнет будет выписан через пару дней. Исключение было сделано для настоятеля нашего полкового храма отца Александра[9] — благообразным высоким священником с начинающей седеть бородой. Он навестил меня в четвертый день моего пребывания в госпитале, но каких то значимых разговоров у нас не получилось. Ни я, Александр Белогорьев начала ХХI века, ни молодой князь корнет Белогорьев особой религиозностью не отличались. Отец Александр дежурно пожелал мне скорейшего выздоровления, пригласил, как только буду готов, к причастию и пообещал помолиться за меня.

И вот наступил день выписки. С утра Семен Федорович провел последний осмотр и официально заявил, что я практически здоров и держать меня в госпитале не видит смысла. Предписал две недели отпуска по болезни для полного восстановления сил и проинструктировав о необходимых процедурах которые я должен проходить, попрощался со мной.

Найдя санитара Григория Михайловича, я поблагодарил за заботу, тепло попрощался и просил принять от меня целковый, чем очень смутил его. Он же помог собрать вещи и одеться.

У входа в госпиталь, со стороны Орловских ворот меня уже ждал экипаж и Федор — молодой солдат, только недавно назначенный моим денщиком. Садясь в коляску, я оглянулся и непроизвольно перекрестился на икону святого Николая в звоннице домовой церкви госпиталя на фронтоне здания над самым входом.

В сопровождении денщика отправился на свою квартиру в дом купца Пальгунова, где снимал три комнаты на втором этаже. Проезжая по Волконской улице[10] вдоль казарм лейб-гвардии гусарского полка, дома его командира, канцелярии, здания офицерского собрания гусар, штаба и казарм лейб-гвардии 4 Императорской фамилии стрелкового батальона, где в ХХI веке располагался[11] военно-морское училище. Деревья Екатерининского парка, запорошенные снегом, знакомые с детства здания — время как будто застыло, и не понять, в каком я времени?

Может никуда и не попадал, сейчас зайду в кабак «Адмиралтейства» в Екатерининском парке со стороны Кадетского бульвара, там здорово готовят бифштексы, потом найму «бомбилу» и уже максимум через полчаса буду у себя на Стрельбищенской, в своей уютной «однушке», постою под душем, включу телек, посижу в любимом кресле, вечерком схожу в близлежащую кафешку в торговом центре «Бухарестский».

Но нет, не автомобиль, а конный экипаж везет меня не в Купчино, а тут же рядом, на Кадетский, где я, корнет Белогорьев снимал жилье.

* * *

Вообще-то офицеры, в том числе и командир, обычно жили в расположении полка, но молодой князь, с особого разрешения командира мог себе позволить и отдельное жилье, тем более в непосредственной близости от полкового городка, буквально через дорогу, на углу Кадетского бульвара и Артиллерийской улицы.

Распоряжалась в доме миловидная женщина средних лет Елизавета, домоправительница, кухарка и «завхоз» в одном лице.

Я попросил ее сначала подготовить горячей воды для ванной, а обед подать позже. После обеда, указав Федору готовить мундир, так как собирался к вечеру посетить офицерское Собрание, решил привести мысли в порядок. Мне придется общаться со своими сослуживцами по полку. Как себя вести с ними, как более естественно снова входить в коллектив. А тут и отец на днях приезжает. С этими мыслями я незаметно для себя и задремал.

Разбудил меня Федор часов в семь вечера. От ужина дома я решил воздержаться, принял у Федора отутюженный мундир и стал собираться в Собрание.

Надо сказать, что офицерское Собрание в это время являлось важнейшим инструментом поддержания дружеских отношений между офицерами. Здесь регулярно проводились во внеслужебной обстановке разборы учений, решались тактические задачи, читались лекции, делались различные сообщения проходили тематические беседы и т. д. Все это являлось элементом и военного образования и повышало их общеобразовательный уровень. Здесь же офицеры проводили и свой досуг.

Хозяйственной частью офицерского собрания заведовал распорядительный комитет, председательствовал в котором старший по званию. Ему в помощь, для заведования отделами, общим собранием избирались офицеры, прослужившие не менее трех лет в офицерских должностях. Все они также входили в этот комитет.

Бюджет Собраний формировался из средств, отпускаемых из государственной казны на улучшение общественного быта офицеров, взносов членов собрания, денег, поступающих за игры, от помещений для приезжих, пожертвований частных лиц, как правило, ветеранов полка и его шефов.

Популярность офицерских Собраний, особенно в армейских частях, определялась еще и тем, что офицеры, особенно молодежь, в основной своей массе были холостяками, перед которыми остро стоял вопрос питания, точнее организация его. Поэтому деятельность столовых и буфетов здесь, по вполне понятным причинам выглядела весьма привлекательно. Цены были щадящие, на 10–20 % ниже, чем в общественной торговле, а время работы определялось общим собранием офицеров, исходя из пожеланий большинства. Например, завтрак из двух блюд стоил 75 копеек, а обед из четырех блюд — 1 рубль. Для сравнения — обед в ресторане обходился от 6 до 9 рублей. А надо отметить, что офицеру гвардии в то время строжайше запрещалось посещать второразрядные трактиры и рестораны.

Здесь же офицеры, как уже упоминалось, проводили и свой досуг. Устраивались музыкальные вечера, вечера поэзии, где зачастую офицеры исполняли свои произведения. Проводились что-то вроде турниров по бильярду, шахматам, шашкам, домино, другим настольным играм. Имелись фехтовальные и гимнастические залы, тир, игровые комнаты и другое, так необходимое, особенно, для офицеров-холостяков.

Часов в 8 вечера, надев повседневный мундир, состоящий из однобортного колета[12] белого цвета, застегивающийся на крючки. На воротнике с каждой стороны под галуном нашивалась петлица из оранжевой тесьмы, знак принадлежности нашего полка. У кирасир Его Величества так же на концах петлиц пришивалась серебряная пуговица, отмененная в других полках, но оставленная у кирасир в честь счастливого спасения при покушении 21 июня 1862 г. в Варшаве на великого князя Константина Николаевича, когда пуля польского террориста, ударившись об эту пуговицу, изменила направление и не причинила вреда царскому наместнику. Брюки — шаровары, заправленные в короткие сапоги, фуражка с белой тульей и выпушкой по цвету околыша.

Федор подал шинель, я затянув портупею, пристегнул шашку и, благо идти недалеко, метров 50, только перейти Кадетский бульвар, в сопровождении верного Федора направился в офицерское Собрание. Оно помещалось в полковом городке, между конюшнями первого эскадрона и небольшим садом, в небольшом двухэтажном особняке.

Входили офицеры через просторную стеклянную веранду. Здесь меня встретил дежурный из числа солдат. Он помог снять шинель, принял фуражку, и я прошел через портретную, главный зал, сначала в закусочную, где в виде аперитива принял стопку водки. В малых количествах это не возбранялось, а наоборот, считалось нормой, перешел в просторную столовую. Здесь к ужину уже был накрыт большой стол, на котором были расставлены столовые приборы, серебряные графины, солонки, другая столовая утварь.

Уже стали собираться офицеры. Молодежь почти вся в сборе, старшие офицеры, как правило, женатые, обычно подходили позже.

Меня тепло приветствовали, особенно рады были друзья — одногодки — корнеты Лишин Юра и Эвальд Федор, служившие со мной во втором эскадроне, и наш командир, ротмистр Абалешев Александр Александрович.

— Здравствуйте, Александр! Рады видеть тебя снова с нами! Как ты, как здоровье, оправились после ранения?

— Ну, какое же это ранение, право, даже и неудобно как то, это надо же, с лошади упал.

— Ну не скажите, — присоединился к разговору Александр Александрович, — мне рассказывали очевидцы, Вы вели себя грамотно, до последнего пытались образумить «якобинцев», но если они не понимают, то действовать надо только жестко.

— Совершенно верно, господа, — подошел поручик Красовский, — это же покушение на Богом установленную форму мироустройства, тем более, сейчас, когда страна ведет войну с япошками. Наш девиз, — как то уж очень пафосно продолжил он, — завещанный предками «за веру, царя и отечество» не оставляет иного толкования. А они пошли против государя Богом данного, а значить, против веры нашей и против Отчизны.

— Нигилизм социалистов, играющих на руку Японии, сроднён истинному сатанизму, — подхватил тему ротмистр Кастен, — церковь учит нас, — завел он любимую тему, — что Государю, как Своему избраннику и помазаннику, Господь вверяет власть над страною и все не покоряющиеся ему противятся самому Богу». Этот постулат апостола Павла как нельзя лучше характеризует сатанинскую сущность бунта, — Николай Генрихович был любителем пофилософствовать на богословские темы.

Под эти разговоры на повседневно — военно — богословскию темы и прошел ужин. Компания плавно переместилась в гостиную, где продолжили высказывать свое мнение о положении дел в стране, положении на фронтах на Дальнем Востоке. Саша Коленкин, офицер 1-го эскадрона, молодой горячий поручик, высказал популярную во все времена мысль, что если бы не высокое начальство, вечно перестраховывающее и всего остерегающее, он бы со своим эскадроном эту войну давно бы выиграл.

— Лихая кавалерийская атака — макаки эти не выдержат, а все эти заумные штабные планы — они только вредят…

Я улыбнулся, вспоминая «Федота стрельца» Леонида Филатова. «Мне бы шашку, да коня, да на линию огня..», или «… У меня иная суть! Мне б куды — нибудь в атаку. Аль на штурм куды — нибудь!..»

— Корнет, я вижу, Вы улыбаетесь, Вы не согласны с этим? — обратился ко мне ротмистр Абалешев.

— Нет, почему же, а улыбаюсь я по другому поводу. Просто вспомнилось одно сочинение, где с юмором описывается подобный метод войны, — и процитировал эти строки, которые, кстати, не произвели никакого впечатления на окружающих. — А если серьезно, считаю что воевать мы умеем, но еще больше умеем геройствовать, не понимая при этом, что героизм — это зачастую действия патриота по исправлению ситуации, созданной разгильдяйством, халатностью, бездействием других, — и сделав паузу, продолжил, — Если же каждый будет исполнять свой долг на совесть, то вышеупомянутые случаи просто перестанут иметь место. Вот это, мне кажется, и называется умением воевать.

— Это что же, — встрепенулся Саша Коленкин, — Вы осуждаете героические порывы русского солдата?

— Я такого не говорил! — повернулся я к нему, — Но героизм должен быть оправдан, и не являться следствием исправления ошибок других лиц. Просто красиво умереть — это не героизм, а вот ценой своей смерти приблизить победу — вот это да, героизм.

Вот скажите, — продолжил я, обращаясь к поручику, — в чем, по-Вашему, заключается героизм воина русского?

— Без сомнения, ответил он мне, — умереть за Веру, Царя и Отечество!

— А вот я считаю, истинный героизм, а вернее долг наш заключается в том, чтобы сделать так, чтобы именно враг умер за его веру, его правителя и его Отечество. И чем лучше мы будем выполнять свой долг, учить солдат именно четкому выполнению поставленных задач, именно тому, чтобы от его действий больше врагов погибло за их веру, за их правителя, тем меньше этих врагов будет у нашей Родины.

— Очень интересное суждение, корнет, — услышал я голос Георгия Оттоновича Рауха, командира полка, полковника Генерального штаба.

Мы и не заметили, так незаметно он вошел.

— Господа офицеры! — подал команду офицер, первым среагирующий на его прибытие.

По этой команде все привычно и ловко вскочили, брякнув шпорами и вытянувшись в струнку.

— Прошу садиться, господа! — и обращаясь уже ко мне, — Очень интересно, корнет, рассуждаете! Сказать по правде, сам я не рассматривал этот вопрос с подобной стороны. И Вы что, и вправду знаете, как и чему следует учить солдат, чтобы он был героем с Вашей точки зрения? — командир с хитринкой посмотрел на меня, — Вот и попробуйте показать нам что то новое в системе обучения.

Я опять вскочил, звякнув шпорами, и кивнул, показывая, что воспринял это как приказ. Опять присаживаясь на диван, машинально взял в руки гитару, которая была прислонена к подлокотнику и совершенно не осознано пробежался пальцами по струнам, сделав гитарный перебор. Странно, но у меня получилось даже лучше, чем в той жизни. Там я одно время увлекался гитарой, играл для себя, друзей во время вечеринок и сабайтунчиков.

— А Вы что играете? — спросил мой эскадронный начальник, — что-то раньше я этого не замечал.

— Да не особо, так, иногда бренчу.

— Ну порадуйте тогда нас чем-нибудь, сыграйте, попробуйте!

Здесь музицирование не было чем то особенным, наоборот, в порядке вещей, что офицер исполнял что либо для своих сослуживцев, показывал, так сказать, свои таланты.

Что бы сыграть, чтобы из темы не выйти? О, есть идея! Помню, в казарме почти все осваивали игру на гитаре именно с этой песней, только пару моментов надо изменить.

От героев былых времён

Не осталось порой имён.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землёй и травой.

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых,

Этот вечный огонь,

Нам завещан не одним,

Мы в сердцах храним.

В гостиной смолкли разговоры, офицеры стали прислушиваться…

Нет в России семьи такой,

Где б не памятен был свой герой,

И глаза молодых солдат

Прям в сердца они наши глядят.

Этот взгляд, словно высший суд,

Для ребят, что сейчас растут.

И мальчишкам нельзя

Ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть.[13]

В зале повисла тишина. Видно я задел у них в душе какие-то струны. Минуты через две — три офицеры зашевелились.

— Сильная песня, правильная, аж за душу берет, — первым нарушил молчание полковник Вольф Константин Маврикиевич, помощник командира по строевой части, — Откуда она, кто автор, не знаете?

— Денщик отца, старый солдат, пел, а автора, к сожалению, назвать не могу.

— Я не замечал у Вас таких талантов, князь! — воскликнул командир эскадрона, — Вы очень изменились. Но хватит о грустном, может споете что-то легкое, веселое? У Вас замечательно получается.

Я задумался. Согласен, надо разрядить обстановку, вспомнить что-нибудь легкое, непринужденное. Есть один вариант, правда поется там о гусарах, но заменить пару слов вполне возможно.

По селу бегут мальчишки,

Девки, бабы, ребятишки,

Словно стая саранчи

В трубы ду-ют тру-ба-чи.

Раздаются тары-бары, бум бурум

Тут и там везде мундиры

К нам же едут кирасиры!

На подбор, все усачи,

В трубы ду-ют тру-ба-чи.

Пар-бара-пара-рам… ..

Слышен голос командира:

Разобраться по квартирам!

Дело близится к ночи,

В трубы ду-ют тру-ба-чи.

В эту ноченьку немало

Баб с гвардейцами шептало:

Без тебя, хоть милый, плачь,

Протруби и мне, трубач.

Пар-бара-пара-рам… .

А когда зарю сыграли,

Бабы слезы утирали,

И в котомку взяв харчи,

Уходили тру-ба-чи.

Через год в каждой избенке

Народилось по мальчонке,

Глотки драли что сычи —

Тоже будут тру-ба-чи!

Эта песня была принята на ура. Как же, здесь же поется про нас, молодцов-кирасиров. Да, расшевелил я общество. Послышались просьбы продолжить, но я, сославшись на усталость после болезни, извинился, пообещав порадовать в следующий раз. А «мини-концерт» продолжил поручик Володя Вольский, который исполнил сначала модный ныне романс «Средь шумного бал», а следом, к моему удивлению, знакомый мне по творчеству Пелагеи «Не для меня придет весна». Неожиданно для себя я даже стал мысленно подпевать. Но честно сказать, после моего выступления их пение выглядело тускло.

Были и другие выступления, но постепенно собрание разбилось на кучки, что-то вроде кружков по интересам.

Я с интересом прислушивался к разговорам, непроизвольно рассматривая присутствующих, пытаясь понять общий тон общества, в которое я так неожиданно попал.

У окна собрались любители сигар, они дымили и рассуждали о достоинствах рысака, которого недавно выставили на продажу. Чуть в стороне, подавшись модной сейчас теме метизации в коневодстве, рассуждали о преимуществах скрещивания орловского с более резвым американским рысаком. Страстные любители конных бегов штабс-ротмистр барон Фрейтаг и ротмистр Кастен обсуждали захватывающий спор двух молодых фаворитов Петербургского ипподрома рысаков «Крепыша» и «Прости», их последнего забега на ипподроме на Семеновском плацу.

В углу, у камина, играли в карты. Здесь из карточных игр допускались только коммерческие, причем на наличные деньги, а все азартные строго воспрещались. Отличия коммерческих игр от азартных заключаются в принципах игры. Хотя и в тех и в других возможен расчет за деньги, в коммерческих играх в основу положена логика, т. е. возможность изменить ход игры в зависимости от мастерства игрока, Тогда как в азартных играх все решает случай «какая масть ляжет» и от игрока практически ничего не зависит, разве что от его везения, самообладания, хитрости и т. п. К коммерческим играм в карты можно отнести преферанс, вист, бридж, кинг, рамс и др. К азартным относятся двадцать одно, или «очко», баккара, макао, тринадцать и др.

Потолкавшись пару минут у карточного столика, я отошел к любителям шахмат. Здесь мне было гораздо интересней, так как в шахматы я играл с удовольствием. Уровень игроков был средненький, но постепенно игра меня увлекла. Окружающие заметили это.

— Корнет, а Вы что, тоже играете? Вроде я не припомню Вас за шахматной доской. Кажется, Вы больше в карты перекидывались, да в бильярд, — воскликнул мой эскадронный командир.

— Не так, что бы очень, — ответил я, — разве что, на уровне знания ходов, не больше, я только учусь.

— А давайте в партию, я тоже начинаю только осваивать эту науку! — предложил поручик Красовский, служивший в 3 эскадроне.

Честно сказать, мне не хотелось опять показывать новые знания и умения молодого князя, и так уже я явно выбивался из образа «серой мыши», каким был мой симбиот. Поэтому пытался отшутиться, рассказав анекдот:

Отец говорит сыну:

— Давай в шахматы в уме сыграем…

— Давай. Пешка Е2 — Е4.

— Конь на Н6.

— Конь Д6 — ЕЗ.

— Ты чего? Конь так не ходит, — и дает подзатыльник сыну.

— Все, спасибо папа, все шахматы рассыпал. Теперь один и играй.

Послышался смех. К моему удивлению эта немудренная шутка многим понравилась. Как оказалось, общество не было избаловано по — настоящему остроумными анекдотами и шутками. Все сводилось к пересказу различных курьезов из жизни знакомых или историческими фактами, рассказанными с юмором.

— Да, позабавили Вы нас, корнет! — отсмеявшись, сказал командир полка полковник Раух, — а расскажите еще что-нибудь!

— Ну вот и решил не выделяться, — подумал я. Но отказываться не удобно, придется выдать пару армейских.

— Извольте! Молодой солдат спрашивает вахмистра:

— Господин вахмистр, а крокодилы летают?

— Шо-о?! Крокодилы?! Да ты в своем уме, кто тебе сказал такую глупость?!

— Господин ротмистр.

— Господин ротмистр? Мда-а… . - пауза, чешет затылок…

— Ну, вообще-то, они иногда летают, только низко-низко.

Этот анекдот тоже понравился офицерам, которые, видя оживление в нашей группе, стали подходить к нам. Послышались просьбы продолжить.

— Ну а еще чего-нибудь, порадуйте! — обратились сослуживцы.

Получается так, что колоссальное количество всевозможного «мусора» в голове, знание множества анекдотов будущего, тем более из серии «армейских», делает меня великолепным рассказчиком. Главное, «адаптировать» их под это время, чуть сдвинуть акцент — и все, все хохочат, все довольны!

— Извольте, вот еще. Заблудились два грибника. Еле передвигая ноги, вышли они на опушку. А там вахмистр стоит. Они его спрашивают:

— Господин военный, мы на станцию правильно идем?

— Да какое там правильно? Голеностоп вихляет, удар стопы не четкий, да и вообще не в ногу, а ну, построились, живо!

Видно я нарисовал знакомую картину поведения младших командиров, поэтому уже все, не стесняясь, вытирали слезы.

— Ну, ей богу, наш Федякин из пулеметной команды, — узнал кто-то знакомый образ строгого вояки.

— А вот еще один:

Ребенок после представления в цирке подбегает к деду, старому кавалеристу — ветерану.

— Деда, а знаешь, какое чудесное представление было сегодня в цирке? Там наездник прыгнул на ходу лошади на спину, проскользнул под животом, уцепился за хвост и закончил это тем, что вскочил ей на шею задом наперед.

— Ну и что тут особенного? — отвечает старый рубака, — Я тоже все это проделал, когда в первый раз сел на лошадь.

Тут уже все, не стесняясь, стали хохотать. Я, несомненно, становлюсь звездой собрания. Но пора и заканчивать с этим, поэтому как можно деликатнее отказался от дальнейшего соло-выступления, пообещав, впрочем, в следующий раз еще порадовать господ офицеров новой порцией анекдотов.

Еще немного пообщавшись с сослуживцами, поднялся на второй этаж, где заглянул в бильярдную, но игра меня не вдохновила. Здесь играли, как я узнал, в «американку». Корнет в бильярд немного играл, а я в учебке гонял в «пирамиду» и весьма недурственно, надо сказать. Правила несколько отличались, но особо вникать не хотел. Может потом, как-нибудь втянусь.

Уточнив с командиром эскадрона ротмистром Абалешевым и полковым адьютантом[15] штабс-ротмистром Юрием Телесницким продолжительность моего отпуска после болезни, я часов в 11 стал собираться домой.

Заглянул в комнату прислуги, где меня ждал денщик Федор, кивнул ему, что собираемся домой. Спустившись на первый этаж, прошли в сени, где получив шинели от дежурного солдата, перепоясались и вышли через веранду в собранский садик.

Подморозило. Газовые фонари тускло освещали улицу. Мы быстро перешли на другую сторону Кадетского бульвара, вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Елизавета ждала нас, без меня не уходила. Она с двенадцатилетним сыном жила рядом. Во дворе был флигель с жилыми комнатами для прислуги, там они и обитали. Дав указание, что на сегодня она может быть свободна, но завтракать буду дома, а не в Собрании, поэтому просил все подготовить к девяти часам.

Федор помог мне раздеться и получил указания подготовить мне на утро шаровары, походный мундир и легкие сапоги, чему очень удивился. Все объяснения решил оставить на потом, наказав разбудить меня утром часов 7.

* * *

Проснулся за несколько минут до прихода денщика. Когда Федор постучал в дверь, я уже встал. Принял у него одежду, что вечером приказал подготовить, оделся и прошел в гостиную, которая была несколько больше остальных двух комнат. Посредине стоял большой круглый стол, несколько стульев с высокими спинками, укрытых холщевыми накидками. В углу, у большого окна стоял еще один столик, журнальный, или как его называли в этом времени, карточный, со столешницей, обтянутый зеленым сукном. Рядом — четыре кресла. У стены — буфет темного дерева, за стеклянными дверцами которого видна парадная посуда. Слева у входной двери стояла этажерка с парой книг и газетой. Пол был застелен большим ворсистым ковром.

С помощью Федора отодвинул стол, освободив центр. Это пока будет что — то вроде спортивного зала, потом разберусь, что можно придумать. А сейчас — во двор, пока темно — небольшая пробежка.

Как и ожидалось, Кадетский бульвар был пока безлюден. Небольшой морозец, градусов десять, темно, только тусклый свет газовых фонарей освещает пятнами участки тротуара. Начал я с легкого бега, пробежал метров пятьсот до Саперной улицы.

Но тут начали появляться дворники со своими скребками, лопатами. Они с удивлением, граничащим с подозрением, поглядывали на чудачества офицера. Как шутили в будущем, вид бегущего лейтенанта вызывает смех, бегущего майора — недоумение, а полковника — панику. Я явно подпадал под первую часть этого высказывания. Ранние прохожие, в основном прислуга из близлежащих домов, солдаты — вестовые и другой трудовой люд уже не скрывали улыбок. Да, что то я поторопился проповедовать здоровый образ жизни. Так дальше не пойдет, надо что то придумать, что бы не выглядеть клоуном.

После легкой пробежки вернулся домой и продолжил зарядку в комнате. Упражнения для развития мышц туловища, плечевого пояса, рук и ног наклоны, приседания, круговые движения туловища и таза, отжимания и т. д. Затем пошли маховые и рывковые движения руками и ногами с постепенным увеличением амплитуды. Перешел к упражнениям, имитирующим технику ударов. В конце отработал затяжную комбинацию: парочка прямых ударов в голову на скользящем полушаге, ухожу нырком влево, серия боковых в корпус, и точка — прямой в челюсть, отскок назад, уходя от возможной контратаки предполагаемого противника.

Во время занятий несколько раз скрипнула дверь, я заметил, что за моими упражнениями сквозь щелку в двери наблюдают домашние, то Федор с недоумением, а во время последней серии — восторженно, то Елизавета удивленно. Но чаще всего мелькала пуговка носа сына домработницы. Он так увлекся, что во время моей работы над ударами почти всю голову высунул в комнату, за что получил звонкий подзатыльник от матери.

Почувствовал, как мышцы наливаются теплом, появилась испарина, пора переходить к силовым упражнениям. Упор лежа — отжимания от пола на кулаках. Для начала немного, тело еще не привыкло, стандартных — раз сорок, дальше — немного усложним — сорок один… хлопок в ладоши, сорок два… хлопок, сорок три… хлопок, и так раз десять, на сегодня хватит, нагрузку будем давать постепенно. Теперь умываться завтракать, и «нас ждут великие дела»!

В коридоре столкнулся с Федором.

— Это что было, Ваше сиятельство? — округлив глаза от восторга, сдавленно прошептал он.

— Разминка, — ответил я.

В дверях светилась мордашка пацаненка с горящими глазами.

Ванна была уже готова, помылся, в конце обливание холодной водой, обтереться до красна полотенцем. Все, «готов к труду и обороне».

Теперь можно и позавтракать. Елизавета подала его в 9.30. Гречневая каша с куском говядины, свежайшие федякинские булочки, сливочное масло, мед, чай, варенье. Корнет завтракал или дома, или в Собрании. Но там для завтрака было еще рано.

Оделся, Федор подал шинель, шашку, и мы отправились в полк. Я был в отпуске, но появились мысли об организации регулярных занятий спортом и для меня, и для нижних чинов моего эскадрона. Я не забыл и всерьез воспринял слова командира полка об обучении подчиненных воинскому искусству.

Пройдя по Кирасирской улице, вдоль домика командира полка с канцелярией, задней стены казармы родного третьего эскадрона, караульного помещения, прошел на хозяйственный двор. Здесь находились мастерские и кузница. Навстречу мне из домика вышел начальник мастерских Шпаковский Алексей Георгиевич. Это был мужчина лет за сорок, лысоватый, но с задорным хохолком, с хитрющим взглядом. Родом откуда то с Крыма, с присущей всем выходцам с южных краев постоянным желанием хватануть, где только можно лишнюю копеечку, в том числе, иногда и незаконно. Хотя, надо ему отдать должное, Алексей Георгиевич в целом был, по своему, порядочным человеком. Как говорится, кто без греха, тот первым пусть кинет камень.

Он расспросил меня о моем здоровье, последствиях контузии. Поинтересовался, правда ли, что я рассказывал в собрании смешные истории. Оказывается, офицеры были в восторге от новых песен, но особенно им понравились анекдоты, и разговоры об этом уже пошли в народ. Пришлось пересказать ему пару уже озвученных, пообещав потом рассказать что-нибудь новенькое, а сейчас перешел к цели моего визита.

— Алексей Георгиевич, я вообще-то пришел по делу.

— Право, не знаю, что и предположить, Вы никогда не заглядывали в мою епархию.

— Да, вот пока лежал в госпитале, пришли некоторые мысли, как бы сделать так, чтобы не попасть подобную ситуацию. Хочу с Вашей помощью изготовить пару приспособлений для улучшения физической подготовки, в том числе и для нижних чинов, там в основном новобранцы, хочется лучше подготовить их к смотру.

— Ну, давайте посмотрим, что Вы там напридумывали!

Мы прошли в его комнатку — кабинет при мастерской. Я попросил бумагу и карандаш и попытался нарисовать несколько простеньких тренажеров.

Один решил поставить дома, в пристройке во дворе, придется арендовать ее и делать полноценный спортивный уголок. Остальные — в манеже, если разрешит командир полка.

Видя, что он задумался, правильно понял его многозначительное молчание.

— Алексей Георгиевич, прошу, без всякого, я оплачу и материал, и работу.

— Хм, интересно придумано, — сразу повеселел он, — вроде бы и просто, а чувствую, что для гимнастических упражнений полезно будет. Ну что ж, попробовать можно. С гирями сделаем, стоить будет полтора рубля, только гири сами ищите, это без меня, да и по весу определитесь. А вот остальные — это надо через канцелярию проводить, тем более в манеже думаете ставить.

А у самого глаза хитрые — хитрые, чувствую, цену заломил — себя не обидел. Ничего, я не стал торговаться, не бог весь какие деньги, пусть человек порадуется.

— Согласен, Алексей Георгиевич, готов сейчас же рассчитаться, когда будет готов заказ?

— Думаю, Ваше благородие, пяти дней мне хватит.

Ну, часть дела вроде бы сделано, теперь надо найти эскадронного командира ротмистра Абалешева. Без его одобрения не хотел обращаться к вышестоящему командованию.

А пока озадачил Федора найти полкового скорняка и заказать кожаный мешок, объяснив, каким он должен быть, где завязываться, потом найти мелкий песок, кучи его всегда находятся возле манежа. Это будет боксерская груша, я собрался повесить ее дома для отработки ударов.

Ротмистра нашел в канцелярии эскадрона, которая находилась в торце казармы, со стороны дома офицерского состава.

Он удивился моему прибытию, но видно было, что искренне рад меня видеть. Только я начал объяснять мою задумку, как его денщик доложил, что в нашу сторону направляется командир полка. Мы вскочили, приветствовав его, вытянувшись в струнку.

— Господа, прошу не беспокоиться! Здравствуйте, Александр Александрович! — и обращаясь ко мне, — князь, Вы же сейчас в отпуске, что за нужда заставила Вас прибыть на службу?

— Господин полковник! — опередил меня ротмистр, — корнет пришел ко мне с просьбой обратиться к Вам за разрешением разместить в манеже несколько приспособлений для совершенствования гимнастических умений, в том числе и для нижних чинов. Мне кажется интересной его задумка.

— Да? Очень интересно! Ну — с, показывайте, что там у Вас интересного, — повернулся ко мне полковник.

Ротмистр вернул мне листок с моими заметками, и я попытался объяснить командиру свою задумку.

— Хм, да, интересная задумка, согласен, для гимнастического совершенствования будет полезно. Но князь, у нас же кавалерийская часть, основной упор в подготовке, я думаю, надо делать на упражнениях в этом направлении.

— Несомненно, господин полковник! Но как говорится, «в здоровом теле, здоровый дух», — стал пояснять я, — вот, например, в моем эскадроне в основном молодёжь, они, как правило, обладают определенной физической силой, но в военном деле важны совершенно другие группы мышц. Вот их и надо развивать. Кроме этого — задача солдата нанести врагу максимальный урон любым способом и умение это сделать лучше и быстрее — считаю не лишним. Ну и еще одна причина — если мы сможем увлечь нижние чины гимнастикой — думаю, что тем самым отвадим их от иных неблаговидных увлечений.

— Эк, Вы загнули, корнет, даже и не знаю, что и подумать. Странным Вы стали, все больше удивляете меня, хотя не скрою, в лучшую сторону, — и еще раз посмотрев в мой листок, — Что значит другие группы мышц? И слова какие вводите. Когда это Вы анатомией интересоваться стали? Да и по поводу мышц, как Вы говорите. По моему, если человек силушкой не обделен, — усмехнулся полковник, — так он и постоять за себя сможет, да и воином он будет славным.

— Кроме силы, нужны еще умения, которые зачастую важнее силы, — начал горячиться я, — вот взять меня, например. Хотя и не богатырского роста, но спокойно смогу выйти против человека, по виду намного сильнее меня и не только выстоять, но и победить.

— Вы что же, никак увлеклись новомодной английской забавой, боксом? — он удивленно вскинул брови, — Довольно занимательное действо. Но право дело, забавно: молодые джентльмены, одетые в цирковое трико, встают друг перед другом, потом неуклюже подпрыгивают, согнув при этом одну руку в локте и прижав ее к груди, второй стараются достать соперника кулаком, смешно задирая при этом подбородок. Забавно, да, но не более того, — он усмехнулся, — представляю себе, вот, к примеру, поручика Коленкина, в этом одеянии, дрыгающим. Выглядит довольно сюрреалистично, согласитесь!

