Николай Тимонович Федоров

Рыбалка

Странно… Уж как он море любил, корабли — любой первоклашка знает. Флот построил, шведов прогнал, Петербург на Неве у Финского залива основал… А рыбу не любил. То есть не ел ее. Терпеть не мог. Ему даже из-за этого попы разрешали пост не соблюдать. Что за царь такой русский, который рыбу не любит? Вон в Неве, я читал, больше сорока видов рыбы водится. Тут тебе и судаки, и лещи, и окуни — долго можно перечислять… Непонятно только, куда ж она, эта рыба, сейчас-то вся подевалась?

Я сидел на гранитных ступенях на спуске к Неве уже четвертый час, а в моем полиэтиленовом мешке трепыхались всего пять рыбешек: один окушок, три плотвички и уклейка. Малюсенькая, с мизинец. А вот окушок — приличный, сантиметров двадцать пять… Но это все с утра было, вначале. А потом — как отрезало! Клевала только колюшка. Разве это рыба? Ее даже коты не едят. И место у меня насиженное, и сидел я правильно — все без толку. Что значит правильно сидел?

За моей спиной «горка». Институт горный так многие называют. А по бокам института, слева и справа от входа, древние греки. Изваяния каменные. У них там какая-то древнегреческая борьба развернулась. Так вот надо сесть точно между ними. И не оборачиваться. Тогда хороший клев будет. Должен быть. Только, похоже, не сегодня. Зря я, выходит, школу прогулял. Штаны на холодном камне просиживал.

— Ну что, рыболов, поймал рыбу? — услышал я за спиной Генкин голос.

— А, Геша, ты… Что-то рановато. Я еще тебя не ждал, — ответил я, не оборачиваясь. Мне показалось, что клюет.

— Зинаида последний урок отменила. Комиссия какая-то в школу нагрянула.

— А ты Зинаиде про меня сказал?

— Все сказал, как договаривались: бежал по лестнице, в школу жутко торопился, подвернул ногу, захромал, сидит теперь дома, лед прикладывает…

— Правильно, молодец. Ну, пошли? А то есть хочу — ужас как!

Генка спустился по ступенькам и присел рядом со мной:

— Так ты говоришь, много поймал?

— Я говорю, мало поймал. Почти ничего. Сам посмотри.

Генка заглянул в мешок и брезгливо сунул туда палец.

— Не густо, — сказал он и вытер палец об штаны. — А домой нам сегодня не попасть.

— Это почему?

— Потому. Ключи забыл.

— И мои?

— И твои. Они же на одном колечке.

Тут надо пояснить.

Живем мы с Генкой в одном доме и в одной парадной. Только он на четвертом этаже, а я на третьем. В школу вместе ходим с первого класса. И уроки вместе делаем, и гуляем. Все хорошо. Но тут вдруг начал я ключи от дома терять. Раз потерял, два. На третий мама говорит:

— Вот что, друг сердечный. Отдам-ка я ключи Геннадию. Он человек серьезный, ответственный. Будет тебя после школы домой впускать. Все равно вы всегда вместе ходите — и на уроки, и с уроков…

— А может, ты их просто потерял? — спросил я.

— Да нет, точно дома оставил. Они ж в прихожей на крючке всегда висят. А сегодня, я сейчас вспомнил, на крючок кто-то шарф повесил. Папа, наверное. Ну я и…

— Понятно. Папа виноват. И что теперь делать?

— Вообще-то, мама обещала пораньше прийти. Часов в шесть.

— Во сколько?! В шесть?! — я присвистнул и посмотрел на Генку испепеляющим взглядом. — Да я ж с голоду до шести помру… Ты сегодня в столовку в школе ходил?

— Ну ходил.

— И что ты ел? По пунктам, пожалуйста.

— Да все как обычно. Винегрет, пюре с сарделькой…

— А на десерт?

— Чай с пончиком… — тут Генка почему-то замялся, вздохнул и добавил: — Я еще это… ромовую бабу взял.

— О-о, гурман, гурман, — сказал я злорадно. — А деньги у тебя остались?

