Жан-Кристоф Рюфен

Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

© Jean-Christophe Rufin, 2013

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Организация

Человек, до выхода в путь ничего не знающий про Компостелу, как не знал и я, представляет себе старую дорогу среди травы и паломников, в основном одиночек, которые топчут ее своими ногами и не дают ей зарасти. Но это грубая ошибка, и человек очень быстро исправляет ее, когда идет получать знаменитый креденсиаль (credencial) – документ, без которого нельзя получить доступ в убежища для паломников.

Тогда он узнает, что Путь – предмет если не религиозного поклонения, то как минимум страстной любви, и эта любовь объединяет многих, кто прошел по Пути. За старой дорогой стоит целая организация – ассоциации, печатные издания, проводники, постоянные работающие посты специализированной помощи. Путь – это сеть организаций, международное братство, своего рода интернационал. Никому не запрещено вступить в эту организацию, но с первой минуты вашего выхода на Путь она напоминает вам о себе, вручая вам этот креденсиаль – сертификат паломника. Креденсиаль – гораздо больше, чем забавный кусок картона, оформленный «под старину». Раз вы должным образом зарегистрированы, то в будущем, как «бывший паломник», станете получать научные журналы, приглашения на пешие прогулки. Жители некоторых городов имеют даже право освежить свои воспоминания на организованных для них встречах с теми, кто недавно вернулся с Пути. Эти дружеские встречи за стаканом вина называются «Вино паломника».

Я открыл для себя этот мир в один дождливый день, войдя в маленькую лавочку на улице Канет в Париже, в квартале Сен-Сюльпис, где расположилось Общество друзей святого Иакова. Среди баров – филиалов более крупных заведений, среди магазинчиков с тряпьем это здание сразу бросается в глаза. Его приятно пахнущий зал напоминает приходскую церковь. А на пыльном беспорядке загроможденного вещами зала лежит печать, которой отмечены все помещения общественных организаций и которую невозможно подделать. Дежурный, принявший меня, был уже немолод. Его можно было бы назвать престарелым, но в словаре друзей святого Иакова нет такого слова. Кроме него, в лавке никого не было, и я подумал, что разбудил его, если бы он не прилагал огромные усилия, чтобы выглядеть занятым. Сюда еще не добрались современные информационные технологии. Здесь по-прежнему царствуют карточки из желтоватого бристольского картона, напечатанные на ротаторе буклеты и расплывчатые штемпели – оттиски металлической печати с подушкой для чернил.

Когда я объявил о своем – еще не окончательном, как я думал, – намерении пройти по Пути Святого Иакова, у меня было не совсем спокойно на душе. Это место походидо на исповедальню. Я еще не знал, что мне не будут задавать вопрос «зачем?», и принялся обосновывать свое решение, но мои доводы, разумеется, звучали фальшиво. Дежурный улыбнулся и вернулся к практическим вопросам – имя, фамилия, дата рождения.

Постепенно он подвел меня к важному вопросу – желаю я вступить в общество с подпиской на его бюллетень – это дороже, или без подписки, то есть за минимальную плату. Он назвал мне цену для каждого из двух вариантов. Разница в несколько евро казалась ему достаточно большой, чтобы пуститься в пространные объяснения по поводу того, что именно получает вступающий в каждом случае. Я посчитал это достойным похвалы желанием проявить солидарность и не лишать Пути даже самых бедных просителей. Но потом, в дороге, я понял, что дело было совсем в другом: паломники постоянно заняты тем, что ищут способ за что-то не заплатить. Часто эта экономия не вызвана необходимостью, а представляет собой своего рода спорт и является знаком принадлежности к клубу. Я видел, как вполне обеспеченные путники очень долго высчитывали, что для них выгодней – купить сэндвич (один на четверых) в баре или пройти еще три километра и купить его в булочной, существование которой они лишь предполагают. Паломник к святому Иакову – по-французски «жаке» – не всегда – и даже далеко не всегда беден, но ведет себя как бедняк. Это объясняется одним из трех обетов, которые со времен Средневековья дают те, кто посвящает себя служению Богу, – бедность, целомудрие и послушание; но это можно назвать и просто скупостью, а паломников скрягами.

Но чем бы ни объяснялся это обычай, после того как вы получили креденсиаль, от вас ожидают, что вы будете его соблюдать и вести себя соответствующим образом. Идет паломник к Богу или нет – это его дело, но в пути он обязательно должен тянуть черта за хвост.

Разумеется, вы встретите и много таких людей, которые уютно обустроили свое паломничество – путешествуют из отеля в отель, пересаживаясь из автобуса класса люкс в услужливо поданное такси. У жаке вошло в обычай говорить об этом сладким голосом: «Каждый проходит свой путь так, как желает». Однако не нужно много времени, чтобы понять, что за этой внешней терпимостью скрыто глубокое презрение «настоящего» паломника к «мнимому». Настоящего узнают по расходам: он старается потратить как можно меньше денег. Конечно, случается так, что «настоящий» паломник, не имея другого выбора, когда он болен или убежища для паломников переполнены, вынужден остановиться в гостинице – если есть возможность, то скромной – и стать соседом путешественников класса люкс. Но будьте уверены: там он в полной мере подчеркнет свое отличие от них: например, съест все конфеты, которые были положены в блюдце на регистрационной стойке.

Я еще не знал этих обычаев и совершил первую оплошность – с небрежностью короля согласился на вступление с подпиской на бюллетень и, самое главное, дал понять, что лишние три евро для меня не проблема.

Дежурный поблагодарил меня от имени общества, но его тонкая улыбка достаточно ясно давала понять, что он меня жалеет: «Прости его, Боже: он (еще) не ведает, что творит».

Креденсиаль, который выдает Общество друзей святого Иакова, представляет собой сложенный гармошкой кусок желтоватого картона. Правда, он не слишком красив, и предполагаемый будущий паломник смеется, возвращаясь домой. Этот документ на бумаге, которая, несомненно, была использована и переработана уже три раза, где большими квадратами отмечены места, куда после каждого этапа должен быть поставлен штемпель, выглядит и впрямь не очень серьезно. Но с креденсиалем дело обстоит так же, как со всем остальным: его настоящую ценность узнаешь только на Пути.

После того как ты сто раз будешь шарить в рюкзаке, разыскивая этот кусок картона, вынимать его оттуда мокрым от дождя и искать батарею отопления (которой нигде нет), чтобы высушить, после того, как будешь бояться потерять его, а потом лихорадочно искать под недоверчивым взглядом подозрительного владельца гостиницы; после того, как, пройдя очередной утомительный этап, ты, победитель, каждый раз будешь класть его на стол служащего в туристическом бюро, и тот, изобразив на лице отвращение, будет слегка касаться его своей официальной печатью, показывая, что боится ее испачкать; после того, как ты, придя в Компостелу, гордо развернешь его перед чиновником из мэрии, чтобы тот написал для тебя на латыни сертификат паломника, ты поймешь, чего стоит эта реликвия. После возвращения паломник хранит креденсиаль среди предметов, принесенных с Пути.

Хотя, конечно, ничего общего между ними нет, я бы сравнил мой помятый, покрытый пятнами и выцветший под солнцем креденсиаль с теми бумагами, которые привез из плена мой дед. Это были талоны на еду и на лечение в больнице, и для депортированного человека они, должно быть, имели огромную ценность; я представляю себе, как заботливо он их хранил на своем теле.

Разница между пленом и Путем в том, что Компостела – не наказание, а добровольное испытание. По крайней мере, так считают, хотя опыт быстро начинает противоречить этому мнению. Каждый, кто идет по Пути, рано или поздно начинает думать, что осужден на это. То, что приговор вынес он сам, ничто не меняет: наказания, которые человек накладывает на себя сам, часто бывают не менее суровы, чем те, которыми карает людей общество.

Человек уходит к святому Иакову с мыслью о свободе и скоро оказывается просто каторжником Компостелы среди других себе подобных. Грязный, ослабший от усталости, вынужденный нести на себе свой груз в любую погоду, каторжник Пути узнает радости братства так же, как пленные и арестанты. Сколько раз, сидя на земле перед гостиницей среди других убогих странников, растирая руками натруженные ступни, жуя плохо пахнущую еду, купленную по смешной цене, высокомерно игнорируемый обычными прохожими – свободными, одетыми и хорошо обутыми, я чувствовал себя зэком вроде Солженицына, одним из нищих оборванцев с Пути, которых называют паломниками!

Вот на что обрекает человека креденсиаль. После того, как ты возвращаешься домой, самым невероятным кажется, что ты еще и заплатил за него.

Исходная точка

Однако читателю еще нужно узнать, о чем именно идет речь. Тот креденсиаль, который я называю «настоящим» и который считают настоящим все паломники, достойные этого названия, выдается по месту жительства и сопровождает своего владельца на протяжении долгого пути. Однако путник быстро обнаруживает, что на каждом этапе, в том числе и на последних, можно обзавестись таким же документом. Истинные паломники считают обманщиками и самозванцами тех, кто прошел лишь последние километры Пути, но имел при этом наглость купить себе креденсиаль. Как будто короткий туристический поход длиной в несколько дней можно приравнять к бесконечному пути паломников, вышедших из Франции или из других европейских стран! В таком отношении есть немного снобизма. Но, идя по Пути, человек постепенно понимает, что в этом мнении есть доля правды. Нужно признать, что время играет важнейшую роль в формировании «настоящего» ходока.

Путь – это магическое влияние времени на душу. Его действие не может быть ни мгновенным, ни даже быстрым. Его ощущает лишь тот паломник, который много недель день за днем проделывает этот путь на своих ногах. Кроме немного ребяческой гордости, которую он чувствует оттого, что приложил много сил, в отличие от тех, кто считает достаточным пройти всего восемь дней, он постигает другую истину, в которой меньше гордыни и больше глубины: короткого похода недостаточно, чтобы избавиться от прежних привычек. Такой поход не преобразует человека коренным образом. Камень остается необработанным, потому что требуется более долгое усилие, чтобы его обтесать, – нужно больше холода и больше грязи, больше голода и меньше сна.

Вот причина, по которой на пути в Компостелу главное – не конечный пункт, общий для всех, а исходная точка. Именно она определяет место человека в иерархии паломников. Между ними существует система тонких различий. Когда два пеших странника встречаются, они не спрашивают друг друга «Куда ты идешь?», потому что ответ ясен без слов, и не спрашивают «Кто ты?», потому что на Пути каждый паломник, кем бы они ни был, – только бедный жаке. Они спрашивают: «Откуда ты идешь?» И ответ сразу позволяет понять, с кем имеешь дело.

Если паломник выбрал исходный пункт, который находится всего в ста километрах от Сантьяго, он, вероятно, всего лишь охотник за сертификатом: сто километров – минимальное расстояние, которое надо пройти, чтобы получить знаменитую компостелу – сертификат на латыни, удостоверяющий, что человек совершил паломничество. К этому отличию, полученному с минимальной затратой сил, «настоящие» паломники относятся с плохо скрываемой иронией. На деле членами братства паломников-ходоков признают друг друга лишь те, кто ходил к святому Иакову по одному из больших испанских путей – от Пиренеев. Достойными местами начала Пути считаются города Сен-Жан-Пье-де-Пор, Андай и Сомпор. К ним добавляют еще Овьедо, проявляя терпимость ради славной истории. Хотя дорога из Овьедо, столицы провинции Астурия, гораздо короче, этот «камино примитиво» – первоначальный путь вызывает уважение по двум причинам. Во-первых, он проходит через высокие горы и отличается сильными перепадами высот; а во-вторых, и это главное, именно этим путем ехал в IX веке король Альфонсо, чтобы увидеть прославленные останки апостола Иакова, которые тогда только что обнаружил один монах.

Подавляющее большинство паломников идут по этим классическим маршрутам – либо по «примитиво», либо от французской границы. Однако среди них встречаются и такие – их немного, кто пришел из более далеких мест. Разумеется, вид у них не блестящий, а у некоторых даже явно болезненный. Еще немного, и вы решите, что у них слабое здоровье. Правда, они часто подчеркивают свою слабость, чтобы впечатление от их подвига было полным. На вопрос «Откуда ты идешь?», который им задает уверенным тоном уверенный в ценности своих заслуг паломник, начавший путь от подножия Пиренеев, они отвечают, немного помолчав в притворной нерешительности и скромно опустив глаза: «Ле Пюи» или «Везле» (это старинные французские города. Ле Пюи находится в исторической области Овернь, в центральной части Франции, одна из исходных точек Пути Святого Иакова. Везле – в Бургундии, тоже на Пути Святого Иакова. – Пер.). Присутствующие встречают эти славные имена молчанием и сняли бы шапки в знак уважения, если бы те были у них на головах. Нанеся этот первый апперкот, такой выдающийся паломник, как правило, добавляет цифру, которая нокаутирует противника. «Сто тридцать два дня», – провозглашает он. Столько дней он с утра шагал по дороге.

Я шел по пути вместе с молодым студентом, который начал паломничество из Намюра. Он нес с собой огромный рюкзак, наполненный бесполезными вещами, которые набрал в пути и хранил как сувениры. В дороге мне встретились австралийки, которые шли из Арля, и немец, вышедший из Кельна.

Переправляясь на пароме через одну из речек, зигзагами прорезающих побережье Кантабрии (Кантабрия – провинция в Испании. – Пер.), я встретился с уроженцем Верхней Савойи, который вышел на Путь из своего дома в Маринье над Женевой. Потом я регулярно сталкивался с ним. Он был не очень хорошим ходоком, немного уклонялся в сторону от дороги, и часто ему случалось заблудиться. Но каким бы он ни был, для меня он стоял на пьедестале, потому что смотрел на меня с высоты своих двух тысяч километров.

Кажется, некоторые паломники приходят из еще более далеких мест. Таких я не встречал, и у меня нет ощущения, что многие люди имели счастье их видеть. Это сказочные персонажи, герои легенд Пути. Таких легенд немало, и паломники рассказывают их друг другу шепотом по вечерам. Эти люди, пришедшие из Скандинавии, России или Святой Земли, – великолепные вымыслы. Благодаря этим образам паломничество имеет конец – Компостелу. На картах паломничества к святому Иакову можно увидеть все эти тропы, которые стекаются к Пиренеям, как водяные струи к воронке, а потом проходят по Испании. Вся поверхность Европы исчерчена этими линиями, которые пробуждают мечты.

Разумеется, исходный пункт – еще не все: и в этом случае есть способы обмануть. Самый распространенный из них – проделать Путь по частям. Поэтому иногда можно встретить ходоков, которые при игре в объявления вынимают крупную карту – Везле, Арль или Париж. Но если человек слишком чист и недостаточно утомлен для того, кто прошел те сотни километров, о которых он говорит, у собеседников мгновенно возникает сомнение. Чтобы выяснить, верны ли подозрения, достаточно задать убийственный вопрос: «Ты прошел весь путь… за один раз»? Тогда хвастун опускает голову, смущенно кашляет и признается, что прошел этот путь за десять лет, отрезками длиной в одну неделю. На самом деле он вышел на дорогу вчера. «Каждый проходит свой путь так, как желает». С этим я согласен, но все-таки не надо принимать детей Бога за диких уток.

Почему?

Совершенно ясно, что другие задают себе этот вопрос, даже если они не задают его вам.

Каждый раз, когда вы после возвращения будете говорить: «Я ходил пешком в Компостелу», заметите в глазах людей одно и то же. Сначала во взглядах отразится удивление («для чего он туда ходил?»), потом вас начнут пристально украдкой рассматривать, и взгляды отразят недоверие.

Очень быстро ваши слушатели придут к заключению, которое само напрашивается: «У этого человека, должно быть, какая-то проблема». Они почувствуют себя неловко, и вы заметите это. К счастью, мы живем в мире, где терпимость считается достоинством, и потому ваш собеседник быстро придет в себя. Он изобразит на лице восторг, который будет означать одновременно радость и изумление: «Как тебе повезло!» «Если уж лгать, то лгать убедительно и пылко», – решит он и добавит: «Я сам мечтаю когда-нибудь пройти по этому пути…»

Как правило, разговор на тему «почему» на этом заканчивается. Признав, что он строит те же планы, что и вы, собеседник этим избавляет и вас, и себя от рассуждений о причинах, которые могут побудить взрослого человека нормального телосложения пройти пешком примерно тысячу километров с мешком на спине. Теперь можно сразу же перейти к «комментариям»: «Ты был один? Через какие места ты проходил? Сколько времени это у тебя заняло?»

Хорошо, что события разворачиваются именно так. Потому что в тех редких случаях, когда мне задавали в лоб вопрос «Почему вы ходили в Сантьяго?», мне было очень трудно на него ответить. И причина этого – не стыдливость, а сильная растерянность.

Вместо того чтобы показать другим свое смущение, лучше дать в ответ несколько указаний, если надо, придумав их. Так вы сможете избежать любопытства того, кто вас расспрашивает, и направите его по ложному следу. «На памятниках старины в городе, где я провел детство, были ракушки – символ святого Иакова» (фрейдистский след). «Я всегда восхищался всеми великими паломничествами, которые существуют в мире» (экуменический след). «Я люблю Средние века» (исторический след). «Я хотел идти к заходящему солнцу, пока не дойду до моря» (мистический след).

«Мне было необходимо размышлять». Этого ответа больше всего ожидают собеседники; обычно они даже считают его правильным. Но он не подразумевается сам собой. Разве нельзя, да и не лучше было бы размышлять, оставаясь дома и удобно устроившись в кровати или кресле? В крайнем случае, почему бы не совершить короткую прогулку по знакомым местам?

Как объяснить тем, кто этого не пережил, что Путь заставляет забыть причины, которые заставили человека вступить на него? Таково действие Пути, и может быть, это одно из его достоинств. Путь заменяет путаницу многочисленных мыслей, которые побудили человека выйти на дорогу, простой очевидностью ходьбы. Ты в дороге, вот и все. Именно так объясняется проблема «почему» – с помощью забвения. Человек уже не знает, что было раньше. Как те открытия, которые разрушают то, что было до них, паломничество в Компостелу тиранически и тоталитарно уничтожает размышления, которые привели тебя к решению его предпринять.

Ты уже ощущаешь глубинную природу Пути. Путь не добродушен, как думают те, кто не отдавал себя в его власть. Путь – это сила. Он навязывает вам себя, он хватает вас и насильно обтесывает. Он не дает вам слово – он заставляет вас молчать. К тому же большинство паломников убеждены, что ничего не планировали сами – «так сложилось». Не они пошли по Пути, а Путь захватил их и потянул за собой. Я осознаю, что такие утверждения звучат подозрительно для тех, кто не имеет такого опыта. Я сам перед тем, как отправиться в путь, пожал бы плечами, услышав подобные заявления. От них слишком сильно пахнет сектантством. Они противоречат разуму и потому возмущают его.

Однако я очень скоро обнаружил, что они верны. Каждый раз, когда речь шла о том, чтобы принять решение, я чувствовал внутри себя мощное действие Пути. И Путь убеждал меня, если только не побеждал.

Вначале я просто хотел проделать большой пеший поход в одиночестве. Это был для меня спортивный вызов, способ сбросить несколько килограммов, подготовка к горному сезону, очищение ума перед редактированием новой книги, возврат к необходимому смирению после периода официальных функций и почестей – все сразу, а не что-то одно из этого. Я не собирался идти именно по Пути Святого Иакова. Было много возможностей, которые я рассматривал, по крайней мере, я так думал. Я был еще на той стадии, когда будущий путешественник мечтает над книгами и рассказами, смотрит фотографии и интернет-сайты. Мне казалось, что я свободен в своих решениях и независим. Будущее показало, что я не прав.

Понемногу мой выбор сокращался и сузился (внимание! внимание!) до нескольких маршрутов, которые вели в сторону Сантьяго.

Под конец я оставил только два варианта – пиренейский Высокий Путь и Путь в Компостелу с севера. Оба маршрута начинаются из одного и того же места – Андая. Значит, можно было отложить решение до самого конца. Я мог бы даже сделать выбор в последнюю минуту, уже прибыв на место. Я приобрел снаряжение, которое подходило для обоих маршрутов. Высокий Путь пересекает горный массив Пиренеев с запада на восток. Возможны несколько вариантов – по тропам или вне тропы. Занимает он примерно сорок дней. Эта дорога более высокогорная и более дикая, чем Путь. Поэтому я готовился к долгому почти автономному походу в условиях холода. Если я выберу Путь Святого Иакова, мне будет нужно только выбросить из снаряжения несколько предметов, предназначенных для пути по высоким горам, и я буду готов. Я считал себя хитрым и думал, что сохранил свою свободу до самого конца.

Внешние причины помогли мне рационально обосновать окончательное решение. В последний момент оказалось, что Высокий Путь недоступен, потому что «еще слишком рано, в это время года некоторые участки могут быть трудными и т. д.». Я выбрал Путь в Компостелу. Честно говоря, я понимал, что лишь уступал все более сильному мистическому притяжению Пути. Какие бы рациональные объяснения я ни находил, на самом деле никогда всерьез не собирался идти по какому-то другому маршруту. Разнообразие проектов было лишь самообманом, удобным средством замаскировать неприятную истину – то, что на самом деле у меня не было выбора. Вирус святого Иакова уже глубоко внедрился в меня. Я не знаю, кто заразил или что заразило меня им. Но после инкубационного периода, когда болезнь была незаметна, она вспыхнула, и я ощутил все ее симптомы.

Любовь в Пути

Как паломник выбирает начальную точку пути? Тут возможны два основных принципа, которые маршал Лапалис мог бы сформулировать так: или человек начинает путь из своего дома, или из другого места. Этот выбор серьезней, чем кажется, и многие паломники признались мне, что он был для них трудным. Идеальный вариант (так мне кажется потому, что он не мой) – сделать как тот человек из Верхней Савойи, о котором я говорил. Выйти из своего дома, обнять на прощание жену, детей и погладить собаку, которая машет хвостом, потому что надеется пойти с вами, закрыть за собой садовую калитку и отправиться в путь.

Те, кто не имеет этой возможности из-за того, что живут слишком далеко или не имеют достаточно времени, должны приблизиться к цели – подъехать как можно ближе к Испании, укоротить путь, чтобы он был им впору. Они отправляются в дорогу не из дома, но в таком случае – откуда? Подходящих маршрутов много, а возможных исходных точек несчетное множество. Выбор оказывается трудным. Он зависит от нескольких объективных причин: запаса времени, которым вы располагаете; мест, где желали бы побывать; путеводителей, которые купили; рассказов, которые могли услышать от друзей. Однако на выбор влияют и другие, более тонкие причины, в которых иногда трудно признаться.

Лучше сразу сказать о том, что читатель все равно рано или поздно узнает и что не сможет удивить его сильней, чем удивило меня: Путь – место любовных встреч, если не сказать любовных похождений. Это его свойство влияет на многих паломников, особенно в выборе начальной точки. Но нужно еще учитывать, какую потребность из мира чувств должно удовлетворить паломничество. На самом деле есть несколько типов любовного поведения на Пути.

Первый тип – поведение влюбленных, которые уже встретили родственную душу, но недавно. Дружки с подружками, пары, которые уже живут вместе, женихи с невестами – все они принадлежат к этой категории. Часто они очень молоды. Это полные здоровья голубки в кроссовках «Найк» и с наушниками на голове. Им нужно дать своим отношениям завершающий толчок, который приведет их к алтарю, в мэрию или по меньшей мере к колыбели. Путь для них – возможность нежного сближения. Он и она идут, взявшись за руки, вдоль шоссе, и, когда мимо проезжает грузовик, нежная дрожь пробегает по спинам и сближает влюбленных паломников. Они идут из церкви в церковь по святой дороге, и более страстный из них надеется, что на ней есть достаточно подсказок для другого. По вечерам в монастырях начинается веселая пантомима – ласки обнаженных тел под взрывы буйного смеха в умывальных комнатах, которые догадливые монахи специально оставляют общими для мужчин и женщин. Пары шепчутся и воркуют на койках и, не имея возможности с удобствами перейти от слов к делу, обещают друг другу вечную любовь и верность.

Для этих влюбленных Путь полезен, но не должен быть слишком долгим. Они идут по нему группами из нескольких пар, и через несколько дней их чувства могут начать отклоняться от нужного направления. Жениху хочется смотреть на глубокий вырез одежды, в котором видна грудь не его невесты. А девушка, в душе которой происходит борьба, вполне может делать сравнения, и результат не всегда будет в пользу того, кто привел ее сюда. Поэтому такие пары берегут свои силы для последних километров и проходят лишь завершающие этапы. Их можно встретить в большом количестве на тропах Галисии. Как птицы, которые указывают путешественнику, что море рядом, они служат паломнику знаком того, что Компостела близко.

Вторая категория – совсем другая. Это путники, которые ищут любовь, но еще не нашли. Такие люди обычно бывают старше. Они узнали жизнь, иногда любили и даже были в браке. Потом что-то разрушило их счастье, и им приходится начинать все сначала. В какой-то момент им приходит на ум, что Путь – подходящее решение. Он ближе к реальному миру, чем сайты знакомств в Интернете, и позволяет оказаться рядом с живыми людьми, состоящими из мяса, костей и пота. Усталость в походе смягчает сердца. Жажда и мозоли на ногах сближают, позволяя оказать помощь или получить ее. Тот или та, к кому безжалостен город со своей ужасной конкуренцией и тираническими моделями отношений, в которых нет места для толстых, худых, старых, некрасивых, бедных, безработных, обнаруживает, что равенство, царящее среди паломников, дает шанс каждому.

Эти люди предпочитают начать Путь с очень далекой точки, чтобы использовать все шансы, – и чем менее благосклонна к ним природа, тем длинней он должен быть. На протяжении многих сотен километров вы встречаете таких паломников и наблюдаете за ними. Вы видите, как эти калеки любви приближаются друг к другу, присматриваются, расходятся или объединяются. Видите, как они промахиваются по своей цели, как иногда они бывают жестоки с тем или той, кто охотно распахнул бы для них свое сердце, но им не нравится. Видите разочарование, когда, например, женщина проходит несколько этапов рядом с тем, кто мог бы стать великой любовью, которую она так искала, и вдруг он, поднимаясь по склону, признается ей, что женат и любит свою жену. Но на ваших глазах образуются и настоящие пары, и вы надеетесь, что они будут счастливы.

Девушки часто идут по Пути группами. Несомненно, это им нужно, чтобы набраться мужества. Некоторые шли из очень далеких мест и прошагали через всю Францию, но, увы, не встретили того, кого надеялись найти. Они отважно входили в Испанию, и часто после еще нескольких этапов одна из них исчезала – уходила с другой группой, чтобы попытать счастья рядом с другим прекрасным принцем. Это звучит довольно глупо, но, когда я наблюдал такие случаи, мне приходила на ум поговорка «найти башмак себе по ноге».

Путь суров, но иногда он бывает добрым и исполняет самые тайные желания паломника. Нужно только быть упорным и настойчивым.

Рассказывают, что один аккордеонист зарабатывал себе на жизнь, играя на своем инструменте на каждой остановке Пути. В то время он только что развелся с женой и был несчастен. Поэтому я предполагаю, что он играл грустные жалобные мелодии и не имел большого успеха у женщин. Придя в Компостелу, он вступил в ассоциацию музыкантов и встретил там немку со схожей судьбой, что и у него. Они поженились и теперь каждый год возвращаются на Путь. Теперь они играют вдвоем очаровательную веселую музыку. Несомненно, эта история слишком красива, чтобы быть правдой, но такие легенды поддерживают надежду в сердцах тех, кто поручает себя святому Иакову, чтобы не быть больше несчастным.

Третья категория, менее романтичная, но не менее трогательная, – это люди, которые когда-то давно полюбили и связали себя узами законного брака, но любовь с годами настолько износилась, что теперь им хочется лишь одного – снова обрести свободу. Это ласковая свобода: она не разбивает прежнюю связь полностью и не причиняет боли другому. Благодаря счастливому и весьма уместному заступничеству святого Иакова она позволяет человеку вздохнуть легче.

К этой категории принадлежал волонтер из Общества друзей святого Иакова, который принял меня в Париже и выдал мне креденсиаль. Когда я попросил этого человека рассказать мне о его собственном паломничестве, он рассказывал со слезами на глазах. Несмотря на пожилой возраст, он очень легко перенес трудности похода. Завоеванная свобода так опьянила его, что, дойдя до Компостелы… он не остановился! Он пошел дальше по тропе, которая спускается к Португалии. Если бы через Атлантический океан был перекинут мост до Бразилии, этот человек без колебаний пошел бы по нему. Мой несчастный собеседник вспоминал о своем безумии с ностальгической улыбкой. Когда я спросил его, чем закончился поход, он нахмурился. Я понял: его жена, должно быть, летела самолетом, а потом ехала на двух поездах и двух автобусах, чтобы найти его и вернуть домой. Но он уже узнал вкус свободы и не мог от нее отказаться. На следующий год он снова отправился в паломничество и с тех пор все время надеялся уйти снова.

Он спросил меня, каковы мои намерения, то есть откуда я собираюсь начать Путь? Я еще не думал об этом. Я не принадлежал ни к одной из вышеперечисленных категорий, и потому сентиментальные соображения не подсказывали мне выбор. Я хотел лишь идти – и все. И я сказал волонтеру только, что собираюсь выйти из Андая, а поскольку еще не уверен, возможно, пойду по пиренейскому Высокому Пути. Он посмотрел на меня иронически и сказал:

– Вы сможете поступить так, как захотите.

Это была антифраза – фраза, составленная из слов, противоположных по значению словам той фразы, которая у человека в уме (такая антифраза – вид шарады. – Пер.). За ней скрывалась уверенность, которая имела прочные корни в его душе, а теперь так же прочно укоренилась в моей: когда дело идет о Пути, человек никогда не знает, чего он хочет. Можно рассуждать, можно строить другие планы, но Путь всегда притягивает к себе человека и уносит его. Так и произошло.

Поэтому человек из общества не стал обращать внимание на мои сомнения, а запомнил лишь слово «Андай».

– Если вы выходите из Андая, то пойдете по Северному Пути, – сказал он.

У паломников, идущих к святому Иакову, есть два основных пути по Испании, которые начинаются от французской границы. Первый называется Французский Путь, и на нем есть лишь один трудный участок – переход через Пиренеи по Ронсевальскому ущелью. Подавляющее большинство паломников идут по нему. В некоторые дни из его исходной точки, города Сен-Жан-Пье-де-Пор, выходят сто пятьдесят паломников.

Другой путь пролегает вдоль побережья и называется Северным. Считается, что там меньше дорожных указателей и что он более трудный. Он начинается во французской Стране Басков и проходит через прибрежные города Сан-Себастьян, Бильбао, Сантандер.

– Северный Путь! – тяжело дыша, сказал мне волонтер. – Вам нужно выбрать Северный Путь. Я прошел его, да, но только во второй раз. Представляете, мне это запретили!

– Запретили?

– Это так говорится. Когда я пришел получать креденсиаль, как вы сегодня, мне попался человек, который…

В его глазах блеснула ненависть.

– Который сказал мне, что я слишком стар! – произнес он резко, словно выплюнул. – Сказал, что я не выдержу этот поход. Из-за него я сначала прошел по Французскому Пути. Но я был в бешенстве, месье, просто в бешенстве! На следующий год я сказал жене: в этот раз пойду по Северному Пути. И я его прошел.

– И что же?

– А то, что у меня, ясное дело, не было никаких трудностей! Тридцать километров в среднем за день, а я не спортсмен!

Наступила тишина. Мне стало немного не по себе: так сильна была вспышка его чувств. Но я еще просто не знал, что такое Путь. Когда этот человек внезапно взял меня за руку, я вздрогнул.

– Идите, месье! – крикнул он мне. – Идите по Северному Пути. Поверьте мне, он самый красивый, самый!

Я поблагодарил его и обратился в бегство, говоря себе, что это паломничество явно занятие для ненормальных фанатиков и что мне лучше проявить благоразумие и остаться на моих горных тропинках. Я твердо решил, что пойду по пиренейскому Высокому Пути.

Однако через восемь дней я шел в Компостелу по Северному Пути.

Я отправляюсь в путь

До Андая я ехал скоростным поездом Национального общества французских железных дорог. Говоря по правде, чувствуешь себя чуть-чуть смешным в снаряжении паломника, когда едешь со скоростью двести километров в час в удобном вагоне. А когда поезд уезжает, оставив тебя одного на платформе, ты чувствуешь анахронизм своего плана. Какой смысл в XXI веке проделывать такой путь пешком? Ответ на этот вопрос далеко не очевиден. Но у вас совершенно нет времени, чтобы развить эту мысль: ветер с Атлантики продувает насквозь пустую платформу, и это холодный ветер, потому что майское тепло быстро рассеивается под его порывами. Все другие путешественники уже ушли, весело катя свои сумки на колесах. Ты немного приминаешь вещи в своем плохо завязанном вещевом мешке, взваливаешь его на спину, и он уже кажется тяжелей, чем был дома.

В этот первый вечер в Андае я ограничился тем, что перешел через вокзальную площадь и поднялся по очаровательной – а значит, туристической – улочке до гостиницы, где я заказал себе номер.

Мне очень хотелось в последнюю ночь перед выходом в путь позволить себе эту роскошь – настоящую комнату в настоящей гостинице, которая имеет голубую вывеску с буквой «H» и звездочкой (звездочка всего одна: надо все же быть скромным). В тот момент, когда ты уходишь из Франции по пути бродяг, нет никаких причин отказывать себе в удовольствии. Незачем отказываться от крошечной комнаты, где пахнет плесенью; от душа, который рассчитан на тощего ребенка; от неприятного хозяина, который зло смотрит на тебя и требует, чтобы ты заплатил сейчас же; от пьянчужек, которые горланят под твоим окном до поздней ночи. Хорошо унести с собой свежее воспоминание о родной стране. Знакомство с андайской гостиницей придало мне бодрости, и я, не закрыв глаз за всю ночь, уже в 7.30 снова оказался на улице. Не теряя времени на осмотр Андая (несомненно, очень красивого города), я направился к мосту Сантьяго. Этот мост – часть автомагистрали; он переброшен через реку Бидассоа и по нему лежит путь в Испанию.

Я помнил очень подробные описания этих мест в путеводителе, который взял с собой и перечитал уже сто раз. Каждый перекресток был мне знаком. Даже скоростные автострады имели для меня свое особое очарование: это были линии с дорожной карты, но дополненные цветом – серой краской асфальта. В эти первые мгновения пути человек еще не осознает, что такое Путь, не может измерить его величину и огромную протяженность. Проходя через Ирун (город на севере Испании. – Пер.), я чувствовал себя так, словно просто был в долгой прогулке и, главное, плохо выбрал место для нее.

Потом я вышел из этого города, но по-прежнему был на ногах. Я купил бутылку воды у ворчливого бакалейщика. Покинув лавку, я понял, что она стоит как раз перед развилкой, после которой Путь идет через поля. Должно быть, все паломники заходят к этому человеку, и их посещения из развлечения превратились для него в часть обычной жизни. Причем в не самую приятную ее часть, учитывая, как мало они потребляют. Я и сам после долгих размышлений решил купить только полбутылки: поблизости обязательно должны быть родники. Бакалейщик горько вздохнул, когда клал в кассу мои тридцать пять сантимов.

Утолив жажду, я перешел через шоссе и зашагал по тропе, которая наконец-то вела к зеленым зарослям. Чуть дальше эта тропа приобрела совершенно старинный вид, и мост, по которому она пересекала маленькую речку, был каменным.

Каким сильным было мое радостное волнение паломника-новичка! Мне хотелось петь. Мне казалось: еще немного – и я окажусь в лесу Броселианд (волшебный лес в средневековых французских легендах. – Пер.), встречу рыцарей и пройду мимо каменных монастырей. Нет смысла уточнять, что я легко прихожу в восторг. У меня есть лишь одно лекарство от этих увлечений – придумывать истории и писать романы. Отправившись к святому Иакову, я, сам того не зная, нашел новое средство против своих вспышек энтузиазма. Дело в том, что Путь полон контрастов и регулярно остужает пылкое воображение. Я бы осмелился сказать, что он обуздывает чувства паломника. Мне казалось, что я погрузился в природу, но на самом деле я ошибался. Это был ложный сигнал, и я лишь едва попробовал природу на вкус. Очень скоро вокруг снова появились стены из блоков, жалкие огороды, сады с растениями в кадках и собаки-шизофреники, которые сидят на цепи и обучены приходить в ярость, как только к ним приближается прохожий.

От всего этого восторг мгновенно проходит. Может быть, его можно стимулировать искусственно. Но нужно много вина или марихуаны, чтобы принять этих дворняг за изрыгающих огонь демонов, а старую сеньору, которая выходит на порог своего дома и кричит на них, – за Дульсинею Дон Кихота.

Правда, паломник очень быстро разочаровывается в нашем мире на этом Пути, который, как полагают, должен заставить подняться из глубины лет давно пережитые чувства. По моему мнению, достаточно примерно двух часов, чтобы вернуться к реальности и прояснившимся взглядом увидеть, что Путь – это только дорога. Он поднимается, спускается, бывает скользким, вызывает жажду, хорошо или плохо обозначен указателями, идет вдоль дорог или теряется в лесах. Каждое их перечисленных обстоятельств имеет свои преимущества, но также создает много неудобств. Короче говоря, когда человек покидает царство мечты и фантазий, Путь резко и грубо предстает перед ним в своем настоящем виде – длинной цепочкой усилий, куском обычного мира, испытанием для тела и души. Нужно будет упорно бороться, чтобы снова найти в нем немного великолепия и чуда.

Впрочем, вниманием пешего странника быстро завладевает более практическая задача – не заблудиться. Чтобы не сбиться с дороги, он должен постоянно искать знаки, которыми помечен Путь. Эти указатели для паломников к святому Иакову бывают нескольких типов, и паломник быстро обучается их замечать. Их обнаружение становится его второй натурой. В обширном пейзаже, который полон деталей на переднем и заднем плане, глаз паломника, словно радар, мгновенно обнаруживает столб, стрелку или надпись, которая направит его в сторону Сантьяго. Эти знаки находятся на большом расстоянии один от другого, и промежутки между ними неодинаковые. Многовековой опыт паломничества постепенно помог расставить их лишь там, где они совершенно необходимы. Здесь дорога раздваивается, и те, кто идет по ней, не знают, куда свернуть; поэтому бетонный столб недвусмысленно указывает паломникам, какое направление выбрать к святому Иакову. Тут дорога слишком долго тянется по прямой; через какое-то время человек начинает сомневаться и испытывает желание вернуться назад. Желтая стрелка успокаивает его и побуждает продолжать путь. Эти большие желтые стрелки, которые хорошо видны и не требуют больших расходов, – рядовые армии указателей, а столбы с керамическими раковинами больше похожи на офицеров. Хотя знаки стоят на тех же местах, что и в Средние века, их вид теперь стал более современным. Синий фон имеет тот же оттенок, что европейский флаг, а раковина стилизована: ее образуют линии, расходящиеся веером из одной точки. Иногда при входе в город или по соседству с одной из крупных магистралей эта же раковина возникает на огромном указателе-щите, и ее сопровождают угрожающие надписи вроде «Осторожно, паломники!». Таким образом, пеший странник одновременно узнает, что он идет по правильному пути и что может на нем погибнуть.