— Это не совсем то, чего я хочу добиться, господин полковник. Английский бокс, как спорт, конечно полезен, но для военного дела совершенно не достаточен, хотя и при развитии приемов, применяемых в нем, довольно полезное умение, — сказал я.

— А Вы знаете эти приемы? Что, уже боксировали? — полковник с хитринкой посмотрел на меня.

Я почувствовал какой то подвох, разговор явно принимает не нужный мне поворот, поэтому надо чуть сдавать назад.

— Да, так, недолго занимался этим, все больше для себя, для общего развития.

— А вы знаете, князь, мысль у меня появилась, — задумчиво так молвил Георгий Оттонович, — я днями был на званном вечере в лейб-гвардии стрелковом полку, как раз говорили об этом. Оказывается, этот спорт становится нынче модным. Так вот, барон Мейендорф, Александр Егорович, [16], так же присутствующий там, давно рекомендует командирам полков одного своего офицера-казака, изрядного умельца в этом деле. Уверяет, что нет ему равных в этом боксе. Вызов ему бросали уже и гусары, и стрелки, но ему и вправду нет равных. Может попробуете, если так уж и уверяете, что выстоите против достойного противника. Вы как, пришли в норму после того случая 9 января? Как будете себя нормально чувствовать, так и попробуйте показать, что и кирасиры кое что умеют.

Да, что называется, «попал». «Язык мой — враг мой», — только сейчас я понял, что командир подловил меня. Прикидывался простачком, а сам сразу смекнул, как использовать мою горячность. На меня, битого жизнью это не похоже. Скорее это корнет во мне проявляется. Кстати, я стал замечать, что и характеры и корнета и Белогорьева ХХI века, как и знания их, сливаются в какой то симбиоз, взаимно дополняя друг друга, причем как и хорошими чертами, так и не очень, вроде излишней горячности, что проявилась при этом разговоре. Надо подумать над этим, а пока — выпутываться из этой щекотливой ситуации.

— Не знаю, что и сказать, господин полковник, — молвил я, понимая при этом, что отвертеться мне не светит, — можно попробовать, только пару дней надо прийти в себя.

— Вот и славно, князь, приходите в себя, поправляйтесь, а я скажу Александру Егоровичу[17], что и у кирасир бойцы имеются, — довольным тоном подвел итог командир, — а насчет приспособлений, то я не против. Александр Александрович, обоснуйте необходимость и подайте через канцелярию рапорт, я напишу разрешающую резолюцию, и денег, сколько потребуется, выделим, — обратился он к командиру эскадрона и давая понять, что разговор со мной закончен, — вот корнет и займется всем этим. А пока прошу проводить меня по расположению нижних чинов.

На ходу договорившись с ротмистром о встречи в Собрании за ужином, я отправился домой.

Решил подойти к поручению серьезно, обдумать все, подробнее обосновать необходимость дополнительных занятий для нижних чинов, набросать чертежи тренажеров. Во всяком случае, бросать дело на самотек я не намерен. Имидж свой надо улучшать, поднимать свой авторитет.

Кроме этого, завтра должен приехать отец, следует подготовиться, привести мысли в порядок, элементарно определить, как себя вести. Он мне, с одной стороны является посторонним человеком, с другой — с отцом. Здесь можно полностью положиться на эмоции, привычки и мысли молодого корнета. У Белогорьева ХХI века никогда не было отца, он не знал ни отцовской ласки, ни отеческих внушений и нравоучений, одним словом, никакого опыта взаимоотношений. Так что, чтобы не спалиться, следует вести себя более естественно. Задачу упрощает и то, что с отцом корнет виделся в последний раз аж в июне, на выпуске из училища. Да и до этого, во время учебы, не очень часто, только когда тот был проездом в Петербурге.

* * *

До ужина набросал тезисно обоснование необходимости занятий по физической подготовке, краткую программу этих занятий, необходимые для этого тренажеры и попытался изобразить их. В написании подобного рода бумаг я поднаторел еще будучи инструктором по боевой подготовке в ХХI веке, все, как обычно: тема занятия, цель его, учебные пособия, ход этого занятия, так что трудностей при этом у меня не возникло.

Обедал дома, а вот на ужин отправился в Собрание, где передал ротмистру свои записи. Тот, конечно, в очередной раз высказал свое удивление и моим новым увлечением, и формой самого плана, обещал просмотреть и составить докладную командиру полка. Меня опять просили спеть что-нибудь или рассказать новые анекдоты, но я, сославшись на занятость в связи с прибытием отца, извинившись, отказался, пообещав потом наверстать все это.

Полковник Раух уже знал, что приезжает мой родитель. Для полка это было не рядовое событие, прибытие ветерана полка, бывшего его командира. Тут же собрался совет офицеров, где было решено организовать торжественный обед в честь этого события, присутствовать на котором было обязательным для всех офицеров. Меня к организационной суете не привлекали, поэтому поужинав и немного пообщавшись с сослуживцами, я в сопровождении Федора отправился домой.

Проснувшись утром часов в семь, повторил вчерашнюю разминку, после Елизавета подала завтрак, не на много отличавшийся от вчерашнего. Отдав последние указания по встречи, я, надев мундир, шинель, портупею с шашкой — обязательным атрибутом военной формы, и отправился в Петербург, куда на Варшавский вокзал в полдень должен был прибыть поезд с отцом.

Глава 3

Сначала заехал на Васильевский остров, в наш фамильный особняк. В нем сейчас жили дворник и старая семейная пара, дворецкий и экономка. Они служили нашей семье без малого лет пятьдесят. Молодой корнет редко бывал здесь. Детство он провел на Кавказе, у родственников матери, потом в Европе, с отцом. Перед отъездом прожил здесь чуть больше года, которые запомнились интенсивными занятиями с приглашенными учителями и тоской по солнечному югу, друзьям детства, привычному окружению. В шесть лет отец по делам службы выехал в Варшаву, взяв с собой Александра. Он как будто хотел реабилитироваться за то, что раньше мало уделял внимание сыну, будто боялся оставить сына хоть на минуту. После Варшавы отправились в Берлин, потом Вена, опять Берлин, Париж. Вернулся в Петербург в десять лет, когда поступил в Императора Александра II кадетский корпус. Семилетние обучение здесь не давало возможности часто находиться дома. Только в праздники и летом, во время отпусков. Два с небольшим года в Николаевском кавалерийском училище, которое, несмотря на его привилегированность, в вопросах дисциплины и свободного времени не баловало воспитанников, и возможностью частого нахождения вне стен учебного заведения юнкера похвастать не могли.

Получив офицерские эполеты и выйдя в лейб-гвардии Кирасирский полк, располагавшийся в Царском Селе, Александр сначала пару месяцев жил, как и все холостые офицеры — в доме офицерского состава в расположении полка, но вскоре решил переехать на съемную квартиру в три комнаты, с подсобными помещениями, буквально через дорогу от расположения, благо средств на это хватало. Род Белогорьевых по праву считался одним из богатейших в империи. Родной дом он посещал не часто, раза три-четыре в месяц, в основном после какого ни будь бала или званого вечера в Петербурге. Постоянно жить здесь или бывать чаще не представлялось возможным — каждый день из Царского на Васильевский остров не наездишься. Так что этот дом как не был, так и не стал для Александра родным.

Еще до ранения, в первые дни нового, 1905 года, получив сообщение о приезде отца, корнет был здесь и дал необходимые указания. Конечно, надо было после проверить все, но в связи с болезнью, это не представлялось возможным. Но беспокоился он зря, старые слуги не подвели. Дом сиял чистотой, на кухне хозяйничала вновь нанятая кухарка, необходимый запас продуктов хранился в кладовых и леднике.

Времени до прибытия поезда еще хватало, поэтому еще раз перекусил. Старая экономка, знавшая его еще ребенком, любила молодого князя и на правах почти что члена семьи настояла на легком обеде, аргументировав это необходимостью оценить профессионализм новой кухарки.

И вот, наконец, я в экипаже, по Измайловскому проспекту, подъезжаю к Варшавскому вокзалу. П-образное, с двумя боковыми двухэтажными протяженными корпусами здание. Главный фасад выходил на Обводный канал. Центральное огромное окно украшал витраж. Следом — другие постройки: пакгаузы, жилой дом для служащих, каменные бани. Но самое главное — крытая галерея-павильон из металла и стекла с тремя путями внутри. Именно они и размещались в такой длинной части вокзального здания. Перекрытия опирались на чугунные колонны. Рядом заканчивалось строительство уже освещенной Церкви Воскресения Христова, в которой уже иногда велась служба. Место для постройки этого храма было освящено в память бракосочетания Николая II и Александры Федоровны. Вначале сюда была перенесена деревянная церковь с Николаевской улицы. Но вскоре возникла необходимость в построении большей по размеру церкви. В 1904 году исполнялось 10 лет со дня бракосочетания царственной семьи и к ним обратились за помощью для постройки храма. Часть средств была получена, остальные деньги — пожертвования прихожан. Кстати, именно в этой церкви иногда вел службу священник Георгий Гапон — главный организатор выступления рабочих 9 января.

Вокзал, как всегда, заполнен людьми, причем публика очень приличная. Этому способствует направления его поездов — Баден-Баден, Карлсбад, Берлин, Париж, Вена. Еженедельно, по пятницам, из Ниццы сюда прибывал «Цветочный экспресс», который привозил в Петербург свежие розы.

И вот, в клубах пара к перрону, издав протяжный гудок, плавно подходит красавец «Венский экспресс». В центре состава — его «звезда» — обшитый дубовыми дощечками и покрытый светлым лаком вагон, всего на восемь мест, на котором сверкает надпись, выполненная бронзовыми буквами «1 классъ».

Сразу начинается суета встречающих, носильщиков и другого вокзального люда. Александр, в сопровождении денщика подходит к дверям вагона. Проводник, солидный мужчина средних лет с огромными усами, в форменной шинели и фуражке степенно спускается на перрон, вытирает тряпицей поручни и приглашает пассажиров к выходу. Еще через несколько минут в проходе вагона появляется отец.

Они не виделись с лета, когда князь приезжал на выпуск Александра из училища. За эти полгода отец несколько сдал, но в целом, выглядел бодро и очень солидно в шинели нараспашку, подбитой красной подкладкой, в генеральском мундире.

Неожиданно кольнуло в груди. У них были непростые отношения, но Александр любил своего отца и чувствовал, знал, что тот тоже очень любит его.

Николай Александрович Белогорьев, князь, генерал-адъютант, друг детства Великого князя Александра Александровича, будущего цесаревича, а потом и императора Александра III. Входил в компанию, образовавшуюся при дворе из представителей «золотой молодёжи» того времени. Кроме великого князя Александра в неё входили: цесаревич Николай, великий князь Владимир, член императорской фамилии князь Николай Лейхтенбергский, великий князь Николай Константинович, князь Мещерский, граф Илларион Воронцов-Дашков, князь Владимир Барятинский, барон Фредерикс, фрейлина Александра Жуковская, первая любовь Александра III фрейлина Мария Мещерякова. Молодежь развлекалась, танцевала, играла в карты. Николай Белогорьев, блестящий офицер, гвардеец, служил в лейб-гвардии Его императорского Величества Кирасирском полку, где занимал должность командира эскадрона, впоследствии принял этот полк, сделал блестящую придворную карьеру. В настоящее время, вот уже третий год является личным посланником императора Российской империи Николая II к президенту Северо-Американских Штатов Теодору Рузвельту[18].

Надо сказать, что отношения России и Северо-Американских Штатов в это время мало чем отличались от отношений этих стран в начале ХХI века. Определяющими факторами, влияющими на эти отношения стали враждебная позиция администрации президента США Теодора Рузвельта и американских СМИ по отношению к России, особенно во время Русско-японской войны[19], столкновение экономических интересов на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, а также трения по «еврейскому вопросу», связанные с ограничениями прав евреев в России и активной эмиграцией российских евреев в США. Ничего не напоминает? Похоже, в семидесятых годах прошлого века пресловутые Джексон и Вэник свою поправку вносили, используя этот же повод.

Идеологи внешнеполитического курса США и сейчас, и в будущем, считали, что распространение влияния России на Дальнем Востоке угрожает экономическим и политическим интересам США. Выступая за нейтрализацию российского влияния в этом регионе, они заявляли, что «Россия не является цивилизованной страной и поэтому не может играть цивилизаторскую роль на Востоке». Да, времена меняются, а политические интересы остаются.

* * *

Женился царский любимец поздно, в сорок лет, на молодой, почти вдвое младше него княжне Анне Андрониковской, дочери Тифлисского губернатора князя Андрониковского Ивана Михайловича. Весной 1884 года, в преддверии родов, Анна Ивановна с мужем переехала в Берлин, чтобы иметь возможность пользоваться советами знаменитых врачей. Там она часто ходила в церковь, где её видели молящуюся в слезах. Её беременность проходила трудно. 4 августа 1884 года Анна Ивановна родила сына Александра и скончалась на следующей день от родовой горячки. Благодаря усилиям врачей жизнь ребёнка, которая также подвергалась опасности, была спасена. Перебирая бумаги, муж нашел ее дневники, в которых она, предчувствуя свою смерть, прощалась с ним и благодарила его за то счастье, которое он ей дал и которое длилось так недолго.

Убитый горем князь Николай несколько месяцев отказывался видеть сына, а себя считал виновником смерти жены. Отдалился от двора, стал затворником в своем имении в Белгородской губернии. В один из зимних дней в начале 1885 года в имение прибыл курьер из столицы. Его пожелал видеть император. Пришлось спешно прибыть в Петербург, где князь Белогорьев удостоился высочайшей аудиенции. О чем с ним говорил император — неизвестно, но князь преобразился, он будто вновь почувствовал вкус к жизни. Стал выходить в свет, посещать различные клубы, званые вечера других аристократов, иностранных дипломатов. Потом назначение в Европу. Вена, Париж, Мадрид. Здесь так же светские вечера, высший свет и т. д. Мальчик сначала находился у родителей матери, в Тифлисе. Но в 1888 году его дед, князь Андрониковский, в доме которого он жил, умер. Николай Белогорьев вернулся в Россию, перевез Александра в Петербург и всерьез взялся за воспитание сына. После нового назначения в Берлин он не захотел вновь оставлять ребенка и забрал его с собой. Опять расстаться пришлось, когда Александр поступил в кадетское училище. Потом Николаевское кавалерийское и выпуск в прославленный Его Императорского Величества Кирасирский полк, которым в свое время командовал и сам командовал.

Николай Белогорьев схватил за плечи Александра, посмотрел на него, глаза заблестели, он порывисто обнял сына. У корнета тоже выступила слеза. Оба молчали, полностью отдавшись эмоциям от встречи, два гвардейца, отец и сын, генерал и корнет.

— Сын! — только и смог вымолвить князь.

— Отец! — ответил Александр и крепче прижался к князю. Сущность Александра Белогорьева, корнета, сына князя выступила на первый план, его эмоции захлестнули молодого человека. Да, он очень любил отца.

Они резко отстранились друг от друга, будто постеснявшись столь бурного проявления чувств.

— А ты вырос, сын, повзрослел, изменился.

— Я рад, что ты приехал, отец! — ответил сын.

— Я тоже рад тебя видеть, сынок! — отец так и держал его за руку, не отпуская от себя и любуясь красавцем сыном. Я тоже молчал, всматриваясь в отца.

— Ну что, поехали домой? — очнулся он.

— Да, конечно! — согласился я с ним и приказав денщику заняться багажем.

Федор, оробевший в присутствии генерала, чуть ли не строевым шагом протиснулся в вагон и стал подавать чемоданы нанятому носильщику.

Погрузив все на тележку наш караван отправился к выходу с перрона, где ожидала нас предварительно нанятая грузовая карета.

Проследив, как все это будет загружено, Белогорьевы отправились на Васильевский остров, в свой особняк.

* * *

В дороге они почти не разговаривали. Так, общие фразы. Дома, за обедом тоже мало говорили, отдавшись полностью кулинарным талантам кухарки. За столом им прислуживала пожилая пара слуг, очень обрадовавшаяся приезду старого господина. Ели борщ из поросенка и утки, ветчину с грибами, кипяченную в малаге, соус из телячьих мозгов, перепелки жареные со свежими огурцами. Запивали крымским портвейном торгового дома братьев Шталь.

Отец очень устал с дороги, но соскучившись по сыну, отдыхать отказался и настоял, чтобы десерт подали в библиотеку, где можно было поговорить.

Здесь под кофе и шустовский коньяк, в хрустальном графине с так знакомым в ХХI веке названием «Белый аист» наконец отец и сын смогли пообщаться.

Отцу было интересно все, чем живет его сын, его состояние после ранения, новости в родном полку, где оставались еще его сослуживцы, здоровье многочисленных знакомых и дальней родни. Как обычно бывает в настоящем мужском разговоре, вскоре перешли к вопросам политики, да и все, происходящее вокруг не давало возможности обойти эти темы.

Отец, давно не бывший в Росси, слушал внимательно. Его отнюдь не радовала та обстановка, сложившаяся в стране, слишком либеральный курс, приведший к событиям, происходящим в настоящее время. Он считал, что «мельчание» дворянства, традиционно считавшиеся опорой трона, заигрывание с интеллигенцией, которая не только не имеет под собой духовных корней, но зачастую еще и бравирует этим, неминуемо должно было привести к этому взрыву.

— В России даже самая крепкая физическая часть нации, духовенство, пройдя через интеллигенцию, мельчает и вырождается, дает хилое, золотушное, близорукое потомство. А господа Мирский[20] и Сольский[21] слишком увлеклись идеями своего духовного учителя, Лорис-Меликова[22]. Его вера в доверительные отношения с чернью — вот причина всего этого.

— Отец, но в Северо-Американских Соединённых Штатах, откуда ты приехал, разве не представители различных сословий управляют государством? И вроде не плохо у них получается.

— Этот опыт совершенно не подходит России, — завелся отец, — неужели не ясно, что самодержавие — это основа, стержень России, оно имеет не только политический, но и религиозный характер, а приглашение выборных представителей к управлению государством означает ограничение самодержавия. Никто не вправе ограничивать власть, возложенную на самодержца свыше, никак нельзя позволить представителям общественности распоряжаться ресурсами государства, — разошелся родитель, — Россия — это империя, в другой ипостаси она существовать не сможет, и управлять ей сможет только сильная власть, только самодержец, а не толпа говорунов без роду и племени.

— Да, но если самодержец, которому богом уготовано управлять страной совершенно не подходит этой цели, если он откровенно слаб, что тогда? Вот в Северо — Американских Соединенных Штатах, насколько я знаю, сильная президентская власть, ненамного меньшая, чем у царя, но как только он перестает удовлетворять требованиям руководителя, народ призывает другого на его смену, — попытался возразить я ему.

— Но где гарантия, что на смену одному, чем-то не устраивавшему определенным требованиям, на волне болтовни и популизма придет совершенная пустышка? — парировал отец, — Нет, уж лучше богом данная династия самодержцев, чем выборы так называемых представителей, которые наобещают с три короба, благо ответственности за это им не нести. А еще и чтобы эти выборные занимались изданием законов…

Он вдруг замолчал и пристально посмотрел на меня.

— Александр, я не узнаю тебя. Ты раньше никогда не интересовался политикой, на тебя так повлияли эти события?

— Ну, скорее это политика занялась мной. Трудно быть в стороне от всего этого, если вокруг кипят такие страсти. Даже в голову, вон ударяет… , - попытался пошутить я.

— Но ты солдат, сын, а не дело солдата участвовать во всем этом. Наше дело — родину защищать, — как то просто произнес отец такие знакомые по прежней жизни слова, — да и привлечение войск, тем более гвардии… не гоже это… , для этого есть полиция, жандармы, казаки, наконец!

— Наверное, ты прав, отец. Но и быть в стороне и делать вид, что тебя это не касается… , - я помолчал, и вздохнув, продолжил, — я просто не желаю, чтобы страна развалилась в результате действий кучки так называемых «радетелей за благо народа», которых никто не прижмет к ногтю. Вот и надо здесь применить эту власть, что бы в зародыше подавить эти поползновения, а не доводить все до бунта. Власть не успевает за жизнью, привыкли думать, что забитому крестьянину показал кнут, а потом поп прочел проповедь в церкви, вот и все решение проблемы. Нет! ХХ век — это век развития промышленности, которой нужны ресурсы, и человеческие и природные. Россия богата этим, но как так получилось, что промышленность страны более чем на половину принадлежит иностранцам, а наши, русские нувориши здесь только умножают свои капиталы.

Я сделал паузу, вспоминая курс истории начала ХХ века.

— Вот, например, страна выращивает хлеб в достаточном количестве, но почему его нет, в стране голод, нижние чины в полку рассказывают, в деревнях кору толкут. А мы все за границу везем. Рабочие на заводах по 14 часов работают, живут, как рабы. Все эти «передовые граждане» заинтересованы только выкачивать эти ресурсы из страны, а еще и оплачивают разных социалистов-бомбистов. Им не нужна сильная Россия, им нужна разруха в стране, постоянное брожение, что бы легче было наживаться, как можно меньше вкладывая при этом.

Как все это напоминает 90-е годы века нынешнего. Или правильнее та обстановка напоминает эту.

— Вот в Америке, откуда ты приехал, — продолжил я, — разве так живет простой народ? А заводчики там зачастую те же, что и здесь. Почему там они обеспечивают достойную жизнь своим рабочим, а здесь доводят народ до крайностей. Почему они дают деньги здешним революционерам, бомбистам, которые безнаказанно убивают. Террор же стал модным, и что самое странное, бомбисты эти из вполне благополучных семей, в большинстве своем — дворяне. Наказание за их преступления — ничтожные, абсолютно не соответствующие тяжести их злодеяний, а какой вой поднимается, когда они предстают перед судом. Безнаказанность — вот что является источником их активности. Уверен, если серьезно дать им по рукам, а общественное мнение убедить, что это враги нашей страны, они сразу образумятся.

Отец молча смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Я явно стал заговариваться, выходя из образа корнета, большую часть жизни проведшего в кадетском, потом в Николаевском училищах, и который не должен был разбираться в перипетиях политической жизни.

— Сын, откуда это у тебя, когда ты стал таким? Я не узнаю тебя…

— Потому, что я знаю, к чему все это приведет, не хочу, что бы Россия утопла в крови, чтобы великая империя погибла.

— Что ты говоришь, Саша? Империя сильна. Да, мы испытываем определенные трудности из-за этой войны, но и запас прочности у страны огромен.

— Да нет никакого запаса, отец, — с обречённостью вздохнул я, — страна через десять с небольшим лет погрузится в хаос, а потом полностью прекратит свое существование. И я хочу все сделать, чтобы изменить это.

— Откуда у тебя эта уверенность, ты что, увлекся мистицизмом, этими прорицателями? И ты воспринимаешь все это серьезно?

Да, опять не сдержался, как говорится, «Остапа понесло».

— Нет, отец, это не прорицание, все так и будет, поверь мне, — и это было сказано таким тоном, что отец даже несколько растерялся.

— Но с чего ты это взял. Этого просто не может быть. С чего такие мрачные мысли. Москва — третий Рим. Помнишь заповедную формулу из послания старца Филофея «два Рима пали, а третий стоит, четвёртому же не бывать». И это не зыблемо, по-другому и быть не может.

— Эх, отец, если бы все было так, как пишут пророки наши и старцы, — я немного помолчал, потом, решившись, продолжил.

— А что ты скажешь на то, что войну эту с японцами мы позорно проиграем, бунт будет тлеть еще два года, потом утихнет, в 1914 году мир ввергнется в кровавую бойню, воевать между собой будут все государства так называемого цивилизованного мира. И три крупнейшие империи падут в результате этой войны. Только в России погибло больше двух миллионов человек, потом начнется гражданская война, где за шесть лет погибнет еще почти десять миллионов.

— Нет, этого просто не может быть, — он широкими глазами уставился на меня, — что за ужасы ты говоришь? Откуда у тебя такая уверенность? Это страшно, это очень страшно, — отец вскочил и стал вышагивать по комнате, — откуда все эти твои пророчества, ты говоришь все это так уверенно, что я, извини, но поневоле начинаю беспокоиться о твоем душевном здоровье. Это все, — сказал он уверенным тоном. — последствия твоего ранения. Считаю, что тебе надо выходить в отставку и срочно ехать в Европу на лечение. Я просто настаиваю на этом! И не спорь, сынок. Ты — единственное, что у меня есть, и я не позволю, что бы ты так пренебрегал своим здоровьем.

У меня запершило в горле. Я вдруг понял, что за тридцать с лишним лет моей прошлой жизни впервые у меня есть родной человек, который болеет за меня, беспокоится обо мне, которому я дорог. Не знаю, что на меня нашло, вдруг захотелось рассказать ему все. По всякому я не смогу держать вечно в себе мою тайну, а кому еще можно открыться, если не единственно родному человеку. Я прикрыл глаза и задумался, собираясь мыслями. А, была — не была, нырнул, как в омут! Я верю этому человеку, верю не только как отцу корнета Александра Белогорьева, но как это не парадоксально, единственно близкому и Александру Белогорьеву ХХI века.

— Отец, я должен сказать тебе что то важное, — обратился к нему я, — присядь и выслушай меня. И как бы ни фантастично выглядели бы мои слова, прошу серьезно отнестись к ним, — я замолчал на несколько минут, собрался с духом, и продолжил — я родился в 1986 году. В это время попал из две тысячи семнадцатого года. Ты мне, конечно, можешь не верить, но это так.

Если сказать, что он был ошарашен, то ничего не сказать.

— Саша, что с тобой, что говоришь ты? — только и смог вымолвить он.

— Я твой сын. Я не могу в двух словах объяснить тебе это. В этом теле как бы слились два человека, Александр Белогорьев ХХI века и Александр Белогорьев века нынешнего. Это одна личность. Все знания, опыт, привычки одного являются знаниями, опытом, привычками другого. Ты мне можешь не верить, но я знаю, что я твой сын, но я так же знаю, что я человек ХХI века.

— Это невероятно, этого не может быть! Извини, но я вправе сомневаться в твоем душевном здоровье.

— Ты вправе так думать, отец. Но как тогда можно объяснить мои новые умения, новые знания. Новые, для человека начала ХХ века, но не для века ХХI, — взволновано начал я, — как объяснить знания о тех событиях, которые произойдут и в ближайшее время, и в далекой перспективе, — я на мгновение замолчал, потом продолжил, — хочешь, скажу, что будет в ближайшие год, два, пять, десять лет наконец? Хочешь, скажу, когда рухнет империя, когда расстреляют царя и всю его семью? Я немного интересовался историей, во всяком случае, общие даты и события смогу назвать.

Немного задумался, припоминая основные даты и события. Он смотрел на меня как на умалишенного.

— Ну, например: Через несколько дней начнется самое крупное сражение в этой войне у города Мукден в Китае. К середине марта мы оставим этот город, где только убитыми потеряем около девяти тысяч, ранеными — свыше пятидесяти тысяч, пленными — больше двадцати тысяч. В мае, — продолжил я, — в сражении в Цусимском проливе будет полностью разгромлена русская эскадра под командованием адмирала Рожественского, из 30 с лишним кораблей в сражении, если не ошибаюсь, — больше 20 потоплено, 7 захвачено противником.

— Этого не может быть. В это невозможно поверить. Эти цифры…

— Нет, напротив, это все легко проверить, — заверил его я, — стоит подождать несколько дней, возразил я ему.

Отец сидел, не шелохнувшись. Сгорбился, как то сжался, лицо стало серым. Это продолжалось несколько минут.

— Прошу тебя, скажи честно, что с моим сыном?

— Ты можешь не верить мне, но я и вправду твой сын, — уже спокойно начал я, — Я тот же Саша, которого ты брал на конные прогулки в Белогорье, тот же Саша, который спросил у дяди Карла[23], когда мы были у него в гостях в Вюртенберге, почему него такие длинные усы и не мешают ли они, когда он обедает, — отец улыбнулся, вспоминая этот эпизод, — а помнишь, как я не хотел отходить от тебя, когда поступил в кадетское училище и меня забирал офицер — воспитатель. Отец, это я, но со знаниями человека из будущего.

Мы оба замолчали. Он налил себе почти полный бокал и залпом опрокинул в себя. Поморщился, схватил дольку лимона, присыпанную сахарной пудрой и крупинками кофе — последний «писк моды» у коньячных гурманов. По слухам, авторство этой «закуски» принадлежит государю — императору, понюхал, сунул в рот, пожевал, явно не ощущая вкуса. Откинулся в кресле и замер. Так продолжалось несколько минут. Он смотрел невидящим взором куда-то в угол, ничего не замечая вокруг, будто забыв о моем присутствии. Потом очнулся и как то спокойно приняв все то, что услышал от меня, спросил:

— Что же делать, сын? Если все, что ты говорил, правда — то это страшно, надо что-то делать. Я жду аудиенции у Его Величества для доклада о моей работе в Северо — Американских Штатах, для этого и был вызван в Петербург. Надо все ему рассказать.

— Да? И сразу нас объявят душевнобольными, — возразил я ему, — Давай не торопиться, а используя мои знания попытаться предотвратить ту катастрофу, которая надвигается на Россию, как говорят китайцы, малыми шагами двигаться к цели (эту китайская пословица была очень популярна в нашем отряде из-за ее звучания в оригинале).

— Да, но если нам поверит император, то у нас будет больше возможностей принести пользу.

— Отец, поверь, как говорится, со стороны виднее, и скажу тебе прямо, то, что случилось с Россией, произошло, во многом, по вине Николая II, из-за его неумения, а порой и нежелания руководить страной. Да, он идеальный семьянин, хороший человек. Но нет такой должности, как «хороший человек». Ему выпало руководить огромной страной, руководить в непростое время. По мнению абсолютного большинства историков в будущем, его уровень — это уровень командира полка. Ему просто не повезло родиться не в то время и не в той стране. Но это никак не может оправдывать его роль в той катастрофе, что случилось, — и подводя итог сказанному, — думаю, Николайне та личность, которая способна изменить историю.

— Что, все на самом деле так страшно, как ты говоришь?

Мне пришлось перессказать отцу курс истории ХХ века, его страшные страницы, рассказать, что буквально через двенадцать лет будут убивать только за принадлежность к дворянскому сословию, что в 1941 году начнется война, масштабы которой не знала вся история человечества, одних убитых только в нашей стране будет почти тридцать миллионов, что в 1991-ом году очередной раз распадется наше государство и наши друзья — партнеры будут рвать ее на куски. Что мир буквально захлестнет «западная демократия» с насаждением содомии, отказа от своей идентичности, где предательство интересам Родины будет представляться как добродетель. И дирижерами в этом концерте будут Соединенные Штаты Америки, которые сумели обратить итоги двух мировых войн, в которых они участвовали можно сказать номинально, в насаждении по всему миру универсального товара — своей денежной единицы — американского доллара. Это гениальное решение сделало Америку единственной сверхдержавой, диктующей свою волю всем остальным и самой решающей, в какой стране правильная «демократия» и руководство, а где нет этой «демократии» и поэтому руководство этой страны не легитимно и его надо устранить.

Так мы постепенно перешли к современной политике Соединенных Штатов. Как я уже говорил, отец выполнял там обязанности личного посланника императора Николая II к президенту Теодору Рузвельту, в последнее время, осуществляя неофициальные контакты с представителями политической элиты этой страны. Ему было очень интересно в исторической перспективе рассмотреть итоги своей работы. Тем более, что завтра его ждут на Певческом мосту[25], где он, в преддверии докладу императору на личной аудиенции, должен был встретиться с министром графом Ламсдорфом[26] и сделать доклад в Департаменте внешних сношений министерства.

Некоторые моменты его откровенно удивили. Я вспомнил, что несмотря на формально выигранную войну, руководство Японии уже к 1906 году осознавало, что ее дальнейшее продолжение страна не выдержит, она истощена даже больше, чем Россия, которая, в отличие от Японии может легко возместить свои потери. Япония в ближайшее время будет просить американского президента о посредничестве в переговорах о мире. Для этого, не довольствуясь работой японского посла Такахиры, токийское правительство прикомандировало к Рузвельту барона Канеко, его старого, товарища по университету, в настоящее время кадрового разведчика. Буквально на пальцах я, используя знания будущего, рассказал, каким потенциалом в настоящее время обладает Япония, полностью исчерпавшая к 1906 году военные и людские запасы для продолжения войны.