— Ага, — кивнул Генка.

— Отлично! Сейчас купим… То есть ты мне купишь… Да, ты мне купишь два пирожка с повидлом и большой свежий бублик с маком. Жить можно!

Генка встал и сначала полез в правый карман брюк, потом в левый, потом полез в карманы куртки, наконец, открыл портфель. Копался он в нем долго, даже учебники зачем-то перетряхивал. В конце концов мне это надоело.

— Ну что, потерял деньги? — спросил я.

Генка виновато захлопал глазами:

— Странно. Может, у меня дырка в кармане?

— Как это «может»?! — начал я злиться. — Дырка — она или есть, или ее нет. Ты же только что по карманам шарил! Ну все, хватит, пошли отсюда.

* * *

Мы вышли на Большой проспект и присели на скамейку. Говорить ни о чем не хотелось. Я злился на Генку, а он… он, наверно, переживал, что так много сегодня накосячил. Хотя переживать-то надо было мне. Ведь это я школу прогулял. И еще неизвестно, как все обернется. Да и есть мне хотелось все больше и больше. Я вдруг вспомнил, что в мешке с выловленной рыбой у меня лежит кусок сырого теста, смешанного с подсолнечным маслом. Я на такое тесто иногда рыбу ловлю. «Уж не съесть ли мне это тесто?» — подумал я. Но тут же вспомнил, что в тесто я добавил вату — чтоб оно на крючке лучше держалось. Вспомнив про вату, есть тесто я расхотел.

Тут Генка толкнул меня в бок:

— Серега, ну-ка погляди во-он туда. Видишь, у гастронома автоматы с газировкой?

— Ну, вижу. Они всегда там стоят. И что?

— Надо поискать около них. Там люди часто мелочь теряют. Я однажды как раз у этих автоматов двадцать рублей нашел. А Витька Клочиков — помнишь, длинный такой, — так тот целых пятьдесят!

— Да ну, ерунда, — сказал я. — Хотя… все равно делать нечего. Пошли.

Мы долго топтались возле автоматов, но так ничего и не нашли. Я уж было хотел вернуться к скамейке, но тут Генка крикнул:

— О! Есть! — он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежал потемневший грязный рубль.

— Ты настоящий друг, — сказал я. — И что делать с этим рублем?

— Ну… — Генка замялся, — коробок спичек можно купить.

— Гениально! Разведем костер и сварим из моей рыбы уху.

— А знаешь, что, — сказал Генка. — Ты это… попей газировочки. За рубль, правда, без сиропа. Но все равно. Может, оттянет маленько.

— Что оттянет? — не понял я.

— Ну, этот твой аппетит. Может, не будет так сильно есть хотеться.

— А давай, — сказал я. — Все равно теперь.

Я сунул рубль в щель автомата, набрал воды и начал пить. Выпить я сумел только полстакана. Вода была очень холодная и какая-то кислая. В носу защипало.

— Не хочу больше, — сказал я и протянул Генке стакан. — На, будешь?

— Не, Серега, спасибо, — сказал Генка, отодвигая мою руку.

— Правильно, он не будет. А меня эту кислую дрянь пить заставляет. Оттянет, оттянет…

— Все, хватит, не ной, — решительно сказал Генка. — Сейчас я тебя накормлю. Ты вот мне скажи: ты черный хлеб любишь?

— Я сейчас все люблю.

— А я так черный хлеб обожаю. С солью. Иногда, знаешь, дома вроде всё есть — и пирожки, и пряники, и колбаса какая-нибудь там с сыром. А я возьму кусок черного хлеба, посыплю солью и ем.

— Ты что, издеваешься?

— Спокойно, идем сейчас на Средний, там у Восьмой линии столовка есть. И хлеб в ней бесплатный. На каждом столе ваза — ешь сколько хочешь.

* * *

Столовая самообслуживания на Среднем проспекте почему-то называлась «Полет». Народу было не так чтобы много, но и не мало. И все же свободный столик у входа мы заметили сразу. Генка оказался прав: в центре стола стояла плоская стеклянная ваза, наполненная черным, нарезанным на кусочки, хлебом. Хлеб был свежий, и от него исходил невероятно аппетитный, ржаной аромат. Рядом с вазой стояли солонка, перечница и баночка горчицы.