В то первое утро я еще не был в курсе всего этого. Читатель-новичок надписей святого Иакова, я лишь внимательно вглядывался в местность по бокам дороги, ища желтые стрелки или синие раковины, которые еще не умел обнаруживать автоматически.

После того как я вышел из Ируна, стрелки довели меня до горы Хайскибель. Путь идет вверх по ее склону, а затем вдоль по ней. Это симпатичная маленькая гора, с которой можно увидеть всю долину под ней. Иногда на пути встречается терраса, с которой видно огромное пространство земли и воды до самого горизонта. И человек начинает понимать, что чудесные красоты Пути существуют на самом деле, но не на всем его протяжении. Их надо отыскивать, а кто-то сказал бы – надо заслужить. Паломник не идет по Пути все время с восторженной улыбкой на губах, как индийский аскет-садху. Он морщится, утомляется, ругается, жалуется. Эти постоянные мелкие несчастья служат фоном, на котором он время от времени воспринимает удовольствие, которое ценит еще сильней оттого, что оно приходит неожиданно. Такими удовольствиями становятся великолепный вид, момент радостного волнения, встреча с братом по духу.

Этот первый этап – один из самых красивых на всем Северном Пути. После склонов горы Хайскибель тропа спускается к маленькому речному устью с обрывистыми берегами. Через реку нужно переправляться на пароме – то есть на барже с крошечным мотором, вместе с целой толпой местных жителей, которые едут по своим делам. На противоположной стороне надо пойти по набережной направо к морю, а потом подняться на крутой склон, который возвышается над красивым маленьким красно-белым маяком. Таможенная дорога расположена вдоль моря на большой высоте; тот, кто идет по ней, все время проходит мимо проемов между скалами, в которые виден морской горизонт. Пейзаж, где песчаные равнины чередуются с зарослями кустарника, черные утесы, темно-синяя морская вода и мелкие волны на ее поверхности, пришедшие из далеких просторов открытого моря, – все это больше похоже на Ирландию, чем на Испанию.

Паломник, избалованный красотами дикой природы на первом этапе, может подумать, что Путь будет предлагать ему такие дары на всем своем протяжении; но это ложная надежда. Позволим ему мечтать: достаточно скоро наступит время, когда ему придется проходить через безобразные пригороды и идти вдоль автомобильных дорог. Здесь, в начале пути, новичку нужно успокоиться, набраться бодрости, и пейзаж служит этой цели. Дойдя до конца дикого крутого склона, по которому он шагал много часов, пеший странник видит перед собой новую великолепную картину: у него под ногами открывается вид на залив Сан-Себастьян. А в Доностии (это второе имя города Сан-Себастьян) правильная окружность пляжей, украшенных кружевной каймой пены; величавая красота приморского бульвара, проложенного так, чтобы человек с одинаковой легкостью видел на нем других и был виден сам; прямизна длинных проспектов с широкими тротуарами, по которым медленно идут гуляющие прохожие, – все должно восхитить паломника, который уже пресытился темными скалами и морскими птицами.

После этого начинается долгий спуск по наклонным тропам, за которыми хорошо следят. Эти тропы извиваются посреди террас, засаженных тамариском.

Дикарь в городе

Пока я спускался, начал моросить дождь, и вскоре Сан-Себастьян был окутан пеленой мелких капель, которая лишь увеличила его очарование. Увы! Эта добавочная красота принесла с собой более земную заботу: мне нужно было достать из рюкзака одежду для дождя, надеть ее и впервые испытать на себе ее недостатки. В этот первый день беспокойство торопило меня вперед, и я не делал остановок ни для еды, ни для питья. Увидев город, я мгновенно вспомнил об этих потребностях. Прошло немного времени, и желание сесть за стол заставило меня забыть о восторге перед открывшимся зрелищем – мой живот оказался сильнее глаз.

По этому поводу я хотел бы рассказать о первом происшествии, случившемся со мной в дороге. Мне неловко говорить, но все же я это сделаю, поскольку для меня оно представляет собой важный этап в процессе приспособления к образу жизни паломника. Пеший странник скоро становится похож на бродягу. Каким бы деликатным и культурным человек ни вышел из дома, под влиянием Пути он очень быстро теряет стыдливость и достоинство. Он не превращается полностью в животное, но он уже не совсем человек. Эти слова могут быть определением понятия «паломник».

Дойдя до середины бесконечного спуска к Сан-Себастьяну, я почувствовал – может быть, оттого, что меня беспокоили эти пищеварительные мысли, – непреодолимое желание, легко объяснимое тем, что в предыдущие дни я страдал от запора. Каждый мой шаг отдавался в животе мучительной болью. Я дошел до места, где склон превращен в настоящий общественный парк с деревьями редких пород, аллеями и бассейнами. Дождь продолжал лить, и вокруг не было видно ни одного человека. Что делать?

В других обстоятельствах я, несомненно, проявил бы героизм и продолжал бы спускаться, сдерживаясь. Но, к моему великому удивлению, паломник, который уже присутствовал во мне, приказал мне поступить совершенно по-другому. Я поставил рюкзак на каменный стол, предназначенный для семейных пикников, перешагнул через подстриженные кусты живой изгороди и сел на корточки на клумбе.

Когда я возвращался к своему рюкзаку, мне вдруг стало страшно, что кто-то мог меня увидеть. Парк не был огорожен ни с одной стороны, а склон был крутой и потому сверху был виден весь до самого низа. Что будет, если меня схватят и отдадут под суд за то, что я облегчился в общественном парке в Стране Басков? На секунду представил себе, какой скандал это вызовет в историческом здании на набережной Конти, где находится академия, рассмеялся, забрал рюкзак со стола и продолжил путь, не оглядываясь назад. Потуже натянув капюшон на голову, я скрылся с места своего преступления – серая тень среди печальных деревьев, окутанных дождем.

Именно по таким случаям паломник измеряет свою новую слабость, которая является большой силой. Ты больше ничто и никто, ты только бедный паломник, чьи поступки не имеют никакого значения. Если бы меня обнаружили, никто не отдал бы меня под суд. Меня просто прогнали бы, пнув ногой, как ничтожного бродягу. Таким бродягой я уже и стал.

Возможно, это и есть одна из причин ухода в паломничество. Во всяком случае, со мной было именно так. По мере того, как жизнь лепит вас и загружает внутрь чувство ответственности и опыт, вам все больше кажется, что невозможно стать кем-то другим, снять тяжелый костюм, скроенный из ваших обязательств, успехов и ошибок. Но Путь совершает это чудо.

В течение предыдущих лет я примерял на себя один за другим манящие и почетные наряды, которые получал от общества. Но я не хотел, чтобы эти пестрые лохмотья из яркой мишуры стали роскошным саваном для моей свободы. И вот посол, которому в его резиденции прислуживали пятнадцать человек в белых куртках, академик, которого принимали в академию под старинным куполом, под бой барабанов, докатился до того, что бежит между деревьями общественного сада, чтобы скрыть самый незначительный и самый отвратительный из проступков. Можете мне не верить, если не хотите, но это был полезный опыт, и я был бы не прочь дать совет некоторым людям повторить его.

По-прежнему под мелким дождем я прошел через Сан-Себастьян с его широкими прямыми проспектами и добрался до берега моря. Первый этап Пути продолжал просвещать меня насчет моего нового положения. Я понял, что паломник никогда никуда не приходит. Он проходит где-то, и только. Он одновременно погружен в жизнь того места, где находится (передвигаясь пешком, он вступает в непосредственный контакт с местностью и ее жителями), и невероятно далек от этой жизни, потому что его судьба – уходить отовсюду. Даже если он старается шагать медленно, все в его внешности показывает, что он торопится уйти. Паломник не похож на туриста: турист мчится бегом от одного памятника прошлого к другому, так как пришел сюда, чтобы увидеть их. А причина присутствия здесь паломника находится в другом месте, там, где закончится его путешествие, – на крыльце собора в Компостеле.

В аристократическом Сан-Себастьяне с его роскошным приморским бульваром, шикарными виллами, прекрасными магазинами я сразу же ощутил всю свою незначительность. Здесь я был так мал, что меня почти не было видно. Паломника не видят, его не принимают в расчет. Его мимолетным присутствием можно пренебречь. Люди на улицах занимались своими делами. И даже те, кто гуляет или занимается бегом, как будто не замечают уже довольно грязного и плохо выбритого святошу, который идет мимо них, согнувшись под тяжестью соскользнувшего вбок рюкзака.

Дойдя до идеально круглого залива Де-ла-Конча, я спустился на песчаный пляж. Дождь прогнал прохожих с берега моря, и пляж был пуст. Однако прояснившееся небо обещало передышку. Дождь прекратился. Горизонт окрасился в изумрудные и индиговые тона, которые резко контрастировали с зеленым цветом островов и берегов. Я поставил свой рюкзак на песок, снял башмаки, подошел к морю и окунул ступни в его теплую воду. Потом вернулся к своим пожиткам и лег на песок. Между моими босыми ступнями, покрасневшими от ходьбы, я видел, словно картину в раме, окрашенный в прозрачные тона морской горизонт. На пляже снова появились гуляющие люди, и их собаки-компаньоны снова стали возиться в песке. Ни люди, ни животные не обращали внимания на случайно попавшего на пляж жаке в одежде совершенно недостойной такого шикарного курорта. Но паломник – как те отбросы, которые вынесены на берег морем и которые никто не дает себе труд убрать, потому что все знают, что море скоро унесет их обратно. Хотя паломник и неуместен среди этого пейзажа, это не беспокоит местных жителей: они уверены, что скоро он уйдет. Я так и сделал, тем более что дождь снова начал капать. Я шел вдоль длинных пляжей, мимо туннелей и вскоре оказался на другой стороне города, у подножия горы Игельдо. Затем я зашагал по дороге, которая извивалась между домами элитных жилых кварталов. Поскольку сезон еще не наступил, все окна были занавешены. Постепенно я выбрался из города.

Хотя в Сан-Себастьяне есть несколько гостиниц для паломников, я же собирался в этот первый вечер разбить палатку среди природы.

Первый незаконный привал

Этот этап уже был долгим, и, поднимаясь по склонам горы Игельдо, я чувствовал легкую одышку. Когда передвигаешься пешком, всегда нужно много времени, чтобы оказаться за пределами города. Хотя с этой стороны Сан-Себастьян достаточно быстро уступает место полям и диким песчаным равнинам побережья, пешеходу все же необходимо пройти мимо последних примыкающих к нему жилищ – мимо маленьких поселков, которые благодаря соседству с большим городом разбухли за счет новых домов.

На узкой дороге, у выхода из одного из этих застроенных особняками пригородных поселков, я с удивлением и удовольствием обнаружил нечто вроде дружеского привета. Кто-то поставил у стены маленький стол для паломников. На нем стояли кувшины с водой, из которых можно было наполнить пустые фляги. Рядом лежала, защищенная навесом, книга записей, в которой пешие странники могли оставить свои комментарии. Здесь же висел плакат с пожеланием удачного паломничества и сообщением – трудно сказать, жестоким или милосердным, – что им осталось пройти «всего» семьсот восемьдесят пять километров до Сантьяго. И главное, здесь был прикованный цепочкой к своей подушке штемпель, которым паломник мог отметить, что прошел этап. В Сан-Себастьяне мне не удалось поставить печать на креденсиаль: когда я проходил через город, туристическое бюро было уже закрыто. А я, паломник-новичок, не имел еще опыта, который позволяет более информированным странникам ставить печать на их паломнические паспорта в аптеках, барах и даже полицейских комиссариатах. Поэтому я ушел оттуда с пустыми руками. А на безвестном участке дороги, чуть ли не посреди безымянного «нигде», я сам с волнением в душе поставил первую печать на моем бумажном счетчике маршрута штемпелем, изображавшим красивую красную раковину. Я написал в книге горячую благодарность незнакомцу за этот подарок, и сделал это с такой же признательностью, как Брассенс для своего «жителя Оверни». (Жорж Брассенс – французский поэт и композитор, шансонье. В одной из его песен нищий благодарит за помощь уроженца Оверни, который дал ему немного дров, чтобы он согрелся. – Пер.) Потом я продолжил свой путь.

Была уже вторая половина дня. Снова выглянуло солнце, и вместе с ним вернулась влажная жара, от которой с меня градом лился пот. Я пошел быстрей: надо было торопиться, чтобы найти подходящее место для «дикого» лагеря.

Я несколько раз замечал пригодные для этого участки, но, подойдя ближе, обнаруживал, что они находятся слишком близко от фермы, слишком хорошо видны с дороги или недостаточно ровные. Наконец, уже перед наступлением вечера, перешагивая через проволочную ограду, увидел участок поля, который показался мне удобным. Отсюда открывался, если глядеть поверх живых изгородей, вид на море до самого горизонта. Вдали, в открытых водах, по нему плыли большие грузовые суда. Я поставил палатку, разложил по местам все вещи, необходимые на привале, и приготовил себе обед на плитке.

Когда стемнело, я долго любовался ночью, перед тем как лечь спать. За один день я потерял все – знакомые географические ориентиры и глупое достоинство, которое мне давали мое положение в обществе и звания. Это была не игра в путешествие, как поход на природу в выходные, а совершенно новое состояние, которое будет продолжаться долго.

Я покорялся неудобству этого нового состояния и предчувствовал страдания, которые оно заставит меня перенести. Но одновременно я был счастлив чувствовать себя обобранным, понимая, как полезно все потерять, чтобы найти главное. В этот первый вечер я осознал безрассудство своего предприятия и его необходимость и сказал себе, что в конечном счете я хорошо сделал, что отправился в дорогу.

* * *

При минимальной физической тренированности человеку не очень трудно выдержать дни паломника. Другое дело – ночи. Все зависит от того, способен ли он спать где угодно и рядом с кем угодно. В этом отношении природа очень несправедлива к людям. Одни, как только положат голову на подушку, глубоко засыпают, и даже проходящий рядом поезд их не разбудит. А другие, в число которых вхожу и я, привыкли проводить бесконечные часы без сна на спине, с широко открытыми глазами, шевеля ногами от нетерпения. А когда после этого долгого ожидания они в конце концов засыпают, бывает достаточно скрипа двери, шепота беседующих соседей, чьего-то легкого случайного прикосновения, чтобы их разбудить.

Конечно, можно прибегнуть к снотворным. Но увы! Я так много проглотил их за свою жизнь, что теперь они не приносят мне никакой пользы, только добавляют к бессоннице мигрень.

В таких обстоятельствах ночь становится не отдыхом, а испытанием. А во время такого долгого и рискованного предприятия, как Путь, бессонные ночи не должны повторяться слишком часто, иначе они станут для паломника грузом тяжелей, чем его рюкзак.

Вдоль всех дорог, ведущих в Компостелу, в особенности на испанской земле, для паломников устроены особые гостиницы, которые называются альберг. Они – наследницы средневековых «постоялых дворов для паломников», и их привлекательность – крайне низкая стоимость пребывания. За несколько евро постоялец получает в свое распоряжение постель, общий душ и угол, где он может приготовить еду и подкрепиться. Помещение, в котором предоставляются эти услуги, обставлено скупо, примерно как молодежная гостиница или временное убежище для пострадавших от природной катастрофы. Некоторые из этих гостиниц для паломников расположены в монастырях, другие имеют более светский характер и находятся в муниципальных зданиях. А третьи принадлежат частным лицам. Мне ничто не противно в этих местах – ни теснота, ни запах тел, ни весьма малая любезность хозяев-«странноприимцев». Только одно мешает мне чувствовать себя в них хорошо: едва переступив порог такой гостиницы, я уверен, что найду в ней кров и, возможно, стол, но не сон. И что еще хуже, я знаю, что в этих местах, которые сводят вместе самых разных людей, я снова болезненно почувствую вопиющую несправедливость природы, которая посылает сон одним, в то время как другие не могут сомкнуть глаз. Одного этого преимущества было бы достаточно, чтобы возненавидеть тех привилегированных людей, которых боги наделили способностью засыпать повсюду. Но к этому еще добавляется их склонность, едва они засыпают, издавать храп, который лишает других всякой возможности заснуть. Причем не всегда бывает легко определить, кто создает эти звуковые помехи, и поэтому, выбирая себе место для сна, ты никогда не можешь быть уверен, что находишься далеко от них. Действительно, храпунами часто бывают мужчины плотного телосложения, настолько же тихие и молчаливые днем, насколько шумные ночью с первого мгновения, когда гаснет свет. Но, к моему несчастью, мне встречались ни в чем не повинные маленькие женщины, хрупкие, с легким дыханием, которые, как только засыпали, начинали трубить в свой нос как в рог, причем трубили с такой же силой, как Роланд в Ронсевальском ущелье. Я ясно чувствовал, что в конце концов сделаю с кем-то из этих храпунов что-нибудь непоправимое, и потому решил как можно реже оказываться в такой опасной ситуации, предусмотрительно взяв с собой в дорогу палатку.

Как мне известно по собственному опыту, высокогорные приюты для альпинистов подвергают человека тем же испытаниям, что гостиницы для паломников. Поэтому я уже давно решил разбивать лагерь под открытым небом, чтобы избавить себя от этих трудностей. Когда-то для этого мне приходилось носить с собой тяжелое снаряжение. Сегодня существуют горные палатки, очень хорошо сконструированные, которые весят чуть меньше килограмма. Если добавить к этому спальный мешок, рассчитанный на использование под открытым небом, и коврик вместо пола, получится снаряжение хорошего качества, которое весит меньше трех кило. Но если бы пришлось нести и десять килограммов, я посчитал бы этот труд ничтожной платой за покой по ночам. Кроме того, я люблю спать под открытым небом. Воздух движется через палатку, и благодаря ему спящий в ней человек, даже проснувшись, дышит глубже; это дыхание природы. Можно ворочаться на полу или улечься поудобней, можно петь, читать вслух стихи, зажечь свет: ты не беспокоишь никого, кроме случайно подошедших к палатке животных, шаги которых ты иногда слышишь совсем рядом.

В Испании строго запрещено ставить палатки где-нибудь, кроме как на специально предназначенных для этого площадках. Это касается даже ночевок (когда палатку устанавливают на время от заката до восхода солнца). Разумеется, запрет очень трудно соблюдать. Ничто не приносит так много радости, как нарушение неприменимого закона: ты чувствуешь себя умнее общества. К тому же это крошечный акт сопротивления.

И как всякий такой акт, он делает людей братьями. Вы очень скоро обнаруживаете, что население Испании очень снисходительно к тем, кто разбивает лагерь в запрещенном месте. Испанцы не только терпят нарушителей, но даже помогают им.

Часы и несчастья паломника с палаткой

Первые этапы Пути, от границы до Бильбао, были для меня как удары для осьминога, которого рыбаки бросают на камни набережной, чтобы его мясо стало мягче. Даже без соседей-храпунов я медленно засыпал на жесткой земле; но утренняя жара не обращала на это внимания и заставляла меня выбираться из мешка уже с восходом солнца. Впрочем, я быстро обнаружил, что вышеупомянутый мешок, купленный для пиренейского Высокого Пути, был слишком теплым для конца весны в Испании.

Едва встав, оглушенный нехваткой сна, я должен был идти вперед до тех пор, пока не найду открытое кафе. Обряд приготовления еды на плитке слишком угнетает сознание по утрам, и совершенно незачем испытывать удобства, словно находишься в пустынных просторах высокогорья.

Единственная трудность в этом случае – несовпадение тех мест, где возможны «дикие» остановки, с теми, где можно найти кафе. Несколько километров, которые отделяют участок поля, выбранный для ночлега, от места, где можно выпить стакан кофе со сливками, странник каждое утро проходит в глубокой коме. Раньше он не знал, что она совместима с ходьбой. Как правило, Путь выбирает именно это время, чтобы углубиться в лес или пройти по очаровательным тропинкам, которыми странник охотно полюбовался бы, если бы не 6 часов утра и не пустой живот.

То там, то здесь путевые знаки указывают паломнику на родники и ручьи, чтобы он смог напиться и умыться. Тот, кто не имел возможности принять душ в гостинице, должен использовать такой случай, когда он есть. Иногда я утром окунался в ледяную воду, если в это время Путь еще не соизволял провести меня мимо бистро. То, что в другое время могло бы считаться удовольствием, теперь только усиливает изнеможение. Когда, наконец, на пути оказывается деревня и вам удается что-нибудь съесть, усталость, отсутствие отдыха, ощущение, что вы паритесь в грязной одежде, делают вас нечувствительным к подхлестывающему удару кофеина, и весь день проходит словно в тяжелом похмелье.

В Эускади (название испанской области Страна Басков на баскском языке. – Пер.) Путь идет вдоль побережья. Приморские курорты с непроизносимыми именами чередуются с пустынными участками побережья. Мои воспоминания об этих местах смутны из-за тошноты – постоянной спутницы ходока-новичка, и на поверхности памяти плавают лишь бессвязные образы. Кафе для туристов на очень изысканном приморском бульваре, по которому гуляют пары с собаками, едут беспечные велосипедисты и ходят англичане, которые с плохо скрываемым нетерпением ожидают, когда наступит час первого стакана. Дороги, протянувшиеся вдоль моря, и валуны, из которых сложена местная дамба. Роскошные дома курортного города, гордого тем, что он породил великого кутюрье Баленсиагу. Ярко-зеленые долины, на дне которых, как в гигантской ладони, стоят кокетливые белые домики.

Нужно всегда остерегаться зеленых мест. Такая свежая и сочная растительность, такой резкий и блестящий оттенок зелени могли возникнуть лишь по одной причине, и эта причина – дождь. Пейзажи этой недели остались в моем уме расплывчатыми, зато я очень хорошо помню ливни, которые обрушивались на мою спину в Стране Басков. В городе Деба я был вынужден остановиться в гостинице, чтобы высушить свое снаряжение. Благодаря этому случаю я нашел ритм, в котором прошел весь Путь, – два или три дня в палатке, потом один день в маленькой гостинице. Против своей воли я уже был связан обетом бедности, который дают паломники, и мне пришлось успокаивать себя по этому поводу. Поразмыслив, я подсчитал, что плата за комнату в обычной гостинице примерно в три раза больше, чем в альберге, а значит, я буду тратить не больше, чем «нормальный» жаке.

Именно на этом отрезке Пути мне пришлось выбрать для ночевки самые необычные места. Например, я спал в маленькой бухточке между двумя утесами, где многослойные скалы, сглаженные ударами моря, погружаются в волны, как зубья гигантского гребня в пряди волос. Параллельные ряды розовых и серых камней тянутся от берега к горизонту. Когда на море отлив, человек может пройти по этому священному Пути, вымощенному камнями. В этом месте мне было дано увидеть роскошный закат. Последние лучи дневного светила начинали путь от горизонта и достигали меня, скользя по этим каменным рельсам, проложенным на поверхности моря. Небо было чистого синего цвета. Мое сознание почти пришло в норму: накануне я один раз поел в гостинице, и эта пища придала мне сил. Я был настроен почти оптимистически. Моя палатка была аккуратно поставлена у края скал, на поле, с которого, когда стало смеркаться, ушли крестьяне, унося на плечах длинные грабли, которыми сгребали сено. Ночь, похоже, будет тихой, значит, если мне немного повезет, я смогу уснуть.

Увы, через час разразилась гроза и дождь стал хлестать берег с неслыханной силой, а я всю ночь удерживал палатку, которую ветер мог унести.

С первыми лучами нового дня я отправился в путь – снова мокрый, страдающий от тошноты и обессилевший от усталости. Знакомые камни под дождем стали серыми и казались когтями, вцепившимися в море. По моим расчетам, до ближайшего кафе было четыре километра.

Одиночество

На этих первых этапах Пути я был один или почти один. Я проходил мимо паломников, но это случалось редко, и я держался в стороне от них. Не спать в гостиницах – большой недостаток в мире паломников, идущих в Компостелу. Гостиницы – пункты сбора, где они поневоле знакомятся между собой благодаря различным ритуалам – выбору спального места («вверху или внизу?»). Это серьезный выбор, и именно с него обычно начинается первая беседа.

На Северном Пути паломников немного, вследствие чего пеший странник не встречает их или встречает очень редко. Если он идет достаточно быстро, то иногда проходит мимо паломников-одиночек или целых групп. Сначала он долго видит их спины и подвешенные к их рюкзакам раковины, которые раскачиваются при каждом шаге, отбивая такт. Потом он приближается к ним и, обгоняя, говорит ритуальное приветствие «Бон Камино», что значит «Хорошего Пути». Это слова не испанского языка, а своеобразного эсперанто. Их произносят и немцы, и австралийцы, и это вовсе не значит, что человек говорит по-испански. Если вы ответите на них фразой на языке Сервантеса, можно поспорить на что угодно, что паломник смущенно покачает головой.

Я очень хорошо приспособился к своему одиночеству. Мне оно даже казалось необходимым для того, чтобы освоиться с новым состоянием постоянного движения и нищеты, которое навязывал мне Путь. Когда я видел пары или группы паломников, мне казалось, что им чего-то не хватает, чтобы полностью быть паломниками. Точно так же, как при языковой стажировке студент не может выучить местный язык, если его сопровождают соотечественники, так и к паломничеству нельзя по-настоящему привыкнуть, если не дойдешь до крайних пределов одиночества, медленного пережевывания еды и мыслей – и нечистоплотности, которой не ставит пределы соседство знакомых.

Так, своим полным одиночеством в первые дни я заслужил свое первое звание в армии паломников-компостельцев. Мое лицо заросло короткой бородой, на одежде появились пятна от грязи и различных продуктов, которые разливались или рассыпались, когда я готовил на земле. А мой ум, по которому шаги били, как удары молота, потерял свою обычную форму, затуманился от тошноты и усталости и в конце концов, претерпел великое преобразование, быстро превратившее его в сознание истинного паломника.

То, чему я раньше, до выхода в путь, не уделял никакого внимания, постепенно стало приобретать для меня большое значение. Замечать знаки, которые помогают ориентироваться. Купить еду. Найти, пока не поздно, плоский участок земли, где можно поставить палатку. Подумать, как сделать легче груз, который ты несешь на спине и который все еще слишком тяжел. Вот какие дела начинают заполнять ум жаке днем и ночью настолько, что делают паломника своим рабом.

Во время этого преобразования он становится совершенно другим человеком – не тем, кем был раньше. И тогда он готов к встрече с другими.

У меня эта пора привыкания продолжалась примерно до остановки в монастыре Зенаруза. К нему подходят по старинной мощеной дороге, совершенно средневековой. Эта calzada, которую накрывала тень деревьев, была еще мокрой после вчерашних дождей, когда я по ней шел. Как только я покинул эту низинную дорогу, меня встретило яркое солнце, которое заливало светом заросли кустарника и заставляло блестеть нежную зелень лугов на холмах. Монастырь находится на вершине одного из склонов. С того места, где он стоит, открывался широкий вид на баскские поля и на давившее их своей тяжестью небо густого синего цвета с ватной подкладкой из больших белых облаков. Перед монастырской церковью стояли три гранитные колонны, отмечавшие последний этап Страстного Пути. Когда проходишь через ворота, справа от тебя оказывается церковный двор, а налево – здания монастыря. В тот момент ни на той, ни на другой стороне не было ни одного человека. Дальний конец двора примыкал к заросшему травой парку, который поднимался вверх до границы леса. Маленькая лавочка, где продавались вещи, сделанные монахами, была закрыта; но у входа был внутренний телефон, по которому можно было вызвать отвечавшего за нее брата. Я позвонил. Скрипучий голос велел мне обойти вокруг современного здания и ждать перед кухней. Тогда я заметил, что сзади церкви действительно стояло небольшое здание, построенное совсем недавно; его фасад был обращен в сторону холмов, широкий вид на которые открывался с этой точки. У этой постройки были обычные застекленные окна, и она имела жилой вид. Зайдя за угол, я оказался на террасе, которая находилась у подножия этого нового здания, и стал ждать.

Повинуясь инстинкту паломника, которым я стал, поставил свой рюкзак на землю, растер себе плечи и вскоре развалился на земле, прислонившись головой к стене постройки и подставив щеки лучам заходящего солнца. Расслабленность отдыхающего человека быстро доводит его до крайней небрежности в одежде. Поэтому я вскоре снял башмаки и носки и начал осматривать пальцы своих ног. В этот момент передо мной возник забавный маленький человечек в синей рабочей одежде, совершенно лысый, с зорким взглядом и улыбкой на губах, – брат Грегорио. Он приветствовал меня словами «добро пожаловать» и властным движением указал мне на спальню для паломников, куда я и пошел следом за ним – босой. Это была крошечная комната на одной из боковых сторон современного здания; ее входная дверь была скрыта в стене. Обстановку спальни составляли кровати, установленные в два этажа, и стол из огнеупорной пластмассы. В ней могли разместиться восемь человек. Монах произносил свою заученную наизусть короткую речь для паломников, не обращая на меня внимания. Наконец он закончил, и я смог спросить его, можно ли мне поставить на территории монастыря мою палатку. Меня особенно привлекал в этом отношении маленький садик, в котором стояли последние кресты Страстного Пути. Этот зеленый треугольник был защищен огромным платаном, к тому же из садика оттуда открывался красивый вид на холмы и на скамью для отдыха посетителей. Грегорио сказал мне, что, устроившись там, я никому не помешаю.

В этот момент появилась группа из четырех женщин. Тяжело дыша, они делали последние шаги вверх по склону. Когда Грегорио увидел их, его лицо просияло.

Ко мне он обращался с немного автоматической вежливостью, а к этим новым пришелицам проявил гораздо более горячую симпатию. Узнав, что они из Австралии, он заговорил с ними на ломаном английском. В веселом возбуждении он хватал их одну за другой за руку и вводил в спальню. Он снова произнес свой заученный текст, но на этот раз дополнил его множеством похожих на кудахтанье смешков. Если женщины отвечали ему смехом, он начинал кудахтать с удвоенной силой. Когда он вышел из спальни, прибыли еще три паломницы из Австрии, что еще больше взволновало его. Он заговорил на немецком языке с такой же гордостью, с какой пробовал свои силы в английском.

Пока девушки раскладывали свои вещи, монах ждал снаружи вместе со мной. Все вернулись и сели на землю, как раньше сделал я, но Грегорио остался стоять. Он рассказал нам, что когда-то был монахом этого монастыря, но потом покинул его и двадцать лет жил вне его стен, объездил весь мир, но чем он тогда занимался, не стал уточнять. Рассказывая, Грегорио мял плечо монументальной австрийки. Рюкзак, который она сняла с себя, придя в монастырь, был огромен, но она управлялась с ним так легко, словно он был маленькой подушкой. Она посмотрела на меня, как лакомка на вкусный кусок, и этот взгляд меня немного испугал.

А монах тем временем отпустил австрийку и теперь массировал локоть австралийке. Эта бледная женщина с поджатыми губами выглядела менее прожорливой, чем ее тевтонская товарка. Грегорио был таким забавным, но в конце концов он же был монахом. Поэтому суровая паломница позволяла ему делать как он хочет. Похоже, что это ей даже нравилось.

Грегорио говорил о кораблях, на которых он переплывал далекие моря. Рассказывал веселые анекдоты о Японии и японках, Аргентине и аргентинках, Америке и американках. Описывая каждый этап своих странствий, он гордо извлекал из памяти выученные им слова самых разных языков, и это сопровождалось взрывами смеха. После двадцати лет странствий решил вернуться в свой монастырь, сюда, в Зиорцу (Зиорца – название Зенарузы на баскском языке. – Пер.). Его приняли обратно, и теперь он, благодаря своей способности к языкам, охотно исполнял обязанности ответственного за прием паломников.

Он сообщил, что мы сможем увидеться с ним во время вечерни, если пожелаем. А после службы он подаст нам обед. Грегорио исчез, и началась суета вокруг душевых. У меня было некоторое преимущество: я был единственным мужчиной, а санузлы делились на мужские и женские. Затем я вышел, чтобы поставить палатку и приготовить себе постель.

Когда я вернулся, все девушки исчезли, видимо пошли на службу. Суховатый звук колокола созывал людей в церковь.

Вечерня в Зенарузе

Обойдя вокруг монастырских построек, я вошел в церковь. Это было здание в романском стиле, сумрачное и массивное. Позолоченный деревянный алтарь был создан в XVIII веке. Его украшали скульптуры и витые столбики, поднимавшиеся до сводчатого потолка хоров. Алтарь был почти не виден в темноте. Но чья-то невидимая рука нажала на выключатель и осветила алтарь. Отблески света на золоте, плоть статуй, синева картин вспыхнули на мрачном фоне голых стен. Вскоре в церковь цепочкой по одному вошли, накрывшись наплечниками, монахи и сели полукругом. Их было шесть. Среди них был Грегорио, но его невозможно было узнать. Маленький шутник, игривый и озорной, превратился в серьезного монаха с выражением глубокого религиозного чувства на лице, который бросал на распятого Христа полные скорби взгляды.

Мои сестры по судьбе – паломницы из Австрии и Австралии – сидели далеко одна от другой на деревянных скамьях церкви. Поведение каждой из них позволяло сделать предположения о характере их духовной жизни. Одна все время глядела вверх, не отводя глаз от каменного свода, и можно было почувствовать, что она ищет в тишине этого места лишь одного – возможности устремиться душой к Великому Всему. Другая опустилась на колени и раз за разом крестилась, показывая, что верит во Христа. Третья – несомненно, лютеранка – листала маленький молитвенник, один из тех, которые монах раздал присутствующим перед началом богослужения. Она явно не могла понять слова молитвы без помощи этого текста. К несчастью, текст был на испанском языке, и на таинственную непонятность смысла псалмов накладывалась еще неясность кастильских слов. Недалеко от меня я заметил могучую австрийку; на мой взгляд, она ответила многозначительной улыбкой. Я не питаю иллюзий насчет своего обаяния, но почувствовал, что приглянулся ей как самец. Было похоже, что эта женщина нисколько не верит в воскрешение плоти и твердо решила получить свою долю удовольствий в земном мире.

Монахи начали петь. Один из них играл на фисгармонии. Их лица, обтесанные лишениями, как резцом, отражали испанское религиозное чувство, мощное и строгое. Трое из них с гордостью носили черные бороды, которые делали их похожими на персонажей Эль Греко.

Чары молитвы одурманили нас всех. Одно из свойств Пути – то, что он дарит паломнику независимо от причины, по которой тот отправился в дорогу, минуты неожиданного религиозного восторга. Чем прозаичней повседневная жизнь пешего странника, которая вращается вокруг болей, причиняемых мозолями, или слишком тяжелого мешка, тем сильней эти мгновения духовного взлета. Путь сначала заставляет вас забыть о душе, подчиняет ее телу, его несчастьям и удовлетворению множества его потребностей. А потом эту трудоемкую рутину, которая превратила нас в шагающих животных, разрывают мгновения чистого восторга. Пока длится простой напев, встреча или молитва, тело раскалывается на куски и выпускает на волю душу, которую паломник считал потерянной.

Когда я дошел в своих размышлениях до этого места, дверь церкви вдруг резко распахнулась. Монахи, даже не моргнув, продолжали петь. Но у нас, паломников, чья вера была плохо укреплена, а восторг хрупок, это вторжение оборвало духовный взлет. Вошел один человек, потом их стало два, потом четыре и в конце концов примерно двадцать. Это были испанцы, мужчины и женщины, все, видимо, пенсионного возраста. Они были одеты в брюки и белые футболки. У большинства в руках были фотоаппараты. В темноте засверкали вспышки. Незваные пришельцы стали окликать друг друга голосами, которые, по их мнению, были тихими. Но этой громкости хватило, чтобы заглушить нежные звуки грегорианского пения. Новые посетители без всякого стыда стали неловко креститься и преклонять колени, а затем сели на скамьи. Зашуршали страницы беспорядочно переворачиваемых молитвенников, и этот шорох продлил наше беспокойство. Самые опытные в этой группе подсказывали остальным номера псалмов и пытались фальшиво подпевать антифон (антифон – церковное песнопение, которое поют два хора. – Пер.). Проведя так пять минут, новые посетители, словно по какому-то таинственному сигналу, встали и ушли все вместе, при этом сделав еще несколько снимков и двадцать раз скрипнув дверью.

Вечерня закончилась в совсем другом настроении: прежняя атмосфера была разрушена вторжением этой группы. Когда мы снова встретились с остальными паломниками под козырьком крыльца, завязался разговор о невежах, которые внезапно ввалились в церковь. Все предположили, что это пассажиры туристического автобуса, которым была обещана остановка в живописном месте.

Как же мы удивились, когда, вернувшись к своим рюкзакам, обнаружили, что предполагаемые туристы по-прежнему в монастыре. Мало того, они катили свои сумки на колесах по аллеям парка к новому зданию, в котором была устроена небольшая спальня для паломников. Обогнув угол здания, мы увидели, что туристы собираются у главного входа с роскошными застекленными дверями и мраморным полом.

Чуть позже вернулся Грегорио, и мы спросили его, что это значит. Он объяснил, что это группа стажеров, которые на время сняли гостевые комнаты монастыря, те, ради которых и было построено новое здание со всеми удобствами. По тому, с каким уважением он говорил об этих посетителях, можно было догадаться, что их пребывание очень прибыльно для монахов.

– Зачем они сюда приехали?

– Отдыхать в уединении.

– Но чем они занимаются на отдыхе?

– Йогой.

Мы заметили, что у стажеров на спинах белых футболок действительно написано (по-английски?) Yoga group. А двое из нас, которые ходили фотографировать парк, рассказали по возвращении, что многие из наших соседей уже сидят в позе лотоса вблизи монастыря и, кажется, приветствуют заходящее солнце.

Именно такие случаи служат для паломника мерилом того, как сильно изменился мир. Паломничество в Компостелу возродилось не как царский Путь веры, которым оно было раньше. Путь – лишь один из продуктов, выставленных на продажу на огромном постмодернистском базаре. Монахи – практичные люди, они измерили величину этого различия и теперь предлагают каждому посетителю услуги сообразно его желаниям. Они быстро оценили, сколько средств имеет каждая из разнообразных групп, желающих побыть в их обществе. Туристам они предлагают по высоким ценам изделия монахов (почтовые открытки, сыры, варенья). Группе йоги они предоставляют роскошные комнаты нового здания. А нищих оборванцев-паломников они уже давно видят насквозь. В их ворота стучатся самые безденежные или самые скупые, поскольку на расстоянии меньше километра от монастыря есть частная гостиница, довольно уютная, где можно остановиться за шестнадцать евро. Монахи оказывают им услуги, поскольку традиция обязывает их это делать, – но лишь минимум услуг.

Когда настало время ужинать, мы увидели пример такого поведения. Солнцепоклонники собрались за столом в роскошном ресторане нового здания, а нам Грегорио в 19.30 принес горячую еду прямо из кухни. На вкус поданное блюдо было неплохим – вероятно, его приготовили из продуктов, оставшихся от предыдущей группы йоги. Но его подали в огромном жестяном квадратном котле, и Грегорио поставил его на пол, из-за чего наш ужин нельзя было не сравнить с кормом для собак.

Но это было не важно: мы были голодны. Мы, все восемь человек, поели, сидя на полу террасы и весело разговаривая друг с другом. По просьбе своих сестер по паломничеству я показал им свою маленькую спиртовку и приготовил для всех чаи из трав. Наши носки, развешанные на веревках и закрепленные прищепками, которые никто не забыл взять с собой, развевались на ветру, как флаги над лагерем армии в походе.

Йогисты вышли из здания сытые и веселые от выпитого вина. Эта маленькая компания находящихся на заслуженном отдыхе любителей уединения внезапно заинтересовалась нами. От одного к другому перелетало слово «Компостела». Наконец самые отважные подошли к нам с фотоаппаратами в руках. Они не заговорили с нами; впрочем, по шуму, который производила наша группа, пережевывая угощение монахов, нельзя было понять, обладаем ли мы даром речи. Но по меньшей мере это было живописным зрелищем, достойным занять место среди сувениров, привезенных из стажировки, и фотоаппараты затрещали. На время фотосессии мы приняли самые непринужденные позы, до конца играя навязанную нам роль дикарей. Надо признать, что игра не потребовала от нас больших усилий.

После этого обе группы не обращали внимания одна на другую. Закат солнца стал для нас поводом для сладостного расслабления, и мы растянулись на полу, прислонившись к теплым стенам. Заговорили о Пути, начав с неизбежного вопроса: «Откуда ты идешь?» Обмен лейкопластырями и пластырями против мозолей Compeed скрепил наш союз. Австрийке, крепко прижимавшейся ко мне, я попытался объяснить, что Путь совершенно лишил меня сил. Эта женщина, которая, несомненно, привыкла к таким неудачам, свернула себе огромную папиросу с «травкой» и отомстила мне тем, что не предложила затянуться.

Я ушел спать в свою палатку рядом с моим крестным путем. И увеличил путаницу, царившую в этих средневековых стенах, отданных солнцепоклонникам, посмотрев перед сном по своему i-Pad очередную серию американского телесериала. Перед тем как я заснул, за стенкой палатки что-то зашуршало. Я испугался, что это австрийка заползает под палатку, решив под покровом темноты провести последнюю атаку на меня. Но шумел, очевидно, ветер или животное. Опять стало тихо. И поскольку нам всем свойственно противоречить себе, я на мгновение пожалел об этом.

Утром, покидая монастырь в Зенарузе, я чувствовал, что изменился. Эта остановка стала концом первой недели – времени привыкания и добровольного одиночества. Теперь я перешел в состояние паломника, способного к общению с людьми.

И все же я не был настолько готов к общению, чтобы продолжить путь в группе. К тому же по Северному Пути каждый странник идет один. Паломники встречаются по вечерам, в городах-этапах и в гостиницах-альбергах. Но за исключением тех, кто идет вместе с самого начала, как мои австралийские приятельницы, днем – поодиночке, а если объединяются, то на очень короткий срок. Например, встречая на следующих этапах моих знакомых из Австрии, я заметил, что эта троица разделилась.

Но, хотя я по-прежнему шел один, это одиночество больше не было мне нужно, как в первые дни. Я чувствовал, что достаточно приспособился к Пути и находился настолько в согласии со своим новым положением паломника, что мог принять встречи и по-братски примириться с присутствием рядом подобных мне странников, которые все отличаются один от другого.

Марафон и Сантьяго – одна и та же битва!

Физические трудности, которые в первые дни были вызваны переменой моего положения, не исчезли, но уменьшились. Теперь они ограничивались лишь ужасной болью в подошвах ног, сзади пальцев. Боль была почти невыносима, но я видел в ней перемену к лучшему. Я был убежден, что все мои страдания – бессонные ночи, ломота в переутомленном теле, голод и жажда – опустились сначала в мои ноги, а потом в ступни.

Ступни паломника! Эта до смешного мелкая тема приобретает на Пути огромный размер. На каждом этапе у паломника появляется случай полечить эти конечности, всей важности которых мы не чувствуем в повседневной жизни. Для некоторых паломников их ступни становятся кошмаром, но главное то, что они заставляют жить в этом кошмаре других. Мало таких, кто терпит эту пытку в одиночестве. В отличие от интимных частей тела, которые стыдливость не позволяет открывать, ступни человек охотно выставляет напоказ. Он сует их под нос тем, кто здоров, чтобы получить от них совет. Может быть, он надеется, что сочувственный взгляд окажет лечебное действие на его мозоли, потертости, воспаленные сухожилия и тому подобное. Торговые точки, расположенные вдоль дороги, в первую очередь аптеки, переполнены людьми, которые, войдя, первым делом разуваются и выставляют напоказ свои измученные ноги. Например, я видел в Стране Басков одного пожилого итальянца. Этот очень достойный человек, несомненно занимавший важную должность на каком-нибудь предприятии или в университете, настойчиво пытался положить на прилавок аптеки свою окровавленную ступню – зловонное поле сражения, воронки которого были защищены бесполезными кусками лейкопластыря, влажными от пота и грязи. Бедные аптекарши громкими криками на испанском языке пытались отговорить его от этого намерения. Их лица выражали глубокое уныние из-за того, что по воле судьбы они вынуждены работать на таком беспокойном месте у дороги. Продать дезинфицирующее средство пешему страннику, который соблюдает приличия и объясняет свою проблему, не разуваясь, – это они еще могли выдержать. Но все эти люди, которые, не умея объясниться на кастильском языке, пускают в ход общий для всех народов язык тела, то есть трясут перед ними своими гнойными болячками на глазах у других покупателей, явно вызывали у аптекарш отвращение, которое они уже были не в силах скрывать. В ответ они только все громче и громче повторяли какие-то цифры. Итальянец, не понимавший значения их слов, все ближе придвигал к ним свою лежавшую на прилавке ногу, переворачивая духи и средства для похудения, созданные на основе лекарственных растений. В конце концов я был вынужден перевести итальянцу слова аптекарш. Оказалось, они сообщали ему, в какие часы отправляются автобусы до ближайшей больницы.

Когда паломник обучается преодолевать подобные неприятности и кожа его подошв приобретает блаженную твердость, он начинает защищать эти завоевания тем, что разувается, как только прибывает на место остановки. На этапах Пути все жаке, которые выходят на прогулку после обеда, обуты во вьетнамки, сандалии или босоножки. Именно по этому признаку они узнают друг друга. Я еще не знал такого секрета и потому ужасно страдал от мозолей. В горах я никогда не натирал себе мозоли, и потому сделал неверный вывод, что ничем не рискую, если пойду в ботинках в Компостелу. Но это была грубая ошибка. Горные ботинки сделаны из тонкой кожи с подкладкой из современных материалов, они применяются на наклонных поверхностях (при подъеме или спуске). Кроме того, на подходе к началу маршрута их не носят очень долго и идут медленно. Путь – другое дело; это долгие часы быстрой ходьбы по ровной дороге, причем в жару. Каждое утро человек проходит восемь или десять часов все тех же мучений на едва начавших заживать истертых ногах. А если он к тому же купил свои башмаки перед самым выходом в поход, как это сделал я, и не разносил их, происходит настоящая катастрофа. Та пара, которую я приобрел, была мне мала и неудобна. Покупая ее, я проявил беспечность, самомнение и скупость. Русские говорят, что скупой платит дважды (это мне часто повторяет мой сын). Именно так и произошло в моем случае: в пути мне пришлось купить другие ботинки. Я сменил обувь в Гернике. Мне казалось, что этот город-мученик хорошо поймет мои страдания и утолит их. Новая пара гораздо больше подходила для моей цели (когда я пишу эти строки, эти ботинки по-прежнему у меня на ногах). Но, обеспечив мне покой на будущее, они были не в силах мгновенно устранить ущерб, причиненный предшественниками (предыдущую пару я тайком засунул в один из больших контейнеров для мусора, которые стоят вдоль рынка Герники, когда оттуда вывозили мусор). Мне нужно было набраться терпения и стойко переносить боль, которая при каждом шаге отдавалась во всем теле. Тем не менее я верил, что, если я продолжу идти, боль в конце концов уйдет в землю через подошвы новых башмаков. Так в Средние века люди верили, что, если спать, положив ноги на спину собаки, ревматизм перейдет из твоего организма в ее тело. Я был близок к подобным верованиям. Ковыляя по дороге и морщась при каждом шаге, я надеялся, что Путь скоро поглотит последние отметины моих несчастий.

В таком настроении я пришел в Бильбао. Это случилось в воскресное утро, под ясным солнцем. Приближаться пешком к большому городу всегда сложно и утомительно. Позже я проходил такие отрезки Пути без обмана. Но я должен признаться, что на окраине Бильбао, когда мои подошвы были в крови, я не выдержал. Я нашел подходящий автобус, сел в него и так проехал несколько последних километров через лабиринт заводов и складов, которые окружают город. На следующей остановке в автобус сели две француженки – паломницы, как и я. Это были две сестры зрелых лет, но хорошо сохранившиеся. Они были увешаны ракушками святого Иакова, и настроение у них было прекрасное. Эти попутчицы рассказали мне, что идут по Пути уже четвертый раз. Каждый раз они начинали поход из нового места. Они даже прошли знаменитый Ла-Платский Путь, который начинается в Севилье и проходит по Эстремадуре. Необычным было то, что они не доходили до конца. Они еще ни разу не добрались до Компостелы: оказалось, что их мужья были готовы оставаться одни лишь пятнадцать дней. Когда этот срок подходил к концу, сестры предпочитали повернуть обратно: то ли боялись, что в ином случае не найдут их дома, то ли сохли от тоски без их любви. В этот раз конечным пунктом для них был Сантандер.

Они обладали большим мужеством, чем я: вышли из автобуса на остановке, от которой смогли войти в Бильбао верхним путем, поднявшись по горе Авриль. Я, решив, что мне лучше считаться обманщиком, чем помешать заживанию ступней, попрощался с сестрами и остался на своем сиденье. Только потом, когда автобус проехал еще немного и сестры уже исчезли, я заметил маленький путеводитель, оброненный ими. Это была брошюра с подробным описанием следующих этапов маршрута, с их пометками. Я с волнением перелистал эту книжку. Каждый паломник носит при себе такую, и по ней можно судить о его характере. Для некоторых, в число которых вхожу я, то, что прошло, сразу перестает существовать. Я каждый день вырывал из своего путеводителя страницу, которая соответствовала пройденному отрезку дороги. Для тех, кто практикует такое систематическое забвение, путешествие – постоянное отсутствие равновесия: они тянутся к завтрашнему дню и бегут от прошлого. Я во время своего путешествия не делал никаких записей и даже раздражался, когда видел, что некоторые паломники на остановках-этапах тратят драгоценные минуты, предназначенные для созерцания, на то, чтобы царапать что-то в записных книжках. Мне кажется, что прошлое нужно оставлять на волю того капризного, но восхитительного органа, который предназначен специально для него и называется «память». Она сортирует события и отбрасывает или сохраняет их в зависимости от степени важности. И ее выбор имеет мало общего с оценкой человеком событий в тот момент, когда они происходят. Картины, которые показались вам необыкновенными и драгоценными, исчезают, не оставив следа, а скромные мгновения, прожитые вами, однажды возрождаются, потому что были полны чувств.

Для других людей, и эти две сестры были из их числа, дело обстоит иначе: прошедшее время так же драгоценно, как будущее. А между тем и другим находится настоящее – полное силы, ускользающее, плотное. Чтобы сохранить эти блага, нужно вписывать в путеводитель свои примечания. Таким путеводителем была маленькая книжка, потерянная ими и о которой они, должно быть, горько жалели. Я решил унести с собой сей редкостный документ, позволивший мне увидеть изнутри другой – чужой Путь.

Автобус должен был сделать остановку в центре Бильбао, но люди в светящихся жилетах заставили его остановиться раньше: проезд по набережным реки Нервион был закрыт из-за марафона. Мне пришлось выйти и, хромая, закончить путь пешком. Солнце заставляло блестеть фасады домов ультрасовременного квартала, посреди которого распускается, как стеклянный цветок, музей Гугенхейма. Снова обстановка была в высшей степени постмодернистской. Я, хромой и грязный, с обвисшим складками рюкзаком за спиной, шел по якобы средневековой дороге, а вокруг меня люди в светящихся трико и кроссовках «Найк» мчались, делая скачки, как газели, вдоль пейзажа из стекла и стали, который был достаточно ясным свидетельством победы человека над природой – того, что человек завладел святынями и избавился от всех ран, которые наши средневековые предки старались исцелить с помощью поклонения святым мощам в Сантьяго.

Контрольные судьи соревнований грубо прогнали меня с тротуара, предназначенного для марафонцев. В старом городе у меня было время поразмыслить над этим случаем. Я пришел к заключению, что мое путешествие, в сущности, не слишком отличалось от того, что делали эти влюбленные в себя бегуны с нью-йоркской внешностью. Испытание, которое я решил пройти, было просто более долгим и имело другие правила. Оно предполагало другие этические и эстетические нормы. Но если честно признаться, я был ближе к этим бегущим трусцой людям XXI века, чем к настоящим паломникам тысяча какого-нибудь года.

Это сравнение паломничества со спортом укрепило меня в мысли, что в Бильбао после недели похода мне необходим полный отдых, если хочу выдержать дистанцию не в сорок два километра, как мои соседи по тротуару, а в восемьсот километров. Именно такую задачу ставило передо мной испытание, которое называется паломничеством.

Бильбао

Неделя ходьбы – это еще только прогулка. Конечно, это прогулка длинная, трудная и непривычная, но восемь дней длится обычный отпуск. Дальше начинается совершенно новое пространство. Длинная цепь следующих друг за другом дней, непрерывность ваших усилий, накопление усталости – все это превращает путь паломника в ни с чем не сравнимый жизненный опыт. Когда в Бильбао я пересек эту границу, у меня закружилась голова. Я почувствовал сильное искушение прекратить все это. В конце концов, я уже достаточно увидел. Мне казалось, что я понял, что такое паломничество, и от его продолжения мне не будет никакой пользы, а только последуют один за другим одинаковые дни. В моем уме возникла соблазнительная мысль обо всем другом, что я мог бы сделать в освободившееся время. Мои ступни еще не зажили и могли стать предлогом для досрочного возвращения. Я всегда могу вернуться сюда в другой год, лучше подготовленным, и пройти последние отрезки Пути. Так я прошел бы весь маршрут за три или четыре года.

Я снял крошечную комнатку в пансионе в самом сердце Бильбао, чтобы получить в свое распоряжение душ и кровать. За стенами, в переулке, воскресная толпа смеялась и кричала, пока ее не прогнал ливень. Я дремал, утешая себя мыслью о возвращении. Завтра же пойду выяснять, когда отходят поезда во Францию. Я уже представлял себе, как уютно сижу в вагоне, который движется к французской границе. С этой мыслью я уснул.

Но Путь сильней этих демонов-искусителей. Путь ловок и хитер: он позволяет им высказаться, выйти из тени и поверить в победу, а потом вдруг заставляет спящего человека проснуться в поту и сесть на кровати. Путь, словно статуя Командора, стоит рядом, указывает на тебя пальцем, как обвинитель, и говорит: «Что?! Ты хочешь удрать и со стыдом вернуться назад до срока! На самом деле ты трус. Ты боишься. И знаешь чего? Самого себя. Ты сам свой худший враг, который всегда препятствует усилиям. Ты не веришь в себя. А я, святой Иаков, даю тебе единственный в своем роде шанс избавиться от этих помех – бросить вызов самому себе и победить себя».

И тогда ты идешь в ванную комнату, обливаешь лицо прохладной водой и еще раз покоряешься воле Пути.

Именно так произошло со мной и, полагаю, со многими другими. Все же я позволил себе полный день отдыха: вместо того чтобы выйти в путь наутро, остался на целый день в городе, осмотрел его и отоспался.

Испанцы любят делать все вместе одно и то же в одно время, поэтому прогулка по испанским городам состоит из достаточно резких контрастов. В Бильбао, например, Пласа Нуэва (Новая площадь) в центре Каско Вьехо (Старого города) по воскресеньям полна народа. Потом она внезапно пустеет, и туристы остаются одни, как пойманные раки на дне сачка. Лестница, которая позволяет подняться в базилику Богоматери Бегоньи, абсолютно свободна до второй половины дня. Собор Святого Иакова пуст до вечерней мессы, однако в тот час, когда я туда вошел, внутри еще было движение: ходили верующие, пришедшие помолиться, и туристы. Поднимаясь на хоры и любуясь часовнями апсиды, заметил впереди себя двух паломников. Я уже говорил, что пешие странники, останавливаясь на этапах Пути, первым делом разуваются. В городе, который стоит на Пути Святого Иакова, даже если это большой город, человек, гуляющий по улицам, подставив ветру пальцы ног, вероятней всего, окажется паломником. Передо мной были две особи этой породы. Мое внимание усилилось вдвойне, когда, подойдя ближе, я заметил, что это женщины. А проходя мимо них, я оглянулся, и мои последние сомнения исчезли: это действительно были две сестры из автобуса. Узнав меня, они радостно вскрикнули, и мы покинули святой храм в очень веселом настроении. Именно из-за таких случайностей человек начинает верить в чудеса.

Я дошел в их обществе до своего пансиона и вернул им их драгоценный путеводитель. Они заворковали от радости. Я немного позавидовал им: при моей системе мне не могло выпасть такое счастье. Раз я не сохраняю никаких следов прошлого, кто-то должен был бы прийти и сказать мне: «Посмотрите, я нашел вашу память!» Но единственный, кто может совершить это чудо, – я сам. Мне иногда хотелось бы, чтобы кто-нибудь другой освободил меня от этого труда.

Мы пошли отпраздновать это событие на террасу кафе. Нам уже казалось, что мы очень хорошо знаем друг друга. Они рассказали мне немного больше о своей жизни, то есть о своих походах по Пути: я уже говорил, что паломники, как правило, открывают другим только эту часть себя. Мне не пришлось уклоняться от их любопытных расспросов: они тоже спрашивали меня лишь о моем маршруте. На следующее утро они пошли дальше. Должно быть, мы больше никогда не увидимся.

Во второй день пребывания в Бильбао я рассмотрел лицо города-труженика. В час завтрака рестораны были полны служащих в костюмах и при галстуках. Деловой квартал был похож на Восьмой округ Парижа. Я оставил свой рюкзак в пансионе, но в своих вьетнамках и грязных брюках выглядел чужим, как инопланетянин. Однако у больших городов есть одно преимущество: здесь проявляют терпимость ко всему. Паломник как инородное тело, но никто его не замечает, поэтому он может гулять повсюду, как привидение. Но путеводители для идущих в Компостелу все же советуют ему избегать некоторых шикарных улиц, где «паломники для торговцев – нежеланные гости». Я думаю, что, если бы в Париже покрытый грязью пеший странник вроде меня случайно зашел на проспект Монтень и попытался купить себе носки в магазине «Шанель», он тоже был бы там нежеланным.

Я решил не быть столь дерзким и вернулся в гостиницу, побывав во всех необходимых музеях и церквях, но даже не попытавшись купить ничего, кроме полкило яблок у торговавшего фруктами марокканца. Он говорил по-французски, и я спросил его, много ли в Бильбао людей из Северной Африки. Он с отвращением ответил: «Здесь есть кто угодно». Я не стал подвергать себя риску выслушать его жалобы на нелегальную иммиграцию и потому ушел.

Оставшись один в своей комнате, все больше чувствуя себя отдохнувшим и бодрым, я стал изучать маршрут на завтра. Говоря по правде, этот маршрут был последним препятствием, которое мешало мне спокойно покинуть Бильбао.

Описание следующего короткого этапа до города Португалете действительно могло нагнать тоску. В путеводителе было сказано: «Здесь невозможно обойти стороной заброшенные доки, пустыри в промышленных зонах и дома, где вместо рабочих теперь живут самовольные поселенцы». Для того чтобы странник все же не потерял веру, проходя эти четырнадцать километров, было добавлено: «Паломник может чувствовать себя в этой обстановке неуместным или заблудившимся, но ему нечего бояться: это не Бронкс». Это была далеко не идеальная перспектива для того, чтобы снова отправиться в путь после расслабляющего влияния долгой уютной остановки.

И вдобавок ко всему утром в самый момент ухода начался дождь. В этот раз это был не ливень, а обложной дождь – холодный, сильный, непрерывный и долгий. Чтобы протянуть время, я медленно выполнял формальности оплаты у регистрационной стойки. Я вовсе не спешил снова оказаться на улице. И как раз в этот момент консьерж гостиницы сообщил мне информацию, за которую я ухватился, как утопающий за спасательный круг.

Сначала он с мрачным видом спросил:

– Вы едете в Португалете?

Нелепые передвижения паломников совершенно не интересуют жителей тех городов, через которые они проходят. Этот человек задал мне свой вопрос лишь из вежливости – может быть, потому, что только мы двое не спали в этой жалкой гостинице, где еще даже не включили свет. Я неторопливо ответил «да» и, чтобы продлить разговор, спросил у него дорогу.

– Первый поворот направо, потом вниз по ступенькам. Не попадите по ошибке на другую платформу.

– На платформу?

– У нас здесь две линии метро.

Метро! Я мог предположить что угодно, но не существование метро в этом городе. Мне показалось, что само Провидение построило его специально для меня. И поскольку у меня начали вырабатываться рефлексы, характерные для нового состояния, я увидел в существовании этой транспортной системы защищающую заботливую руку святого Иакова.

Нужно знать, что истинный паломник сурово осуждает все бесчестные виды передвижения – автобус, такси, поезд, самолет. Настоящий жаке передвигается только пешком и презирает все остальные способы. Сев в автобус, я нарушил это правило, но у меня было оправдание – кровь на пальцах ног. Теперь же я хорошо отдохнул и не имел никакого предлога, чтобы снова поддаться призыву сирен и сделать уступку современности. Если бы речь шла о поезде, я бы отверг эту возможность. Но это было метро. Я долго жил в Париже и хорошо знаком с этим транспортным средством. Для меня ехать в метро и ехать по городу – одно и то же. Сесть в метро не означает уклониться в сторону от Пути, это значит лишь сменить место выхода из города. Однако мышление паломника отличается от мышления обычного человека. У него есть радости и горести, которых нет у других людей. Он заставляет себя выдерживать нагрузки, превосходящие меру того, что выносит оседлый человек. Точно так же его удовольствия – или, если говорить языком каторжников, сокращения срока, – определяются его личным уголовным кодексом. В случае с метро тот суд, который каждый паломник носит в себе, вынес решение сразу: мне можно воспользоваться этим видом транспорта. На всем Пути я лишь два раза дал себе послабление – когда въехал в Бильбао на автобусе и когда выехал оттуда на метро. И я не жалел об этом.

И вот в тот час, когда баски идут на работу, я сидел на совершенно новой платформе станции метро. В этот момент пришло осознание того, насколько я свыкся со своим новым бродячим состоянием. Раньше я бы подумал, что мне, человеку с рюкзаком и в башмаках, купленных в Гернике, не место среди всех этих сонных и опрятных служащих. Но сейчас было совсем наоборот: я чувствовал себя совершенно свободно, нисколько не стеснялся и рассматривал их костюмы с любопытством и даже легкой жалостью.

Когда я вышел из метро, по-прежнему лил дождь. Знаменитый висячий мост, который привлекает в Португалете туристов и который мне расхвалили две сестры, был скрыт завесой тумана. Я не стал осматривать его и пошел в сторону знаменитых «бидегори», красных дорог. Укрывшись на складе фабрики, производившей промышленные клеи, я вынул из рюкзака непромокаемые брюки, которые надеваются в дождь поверх обычных. Редко выпадает такое счастье – обнаружить, что твое снаряжение приспособлено к требованиям момента. В этом предмете одежды я имел удовольствие чувствовать себя совершенно сухим.

Водяные вихри налетали непрерывно. На этом этапе, последнем, который проходит по Стране Басков, они дали мне возможность увидеть природу в один из ее интимных моментов – без свидетелей, никем не заполненную, расслабленную. Каменистый склон, а затем обустроенные пляжи, которые в ясные дни принимают выехавших на пикник горожан, и зонты, защищающие от солнца, сейчас были холодны как лед, безлюдны, закутаны в волны, как в покрывала. Они были похожи на спящих красавиц, которые пытаются прикрыть свою наготу простынями.

В эти минуты непогоды, под порывами ветра, солеными водяными брызгами и холодным дождем, пеший странник испытывает больше волнения, чем от красок солнечного дня. Редкостное наслаждение – чувствовать себя частью дикой природы, растворяться в ней, сопротивляться ей, зная при этом, что, если она будет настаивать, ты позволишь волнам сбить тебя с ног или порывам ветра унести тебя. Может быть, не все это чувствуют, но порода паломников, продолжающих путь и в плохую погоду, все же существует, и у меня есть дар становиться одним из них.

По уступам этих нависавших над морем утесов я незаметно приближался к границе – покидал Страну Басков и входил в Кантабрию. Последнее зрелище, которое я увидел в Эускади, была вневременная сценка, которую умеет создавать только Путь. Между двумя холмами был виадук, по которому проходила скоростная автострада; ее полотно поддерживали огромные бетонные опоры высотой в несколько десятков метров. Тропа же спускалась по склону и проходила под этой дорогой. Туда не попадал дождь. В этом защищенном месте на тропе беседовали два человека, а между ними стояла лошадь. Один из них был крестьянином, другой – в костюме всадника с широкими кожаными штанами и круглой шляпой. Он спешился и держал лошадь за повод. Я не мог слышать их разговор, но на зеленом фоне мокрых от дождя холмов эта группа казалась сошедшей с картины Мурильо. Я словно был неизвестно в какой стране, но в далеком прошлом, в тех веках, когда лошадь была машиной человека, когда крестьяне возделывали землю, а всадники ее защищали. Иначе говоря, для паломника, который шаг за шагом реконструирует свое Средневековье, эти люди были современниками. И в это же время сверху доносился рев грузовиков, которые проносились на огромной скорости по автостраде высоко над головами двух собеседников, и удары автомобильных осей о стыки монументального моста. Невозможно было представить себе лучшее изображение структуры современного сознания. В нем самый новый слой лежит поверх более ранних, не повреждая, а лишь погребая под собой прошлое, с которым якобы порвал связь.

Всадник сел в седло. Спускаясь по холму дорогой, отмеченной синими ракушками святого Иакова, я видел, как этот человек взбирался на коне по проселочной дороге к ярко-белым домам, окруженным блестевшими от воды высокими деревьями. Счастье путника состоит из таких мгновений. Их никогда не узнают те, кто мчится там, наверху, по шоссе без препятствий – дороге нашего времени.

На паромах Кантабрии

Лучше я скажу сразу: Кантабрия мне не понравилась. Верней, я невысоко оценил тот длинный участок Пути, который пересекает Кантабрию (я знаю, что в других местностях этой провинции, ближе к ее центру и особенно вокруг знаменитых гор Пикос-де-Эуропа, природа осталась дикой и великолепной). Но маршрут паломников к святому Иакову, проходящий по этому краю, показался мне однообразным, угнетающим душу и плохо помеченным. Там слишком много участков, проходящих вдоль шоссе, слишком много пустых земельных участков с объявлениями «Продается».

Но вспомним, что паломник – не турист. Он не имеет права ожидать, чтобы его постоянно окружала красота. Если Страна Басков избаловала его своей постоянной красотой, это не причина считать, что он может требовать того же от всех провинций Испании.

Однако на общем фоне горечи и досады, которые остались у меня от перехода по Кантабрии, выделяются несколько прекраснейших минут. В этой провинции есть великолепные города, и Путь позволяет паломнику пройти через некоторые из них. Первый – Ларедо. В него входят сверху, с трудом выбираясь из переплетения автомобильных дорог. Внизу жмутся одна к другой в гармоническом беспорядке красные крыши старого города. Паломник-пешеход спускается к ним. Он делает это осторожно и медленно и поэтому успевает полюбоваться колокольнями, очертаниями улиц и площадями. И наконец, длиннейшие лестницы вводят его в эту красоту.

Он оказывается на торговой улице. Прохожие смотрят на то, как он сходит к ним ниоткуда по последним ступеням лестницы. И он немного смущается, словно участник телеигры, который выходит на ярко освещенную сцену.

Этот старый квартал очарователен, и его одного было бы достаточно. К сожалению, это Кантабрия – курортная местность, уже давно отданная на волю алчности подрядчиков. Огромный пляж, который когда-то был продолжением города и, наверное, долго оставался невероятно поэтичным пустынным местом, стал невыносимо длинным приморским бульваром. На нем выстроились в ряд, словно соревнуясь за первое место в крупномасштабном конкурсе на самый уродливый дом, постройки самых разных стилей – от виллы до сдаваемого в аренду многоквартирного дома с закрытыми ставнями. И пешему страннику становится плохо, когда он проходит вдоль этой огромной армии стен, стоящих по стойке «смирно». Ему кажется, что в некоторые солнечные выходные дни и во время школьных каникул здесь бывает немного оживленнее. На бульваре, который проложен вдоль пляжа, обычно гуляют дети, потому что в некоторых местах можно заметить детские площадки. Но сейчас здесь не было никого – разве что несколько пожилых дам прохаживались с маленькими собачками.

Знаки святого Иакова, расположенные на большом расстоянии друг от друга, хранят на этом приморском бульваре память о давних временах, когда паломники, должно быть, шли вдоль дюн и смотрели на морских птиц, летавших над безлюдным берегом. Но боже мой, до чего длинен этот пляж! Последние дома, которые стоят в самом его конце, еще безобразней, чем остальные. Странник с облегчением расстается с ними и направляется к песчаной косе, которая выдается вперед между морем и рекой. И тут перед ним вдруг открывается клочок дикой природы – широкое устье реки, через которое надо переправляться на пароме. Здесь нет понтона для прохода на это речное судно. Паром разворачивается боком к берегу, и пассажиры взбираются на него по трапу. Все такое же, как в Средние века, только у парома-баркаса появились моторы. Такие минуты редкостной гармонии заставляют забыть все остальное и даже полюбить Кантабрию, по крайней мере на те десять минут, которые занимает переправа. Именно на этом пароме я встретил паломника из Верхней Савойи, который отправился в путь из своего дома за два месяца до этого.

Но счастье оказывается коротким. Вскоре ты обнаруживаешь, что опять шагаешь вдоль автомобильных магистралей. То, что шоссе проходят через озерные пейзажи, не утешает пешехода – даже наоборот. Он находится на одном уровне с водой, что уравнивает его с утками и рыбами, и от этого еще больше возмущается ревом мчащихся на максимальной скорости машин. Тропа, проложенная вдоль магистрали, усыпана мусором, который выбрасывают автомобилисты, – металлическими банками из-под напитков, жирной бумагой, пачками от сигарет. В Кантабрии пеший странник в первый раз осознает, что он тоже отброс. Он движется слишком медленно, и это исключает его из общей жизни. Низкая скорость превращает его в ничего не значащую вещь, которую забрызгивают грязью, оглушают гудком, а при случае могут и раздавить. Недостаточно того, что в Стране Басков ты стал бродягой. Нужно опуститься еще ниже, стать кем-то, кто прокладывает себе путь среди отбросов и вызывает у других презрение. Сказать, что это приятно, было бы преувеличением. Но все же в этом добровольном аскетическом унижении есть доля радости. К очень медленному продвижению вперед по горизонтали в пространстве добавляется другое, тоже поступательное движение – понижение твоего мнения о себе – или, вернее, мнения других о тебе. Слова «величайшее смирение – один из путей гордости» достаточно банальны, но людям не часто случается познать их смысл на собственном опыте. Чем ниже опускается паломник, тем сильней он себя чувствует, и, наконец, он ощущает себя почти непобедимым. Всемогущество всегда близко к полнейшему аскетизму. Именно размышляя об этом, паломник постепенно приближается к истинной тайне Пути; однако ему еще нужно время, чтобы познать ее.

Кантабрия – наша безжалостная госпожа, заставляет нас идти вперед по Пути мудрости. Но она умеет и вознаграждать.

На последних нескольких сотнях метров перед причалом дорога, словно для разнообразия, проходила по лабиринту кварталов, застроенных дачами. Дачи, разумеется, были заперты. В такой обстановке возникает ощущение странности происходящего. Ты начинаешь чувствовать себя как в фильме Роб-Грийе. А то, что ты гонишься за незнакомым загадочным паломником, только добавляет необычности этой сцене.

Когда я, наконец, догнал человека с сумой и смог рассмотреть его вблизи, он удивил меня еще больше. Находясь далеко, я по его силуэту предполагал, что это один из тех, кто, ностальгируя о прошлом, до того старательно навешивает на себя все традиционные аксессуары Пути, что выглядит так, словно переоделся паломником. Но все оказалось совершенно наоборот: одежда этого человека, кроме сумы и палки, была совершенно обычной – джинсы, непромокаемая куртка в стиле 1960-х годов, городские ботинки. Он выглядел так, словно вышел из дома купить сигарет на углу улицы.

Чуть позже мы разместились на носу парома вместе с другими паломниками, которые выглядели как вышедшие на прогулку люди эпохи высоких технологий – с навигационной системой GPS и в башмаках самой модной модели из гортекса (гортекс – название непромокаемой синтетической ткани. – Пер.). Я похвалил человека с сумой за его экипировку, шутливо заметив, что он единственный, кто верен истинной традиции. Именно такой и была заплечная сума в течение многих веков, пока к ней не стали пришивать вторую лямку, в результате чего был придуман рюкзак.

– Ты это называешь сумой? – удивился он, хмуро посмотрел на свою современную дорожную сумку, которая имела ту же форму, что и старинная сума, и добавил: – Честно говоря, я не стал ломать себе голову, а взял то, что нашел дома, и пошел.

Продолжая разговаривать с ним, я понял, что он говорил правду. В противоположность тому, что я себе вообразил, его внешний вид не был выбран намеренно. На самом деле он относился к Пути с такой беззаботностью, что вообще не готовился к походу специально. Таких, как он, я больше никогда не встречал: он просто не понимал, что в этом походе такого особенного. Он действительно вышел из своей квартиры с самыми необходимыми вещами и дорожной сумкой и зашагал по дороге – вот и все.

Но при этом он был очень организованным человеком. Приближаясь к пристани Сантандера, где должны сойти на берег, мы заговорили о том, где собираемся остановиться. Он заказал комнату в пансионе и по прибытии один из всех точно знал, куда пойдет. Но обо всем этом он говорил с полной отрешенностью. Я почувствовал, что передо мной человек неизвестного мне до сих пор типа: паломник – офисный служащий, эффективно действующий, практичный, серьезный и компетентный. Спросить бы, что он делает здесь! Но я уже достаточно усвоил культуру паломников и знал, что такой вопрос не задают.

Единственным предметом, который не подходил к его гладкой внешности, была палка. Когда я увидел ее вблизи, оказалось, что это не посох; еще меньше она была похожа на раздвигающуюся трость, которые были у большинства из нас. Это был простой кол с какого-то поля. Он был из сырого дерева, плохо очищен от коры; конец кола был грубо заострен топором и смазан гудроном. Любопытство оказалось сильней меня, я не выдержал и спросил, для чего ему служит этот предмет.

– На меня напали собаки. Мне пришлось убегать, и этот кол был единственной подходящей для защиты вещью, которую я смог найти.

После этого он просто носил кол с собой и собирался ходить по большому городу, держа в руке это орудие, достойное кроманьонца. Так унаследованный от предков древний страх перед собаками соединил этот забавный предмет из неолита с очень современной холодной сдержанностью человека XXI века в лице этого странного паломника.

Перед тем как отправиться в дорогу, изучая Путь по документальным свидетельствам, я прочел много встревоживших меня рассказов о собаках. Некоторые паломники, вернувшись домой, приносят с собой устрашающие описания своих встреч с этими животными. Я спрашивал себя, как бы я поступил, если бы оказался рядом с теми молоссами, от которых спасались эти люди, по их словам. Повезло мне или я преувеличивал опасность? Во время моего путешествия я часто слышал собачий лай, но, как правило, внешний вид собак был гораздо менее впечатляющим, чем их голос, и в большинстве случаев они находились за решеткой или стеной. Я встретил немало тощих дворняг, смешных шавок и старых псин. Должно быть, все опасные собаки уже сожрали столько паломников, что объелись и умерли от расстройства пищеварения.

Бог трубопровода

Сантандер – приятный город даже для паломника. Он со своими наклонными улочками и памятниками старины соразмерен человеку, но при этом достаточно велик, чтобы человек мог быть в нем безымянным. Здесь можно не чувствовать себя чужаком в толпе. Согласно моему распорядку чередования палаточных лагерей и комфорта, мне снова было пора отдохнуть в настоящей комнате. Я нашел в путеводителе адрес пансиона и позвонил туда. Свободное место было, и я направился по этому адресу.

Пансион, который я принимал за гостиницу, находился на большой площади в нижней части города, недалеко от порта. Но по указанному номеру я обнаружил только жилую квартиру. Пансион находился на пятом этаже. Я позвонил. Мне открыла пожилая дама, элегантно одетая и хорошо причесанная. Я подумал, что ошибся, но это было не так.

Хозяйка пансиона сдавала туристам три или четыре комнаты своей просторной квартиры. В остальной части жилища – олеографии на стенах, пианино у входа, маленькие кружевные скатерти на столах. Ее гостиная, расположенная слева от входа, была украшена – если это слово можно применить в данном случае – невероятным нагромождением витрин, наполненных безделушками, обитых бархатом кресел и каминных ковриков-гобеленов.

Проходя через эту квартиру, похожую на шкатулку, я постепенно осознавал, что выгляжу по-деревенски грубо. Хозяйка была так добра, что не сделала мне замечания по этому поводу. За дополнительный доход, который она получала от сдачи внаем этих комнат, она расплачивалась неудобной необходимостью впускать в свой уютный уголок плохо пахнущих растрепанных людей. Она выглядела уверенной в том, что делает, потому что знала: это испытание всегда идет ей на пользу. Цивилизация окажется сильней этой дикости: через час паломник выйдет из своей комнаты вымытым, побритым и надушенным. Так я и сделал.

Сантандер с его торговыми улочками, с барами, где подают тапас (испанские закуски. – Пер.), бакалейными магазинами, полными экзотических (для француза) товаров, мне очень сильно понравился. Здесь я купил себе маленький цифровой фотоаппарат «кодак», очень дешевый, чтобы заменить предыдущий, который сломался. Он по-прежнему у меня и прекрасно работает, хотя знаменитая компания за это время обанкротилась.

Я бы охотно остановился на день отдохнуть в этом симпатичном городе, но я уже задержался в Бильбао. Путь ждал меня. Я чувствовал внутри себя его зов, который не давал мне успокоиться. Если бы я в конце концов решил пробыть здесь лишний день, Путь наказал бы меня угрызениями совести и чувством вины. К этому времени я уже ясно осознавал, что Путь подчиняет идущих по нему своим законам и что сопротивляться ему бесполезно.

Когда я вернулся в пансион, хозяйка пила чай в гостиной в обществе подруг. Они были настолько милосердны, что не обратили никакого внимания на призрак, который скользил по их персидским коврам от входной двери до убежища, которое было ему предоставлено на одну ночь. Рано утром я положил на пианино деньги за ночлег и ключ от квартиры, а потом вышел на улицы, которые муниципальные служащие мыли, обильно поливая водой.

Я не скрыл от вас, как было скучно идти по Кантабрии.

Эту же скуку я чувствую, когда воскрешаю в уме немногочисленные воспоминания об этой части Пути. Моя память – всегда хороший судья – поспешила забыть эти однообразные участки побережья. Остались разве что несколько неустойчивых разрозненных воспоминаний, которые трудно разместить во времени.

Покидая Сантандер и направляясь к церкви Морской Богородицы – Virgen del mar, я упрямо спрашивал у прохожих, где она находится, пока пробирался через нескончаемые и ничем не привлекательные пригороды.

Моя цель не только была сдвинута со своего места в пространстве. По недоверчивым взглядам людей, которых спрашивал, я понял, что это святилище, в античную эпоху служившее для языческих обрядов, а потом ставшее храмом Девы Марии, сегодня очень далеко от повседневных забот жителей этого края. Те, кто еще знал, где находится Морская Богородица, советовали мне проехать к ней на автобусе. Чтобы оправдать свое упрямое желание дойти до нее пешком, я сообщал прохожим, что мне никакое расстояние не кажется далеким, потому что мне остается пройти еще шестьсот километров. Тогда удивление сменялось выражением сильнейшего недоверия и подозрительности, доходящей до отвращения; такое чувство мог бы вызвать сумасшедший, живущий на свободе. В некоторых местностях – и эти пригороды Сантандера относятся к их числу – паломник, напоминающий собой о Средневековье, похож на тех рыцарей из комедийных фильмов, которые попадают в наше время и ходят в кольчуге среди автомобилей.

После Морской Богородицы все мои кантабрийские воспоминания окутывает туман. Из него выплывают отдельные эпизоды, но я не помню, что за чем следовало. Говоря по правде, бусины этих долгих прибрежных четок для меня взаимозаменяемы. Я рассказываю о них в том порядке, в котором их касается моя память, и, может быть, путаю их порядок.

Первые образы, которые приходят мне на ум, когда я думаю об этой части Пути, – то, что я видел по бокам дороги. Страна Басков заставляет паломника идти по мелколесью, по песчаным равнинам, среди полей. Кантабрия щедро угощает его автомобильными магистралями, перекрестками и железнодорожными путями. Это, конечно, очень несправедливо, и, если точно подсчитать расстояния в километрах, мое впечатление может оказаться ошибочным. Но все равно для меня Кантабрия остается страной асфальта.

Поскольку здесь нет маршрутов, проложенных специально для пешехода, он становится на дороге человеком низшего сорта. Современные дороги созданы для моторов и шин, ноги и подошвы на них нежеланные гости. Паломник определяет путь по дорожным знакам, и от этого ему кажется, что здесь его маршрут не совпадает с исторической линией Пути. В действительности дело обстоит как раз наоборот, и об этом никогда не забывает упомянуть путеводитель. Путь в Кантабрии проходит точно по маршруту средневековых паломников, просто теперь этот маршрут покрыт современными дорогами. Так что Путь, по которому ты идешь, – настоящий, но неузнаваемый. Он не оставляет места для грез, а местами даже может вызвать у вас кошмар. Например, возле Могро Путь проходит вдоль огромных металлических труб, которые тянутся к химическому заводу. На протяжении многих километров паломника сопровождают идеально прямые магистрали, а пейзаж вокруг них напоминает конец света. Через каждые триста метров на трубах нарисованы знаки святого Иакова. Они не столько указывают нужное направление (дорога только одна), сколько убеждают пешего странника, что он не стал жертвой галлюцинации. А если вы устаете смотреть на священные желтые стрелки Компостелы, ваше внимание освежают пророчества, написанные белой краской на большом расстоянии одно от другого: «Иисус спасает!» Но призыв к Христу в таком месте скорее отнимает у паломника последнюю надежду, чем обнадеживает его. Христос мог бы спасти его только одним способом – избавить от гнетущего соседства этих полос фиброцемента, которые длятся до самого горизонта.

И словно для того, чтобы окончательно деморализовать пешехода, эти трубы тянутся вдоль еще одной характерной особенности кантабрийского ландшафта – пустующих домовладений. Бум недвижимости в Испании сопровождался строительной лихорадкой, которая была особенно сильна в этих прибрежных областях. Дома типа F4 с гаражом встречаются здесь в ста различных разновидностях. Повсюду возведены жилые комплексы, и в основе конфигурации каждого из них лежит весьма своеобразный вариант плотной застройки, когда здания стоят стена к стене. Некоторые из этих произведений архитектуры довольно красивы и доказывают, что испанские архитекторы талантливы. Увы, эти нагромождения маленьких домишек не создают урбанистический стиль. Посреди полей или рядом со старинными поселками такие разновидности пригородных особняков выглядят неуместно. Иногда я видел, когда на вершине холма много столетий стоит очаровательная маленькая деревня, а теперь ее бока расширены за счет современных домовладений, и эти кварталы больше по размеру, чем тысячелетний поселок, который они окружают. Этот расцвет новостроек мог бы порадовать наблюдателя, если бы они были заселены. К сожалению, подавляющее большинство этих жилищ пустует. В них было предусмотрено все, кроме жильцов. Балконы расцвечены объявлениями «продается». Ставни закрыты. Иногда попадается обитаемый дом с игрушками на газоне и бельем в окнах, и это немного смягчает картину всеобщего запустения.

Наконец вы расстаетесь с трубопроводом, но лишь для того, чтобы оказаться перед химическим заводом. Несмотря на это, вы почти чувствуете облегчение: по крайней мере, вы снова среди людей. Куда-то катят грузовики. Трубы выбрасывают в воздух едкий дым, и вам легко вообразить, что он ядовитый. Это неприятно, и вы смогли бы придумать в мечтах что-нибудь более привлекательное. Но все что угодно лучше, чем безлюдье кварталов, подготовленных для жизни, но наполненных молчанием пустоты.

Оскверненные красоты

Некоторые из вас – те, кто побывал на кантабрийском побережье как турист, – вероятно, возмущены тем, что я рисую Кантабрию черными красками, и хотят крикнуть мне: «Сантильяна-дель-Мар! Комиллас! Коломбрас!» Столько исторических мест, столько поселков, которые по праву считаются жемчужинами архитектуры.

Я признаю, что эти места красивы, но, если смотреть на них с точки зрения пешехода, которым написан этот рассказ, они нисколько не компенсируют однообразие промышленных ландшафтов. Конечно, я попал туда в неподходящее время. В середине зимы, под покрывалом из облаков они, несомненно, полны вневременной поэзии. Увы! В июне, при жарком солнце, эти исторические места погребены под толпами туристов. Междугородные автобусы останавливаются на их окраинах и выгружают посетителей, приехавших со всех концов мира. Улочки наполняются зеваками, которых ведут за собой на буксире громко кричащие гиды. Здесь пришлось бы долго искать булочную или бакалейный магазин, но лавочки с сувенирами выстроились в ряд и покрывают старые камни своими уродливыми подставками, на которых висят безвкусные безделушки. Площади заставлены пластмассовыми стульями и большими зонтами, посвященными божеству по имени Кока-Кола. На больших грифельных досках прославляются прелести меню за восемь евро и boccadillos (так по-испански называются сэндвичи. – Пер.).

Опьяненного одиночеством паломника ошеломляет это вавилонское столпотворение. Он, до этого не встречавший на Пути никого или почти никого, удивляется тому, как много ходит по этим улочкам людей, которые гордо носят на себе множество ракушек святого Иакова и других отличительных знаков Пути. Среди них есть несколько настоящих пеших странников. Остальные, а их подавляющее большинство, обуты в кожаные туфли на низком каблуке или в холщовые тапочки на веревочной подошве. Их элегантность, чистота и свежий вид плохо сочетаются с утомительными нагрузками Пути. Увидев, как они возвращаются в автобусы, паломник понимает, что это моторизованные паломники. Компании-туроператоры продали им путевки в Компостелу и везут их туда, делая короткие остановки в интересных местах.

Паломник-пешеход возмущается этой практикой, в чем совершенно не прав. В конце концов, она делает паломничество доступным для людей, которым нехватка времени или их возраст не позволяют пройти пешком тысячу километров. Но несмотря на все убедительные доводы в пользу таких экскурсий, верно и то, что эти толпы мешают человеку спокойно созерцать памятники старины. В Кантабрии пеший странник вынужден выбирать одно из двух. Либо он имеет в изобилии одиночество и тишину, но идет через некрасивые местности вдоль однообразных автомобильных дорог, либо проходит мимо чудес архитектуры, но почти не видит их, потерявшись в толпе шумных людей, которым видеокамера заменила глаза, а автобус ноги.

Я обратился в бегство. Сантильяна-дель-Мар, «самая красивая деревня в Европе», по словам Жан-Поля Сартра (что он в ней делал?), задержала меня на десять минут – на то время, пока я пил стакан апельсинового сока во внутреннем дворике какого-то ресторана. Официантки, к которым я обращался с вопросами, не были знакомы с этим поселком. Они были нездешние, их наняли на летний сезон. Какой-то медицинский конгресс добавил свою толпу и свои автобусы к и без того плотной массе туристов и моторизованных паломников.

Я без сожаления расстался с этими великолепными домами, которые для меня уже были ненастоящими, поскольку являлись всего лишь декорацией для современной трагедии, которая называется «массовый туризм».

Вернувшись в тишину Пути, я сразу же почувствовал, что спасся от кораблекрушения. К тому же пейзажи после Сантильяны отличаются безмятежной красотой. После городских толп опустевшая хижина отшельника на вершине холма становится желанным утешением для глаз. И ты говоришь себе, что, возможно, отшельники были охвачены тем же беспокойным чувством, которое только что заставило тебя уйти из городской толкотни. Дух Пути явно присутствует в этом желании идти по миру, убегая от него, и находить других людей там, где нет никого. Альфонс Алле (французский журналист, эксцентричный писатель и черный юморист, живший во второй половине XIX века. – Пер.) написал: «Люди любят собираться вместе в пустынях…»

Комиллас чуть меньше загроможден туристами, но безумие Гауди (Антонио Гауди – знаменитый испанский архитектор, работавший в стиле модерн. Творчески осмысляя природу, он придавал своим постройкам весьма причудливые изогнутые очертания. – Пер.) привлекает туда много народа. Я нашел покой, лишь когда лег отдохнуть на огромной безлюдной лужайке, которая окружает неоготические здания папского университета.

Что касается Коломбраса, то это – центр местности, которую выбрали для своих особняков испанцы, нажившие состояние в Латинской Америке. Когда я вошел в этот городок, лил сильный дождь. Я укрылся от его частых струй под козырьком на крыльце Музея индейцев – одного из этих зданий, построенных блудными сыновьями, вернувшимися из тропиков. Потоки воды прогнали с улиц и приезжих, и местных жителей, и городок снова приобрел часть своего ностальгического очарования.

Коломбрас – свидетель другого приключения, которое относится уже не к Пути святого Иакова, а к его продолжению – к пути, который эмигранты проложили по океану гораздо дальше на запад, чем Компостела, – до американских земель. Это другая история, вызывающая другие чувства, и в тот момент она не трогала мою душу. На мой взгляд, пустые особняки Коломбраса были ближе к незаселенным жилым домам, которые уродуют города и поселки этого края, чем к памятникам средневекового искусства, которые оставлены паломниками вдоль Пути. Покидая Коломбрас, я жалел лишь о том, что снова иду вдоль автомобильной магистрали. Дождь лил как из ведра, и я укрылся от него в мотеле для шоферов-дальнобойщиков. Ночью меня убаюкивал гул грузовиков, которые поднимали волны в лужах. Приходится засыпать под ту колыбельную, которая у тебя есть.

После всего этого неприятного опыта я надеялся найти счастье в историческом городе, который меньше известен и где бывает меньше туристов. В этот город я пришел вместе с солнцем под конец дождливого дня.

Сан-Висенте-де-Баркера стоит в широком устье реки. Паломник видит этот город издалека, проходя по длинному дорожному мосту. Кварталы возле порта лишены всякой привлекательности. Они предназначены для туристов-рыболовов и для купальщиков, у которых сезон еще не наступил.

Несколько свернувших с пути туристов прогуливались под аркадами торговой улицы. Единственным утешением, которое они здесь нашли, были огромные порции мороженого, которые съедались на ходу. Поверив всем этим признакам удовольствия, я тоже купил себе одну порцию – и не был разочарован. Вооружившись рожком мороженого – смесь малины и черной смородины, а сверху взбитые сливки, – я покинул нижнюю часть города и начал взбираться по улочкам, которые ведут вверх, к старой крепости. Это место было как из волшебной сказки. Исторический квартал Сан-Висенте хорошо отреставрирован, но не слишком вылизан. Тихий, но не безлюдный, полный воспоминаний о Средних веках, но при этом живой и обитаемый, он представляет собой настоящее лакомство для отчаявшегося паломника. Как бы упрямо странник ни отвергал исторические побрякушки Пути, в конце концов он втягивается в эту игру под названием «грусть о прошлом». Паломнику нравится, что его ноги ступают в следы миллионов других людей, веками проходивших по этой же дороге. Вот почему любой паломник, если ему предоставляется случай, любит почувствовать, как камни вокруг него дрожат от отголосков прошлого, и Сан-Висенте удовлетворяет это его ожидание. Он испытывает ни с чем не сравнимую радость, когда позволяет воображению обманывать его, когда оно смешивает разные эпохи и убеждает его, что он вернулся во времена героев «Имени Розы».

В отличие от омертвевших городов, которыми отмечена кантабрийская часть дороги паломника, цитадель Сан-Висенте остается живым местом, где настоящее превращается в вечность. После того как мороженое было съедено, я еще долго бродил по улицам, очарованный этим чудесным городом. Но становилось поздно, и я решил, что пора искать место, где я мог бы остановиться на ночь в этих стенах, которые так много говорили моему сердцу.

В логове гуру

Именно в тот момент я заметил в одном из домов возле старинного здания, где раньше находилась мэрия, частную гостиницу для паломников. Вход в нее был ниже уровня улицы – в подвальном этаже, и надо было проходить через дверь гаража. Перед дверью гостиницы на стеллажах была аккуратно расставлена большая коллекция дорожной обуви. Это был верный признак королевства вонючих ступней, подданным которого я стал – и в этом отношении был не из худших подданных. Я прибавил своих верных товарищей из Герники к пестрому собранию выставленных напоказ башмаков и вошел внутрь.

Первая комната, довольно просторная, была занята единственным огромным столом, очень длинным и очень узким. К ее стенам было приколото кнопками бесчисленное множество почтовых открыток, фотографий и газетных вырезок со статьями. Они давно поблекли если не от солнца, которое вряд ли вообще проникало в этот подвал, то от кислорода, хотя и его в воздухе этой комнаты было мало.

Через открытую дверь кухни сюда проникали тошнотворные запахи стряпни. Два или три паломника разного происхождения, в основном немцы, прошли через зал, пока я стоял в ожидании хозяина гостиницы. Мои тевтонские собратья вежливо поздоровались со мной и, чтобы создать между нами прочное тайное взаимопонимание, с подчеркнутым старанием принюхались к запаху подгоревшего сала в воздухе и издали довольное «Хмм!». Их снисходительность удивила меня, но в первую очередь дала понять, что варившаяся еда была предназначена не для собаки, живущей в гараже, а действительно для паломников.

В этот момент из этой кухни, достойной быть логовом Гаргамеля (Гаргамель – злой колдун-алхимик из мультфильмов о гномах-смурфах. – Пер.), вышел мальчик и направился ко мне. Первыми его словами было требование дать ему пять евро (цена одной ночи в гостинице) и мой креденсиаль. Пока я рылся в рюкзаке, мальчишка насмешливо смотрел на меня. Его поведение заставило меня вспомнить о персонаже страшного и толстого американского романа под названием «Мандинго». В этой книге изображены отец и сын, которые на своей ферме, на американском Юге, выращивают людей как скот – откармливают рабов и заставляют их размножаться, а потом продают плантаторам. Сын хозяина, несмотря на свой юный возраст, привык обращаться с этими подневольными людьми как с животными – сажает их на цепь и порет плетью без всякой жалости. Мне на мгновение показалось, что мой молодой тюремщик сейчас посмотрит мои зубы.

Когда я уплатил положенную сумму, мальчик отвел меня в темный узкий коридор и открыл дверь. За ней, в помещении, которое когда-то, видимо, было гаражом или подвалом, стояли двухэтажные кровати, причем так близко одна к другой, что между ними было почти невозможно пройти. Без всякого уважения расталкивая батавов и корейцев в рубашках, младший хозяин провел меня к моей постели и указал на нее пальцем. Потом он повернулся ко мне спиной и ушел.

Я не мог прогнать из памяти один образ: эта комната, с ее слабыми лампочками, низким потолком, по которому тянулись трубы, и желтоватой штукатуркой, напоминала мне здание почты, телеграфа и телефона в Сараеве. Во время боснийской войны его разделили на части временными перегородками и вселили миротворцев ООН – солдат разных национальностей. Почтовое здание стало царством коек, деревенских душей и солдатских пайков. Если быть вполне честным, я должен сказать, что те миротворцы были устроены лучше.

Я поставил рюкзак на выделенную мне кровать. Хрупкие пружины матраса слегка прогнулись, и я представил, как низко матрас опустится под моим телом. Кровать снизу занимал велосипедист, который в это время сидел на ее краю и смазывал свои мозоли какой-то помадой. Трудно сказать, что пахнет хуже – ступни велосипедиста или коричневая мазь, которой он их натирал.

«Доброго Пути!» – сказал он мне. Это приветствие было не слишком уместным, поскольку в этот момент меня ждал всего лишь путь до матраса верхней кровати. Он произнес эти слова немного в нос, и на этой основе я сделал два предположения – что он немец (это мне было безразлично) и, главное, что он принадлежит к огромному не знающему границ братству храпунов.

Я решил использовать остановку в этой гостинице хотя бы для того, чтобы принять душ. Санузел был спрятан в другом углу здания и освещен также плохо. Чтобы паломники не тратили слишком много воды, вместо кранов были установлены кнопочные выключатели. Сильно нажав на металлическую кнопку, – а когда ладони намылены, это невозможно, – человек заставляет течь маленький водопад теплой воды, который почти сразу иссякает. Никогда я не видел такого сложного устройства для экспериментов по искусственному созданию воспалительных процессов в легких. К счастью, за несколько минут своей тюремной жизни я уже приобрел свойственный всем заключенным дух непослушания. Поэтому я придумал способ, как не дать опуститься кнопке с помощью ватного тампона, один край которого косо срезан. Говорю вам об этом на всякий случай: вдруг судьба доведет и вас до таких крайностей.

Теперь – умытый, выбритый, с чистыми зубами – я нашел в себе достаточно сил, чтобы обдумать свой побег.

Я оделся и пошел в большую комнату, чтобы попытаться вернуть креденсиаль. Эта книжка уже была полна драгоценных штампов, и я ею гордился. По мере того как ты движешься вперед по Пути, питание этого драгоценного документа отметками почти становится самоцелью. Так что я никак не мог оставить его здесь, убегая. Комната показалась мне просторной и светлой по сравнению с темными узкими коридорами, откуда я вышел. За огромным столом, в одном из его концов, торжественно восседал мужчина зрелых лет, с проницательным взглядом; вид у него был суровый. Я сразу понял, что это отец принимавшего меня мальчика – другими словами я не смог бы его описать. Своим поведением он ясно давал понять, что он владыка этого места. Каждый, кто входит сюда, должен оставить свою волю у входа вместе с башмаками и подчиниться воле этого гуру. Он задал мне вопросы на нескольких языках, хотя держал в руке мой креденсиаль и потому знал, что я француз. Я понял: он хотел показать, что его владения, как империя Александра Македонского, простираются до края мира и что он много повидал на своем веку.

– Парижанин? – спросил он наконец.

Я мог лишь признать этот очевидный факт: мой адрес был написан крупными буквами в креденсиале.

– Я тоже когда-то жил в Париже, в квартале Пасси, – сказал он, не сводя с меня глаз.

– Это красивый квартал, – достаточно глупо заметил я.

– Квартал богатых людей! Но я не был богатым. Я жил в комнате для прислуги.

Ради приличия я собирался ответить: «У вас, наверно, был хороший вид из окон», но подумал о седьмых этажах без лифтов и придержал свой язык, смутно почувствовав, что хозяин гостиницы может принять эти слова за иронию.

– И вы тоже живете в красивом квартале, – продолжал он, второй господин после Бога. – Но уж точно не в комнате для прислуги…

Я переминался с ноги на ногу. Положение было серьезней, чем я опасался. Великий дух этого места явно не отличался сдержанностью, принятой у паломников, и хотел знать все. А если его допрос затянется надолго, я могу в конце концов признаться в таких недостатках, которые он мне не простит. Я представил, как может на него подействовать слово «врач» или «писатель», и вспомнил своего деда. Когда дед прибыл на место своей ссылки в 1943 году, его жизнь зависела от того, сумеет ли он понравиться своим тюремщикам. Это сравнение придало мне решимости, и я измерил разницу между его положением и моим. Дед был в плену, и тогда была война. А я, насколько мне известно, еще свободен, и Сан-Висенте-де-Баркеру, в отличие от Сараева, никто не бомбит. Я почувствовал прилив гордости, который вернул мне силу духа.

– Я бы хотел получить обратно мой креденсиаль.

Хозяин гостиницы не привык, чтобы ему сопротивлялись. Постояльцы не только подчинялись его правилам, но, похоже, получали от этого удовольствие. Я знаю в Париже несколько бистро, куда приходят завтракать мужчины, которые привыкли командовать людьми и в других местах ведут себя властно. За завтраком эти посетители получают мазохистское удовольствие, когда ими помыкает наглый и грубый хозяин. Видимо, моральная порка, которую он им устраивает во время еды, взбадривает их и дает им необходимый запас энергии, чтобы они могли мучить собственных подчиненных до конца дня. Я не люблю ни командовать, ни подчиняться, и, конечно, по этой причине такие радости мне чужды. Подвальный гуру, должно быть, заметил это и попытался пойти в обход.

– Не торопитесь, – сказал он, указывая подбородком в сторону регистрационной стойки, на которой лежала стопка креденсиалей. – Вам вернут его, когда он будет зарегистрирован.

Эта жалкая попытка удержать меня была обречена на неудачу, и он это знал. Затем каждый из нас молча соблюдал неписаные правила пантомимы, которая была разработана, чтобы избежать конфликта. Я вернулся в спальню и забрал свой рюкзак. Когда я снова проходил по комнате, начальник гостиницы на минуту покинул свое место, и его трон был пуст. Я мгновенно схватил свой креденсиаль, который хозяин положил вместе с остальными, и направился туда, где стояла обувь. Осталось только поспешно надеть башмаки и завязать шнурки – и вот я уже снаружи. Сделав глубокий вдох, я стал подниматься к террасам цитадели. Свежий воздух и старые камни имеют одно прекрасное свойство: они заставляют мгновенно забыть, что в мире могут существовать уродливые, огороженные со всех сторон и душные места.

Нужно сказать, что впечатление, которое осталось у меня от этой гостиницы, могло и не быть верным. Другие паломники, которых я встречал позже, даже рассказывали мне, что для них это была одна из лучших остановок. Тот, кого я принял за гуру, кажется, был веселым хозяином, который развлекал своих соседей по столу песнями, которые они пели хором до позднего вечера. Я, несомненно, что-то потерял, но, с моей точки зрения, я уберег главное: ностальгическую поэзию этого памятного места, которому одиночество подходило больше, чем народные песни.

И все же нельзя сказать, что мой побег остался безнаказанным: я не нашел никакого другого крова на ночь. Я запрещал себе гостиничный уют и прошел, не соблазнившись, мимо одного пансиона, хотя тот и назывался «Галимар» (так называется известнейшая парфюмерная мануфактура в Ницце, и почти так же – «Галлимар» – называется крупнейшее независимое французское издательство. Для писателя и парижанина оба толкования явно хорошая примета. – Пер.). Наступала ночь, и я решил поставить палатку там, где для этого представится случай. Но поскольку это все еще была Кантабрия, мне попалось только одно подходящее место – поросший травой склон над автомагистралью.

Я вынул из рюкзака спиртовку и приготовил себе на малом огне рагу не слишком высокого качества. Потом я уснул под своей хрупкой холщовой крышей, убаюканный шумом грузовиков.

Прощай, берег моря

Самые лучшие воспоминания о Кантабрии остались у меня от тех минут, когда я сбивался с пути. В один дождливый день я свернул с дороги на перекрестке двух тропинок и заблудился среди гор. Обычный маршрут заставил бы меня остаться на равнине и на обочинах дорог, а здесь мне пришлось взбираться вверх по крутому склону через густые заросли, блестящие от дождя. Поднявшись наверх, я оказался на длинном горном гребне, поросшем елями и эвкалиптами. Иногда ветер раздвигал полосы тумана, и далеко внизу становился виден берег моря. Отсюда автомобильная дорога казалась лишь красивой черной змейкой, скользящей по зеленой равнине. Она была далеко и наконец-то молчала! С другой стороны – со стороны суши – облака иногда разрывались, и из-за них на мгновение выглядывали высокие черные горы. Так между двумя порывами ветра становилось видно, что где-то близко находятся великолепные Пикос-де-Европа. Это соседство позволило мне догадаться, что существует другая Кантабрия, которую я бы хотел когда-нибудь открыть для себя. Но, увы, Путь не позволяет ее увидеть. В то утро я узнал счастье затеряться среди природы – там, где не нужно искать взглядом знаки-ракушки, где не ревут грузовики и нет пустых домов. Я стал ориентироваться так, как это делают горцы. В один миг я снова обрел умение видеть весь ландшафт целиком, необходимое человеку, когда он сам прокладывает свой путь по горам и долинам. И я был горд, что сбросил с шеи аркан, на котором Путь вел меня, как раба. После долгого спуска через лес я оказался в маленькой сонной деревне. Единственным в ней местом, где жизнь не замерла, было кафе с табачным киоском и отделением-бакалеей. В этом кафе я обсох и проглотил большой сытный сэндвич.

Посетительница, одетая во все черное, морщинистая, с собранными в пучок седыми волосами, спросила меня, не француз ли я. Она в совершенстве говорила на нашем языке, и в ее речи парижская насмешливая интонация сочеталась с испанскими перепадами тона. Она скучала по Батиньолю (район Парижа. – Пер.), где прожила тридцать лет. Все эти годы она не переставала мечтать о родной деревне, стоящей у подножия гор. А с тех пор, как вернулась в эту деревню, ей постоянно снятся метро, площадь Клиши и овернские бистро.

Рядом со мной она вдохнула парижского воздуха – заставила меня рассказывать о знакомых ей местах, чтобы узнать, не изменились ли они. Я стал для нее тем, чем когда-то были средневековые паломники – разносчики новостей, которые связывали разные миры.

Потом моя кантабрийская парижанка схватила свою сумку, разбухшую от буханок хлеба и бутылок красного вина, и скрылась в темноте, крепко сжимая в сердце те несколько драгоценных ностальгических образов, которые смогла добыть у меня.

По мере того как я приближался к Астурии, берег моря становился все круче. Иногда, во время гроз, он был похож на Шотландию – черные скалы и сочный зеленый цвет лугов, над которыми поднимались снопы пенистых брызг. Как будто море чувствовало, что я скоро расстанусь с ним, и показывало мне все свои прелести, чтобы я сохранил о нем хорошую память. Я, не обращавший на него никакого внимания, пока оно было неподвижным и однообразным, начал взволнованно любоваться им и ценить его присутствие настолько, что на ночь разбивал лагерь вблизи от него. Несколько самых прекрасных ночей моей жизни я провел на неровных выступах скал, которые внизу были окружены плещущими волнами, а вверху увенчаны грозой. Я смог увидеть закаты, окруженные золотистой дымкой, и тихие рассветы, лиловые, как губы новорожденного. В мой сон, по-прежнему тонкий, проникали далекий лай собак на фермах и очень близкий гул прибоя – заговорщика, который уже тысячи лет неутомимо строит козни против суши.

На этих последних приморских этапах дикий облик побережья так очаровывал меня, что я торопился оказаться возле моря. Проходя через города, я не обращал внимания на их предполагаемые красоты. Я уже достаточно насмотрелся на курортную архитектуру и на типичные рестораны, на заводы, где производят рыбные консервы, и на живописные заводики по производству сидра. Я ставил штемпель на креденсиаль, проглатывал меню дня стоимостью в десять евро, а иногда антикризисное меню за восемь или даже семь евро, и снова шел вдоль указателей-раковин, чтобы вернуться на берег моря. У меня всегда были довольно странные отношения с морем. В Сенегале меня выводило из себя то, что я каждое утро обнаруживал море у себя под окнами – ровную, однотонно-синюю поверхность, которую царапали пиро́ги. Но когда я думаю о нем сейчас, я мысленно вижу, каким оно было в сезон дождей. Я представляю себе остров Горе, который хлещут, словно плети, пришедшие с океана ливни; море, смятое нервными пальцами ветра и окаймленное тонким кружевом пены. И я чувствую ностальгию, которую ничто не может утешить.

В Кантабрии была та же самая смена чувств: я сначала отвергал море, а потом полюбил его. Меня раздражала необходимость терпеть невыносимое соседство этого моря, лишенного воображения и, осмелюсь сказать, не умеющего беседовать с человеком. А потом, перед самой разлукой с морем, я привязался к нему так, что чувствовал боль от мысли, что должен с ним расстаться. Последние ночи в его обществе были для меня болезненным удовольствием. Если я могу позволить себе здесь доверительное признание, я сказал бы, что эта странность – парадокс всей моей жизни. Я, конечно, не единственный человек, который начинает наслаждаться предметами и существами в тот момент, когда они покидают нас. Но я больше, чем другие, развил в себе этот порок или эту любовь к лакомствам: часто я специально удалялся от того, что мне всего дороже, чтобы узнать ему цену. Это опасная игра; в ней можно много выиграть, но еще больше проиграть.

Перед тем как покинуть Кантабрию, я должен был столкнуться с последней опасностью. Во время одного этапа, проходящего по зеленой местности, Путь пересекают подстриженные и хорошо ухоженные газоны. Сначала паломник принимает эти поляны за неожиданный подарок природы. Однако вскоре становится ясно, что это не настоящая природа, а площадка для гольфа. По ней ходят игроки, которые тянут за собой тележки с клюшками. В уме пешего странника рождается подозрение, а затем его последние сомнения устраняет плакат, на котором написано: «Берегитесь мячей!» Тогда странник понимает, что идет по дорожке для гольфа без всякой защиты. Приняв во внимание степень благосклонности местного населения к паломникам, он говорит себе, что некоторые игроки могут почувствовать искушение уравнять свои шансы, сбив точным ударом с ног одного из этих чужаков. Я успокоился, только когда покинул эту площадку, на что у меня ушло целых четверть часа, хотя я бежал со всех ног.

Наконец настал час расставания с морем – тот момент, когда Путь окончательно покидает побережье и уходит в глубь страны. Эта драма происходит недалеко от деревни Ла-Исла, о которой у меня не осталось никаких особых воспоминаний. Удаление от моря происходит постепенно. Вы еще долго продолжаете видеть края утесов, куски маленьких бухт, горизонт. Потом наступает конец: вас окружают поля. Вы находитесь в Астурии.

Кантабрия: школа умеренности

Дойдя до этой точки Пути, я стал полностью сформировавшимся паломником, что проявляется в нескольких внешних признаках, но прежде всего это новое состояние духа. Я уже упоминал о том, что пеший странник грязен. Грязи можно избежать, так что это утверждение – не абсолютная истина. Некоторые бывалые паломники очень аккуратно посещают душевые, которые предоставляют в их распоряжение в гостиницах. Поскольку они, как правило, носят с собой мало одежды, ее постоянно приходится стирать, и они делают это, как только оказываются на очередной остановке. Но по тому, какие предметы одежды сохнут вблизи убежищ для паломников, можно понять, что у каждого странника собственное представление о гигиене и что ни одно из них не является полным. За своей футболкой практически все ухаживают ежедневно. Именно футболки чаще всего развеваются как флаги у входов в укрепленные лагеря, занятые паломниками. На втором месте носки. Остальная одежда реже появляется на веревках для белья, из чего легко сделать вывод, что ее стирают не каждый день.

Одинокий паломник, разумеется, имеет меньше всего побудительных причин, чтобы тратить силы на свой туалет. Я уже упоминал о том, как быстро я превратился в Божьего бродягу. На кантабрийском отрезке Пути я окончательно разучился следить за своей внешностью. С щетиной на щеках и пятнами на брюках, в рубашке, пропитанной потом, который еще и прожгло солнце, я чувствовал себя уютно в этой грязи и даже радовался ее существованию: она казалась мне чем-то вроде защищающей меня брони. Когда человек брошен в мир, где нет ни крыш, ни кузовов, и физически ощущает вокруг себя бесконечность ровного ландшафта, где ничто не останавливает взгляд, в какую сторону ни смотри, и дорога тянется до горизонта впереди и сзади, он, конечно, чувствует себя спокойней, если его окружает его собственный запах. Ему кажется, что этот запах – единственное богатство, которое у него осталось. Встречаясь, паломники инстинктивно держатся на расстоянии друг от друга. Если они подойдут ближе, затхлый запах чужого тела убедит каждого из них, что он может поступить невежливо: еще два шага, и он окажется на чужой территории.

Кантабрийский участок Пути имеет еще одно достоинство: переход к нему после красот баскской природы становится для паломника, идущего по пути совершенствования, дополнительным уроком смирения. Вначале паломник какое-то время верит, что Путь предназначен для него и проложен, чтобы услаждать его взгляд. Пройдя несколько десятков километров по шоссе, этот еще слишком твердый кусок мяса становится мягче от ударов об асфальт: паломник понимает, что находится здесь для того, чтобы идти. Он должен идти, нравится это ему или нет, приятны или нет ему пейзажи! Цементные трубы, пустые жилища и срочно установленные заграждения, перекрестки с круговым движением и промышленные пригороды необходимы для того, чтобы он стал настоящим паломником, свободным от всяких претензий быть туристом. Сначала от этих испытаний у пешего странника кружится голова и слабеют ноги, как у боксера от сильных ударов. Потом он привыкает к своей судьбе, и начинается новая стадия Пути. Теперь от паломника нужно не воодушевление, а привычка и дисциплина. Он подчиняется Пути, как подчинялся до сих пор; но раньше он это делал бессознательно, а теперь послушно и безропотно. Он нашел своего хозяина. Каждое утро он надевает башмаки, как шофер свой рабочий комбинезон. Его ступни привыкли к подошвам этой обуви, мышцы стали менее напряженными, усталость ему подчиняется и исчезает, когда он проходит известное ему число километров. Паломник идет, как каменщик кладет кирпичи, как моряк выходит в море или булочник печет свои батоны. Но они получают деньги за свою работу, а паломник не может надеяться на вознаграждение за свой труд. Он похож на каторжника, который разбивает камни, или на мула, который ходит вокруг колодца. Но человек явно создан из парадоксов, и одиночество хорошо помогает их видеть: жаке ликует от того, что нашел в глубине этого рабства новую для него свободу.

Каторжник радуется, когда на мгновение оказывается без кандалов, а мул счастлив, если его ведут по прямой дороге. Точно так же паломник, обреченный терпеть худшее, жадно впитывает в себя даже самое малое утешение. Солнечный луч высушил его, когда он промок до костей, шагая по лужам по обочине дороги, и он уже сияет от счастья. Он остановился в уродливом бистро возле автозаправки, и, о чудо, ветчина невероятно вкусная, а хлеб нежный и мягкий – он вне себя от восторга. Он находит дерево, чтобы укрыться от солнца, за его спиной находится ферма, там во все горло лают собаки, но их удерживает крепкий забор – и паломник закрывает глаза от счастья. Кантабрия учит умеренности и вынуждает пешего странника лучше пользоваться органами чувств, чтобы он находил на поверхности некрасивой реальности улыбки счастья и неожиданные цветы добра.

Однажды после бесконечного пути по прямой дороге, на которую давила всей своей тяжестью жара, я вошел в мэрию какого-то поселка или городка, чтобы мне поставили печать. Бывалый паломник знает, что он должен сначала накормить печатью свой креденсиаль и лишь потом наполнить едой собственный живот.

Кабинеты мэрии были завалены кучами бумаг, но ни одного человека не было. Я шел по коридорам с рюкзаком на спине и чем дальше оказывался, тем сильней чувствовал свою неуместность в этой обстановке. Внезапно мне попалась служащая. Она смутилась и объяснила, что паломники никогда не останавливаются здесь, поэтому здесь нет печати для них. Я извинился и приготовился уходить. Но она попросила меня остаться. Пошарив в одном кабинете, потом в другом, наконец нашла какую-то печать. Еще одна такая же процедура – и найдена штемпельная подушка. Служащая исчезла, а я остался неподвижно стоять на месте. Сложенные в штабеля папки, казалось, сурово смотрели на меня. Я ощущал их немой упрек за то, что пачкаю эти красивые кабинеты своими грязными ногами и прилипшей к телу от пота футболкой. Наконец женщина вернулась. Одной рукой она отдала мне креденсиаль с печатью, а другой протянула подарок – маленький футляр для ключей с гербом ее городка. Я думаю, что-то подобное происходило после войны с теми, кто возвращался на родину из плена. Мне показалось, что мы находимся в фильме Жерара Ури, и я заставил себя улыбнуться так же, как это делал Бурвиль в «Большой прогулке». (Жерар Ури – знаменитый французский режиссер и актер, скончался в 2006 году в возрасте 87 лет (отец его, скрипач, кстати, был евреем из России). Комедия на военный сюжет «Большая прогулка» – один из лучших фильмов Ури, в котором он был также соавтором сценария. Знаменитый комический актер Бурвиль играл в этом фильме одну из главных ролей. – Пер.) В этой встрече было что-то нежное и одновременно сильное. На мгновение мне захотелось обнять мою благодетельницу, и вполне возможно, что в ее мозгу мелькнула такая же мысль: свободный мужчина, который проходит по жизни женщины в полуденный час, может пробудить беспокойные желания в сотруднице мэрии, даже если он грязен, а может быть – кто знает? – именно потому, что он грязен. Но вдруг я вспомнил, что я всего лишь беглый каторжник. Путь схватил меня за плечи и вернул к себе.

Я повесил этот футляр для ключей на одну из застежек моего рюкзака. Он до сих пор висит там.

В перегонном кубе Пути

Однако физические изменения, которые происходят с паломником, – ничто по сравнению с его духовным превращением. Когда он приходит в Астурию, этот процесс зашел уже очень глубоко, но еще далек от завершения. Пеший странник провел много часов в одиночестве. Он идет к Великой Тайне, хотя еще лишь предчувствует ее.

Как описать в немногих словах этот медленный процесс? Часть его вообще невозможно выразить словами. Такая недоступная слову часть есть во всех преобразованиях сознания, которые вызваны физическими испытаниями. В этом и состоит принцип всех посвящений. Однако можно разделить этот процесс на несколько больших этапов.

В начале Пути паломник думает очень много. Все знакомые ориентиры исчезли; он движется вперед, но конечный пункт его пути так далек, что кажется недостижимым; окружающее пространство так огромно, что пеший странник чувствует себя посреди него голым. Все это толкает его к особой форме самоанализа, которая возникает лишь под открытым небом. Человек находится наедине с собой. Мысль – единственное из всего окружающего, что ему привычно; она позволяет ему воссоздавать в памяти разговоры и вызывать в памяти воспоминания, близость к которым для него желанна. Странник встречается с самим собой, и при этом ему кажется, что повстречался со старым знакомым. Есть и другая причина для такого поведения: человек брошен в неизвестность, в бесконечную однообразную пустоту и другое, медленное время и поэтому позволяет своей мысли сжаться в комок. Все становится восхитительным и красивым – воспоминания, планы, идеи. Он замечает, что смеется в одиночестве. На его лице возникают странные гримасы, которые не предназначены ни одному человеку, потому что его единственные спутники – деревья и телеграфные столбы. Хорошо известно, что ходьба действует на мысль как коленчатый вал – раскачивает ее, приводит в движение и в обмен получает от нее энергию. Человек идет с той скоростью, с которой движутся его мысли, а когда они мчатся на максимальной скорости, он почти бежит. Я вспоминаю, что первые этапы я прошел с удивительно высокой скоростью. У меня вовсе не было намерения совершать подвиги, но, как справедливо говорит пословица, «от веселья у меня отросли крылья». Эта стадия привыкания коротка, и не нужно забывать насладиться ей, потому что ликование продолжается недолго. Мысль постепенно опускается на землю, как те суда, которые, двигаясь на высокой скорости, приподнимаются над водой, а потом, приблизившись к порту, плавно опускаются на ее поверхность.

Через несколько часов пеший странник начинает осознавать присутствие другого спутника – своего тела. Этот обычно беззвучный инструмент теперь начинает скрипеть. Различные подразделения этой сложной структуры одно за другим шумно напоминают о себе, начинают заявлять о своих правах и в конце концов вопят все одновременно. Первой дает о себе знать пищеварительная система и делает это с помощью хорошо известных средств – голода, жажды, урчания в животе, кишок, которые словно скручиваются и заставляют человека остановиться… Следующими принимаются за дело мышцы. Каким бы видом спорта человек ни занимался, всегда оказывается, что он упражнял не те мышцы, которые ему нужны теперь. Спортсмен, который, начиная Путь, смотрит на него свысока, поскольку бывал в более серьезных испытаниях, первый с удивлением почувствует, что у него болит все тело. Кожа, которая обычно не чувствительна, напомнит страннику о себе во всех местах, где что-то ее натягивает при опухании, натирает, раздражает, протыкает. Потребности и затруднения этих жалких органов поднимаются из глубины тела и в конце концов занимают этажи, предназначенные для благородных обитателей. Они прерывают радостную пляску образов и мечтаний, которой паломник предается вначале.

Тогда паломник отдает себе приказ. Чтобы не обращать внимания на эти просьбы подчиненных, на которые он тем не менее вынужден отвечать практическими мерами, он решает заставить себя думать. Это называется «размышлять».

Это уже усилие, но оно порождает счастье. Странник говорит себе, что до сих пор он довольствовался тем, что приходило ему в голову, а теперь настало время систематически обдумывать серьезные вопросы. У каждого человека есть разное, но всегда слишком большое число сложных и болезненных для него тем. Он носит в себе задачи, решение которых давно откладывает; проекты, которым уделяет слишком мало времени; метафизические вопросы, на которые не имеет мужества дать ответ. И вот начинается период сосредоточенности, когда человек старается думать по команде. У одних людей он длинней, у других короче. Лично я недолго продержался на этой стадии. Паломник быстро обнаруживает, что сохранять ум сосредоточенным во время ходьбы крайне трудно. Нужно отыскивать взглядом указатели для идущих к святому Иакову, стараться не попасть под автомобиль, краем глаза следить за собаками. Эти отвлекающие факторы прибавляются к многочисленным сигналам тревоги, исходящим от тела, – от подошв ваших ног, от изгиба поясницы, на которую давит рюкзак, от черепа, который нагревает солнце, от плеч, в которые врезаются лямки рюкзака. Разумеется, если немного напрячься, идеи в конце концов возникают. Ты начинаешь ясней видеть проблемы, и может даже случиться, что в твоем уме мелькнет решение…

Но стоит тебе, проходя через деревню, подойти к фонтану и наполнить водой флягу или поговорить с прохожим – и все исчезает из ума. Нет ни решения, к которому ты пришел, ни проблемы, которую оно решает, ни даже самой этой темы. На опустевшем поле твоего потрясенного ума остается лишь одна мысль – о мозоли на пятке, которая вызывает жгучую боль, хотя ты считал, что она зажила.

Это поражение мысли быстро доводит человека до настоящей депрессии. В бесплодных судорогах ума паломник то покоряется судьбе, то делает отчаянный рывок, чтобы встряхнуться. Я помню, что однажды утром решил: что бы ни случилось, посвящу целый день похода умственной работе – завершу план романа, который собирался написать.

Этот день я провел в затерянной долине, которая в моем путеводителе была справедливо названа одним из самых диких и красивых пейзажей Страны Басков. Селение, куда я зашел, состояло всего из трех домов, один из которых был баром. Было десять часов утра, когда я вошел в него. Официантка, приводившая зал в порядок к часу завтрака, была восхитительно красива. Она включила звуковую аппаратуру на максимальную громкость, и оглушительные звуки рока заставляли дрожать гранитные перемычки окон. Комната была украшена в самом типичном для ферм Страны Басков стиле – повсюду старое дерево, чеканка по меди, пол из темно-красных шестигранных терракотовых плиток натерт воском. Через дверь была видна гипсовая статуя Богородицы на хорах соседней часовни. Музыка была такой громкой, что создавала в этом мирном уголке атмосферу боя. И децибелы хеви-метала действительно были оружием официантки. Эта девушка, ее красота, ее молодость, ее мечты сражались не на жизнь, а на смерть со старыми стенами, деревенским одиночеством и нежностью религии. Я выпил у стойки стакан кофе, девушка улыбнулась и угостила меня куском пирога, который только что вынула из печи. Конечно, она была благодарна мне за то, что я не попросил ее ослабить звук. В сражении, которое здесь происходило, не было места для тех, кто нейтрален. Нужно было присоединиться к одной из сторон, и я встал на сторону этой девушки. Когда я покинул бар, в моей голове была музыка, а в памяти улыбка девушки. В этой улыбке было почти отчаяние. Я вдруг по-иному увидел эту долину, которая казалась мне раем. Я не дошел до того, чтобы считать ее адом, но понял, что у кого-то может быть желание убежать из нее. Размышляя об этом, я добрел до речки, которую пересекал Путь. Окунув ступни в воду, я с изумлением обнаружил, что ничего не помню из мыслей, которые так трудолюбиво развивал, выполняя свой план на утро. И что еще хуже, я не имел никакого желания вспомнить их.

В тот день, заканчивая очередной этап Пути, я был почти в таком же отчаянии, как официантка из деревенского ресторанчика, но без музыки.

Именно в такой момент глубочайшего отчаяния человека особенно манит возможность найти опору в религиозной стороне паломничества. По правде говоря, странник уже почти забыл о ней. Во всяком случае, так происходит на Северном Пути, по которому идет мало паломников: так мало церковного в общей атмосфере этого маршрута и так редко кто-нибудь разговаривает на религиозные темы.

Но когда первоначальные воспоминания о недавнем прошлом иссякают и попытки подчинить мысль дисциплине с помощью серьезных заданий терпят неудачу – короче говоря, когда уму человека угрожает пустота и вместе с ней триумф скуки и мелких телесных затруднений, религиозная духовность становится спасательным кругом. Над нерелигиозной мыслью она имеет большое преимущество: ее поддерживают многочисленные ссылки на религию, которые можно найти в пейзажах, если только пожелаешь к ним присмотреться. В путеводителе, который странник несет с собой и куда заглядывает перед каждым этапом, подробно перечислены аббатства, соборы, крестные пути, часовни, алтари, которые, словно вехи, стоят вдоль Пути. Человек удивляется, что до сих пор уделял им так мало внимания. И говорит себе, что паломничество, несомненно, таит в себе неожиданные уловки, которыми оно приводит нас к вере. Еще чуть-чуть – и он закричит, что с ним случилось чудо. Именно в этот момент паломник начинает жадно впитывать в себя сведения по истории, которыми раньше пренебрегал. Тысячелетний поток богомольцев, которые шли по этим путям, начинает отпечатывать в его уме свой духовный след. И он радуется этому, даже если при выходе в дорогу эта сторона похода его мало интересовала. Вера не даст ему опуститься до уровня животного, а угрозу такого озверения он чувствует очень ясно. Быть человеком значит знать Бога или, по меньшей мере, искать Его. Зверь гонится за своей добычей, человек идет за спасением своей души. Все вдруг становится ясно.

Это открытие производит желанную и очистительную разрядку в уме странника, который изматывал себя, тратя силы на безрезультатные попытки думать. Внезапно человек понимает, что может, ничего не боясь, прекратить борьбу. Пусть ум пустеет и тело заполняет его своими требованиями, пусть природа навязывает нашему сознанию свои меняющиеся пейзажи и заставляет нас без малейшего протеста терпеть неудобства дождя или укусы жгучего солнца – все это не беда. Ведь теперь человек знает, что через километр или десять церковь предложит нам прохладу своих сводов, утешение, которое дарят ее камни, и таинственное присутствие божества. Верующий вы или нет, вы позволите своему уму окунуться в эту чистую воду. Сверхчувственный мир проявит себя в самом центре вашего существа, и это будет особым родом крещения.

Знание, что ты звено в длинной цепи паломников, многие поколения которых проходили по этой дороге в течение долгих лет, которое раньше было виртуальной информацией, в эти минуты становится конкретным и очевидным. Оно превращается в уверенность, которая исходит как от мира, так и от твоего тела и овладевает всем твоим умом. Паломник, который близок к отчаянию, внезапно находит помощь у этой невидимой толпы. Словно души тех, кто проходил там же, где идет он, поддерживают его, ободряют, придают ему мужество и силу.

Со мной это превращение произошло в конце кантабрийского участка Пути, когда я расстался с берегом моря и, углубляясь во внутренние области суши, подходил к Овьедо.

Астурия из глубины веков

Если Компостела была мирской целью моего путешествия, то Овьедо стал высшей точкой его религиозной части. Я был счастлив оттого, что получил откровение о духовном смысле Пути в тот момент, когда почувствовал, что побуждения, которые вели меня раньше, слабеют. Поэтому начиная с Астурии я стал методично исследовать святыни, мимо которых проходил. Но когда человек чувствует этот голод, маленькие деревенские часовни, крестные пути и алтари только дразнят его аппетит. Эти легкие закуски не могут насытить паломника, который находится в мистической фазе своего путешествия. Они лишь помогают ему терпеливо дожидаться главного духовного блюда – святого города Овьедо.

К тому же и средневековые паломники считали, что этот город нельзя обойти стороной. Существует знаменитая поговорка: «Кто идет в Сантьяго и не заходит к Спасителю, тот чтит слугу и проходит мимо господина». Святой Иаков – персонаж второго плана по сравнению с Христом Спасителем, которому посвящена базилика в Овьедо. Получается, что этот город – первая из конечных целей паломничества. От Овьедо начинается другое путешествие, которым довольствуются многие, – Камино Примитиво, Первоначальный Путь. В Астурии, которую ее горы защищали от арабских захватчиков, король Альфонсо II в VIII веке узнал об обнаружении останков апостола Иакова в Компостеле и решил поехать посмотреть на это чудо. Он отправился в путь из Овьедо и так проложил дорогу первым паломникам. Прибыть в Овьедо в каком-то смысле означает закончить одно путешествие и начать другое. Для меня Овьедо стал вершиной (короткого) христианского паломничества. Остается лишь добавить, что отрезок Пути, который ведет к этому городу, был насыщен впечатлениями. Он сильно отличался от первых, мирских этапов и от последовавших за ним.

К тому же все словно объединилось для того, чтобы сделать эту часть Пути восхитительной. Сначала я радовался, что покидаю Кантабрию и ее побережье, удаляюсь от моря, которое до сих пор было для меня ориентиром и указателем направления. Отойти от линии побережья было все равно что снять руку с перил, и я гордился собой, как ребенок, который делает первые шаги без помощи взрослого. Неизвестная земля, даже в пределах, ограниченных метками для паломников, волновала душу больше, чем долгая монотонная череда пляжей и маленьких бухт.

Потом я был очарован Астурией. Путь здесь помечен так же заботливо, как в Стране Басков, и уводит странника от автомобильных магистралей, снова открывая перед ним старые дороги. В облике Астурии я сразу же почувствовал какую-то суровость, первобытную и одновременно в высшей степени благородную.

Символ этого грубоватого благородства – амбары на сваях, которые встречаются здесь повсюду. Такой амбар называется horreo (произносится «оррео». – Пер.). Эти маленькие постройки имеют очень древнее происхождение (говорят, что первые из них появились еще в эпоху неолита). На сваях лежат большие плоские камни, обтесанные в форме диска, которые не дают грызунам пробраться в амбар. Первоначально крыши у этих «орреос» были соломенные, и амбар окружала деревянная галерея, на которой сушили травы, колосья и цветы.

Теперь несчастные «орреос» часто бывают изуродованы бетонными лестницами, крышами из черепиц, толя или окнами. Многие из них превращены в гаражи, курятники и сараи, однако стоят на своих местах, и их можно узнать даже в чуждых им нарядах. Но некоторые прекрасно сохранились и возвышаются на своих каменных лапах – гордые свидетели многих тысяч прошедших лет. Эта сельская простота составляет удачный контраст с вычурностью современных домов, которые, надеюсь, что ненадолго, изуродовали побережье.

В этом чудесном краю, который лежит посреди гор, как драгоценность в ларце, воспоминания, связанные с Путем Святого Иакова, и культовые места тоже приобретают особую силу, потому что Астурия – край дороманских церквей (дороманским называется европейское искусство V–IX веков нашей эры. – Пер.).

Некоторые церкви хорошо отреставрированы, например та, которая находится рядом с монастырем Вальдедио. За другими почти нет ухода. Одну такую церковь я видел. Казалось, что деревня, где она стоит, покинута людьми. Но одна старушка увидела, как я брожу вокруг церкви, и жестом показала, что я замечен. Потом она надела на голову парик (наискосок) и заставила замолчать свою собаку. Та, как это часто бывает, была настолько похожа на хозяйку, что это смутило меня. Затем старушка вооружилась большим ключом и впустила меня в церковь. На этом отрезке Пути я был полон благодати, и осмотр церкви глубоко тронул мою душу. Характерная особенность прероманских построек – толстые стены, в которых прорезано мало окон, да и те узкие, как бойницы: тогда еще не умели строить потолки в виде крестовых сводов. Поэтому внутри царит полная темнота. Хотя эти постройки стоят на поверхности земли, тому, кто в них входит, кажется, что он попал в катакомбы. Стены украшены не резьбой, а фресками, изображающими колонны и окна, которых нет в стенах. В луче плохого фонаря, которым размахивала моя проводница, возникали бородатые лица, части одежды, орлиные крылья или бычьи рога. Я отлично знал, что темы рисунков взяты из Евангелия. Но эти фигуры, выведенные охрой на неровной стене, больше подходившей для пещеры, чем для церкви, вызывали у меня ощущение, что я вернулся более чем на тысячу лет назад, в те далекие доисторические времена, к которым принадлежали амбары на сваях. Так в Астурии христианство позволяет увидеть свои корни. Они оказываются длинней, чем можно было ожидать, и связывают его с древнейшими примитивными формами духовности. Это лишь усилило восхищение, которое вызывала у меня эта религия.

К старинному зданию позже, несомненно в XVII веке, была пристроена лестница, которая вела на колокольню. Я спросил свою проводницу, когда произошло это досадное изменение облика церкви. Женщина ответила, что лестница, конечно, очень старая, и в доказательство этого добавила: «Она уже была здесь, когда я родилась». Тут проводница назвала свой возраст. Ей было столько же лет, сколько и мне! У меня стало тяжело на душе.

Эта несчастная женщина выглядела жалко – надетый набекрень парик, судорожные движения больного хореей тела и шаткая походка. От ее вида это место казалось еще более ветхим, а посещение церкви ассоциировалось для меня с жестоким приготовлением к смерти. Но торжествующая фигура воскресшего Христа выглядела еще убедительней. Я испытал сильное желание броситься к подножию креста и умолять Бога оказать мне милость – дать здоровье в этом мире и вечную жизнь в мире ином. Так я оказался в том же положении, что люди Средних веков, и в первую очередь тогдашние паломники, изнуренные страданиями после испытаний, которым подверг их Путь, снова чувствовали надежду только в тепле и темноте этих святых зданий.

Моя проводница не утаила от меня ни один угол памятника старины. Иногда она использовала висевшую на проводе лампу без абажура, которую приводила в действие большим бакелитовым выключателем (бакелит – вид пластмассы. – Пер.). Он издавал при этом звук, глухой и скрипучий одновременно, который напомнил мне детство.

Единственным жестом, который у этой бедняжки получался с необычной быстротой, было легкое движение руки, которую она, выходя из церкви, протянула посетителю, раскрыв ладонь, чтобы получить несколько монет и сразу же спрятать их в каких-то таинственных и, вероятно, тоже дороманских по стилю складках своего вышитого фартука. Перед тем как уйти, я спросил, действует ли еще церковь. Женщина ответила, что каждое воскресенье священник служит в храме мессу. И сказала мне с остатком гордости, которая, должно быть, освещала всю ее жизнь, что этот священник – ее брат.

Вакх и святой Павел

На протяжении всего нескольких километров Астурия позволяет путнику увидеть ярчайший контраст: после первобытного и бедного сельского христианства перед ним предстает роскошь богатых монастырей. В Вальдедио монахи, словно сошедшие с картин Сурбарана, пели вечерние молитвы в великолепном алтаре эпохи барокко, похожем на золотую шкатулку. Это зрелище казалось частью другой религии – не той, которой принадлежат грубоватое благочестие сельской церкви, ее старый священник и его сестра-калека. Но вся сила христианства именно в том, что оно объединяет в себе эти две столь противоположные формы духовности, хотя расстояние между ними так велико. Между монахами в их святом замке, который называется «аббатство», и деревенскими попиками-плебеями в их церквях грубой постройки, похожих больше на сарай для сена, чем на собор, перекинут прочный мост – одинаковые для тех и других символы и обряды. В течение веков христианство отдавало Европе свою мощь и свое величие, но часто расплатой за это становилось однообразие жизни общества: людям полагалось соблюдать порядок, установленный Богом. Каждому было указано его место. Откладывая все перемены до последних дней жизни, обещая последним, что они станут первыми, убеждая людей терпеть несправедливость и ждать единственного последнего решения – суда Божьего, христианское духовенство набросило на Европу – особенно это относится к католической Испании времен Реконкисты – сеть с мелкими ячейками, в которую каждый человек, где бы он ни находился, был пойман, как рыба в невод. С тех пор сеть была разорвана. Разум, прогресс, свобода вырвались из нее наружу и сделали свое дело – создали наш потерявший иллюзии материалистический мир, в котором каждый человек считается равным всем остальным и имеет полную возможность эксплуатировать себе подобных.

Паломничество дает человеку единственную в своем роде возможность не только найти остатки исчезнувшего мира торжествующего христианства, но и почувствовать, каким был этот мир. Страннику, который идет от церкви к придорожному алтарю, от монастыря к часовне, может показаться, будто ничего не изменилось.

Одновременно он осознает, даже почти физически ощущает, что этот плащ из святых мест, эта ткань христианства, которой так долго была окутана Европа, лишь накрывала народы, которые на самом деле оставались точно такими же варварскими, как были. Большинство религиозных мест, прославляющих Христа, построены там, где раньше были древние святилища, а некоторые возникли еще в доисторические времена. Археологические раскопки подтверждают существование древних культовых мест – римских, кельтских, неолитических – там, где сейчас стоит церковь или изображение Страстей Господних. Но страннику не нужно, чтобы ему об этом говорили: он и так их замечает. Человек, который идет пешком, издалека чувствует токи подземных сил, магические флюиды, духовные волны, исходящие от источника, скрытого в глубине долины, или от скалистого пика, вершина которого разрывает покров леса. Спускаясь в узкое ущелье или, наоборот, взбираясь на горный отрог, он испытывает священный ужас. Этот страх, несомненно, был в десять раз сильней в те времена, когда люди ходили голыми и им угрожали дикие звери, молния, чума. Здесь, где, как кажется, обитают духи земли или неба, неудивительно встретить христианские постройки – последние звенья в длинной цепи святилищ, которые, стоя в центре опасности, усмиряли стихии.

Именно благодаря этому я понял, какую величайшую освободительную роль играло христианство вначале, до того, как оно иногда само стало превращаться в орудие угнетения. Первобытные религии отражали только страх людей перед богами и предписывали человеку платить божеству дань, чтобы обеспечить себе его благосклонность. В отличие от них христианство появилось перед людьми как мощное орудие, данное людям, чтобы победить смерть. Воскресший Христос – это меч, который поднят над головами верующих, чтобы защитить их от природы. Он дает христианину силы отбросить в небытие угрожающих людям духов, презирать злое колдовство, не бояться опасностей даже в самой недоступной глуши. Очистив природу от всевозможных богов, населявших облака и горы, леса и родники, христианская религия в определенном смысле взяла на себя защиту человечества и подарила ему весь мир. После этого человечество уже не знало границ в своем расселении по миру. Нужно было только не забывать строить в каждом новом месте священное укрытие для Христа, из которого Он мог бы охранять окрестности.

Но странник-пешеход также замечает, как плотно сеть христианства опутала население, которое в глубине души оставалось языческим. Пример этого я увидел, выходя из монастыря Вальдедио.

От монастыря дорога идет, петляя по горам. Оттуда открывается вид на всю окрестность и аббатства, а на дне зеленой долины они выглядят местом, где царят мир и согласие. Поднявшись на гребень горы, путник снова видит автомагистраль, по которой катят грузовики. После того как святой монастырь Вальдедио скрылся из моих глаз, я зашел позавтракать в ресторан для шоферов-дальнобойщиков и фермеров.

В большом зале был невероятный шум. За всеми столиками шли оживленные разговоры; собеседники орали хриплыми голосами. Их красные лица разгорелись от вина, которое явно лилось здесь потоком. Меню дня предлагало сумасшедшее количество калорий в заманчивых формах – закуски из свинины, овощи, утопленные в майонезе, несколько видов мяса, поджаренного на гриле и политого собственным жирным соком. Никто не обратил внимания на паломника, который сел на свободное место у двери. Глаза блестели, полные рты широко раскрывались, чтобы охватить губами новые порции пищи или выпустить наружу взрыв смеха, густого, как здешние соусы.

Две довольно молодые официантки, толстушки в короткой одежде, пытались ходить между участниками этой трапезы. Подносы с заказами они держали очень высоко над головами, чтобы какой-нибудь пьяница случайно не опрокинул посуду с едой. Но, поступая так, они оставляли незащищенными свои мягкие места, и мужские ладони весело гуляли по этой территории. Ладони, хотя были шершавыми и черными от отработанной смазки, нежно скользили по мясистым контурам крупов ресторанных служанок. Другие, более своевольные или хуже контролировавшие себя под влиянием алкоголя, нажимали на эти округлости, щипали их, а иногда даже заставляли их звучать с помощью шлепков. Шлепки были такими звонкими, что перекрывали рев голосов. Официантки вскрикивали, отчего всеобщее веселье только усиливалось. В какой-то момент одна из них набросилась на посетителя: должно быть, он нарушил неписаные правила игры и позволил своим пальцам прогуляться вне разрешенных границ. Девица громко кричала, а развеселившийся мужчина мешал ей выйти из того угла зала, куда она принесла поднос с едой. Во время этой перебранки другие едоки, находившиеся сзади несчастной девицы, трусливо нападали на ее ягодицы, и это заставляло ее поворачиваться к ним лицом.

Эта сцена была грубой, дикой, невероятно первобытной, но в то же время от нее веяло каким-то звериным вакхическим весельем, языческой радостью. Я находился за тысячу километров от монастырской тишины и от небесных голосов, которые недалеко отсюда пели псалмы под покрытыми чистым золотом ветвящимися узорами. Это соседство на мгновение позволило мне представить, какую отчаянную борьбу христианское духовенство с его пышными обрядами и моралью в течение веков вело против языческой основы народной души. Церковь стала царствовать над людьми, заставила их признать ее власть, могущество и славу, но не изменила глубинную природу человека. Возник даже своего рода симбиоз между мирным спокойствием, которое завещал людям Христос, символическим поводом к которому был уход монахов из общества, и разгульными нравами народа, его простыми и грубыми страстями. Мирянам было разрешено наслаждаться плотскими удовольствиями, пищей и вином, но в обмен на это они должны были выполнять грубую работу – трудиться и размножаться. Таким образом, аббатство с его монахами и трактир с его служанками в течение веков были прочной, хотя и странной парой, которая продолжала жить и сегодня в этом углу сельской Испании.

Только один элемент общей картины не совмещался с этой парой, и это был я. Когда я обращался к официанткам уважительно и говорил с ними мягким голосом, оставляя ладони спокойно лежать на столе, они вовсе не были мне благодарны за вежливость, а, наоборот, смотрели на меня с презрением. А потом они, смеясь, отворачивались от меня к тем, кто щипал их за ягодицы.

Сначала это меня удивляло, но, поразмыслив, я пришел к заключению, что такая реакция была вполне естественной. Люди вроде меня, одинаково далекие и от религиозного рвения монахов, и от грубых вожделений, появились на свет во время крушения христианского порядка. И что еще хуже, они и есть причина его крушения. Борясь против верховенства религии, эти люди со свободной совестью создали нового, гордого человека, который будто бы свободен и от веры с ее правилами и таинствами, и от примитивных инстинктов, грубых вожделений и власти силы.

Эти современные люди так размножились, что заменили власть церкви властью своих орудий – науки, средств массовой информации, финансов. Они уничтожили старый порядок. А при новом порядке больше нет места ни крестьянам, ни монахам. Эти официантки лишились своего мира из-за таких людей, как я. Я не считал, что заслуживаю их презрения, но все же понимал их.

Хороший кусок христианства

На протяжении всей этой стадии Пути я снова и снова повторял свои духовные опыты – посещал каждый алтарь, стоявший у дороги, ходил на вечерние богослужения в часовнях и церквях. Таким образом я смог оценить, в каком состоянии сейчас находится маленький мир христианства, особенно в Испании.

Воскресные мессы еще собирают много народа, но вечерние богослужения привлекают только очень старых людей. Кажется, что священник выполняет обряд лишь для них одних. Я видел, что несколько духовных лиц трудились вполсилы: их явно раздражало, что они зря растрачивают свой талант перед такой жалкой публикой.

В некоторых местах религиозный пыл по-прежнему силен, несмотря на то что церкви пусты (или благодаря этому). Я помню один вечер в Стране Басков. В сырой церкви, украшенной простыми крестами из кованого железа, довольно молодая женщина произносила «аве Мария» с раскатистым «р», и остальные молящиеся отвечали на этот звук хриплыми голосами, которые гремели, как каменная лавина. По мере того как повторялись простые слова этой короткой молитвы, в церкви возникло и усиливалось какое-то напряжение. Казалось, она была полна духовной энергии, несмотря на малое число собравшихся верующих. Когда же священник наконец появился на хорах, у одних это вызвало глубокое волнение, а у других – настоящий катарсис.

Паломник, двигаясь от одного культового места к другому, вонзается в местное христианство, как бур в землю, попадает в разные его слои и видит разрез всего геологического профиля христианской религии в этом краю.

В роскошных соборах он встречает элиту духовенства – самых святых или самых ловких священников. Эти служители церкви сумели причалить к удобной пристани. До пурпурной мантии кардинала им еще далеко, но они уже добыли себе весьма доходные должности, удобные епархии, самые лучшие приходы. Противоположность им – духовенство из отдаленных деревень, которое с трудом выживает в нищете и само очень близко к тем языческим нравам, против которых обязано бороться. Именно среди этого люмпен-духовенства можно наблюдать примеры вредного действия бедности, тесноты и искушений. На нищих священников иногда дурно влияют те страдания, которые они несут на себе, словно следы ран Христовых на теле. На мой взгляд, священника некомпетентного, иногда священника-пьяницу, а может быть, и священника-прелюбодея можно если не оправдать, то по меньшей мере осудить не слишком строго, если он один из этих бедных деревенских пастырей. Пороки для них – не привилегии богача, а скорей, редкие радости, утешающие их в нищенской жизни. Они похожи на героя Грэма Грина, а не на персонажей Барбе д’Оревильи. (В романе Грэма Грина «Сила и слава» главный герой – бедный деревенский священник, совсем не смелый по природе. Он постоянно напивается и имеет маленькую дочь от сожительницы-крестьянки. Но когда власти приказывают всем служителям церкви покинуть тот край, где он живет, и заочно приговаривают к смерти тех, кто ослушается, он единственный остается, чтобы нести утешение крестьянам, таким же беднякам, как он. В конце концов его расстреливают. Жюль-Амеде Барбе д’Оревильи – французский писатель и литературный критик XIX века, один из законодателей моды своего времени, автор романов и рассказов. Его жизнь была полна противоречий. В юности был либералом и атеистом и считал, что религия только усложняет жизнь. В зрелом возрасте стал крайним католиком, однако в годы своей религиозности часто писал на рискованные в смысле приличий темы. Некоторые его книги этого времени вызвали протест церковных кругов. – Пер.)

Иногда в поредевшие ряды этого низового духовенства проникают более современные люди, чье прошлое невозможно угадать. Одного из таких не поддающихся классификации экземпляров я встретил однажды в воскресенье в Кантабрии. Накануне вечером я остановился в здании для паломников при огромном синем монастыре. Я долго был там один, пока ко мне не присоединились две кореянки. Увидев меня, они убежали в глубину спальни. Именно из-за этого случая я почувствовал, насколько перестал следить за своей внешностью. После долгих дней ходьбы и ночей в палатке мой вид, должно быть, настораживал людей, а возможно, даже казался угрожающим. Во всяком случае, таким я показался азиаткам, которые, прибыв на место, первым делом полностью привели себя в порядок, не забыв даже о подошвах своих башмаков.

На следующий день было воскресенье, и в монастырской часовне служили мессу. Мне захотелось побывать на ней, потому что монахи, которые меня принимали, произвели на меня впечатление религиозным усердием и человечностью. Но увы! Я совершил ошибку: передумал из-за практических соображений. Месса в монастыре начиналась поздно, и я предпочел ей другую, где служба назначена на более раннее время – в епархиальной церкви, чуть выше по склону.

Церковь была громадным зданием. Куски штукатурки, имитировавшей мрамор, начинали осыпаться с ее стен. У меня возникло опасение, что в один из ближайших дней какой-нибудь верующий придет сюда вознестись душой к небесам, и потолок обрушится ему на голову.

На крыльце стояли около десяти местных кумушек. Я встал под крытой галереей, чтобы пропитаться тем небольшим количеством духовности, которое здесь было. Женщины громко кричали и со смехом окликали одна другую.

Время шло. Вдруг среди этой крикливой болтовни на высоких нотах прозвучал низкий голос – красивый звучный баритон. Он, несомненно, принадлежал мужчине, который гордился своими голосовыми связками и умел извлекать из этого инструмента все тона, на которые тот способен. Я повернулся и увидел бородача лет сорока, очень элегантно одетого. Он важно расхаживал среди прихожанок, и казалось, что свои воскресные наряды они надели, чтобы понравиться ему. Кумушки вытолкнули вперед мальчика лет десяти, черноволосого и пухлого. В чертах его лица было что-то бычье. Со своего места я смутно расслышал, что разговор шел о первом причастии. Видимо, священник, будучи в восторге от того, что может причислить к своей пастве этого нового верующего, начал трепать его ладонью по щеке, мять ему сначала кожу головы под волосами, а затем плечи. Мальчик терпел это с мрачным выражением лица.

Я прикинул, сколько времени будет продолжаться месса, и понял, что немного выиграл, придя в эту церковь. Скоро начнется служба в монастыре; если бы я остался на мессу там, то потерял бы меньше времени. Священник был еще в повседневной одежде, придется ждать, пока он переоденется для служения. Продолжая с жаром вести сразу двадцать разговоров с женщинами, он прошел в неф. Мальчика он вел перед собой и крепко держал его в объятиях, словно загораживался им, как заложником. Наконец он скрылся в ризнице.

К моему большому удивлению, он вышел оттуда почти сразу. Какой-то предмет облачения был небрежно накинут поверх костюма. Он не тратил время зря: идя к микрофону, он уже обращался к аудитории. Перед тем как открыть рот, он торопливо перекрестился, и только этим начало его речи отличалось от начала выступления политика на митинге.

Не было традиционной проповеди, вообще не было ни одного знакомого мне элемента литургии и ни одной ссылки на Евангелие. Бесконечно долго священник угощал нас рассуждением, не имевшим ни плана, ни цели. Он говорил о современности, о финансовом кризисе, о войне в Ливии, о правительстве Сапатеро, о конкуренции со стороны китайской экономики, незаконной торговле дикими животными, будущем гибридных автомобилей, прочности евро, предсказании цунами, смысле существования природных парков и т. д.

Поток слов не иссякал. Во всей внешности священника чувствовалось огромное удовольствие, которое он испытывал, выступая перед публикой. Периодически он хватался за мальчика из хора, словно беря его в свидетели. Порой, говоря о чем-либо грубом или жестоком, он давал ребенку тумака в спину или мял ему уши, но иногда успокаивался и нежно гладил курчавые волосы на голове мальчика. А тот оставался бесстрастным и к ласке, и к шлепкам. Похоже, никого не возмущали эти жесты, несмотря на их двусмысленность. Жители деревни явно отдали священнику на растерзание эту покорную жертву, как бросают удаву живую мышь.

Я время от времени тревожно взглядывал на часы. Прошло уже полчаса, а священник все еще не приступал к какой-либо классической составной части мессы. Прихожанки удобно сидели на своих стульях, иногда встряхивая головами, над которыми проносились слова, выпущенные в них как из орудия священником-артиллеристом. Большинство его ядер все же пролетали выше цели. Эти женщины явно покорились тому, что вначале казалось им необычным, что их священник открыт влияниям внешнего мира и поэтому его месса не похожа на мессу. Однако непривычность такой службы не смущала их: эта церковная служба была для них чем-то вроде ток-шоу, которые они видели на экранах своих телевизоров.

Я полагаю, что, завершая свою бесконечную речь, священник все-таки наспех исполнил что-то вроде обряда причащения, но признаюсь, у меня не хватило терпения дождаться этого. В тот момент, когда священник закончил сводить счеты с авторитаризмом Путина и переключился на деликатную тему трансферта европейских футболистов из клуба в клуб, я встал и направился к выходу. Священник на миг прервал свою речь. Крепко прижимая к себе мальчика за оба плеча, он этой короткой паузой брал прихожан в свидетели того, что победил своих противников, которых без колебаний атаковал, и его победа очевидна. Кумушки провожали меня взглядами и насмешливыми улыбками до самых дверей. Я чувствовал себя неловко в роли демона, которого твердый духом священник только что отважно изгнал из святого храма.

Пришел в себя только на улице. Я снова стал паломником, каким был раньше, но немного ошеломленным. Шел мелкий дождь. Этот эпизод был одним из случаев, положивших конец религиозному периоду моего паломничества. Во мне, конечно, мало веры; во всяком случае, я считаю бесполезным слушать в церкви то, что могу прочесть в газетах. И теперь я начал ощущать побочные эффекты передозировки христианства, которую устроил себе. Мне все меньше и меньше хотелось бывать на вечерних службах, которые так похожи на соборование. Я больше не мчался со всех ног ни в часовни, ни в монастыри. Я не желал удлинять свой путь ради того, чтобы пройти мимо очередной маленькой часовенки, в которой горела такая же свеча, как в прежних, и увядал такой же, как в них, букет.

Освободившись от этой последней защитной оболочки, тот паломник, которым я стал на рубеже третьей недели странствия, был наконец голым и был готов воспринять истину Пути. Я сбросил с себя мечты, потом мысли и, наконец, веру. Что осталось у меня после того, как я несколько раз становился другим? Скоро я это узнаю. Склон постепенно становился круче, а воздух прохладней.

По стопам Альфонсо II и Будды

В Овьедо благородно все – церкви, собор, улицы, подъезды, фасады. А на земле, разумеется, маршрут паломников тоже отмечен самыми роскошными указателями – бронзовыми раковинами, вставленными в гранит мостовых. Эти раковины ведут к самому замечательному дорожному указателю, который может встретиться человеку в пути. Этот знак находится недалеко от собора и представляет собой блестящий горизонтальный металлический прямоугольник. Он отмечает место великого раздвоения дороги на Компостелу. Прямо, по маленькой улочке, которая, извиваясь, спускается вниз, проходит дорога на город Хихон – продолжение приморского пути. Если же паломник решит пойти туда, куда указывает другая стрелка, он пойдет сначала через широкие проспекты, а затем короткой прямой дорогой к горам по Камино Примитиво – Первоначальному Пути.

Я заметил этот перекресток накануне, во время прогулки по городу. На рассвете следующего дня, когда я вышел в дорогу, улицы и площади были безлюдны. Ни один неразумный турист не пачкал своими кедами волнующую души бронзовую плиту. Я встал на исторической линии раздела и медленно, вполне осознанно сделал первый шаг по следу, который проложил Альфонсо II в IX веке нашей эры. «Один маленький шаг человека – большой шаг человечества».

Обнаружение останков святого Иакова в Компостеле выглядит очень неубедительно, и это заметно с первого взгляда. Совершенно невозможно понять, как этот святой апостол мог оказаться на далекой иберийской окраине. Ему нечего было тут делать. Пришлось придумать невероятную историю: лодка, на которую были погружены останки апостола, поплыла по течению в сторону Испании. Как еще объяснить, что кости человека, умершего в Иерусалиме, были обнаружены через восемьсот лет за три тысячи километров от этого города. Но оставим эту тему. Credo quia absurdum – верую, ибо это абсурдно. В конце концов не так уж плохо, когда тебе рассказывают истории. Верить в рассказ, когда все заставляет сомневаться в нем, значит подчеркнуть свою самостоятельность, и это может сделать каждый. «А мне вот нравится считать, что это правда…»

Но то, что с точки зрения истории остается хрупкой и ненадежной постройкой, с точки зрения политики оказалось точным попаданием в цель. Новая дорога для паломников была проложена на запад и восстанавливала равновесие христианского мира: до этого все влекло христиан в сторону востока, к двум святым местам – Риму и Иерусалиму. Толпа верующих[1], которых наказание или обет заставили выйти на путь искупления грехов, хлынула как поток по следам короля Альфонсо с востока на запад – на западный край Европы, в Галисию, откуда видно, как солнце терпит крушение в водах Атлантики. (Не зря галисийский полуостров Финистер считается самой западной частью Иберийского полуострова, как департамент Финистер – самым западным во Франции.)

С этого умелого и сравнительно безобидного движения богомольцев из Астурии – королевства, которое осталось христианским благодаря своему рельефу, – началась Реконкиста. Идти на поклонение к святым мощам – еще не значит строить войска для боя. Паломники – первая волна наступающих, хотя их движение вперед всегда кажется их частным делом. Позже следом за ними придут кастильские полки. Сказать, что паломничество в Компостелу содержало в себе зародыш взятия Гранады, возможно, значит слишком торопить время. И все же с короля Альфонсо началась цепь событий, которая тянулась очень далеко. Кроме того, сам святой Иаков в разных местах и в разное время изображался то как бедный паломник, безоружный и слабый, то в облике грозного всадника, который пронзает оружием сарацина и имеет прозвище Матаморос – Мавробоец.

Эта эпопея давала материал для мечты моему отупевшему сознанию, когда я шел по улицам. Начиная движение по Первоначальному Пути, я представлял себя в свите короля Альфонсо. Пытался смотреть его глазами и представлял пейзажи, через которые проходил, такими, какими они были в эпоху, когда их не загромождали ни тротуары, ни шоссе, ни дома, ни магазины. Бронзовые фигуры известных людей в натуральную величину, которые испанцы любят расставлять в своих городах, превращая знаменитостей в странные неподвижные силуэты, казались мне застывшими без движения, как свидетели торжественного выезда Альфонсо из его столицы. Довольно долго – около двух или трех часов – я сохранял способность мечтать, воображая, как хлопают знамена, когда ими играет прохладный ветер, прилетающий из маленьких ущелий, горожан, собравшихся приветствовать короля, и процессию придворных, которые старались скакать на конях как можно ближе к монарху. Придворных я видел очень хорошо: жизнь предоставила мне возможность наблюдать вблизи этих животных – крупных зверей, мелких кошек или диких хищников. Каждое их новое поколение – точная копия предыдущих; они все те же с начала времен и такими останутся во веки веков. Дрессировка научила их льстить тем, кто силен, и презирать слабых. И что бы ни говорили, жизнь вознаграждает их, хотя это и противоречит любой морали. Я говорю о вечном и грозном народе подхалимов.

Но вскоре эта последняя попытка дать моим мыслям направление и форму обессилила меня. Я потерял нить Пути, перестал различать его направление и рельеф и доверил свою жизнь пешего странника инстинкту, то есть лишь автоматически замечал ракушки на стенах и вскоре стал делать это бессознательно.

Меня охватила странная ласковая радость. Больше ничего не болело: пройденные сотни километров закалили меня. Желания уменьшились в размере быстрей, чем похудел я сам: они сжались до нескольких простых хотений. Некоторые из них – а именно желание есть и пить – удовлетворить было легко. Лишь одно было почти неосуществимым, но я примирился с ним: это было желание спать. Я начал ощущать присутствие в себе чудесного спутника – пустоты. Мой ум больше не создавал образов и не рождал ни одной мысли, тем более проекта. Мои знания, если я их имел, исчезли в его глубине, и я не чувствовал никакой необходимости пускать их в ход. Когда видел пейзаж, мне не приходило на ум, что он, может быть, похож на Корсику или на какое-то другое знакомое мне место. Все, что я видел, было для меня ослепительно новым, и я воспринимал сложность мира мозгом, который стал таким же простым, как мозг рептилии или жаворонка. Я был новым существом: освободился от груза памяти, желаний и честолюбивых стремлений. «Гомо эректус», но особой разновидности, которая ходит. Крошечный на огромном пространстве Пути, я не был ни собой, ни кем-то другим, я был лишь машиной, которая движется вперед, – самой простой машиной, которую можно себе представить. Целью и содержанием ее хрупкого короткого существования было ставить одну ногу впереди другой.

И тогда Астурия показала перед моими открывшимися глазами все свои прелести. Эти великолепные дни были нескончаемым торжественным шествием диких долин и величественных горных хребтов, нетронутых деревень и дорог, словно прочерченных на склонах гор ласкающей рукой Бога.

Эти часы пути были зелеными, как альпийские пастбища, а ночи были синими, как небо цвета стали, накрывавшее эти пейзажи. Чистота ручьев, поивших меня, когда я чувствовал жажду, мягкость и белизна хлеба в деревнях, волнующая душу нежность ветра, который просовывает свои пальцы в жесткие от пыли волосы странника-пешехода, – все это властно вошло в меня без посредства мысли, без малейшего намека на какое-либо чувство, нетерпение или сожаление.

Я проходил через леса и поднимался на перевалы, перешел по плотине через черную воду и встретил огромные орреос, стоявшие на холмах как сказочные четвероногие звери. Я шел в полной скрипа тени гигантских ветряных двигателей и спал на вершинах скалистых утесов, которые были окружены огромными пропастями, поросшими хвойными деревьями и зелеными дубами.

И вот среди этого великолепия Путь доверил мне свою тайну – открыл мне свою истину, которая сразу стала моей. Поход в Компостелу – не христианское паломничество, а нечто гораздо большее или гораздо меньшее в зависимости от того, как человек воспринимает это открытие. В сущности, Путь не принадлежит никакому культу, и, говоря правду, человек может вложить в него любое содержание, какое пожелает. Если обязательно, чтобы это странствие было связано с какой-нибудь религией, то ближе всего оно находится к самой нерелигиозной из них – к той, которая ничего не говорит о Боге, но позволяет человеку приблизиться к Нему. Путь в Компостелу – буддийское паломничество. Он освобождает человека от тревог, вызванных мыслями и желаниями, избавляет ум от всего суетного, а тело от всех страданий, снимает с предметов и явлений жесткую оболочку, которая окутывает их и отделяет от нашего сознания, настраивает человеческое «я» на резонанс с природой[2].

Как любое посвящение, Путь проникает в душу через тело, и трудно поделиться своим знанием о нем с теми, кто не проделал то же самое. Некоторые, вернувшись из этого путешествия, не сделают такие же выводы. Моя цель – не убедить, а лишь рассказать, чем было это путешествие для меня. Я хотел бы сказать об этом короткой фразой, которая смешна лишь на первый взгляд: когда я отправился к святому Иакову, я не искал ничего, но нашел нечто.

Встречи

Это новое состояние не означает одиночества. Совсем наоборот: компостельский паломник, достигший этой стадии, склонен идти навстречу людям так же легко и даже естественно, как он общается с природой. Он делает это, как и все остальные свои дела, без желаний и замыслов на будущее, без иллюзий и задних мыслей. Самые лучшие встречи в пути были у меня именно тогда, когда я находился в этом состоянии.

Должен вам сказать, что мое новое состояние приняло больше философскую, чем религиозную форму. Я вдруг интуитивно почувствовал, что фаталист из романа Дидро не зря носит имя Жак – французский вариант имени Иаков. Мне приятно было ощущать себя наивным и невинным простаком, как молодой кавалерист, который с удивлением смотрит на мир и раз за разом повторяет изречения своего капитана. Я с улыбкой повторял про себя восхитительное начало этого романа:

«Как они встретились? – Случайно, как встречаются все люди. Как их звали? – Разве это для вас важно? Откуда они шли? – Из самого близкого к этой точке места. Куда они шли? – Разве кто-нибудь знает, куда он идет? Что они говорили? – Хозяин не говорил ничего, а Жак говорил, что его капитан говорил, что все, что происходит с нами, хорошее и плохое, написано наверху».

В таком состоянии я теперь шел вперед, и благодаря хорошему расположению духа, которое оно во мне рождало, был способен воспринимать новое и быть открытым для других людей.

Символом нового Пути для меня стал монастырь Корнеллана, где я оказался в конце долгой дороги. Перед этим я прошел через Градо – город, который стоит на возвышенности и в котором происходит очень оживленная ярмарка. Она занимала все площади и улочки старого квартала. Миновав прилавки, ничего не купив, с глуповато-счастливой улыбкой на губах жадно любовался всем, но без вожделения. Потом я сел за столик в кафе на маленькой площади. Было очень жарко, и площадь была полна людей – испанцев, которые пришли туда целыми семьями.

Собравшиеся оживленно разговаривали и время от времени с тревогой смотрели на небо. Дождь, которого они опасались, не заставил себя ждать. Когда на камнях, которыми вымощена площадь, появились первые пятна от крупных дождевых капель, все покупатели разбежались. Я остался на площади один, сидел неподвижно и смотрел, как вода заливает мой столик.

Я вынужден признать, что буддийское состояние духа не позволяет паломнику быстро реагировать на внешние раздражители. Его даже могут принять за дурачка, потому что блаженство, которое он ощущает, полностью уничтожило в нем не только желание сопротивляться, но даже желание действовать. Прибежала официантка с салфеткой на голове, чтобы принять у меня деньги за еду и закрыть зонты, защищавшие только от солнца. Ее появление заставило меня решиться. Я встал, неторопливо дошел до какого-то дома и укрылся от дождя под козырьком подъезда.

В это время юноша и девушка шли мимо меня размеренным шагом по улочке. Улочка была помечена знаком святого Иакова, несомненно, она была продолжением Пути. Девушка посмотрела на меня и улыбнулась. Она была очень красива. Я улыбнулся ей в ответ так же естественно, как улыбнулся бы лани, пробежавшей впереди меня по лесу. Уже давно я не был в таком дзен-буддистском состоянии духа, как в ту минуту. Вполне вероятно, что со стороны я выглядел идиотом.

Дождь наконец прекратился, и я покинул Градо. Та пара паломников уже давно исчезла. Путь был не слишком красивым: он проходил вдоль автомобильных магистралей и пересекал современные перекрестки. Мне было все равно. Время от времени желтые стрелки или раковины подавали издали знак. Я знал их язык. Все вокруг казалось огромным парком Святого Иакова, где все люди добрые и каждый идет по своему пути.

Чуть дальше стрелки велят мне перейти речку, а потом идти вдоль нее. Вдоль берега устроена аллея для прогулок, я иду по ней и вижу испанцев, которые пришли туда подышать свежим воздухом. Их позабавила встреча с паломником, а я ответил на их приветствие глупой улыбкой. Они, должно быть, подумали, что я выкурил пять или шесть самокруток с марихуаной.

И вот в конце аллеи стали видны башни большого аббатства Корнеллана. Я решил остановиться в этом монастыре, если там найдется место.

Как же я был удивлен и разочарован, когда подошел наконец к его входу! Монастырь – развалины. Между покрытыми резьбой камнями церкви растут пучки травы. Фронтон большого жилого корпуса рассыпается на куски, стекла в окнах разбиты. Нет ничего печальней, чем место, где когда-то много молились, а Бог так жестоко оставил его разрушаться. Такая встреча оказалась для меня очень своевременной. Я только что начал держаться в стороне от веры, и эта неблагодарность Неба только укрепила меня в решении удалиться от церковных обрядов. Однако это место сохранило духовную силу. Какие-то чары исходили от облупившихся стен, от тишины и, может быть, от невидимого налета, оставленного на камнях молитвами и лишениями за долгие века.

Я собирался продолжить свой путь, но заметил маленькую вывеску с надписью «Гостиница для паломников» с пояснением, что вход в нее за углом здания. Действительно, сзади здания был двор, в котором располагался спальный корпус. Бородатый заведующий гостиницей с невероятно печальным лицом принял меня, поставил печать в моем креденсиале рукой, которая едва шевелилась от утомления, и велел мне устраиваться на ночь. Я решил, что он монах – один из немногих оставшихся от прежней общины братьев, которые доживают свою жизнь в развалинах старинного монастыря, и что причина его печали, вероятно, катастрофа, которую он наблюдает. Поэтому я поступил довольно глупо – спросил его по привычке, в каком часу здесь начинается вечерняя служба.

Бородач посмотрел на меня подозрительно: он решил, что я шучу. Когда он понял, что я говорил серьезно, то с отвращением покачал головой и объяснил мне, что монахов здесь нет уже очень давно, а потом умчался прочь так, что только пятки сверкали. Было совершенно ясно, что я попал к Пеппоне, а не к дону Камилло. (Дон Камилло – главный герой нескольких итальянских кинокомедий, богобоязненный священник, который, чтобы донести до своих прихожан христианские истины, развлекается как они – играет в карты с приятелем, занимается гольфом и т. д. Пеппоне в этих комедиях – второй главный персонаж, мэр поселка, вечный противник и одновременно друг дона Камилло. – Пер.)

Я вошел в одну из спален, двери которых открывались прямо во двор, без крыльца или ступеней. Комната была пуста. Порядок в ней был безукоризненный – новое постельное белье, для каждого постояльца отдельный ярко окрашенный шкафчик с металлической дверью, белый плиточный пол без единого пятнышка. Я узнал муниципальную гостиницу для паломников – редкую, но идеальную разновидность таких мест отдыха. Эти муниципальные гостиницы, конечно, в случае если члены городского управления по собственной охоте решили снабдить свою коммуну таким учреждением, не подвластны финансовым неприятностям, от которых страдают религиозные общины, и защищены от бесчеловечной алчности частных владельцев. Обычно они хорошо оборудованы, слишком велики по размеру и пусты.

Опыт остановки в такой гостинице я уже приобрел чуть раньше в городе Пола-де-Сьеро. Там мне попалась совсем новая гостиница. Ответственные за нее служащие компании, которая ей управляла, сначала решили, что она пуста, и прибежали со своего рабочего места, чтобы открыть мне ее дубовую дверь. Самым забавным было то, что в гостинице мы обнаружили немецкую супружескую пару, и никто не заметил, как эти двое вошли в здание. У мужчины была седая борода длиной до середины живота, а у женщины совершенно белые волосы. Первое, что предположили мы все – служащие и я, что эти несчастные были забыты здесь еще в Средние века и что мы нашли кого-то вроде Фридриха Барбароссы и его спутницы жизни, которых наше шумное появление пробудило от тысячелетнего сна…

В Корнеллане, обходя из любопытства спальни, я заметил, что в каждой комнате из двух кроватей была занята только одна. Те немногие паломники, которые выбрали это место для остановки, явно старались устроиться как можно удобней.

Я вышел во двор. Напротив спального корпуса выстроились в ряд двери санузлов, прачечной и кухни. Во дворе была маленькая крытая галерея, дававшая тень в жаркие часы дня, а в ней стояли стол и несколько стульев. Я сел на один из них. В темнеющем небе летали несколько ласточек. Вечерний ветер заставлял хлопать на веревках носки, которыми армия паломников отметила, что занимает это место, хотя и остается невидимой. В час, когда в этих стенах должны были бы звучать вечерние молитвы, только тишина и временами воркование горлицы приветствовали заходящее солнце. Не знаю, сколько времени я просидел там, размечтавшись, когда за оградой зазвучали голоса. Вскоре во двор вошла маленькая группа людей. Я узнал двух молодых паломников из Градо. Вместе с ними были двое мужчин зрелого возраста, один высокий, другой низкого роста. Второй говорил очень громко на певучем и быстром кастильском наречии. Чистый и звонкий смех девушки словно задавал музыкальную тему, а мужчины аккомпанировали ему низкими голосами, создавая непрерывное басовое сопровождение.

Они заметили меня, поздоровались издалека и ушли в спальный корпус. Вскоре оттуда донеслись шум душа, хлопанье дверей и по-прежнему всплески смеха. Наконец, четыре паломника, все умытые, причесанные и одетые в самые приличные вещи из взятой с собой одежды, присоединились ко мне за столом.

Мне очень трудно было бы рассказать об этом вечере подробно, потому что ничего особенного не произошло. У меня осталось лишь воспоминание о братстве и большом веселье. Девушка, блондинка с тонкими чертами лица, которое освещали голубые глаза, вызывала интерес у всех мужчин, чувствовала это, и ее волновало их внимание. Марика – так ее звали – была родом из крошечной балканской страны и уже много лет жила в Испании в одном из курортных городов на юге. Никто из нас не осмелился спросить ее, чем она там занимается. Репутация праздничного, даже роскошного места, которой этот город пользуется во всем мире, разумеется, подсказывала нам всевозможные предположения – почему такая красивая девушка выбрала его местом своего проживания. Эти вымыслы добавляли немного красок тайны и, возможно, разврата в образ той, кто воплощала для нас женственность Пути.

Фронтон ворот двора был украшен странным барельефом – на земле лежит фигура, похожая на голое женское тело, а на ней вытянулся огромный медведь. Я прочел в путеводителе, что это иллюстрация местной легенды. Когда-то новорожденный сын дворянина, владевшего этим краем, был похищен у кормилицы вышедшей из леса медведицей. Отец организовал облаву, и ребенка нашли. Медведица кормила и защищала младенца. Хотя в легенде не было ни капли чувственности, в скульптуре ее было много. Тело грудного младенца имело пропорции как у взрослого человека и женские формы, а в фигуре медведицы-самки была мужская жесткость. Из-за этого казалось, что монастырь отмечен знаком какой-то тайной эротики: мы, мужчины, пришли из леса, и в наших ухаживаниях за прекрасной славянкой была та первобытная сила, с которой зверь на барельефе прижимал к своему поросшему шерстью животу голое тело человека-гермафродита.

Спутник Марики, бельгиец, был гораздо моложе ее. Скоро стало ясно, что между ними нет ничего, кроме симпатии, возникшей за время пройденного вместе пути. И он, и она уже перешли – так же, как я, и даже гораздо раньше, чем я, – ту границу, за которой желания и страсти притупляются. Я узнал в них двух жаке в буддийской стадии паломничества, и наш разговор сразу же потек по нужному руслу: мы заговорили про покой, отрешенность и счастье быть вместе.

Но два испанца вышли из Овьедо. Они пробыли в дороге всего два дня и еще не расстались с иллюзорными желаниями. Тот, что пониже, – его имя было Рамон – больше всех остальных предавался тому, что в прежнем мире, который предшествует Пути или не знает о его существовании, называется «волочиться за женщиной». Высокий, которого звали Хосе, в основном страдал от боли в ступнях. Этот миролюбивый и незлой человек лишь иногда вставлял в общую беседу комментарии по поводу неровностей Пути или качества (плохого) своих башмаков. Репертуар его товарища был намного шире. Рамон весь вечер угощал нас уморительными историями о Пути, паломниках и Испании. Во всех его анекдотах было видно трогательное желание показать себя с наилучшей стороны. Он говорил, что уже прошел Путь два раза. Он приписывал себе еще много других спортивных подвигов – престижные восхождения, памятные марафоны, награды региональных соревнований по легкой атлетике. Все эти истории резко контрастировали с его узкими плечами, тонкими ногами и толстым животом. Но рассказывал он их хорошо. А то, что они были совершенно неправдоподобны, делало их еще забавней. Девушка смеялась до упаду, и Рамон видел в этом счастливое предзнаменование. Должно быть, он в делах любви остался на уровне правила «женщина, которая смеется, уже наполовину у тебя в постели». Он еще не понял, что и у мужчин, и у женщин есть много разновидностей смеха. В веселье молодой паломницы было больше насмешки, чем восхищения. Если она испытывала какое-то нежное чувство к Рамону, то оно было тем сильней, чем больше этот клоун прилагал усилий, чтобы скрыть свою грусть. Маленький мужчина, которому так не повезло с внешностью, страдая от вожделения, а возможно, уже и от любви, отчаянно старался превратиться в прекрасного принца, но по-настоящему и сам не верил в возможность превращения. Но вот настала ласковая ночь. Свеча, стоявшая на столе, плохо освещала нас. Мы допоздна слушали повесть о невероятных подвигах Рамона, а он все мечтал вслух о своей жизни. Потом мы разошлись каждый в свою спальню.

Эти четыре человека сопровождали меня издали на протяжении всего Первоначального Пути. Мы ни на мгновение не предполагали, что встретимся снова, однако встречались постоянно. Вначале Рамон, целиком поглощенный мыслью о любовной победе, делал все возможное, чтобы Марика оказалась только в его распоряжении. Он придумывал не вполне честные, но трогательные уловки, чтобы раньше срока выйти в путь и остаться наедине со своей красавицей. Молодой бельгиец не вызывал у него сильной ревности. Рамон понял, что, если мужчина идет так долго рядом с молодой женщиной и между ними до сих пор ничего нет, значит, это не серьезный соперник. Его рослый приятель Хосе со своими стертыми ступнями и строгим исполнением религиозных правил тоже не вызывал у него беспокойства. Рамон ограничивался тем, что ускорял шаг на склонах и отрывался от Хосе, чтобы в подходящую минуту быть свободным и, может быть, наконец признаться Марике в своих чувствах. На самом деле он сильней всего опасался меня. Когда я это понял, мне стало немного грустно: Рамон мне очень нравился, и мне казалось, что я своим бесстрастным поведением и несколькими упоминаниями о том, что ко мне скоро должна присоединиться жена, достаточно показал, что не имею никаких видов на прекрасную Марику.

Недоверчивость Рамона заставила меня осознать, что между мной и молодой иностранкой с первого момента возникла тайная близость. Рамон ошибался насчет характера этой близости, но своими обостренными чувствами влюбленного раньше нас ощутил ее существование.

Во время переходов Марика много рассказала мне о себе. Она последовала в Испанию за мужчиной, в совершенстве изучила испанский язык. Мужчина ее покинул. Она решила остаться, несмотря на трудности. На деньги, которые Марика зарабатывала в туристическом агентстве на андалузском побережье, она кормила свою мать, которая осталась в родной стране. Каждый вечер Марика долго беседовала с ней по телефону. Это была меланхоличная одинокая девушка, которая скрывала свои душевные раны под внешним весельем. Красота была для нее оружием, которое она хотела бы почти все время носить при себе спрятанным и достать лишь в тот момент, когда встретит мужчину, которого полюбит. Но вместо этого ее драгоценность была видна всем и приводила к ней нежелательных навязчивых поклонников, возбуждала чувства, которые Марика не разделяла, делала ее жертвой ревности. Чем больше я узнавал Марику, тем меньше удивлялся тому, что она идет по Пути Святого Иакова. Я чувствовал, что она хочет полностью очиститься от ядовитых испарений того мира неестественности и дешевого блеска, в котором живет. Свою прежнюю чистоту она могла обрести лишь в родном доме или на этом пути.

Но все это я понял лишь постепенно. А в первое утро, уходя из монастыря, подумал, что потерял ее. Рамон разбудил Марику и убежал вместе с ней, позвав с собой бельгийца и Хосе, но позаботившись о том, чтобы я не пошел вместе с ними. К несчастью для него, я догнал их в Саласе, красивом средневековом городке, где Марика пожелала выпить чашку кофе на центральной площади. Я тоже остановился там, и Рамон воспользовался этим – заставил всех четверых продолжить путь и снова оставил меня позади.

Но, несмотря на все свои героические старания, на самом деле он был плохим ходоком, и я опять догнал его и остальных. Мы вместе дошли до Тинео. Этот город расположен на склоне крутого холма, и гостиница для паломников стоит на высоком месте. Все в ней, кроме удачного местоположения, показалось мне ужасным. Теснота была страшная: кровати стояли почти вплотную одна к другой. На единственную душевую комнату претендовали примерно десять человек, которые выстроились перед ней в очередь и ждали, не говоря друг другу ни слова. Заведующий гостиницей, наглый и несговорчивый, обращался с паломниками как с осужденными. Конечно, они и есть осужденные, но нужно ли напоминать им об этом?

Входя в гостиницу Тинео, я понял, что моя псевдобуддийская отрешенность еще не достигла полноты: моя агрессивность по отношению к храпунам и страх перед бессонными ночами не исчезли. Я бежал оттуда, к большому удовольствию Рамона, и спал в эту ночь в своей палатке примерно в десяти километрах от гостиницы.

На следующее утро я поленился рано встать и, что вполне логично, должен был бы снова встретить Марику и ее поклонников в пути. Может быть, я даже втайне надеялся на это. Но случай пожелал, чтобы я покинул канонический маршрут Первоначального Пути и удалился от них.

На вершине Пути

Вдоль Пути можно встретить нескольких посланных самим провидением женщин, которые посвящают себя паломникам и отдают на служение им все свои природные способности.

В астурийском городе Вильявисиоса я провел ночь в прекрасной гостинице, украшенной с простотой и сердечностью, как дом, где живет семья. Ее владелица могла бы предназначить ее только для туристов высшего уровня, но она любит паломников. Я не знаю, вследствие какого обета она решила посвятить себя заботам об их благополучии. На расстоянии многих километров перед этим городом маленькие рекламные листки на деревьях сообщают странникам, что их будут рады принять в ее заведении. Она знает, что денежные средства у них скромные, и, должно быть, смутно догадывается об их скупости, поэтому она приспособила свои цены к размеру их кошельков. Но при этом она сердилась бы на себя, если бы предложила им меньше услуг, чем при оплате по полному тарифу. Когда наступает вечер, красивые комнаты, стены которых обиты перкалем, наполняются всей нищетой Пути. Я сушил свою палатку между картиной XIX века, на которой был изображен пейзаж, и восхитительным секретером с отделкой в технике маркетри (инкрустация или мозаика из пластинок дерева ценных пород. – Пер.). Свои носки я развесил на изголовье резной деревянной кровати, а для сортировки моей посуды мне пригодился изящный круглый столик на одной ножке. Я совершенно уверен, что мои собратья-паломники делали то же самое в соседних комнатах. За первым завтраком хозяйка гостиницы пила кофе в обществе своих постояльцев – жаке и явно испытывала от этого большое удовольствие. Собирая в школу дочь, она в то же время разговаривала с ними, спрашивала странников, как они спали, хорошо ли отдохнули, и наводила их на разговоры о Компостеле, где еще ни разу не была. А они, чувствуя себя виноватыми, но подчиняясь неодолимому инстинкту, воровали весь хлеб со стола, чтобы спрятать его про запас в свои рюкзаки. Я уверен, что в Сантьяго многие из них молились об этой женщине или, по меньшей мере, думали о ней.

Еще одну такую хозяйку, но совершенно иную по характеру, я встретил в маленькой деревне Кампьелло, через несколько километров после Тинео. Путеводитель в двух строках сообщал, что в этой деревушке есть бакалейный магазин, который называется «Каса Эрминия». Больше там ничего не было сказано. Придя в Кампьелло, я был приятно удивлен, обнаружив там остановку, приспособленную специально для паломников. Ее назначение не было заметно с первого взгляда. На фасаде было множество ракушек святого Иакова, но часто эти указатели бывают предназначены больше для туристов, чем для настоящих паломников. Войдя в это заведение, я увидел пестрый набор товаров, как обычно в деревенских бакалейных лавках. Справа была стойка, за которой хозяин, нахмурив брови, вытирал стаканы. В глубине зала находился прилавок-холодильник, где были разложены всевозможные мясные деликатесы и сыры; я уже заранее предчувствовал, что они носят экзотические названия, неизвестные уже в двадцати километрах отсюда. А на стенах до самого потолка громоздились в полном беспорядке всевозможные товары, среди которых выделялись крикливо окрашенные пакеты стирального порошка, покрытые пылью пластмассовые игрушки и бутылки с помутневшей содовой водой.

Утро кончалось, и снаружи было жарко. Когда я вошел в бакалею, царившая в ней тишина, злой взгляд хозяина и то, что в деревне не было ни души, на минуту испугали меня. Мне показалось, что я переступил порог одной из тех зловещих красных гостиниц, хозяева которых, по легенде, впускали к себе путников, а потом перерезали им горло и забирали вещи убитых. Я робко сел на табурет у стойки. Пока хозяин ходил для меня за кока-колой, я подозрительно смотрел на колбасы, висевшие над стойкой. Уж не сделаны ли они из мяса паломников?

Эти мрачные мысли рассеялись, когда в зал вошла маленькая толстая женщина в черном платье, поверх которого был повязан фартук. Вошедшая явилась к нам прямо от кухонной плиты, от кастрюль.

Сказать, что эта женщина излучала властность и уверенность в себе, было бы слишком слабо. Как только она вошла, хозяин как будто испарился. Словно его поглотила серая стена, в цвет которой он внезапно окрасился. Женщина остановила на мне свои иберийские глаза. Никакой головорез-франкист не заставил бы их взгляд опуститься.

– Вы хотите позавтракать, – спросила она.

В этой фразе не было вопросительного знака ни в начале, ни в конце, хотя она была сказана по-испански (в испанском языке вопросительное предложение содержит два вопросительных знака – перевернутый в начале или в середине перед вопросительным словом и обычный в конце. – Пер.). Не дожидаясь от меня реакции на свои слова, она добавила:

– Завтрак еще не готов. Садитесь вон туда!

Долгие недели пути сильно смягчили меня своими ударами, и поэтому я послушно сел на то место, которое она указала мне пальцем. Потом она вернулась на кухню, а я стал ждать. Чуть позже в зал вошел еще один паломник. Это был молодой мужчина высокого роста; нос у него был переделанный, а волосы обесцвеченные.

Мускулы у него были из числа тех, которые создаются долгим посещением городских спортзалов, и он позаботился о том, чтобы показать их во всей красе, – на нем были черный тельник в обтяжку с глубоким вырезом и очень туго облегающие тело шорты до середины бедер. Он словно только что сошел с колесницы парада сексуальных меньшинств. Однако дорожные посохи и рюкзак, хотя и выглядели неуместно при таком наряде, свидетельствовали, что он действительно паломник, подтверждением чего было его присутствие в этом зале.

Женщина снова вышла из кухни, приказала ему сесть напротив меня и объявила:

– Завтрак скоро будет готов.

У нас с соседом завязался разговор, но беседовали мы вполголоса, чтобы никому не мешать. Попробовав несколько языков, мы обнаружили, что у нас есть один общий: молодой паломник был голландцем и выучил французский язык в Бельгии.

Я был по-прежнему полон предрассудков и решил, что для него это первый поход по Пути и, судя по тому, какой он чистый, вышел он не из очень далекого места.

Голландец вывел меня из заблуждения: он шел в Компостелу уже пятый раз и отправился в путь из Брюсселя. Говоря по правде, он уже прошел все возможные маршруты. Он говорил о паломничестве как о шутке, которая оказалась плохой и, главное, ей уже пора закончиться. Он поклялся себе, что этот Путь станет последним. Но в тоне, которым он объявил об этом, чувствовался вызов самому себе. Вероятно, в каждом своем походе он давал эту клятву, но давал напрасно.

В зал вошел хозяин гостиницы, неся в высоко поднятых руках две тарелки, над которыми поднимался пар. Он поставил их перед нами. Меню нам так же не позволили выбирать, как места. Но жаловаться на это не было причин, к тому же нам совершенно не хотелось жаловаться: вся еда была восхитительно вкусной.

Пришла новая группа паломников. Они поздоровались с нами, а потом долго и пристально на нас смотрели. Их не возмутила мысль, которая могла возникнуть при первом взгляде на такую пару, как голландец и я; у них лишь вызвало любопытство то, что один из нас такой чистый, а другой такой грязный.

Когда завтрак закончился, хозяйка прошла вдоль столиков, ожидая похвал. Мы воздали ей по заслугам. Она остановилась около нас и открыла нам свою душу.

Она сказала, что полностью посвятила себя заботе о паломниках. Получив эту бакалейную лавку в наследство, она предназначила ее для их обслуживания. Мы быстро поняли, что она сделала это не из духовных побуждений. Путь был для нее нишей в торговле, и она всю свою энергию тратила на то, чтобы занять эту нишу. Она учла и использовала свое преимущество – то, что Кампьелло расположен на Пути: теперь ее бакалейный магазин упомянут во всех путеводителях. Увы! Перед ней стояло большое препятствие, которое она твердо решила преодолеть: деревня находилась в середине перехода. Паломники ночевали в Тинео, шли оттуда в Поло-де-Альенде и на следующую ночь спали уже там. Поэтому ей приходилось подавать им только завтраки. Это, конечно, было прибыльным делом – в чем мы убедились, получив счет, – но этого ей было мало.

Сильная и энергичная хозяйка гостиницы мечтала добиться, чтобы именно у нее, в ее деревне паломники останавливались на ночь. Для этого она переоборудовала старинный сарай в гостиницу. После завтрака хозяйка показала нам свое заведение.

Под безжалостным солнцем первых послеполуденных часов мы с голландцем, обливаясь потом, прошли несколько сот метров, отделявшие нас от гостиницы. Хозяйка, одетая во все черное, шла перед нами, и на ее лбу не блестело ни капли пота. Явно ее тело обладало высоким коэффициентом полезного действия, который экономит каждую каплю воды, извлекает из пищи все калории до последней и превращает все в энергию, а затем наконец в полновесные деньги.

Спальня была новой и чистой. Женщина похвалилась постельным бельем и назвала цену матрасов. Но все-таки, как во всех частных гостиницах, кровати находились очень близко одна к другой. Ни настойчивость хозяйки, ни чистота помещения не заставили меня передумать: я собирался идти дальше. К тому же было еще очень рано, и я еще не получил свою порцию впечатлений на этот день. Мой спутник оказался таким же несогласным, как я, пока, открыв одну из дверей, не обнаружил за ней совершенно новую стиральную машину и такую же новую сушилку для белья. Эти принадлежности гостиницы явно были обязательными для голландца: именно благодаря им он был таким необыкновенно чистым. Это явно был паломник-оригинал, который странствовал не от святого места к памятнику старины, а от программы для стирки хлопка при 40 градусах до функции отжимания вещей из синтетики при шестистах оборотах. Было похоже, что после пяти походов Путь утратил для него всякий интерес, и его ничто не привлекало, кроме этих невероятных хозяйственных удобств. Этот вывод я сделал, услышав, как он кричал от счастья в прачечной. Он сразу же включил машину для стирки футболок и носков и объявил, что останется здесь на всю ночь.

Хозяйка бакалейного магазина, увидев, что я выхожу из ее гостиницы, не отказалась от намерения убедить меня остаться. Она показала мне первую раковину дальнейшего Пути и сообщила, что, должно быть, считала главным коммерческим доводом в свою пользу.

– Отсюда начинается обходная тропа, – гордо объявила она, многозначительно понизив голос. – Вы пока не найдете ее в своем путеводителе. Но она помечена. Раковины и желтые стрелки вдоль всей тропы!

Это меня заинтересовало: обходная тропа – значит, там еще меньше народа, а в этих горных местах – и еще более дикие места.

– С точки зрения истории, – продолжала говорить хозяйка свою уже хорошо отшлифованную рекламную речь, – она гораздо интересней, чем обычный Путь. Вы увидите на ней не меньше четырех средневековых гостиниц для паломников. А пейзажи такие, что у вас захватит дыхание от восторга.

Она явно приберегала самое лучшее на конец.

– Но это долго, и вы не пройдете через Полоде-Альенде. А до ближайшей гостиницы тридцать километров – то есть целый день пути, если выйти отсюда.

За этим последовало долгое молчание, с помощью которого хозяйка внушала собеседнику логичный вывод: он обязательно должен переночевать в ее гостинице. Увы! У меня тоже была козырная карта. И я небрежно бросил ей этот козырь:

– Это не беда. У меня есть палатка, я всегда могу заночевать в пути.

Женщина поняла, что проиграла. Но она была из тех, кто сражается до конца. Раз уж я не стал ее клиентом, она попыталась сделать меня своим зазывалой.

– Пройдите по обходной тропе! – патетически зашептала она и схватила меня за рукав. – Пройдите по ней, а потом напишите всем людям, которые издают путеводители в вашей стране. Скажите им, что самый красивый Путь – этот. Пусть они исправят свою ошибку и начнут предлагать Кампьелло как остановку.

Я неуверенно пообещал, что выполню эту просьбу. В своем тогдашнем состоянии отрешенности я искренне верил, что сделаю это. Тем, что пишу эти строки, я в определенном смысле исполняю свое обещание. Должен сказать, что этот обходной горный участок Пути действительно не имеет себе равных по красоте, и ни в коем случае нельзя пройти мимо него.

Но пусть не обижается моя знакомая хозяйка бакалеи: интерес к нему вызван вовсе не хвалеными средневековыми гостиницами, о которых она говорила. Первое из этих заведений представляет собой кучу камней, поросшую ежевикой. Табличка, надпись на которой, вероятно, наша честолюбица написала сама, гордо объявляла: «Первая гостиница». От второй сохранился кусок стены высотой в двадцать четыре сантиметра. Третья – в том же роде. О четвертой я помню, что от нее осталось несколько камней, поверхность которых была вровень с землей, и посреди них паслось стадо овец. Холод горного воздуха, усталость от подъема в гору и жажда, которую я начинал испытывать, объединившись, вызвали у меня галлюцинации. Я видел, как овцы усмехались, что я читаю табличку.

Но хотя эти так называемые памятники старины вызывают разочарование, сама обходная тропа соответствовала обещанному, и даже больше.

Путь поднимается вверх и стирается. Временами он становится почти невидимым – обычной тропинкой, искусственной линией, которая едва касается горы. Уже опытный паломник, который за долгие недели научился замечать метки святого Иакова еще до того, как они становятся видны, в этом диком краю может применить все свое искусство странника. Он определяет направление приблизительно. Его ум перешагивает через высокие горы и протягивает нить через долины. Он чувствует дорогу, угадывает ее; она равна по размеру этим гигантским рельефам, но он приручит ее шаг за шагом. Ничего не изменяя в своей походке, он перепрыгнет через гребни гор и перейдет через пропасти. Он еще никогда не был так мал, как среди этих огромных масс, но в то же время, благодаря своему уму и крошечной силе своих шагов, он одного размера с ними. Виктор Гюго сформулировал это так: «Пешеход – карликовый великан». Он ощущает себя сразу на дне бездны своего смирения и на вершине своей мощи. В состоянии безволия, в которое его привели недели странствия, с душой, освободившейся от желаний и ожиданий, с телом, которое укротило свои страдания и нетерпения на этом просторе, насыщенном красотой, одновременно бесконечном и завершенном, паломник готов увидеть нечто более великое, чем он, и, по правде говоря, более великое, чем всё в мире. По крайней мере, для меня этот долгий горный этап был временем, когда я пусть не видел Бога, но все же чувствовал Его дыхание.

Церкви и монастыри были только прихожими, в которых меня готовили к появлению чего-то, что еще оставалось невидимым. И вот, когда эти места уединения настроили меня на восприятие великой тайны, мне наконец было позволено предстать перед ней.

Нужно, чтобы паломник был наконец один и почти обнажен, чтобы он сбросил с себя мишуру литургии: лишь тогда он сможет подняться к небесам. Все религии слились вместе в этой встрече лицом к лицу с Основным Принципом. Как ацтекский жрец на пирамиде, шумер на зиккурате, Моисей на Синае, Христос на Голгофе, одинокий паломник на этих высотах, находясь во власти ветров и облаков, отрешается от мира, который он видит сверху и издалека, освобождается от себя и своих напрасных желаний и, наконец, достигает Единой, Основной, Изначальной Сущности. Не важно, каким именем он ее называет. Не важно, в чем воплощается это имя.

Я поднялся на пустынный перевал, где земля поросла низкой травой, и оказался среди тумана. Его полосы, похожие на куски белой ткани, обвивались вокруг больших утесов, поднимавшихся из земли. Маленькие озера, в которых отражалось небо, разрывали зелень альпийских лугов. Я проходил мимо телок и мимо овечьих стад. Вдруг на горизонте появилась группа диких лошадей с длинными гривами. Они прыгали на свободе: должно быть, их толкал ветер, если только их не встревожило мое присутствие. Один конь, крупней и отважней остальных, остановился и стоял в ожидании, пристально глядя на меня. Потом он изогнул шею, прочертив в воздухе причудливую линию, собрал вместе ноги, повернулся на месте и, бросив на меня последний взгляд, исчез.

Будь я первобытным человеком, я побежал бы в свою пещеру, нарисовал бы на ее стенах это божественное существо, которое увидел на короткий миг, и в этом рисунке сосредоточил бы всю силу и всю красоту мира. Именно так люди нашего времени после долгого обходного пути по монотеистическим религиям иногда возвращаются к прошлому и испытывают слепящий восторг, который заставляет их ощущать божественное начало в природе – в облаках, горе, конях. Паломничество – путешествие, которое, как спайка, соединяет в одно целое все этапы верования, от самого политеистического анимизма до веры в воплощенное Слово. Путь снова наполняет мир очарованием. А потом каждый человек в этой реальности, пропитанной святостью, волен вложить свою найденную вновь духовность в ту или иную религию или ни в одну из них. Во всяком случае, идя обходным путем через воздержание тела, душа теряет свою сухость и забывает отчаяние, в которое ее погрузили абсолютное господство материального начала над духовным, науки над верой, долголетия тела над вечностью загробного мира. Душу внезапно орошает поток энергии, которой она удивляется и при этом плохо представляет, что с ней делать.

Я навсегда благодарен предприимчивой хозяйке гостиницы за полный глубоких переживаний этап Пути. Спускаясь к плотине Салиме, я чувствовал, что стал немного иным человеком. Конечно, я не нес в руках скрижали Закона, никакой голос не продиктовал мне новый Коран или новые Евангелия. Я не стал пророком и пишу эти строки не для того, чтобы обратить кого-то в какое-либо учение. И все же в те минуты, которые были для меня вершиной мистики Пути, почувствовал, как реальный мир словно растаял и позволил мне увидеть то, что находится за ним и пропитывает каждое из его созданий.

Теперь к буддийскому блаженству добавилась новая полнота. Никогда мир не казался мне таким прекрасным.

Видение в лесу

Однако человек не может все время жить на вершинах – ни в прямом, ни в переносном смысле этих слов. Надо спускаться вниз, к другим людям. Именно это я и сделал – стал спускаться вниз через чащу из зеленых дубов, которая окружает искусственное озеро Салиме.

Во второй половине дня в самом сердце этого леса я столкнулся со странным существом. Первый человек, которого я увидел, спустившись со своей вершины, издали был похож на лесного духа. Человек античной эпохи посчитал бы его сатиром, фавном или воплощением лесного божества. Но когда я подошел ближе, стало ясно, что он больше приносит жертв Вакху, чем Пану: мужчина был сильно пьян. И все же это был паломник, и даже самый паломнический из них. Мне часто случалось встречать в дороге пеших странников с одной или двумя деталями традиционного наряда паломников, к примеру, с посохом или ракушкой. Но на этом человеке был полный наряд – плащ до лодыжек, шляпа с поднятыми надо лбом полями. К одежде повсюду приколоты кресты святого Иакова и ракушки всех сортов – от обычных, купленных в рыбном магазине на углу, до серебряной броши в виде стилизованной ракушки. К его большому посоху были подвешены, как в Средние века, тыквенные бутылки грушевидной формы. Единственной уступкой современности было то, что он нес на спине рюкзак с двумя лямками, а не старинную суму. Но рюкзак был старинного типа – из бежевого холста, так что подходил к остальному наряду.

Лицо мужчины тонуло в седой бороде, густой и лохматой, как кустарник в окружавшем нас лесу. Когда я остановился перед паломником, он долго рассматривал меня очень светлыми глазами, глубоко сидевшими в опухших из-за отека глазницах. Он держался за свой большой посох обеими руками и качался из стороны в сторону.

– Бон Камино! – сказал я.

Он пробурчал что-то пьяным голосом. Я с трудом понял, что он ответил:

– ‘утен ‘аг!

Это явно было сказано по-немецки. Я оживил в уме свои школьные воспоминания и сказал ему несколько слов на его языке. Он кивнул, несколько раз качнулся из стороны в сторону вокруг посоха, а потом спросил меня, немец я или нет. Только очень пьяный человек мог иметь какие-то сомнения по этому поводу, учитывая мое плохое знание немецкой грамматики и мой акцент. Я ответил, что я француз; он долго и медленно шевелил челюстями, пережевывая ответ. Внезапно он оторвал одну руку от посоха, направил на меня свой узловатый указательный палец, потом стукнул этим пальцем меня по груди и воскликнул по-немецки:

– Знаешь, я старый человек!

Я покивал, показывая, что одобряю долголетие.

– Знаешь, сколько мне лет? – продолжал он, по-прежнему на своем языке. – Семьдесят восемь!

Я изобразил на лице удивление и восхищение этой новостью. К тому же она действительно произвела на меня впечатление – человек в таком возрасте совсем один среди леса в самую жару, так далеко от дома и, главное, еще очень далеко от Компостелы. Я тут же спросил себя: может быть, он не пьян, а болен. С ним мог случиться солнечный удар. Иногда кровотечение в мозговой оболочке похоже по симптомам на психическое заболевание и даже на опьянение.

Может быть, ему что-то нужно? Могу я ему чем-то помочь? Когда я спросил об этом, он снова уцепился за свой посох и, гневно жестикулируя, крикнул:

– Нет, нет, нет!

Можно было подумать, что я собирался его ограбить!

Чтобы доказать, что отлично обойдется без моей помощи, он добавил:

– Я вышел из Кельна!

Из Кельна! Даже нормальному пешеходу понадобилось бы три месяца, чтобы дойти оттуда сюда. А он, в таком возрасте, пьяный и вцепившийся в посох…

– Иди своей дорогой! – рявкнул он. – Иди дальше! И если увидишь впереди другого паломника, спроси его, не Гюнтер ли он.

– Так ты не один!

Не обратив внимания на мои слова, он договорил:

– Если ты его увидишь, скажи ему, что Ральф скоро его догонит. Ральф – это я.

Я попрощался с ним и пошел дальше. Несколько раз я оглянулся назад: он все стоял на прежнем месте, вцепившись в посох, словно собирался пустить корни в земле этого леса. Потом он исчез из моих глаз. Я не встретил Гюнтера по дороге. Тропа вывела меня к плотине Салиме. Было жарко, и я умирал от жажды. Поэтому я съел мороженое, сидя на террасе ресторана, который возвышается над озером. Внутри кутили пассажиры туристического автобуса – моторизованные паломники. Я бы охотно сел в зале вместе с ними, потому что там работал кондиционер. Но собака из этого дома обнюхала меня с видом, выражавшим отвращение, и мне не хватило силы духа навязать этим чистеньким господам и хорошо причесанным дамам мои запахи бродяги. Две предыдущие ночи я провел в палатке, в горах, где не было никакой сантехники, и у меня больше не оставалось чистой одежды на смену…

Придя в городок Грандес-де-Салиме, я прошел мимо красивой церкви, которую окружает сводчатая галерея, и зашагал по главной улице, твердо решив найти себе крышу на ночь. В моем путеводителе было сказано, что местное кафе с табачным киоском сдает две или три комнаты для гостей. Мне было необходимо принять душ, хорошо выспаться там, где мне не грозит храп, и выстирать одежду. Комнаты находились напротив кафе в маленьком доме, нижний этаж которого, должно быть, служил жильем хозяину бара и его семье. В коридорах стояли зеленые растения, на стенах висели иконы. Единственная маленькая комната, которая была свободна, очень хорошо мне подошла: ее окно выходило на запад, а значит, у меня хватит времени высушить выстиранную одежду под последними лучами солнца.

Я старательно привел себя в порядок, надел наименее грязные шорты и футболку, просунул ступни во вьетнамки и пошел посмотреть, как выглядит городок. К моему огромному изумлению, первым человеком, которого я увидел на улице, был Ральф. Он сидел на террасе кафе, без шляпы и без всех своих паломнических тряпок и побрякушек. На нем были простая полосатая рубашка, какие носят крестьяне на Рейне, и брюки на широких подтяжках. Напротив него сидел другой мужчина того же возраста; я решил, что это тот, кого он назвал Гюнтером.

Перед ними на маленьком железном столике стояли литровые кружки пива. Приход сюда Ральфа был еще одним чудом святого Иакова. Но светлая жидкость с пивом наверху, которой были наполнены кружки, несомненно, способствовала его воскрешению.

Галисия! Галисия!

Следующий день был великим: это день моего прибытия в Галисию – западную провинцию Испании, где были найдены мощи святого Иакова. Цель паломничества – Компостела, но и вся провинция Галисия пользуется почетом как место, где чудесным образом присутствует этот святой. Скоро он откроется тебе, появится перед тобой уже не мыслях и мечтах, а в определенном месте материального мира, вполне ощутимый. Скоро ты увидишь его, прикоснешься к нему.

Астурия – та часть пути, где паломник чувствует себя дальше всего от цели из-за высоты и суровой бедности пейзажей. А Галисия, которая следует непосредственно за ней, наоборот – место, где ему кажется, что он ближе всего к цели. Так что переход из одной провинции в другую имеет большое символическое значение.

Я не знал, какую конкретную форму будет иметь эта граница. Она проходит по перевалу Альто-де-Асебо. Путь, петляя, плавно поднимается на перевал по заросшему лесом склону. Задолго до того, как человек окажется на перевале, он замечает гребень горы на фоне облаков, принесенных ветром от моря. Вдоль гребня поставлены в ряд ветряные электростанции. Их огромные опоры, когда солнце находится сзади них, на фоне небесной синевы кажутся черными стежками, которыми небо пришито к земле. Их лопасти похожи на узлы, завязанные на нитке, чтобы прочней скрепить два сшитых вместе мира. Словно какой-то великан ударом скальпеля распорол горизонту живот, чтобы добраться до его внутренностей, а потом торопливо зашил рану.

Когда такие метафоры возникают в ослабшем от усталости уме пешего странника, они при каждом шаге возникают заново и обрастают новыми фантазиями. Мечта обрывается, только когда странник оказывается на перевале. Вблизи огромные ветряки снова приобретают истинный облик машин. Их огромные ноги углубляются в бетонное основание, которое прикрепляет их к поверхности земли. А гигантские винты зловеще скрепят. У сегодняшних мельниц нет мельника. Они больше напоминают книги Г.Дж. Уэллса, чем романы Альфонса Доде. Человек, проходя у их подножия, смиренно сгибает спину. Эти производители экологически чистой энергии – грубые, высокомерные, зловредные машины. От их присутствия среди полей или на вершинах гор возникает странное чувство вторжения и угрозы, словно эти обитатели индустриального мира захватывают еще свободную природу и навязывают ей свои законы.

На противоположной стороне перевала Путь спускается вниз, и ветряные электростанции оказываются у тебя за спиной, отчего ты мгновенно испытываешь облегчение. Ничто не отличает синеватые дали на горизонте от природы, которая окружает тебя, за исключением того, что дали называются Галисия.

Поднимаясь на перевал, я заметил впереди, на расстоянии двухсот или трехсот метров, другого паломника. Мы шли одинаковым темпом, и расстояние между нами не изменялось. Но во время спуска остановился. Скоро я оказался рядом с ним. Это был испанец лет пятидесяти, судя по внешности – административный работник. На нем были очки в черепаховой оправе, рубашка марки «Лакост» и туфли из джинсовой ткани. Он ждал меня у дороги на месте, которое, как мне казалось, ничем особым не отличалось от других. Но он показал пальцем на черту, проведенную по земле; я увидел, что черта начинается от бетонного колышка, вбитого в землю на обочине.

– Галисия! – объявил мой собеседник с огнем во взгляде.

Он стоял как раз перед линией. Когда я подошел к нему, он протянул мне руку. Я пожал ее, но она была протянута не для приветствия. Он, как мог, объяснил мне, что мы должны держать друг друга за руки и перейти линию вместе. Тогда мы встали лицом к крошечной границе, рука в руке, перепрыгнули ее одновременно и так вступили на землю святого Иакова. Оказавшись на другой стороне, испанец радостно обнял меня, словно при посвящении, и продолжил свой путь. Больше я его никогда не видел.

Зато ниже перевала меня ждала неожиданная приятная встреча. В доме из сухого камня находился маленький бар для паломников. На прилавке громоздилась целая куча всевозможных сувениров – пивные кружки, вымпелы, почтовые открытки. Каждый раз, когда хозяин пробивал чек на продовольственный заказ, громко звонил прикрепленный к кассе колокольчик.

Этот склон был в тени, поэтому ветер здесь продувал ледяной, и я, чтобы согреться, вошел в бар. Там я увидел Марику и бельгийца, которые поглощали бутерброды. Мы обнялись, возобновили нашу дружбу, и через секунду я сидел с ними за столиком, а они рассказывали мне, как прошли последние этапы.

Хосе и Рамон исчезли. Хосе сошел с Пути из-за болей в колене, на которые жаловался с самого начала похода. А Рамон, несмотря на свои славные воспоминания, отстал от них. Марика с неосознанным равнодушием, характерным для паломников, достигших буддийского состояния, проявила полное безучастие к катастрофе, постигшей ее рыцаря. Я хорошо представлял себе отчаяние Рамона, когда со всей очевидностью стала ясна жестокая правда: все, что он рассказывал, были только басни и похвальбы. Его толстый живот, маленькие ножки и короткое дыхание оказались сильней большой любви, которую пробудила в нем прекрасная молдаванка. Если он и оставался еще на Пути, то чувствовал себя таким же беспомощным, как перевернутый на спину жук. Он раздражал меня, и поэтому я смеялся над ним, но теперь искренне жалел его и понимал, сколько страдания было в его болтовне.

Красавица и ее молодой спутник, безучастные и к этой драме, и ко всему остальному, излечившиеся от иллюзий и освобожденные от колдовских чар реальности, продолжали свой путь с новой радостью от того, что находятся в Галисии.

Мы много времени провели в ласковом тепле бара, рассказывая друг другу о том, что случилось с нами на Пути с тех пор, как потеряли друг друга из вида. Когда я рассказал о Ральфе, они со смехом сообщили мне, что много раз встречали его. Последняя встреча была этим утром, но они разминулись у входа в кафе.

– Но тогда получается, что он впереди нас?! – воскликнул я.

– Да, со своим кумом Гюнтером.

У этого чертова паломника явно был какой-то секрет. Те, кто видел, как Ральф, потерявшись в лесу и явно не в силах идти дальше, ковылял, вцепившись в посох, с трудом может поверить, что он мог догнать молодых ходоков, находящихся в хорошей форме, и даже обогнать их. Можно ли объяснить это преображение одним пивом?

В конце утра мы снова отправились в дорогу. Бледное солнце теперь поднялось над гребнями гор и немного ослабляло действие северного ветра.

Путь пролегал по суровым и безлюдным возвышенностям Галисии. Молодой бельгиец рассказывал нам, как шел по своей стране и по Франции в тех местах, где паломники – редкость. Его повсюду принимали с сердечностью, которую он не ожидал встретить сейчас, в начале XXI века. Деревенские жители дарили ему фрукты и яйца и просили помолиться за них в Компостеле. В эпоху телевидения и Интернета паломник продолжает воплощать собой движение идей и людей. Грязь, которая прилипает к его башмакам, и пот, смачивающий его рубашку, доказывают, что ему можно верить. Когда речь идет о том, чтобы вручить частицу своей души и вверить себя невидимым силам, которые управляют миром и нашей собственной судьбой, паломник остается единственным, кому можно довериться.

Этот молодой человек нес в рюкзаке множество вещей, которые ему дали в обмен на его будущие молитвы. Он, кажется, совершенно не верил в силу этих молитв и относился к религии с иронией и скептицизмом. Однако он не расставался с этими обетными дарами и собирался честно исполнить свои обязанности посланца. В соборе Святого Иакова он зажжет столько свечей, сколько его просили зажечь, и поставит перед ними иконы, фотографии или записки, с помощью которых святой сможет узнать намерения своих почитателей. Рюкзак бельгийца весил, должно быть, килограммов восемнадцать, хотя его собственных вещей там было очень мало. После двух с половиной месяцев странствия у него за плечами была не сума паломника, а скорее мешок Деда Мороза.

Вдоль дорог Верхней Галисии постройки встречаются редко. Они сложены из сухого камня, а их крыши – из поросшего мхом плитняка. Даже заборы в полях сделаны из больших камней, поставленных вертикально и вкопанных в землю так, что получаются настоящие стены. Эти архаические и грубые каменные ограды напоминают о далеких временах первых земледельцев. Пешему страннику кажется, что он перенесся в прошлое, которое было раньше Христа и святых, даже раньше Античности – в доисторическую эпоху. Несколько христианских символов сумели проложить себе путь в эти отдаленные края, но и они укрываются под такими же нагромождениями камней. Мы прошли мимо многих придорожных алтарей. В них обычные предметы культа Богородицы, цветы в вазе и свечи, которые освещают красное нутро алтаря приглушенным светом, были защищены, словно грубой кожей, толстой крышей из сухого камня.

На каком-то перевале в складке горы мы увидели остатки старинной гостиницы для паломников. Развалины не были кучей щебня, как на обходном пути, который мне указала бакалейщица. Сохранились высокие стены, по которым можно было определить расположение комнат здания. Построенные без единой капли раствора, стены были сложены штабелями из базальтовых глыб. Их рыжий цвет подчеркивал суровость края, продуваемого ледяным ветром. Но это было веселое место: мы встретили группу испанцев, которые смеялись и фотографировали друг друга среди руин. Все они, мужчины и женщины, были загорелые, в одежде из мягких ярких тканей. Мы продолжили путь вместе. Они рассказали, что живут на Канарских островах, а вышли в путь из Овьедо и что этот сильный холод – именно то, для чего они приехали сюда: им хотелось забыть жару своих островов, от которой тело становится мягким.

Чуть позже, в долине у выхода из леса, нас всех заглотнул вход горного приюта для туристов. Внутри мы увидели за столиками других паломников. Их щеки покраснели от мороза, и перед ними стояли чашки с горячим шоколадом. Для нас, пришедших издалека, эти галисийские этапы означали, что путешествие уже скоро закончится. Беззаботность, веселье и свежесть пеших странников показали нам, чем станут последние километры, которые мы пройдем вместе с толпами таких хорошо отдохнувших людей, которые пришли в Компостелу всего лишь из ее пригорода. В их обществе паломничество становилось коротким, молодежным и превращалось в игру – такую, например, как паломничество в Шартр, куда можно дойти из Парижа за несколько дней. Однако суровость гор на последних этапах уравновешивала веселье: строгие и величавые пейзажи продолжали напоминать о трудностях долгого паломничества.

На последних этапах мы оставались вместе, может быть, потому, что среди этих паломников последнего часа мы трое были хранителями почтенной традиции Пути. Именно эта традиция сделала нас блаженными призраками, чужими для себя самих, у которых стерта строгая граница, которая в сознании отделяет действительность от мечты.

В общем, среди этой унылой природы людям было очень весело. Мы шутили, когда шли по улочкам деревень, ставших слишком большими для теперешнего населения, среди мрачных домов из серого камня под крышами из сланцевых плиток. Казалось, что в этих домах живут одни старики. Несколько собак, которых встревожило наше присутствие, тявкали изо всех сил, и их лай зловещим эхом отдавался от стен. Похоже, что в этих покинутых богами местах есть лишь два вида движения – уход молодых и возвращение стариков. Владельцы здешних больших кафе – бывшие рабочие государственных заводов «Рено», которые с болью и тоской вспоминают о парижском Центральном рынке или о Порт-де-ля-Шапель. Огромные церкви хранят память о далекой старине, когда население было многочисленным и набожным. Эти здания, которые стали слишком велики для паствы, вызывают у деревенских жителей смешанное чувство гордости и беспокойства. Гордость от того, что напоминают о великолепном прошлом края. Беспокойство – словно от очень дорогого подарка, который не возвышает, а скорее унижает тех, кому его преподносят.

Мои спутники легче переносят храп, чем я, и потому несколько раз ночевали в гостиницах. А я приобрел печальный опыт ночевок в палатке в этом ледяном и сыром краю. Наконец, в последнюю ночь перед расставанием мы все трое заночевали в маленькой гостинице. Говоря по правде, это был всего лишь бар с несколькими гостиничными номерами над ним. Номера были светлыми современным комнатами, но пейзаж, на который выходили большие окна, был таким печальным, что мог лишить мужества кого угодно. Автомобильная дорога, по которой не проезжает ни одна машина, картофельное поле, мокрое от дождя, и каменный сарай, дверь которого оплела ежевика.

При расселении по комнатам мы не сразу решили, кому куда идти. Двое мужчин могли заночевать вместе или кто-то из них в одной комнате с Марикой. Но в таком случае кто проведет с ней ночь? В итоге главным критерием оказался возраст, хотя о нем не говорили вслух: двое молодых отправили меня, старшего, отдыхать со всеми удобствами в комнату для одного.

На следующее утро мои спутники хотели выйти в дорогу очень рано, а у меня было сколько угодно времени: на следующем этапе я должен был в достаточно поздний час встретиться с моей женой Азеб. Однако я решил встать вместе с ними, чтобы сказать им «до свидания».

Стали искать, где бы выпить по чашке кофе. Но в этот утренний час улицы были еще более пустыми, чем днем, и все магазины закрыты. В конце концов мои спутники отправились в путь натощак. Мы сели на какие-то каменные ступени возле нашей гостиницы и стали обмениваться адресами. И в этот момент нам открылась некая тайна.

По главной улице деревни медленно ехало такси. Было похоже, что оно перегружено. В нескольких десятках метров от нас оно остановилось. Дверцы пока не открылись; машина покачивалась на рессорах, а водитель повернулся назад, чтобы принять плату за проезд. И когда дверца распахнулась, из такси вышли Ральф и Гюнтер. Мы наконец узнали, как им удается все время быть впереди…

Римская ночь

Азеб родилась в Эфиопии, в краю высоких плато, где высота смягчает солнечный жар. Ее страна дала миру нескольких лучших бегунов на дальние дистанции, а ходить там привыкли все. Несмотря на то что Азеб живет во Франции уже тридцать лет, она не является исключением из этого правила и вполне способна пройти весь Путь полностью. Но она не была в таком восторге от этого путешествия, как я, и не посчитала нужным подвергать себя такому испытанию. Ей хотелось только, чтобы мы встретились и несколько дней шли вместе. Вот почему мы договорились встретиться в Галисии и пройти последние сто километров. Ради удобства мы выбрали местом встречи город Луго, до которого сравнительно легко добраться поездом. Мы не подозревали, что нас там ожидает.

Луго стоит на холме и окружен крепостной стеной эпохи римлян, которая в некоторых местах достигает высоты десяти или даже двенадцати метров. В мире мало городов, которые могут гордиться таким укреплением, к тому же в Луго оно сохранилось целиком и почти без повреждений, благодаря чему этот город внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Местные жители, которые выросли на рассказах об Античности, каждый год в июне отмечают «римский праздник». Во время этих латинских выходных каждому жителю города предлагают одеться, как одевались древние римляне. Костюмы для праздника заботливо готовят весь год. Каждый раз к празднику присоединяется все больше участников сначала из соседних городов, а теперь уже изо всей Испании; они приезжают со своими римскими нарядами. В результате город в течение двух дней населен тысячами мужчин и женщин, которые словно вышли из фильмов про Астерикса.

Душа человека такова, что, когда ему дают выбор, каким римлянином нарядиться, он редко выбирает одежду раба. Он охотней вообразит себя императором. Поэтому город, в который я вошел, чтобы встретиться с женой, был полон Цезарей и Неронов. По воле случая римский праздник выпал именно на день нашей встречи.

Но мы совершенно ничего об этом не знали. Проходя сквозь крепостные стены через ворота Святого Петра, как прошел сам король Альфонсо II в 829 году, я признал это место очень живописным. Но после того, как встретил на своем пути пятую Клеопатру, я все же начал задавать себе вопросы. Остановил какого-то центуриона и попросил у него объяснений. Он дал их тоном бравого военного – исполнитель полностью вошел в образ своего персонажа – и приветствовал меня, подняв руку.

Моя жена с помощью прочитанных книг приготовилась погрузиться в Средневековье. Когда она вышла из поезда в Луго, ей показалось, что она села в машину времени и проехала нужную остановку.

Увидев меня на рыночной площади, она по-прежнему ничего не понимала. Ведь паломник не принадлежит никакой эпохе. Это лохматое существо с пятнами на одежде, с изможденным лицом и в грязных башмаках может одинаково легко быть человеком времен Древнего Рима, Средних веков и даже наших дней. Он одновременно знаком и неузнаваем. После робких объятий, во время которых я осознал, что грязен, мы сели под каштаном и выпили кока-колы среди столиков, за которыми радостно пировали легко одетые патрицианки и веселые сенаторы. Разумеется, Рим вызывает восхищение уравновешенностью своих памятников и красноречием риторов. Но эти школьные воспоминания затмевает его другая репутация, которая волнует подсознание каждого человека: Рим – город оргий и роскоши. С первых часов римского праздника чувствуется, что тоги и покрывала не пробудут на своих местах весь вечер. Большинство императоров взяли стакан в руку еще до наступления темноты. И успех этим римским дням в первую очередь обеспечивают их горячие ночи.

Несмотря на счастье встретиться вновь и на желание, которое мы тоже чувствовали (и которое было усилено моим долгим отсутствием), нам не удавалось расслабиться так, как это делали окружавшие нас Калигулы. Причина была в том, что в первые минуты после встречи с человеком, который привык к вам прежнему, вы острей ощущаете перемены, которые произошли с вами во время паломничества.

Эти сдвиги заметны во всех областях. Разумеется, они сильнее всего проявляются в психологии, но именно в ней их больше всего ожидают обнаружить. У паломника другое представление о времени, чем у новоприбывшего, и тот кажется ему беспокойным и нетерпеливым. Сам же паломник выглядит вялым и расслабленным. Это все же поверхностные явления. Паломник знает, что эти следы Пути исчезнут в тот день, когда он вернется к своей прежней жизни. Однако есть область, в которой преобразование более глубоко и более долговечно. Но это на первый взгляд второстепенная область: речь идет о рюкзаке.

Для того, кто только что вступил на Путь, тем более если этот человек не собирается пройти очень большой его отрезок, рюкзак – это просто… мешок, который носят на спине. Для паломника, уже смягченного долгим походом, рюкзак – товарищ, дом, мир, который он носит с собой. Одним словом, рюкзак – его жизнь. Лямки, натягиваясь при каждом шаге, вдавили рюкзак в его плоть, и этот груз стал частью его самого. Если он снимает рюкзак, то ни на секунду не сводит с него глаз.

Беспечность, с которой пешеход-новичок засовывает в свой рюкзак всевозможные и часто лишние вещи, не думая об их объеме и весе, пугает, даже почти приводит в ужас опытного паломника. Он-то во время пройденных этапов научился определять вес и в прямом, и в переносном смысле – каждой вещи из своего снаряжения.

Перед отъездом я случайно наткнулся в Интернете на несколько сайтов, посвященных «сверхлегкой ходьбе». Я обнаружил, что те, кто отвечает за эти сайты, не просто щедро раздают советы технического характера. Их подход шире и по степени обобщения материала, и по размаху планов. Это почти философия, и ее центральная идея: «Вес – это страх».

Для приверженцев этого подхода главное – размышлять о понятии «груз», а также о потребностях, предметах и тревогах, с которыми связано владение предметами. «Вес – это страх». Каждого вынуждают размышлять начиная с этой исходной точки. Свитер необходим. Я несу с собой два свитера – почему? Чего я так боюсь? Мне действительно угрожает холод или это подсознание давит на меня всей тяжестью моих неврозов?

Члены этой секты «сверхлегкой ходьбы» заходят далеко в своем стремлении избавиться от всех иррациональных страхов. Их сайты кишат описаниями хитроумных изобретений, которые позволяют одному предмету удовлетворить несколько потребностей (реальных). На этих сайтах можно, например, найти дождевые плащи, которые превращаются в палатки, спальные мешки, которые можно превратить в пуховики, половой коврик, который используется как стенка рюкзака. Изобретательность этих мастеров на все руки помогает им находить оригинальные решения: они превращают банку из-под пива в спиртовку или делают рюкзак из сетки для хранения теннисных мячей. На их сайте можно найти образцовые составы груза, разработанные в зависимости от длительности похода и от климата. Там вы можете узнать, как пробыть в походе пять месяцев, неся на спине всего шесть с половиной кило; как в походе с ночевкой в средних по высоте горах нести с собой не больше четырех или пяти кило или пересечь Исландию за семнадцать дней в полностью автономном режиме, неся не больше пятнадцати кило.

Я просматривал эти сайты с любопытством. Признаюсь: к нему примешивалось немного снисходительности: минимализм этих людей казался мне прихотью, в которой было что-то забавное. Однако я почерпнул оттуда несколько идей и считал себя очень умным, когда насмехался над своими страхами, набивая свой рюкзак футболками и носками.

Но как только сделал первый шаг по Пути, все изменилось. Рюкзак, который испанцы называют красивым словом «мочила», стал для меня, как для любого жаке, неразлучным спутником. Этот спутник имеет два разных облика, которые противоположны один другому и противоречат друг другу. Когда мочила открыта, она рассыпает перед тобой свои сокровища. На половом коврике палатки или на полу гостиничной комнаты разложено все, чем ты располагаешь. Переодеться, привести себя в порядок, вымыться, развлечься, ориентироваться – все это делается с помощью предметов, вынутых из мочилы.

Но рано утром, когда нужно снова отправляться в путь, весь этот беспорядок должен уместиться в рюкзаке так, чтобы не сделать его слишком тяжелым. К этому общему для всех требованию у меня присоединялась назойливая боль в спине – последствие давней травмы, из-за которой через несколько месяцев мне понадобилось хирургическое вмешательство. Эта грыжа межпозвонковых дисков давила на мой нервный корешок и подавала сигнал тревоги каждый раз, когда я брал рюкзак за лямку, чтобы надеть его на спину. Поэтому стремление избавиться от лишней тяжести вскоре стало у меня навязчивой идеей. На каждой остановке я уже всерьез размышлял о вещах, которые нес с собой, и честно спрашивал себя, необходимы ли они. У паломника, который занялся таким пересмотром груза, есть в распоряжении два средства – мусорные ящики и почтовые отделения. В ящики он выбрасывает вещи, от которых хочет избавиться, если их ценность мала. Вещи, которыми он дорожит, он может положить в пакет и отправить в посылке самому себе. Именно благодаря почте я, вернувшись, нашел дома набор кухонной посуды и спиртовку для горных походов, которыми напрасно обременил себя в стране, где меню дня, сытное и недорогое, видимо, входит в число всеобщих прав человека.

Это постепенное освобождение от имущества, когда рюкзак теряет вещи, как дерево осенью листья, происходило на всем протяжении этапов. Размышление о моих страхах уже не было для меня предметом шуток: я стал относиться к нему серьезно. Например, я обнаружил, что испытываю совершенно иррациональный страх перед холодом. (Я так его боялся, что все время путешествия тащил на себе, поскольку не было другого выхода, спальный мешок для высокогорья, совершенно не подходящий для начала лета в Испании.) Зато у меня не было даже в подсознании никаких страхов, связанных с голодом и жаждой. Действительно, во время походов в горах я никогда ничего не ем, а тружусь как верблюд, нарушая все рекомендации медиков.

Не буду дальше углубляться в эти подробности с оттенком психоанализа. Добавлю только, что я очень чувствителен к запаху пота из-под мышек, отчего постоянно ношу с собой дезодорант и запасные футболки, но достаточно легко обхожусь без мытья ног. Осознаю, что эти подробности могут в лучшем случае оставить вас равнодушными, а в худшем вызвать отвращение. Поэтому я прекращаю рассуждения на эту тему. Позвольте мне лишь сказать, что эти подробности – открытые двери в подсознание и что каждый человек, если изучает себя самого, несомненно, извлечет из них пользу…

Как бы то ни было, по мере того как увеличивается пройденное расстояние, мочила худеет и приходит в состояние умеренности и равновесия, близкое к совершенству.

Тем сильней оказывается ваше потрясение, когда к вам вдруг присоединяется человек, который еще не прошел через это очищение. Когда моя жена с обезоруживающей улыбкой сказала: «Говоря по правде, я перед отъездом не успела просмотреть свою косметичку и положила ее как есть в свой рюкзак», я был просто ошеломлен.

Ведь хорошо известно: талант производителей косметики – это умение упрятать чуть-чуть основы под макияж в стеклянный флакон с такими толстыми стенками, что содержимое почти не видно. На мгновение мне захотелось сказать дорогой супруге, чтобы она подумала о своих страхах. Но, в конце концов, я предпочел порадоваться, что у нее есть средства, чтобы оставаться красивой. И я засунул толстую косметичку в мою худую мочилу.

Блуждание

Луго находится близко до конца путешествия. До Сантьяго остается мало этапов, и на этом последнем отрезке Северный Путь соединяется со знаменитым Французским Путем. Французский Путь – магистральная дорога паломников, он самый посещаемый и самый прямой, и каждый день по нему стремятся вперед сотни людей. Я боялся встречи с ними и не решался расстаться с одиночеством Северного Пути. Моя жена только что узнала это одиночество. Было жаль сразу погрузить ее в толпу Французского Пути. Чтобы избежать этой неприятности или хотя бы отдалить ее, я предался своему опасному пороку. Вся моя семья знает, какой большой ущерб может причинить эта моя вредная склонность. Под предлогом того, чтобы немного сократить расстояние, посмотреть на новый пейзаж или – что еще более лицемерно – сэкономить время, я увлекаю своих родных и друзей на якобы самый короткий путь, который часто оказывается длинней и трудней, а иногда бывает просто кошмарным. Меня эти неприятности не огорчают. Для меня сократить путь – приключение и, что бы ни случилось, счастье. Для тех, кто доверился мне и идет за мной следом, эти превратности случая вовсе не так забавны. Они внезапно понимают, что тот, за кем они безмятежно шли по дороге, может полностью сбиться с пути. В такой ситуации бесполезно делать вид, что ты по-прежнему в отличном настроении. Если вы будете петь, когда тропинка исчезла и вы прокладываете себе дорогу сквозь колючие заросли, те, кто услышит пение, просто примут вас за сумасшедшего.

Так что я прекрасно помнил об этом своем недостатке, когда, уходя из Луго, предложил своей жене пойти по обходному пути. Я не произнес ни слово «обходной», ни слово «короче»: и то и другое встревожили бы ее. Я только сказал, что возможны две дороги и что я выбираю более интересную из них.

Итак, мы пошли по ответвлению Пути, о котором я слышал от моих бывших спутников – словачки и бельгийца. Они показали мне на карте начальную и конечную точки этой обходной дороги и заверили, что она хорошо помечена.

Главным достоинством ее было то, что она выводила нас на Французский Путь только на его последнем этапе. Когда мы вышли в путь, было очень жарко. Азеб была еще полна энергии: медленные километры еще не обессилили ее. Она была на той стадии, когда единица расстояния, знаменитый и одуряющий километр, кажется коротким. «Пройден еще километр!» – кричит пешеход-новичок. А опытный паломник уныло повторяет вполголоса: «Этот километр все не кончается!»

Хорошая погода укрывает в себе драму, как шарик фарша – крупицу яда. Безоблачное синее небо, светло-желтая земля – это были поля только что сжатой пшеницы, шары силоса в черной или белой пластмассовой упаковке, стоявшие среди полей, как шашки на доске, изящные изгибы битумной ленты дороги – все словно соединилось, чтобы пейзаж вызывал благодушие и успокаивал. Когда я повел нас по обходному пути, у меня появилось небольшое тревожное предчувствие, но я ничем не выдал своего волнения. Вначале все шло хорошо: желтые стрелки через одинаковые расстояния и столбы со знаком ракушки доказывали, что мои спутники были правы: обходная дорога была помечена. Увы! Через несколько километров разметка стала менее ясной. Я не показал свою тревогу и с видом настоящего мужчины и опытного человека уверенно определил направление, в котором нужно идти. Дорога привела нас во двор какой-то фермы, где два спущенных с цепи молосских пса встретили нас, оскалив зубы. Азеб, которая не боится ничего, кроме собак, побежала назад. Я последовал за ней и постарался уменьшить размер несчастья, объяснив его ошибкой из-за невнимания.

Как только дорога разделилась на две, я выбрал другое направление. Но, увы, я скоро должен был сдаться перед очевидностью: здесь тоже не было ни одного знака святого Иакова. Вокруг были какие-то ненадежные перекрестки, все дороги были похожи одна на другую и никакого ориентира на горизонте. Мы окончательно заблудились.

Как бы уверенно я себя ни держал, в моем поведении стала заметна некоторая растерянность. Моя жена, которая хорошо меня знает, почувствовала первые тревожные признаки знакомой болезни и спросила: «Ты снова сократил путь?» – тем полным глубокой печали тоном, которым родные алкоголика скорбят о его возвращении к пьянству. Из моего смущенного ответа она сделала вполне логичный вывод: я снова веду ее неизвестно куда, и это в первый же день похода.

Я попытался представить на ее суд нескольких свидетелей в свою защиту: вынул карту и стал теребить остатки путеводителя, большую часть которого я оторвал за время пути. Но эти жесты плохо маскировали истинное положение дел – то, что мы не знали, где находимся. В этот полуденный час на дороге не было ни души, и в деревушках поблизости – тоже. Нас начала мучить жажда. Наконец мы дошли до перекрестка. Здесь была асфальтированная дорога и указательный столб с названием деревни, отмеченной на карте. Увы! Деревня стояла на Французском Пути. А я, как всегда в таких случаях, подобно одержимому, хотел идти только своей обходной дорогой.

Я обманул доверие Азеб: с помощью лживого красноречия я убедил ее пойти в другом направлении. В той стороне находился поселок, который стоял на обходной дороге, и там я собирался заночевать. Несмотря на свою недоверчивость, она согласилась, и мы обнялись в весьма относительной тени на обочине. Дорога была прямая – бесконечная искусственная плоскость. Сначала рядом были деревья, потом они стали встречаться реже, и, наконец, уже ничто не защищало нас от солнца, а оно было в зените.

Моя первая ложь подействовала: я сказал, что скоро мы увидим с вершины холма деревню, в которой должны провести ночь. Но с вершины холма был виден только другой холм. Вокруг ни одного дома, только однообразные поля, обожженные солнцем. Как известно, беда не приходит одна: к тому, что мы заблудились, и к жаре скоро прибавилась жажда. Я взял с собой слишком мало воды. Мое намерение было похвальным: не перегружать наши мочилы. Но его последствием, как только была выпита последняя капля, стали тревога и плохое настроение и в результате – разлад между нами. На вершине третьего холма я уже не мог придумать ни одной лжи, а вода у нас кончилась уже давно. И разразилась гроза – не небесная, которая освежила бы нас, а более ужасная, которую устроила мне супруга.

Я – бездарность. Почему я не хочу идти по нормальному маршруту? Мне невозможно доверять и т. д.

Внезапно весь мой опыт паломника оказался ничем. Самым ужасным в моей ошибке было не то, что мы заблудились, а то, что она ставила под сомнение все мое путешествие. Что бы теперь ни говорил, я так ярко проявил свою некомпетентность, что было ясно: я остался всего лишь любителем.

На обочине дороги мы сильно поспорили. На секунду я побоялся, что моя супруга прибьет меня своими дорожными посохами. В конце концов я отговорил ее идти обратно. Она согласилась, чтобы мы шли вперед, но с условием, что во время ходьбы мы будем ловить попутные машины. Уступка была невелика: в эти жаркие часы на дороге почти никого не было. Итак, мы пошли дальше, имея лишь одно утешение – наши поднятые большие пальцы. Две машины промчались мимо нас во весь опор, не оказав нам помощи. Наконец, через достаточно большой промежуток времени, мы увидели сзади на дороге очень медленно ехавшую машину, которая оказалась грузовиком. И – о чудо! – он остановился. Кабина у него была маленькая, поэтому двум мужчинам, которые в ней сидели, пришлось сильно потесниться, чтобы мы смогли усесться в ней с рюкзаками на коленях. Мы были спасены. Но скоро нас охватила новая тревога: при каждом повороте грузовик сильно кренился то в одну сторону, то в другую, и мы слышали стук копыт, словно мимо проезжала конная процессия, и частые глухие удары, доносившиеся сзади. Шофер вцепился в руль и с трудом, широкими движениями держал курс. Я собрал в уме столько крупиц испанского языка, чтобы сказать понятную фразу из нескольких слов, и спросил мужчин, что везет их грузовичок. Мне ответили:

– Трех быков.

Несчастные животные при каждом повороте так пугались, что били копытами в пол кузова, ударяя по нему всем своим весом.

Мы ничего не сказали в ответ на эту новость. Теперь мы лучше понимали, почему шофер так старался держать курс, несмотря на бешеное движение животных, каждое из которых весило тонну. Пейзаж медленно проплывал мимо нас. Он был великолепен, но мы совершенно ясно понимали, что, иди мы пешком, нам пришлось бы страдать еще много часов, чтобы добраться до цели. Поселок, в который мы ехали, оказался больше, чем можно было предположить, и нам пришлось еще долго трястись в грузовике.

Наконец мы прибыли на центральную площадь. Быки в честь нашего прибытия дали копытами последний залп ударов, объяснив таким образом, откуда могло возникнуть фламенко. На скамейках в тени сидели несколько мужчин. Они смотрели на нас, и мы, несмотря на обстоятельства, постарались выглядеть естественно и даже сохранять достоинство. Огромный грузовик уехал вместе с быками. Мы были спасены.

Французский Путь

Я снял комнату в единственном пансионе, который был в этом городке. Пансион размещался над кафе. Хозяин отвел нас в нашу комнату, крошечную и душную, а из мебели в ней были только большая продавленная кровать и готовый рассыпаться шкаф. Как только владелец кафе спустился вниз, мы бросились к окну, желая его распахнуть. И тут, после жажды, потери дороги и поездки с быками, нас ждал последний сюрприз: окно выходило на стену, и до нее было всего около тридцати сантиметров. Окно вполне можно было бы заложить блоками с маленькими отверстиями, как во вредных для здоровья домах: они пропускали бы так же мало света и воздуха.

Мы сели на кровать – каждый на свою половину. В этот момент я узнал величайшее для паломника одиночество, то, которое он испытывает наедине с другим человеком, если тот еще не привык к Пути.

Я попытался применить последний оставшийся у меня прием защиты.

– Могло быть и хуже, – рискнул я сказать.

Азеб посмотрела на меня взглядом полным муки.

– Мы могли бы спать под открытым небом, – объяснил я.

Она пожала плечами, и мы расхохотались. Святой Иаков понял всю меру нашей беды и послал нам свою благодать.

И все же потеря дороги пошла нам на пользу. Благодаря тому что мы заблудились, последние этапы Пути нас сопровождала дикая природа, а это избавило нас от толпы. На классическом маршруте приближение к Сантьяго изменяет обстановку, в которой происходит паломничество. Упорные странники, пришедшие пешком издалека, постепенно исчезают в массе людей, которые приехали сюда на своем автомобиле, автостопом на попутных машинах, на поезде или прилетели на летающей тарелке, но хотят пройти последние километры пешком и войти в Компостелу как настоящие жаке.

На безлюдном обходном маршруте нам не нужно было бояться этой толкотни. Чтобы не заблудиться снова, пришлось старательно подготовиться по карте. Азеб, которая уже один раз доверилась мне на свою беду, настояла на том, чтобы я каждое утро показывал ей, что ее ожидает. Поскольку точной разметки не было, мы выбрали надежный путь по автомобильным дорогам, которые, к счастью, в этих краях почти пусты. Мы прошли через бесконечные эвкалиптовые леса, которые напоминали Эфиопию. И заблудились еще один – всего один – раз и долго искали в безлюдной деревне хоть кого-нибудь, кто смог бы указать нам дорогу. Наконец, мы нашли этих «кого-нибудь» на маленьком кладбище, которое примыкало к церкви. Два рабочих строили там склеп. В тот момент, когда мы уже потеряли всякую надежду, они вышли из-под земли – поднялись из мира мертвых, чтобы указать нам дорогу.

Одним из немногих людей, которых мы повстречали на этой затерянной в глуши дороге, был паломник из Верхней Савойи, с которым я встретился в Кантабрии. Он, разумеется, не упустил случая заблудиться. Мы увидели, как он сначала едет в грузовике навстречу нам, потом возвращается к нам своей шаткой походкой. Он уже был впереди, но паломник, которого он встретил в дороге, сказал ему, что он идет не в ту сторону. Поэтому он вернулся автостопом на десять километров – и обнаружил, что был на правильном пути. И вот теперь возвращался обратно.

В конце концов наш маршрут привел нас к хорошо известному месту – прекрасному монастырю Собрадо. Его церковь – уменьшенная копия собора Святого Иакова. Монастырь не считается стоящим на главном Пути, но дорога к нему – классический обходной маршрут, и на ней гораздо больше людей, чем на нашей. Когда доходишь до монастыря, чувствуешь, что ты почти у цели. Настроение по-детски радостное. Мы побывали на вечерней службе. Стены зала, где она проходила, по-современному отделаны деревянными панелями из белого дуба. Темные, в стиле барокко, алтари внутренних часовен уже не соответствовали новой атмосфере этого места. Спальни в основном заняты очень молодыми людьми, в основном влюбленными парами, которые хихикали и шептались, прерывая беседу смехом. И каждый смешок, конечно, стал для кого-нибудь предлогом потискать подружку в темноте.

Вечером, идя покупать фрукты в деревню, я заметил крупную австрийку, с которой встретился когда-то в Стране Басков. Она отделилась от своих подруг и, видимо, хорошо развлекалась в обществе двух юношей. Эти молодые люди с серьгами в ушах, татуировками на теле и заклепками формы «острие гвоздя» на куртках как будто только что вышли с рейв-пати. Она сияла от счастья: причиной тому были новые товарищи, близость святого Иакова и большие самокрутки, которые австрийка курила. Я от души порадовался за нее.

На следующий день, уходя из монастыря, мы жалели, что покидаем его, потому что он красивый и веселый и потому что теперь мы должны были выйти на Путь толпы и уже не могли с него уклониться. В каком-то смысле это было для нас прощание с одиночеством. Мы начинали последний этап – путь по Компостеле с ее передовыми постами, редутами, бастионами и ее центром. Ведь Сантьяго уже давно не маленькая деревня, построенная вокруг собора с мощами святого. Он стал настоящим городом; теперь это целый мир, и его присутствие чувствуется издалека.

Мы вышли на Французский Путь в маленьком городке. Узкая тропинка, по которой мы шагали, внезапно влилась в широкую тропу, истоптанную ногами. Однако, к нашему большому удивлению, на этой тропе не было никого. Мы пошли по знаменитому Пути, которого перед этим боялись, ориентируясь по знакам-раковинам, которые показались нам крупней, чем раньше, – что, вероятно, было иллюзией. Пройдя еще несколько сот метров, мы успокоились и в то же время были разочарованы. Успокоились потому, что практически ничего не изменилось; были разочарованы потому, что ожидали увидеть более оживленное движение. Вскоре нам стала ясна причина этого спокойствия: было не то время дня. На Французском Пути странников-пешеходов так много, а места в гостиницах – такая драгоценность, что все с утра спешат выйти в дорогу, чтобы быть в числе первых на следующей остановке. На нашем спокойном Северном Пути мы не знали ни этой борьбы за кровати, ни бега, чтобы обогнать других по прибытии. И там рюкзаки не стояли в ряд перед дверью гостиницы, пока ее хозяин регистрировал паломников. В безжалостном мире Французского Пути порядок мочил в этом ряду означает порядок, в котором будут приняты их владельцы.

Эта царская дорога паломничества страдает от своего успеха, особенно вблизи от Компостелы. Во всех других местах, на других путях, малочисленные паломники незаметны среди пейзажа.

Здесь они на первом плане: окружающая среда приспособлена к ним; им адресованы рекламные объявления. Места для их питания и отдыха имеют большой размер; магазины живут за счет этой клиентуры, не щедрой, но многочисленной. Всем известно, что изобретательность торгующих в храме не имеет границ. В этих бедных краях торговцы научились извлекать выгоду из паломников, предлагая им широкий набор умело разработанных услуг. Одна из них – «мочила-экпресс». Так называются грузовые такси, которые позволяют страннику-пешеходу избавиться от рюкзака и снова найти его на остановке.

Узнав о существовании системы «мочила-экспресс», мы поняли причину того, что удивило нас сразу после выхода на Французский Путь. Те малочисленные паломники, которых мы на нем встречали в этот поздний час, несли на спинах лишь крошечные прогулочные рюкзачки, в которых почти ничего не было. Сначала мы восхищались величайшим аскетизмом путешественников без багажа, но у нас вызывала любопытство одна их особенность. Эти люди несли рюкзачки чуть больше крошечного узелка индийских отшельников-садху, но при этом их одежда была элегантной и чистой. Мы считали это чудом, пока не поняли, что это просто волшебный эффект «мочилы-экспресс»: у пешеходов нет ничего на спине потому, что их вещи ждут их в месте прибытия.

На Французском Пути разница между богатыми и бедными паломниками, между смирением и бизнесом видна ярче, чем где-либо еще. Я не зайду так далеко, чтобы сказать, будто это противоречие предугадано в Евангелии. Однако чтобы понять странную судьбу святого Иакова, нужно вспомнить о случае, когда Иисус пошел против матери этого своего ученика.

Жена рыбака Зеведея, мать Иоанна и Иакова, пришла к Христу и попросила его о милости: пусть Мессия сделает так, чтобы в Царстве Небесном ее сыновья сидели рядом с ним. Иисус ответил на ее просьбу довольно резким замечанием. Он напомнил честолюбивой женщине, что те, кто следует за ним, должны жертвовать собой не ради будущих выгод. В определенном смысле этот спор продолжается до сих пор. Святой Иаков продолжает вдохновлять людей на два типа поведения. Одно из них – смирение и бескорыстие одиноких нищих паломников, которые шагают по Европе, чтобы увидеть его в обители в Компостеле. Лишения и смирение – их ежедневная участь. Они терпят то и другое потому, что эти трудности помогают им достичь духовной цели, какой бы она ни была. Но есть и другие люди, которые более верны матери Иакова, чем ее сыну-апостолу. Они ищут вознаграждения за паломничество. Они хотят получить немного той силы и славы, которая есть у Царя Небесного и Его служителей…

В любую эпоху новейшие технологии служат тем, кто хочет странствовать по святым местам с удобствами. Иногда это приводит к странным результатам.

Например, однажды, проходя через сосновый лес, мы с удивлением услышали зазвучавший словно с неба голос, который рекламировал прелести частной гостиницы, расположенной в двух километрах отсюда, и предлагал роскошные номера. В сосняке не было никакого подлеска, только прямые стволы и ковер из рыжих иголок под ними. Значит, никто не мог спрятаться в лесу. А кроме нас, там не было ни одного человека. Только вернувшись назад, мы смогли разгадать тайну этого послания. На двух стволах, между которыми проходил Путь, был установлен фотоэлемент. При появлении паломников на дороге луч света прерывался и включался громкоговоритель, укрепленный на ветке.

Нам недолго пришлось терпеть неудобства, потому что мы уже подходили к Компостеле. Перед тем как увидеть город, мы познакомились с его знаменитыми передовыми постами – местами восторга и освобождения. Их волшебные имена со времен Средневековья – мечта паломников – Монте-дель-Госо, Лаваколла, ворота Пути.

Последние испытания

Лаваколла, как указывает ее имя, – место, где когда-то паломники старательно мылись перед тем, как приблизиться к святому собору. Там есть несколько ручьев с ямами на дне. Здесь когда-то человек мог вымыть хотя бы ступни, а может быть, и чуть больше. Совершенно невероятно, чтобы в этих природных купальнях несчастные странники-пешеходы могли смыть с себя всю грязь, которую оставил на их коже Путь. Но, в конце концов, это лучше чем ничего. В любом случае они пришли добиться благосклонности апостола не для своего тела, а для души, а уж ее-то Путь очистил до самой глубины.

Сегодня в Лаваколле находится аэропорт Сантьяго-де-Компостелы. Самолеты большой грузоподъемности высаживают там многочисленные отряды паломников – тех богомольцев со всего мира, которые хотят поклониться апостолу, но считают бесполезным или невозможным прийти к нему пешком. Поток пассажиров в аэропорту так велик, что из-за этого понадобилось удлинить взлетную полосу (или открыть новую). Когда мы там проходили, над Путем господствовала огромная, только что достроенная насыпь. Над узким, заросшим кустами ущельем, в которое сползает тропа паломников, нависает вся конструкция из красных и белых посадочных огней, мощных прожекторов, которые обозначают границы полосы и решеток.

На астурийских равнинах Путь был пропитан абстрактной духовностью, которая не связана ни с какой религией (я назвал ее буддийской лишь потому, что не было лучшего определения). Но здесь, поблизости от Сантьяго, он все больше насыщен христианскими, и конкретнее – католическими символами и ценностями.

В Лаваколле, например, такой ценностью становится христианское смирение. Паломник, крошечный, изнуренный усталостью, идет через густые заросли кустарника, а в это время чудовищные машины – бульдозеры, экскаваторы, самосвалы – вываливают рядом с его Путем и даже на край его тропы жирную землю новой насыпи. Над ним с ревом пролетают стальные сверкающие громады с четырьмя реактивными двигателями, прилетевшие из-за океанов. Под брюхом у этих чудовищ странник-пешеход чувствует себя крошечным. Традиция, которую он увековечивает каждым своим шагом, кажется смешной, несовременной и бессмысленной с точки зрения всех разумных людей, которые прилетают в Компостелу по воздуху. Однако бесконечно малая, ничтожная, раздавленная душа паломника переполнена в высшей степени христианской гордостью. Ведь он несет апостолу драгоценнейшие дары, которых нет у тех, кто путешествует по небу, – свои страдания, свое время, свои силы. Он приносит ничтожное по величине, но высокое в духовном смысле доказательство своей преданности – миллионы шагов, которые он сделал за это время, в любую погоду и по самым трудным дорогам, чтобы попасть сюда.

Вспоминается случай в портовом городе Кастро-Уриадес, в Стране Басков. Я шел до него с трудом и мучениями целую неделю. В ресторане со мной разговорилась французская пара. Мы обнаружили, что и они, и я отправились в путь из одного и того же города – из Андая. Только они ехали в машине и покинули его… два часа назад. В тот раз я впервые познал то странное чувство, которое испытывают паломники, когда человек ощущает себя бесконечно малым и так дорожит этим смирением, что почти считает его греховной гордыней.

После ручьев Лаваколлы Путь полого поднимается вверх среди эвкалиптов. Следующая остановка – до которой дальше, чем предполагает паломник, – это Монте-дель-Госо, что означает Гора радости, потому что с ее вершины паломники видят вдали красные крыши Компостелы.

Странник-пешеход бессознательно ускоряет шаг. Каждую секунду ему кажется, что он уже на вершине. Но это еще не так. И он идет дальше, теряет силы, приходит в отчаяние. Тем временем он мечтает – представляет себе, что эта знаменитая вершина похожа на альпийские горы, с которых видны все окрестности до самого горизонта. Когда же он, наконец, обливаясь потом и почти упав духом, добирается до вершины, он напрасно ищет там радость: она выглядит совсем не величественно. Это мрачный холм, покрытый высоким деревьями, которые закрывают вид. Между листьями вдали видны несколько крыш, но ничего особенного в этом зрелище нет. На склоне Монте-дель-Госо стоит гостиница для паломников – огромная, вмещающая толпы народа, который идет по Французскому Пути, – очень популярное место остановки.

Но главное то, что в самой высокой точке холма установлен гигантский монумент. Существует правило, из которого нет исключений: каждый раз, когда художественный проект отдают на суд большого числа людей, побеждают банальность и уродство. В вопросах искусства коллегиальность – как теплая вода. Можно с уверенностью утверждать, что при установке статуи, которая «украшает» Монте-дель-Госо, было много советчиков, потому что трудно вообразить себе что-нибудь более претенциозное и обескураживающее. Можно считать эту скульптуру шедевром, но только в определенном смысле – шедевром католического китча.

У этого памятника все же есть одно достоинство: паломник во время своего долгого пути мог воображать, что вернулся в Средние века, и думать, что святое место, куда он идет, станет высшей точкой этого возвращения, а статуя развеивает эти иллюзии. Ты в XXI веке. Компостела уже не та простая пещера, в глубине которой были обнаружены останки апостола. Сегодня это современный крупный город с уродливыми монументами, большими пространствами и быстрым движением. Прийти в Сантьяго – значит не вернуться в древность, а, наоборот, получить грубый толчок, который окончательно возвращает тебя в настоящее.

Паломники-велосипедисты, которых раньше мы встречали лишь время от времени по одному, теперь, кажется, собрались все вместе на Монте-дель-Госо, и паломник начинает свой завершающий спуск к городу в центре плотной группы велогонщиков. На Пути велосипед был, на мой взгляд, излишним и даже неуместным, но теперь, на подходе к Сантьяго, он оказался полезным и очень приспособленным к условиям движения, потому что вход в город для пешехода – истинная мука. Город, который, как предполагают, должен принимать паломников, на самом деле, кажется, предпочитает автомобили, грузовики и другую моторизованную технику.

Всегда кажется странным, что есть люди, которые долгие годы живут в местах паломничества. Например, когда кто-то произносит слово «Мекка», в уме возникает образ Каабы, вокруг которой вращается толпа. Поэтому странными и неуместными кажутся жилые дома со стеклянными окнами и балконами, выходящими на святыню, которые можно увидеть на некоторых фотографиях.

Воображаемая Компостела, о которой паломник мечтал во время Пути, – это только собор и площадь Обрадойро напротив него. Но когда паломник подходит к настоящему городу и шаг за шагом движется в глубь его, перед ним сначала возникают магазины дилеров компании «Фольксваген», супермаркеты, китайские рестораны. Улицы заполняет толпа местных жителей, которые идут по своим делам, нисколько не интересуясь апостолом. Его имя написано на вывесках, но кажется, что он просто здешний продукт, как нуга в Монтелимаре или мятные леденцы в Камбре. И в конце концов паломник, шагая по улицам с рюкзаком на спине и ракушками, подвешенными к нему, начинает чувствовать себя здесь таким же чужим, как везде.

Я спрашиваю себя, не надоело ли жителям города соседство нищих оборванцев с ракушками (я бы понял их, будь это так). Во всяком случае, они не обращают никакого внимания на паломников. Кажется, они даже не видят их. Впрочем, это, вероятно, и есть главный признак того, что ты прибыл на место: пока странник-пешеход далеко от Сантьяго, особенно если он идет по пути, где паломники бывают редко, он привлекает к себе внимание, вызывает интерес и иногда симпатию. Когда же он входит в Компостелу, он становится совершенно невидимым, словно перешел в газообразное состояние.

Кроме того, в городе апостола поток паломников направлен по специальному руслу со старательно очерченными берегами. Их присутствие здесь ограничено длинным маршрутом, который помечен указателями-ракушками и ведет в старый город. Сказать, что этот маршрут неудобен, будет слишком слабо. Впрочем, если вам удалось не попасть под машину, шагая по четырехполосным объездным дорогам, сокращая путь на транспортных развязках и переходя через путепроводы без тротуара, и если вам удастся без помех перейти последний бульвар с круговым движением, то апостол, несомненно, заботится о вас. В этом случае вы дойдете до Пуэрта-дель-Камино – Ворот Пути – и наконец попадете в исторический центр с его памятниками старины.

Однако не думайте, что сможете с радостью насладиться поэтическим возвращением в прошлое. Эти улочки поражены весьма заразной болезнью. Она уродует их, словно проказа, покрывает пятнами фасады домов, проникает под козырьки дверей и в тупики. Эта болезнь называется «магазин сувениров». В них происходит совершенно особая торговля – продажа полностью бесполезных вещей. Эти вещи должны к тому же быть дешевыми, удобными для переноски или перевозки. Эти безвкусные безделушки обычно бывают изготовлены в Китае, но оформлены в духе местной истории, то есть на них бесконечное множество раз повторяются ее символы. Незачем даже говорить, что ракушка встречается здесь в стольких вариантах, что покупателя начинает тошнить от них. Она фигурирует в виде броши, нашивки, футляра для ключей, сумочки для мобильного телефона. Она украшает наборы из скатерти и столовых салфеток, пластмассовые стаканчики, собачьи ошейники, детские нагрудники, половики и кухонные фартуки. К сведению любителей: там есть сувениры на любой вкус.

Паломник-пешеход, особенно пришедший издалека, чувствует себя на этих узких туристических улицах более одиноким и чужим, чем когда-либо: ведь толпа людей, мимо которых он проходит и которые тоже узнают себя в апостоле, совершенно на него не похожа. Подавляющее их большинство в любом другом месте считались бы туристами, а здесь они претендуют на право называться паломниками. Именно этим платежеспособным посетителям в основном предлагают свои безделушки сувенирные магазины. И в самом деле: у туристов, прибывших сюда на самолете или в автобусе, нет другого способа доказать, что они очень короткий срок были паломниками, как накупить множество предметов в подтверждение того, что они проезжали через Сантьяго.

Паломнику-пешеходу сувениры не нужны. У него есть привилегия: он имеет право на диплом – на знаменитое компостельское свидетельство, которое вполне официально выдается мэрией города. Часто пришедшие в город паломники прежде всего идут в бюро, где выдают эту «компостелу».

Прибытие на место

В старом доме, где паломники просят для себя «компостелу», они снова оказываются в своем кругу: здесь больше нет туристов, только настоящие жаке. Некоторые успели зайти в гостиницу и переодеться, другие пришли прямо с Пути и стоят в очереди с рюкзаком за спиной. Драгоценное свидетельство необходимо заслужить, и приходится терпеливо ждать, пока его получишь. Армия паломников теснится на этаже, где находятся стойки, за которыми выдают свидетельства. Очередь выплескивается на лестничную площадку, затем на лестницу и тянется до самого входа. Иногда она даже протягивается во двор. В ней можно услышать разговоры на всех языках. С первого взгляда нельзя узнать ни какой Путь прошел каждый из паломников, ни откуда он вышел. Но те, кто прошел редкий маршрут, например Виа-де-ла-Плата, обычно считают нужным сообщить об этом, громко описывая места, где они побывали. Точно так же те, кто пришел из очень далеких мест, не упускают случая заявить об этом во весь голос. Пока я ждал своей очереди, девушка, стоявшая чуть ниже меня на лестнице, непрерывно и очень громко повторяла своему соседу: «Когда я вышла из Везле…»

Однако люди в толпе держатся довольно холодно, может быть, потому, что она состоит из двух категорий паломников, которые совершенно не общаются одна с другой, – пешеходов и велосипедистов. Представителей второй категории узнают по футболкам. Иногда они даже в бюро приходят в своих странных башмаках с креплениями для педалей. Они покрыты загаром, удаляют волосы с тела и гордо носят на лбу профилированные солнцезащитные очки. Видя их рядом с пешеходом, пришедшим издалека, который часто растрепан и одет в лохмотья, можно подумать, что присутствуешь при встрече Жана Вальжана с Альберто Контадором (Жан Вальжан – главный герой романа В. Гюго «Отверженные», в начале романа – нищий бродяга, бежавший с каторги. Альберто Контадор – знаменитый испанский шоссейный велогонщик. – Пер.).

Но святой Иаков покрывает плащом своего милосердия всех этих людей, не делая между ними различия. И те, кто пришел своими ногами, и те, кто приехал на двух колесах, все уходят отсюда с дипломом, написанным на латыни.

Служащая, которая его вручает (практически все, кто его выдает, – женщины), разворачивает перед собой креденсиаль паломника, на котором, аккуратно размещенная по клеткам, смирно выстроилась разноцветная толпа штемпелей. Только сам странник-пешеход знает, сколько пота и сколько шагов, сколько холода и голода означает каждый из них. Для служащей они – лишенные поэзии значки, доказывающие, что он прошел нужное расстояние. Она смотрит на них лишь для того, чтобы узнать, действительно ли претендент на «компостелу» прошел минимум сто километров (или проехал на велосипеде двести).

Моя собеседница заявила, что я прошел меньше, чем положено по правилам. Я на мгновение испугался, а потом чуть не подпрыгнул от возмущения. Восемьсот километров! Это разве не достаточно?! Она просто не до конца развернула мой истершийся в пути креденсиаль. Наконец справедливость была восстановлена, и я вышел из бюро с дипломом в руке.

Как только получаешь его, эта бумага, раньше такая желанная, становится для тебя ничтожным пустяком и даже кажется громоздкой. Как засунуть ее в мочилу и не помять при этом? В конце концов ты выходишь на площадь перед собором, держа диплом в руке.

Эти последние несколько метров должны были бы очень трогать душу. Но увы! Все сделано для того, чтобы паломник их возненавидел. В проеме последних ворот, которые ведут в собор-базилику, приобрел привычку работать волынщик, который играет на своем инструменте настолько громко, насколько неумело. В тот момент, когда душа желает полностью сосредоточиться на последней минуте паломничества, которая завершает Путь, писклявые высокие ноты его инструмента заставляют ныть зубы и полностью овладевают мыслями, как сильный зуд в неудобном месте.

Держу пари, что из десяти человек, которые кладут перед музыкантом монеты, минимум пять делают это с тайным намерением заставить его уйти. Он замолкает лишь в час завтрака. Но поскольку пытка хорошо действует, если в ней нет перерывов, его место, к несчастью, занимает певец, который аккомпанирует себе на гитаре. Он – еще большее бедствие для паломников (но, к счастью его не слышно так далеко).

Площадь Обрадойро, на которую паломник наконец выходит, – конечная точка его путешествия, нулевой километр Пути. Она просторна, ее окружают величественные монументы, и над ней господствует высокий фасад базилики. Странно, но, хотя она завершает Путь, она не кажется его частью. Пеший странник день за днем узнавал Путь, и теперь Путь для него – старый друг. Страннику известно, что Путь – смиренный и скромный. Современный мир оттесняет его в сторону, а тот не противится этому, ласкает мимоходом старые покосившиеся дома и сбегает по склонам, неся на себе столько грязи, сколько хочет. У Пути нет гордыни, есть только гордость, нет претензий, есть только память. Он тесный, извилистый и упорный, как жизнь человека. А площадь Обрадойро, которой он завершается, – роскошное место, раздувшееся от гордости своим могуществом и построенное, чтобы производить впечатление на людей.

Я думаю, что в первые годы существования Пути, во времена короля Альфонсо, путешествие паломника заканчивалось перед пещерой, в крайнем случае перед маленьким святилищем из нескольких камней, которые сложили в кучу вокруг останков святого. В те времена конец Пути, наверное, был таким же скромным, как Путь. А сейчас место прибытия украшено со всей роскошью, на которую способна церковь. Останки святого окружены невероятным множеством оболочек, которые заключены одна в другую, как чешуйки лука. Они лежат в раке, рака стоит в склепе, который сохранился от первой базилики, все это охватывает собой готический собор, а сам он скрыт фронтоном, который был построен в XVIII веке. Это нагромождение произведений искусства не лишено красоты. Оно образует оправу для культа святого и создает целое хореографическое представление: посетители должны покружить по центральным пролетам, спуститься в склеп, потом подняться на хоры по лестнице. В результате они оказываются за спиной у огромной статуи святого Иакова. Согласно традиции, каждый паломник должен обнять эту статую сзади обеими руками – как бы обняться со святым при встрече. По непонятной мне причине я не решился это сделать. Мне казалось, что этот обряд поклонения, который, по мнению других, должен был завершить мое путешествие, – предательство всего, что было сутью этого странствия. Я пришел сюда не для того, чтобы обнять золотого идола, даже если он изваян по образу апостола. Я полностью, ни от чего не уклоняясь, вынес все физические посвящения, сквозь которые Путь проводит паломника, но не выдержал этого последнего испытания, которое, однако, считается наградой. Я очень хотел дать Пути конкретный смысл, который он приобрел, пересекая долины и деревни, но я желал, чтобы цель Пути осталась абстрактной, символической и личной. Одним словом, я в конце концов создал себе собственное представление о знаменитом святом Иакове – братское и философское. И я вовсе не хотел сменить его на холодное прикосновение статуи, покрытой золотом и истертой ладонями всех, кто, считая себя католиками, прикоснулся к ней согласно обряду, который мне кажется совершенно языческим.

Большая месса для паломников, более классическая и ортодоксальная, была более приемлемой. Нужно соблюдать правила игры: раз церковь стала хозяйкой этого паломничества, которое, по моему мнению, обладает более абстрактной и общей духовностью, нужно позволить церкви его завершить. В отличие от поведения посетителей собора, которые почти как во сне или бреду, один за другим сжимают святого в объятиях, эта месса – настоящий момент единения молящихся. Она как тигель, в котором различия между ними, маршруты и испытания каждого плавятся и образуют – на то время, пока звучит молитва, – прекрасный и чисто звучащий сплав.

Эта церемония происходит в переполненной базилике. Последнее раздражающее впечатление: моторизованные паломники, которых привезли сюда туристические агентства и которые дали себе труд пройти пешком только от своей гостиницы, занимают все места в центральных пролетах. А паломников-пешеходов с их громоздкими рюкзаками оттесняют в стороны – за колонны и в боковые часовни. Может быть, последние однажды станут первыми, но во время мессы для паломников существующая иерархия сохраняется: оборванцев, как всегда, оттесняют в сторону.

Я смог пристроиться за широкой колонной, которая мешала мне видеть. Но, изогнувшись, я мог видеть хор. В толпе я заметил много лиц, которые видел на Пути. Это был и мой знакомый из Верхней Савойи, который каким-то чудом добрался до цели.

Наконец загремел орган. И началась грандиозная месса, украшенная чтением текстов на многих европейских языках. Ангельский голос монахини приводил в действие могучие голоса певцов; толпа подхватывала за ними напевы, проявляя при этом поразительное единство. Раньше я бы не поверил, что она способна на такое.

И наконец мне очень повезло: я присутствовал при том, как зажигали знаменитое ботафумейро – гигантскую кадильницу. Это большой серебряный горшок, который подвешен к потолку базилики на огромной веревке. Его наполняют миррой и ладаном, а потом зажигают их, и огромная кадильница начинает дымиться, как костер из хвороста. После этого шесть мужчин раскачивают ее. Дымящийся шар движется туда и обратно над трансептом со скоростью, кажется, шестьдесят километров в час, распространяя свой аромат по всей церкви. В тот момент, когда он взлетает в воздух, монахиня запевает гимн, который возбуждает восторг собравшихся. Этот спектакль идеально отрежиссирован и разучен за многие века, и зрители переживают волнующие минуты. Когда ботафумейро возвращается на свое место и гимн заканчивается, толпа приходит в себя. Все очень устали, но очищены от своих дурных настроений и убеждены, что пережили великое мгновение. Это настоящий конец паломничества.

Итальянец, с которым я разговорился, уходя с этой церемонии, сообщил мне одну подробность, которая могла бы разрушить ее очарование. По его словам, обычай зажигать ботафумейро имеет не религиозную, а санитарную причину. В Средние века паломники, даже после омовения в Лаваколле, были такими грязными, что в базилике, наполненной множеством плохо вымытых тел, было просто невозможно дышать. Священники нашли лишь один способ выжить – раскачивать в воздухе бочонок с благовониями. Этот рассказ не только не вызвал у меня отвращения к церемонии, но, наоборот, примирил в моей душе два ранее несовместимых факта – роскошь литургии и первобытную простоту Пути. Ладан и пурпур соединились с потом и серой грязью. Нить не была разорвана.

А ведь после того, как паломник прибывает на место, все направлено на то, чтобы разорвать эту нить. Соблазны и красоты Компостелы хоронят под собой воспоминания о Пути. Тело снова начинает двигаться по-городскому небрежно; ты медленно прохаживаешься по улочкам и скоро замечаешь, что даже покупаешь сувениры…

Потом самолет выбрасывает тебя из святилища и через несколько часов вбрасывает в твою привычную среду. Ты говорил себе, что больше никогда не сможешь ездить в машине, не представляя себя на месте тех, кто проделывает тот же путь пешком. Но как только ты садишься за руль, ты забываешь об этих обещаниях и со спокойной душой мчишься на большой скорости.

Некоторые черты Пути сохраняются в сознании чуть дольше. Для меня главной из них стала философия мочилы. Много месяцев после возвращения я размышлял над всеми страхами, которые испытывал в жизни. Я хладнокровно осмотрел то, что нес на спине, и выбросил много предметов, проектов, противоречий. Я попытался сделать свою ношу легче, чтобы не так тяжело было поднимать рюкзак моей жизни.

Но это тоже прошло. Эта страница постепенно была перевернута, и тревоги, принесенные с Пути, исчезли. Видимые следы паломничества быстро стираются в душе. За несколько недель все они исчезли. Возобновилась прежняя жизнь. Кажется, ничего не изменилось.

Разумеется, по некоторым признакам я понимаю, что Путь продолжает работать в глубине моего сознания. Не случайно я, вернувшись, написал историю Жака Кёра. Дом, где он родился, стоял на одном из Путей святого Иакова, по-французски Жака, и он в течение своего детства видел проходивших мимо жаке. Поскольку он тоже носил имя Жак, он горячо желал сходить на поклонение святому Иакову, хотя жизнь и не дала ему на это свободного времени. Описывая его прекрасную жизнь и средневековые Пути, я чувствовал себя почти так, словно надевал мочилу для нового путешествия, на этот раз словесного. Жак Кёр, как паломники, идущие в Компостелу, узнает, что такое свобода, когда теряет все. А поскольку до этого он приобрел и деньги, и власть, и роскошь, – это принесение всего в жертву придает его судьбе своеобразное величие, которое не чуждо духу Пути.

Однако все это – лишь косвенное и смутное влияние. Само же паломничество быстро стало для меня далеким воспоминанием. Когда я писал книгу «Великий Кёр» и собирал для нее каплю за каплей философский сок паломничества, я думал, что ради этого сока раздавил все отдельные минуты, из которых состояло мое путешествие. Короче говоря, от Пути у меня осталось лишь обобщенное и не слишком ясное знание, приобретенное на нем. Оно упоительно и драгоценно, но мне трудно было бы дать ему определение. Я думал, что все забыл.

А потом, в один снежный день в Шамони, во время завтрака я заговорил о своем паломничестве с двумя моими друзьями-издателями. Мари-Кристина Герен и Кристоф Рела, которые являются душой издательского дома «Герен», страстно любят горы. Они заинтересовались моим путешествием и задали мне тысячу вопросов – те, которые они задают альпинистам, вернувшимся из похода. Я ответил им и вспомнил много забавных историй. Это была одна из тех бесед, которые рождаются в горах за белым вином в теплой хижине, особенно если снаружи мороз. В конце завтрака мои собеседники посоветовали мне записать эти воспоминания, я согласился, но в душе негодовал. Я шел по этому Пути не для того, чтобы рассказывать об этом! Я ничего не писал ни на Пути, ни по возвращении с него. Я хотел пережить все это без всяких «взглядов с расстояния», без необходимости составлять отчет даже для себя самого. И когда я на каждом этапе видел паломников, лихорадочно записывавших что-то, я их жалел.

Но вот среди этой морозной зимы, среди белого пейзажа, по которому я шел в тот день, возвращаясь к себе домой, ко мне стали возвращаться образы сияющего неба и грязных тропинок, одиноких придорожных алтарей и морских берегов, в которые ударяли волны. Путь просыпался в моей памяти как узник в тюрьме, стучал в ее стены и звал меня. Я начал думать о нем и писать, и постепенно вернулось все.

Ничто не исчезло. Думать, что такое путешествие – всего лишь путешествие и что его можно забыть, словно засунуть в ящик, – ошибка или удобный самообман. Я не смог бы объяснить, как действует Путь и что он представляет собой на самом деле. Я только знаю, что он живой и что о нем можно рассказать только все сразу, так же как я прошел его весь целиком. Но даже так в рассказе нет чего-то главного, и я это знаю. Именно поэтому я скоро снова пойду по нему – и вы тоже.

Примечания

1

Некоторые историки, специалисты по Средневековью, оспаривают сложившееся представление о «толпах бедных паломников». Они утверждают, что паломниками в ту эпоху были в основном дворяне и купцы и что в документах нет свидетельства о массовых паломничествах, которые нам приятно воображать себе сегодня. См. статью: Louis Mollaret et Denise Péricard-Méa. Le Triomphe de Compostelle // SaintJacquesInfo [En ligne], Histoire du pulerinage а Compostelle.

Их точка зрения (которую, однако, оспаривают многие исследователи) такова: паломничество в этот город всегда было для церкви политической картой. Оно действительно было начато во время оккупации Испании арабами. Повторное обнаружение останков святого Иакова в XIX веке и возобновление папой Львом XIII паломничества к ним были ответом на усиление светского начала. Всплеск интереса к этому паломничеству в 1937 году объясняли как поддержку, которую оказывает «католическая Франция католической Испании» во время испанской гражданской войны, и т. д.

2

Возрождение этого паломничества в наши дни и его огромная популярность отчасти объясняются этим недоразумением. Современная мифология Пути с его бесчисленными маршрутами, напоминанием о «толпах» средневековых паломников и идеалом бедности была создана христианами, но нашла отклик далеко за пределами католического мира. Это паломничество хорошо согласуется с современной духовностью – более синкретической, с более подвижными границами и гораздо меньше сжатой рамками церкви. Среди тех, кто отправляется в путь по маршрутам, ведущим в Компостелу, многих влекут ценности отказа от роскоши, единения с природой и раскрытия себя, которые, несомненно, полностью отсутствовали у первых паломников. Это больше постмодернистское странствие, чем христианское. Можно предположить, что, если бы путь в Компостелу был предложен другой религией (по образу азиатских и восточных паломничеств), они все равно пошли бы по нему… Это доказывает (если нужно доказывать), что нам нет необходимости искать в восточных религиях духовное содержание, которого нет в христианской. Далай-лама не упускает ни одного случая напомнить западным людям, которые хотят принять тибетский буддизм, что они могут также – и в первую очередь – черпать духовность из христианских источников.

Content

Жан-Кристоф Рюфен
Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

Организация

Исходная точка

Почему?

Любовь в Пути

Я отправляюсь в путь

Дикарь в городе

Первый незаконный привал

Часы и несчастья паломника с палаткой

Одиночество

Вечерня в Зенарузе

Марафон и Сантьяго – одна и та же битва!

Бильбао

На паромах Кантабрии

Бог трубопровода

Оскверненные красоты

В логове гуру

Прощай, берег моря

Кантабрия: школа умеренности

В перегонном кубе Пути

Астурия из глубины веков

Вакх и святой Павел

Хороший кусок христианства

По стопам Альфонсо II и Будды

Встречи

На вершине Пути

Видение в лесу

Галисия! Галисия!

Римская ночь

Блуждание

Французский Путь

Последние испытания

Прибытие на место

Примечания