Так, например, сообщил, что даже из открытых источниках, сообщениях прессы видно, что налоги в России за время войны выросли на 5 %, а в Японии — на 85 %. Российский золотой рубль устоял, а в Японии началась инфляция и резкий рост цен. Японцам пришлось мобилизовать в армию последние резервы старших и младших возрастов, и все равно в Маньчжурии против 750 тысяч русских солдат японцы смогли выставить лишь 500 тысяч.

Но и России продолжать войну нет смысла.

— Что получит Россия в результате победы? А цель любой войны — победа. Корея? Мы ее отдали Японии в момент начала конфликта. Воевать из-за Маньчжурии? — но царь обещал вернуть ее Китаю. В целом победа России приведет к тому, что Япония станет постоянным врагом империи, а это вызовет увеличение военных расходов у нищего населения.

Ознакомил отца и с неизвестными сейчас, но опубликованными в будущем документами, раскрывающими опасения Соединенных Штатов, которые, с одной стороны, выступали за всемерное ослабление роли России на Дальнем Востоке, но то же время не желали усиления Японии. Американские банкиры щедро финансировали японцев, деньги из США обеспечили 20 % всех военных расходов Токио. Но к весне 1905-го, после успехов Японии в США стали всерьез опасаться роста японского влияния на просторах Тихого океана.

В апреле 1905 года правительство Японии, тайно обратилось к президенту США Теодору Рузвельту с просьбой о посредничестве в мирных переговорах с Россией. Американцы тогда лишь набирали влияние, и посредничество в международных переговорах Рузвельт рассматривал как удобный повод повысить авторитет страны на мировой арене.

Озвучил так же все восемь требований, которые выдвинет Япония в качестве условий для заключения мира. Здесь как в картах, «знать бы прикуп… «:

Признание свободы действий Японии в Корее.

Отвод российских войск из Маньчжурии.

Передача Японии Ляодунского полуострова и Южно-Маньчжурской железной дороги.

Уплата Россией военных издержек.

Передача Японии интернированных ею российских судов.

Присоединение к Японии Сахалина (оккупированного японскими войсками накануне открытия конференции в Портсмуте).

Ограничение российских морских сил на Дальнем Востоке.

Предоставление Японии права ведения рыболовства вдоль российского побережья.

Рассказал, что в конечном счете они согласятся на удовлетворении первый трех пунктов и частично последнего, по поводу присоединения Сахалина - присоединят только половину острова.

Это были очень ценные сведения, и если вопросы мирного договора — это перспектива, хотя и не очень далекая, то состояние Японии сейчас, неготовность ее к продолжению войны, предпочтения ключевого игрока на мировой арене — Соединенных Штатов — это именно цели пребывания отца в Америке.

Разговор наш затянулся до полуночи, отец был очень возбужден, задавал много уточняющих вопросов, делал какие то записи. Он уже почти не сомневался в моем «попаданстве». Спать я отправился буквально выжитым досуха. Отец остался работать дальше.

Несмотря на то, что работал полночи, встал я в семь часов и в течение часа сделал разминку. Отец еще спал, как мне доложили слуги, лег он часов в пять.

В обед прибыл курьер из Зимнего дворца с известием о том, через три дня отцу назначена высочайшая аудиенция в Царском Селе, на которую приглашен и я.

В течение всего дня мы опять много беседовали, я подробно рассказывал о том, что ждет нашу страну, он очень интересовался моей биографией в «том» времени, чем я занимался, моим образованием. Рассказал я ему все, ну почти все. Про работу киллера говорить не стал, это лишнее, нравы сейчас не те, да и не надо отцу знать это. Как кадровому военному, ему было интересно услышать про армию будущего, но он достаточно скептически отнесся к моим словам о том, что, по моему мнению, физическая подготовка и навыки современных пластунов намного уступают разведчикам будущего, а я для этого времени диверсант высочайшего класса. Правда, он довольно скептически отнесся к этому. Как то мое телосложение не давало повода особо верить этому.

* * *

На следующий день после завтрака отец поехал в Министерство Иностранных Дел на встречу с министром, а я решил вновь познакомиться с городом. Экипаж довез меня до Николаевского вокзала на площадь, которая сейчас называлась Знаменской. Было несколько необычно видеть на месте здания наземного вестибюля станции метро «площадь Восстания» величественную Знаменскую церковь, огороженную чугунной оградой, давшую название всей площади. Асфальт и тротуарная плитку здесь заменяли шестиугольные деревяшки, покрытые слоем смолы. Как я когда то слышал, это называлось торцевым покрытием. По этому «паркету» споро цокали экипажи, пролетки. Посередине проспекта по проложенным железным рельсам сновали экипажи конки, попадались даже двухэтажные вагоны. Довольно много было строительства, двухэтажные здания достраивались до четырех-пяти этажей. Напротив Казанского собора сияло только отстроенное по новой технологии, с системой против сосулек, подлинного бича коммунальщиков начала XXI века, с анти обледенением крыши, здание компании «Зингер» (в моем будущем «Дом книги»). Не доходя до Дворцовой, зашел пообедать в ресторан «Альбер», с надписью «Вольф и Беранже» на фасаде. Надо сказать, что офицерам гвардии разрешалось посещать не всякие рестораны, а только высшего класса. Это был одним из престижнейших ресторанов столицы. Обед занял немного времени, часа полтора, и по меркам этого времени считался легким. За это время я побаловал себя супом-пюре из спаржи по-французски, ростбифом по-английски[29] с картофелем, суфле из рябчиков с шампиньонами, все это заедал миниатюрными слоеными пирожками с различной начинкой. Запивал все бокалом крымского портвейна. Обошлось это мне в шесть рублей, что было значительной суммой на то время. После — легкая прогулка по Гороховой, через арку Генерального штаба на Дворцовую площадь. Домой экипаж довез меня примерно к пяти часам. Вскоре подъехал и отец.

Я очень боялся, что он проговорится обо мне, но отец заверил меня, что понимает ситуацию и я могу быть спокоен. По его словам, доклад в министерстве был воспринят с большим интересом, а во время разговора с министром графом Ламсдорфом тот был впечатлен представленным анализом политической обстановки, сделанным на основе данных о текущих событиях в Америке и странах Дальнего Востока, экономической и политической ситуации в Японии и Америке. Донесения Розена[30] подтверждают этот анализ, который объясняет многие неясные моменты.

После ужина мы еще недолго посидели в библиотеке, где я продолжил рассказ о своей жизни в будущем и о судьбе России. Было видно, что хотя отцу было очень интересно слушать меня, но он очень устал. Вчера с долгой дороги, потом — практически бессонная ночь, сегодня — посещение Министерства и беседы. У него буквально закрывались глаза. Я настоял, что пора отходить ко сну.

Утром, после традиционной разминки, которая длилась примерно полтора часа и туалетных процедур, нам подали завтрак, который состоял из холодной говядины, печеных овощей. В качестве десерта подали кашу гурьевскую[31], чай с пирожными.

Отец отправился с визитами и по службе, ну а мне надо было возвращаться в Царское Село. Отпуск, предоставленный мне после получения травмы, подходил к концу, послезавтра я должен был выйти на службу.

Примерно к полудню я приехал на недавно отстроенный Витебский вокзал, прошел в зал первого класса, который представлял собой элегантное помещение в стиле модерн, не перегруженное декором. Стены окрашены в светло-кирпичный цвет, с которым сочетается рисунок в виде серо-зеленых кувшинок и водорослей по потолку и горизонтальной полосе, подчеркивающей верхнюю часть стены. Мебель в основном зеленых цветов, что гармонируюет с окраской стен. Возникает эффект перетекания красок из одной в другую, такой «круговорот» цвета от стен к потолку и через мебель обратно к стенам.

Свет, проникающий в зал из окон, выходящих на Введенский канал, в сочетании с электрическим освещением от пяти дугообразных светильников под классику, многократно отражается в огромных зеркалах и усиливает освещенность зала. На стенах — пояс из нескольких картин — панно, повествующих об истории Царскосельской железной дороги.

Но главное украшение зала — эффектная арка на северной стене. Ажурный деревянный наличник украшен сверху изящными часами и женской лепной головкой, созвучной рисунку на потолке. Она напоминает русалку с распущенными волосами, колеблемыми водой, и плавно вплетающимися в причудливо изогнутые деревянные полосы наличника арки, что создает иллюзию непрерывного движения. Пространство зала плавно перетекает под арку, которая ведет в помещение ресторана и буфета.

У разносчика газет купил «Петербургские ведомости» и «русский инвалид», почитать в поезде, приобрел билет в вагон I класса и вышел на платформу. Вновь воздвигнутый павильон впечатлял своей строгой красотой и изяществом. Широкие арочные дуги перекрытий образуют три колоссальных пролета. Открытый железный каркас над платформами, состоящий из нескольких самостоятельных частей — конструкций (куполов, шатровых навесов и др.), играет как функциональную, так и эстетическую роль. Железная арматура, без использования украшений и вычурности, присущих предыдущему веку, как бы утверждает, что наступил новый век, век техники и механики.

На платформе обычная суета: мундиры, фуражки, белые перчатки, портфели, курьеры. Одни спешат, другие вытягиваются в струнку перед важными господами, третьи спокойно шествуют и отвечают на поклоны. К этому времени подали на посадку состав. Поезд состоит из 8 вагонов, из которых два было первого класса, самыми комфортабельными, называвшимися «берлинами». Это были вагоны с крытыми кузовами и мягкими сиденьями для восьми человек. Остальные вагоны были попроще, это «дилижансы» — мягкие крытые вагоны большей вместимости, в конце состава два так называемых «шарабана» — вагоны без окон для совсем уж непритязательной публики. Летом пускали еще платформы без крыш.

Я занимаю свое место, вскоре поезд трогается. Вся суета остается за окном. Дорога проходит мимо Семеновского плаца, где расположен ипподром, мелькают кресты и надгробия Волковского кладбища, мы выбираемся за пределы города, начинается довольно пустынная часть пути, болота, пустыри, покрытые снегом, с редким кустарником, вдали виднеется Пулковские высоты, Дудергофская гора и Красносельской холм. Пейзаж оживляется при подъезде к Царскому Селу близостью многочисленных селений и дач.

Поезд плавно подходит к платформе только отстроенного нового вокзала Царского Села. Здание по стилю напоминает средневековый замок со шпилями, арками, башенками. От главного корпуса отходят по бокам павильоны. Залы станционного здания разделены на три класса, в каждом из них устроены собственные багажные помещения, буфеты, подсобные помещения. Пассажиры вагона I класса, пользуясь особыми привилегиями, через подземный переход проходят в великокняжеский павильон, который примыкает с левой стороны к центральному зданию. Не задерживаясь там, я выхожу на привокзальную площадь, где меня уже ожидает мой денщик. В нанятом им экипаже мы едем домой.

Приведя себя в порядок после дороги, дал указания Елизавете на завтрашний день, так как должен был приехать отец. Пришло время обеда. Были классические щи на сборном курином с говяжьим бульоне, приправленные солеными рыжиками, гречневая каша с грибами и луком, заедал все традиционными для этого времени миниатюрными пирожками с начинкой из яиц и лука, запил все клюквенным морсом под пироги с яблоками, на которые Елизавета была большой мастерицей.

После обеда занялся кожаным мешком, набитым песком, что принес Федор. Объяснил ему, что это называется боксерской грушей и предназначена она для тренировок и отработки ударов во время тренировок, а занятия эти и бой называются «бокс». Указал, где и как подвесить ее в своей спальне и за пару минут провел несколько серий ударов, проверив, как все получилось. Федор стоял, открыв рот.

— Ваше сиятельство, так же можно и руки отбить, и кто ж такое придумал?

— Это английская спортивная борьба, называется «бокс», а насчет того, что руки отбить, то скорее мешок отобьется, — ответил я, — а руки тебе придется укреплять, а то и в правду, поначалу больно будет.

— А что же это мне то, Ваше сиятельство?

— Так и ты заниматься будешь, как же без тебя?

— Да не-е, мы как то по-простому, мы ж сами простые, без этих английских боксов, бывало, в деревне как выйдешь стенка на стенку, размахнешься, да как вдаришь, никакой бокс не поможет.

— Размахне-е-шься, вда-а-ришь! — передразнил его я, а если вот так! — сымитировал быструю серию из пары прямых поочередно обеими руками, потом правой снизу в корпус и завершающий - хук слева в голову. Он даже не успел среагировать, мои руки останавливалась в паре сантиметров от его тела, стоял пораженный, с выпученными глазами, насколько быстро все это было, сглотнул слюну.

— Ваше сиятельство, так и покалечить можно, Вы бы поосторожнее, а вдруг попадете нечаянно, а мне разукрашенным ходить никак нельзя.

— Не боись, Федя, я не промахнусь, да и ты научишься сторожиться, а потом сам так же махать научишься!

— А меня научите? — в дверях стоял сын Елизаветы.

— Тебя звать, то как, боец?

— Меня? Петр Николаевич я, — гордо ответил мальчуган.

— А зачем тебе это, Петр Николаевич?

— Буду сильным, и как дам Кольке, что со двора, в ухо, чтоб не задирался! — ответил он, при этом размахивая рукой, мысленно ударяя неизвестного Кольку.

— Ну да, это важная причина, а мамка не заругает?

— Нет, она у меня добрая, она меня любит!

— Ну, посмотрим, как вести себя будешь, тебе же и мамке помогать надо, успеешь ли?

— Успею, конечно, я быстрый и сильный!

— Ты, брат определись сначала, сильный ты или нет. Если сильный, то зачем тебе учиться драться?

— Как зачем, я же и говорю, что бы Кольку побить, а чего он дразнится?

Тут подошла Елизавета.

— Ты чего тут развоевался, непоседа, а ну, кыш домой! — дала она легкий подзатыльник пацаненку, тот насупился, но без слов побрел из комнаты.

— Простите его, Ваше сиятельство, разбаловала его я, один он у меня.

— Забавный ребенок, если Вы не против, я буду иногда заниматься с ним гимнастикой.

— Не знаю, Ваше сиятельство, невместно это Вам, мы люди простые, а Вы князь.

— Да ладно, разберемся как-нибудь, вон и Федора подтянем, а то вон, пузо наел.

— Да какое пузо, Ваше сиятельство, разве с той еды пузо наешь? — возмутился тот.

— Ничего, ничего, мы тебя в чувство приведем! — усмехнулся я.

— А вправду, Ваше сиятельство, научите так кулаками махать, лихо у Вас это получается!

— Научу, как-нибудь, если слушаться будешь, а сейчас все, отставить шутки, ужинать буду в собрание, подготовь мундир. Кроме этого завтра, наверное, приедет отец, помоги Елизавете подготовить комнату и вообще, по хозяйству, и чтоб блестело все!

— Ну, это само — собой, Ваше сиятельство, не извольте беспокоиться, все будет в лучшем виде! — заверил меня Федор.

Вечером, сполоснувшись и с помощью Федора побрившись, надев подготовленный мундир, я отправился в офицерское собрание.

Глава 4

Здесь меня встретили доброжелательно, сходу просили рассказать еще новых анекдотов, вспомнили мои песни. Боюсь, я становлюсь для сослуживцев штатным массовиком-затейником. Пока, как мог, отнекивался, но боюсь, надолго это не хватит. Легко поужинал и перешел в гостиную, где присоединился к компании таких же молодых офицеров — холостяков. Постепенно стали подходить и старшие офицеры, женатые. Адъютант полка, штабс-ротмистр Юрий Телесницкий, увидев меня, помахал рукой и направился к нашей компании.

— Приветствую, Вас, князь! Ну что, могу Вас поздравить?

— С чем это, господин штаб — ротмистр?

— Высочайшим указом Вы представлены к ордену Святого Станислава 3 степени с мечами[33] за храбрость, проявленную при усмирении бунтующих 9 января. О месте награждения будет объявлено дополнительно. Поздравляю Вас, князь, это большая честь, в столь юном возрасте получить награду.

К поздравлению стали присоединяться и другие офицеры, причем было видно, что эти поздравления искренние.

— Ну, Саша, поздравляю. Как это здорово, наверное, пройтись с орденом на груди, на званом вечере пригласить даму на танец. Да, это здорово! — подошел товарищ еще по училищу Федор Эвальд.

— Да, Саша! Эх, жаль, что меня тогда не включили в команду, меня бы тоже наградили, — дружески похлопывая меня по плечу, присоединился корнет Лишин.

— Благодарю за поздравления, господа офицеры, но это не только моя заслуга. Я был тогда с моими товарищами и считаю, что без их помощи я не только бы не получил эту награду, но и навряд ли был бы жив. Поэтому еще раз благодарю Вас за поздравления и после вручения приглашаю всех отпраздновать это событие!

Мои слова были восприняты с энтузиазмом, так как в полку, который не участвовал в продолжавшейся войне, награждение пусть и самым низким в наградной иерархии орденом — не рядовое событие.

— Господа офицеры! — прозвучала команда поручика Красовского, который всего минуту назад появился в гостиной, — сообщая этим, что вошел командир полка.

Все присутствующие встали и повернулись ко входу.

— Прошу Вас, господа, без официоза! Корнет, поздравляю Вас с наградой. Как мне сообщили из дворцового управления, государь лично вручит орден. Это большая честь и для Вас лично, и для всего полка. Я слышал, Вашему батюшке назначена аудиенция, на которую приглашены и Вы. Думаю, там и пройдет награждение. Да, и еще. Прошу передать Николаю Александровичу мое почтение и от имени его однополчан, всех нас, приглашение в наше Собрание. Официально приглашение будет вручено завтра, хотелось бы заранее согласовать дату, когда его сиятельству будет удобно принять его.

— Благодарю, господин полковник, отец будет очень рад. Завтра он приедет ко мне, я уточню его планы и сообщу Вам.

После этого ажиотаж от новости постепенно улегся, присутствующие, как обычно, разбились на кучки по интересам. Ко мне подошел мой командир эскадрона.

— Корнет, я рассмотрел Вашу записку о физическом воспитании и передал ее командиру полка. Честно сказать, я не вижу большой необходимости что либо менять в существующих программах, но согласен, занятия могут улучшить подготовку нижних чинов, да и многим офицерам, думаю, будет интересно.

— Да, князь, занятно изложено, — подошел командир полка, — и кстати, как Ваше здоровье? Барон Мейендорф предложил провести своеобразный чемпионат по этому боксу. Великий князь Владимир Александрович[34], узнав об этом начинании, тоже заинтересовался этой идеей. Я со штаб — офицерами решили сначала провести этот конкурс у нас в полку, а потом уже подумать о чемпионате. Штабс-ротмистр Телесницкий уже завтра подготовит приказ по полку, сначала посмотрим по эскадронам, командам, тогда и решим. Ну а Вам и карты в руки. Буду рад, если Вы будете участвовать. Кроме этого мы решили провести состязание и между низших чинов. Там, я знаю, есть еще те богатыри. Ну а сейчас, порадуйте же нас своим исполнением, уж очень хорошо Вы это сделали в прошлый раз.

Поручик Коленкин тут же поднес гитару, будто ждал этого предложения. Ну что же, командиру не отказывают. К нам постепенно стали подходить офицеры.

Что же такое спеть? Помню, в детстве засматривались сериалом про «Неуловимых», очень душевно герой Ивашова спел это, и менять, кстати, ничего не надо.

Поле, русское поле…

Светит луна или падает снег —

Счастьем и болью связан с тобою,

Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

Русское поле, русское поле…

Сколько дорог прошагать мне пришлось!

Ты — моя юность, ты — моя воля.

То, что сбылось, то, что в жизни сбылось!

Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря.

Ты со мной, моё поле, студит ветер висок.

Здесь Отчизна моя, и скажу не тая:

«Здравствуй, русское поле,

Я твой тонкий колосок!»

Поле, русское поле…

Пусть я давно человек городской —

Запах полыни, вешние ливни

Вдруг обожгут меня прежней тоской.

Русское поле, русское поле…

Я, как и ты, ожиданьем живу —

Верю молчанью, как обещанью,

Пасмурным днём вижу я синеву!..

На несколько мгновений все молчали. Проняло. Послышались хлопки и возгласы «браво! браво!»

— Очень душевно, корнет, аж за душу берет! У Вас очнь интересный репертуар. Откуда эта песня, я не слышал ее раньше, — подошел ротмистр Абалешев.

— Князь, вы мне запишете слова, да и предыдущие сочинения тоже, это замечательно, — попросил Саша Коленкин, уже пару месяцев, как решивший научиться игре на гитаре.

— Конечно, Александр, непременно! — ответил я, и пользуясь переводом разговора на мой «старый репертуар», спел те песни, которые исполнял в прошлый раз. Они так же были приняты «на ура».

После, сославшись на усталость, передал гитару Александру, а сам подошел к шахматному столику. Там уже обосновался поручик Красовский, ищущий себе противника по игре.

— Ну что, корнет, не желаете присоединиться? Я помню, Вы обещали мне партию.

Как то не очень тянет к игре, но отказываться нельзя, не поймут — и вправду, обещал.

— Ну, давайте попробуем. Владимир Андреевич, но прошу не судить строго, у меня небольшая практика, я же только учусь.

— Я тоже не ахти, какой игрок, поэтому и не сажусь против сильных противников.

Мне выпало играть белыми, начал традиционно, пешкой е2 — е4, противник так же предсказуемо ответил в8 — с6. Дальше ничего необычного не случилось, и я уже к двенадцатому ходу вывел коня на исходную d5, дальше — с7 и «вилка»: конь на c7 атакует короля на е8 и ладью на а8. Как говорится, сопротивление бесполезно. Народ впечатлился быстротой партии.

— Александр, Вы явно принижаете свое умение, Вы сильный игрок, я Вам, конечно, не соперник, — Красовский не выглядел расстроенным, класс игры и вправду был разным.

— Рискую предложить Вам партию, корнет, не откажите! — обратился полковник Вольф, как я знал, довольно сильный игрок. Я согласился, делать все равно нечего, не петь же опять.

Константин Маврикиевич начал с обмена, я пошел ему на поводу. Позже, где то к десятому ходу, дабы оживить партию, жертвую слона, отдаю коня, далее — рокировка. Раз — и минус ладья, два — три — четыре — белые слоны атакуют правый фланг черных, пять — король с d7 снова возвращается на d8. Далее — е4 бьет f5, - слон сбивает пешку на пути ферзя — финиш!

Фон Вольф с недоумением смотрел на доску.

— Подождите, но это невероятно! Минутку, слон бьет f5, и… это невероятно, так изящно! Нам просто необходимо сразиться еще!

— Но, Константин Маврикиевич, корнет устал. У Вас будет еще время попытать счастья, — пришел мне на выручку полковник Раух.

— Да, да, я понимаю, но это так было сильно, это… нет слов!

Я под шумок тихо встал со стола и бочком — бочком — к окну, к молодёжи, к сверстникам.

Все, пора и по домам. Завтра приезжает отец, надо готовиться к аудиенции, спортом заняться серьезнее, как бы не опозориться, расхвалил себя — теперь отвечай.

* * *

Утро начал с традиционной разминки, потом решил основной упор сделать на отработку ударов, благо груша уже имелась, прыжки, сначала на одной ноге, потом на другой, прыжки через скакалку, которую приспособил из бельевой веревки. Надо же готовиться к чемпионату, раз уж вызвался. Вскоре в дверях показался Петька, сын Елизаветы.

— Ну, присоединяйся, боец!

— Не — е, я драться хочу учиться, а это девчатья забава, через скакалку прыгать.

— Ты поговори у меня еще, «девчатья», прежде, чем руками махать, на ногах стоять надо научиться.

— Так чего учиться — то, я же не маленький, вот стою же!

— А вот если так! — я шагнул в его сторону, наклоняясь чуть влево и вперед, обозначая при этом начало удара правой рукой.

— Ой! — вскрикнул Петька, — отступил назад, запутался в ногах и сел на заднюю точку.

— Ну вот, а говоришь, «стоять могу»! Что ж тогда падаешь, как Ванька — встанька?

— Но так же нечестно, я спужался, а вдруг вдарите!

— А если Колька твой «вдарит», тоже «спужаешься» и сядешь на попу? Так что давай, брат, по пятьдесят раз на каждой ноге попрыгай, потом на обеих вместе. Считать то умеешь?

— Не — а, я только до десяти могу, я же еще маленький.

— Ну, если маленький, то считай до десяти и так пять раз.

— А когда драться будете учить?

— А вот когда стоять научишься, тогда и буду учить.

Пацан задумался, забавно наморщив лобик, потом, видимо что — то решив про себя, пошел из комнаты.

Я же продолжил разминку, водные процедуры.

* * *

Завтрак отложен на более позднее время, так как сегодня — воскресенье, и я должен идти к причастию. Надо сказать, что особой религиозностью офицеры того времени не отличались. Либеральные идеи, царившие в обществе, атеизм, становивший своего рода модой в среде интеллигенции, проникал и в армию. Но, как это ни парадоксально, посещение воскресной службы вовсе не означало, что человек особо религиозен. Это была своего рода традиция, ритуал. Каждый, не менее двух раз месяц, должен был ему следовать, что бы ни прослыть «фрондером», склонным к эксцентризму. Тем более, отец Александр, полковой священник, приглашал меня при посещении госпиталя, да и потом, как мне говорили, интересовался, почему два раза подряд после болезни я не был на воскресной литургии.

Служба начинается в девять, обычно после того, как желающие приобщиться к причастию исповедуются. Поэтому я пришел чуть раньше начала богослужения, отстоял небольшую очередь из желающих приобщиться святых тайн, и вот я, поклонившись присутствующим и испрося прощения, подошел к священнику.

Исповедаю раб божий Александр Тебе, Господу Богу моему и Творцу, во Святей Троице Единому, славимому и покланяемому Отцу, и Сыну, и Святому Духу, вся моя грехи, яже содеях во вся дни живота моего, и на всякий час, и в настоящее время, и в прошедшия дни и нощи, делом, словом, помышлением, объядением, пиянством, тайноядением, празднословием, унынием, леностию, прекословием, непослушанием, оклеветанием, осуждением, небрежением, самолюбием, многостяжанием, хищением, неправдоглаголанием, скверноприбытчеством, мшелоимством, ревнованием, завистию, гневом, памятозлобием, ненавистию, лихоимством.

Память корнета услужливо подсказала молитву исповедания грехов. Дальше все пошло несколько обыденно, но вполне благопристойно:

— Грешен, отче!

— Облегчи душу свою, молви, в чем грех?

— Не в строгом соблюдением поста.

— В виду болезни?

— Да, отче.

— Отпускаю тебе грехи твои.

— Прелюбодействовал?

— Да, отче.

— Принуждал или угрозами?

— Нет, отче — всё по согласию.

— Отпускаю тебе грехи твои…

И так вся исповедь в том же духе — без лишних подробностей.

Потом — сама служба. И вот, его финальная часть — Символ веры:

Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век: Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день, по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь.

Под управлением дьяка, следя за взмахами его руки, обозначающими протяжность слов, пою вместе со всеми прихожанами. После окончания службы, скрестив руки на груди, встаю в очередь к причастию.

— Раб божий Александр, — представляюсь, и священослужитель дает отведать яств с ложки из большого серебренного кубка. Целую крест и отхожу в сторону. На отдельном столике сложены просфоры и по чашкам разлит слабо разведенный кагор, символизирующие тело и кровь Спасителя. Вкушаю и их. Выходя из храма — машинально перекрестился. Как это ни странно, но и вправду почувствовал какое — то спокойствие, как какой груз с себя снял, легкость в душе. Хотя раньше, в той еще жизни не считал себя очень уж религиозным.

* * *

На завтрак отправился в офицерское собрание, но задержался там не долго, спешил домой, вскоре должен был подъехать отец.

К двум часам был на вокзале, где встретил его. Отец с ностальгией в глазах рассматривал город из окна экипажа. Я его могу понять, здесь прошла его молодость, сколько воспоминаний связано с этими местами.

Дома Елизавета подала обед, за которым мы почти не разговаривали, так, немного о погоде, городские новости, но ничего серьезного. Разговор продолжили после обеда, в гостиной. Отца очень интересовало положение в полку, ожидаемые кадровые изменения. Полк был элитным, служили в нем целыми династиями, поэтому многие фамилии он знал, служил с их отцами, родственниками, а некоторых офицеров, как например нынешнего командира полковника Рауха Георгия Оттоновича, помнил еще молодыми корнетами. Я рассказал ему, что в офицерском собрании решили организовать званый ужин в его честь, просили согласовать его планы.

— Завтра, на пять часов после полудня, назначена высочайшая аудиенция, на которую приглашен и ты, во вторник уже назначены несколько визитов, а вот в среду буду рад посетить родной полк и встретиться с офицерами, так и передай Георгию Оттоновичу — сказал довольный отец.

— Рара, мне поручили только согласовать твои планы, а само приглашение было решено передать тебе официально, нарочным, через адъютанта полка, — успокоил его я.

Было видно, что это его очень тронуло, весь тот официоз, торжественность оформления приглашения. Он сразу стал думать, что передать в дар собранию от себя. Совместными усилиями пришли к мнению, что больше подойдет серебряная ваза или салатница с дарственной надписью. Стоимость особого значения не имела, род Белогорьевых мог себе позволить многое, тем более для такого случая. Решено так же, что во вторник, наследующий день после аудиенции, я отправляюсь в Петербург, к ювелиру, выбирать подарок. Мои возражения о том, что отпуск мой заканчивается и мне необходимо быть на службе, отметены были с ходу:

— Александр, а вот я, когда был в твоих годах, проявлял здоровую смекалку и находил время и для службы, и для личных дел, и для дел семьи, — пошли обычные рассуждения на тему: «… а вот в наше время…», — Этот дар будет храниться вечно в полку, и поэтому ты не можешь отмахнуться от столь важного дела увековечивания имени Белогорьевых.

Мне пришлось смиренно принять его указания и думать, как подойти к командиру эскадрона за разрешением отлучиться.

* * *

На ужин отец был приглашен к своему старому другу, генерал-майору Талю Александру Яковлевичу, также командовавшему родным Кирасирским полком в конце восьмидесятых — начале девяностых годах минувшего столетия, особняк которого стоял на углу Церковной и Малой улиц, у здания дворцовой электростанции. Я сопроводил его на экипаже, после чего отправился в собрание, где сообщил командиру о готовности отца принять приглашение на среду, 1 февраля. Поужинав, стал общаться с сослуживцами. Здесь вовсю обсуждались предстоящие соревнования по боксу. Особо волновалась молодежь. Корнеты Юра Лишин, Федор Эвальд, Сергей Бурсак прослышав о моих предложениях по физическому воспитанию и «изобретенных» тренажерах, буквально ринулись ко мне с вопросами. О боксе они знали только из газетных заметок, да видели пару показательных боев в цирке. Саша Корвин, этакий русский богатырь, напротив, был знатным борцом, серьезно занимающийся французской борьбой. Он снисходительно хмыкал в ходе нашего разговора, улыбаясь. В конце концов, увлекшись разъяснением правил бокса, тактикой боев, особенностями тренировок и видами ударов, пригласил их домой продемонстрировать это с помощью новенькой боксерской груши. Отец, по-видимому, прибудет еще не скоро, так что стеснять мы никого не будем, да и сами смущаться тоже.

Дома я на груше показал им несколько ударов. Для «знатоков» бокса на уровне, вроде боя Ливанова и Соломина в роли Шерлока Холмса и доктора Ватсона из старого советского фильма, они были буквально открытием. Как оказалось, в этом времени в боксе почти не практиковались удары по корпусу, а сам смысл «апперкота» вызвал бурную дискуссию, начиная от обсуждения его эффективности до красоты и элегантности. Договорились поручить денщикам заняться изготовлением еще пары боксерских груш, просить командира полка и офицерское собрание разрешить использовать так называемую «диванную» комнату в собрании для наших гимнастических занятий, сразу решив, что вариант с манежем, который я предлагал командиру полка не очень подходит. В соседнем лейб-гвардии гусарском полку уже начали заниматься гимнастикой, для этого даже пригласили тренера, эмигранта из Чехии, отвели угол в казарме для нижних чинов. Но это несколько неудобно, заниматься на виду подчиненных.

Завтра я приглашен на аудиенцию вместе с отцом, во вторник — по поручению батюшки занят поиском серебрянной салатницы, в среду, 1 февраля — торжественный ужин в собрании в честь отца, а вот в четверг, 2 февраля договорились начать первые тренировки. За это время они как раз решат вопрос с помещением и боксерскими грушами.