Генка сразу уселся на стул и с видом победителя огляделся вокруг.

— Ну, что я говорил! Ешь — не хочу. И, главное, бесплатно. Халява, сэр!

Я тоже сел, а мешок с рыбой и удочку положил на пол, около стула.

— Слушай, а нас отсюда не вытурят?

— Да не боись ты. Вон сколько народу, никто и не заметит. Ешь давай. Можешь еще горчичкой намазать, поперчить.

— Нет уж, спасибо, я так.

Я взял кусок хлеба, посолил и только в рот потащил, как услышал за своей спиной громкий, сердитый голос:

— Это еще что такое?! Вы что тут расселись? Школу прогуливаете? А ну-ка, живо — марш отсюда!

Я обернулся. Позади нас стояла тетка в синем фартуке с мокрой тряпкой в руке. Уборщица, наверно.

— Нет-нет, мы не прогуливаем, — явно струхнув, сказал Генка. — Мы так, после уроков… Покушать вот зашли…

— Покушать? — уборщица с подозрением посмотрела на Генку и яростно вытерла тряпкой стол перед его носом. — А родители ваши где?

— Так это… На работе еще, — сказал я. — Мы сами…

— Сами с усами, — ворчливо, но уже не так грозно сказала уборщица. — Ну так в очередь встаньте в кассу, берите обед. У нас сегодня биточки с гречневой кашей — очень вкусные.

— Да, понимаете, нельзя нам, — сказал Генка, осмелев. — Мы на диете. Нам бы что-нибудь диетическое, кашку овсяную или рыбку.

Уборщица вновь посмотрела на нас с подозрением.

— Хм… А зачем же вы пришли-то сюда, раз больные? Идите тогда в диетическую.

— А нельзя ли попросить вашего повара, — вкрадчиво сказал Генка, — сварить нам рыбки? Уху сделать. У нас рыба есть — наисвежайшая! Только-только из Невы, живая еще. Честное слово!

— Какая такая рыба? — ошарашенно спросила уборщица.

— Отличная рыба! — выпалил Генка. — Покажи, покажи, Серега, наш улов, не стесняйся.

Я чувствовал, что Генку понесло куда-то не в ту степь и что сейчас может разразиться скандал. Но я, сам не знаю почему, пошел у него на поводу. Я нагнулся под стол, чтобы достать свой мешок, и тут… Тут, как пишут иногда в детективах, события понеслись с бешеной скоростью. Я протянул руку к мешку и вдруг с изумлением увидел, что из него торчит рыжий кошачий хвост!

— Ах ты, паразит! — с возмущением закричал я и попытался схватить наглеца за шкирку. Но тот сумел извернуться, пулей выскочил из мешка и стремительно помчался по залу. В зубах он держал моего красавца-окушка.

— Батюшки светы! — всплеснула руками уборщица и выронила тряпку.

Кот между тем уже успел пробежать половину зала, по которому в это мгновение навстречу ему шел молодой парень в клетчатой рубашке с подносом в руках. Не знаю, напуганный ли кот ничего не видел перед собой или парень задумался о чем-то и не смотрел по сторонам, но только кот со всего маха врезался ему в ноги. Парень потерял равновесие, тарелка с гречневой кашей и биточками полетела в одну сторону, поднос — в другую, а сам парень повалился на кадку с пальмой, которая стояла тут, наверно, для красоты.

— Хулиганы! — закричала уборщица. — Вот я вас сейчас в полицию сдам! Глафира, вызывай полицию!

Кто такая Глафира, я не знаю. Но пора было удирать. И как можно скорей. Я схватил удочку, Генка свой портфель, и мы как ошпаренные выскочили из столовой. На наше счастье, в этот момент к остановке подошел трамвай. Опасаясь погони, мы кинулись к нему и не раздумывая заскочили в вагон. И только когда двери вагона с шипением закрылись, мы наконец смогли перевести дух.

— Ну ты даешь, — сказал я, когда трамвай уже шел по Шестнадцатой линии. — Какой повар?! Какая уха?! Ты вообще-то в своем уме?!

— Да ладно, Серега, не нервничай, — сказал Генка. — Я ж для тебя старался. Я думал, разговорю эту тетку, она подобреет, ну и накормит нас этими своими биточками. Бесплатно.

— Оригинально… — сказал я. — Странно все-таки, Геша, у тебя голова иногда работает.

— А рыбу ты еще наловишь, это пустяки, — сказал Генка. — Придем домой, сварим уху… Кстати, мы на каком едем?

— Кажется, на восемнадцатом, — сказал я.

— Отлично! — сказал Генка. — Сейчас у него кольцо на Смоленке, у кладбища. Там мостик есть. С этого моста великолепно клюет.

— Ты-то откуда знаешь? Ты и удочку-то ни разу в жизни в руках не держал.

— А мне дядя Петя рассказывал. Он там такого леща вытащил. Как… Как, все равно, сковорода. У тебя червяки остались?..

* * *

Не знаю, что за леща вытащил здесь неведомый мне дядя Петя, но лично мне показалось, что в Смоленке вообще никакая рыба не водится. Уже битый час я торчал на этом дурацком мосту, и у меня не было даже ни одной поклевки. Поплавок лежал на воде как мертвый. Генка слонялся возле меня и изнывал от скуки.

— Слушай, Серега, — сказал он, — а вот что, если пойти на Северный полюс и просверлить там дырку? Насквозь, до Южного полюса. А потом в нее прыгнуть. Что получится? А получится то, что прыгать ты будешь вниз ногами, а выскочишь вверх ногами. Это как понимать? Парадокс какой-то.

— Знаешь, что, друг ситный, — сказал я, — ты бы лучше на кладбище сбегал, червей накопал. А то у меня почти закончились.

Но тут Генка вдруг встрепенулся, свесился с перил моста и закричал:

— Ух ты! Смотри, смотри, Серега! Сомбреро плывет!

— Какая еще сомбрера?

— Да шляпа такая соломенная, с большими полями. Мне как раз она нужна позарез. У нас же карнавал в школе скоро. Я хотел ковбоем быть…

Я посмотрел, куда показывал Генка. Действительно, по воде неторопливо плыла желтая соломенная шляпа с красной лентой по окружности. Как она здесь очутилась — непонятно. Скорей всего, на Неве ее сдуло ветром с какого-то иностранного туриста.

— Лови, лови ее на удочку! — как ненормальный кричал Генка. — Дальше забрасывай, а то уйдет!

Я размахнулся и… То ли Генка меня под локоть толкнул, то ли я просто устал, но удочка вдруг совершенно неожиданно выскользнула у меня из руки и полетела вниз. Она шлепнулась в черную воду Смоленки и вслед за сомбреро торжественно поплыла в Финский залив.

— Ну все, Дон Педро, — сказал я и присел на поребрик. — Концерт окончен. Рыбу сожрал кот, удочка утонула в реке.

— Почему же утонула, она не утонула. Она бамбуковая… — виновато забубнил Генка. Но я так на него глянул, что он сразу замолчал.

— Ладно, пошли к дому. Там во дворе посидим.

* * *

Мы были уже близко от дома, когда заметили старушку с двумя большими сумками в обеих руках. Нетрудно было понять, что она боится перейти дорогу. Она то ставила одну ногу на проезжую часть, то убирала ее назад на тротуар.

— Помочь бы надо, — сказал Генка.

Мы подошли.

— Давайте мы вам поможем, — сказал я.

— И сумки давайте, — сказал Генка.

Мы благополучно перешли дорогу и остановились у газетного киоска. Старушкины сумки оказались тяжелые, как гири. Уж как их она сама тащила — не понимаю.

— Ах, мальчики дорогие, спасибо, спасибо вам большое, — принялась благодарить нас старушка. — Меня обычно дочка на вокзале встречает. А в этот раз я ей и не сообщила. Дай, думаю, сюрприз сделаю. Уж очень она любит, когда я к ней приезжаю.