После того, как обсудили все вопросы, решили попить чаю с испеченными днем Елизаветой пирогами. Федор развел самовар, подал на стол, сама Елизавета возилась на кухне, сын ее, Петька, как всегда выглядывал из-за дверей. Разлили чай, щипчиками стали накладывать в чашки сахар. Когда щипчики взял Саша Корвин, послышалось недовольное сопение. Оглянувшись, я увидел, что Петька возмущенно смотрит на нас.

— Чего тебе? — спрашиваю его.

— Дядя офицер, а чего это он сахара нашего не жалеют? Такой большой, он же весь сахар изведет.

Корвин смутился и покраснел.

— А что ты здесь делаешь, кто тебе разрешил разговаривать? А ну, «брысь» отсюда!

Надо будет поговорить с Елизаветой, пацан явно разбаловался. Сам же я попытался перевести все в шутку:

— Видишь, какой у меня защитник! Так и знай, если выиграешь у меня бой, за меня есть кому постоять.

Разговор опять вернулся к предстоящим соревнованиям, обсуждениям предполагаемых соперников, их шансам на победу. Причем вся тактика сводилась до уровня моего Федора: «дать по уху», «выбить дух» и тому подобное. Но видно было, что несмотря на столичный блеск и наличие различных светских мероприятий, новое развлечение привлекало своей необычностью, остротой ощущений. Молодежь загорелась показать свою молодецкую удаль. Не перегорела бы. Не заморачивались и вопросами правил соревнования, определения победителя.

— Чего же тут думать, кто сильнее, тот и победил.

Тут меня понял только Саша Корвин, имевший хоть какое представление о правилах во французской борьбе. Да, если и у командования такой же уровень знаний о подготовке подобных мероприятий, придется самому включаться в этот процесс.

Глава 5

Утром, часов в 10, сразу после завтрака, курьер принес пакет от «Церемониальной части Императорского Двора», адресованный генерал-адъютанту свиты Его императорского величества Его Светлости князю Николаю Александровичу Белогорьеву. В него была вложена карточка с напечатанным текстом:

«Его Императорскому Величеству благоугодно было всемилостивейше разрешить Вам, милостивейший государь, представиться 30-го января 1905 года в 5 часов пополудни в Большом Царскосельском Дворце, в сопровождении Вашего сына, корнета Лейб-гвардии Его Императорского Величества Кирасирского полка князя Александра Белогорьева, о чем Церемониальная Часть Императорского Двора имеет честь уведомить Вас. Придворный экипаж будет подан на адрес Кадетский бульвар, дом 20 в Царском Селе, в 4 часа пополудни».

Несмотря на то, что вопрос об аудиенции был решен еще несколько дней назад, по заведенным правилам официоз должен быть соблюден и специальное уведомление должно быть вручено нарочным.

К четырем часам отец, в парадном генеральском мундире кирасирского полка, с многочисленными орденами, в шинели с красной подкладкой, нараспашку, на голове — медная каска, украшенная двуглавым позолоченным орлом и я, корнет этого же полка, пока еще без наград, тоже в парадной форме, с палашом вышли из дома.

— Здравия желаем, Ваши сиятельства! — приветствовал нас дворник Никанор. Он аж вытянулся в струнку от блеска орденов на мундире отца.

Снегу навалило много, солнце слепило, отражаясь от новорожденных сугробов, золоченых орлах и крестах стоящей напротив полковой церкви и рассыпалось радужными брызгами. Легкий морозец слегка щипал уши.

— Красота-то, какая! — с удовольствием вдохнул отец.

Дворник еще больше вытянулся и буквально «ел глазами» генерала.

Экипаж уже ждал нас. В сопровождении двух вестовых казаков Собственного Его Императорского Величества Конвоя[35] мы свернули на Волконскую, проехали вдоль Екатерининского парка до Орловских ворот, где после старинного верстового столба она переходит в прямое, как стрела, Волхонское шоссе и у Розовой караулки сворачиваем на Подкапризову дорогу, и вот, въезжаем на плац Большого Царскосельского дворца… Нам помогают покинуть экипаж, сопровождают по ступенькам парадного крыльца, привратник пропускает нас во дворец. За пол часа до назначенной аудиенции, в холе, после того, как мы сняли шинели, нас принял дежурный флигель адъютант императора полковник Орлов Владимир Николаевич[36]. Он представился нам, рассказал, что перед аудиенцией состоится награждение отличивших при подавлении бунта, в том числе и мне будет вручен орден. На этом мероприятии, кроме самих награжденных, будут присутствовать командиры гвардейских полков, генералы свиты, брат царя Великий князь Михаил Александрович, члены императорской фамилии. Все это будет проходить в Большом зале дворца. Сама аудиенция состоится после награждения в Зеленой столовой. Постепенно стали подходить другие офицеры и генералы, ожидавшие приема. Было много знакомых лиц. Без десяти минут пять полковник пригласил всех следовать за ним.

По главной парадной лестнице белого мрамора, стены которой украшали огромные вазы китайского фарфора, скульптурные композиции и большие часы с барометром, мы поднимаемся на второй этаж и проходим в первую антикамору, довольно обширное помещение перед входом в Большой зал дворца. Здесь мы придирчиво осматриваем себя, поправляем мундиры и ждем. Золото погон, блеск шнуров аксельбантов, мельканье лент орденов. Генералы, крупные чиновники, присутствующие здесь, подходят к отцу, здороваются, беседуют, вспоминая былое. С нами поздоровался министр иностранных дел граф Ламсдорф, так же приглашенный на прием. Подошел мой командир, полковник Раух, тепло поприветствовал нас, лично подтвердил отцу приглашение в офицерское собрание, сказал несколько теплых слов в мой адрес. Возле дверей, ведущих в парадный зал, стоял привратник — молодой, стройный казак в черкеске, мохнатой папахе и мягких сапогах. Часы пробили пять и в это самое время он открыл двери и пригласил всех нас в зал. Церимонимейстер расставил нас, награждаемые офицеры встали в ряд, напротив — сопровождающие, приглашенные на церемонию награждения, командиры гвардейских полков, чиновники военного министерства и свиты.

Через несколько минут открывается дверь с противоположной стороны зала, в которую проходит невысокого роста худощавый полковник в форме Преображенского полка, в высоких сапогах, без орденов. Его сопровождал генерал-адъютант Татищев[37].

Император останавливается перед строем.

— Здравствуйте, господа офицеры!

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!

Ответили не очень стройно, но молодцевато. Николай идет вдоль строя представленных к наградам. Это в основном штаб — офицеры, много из казачьих частей, из младших — я, корнет и хорунжий лейб-гвардии казачьего полка. Я стою на левом фланге, почти последним. Останавливается перед каждым. В это время из шеренги напротив выходит командир награждаемого и кратко представляет его, докладывая, за что представлен к награде. В принципе, доклады мало чем отличались друг от друга:

— … проявил исключительную храбрость,

— … сохранил исключительную выдержку,

— … своими действиями отсек толпу и предотвратил уличные беспорядки… и так далее.

После каждого доклада государь протягивает руку, адъютант вкладывает в нее награду, иногда он сам прикалывает ее, иногда дает в руки. Каждому находит несколько слов. Вот он останавливается напротив меня. Совершенно заурядная внешность, присущая больше какому сельскому интеллигенту. Чувствуется, человек очень устал. Неблагоприятный ход войны, беспорядки внутри страны, все это тяжким грузом легло на его плечи. Не повезло царствовать ни в то время, да и ни в том государстве. Добрый человек, отличный семьянин, любящий отец, но для государя, самодержца крупнейшей державы этого мало, этого крайне недостаточно.

Полковник Раух докладывает:

— Корнет Белогорьев, вышел в Его Императорского Величества Кирасирский полк в августе 904 года, приписан ко второму эскадрону. В составе особого сводного гвардейского отряда принимал участие в усмирении беспорядков на Невском проспекте 9 января, проявил высокую выучку, выдержку и незаурядное мужество. Был ранен.

— Корнет, Ваш род всегда доблестно служил Отечеству, являлся опорой трона. И сейчас Ваш родитель выполняет важнейшие задачи на ниве служения Отечеству. И это символично, что в этом зале, во время награждения молодого героя корнета князя Белогорьева, присутствует генерал-адъютант, кавалер множества орденов империи, князь Николай Александрович Белогорьев, — он оглянулся, ища глазами отца, который шагнул вперед.

— Князь, — обратился он к отцу, — Вам сегодня назначена аудиенция, у меня будет время выразить Вам благодарность за воспитание сына, а Вам, корнет, желаю и дальше следовать наказам отца, заветам предков, быть достойным представителем славного рода Белогорьевых.

— Служу Отечеству! — ответил я традиционно и для начала ХХ века и для века ХХI.

Государь приколол звезду ордена мне на грудь, потрепал меня по плечу и прошел к следующему награждаемому.

Как там будут говорить в моем будущем времени, «И на груди его могучей, висит одна медаль там кучей». Но, что не говори, а приятно.

После завершения церемонии пажи внесли шампанское на подносах.

— Поздравляю еще раз Вас с наградой и пью за процветание России и за Ваше, господа, здоровье. Примите мою сердечную благодарность, за Вашу доблестную службу Престолу и Отечеству. Ура! — произносит государь и поднимает бокал.

Этот небольшой спитч почему то очень растрогал присутствующих. Награжденные и все присутствующие, на глазах некоторых даже блестели слезы, с чувством, хотя и не очень стройно, ответили громким «Ура»!

С ответной речью выступил генерал-майор Щербачев Дмитрий Григорьевич, командир лейб-гвардии Павловского полка[38], 9 января командовавший сводным отрядом гвардейских войск и награжденный орденом Святого Станислава 1-й степени с мечами.

— Ваше Императорское Величество! От имени награжденных сегодня, разрешите поблагодарить Вас за высокую оценку наших скромных деяний. Это большая честь принимать награду из Ваших рук. Хочу заверить Вас в том, что армия всегда будет, как оно и было, опорою Вашего Престола. Принося Вашему Величеству благодарность за столь высокую оценку, я пью за здоровье Вашего Императорского Величества, я пью за здоровье Ее Величества, здоровье Великих князей! Господа офицеры, за здоровье Их Императорских величеств, наше троекратное…

Тут весь строй более слажено, чем в первый раз и громче, буквально выдохнул:

— УРА! УРА! УРА!

После этого всех нас пригласили в следующий зал дворца, в так называемую Королевскую столовую, где столы были накрыты легкими закусками, стояли фужеры, куда лакеи стали разливать шампанское. Состоялся легкий фуршет. Николай недолго побыл здесь, беседуя с награжденными офицерами. Его интересовали всякие подробности тех событий, потом перешли к полковым делам. Вскоре он еще раз поблагодарил нас, поздравил с полученными наградами:

— Благодарю вас, господа, за Вашу службу, да поможет нам Бог преодолеть те трудности, что постигли нашу Родину, уверен, что с Вашей помощью мы преодолеем их. Прошу так же передать и Вашим сослуживцам мою искреннюю благодарность за преданную службу.

Как только царь произнес эти слова, генерал Щербачев подошел к нему и сказал:

— Ваше Императорское Величество, примите нашу глубокую благодарность за Ваши милостивые слова, которые будут переданы с точностью в наших частях. Да хранит Вас, Государь, и Вашу Августейшую семью Господь Бог. Многие лета!

Царь пожал ему руку, так же, за руку попрощался с другими генералами. Полковник Орлов, постоянно следующий за царем, открыл покрытые обивкой боковые двери, пропуская его. Я стоял с отцом и моим командиром полковником Раухом, когда к нам подошел генерал-адъютант Татищев и пригласил нас на аудиенцию.

Мы вышли через основные, парадные двери по так называемой «золотой анфиладе» прошли несколько комнат в Зеленую гостиную.

Нежно — зеленые стены зала покрыты белым лепным орнаментом на мотивы росписей античных вил. Скульптурное убранство дополняют медальоны с танцующими амурами и другими мифологическими сюжетами, рельеф которых подчеркнут нежно зеленым фоном. В центре северной глухой стены установлен мраморный камин с кронштейнами в виде львиных голов и лап. Посредине зала стол и несколько стульев, с обивкой в тон стен. Через несколько минут входит государь в сопровождении министра иностранных дел графа Ламсдорфа.

Они подошли к нам, государь пожал руку отцу, потом мне.

Корнет, мне доложили, что вы были ранены, как сейчас Ваше здоровье? Я слышал, Вы в полку слывете большим любителем атлетики, не вредит ли это здоровью после ранения?

Интересно, как он это успел узнать. Понятно, что если придворный полк, в котором служат представители известнейших родов империи, то трудно что либо скрыть, но не до таких же мелочей. Я поблагодарил царя за беспокойство о моем здоровье, сказал, что уже с завтрашнего дня возвращаюсь на службу после отпуска по болезни, и это все благодаря постоянным занятиям спортом.

— Это очень интересно, корнет. Француз, барон де Кубертен[39] давно пропагандирует массовый спорт и приглашает нас принять участие в возрожденных им Олимпиях. Надо подумать, может и не пустое это, может там и покажите удаль молодецкую.

Мы еще немного поговорили о спорте, отец рассказал об увлечениях американцев бейсболом, разновидностями нашей лапты, граф Ламсдорф, так же присутствующий на встрече, отметил повальное увлечение европейцев новомодным боксом и французской борьбой. Я поведал государю, что мы в полку пробуем организовать соревнование по боксу, а потом победитель встретится с атлетами из других полков. Его очень заинтересовала это начинание и он пообещал обратиться к дяде, командующему гвардией Великому князю Владимиру Александровичу с просьбой посодействовать в ее организации. Мы еще несколько минут поговорили на спортивные темы, о роли спорта в армии, потом государь поблагодарил отца за воспитание меня, такого всего положительного, пожелал мне скорее оправиться от последствий моей контузии. На этом мое присутствие на аудиенции подошло к концу и флигель — адъютант проводил меня на выход, а родитель остался докладывать царю о своей миссии в Америку.

Я вернулся домой и стал ждать отца, который приехал часа через три. По его словам, государь внимательно выслушал доклад, был впечатлён анализом ситуации, согласился с выводами и прогнозом действий руководства Северо — Американских Соединенных Штатов, в отношении Японии был осторожен и не так оптимистичен, хотя и очень заинтересовался обзором состояния экономики и демографической обстановкой там. В целом, его работа признана успешной, и государь, и министр граф Ламсдорф остались очень довольны результатами, но, к сожалению, в виду сложной обстановки, в отпуске, а тем более в выходу на покой, речи, по их словам, быть не может и в ближайшее время отец опять отправляется в Вашингтон.

* * *

Утром, после усиленной разминки, мы позавтракали, отец еще раз проинструктировал меня о выборе подарка, и мы отправились по своим делам, я на службу, а он в Петербург. Договорились встретиться завтра, примерно после обеда, чтобы вместе идти на встречу в офицерское собрание.

В полку я доложился командиру эскадрона, отметился у полкового адъютанта и был приятно удивлен новым приказом по полку. Извечное соревнование гвардейских полков, салонные разговоры о новомодном «боксе» и вчерашняя беседа государя с командирами царскосельских и петербуржских гвардейских полков, а после и со мной, привели к появлению приказа по гвардии: в течение десяти дней провести полковые чемпионаты по боксу, выявить победителя. Командующему гвардией и Петербургского военного округа организовать чемпионат гвардейских войск округа до 12 марта, к началу Великого поста[40]. Все это вылилось в то, что меня освободили от службы и направили в распоряжении штабс-ротмистра барона Фрейтага фон Лоринговена Леона Оскаровича, командира полуэскадрона в моем же 2-м эскадроне, которому приказом по полку поручено руководить этой «спортивной командой» и организовать проведение соревнований. Он с удовольствием выслушал мои предложения, так как для него все это было внове. Решили, как и во все времена в армии, все организовать в добровольно — принудительном порядке, сначала предложить командирам эскадронов и пулеметной команды выявить сильнейших в их подразделениях, это все займет 1–2 дня, после уже самим заняться организацией тренировок и самого турнира. Для тренировок я предложил испросить разрешения у командира полка и старшего полковника, руководившим офицерским собранием, занять «диванную» комнату, а сами бои проводить в манеже, где на это время устанавливать подобие ринга. Набросали тезисно план всего мероприятия, в котором штабс-ротмистр особо подчеркнул обязательность моего назначения его заместителем с особыми правами и обязанностями.

— Леон Оскарович, можно так же доложить командиру полка, что мы уже приступили к выполнению приказа: для тренировок изготовлены учебные пособия, так называемые «боксерские груши» для постановки и отработки ударов, определены так же несколько младших офицеров, изъявивших желание участвовать в турнире, в ближайшее время я попробую наметить условия соревнований, правила для участников.

— Замечательно, корнет, я и не ожидал, что Вы всерьез будете заниматься этим делом. Я сейчас подготовлю доклад командиру, а Вы чем планируете заняться?

— Если Вы не против, я хотел бы по семейным делам убыть в Петербург, а по возращении, примерно к пяти часам провести легкую тренировку с участниками будущих соревнований.

Возражений моя просьба не вызвала, я заверил барона, что и впредь он может рассчитывать на мою посильную помощь в организации турнира и поехал на Царскосельский вокзал.

По прибытии в Петербург отправился на Невский проспект, где находился ювелирный магазин «Торговый дом братьев Грачевых», известных ювелиров, специализирующихся на изготовлении столовой посуды из серебра. Принял меня один из братьев, Михаил, который сразу понял, что мне нужно и предложил на выбор серебренную икорницу в виде стерляди, весом в полтора килограмма и серебренный ковш, весом чуть меньше, с позолотой внутри, с ручкой, выполненной в виде мифического морского змея. На верхней плоскости ручки установлен небольшой эмалевый щитик с гербом Санкт-Петербурга, снаружи ковш украшен растительным узором в старо-русском стиле. Я выбрал ковш, мы согласовали текст памятной надписи. В ожидании, пока гравер ее напишет, а это должно занять часа полтора, отправился пообедать в ресторан «Данон», на Большую Морскую, благо, идти было не далеко, потом посетил магазин спортивного инвентаря «Смит и Ко», где купил четыре пары боксерских перчаток. За это время все было готово, ковш, а это было подлинно ювелирное изделие, упаковали в изящный деревянный ящик, внутри обложенный соломой, и я отвез все это великолепие домой, на Васильевский остров.

Отца еще не было, я оставил покупку в доме, а сам отправился в Царское, надо было возвращаться на службу, а вечером, по традиции всех времен — вечеринка — обмывание полученного ордена.

В полку я опять встретился с моим временным начальником. Вместе мы осмотрели выделенную для тренировок «диванную комнату в собрании, где уже рабочие из полковой мастерской под руководством «инициативной группы» в составе корнетов Лишина, Эвальда и Сергея Бурсака подвесили груши. Мне тут же пришлось показать простейшие удары, что очень впечатлило ротмистра.

— Да, князь, не ожидал от Вас такого умения, Вы вроде раньше не давали повода считать себя таким атлетом.

— Что Вы, барон, я же только учусь, — пошутил я и тут не знаю, что на меня нашло, решил похулиганить. Как был, в мундире, так и выдал эффектный номер. Удар в верхнюю полусферу ногой в прыжке с разворота, приседаю на левую ногу, вертушка в нижнем партере с выбросом правой — самое то, когда нужно выпендриться. Ван Дам отдыхает! Хотя, честно сказать, в реальном поединке это не применяется. Уж очень неустойчив в это время боец, легко можно провести контрприем и ты, в лучшем случае, держишься за свое «достоинство», с ужасом думая, что все там отбито. Но для таких случаев самое то.

— Ну, как то так, — вымолвил я.

Это было что то! Надо было видеть выражение лица Леона Оскаровича! С минуту он молчал. Так же молчали и молодые корнеты, вытаращив глаза. Сергей сглотнул слюну и чуть не подавился.

— Хм-м, а что это было? — выдохнул штабс-ротмистр.

— Александр, как это называется, где ты так… , Юра Лишин не мог подобрать слов.

— Это тоже бокс, но не классический, а восточный его вариант, называется тайский» или «сиамский, здесь можно наносить удары и ногами, и в прыжке, — пытался объяснить я, с ужасом думая, что теперь вопросам не будет конца.

— Александр, ты обязательно должен научить меня так же… , ну пожалуйста, ну… , - он аж захлебывался, не находя слов и глотая их, так его впечатлило.

Леон Оскарович все еще не мог вымолвить слов.

— Да, корнет, это впечатляет, — наконец его отпустило, — право, даже и не знаю, что можно сказать. Сильно, весьма сильно, не хотел бы я быть Вашим соперником в соревновании, — задумываясь, молвил он, выходя из комнаты.

Мне оставалось только пожать плечами.

Друзья тут же обступили меня.

— Александр, откуда это у Вас, почему раньше Вы молчали, что так умеете?

— Да, это так… , никогда не слышал об этом виде бокса, а Вы долго учились этому? — наперебой стали спрашивать меня.

Юра Лишин, как самый молодой, был более настойчив:

— Покажите мне еще, научите, ну…

— Юра, ну как Вы себе это представляете, это же не просто, взять, и ударить, это же целый комплекс, правильное дыхание, растяжки, тренировки на гибкость…

— Ну, так и научите меня…

— Да, князь, давайте попробуем, мы Вас очень просим! — присоединился более степенный Федор Эвальд.

Ну что же с ними делать, и отказываться же не comme il faut, и брать на себя — не хочется, ну а с другой стороны, попробую сколотить свою команду, лишним не будет. Да и может пару раз позанимаются, да и надоест. Хотя у Лишина вон как глаза блестят, этот не отстанет.

— Попробовать можно, но сначала предлагаю всё-таки сосредоточиться на подготовке к турниру, а там видно будет. А пока прошу вечером ко мне на ужин, надо же «Стасика»[41] отметить.

— О, это мы удачно попали, этому всегда — за!

— Ну и ладно, так что в 8 жду на ужин дома.

После этого молодежь осталась отрабатывать удары, а я вышел в столовую, пригласил молодых офицеров на пирушку в узком кругу, зашел в канцелярию родного эскадрона, где уточнил некоторые вопросы с командиром эскадрона, пригласив его тоже и отправился домой.

Здесь уже во всю шла подготовка к мероприятию. Елизавета конечно расстаралась. Рядом был на подхвате мой Федор, протирал рюмки, расставлял приборы, выполнял другую «важную» работу. Я просил подготовить стол человек на 12–15, закуска должна быть простая, но сытная. Нажарили курей, говядина холодная, буженина, соленые овощи, моченые яблоки, грибы. Без разносолов, по-простому, выпить, закусить. Будет только молодежь, да зайдет ненадолго непосредственный начальник, командир эскадрона ротмистр Абалешев, старшие же товарищи будут поздравлять завтра, на званом ужине.

* * *

К 8 стал собираться народ. Первыми подошли «мушкетеры», Лишин, Эвальд и Бурсак. Тут же следом корнет Николай Петровский из 1-го экадрона, Саша Корвин. Их уже «просветили насчет моего «номера».

— Князь, тут нам такое про Вас рассказывают, Вы уж удовлетворите наше любопытство, что это за «тайский» бокс, с чем его едят? — с иронией спрашивает поручик Корвин.

— Ну, право дело и не знаю, что и сказать, поручик, — с легкой улыбкой отвечаю ему, — я же не большой знаток в этом деле, так, слышал кое — что, вот и балуюсь понемногу.

— Ничего себе, балуется он, — включается в разговор Юра, — такие «па» выделывал, балетные могут позавидовать.

— Я, конечно, не видел, надеюсь, Вы мне покажите эти приемы, но думаю, не серьезно все это. Прыжки, дрыганье ногами. Да и бокс этот Ваш, ну что за удовольствие, бить в морду, как при кабацкой драке. Нет, это занятие не для благородного человека. Вот французская борьба — это да, это уже высокое искусство. И это не мое личное мнение, французская борьба имеет всемирное признание!

— Но, помилуйте, поручик, насколько я знаю, боксом увлекались еще первые олимпионики, проводя соревнования еще до Рождества Христова. О боксерском поединке поется даже в одной из песен Гомеровской «Илиады». Да и потом, в более близкие времена, вспомните молодецкие забавы прославленных гвардейцев Екатерининской эпохи братьев Орловых, Шванича, Потемкина и других. Это были большие любители бокса, русской разновидностью которого являются кулачные бои. А по поводу «сиамского бокса», кстати, есть еще и китайский вид борьбы «у-шу», бразильская «капонера», японская «дзюдзюцу», французская «сават» — все это тоже, своего рода искусство и думаю, весьма нужное в особых случаях, так, например, для полицейских агентов, в армии для обучения диверсионных групп, да и вообще, во многом можно найти применение умению безоружного победить вооруженного.

— Ну, Вы, князь, целую лекцию пытаетесь прочитать нам, все это конечно интересно, но все эти «полицейские агенты», «диверсанты», убийство безоружных, все это так неблагородно, разве достойно это офицера?

Вот так вот, это что, намек на мое участие в событиях 9 января? Камень в мой огород. Это уже похоже на прямое оскорбление, такого спускать никак нельзя.

— Поручик, я считаю, что защита интересов Родины — основная обязанность русского офицера. А рассуждения о «благородных и неблагородных» способах этой защиты — ничто иное, как попытка уклониться от этой обязанности, заменить ее диванными разговорами, а в некоторых случаях — просто нежелание жертвовать собой, или попросту сказать, трусостью.

В комнате наступила мертвая тишина. Корвин покраснел и через несколько мгновений вымолвил:

— Князь, Вы меня обвиняете в трусости?

— Только в той мере, поручик, в какой Вы сомневаетесь в моем благородстве.

К этому времени подошел командир эскадрона ротмистр Абелешев.

— Господа, прошу прекратить все это. Я, право, считаю, что Вы не правильно друг друга поняли.

— Я никого не думал оскорблять, утверждая, что существуют определенные правила ведения войны и любой благородный офицер должны следовать эти правилам, — пытается сдать немного назад Корвин, перекладывая на меня решение о дальнейшем развитии конфликта.

Но последнее слово должно остаться за мной, не ему тягаться в словесных баталиях с представителем рода Белогорьевых.

— В таком случае у меня нет претензий к поручику, но прошу его покинуть мой дом, — вскинув голову и чуть отвернувшись, всего на четверть отворота, даже меньше, высокомерно произношу я. Теперь Корвину остается или проглотить почти прямое оскорбление или дальше идти на развитие конфликта, но тогда, формально, зачинщиком выступает он.

— Что Вы скажете, поручик? — обратился Абалешев к Корвину.

Тот покраснел еще больше, что — то буркнул, развернулся и вышел из квартиры.

Я думаю, что данный случай надо рассмотреть в офицерском Собрании, — строго сказал Абалешев.

Присутствующие, до этого момента жавшие по стенкам понемногу стали выдыхать.

— Ну, право, господа, не стоит портить вечер. Корнет, Вы пригласили нас по какому случаю? Вот и переходите, наконец к основной теме вечера! — попытался оживить обстановку поручик Коленкин.

— Да, господа, прошу к столу, не дело это, когда бокалы простаивают, — очнулся я, хотя настроение, надо сказать, у меня несколько подпортилось.

Народ зашевелился, стали рассаживаться за стол, послышались сначала робкие шуточки, но постепенно обстановка нормализовалась, как может нормализоваться обстановка в компании молодых людей, сверстников, связанных между собой общими интересами и сферой деятельности. Я опустил звезду ордена в чарку с водкой, оставив стандартную колодку, обтянутую муаровой тканью красного цвета с двойной белой каймой снаружи. На меня странно стали смотреть присутствующие офицеры. Да, лопухнулся я, видно обычай так отмечать награду еще не пришел.

— Это традиция такая, обмыть награду, — пытаюсь объяснить мои действия.

— Хм-м, не слышал о таком, — молвил Абалешев, — но раз так принято, то не будем менять. Пью за здоровье молодого кавалера. В последнее время, корнет, Вы не перестаете приятно удивлять нас, более старших товарищей своим отношением к службе. Суждения Ваши все больше отличают серьезность, рассудительность. Все это не может не радовать нас, Ваших товарищей и командиров. Желаю Вам не останавливаться на достигнутом. Думаю, эта первая Ваша награда, но не последняя. Военная стезя предполагает от избравшего ее необходимость жертвовать своим здоровьем, а то и жизнью, но все же желаю, чтобы Вы как можно меньше находились бы перед этим выбором. Ваше здоровье, корнет! Господа офицеры, кавалеру ордена Святого Станислава, корнету Белогорьеву, наше троекратное…

Тут все присутствующие громко выдохнули

— УРА! УРА! УРА! - и опорожнили рюмки.

Дальше были поздравления, тосты, все, как обычно. Разговоры сначала по теме, потом о женщинах, третий пункт — о службе, и наконец, «за жизнь». Все в полном соответствии с законами военного застолья, которые неизменны с течением времени. Но надо сказать, все было вполне пристойно, даже когда сославшись на дела, откланялся ротмистр Абалешев. Осталась одна молодежь, разговоры стали более свободными. Затронули и мою недавнюю стычку с Корвином.

Я раньше, а вернее корнет Белогорьев, мало общался с ним, так, иногда в собрании перебрасывались парой фраз, поэтому не замечал, но, по словам его сослуживцев, в последнее время он очень изменился. Несмотря на отнюдь не высокое финансовое положение, съехал с офицерской квартиры в полковом городке и снял жилье на Павловском шоссе, в примыкавшей к Царскому Селу деревне Белозерке. Нельзя сказать, что это было сильно дороже казенной квартиры, дело даже не в деньгах, хотя и это существенно. Но добираться оттуда — да, не далеко, но зачем? Кроме этого его часто стали замечать с гражданскими лицами, причем и с представителями интеллигенции, и с мещанами. Дело в том, что две третьих, если не больше, жителей Царского были военными или, в крайнем случае, представителями ведомств, подразумевающих ношение мундира, это был свой круг общения. Поэтому такие знакомства сразу бросались в глаза. Все это было странно, но этому не сильно придавали значения. Да и я не стал особенно задумываться, так, отложилось в памяти.

А между тем сабантуйчик продолжался. Вот уже послали Федора за гитарой в собрание и пошли просьбы спеть что-нибудь. Исполнил старый репертуар, потом разошелся и «вдарил» из репертуара Лепса, молодецкую, правда не всю, пару куплетов и припев, но и этого хватило.

Ну — ка, мечи стаканы на стол,

Ну — ка, мечи стаканы на стол,

И прочую посуду.

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Я говорю, что буду!

Рано с утра, пока темно,

Пока темно, пока темно,

Рано с утра, пока темно,

И мир ещё в постели.

Чтобы понять куда идти,

Чтобы понять, зачем идти,

Без колебаний прими сто грамм

И ты достигнешь цели.

Ну — ка, мечи стаканы на стол,

Ну — ка, мечи стаканы на стол,

Ну — ка, мечи стаканы на стол,

И прочую посуду.

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Я говорю, что буду!

Это было что то! Какая там мелодия, к чему все это? Припев мы просто орали до хрипоты, гитара стала играть роль барабана, аккомпанировали себе ударами по столу, вилками по посуде и всему, что попадалось под руку.

Не удивлюсь, если завтра узнаю, что нас было слышно даже в полку. Все, уверен, больше ни одно застолье у нас не будет обходиться без этого ора, лишь по недоразумению названного песней.

Пару романсов исполнил Володя Вольский. Все это разбавлялось анекдотами и забавными историями из жизни полка. Здесь я выдал несколько новых, более фривольного содержания. Они так же имели успех.

Закончилось все традиционной жженкой[42]. Как там у Дениса Давыдова…

… Наливай обширны чаши

В шуме радостных речей,

Как пивали предки наши

Среди копий и мечей…

Мигом организовали большую, литров на 10 чашу, наполнили ее вином. Сверху, на перекрещенных палашах установили сахарную голову, обильно полили ее ромом и подожгли. Эта пылающая сахарная пьяная баба была единственным освещением комнаты. Ром горел синим колеблющимся пламенем, причудливо освещая мундиры и раскрасневшиеся лица всей компании, собравшейся вокруг стола. Жженый сахар, расплавляясь в огне, стекал в горячее вино крупными раскаленными каплями с громким шипением. Когда пламя разгоралось слишком ярко, Саша Коленкин, на правах старшего из присутствующих, руководивший этим мероприятием, стал поливать его сверху шампанским. Ассистировал ему поручик Сахновский, разливая жженку по бокалам. Все это сопровождалось исполнением полюбившейся всеми песенкой, похоже, становившейся своеобразным гимном всех застольев в полку:

… Тут и там везде мундиры

К нам же едут кирасиры!

На подбор, все усачи,

В трубы ду-ют тру-ба-чи…

И конечно же новым, без сомнения шлягером, хотя этого слова пока и не существует

… Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Я говорю, что буду!..

Все было необыкновенно весело, шумно, хотя, как ни странно, особо пьяных не было, так, в меру выпившие. А как же, честь блюли, облик не теряли. Надеюсь, завтра не будем мучиться головой, надо же и к турниру готовиться.

Постепенно стали расходиться. Я тоже решил немного освежиться, постоять у подъезда, дыхнуть свежего воздуха, да и в комнате не мешало проветрить. Накинув шинель на плечи, по легкому, вышел с задержавшимся Сергеем Бурсаком во двор. Погода стояла чудная, легкий морозец, градусов 7–8, яркая луна добавляет света уличным фонарям. Тихо, только снег поскрипывает под нашими сапогами. Завели разговор о предстоящем турнире, о моих способностях, навыках в боксе. Машинально повернули в сторону Саперной и прошли шагов тридцать.

* * *

У недавно выстроенного кирпичного здания церковно-приходской школы, являющей своего рода границей между жилой частью Софии и пустырем, переходящим в бескрайние огороды, заметили какое-то шевеление и шепот. Из темноты навстречу выступили трое довольно внушительного вида мужика. Вначале они чуть замешкались, видно ожидая увидеть кого другого, но тут же сориентировались.

— А вот и господа офицерики пожаловали! Че, не спится, служивые? Это вы вовремя явились.

В ответ раздался смешок, но не громкий и сдержанный. Все — таки не принято было в это время офицеров задирать так явно. Главарь видно сильно надеялся на поддержку подельников, поэтому продолжал ломать комедию:

— А может куревом угостите, да на хлеб насущный дадите, ведь сказано же, делиться надо!

Это было что то новенькое, гоп-стоп в Царском Селе, в Софии? Да, распоясался плебс к зиме 905 года, повылазила всякая гопота на свет божий.

Сережа весь подобрался и тяжело засопел. Он еще никогда не попадал в подобную ситуацию, поэтому и не знал, что ему делать.

— Ну шо, господа офицеры, проверим, правда ли, что кровь у вас голубая? — поигрывая ножичком с лезвием, сантиметров в пятнадцать, с ехидцей прогундосил верзила, — не все же вам нашу проливать, пора и ответку за воскресенье держать.

Это что, идейный бандит или просто прикидывается? Я, раскинув руки, незаметно оттесняя Сергея, сделал пару шажков вперед.

— Вы че, фраера, рамсы попутали или штифты кто загасил…  — молвил я романтикам ночи.

Все, народ завис, разрыв шаблона, в том числе и у Сергея. Делаю еще пару шажков к обалдевшим бандитам.

— Не понял, ты где по фене ботать…

— А ты че, прокурорский, шо на допрос подписываешься? — перебил его и сделал еще шажок.

— Сиплый, шо гонит он, может мы его научим вежливости?

— Глохни, Шнырь, сам порешу, — процедил главарь, поигрывая ножичком.

А парень не простой, сразу видно. Мигом подобрался, куда — то исчезла показная ленца, теперь передо мной стоял матерый хищник, жаждущий крови. Резко выбросил руку, вооруженную ножом в мою сторону.

Ну это все мы проходили, работаем по классической схеме: шажок в сторону, перехватываю запястье руки, в которой зажат нож, хватаю за грудь кинувшего в атаку бандита, предоставляя возможность продолжить движение, только чуть ускоряя его, разворачиваю по ходу движения внушительную тушку, одновременно фиксируя без движения руку с ножом, за мгновение перед этим развернув лезвие в обратную сторону. Он сам насаживается на свой тесак, удивленно смотрит себе на живот, где расплывается красное пятно, изо рта появляется струйка крови и оседает на снег. Все это заняло пару мгновений. Я спокойно посмотрел на замерших в растерянности подельников.

Пока пытаются понять, что произошло, шагаю навстречу. О, очнулись! Не сговариваясь, стали действовать. Сразу видно, сработанная компашка. Один, с ножом, ринулся на меня, второй обходит слева, в руке поблескивает кастет. Ускорение, выпад левой в солнечное сплетение. Грабитель явно не ожидал от меня такой прыти, он даже не успел среагировать на мой выпад. Его глаза расширяются. Молниеносно добиваю правой в грудную клетку. Что — то хрустнуло или показалось? Разворачиваюсь на сто восемьдесят, шаг назад. Вовремя, мимо промелькнул кулак с кастетом. Перехватываю запястье и скручиваю, ребром левой рублю снизу в локтевой сустав. Наверняка перелом будет. Дикий вопль боли, он пытается отпрыгнуть. Шагаю следом и добиваю ногой в грудь. Бандит, несмотря на внушительные габариты, опрокидывается от удара почти на метр. Глотает воздух и еще пытается отползти, скуля от боли. Ударом ребром ладони по шее немного успокаиваю его. Оборачиваюсь к первому — лежит, хрипит и уже не пытается что то делать.

На все про все ушло минуты три. Сергей как застыл в ступоре с распахнутыми глазами, так и продолжал стоять. Хлопнул его по плечу:

— Ну чего задумался, иди, дежурного вызывай с парой караульных.

— А, что? Да, Да, конечно! А как это? А…

Все, замкнуло парня, надо приводить в чувство.

— А ну, заканчивай панику, бегом в караулку! — встряхиваю его.

— Да, да, а т-ты к-как, од-д-ин ост-т-анешьс-с-ся? — его реально колотит.

— Бегом, я сказал! — разворачиваю и подталкиваю, придавая ускорение.

О, вот и дворник бежит, умудряясь на ходу дуть в свисток. Ну, хоть не один останусь, все веселее.

— Ваше сиятельство, что случилось? Я тут свечеру сугробы подправить, а слышу, шум какой… , - тут увидев место побоища, всплеснул руками, — ох-ты — ж, батюшки — светы, жуть то какая, что ж такое деется, вот напасть то такая, а Вы как, Ваше-ство, здоровы ли, не поранены?… , - запричитал он.

— Успокойся, Никанор, со мной все в порядке, надо бы околоточного вызвать, а за караулом я уже послал.

— Да, конечно, Ваше-ство, сей момент, это я мигом, это я быстро, Ваше-ство! Ох, шо деется то…

Сам остался ждать, а пока осмотрел поверженную троицу. Первый уже труп, с ножом в животе в луже крови, смотрит остекленевшем взглядом в небо. Второй тоже отходит, уже перестал хрипеть. Точно, перебил что — то в груди, не показалось, что слышал хруст. Тело выгнулось в последний раз дугой, после чего неподвижно застыло. Убедившись, что оба мертвы, обращаю внимание на третьего. Он сидит, прислонившись к дереву, баюкает руку, тихо скуля и не замечая ничего вокруг. Ткнул его ногой, он завалился на бок, продолжая скулить. Решил осмотреться. У стены увидел деревянный баул довольно внушительных размеров. Осторожно открыл его.

Да, интересная находка. Внутри, переложенные соломой, находились так называемые «македонки» — примитивные бомбы, представляющие собой металлический шар, спаянный из двух половинок с отверстием, в которое вставлена трубка. Шар заполнялся порохом, в трубку вставлялся фитиль. В зависимости от длины этого фитиля бомбу можно было применять и как метательное оружие и как мину замедленного действия. Связка фитилей, кстати, лежала рядом. Как в том «зазеркалье», «всё страньше и страньше, всё любопытственнее и любопытственнее!»

А вот и подмога спешит. Бурсак уже видно пришел в себя, вон как несется. С ним поручик Сахновский, дежуривший сегодня по полку и человек пять караульных. Впереди всех бежит мой верный Федор. Подбежав ко мне, даже не отдышавшись, тронул меня, как бы пытаясь убедиться, что я живой и еле выдохнул:

— Ваше сиятельство, Вы не ранены? Ой, что же это делается, ну, аспиды, чес-с слово…

Подбежал Сахновский:

— Князь, как Вы, у Вас все в порядке?

— В порядке, если не считать два трупа и ящик с бомбами. Прошу дать команду заняться раненым бандитом и надо вызывать жандармов.

— Что на самом деле бомбы? Корнет сообщил, что на вас напали уголовники.

— Да, так оно и было, но тут я нашел что то интересное, прошу взглянуть, — показал я ему ящик.

— Бог ты мой, откуда это?

— Да целых три сюрприза, я пристально не смотрел, пусть этим займутся специалисты.

— Да, Вы правы, князь, надо вызывать жандармов. Околоточный, вон, уже подходит, он и займется. Я поставил в известность командира полка, по-видимому он сейчас тоже прибудет, — и уже солдатам: — а ну, осмотрите все вокруг, может еще что интересное найдется.

Подбежал околоточный надзиратель, Кудинов Александр Владимирович, кстати, мой сосед по дому, дядька лет сорока пяти, по странной прихоти, увлекающийся Империей Цин и даже по слухам, пытающийся изучать китайский язык.

— Здравия желаю, Ваше сиятельство! Что это тут… О, да тут целое побоище. Это что, Вы сами так их? — подойдя к трупу бандита, он концом обнаженной шашки поддел его треух, оголяя лицо, да, сильно. Лихо Вы их… , - так, вроде неизвестные, наверное из приблудных. Нынче в Белозерку, да в Александровку много пришлых понаехало. О, а этот живой! Что это с ним?

Вел он себя поделовому, без суеты, но с нами подчеркнуто вежливо. Профессионал, ничего не скажешь, видно, что много чего в жизни повидал.

— У него, по-видимому, рука сломана, Александр Владимирович. Вы еще тут вот, что посмотрите.

— Что тут? Что это, бомбы? Откуда здесь? Ох жешь, страхи какие! Ваше благородие, — обратился он к Сахновскому, не изволите кому приказать вызвать медицинскую карету трупы забрать, да раненого осмотреть.

Минут через пятнадцать подъехал экипаж с командиром полка полковником Раухом, его сопровождал эскадронный командир Абалешев. Почти сразу, пяти минут не прошло, останавливается пролетка с незнакомым молодым, лет 35, жандармским полковником в сопровождении трех жандармов.

— Полковник Герарди Борис Андреевич[43], кивнул он мне.

— Корнет Белогорьев, — представился я ему.

— Здравствуйте, корнет! Что тут у Вас, будьте добры, объясните, что произошло.

В это время жандармы, сопровождающие его направились к околоточному надзирателю и стали что-то обсуждать, осматривая баул с находкой. Раненым бандитом уже занимались двое караульных.

Я поздоровался с командиром полка, кивнул ротмистру Абалешеву, только после этого ответил полковнику.

— Да вот, господин полковник, с корнетом Бурсаком вышли из дома, где я квартирую, решили немного пройтись. При подходе к этому дому сначала услышали подозрительный шорох, потом навстречу нам вышли три гражданина и, угрожая ножом, напали на нас и попытались ограбить. Нам пришлось ответить. Уже после случившегося, отослав корнета за караулом и осматривая вокруг, увидел баул с интересным содержимым.

— Этот баул принесли бандиты?

— Я не знаю, господин полковник, к нам они вышли без всякой ноши.

— Как Вы вдвоем, без оружия, справились с нападавшими?

— Не знаю, господин полковник, как то так получилось.

В разговор влез Серега Бурсак:

— С бандитами справился один князь, я и не успел что либо предпринять, все было так неожиданно…

Это очень удивило полковника, брови у него поползли вверх. Не менее ошарашенными выглядели и мои командиры.

— Что, правда, корнет, Вы один уложили двух бандитов, а третьего, по-видимому, сделали инвалидом?

Мне осталось только пожать плечами, — как то так получилось.

— Да, интересно, но это мы позже обсудим. Александр Владимирович, — обратился он к околоточному, — будьте добры, гляньте, может из знакомых кто?

— Я уже осмотрел их, Ваше высокоблагородие, сталкиваться с ними не приходилось, но наверняка описания их в участке имеются, выясним.

— Странно все это, Вы не находите, Георгий Оттонович? — обратился он к полковнику Рауху, — По виду типичные гопники, грабежами промышляющие, будь Вы, господа офицеры простыми обывателями, куда ни шло, но на офицеров? Да еще, эти тут бомбы террористские… Необычно все это. Я как раз был в Нижних конюшнях[44], инспектировал условия проживания, тут и поступил доклад. Вот, решил сам посмотреть.

— Господа, если ко мне нет пока больше вопросов, прошу разрешить мне отправиться домой, поздно уже, а завтра на службу… решил я напомнить о себе.

— Да, да, корнет, конечно! — ответил за всех Георгий Оттонович, — Борис Андреевич, — обратился он к жандарму, — я думаю, корнет позже ответит на все Ваши вопросы, а пока ему и вправду необходимо отдохнуть, прийти в себя.

— Конечно, Георгий Оттонович, не смею задерживать господина корнета, — и обращаясь ко мне — я думаю, Вы не откажите ответить нам на вопросы, кои, несомненно появятся?

— Конечно, господин полковник, буду рад прояснить все, что в моих силах.

После этого я откланялся и в сопровождении Федора пошел домой. Вскоре меня догнал Бурсак.

— Александр, прошу, конечно, меня простить, но…  — тут он замялся.

— Что такое, Сергей, ты хочешь что то спросить?

— Александр, мне очень неловко, но можно я переночую у тебя. После всего, что случилось, я, наверное, не смогу спокойно уснуть…

— Конечно, Сергей, какой может быть разговор, места нам хватит, а тебе и впрямь нужно успокоиться.

— Саша, ты сам так спокоен, да и там действовал так хладнокровно…

— А что мне надо было, вытаскивать портмоне и ждать, когда какой-то ублюдок пырнет меня ножом?

— Нет, конечно, просто мне очень неудобно. Я застыл, как в ступоре, а ты не растерялся, один расправился с бандитами. Мне страшно и подумать, что с нами было бы, если бы не ты.

— Да брось, Сергей, все нормально, некомплексуй, — вырвалось у меня из лексикона будущего, — давай, пока не будем об этом. Сейчас придем домой, попьем чайку, успокоимся. Честно сказать, мне и самому как то не в себе. Все — таки два трупа. Не каждый день такое случается.

— Александр, ты так спокойно это говоришь, а меня всего аж трясет…

Так мы добрели до дома, где нас встретила Елизавета.

— Ваше сиятельство, это правда… , а то вон Федор такие страхи рассказывает.

— Эх, жаль, меня там не было, я бы им поддал бы…  — возбужденно крутился вокруг нас пацаненок.

— А ну, кыш домой, поддавальщик! — дала подзатыльник сыну экономка, — как же так, Ваше сиятельство, что ж это такое делается…

— Хватит причитать, Елизавета, лучше организуй нам чаю, да приготовь постель Сергею Васильевичу, он останется сегодня у нас.

— Да, да, конечно, сейчас мигом все будет готово!

Но чаем, конечно, дело не ограничилось. Сергей никак не мог успокоиться, его продолжало трясти, теперь у него появился новый бзик, он винил себя в трусости и очень страдал от этого. В качестве лекарства пришлось заставить его выпить несколько стопок коньяку, пока он не успокоился и заснул. Сам я не пил, хотя тоже было не по себе, мягко сказать, все-таки мои первые трупы в этом времени, но пить не тянуло. Повозившись еще немного и дождавшись, пока Елизавета и Федор наведут порядок после нашего застолья, я тоже отправился спать.

* * *

Как ни странно, проснулся я со свежей головой и как всегда, около семи часов. Вчерашняя вечеринка и ее продолжение никак не повлияли на мой здоровый сон. Сергей еще спал, я не стал его будить, провел укороченную разминку, завтракать решил в собрании, наказав Елизавете присмотреть за Сергеем, отправился на службу.

Здесь все уже были в курсе нашей эпопеи. Практически каждый встречающий считал своим долгом подойти, поинтересоваться случившемся, «повозмущаться разгулом преступности». Постепенно это стало напрягать, еле досидев за столом за завтраком, поспешил оставить общество. Подумав, отправился на импровизированный «спортивный уголок», где сняв куртку мундира и оставшись в нательной рубахе, стал отрабатывать удары по груше. Здесь меня и нашел посыльный от командира полка. Пока я обтирался полотенцем и надевал мундир, тот в сопровождении жандармского полковника сам пришел в «диванную», где я занимался разминкой.

— Здравия желаю, господа! — приветствовал я вошедших.

— Здравствуйте, корнет, вот Вы где спрятались.

— Выполняю Ваше указание, готовлюсь к турниру по боксу.

— Теперь понятно, господин корнет, откуда у Вас такая подготовка, — включился в разговор полковник Герарди, — а то я никак не мог взять в толк, как Вы смогли за столь короткое время, а по Вашим объяснениям и, по словам корнета Бурсака, один справиться с тремя громилами. Сказать по правде, я до сих пор не могу в это поверить. Да и выживший бандит такие ужасы рассказывает…

— Ну, не знаю, господин полковник, вроде ничего сверхъестественного не случилось. Думаю, они сами не ожидали от нас ответных действий, наверное это и помогло нам справиться с ними.

— Не скажите, корнет, не скажите! Как я понял, в схватке участвовали Вы один и действовали очень хладнокровно. Кстати, не смогли бы Вы показать нам эти столь эффективные приемы?

— Я уже объяснял, они не предполагали, что получат отпор. Я, конечно, не большой знаток уличных боев, да и ранение сказывается, так что считаю, что все вышло случайно, — попытался отнекиваться я, не горя желанием раскрывать свои навыки.

Командиру полка не понравилось мое нежелание общаться с «представителями правоохранительных органов», отнеся это к извечному антагонизмом между армейскими и синемундирниками[45].

— Корнет, это очень серьезно. Вы не все можете знать, но найденные Вами на месте бомбы, и все это в непосредственной близости от резиденции государя — это, еще раз говорю, очень серьезно, — строго и как то устало обратился ко мне полковник Раух.

— Ясно, господин полковник. Готов дать полное объяснение.

— Ну, вот и хорошо, корнет, вот и ладненько, — включился в разговор жандарм, и обращаясь уже к полковнику Рауху, — Георгий Оттонович, прошу Вас предоставить более подходящее помещение и трех солдат, которые будут изображать нападавших. Так же пригласить корнета Бурсака для полноты, так сказать, картины, — перешел на деловой тон полковник.

После недолгих совещаний «Следственные действия» решили проводить в манеже, куда и приведя себя в порядок, прошел я.

Минут через десять там уже ждали трое младших чинов, по комплекции похожих на вчерашних бандитов. Сюда же был вызван Сергей Бурсак, немного помятый после вчерашнего.

Жандармский полковник уже был здесь в сопровождении двух ротмистров и какого-то гражданского, как я понял, из дворцового управления. Тут же находился командир полка полковник Раух, его заместитель полковник Вольф, командир эскадрона ротмистр Абалешев, полуэскадрона, к которому я приписан, штабс-ротмистр Фрейтаг фон Лорингофен.

— Имейте в виду, — обратился я к трем статистам, изображающих бандитов, — нападайте по одному, первый с ножом. Я бить не буду, удар только обозначу, поэтому не пугайтесь, — и приблизился к ним на ту дистанцию, на которой находились напавшие на нас грабители. Солдат замахнулся на меня щепкой, изображавшей нож. Я же медленно, так, чтобы увидели наблюдавшие, сделал шаг в сторону, аккуратно перехватил его руку, другой рукой схватил за грудь и потянул на себя, разворачивая его при этом. Так как его правая рука была зафиксирована мной без движения, то он сам насаживается на оружие.

— Ну вот, как то так, — комментирую я свои действия, — теперь один из вас, тоже с ножом, обходит меня справа, второй, с кастетом, слева.

Разрываю дистанцию с первым, и обозначаю удар левой в солнечное сплетение, правой-тут же в грудь.

— Здесь он падает, наверное что то повредил внутри от удара, — говорю я, — тут же разворачиваюсь и встречаю третьего. Так же, как и с первым, перехватываю его запястье, выкручиваю и при этом свободной рукой обозначаю удар под локоть нападавшего.

— Предполагаю, что после этого удара у него сломана рука, но я не был в этом уверен, поэтому решил добить его ударом ноги, — обозначаю удар пяткой вперёд, нога стремительно ринулась к груди статиста, заставив того запоздало отшатнуться, — ну вот и все.

На все про все прошло, включая мои объяснения, две — три минуты.

Все присутствующие были впечатлены увиденным. С минуту никто не мог вымолвить и слова. Первым пришел в себя полковник Герарди:

— Очень впечатлило, корнет, просто нет слов! У нас еще будет время более подробно обсудить все это, а сейчас прошу ответить на вопросы моих спутников, ротмистра Спиридович, — представил он сопровождающих его, тот кивнул мне, — и ротмистра Дедюлина, — так же последовал кивок, — ну и следователя Соколова, — тот слегка поклонился мне.

— Георгий Оттонович, — обратился он к командиру полка, — прошу Вас выделить нам помещение для беседы с корнетами, я думаю, это займет минут двадцать, не больше.

— Да, конечно, я думаю, ротмистр Абалешев проводит Вас в свою канцелярию, — взглянув на ротмистра, сказал полковник Раух. Мой эскадронный командир лишь коротко кивнул в ответ.

Я попросил разрешения задержаться на несколько минут, чтобы привести себя в надлежащий вид после моих демонстраций.

В родной канцелярии гости уже расспрашивали Сергея. Мне предложили присесть и так же стали задавать вопросы. В целом все было вполне пристойно. Не обошлось без выражений удивления моими навыками в рукопашке, особо удивило гостей то хладнокровие, которое я проявил во всей этой ситуации, особенно на фоне поведения Бурсака. Лишь следователь попытался найти какие-то «несоответствия» в моих действиях.

— Скажите, корнет, выйдя из дома с целью проводить корнета Бурсака, по какой причине Вы пошли в противоположную сторону?

Времена меняются, а принципы работы «компетентных органов» остаются неизменными, в частности принцип «если вы до сих пор не осуждены, то это не ваша заслуга, а наша недоработка» актуален во все времена. Это была любимая поговорка нашего «молчи — молчи»[46]. Ну, думаю, так дело не пойдет, нужно показать зубы, чтобы не зарывался любезный.

— По причине того, господин, извините, не запомнил Вашу фамилию, что мы решили просто прогуляться, не имея никакой причины.

— Вы хотите сказать, что изначально не имели желания пойти именно в эту сторону? — шпильку про мою «забывчивость» следователь проигнорировал.

— Я хотел сказать именно то, что сказал.

— Хорошо, если Вы не против, продолжим. Как мне стало известно, Вы, в последнее время по утрам часто прогуливаетесь именно в этом месте.

— А что, именно это место как то отгорожено и там запрещено прогуливаться?

— Нет, просто как то интересно, почему Вы выбираете столь безлюдные места для promenade? И еще, насколько я знаю, прежде, чем выйти из дома, Вы, мягко сказать, приняли изрядную дозу горячительных…

— Господин хороший, дело в том, что я могу себе позволить выбирать места для promenade, как Вы выразились, без оглядки на то, что об этом подумает столь ответственное лицо, как Вы. А насчет употребления горячительных напитков…

— Успокойтесь, корнет, господин Соколов просто не правильно высказался… , - вступил в разговор полковник Герарди.

— Я попрошу господина Соколова правильно высказываться при разговоре с собой. А это ведь просто разговор, не правда ли? — перебил я его.

— Да, конечно, господи корнет, просто разговор, не более того.

— В таком случае, прошу простить меня, господин полковник, но если ко мне у Вас, — подчеркнул я, — нет больше вопросов, прошу разрешения покинуть Вас, служба, понимаете ли.

— Да, да, корнет, конечно. Вы же откажите нам ответить на дополнительные вопросы, если они возникнут?

— Конечно, господин полковник, я с радостью продолжу разговор с Вами, конечно, если он не будет касаться указанием мест, где мне следует проводить promenade и как организовывать свой досуг.

— Не смею Вас задерживать, князь! — кивнул мне полковник, подчеркивая упоминанием титула, в первую очередь следователю, что вполне понимает мое раздражение его бестактными вопросами. При этом он многозначительно посмотрел на того. Я встал, щелкнув каблуками, кивнув ему в ответ, кивнул в сторону двух ротмистров, так и не проронивших ни слова и вышел из канцелярии.

Посчитав, что до обеда ничего сверхсрочного на службе не предвидится, отправился домой, к этому времени должен был приехать отец.

Глава 6

Домой мы с отцом зашли практически одновременно. Он уже был в курсе моих вчерашних приключений и был очень обеспокоен. Я, как мог, попытался успокоить его, предположив, что это была обыкновенная шантрапа.

— Нет, Александр, пообщавшись на недавней высочайшей аудиенции со старыми товарищами, сослуживцами. Ты был прав, в империи напряженная обстановка. Пользуясь безнаказанностью, всякий сброд в виде социалистов, бомбистов, а то и просто отъявленные бандиты зашевелились, подняли головы, зачастую объединившись в своих замыслах и чуть ли не в открытую проводят свои акции, прикрываясь социалистическими идеями, — взволновано начал он, — грабят банки, поезда, совершают покушения на должностных лиц. А в последнее время явили новый способ злодеяний. Представляешь, называясь представителями штаба Отдельного корпуса жандармов, под видом обыска и угрозой ареста врываются в дома обывателей, как правило, в богатые дома, показывают будто бы официальные бумаги, после этого изымают для вида какие ни будь документы и наиболее ценные вещи и драгоценности. Это они называют экспроприациями и тратят эти средства на организацию акций по расшатыванию основ государства. Террор и бандитизм буквально захлестнул города империи. До некоторых пор Царское Село являлось более-менее спокойным местом, все таки население никак не отнести к карбонариям. И тут такой случай, да еще и вблизи резиденции государя. Я разговаривал с генералом Врангелем[47]он рассказал мне… Вроде бы это были обыкновенные бандиты. Выживший разбойник ничего путного сказать не может, все решал их главарь, которого ты убил, — отец, нервно мерил комнату шагами, рассказывая мне все это, — но он видел, что главарь несколько раз встречался с молодым мужчиной, лет 25 с выправкой офицера. И эти бомбы. Как то это не вяжется с простыми грабителями, он замер возле меня, — Сынок, я конечно верю, что ты имеешь навыки умелого борца, да и то, как ты расправился с этими разбойниками - все просто диву даются. Но прошу тебя, будь осторожен, ты — единственное, что у меня есть.

— Рара, не беспокойся, я не стремлюсь геройствовать сломя голову. Поверь, у меня и в мыслях не было вступать в драку с ними. Они были с оружием, что, мне надо было ждать, когда меня проткнут ножом?

— Нет, Саша, но прошу тебя, будь осторожен.

Я успокаивал отца, он предостерегал меня и настаивал на бдительности и осторожности. Так, обсуждая происшедшее и прошел весь обед.

* * *

В семь вечера в собрании, в столовой собрался весь офицерский состав полка, за исключением дежурной смены. В столовой был накрыт длинный стол, на котором были расставлены массивные серебреные графины, салатницы, солонки и прочая столовая утварь. В честь особого случая расставлены так же именные серебренные столовые приборы. При вступлении в полк вновь прибывший офицер заказывает серебреный набор: ножи, вилки, ложки с выгравированными его именем, отчеством и фамилией и годом выпуска со своими инициалами. Такие приборы имели Шефы полка и Великие Князья, числившиеся в списках полка, зачислявшиеся в списки полка по уходе с должности командира полка. Прибор каждого был в отдельном футляре. Числившимся в списках полка членам Императорской фамилии, шефам полка и бывшим командирам при их посещении подавали всегда их приборы, а всем остальным серебро смешивали нарочно, подавая и серебро старых, бывших офицеров, чтобы напоминать о них. При выходе из полка приборы остаются в собрании на хранении. Исключение делается только для офицеров, покинувших полк за неблаговидные поступки. При выходе им возвращаются их именные столовые приборы. В особых случаях, как например сегодняшний, приборы выставляются на столы, причем специально вразнобой, а не конкретно каждому со своими инициалами. Это должно подчеркивать братский характер и равенство всех в офицерском собрании. Исключение делается только бывшим офицерам полка, в честь кого организована данная встреча. Им на этом вечере выдаются их именные приборы, хранившиеся в кладовой собрания.

Присутствующие выстроились в две шеренги у входа в столовую, образуя своеобразный коридор. Как только в дверях показался отец, командир полка полковник Раух Георгий Оттонович скомандовал: — Господа офицеры! — все подобрались, щелкнув каблуками, звякнули шпоры, выполнили команду «смирно». Четким строевым шагом сквозь этот коридор из офицеров полка командир подошел к отцу и доложил:

— Ваше высокопревосходительство! Офицерский состав лейб-гвардии Кирасирского Его Императорского Величества полка по случаю Вашего прибытия собран. Командир полка полковник Раух!

— Здравствуйте, братцы! — поздоровался отец.

— Здравия желаем Ваше высокопревосходительство! — раздалось в ответ.

Потом Георгий Оттонович, вместе с отцом обошел строй присутствующих, представил каждого офицера. После представления в столовой разом стало тихо. Все присутствующие мгновенно согнали улыбки и, став на вытяжку, сделали каменные лица. Командир полка и отец подошли к специальному закусочному столику, усыпанному горячими и холодными закусками, рюмками и графинами с водками, настойками и наливками. Отец произнес речь, в которой поблагодарил за приглашение, напомнил о традициях полка, его истории и пожелал нам успехов в службе. Вестовые наполнили чарки и все выпили за сказанное. Никто не пил больше одной — двух рюмок: напиваться водкой, считалось в полку очень дурным тоном. Водку пили только помаленьку, перед обедом, для возбуждения аппетита, или как сейчас, когда хотели подчеркнуть особый случай, связанный с традиционными ценностями. Федор подал отцу ящичек с подарочным ковшом для показа и передачи в дар офицерскому собранию. Этот презент произвел впечатление своим изяществом и предполагаемой, наверняка высокой ценой.

После взаимного знакомства и первого тоста все расселись за стол. Сзади застыли вестовые в белых рубахах. Наш собранский повар из вольнонаемных, большой мастер своего дела, в этот день превзошел самого себя великолепием блюд, приготовленных к застолью. Вначале подали суп и к нему Moum sec cordon vert[48]. Некоторое время все молчали, занимаясь поглощением пищи. Потом пошли тосты. Выступали по старшинству. Первым произнес тост старший полковник фон Вольф Константин Маврикиевич, потом Кастен Эдуард Карлович, эскадронные командиры. Мой начальник, ротмистр Абелешев много внимания в речи уделил сыну приглашенного, то есть мне, такому всему положительному и герою корнету.

— … Пью за здоровье Его Высокопревосходительства генерал-адьютанта князя Николая Александровича Белогорьева! Пью за здоровье корнета князя Александра Николаевича Белогорьева! Ваше здоровье, господа!

Произошла смена блюд. Подали жаркое, и вестовые в белых рубахах окружили обедающих, держа в руках большие подносы с бокалами шампанского и бутылки, завернутые в ослепительно белые салфетки. Официоз немного спал, обстановка стала более спокойной, какой то душевной. Командир полка, с разрешения отца, как старшего по званию, дал разрешение присутствующим покидать стол. Сначала потянулись любители покурить, потом просто проветриться. По углам стали собираться кучки по интересам. Командный состав держался особняком, ведя неспешные беседы за жизнь. Отец изъявил желание осмотреть казармы. Это было как нельзя кстати. После их ухода вестовые навели порядок за столом, поставили самовары, на закусочном столике водку и вина заменили коньяком, ликерами, наливками.

Юра Лишин, взяв гитару, попытался исполнить мой репертуар, но вышло не очень. Молодежь попросила спеть «Все говорят, что пить нельзя. Присутствующие на моей вечеринке постоянно ее напевали и она заинтересовала многих. Мое исполнение ожидаемо было принято на «ура».

Вернулись после обхода казарм командиры с отцом. Он, вспомнив молодость, родную казарму, расчувствовался и решил передать в дар на нужды нижних чинов три тысячи рублей. Надо сказать, это была очень значительная сумма для того времени, например мое денежное довольствие составляло всего 76 рублей в месяц.

Начался своеобразный второй этап сегодняшнего мероприятия, официальное поздравление меня с награждением орденом. Все проходило в режиме фуршета, вестовые обходили с присутствующих с подносами с шампанским и другими напитками. Было сказано много добрых слов, пожеланий, напутствий. Говорили о «героическом» поведении при защите основ порядка 9 января, о событиях минувшей ночи, о спортивных способностях, успехов в музицировании. Поднимали тосты, пили шампанское, поздравляли. Было видно, что отцу было очень приятно все это слышать, он гордился мной и сидел растроганным.

Потом виновника торжества, то есть меня, всего такого положительного, попросили исполнить что нибудь, подходящее к моменту. Мне вспомнилась песенка про кавалергардов, в меру грустная, лирическая. Пришлось, правда, заменить кавалергардов на кирасир, но смысл от этого не изменился.