— А где ваша дочка живет? — спросил я.

— Да тут уже близко. Вот на этой улице. Или, как тут у вас, на линии. А дом тринадцатый. Там еще магазин молочный на первом этаже.

— Мы вас проводим, — сказал Генка.

— Что вы, что вы, ребятки, вы и так мне помогли. У вас свои дела.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — сказал я. — Нам это совсем не трудно. А у вас вон какие сумки…

Через несколько минут мы были у нужного дома.

— Какой у вас этаж? — спросил я.

— Четвертый, — ответила старушка.

— И лифта нет, — сказал Генка. — Я знаю, я тут был один раз. Вот что, мы вас до дверей проводим.

— Ах ты, Господи! — всплеснула руками старушка. — Мне прямо уж и неловко. Совсем я вас, старая, заездила…

— Ничего-ничего, — сказал я. — Нам полезно. Для нас это вместо физкультуры. Где ваша парадная?

Добравшись до дверей квартиры, мы поставили сумки на пол и хотели уж было уходить. Но вдруг старушка сказала:

— Ну нет, мои дорогие помощники, теперь уж я сама вас не отпущу. Я из деревни-то столько всяких гостинцев привезла — и мед, и варенье, и пирожки с капустой. Сейчас я вас чаем напою, накормлю. Дочка будет только рада.

Пока мы соображали, что ответить, старушка позвонила, дверь распахнулась и…

Если бы мы с Генкой увидели инопланетянина или английскую королеву, мы бы, наверно, и то меньше удивились. На пороге стояла наша учительница Зинаида Николаевна! Рот у меня сам собой открылся, а Генка не то хрюкнул, не то икнул.

— Мамочка приехала, ура! — воскликнула Зинаида Николаевна и обняла старушку.

И тут-то она нас и заметила.

— А это…

— Это знакомые мои новые, — радостно сообщила старушка. — Такие славные ребята! Всю эту тяжесть-то мою от самого Большого тащили.

— Минуточку, — Зинаида Николаевна нахмурилась. — Сергей, это ты так болеешь? Ногу вывихнул? А сам по улицам носишься? А верный друг Геннадий тебя, значит, прикрывает? Ну, как же вам не стыдно?!

— Ах, вон оно что, — сказала старушка. — Это, стало быть, ученики твои. Ну и хорошо… Потом, потом, Зинаида, ты со своими школьными делами будешь разбираться. А сейчас это наши гости дорогие. Проходите, мальчики, не стесняйтесь…

Мы просидели в гостях, наверное, целый час. Пили чай с клубничным вареньем, ели замечательно вкусные пирожки, а Зинаида Николаевна рассказывала, как она в детстве жила в деревне, училась доить козу и бегала на пруд ловить карасей. Про школу она не сказала ни слова. Только когда мы уже уходили, в дверях, она грустно сказала:

— Бессовестные… Скажите спасибо моей маме…

Мы выскочили во двор, и Генка радостно заявил:

— Надо же, как хорошо все получилось! Как в кино! Вот что значит вовремя старушку через дорогу перевести.

— Хорошо-то хорошо, да как-то все-таки не очень, — сказал я и что есть силы пнул картонную коробку из-под торта, которая подвернулась мне под ноги.

Эту старую злую шутку с якобы пустой коробкой, в которой на самом деле лежит здоровенный булыжник, я знал давным-давно, еще с первого класса. Но, как любит иногда говорить мой папа, опыт — ум дураков.

Взвыв от боли, я запрыгал на одной ноге, ухватившись за ступню.

— Что, Серега, очень больно? — испуганно спросил Генка. — Идти можешь?

— Не знаю… Вроде могу.

— Ты держись, держись за мое плечо. Ну дела… А как же завтра в школу? Не пойдешь? Вдруг нога распухнет?

— Вот уж нет, Геша. В школу я пойду. Хоть на костылях.

Content

Николай Тимонович Федоров
Рыбалка