У кирасира век не долог, и потому так сладок он.

Поет труба, откинут полог, и где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный, но командир уже в седле…

Не обещайте деве юной любови вечной на земле!

Течет шампанское рекою, и взгляд туманится слегка,

и все как будто под рукою, и все как будто на века.

Но как ни сладок мир подлунный — лежит тревога на челе…

Не обещайте деве юной любови вечной на земле!

Напрасно мирные забавы продлить пытаетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась…

Крест деревянный иль чугунный назначен нам в грядущей мгле…

Не обещайте деве юной любови вечной на земле!

Песня пришлась к месту, на миг воцарилась тишина. Никто не хотел нарушать ее, как бы пропуская через себя смысл услышанного. Глаза отца предательски заблестели. Видно, что он вспоминает прожитое, молодость, одетую в кирасирский мундир, «сабель звон», да и «шампанское рекою». Вспоминает свою прожитую жизнь, свою печальную судьбу, молодую любимую жену, мою мать, которую я не знал, всю трагедию этой любви. Отец подошел ко мне и крепко обнял. У меня тоже проступили слезы на глазах.

— Господа офицеры! — голос полковника фон Вольфа заставил вздрогнуть всех, возвращая к действительности, — позвольте поднять бокал за наш лейб-гвардии Кирасирский Его Императорского Величества полк, за ветеранов полка, за командный состав полка, за молодежь, продолжавшую славные традиции полка! За Вас, господа!

Все подобрались, звякнули шпорами, подняли бокалы с шампанским и молча осушили их.

Разговор зашел о продолжавшейся кампании на Дальнем Востоке, о войне с Японией. Все уже были в курсе о сфере деятельности отца, поэтому было интересно узнать из первых уст о положении дел. До нас уже стали доходить слухи о трагедии под Мукденом[49]. Разговор зашел о героизме и самопожертвовании русских солдат. Мне вдруг вспомнилось бессмертное произведение Расула Гамзатова и я опять взял в руки инструмент.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю эту полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не потому ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

Летит, летит по небу клин усталый —

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый —

Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на земле

Замолк последний аккорд, закончилась песня, вновь воцарилась тишина, все сидели задумавшись.

— Да, корнет, умеете Вы тронуть за душу, — молвил, наконец полковник Раух, — Ваше высокопревосходительство, — обратился он к отцу, — позвольте выразить Вам благодарность за воспитание Вашего сына. Он служит в полку сравнительно не долго, но уже показал себя истинным героем, не посрамившим честь славного рода князей Белогорьевых. Я верю, что пока служат в полку такие офицеры, как Ваш сын, история полка не закончится и он так же будет считаться элитой русской армии. Господа офицеры! За славный род князей Блогорьевых, За здоровье кирасира генерал-адьютанта князя Николая Белогорьева! За здоровье кирасира корнета лейб-гвардии Кирасирского Его Императорского Величества полка князя Алексанра Белогорьева! За Вас, Ваши сиятельства!

Тут, не сговариваясь, все присутствующие трижды громко выдохнули:

— УРА! УРА! УРА!

На следующий день утром я проводил довольного приемом и расстроганного отца на вокзал, у него еще остались дела в Петербурге, а сам вернулся в полк и наконец, занялся подготовкой к турниру. Сегодня вечером уже начинаются соревнования по эскадронам и мне, хотя бы формально тоже надо бы поучаствовать.

* * *

Проведя разминку в бывшей диванной, теперь ставшей почти полноценным спортивным уголком, я провел тренировочные бои с Юрой Лишиным и поручиком Николаем Петровским, вторым взводным нашего эскадрона. Класс мастерства был налицо и решением командования эскадрона в лиц ротмистра Абелешева, штабс-ротмистра Фрейтага фон Лоринговена и командира второго полуэскадрона штабс-ротмистра Вольского защищать честь родного эскадрона было доверено мне.

По моему же предложению соревнования в масштабе полка решено было проводить по так называемой круговой системе, когда каждый участник турнира встретится с каждым, благо участников, после отборочных в эскадронах осталось лишь четверо: от каждого из трех эскадронов и от пулеметной команды. Таким образом, мне предстояло сразиться с тремя соперниками. Кстати, очень интересно, но странно, один из главных фаворитов предстоящего чемпионата Саша Корвин отказался от участия, ничем не объясняя это решение.

За основу организации взяли правила, разработанные популяризатором и спонсором этого спорта маркизом Куинсбери еще в 1887 году:

Бой проходит в 3 раунда, продолжительностью по 3 минуты каждый. Боксёры выходят на ринг из отведённого им угла, и после каждого раунда он направляются сюда же. Рефери контролирует бой: находясь на ринге, он следит за поведением бойцов, отсчитывает нокдауны. До трёх судей может находиться рядом с рингом для того, чтобы присваивать участникам очки. Участник боя может стать победителем, отправив своего оппонента в нокаут. Если в течение 10 секунд он поднимается — бой продолжается, если нет — то он считается нокаутированным, а его соперник становится победителем. Если поединок закончился, и ни один из участников не одержал досрочной победы, то его исход решается судьями. Победителем становится спортсмен, набравший наибольшее количество очков. Боксёрам запрещается наносить удары ниже пояса, держать друг друга, толкаться, кусаться, плеваться и бороться. Также нельзя бить ногой, головой, коленом и любой другой частью руки кроме сжатого кулака.

Еще вчера приказом по полку была объявлена судейская коллегия в составе старшего полковника Вольфа Константина Маврикиевича, полковника Кастена Эдуарда Карловича, штабс-ротмистра Фрейтаг фон Лорингофен Леонида Оскаровича, штабс-ротмистра Юрия Телесницкого, командиров эскадронов и начальника пулеметной команды. Рефери в ринге по очереди должны были быть барон Фрейтаг фон Лорингофен и полковой адъютант штабс-ротмистр Телесницкий.

Сегодня мне предстоял один бой с поручиком Федором Вольфом, племянником нашего старшего полковника, представляющим первый, так называемый «знаменный» эскадрон. Надо сказать, что в гвардейских полках этого времени в «знаменный» эскадрон набирали наиболее рослых и видных солдат. Это же касалось и офицеров. Кроме выполнения повседневных задач, на личный состав этого эскадрона возлагались представительские функции, участие в парадах по случаю торжественных встреч иностранных должностных лиц, при участии в торжествах т. д. Надо ли говорить, что Федор выглядел, мягко сказать более фактурно, чем я. Выше на пол головы и весом, на глаз, больше килограмм на 10–12. Разбивкой на весовые категории здесь конечно никто не заморачивался. В соревнованиях участвовала только молодежь, старшим было не солидно. А мы по сложению не сильно отличались друг от друга, конечно, за редким исключением, вроде этого случая.

Выбирать стиль боя мне тут особо и не приходилось. Главное в этом бою — не дать себя увлечь разменом ударами, у Феди кулак-ого-го! Стиль в этом случае простой, как говорил Мохаммед Али «порхать как бабочка, жалить как пчела». Лёгкое и быстрое передвижение по рингу, с виду легкие, но ощутимые удары в голову левой прямой, удерживая этим дистанцию. Уже к середине второго раунда Федор выдохся, причем не только физически, но и морально. Дело в том, что я беспокоил его этими ударами, а сам постоянно разрывал дистанцию при попытке его подойти ближе и нанести удар. Изредка, дабы охладить его пыл, я встречал его прямыми правой. И вот, уже в самом конце второго раунда, видя, что соперник утомлен, я подловил его на контратаке мощной двойкой из хука левой в корпус и сильнейшего апперкота правой в челюсть. Да, Федя поплыл, видно было, что он потерял ориентацию. От чистого нокаута его спасла команда об окончании раунда. Я отошел в свой угол отгороженной площадки, где попал в руки своего секунданта, Юры Лишина. В углу соперника было более многолюдно, кроме того, туда подошел наш полковой «пилюльки»», старший врач полка надворный советник[50] Лебедев Владимир Александрович со своим саквояжем. К голове Федора приложили мокрую тряпку, несколько раз доктор подносил к его лицу флакончик с нюхательной солью[51]. Судейская коллегия, после непродолжительного совещания постановила прекратить поединок. В мое «будущее время» это называлось техническим нокаутом, ну а сейчас просто объявили о завершении в виду невозможности продолжения боя поручиком Вольфом.

После нашего поединка было еще два, но они ожидаемо не вызвали такого интереса, так как оказалось, что я и поручик Вольф, как боксеры, были вне конкуренции в полку.

Вечером, в Собрании, поединки, в особенности мой с Федором, были основной темой для разговоров. Это было новое, доселе не виданное событие — чемпионат по такому мужскому и модному «заграничному» спорту. Все буквально «загорелись» этим новым развлечением, обсуждали тактику боев, виды и эффективность ударов, спорили об их числе. Говорили о наших конкурентах из других полков.

Царское Село, как уже отмечалось, было относительно небольшим городком, и хотя здесь квартировалось 6 гвардейских частей[52], офицеры много общались друг с другом, организовывались официальные встречи в офицерских Собраниях, взаимные приглашения на званые вечера, частные вечеринки и другие мероприятия. Кроме этого, многие офицеры, особенно командный состав, приятельствовали, так сказать, семьями. Поэтому обстановка и настроения в других полках не была секретом. По общему мнению полковых «знатоков бокса», наиболее сильными боксмэнами, как тогда говорили, были поручик Иванов-2й из 4-го Императорской фамилии стрелкового батальона, дислоцирующего по соседству, на углу Кадетского и Волконской улицы и уже упомянутый сотник Ольховой из Собственного Его Императорского Величества Конвоя. Было решено отправить наших наблюдателей на соревнования в этих полках с целью подробнее узнать об этих спортсменах. На это, по мнению командования, несомненно, ответственное дело откомандированы мой «тренер и секундант» Юра Лишин и представитель от командования, полковой адъютант штабс-ротмистр Телесницкий.

На следующий день я провел два оставшихся боя, в которых ожидаемо, без особых усилий, вышел победителем, став, таким образом, чемпионом полка и делегатом на общегвардейские соревнования Царскосельского гарнизона. По этому случаю на ужине в собрании назначено чествование меня, такого всего удалого и положительного чемпиона.

Но этим планам не суждено было сбыться.

* * *

После обеда пришло страшное известие. Сегодня, 4 февраля 1905 года, в 2 часа 50 минут по полудни убит московский генерал-губернатор, дядя царя, Великий князь Сергей Александрович[53]. Все были подавлены происшедшим. Постепенно стали появляться подробности.

4 февраля 1905 г. в 2 часа 50 минут по полудни Сергей Александрович, как обычно, выехал из Николаевского дворца в карете с одним кучером[54]. Когда до Никольских ворот оставалось не более 15 саженей, прогремел чудовищной силы взрыв. Он был настолько силен, что в здании Судебных Установлений и здании Арсенала вылетели окна. Когда рассеялся дым, представилась страшная картина: в луже крови бесформенной грудой лежали останки.

Стало понятно, что террористами, социалистами и другими различными революционерами объявлена война существующему режиму. Как потом стало известно, отвечая на расстрел в Петербурге, московская организация эсеров создала боевую группу для убийства московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича. Сценарий был опробован не раз: установить маршрут и время поездок намеченной жертвы и взорвать бомбу. По их мнению, дядя царя был повинен в Ходынке, он выселил из Москвы десятки тысяч иноверцев, покрывал казнокрадов и взяточников и беспощадно расправлялся с революционерами. Именно поэтому он и стал первой жертвой революционного террора в 1905 году. Бомбистами были определены Куликовский и Каляев[55]. Покушение было запланировано на 2 февраля. В 8 часов вечера из Никольских ворот Кремля выехала карета с Великим князем и повернула к зданию Городской Думы. И. П. Каляев ждал Сергея Александровича на крыльце Думы и, увидев ее, бросился наперерез. Но тут он увидел, что за окнами кареты кроме великого князя находятся его жена Елизавета Федоровна и двое детей — их племянники Мария и Дмитрий[56]. Каляев тут же отбежал в сторону: он не мог убить женщину и детей, но это лишь на двое суток отстрочило убийство.

4 февраля около 3 часов дня в Кремле, возле здания Сената, Каляев встретил карету Сергея Александровича и с расстояния в четыре шага бросил бомбу. Взрыв был чрезвычайно сильным: карету разнесло в щепки, в окнах Сената вылетели все стекла, Каляев в обгоревшей крестьянской поддевке, с окровавленным лицом, оглушенный взрывом, шатаясь, отошел в сторону, где тут же и был схвачен. Его усадили на извозчика и отвезли в арестный дом на Якиманке.

Сбежавшиеся к месту взрыва случайные прохожие и судебные канцеляристы увидели кучу бесформенных обломков кареты, окровавленные лохмотья великокняжеской одежды и куски тела. Некоторые стали высвобождать из-под обломков труп, но нашли только руку и часть ноги — все остальное, в том числе и голова, были разорваны на мельчайшие кусочки. Только через полчаса в Кремль прибыли солдаты, которые разогнали зевак и оцепили место взрыва.

Но все это стало известно позже, а пока только сухие факты, которые постепенно стали обрастать подробностями, а то и слухами. Одно было ясно всем, государству нашему, существующему миропорядку была объявлена война.

Как я знал благодаря своей учебе в университете, террор буквально захлестнет страну и лишь немного его накал спадет к началу Первой мировой войны, чтобы вновь вспыхнуть к 1917 году. По мнению исследователей, только в течение 1905 года, в Российской империи было убито и ранено 3611 государственных чиновников. К концу 1907 года это число увеличилось почти до 4500 человек. Вместе с 2180 убитыми и 2530 ранеными частными лицами общее число жертв в 1905–1907 годах оценивается числом более 9000 человек. По официальной статистике, с января 1908 года по середину мая 1910 года произошло 19957 террористических актов и экспроприаций, в результате которых было убито 732 госчиновника и 3051 частное лица, при этом 1022 госчиновника и 2829 частных лиц были ранены. Учитывая, что значительная часть местных терактов не попала в официальную статистику общее число убитых и раненых в результате террористических актов в 1901–1911 годах оценивается числом около 17000 человек. Но самое страшное, что террор не считали чумой, и понемногу он стал входить в моду — во многих высокопоставленных семьях юные отпрыски фрондировали этим. Словно раковая опухоль, террор разъедал общество. И не важно, что большинство населения не понимало, чего они хотят. «Кто не с нами, тот против нас» — этим все было сказано. Службы, которым следовало противостоять этому, в глазах общества стали париями. Не только сотрудничать, а даже лишь пожать руку жандарму — считалось mauvais ton, особенно в армейской среде. В итоге, всего через 12 лет все это приведет к логическому концу — развалу великой империи.

Но жизнь в полку не особенно изменилась. Здесь был свой мир, мир блеска эполет, балов, парадов, «вальса Шуберта и хруст французской булки».

В самом городе, на первый взгляд, тоже сохранялась чинность, тишина и порядок. Было много полиции, повсюду встречались военные. Здесь стояли Гусарский полк, кирасиры, стрелки батальонов императорской фамилии. Было много свитских военных, казаков Конвоя, специальной дворцовой полиции. Здесь не было никакой промышленности, поэтому рабочего люда почти не видно. На улицах, кроме военных были видны дворцовые служащие, домовладельцы, пенсионеры, чиновники, прочий проверенный люд. Близость официальной резиденции царя накладывала свой отпечаток. На улицах, в парках, в проезжавших экипажах можно было видеть министров, шикарных дам, блестящих военных или же степенных купцов, сдержанных чиновников и их семьи. Но уже витало в воздухе какое — то напряжение. Очень уж близко был Петербург, который, в отличие от этого мирка бурлил, кипел, бастовал.

* * *

На следующий день в полку опять появился полковник Герарди, в сопровождении жандармского ротмистра, уже знакомого по предыдущему визиту. Следователя с ним не было, видно гости не захотели накалять обстановку, помня, что в прошлый раз контакта у нас не получилось.

Меня, через посыльного, пригласили в канцелярию эскадрона, где полковник уже ждал меня.

— Здравствуйте, корнет! Прошу извинить меня, но в связи с последними событиями прошу Вас опять побеседовать с нами и по возможности ответить на наши вопросы.

— Конечно, господин полковник, считаю своим долгом всемерно содействовать проведению следствия.

— Это отрадно. Честно сказать, в наше время не часто встретишь человека, готового содействовать представителям жандармского управления.

— Не считаю это чем то предосудительным. Больше того, считаю предосудительным именно отказывать в посильной помощи тем, кому по долгу службы призвано защищать интересы государства.

— Да, князь, мне говорили, что с недавнего времени Вы очень изменились, и изменились в лучшую сторону. Я не был знаком с Вами раньше, но Ваши суждения, и не только суждения, но и поступки характеризуют Вас как истинного патриота, болеющего за судьбу страны.

— Не перехвалите, господин полковник, это лишнее. Уверяю, я искренне готов помогать Вам, так как считаю, что это очень нужным делом, от которого зависит будущее государства. И отказывать в помощи этому, ссылаясь на какие-то предрассудки — это значит выступать против своей страны, против своей Родины.

— Что же, князь, как говорится, это слова уже не юноши, но мужа. Тогда предлагаю вернуться к цели нашего визита. Следствие по событиям той ночи, участником которых Вы были, идет. Не буду останавливаться на его подробностях, но сказать честно, особых успехов пока нет. Оставшийся в живых разбойник — обыкновенный бандит, шестерка, как принято говорить в их кругах, и был он, так сказать, на подхвате. Он ничего путного сказать не может, все решал главарь. Может Вы вспомните что-нибудь необычного в том происшествии. Прошло некоторое время, может вначале, в горячке, Вы не обратили внимания на некоторые возможные несуразности, странности.

— Да, Борис Андреевич, я потом анализировал случившееся, и мне показалось несколько странным некоторые моменты…

— Да, князь, прошу рассказать мне Ваши выводы…

— Правильно было замечено, господин полковник, то место не является особенно многолюдным и не очень подходит как место для прогулок.

— Не очень то они подпадают под определение прогуливающихся, тем более в такое время.

— Я даже не об этом, это бесспорно. Мне кажется странным другое. Сами они там не прогуливались, а просто стояли в тени, можно сказать, хоронились от чьего либо внимания. Если принять это как данность, то возникают вопросы. Я с Бурсаком пошли в ту сторону совершенно случайно, но дело в том, что и в обычное время это место не очень должно подходить для их целей. Остается только одно объяснение их нахождению там, они кого то ждали.

— Интересно, князь, объясните, почему Вы так думаете…

— Это здание церковно-приходской школы, дальше пустырь и огороды. Днем там многолюдно, но в основном школяра, духовные лица, учителя. Грабить их-нет смысла. Как заканчиваются занятия, а это обычно 4–5 часов пополудни, этот участок бульвара замирает. На другой стороне улицы — идет строительство казарм офицерской школы, там и днем то никто не ходит. Кого они собирались там грабить, да еще и в такое время? Остается один вывод, они кого-то ждали, и ждали, по всей видимости, военного.

— Почему Вы так думаете?

— Уж очень резво они выскочили, сразу я не придал этому значения, но потом, вспоминая случившееся, понял, что они вышли на голос. Фонарь светит тускло, шел снег. Услышав, что идут двое, а что мы принадлежим военному ведомству — не трудно было увидеть по очертаниям, мы были в шинелях, они вышли навстречу. После того, как поняли, что они обознались, решили избавиться от свидетелей или просто придать действию вид ограбления. Да и ящик с бомбами. Ну не могу представить, что грабители идут на промысел свой и берут с собой бомбы, да еще и не готовые к применению, а в ящике.

— Да, князь, Вы очень логично все разложили… , наверное, я склонен согласиться с Вашими выводами. Признаться, меня тоже одолевали подобные мысли, но после изложенного Вами я почти уверен в этой версии. Должен сказать, после известных событий начала января, мы пристально следим за обстановкой в городе. Изредка появляются слухи о брожении в царскосельских полках, но все это только на уровне слухов. До этого случая ничего не позволяло сомневаться в благонадёжности гарнизона, это все-таки элита армии. Но факт остается фактом, Вы сами это видите. Вы, кстати, случайно не замечали какие либо странности в полку?

Да, ловко он перевел стрелки на полк, но несколько грубовато. Вот если бы перед ним на самом деле стоял двадцатилетний юнец-корнет, может быть и прокатило бы, а так… но хамить не буду, он же со мной со всем почтением, да и работа у него такая.

— Я не отслеживаю настроения в полку, но что то особенного не замечал. Да и сами сказали, здесь элита…  — А вот, я слышал, у Вас был конфликт с поручиком Корвином, не поясните подробности?

Нет, но это уже наезд, он что думает, я «стучать» на Сашку буду? — пора зубы показать.

— Господин полковник, я думаю, что сам могу разобраться с моими конфликтами. Вероятно, мы с Вами не правильно поняли друг друга, разве я давал повод считать меня информатором о положении дел в полку? — придав голосу надменности, сказал я, вставая, давая понять, что разговор мне неприятен.

— Прошу простить меня, корнет, я не так выразился. По долгу службы я должен отслеживать обстановку в Царском, в том числе и в Вашем полку. Вы сами говорите, что преступники ждали кого-то из военных. Насчет нижних чинов? — я сомневаюсь, у них регламентирован распорядок дня, свободного выхода в город нет. Выходит, что ждать они могли только офицера. Недавно поручик съехал с казенной квартиры в полку и стал квартироваться в Белозерке. Нам это кажется не совсем понятным. Финансово никаких плюсов, опять же дольше до службы добираться.

— Я не в курсе причин перемены места жительства поручика, их может быть множество, я же тоже не живу в казенной квартире, а снимаю. Тут сказать ничего не могу. Но не думаю, что ждали именно его. Разговор тот, что был причиной conflit ouvert, начался у нас спонтанно, и не скажу, что инициатором однозначно был именно Корвин. Он собирался быть в компании до конца, это я попросил его покинуть мой дом. Нет, не мог он все это подстроить, очень много случайностей могли бы вмешаться и расстроить возможные планы.

— Но согласитесь, все это выглядит подозрительно.

— Не знаю, господин полковник, я не специалист в детективных расследованиях, но не думаю, что на основании смены квартиры можно подозревать поручика…

— Да, конечно, корнет, это я просто пытаюсь рассматривать все варианты, так сказать, мыслю вслух.

Судя по тому, как жандарм сразу сменил тему, его не успокоили мои сомнения и он будет и дальше разрабатывать эту версию. Ну что-же, ему виднее, это его работа.

После этого наш разговор постепенно перешел на общие темы, опять коснулись моих спортивных навыков. Спросил разрешения посетить с коллегами наши соревнования, уж очень его впечатлило увиденное, он рассказал своим сослуживцам, они тоже заинтересовались. Ну, пусть приходят, смотрят, здесь секретов нет.

Глава 7

Жизнь, тем временем, шла своим чередом. Командный состав ходил озабоченным, сказывалась близость двора, а там объявлен траур. Ну а молодежь, со свойственной ей легкомысленностью быстро отошла от серьезности момента и продолжала жить. Как уже упоминалось, почти все поголовно сделались приверженцами нового увлечения — бокса. Самые молодые — корнеты, новоиспеченные поручики — пытались тренироваться, приобретали перчатки, завалили полкового скорняка заказами груш различных размеров. Более старшее поколение занималось больше статистическими выкладками, интересовалось историей, современным развитием этого спорта. Эти были так сказать, теоретиками бокса. Меня все подбадривали, советовали, информировали о возможных соперниках.

От служебных обязанностей я пока был освобожден, как же — надежда славного полка! Первые дня 2–3 были заполнены одинаково: утренняя разминка, завтрак дома, редко когда в собрании, тренировка в манеже, обед, занятия со «спортивным активом», как например Юрой Лишиным, Федором Эвальд, Сергеем Бурсаком, изредка спарринги с ними. Один раз даже подался на провокацию и провел показательный бой со всеми троими одновременно, по «боям без правил», хотя правила там конечно мы установили: без явных тычков в глаза, ниже пояса, удары только обозначать, и вообще, избегать травмирования соперников. Этот бой вызвал большой интерес в полку, после «отборочных боев» я слыл «большим докой» кулачных боев. Да еще и стычка с бандитами уже успела обрасти такими подробностями, что на меня скоро пальцем будут показывать, как на диковинку какую.

Посмотреть пришли почти все офицеры, от командования был полковник Вольф. Были несколько представителей от соседей, два гусара, стрелки. К моему удивлению, в числе зрителей увидел уже знакомого ротмистра из ведомства полковника Герарди. Интересно, а ему то что тут надо, и как вообще то он узнал об этой тренировке?

Да, я решил провести спарринг в режиме тренировки. Просто бой — не интересно, учитывая навыки «мушкетеров»- на пару минут, не больше. А так интересно будет всем. Для пущего эффекта я снабдил троицу колышками, обозначающими ножи. Сам разулся, драться буду босиком, чтобы не покалечить соперников, благо пол песочный, правда, холодновато, не май месяц все же.

Казалось бы, один, как бы он ни был умел, не может драться сразу против троих. Но, как это ни парадоксально, драться с тремя противниками профессионалу даже легче, чем с одним. Как правило, особенно у дилетантов, срабатывает стереотип мышления — «нас трое, он один, следовательно, мы в три раза сильнее, ему не выстоять». Согласен, давайте так и действовать. Остается разбить бой на три отдельных схватки, к сожалению, не четко раздельные между собой, не один, второй, третий, а как бы накладывающиеся друг на друга. Ну, это все формальности, на то и мастерство, оттачиваемое на тренировках. Тут главное — навязать свою волю, не допустить их одновременную работу, заставить «соблюдать очередность» в нападении, а еще лучше, заставить мешать друг другу. Допустимо, что перерывы между их атаками будут минимальными, но они должны быть в любом случае, надо заставить их делать эти перерывы.

И вот, стоят передо мной «три мушкетера», двое из них вооружены «ножами», Сергей от него отказался. Надо сказать, встали почти грамотно, Юра и Федор сразу обошли меня с двух сторон, «безоружный» Бурсак выступал спереди. Лезть напролом остерегаются, надо подстегнуть. Качнулся, делая вид, что собираюсь нападать. Сергей среагировал предсказуемо, широко размахнулся и ударил. Точнее, попытался ударить. Приседаю, и когда кулак жмыкнул над головой, чувствительно пинаю его, разворачивая влево. Его тут же повело на Федора. Пока они там разбирались, пяткой правой отмечаю удар в грудь Юры. Все, один выведен из строя. Продолжая «танец» ногами, правой выбиваю условный нож у Федора и тут же, в стиле Ван Дамма, не опуская ноги, обозначаю удар ему же пяткой в голову. Есть второй. Шажок вперед, чуть приседаю на левую, опять пропуская удар Сергея над головой. Теперь работаем руками. Продолжая обратное движение корпуса, хук левой — по печени, правой — в челюсть. Все, финиш, не прошло и двух минут.

Но у нас же тренировка, поэтому, «с согласия и по просьбе зрителей» в медленном темпе, повторяем всю комбинацию, при этом я объясняю и комментирую каждое свое действие. Особенно предлагаю обратить внимание на работу ногами, в этом времени эти удары не особо практиковалось. Но объяснил, что это возможно только при длительных тренировках на растяжку, гибкость. Без этого никак, можно такое растяжение заработать, особенно в паху, что сразу постриг принимай — отношения с прекрасным полом — только платонические.

Зрителей изрядно все это впечатлило, особенно скоротечность схватки. Очень внимательно слушали мои пояснения. Гусары и посланцы стрелковых батальонов стали приглашать в гости. Представитель полковника Герарди стоял чуть в стороне, но было видно, что он внимательно наблюдает за всем, что происходит в манеже, иногда задает вопросы старшим офицерам.

Когда мне надоело, наверное в десятый раз объяснять каждый удар и шаг, я попросил разрешения одеться, напомнив, что поди не май месяц.

На ужине, в собрании, опять разговор только и крутился об этом бое. Потом плавно перешли к предстоящим поединкам с «боксменами» из других полков.

Как стало известно, к участию в турнире было заявлено 7 участников. По одному от гвардейских 1-го, 2-го (Царскосельского), 4-го (Императорской фамилии) Стрелковых батальонов, один от Собственного Его Императорского Величества конвоя, от нашего Кирасирского — буду я, а от лейб-гвардии гусарского заявлено аж два участника. Было учтено, что в отличие от нашего кирасирского, 3х эскадронного с отдельной пулеметной командой на правах эскадрона, а тем более стрелковых батальонов, гусарский полк состоял из 6 эскадронов и пулеметной команды.

Турнир начинается через два дня, поединки будут проходить в «Придворном манеже», что стоял на Садовой улице, у «Пальмовой оранжереи», почти напротив «Эрмитажной кухни». Это помещение уже все чаще использовалось не только для выездки лошадей и тренировок всадников, но и для различных общественных мероприятий. Так, например, уже несколько лет здесь устраивалась елка на Рождество, причем не только для детей, но и отдельно для взрослых. Именно для таких случаев, несколько лет назад, даже была сооружена императорская ложа и скамьи для остальных зрителей. Кстати, зал этот мне был знаком, правда по XXI веку. В начале двухтысячных, учась в техникуме, я уже выступал здесь, в спортзале Ленинградского аграрного университета на турнире по боксу «Золотая перчатка». Так что место знакомое. Теперь же, за сто лет до того выступления, мне предстояло опять выйти на ринг в этом зале.

В Царском Селе только и было разговоров о предстоящих боях. Турнир обещал посетить даже Главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа Великий князь Владимир Александрович.

В собрании я не задерживался, поужинал, перекинулся парой фраз с сослуживцами, и домой.

Здесь меня ждал старый знакомый, наш околоточный, Кудинов Александр Владимирович. Елизавета, зная, что я скоро буду, пригласила его подождать меня. Я застал его попивающим чай с баранками на кухне. А вот то, что он сообщил мне, наводило на определенные мысли.

— Здравия желаю, Ваше сиятельство!

— Здравствуйте, Александр Владимирович, чем могу… ?

— Да я вот сказать хотел…

— Да Вы говорите, Александр Владимирович, слушаю Вас!

— Тут такие вот дела, Александр Николаевич, шевеления непонятные вот уже несколько дней у нас происходят, думаю, с Вашим сиятельством связанные.

— Ну, ты меня заинтересовал, Александр Владимирович, давай, рассказывай, что там приключилось.

Вот тут то он и выдал то, что заставило меня насторожиться.

— Да вот, непонятные личности упорно интересуются Вашей особой, уж очень подозрительно это, особенно после того случая, — сказал он, имея в виду мою стычку с бандитами, — никак дружки тех супостатов.

— Да Вы присаживайтесь, Александр Владимирович, присаживайтесь, продолжайте, очень интересно, — сам я тоже присел к столу и попросил у Елизаветы чаю.

— Благодарствуйте, Ваше сиятельство! Я вот и говорю, намедни крутились тут пару мастеровых, да я, каюсь, не придал значения, думал, ремонтируют что у жильцов, да вчерась то, гляжу, с детворой они же шушукаются. Я и поспрашивал у пацанят потом, о чем говорили. Те и рассказали, что спрашивали про молодого офицера, мол, где живет, чем занимается. А из молодых у нас только Вы тут проживаете. Я, конечно, прослежу, но и Вы поостерегитесь, чую, неспроста это. А заарестовать их никак не могу, не за что пока. Как увижу, гонять конечно буду, но сами поймите, на спрос, как говорится, запретов нет…

Я задумался. Похоже, разозлил я злодеев, это что же, охоту на меня задумали? Да, хорошего, конечно мало, но ничего, прорвемся.

— Спасибо за предупреждение, Александр Владимирович, а Вы не могли бы описать их, как выглядят, вообще, что из себя представляют.

— Так одеты обычно, один в овчинном полушубке, валенках, треух заячий, второй-попроще, фуфайка ватная, стеганка, сапоги, тоже в треухе. Да, вот еще, на нем фартук был, я потому и подумал, что мастеровые они, ремонтируют может что у жильцов. Это уже потом выяснил, что не нанимал никто их. Тот, что в полушубке — посолиднее, серьезный такой, второй — дерганый какой то, мальцы сказали, шепелявит сильно.

— Да, по виду обыкновенные мастеровые, и что, оба раза вместе их видели?

— Сам видел два раза, Ваше сиятельство, потому и заинтересовался. Городовому я наказал следить за двором особо, завтра, поутру доложусь и приставу. И Вас, стало быть, предупредил. Вы бы поостереглись, Ваше сиятельство, а то народ этот страшный, вон, в Петербурге, смотри, чего удумали, петицию какую то к государю решили нести, да и на заводах, вон, как бунтуют.

— Спасибо, Александр Владимирович за предостережение, постерегусь, конечно. Ну а Вы как что заметите непонятное, дайте знать.

— Всенепременно, Ваше сиятельство, ну а теперь, разрешите откланяться, за чай особенно благодарствую, — стал подниматься он, придерживая шашку в ножнах и приглаживая усы, косясь при этом на ладную фигуру моей домохозяйки, — я, если что зайду еще, с Вашего позволения, может нового чего узнаю, или через хозяйку Вашу передам, если что… , - не отрывая от нее глаз, сказал он.

Елизавета прям, вспыхнула вся, засмущавшись, и сразу уткнулась в свои кастрюли и поварешки на разделочном столе, делая вид, что ее это не касается. Но видно, что ей приятно его внимание. Да, знать закручивается тут любовь — морковь не по детски. А что, Александр Владимирович человек серьезный, при должности, да и пенсион неплохой имееет, он из стрелков гвардейских, унтер-офицер отставной. Елизавета — дама тоже вся из себя положительная, ни в чем предосудительном не замеченна, да и статью — вся в соку, округлости, где надо наличествуют аппетитные. Трудно ей, конечно, одна сына воспитывает. Но, как говорится, себя блюдет, лишнего не позволяет. Да и сынишка, Петька, не оторвой какой растет, а под присмотром, смышленый пацан, видно, правда, что балует она его, так мать же, родная кровиночка.

* * *

На следующий день приехал отец. Он был весь в делах, постоянные встречи, визиты, совещания. Как уже отмечалось, его деятельность в Америке, последующий доклад и анализ обстановки в Тихоокеанском регионе произвели должное впечатление, были отмечены на высочайшем уровне. И вот, опять, как говорится, «труба зовет». Отцу предстоял вояж по столицам Европы, потом опять в Северо-Американские штаты. В Европе он, пользуясь своими связями в высшем обществе многих государств, должен был прозондировать влияние возможного мирного договора с Японией на политическую обстановку в мире. В Америке продолжить свою деятельность, но в отличие от официального посланника России, по неформальным, неофициальным контактам с establishment этой страны, политической и финансовой элитой.

Перед поездкой он хотел уточнить некоторые моменты предстоящих исторических событий со мной. Отец уже не сомневался в моем «иновременном» происхождении, его уже не коробил и не пугал тот факт, что в теле его сына уживаются две личности. Он принял меня таким, каким я есть, как своего единственного, любимого сына. Теперь же с удовольствием пользовался моим «послезнанием» в своей работе, тем более, что все это было только во благо России, большим патриотом которой он был. Единственно, в чем он не был со мной согласен, это с ролью Николая II, да и всей династии так называемых Романовых в целом, в их «богоданности» для России. Я соглашался с ним, что Романовы сыграли определенную роль в истории России. Но «богоизбранность» и «богоданность» — это уже слишком.

— Отец, я не меньший патриот России, чем ты, это моя Родина, я присягал и ей и правящей династии и не нарушу эту присягу. Я понимаю, что править огромной страной кто-то должен, так получилось, что правит Россией именно эта династия. Ничего не имею против, и даже готов защищать устоявшийся порядок, так как знаю, что только в ХХ веке именно стремление изменить систему власти дважды ставило страну на грань катастрофы. Но все эти разговоры про предназначение свыше — это уволь.

— Но как же, сын, имена Петра Великого, Екатерины Великой, Александра I Благословенного, Александра II Освободителя, Александра III Миротворца, других венценосных государей? Это же величайшие правители, только под их царственной рукой Русь стала великой державой.

— Да, а перед ними — Михаил Романов, 16 летний мальчик, вся связь которого с династией Рюриковичей состояла в том, что его двоюродная прабабка, Анастасия Романовна Захарьина была первой женой Ивана Грозного[59]. Да и странным выглядит тот факт, что царем «избрали» не народного героя, освободителя от иноземного нашествия князя Дмитрия Пожарского, кстати, намного ближе стоявшего в родстве с прежней династией Рюриковичей, а 16 летнего паренька, чей отец в это время находился в Польше, в стране оккупанте, и миссия которого там состояла в том, чтобы просить польского короля Сигизмунда дать своего сына Владислава на русский престол. Да и размышления о роли этого рода во время Смуты наводят на некоторые мысли.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, известно, что Григорий Отрепьев, появившийся на российском престоле под именем Лжедмитрия I, до ссылки в монастырь был холопом Романовых, и он же, став самозванным царем, вернул Филарета из ссылки, возвел в сан митрополита. Следующий самозванец, Лжедмитрий II, в ставке которого находился Филарет, произвел его в патриархи. С чего это такая любовь к этому роду двух разных людей? Но что бы то ни было, утвердилась новая династия, стали функционировать государственные институты. Ничего не имею против, но я готов служить этому государству, я ему и служу, как служил и в ХХI веке. Но я присягал и служу прежде всего России, своей Родине, а не династии. Кстати, почему ты называешь эту династию Романовыми?

— Но как же, ты же сам только сказал, что первым царем в династии был Михаил Романов, а основателем династии был его дед, Роман Юрьевич Захарьин, дед Михаила.

— Вообще то, последним представителем рода Романовых по мужской линии был Петр II — внук Петра I, а прямая ветвь рода Романовых пресеклась после смерти Елизаветы Петровны и престол перешёл к сыну царевны Анны Петровны и герцога Карла — Фридриха Гольштейн-Готторпского, к Карлу Петеру Ульриху, будущему императору Пётру III. Так что правильнее называть династию Гольштейн — Готторпской.

— Но сын, это все условности, они же по месту рождения, по духу, по воспитанию — соль земли русской, Романовы.

— По месту рождения — да, но по духу, по воспитанию — откуда? Все жены так называемых «русских» царей — немецкие или датские принцессы. Какому духу они могут воспитать ребенка — будущего государя российского, русскому или немецкому?

— Но Закон о престолонаследии прямо запрещает браки членов царствующих домов с их собственными подданными, только с равными по статусу особами, в противном случае они теряли право на престолонаследие.

— Вот-вот, именно поэтому Германия и стала поставщиком невест Российскому царствующему дому, ведь в Северогерманский союз входит, если не ошибаюсь, 25 так называемых государств. Конечно, не имеет значения, что эти государства не больше нашего какого заштатного уезда, да и «суверенные правители» этих государств вполне официально состоят на прусской службе. Но зато звучит: Гановер, Брауншвейг, Ольденбург, Гесен-Дармшадт, и т. д. Инкубатор принцесс какой то получается. Куда же их девать? Так вот же, есть куда, на Русь, надо же осчастливить варваров. И чем, скажи мне, их родовитость выше наших дворянских фамилий, таких, как Долгорукие, Голицыны, Нарышкины, Трубецкие, Шереметьевы? А тем, скажу я, что это наши, русские, значит по умолчанию, второй сорт, с признаком неполноценности.

— Да, но и в западных странах морганические браки запрещены.

— Но они запросто плюют на эти запреты, когда им это надо. Можно привести массу примеров этому. Да и следование этому закону ничем им не грозит, это одна культура, один менталитет, они варятся в одном котле. А стоит у нас такому случится, тут же обвинения в нарушении так называемых «цивилизованных» законов и просто варварстве. Но мы же другие, у нас своя история, культура, традиции, Национальные интересы, вера, наконец.

— Вот и мы приобщимся к этой культуре, это же передовые нации, образованный мир. Они много чего могут дать нам.

— Отец, я не считаю русский народ необразованным. А насчет того, что дать нам — они со времен Александра Невского дают. И Наполеон давал, кстати, в компании почти со всеми странами Европы, в Крыму, в середине прошлого века давали. А кто подзуживал турок все время? Я знаю, что не пройдет и десяти лет, они опять придут давать нам свою культуру, но цена уж больно большая. Насчет Второй Мировой вообще не говорю, даже термин специальный придумали Untermensch, «Недочеловек — это биологическое существо, созданное природой, имеющее руки, ноги, подобие мозга, с глазами и ртом. Тем не менее, это ужасное существо является человеком лишь частично. Оно носит черты лица подобные человеческим — однако духовно и психологически недочеловек стоит ниже, чем любое животное. Внутри этого существа — хаос диких, необузданных страстей: безымянная потребность разрушать, самые примитивные желания и неприкрытая подлость». Это памятка под редакцией немецкого рейхсминистра в сороковых годах распространялась среди немецких солдат. Вся функция Untermensch должна заключаться в обслуживании «высшей расы», а так как этих «недочеловеков» слишком много, то их надо санировать, с немецкой педантичностью, в специальных газовых камерах, на потоке. Численность их должна быть уменьшена примерно в 25 раз.

Отец потрясённо молчал. Через несколько мгновений он сказал:

— Я не могу не верить тебе, но это же страшно, неужели все это может быть? Как же так, народ с такой культурой, традициями. Мне казалось, что наши судьбы переплелись. Вот, ты говоришь, Наполеон. Но Пруссия вместе с нами повергла Буонапарта, да и в Крыму не присоединилась к французам и англичанам.

— Что же это они пошли повергать Буонапарта только после того, как из 500 тысячного его войска, вторгнувшегося в Росси, в 1813 году осталось всего 30 тысяч и русские войска вошли в Пруссию. А до этого они считались союзниками Наполеона. В Крымской войне — да, немцы не участвовали, там кроме них отметилась вся остальная «просвещенная» Европа. Поверь, отец, мы никогда не будем для них своими, им не нужна сильная Россия. Им нужна Россия, обслуживающая их интересы, полностью подвластная им. Поэтому и уверяют нас в нашей неполноценности, в исключительности именно их культуры, их порядка. А они, такие белые и пушистые, несут нам, варварам свет просвещения.

— То, что ты говоришь мне, это страшно. Я никогда не рассматривал этот вопрос с такой точки зрения, вроде бы все логично, трудно тебя уличить в неточностях. Да и то, что ты рассказывал о грядущих событиях, дает тебе право считать именно так. Но я не могу так сразу изменить себя. Вся моя жизнь, мое воспитание, круг общения, все это противоречит твоей позиции. Но я верю тебе, понимаю тебя. Но ты правильно сказал, мы, Белогорьевы всегда служили и служить будем Родине, России, Отечеству нашему. Я понял тебя, думаю, твои предостережения помогут мне в моей миссии. Но твои слова полностью противоречат общепринятым взглядам на нашу историю, политику и могут вызвать ненужные вопросы, а то и обвинения во враждебной деятельности. Прошу тебя, держи свои взгляды при себе, общество не поймет их, да и не нужно это, особенно сейчас, время уж больно непростое.

— Конечно, отец, я понимаю все это. Прости меня, я и сейчас не хотел поднимать этот вопрос. Но пойми, как трудно это, знать, что страна идет к пропасти и молчать об этом. Но ты прав, сломя голову биться головой об стену здесь не надо. Попробую эту стену обойти. Как говорится, делай, что можешь, и будь, что будет.

Надо сказать, что до отъезда отца больше так откровенно на эту тему мы не говорили.

* * *

И вот, наконец, настал день соревнований. Каждому участнику предстояло провести по 6 боев. Решили все провести за три дня. Таким образом, в день предстояло выходить на ринг по два раза. Конечно, это много, но учитывая уровень развития бокса в это время, вполне нормально. Понятно, что сейчас бокс не такой динамичный, что будет в конце века, здесь процветает более классический, можно сказать, картинный стиль. Шаг вперед, вытянул руку, соприкосновение с противником, убрал руку, шаг назад. Именно в такой последовательности и примерно с такой же скоростью. Плохо то, что разделения на весовые категории у нас не существовало в принципе. Нет, на родине бокса, в Англии, наверное, уже есть какое то разделение, не может не быть, но до нас это еще не дошло. А надо сказать, что среди заявленных участников есть пара, мягко сказать, фактурных боксменов. Если в основном участников можно было отнести к полусреднему или среднему весу, то представитель 4-го (Императорской фамилии) Стрелкового батальона поручик Иванов 2й — ярко выраженный полутяж, да и то, видно было, подбирающийся к переходу в следующую категорию. Не знаю, правда, как он себя будет вести на ринге, но выглядит он внушительно. Но ничего, поработаем.

В манеже было оборудовано два ринга. В торце зала, в сторону Конюшенной улицы, каждому участнику была предоставлена маленькая комнатка для переодевания и отдыха.

В царской ложе расположились командиры гвардейских частей, расквартированных в Царском Селе, скамьи для простых болельщиков так же были заполнены полностью, да и зрителей стояло в проходах не мало. Все горячо поддерживали участников.

Моими секундантами были Юра Лишин и Сергей Бурсак. Рядом все время находился и поручик Федор Вольф, единственный, кто смог оказать мне хоть какое сопротивление в полку. Здесь он выполнял обязанности моего своего рода тренера. Федя Эвальд, третий член нашей тройки был откомандирован в качестве наблюдателя за поединками соперников. Он больше тяготел к «теории» бокса, поэтому мог подглядеть в их боях что то интересное.

В первый день мне предстояло провести бои с подпоручиком из 1-го стрелкового батальона и поручиком — гусаром.

Оба соперника не представляли для меня практически никакой проблемы. Поручик примерно моего возраста, чуть выше меня. Гусар постарше года на два, да и весом, килограммов на несколько поболее моего. Отсюда и бой я построил соответственно. С первым — агрессивно, серии из частых джебов[61], следом — мощный хук в голову. В конце второго раунда рефери единогласно решили остановить поединок в виду явного преимущества одного из соперников. Со вторым стиль боя изменил. Атаковал часто, но на дальних дистанциях, не давая сопернику нанести мне удар, много перемещался по рингу. Эта тактика привела к тому, что в третьем раунде поручик от усталости еле держался на ногах и уже не думал ни об атаке, ни об ударах. Тут я и подловил его размашистым свингом правой в голову. Это стало последней точкой. Нокаута не было, но и сопротивления после он уже не мог оказывать никакого, просто стоял, только на силе воли. Силен, уважаю! Именно поэтому я просто стал тянуть время, не нанося ему практически никаких ударов, так и дотянул до конца поединка, не обидев поручика.

На ужине в Собрании шумно отметили мое успешное выступление в первый день соревнований. Было много разговоров об этом, делились впечатлениями о прошедших поединках, разбирали особенно яркие моменты схваток. Федор Эвальд, наш официальный разведчик, да и другие офицеры, наблюдавшие за боями остальных участников, обсуждали их сильные и слабые стороны, пытались объяснить мне, как надо против них держаться. Как и во все времена, каждый считал себя лучшим специалистом на фоне других. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны», вспомнил я «Витязя в барсовой шкуре» Шота Руставели, что в детстве зачитывал мне мой дед со стороны матери, в чьем доме я воспитывался, князь Андрониковский Иван Михайлович, тифлисский губернатор. Но я стойко выслушивал все рекомендации друзей. Надо отдать должное, они довольно подробно описали поединки остальных участников, я же видел не все бои, а знать соперника никогда лишним не будет.

Стало известно, что завтра из Москвы на наш чемпионат должен был приехать барон Кистер Михаил Оттонович, в прошлом поручик Первого лейб-гренадерского Екатеринославского полка, легенда российского спортивного движения, популизатор бокса в России, открывший на свои средства на Арбате атлетический клуб, так называемую «арену Кистера», где впервые в России стали проводиться тренировки боксеров, автор первых учебных пособий по технике бокса.

* * *

На второй день мне предстояло встретиться с подпоручиком — гусаром, вторым представителем лейб-гвардии гусарского полка, который, по словам моих секундантов не представлял для меня никакой опасности. А вот следующий бой мог доставить мне определенные проблемы, соперник — один из признанных фаворитов чемпионата, поручик Иванов 2-й из 4-го (Императорской фамилии) Стрелкового батальона. Как уже говорилось, это был ярко выраженный полутяж, крепыш выше среднего роста, весом под 80 килограмм. Я, со своими 68–70, выглядел на его фоне цыпленком. Ну что же, раз надо — то надо, как говорится, будем работать. Рецепт тут один — разрыв дистанции, взрывные атаки, заканчивающие сильным ударом. Думаю, что для этого больше всего подходит стиль Роя Джонса младшего: свободные руки, нырки, обманки. Главное — измотать противника и физически и морально. Тут, конечно, я очень удивил и болельщиков и соперника. Даже рефери в ринге чуть было не остановил бой, когда я опустил руки вдоль тела и начал «танец» с наклонами влево, вправо. Сначала решили, что я желаю прекратить поединок. Послышался шум на трибунах. Иванов, как истинный джентльмен, даже сделал шаг назад, прекращая начавшую атаку. Мне пришлось даже поманить рукой его, приглашая продолжить бой. Зрители прибывали в непонятках, это не вписывалось в общепринятое поведение на ринге. Послышались и смешки, и удивленные возгласы. Но видно судья, офицер свиты из дворцового управления, был педантом в хорошем смысле этого слова. В правилах не сказано, что боксмен все время должен держать руки, вытянутые перед собой. Раз так, то можно продолжать бой, и он дал знать моему сопернику, что все в норме, в пределах допустимого, можно продолжать. Ну и поехали. Наклон влево, прямой в голову правой, отскок, несколько секунд «танец» вокруг соперника. Наклон вправо, прямой левой в корпус, отскок, «танец». Это очень выматывало соперника, я практически не давал ему возможности нанести мне даже что — то отдаленно похожее на удар. Он стал нервничать, это тоже не прибавляло ему сил, он стал чаще пропускать удары. В третьем раунде поручик, понимая, что ничего против меня сделать уже не успевает, решил пойти напролом. Не обращая внимания на мои удары, как танк стал стремиться к сближению, понимая, что только так, в возможном клинче, ломая меня, он сможет хоть немного передохнуть и одновременно, пользуясь значительным преимуществе в весе, лишить меня сил. Он конечно прав, два — три таких клинча, и все, я выдохся, куда мне против такого медведя. Пришлось немного схитрить. После очередной комбинации сделал вид, что не успеваю разорвать дистанцию, позволяя ему приблизиться ко мне. Делаю шажок навстречу и даже чуть приподнимаю руки, как бы приглашая соперника в клинч. Он купился, ринулся ко мне. Я только этого и ждал. Мощнейший апперкот правой в челюсть на встречу — все, точка в споре. Нокаут!

Наверное, со стороны все это выглядело впечатляюще, уж очень колоритно смотрелась наша парочка на ринге, прямо как моська и слон. Я, имея по сравнению с соперником более скромные габариты, конечно, выступал в роли моськи. И вдруг эта условная моська валит с ног слона. Это произвело должное впечатление на зрителей.

Под восторженные возгласы болельщиков я, в сопровождении своих секундантов прошел в отведенную мне комнатку, где посидел пару минут, приходя в себя. Честно сказать, бой этот дался мне не легко, не просто выступать против соперника, намного мощнее тебя. Федор, мой денщик, стал помогать мне обтираться мокрым полотенцем, стирая пот и некоторую усталость. Тут в дверь кто то постучал. Сережа Бурсак глянул на меня и после утвердительного кивка приоткрыл дверь, разрешая войти, как я думал, какому то любителю бокса.

В дверях стоял высокий представительный мужчина, чуть за сорок, с аккуратной «профессорской» бородкой, щеголеватыми усами, закрученными вверх. Одетый цивильно, но чувствовалось, что военный мундир не был для него чем то неизвестным. Одежда не могла скрыть мощную мускулатуру, что придавало фигуре посетителя мужественность и какую то монументальность.

— Разрешите? — обратился ко мне посетитель, и дождавшись моего ответа, прошел в комнату, где сразу стало тесно, — честь имею представиться, Кистер, Михаил Оттонович, барон.

— Очень приятно, князь Белогорьев, Александр Николаевич, — протягивая ему руку, взволновано поздоровался я.

Эта была легенда российского спортивного движения и бокса в частности. Автор брошюры «Руководство с рисунками. Английский бокс», первого в России учебника по этой дисциплине, где описывались приемы атакующих и защитных действий, давалось описание костюма боксера и перчаток, размеры и форма ринга и т. д. Разносторонний спортсмен и меценат, организатор и пропагандист спорта, увлекающийся, кроме бокса, поднятием тяжестей, борьбой, гимнастикой. Автор первых методических учебных пособий по занятиям спортом на русском языке: «Атлетика. Тяжелые гири», «Наращение мышц гирями», «Борьба. Все 8 лучших способов всего света. Теория и практика», «Английская ходьба».

Мой «номинальный тренер», поручик Вольф аж замер от возбуждения и с восторгом смотрел на вошедшего, Сергей Бурсак так же «светился от сопричастности» к происходящему.

— Как Вы, наверное знаете, я давно занимаюсь боксом, — начал разговор барон, — и без ложной скромности сказать, считаюсь далеко не новичком в этом искусстве. Но должен заметить, ничего подобного доселе я не видел. То, что Вы сегодня показали, это новая страница в развитии данного вида единоборств, хотя признаюсь и не бесспорная. Позвольте выразить свое восхищение Вашим мастерством, которое Вы продемонстрировали, особенно во втором поединке. Я с нетерпением буду ждать Ваше завтрашнее выступление, так же надеюсь, что Вы найдете время обсудить некоторые моменты и приемы, используемые Вами.

— Да, конечно, господин барон, всегда к Вашим услугам. Вы надолго в наших краях?

— Теперь даже и не знаю, думал дня на два, посмотреть Ваш чемпионат, но теперь ни за что не уеду, пока не проведу, конечно, если не будете против, тренировку с Вами. У меня очень много вопросов по Вашей манере боя, да и то, как Вы держитесь на ринге, стойка, удары, это все очень, очень интересно.

— Конечно, барон, почту за честь! Завтра заключительный день чемпионата, а вот после — пожалуйста, я к Вашим услугам. Мы у себя в манеже тоже оборудовали место для физических упражнений, ринг. Думаю, наш командир не будет против Вашего присутствия.

— Спасибо, корнет, непременно воспользуюсь Вашим приглашением. Завтра буду с интересом наблюдать поединки, уверен, что Вы порадуете опять чем то новым. Кстати, только сейчас стало известно, что соревнования почтит присутствием и соизволит лично наградить победителя Его Императорское Высочество Великий князь Владимир Александрович. Желаю Вам на завтра ярких побед и нисколько не сомневаясь в Вашем успехе. Засим позвольте откланяться, не смею мешать Вам.

Барон поклонился, и после моего ответного кивка оставил нас.

Новость о завтрашних гостях не осталась без внимания моих друзей, она произвела большое впечатление на них. Да и другие участники соревнований, командиры частей, которые они представляли засуетились, стали инструктировать своих подчинённых, дабы те не ударили в грязь лицом. Как будто с этими напутствиями прибавляется сил и мастерства, и так понятно, что все участники и без этого выкладываются полностью, даже, честно сказать и я, особенно в последнем бое был выжат насухо.

На завтра, по отзывам моих секундантов, мне предстоит очень тяжелый бой с признанным фаворитом соревнований, так же, как и я, не проигравшем ни одного поединка. Соперником в одном из них будет сотник Ольховой из Собственного Его Императорского Величества конвоя. К сожалению, мне не удалось посмотреть бои с его участием, но по слухам, уже давно ходившим в столичной гвардии, ему не было равных в этом искусстве. Ну что ж, завтра посмотрим, а пока — отдыхать, и вправду, день был тяжелый.

Немного покрутившись в манеже, посмотрел два боя, принимал поздравления от знакомых и не очень офицеров. После, в сопровождении верного денщика Федора отправился домой. Было часов 6 вечера, спустились сумерки, погода, несмотря на февраль, приятная, легкий морозец, градусов 3–5, безветренно. Решил пройтись пешком, благо идти недалеко, минут 10–15. Остальные представители родного полка отправились домой в экипажах.

Глава 8

Пройдя метров сто по Парковой улице, свернули на Велиовскую[63], прошли вдоль заброшенных деревянных строений[64], собирались через Стессельскую[65] выйти на Захаржевскую улицу, к которой примыкал мой дом. Фонари здесь не горели, но нельзя сказать, что было темно, лунный свет отражался от сугробов, бросая причудливые тени от ветхих строений и стройного ряда деревьев.

Шорох сзади заставил меня резко обернуться, мелькнула неясная тень. Совершенно на автомате я толкнул ничего не понимающего Федора в сторону, а сам чуть присел и сделал подсечку. Нападавший, получив ускорение, вписался головой в сугроб. Подскочив к нему, я резко заломил злодею руку, упираясь коленкой ему в спину. На снег выпал пууко, прямой нож, с клинком под 10 сантиметров, чуть позже, лет через двадцать ставший популярным у мелкого криминала под названием «финка». Его же ремнем связал руки. Я даже не успел воспользоваться своим оружием, насколько быстро все это произошло.

Перевернув нападавшего на спину. Парень, по виду, чуть старше меня, лет двадцать пять, лицо, как говорится, не отмеченное печатью интеллекта. Пострижен аккуратно, на пробор, во рту не хватает переднего зуба. Видно это тот шепелявый, что интересовался мной намедни. Значит и второй должен быть где то рядом, но пока что то не видно.

Чуть усилил нажим на его руку, которую продолжал держать на болевом и споро обшарил на предмет наличия еще какого оружия.

— Пусти, гнида, руку сломаешь! — вымолвил напавший.

— Ага, щас, может еще и фрак почистить? — с этими словами я чуть усилил нажим.

— Пус-с-сти, сука! Штифты попишу! — продолжал тот возмущаться.

Я в это время достал из его кармана кастет, а из голенища нож — засопожник.

Ко мне подскочил верный Федор.

— Ваше сиятельство, Вы как, не поранил Вас этот злыдень? Вот я его щас поучу, как на людей кидаться.

— Спокойно, Федя, все в порядке, посмотри вокруг, может есть тут еще кто, только осторожно, не геройствуй, далеко не отходи…

— Да вроде нет никого, Ваше сиятельство, один вроде злодей, тут это, полицию кликать надо, — оглядываясь, ответил тот.

— Погоди, думаю мне он больше скажет, чем дяденькам полицейским, — Ведь так, убогий?

— Шо это убогий? Отпусти, гнида, тебе все равно не жить, серьезным людям ты дорогу перешел.

— Да ну, это кто же такие серьезные будут?

— А вот и узнаешь, когда перо в бок получишь!

— Так, ша, сявка, будешь вякать, когда я скажу, не то и вправду убогим сделаю, — вспомнил я свое детдомовское детство, переходя на «правильный язык». Ткнул злодея кулаком в живот, отчего у того сперло дыхание, и он выпучил глаза, — Федор, смотри по сторонам, чтоб нам никто не мешал, пока я его поспрашиваю.

Я чуть приподнял несостоявшего убийцу, придав ему сидячее положение и прислонил к высокому сугробу. Нахлобучил ему упавшую шапку, даже стряхнул ее. А то еще заболеет!

— Ну что, убогий, займемся теперь тобой. Обзовись, кто по жизни, мил человек, а то по виду — сявка, но может и шнырь, вон, с пером ходишь, но не больше.

— Да ты че гонишь, фраер, понты кидаешь?

— А я горбатого и не леплю, чужого мне не надо, по жизни сам иду, но не в том базар, ты за себя поведай добрым людям, — сказал я чуть громче обычного, что бы услышал поддельник горемыки. Я был уверен, что этот убогий не один, здесь он, второй, притаился и наблюдает. Послал молодого на передовую, а сам смотрит, что будет дальше.

— Ха, щас прям и запою. Ты меня, офицерик, на понт не бери, и не таких уделывали.

Глупец, видно не знает, что такое экспресс — допрос в полевых условиях. Тут еще и зрителю мою серьезность показать надо.

— Эх, сколько я зарезал, сколько перерезал, — пропел я куплет «веселенькой» песенки, знакомой по фильму «Джентльмены удачи» — сколько душ невиных загубил… , - ну чтож, болезный, начнем что ли, помолясь!

Схватив молодого за ухо, его же засопожником резким движением отсек мочку. Процедура не смертельная, но очень болезненная, а тут еще кровь течет, а над тобой упырь ножичком у лица вертит и песенки «веселенькие» поет. Здесь марку держать не каждый сможет. Бандит героем явно не был.

— Сука! А-а-а-а!!! — сначала воскликнул он, но потом, почувствовав на щеке кровь, которая все сильнее текла из раны, судорожно сглотнул и как удав уставился на ножечек, которым я играл в непосредственной близости от его глаз.

— Ну что, болезный, я ж говорил, убогим сделаю. Глазки то как, не жмут, тебе какой не жалко, правый или левый? — спросил я вкрадчивым голосом и приблизил нож к его глазу.

— Не н-н-надо, — прошептал он, отстраняясь от острия, как то обмяк, закатил глаза и отрубился.

Ну вот, впечатлительный нынче народ пошел. Надо приводить в чувство. Но, как говорится, не судьба!

— Ты почем малого обижаешь? — вдруг послышалось из темноты.

О, объявился, засадный полк. Тебя вот мы и ждали.

— Кто ты, мил человек, а ну покажись добрым людям, — вроде бы беспечно молвил я, на самом деле весь подобравшись и нащупывая револьвер.

Но урка, как видно, был опытным, на свет выходить не спешил, хотя на миг и показал себя. Его размытый силуэт я успел заметить на фоне остатков забора. Дело начинало приобретать серьезный вид, в руках дядечка держал предмет, явно предназначенный для стрельбы, а отвечать ему я не мог, больше показывать себя он не стрмился, а стрелять неведомо куда…

— Откуда ты такой только взялся, прыткий. Не в свое дело залез ты с дуру, а ведь мог бы жить да жить, — молвил он риторически.

Так, сейчас максимум внимания, как говорится, смертельный номер, особо нервных прошу не смотреть. Тут главное, не упустить момент, ошибка в доли секунды стоит жизни. Стрелять на голос — не вариант, противник — сразу видно, человек опытный, точнее слышно, не стоит на месте, передвигается. Будем действовать по другому.

Почуствовав, когда злодей готов был выстрелить, буквально за доли мгновения до этого, дернул его поддельника на себя. Бедолага, поучив предназначенную мне пулю куда то себе в грудь, вскрикнул. Я замер без движения. Даже если бандит решит стрелять еще, то меня с этой стороны скрывает его друг, к тому же он не знает, что попал в своего, а я пока невредим. Долго возиться не будет, выстрел прозвучал громко, полиция здесь еще не так оборзела, уверен, через пару минут набегут, и он это знает.

Злодей осторожно двинулся в мою сторону. Его раненый товарищ тяжело дышал, будучи в отключке. Я уже готов был выстрелить в ответ, но тут включился «неучтенный фактор». Федор, очевидно думая, что я ранен, а может даже и убит, с криком «А, с-сука!», мужественно ринулся на неприятеля, и повали и его. Зная, что долго это продолжаться не может и Федор сейчас отгребет по полной, я выбрался из под молодого и поспешил на помощь верному денщику. И тут прозвучал выстрел. Федор дернулся, на мгновение замер, как то обмяк и сполз с бандита.

Блин! Заигрался я, неужели убил, гад. Меня аж затрясло. «А, с-сука!» — теперь уже я кинулся к бандиту, буквально рухнул него, сгруппировавшись, с усилием прокатился по нему, пиная и вминаясь в него всем собой, своими локтями, подбородком, лбом, лопатками, коленями… Одет он был по легкому, видно готовился к драке, в поддевку из грубого сукна и стеганую телогрейку — безрукавку. Это, конечно, смягчало мою молотильню, но все равно, думаю, досталось злодею не хило. Обычно после такого утюжения клиент чувствовал себя как провернутым сквозь мясорубку. Эх, мне бы еще килограммов 15 весу — тогда бандит бы точно всю оставшуюся жизнь, на лекарства работал бы. Но думаю, ему и этого хватило.

Добавив для верности два резких удара в рыло и в ухо, приведя тем самым его в нужную кондицию, крепко связал руки его же ремешком. После этого склонился к Федору.

Уф-ф! Слава тебе, господи, дышит! Просмотрел его на предмет ранения. Пуля прошла вдоль руки, от локтя до плеча, распоров шинель и мундир и задев бицепс. Вроде не смертельно, сознание потерял, видимо от болевого шока, но хорошего тоже мало, вон, сколько крови натекло. Вспоров ему ножом рукав шинели и мундир, полосой от нательной рубахи наскоро перевязал рану. Убедившись, что Федор жив и пару минут может подождать, вернулся к бандиту. Тот как раз стал приходить в себя, заворочался, стал бурчать какие то ругательства.

Попробую начать концерт, пока зрители не набежали.

— Ты!!! Ты, сука, ты его убил!. Он же как брат мне был, мы же с детства вместе были! — истерично закричал я, ухватил ворот своей шинели, рванул в сторону, оторвав пару верхних пуговиц, — Ну все, гнида, я прикончу тебя! — и зашарил рукой у пояса, делая вид, что хочу достать пистолет.

— А, что… ? — очумело молвил бандит, вытаращимися глазами глядя на меня, явно ничего не сображая.

— Ты, ты убил Федюню! Да я тебя…  — перестав искать пистолет, которого, кстати, у меня и не было, я вроде как вспомнил про нож, зажатый в руке и с силой ткнул его, попав, будто бы случайно, в плечо. Это, конечно больно, но если бить не в бицепс, где основные мышцы, а именно в плечо и не задевать кость, не смертельно.

— А-а! Я не хотел, я не убил его, это случайно!..

— Ты, падаль, жить не будешь! Я тебя, гнида, за Федюню в куски покромсаю! — еще раз ткнул ножом туда — же, потом, перехватив нож, изобразил удар в грудь, который, будто бы случайно, не достиг цели. Меня, вроде как забило в истерике, выпучил глаза, брызжу слюной, крик переходит в фальцет.

Начался заключительный этап игры, этакого лицедейства, усиленного физическим воздействием вкупе с психологической обработкой.

— Кто, кто навел, говори, гнида! Да я тебя… еще раз, но уже не сильно ткнул его ножом.

Бандит, лежа подо мной со связанными руками, старался отползти, выползти из под меня, судорожно отталкиваясь ногами, полы телогрейки свезлись на груди, куда, уже не сильно, продолжал тыкать я ножом.

— Я не убивал!!! — в сильнейшем страхе закричал он, — я не хотел, это тебя проучить надо было, это ты братуху бугра нашего порешил, а я так, только попугать, не хотел я убивать его!

— Говори, сука, кому бомбы несли они, кого ждали? Говори, гнида! — поднес я нож к его лицу.

— Не знаю, то бугор дела крутит, не при делах я! — Врешь, паскуда, порешу!.. Как бугра кличут, где он мазу держит? — оцарапал ножом ему щеку. Довольно сильно, надо сказать, аж кровь выступила.

— Митричем кличут его, да на Бомбиста откликается, он у шмары своей, у Любаши-портнихи, блатхату держит.

— Говори, сука, — как бы не слыша его, вновь заистерил я.

— Все, все сказал, не при делах я ваще, в натуре, слыхал только, что в конюшнях у полковых заныкать на время бомбы хотели…

Послышался топот и трель свистка. О, вот и подмога подоспела. Теперь и Федором заняться можно, этот больше ничего нового не скажет. Напоследок ткнув бандита ногой, отошел я к верному денщику.

Со стороны Парковой подскочила карета, из которой выскочило четверо полицейских. А быстро подъехали, видно из Нижних Конюшен, на Садовой, там недавно им дом для проживания выделили, видно и дежурку там оборудовали. Следом подъехал экипаж, как я понял, с полицейским начальством.

Подъехал сам обер-полицмейстер города генерал-майор барон Врангель.

Александр, это Вы? Постойте, Вы же сегодня боксировали сегодня в манеже? Я видел Вас там. Что здесь произошло? Мы как раз после чемпионата решили посетить с инспекцией жилье нижних чинов в Нижних конюшнях, а тут дежурный докладывает, что стрельбу услышал.

— Да, это я, Анатолий Андреевич! Вот после соревнований решил прогуляться к дому, эти двое накинулись, видно поджидали нас, начали стрелять. Один, по видимому, убит, второй жив, думаю, расскажет чего интересного.

К полицейскому начальнику подошел один из сопровождающих его полицейских и что-то зашептал тому.

— Корнет, Вы говорите, что стреляли нападавшие, а убит тоже один из них. К тому же оба связаны и с порезами. А тот, что живой, вроде даже как и рад, что мы подъехали. Что же такое здесь произошло?

— Сначала напал один, второй прятался в развалинах. Мы связали его, начали допрашивать, тут второй появился и начал стрелять, но попал в своего. Денщик мой накинулся на него, прозвучал еще выстрел, уже в денщика. Несмотря на его ранение, мы скрутили и этого бандита.

— Ну, судя по Вашему умению боксировать, тогда ясно, как Вы справились бандитами, но все равно, позвольте выразить свое восхищение Вашей отменной храбростью и хладнокровием. Не каждый способен действовать столь решительно в подобной ситуации. Вы сами как себя чувствуете, не ранены, нужна какая помощь?

— Благодарю Вас, со мной все в порядке, Ваше высокопревосходительство! Если нет ко мне вопросов, позвольте заняться своим денщиком, ему необходима медицинская помощь, я хотел бы сам доставить его в госпиталь.

— Да, конечно, корнет, вон, как раз подошла медицинская карета. Я дам Вам сопровождающего, так, во избежание каких недоразумений.

— Благодарю! — изобразил я кивком головы поклон и щелкнул каблуками.

Полицейские, к которым присоединился наш околоточный Кудинов Александр Владимирович, уже перенесли очнувшегося Федора в полицейскую карету, куда протиснулся и я. В сопровождающие мне выделили нашего околоточного.

* * *

В госпитале я нашел старого знакомого, заведующего Унтербергера Семена Федоровича. Тот встретил меня доброжелательно. Пока переносили Федора, который уже сам мог идти, его только поддерживал санитар, Григорий Михайлович, расспросил об обстоятельствах случившегося. В это время медсестричка, или как сейчас называют сестра милосердия, Наташенька, после того, как Григорий Михайлович раздел раненого, промыла ему рану. Пока доктор Унтербергер обрабатывал и зашивал руку моего денщика, я постарался привести в порядок свою одежду. Вторая санитарка, Глафира, первая кого я увидел, очнувшись в этом мире, почистила шинель, заштопала места оторванных пуговиц, даже порывалась отутюжить, но я отказался, это займет много времени.

К этому времени в госпиталь подъехало мое полковое начальство в составе командира, полковника Рауха, его заместителя, полковника Вольфа, командира эскадрона ротмистра Абалешева. Следом за ними подъехал экипаж с моими друзьями, Федором Эвальдом, Сережей Бурсаком, Юрой Лишиным. С ними был командир полуэскадрона барон Фрейтаг фон Лоринговен Леон Оскарович. Ротмистр Абалешев в ближайшее время готовится к повышению в должности, а барон постепенно принимает у него дела эскадрона.

— Да, корнет, Вы как будто притягиваете происшествия. Извольте объяснить, что произошло, — обратился ко мне Георгий Оттонович, после того, как поздоровался.

— Господин полковник, после соревнования, я, в сопровождении денщика, решил пройти до своей квартиры пешком, надо было отдышаться после поединка. На Велиовской на нас неожиданно набросился неизвестный. После того, как мы утихомирили его, появился второй и начал стрелять. Был легко ранен мой денщик, рядовой Скоробогатов, которому в настоящий момент оказывают помощь. Бандиты обезврежены, один убит. Если кратко, то это все.

— Вы сами не пострадали, как Вы себя чувствуете?

— Пострадала моя шинель, а если серьезно, то со мной все в порядке.

— Да, корнет, такими темпами Вы всю работу за полицейских выполните. А если серьезно, то думаю, что это нападение связано с тем случаем, когда Вы обезвредили троих бандитов. Должен сказать, что я обеспокоен таким вниманием криминальных личностей к Вам, — он помолчал, и видимо приняв какое то решение, — именно поэтому я приказываю Вам с сегодняшнего дня квартироваться в расположении полка, квартира там уже выделена. Заместо раненого денщика Вам выделен рядовой Вашего же эскадрона Прохор Акимов, ратник третьего года службы, человек опытный, бывалый. Ему указано неотлучно быть при Вас. Выход из расположения полка разрешаю только после согласования со мной или с моими заместителями.

Да, попал, что называется. Это что же, я под домашним арестом? Видно эти мысли ясно отразились на моем лице.

— Поймите, корнет, все мы искренне беспокоимся о Вашей безопасности. Думаю, это недолго продлиться, полиция быстро разберется в этом деле и обезвредит всю эту шайку. А пока прошу Вас следовать моим указаниям, и прошу Вас, Александр Николаевич, заклинаю, быть предельно осторожным. Поберегите себя, я ответственен за Вас перед Вашим отцом и не хочу, что бы с Вами что случилось. А Вы, господа офицеры, — обратился он к моим друзьям, стоящим чуть поодаль, у лестницы, — тоже будьте предельно внимательны, проследите за князем. А то знаю я Вас, молодежь, сначала делаете, потом думать начинаете. Все у вас море по колено!

— Так точно, господин полковник! Как есть проследим и думать будем! — отрапортовал Юра Лишин, придав себе вид усердный, но чуть придурковатый, каким и надлежит быть вид молодого офицера.

— Ну ладно, лоботрясы, — махнул рукой полковник, — берите на растерзание своего друга.

После этого меня обступили друзья, посыпались вопросы, охи, ахи, восклицания, сожаления, что их рядом не было.

Командование полка еще немного пообщалось с врачом, посетило раненого Федора, которого уже определили в палату для нижних чинов и убыло по домам. Я так же прошел в палату к верному денщику. Выглядел наш герой в целом нормально, был чуть бледен, но держался молодцом. По словам доктора Унтербергера рана не опасная, он обработал ее, наложил шов. Недели через три можно будет выписывать, но и еще недели две поберечь руку.

Верный Федор все сокрушался, что так получилось, очень беспокоился, что после выздоровления тепленькое место будет занято. Я, как мог, успокоил его, заверил, что место денщика забронировано только за ним. Я и в самом деле привязался к нему. А что, парень не глупый, смекалистый. Было видно, что он искренне проявляет заботу обо мне, старается по мере сил оградить меня от повседневной суеты, бытовых забот. А сегодняшний случай, когда он буквально ринулся мне на помощь — такое дорогого стоит.

Поговорив еще с Семеном Федоровичем, нашел Григория Михайловича, старого санитара госпиталя. Чуть ли не на силу всучил ему традиционный целковый и попросил присмотреть за моим Федором. Тот успокоил меня и пообещал заботиться о подопечным, как за родным.

После того, как были решены все эти вопросы я, в сопровождении друзей отправился в полк, на новую — старую квартиру.

Здесь меня уже ждал новый денщик, он же телохранитель, Прохор, который, не теряя времени даром, позаботился об ужине. Время позднее, буфет в собрании, и тот уже закрыт, так что это было более чем кстати. На скорую руку отужинав, выпроводил друзей, сославшись на усталость после всего происшедшего, клятвенно пообещав завтра полностью удовлетворить их любопытство.

* * *

Утром, после традиционной разминки и легкого завтрака в собрании, в сопровождении Прохора прошел в свою квартиру на Кадетском. Здесь меня уже ждали Елизавета с сыном. Домоправительница была очень встревожена. Слухи, которые уже докатились сюда, были один невероятнее другого. Петька размазывал по щекам слезы, и увидев, как я вошел, ринулся ко мне. Выглядело это очень трогательно, не думал, что эти, в общем то чужие люди, так привязались ко мне. Как мог, успокоил их, сообщил, что некоторое время поживу в полку, но это не отразится на их жаловании. К тому же, сюда иногда будет наезжать отец перед своим отъездом. Собрал необходимые на первое время вещи и с помощью Прохора и дворника Никанора, перевез их на новую — старую квартиру. До начала соревнований оставалось еще часа два, но решил сразу отправиться туда. Спокойно переоденусь, проведу полноценную разминку. А чего откладывать?

Приехав в сопровождении Прохора в манеж, а по дороге к нам присоединилась и верная тройка друзей, потолкался среди боксменов и болельщиков. Атмосфера царила приподнятая, особенно среди спортсменов. Соревнования должен почтить своим присутствием командующий гвардией и Петербургским военным округом Великий князь Владимир Александрович, человек очень уважаемый в гвардейской среде.

Совершенно неожиданно для меня подъехал отец. За те пару недель, что мы общались после его приезда в Россию, он не очень интересовался моими спортивными увлечениями. Но тут все оказалось просто. О происшедшем со мной минувшим вечером его проинформировал, на правах старого товарища, барон Врангель, обер-полицмейстер Царского.

Было видно, что отец очень тревожится обо мне, на нем буквально лица не было.

— Сынок, как ты? Я же просил тебя поберечься! Ты не ранен, с тобой все в порядке?

— Все нормально, papà[66]! Ты же видишь, я полностью в норме, ничего страшного не случилось, право, не стоит так беспокоиться!

— Саша, как же не беспокоиться, ты — единственное, что у меня есть! Анатолий Андреевич[67] сообщил мне, что бандиты были очень опасные, они были вооружены. Я же просил тебя быть осторожным!

— Рapa, я тоже очень тебя люблю, но давай поговорим об этом в другой обстановке. А ты вообще, надолго в Царском, — попытался я съехать с темы, — может останешься и посмотришь мой бой?

— Да, да, конечно. Кстати, твои командиры, да и мои старые друзья — сослуживцы, наблюдавшие за этим boxing competition[68] просто в восторге от твоего мастерства. Ты произвел просто furor своим мастерством. Об этом только и говорят. Мне очень приятно слышать столь лестную оценку твоим способностям. Я горжусь тобой! Ты, верно, уже знаешь, что сегодня здесь будет присутствовать Великий князь Владимир Александрович. Это большая честь, быть отмеченным таким лицом! — отец буквально захлебывался от восторга, — я взял на себя смелость пригласить сюда моих старых друзей, им тоже интересно наблюдать за твоим боем!

Меня очень тронуло столь бурное проявление им беспокойства, и в то же время гордости за меня. Как не хватало мне в той, будущей жизни, такого участия близкого, родного человека.

К нам подходили его друзья, ветераны, «старая гвардия», говорили комплименты, желали удачи. Ему пришлось принять предложение отправиться с ними на трибуну для почетных гостей.

К этому времени стали заполняться остальные трибуны, «VIP- ложа». Уже когда проходил в отведенную мне комнату, встретился взглядом с полковником Герарди из дворцовой полиции, который помахал мне рукой, привлекая внимание. Дал понять, что ему надо поговорить со мной. Я кивнул ему в ответ, знаками показав, что готов ответить на его вопросы, но после турнира.

Несмотря на то, что соревнования проводились по круговой системе, само собой получилось, что явными фаворитами читались я и уже упомянутый сотник Ольховой из Собственного Его Императорского Величества Конвоя. Прибытие высоких гостей ожидалось чуть позже, поэтому организаторы разбили поединки так, что бы к моменту нашей встречи остальные бои были завершены, и ничего бы не отвлекало зрителей от главного поединка. Так и получилось. Первый на сегодня мой бой с поручиком из 2-го Царскосельского лейб-гвардии стрелкового батальона завершился во втором раунде. Рефери остановил поединок в виду явного преимущества. Казак из конвоя так же быстро разобрался с подпоручиком Ивановым из 4 стрелкового. Ему, кстати, в этом поединке было легче, чем мне, так как по весу соперники отличались не на много.

И вот, наконец, подъехали высокие гости, дядя царя Великий князь Владимир Александрович, младший брат царя Великий князь Михаил Александрович, министр двора и уделов барон В. Б. Фредерикс, командиры гвардейских полков, дислоцирующихся в Петербурге. Когда спал некоторый ажиотаж, связанный со встречей и размещением гостей, соревнования продолжились.

Как уже отмечалось, мой бой с сотником должен был закрывать наш чемпионат, поэтому у меня было некоторое время, пока проходили другие поединки. Я коротал время в своей комнатке — раздевалке в компании с «тренером» Федором Вольфом и друзьями — «секундантами» — Сергеем Бурсаком и Федей Эвальдом. Юра Лишин, как главный «разведчик», бегал из зала к нам и обратно, информируя нас обо всем, что происходит «в людях». Зашел командир полка полковник Раух с отцом, поинтересовались моим самочувствием, пожелали удачи. Заглянули ротмистры Абалешев с Леоном Оскаровичем. Полковник Герарди попытался было поговорить о событиях вчерашнего вечера, но понял, что плодотворного разговора сейчас не получится, договорился отложить разговор на потом.

В зале сделали некоторую перестановку, убрали второй ринг, оставшийся перенесли в центр манежа, поставили дополнительные скамьи для зрителей.

И вот, наконец, заключительный поединок чемпионата, своего рода «изюминка» этих соревнований. Признанный фаворит, прославленный спортсмен, можно сказать «легенда» Царскосельского гарнизона сотник Ольховой и я, всего пару недель назад никому не известный юнец — корнет, так сказать, «человек — загадка», вокруг которого в последнее время стали происходить разные «случайности».

Так, что мы имеем? Соперник тяжелее и значительно выше меня. Следовательно, по корпусу бить ему неудобно, больше атак будет в голову. Отсюда и моя тактика на бой: глухая защита, частые контратаки и работа корпусом. Со стойкой я опять удивил и зрителей и соперника. Руки подняты высоко у головы, к тому же чуть присел, делая корпус недосягаемым для атак. Коронка Ольхового — прямой правой, можно сказать, нейтрализована, в такой стойке ему меня не достать. Опасаться остается только боковых. Так что можно просто поднять руки, перемещаться по рингу, не беспокоясь о прямых ударах. Входить в контратаку с уклоном или нырками и пробивать серии, в основном в корпус, иногда, для разнообразия, свинги в голову.

С тактикой боя я угадал. Хаотичными передвижениям по рингу держу его в постоянном напряжении, а удары в корпус, вначале вроде бы и простые, уже стали приносить свои плоды, пару раз ему прилетело и по печени. В конце второго раунда для меня был неприятный момент. Чуть оступился и присел на одно колено. Именно в этот момент бравый казак меня подловил. Хлесткий хук намечался в голову, еле успел закрыться плечом. «У-у-у, больно же как, рука аж оненемела!». Еле дотянул до конца раунда, одной правой против такого соперника не выстоять.

В перерыве Юра принес с улицы снега, приложили к плечу, вроде полегчало, но не намного, рука — как ватная, любое движение вызывает адскую боль. Но выходить на ринг надо. В третьем раунде я сбавил темп, есть моменты для атаки, но в связи с травмой, приходится воздерживаться. Соперник, почувствовав мою слабину, стал чаще атаковать, пару раз опасно попадает. Очень непростая ситуация. Боксировать одной правой очень и очень непросто. Зрители не понимают, почему не работаю левой, но мне все хуже и хуже, начинаю пропускать удары, держусь из последних сил. В самом конце раунда, ставя точку в бое, пытаюсь пробить сдвоенный в печень и тут же в челюсть. Это надо же, получилось, подъесаул аж отшатнулся, чуть согнувшись от боли. В это время прозвучала команда об окончании боя. Ко мне тут же подбежал наш полковой врач Лебедев Владимир Александрович со своим саквояжем. Юра тоже был уже наготове с очередной порцией снега. Плечо стало опухать. Друзья помогли доктору отвести меня в мою комнатку, куда тут же прибежали отец, полковники Раух, Вольф. Владимир Александрович строго попросил выйти всех посторонних, оставив только «тренера» Федора Вольфа и Юру, на подхвате. Определили, что у меня банальный вывих ключицы, к счастью, не сильный. Вещь не очень опасная, но ужасно болезненная. Решили попытаться вправить на месте. Надо сказать, что вправить выпирающий конец ключицы — задача не сложная, гораздо труднее после этого зафиксировать и удержать сустав в правильном положении. Юра и Федор держали меня, чтобы я не дернулся в самый не подходящий момент, доктор провел какие — то манипуляции с рукой, потом резко дернул. Я непроизвольно вскрикнул, адская, надо сказать, боль буквально пронзила меня. В дверь заглянул встревоженный отец, но его быстро вывели обратно, пообещав, что минут через десять все будет нормально. Владимир Александрович наложил на плечо тугую повязку, и впрямь стало значительно легче, рука чувствовалась, пальцы шевелились. Сказал, что перевязанным мне ходить дней десять, а так, ничего страшного. Посидев еще несколько минут и придя в себя, я вышел в зал.

К моему удивлению, к этому времени судьи так и не смогли определиться с выявлением победителя в нашем бою, мнения разделились. Сказать по правде, если бы победу присудили моему сопернику, я бы не имел ничего против, он достойно провел бой, особенно последний раунд. Думаю, что и моя победа не вызвала бы у него возражения, бой и вправду, был равным. Но Россия есть Россия. Что с того, что на ринге должен быть один победитель? У нас будет два. Как говорится, победила дружба. Как потом стало известно, на этом настоял Великий князь Владимир Александрович, «консилиум» командиров полков горячо поддержал его идею не выявлять победителя в этом бою, а присудить победу двоим участникам, отмечая «изрядное мастерство участников, их мужество и волю к победе».

Нам обоим были преподнесены карманные часы от «поставщика Императорской гвардии Генриха Канна» в золотом исполнении, в бархатной коробочке. На верхней стороне крышки часов — накладной герб Российской империи, на внутренней стороне — надпись «За изрядное спортивное мастерство». Остальным участникам соревнований достались серебряные часы этого же производителя с аналогичной надписью. Кроме этого, нас двоих, победителей турнира, пригласили на званый ужин к Великому Князю, в его особняк, кстати, находящийся неподалёку, буквально в двести метров от манежа, в Запасный дворец, что на Садовой улице[69], напротив «Любезных ворот». Кроме нас были приглашены присутствующие командиры гвардейских полков, другие высшие офицеры и генералы свиты, в том числе и мой отец, князь Николай Белогорьев, друг детства Великого Князя.

А сейчас было много речей, поздравлений. Так называемая «тусовка», где все друг друга знают, а если нет, то заводят знакомство, будучи представленными друг другу. От меня буквально не отходил младший брат царя, Великий князь Михаил, тоже кирасир, штаб — ротмистр Лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка, стоящего в Гатчине[70]. Молодой человек, всего лет на пять старше меня, весьма приятной наружности, с небольшими усами, гладко выбрит, в безупречно сидящим мундире. Как потом оказалось, большой любитель спорта. Он пытался расспросить меня о тактике моих поединков, методике тренировок, так как был «весьма впечатлен новыми приемами в этом спорте». Пришлось пригласить его на показательную тренировку в наш полк. Этому особенно радовался мой командир, полковник Раух, напирая на высокие слова о «братстве по оружию» и заканчивая пресловутым «давайте дружить полками». Его горячо поддержал генерал-майор Дерфельден Христофор Платонович, командир «синих» кирасир[71].

Покрутившись в этой «тусовке» еще минут сорок, я, в сопровождении денщика — телохранителя Прохора и верных друзей отъехал домой, готовиться к приему у Великого Князя. Отец обещал подъехать следом на съемную квартиру на Кадетском, а уже оттуда, вместе ехать на прием, который был назначен на 8 вечера.

Дома, попросив Елизавету подготовить мне ванну, я помылся, стараясь не потревожить повязки. Пришлось даже прибегнуть к помощи Прохора. Он же подготовил парадный мундир. К этому времени подъехал отец. Он очень хотел узнать подробности вчерашнего происшествия. Я, как мог, рассказал ему все, стараясь сглаживать наиболее острые моменты. Конечно, он был в ужасе от происходящего, полностью одобрил решение полковника Рауха о моем переезде на жительство в полк.

Так, обсуждая мои приключения в частности, и криминогенную обстановку в Царском Селе в общем, мы провели оставшиеся два часа до приема у Великого Князя.

Примерно в семь тридцать Прохор доложил, что подан экипаж для следования на прием. Надев шинели, мы вышли во двор. Чуть подморозило, свет газовых фонарей отражался от сугробов, что навалил дворник Никодим. Он, кстати, был на «боевом посту», облагораживал эти сугробы, придавая им надлежащий вид, «все должно быть ровное и квадратное», как завещал легендарный управляющий городом генерал Захаржевский[72].

Мы подошли к экипажу, Прохор подставил отцу руку, помогая ему ступить на подножку. Я стоял с другой стороны. С обратной стороны кареты мелькнула какая то тень.

— Это тебе за братуху ответка, — прогундосил подбежавший и небольшой сверток полетел в нашу сторону.

Время будто застыло на месте, растянулось, лишь чуть колеблясь, будто желе. Родное лицо отца медленно, на глазах, превращалось в суровую маску, бледную, будто присыпанную пудрой, губы сжались в тонкую нитку, глаза стали холодными, как ледышки. Вся эта картина будто застыла у меня перед глазами. Отец в это время буквально вскинулся вперед, пытаясь грудью поймать сверток, одновременно, каким — то чудом успевая толкнуть не только меня, но и Прохора, в стороны.

Взрыва, как такового, я не услышал. Мне как будто звук отключили. Мелькает только картинка, причем фрагментально, скачками, как старое кино, в этом времени настоящее, что крутят в синематографе. Тело отца подбросило в мою сторону, экипаж встряхнуло, полетели куски дерева, кожа обивки. Дернулась лошадь, видимо получив свою долю осколков, завалилась на бок. Я будто впал в ступор. И все, картинка рассыпалась на мелкие осколки, мое сознание отключилось…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Примечания

1

Спусковой крючок вынесен вперёд и расположен перед магазином и ударным механизмом. Этим существенно сокращается общая длина оружия без изменения длины ствола и, соответственно, без потерь в кучности и точности стрельбы, что важно на дальние дистанции.

2

Кандидат в мастера спорта.

3

Символ стабильности.

4

10 августа 2008 г., в ходе «принуждения к миру» Грузии, после того, как она начала военную операцию против Южной Осетии, спец. подразделениям ФСБ была поставлена задача скрытно проникнуть на три военных объекта на территории Грузии: РЛС (радио — локационная станция) в Анаклии, центр РЭР (радио электронная разведка) под Гори, РЛС ПВО на горе под Тбилиси, демонтировать блоки управления и другую аппаратуру, доставить их на территорию России, объекты уничтожить. Два первых объекта были захвачены и практически полностью вывезены, РЛС на горе под Тбилиси уничтожена.

5

На самом деле Георгий Гапон родился в 1870 году в селе Белики Кобелякского уезда Полтавской губернии. По семейному преданию, предками Гапона по мужской линии были запорожские казаки. Отец Гапона, Аполлон Фёдорович, был зажиточным крестьянином, мать — простой неграмотной крестьянкой.

6

Религиозно-этическое общественное течение в России конца XIX — начала XX веков. Возникло под влиянием религиозно-философского учения Льва Толстого. Проповедовали непротивление злу насилием, всеобщая любовь и нравственное самосовершенствование личности.

7

Главное военно-санитарное управление — в составе Генерального штаба Российской императорской армии, ведавшее всеми медицинскими вопросами в армии.

8

1848–1928 гг., доктор медицины, почётный лейб-медик, тайный советник, главный врач военного госпиталя в Царском Селе.

9

Настоятель церкви Мученика Иулиана Тарсийского — полкового храма лейб-гвардии Его императорского величества Кирасирского полка протоиерей Александр Евфимиевич Гнедовский (1855–1912).

10

В ХХI веке ул. Парковая.

11

Или будет располагаться.

12

Укороченной куртки плотного сукна.

13

Из кинофильма «Офицеры».

15

Заведовал канцелярией полка, в армии начала ХХI века — начальник строевой части.

16

1848–1907 гг. — генерал-лейтенант, командир Собственного Е. И. В. Конвоя.

17

Барон Мейендорф.

18

26-й президент США в 1901–1909 гг.

19

За посредничество в заключении мира в которой, он, кстати, в 1906 г. получил Нобелевскую премию мира.

20

Князь Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский (1857–1914) — министр внутренних дел Российской империи.

21

1833–1910 гг. граф — Статс-секретарь Его Императорского Величества.

22

Граф, в 1880–1881 гг. министр внутренних дел с расширенными полномочиями.

23

Карл I Карл Фридрих Александр, 1823–1891 г. — король Вюртембергский, Был женат на своей троюродной сестре, великой княжне Ольге Николаевне.

25

Принятое название Министерства иностранных дел Российской империи, так как именно здесь, на Певческом мосту по адресу: Дворцовая площадь д.6 оно располагалось с 1826 г.

26

Граф, министр иностранных дел Российской империи в 1900–1906 г.

29

Средней прожарки.

30

Барон, в 1902–1904 гг. посол России в Японии, 1904–1911 гг. — посол России в США.

31

Готовится с использованием пенок, снимаемых с налитых в широкую сковороду сливок. Получившиеся пенки выкладывают слоями в широкий сотейник поочерёдно со сваренной густой манной кашей, перемешанной с толчёными орехами, и доводят до готовности на слабом огне в духовке, после чего сверху украшают сухофруктами или поливают вареньем.

33

Орден Св. Станислава 3-й степени, самый младший в порядке старшинства российских орденов и является наиболее распространённой наградой. Награждались как военные, так гражданские чины. К знаку ордена за военные отличия прилагались два накрест лежащих поперек звезды меча.

34

1847–1909 гг., третий сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны, младший брат Александра III, главнокомандующий гвардией и Петербургского военного округа

35

Подразделение русской гвардии, осуществлявшее охрану царской особы.

36

1868–1927 гг., флигель-адъютант, полковник, в последствии генерал-лейтенант, начальник Военно-походной канцелярии императора Николая II

37

1859–1918 гг., генерал-адъютант Николая II.

38

1857–1932 гг., русский военачальник, впоследствии — генерал от инфантерии.

39

1863–1937 гг. — французский спортивный и общественный деятель, историк, педагог, литератор, барон. Инициатор организации современных Олимпийских игр.

40

Центральный пост во всех христианских церквях, цель которого — подготовка христианина к празднованию Пасхи. Установлен в память о том, что Христос постился в пустыне сорок дней.

41

Упрощенное название ордена Святого Станислава 3 степени.

42

Напиток типа пунша, приготавливаемый из алкоголя, фруктов и жжёного сахара, точнее — сахара, добавляемого в основную смесь путем плавления. Как вид пунша занимала почетное место в списке алкогольных предпочтений гвардейских офицеров.

43

Полковник Отдельного корпуса жандармов, с декабря 1903 г. — помощник начальника Санкт-Петербургского охранного отделения, фактически руководитель дворцовой полиции в Царском Селе, с мая 1905 г. — официально назначен начальником дворцовой полиции.

44

Ул. Садовая, 20, квартиры полицейских городовых.

45

У сотрудников Отдельного корпуса жандармов Российской империиформа была сине-голубого цвета.

46

Прозвище представителей военной контрразведки в Российской армии конца ХХ-начала ХХI века.

47

Врангель Анатолий-Нильс Андреевич, ген. — майор, обер — полицмейстер Царского Села в 1903-907 гг.

48

Марка сухого французского вина с зеленым ободком на горлышке бутылки.

49

Наиболее масштабное, и самое кровопролитное сражение периода русско-японской войны. Суммарные людские потери сражающихся армий превысили 160 тысяч человек.

50

Гражданский чин VII класса в Табели о рангах в России. Соответствовал чину подполковника в армии. Официальное обращение: «Ваше высокоблагородие».

51

Нашатырем.

52

1-й, 2-й (Царскосельский), 4-й (Императорской фамилии) Стрелковые батальоны, лейб-гвардии Кирасирский Его Императорского Величества полк, лейб-гвардии Гусарский Его Императорского Величества полк, Собственный Его Императорского Величества Конвой.

53

29 апреля 1857 — 4 февраля 1905 гг., пятый сын Александра II, Московский генерал-губернатор. Супруг великой княгини Елизаветы Федоровны, старшей сестры императрицы Александры Федоровны

54

Подозревая, что он является потенциальной целью террористов, в последнее время он ездил без охраны, даже без адъютанта, никого не желая подвергать опасности.

55

Каляев Иван Платонович, 1877–1905 гг., российский революционер, террорист, эсер, поэт.

56

Дети его родного брата Павла Александровича, которому было отказано в появлении в обеих столицах, поэтому они воспитывались в семье бездетного Сергея Александровича.

59

У которого, кстати, их было 7.

61

Прямые левой.

63

В ХХI веке — ул. Радищева.

64

На этом месте через 5–6 лет будет возведен помпезный особняк Кочубеев.

65

В ХХI веке ул. Красной Звезды.

66

Отец (франц.)

67

Врангель.

68

Соревнование по боксу (франц.)

69

В ХХI веке здесь расположен Дворец бракосочетаний.

70

1878–1918 гг., четвёртый сын Александра III, младший брат Николая II.

71

Свиты Его Величества генерал-майор, 1901–1905 гг. — командир Лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка, дислоцирующего в Гатчине.

72

Яков Васильевич Захаржевский, 1780–1865 гг., — генерал от артиллерии, участник войн с Наполеоном, управляющий Царскосельским, Петергофским и Гатчинским дворцовыми управлениями.

Content

Валерий Мелик
КОРНЕТ ИЗ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания