Себастьян Фитцек, Михаэль Тсокос

Отрезанный

Abgeschnitten

Copyright © 2012 by Verlagsgruppe

Droemer Knaur GmbH & Co.

KG, Munich, Germany

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление «Центрполиграф», 2019

Пролог

– Ну, где ты там запропастилась? – Суровый голос матери в наушниках мобильника был под стать морозам, сковавшим дорогу.

Наушники Фионы, казалось, притягивали к себе стужу, словно магниты, – ее уши уже совсем не чувствовали вставленных в них «пуговок».

– Сейчас буду, мама! – ответила девочка.

В этот момент переднее колесо ее велосипеда наехало на обледенелую рытвину, и она, чуть было не упав, качнулась в седле, но удержалась. Не оборачиваясь, Фиона уверенным движением руки стала проверять, не потерялся ли школьный ранец, лежащий в багажнике, и тут в наушниках вновь раздался голос матери:

– Что значит «сейчас»?

– Через десять минут.

Не успела она ответить, как заднее колесо велосипеда стало разворачиваться на льду, потеряв сцепление с дорогой.

«Пожалуй, дальше лучше идти пешком», – подумала девочка, увидев в мерцающем свете передней фары своего железного друга очередной поворот извилистой тропинки, высветившийся, как всегда, в последнюю секунду.

Хорошо еще, что сама тропка оказалась не столь заснеженной, как велосипедная дорожка вдоль Кенигсаллее.

– Через десять минут? Ты должна была вернуться к ужину еще час назад!

– Мне пришлось уточнять у Катрины иностранные слова, – солгала Фиона, на самом деле проведшая все послеобеденное время у Сандро.

Однако говорить матери правду девочка не собиралась, поскольку та и так считала, что парень плохо влияет на ее дочь. Ведь он был уже совершеннолетним, и к тому же при разговоре с ней никогда не вынимал «пуговки» наушников из ушей.

Если бы она знала!

– Мама, у меня зарядка кончается, всего два процента осталось, – сказала на этот раз правду девочка.

В наушниках послышался тяжелый вздох матери:

– Поторопись, но не вздумай срезать и ехать по короткой дороге! Ты меня слышишь?

– Да, мама, – нервно выдохнула Фиона и резко дернула руль велосипеда вверх, чтобы не наехать передним колесом на корягу.

«Я уже не маленькая, мне тринадцать лет, – пронеслось в этот момент у нее в голове. – Ну почему родители относятся ко мне, как к грудному ребенку?»

На ум поневоле пришли слова Сандро о том, что, пожалуй, нет более надежного места на свете, чем ночной лес. Действительно, какому убийце придет в голову морозить себе задницу в надежде подкараулить случайного велосипедиста? Статистика – и в этом Сандро был прав – однозначно свидетельствовала, что гораздо больше преступлений совершается в дневное время или в освещенных помещениях, чем в темноте. Тем не менее все почему-то считают, что опасность подстерегает их именно в потемках.

«Подобные утверждения настолько же бессмысленны, как и постоянные предупреждения о необходимости остерегаться чужаков», – подумала девочка.

Данные статистики также говорили и о том, что в большинстве случаев сексуальными насильниками оказывались не чужие люди, а родные, близкие знакомые и даже собственные родители. Но никому и в голову не приходило запрещать детям садиться в машину к своему отцу или матери.

– Поторопись, Фионочка! – донеслись до девочки последние слова матери, а затем батарея телефона окончательно попрощалась со своей владелицей длинным и жалобным писком.

«Опять эта «Фионочка»! – с раздражением подумала юная велосипедистка. – И когда только она перестанет называть меня этим глупым ласковым именем? Боже! Как достала меня наша дурацкая семейка! Если бы только я могла навсегда свалить из дома!»

Подумав так, она с силой надавила на педали велосипеда. Между тем тропинка становилась все уже, делая, словно змея, полукруг между соснами и затем снова выворачивая на лесную дорогу.

Фионе очень не нравилось петлять между деревьями, но едва она выехала из-за сосен, защищавших ее от порывов ветра, на открытый участок дороги, как тут же оказалась во власти колючего ледяного вихря, обрушившегося на нее. На глаза девочки немедленно навернулись слезы, и она не сразу заметила мерцание задних габаритных огней машины, возникших перед ней словно в тумане. Универсал был то ли зеленого, то ли черного, а может быть, и синего цвета. В общем, какой-то темной окраски. Большая машина стояла с работающим мотором возле бревен, аккуратно сложенных в штабель. Дверца багажника у нее была поднята, и в тусклом свете багажного отделения Фиона заметила какое-то шевеление. Сердце девочки бешено забилось, как случалось всегда, когда она начинала волноваться.

«Возьми себя в руки! Ты же не трусиха! Тебе не раз доводилось бывать в весьма щекотливых ситуациях! Почему же тобой сейчас овладел страх?»

При этой мысли девочка надавила на педали велосипеда и поехала быстрее, но, когда до универсала оставалось каких-то несколько метров, случилось нечто ужасное: из багажника выпала рука! По крайней мере, именно так привиделось Фионе в призрачном свете. Девочка от страха притормозила возле самой машины и подумала: «Неужели мне почудилось?»

Но нет, рука вновь пришла в движение, и пальцы прошлись по залепленному грязью номерному знаку. При этом само тело оставалось лежать в багажнике.

– Помоги мне! – внезапно послышался хриплый голос.

Он принадлежал лежащему в багажнике старику. Во всяком случае, именно так оценила его возраст Фиона, для которой все люди старше тридцати лет были глубокими старцами, одной ногой стоявшими в могиле. Голос мужчины звучал настолько тихо, что едва прорывался сквозь урчание работавшего мотора.

– Помоги! – вновь донеслось из багажника.

Первым желанием Фионы было поскорее проехать мимо, но тут мужчина с трудом приподнялся и повернул к ней залитое кровью лицо. Он простер в ее сторону руку, прося о помощи. В этот момент девочке почему-то припомнился висевший в комнате Сандро плакат, на котором когтистая лапа зомби торчала из могильного холмика.

– Пожалуйста, не бросай меня! – вновь с мольбой прохрипел незнакомец.

На этот раз его голос прозвучал немного громче.

Фиона остановилась, сошла с велосипеда и с некоторым страхом, соблюдая, как ей казалось, безопасную дистанцию, принялась в нерешительности разглядывать мужчину. Глаза у него были залеплены грязью, из уголков рта стекали капельки крови, а правая нога вывернулась под неестественным углом.

– Что случилось? – запинаясь, спросила Фиона, чье сердце забилось еще чаще.

– На меня напали.

Фиона с некоторым сомнением приблизилась, стараясь лучше разглядеть незнакомца. Однако при слабом освещении багажника она смогла различить лишь то, что мужчина одет в спортивный костюм и кроссовки. В этот момент взгляд девочки упал на детское сиденье, лежащее в багажном отделении, и по ее телу пробежала дрожь. Мгновенно припомнились слова Сандро, который внушал ей: «Не позволяй себя обмануть. Настоящие психопаты всегда принимают образ жертвы, чтобы вызвать к себе сочувствие».

Кто-кто, а Сандро точно знал, что говорит, ведь он разбирался в жизни гораздо лучше, чем ее мать.

«Может быть, этот тип действительно опасен? – подумала Фиона. – Скорее всего, он заслужил, чтобы с ним так обошлись. Как бы то ни было, меня это не касается».

Фиона вновь уселась в седло велосипеда и собралась уже ехать дальше, но мужчина вдруг заплакал:

– Пожалуйста, не уезжай. Я же ничего плохого тебе не сделаю!

– Все вы так говорите.

– Но посмотри на меня! Разве ты не видишь, что мне нужна помощь? Умоляю, вызови машину скорой помощи!

– Мой мобильник совсем разрядился, – ответила Фиона и вытащила из ушей «пуговки» наушников, о которых в возбуждении от увиденного совсем забыла.

Силы, казалось, окончательно оставили мужчину, но он все же произнес:

– У меня есть мобильник.

Тогда Фиона постучала костяшками пальцев себе по лбу, давая незнакомцу понять, что тот не в своем уме, и заявила:

– Я не собираюсь до вас дотрагиваться, и не надейтесь!

– А тебе и не надо. Он лежит в салоне спереди.

В этот момент мужчину скрючило так, как будто у него начались желудочные колики. От боли его трясло.

«Черт! Что же мне делать?» – подумала Фиона, обхватив пальцами руль велосипеда.

Несмотря на то что на руках у нее были надеты толстые кожаные перчатки, пальцы все же замерзли.

«Должна я или не должна?» – думала девочка, изо рта которой на морозном воздухе вырывались клубы пара.

Тут раненый вновь попытался приподняться, но силы оставили его, и он распластался на днище багажника.

– Прошу… – только и выговорил мужчина.

В этот момент Фиону будто бы кто-то подтолкнул.

«Будь что будет, – решила она. – Ничего страшного со мной не случится».

Опоры ее велосипеда никак не хотели устанавливаться на неровной дороге, и Фионе пришлось положить его прямо на землю. Соблюдая безопасную дистанцию, она прошмыгнула вдоль машины и открыла водительскую дверь. Однако в кронштейне для громкой связи телефона не было.

– Где телефон? – спросила девочка.

– Он лежит в бардачке, – прохрипел мужчина.

Коротко поразмыслив над тем, стоит ли ей огибать машину, Фиона решила этого не делать и дотянуться до бардачка через водительское кресло. Она нырнула в салон автомобиля, откинула крышку, но мобильника в указанном мужчиной месте не обнаружила.

Да его там и быть не могло!

Вместо мобильного телефона из бардачка выпала надорванная упаковка с резиновыми перчатками и скотч. Сердце Фионы бешено заколотилось, и тут совсем близко послышался уже знакомый хриплый голос:

– Нашла?

Резко обернувшись, девочка увидела, что мужчина развернулся и встал в багажнике на колени позади задних кресел. Теперь ее от него отделял всего лишь один короткий прыжок.

Все дальнейшее произошло очень быстро!

Фиона не стала надевать резиновые перчатки, поскольку на ней были свои, чего, по ее мнению, было достаточно. Она молниеносно сунула руку под сиденье и точно в указанном Сандро месте нащупала пистолет. Он был заряжен и снят с предохранителя. Девочка направила ствол на мужчину, зажмурила правый глаз и выстрелила незнакомцу прямо в лицо.

Глушитель сработал исправно, и звук выстрела прозвучал так, как будто кто-то аккуратно вытянул пробку из бутылки с вином. Мужчина упал обратно в багажник, а Фиона, выбравшись из универсала, широко размахнулась и бросила пистолет в лес. При этом она действовала в точности так, как инструктировал ее Сандро. Затем девочка подняла брошенный велосипед.

«Как жаль, что мобильник разрядился, – подумала она. – А то бы я сразу послала Сандро эсэмэску и сообщила ему о том, что все прошло удачно».

Правда, операция оказалась на волосок от срыва, и все из-за того, что ей на мгновение стало жаль незнакомца. Но уговор есть уговор. Кроме того, Фионе нужны были деньги – ведь она собиралась свалить из дома. Не выходили у нее из головы и последние слова Сандро, которыми он ее напутствовал: «Этот мешок с дерьмом только такое и заслужил».

Не забыла Фиона также об обещании Сандро, которое он ей дал, о том, что она выполняет его задание в последний раз. И это было вполне логично.

«Мне ведь на следующей неделе исполняется четырнадцать, – подумала тогда она. – А это означает наступление возраста уголовной ответственности, и за подобные дела меня могли бы упрятать за решетку. Теперь же максимум, что мне грозит, – это исправительные социальные работы».

Фиону при разговоре с Сандро поразило наличие в стране такой великолепной правовой системы, а кроме того, ее изумило, насколько хорошо он разбирался в законах, праве и прочей подобной чепухе. Да, Сандро действительно понимал в жизни гораздо больше, чем ее мать.

Мысленно представив, как завтра она будет подробно, в деталях, рассказывать Сандро о происшедшем, Фиона весело улыбнулась – скотч, предназначенный для предварительного связывания убитого ею придурка, так и не понадобился.

Однако следовало поторопиться – ее заждались к ужину.

Глава 1

Десять дней спустя. Гельголанд[1]

– Кровь мне не нравится! – в изнеможении прошептала Линда, разглядывая жертву.

Она трудилась над мужчиной уже несколько часов, и ее вполне удовлетворял вид ножа, воткнутого в его волосатый живот, вывалившихся из него кишок и даже стеклянных глаз мертвеца, в которых, как в зеркале, отражался образ убийцы. Но вот кровь ей не нравилась!

– Она выглядит как-то неестественно! – раздраженно воскликнула Линда. – Опять я все испортила!

Она с яростью вырвала лист бумаги из блокнота для рисования, скомкала его и бросила на пол рядом с другими неудачными набросками, валявшимися возле ее мольберта. Затем вытащила наушники-вкладыши и наполнила комнату мрачными звуками тяжелого рока, заглушившими шум морского прибоя.

Линда налила себе горячего кофе из термоса и, прежде чем сделать первый глоток, машинально согрела озябшие пальцы о чашку.

«Проклятые сцены насилия!» – невольно подумала она. Изображение смерти всегда было для нее самым трудным делом, но именно этого от нее ожидали. Ведь ее комиксы в основном читали девушки-подростки, а по каким-то непонятным причинам именно прекрасные представительницы слабого пола имели особое пристрастие к сценам насилия. Причем чем более жестокими и кровавыми были эти сцены, тем больше девушки ощущали себя настоящими женщинами-воительницами. Во всяком случае, именно это не уставал подчеркивать ее издатель.

Сама же Линда предпочитала рисунки с натуры, но не картины в духе слащавых сюжетов Розамунды Пилчер[2] и не пейзажи, изображающие луга, усеянные цветами, или поля с колыхающейся под ветром нивой. Ее завораживали проявления первобытной природной силы – крутые скалы, извержения вулканов и фонтаны гейзеров, огромные гребни волн, образующиеся при цунами. И именно такая, захватывающая дух картина открывалась из ее окон. В своей маленькой мастерской под самой крышей Линда наслаждалась великолепным зрелищем бушующего Северного моря возле Гельголанда.

Мастерская располагалась в скромном двухэтажном деревянном доме – одном из немногих отдельно стоявших зданий на западном побережье острова. Оно прилепилось на самом краю огромной воронки, образовавшейся в результате взрыва бомб при бомбежке Гельголанда англичанами во время Второй мировой войны. И таких отметин здесь было множество.

Поглядывая на море сквозь высокое и узкое окно, Линда принялась затачивать синий карандаш, которым обычно делала наброски будущего рисунка.

«Почему никто не платит мне за то, чтобы я запечатлела эту великолепную картину?» – в который уже раз задала она себе вопрос.

После того как Линда сюда сбежала, он постоянно возникал у нее в голове. И это было не случайно – такому настрою способствовало пенящееся море с низко нависшими над ним облаками. Складывалось впечатление, что за последние дни остров еще больше продвинулся вглубь морской пучины. Образовавшиеся от постоянных ударов морской волны промоины рядом с южным портом были до краев заполнены водой, а от бетонных столбов, напоминавших ежей и брошенных в море для защиты берега от оползней, на поверхности виднелись только верхушки, да и то лишь наиболее близкие.

Несмотря на штормовое предупреждение, Линда с удовольствием нацепила бы на себя резиновые сапоги и непромокаемую куртку и отправилась на взморье, чтобы подставить лицо под холодные порывы ветра, напитанного дождем. Однако для этого было еще слишком рано.

К тому же ей вспомнилось, что она дала себе слово дождаться великой бури и не покидать остров до этого момента. Такому решению способствовало то обстоятельство, что по радио ежедневно передавали сообщения службы по предупреждению катастроф с рекомендациями срочно уехать из Гельголанда до того времени, когда остров окажется во власти урагана с безобидным именем «Анна».

Пугающие прогнозы, конечно, не могли не воздействовать на население острова. Поначалу никто не верил сообщениям о том, что в этот раз Гельголанд может подвергнуться большим разрушениям и оказаться отрезанным от материка, но только до тех пор, пока предвестник урагана не снес крышу с южного крыла больницы. И хотя дождь не проникал в остальные части здания, полноценное медицинское обслуживание стало невозможным. К тому же было повреждено электрооборудование, что чуть не привело к пожару. Когда же по радио объявили, что в сложившейся ситуации власти больше не гарантируют бесперебойного снабжения жителей острова продуктами питания, большинство пожилых людей и семей с детьми предпочли покинуть Гельголанд. Были эвакуированы и немногочисленные туристы.

После того как с острова после обеда отчалил последний паром, на всем Гельголанде осталось меньше половины населения – около семисот человек. Они продолжали упорствовать, не обращая внимания на плохую погоду и еще более удручающие прогнозы. Их не покидала надежда, что возможные большие разрушения, предсказанные синоптиками, окажутся не столь драматичными.

Активисты из числа оставшихся на острове жителей ежедневно собирались обсудить складывавшуюся обстановку в «Бандруппе» – гостинице, имевшей такое же название, что и фамилия бургомистра. Людьми двигало желание не бросать свои дома, а также нажитое имущество на произвол судьбы и стремление оставаться на своих местах даже в самые плохие времена.

Однако решение Линды задержаться на Гельголанде было вызвано совсем другими мотивами. Она была, пожалуй, единственным человеком, желавшим, чтобы ураган обрушился на остров со всей своей мощью и вытекающими из этого последствиями. Ее не пугала даже перспектива на протяжении долгого времени питаться одними консервами и пить воду из-под крана.

Линда считала, что, поскольку остров окажется отрезанным от остального мира, те ужасы, от которых она бежала, здесь ее не настигнут. Только тогда, по ее мнению, ей можно будет без страха покинуть свое убежище.

– На сегодня достаточно, – громко сказала она и отошла от мольберта.

С самого раннего утра Линда билась над сценой решающего поединка, в котором похожая на амазонку героиня мстит своему врагу. Стоило ли удивляться, что после семи часов упорного труда ее шея одеревенела и стала напоминать застывший гипс. Однако причин для такой изнуряющей работы, в какой она пребывала все последние дни, не было – новых редакционных заданий не поступало, а издательство даже не подозревало, что художница впервые в жизни корпит над собственным сюжетом. Ведь до сих пор ей дозволялось делать только иллюстрации к творениям других авторов.

После того как Линда внезапно исчезла, даже не закончив последний проект, издательство не имело представления, что с ней, где она и вообще жива или нет. Поскольку такое ее поведение наверняка привело к срыву обговоренных с заказчиком сроков, рассчитывать на получение новых заданий ей вряд ли стоило. Именно поэтому теперь у нее появилась возможность рисовать то, что хотелось ей самой.

Однако, как только она садилась за работу, чтобы реализовать свой творческий потенциал, перед ее внутренним взором вставали не любимые ею виды живой природы, а образ мертвого мужчины. И хотя при изображении этой сцены насилия у нее возникало обычное в таких случаях чувство отвращения, Линда в глубине души понимала, что ей все-таки придется отобразить на бумаге данный образ.

«Я смогу рисовать море только после того, как сделаю это! Сначала необходимо выплеснуть на бумагу весь тот ужас, который накопился у меня на душе», – пришла к выводу художница.

Она тяжело вздохнула и спустилась в ванную, располагавшуюся этажом ниже. К концу рабочего дня Линда чувствовала себя так, как будто пробежала длинный марафон – усталой, опустошенной и грязной. Ей срочно требовалось принять душ.

Судя по всему, дом никогда не ремонтировали. И это особенно ощущалось в ванной комнате. Темно-зеленые кафельные плитки на стенах давно требовали замены. Нечто подобное Линда в последний раз видела в туалете закусочной на заправочной станции, стоявшей на автостраде. Модные же некогда шторки душа относились к тому времени, когда в обиходе еще были телефонные аппараты с вращающимся диском. Тем не менее через несколько секунд вода стала теплой, и это заметно отличалось в лучшую сторону от того, к чему Линда привыкла в своей берлинской квартире.

В общем, при других обстоятельствах она чувствовала бы себя в этом неказистом доме с обшарпанными стенами, покосившимися оконными рамами и низкими потолками весьма уютно. Линда не придавала особого значения роскоши, к тому же вид на море вполне компенсировал выцветшие обои на стенах, старую обивку кресел цвета охры и несуразное чучело рыбы над камином.

«Однако великолепный морской пейзаж никак не может избавить меня от мрачных навязчивых ночных видений, крадущих мой сон», – вынуждена была признать Линда.

Она поправила темную блузку, которой при въезде занавесила зеркальный шкафчик, и стала раздеваться. Последние месяцы наложили отпечаток на ее внешний вид, и Линда не желала ежедневно видеть себя в зеркале.

Под душем она сначала намылила доходящие до плеч каштановые волосы, а потом покрыла душистой пеной свое стройное тело. Раньше у нее имелось много лишнего жирка, однако сейчас при взгляде на стройные бедра Линды никто бы этого не сказал. Теперь ни один человек не согласился бы со сделанным когда-то шутливым замечанием Дэнни о том, что она «хорошо откормлена». От воспоминания о своем бывшем приятеле художницу охватила дрожь, и она сделала воду еще горячее. Во время мытья, по уже сформировавшейся привычке, Линда старалась не дотрагиваться до лица, чтобы не бередить свои раны.

Однако на этот раз она среагировала не так быстро, как обычно, и немного мыльной пены скатилось от корней волос по рубцу, обезображивающему ее лоб. Хотя со стороны казалось, будто на лоб всего лишь неудачно легли волосы густой челки.

И все же это было не так!

Линда неохотно подставила лицо под поток горячей воды, лившейся из душа, что было еще хуже, чем ощупывать шрам собственными пальцами.

У Линды имелось немало рубцов, да к тому же не заживших. Но в отличие от шрама на ее лбу они были значительно больше и располагались в таких местах, где не представлялось возможным наложить мазь от ран и куда не мог проникнуть ни один хирург, – они находились глубоко внутри, спрятанные в ткани ее психики.

После десятиминутного массажа под струями горячего душа тяжесть в затылке стала отступать. Теперь следовало перед сном принять таблетку ибупрофена, чтобы по возможности предотвратить ужасную головную боль. Два дня назад она забыла это сделать и ночью проснулась от ощущения, будто кто-то невидимый орудовал в ее черепной коробке отбойным молотком. Закончив водные процедуры, Линда завернула кран, дождалась, пока из покрытого известковым налетом душа перестанет капать вода, отодвинула занавеску и застыла как изваяние.

Замереть ее заставило какое-то неопределенное чувство. В первый момент она еще не поняла, что именно изменилось в ванной комнате: дверь оставалась закрытой, блузка по-прежнему висела на зеркале, а полотенце – на трубе отопления.

И все же что-то было не так!

Еще год назад Линда ничего бы не почувствовала, но после всего того, что с ней произошло, у нее развилось некое шестое чувство, с помощью которого она безошибочно определяла скрытые угрозы. Чувствительной к опасности ее сделал не только просмотр видеокассет, стоявших на ночном столике в берлинской квартире, но и видеороликов, на которых была запечатлена она сама. Причем эту съемку производил кто-то неизвестный в то время, когда Линда спала!

Она затаила дыхание и стала прислушиваться, чтобы обнаружить подозрительные шорохи, но, кроме завывания порывов разбушевавшегося на улице шторма и жалобного стенания дома, противостоящего ударам стихии, ничего не услышала.

«Ложная тревога», – подумала она и принялась глубоко дышать, чтобы нормализовать биение сердца.

Вся покрытая мурашками, Линда вылезла из ванны и взялась за полотенце. В ту же секунду ее словно током ударило – возникло ощущение, будто сзади кто-то стоит. Дрожа всем телом, она громко закричала и резко обернулась, в любое мгновение ожидая нападения. Однако она никого не увидела. Тем не менее страх не только не желал оставлять ее, а даже усилился. И стряхнуть его было не так-то просто, как полотенце, которое она отбросила от себя на пол.

«Полотенце!» – внезапно пронзило открытие Линду.

Вот что вызвало у нее непередаваемое чувство отвращения и ужаса. Полотенце было мокрым!

Кто-то вытерся им, пока она стояла под душем!

Глава 2

– Проклятье! Ошибки быть не может! Я его не трогала! – в истерике кричала в телефон Линда. – Я точно помню, как сама повесила полотенце на трубу отопления!

Безуспешные попытки ее успокоить, которые предпринимал брат художницы на другом конце провода, злили Линду еще больше. Кровь прилила к голове. И хотя Клеменс не мог видеть свою сестру, он знал ее настолько хорошо, что по одной интонации сразу же догадался, что она покраснела. Ведь такое происходило с ней всякий раз, когда Линда приходила в возбужденное состояние.

– Успокойся, малышка, – сказал он голосом одного из героев столь любимого им фильма, повествующего о преступном мире Нью-Йорка. – Я все уладил, и тебе нечего больше бояться.

– Ага! – выдохнула в мобильник Линда. – А как ты объяснишь мокрое полотенце? Это точно почерк Дэнни!

«Дэнни, – одернула себя Линда. – Ну почему я продолжаю называть этого негодяя так ласково?»

От мысли, что она спала с подобной мразью, причем неоднократно, ей стало плохо. При этом Линда не могла отрицать, что об отвратительных качествах Дэнни ее не предупреждали.

«Насколько хорошо он выглядит, настолько плохо все закончится», – пророчески говорила ее мать.

Не остался в стороне и отец, который всегда попадал в самую точку, давая оценку людям: «Меня не оставляет ощущение, что он еще не показал свое истинное лицо».

При всей оторванности от жизни ее добропорядочных родителей, проводивших все свое время за проверкой школьных контрольных работ и на педагогических конференциях, за тридцать лет преподавательской работы разбираться в людях они все же научились. Во всяком случае, им не потребовалось обладать даром ясновидения, чтобы сразу понять, что отношения их дочери с Дэнни окончатся плохо. А ведь Даниэль Гааг, между прочим, был в числе авторов, произведения которых Линда иллюстрировала, причем одним из самых успешных. И поэтому можно было сказать, что он являлся в каком-то роде ее боссом, а интрижки с начальством, как известно, обычно заканчиваются плохо. Однако никто, в том числе и ее родители, не мог даже предположить, насколько плохо!

Все начиналось довольно безобидно, и надо признать, что в подобных случаях обычно именно так все и происходит. От Линды взрывной темперамент Даниэля, конечно, не укрылся. Однако поначалу она воспринимала его вспышки ревности с улыбкой. Особенно когда он, например, злился на ничего не значащий стандартный комплимент официанта или начинал упрекать ее в том, что она не слишком быстро ответила на его эсэмэску.

Линда осознавала, что ее прямота смущает парней. Она любила рассказывать грязные анекдоты, часто и громко смеялась, а также легко относилась к сексу и не стеснялась проявлять в постели инициативу. При этом после долгой танцевальной ночи в клубе девушке нравилось отправляться утром в Национальную галерею и проводить там своеобразные экскурсии. Надо было видеть, с каким интересом ловили незнакомые люди каждое слово Линды, когда она экспромтом начинала рассказывать о выставленных там произведениях искусства.

Парням, знавшим о ее эксцентричности, легко удавалось завоевать сердце девушки. Однако многие ухажеры быстро уставали и вскоре буквально валились с ног, а чтобы оправдать себя в собственных глазах, начинали распространять слухи о том, что Линда – просто сумасшедшая дешевая курица, легко прыгающая в постель к мужчинам. Но это не соответствовало действительности.

Линда так скоро прерывала свои знакомства по одной-единственной причине: она не могла долго выдерживать «заурядных экземпляров», то есть парней, которые не принимали такой образ жизни и не понимали ее юмора. Девушка даже разработала весьма примитивный тест, на основании которого уже в первую ночь определяла, имеют ли начинавшиеся отношения хоть какую-нибудь перспективу. А тест заключался вот в чем: как только покоренный ею молодой человек засыпал и отворачивался к стенке, она начинала яростно его тормошить. Когда же тот просыпался, Линда, не давая ему прийти в себя, наигранно грозным голосом спрашивала:

– Признавайся, где твои деньги?

Столь примитивный тест за все время успешно прошли лишь два человека, которые восприняли такой вопрос как шутку и расхохотались в ответ. С первым она прожила пять лет, а вот отношения со вторым, именно с Дэнни, продлились около года. Однако теперь Линда воспринимала те дни как целую вечность, поскольку они оказались самыми худшими в ее жизни.

Из этих воспоминаний к действительности Линду вернул голос брата, который, услышав про Дэнни, заявил:

– Малышка, разве я не обещал тебе, что мы позаботимся насчет этого типа?

Линда с удивлением обнаружила, что ходит по спальне по-прежнему голой и мокрой, оставляя на паркете следы влажных босых ног. Ей стало холодно, но сама мысль о том, что надо притронуться к сырому полотенцу, вызывала у нее отвращение.

«Да, ты так говорил, – мысленно ответила она брату, плотно прижимая телефон к уху. – Ты обещал отучить Дэнни от подобных штучек, но, может быть, на этот раз задачка оказалась тебе не по плечу?»

Однако вслух произносить что-либо подобное Линда не стала, поскольку это все равно ни к чему хорошему бы не привело. Ведь у ее «большого» брата была одна слабость – он считал себя непобедимым. И не зря – одно только его появление обычно повергало противников в трепет и обращало в бегство. Да иначе и быть не могло! Можно только представить, что испытывали эти люди, увидев перед собой настоящую гору мышц ростом под два метра, да к тому же натренированную в уличных боях, которым Клеменс посвящал все свое свободное время.

От него так и веяло огромной физической силой. К тому же многочисленные стычки не могли не оставить характерных следов на его лице. Но больше всего противников повергала в ужас татуировка у него на лбу, изображавшая входное отверстие от пистолетной пули. Этот «шедевр» Клеменс нанес себе при помощи одного сотрудника кельнской тату-студии.

Конечно, находились, пусть и немногие, глупцы, которые все же отваживались противостоять этому громиле. За свою дерзость они расплачивались долгим пребыванием на больничной койке.

– Что вы сделали с Дэнни? – поинтересовалась Линда, стоя перед чемоданом со своими нехитрыми пожитками.

Она находилась на острове уже четырнадцать дней, но так и не удосужилась разобрать вещи и повесить одежду в шкаф. Схватив джинсы, Линда натянула их прямо на голое тело, потребовав при этом от своего брата:

– Скажи, Клеменс. Я имею право знать!

Линда была, пожалуй, единственным человеком на всем белом свете, кому дозволялось безнаказанно называть этого атлета по имени. Все остальные, даже родители, обязаны были обращаться к нему по фамилии, поскольку он считал, что «Камински» звучало более мужественно. По его мнению, имя Клеменс, которое избрала для него мать, подходило разве что какому-нибудь педику, но никак не ему. То, что он вообще разговаривал со своими родителями, можно назвать настоящим чудом, особенно после того, как начал вести избранный им образ жизни, предав, по их мнению, все те идеалы, ради осуществления которых они горбатились всю свою жизнь.

– Тебе достаточно знать, что этот Дэнни больше с тобой ничего не сделает! – коротко бросил Клеменс.

– Ты так думаешь? Неужели вы сломали ему пальцы, которыми он настрочил мой некролог?

Сказав это, Линда невольно прикрыла глаза и постаралась отогнать от себя нахлынувшие на нее воспоминания. Однако они никак не хотели улетучиваться. Перед ее мысленным взором вновь возникла публикация в воскресной газете размером в половину страницы, обведенная черной траурной рамкой и со скромным крестом возле ее фамилии. При этом в качестве даты смерти Дэнни обозначил тот день, когда она разорвала с ним отношения.

– Вы выкололи ему глаза, которыми он пялился в объектив видеокамеры? – придя в ярость от нахлынувших на нее видений, спросила Линда. – Те бесстыжие глаза, с которыми этот негодяй снимал меня тогда, когда я встречалась со своими подругами? Когда ходила в магазин за покупками? Когда спала?

Художница попыталась взять себя в руки, но это ни к чему не привело – она только распалилась еще больше:

– А может быть, вы отрубили его поганые руки, которыми он подмешивал кислоту в мой крем для кожи? После того как я пригрозила донести на него, если он не прекратит донимать меня своими приставаниями?

Выкрикивая это, Линда непроизвольно дотронулась до своего безобразного рубца на лбу.

– Нет, – услышала она бесстрастный голос брата. – Так легко этот идиот от нас не отделался.

– Он далеко не идиот! – бросила Линда.

И действительно, Дэнни Гааг отнюдь не был идиотом. Скорее наоборот. Хотя Даниэля и отличала вспыльчивость, его нельзя было назвать ни глупым, ни чересчур эмоциональным человеком, не умеющим контролировать свои поступки. Все, что он делал, совершалось им только после тщательного осмысления, взвешивания всех за и против и подробного планирования. Дэнни начинал действовать только тогда, когда был убежден, что это не причинит ему вреда. К тому же для него не являлось проблемой длительное время находиться в ожидании, когда можно будет нанести повторный удар, да так, чтобы не давать полиции повода в чем-нибудь его заподозрить.

По мнению полиции, нападки, которым подвергалась Линда, были не типичны для одного преследователя, поскольку способы их осуществления не повторялись, и между ними имелись достаточно большие временные интервалы. Такое, на их «просвещенный» взгляд, было характерно для действий большого числа мужчин.

– Просто Линде не повезло с мужиками, – был их вердикт. – Возможно, это дело рук фанатичных читателей ее комиксов!

Полицейские просто не хотели принимать во внимание то обстоятельство, что именно к таким выводам их и подталкивал Дэнни, организуя свои провокации. К тому же он считался популярным автором с хорошим достатком, да и внешность его внушала доверие. В общем, его относили к числу людей, которым такие действия были просто ни к чему. Ведь он мог с легкостью выбрать себе любую девушку.

Именно такую оценку услышала Линда из уст одной служащей полиции, которая записывала ее показания. Из того, что сказала эта женщина-полицейский, выходило, будто бы художница вообще не достойна того, чтобы Дэнни к ней приставал. Вот и получалось, что Линда его просто оговаривала.

А ведь Клеменс, давая оценку действиям полиции, после того как выслушал жалобы своей сестры, так сразу и сказал:

– Их законы – просто курам на смех, а тюрьмы – настоящий детский сад. Нет, сестренка, такое дело следует брать в свои руки!

После этого Клеменс отправил Линду на остров, чтобы во время ее отсутствия в Берлине «позаботиться» о Дэнни.

– Ты же мне обещал, что здесь я буду в безопасности! – принялась упрекать брата Линда.

– Так и есть, малышка. Дом принадлежит моему приятелю Олли. Ты его знаешь! Это кремень! Скорее римский папа начнет раздавать презервативы, чем Олли откроет рот!

– А если меня кто-нибудь видел на пароме?

– Тогда этот кто-то навсегда лишится языка, прежде чем сказать что-либо твоему Дэнни, – в присущей ему грубой манере заявил Клеменс. – Ну как еще объяснить тебе, чтобы ты ничего не боялась?

Между тем зубы у Линды начали выбивать мелкую дрожь – перекошенные оконные рамы не могли сдержать ураганные порывы ветра, в комнате сильно сквозило, и с каждой минутой художнице становилось все холоднее. Одной рукой надеть на себя пуловер она не могла, а прерывать разговор с братом хотя бы на секунду ей не хотелось. Поэтому, крепко прижимая телефон к уху, Линда подошла к кровати и откинула покрывало, намереваясь в него закутаться, чтобы согреться.

– Скажи, что мне нечего бояться, – потребовала испуганная женщина, присаживаясь на матрас.

– Я клянусь тебе в этом, – заявил Клеменс.

Но этого она уже не слышала – едва голова Линды коснулась подушки, как из ее груди вырвался истошный крик!

Глава 3

– Что там у тебя, черт подери, происходит? – раздался из телефона встревоженный голос брата.

Но Линда не ответила, а только резко вскочила с кровати, как будто укушенная неведомым чудовищем.

– Эй, ты где? Ответь же!

Однако Линде понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки и немного успокоиться. На этот раз прикосновение к подушке вызвало у нее гораздо большее отвращение, чем прикосновение к сырому полотенцу. Теперь доказательства того, что в доме творится что-то неладное, были еще ощутимее.

– Кровать… – задыхаясь, выдавила из себя Линда.

– Проклятье! Что с ней?

– Я хотела прилечь.

– Да, и что?

– Она теплая! Пропади все пропадом! – не в силах сдержаться, завопила художница. – Клеменс! Ты понимаешь, что это значит?

Кто-то явно лежал на кровати!

Линда чуть было не разрыдалась и, чтобы взять себя в руки и не наговорить глупостей, прикусила себе язык:

– И этот запах! Это его запах!

Кровать пропахла лосьоном, которым пользовался Дэнни после бритья!

– Хорошо! Хорошо! Я тебя понял! – начал успокаивать сестру Клеменс. – А теперь послушай! У тебя просто разыгралось воображение!

– Ничего подобного! Он был здесь!

И тут до Линды дошло, какую ошибку она совершает, сказав, что Дэнни «был» в доме – постель по-прежнему оставалась теплой, а запах отчетливо ощущался.

Нет, ее преследователь не «был», а «находился» в доме!

Охваченная подобными мыслями, Линда попятилась к двери, а затем стремглав бросилась по лестнице вниз, на первый этаж, где возле вешалки с одеждой начала натягивать на ноги резиновые сапоги.

– Что ты задумала? – спросил ее Клеменс, пытаясь по доносившимся до него звукам определить действия своей сестры, продолжавшей одеваться.

– Я смываюсь отсюда!

– Интересно, а куда?

– Не знаю! На улицу!

– Но там же бушует ураган!

– А мне по барабану!

С этими словами Линда сорвала с крюка зеленую ветровку, быстро натянула ее на себя и открыла входную дверь. Она в первый раз с момента своего появления на острове осмелилась переступить порог дома. Однако в тот день, когда она сюда приехала, на Гельголанде светило солнце, было светло и не так холодно.

От резких порывов ветра глаза начали слезиться, а попытки застегнуть молнию на куртке одной рукой ни к чему не приводили. Все ее усилия оказывались напрасными. На какое-то мгновение Линда потеряла ориентацию в пространстве – из-за охватившего ее возбуждения она выбрала дверь черного хода, располагавшегося рядом с кухней, и теперь оказалась перед каменной оградой, за которой не на шутку разыгралось бушующее море.

– Пожалуйста, будь благоразумной! Подожди немного! – слышались из мобильного телефона возгласы Клеменса.

Но Линда уже не обращала внимания на слова брата. Она лишь помнила, что кратчайшим путем добраться до поселка можно было по тропинке, спускавшейся к морю в сторону южного порта.

– Я перезвоню, как только доберусь до людей… – пытаясь перекричать завывания ветра, заявила Линда.

– Нет! Не отключайся! Да послушай же меня, черт подери! Между тем Линда добралась до тропинки и посмотрела на свинцовые тучи, нависшие над беснующимся морем. Однако здесь она чувствовала себя ничуть не лучше, чем в доме. Напротив, штормовой ветер только усилил растущее в ней чувство опасности.

Этой зимой снег на острове не выпал, но почва с травяным покровом основательно промерзла и покрылась ледяной коркой. Линда остановилась и, насмерть перепуганная, все еще ощущая запах лосьона после бритья, затаив дыхание, стала смотреть сверху на море, которое, подобно разъяренному зверю с широко раскрытой пастью, кидалось на беззащитное побережье.

«Он здесь! Я чувствую это! Он здесь!» – пронеслось у нее в голове.

Тогда Линда обернулась и посмотрела на дом.

Никакого движения не наблюдалось. Мужчины в окнах дома она не увидела. Не было даже подобия тени и за занавесками. Горел только свет в ее мастерской на чердаке под крышей, который Линда второпях забыла выключить.

– Ты должен забрать меня отсюда обратно, Клеменс, – сказала она и сама почувствовала, насколько истерично прозвучал ее голос.

Произнеся это, Линда вновь повернулась к морю.

– Ты чокнулась, сестрица? – нервно бросил Клеменс. – Никто сейчас не сможет добраться до острова! Ни я, ни твой бывший дружок!

«Не называй его моим «дружком»!» – хотела было в ответ крикнуть Линда, но тут ее внимание привлек к себе какой-то большой темный предмет, выброшенный волнами к каменной стенке, защищавшей берег от морского прибоя.

До этого момента она действовала чисто рефлекторно, убегая от опасности, которую не видела, но тем не менее отчетливо ощущала. Теперь же у нее появилась цель, и Линда стремглав побежала по тропинке вниз. Вскоре она уже была на берегу.

– Похоже, ты находишься в своеобразной аэродинамической трубе. Используй это и проветри свои мозги. Постарайся понять, что у тебя просто сдали нервы. Ты обязательно выберешься из этой ситуации, но при условии, что не будешь то и дело выскакивать на улицу.

Из-за усиливавшихся порывов ветра Линда почти не различала слов брата. Она стояла уже примерно в пятнадцати метрах от того места, где заканчивалась полоса прибоя, и долетавшие до нее брызги, попадая на лицо, ясно давали понять, каким может быть истинное влажное дыхание разъяренного моря.

– Я позже тебе перезвоню! – прокричала в мобильник Линда, стараясь перекрыть шум волн, с невероятным грохотом разбивавшихся о берег.

Между тем море разбушевалось не на шутку. Как будто рассердившись на весь мир, оно гнало на сушу огромные волны, увенчанные белыми шапками. Под злобное завывание ветра они с невероятной силой обрушивались на беззащитную сушу и старались отгрызть у нее кусок побольше, захватывая и катая, словно пушинки, достаточно крупные булыжники.

– Перезвони обязательно, а сейчас глотни свежего воздуха и постарайся поглубже дышать.

В ответ Линда только кивнула – брата она уже почти не слушала. Медленно, но неотвратимо, охваченная сильным волнением, она приближалась к каменной стенке, не отводя глаз от громоздкого темного предмета, застрявшего в бетонных лапах волнореза.

– И поверь мне, этот негодяй больше не сможет причинить тебе вреда! Ты меня поняла? – вновь прорвался через шум прибоя голос Клеменса из мобильника.

– Он мертв! – воскликнула Линда.

– Давай не по телефону! – немедленно отреагировал Клеменс, услышавший ее голос, но не понявший, что сестра разговаривает вовсе не с ним.

Линда сделала шаг назад, сдерживая подступившую к горлу тошноту, и хотела было броситься прочь от этого страшного места, но вид открывшегося ей зрелища буквально сковал ее тело.

«Мне никогда не нарисовать такой прекрасной картины», – подумала она, совсем позабыв про мобильник, который выпал из ее рук.

Позднее Линде стало стыдно за посетившие ее в тот момент мысли, но первое, что пришло в голову художнице, когда она увидела искаженное гримасой лицо мертвеца, было понимание: ей никогда не удастся так великолепно изобразить на бумаге облик смерти, каковой она предстала перед ней в тот момент.

Потом Линда разрыдалась – возможно, сказался шок от пережитого, но, скорее всего, причиной тому явилось осознание, что труп, застрявший в волнорезе, Даниэлю Гаагу не принадлежал! Это она поняла с первого взгляда.

Глава 4

День спустя. Берлин

«Сейчас мне точно морду набьют» – именно такая мысль возникла у Пауля Херцфельда.

Профессор замедлил шаг и подумал, не стоит ли ему перейти на другую сторону улицы. Всего несколько метров отделяли его от обнесенного лесами многоквартирного жилого дома и крытого перехода на тротуаре, защищавшего пешеходов возле стройки из соображений безопасности.

У входа в этот переход Пауля поджидала группа крепких мужчин. Их было четверо – один внушительнее другого. На лице одного из крепышей с кувалдой в руках играла улыбка, не предвещавшая ничего хорошего.

«Проклятье! – подумал Херцфельд. – Почему они вообще вышли сегодня на работу?»

Он никак не ожидал, что в такую погоду кто-либо отважится послать рабочих на строительные леса. Ведь даже в Антарктике были более уютные места, чем Берлин в феврале – мало солнца, зато так много снега, что складывалось впечатление, будто на строительных рынках закончились лопаты для его уборки. К тому же синоптики предсказывали настоящую бурю.

«Как могло произойти, что эти идиоты снова оказались на стройке? Да еще так рано?» – вновь удивился Пауль.

Солнце еще не взошло, как это часто бывало по утрам, когда Херцфельд спешил на работу. За те четыре года, в течение которых он работал ведущим судмедэкспертом Федерального ведомства уголовной полиции Германии, Херцфельд ни разу не появился в зале по вскрытию трупов позже времени начала работы. И все же необходимость столь раннего прихода на службу, несмотря на то что первое утреннее совещание проходило в половине восьмого, его сильно раздражало. Ведь теперь он был одинок и мог бы после развода с женой еще глубже окунуться в ночную жизнь Берлина.

«Как будто трупы не могут подождать!» – частенько думал он, выпивая на ходу свой утренний кофе, торопясь к метро.

В то же время ему было ясно, что ненормированную нагрузку, характерную для сотрудников Федерального ведомства уголовной полиции, могли выдержать только люди, привыкшие рано вставать. В тот день, например, Херцфельду предстояло вскрыть шесть трупов. Мир все больше захлестывало насилие. Чтобы убедиться в этом, не стоило становиться руководителем спецподразделения «экстремальных преступлений», специального отдела, который привлекался для судебно-медицинских экспертиз особо жестоких убийств. Достаточно было бросить беглый взгляд на газету.

«Сегодня у меня были хорошие шансы заполучить свой собственный секционный стол», – подумал профессор, приближаясь к рабочим.

Он почувствовал, как напряглись его икроножные мышцы, и чуть было не споткнулся. Нервно сжал руку в кулак в кармане пальто, и боль в костяшках пальцев напомнила ему о случившейся накануне неконтролируемой вспышке гнева. Он до сих пор не мог понять, как такое вообще могло с ним произойти. Ведь обычно его отличало самообладание, просто необходимое для людей его профессии. Хладнокровие следовало сохранять даже в том случае, если приходилось сталкиваться с самыми жестокими преступлениями. И это качество Херцфельд старался в себе поддерживать. По крайней мере, до вчерашнего дня.

Это произошло по дороге домой после обычного трудового дня – все утро профессор провел за секционным столом, а после обеда корпел уже за столом письменным, заполняя различные бумажки и соблюдая неизбежные формальности, связанные с вскрытием трупов.

По пути домой из головы Пауля никак не выходил случай, произошедший с трехмесячным младенцем. Еще в утреннюю смену с хирургической точностью он со своими ассистентами удалил ему глаза, чтобы, исследуя кровоизлияние в сетчатку, доказать, что малыш умер от сотрясения мозга.

Ход мыслей судмедэксперта неожиданно прервала внезапно появившаяся щенная собака, которая пробежала у его ног, волоча за собой поводок. Судя по всему, эта собака отвязалась от стойки для велосипедов, установленной возле магазина напротив, и теперь металась в поисках своего хозяина. Тогда Херцфельд решил не допустить, чтобы она вновь пересекла оживленную дорогу, рискуя оказаться под колесами автомобиля. Присев на корточки, он стал подманивать собаку.

– Иди ко мне, малышка! – восклицал Пауль.

Вначале казалось, что это ему удалось, – собачонка остановилась возле пешеходного перехода. На фоне легкой измороси ее черная шерсть отчетливо блестела. Испуганно моргая, она почесалась. Однако, как только Херцфельд стал спокойным голосом подзывать ее к себе, хвост животного перестал висеть как замороженный и трусливо зажатый между ее задних лап – он завилял.

– Не бойся. Или ко мне, моя хорошая, – продолжал звать к себе собаку Херцфельд.

Собака поглядела на судмедэксперта и вроде бы стала проникаться к нему доверием. Но тут появился он – рабочий.

Этот мужик возник словно ниоткуда, такой же высокий и худощавый, как и Херцфельд. Однако та легкость, с какой рабочий нес тяжелый ящик с инструментами, говорила о том, что этот человек по своей силе явно «играл в другой лиге».

– Пшел отсюда! – воскликнул мужчина и грязно выругался.

Как выяснил позже Херцфельд, этот неотесанный мужлан работал на стройке кровельщиком и имел прозвище Рокко[3].

Вначале Пауль подумал, что грубость адресована ему, но затем произошло нечто такое, что не поддается никакому объяснению – работяга со всей силы ударил беременную суку по животу тяжелым, подбитым железными скобами сапогом.

Собака взвыла, и ее вой был одновременно невыносимо громким и предельно обиженным. От этого душераздирающего вопля у Херцфельда в мозгу что-то щелкнуло, как будто переключился выключатель, встав на отметку «слепая ярость». В то же мгновение разум перестал управлять его отнюдь не тренированным телом сорокатрехлетнего человека, и профессор стал походить на настоящего зомби. Не отдавая отчета своим поступкам и не думая о возможных последствиях, он начал действовать так, словно им управлял кто-то другой.

– Эй, ты, трусливый недоносок! – услышал Херцфельд свой собственный яростный голос.

Это произошло как раз в тот самый момент, когда работяга намеревался вторично ударить ногой загнанную в угол собаку.

– Чего? – Рокко повернулся и посмотрел на профессора так, как будто перед ним стояло ведро с помоями. – Что ты там вякнул, педрилло?

Мужчин отделял друг от друга всего лишь маленький шажок. В руках кровельщика ящик с тяжелыми инструментами смотрелся как пустая картонная коробка из-под ботинок.

– Какое из произнесенных мною слов ты не понял? – задал вопрос Пауль. – Трусливый или недоносок?

– Погоди! Я выверну тебе все кишки так, что ты говном изойдешь! – Рокко хотел было добавить что-то еще, но стал захлебываться от злости и глотать слова так, что собравшейся толпе зевак разобрать их было просто невозможно.

Херцфельд использовал элемент внезапности – словно распрямившаяся пружина, он бросился вперед и нанес головой сильнейший удар по квадратному лицу мучителя животных.

Послышался хруст, и кровь потоком хлынула из носа рабочего. Однако Рокко не издал ни звука – он был ошеломлен от такой наглости. Между тем собачонка, которая по счастливой случайности вроде бы не получила серьезных травм, осторожно выбралась из опасной зоны и подбежала к своему вновь появившемуся владельцу. Он стоял среди других зевак и наблюдал за неравным боем между тщедушным профессором и мускулистым Голиафом.

Пауль защищался как умел и отразил пару тычков, но, получив тяжелейший удар в грудь, зашатался. Казалось, что с ним покончено. Однако везение взяло верх над правом сильного – работяга наступил на обледенелую плитку, поскользнулся и грохнулся на тротуар, ударившись затылком. Но он не отключился и попытался подняться с намерением отколотить своего противника, представляя при этом достаточно легкую мишень для зимних ботинок Херцфельда.

Судмедэксперт наносил Рокко удар за ударом, попадая то в голову, то в живот, то в грудь и опрокидывая его на спину. Когда же громила все же смог найти точку опоры и вновь приподняться, то профессор со всей силы ударил его кулаком в лицо. Пауль продолжал бить работягу до тех пор, пока тот не потерял сознание.

Позже Херцфельд узнал у полицейского, бравшего с него показания, что Рокко чуть было не получил тяжелую черепно-мозговую травму и, по оценке врачей, в течение целого месяца будет прикован к больничной койке, принимая одну только жидкую пищу. Сам же профессор отделался опухолью кисти руки, которая, естественно, пройдет гораздо быстрее. Тем не менее Пауль понимал, что потребуется время, прежде чем он вновь сможет безболезненно делать надрезы своими поврежденными пальцами.

Однако после выхода из полицейского участка об этом Херцфельд старался не думать. Его мало беспокоило и то, что начальство вряд ли обрадуется, узнав, что руководитель отдела криминальной полиции, в отношении которого возбуждается уголовное дело, оказался в одном ряду с правонарушителями.

Именно поэтому профессора вызывали после обеда в отдел кадров. Но сейчас Херцфельд был озабочен гораздо большей проблемой, надвигавшейся на него, чем перспективой предстоящего возможного увольнения.

Приблизившись к рабочим, преградившим ему дорогу, он узнал в них коллег того самого работяги, которого накануне отлупил так, что тот попал на больничную койку.

– В чем дело? – глубоко вздохнув, спросил профессор.

Сердце у него бешено забилось, а ворот рубашки неожиданно стал давить на шею. Херцфельд почувствовал, как адреналин стал распространяться по его жилам, но не настолько, чтобы мобилизовать все внутренние силы, как накануне. На этот раз он не смог бы противостоять даже одному из этих силачей, а о том, чтобы отбиваться от всех четверых сразу, вообще не могло быть и речи.

– У Рокко сильные боли, – вместо приветствия произнес самый низкорослый из рабочих, в руках у которого была кувалда.

Это был жилистый человек с рябым лицом и начисто обритой головой.

– И что?

– А то, что ему совсем хреново.

– Ничего, это пройдет, – бросил Херцфельд и хотел было протиснуться через шеренгу рабочих.

Однако бритоголовый грубо ткнул его в грудь рукой и произнес:

– Не так быстро, профессор.

При этом он посмотрел на своих ухмылявшихся коллег, явно ища их одобрения.

«Профессор? Проклятье! Они знают, кто я!» – вихрем закружились мысли в голове у Херцфельда.

Но тут один из здоровяков, который явно был у них за главного, под одобрительные кивки и ухмылки остальных работяг заявил:

– Мы только хотим кое-что вручить вам.

Херцфельд приподнял плечи, напряг мышцы живота и внутренне приготовился к первому удару. Однако, к его величайшему изумлению, верзила сунул ему в руку кувалду. Только тогда профессор увидел, что к рукоятке грозного инструмента был прикреплен синий подарочный бант.

– В следующий раз, когда вознамеритесь проломить засранцу череп, возьмите кувалду с собой. Договорились?

Рабочие громко рассмеялись, затем расступились, пропуская профессора, и, сняв свои рабочие рукавицы, принялись хлопать в ладоши. Проходя мимо них с несколько растерянной улыбкой на лице, Херцфельд ощущал, как бешено бьется у него сердце. А вслед ему раздавались выкрики:

– Браво!

– Отличная работа!

– Наконец-то кто-то смог проучить этого Рокко!

От такого неожиданного поворота дела Херцфельд забыл поблагодарить рабочих за подарок и вспомнил об этом только тогда, когда вошел в прозекторскую – помещение, где вскрывали трупы.

Ему предстояло разобраться с самым сложным и страшным случаем в своей практике.

Глава 5

– Убита женщина европейской внешности, – привычно наговаривал Херцфельд на диктофон. – Судя по состоянию внутренних органов, ее возраст можно определить между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Основываясь на температуре в прямой кишке, которая примерно соответствует температуре окружающей среды места обнаружения трупа, а также на проявлениях трупной окоченелости и трупных пятен, можно утверждать, что смерть наступила не более сорока восьми и не менее тридцати шести часов назад.

Нижняя челюсть трупа была удалена из суставов все той же грубой пилой, при помощи которой преступник отделил и верхнюю. Произошло ли это до или уже после смерти, профессор мог определить, только исследовав трахею и легкие убитой.

В обычной жизни Пауль разговаривал басом и обладал столь громким голосом, что мог легко разбудить уснувшего в аудитории уставшего студента. Однако при работе в прозекторской он развил привычку говорить тихо. Им двигало чувство уважения к мертвым, а также желание облегчить работу секретарш, которые позже составляли протоколы вскрытия. Ведь чем громче звучал голос в его подвальном помещении, тем сильнее было эхо, отражавшееся от отделанных кафелем стен. А это заметно затрудняло расшифровку аудиозаписей.

– Обе ветви, включая угол нижней челюсти, были очищены от эпителиальной и жировой подкожной ткани… – В этом месте профессор на короткое время умолк и вновь наклонился над трупом, лежащим на секционном столе.

Затем он выпрямился и продолжил диктовать отчет для прокуратуры:

– Голосовые связки хорошо просматриваются. Кожа над подбородком и дном полости рта дряблая и покрыта морщинами. Внутренних кровоизлияний в жировой подкожной ткани и на обнаженных мышцах полости рта не наблюдается. Кровоподтеков в мягких тканях в области угла нижней челюсти также не отмечено.

Жестоко обезображенный женский труп был обнаружен одним бездомным в большой картонной коробке на заброшенной территории зоны отдыха парка Шпревальда[4], когда этот бедолага собирался устроиться там на ночлег.

– Ей кто-то решил выпустить весь воздух из головы, – сказал полицейским бродяга.

И такая его оценка оказалась на удивление точной. Лицо убитой напоминало Херцфельду сморщенную маску – из-за отсутствия челюсти оно стало походить на сдувшийся воздушный шар.

– Здесь коробка, в которой ее нашли? – спросил он своих коллег.

– Нет, она еще в научно-экспертном отделе. Там продолжают снимать с нее отпечатки пальцев.

Херцфельд открыл ротовую полость трупа, чтобы обследовать, нет ли там каких-либо посторонних предметов. Это легкое движение заставило его вздрогнуть от боли в пальцах. Однако она оказалась не столь сильной, чтобы помешать его работе, чего он уже начал опасаться.

«Пальцы двигаются, а боль можно и перетерпеть», – подумал профессор.

– Фу-у… Мать честная! – Херцфельд наморщил нос под медицинской маской.

Убитую достали из холодильной камеры всего несколько минут назад, но воздух в подвальном помещении уже успел наполниться сладковатым запахом начавшегося трупного разложения. А иного при температуре двадцать четыре градуса в прозекторской ожидать не приходилось. Воздух в подвале опять оказался перегретым – эксплуатационное управление никак не хотело понять, насколько сильно отличается работа в обычных офисах на верхних этажах от специфики труда здесь, в подвале Трептоверса – колоритного комплекса высотных зданий в Трептове, раскинувшемся прямо на берегу реки Шпрее. Как только температура на улице начинала падать, во всем здании Федерального ведомства уголовной полиции начинали громыхать нагревательные агрегаты, работавшие на полную мощность. А это неизбежно сказывалось на функционировании кондиционера в зале по вскрытию трупов и приводило к прекращению его работы.

– Обе руки в области перехода нижнего края локтевой и лучевой костей в кости запястья отделены. Края раны острые, – продолжил диктовать Херцфельд.

– Необычно профессионально, – прокомментировал доктор Шерц результаты внешнего осмотра трупа.

Сам того не замечая, этот врач-ассистент, стоявший сейчас рядом с профессором, высказал то, о чем постоянно думал и сам Херцфельд: «Тот, кто убил эту женщину, не был глупцом и точно знал, что делает».

Многие преступники, насмотревшись детективных и голливудских фильмов, почему-то считают, что достаточно вырвать у жертвы все зубы, чтобы полностью исключить идентификацию трупа. Да иначе и быть не может, ведь по всем телевизионным каналам с утра до вечера крутят бесконечные сериалы о маньяках и убийцах, легко уходящих от полицейского преследования.

И только немногие знают, что подобные действия лишь затрудняют зубоврачебную идентификацию, но никак не делают ее невозможной. А вот полное удаление верхней и нижней челюстей, а также кистей обеих рук выдавало почерк настоящего профессионала.

– Да, пока не забыл, – неожиданно проговорил Шерц, растянув в хитроватой улыбке толстые губы. – Мне следует тебя предупредить, что новенькая сотрудница является твоей страстной поклонницей.

В ответ Херцфельд лишь зло прищурился – ему уже давно надоели постоянные шутки коллег по поводу его внешности. Дело заключалось в том, что он, к своему великому сожалению, как две капли воды походил на известного актера. У него было такое же немного угловатое, но в то же время четко очерченное лицо, большие темные глаза под высоким лбом, изборожденным морщинами от многих раздумий, слегка вьющиеся волосы, которые некогда были черными, как смола, а теперь все больше прорезались седыми прядями, придавая его облику особый колорит. В общем, схожесть с актером была настолько поразительной, что Пауль сам как-то раз едва не потерял дар речи, случайно увидев фото телезвезды в иллюстрированном журнале.

У него была такая же стройная фигура, такие же слегка опущенные плечи, такая же широкая улыбка и даже рост, указанный в Википедии, составлявший метр восемьдесят при таких же семидесяти девяти килограммах веса. Когда Херцфельд узнал все это, он перестал удивляться, почему совершенно незнакомые люди постоянно просили его об автографе.

Как-то раз, чтобы отделаться от назойливой фанатки, он даже начертал требуемую надпись в поэтическом альбоме этой дамы. Надо сказать, что Пауль тогда едва сдержался, чтобы не расхохотаться, глядя, как та с благоговением взирала на предмет своего поклонения.

Однако когда в эфир вышел телесериал про врачей с его двойником в главной роли, это был уже явный перебор. Надо же было такому случиться, что актер играл именно чудаковатого патологоанатома доктора Штарка, который при проведении вскрытия трупа включал на полную громкость рок-музыку, постоянно сыпал непристойными шутками, а также отправлял посыльного за пиццей, стоя за секционным столом. И хотя в этом сериале все было высосано из пальца, он пользовался невероятной популярностью. А если так, то и Херцфельд решил для себя, что в будущем ему стоит чаще давать фальшивые автографы. Теперь такая возможность ему предоставлялась.

– А каковы результаты компьютерной томографии? – поинтересовалась доктор Сабина Яо, стоявшая за секционным столом напротив профессора.

Сабина Яо была немкой с китайскими корнями и наряду с доктором Шерцем была третьим врачом в команде Херцфельда, несшей дежурство на той неделе. Больше всего профессор любил делать вскрытия вместе с ней. Она не стремилась выделяться, и все в ней было в меру: тонкие изогнутые брови, аккуратные ногти, покрытые бесцветным лаком, звонкий голос и скромные жемчужные украшения в ушах. Он ценил ее спокойную и благоразумную манеру поведения, умение продумывать все на шаг вперед. Вот и в тот день Сабина Яо не стала дожидаться особого указания. Она заранее включила компьютерную томографию и теперь подвинула поворотный кронштейн с плоским экраном монитора так, чтобы профессор мог видеть его, не прекращая вскрытия грудной клетки.

– Видишь посторонний предмет? – уточнила Яо, стоявшая возле секционного стола на небольшой подставке из-за своего маленького роста, едва достигавшего метра шестидесяти.

Херцфельд кивнул. Предмет внутри черепа, скорее всего, был выполнен из железа, стали, алюминия или другого рентгеноконтрастного материала. Иначе на экране компьютерного томографа он не просматривался бы столь отчетливо. Предмет имел форму цилиндра и был не больше арахиса, возможно представляя собой пулю, что указывало бы в этом случае на причину смерти.

«Выстрел в голову, – подумал профессор. – Причем уже не первый на этой неделе».

В это время Шерц вынул сердце, уверенными разрезами удалил легкие из грудной клетки и положил их на стол для органов, стоявший возле секционного стола там, где кончались ноги покойницы.

– Аспирации крови не наблюдается, – установил Херцфельд, вырезав бронхи. – Ее нет ни в трахее, ни в легких. – После этого он кивнул коллегам: – Все ясно. Посмертное расчленение трупа.

Женщину изувечили уже после того, как наступила смерть. Если бы ее челюсть была выпилена из живого тела, то в глотке и гортани неизбежно оказалась бы кровь, затянутая туда при вдохе. Что ж, хотя бы от этих мучений жертва была избавлена.

В ответ, подтверждая, что информацию принял, Шерц безразлично пробурчал что-то себе под нос – ежедневное общение со смертью притупило чувства врача-ассистента. Однако Херцфельду обычно удавалось переключить его мысли на работу и вывести ассистента из своего рода транса, сравнимого с состоянием водителя, который на знакомом маршруте управляет автомобилем автоматически.

Сам же профессор старался сосредотачиваться только на трупе, вскрытие которого он проводил, оставляя все чувства и эмоции в стороне. Пауль избегал каких-либо контактов с членами семьи покойных как до, так и после вскрытия, чтобы не подвергаться их эмоциональному воздействию. Это помогало ему сохранять ясность мышления при сборе неопровержимых судебных доказательств.

Профессор никогда не делал исключений из правил, установленных им самим раз и навсегда. В частности, на последней неделе несчастные родители зверски убитой одиннадцатилетней девочки, вскрытие которой он проводил, попросили разрешения переговорить с ним, но Херцфельд, как всегда, ответил отказом.

Ведь образ плачущей матери мог побудить его к целенаправленному и даже предвзятому поиску улик, которые способствовали бы осуждению предполагаемого убийцы, а это могло привести к непоправимой ошибке. Также могло случиться и такое, что собранные профессором под влиянием эмоций доказательства вообще привели бы к оправдательному приговору. Исходя из таких соображений, Херцфельд и старался, насколько это было возможно, подавлять в себе любые чувства во время работы. Тем не менее он испытал облегчение, когда установил, что тело несчастной жертвы, лежавшей сейчас на его столе, было расчленено уже после смерти.

– Теперь приступим к исследованию содержания желудка, – ровным тоном произнес Херцфельд.

В это время раздвижная дверь в прозекторскую с шумом открылась.

– Прошу простить за опоздание, – послышался чей-то голос.

Профессор и его коллеги с удивлением повернулись в сторону входа и изучающе поглядели на вломившегося в помещение высокого молодого человека, спешившего к ним семимильными шагами. На нем был такой же, как и у остальных патологоанатомов, синий рабочий халат. Однако создавалось впечатление, что он ему несколько маловат.

– А вы, собственно, кто? – обратился к молодому человеку Херцфельд.

Тот направлялся прямиком к профессору и с каждым шагом казался все моложе. На первый взгляд незнакомцу можно было дать лет двадцать пять, но когда он подошел совсем близко, стал выглядеть всего лишь на двадцать. Своими тонкими, зачесанными назад светлыми волосами, круглыми очками, висевшими на кончике носа, и дерзко выступавшим подбородком он напоминал зубрилу из числа студентов первого семестра, которые всегда занимали на лекциях профессора места в первом ряду, стараясь постоянно быть у него на глазах в надежде получить более высокую оценку на экзамене.

– Ингольф фон Аппен, – представился молодой человек и с самым серьезным видом протянул профессору руку для приветствия.

– Хорошая идея, – отозвался Херцфельд.

Произнеся это, он выдернул свою руку из вскрытой нижней части живота трупа и схватил испачканными кровью резиновыми перчатками протянутую руку. Его опухшие от полученной накануне травмы пальцы пронзила резкая боль, но удовольствие от преподанного нахалу урока того стоило.

На несколько секунд юноша растерялся и изменился в лице, но затем сделал хорошую мину при плохой игре, дружелюбно улыбнулся и произнес всего лишь одну фразу, которая ясно дала понять Херцфельду, что профессор сделал большую ошибку, выставив его недоумком перед своими коллегами.

Глава 6

– Рад с вами познакомиться, господин профессор, и большое спасибо, что вы откликнулись на просьбу моего отца, – заявил молодой человек.

«Фон Аппен! Чтоб меня черти взяли! – ужаснулся тому, что натворил, Херцфельд. – И как я мог не обратить внимание на такую фамилию?»

Только сейчас профессор вспомнил, что в начале этой недели президент Федерального ведомства уголовной полиции лично просил его ради всех святых максимально предупредительно отнестись к сыну сенатора по внутренним делам и оказать ему самый теплый прием. За последними событиями он совсем забыл об этом, и вот теперь в самом начале практики сына сенатора Херцфельд выставил молодого человека в весьма нелепом свете!

Пока профессор думал, не усугубит ли он и без того конфузную ситуацию, если подаст юноше платок, Ингольф фон Аппен уже вытер руку о край халата и в радостном ожидании поправил сползшие было очки в никелевой оправе.

– Дамы и господа! Прошу не беспокоиться на мой счет и продолжать вашу работу, – нараспев произнес он тем самым гнусавым голосом, который, похоже, прививали отпрыскам богатых родителей еще в частном детском саду.

Согласно сообщениям прессы, отец Ингольфа, прежде чем стать сенатором по внутренним делам, возглавлял фирму по производству охранных сигнализаций и заработал на этом деле миллионы еще до того, как, заняв столь высокий пост, начал использовать возможности своего ведомства по дальнейшему запугиванию простых граждан (способствуя тем самым развитию своего бизнеса).

Херцфельд презирал нуворишей-политиков, но еще больше не по душе ему были их дети, привыкшие, ничего не делая, почивать на лаврах, используя деньги и положение своих родителей.

Сам же Херцфельд, еще будучи семнадцатилетним подростком, бежал в Западный Берлин, перебравшись через стену, служившую границей ГДР. Такому поступку не в последнюю очередь способствовали его взаимоотношения с отцом, от которого он был готов убежать хоть на край света. Ведь отец его служил офицером государственной безопасности и, четко следуя партийным установкам, делал максимум возможного для укрепления всего того, что Пауль Херцфельд в той социалистической системе ненавидел.

Каково же было его разочарование, когда он понял, что и при демократическом строе все завит от того, какой партийный билет находится у человека в кармане, а иначе говоря, от того, какие связи он имеет. Обычные смертные, у которых не было отца – сенатора по внутренним делам, о работе в специальном подразделении Федерального ведомства уголовной полиции не могли даже и мечтать.

«Ну что ж, по крайней мере, он не упал в обморок», – подумал Херцфельд и продолжил свою работу.

– В желудке обнаружено сто сорок миллилитров серовато-белого кашеобразного вещества, напоминающего молоко, с кислым запахом, – стал наговаривать Пауль на диктофон, который теперь держала Яо.

– Странно, – внезапно раздался голос сына сенатора по внутренним делам, стоявшего сзади Херцфельда.

– Что странно? – уточнил профессор.

– Здесь не слышно никакой музыки.

Херцфельд чуть было не взорвался, но вовремя взял себя в руки и подумал: «Сегодня это уже второй поклонник доктора Штарка. Ну и повезло же мне с практикантом».

Однако вслух он произнес:

– Да, здесь музыка не играет. Это не кино!

А причина таких странных для морга вопросов крылась все в том же телесериале. Его создатели додумались до совершенно абсурдной идеи, заставив патологоанатомов в последней серии слушать во время работы музыку популярной британской рок-группы «Депеш моде». Сам Херцфельд, конечно же, в раздражении переключил канал своего телевизора, но для других телезрителей изображение человека, похожего на него как две капли воды, на экране оставалось.

«Надо проанализировать содержимое желудка. – Профессор вновь сконцентрировался на главном. – Не забыть также и про эти крошечные элементы в начальной части двенадцатиперстной кишки. А теперь более детально обследуем голову».

– А что случилось с этой женщиной? – поинтересовался Ингольф и, сделав шаг вперед, с интересом склонился над трупом.

Херцфельд понял, что может произойти нечто нехорошее, и хотел предупредить стажера, но было уже слишком поздно. Модные очки Ингольфа фон Аппена, которые висели у него на носу, соскользнули и упали прямо в раскрытую грудную клетку трупа.

– О! Прошу прощения! Мне так жаль! – оправдываясь в своей неловкости, воскликнул Ингольф.

Шерц, Яо и Херцфельд сначала растерянно переглянулись, а потом чуть было не расхохотались, наблюдая, как несчастный простофиля пытается выловить свои очки из трупа. В конце концов Херцфельд не выдержал и достал их при помощи пинцета. Протянув очки юноше, профессор вынужден был снова отвернуться, чтобы не лопнуть со смеху, поскольку Ингольф снова нацепил очки на нос, второпях протерев полой халата лишь стекла, да и то небрежно. В результате они стали напоминать прикольный атрибут, какой обычно надевают на Хеллоуин.

– Мне действительно очень жаль, – подавленно извинился Ингольф фон Аппен.

– Не беда. Но впредь лучше держитесь немного подальше.

– Я только хотел помочь.

– Помочь? – машинально переспросил Херцфельд, который как раз взял в руки долото, чтобы вскрыть череп. Затем он посмотрел на Ингольфа и, скрывая улыбку под медицинской маской, серьезным голосом произнес: – Хорошо. Тогда принесите мне прибор для кардиоверсии[5].

– Кардио… что?

– Сейчас у меня нет времени объяснять. Просто поезжайте на лифте на второй этаж и найдите там главного врача доктора Штрома. Он сразу сообразит, что я имею в виду.

– Прибор для кардиоверсии? – уточнил Ингольф.

– Да, но только быстро. И не забудьте сказать ему, что прибор нужен для трупа здесь в морге и что счет идет на секунды.

Не успела за Ингольфом закрыться дверь, как коллеги Херцфельда буквально затряслись от хохота.

– Ты ведь знаешь, что это может иметь последствия, – немного успокоившись после первого взрыва смеха, но не в силах остановиться, хихикнула Яо.

В такой ситуации обычно воздерживавшийся от участия в подобных розыгрышах врач-ассистент, представив, как через несколько минут практикант начнет просить дефибриллятор, то есть прибор, предназначенный для оживления, для женщины, которая была мертва как минимум два дня, вновь громко расхохотался.

– Речь идет о секундах, – давясь от смеха, процитировал Шерц профессора. – Хотел бы я видеть лицо доктора Штрома!

В обычных условиях работа патологоанатомов, конечно, не давала повода для смеха. Но кто же мог предположить, что в бригаде врачей появится недоумок-практикант?

– Посмеялись – и хватит, – сказал Херцфельд, призывая коллег продолжить исследование трупа. – Воспользуемся временем, пока этот увалень не вернулся. Поработаем в спокойной обстановке.

С этими словами Херцфельд повернул голову умершей таким образом, чтобы в открытой полости рта можно было видеть небольшой зазор, находившийся непосредственно у края отломанной кости отсутствующей верхней челюсти. Затем, взяв в руки долото, он увеличил отверстие и при помощи пинцета достал из основания черепа небольшой инородный предмет, обнаруженный на рентгеновских снимках.

– Нет, это не пуля. Выглядит как металлическая капсула, – с удивлением пробормотала Яо.

Да! Это была не пуля!

Херцфельд при помощи лупы принялся изучать овальный, окрашенный в зеленый цвет цилиндрик и обнаружил желобок, словно экватор разделявший капсулу по центру на две части.

«Похоже, что эту штуку можно открыть», – подумал он. При помощи плоскогубцев и пинцета ему удалось развинтить цилиндр. Внутри обнаружился крошечный клочок бумаги размером не больше половины ногтя человеческого мизинца.

– Вам помощь нужна? – поинтересовалась Яо, наблюдая, как профессор осторожно разглаживает находку.

Тем временем Херцфельд положил листочек под микроскоп.

– Продолжайте исследование области живота. С этим я и один справлюсь, – ответил он, наводя резкость в окулярах.

На первый взгляд нанесенные на бумагу значки выглядели как мелкие соринки. Однако после поворота предмета на сто восемьдесят градусов стали различаться нанесенные на него цифры, которые походили на номер мобильного телефона. Херцфельд хотел уже было поделиться со своими коллегами странной находкой, как вдруг обнаружил под цифрами несколько маленьких букв.

Пульс у профессора мгновенно участился, на лбу выступили капельки пота, а во рту пересохло. В мозгу же Херцфельда забилась одна-единственная мысль: «Пусть это окажется всего лишь совпадением!»

Ведь буквы в записке, которую он только что извлек из изувеченного трупа, сложились в имя Ханна.

То было имя его семнадцатилетней дочери!

Глава 7

Херцфельд не мог припомнить, когда в последний раз у него так сильно дрожали пальцы. Три раза он даже ошибся в наборе цифр на своем мобильнике, а потом вообще чуть было не выронил телефон из рук. Все его внимание было сосредоточено на поисках ответа на вопросы: «Что бы это значило? Кто внедрил записку в голову женского трупа?»

Все это происходило в кабинке мужского туалета в конце служебного коридора, где профессор закрылся от посторонних глаз. Ему следовало поторопиться, так как он оставил своих коллег возле секционного стола, сказав, что ему надо отлучиться на пару минут. Те, конечно, удивились тому, что Херцфельд нарушает им же самим установленные правила не выходить из помещения во время проведения вскрытия, но промолчали.

Наконец соединение было установлено.

Надо отметить, что благодаря многочисленным усилителям мобильная связь во всем здании, включая подвалы и лифты, обычно была безупречной. Обычно, но только не на этот раз!

Он набирал номер четыре раза, но связь постоянно с треском обрывалась.

«Черт! Откуда взялись эти помехи?» – удивился профессор.

Затем ему все же ответили.

– Алло, алло! – проговорил в телефон Херцфельд.

Однако в мобильнике сначала послышался голос не живого человека, а автоответчика, сработавшего с каким-то непонятным звуком. И это была не обычная в таких случаях запись, а приветствие, обращенное именно к нему, что внушило профессору еще большую тревогу, чем те обстоятельства, которые побудили его позвонить по найденному незнакомому номеру.

Почему-то он был уверен, что свяжется по нему со своей дочерью, ведь тело было так жестоко изуродовано намеренно, и складывалось ощущение, что преступник явно рассчитывал на то, что вскрытие будет проводить именно Херцфельд. Видимо, злоумышленнику было известно, что при таком жестоком и необычном убийстве к судебно-медицинской экспертизе будет обязательно привлечен руководитель берлинского спецподразделения «экстремальных преступлений».

Внезапно в мобильнике послышался до боли знакомый голос его дочери:

– Алло! Папа?

Несмотря на то что Херцфельд со страхом в душе предполагал именно это, подтверждение догадки все же повергло его в шок.

Голос дочери профессора был настолько четким, как будто она стояла рядом с ним. И все же он звучал так, словно она разговаривала с отцом из какого-то другого, бесконечно далекого и темного мира:

– Пожалуйста, помоги мне!

«Боже! Что происходит? Почему я разговариваю с автоответчиком, запись на котором предназначена только для меня?» – подумал Херцфельд.

Голос Ханны постепенно начал хрипеть и звучать все более устало. Складывалось впечатление, будто она только что поднялась по лестнице и сильно запыхалась. И все же он отличался от того, каким она говорила тогда, когда ей не хватало воздуха.

В нем было больше обиды и отчаяния.

У Ханны была астма, но при нормальных обстоятельствах случавшиеся у нее регулярные приступы не создавали проблем. Прописанный ей спрей для ингаляций снимал осложнения в течение нескольких секунд и позволял вести почти нормальный образ жизни – она занималась спортом и делала все то, что любят молодые люди.

Опасность возникала только тогда, когда при ней не оказывалось сальбутамола. Три года назад она забыла у подруги свою куртку со спреем в кармане и едва не задохнулась в метро. Хорошо, что на помощь ей пришел пассажир, тоже страдавший астмой, у которого спрей был с собой. Насколько Херцфельду было известно, этот инцидент являлся последним серьезным проявлением ее приступов, однако он мог ошибаться, так как после развода его бывшая супруга делала все, чтобы свести контакты между отцом и дочерью к минимуму. Вместе с тем на последнее Рождество она отправила к нему их дочь, чтобы без помех отпраздновать его вместе со своим новым приятелем.

Ханна сильно страдала от разлуки и при каждой встрече ясно давала понять, что возлагает ответственность за разрыв отношений между родителями только на него, забывая о том, что изменила отцу именно ее мать – Петра. Редкие беседы между отцом и дочерью практически не выходили за рамки пустой болтовни. Херцфельд даже не знал, была ли она в кого-нибудь влюблена, получила ли водительские права и как у нее обстоят дела в школе.

Хуже всего было то, что он вот уже несколько недель не общался с дочерью, а теперь услышал ее голос с призывом о помощи, да и то лишь потому, что получил записку, найденную в голове жестоко изувеченного трупа. Однако произнесенные ею слова оказались еще ужаснее:

– Я боюсь умереть, папа!

Страх смерти никак не соответствовал образу дочери, который Херцфельд хранил в своем сердце. Ей больше подходили такие определения, как дикая, неукротимая и жизнелюбивая. Она всегда была настроена очень решительно и не собиралась поддаваться воле судьбы – заниматься марафоном Ханна со своей астмой стала не случайно.

От отца она унаследовала живые темные глаза и заразительный смех, а от матери – густые светлые и вьющиеся волосы. А вот упрямство Ханна с лихвой заимствовала у обоих родителей…

– Я знаю, что он убьет меня, – донеслись до Пауля рыдания дочери, записанные на автоответчике.

То, что сказала Ханна в конце послания, было трудно понять. Она явно была не в себе, что давало профессору некоторую надежду на то, что с ней на самом деле все не так уж и плохо, и речь идет всего лишь о довольно причудливой шутке, на которую не стоит обращать внимания. Ведь дочь сказала следующее:

– Он убьет меня, если ты не поступишь в точности так, как он велит. Он контролирует каждый твой шаг. Я знаю, что у тебя очень много знакомых в Федеральном ведомстве уголовной полиции, но, пожалуйста, послушай меня. Ты не должен ни с кем говорить об этом. Понимаешь? Иначе я умру.

На этом голос дочери оборвался так, как будто кто-то начал ее душить.

От таких слов Херцфельд чуть было не потерял равновесие и, чтобы не упасть, вынужден был схватиться за ручку двери.

«Кто? Как? Почему?» – такие вопросы вихрем пронеслись у профессора в голове.

Однако Пауль не нашел ничего лучшего, чем продолжить разговор, и, словно автоответчик мог дать ответ на его вопрос, спросил:

– Дорогая, где ты?

В этот момент Херцфельд услышал свой голос как бы со стороны, что вызвало у него странное чувство. Все происходящее показалось ему настолько нереальным, что стало походить на видения шизофреника.

Раньше он не считал количество детских трупов, которые ему приходилось вскрывать на своем секционном столе. Но теперь все изменилось. Ведь сейчас на кону стояла жизнь его собственной дочери, и необходимо было ответить самому себе на вопрос: надо ли продолжать игру?

«Все же нужно разобраться, о чем идет речь, – подумал он. – Может быть, о деньгах?»

И тут до него вновь донеслись слова дочери, смысл которых был непонятен:

– Ожидай Эрика. У него есть дальнейшие указания для тебя.

«Кто такой этот Эрик, черт бы его побрал?» – подумал Херцфельд.

Однако ответа на свой вопрос не получил. До него донесся лишь записанный на автоответчике голос дочери:

– Никому ни слова, папа! Иначе я умру!

В телефоне послышался протяжный писк, и связь оборвалась.

Глава 8

Нервное потрясение, которое испытал Херцфельд, прослушав запись голоса своей дочери, едва не привело его к обмороку. И в таком состоянии он находился несколько минут. Если бы кто-нибудь в это время смог проникнуть взглядом через дверцу туалетной кабинки, то он увидел бы сидевшего на корточках на крышке унитаза мужчину, который, чтобы не свалиться, в отчаянии обхватил руками колени. Однако в помещении туалета он был один, и поэтому никто не мог услышать его подавленный стон и прерывистое дыхание.

Постепенно шок стал проходить, но профессор по-прежнему чувствовал себя как после прыжка с высокой скалы в ледяную воду. Удар оказался настолько сильным, что у него возникло ощущение, будто его затянуло во всепоглощающий ревущий водоворот. Но он судорожно старался выбраться на поверхность с такой же быстротой, с какой после прослушивания записи на автоответчике погрузился в это море страха.

«Успокойся! – мысленно приказал себе Херцфельд. – Тебе следует держать себя в руках, если ты хочешь ей помочь».

Он постарался сосредоточиться на своем дыхании, контролируя каждое движение мышц живота и концентрируясь на том, чтобы почувствовать движение воздуха ноздрями носа. Это сработало – с каждым вздохом сумбур в его чувствах отступал, а на душе становилось светлее. Когда Херцфельд осознал, что дрожь в коленях исчезла и ноги вновь оказались в состоянии держать его тело, он встал и вышел из туалета.

По пути к лифту он попытался вновь вернуть себе ясность мышления и разработать план дальнейших действий. Прежде всего следовало, сославшись на недомогание, попросить секретаршу пересмотреть его расписание и отменить все встречи.

«На что же сослаться? – лихорадочно размышлял профессор. – На простуду? Мигрень? Нет! На расстройство желудка! Это звучит более правдоподобно, особенно если учесть, что я так долго пропадал в туалете».

К счастью, прежде чем это заметили его коллеги, Херцфельду удалось спрятать найденный клочок бумаги в кармане своего рабочего халата.

«В протоколе вскрытия номер телефона с именем моей дочери фигурировать не должен, – решил он. – Что же касается капсулы, то придется соврать коллегам и сказать, что она была пуста».

Следователи наверняка станут ломать голову, пытаясь понять мотивы преступника и определить, что им двигало, когда он внедрял капсулу в голову жертвы. Однако Херцфельда одолевали другие заботы, и он старался не думать о том, что сознательно вводит следствие в заблуждение. Ведь в его мозгу до сих пор звучали слова любимой дочери: «Никому ни слова, папа!»

Что ж, он выполнит ее просьбу, но это совсем не означало, что Херцфельд собирался сидеть сложа руки в ожидании контакта с похитителями.

«Я обязательно найду тебя, Ханна!» – дал он себе слово, стоя у двери лифта.

Однако профессор напрасно пытался отогнать вновь нахлынувшие на него страшные образы. Кто-кто, а он очень хорошо знал, на что способны люди, удерживающие других в своих руках. Последствия их действий Херцфельд изо дня в день видел собственными глазами. Их жертвы представали на его секционном столе голыми, поблекшими и зачастую обезображенными.

Глава 9

В аду

После шестого раза она забыла даже свое собственное имя и уже не помнила, кто она и где находилась. На мгновение ей даже удалось вытеснить из своего сознания то, что с ней сейчас происходило. И это тогда, когда мужчина, который ее насиловал, все еще лежал на ней.

Память стала возвращаться к ней после того, как похититель сильно ударил ее ребром ладони в лицо, и вместе с болью в ее сознании начали всплывать обрывки воспоминаний. Перед ней вновь возникла картина безлюдной парковки. Вспомнился и тот подозрительный шорох за спиной, и то, как она обернулась, и как почувствовала прикосновение тряпки ко рту, и как очнулась в этом подвале.

В первый раз, когда девушка была еще в полном сознании, она принялась умолять похитителя использовать презерватив, а вот о том, что была еще девственницей, сказать не решилась, побоялась таким заявлением только еще больше распалить желание ее мучителя. А просьба о презервативе была вызвана тем, что она очень боялась забеременеть или заразиться какой-нибудь дурной болезнью. Правда, вероятность подхватить СПИД беспокоила ее тогда меньше всего.

– Ну конечно! Мы все сделаем как надо! – гнусно ухмыльнулся мужчина, расстегивая брюки.

Однако по тону его хриплого и похотливого голоса нетрудно было догадаться, что он лжет.

«Вряд ли мне удастся выбраться отсюда живой», – подумала девушка.

Осознание того, что в ее случае речь не идет о похищении с целью выкупа и что преступник намерен ее убить, появилось у жертвы в тот момент, когда, перед тем как в первый раз войти в нее, пахнущий хозяйственным мылом насильник стащил с головы сделанную из колготок маску. За ней скрывалось без единой морщинки с небольшой родинкой на правой щеке лицо с высоким лбом, обрамленным слегка вьющимися, густыми песочного цвета волосами. Необычно маленькая овальная голова негодяя сидела на немного длинноватой шее.

«Теперь я могу опознать тебя», – мелькнула у девушки мысль, но, поняв, что это для нее означает, она разрыдалась.

Ни один преступник не отпустит свою жертву, будучи уверенным, что она знает его в лицо.

До того момента, пока на мужчине еще была маска, он в течение получаса облизывал каждый участок ее голого тела. В отличие от прошлых переживаний это она помнила хорошо. Казалось, испытанная ею боль перезаписала память, стерев ее собственное «я». Однако воспоминания об истязаниях сохранились. Девушка не забыла ни одну деталь: она все еще ощущала, как этот сумасшедший колол ее соски острием ножниц, и то, как он, накинув на ее шею петлю из кожаного ремня, стал затягивать его, обзывая свою жертву проституткой, возмущаясь тем, что его член твердел не так быстро, как ему хотелось.

Затем он на некоторое время оставил ее одну, и это были самые страшные моменты ее мучений. Ведь она терзалась от неведения того, что с ней будет дальше и с каким новым инструментом для пыток он к ней вернется.

Все это началось три дня назад.

«Если мой туалетный счет верен, то прошло трое суток», – думала несчастная.

Обычно она опорожнялась максимум один раз в день, а здесь ей пришлось сделать это уже три раза – ее экскременты проваливались через металлические пружины кровати без матраса. К тому же в наказание похититель ударил ее по губам полной жестяной банкой с пивом, и теперь, проводя языком по тому месту, где раньше были резцы, она испытывала жуткую боль.

Эта боль буквально стреляла ей в мозг, высвечивая наподобие вспышек отдельные, совершенно разрозненные и совсем никчемные воспоминания из прошлой жизни. Например, о том, как она забыла свои водительские права, как ее застукали в гимназии за списыванием контрольной работы по курсу углубленного изучения химии или о том, как без разрешения матери сделала себе татуировку бабочки на лодыжке.

«Прости, мама. Надеюсь, ты на меня не сердишься», – пронеслось у нее в голове.

Уже в первую ночь в этом страшном подвале она почувствовала, что ее душа хочет отделиться от тела. Затем несчастная впала в беспокойный сон, в котором видела себя девятилетней девочкой, игравшей со своим отцом в игру «Что бы ты выбрал?».

Эта игра возникла во время долгих поездок на автобусе по Берлину, или «туров», как они их называли. В те немногие выходные, когда глава семейства не был занят на работе, семья каждый раз выбирала новый маршрут и, усевшись на передних местах двухэтажного автобуса, принималась изучать город. Все началось с вопроса, который девочка задала своему отцу:

– Что бы ты выбрал, папа: выпить литр простокваши или стакан водички от консервированных сосисок из банки?

– Фу, какая гадость! Ничего из тобой предложенного.

– Так нечестно.

– Мне обязательно надо выбрать?

Девочка закатила глаза, всем своим видом показывая, насколько тупым оказался ее отец, и снисходительно пояснила:

– Игра так и называется: «Что бы ты выбрал?»

Тогда он выбрал водичку от консервированных сосисок, а девочка с восторгом принялась хихикать:

– Фу, какой ты противный!

В ответ отец расхохотался и тоже задал вопрос:

– Ладно. Что бы ты выбрала: поцеловать Марка или Тима? Ему было хорошо известно, что она не переваривала их обоих. Тогда девочка, засунув палец в рот, с самым серьезным видом принялась размышлять, кого из своих одноклассников она бы предпочла.

«Кого же выбрать? – думала тогда она. – Марка или Тима?» От какого-то шороха девушка в испуге проснулась. И так же как остатки сна при пробуждении превращаются в ничто, сохранившиеся обрывки ее воспоминаний растворились в диком крике. Она увидела, что психопат вернулся в тот ад, который сотворил в этом подвале, и собирается вновь приняться за свою жертву.

Глава 10

Берлин

Херцфельд стоял с мобильником в руке возле панорамного окна своего офиса на девятом этаже Трептоверса и, не обращая внимания на потрясающий вид, открывавшийся с этого места на Берлин и покрытую льдом Шпрее, вновь и вновь прокручивал в голове сообщение своей дочери, переданное по автоответчику. Он пытался нащупать хоть какую-нибудь ниточку, которая могла помочь ему напасть на след пропавшей Ханны, но все усилия были напрасны. Если она и поместила в своем послании какую-либо скрытую информацию, то расшифровать ее ему не удавалось.

Тогда профессор оставил это бесполезное занятие и решил дозвониться до коттеджа на озере Шлахтензее, в котором он раньше проживал со своей семьей. Конечно, Херцфельд предпочел бы напрямую набрать номер мобильного телефона Ханны, но после того, как ему пришлось покинуть семейное гнездышко, дочь в знак протеста сменила номер, а новый сообщить отцу так и не удосужилась.

Пауль тяжело вздохнул и набрал номер своего прежнего домашнего телефона.

– Добрый день, вы позвонили фрау Ширмхерр. С вами говорит автоответчик. Оставьте свое имя и номер телефона. Я вам перезвоню, – отозвались на другом конце телефонной линии.

При обычных обстоятельствах у Херцфельда начинал дергаться глаз, когда он слышал девичью фамилию своей бывшей жены, которую она вернула себе еще во время их бракоразводного процесса, то есть до того, как их разрыв обрел законную силу. Однако сейчас было не время распалять ненависть к своей бывшей жене, и он набрал номер ее мобильника. К его удивлению, на звонок ответил знакомый мужской голос.

– Алло, Норман, это я, Пауль. Мне надо переговорить с Петрой.

– Интересно, о чем?

«А тебе не все равно?» – мысленно ответил ему Херцфельд, который, несмотря на плохую слышимость, все же уловил его ехидную усмешку.

Два года тому назад Петра представила Херцфельду Нормана в качестве своей правой руки в руководимом ею архитектурном бюро, а спустя всего два месяца эта «правая рука» уже залезла в ее трусики.

«Проклятье! – подумал профессор. – Надо же было такому случиться! Единственный раз я решил позвонить своей бывшей жене и нарвался именно на человека, ставшего причиной нашего развода».

– Где она?

– Петра, к сожалению, уже в самолете. Что мне ей передать?

– В каком самолете? – удивился Херцфельд.

– «Эйрбас-380», – заносчиво ответил Норман.

Только тогда профессор понял, что за посторонние шумы мешали их разговору. Это были характерные звуки, присущие любому международному аэропорту – в мобильнике слышался гул голосов и стандартный гонг, предшествующий объявлению на нескольких языках.

Петра специализировалась на разработке строительных проектов крупных торговых центров по всему миру. Поэтому не было ничего необычного в том, что она летала в командировки со своим личным секретарем. Странным, однако, было другое. Зачем Петра доверила ему свой мобильник?

Ответ напрашивался только один: видимо, она прочитала его имя, высветившееся на дисплее телефона, и передала его своему дружку. Херцфельда так и распирало высказать этому наглецу все, что он о нем думает, но профессор подавил в себе приступ гнева и произнес:

– Послушайте, это очень важно. Мне нужно срочно с ней поговорить. – Тут Херцфельд прикусил себе язык, так как чуть было не произнес слова о том, что речь идет о жизни и смерти Ханны.

А это могло создать опасность для его дочери!

«Никому ни слова, папа! Иначе я умру!» – запомнилось ему ее предупреждение.

– Я с удовольствием соединил бы вас с Петрой, но «Квонтас» не делает исключений даже для пассажиров первого класса, – откашлявшись, заявил Норман.

– «Квонтас»? – удивился Херцфельд, который еще раньше по необычному сигналу вызова мог догадаться, что звонок международный. – Она в Австралии?

– В Новой Зеландии, хотя я не понимаю, вам-то какое дело?

Трудно передать словами, с каким удовольствием Херцфельд обматерил бы этого идиота. Его так и распирало это сделать, но тогда этот засранец закончил бы разговор намного быстрее.

– Послушайте, – заявил Норман. – Было приятно поболтать с вами. Но мне пора на регистрацию, а персонал аэропорта просит мой мобильный телефон.

– Моя дочь с вами? – вынужден был Херцфельд задать Норману вопрос, который он хотел адресовать лично своей жене.

Его не оставляла слабая надежда на то, что сообщение, прослушанное им по автоответчику, является розыгрышем. Ведь в век цифровой технологии составить текст с подлинным звучанием голоса человека путем компоновки вырезок из старых записей было не так уж и трудно. Поэтому он старался исключить любые сомнения, пусть даже самые ничтожные, в том, что Ханну действительно похитили. Только тогда Херцфельд смог бы полностью сконцентрироваться на ее освобождении.

– Ханна? – В голосе Нормана послышалось неподдельное удивление. – Ее с нами нет. Если вы забыли, профессор, то мне придется вам напомнить, что она должна ходить в школу.

«Но дома я застать ее никак не могу!» – подумал про себя Херцфельд.

Профессор понимал, что дальнейший разговор становится все более бессмысленным, но тем не менее спросил:

– Вы знаете номер мобильника Ханны?

– Знаю. Однако после всего того, что мне довелось услышать, не думаю, что его стоит вам сообщать. А теперь прошу меня извинить.

С этими словами наглец отключился, и профессор в ярости сжал в руке свой мобильник. Его так и подмывало швырнуть телефон о стену, а еще лучше запустить им в стеклянную витрину с выставленными в ней историческими экспонатами, подаренными на его сорокалетие руководством факультета, где он преподавал. Возможно, он поддался бы этому сильному искушению, если бы вдруг в его руке не начал вибрировать мобильник.

Херцфельд тупо уставился на дисплей, постоял некоторое время и только потом, нажав на кнопку приема вызова, ответил. И хотя номер неизвестного абонента не определился, профессор догадывался, кто именно ему звонил. Он предполагал, что с ним свяжется человек с измененным голосом, используя кодированную связь через зарегистрированный за границей интернет-маршрутизатор.

Ханна говорила, что дальнейшая информация поступит от человека по имени Эрик.

Глава 11

Гельголанд

Студия на чердаке под крышей была единственным запирающимся на ключ помещением в доме. Кроме того, здесь все хорошо просматривалось, для чего было достаточно одного беглого взгляда. В комнате не было никаких кроватей, под которыми можно было бы спрятаться, и никаких шкафов, откуда злоумышленник мог бы выскочить, чтобы напасть на нее сзади. Вернувшись, Линда закрыла входную деревянную дверь в дом на засов, а дверь студии – на щеколду, под которую на всякий случай подставила стул с прочной металлической спинкой. Тем не менее в своем чердачном помещении в безопасности она больше себя не чувствовала.

Это ощущение у Линды начисто пропало после того, как она обнаружила мокрое полотенце и то, что кто-то лежал на ее кровати. Уверенности не придавало и бегство из дому, во время которого женщина нашла труп на западном берегу острова. Она и в дом-то вернулась лишь благодаря настойчивым требованиям брата, поскольку, по его мнению, это было все же лучше, чем обращаться в полицию.

– И что ты скажешь копам? – спросил ее Клеменс, когда вчера после обнаружения страшной находки она все же нашла потерянный мобильник и, стоя у волнореза, ему перезвонила. – Как ты думаешь, что произойдет, когда ты заявишь им о том, что случайно наткнулась на труп, гуляя по берегу в такую погоду? Черт возьми, Линда, мы можем использовать любые методы, но только так, чтобы не привлекать к себе внимания.

– Ты хочешь сказать, не привлекая внимания к тебе.

Но в одном ее брат был прав. Какие бы действия по отношению к Дэнни он ни предпринимал, сообщать полиции о судьбе преследователя Линды не стоило.

– Поверь мне, малышка, я не дурак, – заявил Клеменс. – Со мной ничего не случится. А вот твое имя уже занесено в полицейский компьютер. И отнюдь не в графу «жертва». К тебе в лучшем случае отнесутся как к истеричной бабе, безосновательно обвиняющей вполне безобидных мужчин. Однако, как только ты заявишься к полицейским, они сразу же отследят, что твой бывший дружок вот уже как несколько дней назад бесследно пропал. А теперь вдруг рядом с твоим домом обнаруживается труп еще одного мужчины. Как ты думаешь, что они сделают? Я прошу тебя, если не хочешь провести под стражей ближайшие дни, ничего не предпринимай.

– Но я же не могу просто так бросить этого несчастного парня! – воскликнула Линда, стараясь перекричать шум ветра и беснующегося моря.

– А почему бы и нет? Мертвец никуда не убежит, да и помочь ему уже никто не сможет. Так что возвращайся-ка ты домой и жди, пока какой-нибудь другой глупец не наткнется на тело. Пусть он переживает стресс от встречи с полицией, а не ты. Как только ураган стихнет, я сразу же заберу тебя оттуда.

Эти слова, казалось, подействовали, но тут Линду словно прострелило.

– А что, если это Дэнни убил его? – со страхом спросила она.

И такое ее предположение основывалось не на пустом месте. Ведь смерть Шиа была точно на его совести. Однажды Линда, придя домой, была неприятно поражена тем, что ее стиральная машина внезапно заработала в режиме отжима, хотя сама хозяйка отсутствовала более восьми часов.

Линда в страхе бросилась к стиральной машине и, когда открыла ее, вытащила из барабана своего мертвого кота. На стекле же загрузочного люка обнаружилась записка следующего содержания: «Если ты меня больше не любишь, то незачем тебе любить кого-то другого».

– Вдруг этот садист теперь принялся терзать не только животных? – охваченная ужасом, проговорила Линда.

– Тогда у него должно быть больше жизней, чем у твоего кота, – недвусмысленно ответил Клеманс.

Они еще некоторое время обсуждали сложившуюся ситуацию, и, в конце концов, мнение брата взяло верх. Она дала ему слово, что не станет заявлять о своей находке, хотя речь и шла о трупе, и не пойдет в гостиницу «Бандрупп», где, как ей было известно, для обсуждения складывающейся обстановки на острове собирались все ответственные лица.

Держа свое слово, Линда поднялась по тропинке и вернулась в дом, чтобы забаррикадироваться в студии. Ночь она провела, лежа на полу, укрывшись одним только тонким лоскутным одеялом, и сколько ни старалась, уснуть так и не смогла. Стоит ли удивляться, что наутро у нее болели все кости, а сама она чувствовала себя словно выжатый лимон. У нее было такое ощущение, как будто ей пришлось без остановки танцевать несколько ночей подряд, поддерживая себя одними только стимуляторами.

Линда зевнула и подошла к узкому окну. Открывшаяся картина неприятно ее поразила: дождь лил как из ведра, создавая сплошную стену темной воды.

«Когда я в последний раз видела солнце?» – силилась припомнить Линда.

В такую ужасную погоду горизонт еще больше приблизился к скалам, а обычно вездесущие морские птицы попрятались. Вместо них по воздуху летал одинокий пластиковый пакет, поднятый вверх ураганными порывами ветра. Он то опускался, то поднимался, влекомый воздушными потоками, которые в ярости стремились разорвать его, пока не скрылся за утесами, поглощенный суровым Северным морем.

Линду охватил озноб, но не от холода, который все больше проникал в комнату через продуваемые окна, а от осознания того, что рано или поздно ей придется открыть дверь и спуститься вниз – ведь ей все больше хотелось в туалет, да и жажда начинала уже давать знать о себе. К тому же там находилась и ее сумочка!

Тем не менее ее мысли постоянно возвращались к страшной находке на берегу. И хотя для нее умерший мужчина был незнакомцем, а для Клеменса составлял проблему, ее не оставляло чувство, что она поступает неправильно. Поэтому она никак не могла отойти от окна и оторвать взгляда от того места, где в хорошую погоду можно было увидеть протоптанную тропинку, ведущую к морю.

Проснувшаяся совесть не давала ей покоя, ведь там, внизу за пригорком, лежал труп человека, у которого еще совсем недавно имелась семья, коллеги и друзья. Они, ожидая его возвращения, наверняка беспокоились из-за его долгого отсутствия. Перед Линдой постоянно возникала картина бьющейся в истерике жены погибшего, которая наверняка, оставаясь в неведении о том, что произошло с ее любимым, мучилась от отчаяния и ужасной неопределенности.

Мысли об этом начали мучить художницу еще накануне, и поэтому она все же нарушила строгие инструкции, полученные от брата. Клеменс жестко приказал ей ни в коем случае не приближаться к трупу и уж тем более его не трогать. Однако, поразмыслив, она все же решила, что уж если и действовать вопреки своим чувствам и оставлять человека на берегу, как какой-нибудь обломок кораблекрушения, то надо хотя бы знать, кто он.

«Не исключено, что Клеменс прав, и было бы лучше, чтобы тело нашел кто-то другой, – думала Линда. – Но чтобы это произошло как можно скорее, возможно, мне стоит попытаться идентифицировать личность покойного».

Руководствуясь такими благородными побуждениями, Линда и взяла вчера небольшую борсетку покойника, валявшуюся на берегу возле защитной каменной кладки всего в нескольких метрах от мертвеца. Однако пока заглянуть в нее не решалась.

Отвернувшись от окна, она посмотрела на кожаную сумочку с коричневым ремешком, по-прежнему лежавшую нетронутой на столике рядом с мольбертом, и, как бы подталкивая себя к дальнейшим действиям, задала себе вопрос:

– Чего же ты ждешь?

Линда нерешительно приблизилась к столику, все еще не отваживаясь дотронуться до борсетки. Вчера она вставила в торчащую из нее петлю палку и, не дотрагиваясь до сумки руками, принесла ее в дом. Но это было вчера, а теперь?

Теперь же она вздохнула и вытащила пару перчаток из кармана висевшей на спинке стула ветровки. Ведь для того, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, ей не оставалось ничего другого, как надеть на руки эти толстые кожаные перчатки. Более тонких у Линды с собой не было, и поэтому вначале у нее возникли трудности – молнию заело, и ее пришлось несколько раз подергать. Наконец она справилась с этой задачей и открыла борсетку.

Сумочка оказалась мягкой на ощупь, и в ней, кроме мобильника, ничего не было. Ни бумажника, ни ключей, ни документов. Линда осторожно вынула из нее телефон и положила его на столик. Дисплей мобильника светился, показывая четыре пропущенных вызова, а в левом верхнем углу мигал символ в виде перечеркнутого колокола.

«Переключено на беззвучный режим, – догадалась Линда. – Вот почему я не слышала звонков».

Она перевернула борсетку вверх дном и принялась энергично трясти ее. Однако больше никаких предметов из нее не выпало.

«Что ж, тогда следует внимательнее рассмотреть сам мобильник», – решила Линда.

Корпус у телефона с большим дисплеем был розового цвета и больше подходил для молодой девушки, чем для взрослого мужчины. Линда сняла перчатки и, взяв в руки карандаш, нажала тупым концом на кнопку «Меню».

«Интересно получается…» – отметила она.

Все четыре вызова поступили с одного и того же мобильного телефона. Первый – за полчаса, а остальные три один за другим с коротким перерывом – несколько минут назад. В меню входящие СМС-сообщения вовсе отсутствовали.

Она пометила номер входящих звонков в своем блокноте и перешла в главное меню. Здесь она сделала еще одно, при этом очень странное открытие: эти четыре пропущенных звонка оказались единственными, сохранившимися в памяти телефона. Складывалось впечатление, что владелец мобильника сам не звонил с него или удалил всю историю звонков незадолго до смерти, что в принципе было возможно, но весьма необычно.

Линда отложила карандаш в сторону и задумалась. Она почувствовала сильное возбуждение, но, в отличие от напряжения, испытанного за последнее время, это не отняло, а, наоборот, придало ей сил – впервые у нее возникло ощущение, что она делает что-то стоящее. Опознание личности погибшего человека больше соответствовало ее деятельной натуре, чем бегство от неизвестной опасности.

«Движемся дальше», – решила Линда.

Она достала переданный ей Клеменсом телефон, номер которого был известен только ему, проверила еще раз, активирована ли у него функция подавления номера, а затем набрала номер абонента, пытавшегося совсем недавно не менее четырех раз дозвониться до мертвеца.

Уже при первых сигналах исходящего вызова Линда затаила дыхание, почувствовав, как бешено заколотилось у нее сердце, а на третьем гудке стала ощущать себя рыбой, выброшенной на сушу, жадно глотала ртом воздух. На четвертом сигнале вызова мужество оставило ее, и она хотела завершить звонок, но было слишком поздно – на другом конце телефонной линии ответили. Голос принадлежал мужчине и звучал так, будто его обладатель чем-то очень озабочен. Линде показалось, что неизвестный напуган ее звонком не меньше, чем она сама. Он сказал:

– Алло, слушаю вас! Вы разговариваете с Паулем Херцфельдом!

Глава 12

Берлин

– Алло! Вас не слышно! – воскликнул Херцфельд.

Неизвестный абонент пока не произнес ни слова – из мобильника доносилось только его дыхание.

– Что вы хотите от меня? – спросил профессор и отнял телефон от уха, чтобы удостовериться в том, что связь не разорвалась.

Все было в порядке – на дисплее отображались все четыре полоски, свидетельствовавшие о максимальном качестве приема сигнала, да и на линии слышались шумы. Тогда Херцфельд спросил:

– Эрик, это вы?

Однако ответа не последовало. В мобильнике слышалось только прерывистое дыхание звонившего. Вообще-то номер мобильного телефона Херцфельда был известен только его близким друзьям и членам семьи, но никто из них не связывался с ним, включив антиопределитель номера.

«Возможно, кто-то ошибся в наборе номера, а теперь не решается дать отбой? – подумал профессор и сам же себе возразил: – Такое возможно, но маловероятно».

Наконец Херцфельду надоело это упорное молчание, и он грозно произнес:

– Послушайте, я не знаю, кто вы, и не понимаю, чего вы от меня хотите. Но одно могу вам гарантировать: если с головы моей дочери упадет хоть один волосок, то тогда слово «боль» приобретет для вас совершенно новое значение. Вы меня поняли?

Херцфельд осознавал, что он балансирует на острие бритвы, ведь каждое пособие по психологии ведения переговоров начинается с предупреждения: «Не злите захватчика заложников». Но в его случае действовали иные правила игры – преступник поступал нешаблонно.

Конечно, к настоящему времени профессор располагал о похитителе дочери весьма скудной информацией, но и без того было совершенно очевидно, что Херцфельд столкнулся с человеком, мыслящим нестандартно, и к тому же профессионалом. Взять хотя бы женский труп. Он однозначно свидетельствовал о том, что препарировал его профессиональный убийца, который намеренно изувечил тело так, чтобы рано или поздно оно обязательно оказалось на секционном столе в спецподразделении, руководимом Херцфельдом. Весьма вероятным было и то, что преступник точно знал, что на этой неделе дежурить будет сам профессор.

Убийца обладал хорошими знаниями анатомии. В противном случае столь сложное размещение телефонного номера в черепе трупа теряло всякий смысл. Оно носило адресный характер. Иначе преступник мог бы просто позвонить и выдвинуть свои требования.

Как только Херцфельд это понял, он принялся ломать себе голову в поисках ответа на вопрос: чем таким он мог вывести из себя человека, чтобы тот убил женщину и похитил Ханну?

Все это вихрем пронеслось в голове профессора, и он сказал:

– Я предполагаю, что вы точно знаете, кто я.

Однако на другом конце телефонной линии по-прежнему царило зловещее молчание, и тогда Херцфельд добавил:

– В таком случае вы также знаете, что благодаря возможностям, которыми я располагаю как сотрудник Федерального ведомства уголовной полиции Германии, мне не составит особого труда найти такого человека, как вы. Найти и уничтожить. Однако если вы проявите благоразумие, то я готов пойти на сделку и выполнить любые ваши условия. Выскажите свои требования и давайте встретимся. Я хочу вернуть свою дочь живой.

Пока Херцфельд произносил все это, ему вдруг стало ясно, что при таком варианте сделка не состоится. От этой мысли у него пересохло в горле, и он почувствовал себя плохо.

«Нет, дело не в деньгах, иначе они связались бы с Петрой. Ведь она родом из богатой семьи, да и зарабатывает в три раза больше, чем я», – подумал несчастный отец.

Действительно, его бывшая жена реально могла раздобыть в течение нескольких часов достаточно приличную сумму наличными. И это, естественно, не могло укрыться от человека, столь педантично подготовившего и совершившего данное преступление.

Тогда Херцфельд собрался с силами и, скрывая свое истинное состояние, достаточно твердо произнес:

– Скажите, чего вы хотите, и вы получите это. Я же хочу только вернуть свою дочь.

Профессор помолчал немного, а потом спросил:

– Эрик?

Однако никакого ответа не последовало. Перестало быть слышным и дыхание на другом конце телефонной линии. Исчезло также характерное потрескивание, свидетельствовавшее о наличии связи, и в телефоне повисла мертвая тишина.

– Нет! Пожалуйста, не отключайтесь! – воскликнул Херцфельд.

Одного взгляда на телефон оказалось достаточно, чтобы профессор понял, что оправдалось самое худшее его предположение.

Абонент на другом конце телефонной линии дал отбой!

«Я все испортил, – принялся ругать себя профессор. – Это был очень важный звонок. Все висело на тонком волоске, но я оборвал его!»

Херцфельд со злостью ударил ладонью по письменному столу, но потом его ярость улеглась, и он задумался о том, что ему следует предпринять. Первым порывом стало желание отследить вызов, но сделать это было не так-то легко, как показывают в фильмах, – любой оператор сотовой связи, прежде чем предоставить требуемые данные, с помощью которых можно определить, откуда звонили с мобильника, сначала потребует соответствующее судебное постановление.

«Стоит ли мне привлекать к этому делу сторонние инстанции? – спрашивал себя профессор. – Ведь Ханна просила этого не делать».

«Иначе я умру», – были ее слова.

«Вместе с тем, – продолжал рассуждать Херцфельд, – иного выбора у меня, пожалуй, нет. Ведь этот Эрик, или как там его зовут на самом деле, не пожелал со мной разговаривать. Или все же звонил кто-то другой? Но тогда почему он не издал ни звука?»

Пауль открыл файл, содержавший языковую информацию, и стал прослушивать последнюю запись, концентрируя внимание на звуках дыхания связавшегося с ним абонента, которые записал его телефон. Он включил режим прослушивания на полную громкость и поэтому, когда вновь раздался телефонный звонок, от неожиданности вздрогнул всем телом.

– Алло!

На этот раз, перед тем как ответить, Херцфельд не успел активировать функцию записи разговора.

– Эрик?

В телефоне вновь послышался лишь какой-то шорох, и профессор уже было подумал, что и на этот раз абонент на другом конце телефонной линии ограничится молчанием. Однако он ошибся! Звонивший произнес всего два слова, нанесшие Херцфельду еще один удар ниже пояса. И услышал эти два слова несчастный отец, к своему величайшему удивлению, от молодой женщины, которая отрывисто произнесла:

– Эрик мертв!

Глава 13

В аду

Она слабо помнила, как маньяк всучил ей записку с текстом и приказал наговорить его на телефон. Это был один из тех немногих моментов, когда он ее не трогал. Возможно, при этом мучитель хотел исключить дрожание голоса своей жертвы, когда она записывала на носитель информации свидетельство того, что еще жива. Другого объяснения она не находила, хотя два сломанных ребра, а позднее и разрыв промежности сделали ее боль настолько невыносимой, что душа девушки практически полностью отделилась от физического тела.

В данный момент ее прежнее «я» стояло наподобие сломанного вагона на запасном пути сознания жертвы. Жалкий же остаток того, что ранее составляло ее личность, находился в самом поезде, который все глубже въезжал в темный туннель безысходности и боли.

Резиновая губка, размером с мяч для игры в гольф, торчала у нее во рту, постоянно нажимая на пульсирующую от боли рану в деснах. Но эта боль была желаемым отвлечением от того, что придумал для нее ее мучитель – насильник нашел еще одно естественное отверстие в нижней части ее живота и теперь, казалось, хотел разорвать и его.

Она мычала в течение десяти минут, и душераздирающие звуки этого мычания прерывали только удушающие приступы кашля, ведь губка заглушала рвущиеся наружу крики боли.

– Нравится? Да? Ты – маленькая шлюха! – издевался он.

Все тело девушки свела судорога, что сделало боль еще ужаснее. Однако это вызвало у ее мучителя лишь приглушенное хрюканье, указывавшее на то, что толчки вот-вот станут еще сильнее. Внезапно изверг покинул ее. Несчастная даже не заметила, как он поднялся с кровати и, встав рядом с ней, принялся махать рукой в глазок маленькой видеокамеры, непрерывно моргавшей в правом углу помещения прямо над дверью. Он делал это каждый раз, когда насиловал ее. И если в первый раз она почувствовала, как что-то липкое стало вытекать у нее между ног, то теперь образовавшаяся там одна сплошная рана таких ощущений больше не вызывала.

– Сейчас мне надо идти, ты, маленькая шлюха, – услышала несчастная слова своего мучителя.

При этом мелкие брызги от его влажного дыхания попадали ей на лицо, вызывая жгучее желание содрать с себя кожу. Она вытолкнула изо рта губку.

– Не называй меня шлюхой, меня зовут…

И тут несчастная горько заплакала от того, что не могла вспомнить свое имя.

– Не реви, когда-нибудь я вернусь.

С этими словами он зажал ее подбородок между большим и указательным пальцами и, сжимая его со всей силы, добавил:

– Хочешь знать, что ждет тебя, когда я вернусь?

В ответ она заплакала еще сильнее и, мотая головой, принялась умолять его оставить ее, наконец, в покое.

– Ну хорошо. Я, правда, хотел приготовить для тебя сюрприз, но, так и быть, покажу.

– Что? Нет! Не надо показывать! Пожалуйста, не надо больше ничего показывать!

Застывшим от страха взглядом она посмотрела на ржавый нож, который он приблизил к ее лицу. Его рукоятка, которую садист держал в руке, была обмотана пятнистым шелковым платком.

– Этим я сделаю тебя женщиной.

Затем насильник вопросительно изогнул брови так, будто его жертва сказала нечто такое, что сбило его с толку.

– Неужели ты думала, что я это уже сделал?

Мучитель достал сигарету, прикурил, опять поднял нож и заявил:

– Нет, нет, нет! Так дело не пойдет! Я давно заметил, что тебе это очень нравится. А так быть не должно. Такое запрещено. Настоящая женщина должна оставаться целомудренной. Ты понимаешь?

– Нет! Я больше ничего не понимаю! Пожалуйста, отпусти меня!

Но садист ее не слушал.

– Есть разные способы сделать женщину женщиной, – безжалостно продолжал он. – Лично мне больше импонирует метод, практикуемый в Сомали. Ведь там обрезают более девяноста семи процентов всех женщин.

– Обрезают?

Она в панике затрясла своими оковами. Но это только вызвало у насильника, дымившего сигаретой, улыбку:

– Успокойся! Ведь ты еще не знаешь, какой именно ритуал я для тебя выбрал.

Он стал перебрасывать нож из одной руки в другую, а затем спросил:

– Ты думаешь, что я удалю тебе только клитор? Или вместе с большими половыми губами еще и малые? А может быть, как это практикуется в Сомали, мне стоит после этого зашить тебе вагину? Как ты считаешь?

Девушка попыталась приподняться и вырваться из своих кожаных оков, с помощью которых ее руки и ноги были привязаны к кровати. Тогда садист наклонился к ее лицу, пустил ей сигаретный дым в глаза и спокойно произнес:

– В принципе независимо от того, какой метод я изберу, ясно только одно: ты этого не переживешь.

С этими словами мучитель сделал нечто такое, что она сначала восприняла за благо. Но потом до нее дошла вся жестокость его поступка.

– Я оставлю тебя на некоторое время. Нет, я не так выразился. Понаслаждайся тем временем, которое у тебя еще осталось, – донесся до нее его голос.

Затем тяжелая противопожарная дверь с грохотом захлопнулась за насильником, а несчастная жертва, не веря своим глазам, принялась разглядывать свои запястья, которые маньяк только что освободил от оков.

Глава 14

Берлин

– Вас подвезти, господин профессор?

Херцфельд от неожиданности вздрогнул и с удивлением увидел остановившийся возле него автомобиль «порше». Погруженный в свои мысли, он не заметил, как тот подъехал. Стоя на парковке Федерального ведомства уголовной полиции, Пауль из-за сильного снегопада не сразу узнал водителя за рулем шикарного внедорожника.

– Садитесь, прошу вас!

Профессор сделал шаг вперед и, прищурившись, через полуоткрытое окно попытался разглядеть говорившего.

«Ингольф фон Аппен! Только его мне сейчас и не хватало!» – подумал Херцфельд.

Появление в это время практиканта показалось ему подозрительным, и он спросил:

– Почему вы не в морге?

– Когда вы ушли, мне в довершение всего стало плохо. Поэтому ваши коллеги настоятельно порекомендовали наплевать на практику, – вымученно улыбнулся Ингольф. – Кажется, я все изгадил, но, может быть, мне удастся исправить положение, если я вас подвезу?

– Спасибо, это не обязательно.

– Неужели в такую ужасную погоду вы поедете домой на общественном транспорте?

Херцфельд хотел было отказаться от предложения практиканта, указав рукой на стоянку такси рядом с въездом на территорию Федерального ведомства уголовной полиции, и только тогда заметил, что она пуста.

– Такси? При такой погоде вам придется ждать долго. Все машины разъехались.

Херцфельд замешкался – быстро придумать новую отговорку он не смог, а изложить практиканту правду было не только нелепо, но и опасно.

«Что я ему скажу? – подумал профессор. – Что мою дочь похитили? Нет. Надо что-то придумать, ведь мне необходимо быть одному, когда женщина, нашедшая мобильник Ханны, снова перезвонит. Если она вообще перезвонит».

Сомнение Херцфельда было вполне обоснованным, ведь во время последнего их разговора она несколько раз хотела дать отбой. Сначала он решил было, что молодая женщина действует заодно с похитителями. Однако, к его удивлению, она потребовала представить доказательства того, что профессор действительно работает в полиции, а это не имело бы никакого смысла, если бы она состояла в сговоре с преступниками. Тогда, немного подумав, он предложил ей самой связаться с Федеральным управлением уголовной полиции, располагавшимся возле моста Эльзенбрюке, и там навести о нем справки.

Через несколько минут «некая Линда» позвонила его секретарю и настоятельно попросила срочно соединить ее с профессором Херцфельдом. После этого их разговор стал носить более доверительный характер, хотя во время него они и продолжали танцевать вокруг да около, словно два боксера на ринге перед решающей схваткой. Никто из них не желал раскрывать свои карты, и каждый стремился скрыть имевшуюся у него информацию до тех пор, пока собеседник не ответит на интересующие его вопросы, хотя Пауль непреднамеренно выболтал гораздо больше, чем следовало.

Линда никак не хотела поверить, что его дочь была похищена. В то же время она вспомнила, что во время ее первого звонка Херцфельд угрожал убить некоего Эрика, если тот не вернет Ханну живой и здоровой. В конце концов Линда собралась с духом и огорошила профессора длинным монологом, звучавшим не то как оправдание, не то как признание:

– Возможно, я еще больше погружусь в дерьмо, в котором и так завязла по уши. К тому же мой брат наверняка убьет меня, если узнает о моем звонке вам. Однако, профессор, если вы действительно тот, за кого себя выдаете, то вам на самом деле не составит большого труда определить место, или как там это у вас называется, откуда я звонила. Поэтому мне лучше сразу сказать о своем местонахождении. Кроме того, у вас голос человека, реально нуждающегося в помощи. Хотите верьте, хотите нет, но у нас есть нечто общее. – Женщина помолчала немного, а потом продолжила: – Я знаю, насколько паршиво чувствует себя человек, словно зажатый в клещах, который нуждается в том, чтобы кто-то вытащил его из этого дерьма. Поэтому буду полагаться на свой инстинкт. Не могу, правда, сказать, что он меня никогда не подводил, скорее наоборот. В последний раз, когда я к нему прислушалась, оказалась в одной постели с психопатом. Однако наплевать. Ведь, с одной стороны, мне здесь не спрятаться, а с другой – добраться до меня вы все равно не сможете. Так что я ничего не теряю.

А потом Линда рассказала ему о Гельголанде и о том, что скрывается на острове от преследователя. Поэтому она ни в коем случае не хотела, чтобы ее местонахождение было обнаружено. Это же стало и главной причиной того, что молодая женщина не обратилась в полицию.

От Линды Херцфельд узнал, что борсетку с телефоном Ханны она нашла. Рассказала женщина и об утопленнике, недалеко от которого и было все это найдено, заметив, что тот вряд ли теперь сможет что-либо сообщить профессору.

– Куда вас отвезти? – не отставал от Пауля сын сенатора Ингольф, гостеприимно распахивая переднюю пассажирскую дверь своего автомобиля.

Сам того не подозревая, фон Аппен задал вопрос, имевший первостепенное значение: «Куда?»

В том, что ему следует предпринять в первую очередь, Херцфельд уже не сомневался – необходимо было забрать свой чемодан для выездов на место преступления. Однако, если бы ему пришлось воспользоваться служебным, то в таком случае необходимо было за него расписаться в Федеральном ведомстве уголовной полиции, а этого профессор делать не хотел. Вместе с тем дома у него имелся личный следственный чемодан со всем содержимым, необходимым для проведения первичного обследования места преступления и обеспечения сохранности улик. Также Пауль намеревался забрать там наличные деньги и смену белья.

Однако профессор ожидал звонка от Линды и, как уже говорилось, не хотел, чтобы их телефонный разговор кто-нибудь слышал.

– Я заказал такси из офиса, – солгал он Ингольфу.

В этот момент зазвонил его мобильник.

– Линда? – переспросил Херцфельд и отвернулся от «порше», стараясь разобрать трудно воспринимаемые слова на другом конце телефонной линии.

– Хочу сразу предупредить, что больше такой гадости ради вас я не сделаю, – с трудом понял он то, что произнесла молодая женщина.

В телефоне слышалось какое-то завывание, как будто бы она стояла в аэродинамической трубе.

– Я спустилась, как вы просили, на берег и обыскала его карманы. Точнее сказать, я все еще стою здесь, и мне невыносимо хочется блевануть с волнореза. Проклятье! Это было отвратительно, хотя мне и не пришлось дотрагиваться до тела. Имя утопленника значилось на его футболке.

– Эрик?

– Так и есть, – подтвердила Линда. – Оно было написано поперек груди водостойким фломастером. Но я уже сказала вам, профессор, чтобы этот тип ни сделал вашей дочери, от него вы больше ничего не добьетесь.

«Вот тут ты ошибаешься», – подумал Херцфельд и вспомнил слова своей дочери, записанные на автоответчике.

Ханна ведь не сказала, что Эрик позвонит ему. Не говорила она и о том, что он передаст Паулю дальнейшую информацию. Дочь произнесла: «Ожидай Эрика. У него есть дальнейшие указания для тебя». При этом она сделала ударение на слове «дальнейшие».

Первое указание Херцфельд нашел утром в голове изувеченного женского трупа. Сейчас же появился второй труп, и не надо было быть гением сыска, чтобы определить почерк преступника – похититель, обладая болезненным воображением, явно играл в своеобразные «кошки-мышки», нашпиговывая свои жертвы указаниями, которые должны были привести профессора либо к самой Ханне, либо к ее бездыханному телу.

За спиной Херцфельда дважды раздался короткий сигнал автомобиля, и он, повернувшись на этот звук, увидел улыбавшегося Ингольфа, все еще ждущего профессора с работающим мотором своего «порше».

– Поговорить по телефону вы можете и в машине! – крикнул он.

В ответ Херцфельд только мотнул головой и продолжил разговор:

– Благодарю за все, что вы для меня уже сделали, Линда, но я вынужден попросить вас еще об одной услуге. Позвоните в клинику острова и проинформируйте человека по имени Эндер Мюллер о находке трупа. Главное – чтобы вы переговорили именно с ним. Это очень важно. Вы меня поняли?

«Иначе дело примет официальный оборот, – подумал профессор. – К тому же потом труп попадает на территорию земли Шлезвиг-Гольштейн, за которую я не отвечаю. Там мне вряд ли разрешат произвести вскрытие в поисках дальнейших указаний».

– Кто такой, черт возьми, этот Эндер Мюллер?

– Комендант клиники, я его хорошо знаю.

– Надо же, какое совпадение, – язвительно проговорила Линда.

«Вовсе нет, – подумал Херцфельд. – Скорее дополнительное доказательство того, что преступник намеренно поступил так, зная о специфике моей профессии и моих связях».

Сначала эта записка в голове убитой женщины, затем второй труп, обнаруженный именно на том острове, в клинике которого Пауль много раз проводил вскрытие еще до перевода в Берлин, когда работал в медицинском центре города Киль. Да, тот, кто скрывался за всем этим, хорошо знал, с кем имеет дело.

– Я прямо сейчас позвоню Эндеру и скажу ему о вас, Линда. Пожалуйста, больше никому ничего не говорите. Скоро я сам приеду к вам.

– Вы ко мне скоро приедете? – с усмешкой переспросила Линда. – Разве вы не слышали, что ураган «Анна» как раз начал главную тренировку перед выступлением на зимних Олимпийских играх по швырянию домами? Крышу на здании клиники он уже снес, так что там я вряд ли кого застану.

В этот момент Ингольф снова просигналил.

– Как вы думаете, это долго продлится? – спросил Линду Херцфельд и подал практиканту знак, что на такси он ехать передумал.

– Служба по предупреждению катастроф утверждает, что по крайней мере три дня, – ответила Линда, стараясь перекричать шум ветра.

Профессор сел в «порше». В машине было тепло, и от резкой смены температур, по телу Пауля пробежал озноб. Ингольф одарил его слегка самодовольной улыбкой, как бы говоря: «Я же предупреждал», и, не дожидаясь, пока Херцфельд закроет дверь, нажал на педаль газа. Машина рванула с места, вдавив профессора в мягкие и нагретые кожаные сиденья салона автомобиля.

– Волны высотой в несколько метров! – прокричала в мобильник Линда. – Сюда не доберется даже Моисей. Мы полностью отрезаны.

– Я найду способ, – заверил ее профессор и закончил разговор.

Между тем машина вылетела на дорогу со скоростью ракеты. Ингольф посмотрел на Херцфельда и спросил:

– Куда едем?

Профессору следовало попросить своего практиканта отвезти его домой, но, глядя на самодовольное выражение лица фон Аппена, не сдержался и произнес:

– В Гельголанд!

При этом Пауль с удовлетворением отметил про себя, что самовлюбленная улыбка на лице Ингольфа мгновенно испарилась.

Глава 15

Гельголанд

– Послушайте, вы знаете, почему у мужчин не бывает целлюлита?

– Что вы сказали? – переспросила Линда, сбитая с толку внезапной переменой темы разговора.

Только что Эндер Мюллер прожужжал ей все уши жалобами на то, что все ответственные лица – врачи, медсестры и санитары – трусливо смылись из клиники и оставили его в «этих руинах» в полном одиночестве. А теперь получалось, что комендант просто хотел рассказать ей анекдот.

– Целлюлит, или, как его еще называют, апельсиновая корка, ну вы знаете. Итак, повторяю вопрос: почему у мужчин его не бывает?

– Потому что это отвратительно выглядит, – скептически сдвинув брови, проговорила Линда за спиной Эндера, решив сразу же ответить на шутку, которую слышала не в первый раз.

Комендант, шедший в двух шагах впереди нее, толкал медицинскую каталку по скудно освещенному коридору клиники. Главная электромагистраль не работала, и, чтобы напрасно не перегружать блок аварийного питания, светильники работали в энергосберегающем режиме.

– Вы уже знаете этот анекдот? – Эндер обернулся к ней и окинул таким взглядом, каким смотрит ребенок у кассы супермаркета, обнаружив, что для покупки жвачки у него не хватает десяти центов.

Однако Линда была не в том настроении, чтобы подбодрить своего спутника:

– Вы везете труп в морг и при этом рассказываете «бородатые» анекдоты. Что с вами, черт возьми?

Эндер вздрогнул всем телом, как побитая собака, и стал казаться еще ниже ростом, которым и так не мог похвастать. Будучи немцем с турецкими корнями, комендант, по образному выражению брата Линды, являл собой формат «шесть на девять», то есть накачанного мышцами широкоформатного карлика. Нехватку роста он, по-видимому, старался восполнить усиленной тренировкой с гантелями.

Его предплечья напоминали Линде большие окорока, свисавшие с потолка в мясных лавках. На нем была рубаха с длинными рукавами, видневшаяся из-под синей спецовки, которая не то села во время стирки, не то специально была подобрана так, чтобы подчеркивать его огромные плечи. Сама же Линда склонялась к последнему.

Между прочим, эта гора мышц была далеко не единственным экземпляром на белом свете. Линде и раньше доводилось видеть парней, накачавших мускулатуру при помощи анаболических стероидов. Однако сейчас это принесло немалую пользу – в самый разгар шторма Эндер умудрился в одиночку дотащить тело покойного до своего электромобиля. Ей же оставалось только изумленно взирать на его действия в немом молчании. И это молчание было связано не только с происходившим на берегу, но и событиями нескольких последних часов, которые вообще не поддавались описанию словами. Линда была по-настоящему удивлена, убедившись в том, что этот Эндер Мюллер существовал на самом деле, и в том, что все это ей не приснилось.

После нескольких попыток Линда обнаружила коменданта, которому оказалось на вид не больше сорока лет, в гостинице «Бандрупп». В клинике же, по телефонному номеру, которой на всякий случай был записан на листке бумаги, прикрепленном на кухне, как она и предполагала, никто не ответил, а квартирного номера Мюллера в тонюсенькой телефонной книге острова не значилось.

Некоторое время она размышляла о том, как ей лучше начать разговор с комендантом. Ну не говорить же: «Прошу прощения, но некий профессор Херцфельд просит вас осмотреть труп…»

Однако ее сомнения оказались напрасными – Херцфельд уже успел сам дозвониться до своего знакомого и подробно проинструктировать его. Как только Линда нашла Мюллера, тот сразу же выехал, чтобы доставить до клиники тело покойника, болтавшееся в воде.

– Еще один уставший от жизни, – едва появившись на волнорезе, заявил комендант, указывая рукой на мертвеца, облаченного в футболку с надписью «Эрик» на груди. – Вот мы с ним и познакомились. Знаете ли, раз в году здесь с обрыва кто-нибудь обязательно спрыгивает. Когда возникают сомнения насчет самоубийства, приезжает Херцфельд и в морге клиники производит вскрытие. Он хороший парень.

Линда не ответила. Она даже не стала смахивать с лица капли дождя, надеясь, что этот кошмар скоро закончится. Однако ее надеждам сбыться было не суждено. От мрачных мыслей женщину отвлек голос Мюллера, который громко произнес:

– Думаю, что профессор прав. Лучше об этом случае пока помалкивать, не так ли?

Она так и не поняла, ожидал ли комендант от нее ответа или нет, и только пожала плечами. Между тем Мюллер продолжил развивать свою мысль:

– Я имею в виду, что на острове больше не осталось представителей полиции, врачи разбежались, а тут вдруг обнаруживается труп. Нет, это вызовет только панику, а она в условиях, когда никто не может покинуть Гельголанд, совсем ни к чему.

С этими словами Эндер достал специальный мешок для трупов, развернул его и накрыл им мертвеца. К счастью, он не стал просить Линду о помощи, хотя по его искаженным от отвращения чертам лица она поняла, что Мюллер не привык к обращению с умершими. Ее это несколько успокоило.

– Не считайте меня эпотажным человеком, леди! – крикнул он, укладывая труп в багажник, перед тем как поехать в клинику. – Но если Херцфельд что-то утверждает, то так оно и есть. Лично я доверяю ему безгранично.

Вначале Линда хотела отказаться сопровождать Эндера, но потом передумала. В своем доме она больше не чувствовала себя в безопасности, на острове у нее знакомых не было, а прятаться ото всех ей надоело. Сейчас любое общество, даже если его составлял культурист-коротышка со странным чувством юмора, радовало ее больше, чем перспектива дальше пребывать в одиночестве. Поэтому женщина и последовала за Мюллером в клинику, а затем и к лифту, чтобы вместе спуститься с ним в подвал, где располагался морг.

«Главное, чтобы аварийный генератор не вышел из строя, а то мы можем застрять в лифте», – подумала Линда, хотя нечто подобное ее бы уже не удивило.

– Надеюсь, что эта гребаная погода через три дня закончится, – проворчал Эндер, почесав затылок.

Увидев его жест, Линда поневоле задаваясь вопросом, почему мужчины, имеющие колоритный череп, сразу не обреются наголо, если их волосы не прикрывают больше блестящую лысину.

– Почему именно через три дня? – спросила она, невольно нагоняя Мюллера.

– Иначе я не попаду на «ГТТ».

– «ГТТ»?

– Да, «Германия – твои таланты». Это такое телешоу. Мне обязательно надо на него попасть. Надолго я здесь задерживаться не собираюсь.

Тем временем они подошли к двери из непрозрачных стеклопакетов, открывавшей вход в пристройку клиники.

– Должность коменданта – это не мое. Я предназначен для более высокого! – заметил Мюллер.

– Ага, ну конечно, – машинально поддакнула Линда, а сама задумалась, не лучше ли ей было остаться одной в своем доме и, чтобы отвлечься от всего этого, заняться в мастерской на чердаке рисованием комиксов?

– Когда мне доводилось выступать перед публикой с миниатюрами, то меня постоянно вызывали на бис, – продолжал говорить о своем Эндер. – Но теперь «Анна» может поставить крест на моей карьере. Вы понимаете, о чем я?

«ГТТ»? Линда смутно припомнила, как однажды она переключила телевизор на это кастинг-шоу, на котором какая-то слабослышащая пенсионерка изображала танцевальные па, больше походившие на эпилептический припадок, чем на объявленный ведущим брейк-данс. Не менее слабоумное жюри проголосовало за эту бабулю, которую под неистовые аплодисменты публики сменил некий сорокачетырехлетний делопроизводитель, прошедший в следующий тур только потому, что обернулся в пеленки, засунул соску в рот и поджег себе задницу. Тогда Линда еще удивилась, откуда берутся подобные идиоты, которые позволяют тянуть себя через весь манеж за продетое в нос кольцо. Теперь ответ на тот вопрос стоял перед ней.

– Моя программа называется «Комедия тела», – продолжал откровенничать Мюллер, глаза которого заблестели, словно в них отразились огоньки гирлянды на рождественской елке. – Я появляюсь перед жюри голым и начинаю играть своими мускулами, рассказывая анекдоты. – Эндер многозначительно помолчал, а потом добавил: – Ну, не совсем голым, конечно. Мой самый большой мускул остается закрытым.

– Сейчас была очередная шутка?

– Ответ отрицательный. Но я могу рассказать вам действительно хороший каламбур. Вот, послушайте: «Вчера надо мной освободилась квартира в подвале».

Произнеся это, Мюллер растянул рот в широкой улыбке, а Линда только закатила глаза. Между тем они подошли к лифту. Не успел Эндер нажать на кнопку, как раздался телефонный звонок.

Комендант пошарил своими массивными пальцами по поясу для инструментов, охватывающему его бедра, словно патронташ, и вытащил из прозрачного кармашка беспроводной телефон, подключенный к стационарной телефонной сети.

– Медицинская клиника. Эндер Мюллер. Слушаю вас! Что? А, это ты! Нет, мой мобильник разрядился. К тому же здесь, в подвале, нет приема. – Проговорив это, Эндер громко расхохотался и добавил: – У нас все отлично. Не беспокойся.

При этом Мюллер заговорщически подмигнул Линде, и та всерьез задумалась, стоит ли ей входить с этим человеком в подъезжавший к ним лифт. Однако при мысли о возвращении в дом, где на ее кровати лежал какой-то незнакомец, а может быть, и сам Дэнни, ее тело охватил озноб.

«Может быть, подождать здесь? – размышляла она. – Или все-таки стоит спуститься в морг, где, конечно же, еще холоднее? Ведь Мюллер говорил, что после аварии с электроснабжением остановились и насосы, подававшие в клинику тепло».

– Гельголанд теперь является землей, идущей в ад[6], если ты понимаешь, о чем я, – сказал Эндер в телефон и для пущего понимания собеседником смысла его не очень удачной шутки еще раз передал сказанное по слогам.

Убедившись, что на другом конце провода оценили его «каламбур», Мюллер заявил:

– Мир здесь проваливается в тартарары, и ни одна собака даже нос на улицу не высовывает. Я мог бы доставить труп в клинику на индийском слоне, и никто ничего не заметил бы, Пауль.

«Пауль Херцфельд, – догадалась Линда. – Больше некому». Подошел лифт, и они вошли в кабину. При этом Эндер следовал впереди, толкая каталку с трупом перед собой. К счастью, белый мешок был непрозрачным, ибо Линде и без того хватало, что под пленкой контуры тела мужчины просматривались достаточно четко.

Тем временем Мюллер продолжал разговор.

– Я сказал леди, что с обрыва сиганул еще один уставший от жизни человек. Что-что? – Эндер покосился на Линду. – Да, она со мной и, если мне будет позволено сказать, то должен признать, что у этой женщины огромные глаза. Они как мужские ноги – такие же большие, влажные и черные. – Его смех оборвался так же внезапно, как и начался. – Нет, я не цитирую Фипса Асмуссена. Это из… Хорошо, хорошо. Я тебя внимательно слушаю. – Последовала длительная пауза, время от времени прерываемая хмыканьем Эндера. Затем он внезапно громко воскликнул: – Ни в коем случае!

Между тем лифт остановился, и двери открылись, давая проход в подвал. При мертвенном свете автоматически включившихся неоновых трубок освещения Эндер принялся, пятясь назад, дергать каталку. В этот момент Линде показалось, что вопреки ее ожиданиям воздух здесь, внизу, был намного теплее, чем наверху, хотя изо рта у нее по-прежнему шел пар.

– Может быть, это и ужасно важно, Пауль, – возобновил разговор Мюллер. – Но ты сказал, что я должен только быстро доставить тело в морг, и на этом мы квиты.

Они остановились возле окрашенной в светло-зеленый цвет раздвижной двери. Эндер зажал телефон между плечом и подбородком и обеими руками раскрыл ее. Затем они вошли внутрь помещения с низким потолком. По размерам оно напоминало волейбольную площадку и в полумраке могло сойти за кухню какого-нибудь отеля. Здесь были такие же отделанные белым кафелем стены, шкафы из нержавеющей стали и раковины у стены. В общем, все было бы вполне мирно, если бы посреди комнаты не возвышался секционный стол…

– Нет. Ни в коем случае, дружище! – продолжал сотрясать воздух Мюллер. – У меня и без того задница в мыле! С меня достаточно того, что я уже стою здесь, в анатомичке!

Произнося все это, комендант нажал на два больших горевших зловещим светом выключателя рядом с дверью, и на потолке замерцало несколько неоновых огней. Одновременно под потолком заработал и вентилятор.

– Честное слово! Ты требуешь от меня слишком многого! Даже не думай об этом! Я и так сегодня из-за тебя уже прикоснулся к трупу!

Во время столь насыщенной эмоциями тирады Эндер принялся одной рукой дико жестикулировать, а потом, указав на шеренгу холодильников, стоявших у стены справа от него, устало выдохнул:

– Я ненавижу бывать здесь, внизу.

Внезапно он остановился и повернулся к Линде, все еще стоявшей в дверном проеме.

– Эй! Вы кем работаете? – спросил Мюллер.

– Что?

– Вы кто по профессии? Чем зарабатываете себе на хлебушек, Линда?

– Я рисую.

– На стенах? Или вы создаете картины? – продолжал задавать вопросы Эндер, одновременно передавая информацию своему абоненту.

– Комиксы! – ответила она так громко, что ее услышал даже Херцфельд на другом конце телефонной линии.

Выслушав очередной вопрос профессора, Эндер в растерянности почесал в затылке.

– Насчет ее глаз ты не среагировал, а вот руки тебя почему-то заинтересовали! – Он покосился на Линду, а затем сказал: – Пальцы у нее красивые, как у пианистки. Хорошо, да, передаю…

С этими словами Мюллер протянул Линде телефон.

– Что? – удивилась молодая женщина.

– Он хочет поговорить с вами.

Линда брезгливо прижала к уху влажную трубку, покрытую липким потом коменданта, и только через несколько секунд до нее дошло, что явилось причиной столь необычного волнения Мюллера. Херцфельд не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к главному:

– Я узнал, как обстоят дела на самом деле. Вы были правы. Похоже, мне понадобится больше времени, чтобы оказаться у вас на острове.

В это время сзади послышался какой-то шорох. Оказалось, что его издал световой сигнальный аппарат. Между тем профессор произнес:

– Поэтому я вынужден просить вас еще об одном одолжении.

– Чего вы хотите? – спросила Линда, почувствовав, как у нее похолодело в животе.

– Вы должны произвести вскрытие трупа!

Глава 16

Берлин

– Положите мертвеца ногами в направлении стола для органов. Это маленький столик с подвижным подносом над раковиной-мойкой. Рядом располагается душ на гибком шланге. Видите? С его помощью вы можете наполнить раковину водой. Сделайте это. Сделали? А теперь снимите с трупа мешок.

Херцфельд открыл дверь машины еще до того, как Ингольф остановился на парковке возле вокзала. На всем протяжении разговора он строго следил за тем, чтобы не назвать имен и не разгласить информацию, на которую практикант, возможно, мог бы обратить внимание. Все вроде бы у него получилось. Судя по выражению лица, с которым Ингольф прощался с Паулем, стажер-неудачник еле сдерживался, чтобы не показать, как его позабавило то, что безбашенный профессор консультировал своего коллегу по телефону относительно порядка проведения вскрытия. Он определенно подумал, что это относится к прямым служебным обязанностям Херцфельда.

Пауль коротко кивнул на прощание, поскольку на большее у него не было времени. Он и так потратил его слишком много, пока забирал из дома чемодан с инструментами для проведения вскрытия и приспособлениями для осуществления осмотра места преступления. К тому же движение на дорогах практически превратилось в настоящую муку, как это всегда бывает в Берлине, когда идет дождь или падает снег. А в этот день, как назло, имело место и то и другое. На городской электричке добираться было бы намного быстрее, хотя и не так комфортно, как в машине Ингольфа, который отвез профессора сначала домой, а потом на центральный вокзал.

– Наденьте перчатки, лучше с утолщениями, и резиновый фартук. Эндер знает, где лежит все необходимое. Пусть он даст вам два ножа для органов, но не скальпель, который из-за отсутствия у вас практики сломается слишком быстро. К тому же вы можете и сами пораниться. Вам понадобится длинный пинцет, а также ножницы, с помощью которых вы сможете разрезать одежду мертвеца. Тело должно быть абсолютно голым.

Между тем людские потоки устремлялись мимо Херцфельда в главный вестибюль железнодорожного вокзала.

– Подождите, профессор! Не так быстро, а то у меня складывается впечатление, что вам нравится сложившаяся ситуация!

Херцфельд ясно представил себе движения рук Линды, которыми она сопровождала свою тираду. Он пропустил женщину с двумя детьми, пытавшуюся пробиться сквозь толпу в противоположном направлении. Стеклянные поворотные двери, которые вели в зал прибытия, были безнадежно забиты. Пауль со своим следственным чемоданом в руке пристроился с подветренной стороны железобетонного указателя, где, несмотря на сквозняк, все же можно было говорить.

– Нет, если честно, Линда, эта ситуация мне вовсе не нравится, – ответил профессор, размышляя, стоит ли ему полностью довериться совершенно незнакомому человеку.

Как бы то ни было, он и так уже наговорил много лишнего, приняв Линду за похитителя во время ее первого звонка. Однако в сделанном ему Ханной предупреждении речь шла только о том, чтобы Херцфельд не привлекал официальные инстанции. Исходя из этого, Пауль и решил рискнуть:

– Сегодня утром в голове изуродованного трупа мною было найдено сообщение, касавшееся моей дочери. Когда я позвонил по указанному в нем телефону, сработал автоответчик с записью крика Ханны о помощи. – Далее профессор кратко изложил содержание записи и подчеркнул: – Она заклинала меня никому ничего не говорить, и, посвящая вас в это дело, я подвергаю опасности ее жизнь. – «Я доверяюсь человеку, которого даже не знаю!» – пронеслось в голове у Пауля, но вслух он сказал: – Однако у меня нет выбора!

В этот момент Херцфельд увидел дверь аварийного выхода, на которую толпа не обращала внимания, и проскользнул через нее в главный зал. Затем он принялся искать на табло подходящий поезд и подумал сначала, что произошел какой-то технический сбой, поскольку перед информационным табло стояло много жестикулировавших людей. У профессора появилось недоброе предчувствие.

– Я правильно поняла? – услышал он голос Линды. – Вашу дочь похитили, и поэтому мне придется выпотрошить этого мужчину, поскольку вы предполагаете найти в нем дальнейшие указания по ее поиску?

– Верно.

Херцфельд выбрался из толпы пассажиров перед табло с расписанием. Одни комментировали происходящее с негодованием, а другие с покорностью обреченных – за исключением городских электричек все поезда были отменены.

– Линда! Послушайте! – понизив голос, проговорил профессор.

Сделал он это не случайно, поскольку два коммивояжера прошли так близко, что чуть было не прокатили колеса своих сумок прямо по его ногам.

– Я знаю, что требую от вас чересчур многого, но мы теряем драгоценное время. Дело в том, что Ханна – астматик. Если у нее закончился спрей, то жить ей осталось всего несколько часов. Однако мне сдается, что главная опасность, которой она подвергается, заключается не в этом. Кроме того, речь идет не только о моей дочери.

– О ком же еще?

– Найдено уже два трупа. Следовательно, мы имеем дело с серийным убийцей. А что, если он все еще на острове и не закончил свою серию?

В мобильнике повисло напряженное молчание, и Пауль буквально почувствовал, какие мысли пронеслись в голове молодой женщины на другом конце телефонной линии. Ни разу даже ее не увидев, он сразу проникся к ней симпатией и был твердо убежден в том, что в лице Линды имеет дело именно с таким человеком, который поступает, опираясь больше на чувства, нежели на доводы разума. Ее поступки, которые она для него уже совершила, лишний раз доказывали, что такие люди всегда готовы прийти на помощь, поскольку обладают по-настоящему большим сердцем. И к этому сердцу Херцфельд сейчас и апеллировал:

– Пожалуйста, помогите мне.

– Эндер думает, что этот человек покончил с собой, – неуверенно возразила Линда.

– Он ошибается. В послании Ханны ясно сказано, что у Эрика я найду другие указания. А теперь подумайте сами – внезапно его находят мертвым на берегу, и в его борсетке мобильник Ханны, чей номер сегодня был обнаружен мною в голове изуродованного женского трупа. Нужно ли мне продолжать, или этого достаточно?

В разговоре возникла еще одна, более длительная пауза. Наконец Линда с глубоким вздохом произнесла:

– Вот уже много лет я вегетарианка и не могу припомнить, когда в последний раз резала мясо, а теперь…

– Не волнуйтесь! Я буду лично направлять ваши действия шаг за шагом, хорошо? Алло, Линда?

Ответа не последовало, и Херцфельд посмотрел на свой телефон.

Проклятье!

Дисплей был темным – аккумулятор мобильника в который раз сдох без всякого предупреждения. И почему только он позволил всучить себе этот смартфон, настоящий телефон-пройдоха[7], аккумулятор которого выдерживал всего несколько часов, поскольку большая часть его заряда шла на питание тех функций, которыми профессор ни разу не воспользовался.

«Ну зачем мне этот Фейсбук, скайп и прочая дребедень?» – со злостью подумал Херцфельд, переложил чемодан в другую руку и поспешил через служебный вход обратно на холодную улицу.

Вращающуюся дверь окончательно заклинило, и она больше не двигалась ни на миллиметр. На привокзальной площади также творилось что-то невообразимое. Приезжавшие транспортные средства мешали проходу отъезжавших пассажиров, и их моментально скопилось великое множество. Ситуацию к тому же осложнял неправильно припаркованный автомобиль, который блокировал выезд со стоянки такси. Недовольные водители сигналили, создавая настоящую какофонию из частых автомобильных гудков. К великому удивлению Пауля, нарушителем общественного порядка оказался черный внедорожник Ингольфа.

Херцфельд прикрыл глаза ладонью от летевшего в них снега и осмотрелся. Внезапно послышался знакомый голос, и профессор увидел своего практиканта.

– Вот это номер! Профессор! Вы все еще здесь? – воскликнул Ингольф фон Аппен, перебегая через узкую проезжую часть подъездной дороги, отделявшую привокзальную площадь от главного здания вокзала.

При этом он поднял правую руку, в которой держал жареную колбаску, и, как бы сожалея, опустил уголки рта вниз, что придало выражению его лица еще более заносчивое выражение.

– Все поезда отменили! – с досадой махнул рукой Херцфельд. – Электропровода обледенели. Настоящий хаос, и в северном направлении теперь не уедешь.

Проговорив это, профессор краем глаза увидел, как из такси выскочил разъяренный водитель.

– Эй, идиот! Это твоя тележка? – заорал он, обращаясь к Ингольфу.

– Тележка? – ошеломленно переспросил фон Аппен. – Это «Порше Кайен Турбо-С»!

– Я покажу тебе, как блокировать проезд! Сейчас тебе твой «Турбо-С» в задницу засуну! Ты дурак набитый!

Этот человек, который был на две головы меньше, но весил по крайней мере в два раза больше стажера, принялся размахивать руками, сжав кулаки. Не обращая на него внимания, Ингольф откусил от колбаски и вновь повернулся к Херцфельду:

– Это, конечно, не мое дело, но то, что мне довелось услышать во время вашего разговора по телефону, поневоле наводит на некоторые мысли. – Ингольф проглотил кусок и добавил: – Вы ведь не больны? Или все же…

– Нет, я не болен.

Тут возле практиканта возник таксист и закричал:

– Эй, пидер! Ты оглох, что ли?

Вблизи таксист производил еще более отталкивающее впечатление, чем ранее. Вытекшие изо рта слюни повисли на его бородке, делая похожим на бульдога.

– А ну вали отсюда! Да побыстрее! – продолжал наступать он на фон Аппена.

В ответ Ингольф, не оборачиваясь в сторону таксиста, властно вскинул руку, словно король, призывающий с балкона своих подданных к молчанию. Глядя на свирепое выражение лица разъяренного водителя, Пауль каждую секунду ожидал, что тот нанесет фон Аппену первый удар.

– А тот вопрос, который вы должны были решить в Гельголанде, он все еще важен для вас? – по-прежнему не обращая внимания на таксиста, спросил Ингольф профессора.

– Жизненно важен.

В ответ Ингольф медленно кивнул, а затем повернулся к таксисту, который уже протянул к нему руку.

– Мы сейчас уедем, – спокойно произнес практикант.

– Что значит «сейчас», ты, разряженная обезьяна? Сейчас я собью с тебя твои фирменные очочки, студентик, если ты немедленно отсюда не исчезнешь!

В ответ Ингольф лишь улыбнулся, сунул руку в карман своего пальто, вытащил туго набитый кошелек и достал из него несколько купюр.

– Надеюсь, это немного охладит твое нетерпение? – спросил фон Аппен.

Таксист ошарашенно уставился сначала на Херцфельда, затем на Ингольфа и только потом схватил купюры, которые стажер сунул ему под нос.

– Положи сверху еще один полтинник, и я сам принесу тебе жареную колбаску, – ухмыльнулся водила.

– Не нужно, но спасибо за предложение, – спокойно произнес Ингольф и, повернувшись к Херцфельду, заговорщически подмигнул и указал рукой на вход в вокзал: – Предлагаю запастись провиантом и теплыми пледами. При такой погоде нам может стать очень неуютно, если на автостраде мы застрянем в пробке.

Глава 17

Гельголанд

– Дальше не идет, – сказала Линда, зажав язычок застежки-молнии между большим и указательным пальцем.

У нее никак не получалось открыть мешок для переноски трупов. До этого Эндер взвалил мертвеца на секционный стол и, следуя инструкциям Херцфельда, принес необходимые инструменты и вспомогательные средства. Большая часть из них находилась в специальных ящиках прямо здесь, в прозекторской, а вот для того, чтобы принести рабочую одежду, ему пришлось ненадолго оставить молодую женщину одну. Вернулся он с тяжелым резиновым фартуком, надев который Линда почувствовала себя мясником на скотобойне.

Для себя Мюллер защитную одежду не принес. Он не стал надевать ни накидку, ни перчатки, как бы демонстрируя свое нежелание принимать участие в предстоящей операции, и старался держаться как можно дальше, прислонившись к небольшому столику возле раздвижной двери в коридор.

– Готовы приступить к внешнему осмотру трупа? – раздался в морге громкий голос Херцфельда, которому удалось-таки раздобыть зарядку для своего мобильника.

В свою очередь Эндер включил громкую связь на своем телефоне и прикрепил его вместе с поясным чехлом к крючку на рабочей лампе над секционным столом так, что аппарат, болтаясь перед носом Линды, стал походить на микрофон рефери на ринге.

«Рассматривай это просто как приобретение нового опыта, который поможет тебе, наконец, сделать более реалистичными сцены насилия в твоем комиксе», – пыталась обмануть себя Линда.

Однако с ужасающей ясностью она все же осознавала, что в ближайшее время ей в первый раз в жизни придется осмотреть труп в непосредственной близости, а не издали, как на берегу накануне. Тогда ветер и бушующие морские волны создавали определенную дистанцию до тела, и к тому же она была ошеломлена самим фактом страшной находки. Но здесь все было совсем иначе. Все происходило под заглушающими звуки толстыми сводами подвала и при ярком неоновом свете, заливавшем облицованное плиткой пространство. Теперь, когда она откроет мешок и взглянет в лицо покойника, это произойдет без прикрас, можно даже сказать, в более интимной обстановке.

И гораздо ужаснее!

Линда поневоле задумалась над вопросом: почему в мире, в котором ежедневно умирают люди, человек так редко сталкивается со смертью? Однако задав себе такой вопрос, она тотчас же поняла, что пытается всего лишь оттянуть неизбежное. При этом у нее оставался выбор: либо отказаться, либо поверить находившемуся на другом конце телефонной линии отчаявшемуся отцу, утверждающему, что жизнь его дочери целиком и полностью зависит от ее готовности оказать ему помощь.

«И может быть, Ханна не единственная, кто сейчас находится в опасности, в том числе и на острове», – подумала она, пытаясь отогнать от себя воспоминания о влажном полотенце в ванной комнате и запахе Дэнни, исходившем от ее кровати.

Мертвый Эрик, труп женщины в Берлине и Дэнни. Каким-то образом все они должны были быть связаны между собой. Просто сейчас она не могла понять, как именно.

– Я всего лишь взгляну на парня! – воскликнула Линда и потянула замок молнии на мешке, которая проходила вдоль всего тела, как запор на чемодане.

Когда мешок разделился на две половинки, она одним движением сорвала верхнюю и закрыла глаза, что стало большой ошибкой. От этого ее органы чувств стали еще более восприимчивыми к внешним раздражителям.

– Великий боже! – закашлялся Эндер.

Она открыла глаза и отметила про себя, что вид тела оказался более терпимым, чем ей представлялось. Чего, однако, нельзя было сказать о вони. На первый взгляд мертвец походил на какую-то нереальную, но вместе с тем хорошо выполненную восковую фигуру. Бездушную и искусственную, которую нечего было бояться.

Избегая смотреть мертвому в лицо, Линда бросила взгляд на его ноги и оторопела: на нем не было обуви!

Ногти на ногах у мужчины были плохо подстрижены, а на больших пальцах оказались вросшими. На покойнике были широкие вельветовые брюки с закатанными до колен штанинами.

«Тонкие, как спички, – отметила про себя Линда, глядя на тощие и густо заросшие волосами голени, и поневоле задумалась: – Как могли при жизни такие куриные ножки носить на себе огромное туловище умершего?»

Обращал на себя внимание и огромный живот. Газы, образовавшиеся при трупном разложении, конечно, сыграли определенную роль, но она не была уверена в том, что это являлось единственной причиной такого неестественно большого брюха. Кроме футболки с надписью «Эрик», на покойнике ничего другого не оказалось – ни свитера, ни куртки, ни какой-либо другой зимней одежды.

Наконец Линда заставила себя взглянуть на лицо мертвеца и облегченно вздохнула, поскольку глаза у трупа оказались закрытыми. А вот между губами, наоборот, оставалась небольшая щелочка, придававшая одутловатому лицу выражение, походившее на некоторое изумление. Два верхних пожелтевших от никотина резца были обнажены.

– Пожалуйста, опишите мне все, что вы видите, – потребовал Херцфельд.

Услышав его слова, Линда обрадовалась, что он не попросил ее охарактеризовать запах трупа, поскольку сделать это было бы немного сложнее. Из всех неприятных запахов он оказался самым худшим из всех, какие ей когда-либо приходилось вдыхать. При этом исходившее от трупа зловоние давило не так интенсивно и воздействовало не столь гнетуще, как вонь от засорившегося общественного туалета в разгар лета. Тем не менее этот запах проникал повсюду и казался каким-то сладковатым.

Запах состоял из двух компонентов, которые не сочетались друг с другом, как будто кто-то распылил дешевый освежитель воздуха в часто посещаемом туалете бензоколонки.

Линда пыталась дышать через рот, но ее желудок так и грозил взбунтоваться. Запинаясь, она принялась излагать свои первые впечатления.

– Покойный не показался вам знакомым? – спросил Херцфельд, когда она закончила свое описание.

– Нет. Я никогда раньше его не видела.

Обычно принято считать, что собаки похожи на своих хозяев. Если такое утверждение соответствует действительности, то человеку, лежавшему на секционном столе, должен был принадлежать какой-нибудь сенбернар. Покойник имел квадратный череп, густые, похожие на шерсть волосы и бесформенный нос с забитыми песком ноздрями.

Линде трудно было определить, являлся ли умерший ранее любящим отцом семейства или нелюдимым холостяком, предпочитал ли при жизни слушать по радио классическую или рок-музыку и какой партии на выборах он отдавал предпочтение. Руки у него были мозолистыми и грубыми, а ногти на больших пальцах величиной напоминали почтовые марки. Все указывало на то, что он занимался физическим трудом.

Виски были обриты, а светло-коричневые волосы на затылке коротко подстрижены – мужчина недавно посещал парикмахера. Однако все это практически не давало никакой информации о самом человеке. Ясно было одно: покойник не занимался спортом, любил много и вкусно поесть, о чем ясно говорили его двойной подбородок и тучное тело.

– Мне нужна полная картина, – сказал внимательно слушавший Линду Херцфельд. – Это значит, что вы должны вытащить труп из мешка.

– Он весит по меньшей мере сто двадцать килограммов. Это невозможно.

– Эндер все еще рядом?

– Да. Я здесь, – ответил комендант, по-прежнему находившийся возле двери. – Но не очень близко.

– Не неси чепухи и давай помоги! Или ты собираешься стоять, как какой-нибудь слабак?

– Ты же знаешь, что я не переношу крови! – заявил Эндер, сделав, однако, движение по направлению к секционному столу.

Видимо, слова Херцфельда задели Мюллера, игравшего по жизни роль настоящего мачо, за живое.

– Тебе и надо-то всего лишь перевернуть труп на бок, чтобы Линда смогла вытащить из-под него мешок, – подзадорил коменданта профессор.

– Будешь должен, старик, – откликнулся Мюллер.

С этими словами Эндер схватил такую же пару резиновых перчаток, какие были надеты на Линде и которые на вид мало чем отличались от обычных перчаток для мытья посуды.

– Фу, ну и запах! – с отвращением воскликнул Мюллер, наклонившись над секционным столом.

Произнеся это, он немедленно отвернулся.

– Что случилось? – поинтересовался Херцфельд.

– Мне кажется, что ваш друг сейчас блеванет, – ответила Линда.

В этот момент комендант снова повернулся к столу.

– Проклятье! – сдавленно выдохнул он, указывая рукой на труп. – Я вовсе не собирался блевать. Однако он воняет хуже, чем скунс.

Тело определенно начало разлагаться еще на морском берегу, но сильный ветер уносил запах. Теперь же распространению вони ничто не мешало. Поэтому прошло еще некоторое время, пока Эндер собрался с духом, и наступил тот самый момент, которого Линда так боялась с самого начала, когда только-только появилась в морге, – раньше, у моря, ей не пришлось дотрагиваться до покойника. Теперь же этого было не избежать!

Глава 18

На ощупь рука мертвеца оказалась холодной и влажной. К тому же она была тяжелее, чем Линда предполагала. Толстые перчатки, конечно, не давали что-либо почувствовать, однако это не помешало ее воображению рисовать бесчисленные картины.

На какой-то миг ей даже показалось, что она покинула реальность и очутилась в прошлом, когда была еще маленькой девочкой и помогала маме готовить жаркое к рождественскому столу. Линда отчетливо вспомнила, как тогда она засунула свой указательный палец под кожу наполовину размороженного бедра индейки, ни в коей мере не догадываясь, что подобные ощущения ничем не отличаются от тех, которые возникают при прикосновении к человеческому трупу.

– Вы должны, взяв покойника за правую руку, перетащить тело с каталки влево на секционный стол, – посоветовал Херцфельд.

И действительно у них все получилось. Правда, Эндер, стоявший у другого конца стола и поддерживавший туловище за плечо, чтобы перевернуть тело на бок, при этом крепко зажмурился. Но так было даже лучше, поскольку Мюллер не увидел, как подгнивший и пропитанный водой верхний слой кожи при его прикосновении с треском отделился от тела мертвеца и приклеился к перчатке, словно сморщенная бутербродная бумага.

У Линды к горлу подступила тошнота, но ей удалось сдержать рвотный позыв и сконцентрировать свое внимание на том, чтобы придать устойчивость массивному телу Эрика, лежавшему теперь на боку. Вместе с комендантом, открывшим наконец глаза, ей удалось быстрыми движениями вытащить из-под покойника нижнюю часть грубого пластикового мешка так, чтобы не опрокинуть труп на спину или на живот. Затем она швырнула пластик на кафельный пол к валявшейся возле секционного стола второй половине этой своеобразной упаковки.

– Теперь что? – с омерзением рассматривая свои перчатки, спросил Эндер, позволивший мертвецу снова соскользнуть на спину.

– Снимите с него футболку и штаны, – скомандовал Херцфельд.

– Что? Нет, только не это! Ни в коем случае! – запротестовала Линда.

Эндер, как бы защищаясь, тоже замотал головой и сделал шаг назад.

– Мы уже говорили об этом, Линда, – донесся из телефона голос Херцфельда. – Тело должно быть голым.

– Да, мы говорили об этом, профессор, а также и о том, что вы, должно быть, сошли с ума, – покачав головой, заявила она. – Я сказала, что только посмотрю на него со стороны.

– И как вы себе это представляете, если он до сих пор одет? – тяжело вздохнул профессор. – Ведь если на теле имеются повреждения, то под одеждой вы их просто не увидите. Все ваши действия приобретут смысл только тогда, когда покойник будет раздет.

В это время в телефоне к речи профессора примешался какой-то посторонний звук, и Линде показалось, что она слышит женский голос, напоминавший тот, что произносит указания при работе автомобильной навигационной системы. Однако она не была уверена в этом. Одновременно молодая женщина почувствовала, что ее рот наполнился слюной. При обычных обстоятельствах Линда ее просто бы проглотила, но сейчас художницу обуял страх из-за того, что слюна могла пропитаться трупным запахом, который, как ей казалось, проник даже в ее мозг.

«Хорошо еще, что мой мобильник здесь в подвале не работает, – подумала она, пристраивая ножницы к нижнему краю футболки Эрика. – Не знаю, что бы я сказала Клеменсу, если бы он позвонил. Ну не говорить же ему так: «Все очень плохо, братец. Помнишь про покойника, которого я бросила лежать на берегу? Жизнь действительно иногда преподносит нам сюрпризы. Представь себе, я стою сейчас с неким турком в морге и провожу вскрытие трупа. Причем моими действиями управляют дистанционно. Как только мы вскроем грудную клетку, я тебе перезвоню…»

Линда разрезала футболку по центру между буквами «Р» и «И» в надписи «Эрик», и под тканью показался серовато-зеленый вздувшийся живот, напоминавший сардельку, вылезшую из своей оболочки. В отличие от ног верхняя часть туловища у мужчины не была столь волосатой. Широкие, с ладонь, растяжки кожи, или так называемые стрии, начинались всего в нескольких сантиметрах от пупка и походили на плетение рубца, простиравшегося от одного края брюха до другого.

«И почему у мужчин не бывает целлюлита?» – подумала она и посмотрела на Эндера, лицо которого приобрело такой же землистый оттенок, как и у трупа.

– Нет, никакого пирсинга или татуировки не наблюдается, – ответила Линда на вопрос Херцфельда на предмет наличия особых примет. – Есть только небольшой шрам под левым соском на груди. Внешне он напоминает след, который раньше на плече оставляли пистолеты для прививки. Вы понимаете, о чем я говорю?

В телефоне вновь послышался женский голос, происхождение которого уже не оставляло сомнений, так как он рекомендовал профессору воспользоваться съездом с дороги.

– А как выглядит лобковая область?

– Вы сейчас серьезно?

– Линда, вы думаете, я шучу? Поверьте, мне бы и в голову не пришло попросить вас, если бы это не было так необходимо.

– Я скорее позволил бы забить себе гвоздь в колено, чем отважился посмотреть, – заявил Эндер, стоявший позади Линды.

Его замечание, вероятно, было рассчитано на то, чтобы оказать ей эмоциональную поддержку, но произвело противоположный эффект. Линда понимала, что поступает по-детски, но ей не хотелось показать, что ею владеет такой же страх, какой испытывал комендант. Поэтому она сделала над собой усилие и заставила себя расстегнуть пряжку на ремне покойного, а затем и пуговицы на его штанах. Когда же показался край белых боксеров, она просто разорвала планку с пуговицами.

«Прямо как при несчастном случае, – подумала она. – Все здесь напоминает несчастный случай и ту ситуацию, когда вы хотите проехать мимо и не смотреть, но все равно это делаете».

– У мужчины перед смертью, очевидно, было недержание мочи, – глухо произнесла Линда, увидев темно-желтое пятно в промежности.

Она замолчала, а сама подумала:

«Боже! Что я несу? Почему не называю вещи своими именами? Какое недержание мочи? Он просто обоссался».

– Это нормально, – закашлявшись, проговорил Херцфельд. – Лучше разрежьте брюки ножницами. Так вам легче будет снять с него одежду.

«Хороший совет, – подумала Линда. – По крайней мере, мне не придется дотрагиваться до Эрика».

Ножницы легко скользили, разрезая ткань, но в двух или трех местах она слегка повредила кожу на бедре покойника. Однако Линда скрыла это, точно школьница, боящаяся признаться учителю в допущенной ошибке. Наконец ей удалось справиться с задачей, удалив таким же образом и трусы. Затем она двумя руками вытащила остатки ткани из-под трупа. Теперь тело на секционном столе лежало абсолютно голым.

– Есть что-нибудь необычное? – поинтересовался Херцфельд.

«Что вы ищете, господин сумасшедший? Пирсинг на мочеиспускательном канале? Кольцо на мошонке? Или татуировку на головке члена? Тогда мне, к сожалению, придется вас разочаровать», – подумала Линда.

Она на мгновение застыла, чтобы справиться с охватившим ее гневом, а потом слегка дрожащим голосом произнесла:

– Нет.

По какой-то непонятной причине, увидев обрезанный половой член, лежавший как в гнезде под плотными лобковыми волосами, она почувствовала себя униженной.

– У него ноги раздвинуты?

– Да, немного. А это важно?

– Да, важно. Потому что вам придется осмотреть его анальное отверстие, чтобы…

– Стоп! Нет, нет и еще раз нет! – воскликнула Линда и, истерически рассмеявшись, отошла от секционного стола.

Она покачала головой.

– Ни в коем случае!

– Успокойтесь, хорошо? Успокоились? А теперь послушайте меня внимательно. Я понимаю, насколько это трудно для вас. Поэтому на данный момент мне будет достаточно только одного вашего взгляда. Договорились? А сейчас скажите, не замечаете ли вы чего-нибудь необычного, когда смотрите ему между ног?

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Это и значит «нет». У него нет ни стрелы, ни топора в заднице! – громко выкрикнула Линда, выплескивая накопившееся у нее напряжение в окружавшее пространство.

На другом конце телефонной линии на какое-то время воцарилась тишина. Не слышен был даже шум дороги. Затем снова послышался голос Херцфельда:

– Хорошо. Для начала этого должно хватить.

– Для начала? – ошарашенно повторила Линда и обернулась к Эндеру, ища у него поддержки.

Однако тот только пожал плечами, всем своим видом говоря: «А я-то что могу?»

– Теперь возьмите пинцет и с его помощью выверните веки наружу, – потребовал Херцфельд.

– Простите? Что сделать?

– Просто подлезьте под веки и выверните их наружу так, как будто наматываете спагетти.

– Да поняла я, поняла. Вот только вопрос: зачем это нужно, доктор Франкенштейн?

Тыльной стороной руки Линда вытерла со лба выступившие капельки пота, и от прикосновения резиновой перчатки ее шрам от ожога кислотой загорелся, словно по нему прошлись наждаком.

– Точечные кровоизлияния могут указать на насильственную смерть от удушья. А по-другому это проверить нельзя. Пожалуйста, Линда, посмотрите как можно внимательнее.

«Прекрасно. В этом есть хоть какой-то смысл», – подумала она.

Радуясь, что больше не нужно проверять брюшную полость, молодая женщина взяла пинцет. Она старалась действовать как можно осторожнее, чтобы не повредить глаз трупа. Однако когда принялась выворачивать веки мертвеца, Эндер застонал так, как будто инструмент ворочался внутри него самого.

– Ему не больно, – громко сказала она, чтобы успокоить саму себя. – Мертвые не чувствуют боли.

Тем не менее Линда вздрогнула, словно от разряда электрического тока, когда пинцет выскользнул и вонзился прямо в белок глаза.

– Да, вижу маленькие темно-красные точки. Примерно как на голубином яйце.

Херцфельд воспринял ее сообщение громким хмыканьем, а затем поинтересовался, есть ли у трупа видимые повреждения шеи.

– Нет. Такого не наблюдается.

– А что с кожей на голове? Вы что-нибудь заметили? – спросил профессор.

– В волосах у него песок, но крови или кровоподтеков не видно, если вы это имели в виду.

– Хорошо. Тогда обойдемся без обычно принятого в таких случаях бритья головы и сразу перейдем к полости головы. Посмотрите, нет ли рядом с вами деревянного или металлического клина, который можно было бы подложить под спину трупа?

Линда повернулась к Эндеру и вопросительно посмотрела на него, но тот только пожал плечами.

Отличный помощник.

– Вроде нет, – ответила Линда.

– Ладно, обойдемся и так. Пожалуйста, запрокиньте голову как можно дальше и откройте ротовую полость.

– Сколько раз вам повторять? Я не буду резать этого мужчину.

В ответ Херцфельд раздраженно прищелкнул языком и произнес:

– Возможно, вам этого делать и не понадобится. Для начала будет достаточно, если вы разожмете ему челюсти пальцами.

«Я, должно быть, сошла с ума», – в который раз с момента начала проведения вскрытия сказала себе Линда, водя рукой надо ртом мертвеца.

При этом ее вытянутые пальцы находились всего в каком-то сантиметре от фиолетовых губ покойника.

– Нет, я точно сошла с ума, – уже вслух произнесла она.

– Вовсе нет! Мы проводим обычный наружный осмотр трупа. Шаг за шагом. Точно так же, как мы это делали бы и у меня в институте. Только так я могу быть уверенным, что ничего не упущено.

– Вам поможет то, что у него зубной протез? – спросила Линда, все больше удивляясь самой себе.

Ей во многом помогало самовнушение в том, что она будто бы проходит курсы по оказанию первой помощи и вот-вот начнет тренироваться в искусстве оживления на обыкновенной кукле. В результате удалось преодолеть отвращение даже тогда, когда она пальцами разжимала покойнику челюсти. Раздался тихий звук наподобие щелчка, и протез отделился от мягкого нёба, а когда Линда стала его вытаскивать, чтобы положить на стол для органов, за ним потянулась толстая слизистая нить. Ей уже начало казаться, что худшее осталось позади, но тут она совершила большую ошибку, еще раз внимательно осмотрев рот.

– Там чего-то не хватает, – простонала молодая женщина, задрожав всем телом.

Она спиной почувствовала, как к ней приблизился Эндер и от испуга шумно втянул в себя воздух.

– Мне нужно выйти, – пробормотал он, после чего до Линды донеслись его удалявшиеся шаги.

– Минуточку… – В голосе Херцфельда послышалось волнение. – Чего именно не хватает? Может быть, нижнечелюстного сустава?

В ответ Линда только покачала головой, а затем во второй раз ввела пинцет в ротовую полость.

– Нет. Кто-то вырезал этому несчастному язык, – сдавленно произнесла она.

Глава 19

– Язык? – повторил за Линдой Херцфельд и задумчиво посмотрел в боковое окно на проносящееся мимо дорожное ограждение.

Было уже темно, когда им удалось выбраться из Берлина возле озера Хайлигензее. Снег не прекращался, и они были вынуждены тащиться по дороге A-24 со скоростью не более восьмидесяти километров в час.

«Может быть, отсутствие языка и есть искомое указание?» – размышлял он.

– А что, если этот мужчина проглотил его? – послышался в телефоне голос Линды.

– Нет, анатомически такое невозможно.

После того как Ганнибал Лектер в «Молчании ягнят» довел своего соседа по камере Миггса до самоубийства, заставив проглотить свой собственный язык, многие профаны стали считать, что такое действительно возможно. На самом же деле язык в крайнем случае может лишь настолько ослабеть, что появляется риск того, что он начнет сдвигаться назад в глотку, перекрывая таким образом дыхательные пути. Однако и в таком очень редком в медицинской практике случае Линда не могла не увидеть большие мышцы языка.

– Есть ли кровь в полости рта? – уточнил Херцфельд, машинально теребя провод от зарядки, связывавший его мобильник с прикуривателем «порше» Ингольфа.

К счастью, Пауль догадался взять зарядное устройство из дома.

– Да, но только немного. Однако этого оказалось достаточно, чтобы повергнуть Эндера в бегство, – пошутила Линда с юмором висельника.

Херцфельд в задумчивости закусил нижнюю губу.

«Все это не имеет никакого смысла», – подумал он.

Ведь если отсутствие челюстных суставов у трупа женщины должно было затруднить ее опознание, то отрезанный язык у мужчины указывал на то, что убийца в данном случае преследовал другую цель. Небольшое количество крови ясно говорило профессору о том, что языка несчастный лишился уже после наступления смерти. В противном случае крови во рту было бы гораздо больше.

Как все это связано?

Внезапно картинка отрезанного языка сменилась в голове Херцфельда образом его смеющейся дочери, и Пауль нервно замотал головой, чтобы прогнать страшные мысли. Его бросило в жар, он стал обливаться потом и принялся искать в армаде светящихся на приборной панели кнопок выключатель подогрева сидений. При этом профессор спросил, не могла бы Линда отправить ему на телефон фотографию трупа.

Услышав подобную просьбу, Ингольф удивленно поднял брови и одарил Пауля многозначительным взглядом, как бы говоря: «Да, становится все веселее!»

Такое происходило уже не в первый раз с начала их поездки, которая, согласно оповещению навигационной системы, должна была продлиться еще четыре часа и тридцать семь минут. Именно столько времени оставалось ехать до паромной пристани в городе Куксхафен, откуда можно было добраться до Гельголанда. По всему следовало, что практикант прямо-таки горел желанием наконец-то оказаться посвященным в суть происходящего.

Возможно, Ингольф уже сожалел о выказанной им готовности помочь, но тем не менее надеялся, что таким своим поступком сможет загладить казус, произошедший с ним утром. Не случайно фон Аппен несколько раз спрашивал Херцфельда, сможет ли тот после выходных дать ему второй шанс на прохождение практики в морге, приговаривая при этом:

– Тогда я приду с лентой для очков, профессор. Клянусь! Между тем события продолжали развиваться, и на просьбу Пауля выслать ему фотографию трупа Линда ответила:

– У меня в мобильнике нет фотокамеры, да и сотовая связь здесь не работает.

– Что ж, придется довольствоваться постановкой диагноза на основании устных данных, переданных по телефону. Дистанционно, так сказать, – буркнул Херцфельд и, отвечая больше своим мыслям, добавил: – На данный момент.

На мгновение Херцфельду пришлось отвлечься от руководства процессом вскрытия трупа и указать Ингольфу на задние фонари малолитражки, к которой, по мнению Пауля, фон Аппен слишком приблизился. Затем он вернулся к разговору с Линдой.

– Не чувствуете ли вы наличие инородного тела, когда вводите пинцет по направлению к мягкому нёбу? – спросил профессор.

– Нет, не чувствую.

– Понятно.

«В отличие от женского трупа преступник не проник в череп через ротовую полость, чтобы в нем что-нибудь разместить, – принялся размышлять Херцфельд. – Однако отсутствие внешних повреждений головы, при условии, конечно, что Линда их при поверхностном осмотре не пропустила, отнюдь не означает, что злоумышленник не использовал другое место, чтобы сделать отверстие в черепе».

Немного подумав, профессор спросил:

– А что дает осмотр горла? Загляните поглубже!

– Ничего не вижу, ведь рентгеновским зрением я не обладаю.

– Есть ли у вас фонарик?

– У меня есть телефон. Дисплей дает некоторый свет.

– Хорошо. Попробуйте подсветить им. Встаньте непосредственно за головой, упритесь коленями и загляните сверху в открытый рот.

На несколько секунд в телефоне ничего слышно не было, а потом раздался ворчливый голос Линды:

– Боже! Я думала, что это какая-то неудачная шутка, но нет…

В мобильнике стали различаться отдельные ругательства, которые тихо произносила женщина. Тем не менее, судя по всему, она продолжала следовать полученным от Херцфельда указаниям. Внезапно Линда воскликнула:

– Там что-то есть!

– Что именно?

– Не знаю. Точно сказать не могу. Что-то желтое, похожее на пластик. Оно застряло глубоко в горле.

В этот момент Херцфельд почувствовал, как у него забилось сердце, и, стараясь не выдать волнения, скомандовал:

– Хорошо, теперь вытащите находку!

В разговоре возникла пауза, и телефон передал лишь сдавленный стон. В этот момент Ингольф решил обогнать спецмашину, разбрасывавшую по дороге песчано-солевую смесь. В течение нескольких секунд в салоне слышался лишь треск и хруст ударявшихся о кузов «порше» комочков смеси, и только после того, как они миновали этот грузовик, Херцфельд смог разобрать возглас Линды:

– Не получается!

– Что не получается? – переспросил профессор и невольно вжался в кресло автомобиля.

– Эта проклятая штуковина засела слишком прочно, и пинцет постоянно соскальзывает. А если честно, то у меня нет ни малейшего желания постоянно ковыряться во рту у трупа! – В голосе Линды слышалось растущее раздражение и отвращение.

Усилием воли Херцфельд постарался сохранить спокойствие. Пауль отлично понимал, что, весьма вероятно, он в буквальном смысле этого слова находится всего в нескольких сантиметрах от следующего уведомления, спрятанного для него похитителем его дочери. Поэтому профессор постарался произнести как можно спокойнее:

– Я хорошо понимаю ваше отвращение, Линда. Отложите пинцет в сторону. С его помощью вытащить предмет не получится.

В голосе Линды послышалось явное облегчение:

– Вы хотите сказать, что нам надо вас подождать?

– Нет. Я имел в виду, что вам сейчас все же придется разрезать трупу шею.

Глава 20

Гельголанд

– Все говорит о том, что предмет – это капсула. Такая же, как и у первого трупа. Разве вы не хотите узнать, какое сообщение в ней содержится, Линда?

– Нет, не хочу!

Проговорив это, молодая женщина сняла с себя перчатки и бросила их в раковину возле выхода. Эндер оставил дверь приоткрытой, и теперь через эту щель, держа телефон в руке, она проскользнула в коридор.

– Я отключаюсь, – заявила Линда.

– Нет, подождите! Послушайте меня, пожалуйста!

Линда в нерешительности остановилась и оглянулась – от волнения она забыла, в какой стороне от прозекторской находился лифт, справа или слева?

– Вы можете говорить все, что угодно, даже то, что на небесах лучшая в мире ярмарка, но я не буду вонзать нож в тело этого человека!

– Пожалуйста, ответьте мне всего на один вопрос!

– Вы хотите знать, потеряли ли вы рассудок? Что ж, отвечу: без всякого сомнения!

Линда принялась жадно вдыхать воздух, но, как ни странно, трупный запах по-прежнему продолжал ее преследовать и никак не хотел исчезать из носа.

Тут из телефона вновь раздался голос Херцфельда, который спросил:

– А что, если указания, содержащиеся в капсуле, должны привести меня не к трупам, а к живым людям? Может быть, я нашел первое сообщение относительно Эрика слишком поздно? Возможно, мы вовлечены в коварную и одновременно столь же хитроумную игру, и в этом трупе, найденном вами, сокрыто имя очередной жертвы, которую еще можно спасти. Причем в каждую секунду, которую мы с вами теряем в пустых спорах, шансы на спасение уменьшаются. Неужели вы допустите, чтобы мы опоздали?

– Все это только ваши предположения, – ответила Линда, подходя к лифту.

– Желтая пластиковая капсула в шее этого мужчины – это не предположение. Она реальна. Конечно, сейчас вы можете отказаться и просто ждать, пока я приеду. Но есть и другой вариант: мы используем выпавший нам шанс, выиграем время, которое неумолимо уходит, и, возможно, успеем спасти чью-то жизнь.

В ответ Линда рассмеялась и нажала на кнопку лифта.

– Это какой-то абсурд. Прекратите обманывать меня, профессор.

– Что вы имеете в виду?

– Речь идет не о каких-то неизвестных жертвах. До них вам нет никакого дела! Вы заботитесь только о своей дочери!

Херцфельд какое-то время молчал, а когда ответил, Линде показалось, что голос профессора дрожит. Однако это могло быть связано и с тряской на дороге, наложившейся на его вопрос:

– У вас есть дети?

– Мне двадцать четыре, – ответила она таким голосом, в котором ясно читалось: «Не дай бог!»

– Но вы хотите их иметь?

– Когда найдется подходящий жених, – фыркнула она в трубку, а про себя подумала: «А что, если такой никогда не подвернется?»

Линда еще раз задала себе вопрос Херцфельда и потом ответила:

– Да, я люблю детей. Я и сама еще, если разобраться, настоящий ребенок. Будь по-другому, стала бы я рисовать комиксы?

– Отлично. Выходит, вы все же подумываете над тем, чтобы стать матерью. Конечно, материнское чувство вам еще не знакомо, но некоторая предрасположенность все же имеется. Я прав?

В этот момент лифт пришел в движение и, судя по световому табло, начал спускаться со второго этажа.

– Я догадываюсь, профессор, куда вы клоните, и на вашем месте, если бы у меня похитили дочь, поступала бы точно так же. Тем не менее вы настоящий засранец, поскольку принуждаете меня резать человека.

– Линда?

– Да, – отозвалась она, задаваясь вопросом, какой следующий неубедительный довод Херцфельд приведет, чтобы попытаться уговорить ее вернуться в прозекторскую.

Линда ожидала чего угодно, но только не того, что профессор рассмеется в ответ и скажет:

– Если уж я вынужден терпеть, когда меня обзывают засранцем, то давайте хотя бы перейдем на «ты».

Ее хохот гулко отразился от стен подвального коридора. Однако он не принес с собой того облегчения, какого бы ей хотелось. Но все же это сняло с нее часть напряжения, в котором она находилась в последние минуты. В этот момент дверь лифта открылась, и смех Линды мгновенно трансформировался в протяжный душераздирающий крик.

Глава 21

В аду

Как долго он отсутствовал? Измученная девушка больше не ощущала течения времени, не понимала, сошла ли она с ума или нет. Несчастная не помнила ни своего имени, ни фамилии, ни обстоятельств похищения.

«Я не так выразился. Понаслаждайся тем временем, которое у тебя еще осталось», – порекомендовал ей этот зверь в человеческом обличье, прежде чем освободить от оков и оставить одну в застенке какого-то подвала. Не понимала она и смысла оброненной им фразы: «Я оставлю тебя на некоторое время». Возможно, он поступил так умышленно, чтобы заставить ее каждую секунду бояться его возвращения.

Ему удалось поменять кожаные оковы на те ужасные картины, которые теперь теснились в ее голове: изуродованные женщины, кровоточащие половые органы и ржавые инструменты для обрезания.

«Как давно это было? – силилась вспомнить несчастная девушка. – Как долго я пролежала на металлических нарах, пытаясь справиться со своей болью при каждом вздохе? Так, как научил меня папа, когда мы вместе с ним занимались йогой, и у меня начинало колоть в боку. Сколько прошло часов? А может быть, дней? Мой мучитель явно тянет время, чтобы до конца насладиться предвкушением того, что сотворит со мной в следующий раз».

«Независимо от того, какой метод я изберу, ясно только одно: ты это не переживешь», – сказал он тогда.

Первое время после его ухода она почти не двигалась. И делала это непреднамеренно – просто у нее постоянно дрожали ноги и мышцы живота. Она даже не отваживалась потрогать себя между ног, ведь от одной только мысли об этом все ее тело охватывала нестерпимая боль. Кроме того, ее воротило от мысли, что этот сумасшедший мог снова распалить свою похоть при виде того, как она встает и идет к раковине у стены, чтобы хотя бы смыть кровь со своих бедер.

«Интересно, она все еще течет? – думала девушка. – Или мне это только кажется из-за того, что я постоянно ощущаю привкус крови у себя во рту?»

Она была уверена, что не одолеет даже трех шагов, отделявших нары от раковины. Бедняжка считала, что видеокамера, постоянно светившая красным глазком, запечатлеет в таком случае лишь ее падение в этом узилище.

Свой застенок она называла узилищем из-за того, что голые бетонные стены в нем были темно-серого цвета и освещались одной яркой лампочкой, вкрученной в патрон, свободно болтавшийся на крюке для мяса под потолком. Однажды, после ухода своего мучителя, девушка осмелилась поднять голову, но у нее сразу же потемнело в глазах. Теперь она попыталась сделать это снова. И как в первый раз, к горлу подступила тошнота, но переносить ее оказалось легче, чем раньше, а это могло свидетельствовать только о том, что прошло уже достаточно много времени.

Достаточно много времени?

Она сжала зубы, но все равно вскрикнула от боли, когда встала на обе ноги. При этом ей показалось, что ноги у нее вообще отсутствовали. Во всяком случае, она их не чувствовала. Ей пришлось встать на колени, чтобы не упасть, и ползти на четвереньках, как младенцу.

От пола воняло пылью и нечистотами, возможно ее собственными, и она стонала при каждом малейшем усилии продвинуться вперед, напоминавшем движение краба и оставлявшем новые ссадины на ее коленках.

«Боже! Не дай ему вернуться прямо сейчас!» – мысленно умоляла она.

Одна мысль о том, что ее мучитель может войти, увидеть ее ползущей на четвереньках, словно собака, и сексуально возбудиться от этого, заставляла несчастную двигаться быстрее.

Двигаться, но куда?

Она хотела осмотреться в своем узилище, но потеряла равновесие и, упав на бок с той стороны, где были сломаны ребра, вскрикнула. Как ни странно, девушка помнила почти все подробности изнасилований, но начисто забыла, как получила травмы грудной клетки. Поэтому предположила, что они возникли при ее похищении.

Когда резкая боль немного утихла и девушка вытерла хлынувшие из глаз слезы, она поняла, что ползла в неправильном направлении. Ведь ее до сих пор постоянно тянуло к выходу, хотя бедняжка и слышала, как ее мучитель несколько раз поворачивал ключ в замке толстой противопожарной двери.

Потом она посмотрела в сторону своих нар, подумав при этом, что они являются ее смертным одром, и впервые увидела картонную коробку, стоявшую прямо под изголовьем.

Что там может быть?

Надежда вспыхнула в ней, но даже это чувство причинило боль, правда не столь сильную, как движения по голому бетонному полу по пути назад. Несчастной поневоле вспомнился отрывок из когда-то прочитанной книги о том, что «надежда является не чем иным, как осколком в ноге, приносящим боль до тех пор, пока его наконец-то не вытащат». Осознавала она и то, что в коробке вряд ли будет лежать ключ к свободе.

«Или все-таки такое возможно? – засомневалась девушка. – В конце концов, он ведь снял с меня оковы».

Бедняжка надеялась увидеть в коробке одежду, может быть, бутылку воды и какую-нибудь еду.

«Даже приговоренным к смерти палач дает поесть», – думала она.

Вместе с надеждой к ней вернулось чувство голода, жажды и вообще все те ощущения, которым не было места тогда, когда ее мир состоял только из боли.

Кто думает о еде, когда приходит смерть?

Прошло много мучительных минут, прежде чем она наконец добралась до картонной коробки, видимо стоявшей под изголовьем уже достаточно долго. На это указывали стенки, потемневшие от влаги, проникавшей в картон от сырости бетонного пола.

Девушка нервными движениями открыла коробку и заглянула внутрь.

– Какого черта?.. – невольно воскликнула она.

В картонной коробке не оказалось ни ключа, ни воды, ни одежды. Там лежало совсем другое, и если бы несчастная не была настолько истощена, то наверняка отпрянула бы назад. Иной реакции у нормального человека при виде свернувшейся клубком змеи, наверное, и быть не может.

Только при втором взгляде она поняла, что ее воображение, запрограммированное на смерть и побои, сыграло с ней злую шутку. В коробке не было никакого живого существа и тем более змеи. Там лежала…

– Веревка? – удивилась девушка и вновь заглянула в коробку. – Нет, это не обыкновенная веревка, – поправила она себя, взяв практически пустую коробку и запустив в нее обе руки. – Это толстая бечевка!

Действуя попеременно обеими руками, она тянула страшную находку до тех пор, пока не показался ее конец. Тогда из груди несчастной вырвался дикий крик, поскольку на конце болталось именно то, чего она больше всего боялась, вытягивая бечевку.

«Понаслаждайся тем временем, которое у тебя еще осталось», – припомнились ей слова человека, во власти которого она находилась все последние дни.

В отчаянии девушка посмотрела вверх на крюк для мяса, на котором висела потолочная лампа. Этот крюк как нельзя лучше подходил для бечевки в ее руках, конец которой заканчивался петлей.

Глава 22

Херцфельд не имел ни малейшего понятия, где они остановились. Где-то в Бранденбурге Ингольф съехал с автострады, чтобы найти заправку, поскольку впереди, на много километров, место, где можно было бы разжиться бензином, согласно данным навигатора, отсутствовало. Теперь машина стояла на одной из многочисленных типовых модульных автостанций, выглядевших во всей Германии одинаково. Здесь имелся небольшой торговый центр и точка быстрого питания, работавшая по системе самообслуживания, в которой профессор взял себе двойной эспрессо. Стажер же направился в туалет.

Ингольф уже начал доставать Херцфельда своими вопросами, интересуясь, над каким таким необычным случаем работает профессор, ведя столь странные разговоры по телефону и двигаясь в направлении Гельголанда именно в тот день, когда сказался больным.

Херцфельд обнадежил практиканта обещанием рассказать все позже, сославшись на необходимость хранить до поры врачебную тайну, понимая, однако, что рано или поздно ему придется открыться, если это странствие затянется. Однако всему свое время. Сейчас следовало срочно восстановить контакт с Линдой.

– Что с вами случилось? – спросил он, наконец-то дозвонившись до молодой женщины и стараясь говорить не очень громко.

Профессор специально выбрал себе место в сторонке, чтобы ему никто не мешал. Однако не успел он дозвониться до Линды, как за соседним столиком примостилась какая-то парочка, и теперь его от нежелательных соседей отделяла всего лишь пластмассовая пальма.

– Почему вы прервали разговор?

– Я думала, что мы перешли на «ты».

– Конечно, конечно, – улыбнулся Херцфельд. – А что это был за крик?

– Сожалею, но это вышло непроизвольно. Я подумала, что вижу перед собой Дэнни.

– Дэнни?

– Это мой бывший парень, он… – начала было Линда, но запнулась на полуслове. – Ах, забудь!

– Подожди, твой друг с тобой?

– Нет. Послушай, у меня немного расшатались нервы. Дело вот в чем: в прошлом году выяснилось, что мой бывший оказался слишком навязчивым ухажером и стал меня преследовать. Именно от него я спряталась на острове, рассчитывая дистанцироваться от тех страхов, которые мне пришлось пережить. Однако, честно говоря, это плохо у меня получается, так как в свободное время мне приходится потрошить трупы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что здесь, в подвале морга, я вижу призраков. Когда лифт приехал, мне в зеркале показалось, что позади меня мелькнула тень. Но это определенно была игра моего воображения. Как я уже говорила, нервы у меня на пределе.

– Тогда все в порядке, а то я начал волноваться. Где ты находишься теперь?

– Снова в прозекторской.

Пауль вздохнул с облегчением, но радоваться было рано, поскольку Линда немедленно решила развеять возможное недопонимание, заявив:

– Я испугалась и пришла за ножом. Но только для самозащиты, а не для того, чтобы резать Эрика.

Находясь от Херцфельда на расстоянии более четырехсот километров, Линда взглянула на свое отражение в лезвии секционного ножа и оторопела. Она увидела там женщину с темными кругами вокруг глаз, которой можно было дать не меньше сорока лет.

– Линда! Ты не должна держать его как карандаш или столовый нож. Зажми его в кулаке как кинжал!

– Ты все никак не уймешься, да?

– Причины моего поведения тебе известны.

Молодая женщина тяжело вздохнула. Между тем она стала уже привыкать к виду тела, лежавшего на секционном столе. Если бы в данный момент Линда оказалась за своим мольбертом, то с легкостью по памяти смогла бы во всех подробностях отобразить на листе бумаги этого тучного человека с ногами как у аиста. При этом мысль о том, что труп можно представить в качестве абстрактного образца для выполнения обычного упражнения в художественном колледже, помогла ей собраться с духом и абстрагироваться от происходящего.

– Ну хорошо. Если меня при этом не вывернет наизнанку, то что я должна делать?

По правде говоря, она уже давно приняла решение продолжить столь неприятное занятие, и способствовал этому пережитый возле лифта страх. Раньше Линда считала, что не сможет преодолеть отвращение, но едва вышла из прозекторской, ею овладел ужас. И причиной его оказался не Дэнни, а другой, столь же печально известный знакомый, подкравшийся к ней сзади, – ее собственный кошмар.

Конечно, когда она раздела Эрика и заглянула мертвому в рот, ей стало плохо, и по всему ее телу разлилось отвращение. Но страха, как такового, Линда не испытала. Для него просто не было места, и Дэнни на несколько часов был полностью вытеснен из ее сознания. Ведь в результате этого дистанционно руководимого осмотра трупа ей удалось добиться того, что не получалось достичь за прошедшие недели даже во сне.

Несмотря на все неприятности, связанные с необходимостью находиться в одном помещении с мертвецом, вдыхать становившийся все более отвратительным запах трупного разложения и даже дотрагиваться до покойника, это все же было лучше, чем постоянно пребывать в иррациональной панике. Панике, от которой Линда страдала в течение нескольких последних месяцев и от которой вынуждена была бежать на остров Гельголанд.

«Лучше блевать, чем бояться!»

Придя к подобному выводу и представив себе, как она наносит такую надпись на футболку после того, как здесь все закончится, молодая женщина ухмыльнулась. Затем ей пришла мысль вложить этот лозунг в уста одного из героев своих комиксов. Однако Херцфельд не дал ей времени развить будущий сюжет:

– Подведи нож под кончик подбородка, сильно вдави лезвие в ткань и одним движением, направленным вниз, сделай разрез до грудины! – скомандовал он.

До этого молодая женщина снова надела перчатки и резиновый фартук, а также наполнила водой резервуар в изножье секционного стола. При этом Линда старалась отогнать от себя картину того, во что превратится эта прозрачная жидкость, когда она начнет следовать инструкциям профессора.

– А это действительно разрешено? – спросила Линда, бросив короткий взгляд на шею трупа.

Мужчина незадолго до смерти, очевидно, брился – на грубой пористой коже ясно просматривались небольшие порезы, оставленные бритвой.

– Я имею в виду, что подобное делать дилетанту не положено, верно?

– Согласен, однако мне можно. Ты, Линда, в данном случае являешься просто продолжением моей руки. Не беспокойся! Всю ответственность я беру на себя.

– А мои ночные кошмары ты тоже себе заберешь?

Херцфельд на другом конце телефонной линии промолчал. Тогда она глубоко вздохнула и приступила к операции.

Острый кончик лезвия безо всякого сопротивления и бесшумно вошел в кожу. Она ожидала, что из пореза появится кровь в виде тонкой струйки, но ничего подобного не произошло. Из раны не вытекло ни капельки крови.

«Ты мог бы спокойно оставаться здесь, трус», – подумала Линда о Мюллере.

Затем ей в голову пришла другая мысль, и она сказала себе: «Это не человек. И это не кожа. Это просто кукла!»

И действительно, у нее создалось впечатление, что в твердый пластилин вошел нож для ковролина. Кожа легко разошлась, образовав рану с краями желтоватого цвета и открыв вид на коричневато-красную мускулатуру.

– Ты закончила? – спросил Херцфельд.

– Мысленно или физически?

– Как только ты достигнешь грудной клетки, снова переходи к подбородку. Но на этот раз делай разрезы вправо и влево вдоль нижней челюсти.

– Почему ты стал говорить шепотом? – спросила Линда. Херцфельд объяснил, что не может говорить громче, так как его могут услышать за соседним столиком.

«За соседним столиком? Где ты, черт возьми, околачиваешься, пока я выполняю за тебя твою работу?» – пронеслось в голове молодой женщины.

Внутреннее напряжение, которое испытывала Линда, переросло в ярость.

– Черт возьми! А почему нельзя просто проколоть шею и сразу вырезать эту желтую штуковину? Я даже снаружи вижу, где капсула образовала некое подобие шишки.

– Ни в коем случае! Пожалуйста, делай так, как я говорю. Иначе ты можешь сломать предмет и уничтожить всю информацию.

– Подожди-ка.

С этими словами Линда вытащила нож, которым уже отделила кожу под правой частью нижней челюсти.

– А эта штуковина не взорвется? Вдруг это бомба?

– Маловероятно. Если преступник хотел бы убить меня подобным образом, то он вмонтировал бы взрывное устройство уже в первый труп.

Голос Херцфельда звучал спокойно, но не до конца убедительно. Чувствовалось, что прежде он не думал о такой возможности.

– Твои слова да в уши этому психопату, – бросила Линда и снова взялась за работу.

Когда все было готово, она спросила, не создала ли каких-либо проблем, сделав грубые разрезы, поскольку справа и слева от трахеи их рисунок приобрел форму двух прямоугольных треугольников.

– Ты делаешь все очень хорошо, – похвалил Линду Херцфельд, хотя и не мог видеть результатов ее работы.

Художница понимала, что это всего лишь слова, но его чуткий голос ее немного успокоил.

– И что теперь? – спросила молодая женщина.

– Теперь возьми в одну руку нож, а в другую пинцет.

Линда послушно взяла инструмент с приставного стола и в этот момент услышала в телефоне звон посуды.

«Он что, обедает?» – удивилась она.

– Делай это так же, как и прежде с веком, – снова перешел на шепот профессор, хотя только что говорил несколько громче. – Ухватись за складку кожи покрепче и подрывай лезвием жировую ткань.

– Подрывать?

– Извини. Я хотел сказать следующее: потяни кожу вверх, насколько это возможно, и отдели жировую ткань под ней горизонтальными срезами. Держи лезвие горизонтально и делай разрез по направлению к боковой части грудной клетки. Это похоже на разделку рыбы на филе.

– Пауль?

– Да?

– Сделай одолжение, оставь сравнения с продуктами питания и прочие кулинарные метафоры. Меня и так воротит.

Профессору пришлось извиняться во второй раз.

«Это не человек, а просто кукла, – внушала себе Линда. – Ты на уроке, и потом тебе надо будет нарисовать внутренности этой куклы».

Кожа отделялась под ножом, как кусок ковра от клеевой основы. Когда она очистила таким образом всю область нижней челюсти, то смогла заглянуть с нижней части подбородка прямо в рот мертвеца.

– У него во рту еще кусочек мяса, – ахнула она.

– Ты видишь «корень языка», как это принято у нас называть. Преступник не стал отрезать весь язык. Ты можешь обрубок просто…

– Отрезать, – завершила Линда начатую профессором фразу.

– Нет, не отрезать. Тебе надо корень языка вырезать. Воткни острие ножа прямо в центре нижней челюсти в рот по направлению вниз примерно на пять сантиметров непосредственно за нижними резцами. Затем тяни режущую кромку ножа на обратной стороне обоих ветвей нижней челюсти, непосредственно на кости, влево и вправо. При помощи зажима или пинцета схвати остатки языка и потяни их к себе. Потом сделай ножом один разрез слизистой оболочки глотки прямо по язычку. После этого вытащить оставшуюся часть языка тебе не составит труда.

С маской отвращения на лице и давясь от подступавшей тошноты, Линда шаг за шагом следовала инструкциям Херцфельда. В результате она вырезала кровавый комок ампутированной мышцы языка из глотки умершего и положила его на стол для органов. При этом вода в резервуаре приобрела бледно-розовую окраску, тогда как цвет лица молодой женщины стал меняться от пепельного до белого как мел.

Дальше дело пошло быстро. Херцфельд порекомендовал своей добровольной ассистентке продольно разрезать острием ножа гортань точно по центру, а затем, раздвинув хрящ, словно при приготовлении коктейля из креветок, вытащить желтую капсулу. Так Линда и сделала. При этом она была настолько взволнована, что даже не обратила внимания на очередное сравнение своих действий с разделкой продуктов питания.

От охватившего ее возбуждения и любопытства Линда не почувствовала и очередного приступа отвращения, когда адамово яблоко покойника с громким треском разделилось в ее руках на две половинки, открыв расположенный в глубине гортани округлый желтый предмет.

– Ты никогда не догадаешься, что я нашла у него в горле, – хотела она сказать Херцфельду, но так ничего и не произнесла.

Ей помешал какой-то звук, который сначала она приняла за взрыв. Линда в испуге обернулась и расширенными от ужаса глазами посмотрела на входную дверь. Когда же она поняла, кто явился причиной такого шума, чуть было не запустила секционным ножом в коменданта.

– Черт, вы сошли с ума? – заорала она диким голосом, стараясь перекричать производимый Мюллером грохот.

Оказалось, что Линда была настолько сосредоточена на своей работе, что даже не заметила возвращения Эндера. В руках он держал похожую на ящик из-под пива переносную стереосистему с повернутыми на полную громкость регуляторами звука.

– Алло! Что, черт возьми, там у вас происходит? – поинтересовался Херцфельд, когда Эндер убавил громкость, и стало понятно, что из динамиков доносился не трэш-метал, а обыкновенная музыка в стиле диско.

– Прошу прощения, виноват. Не знал, что эта штуковина настроена на полную громкость, – сокрушенно проговорил комендант и, сделав озабоченное лицо, еще раз убавил громкость своего CD-плеера. – Я специально принес эту вещицу из своего кабинета. Мне казалось, что она поможет разрядить обстановку. Ведь у доктора Штарка при проведении вскрытия всегда играет музыка.

– Вы сказали, у доктора?.. – спросила обессиленная Линда. – Как его фамилия?

– Штарк, – ответил по телефону за Мюллера Херцфельд. – Персонаж из дерьмового телесериала про врачей. Однако то, что я слышу, это Леди Гага, но никак не музыка.

– В этом вопросе наши мнения совпадают, профессор, – ухмыльнулась Линда.

С этими словами она наклонилась, чтобы поднять с пола предмет, выпавший из ее рук.

– Минуточку. Это шутка? Вы только что вытащили эту штуку из покойника? – взволнованно проговорил Эндер и подошел к секционному столу.

Однако он тут же отвернулся, увидев в поддоне кровавую воду.

– Верно, – подтвердила Линда. – Это яйцо-сюрприз.

– Что-что? – переспросил Херцфельд.

– Точнее, желтая пластиковая оболочка из-под игрушки типа «киндер-сюрприз», в которой всегда сокрыто пластиковое изделие, предназначенное для детей.

– Или еще один сюрприз, – добавил Эндер, не осознавая двусмысленности своего замечания.

– Должна ли я открыть ее? – спросила Линда и, охваченная любопытством, не стала ждать указаний Херцфельда.

Уверенным движением раскрыла капсулу, вытащила из нее свернутую бумагу и положила перед рабочей лампой.

– Похоже, это фотография, – сказала она.

– Что там изображено? Вы можете что-нибудь разобрать? – взволнованно спросил Херцфельд.

В телефоне послышался звук отодвигаемого стула, как будто профессор внезапно одним рывком вскочил с него.

– Здесь какая-то женщина. Седые волосы, круглое лицо. Выглядит как типичная бабушка в рекламе. – Линда пожала плечами, посмотрела на фотографию еще раз и добавила: – Нет. Никогда в жизни ее не видела.

– Позвольте, я взгляну, – проговорил Эндер, снова напугав Линду, поскольку опять неожиданно подошел к ней сзади.

Комендант приблизился еще на один шаг и косо посмотрел на фотографию.

– Поцелуйте меня в задницу, если это не Фредерика Тевен, – заявил он.

– Ты ее знаешь? – почти одновременно спросили Линда и Херцфельд.

– Не то чтобы знаком лично, – озабоченно поскреб в затылке Эндер. – Но я знаю, где она живет.

Глава 23

– Как ваши дела, господин профессор?

– Хорошо. Э-э… то есть… – Херцфельд почти забыл, что официально он значится больным. – Уже лучше. Думаю, что в понедельник буду как огурчик.

– Приятно слышать, – с облегчением ответила его секретарь на другом конце телефонной линии.

Озабоченность Бабетты не была наигранной. Эта женщина сорока семи лет, которую с первого взгляда многие путали с мужчиной, была для Федерального ведомства уголовной полиции настоящей находкой. Большинство сотрудников называло ее мамочкой, но не только из-за того, что она родила шестерых детей.

– Как у вас с продуктами питания? Может быть, принести вам куриный бульон?

– Очень любезно с вашей стороны, но спасибо, не нужно, – ответил Херцфельд, заявив, что у него, скорее всего, острая желудочно-кишечная инфекция.

Профессор был согласен принять на себя любую болезнь, если бы это помогло спасти его дочь.

– В службе по управлению персоналом очень обеспокоены тем, что вы заболели и не прибудете к ним в назначенное время, господин профессор.

«В этой кутерьме я совсем забыл об этом», – подумал Херцфельд.

Он посмотрел на опухшие и посиневшие пальцы правой руки и сам удивился своему равнодушию в отношении собственной судьбы. Ему и так не поздоровилось бы из-за учиненной драки с громилой, издевавшимся над собакой. Теперь же ко всему прочему добавилось еще и сокрытие улик, а также подстрекательство молодой женщины к незаконному вскрытию трупа, явно являвшегося жертвой убийства. Так что причин для его увольнения было уже предостаточно.

– Я должен попросить вас посмотреть кое-что в моем компьютере, – сказал Херцфельд своей секретарше, снова садясь вместе с Ингольфом в «порше».

В это время какой-то автолюбитель при помощи горячей воды в отчаянии пытался отогреть замерзшую систему омывателя ветрового стекла. К лобовому же стеклу машины фон Аппена не прилипло ни единой снежинки – на время их короткого отдыха он оставил систему обогрева при неработающем двигателе включенной.

– Вы все еще зарегистрированы в Сети, – через некоторое время с укором проговорила Бабетта. – Что я должна посмотреть?

– Меня интересует некая Фредерика Тевен. Гляньте, есть ли какие-нибудь сведения об этой женщине в моих файлах?

Сразу после того, как Мюллер довольно-таки громко произнес вышеназванное имя, Херцфельд почувствовал, как екнуло у него в груди.

«Тевен, Тевен… Фамилия мне определенно знакома. Я либо где-то видел ее, либо слышал», – подумал тогда Пауль.

Однако, сколько ни старался, вспомнить что-либо конкретное он так и не смог.

– Посмотрите в моем календаре. У меня назначена встреча, но вот на какой предмет, совершенно не помню, – солгал Херцфельд.

– А как пишется ее фамилия?

– Через буквы «в» и «е». Посмотрите во всех рубриках. Это может быть пациентка, коллега, представитель правоохранительных органов или вовсе случайная знакомая.

– Что с вами, профессор? Обычно вы не так забывчивы. Вам, видимо, совсем плохо. Наверное, мне все же стоит приготовить вам горячего чаю и сделать компресс.

В этот момент Херцфельд почувствовал, как от резкого набора скорости его буквально вдавило в сиденье. Ему только и оставалось, что надеяться, что Бабетта не расслышит рев двигателя «порше» и не удивится этому обстоятельству. Тем временем машина, словно ракета, мчалась по второстепенной дороге к выезду на автостраду.

– Просто задайте поиск, так вы мне здорово поможете.

– Если пометить для поиска весь ваш архив, то это может занять несколько минут.

– Позвоните мне, когда закончите с поиском, хорошо?

С этими словами профессор отключился и хотел уже попросить Ингольфа увеличить скорость работы «дворников», чтобы не создавать предпосылок для несчастного случая, как вдруг вновь раздался телефонный звонок. Поначалу он подумал было, что просто произошел скачок громкости работавшего радио, но потом различил вступительные фанфары Первого концерта для фортепиано с оркестром Чайковского, служившие сигналом вызова на мобильнике фон Аппена.

Практикант закатил глаза и большим пальцем правой руки нажал на кнопку на руле, включив громкую связь.

– Слушаю, папа! – воскликнул Ингольф.

– Добрый день, сын мой!

«Сын мой? – удивился Херцфельд подобному обращению. – Боже, сенатор по внутренним делам и с домашними разговаривает так же напыщенно, как и во время выступлений по телевидению».

Ингольф бросил на профессора извиняющийся взгляд и проговорил:

– Пока все плохо, я сейчас в пути и не…

– Вечно у тебя все плохо, – грубо перебил его отец.

На миг в телефоне повисло тяжелое молчание, но потом сенатор сменил гнев на милость. Уже более дружелюбным тоном он произнес:

– У меня только что состоялся продолжительный разговор с Джо Харпером из Нью-Йорка.

– И что?

– Он сообщил мне, что деньги пока не отправил.

– Конечно, ведь мы тоже пока не пришли к единому мнению, папа.

Ингольф покопался во внутреннем кармане пиджака и вытащил пачку жевательной резинки. В этот момент Херцфельд заметил на практиканте сшитую на заказ дорогую рубашку с золотыми запонками и поневоле задался вопросом:

была ли она надета на фон Аппене-младшем под халатом, когда он вошел в секционный зал? Видимо, в парадном облачении Ингольф ходил даже в университет. Придя к такому выводу, Пауль удивился непостижимости образа мышления людей, способных в самый неподходящий момент обращать внимание на второстепенные детали.

– Сынок, я думал, мы все уладили. – В голосе сенатора вновь зазвучали металлические ноты.

К удивлению Херцфельда, Ингольф, по-видимому, радовался начавшейся полемике. Все внимание практиканта оказалось направленным именно на этот разговор, и он даже вытянулся на водительском сиденье.

– Итак, ты усилишь полицейское присутствие на станциях метро? – спросил Ингольф отца.

В ответ фон Аппен-старший тяжело вздохнул:

– Казна Берлина пуста. Как мне это профинансировать?

– Дай немного подумать.

С этими словами Ингольф принялся выбивать пальцами дробь на руле. Он наморщил лоб, а потом произнес:

– Мне пришла в голову одна мысль. Знаешь, есть такое волшебное слово, и звучит оно так: «Экономия».

– Сынок, ты в этом ничего не понимаешь.

– Так уж и не понимаю? Я скажу тебе, чего действительно не понимаю. Вчера мне бросился в глаза рекламный баннер берлинского водоканала.

– И что?

– А то, что это является рекламой монополиста, что само по себе абсурдно. У меня все равно нет выбора, от кого будет поступать вода в мой кран. По моим скромным подсчетам, столь бессмысленная рекламная кампания обошлась налогоплательщикам как минимум в один миллион евро.

– Может быть, но мне требуется около тридцати пяти миллионов только для увеличения полицейского присутствия на улицах. И это ежегодно!

Голос сенатора зазвучал как во время дебатов на ток-шоу.

– Случай с баннером – это только пример, папа. Ты же сенатор, будь креативным, иначе…

– Ты что, мне угрожаешь?

– Нет, только предупреждаю. Как юристу тебе должна быть понятна разница между угрозой и предупреждением.

В разговоре между отцом и сыном возникла пауза, а Херцфельд, пытаясь понять услышанное, внимательно посмотрел на Ингольфа. Однако никаких изменений в облике практиканта он не обнаружил – перед ним сидел все тот же нахальный, можно даже сказать, наглый и очень молодо выглядевший человек. Только этот облик никак не соответствовал произнесенным им словам. А сказал он следующее:

– Ты свободный человек, папа, и у тебя есть выбор. Или ты хочешь, чтобы я щедро профинансировал твою предвыборную кампанию, или…

– Ну хорошо, когда я могу рассчитывать на твои деньги? – нетерпеливо перебил его сенатор, видимо поняв, что спорить с сыном бесполезно.

– Сразу после пресс-конференции, на которой ты объявишь о дополнительном наборе полицейских. Однако поторопись. Только вчера на станции метро «Лихтенберг» был избит еще один пассажир. Сейчас он в коме, – заявил Ингольф и с легкой улыбкой, как бы извиняясь за столь жесткий ответ, дал отбой связи.

После разговора эта улыбка продолжала играть на сложенных бантиком губах практиканта, делая его еще моложе. У Херцфельда же от удивления чуть не отвисла челюсть. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но промолчал.

Некоторое время профессор сидел молча, но потом не выдержал и сказал:

– Это не мое дело, но…

– Мне жаль, что вам пришлось слушать наш разговор, – не дав Херцфельду договорить, повернулся к нему Ингольф.

– Ничего вам не жаль.

В ответ практикант на миг оторвал руки от рулевого колеса и поднял, как будто собрался сдаваться в плен, и произнес:

– Вы видите меня насквозь. Но мой отец сам виноват, ведь я хотел его предупредить, что в машине не один, а он не дал мне договорить.

– Не желали вы его предупреждать, – вновь пошел в атаку Херцфельд, а мысленно добавил: «Ты хотел, чтобы я это услышал!»

В ответ Ингольф улыбнулся еще шире.

«Не хватало еще, чтобы он начал свистеть, – пронеслось у Пауля в голове. – Это была шутка, или современные нувориши, у которых на губах еще молоко не обсохло, действительно вершат судьбы берлинской политики?»

– Сколько вам лет? – спросил он.

– Двадцать один.

– И откуда…

– У меня деньги?

Они перестроились правее, поехали медленнее и вскоре совсем застряли, увидев, как следовавший впереди водитель подал сигнал аварийной остановки.

– Вы что-нибудь слышали о Фейсбуке?

– Я выгляжу как идиот? – засверкал глазами Херцфельд. – Мне, конечно, не двадцать, но я тоже живу на этом свете.

Ингольф передвинул жевательную резинку из одного конца рта в другой и спокойно заявил:

– Сейчас Интернетом никого не удивишь, и я тоже основал свой сайт, который назвал «stayclose.de».

– Мне это ничего не говорит.

– Не вам одному. Дело вот в чем. Когда мне было тринадцать лет, мы переехали из Гамбурга в Берлин-Целендорф, и я потерял всех своих друзей.

– Должно быть, это было чертовски трудное время, – стараясь быть лаконичным, прокомментировал Херцфельд.

– Верно, и вот однажды, когда я стоял один-одинешенек и переживал, что рядом нет моих старых друзей, с которыми мы играли еще в песочнице, мне в голову пришла мысль: «Ингольф, дружище, а ведь наверняка ты не один такой, и многим так же плохо, как и тебе». Короче, я основал вебсайт, на котором школьники могут поддерживать связь между собой.

– Оставайтесь близко! – бросил Херцфельд.

Ингольф в ответ сверкнул своей обезоруживающей улыбкой и сказал:

– Это был не более чем публичный поэтический альбом. Ты выкладываешь в нем фотографию, твои друзья тебя находят и пишут что-нибудь на стене. Конечно, я не был единственным гением, почувствовавшим дух времени. Появились, как грибы после дождя, школьные, студенческие и прочие социальные сети. Фейсбук не являлся исключением.

– Какое несчастье! – заметил Херцфельд.

– Наоборот! Это было настоящим счастьем! Уже вскоре на моем сайте зарегистрировалось свыше сорока тысяч учеников. И вот на мою электронную почту пришло письмо от конкурентов.

– Позвольте мне угадать, – прервал Ингольфа профессор. – Вы продали свой сайт за миллион?

На лице практиканта вновь появилась игривая улыбка.

– Умножьте на четырнадцать.

– Четырнадцать миллионов евро? – От удивления у Херфельда опять чуть было не отвисла челюсть, но он вовремя сдержался и плотно сжал губы.

Ингольф снова рассмеялся и с присущим ему юношеским задором проговорил:

– Перечислены на мой счет как раз к моему четырнадцатилетию. Глупо, я знаю, но мне понравилась символика.

– И теперь этими деньгами вы финансируете избирательную кампанию вашего отца?

В ответ Ингольф хитро покачал головой.

– Папа от своих капиталов получает только проценты, – ответил он. – А вот Харпер, в отличие от него, смог выгодно вложить большую часть моих денег. Мой же отец вложил свое состояние в сделки с недвижимостью и в бесполезные инвестиционные фонды, и в результате не только не преумножил свои деньги, а совсем наоборот.

Не успел Херцфельд толком поразмыслить над тем, уж не дурачит ли его практикант, как звонок Бабетты вновь вернул его к действительности. Он укоризненно поглядел на свой мобильник, ведь на мгновение профессор на самом деле отвлекся от мрачных мыслей, а этот вызов снова швырял его в водоворот тяжелых дум о судьбе дочери. Перед ним опять возникла картина вырванного языка, которая никак не хотела исчезнуть из его головы.

– Да? – произнес он в телефон, почувствовав, как в противоположность «порше», который ехал все медленнее и медленнее, ускорился его пульс.

– Я нашла! – радостно сказала секретарша, в то время как Херцфельд спросил себя, а хочет ли он на самом деле услышать то, что она узнала.

Однако Бабетта начала говорить, и уже после ее первых слов профессор вспомнил, в связи с чем он слышал и, более того, читал про эту Фредерику Тевен. Напрасно Пауль надеялся, что тот ужас из его прошлого никогда к нему не вернется. Он жестоко ошибался!

Херцфельд закрыл глаза и вспомнил весь тот кошмар четырехлетней давности, отголоски которого, подобно землетрясению, настигли Пауля в данную секунду. С этого момента он знал, что положение его дочери безнадежно.

Четырьмя годами ранее

Берлин

В тот самый день, когда события стали развиваться не по задуманному сценарию и мир перестал улыбаться доктору Свену Мартинеку, остекленную надстройку Института судебной медицины на Турмштрассе заливали яркие лучи солнца. Часы показывали около восьми, и это было время, когда утреннее совещание только что закончилось.

Именно в тот день Херцфельд вообще не должен был находиться в стенах одной из клиник Шарите[8], ведь чемоданы для короткого путешествия с Петрой стояли уже упакованными. С дочерью Ханной они договорились, чтобы она в виде исключения осталась дома и дала родителям шанс еще раз попробовать наладить свои отношения во время поездки в ближайшие выходные в Барселону.

До регистрации на самолет оставалось всего два часа, и под халатом у Херцфельда уже были узкие шорты до колен и футболка. Ведь если бы не просьба его старого друга и наставника профессора Биля оказать помощь в проведении коллегиального обследования, он уже сидел бы в такси и направлялся в аэропорт. Таким образом, его жена Петра поехала вперед одна (что, как выяснилось позже, явилось плохим предзнаменованием), а Херцфельд оказался перед секционным столом, на котором лежал труп мужчины без головы.

– Мы действительно не знаем, что и думать, Пауль, – сказал старый профессор, протирая уставшие глаза.

Мешки под глазами у Биля были такими же большими, как пакетики для чая и, двигаясь вокруг стола, он шаркал ортопедическими полуботинками. Они не виделись всего два года, но при взгляде на своего старого научного руководителя и наставника у Херцфельда создалось впечатление, что времени прошло гораздо больше. Биль выглядел намного старше своих шестидесяти четырех лет, хотя и был гораздо живее, чем тело, лежавшее перед ним на столе.

– Убитый был найден в своей машине?

– Да. Он сидел пристегнутым на водительском сиденье, положа обе руки на руль. Машина стояла припаркованной под деревом на аллее в федеральной земле Бранденбург. При этом никаких вмятин либо царапин на кузове автомобиля не обнаружено.

– Значит, несчастный случай исключается?

– Да, но тем не менее… – задумчиво проговорил Биль и указал рукой на стоявший рядом второй секционный стол, на котором лежала отрезанная мужская голова.

«Тем не менее что-то послужило причиной, которая привела к ситуации, стоившей мужчине головы», – мысленно закончил Херцфельд фразу опытного судмедэксперта.

– Мы нашли голову на заднем сиденье, – продолжал Биль. – Картина следов крови в салоне автомобиля не оставляет сомнений в том, что голова была отделена, когда мужчина сидел на водительском сиденье. Об этом свидетельствуют брызги крови на спинке водительского кресла и на полу под ним, а также мельчайшие следы капель на обивке заднего сиденья машины.

Пауль подошел поближе к секционному столу, который, в отличие от столешницы из нержавеющей стали, как это было принято в Федеральном ведомстве уголовной полиции, имел плиту, выполненную из мрамора песочного цвета. Здесь вскрытие производилось еще на оригинальной рабочей поверхности времен Рудольфа Вирхова[9].

«Отрезано как на гильотине», – подумал Херцфельд, глядя на резаную рану.

Голова была отделена от туловища точным и сильным ударом в районе нижней части гортани.

– Что говорят в научно-экспертном отделе?

– Чужеродного ДНК и необычных тканевых волокон не обнаружено. Нет и чужих отпечатков ног и пальцев. Мужчине – пятьдесят четыре года, женат. Во время обезглавливания, вероятно, был в машине один.

Херцфельд вновь осмотрел туловище трупа, из которого внутренние органы были уже изъяты. Немного подумав, он предположил:

– Может, он сидел в кабриолете? И мягкий верх был открыт?

– Откуда ты это знаешь? – удивился Биль, еще раз заглянув в полицейский протокол.

Вместо ответа Пауль только покачал головой, ведь картина произошедшей трагедии складывалась постепенно.

– А как насчет прощального письма? – наконец спросил он.

Мешки под глазами Биля начали дергаться. Такое происходило всегда, когда он нервничал.

– Ты думаешь, что это самоубийство? – проговорил светило судебной медицины.

Херцфельд кивнул и сказал:

– Я бы на вашем месте еще раз осмотрел место обнаружения машины с трупом в поисках дерева или другой неподвижной опоры, где можно было бы прикрепить трос. При этом особое внимание я бы уделил поиску там или поблизости длинной крепкой веревки или тонкого стального троса.

Странный случай со смертельным исходом напомнил Паулю похожий прецедент, произошедший в США, где тоже нашли обезглавленный труп. В ходе расследования выяснили, что один уставший от жизни человек прикрепил тонкий стальной трос к стволу дуба, а другой его конец в виде петли набросил себе на шею. Затем самоубийца сел на свой мотоцикл, рванул с места на большой скорости и сам себя обезглавил. После смерти водителя мотоцикл потерял управление и был найден в поле без единой царапины. Голова же лежала всего в нескольких метрах позади него.

Херцфельд намеревался уже ознакомить Биля с ходом своих мыслей, как дверь в секционный зал распахнулась, и к ним стремительно ворвался их коллега, фотографии которого не сходили с газетных страниц за последнюю неделю.

– Свен, что происходит? – только и успел сказать Херцфельд, перед тем как отбить первый удар.

Кулак доктора Свена Мартинека был явно нацелен в подбородок Херцфельда, но тот вовремя увернулся, и удар, да и то довольно слабый, пришелся в предплечье. Не желая продолжения драки, Пауль отбежал от Мартинека и встал по другую сторону секционного стола. Биль, ошеломленно взиравший на непонятную ему стычку, тоже поспешил ретироваться, увидев, что Свен схватился за секционный нож.

– Три с половиной года! – брызгая слюной, орал Мартинек.

При этом у него изо рта пошла пена, как у бешеного. Общее впечатление невменяемости доктора усугублял мятый костюм с плохо завязанным галстуком, обмотавшимся вокруг шеи, словно шарф.

– Они дали ему всего три с половиной года! – не унимался Мартинек.

– Мне очень жаль, – ответил Херцфельд.

– Ты сожалеешь? Интересно, какие сказки ты начнешь рассказывать мне дальше? Ты знаешь, как я себя чувствую?

В ответ Херцфельд грустно покачал головой и произнес:

– Не буду врать тебе, не знаю. Мне даже трудно представить всю силу боли, какую ты испытываешь.

Но это была не только боль, но и ярость, граничащая с обмороком, и страстное желание отомстить. Пауль и сам почувствовал нечто подобное, когда год назад получил сообщение о том, кто именно лежит на его секционном столе. То была Лили Мартинек, девочка четырнадцати лет, смерть которой, как предполагалось, наступила в результате сексуального насилия.

Когда он посмотрел на ее обнаженное оскверненное тело, взглянул в безжизненно застывшие глаза, устремленные в потолок, в нем моментально возникло желание воткнуть секционный нож не в тело Лили, а в того монстра, который сделал это с ней. Насильником и убийцей был Ян Задлер – воспитатель, многократно обвинявшийся в эксгибиционизме и сексуальных домогательствах.

У насильника была найдена видеозапись с изображением того, как он похитил и изнасиловал четырнадцатилетнюю девочку. Из записей, которые вел Задлер в дневнике, следовало, что он с самого начала замыслил в конце убить дочь Свена Мартинека. Однако свой план Задлеру до конца выполнить не удалось – Лили смогла освободиться от оков.

Садист – и это тоже следовало из его дневника – сообщал жертве каждый свой дальнейший шаг и мельчайшие подробности предстоящих ей мучений во всех извращенных деталях. Но перед этим он с особым пристрастием облизал все тело Лили. Дочь Мартинека знала, что ее ожидает, а так как у нее не было возможности убежать, она увидела только один способ избежать неотвратимых мук. Бедняжка от отчаяния повесилась на той самой веревке, которая опутывала ей руки, привязав ее к потолочной балке.

– Ты разрушил мою жизнь, ведь я умолял тебя не писать это в отчете! – кричал Мартинек, держа секционный нож в дрожавшей руке.

Свен действительно умолял Херцфельда фальсифицировать отчет о произведенном вскрытии. Сам Мартинек, как пострадавший отец, был отстранен от этой работы, и Пауль до сих пор клял себя за то, что не отказался от вскрытия Лили. А ведь он мог это сделать, сославшись на возможность допущения оплошности по моральным причинам.

Он должен был предвидеть последствия своего шага. Дело заключалось в том, что вскрытие показало, что смерть Лили наступила в результате самоубийства. Вот этот пункт Мартинек и просил убрать из отчета, ведь только тогда Задлера можно было обвинить в убийстве.

– Убери ты к дьяволу этот пункт, я умоляю тебя, – настаивал несчастный отец. – Это был Задлер. Он специально развязал ей руки. Ведь когда станет известно о том, что она сама наложила на себя руки, мерзавец отделается статьей «Убийство по неосторожности».

– Я не смог подделать отчет, – сказал Херцфельд и сам услышал, как дешево это прозвучало, хотя и произнес он чистую правду.

Перед Паулем стоял несчастный отец, потерявший самое дорогое в жизни, а он начал дискутировать с ним на предмет законности и морали.

– Да пойми ты, – вскричал Херцфельд. – Первой моей реакцией тоже была слепая ярость, и если бы у меня имелась возможность, то я бы помог убить эту свинью.

– Тогда почему ты нанес мне удар в спину? – с болью воскликнул Мартинек. – Ведь я просил тебя всего лишь изменить отчет.

– С уверенностью можно сказать, что такое обязательно выплыло бы наружу, а это дало бы в руки адвокату Задлера железобетонные аргументы для защиты. – Херцфельд понимающе поглядел на Свена и, понизив голос, добавил: – Скажу честно, мне и самому было нелегко придерживаться предписанных правил. Но если бы я этого не сделал, то подлог оказался бы раскрытым, и тогда Задлер мог бы даже уйти из зала суда с оправдательным приговором. Ты же знаешь, как это работает.

– Три с половиной года, – повторил дрожащими губами Мартинек, посмотрев на Пауля покрасневшими от слез глазами. – Эта старая ведьма дала ему всего три с половиной года. И это за то, что негодяй надругался над моей Лили и заставил ее пойти на смерть. Три с половиной года мерзавцу, отобравшему у меня смысл жизни.

Херцфельд понимающе кивнул, так как он тоже предполагал, что именно так все и произойдет. Ведь в Германии человек, уклонившийся от уплаты налогов, мог загреметь за решетку вплоть до достижения пенсионного возраста, а преступник, изнасиловавший ребенка, имел все шансы остаться безнаказанным или отделаться условным сроком.

– Вы не предъявили дневник негодяя в качестве доказательства его вины, – рыдал Мартинек.

– Мне очень жаль, – повторил Пауль.

– Судья даже приняла сторону защиты, якобы желая дать преступнику шанс на исправление, приобщая его к общественно-полезной работе! – Произнеся эти слова, Мартинек зашатался и, чтобы не упасть, оперся о мраморную плиту секционного стола. – Приобщение к общественно-полезной деятельности? – прорычал он. – Значит, получается, что подонки могут продолжать жить, пока мою Лили жрут черви в могиле?

Под конец Мартинек кричал так громко, что разобрать его слова можно было лишь с большим трудом. Внезапно он успокоился. Причем случилось это так внезапно, что Херцфельду показалось, будто он слышит эхо его голоса. И если до этого момента глаза несчастного отца походили на стеклянные, то теперь его взгляд стал вполне осмысленным. Свен с ненавистью поглядел на Пауля и сказал:

– А виноват в этом ты!

Произнеся это, Мартинек еще крепче сжал в кулаке нож, рука у него перестала дрожать, и он сделал шаг в направлении Херцфельда.

– Свен…

– Ты говоришь, что не знаешь, как я себя чувствую?

– Послушай меня, Свен…

Мартинек подошел к Паулю еще ближе, но внезапно бросил нож на пол.

– Нет. Этого я не сделаю. Теперь послушай меня, засранец!

Дальнейшее повергло Херцфельда в настоящий ужас: Мартинек схватил отрезанную голову за волосы и, подняв ее с секционного стола, произнес:

– Тебе следовало прислушаться к крику своей души! К черту правила! К черту систему! Своим соблюдением предписаний ты во второй раз убил Лили, Пауль. И ты за это заплатишь. Вполне допускаю, что сегодня ты действительно не знаешь, как чувствует себя человек, когда лишается самого главного в жизни. Но теперь я каждый день буду молиться, чтобы и ты когда-нибудь познал это.

С этими словами он бросил голову в Херцфельда, который был так расстроен, что даже не попытался уклониться. Кости черепа больно ударили Пауля по ребрам, а сама голова с шумом грохнулась на каменный пол и закрутилась на нем подобно шару в боулинге.

Никто не остановил Мартинека, когда он стремительно выходил из секционного зала. Никто не доложил начальству о случившемся, поскольку все посчитали, что ничего серьезного не произошло. Однако Свен Мартинек из краткосрочного отпуска, взятого для участия в процессе, в Федеральное ведомство уголовной полиции больше не вернулся. Напрасно позже Херцфельд пытался несколько раз до него дозвониться. Не принесли результата и его поездки домой к Свену. Три раза он был вынужден оказаться перед запертой дверью, пока не узнал от соседки, что Мартинек перебрался в дом своих родителей, находившийся где-то в земле Мекленбург – Передняя Померания.

Адрес Херцфельд через ведомство земельного кадастра все-таки узнал, но его поездка в небольшой городок Царрентин-на-Шальзе окончилась безрезультатно. Оказалось, что в старом особняке на озере Шальзе уже давно никто не проживал. А сам дом издали казался холодным и необитаемым. Пауль поговорил с соседями, почтальоном и работниками супермаркета, стоявшего на въезде в городок и посещаемого всеми жителями, но никто Мартинека не видел.

Судмедэксперт Свен Мартинек после безвременной кончины своей жены от рака жил особняком, а когда погибла его единственная дочь, то вообще изолировал себя от внешнего мира. В ходе поисков бывшего коллеги Херцфельд встретился также с адвокатом Мартинека, выступавшим на процессе в качестве дополнительного истца. И тот нисколько не удивился тому, что Свен исчез из поля зрения.

– Я бы смог его понять, даже если он навсегда покинул этот мир. Мир, в котором возможно вынесение подобных приговоров, – заявил адвокат.

С этими словами он всучил Херцфельду копию судебного решения, во время чтения которого Пауль постоянно натыкался на фамилию некой дамы. Именно ее Свен Мартинек обозвал «старой ведьмой». Это она вела процесс в качестве судьи, а фамилия ее была Эрланг. Здесь важно заметить, что для нее этот судебный процесс явился последним перед выходом на пенсию. Когда же она стала подвергаться нападкам средств массовой информации и превращаться в центральную фигуру скандала, разраставшегося вокруг вынесенного ею чрезмерно мягкого приговора, судья вновь взяла себе девичью фамилию. После этого она стала носить фамилию Тевен. Фредерика Тевен.

Глава 24

Гельголанд

Дом с плоской крышей из шифера стоял в верхней части острова и спереди был построен на сваях. Поэтому половина его крыльца нависала над скалистым утесом подобно трамплину для прыжков на лыжах. Летом холм был покрыт зеленым мхом. Теперь же бесплодная поверхность проступала со всей отчетливостью – земля походила на грязную скатерть, накинутую на его склоны, которые спускались к морю.

Дом Фредерики Тевен находился в конце тупика, и на электромобиле Эндера они добрались до него всего за несколько минут. Пешком бы Линда вряд ли преодолела даже столь короткое расстояние – ветер был столь силен, что походил на бетонную стену, в которую упирались все те немногие, кто отважился выйти на улицу.

Натиску урагана подвергся и дом Тевен – в палисаднике валялось несколько перевернутых кадок с цветами, а открытый навес возле стены, под которым стояла большая телега, угрожающе раскачивался.

– Надо поглядеть, не удрала ли старуха с острова, – прорычал Эндер и принялся молотить могучей ручищей по входной двери.

Еще на подъезде к дому он рассказал Линде, что «старухе», как Мюллер называл Фредерику Тевен, на вид было около семидесяти лет. На остров она переехала несколько лет назад и с тех пор жила здесь уединенно, воздерживаясь от контактов с местными жителями. Как-то раз Эндер подвез ее на своем электромобиле до больницы, где ей требовалось провести обследование. Судя по всему, у нее сильно отекли ноги, и передвигаться, как прежде, она не могла. По дороге он попытался завязать с ней разговор, но безуспешно. Фредерика просто уклонялась от ответа на его вопросы.

Несмотря на такую характеристику, Линда все же думала, что пожилая женщина не проигнорировала призывы службы по предупреждению катастроф срочно уехать из Гельголанда. Тем более что ее дом находился прямо на самом краю отвесного обрыва.

Дом Тевен издалека напоминал птичье гнездо на утесе скалистого берега. Наверное, требовалось испытывать большое доверие к архитектору, чтобы не покинуть такое строение в условиях надвигающегося урагана.

– Фрау Тевен! Вы дома? – орал Мюллер.

Он продолжал молотить по двери кулаками, в то время как Линда принялась размышлять о том, что, собственно, скажет пожилой женщине, если та вдруг откроет дверь. Ну не начинать же разговор со слов: «Просим прощения, но мы нашли вашу фотографию в шее трупа!»

– Нет никого! – через некоторое время прохрипела Линда. – Пошли отсюда!

Вход в дом был защищен только небольшим навесом, который не предоставлял ни малейшего укрытия от хлеставших со всех сторон ледяных порывов ветра. И Линда уже настолько замерзла, что даже не могла кричать.

– Пока рано! – откликнулся Эндер, доставая из кармана тяжелую связку ключей, на которой висели не только все ключи от клиники, но и профессиональная отмычка.

Не прошло и десяти секунд, как дверь была открыта.

– Мы не можем просто…

Линда не успела договорить начатую фразу о том, что не стоит вламываться в чужое жилище, как Эндер шмыгнул за дверь и скрылся в прихожей, не оставив молодой женщине выбора. Она просто не выдержала бы больше ни одной секунды на пронизывавшем ее насквозь ледяном ветре. От его порывов не спрятаться было и в продуваемом со всех сторон электромобиле.

Внутри небольшого дома оказалось на удивление светло. Большие окна на стенах смотрели во все стороны и улавливали, насколько это было возможно, тусклый зимний свет, прорывавшийся через густые темные тучи. В прихожей на вешалке одиноко висело темно-синее пальто из грубошерстной ткани, под которым стояла целая коллекция обуви. На доске с крючочками рядом с гардеробом были заботливо развешаны строго по размеру ключи, помеченные специальными надписями. Причем все крючки были заняты.

От резкой перемены температуры воздуха у Линды запершило в горле и потекло из носа. Она сняла с себя перчатки и потрогала батарею отопления, которая оказалась чуть теплой.

– Добрый день! Есть кто-нибудь? Фрау Тевен! – воскликнула Линда.

В этот момент наверху послышались тяжелые шаги. Это, без сомнения, был Эндер, поднявшийся по лестнице, чтобы осмотреться на втором этаже. Линда закрыла входную дверь и медленно пошла по коридору. Вначале она увидела вход на кухню, которая, в отличие от современного дизайна прихожей, была обставлена старомодной мебелью. С потолка в творческом беспорядке свисали многочисленны кастрюли и сковородки.

В этот момент перед внутренним взором Линды почему-то предстал секционный стол. Художницу вновь стал преследовать сладковатый запах трупного разложения, хотя, казалось бы, гулявший на улице ветер должен был основательно проветрить ее нос.

«Странно, – подумала Линда. – Дом выглядит жилым, но в то же время складывается впечатление, что в нем никто не живет».

Тут ей в глаза бросилась раскрытая газета, лежавшая на маленьком столике, притулившемся возле кухонного стола. Она вошла на кухню и взглянула на дату выхода газеты. Это было воскресное издание за прошлую неделю. Но это ни о чем не говорило, так как с началом урагана почта доставлялась на остров нерегулярно.

Газета была раскрыта на развороте с большой статьей на двух полосах и броским заголовком: «Мягкий судья». Уже в первом абзаце Линда обратила внимание на то, что имя хозяйки дома совпадало с именем судьи по делу некоего Яна З., которую звали Фредерика Эрланг.

Внезапно сзади послышался какой-то непонятный шорох, и молодая женщина в страхе обернулась. Вначале она предположила, что это вернулся Мюллер, но никого не увидела.

– Кто там? – воскликнула Линда и внезапно почувствовала безотчетный страх, как тогда, перед лифтом в морге.

В испуге она выхватила из кармана свой мобильник, как будто он являлся оружием, способным защитить ее в случае необходимости, и стала звать Эндера.

Никакого ответа не последовало.

В этот момент телефон в ее руке завибрировал, и от испуга она чуть было его не уронила. Линда постаралась успокоиться, чтобы ответить на звонок, взглянула на дисплей и только тогда заметила семь пропущенных вызовов. Причем четыре из них принадлежали ее брату. Видимо, из-за рева урагана на улице она их не услышала.

– Да, слушаю!

– Вы где? – спросил Херцфельд.

При этом его голос звучал еще более напряженно, чем раньше.

– Ты знал, что твой друг работает по совместительству в службе по изготовлению дубликатов ключей? – Линда специально говорила с иронией, чтобы избавиться от одолевавшего ее страха. – Мы нашли дом этой Фредерики Тевен, но, кажется, в нем никого нет.

– Не входите в него! – воскликнул Пауль. – Повторяю, ни в коем случае не входите в дом судьи!

«Ага, – подумала про себя Линда. – Значит, она все-таки судья».

С этими мыслями молодая женщина вышла из кухни и внимательно оглядела коридор в направлении гостиной, где напольные часы пробили три раза подряд, хотя до трех часов дня было еще довольно далеко.

Ни в коридоре, ни в гостиной она никого не обнаружила. Ни Эндера, ни фрау Тевен! Никого!

– Не входить? – с удивлением повторила Линда слова Херцфельда. – Послушай, я чего-то не понимаю. У тебя не возникает проблем попросить меня резать труп ножом, а при мысли о незаконном вторжении в чужой дом ты начинаешь плакаться в рубашку.

Линда сознательно говорила как можно громче, чтобы Эндер ее услышал и дал наконец о себе знать.

Куда, черт возьми, он запропастился?

Она удивилась долгому отсутствию коменданта, а в трубку по-прежнему громко заявила:

– Мы просто осмотримся, а потом вернемся. В чем проблема?

Она действительно хотела знать, что Херцфельд подразумевал. Не прерывая разговор, Линда открыла дверь в гостиную и, прежде чем Пауль смог озвучить суть проблемы, сама увидела, в чем она заключалась.

«Проблема» лежала на паркете в луже крови связанной и с кляпом во рту, да к тому же стонала, взывая о помощи.

Глава 25

– Эндер! Э-э-эндер! – закричала Линда и медленно, спотыкаясь, как в замедленной съемке, вошла в гостиную.

Она положила свой телефон на темно-коричневый секретер, хотя предпочла бы с громким криком броситься вон из дома, если бы не заметила, что старая дама еще жива.

«Помощь! Ей срочно нужна помощь!» – подумала Линда и стала снова звать коменданта.

У пожилой женщины были такие же седые волосы и круглое лицо, как и на фотографии, обнаруженной в желтой капсуле из-под «киндер-сюрприза» в трупе. Сомнений не оставалось – перед художницей была именно Фредерика Тевен.

Женщина лежала на боку перед стеклянной витриной с подтянутыми к животу коленями и связанными руками, веревочной петлей соединенными с ее лодыжками.

Линда в нерешительности опустилась на колени рядом с ней, не зная, что предпринять. Курсы первой помощи, которые она прошла в автошколе, давно уже остались в прошлом, и сейчас молодая женщина смутно помнила лишь то, что при наличии безжизненного тела в первую очередь следует проконтролировать дыхание.

А это лежащее перед ней тело вдруг стало чертовски безжизненным! Только что пожилая женщина громко и отчетливо стонала, но теперь ее грудная клетка совсем не двигалась. Судья обладала заметным избыточным весом, и под ее кремовой блузкой выпирали огромные груди. Она носила широкую юбку, первоначальный цвет которой, вероятно, был белым, но теперь ниже бедер ставший ржаво-коричневым. Все выглядело так, как будто она специально извалялась в луже крови, в которой теперь лежала.

Линда бегло осмотрела Фредерику, но никакой открытой раны не обнаружила. Круглая голова, лицо, объемная верхняя часть тела – казалось, что все было цело.

«Так, что там говорил преподаватель? – принялась вспоминать Линда. – Наиболее чувствительной является собственная щека?»

Она приблизилась к лицу пожилой женщины и подставила щеку к ее рту.

Ничего.

Она не почувствовала никаких признаков дыхания. «Что ж, перейдем к реанимации», – решила Линда.

– Черт, что здесь происходит? – послышался позади нее голос Эндера, который наконец-то спустился со второго этажа.

В следующий момент, видимо заметив лужу крови, в которой Линда стояла на коленях, он начал задыхаться.

«Сконцентрируйся и не отвлекайся!» – скомандовала сама себе молодая женщина.

Необходимо было сделать искусственное дыхание лежавшей перед ней Фредерике, но она не знала, как с этим справиться. Ведь обычно в таких случаях человека переворачивают на спину, но сейчас такое полностью исключалось – мешали связанные руки и ноги. Пришлось для начала придать голове удобное положение. Она приподняла ее, повернула набок, а потом немного запрокинула.

– Она мертва, – запинаясь, проговорил Эндер.

– Когда я вошла, женщина была жива, – не согласилась с ним Линда и только потом заметила, что комендант разговаривал вовсе не с ней.

Оказалось, что он взял ее телефон на секретере, чтобы проинформировать о происходящем Херцфельда. Линда поняла это, когда Мюллер произнес:

– Она пытается сделать искусственное дыхание методом «рот в рот».

Молодая женщина на самом деле зажала судье нос указательным и большим пальцем, глубоко вдохнула, а затем плотно прижала свои губы к окровавленному рту Фредерики. Между тем кровь на паркете, на который Линде приходилось постоянно опираться во время ее манипуляций, все больше попадала на тело и одежду реанимируемой и начинала густеть.

«Двадцать один», – произнесла про себя Линда, вспомнив, что произношение этой цифры занимает ровно одну секунду.

В течение этой секунды она с силой старалась вдохнуть в рот пожилой женщине воздух из своих легких. Затем Линда отвернула голову в сторону, чтобы снова набрать воздуха, и увидела Эндера с телефоном, что-то говорившего Херцфельду, но, занятая попытками реанимировать судью, слов не разобрала.

Как только Линда вновь набрала в легкие воздух, она повернулась к пожилой женщине и, к своему ужасу, обнаружила, что грудная клетка Фредерики не опустилась.

Проклятье!

Линда без колебания разорвала блузку на теле женщины, а также телесного цвета бюстгальтер на ее груди.

– Помоги же мне! – прорычала она Эндеру, но тот даже не пошевелился, чтобы помочь ей перевернуть судью на спину.

– Пятна, – только и сказал он.

Теперь она и сама заметила их, удивившись при этом: «Но как такое возможно?»

Однако Линда решила предпринять еще одну попытку вдохнуть жизнь в судью и попробовать массаж сердца и легких. Но теперь почему-то испугалась дотрагиваться до кожи женщины – область вокруг левой груди, обращенная к боковой части тела, окрасилась в темно-фиолетовый цвет.

– Это трупные пятна, – пояснил Эндер.

Однако в этом не было необходимости, так как Линда и без него приобрела достаточный опыт в патологии, насмотревшись на тело Эрика.

– Но тогда получается, что мертва она уже давно!

– Херцфельд спрашивает, можно ли еще эти трупные пятна отжать?

– Чего?

– Он спрашивает, когда вы нажимаете на них пальцами, не становятся ли они бледнее?

Тогда Линда, все еще находясь в состоянии шока от увиденного, нажала указательным пальцем на темно-фиолетовое пятно на коже судьи. Сначала осторожно, потом немного сильнее. Одновременно другой рукой она потянулась за мобильным телефоном, который протянул ей Эндер. Однако в сторону коменданта даже не взглянула.

Теперь, когда на ней не было перчаток, как тогда в морге, ощущения оказались другими. Прикосновение к холодной коже мертвого тела показалось ей грубым и даже интимным, но гораздо более неприятным, чем тогда, когда она касалась Эрика под сиянием неоновых ламп в секционном зале. Теперь прикосновение вызвало такое ощущение, как будто она вдавила свой палец в холодную подушку, наполненную гелем.

– Не становятся! – выдохнула Линда, уже заранее зная, что ее сообщение не сулит ничего хорошего.

Запекшаяся кровь на полу, холодные губы, чей холод она ощутила во время проведения искусственного дыхания, а теперь еще и трупные пятна.

– Они остаются темными, – сообщила она Херцфельду. – Мне не удается отжать трупные пятна.

– Выходит, что фрау Тевен мертва уже несколько часов, Линда, – произнес профессор на другом конце телефонной линии.

– Уже несколько часов? Но я ведь слышала ее стоны!

В голосе Линды скорее звучал вопрос, чем утверждение.

– Респираторные шумы умерших, – пояснил Херцфельд. – Чаще всего это происходит тогда, когда при прогрессирующем процессе распада воздух начинает выходить из легких.

Во время разговора с профессором она услышала отдаленные автомобильные гудки, что в данный момент показалось ей происходящим в другой галактике. В ее вселенной, на этом богом забытом и страдающем от ударов стихии острове, не было никаких признаков человеческой цивилизации. Здесь царили насилие, боль и смерть.

– И что теперь? – обессиленно спросила Линда.

Она встала с колен и посмотрела на себя в зеркале. Ее руки, дрожащие колени – все было в крови.

«Боже мой! – пронеслось у нее в голове. – Здесь повсюду мои отпечатки пальцев! И это в доме, в который мы вломились незаконно!»

– Эндер говорит, что убийцы нигде не видно. Тем не менее я не думаю, что оставаться вам в доме было бы хорошей идеей.

– Что же мне делать? – растерянно спросила Линда, но когда осознала смысл предложения Херцфельда, начала бурно протестовать.

Однако Пауль не стал ее слушать.

– Доставьте труп в морг, – сказал он. – Я перезвоню, когда встречусь с одним из моих бывших коллег.

Глава 26

– Царрентин-на-Шальзе? – спросил Ингольф. – Никогда не слышал о таком месте.

– Богом забытое местечко у озера Шальзе с населением пять тысяч человек, – буркнул Херцфельд.

Дабы избежать пробок на шоссе, им пришлось несколько раз нарушить правила дорожного движения. Возле указателя «Дорожные работы» Ингольф задним ходом быстро проехал двести метров, отделявшие их от съезда с автострады, и помчался по проселочной дороге, обгоняя все транспортные средства, придерживавшиеся ограничения скорости.

– Для того чтобы добраться до этого Царрентин-на-Шальзе, придется сделать крюк, на что потребуется не более десяти минут. Это по данным навигатора, но мне кажется, что хватит и пяти, – проговорил фон Аппен и спросил: – И все же что мы там забыли?

– Там живет Мартинек.

– А это еще кто?

– Мне кажется, для вашей же пользы будет лучше знать как можно меньше, – со вздохом ответил Херцфельд.

Ингольф одарил его коротким взглядом и сосредоточился на дороге. Перед ними показался такой узкий и крутой поворот, что даже без гололеда любой нормальный водитель нажал бы на тормоз, чтобы избежать ненужного риска.

– Профессор Херцфельд, я, конечно, еще очень молод, но отнюдь не дурак, – заявил он. – Мне теперь известно гораздо больше, чем вы предполагаете. Ваша дочь в опасности, возможно, ее похитили.

Говоря это, Ингольф продемонстрировал настоящие чудеса водительского искусства, даже ускорившись на опасном вираже.

– Правда, я пока не возьму в толк, почему вы осуществляете по телефону нечто похожее на дистанционное управление проведением вскрытия. Причем вскрытием занимается, насколько дошло до моих ушей, женщина, не имеющая ни малейшего понятия в этом вопросе. Однако, поскольку речь идет о наличии одного или даже нескольких трупов, то можно предположить, что похититель или похитители очень опасны. Я, конечно, хорошо воспитанный молодой человек и готов помогать ближним. И все же мне кажется, что я заслуживаю большего доверия, если уж так вышло, что мы вместе движемся навстречу опасности.

Херцфельд повернулся к практиканту и, внимательно посмотрев на него, спросил:

– Вы хотите, чтобы я сказал больше?

– Это было бы очень любезно с вашей стороны!

– Вам кто-нибудь говорил, что вы ведете себя так, будто обладаете правом судить всех и каждого? Таких называют «в каждой бочке затычка».

Произнося это, Херцфельд усилием воли заставил себя смягчить тон и улыбнуться. Ингольф тоже не остался в долгу и усмехнулся:

– А вам кто-нибудь говорил, что у вас своеобразное чувство юмора? Посылать стажера в первый день его практики за дефибриллятором…

Этот вопрос невольно вернул Херцфельда к тому моменту, когда несколько часов назад он проводил вскрытие. Пауль с тоской подумал, что тогда ему приходилось беспокоиться по большей части по пустякам. Его раздражал шум, производимый системой отопления в спальне. Ему не давало покоя то, что он забыл поздравить с днем рождения своего старого школьного товарища и узнал о его увольнении только из газет. Тогда он сильно переживал относительно появления первых седых волос на своих висках. Его беспокоило также возможное расторжение с ним трудового договора. Не выходил из головы развод с женой и отсутствие контактов по телефону с дочерью Ханной. Он все отдал бы за то, чтобы вернуть то время!

Несколько минут они ехали молча. Часы показывали без нескольких минут двенадцать. И хотя всего лишь наступил полдень, создавалось впечатление, что был уже вечер. В такой снегопад езда с выключенными ксеноновыми фарами «порше» означала бы настоящее самоубийство. К тому же они проезжали по области, богатой озерами, которые и без того притягивали к себе сильный туман. Хорошо еще, что на проселочной дороге движение было не столь интенсивным, как на автомагистрали A-24.

– Почему вы мне помогаете? – спросил наконец Херцфельд. – Почему согласились отвезти меня?

Ингольф почесал выступающий подбородок и немного нервно ответил:

– Сначала я хотел просто проявить вежливость, увидев вас стоявшим под таким снегопадом, а потом понял, что вы находитесь в затруднительном положении. И поскольку на выходные у меня ничего не планировалось…

– Бросьте молоть чепуху! – перебил его Херцфельд, вскинув для убедительности руку. – Я не верю ни единому вашему слову. Сын сенатора по внутренним делам, да еще, судя по всему, единственный ребенок в семье. Сынок, который уже вырос из коротких штанишек! Да вам достаточно было одного звонка, чтобы заполучить для стажировки любое место в мире!

– Возможно, вы и правы, – кивнул в знак согласия Ингольф. – Но мне не нужно любое место. Я хочу пройти стажировку именно с вами.

– Почему?

– Мне кажется, что с учетом развивающихся событий сейчас не самое подходящее время для изложения моих истинных намерений.

– Чего вы от меня хотите?

В этот момент в сознании Херцфельда сложилось окончательное понимание того, что готовность Ингольфа оказать ему помощь не была простым совпадением. Не являлось случайностью и то, что они познакомились именно в этот день. Недоверие к практиканту у Пауля еще более усилилось, когда фон Аппен произнес:

– Я хочу предложить вам бизнес, профессор Херцфельд.

– Бизнес?

– Да, причем очень прибыльный! Прогнозируемый годовой доход составит не менее четырехсот миллионов долларов, и это только самая пессимистическая оценка по бизнес-плану.

– Это шутка?

– Нет, не шутка. Речь идет о совершенно новом продукте на мировом рынке технологий безопасности. Это дальнейшее развитие PetSave-One.

– PetSave-One? – непонимающе переспросил Херцфельд.

– Я разработал новый продукт и оформил патент на него. Это произошло после того, как пропала Мисти, наша кошка. Мы искали ее две недели, пока не нашли на соседней пустующей вилле, где она спряталась от охранников, напугавших ее во время очередного обхода. И тогда я подумал, сколько хлопот можно было бы избежать при поиске, если бы у Мисти был ошейник с вмонтированным в него приемником GPS.

– PetSave-One?

– Точно. Между прочим, эти штуки настолько малы, что их без труда можно внедрить под шерсть. Самое замечательное заключается в том, что при использовании GPS-модулей будет легко отследить маршрут движения кошки при помощи айфона. Даже если животное не потерялось, все равно будет невероятно интересно понаблюдать, где целый день шляется ваш питомец. Вы сможете контролировать каждый его шаг на карте Гугл.

– Так, теперь поговорим серьезно, – прервал его Херцфельд. – Я не понимаю, о чем вы? Мою дочь похитили, а вы болтаете о каких-то инвестициях в проект по созданию системы поиска сбежавших кошек?

В ответ Ингольф сокрушенно вздохнул и сказал:

– Я же говорил, что сейчас не самый подходящий момент для разговора. И речь идет вовсе не о домашних животных. Этот патент давно уже продан.

В сложившейся ситуации Херцфельду было не интересно узнать, за сколько миллионов фон Аппен-младший продал свое изобретение. Он вообще больше ничего не хотел слышать из уст этого нахального нувориша. Пауль с удовольствием вышел бы из машины и в одиночку продолжил поиски похитителей своей дочери, но сейчас это было невозможно. Поэтому профессор всерьез задумался над тем, чтобы при первой же возможности вышвырнуть Ингольфа из его «порше» и на собственный страх и риск продолжить поездку самостоятельно.

– У меня есть новая, совершенно революционная идея, – продолжал между тем Ингольф, не обращая внимания на перемену настроения Херцфельда. – Речь идет о дальнейшем развитии PetSave-One, но сейчас я все-таки предпочел бы изменить тему разговора и узнать цель нашей поездки. Этот Мартинек вам друг?

Херцфельд посмотрел вперед и зафиксировал в памяти обозначенное на дорожном указателе.

– Кроме рабочих отношений, нас ничего не связывает, – ответил он.

– Однако вашему коллеге приходится ездить на работу далековато, – заметил Ингольф, кивнув в сторону дорожного указателя.

Они как раз подъезжали к въезду в Царрентин-на-Шальзе.

– До Берлина отсюда двести двадцать девять километров, – как ни в чем не бывало прокомментировал фон Аппен.

– У Мартинека была квартира в Лихтерфельде, пока…

Тут Херцфельд замолчал на полуслове и подумал: «Пока не случилось беды с Лили».

Его молчание вновь нарушил Ингольф, который поинтересовался:

– И он поможет вам найти свою дочь?

– Нет.

Пауль, памятуя последние слова Мартинека, исходил из противоположного. Ведь тот сказал: «Вполне допускаю, что сегодня ты действительно не знаешь, как чувствует себя человек, когда лишается самого главного в жизни. Но теперь я каждый день буду молиться, чтобы и ты когда-нибудь познал это».

Складывалось впечатление, что молитвы Мартинека были услышаны, и исключать того, что он посодействовал в этом, ни в коем случае не следовало. В этот момент из навигатора послышался женский голос, и профессор с благодарностью взглянул на прибор, который освободил его из омута мрачных дум. Они приехали.

– Никого нет, – пробормотал он, когда машина остановилась возле покосившегося штакетника, опоясывавшего участок.

Несколько десятилетий назад этот стоящий несколько на отшибе особняк, без сомнения, служил украшением городка. Он и сегодня притягивал к себе взоры прохожих, ведь его серый фасад с гнилыми рамами мог послужить отличным источником вдохновения для написания триллеров.

– Напоминает дом с привидениями. Деревенские дети наверняка проходят здесь испытание на мужество, звоня во входную дверь, – заметил Ингольф. – Совсем в духе экономического подъема восточных земель объединенной Германии.

Он хотел было въехать во двор, но при виде заснеженной целины передумал и припарковался прямо поперек тротуара.

– Нет света в окнах, и дым из печной трубы не идет, – заметил Ингольф, включил дальний свет, чтобы лучше осветить фасад, и продолжил комментарии: – Даже крыша выглядит заброшенной. О, небо, если здесь кто-нибудь живет, то я готов перебраться в джунгли!

– Что ж, желаю весело провести время в Австралии, – язвительно откликнулся Херцфельд, заметив пришедшие в движение занавески в окне второго этажа.

Глава 27

Херцфельд был уверен, что за ними наблюдали. Одно только появление «порше», припаркованного на тротуаре, должно было привлечь к себе внимание жителей таких же захудалых домов, располагавшихся поблизости. Не менее колоритно выглядели и явно не подходившие друг другу двое мужчин, бредущих по заброшенному двору, утопая в снегу по самые лодыжки. И если Херцфельд, в своих высоких ботинках на шнуровке, черных джинсах и темно-сером пуховике, особо не выделялся, то об Ингольфе такого сказать было нельзя. Уже через несколько метров он потерял в снегу одну свою кожаную туфлю с рантами и порвал дорогое кашемировое пальто. Оно разошлось по шву, когда практикант пытался достать из снега свою обувку, явно не предназначенную для прогулок по сельской местности.

– Что б ему пусто было! – выругался практикант. Это, по всей видимости, означало у него проявление вспышки гнева.

Стряхнув налипший на пальто и брюки снег, фон Аппен выпрямился и неторопливо поправил растрепавшиеся на ветру волосы.

– Но я все равно никуда не уйду! – крикнул Ингольф вдогонку Херцфельду, засовывая ногу в мокрых носках в модную туфлю. – Жаль только, пальто порвал!

Между тем профессор уже стоял возле лестницы, которая вела к массивной входной двери. Еще по пути он заметил, что окно на втором этаже было немного приоткрыто, что и вызывало колыхание занавески от ветра.

Херцфельд задумчиво посмотрел на выполненный из крепкого пластика зеленый сундук под навесом, в котором, скорее всего, хранились подушки от садовой мебели, догнивавшей в передней части участка под раскидистой липой. Сейчас на сундуке стояла пара новеньких коричневых резиновых сапог. Взяв их в руки, Пауль удивился:

– Гм, сорок четвертый размер? Странно!

Недоумение объяснялось тем, что Мартинек был ростом на десять сантиметров ниже его.

«Неужели Свен носит такой же размер обуви, как и я?» – подумал профессор.

Херцфельд открыл крышку сундука, но обнаружил в нем не подушки, а серую картонную коробку.

– «С Швинтовским будет быстрее!» – прочитал Ингольф на картонной крышке рекламу компании по организации переездов.

Практикант протер носовым платком запотевшие очки и заглянул профессору через плечо. Судя по всему, коробка, как и сапоги, достаточно долго находилась на морозе – картон был старым и влажным и при открывании коробки на сгибах порвался.

– Бог ты мой! – одобрительно присвистнул Ингольф и, указав дужкой очков на открытый сундук, заявил: – Я бы сказал, что наша поездка окупилась!

Верхний слой содержимого коробки представляли собой толстые пачки купюр в банковской упаковке. Херцфельд достал одну из них и пробежался по ней пальцами.

– Тут, наверное, не меньше ста тысяч! – прикинул Ингольф.

– Если быть точным, сто пятьдесят семь тысяч пятьсот шестьдесят евро, – подтвердил Херцфельд, а про себя подумал: «Черт бы тебя побрал, Свен!»

– Вот уж не знал, что вы тоже своего рода Человек дождя. Иначе каким образом вы можете так точно назвать сумму денег, содержащихся в коробке? – удивился Ингольф.

Произнося это, он озадаченно глядел то на деньги в коробке, то на профессора.

– Сто пятьдесят семь тысяч пятьсот шестьдесят евро – это та сумма, которую в свое время Мартинек предлагал мне за то, чтобы я подделал улики.

Сказав это, Херцфельд тяжело вздохнул, а затем коротко рассказал Ингольфу то, что произошло между ним и его коллегой.

– И вы отказались?

Пауль кивнул и положил пачку денег обратно в коробку. – Да. Это была именно та сумма, которую он имел на своем счете после получения наследства. Как видите, после смерти дочери деньги для него потеряли свою ценность.

Херцфельд сдвинул деньги в сторону и вытащил из-под них завернутый в тонкое шерстяное одеяло топорик.

– Эй, осторожнее! – воскликнул Ингольф, когда профессор стал распаковывать этот новенький миниатюрный инструмент.

Фон Аппен посмотрел на топорик с изумлением, а потом решил уточнить:

– Разве такое входит в стандартный комплект инструментов патологоанатомов?

– Нет, – ответил Херцфельд, озабоченно покачав головой. – Таким инструментом пользуются грабители.

С этими словами профессор указал на замок, висевший на входной двери, и показал Ингольфу сделанную Мартинеком фломастером надпись на коротком деревянном топорище: «Он тебе понадобится, Пауль».

– Складывается впечатление, что меня ждали, – проговорил Херцфельд.

Затем он подошел к двери, взял замок в руки, изучающе поглядел на него и, обнаружив слабое место, одним коротким ловким ударом разрубил проржавевшее звено запорной цепочки. При этом Пауль вынужден был закусить губу, чтобы не закричать от боли, пронзившей его распухшие после драки пальцы. Херцфельд слегка пнул ногой дверь, и та со скрипом открылась.

– Вы останетесь здесь! – тоном, не допускающим возражений, произнес профессор.

Однако на Ингольфа это совершенно не подействовало. Он приложил руку к уху и спросил:

– Вы слышите?

«Проклятье, он прав. Что это, черт возьми?» – подумал Пауль.

Что-то ревело и шуршало внутри дома, причем, когда они вошли, звук стал еще громче. Но это была не единственная странность.

Уже на пороге Херцфельд обратил внимание на неожиданное и совершенно неестественное тепло, которое не имело ничего общего с теплом сильно нагретого зимой жилища. В доме было необычно влажно, почти как в теплице.

– Такое трудно выдержать, – задыхаясь, проговорил Ингольф, вошедший в дом следом за профессором.

Пауль повернулся на его голос и увидел, что его спутник расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Херцфельд тоже стал обливаться потом. Он нащупал электрический выключатель рядом с пустым гардеробом, но тут выяснилось, что в люстре отсутствовали все лампочки.

– Свен? – позвал профессор, понимая, однако, что ответа не получит.

Даже если бы его бывший коллега прятался где-то здесь, то при громком шуме услышать Мартинека было невозможно.

«Такое ощущение, что он стоит непосредственно за моей спиной», – подумал Херцфельд.

Охваченный каким-то необъяснимым страхом, Херцфельд повернулся, но сзади себя увидел только приближавшегося к нему Ингольфа.

– Осторожней, пожалуйста, со своим оружием, – произнес тот, глядя на топор, который профессор продолжал сжимать в руке.

Херцфельд только кивнул в ответ и стал осматриваться. Дом явно был построен с претензией на небольшой городской дворец. К просторной прихожей примыкал крытый внутренний дворик, доходивший по высоте до второго этажа, где начиналась ведущая в верхние покои изогнутая лестница с двумя лестничными площадками, справа и слева от которых располагались проходы.

В рекламном проспекте какого-нибудь маклера это наверняка произвело бы большое впечатление, однако в действительности все здесь выглядело унылым и мрачным. Причина такого ощущения крылась, в частности, в отсутствии какой-либо мебели и картин на голых стенах с выцветшими и запачканными обоями.

– Я же говорил, что здесь больше никто не живет, – снова начал настаивать Ингольф.

– Тогда кто производит весь этот шум? И откуда тепло? Задав такие вопросы, Херцфельд указал рукой в левую сторону и тоном, не допускающим возражений, произнес:

– Ждите меня здесь! Вы поняли?

В ответ Ингольф кивнул, протер очки и тотчас водрузил их себе на нос. Однако их стекла немедленно запотели снова.

Шум, казалось, доносился слева, и Херцфельд направился в ту сторону. Узкий и мрачный проход напоминал коридор дешевого отеля, вдоль которого на равном расстоянии друг от друга располагались небольшие номера. Все двери оказались запертыми. Причем, чем дальше продвигался профессор, тем громче казался шум.

И становилось теплее!

Наконец Пауль наткнулся на открытую дверь и в небольшом помещении обнаружил источник шума. Им был вентилятор отопительной системы, располагавшийся на полу и снабженный трубой из нержавеющей стали диаметром с гандбольный мяч. Вентилятор работал, судя по всему, несколько часов, если не дней. Сопло отопительного устройства светилось красным цветом, распространяя запах горелой проводки. Оно было достаточно мощным, чтобы обеспечить горячим воздухом целый надувной павильон, однако для обогрева узкого коридора в столовую такого объема тепла явно не требовалось.

Херцфельд взялся за провод и выдернул вилку из настенной розетки. Мгновенно стало заметно холоднее и тише, но шум тем не менее остался, хотя и более отдаленный.

– Видимо, имеется еще один вентилятор, – раздался голос за спиной профессора.

От испуга Пауль пришел в ярость и, резко обернувшись, прорычал:

– Вам же было сказано оставаться на месте!

– Я так и делал, но посмотрите, что мне удалось обнаружить! – с выражением лица невинного младенца ответил Ингольф и протянул Херцфельду тоненькую папку.

Профессор положил на пол топор, чтобы освободить обе руки, и открыл ее. Он жадно пробежал глазами стандартный формуляр протокола вскрытия, а поскольку в помещении царил полумрак, Ингольф стал подсвечивать ему своим мобильником.

В протоколе значилось:

«Разорванная, свежекровоточащая девственная плева. Женщина/девушка до сего числа была девственницей.

Перелом шейного отдела позвоночника.

Следы чужеродной слюны на коже по всему телу, особенно в лобковой области».

– Откуда это у вас? – спросил Херцфельд, торопливо ища в столбце персональных данных фамилию и возраст жертвы. Однако ни того ни другого не обнаружил.

Вместо этого на последней странице протокола имелась незакрепленная фотография. «Полароид» запечатлел молодую женщину на секционном столе, над которой наклонился Мартинек, делая ей вскрытие грудной клетки.

«Нет! Это невозможно!» – пронеслось у Херцфельда в голове.

Голова женщины на фотографии была обрезана, но даже в таком виде нетрудно было понять, что по комплекции и росту…

Комплекция и рост тела вполне могли совпадать с данными его дочери!

При мысли о Ханне пальцы несчастного отца непроизвольно разжались, и папка выпала из его рук.

– Дело лежало на дне коробки, – пояснил Ингольф, поднимая папку с пола.

Он посмотрел на профессора и спросил:

– Вы видите во всем этом какую-нибудь взаимосвязь? Сообщение? Деньги? Вентилятор?

– Боюсь, что да, – тихо ответил Херцфельд.

В этот момент его вновь охватили недобрые предчувствия. «Как ты там написал в Фейсбуке, Свен? Какой девиз указал в своем профиле? «Ничего не оставлять на волю случая!» Так, кажется?» – вспомнил Херцфельд.

Он помолчал немного, отгоняя страшные видения, и произнес:

– Мартинек точно знает, что делает. Он оставил нам звуковые указатели.

С этими словами Херцфельд кивнул в сторону вентилятора.

– Куда он хочет нас привести? – спросил Ингольф.

– Вот это мы сейчас и выясним, – ответил профессор, втягивая воздух через нос.

Теперь, когда вонь от горелой проводки немного рассеялась, он стал ощущать примеси и других неприятных запахов.

– Вы тоже это чувствуете? – задал Херцфельд вопрос Ингольфу и посмотрел на окантованную деревом стеклянную дверь в конце прохода.

Не дожидаясь ответа, он направился к ней и распахнул раздвижные створки. За ними скрывался еще один вентилятор, который тоже начал подгорать от перегрузки. Профессор выключил из сети и этот прибор. Однако ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к внезапно наступившей тишине и царившему здесь полумраку. Только потом Херцфельд стал различать не контуры, а сами предметы.

Стены столовой с высокими потолками, украшенными лепниной, были отделаны деревянными панелями. Сам же зал заканчивался остекленным эркером, выходящим в тыльную часть сада. Как и в других комнатах, стены здесь тоже были голыми, и только следы на потемневшем дереве указывали на то, что когда-то тут, напротив обеденного стола, висели небольшие картины. Причем назвать этот единственный стоявший в столовой стол большим было бы невероятным преуменьшением. За этим исполином из потемневшего от времени красного дерева с комфортом могла бы разместиться целая свадьба. Причем сидевшие не мешали бы друг другу. Однако, судя по состоянию опутанной паутиной люстры, болтавшейся всего на двух из шести потолочных креплений, такие торжества в этой старой усадьбе давно ушли в прошлое.

И все же стол и люстра не были единственными обращавшими на себя внимание предметами.

– Боже мой, что это? – ахнул Ингольф, одной рукой показывая на центр стола, а другой зажимая себе рот и нос.

Херцфельд сделал шаг вперед, и все его тело охватила дрожь.

«Страшно даже произносить такое», – подумал он.

На столе прямо по центру под старой люстрой лежал не то какой-то мешок, не то тело…

Точно распознать это было трудно, поскольку бесформенный предмет был накрыт белой тканью.

Внезапно у Херцфельда возникло странное желание. Он захотел вновь услышать шум отопительных приборов, исподволь надеясь, что тот поможет заглушить его обострившееся обоняние. Ведь то, что лежало под простыней, распространяло столь знакомый ему запах разлагающегося трупа. К страшной картине добавлялось кое-что еще. Тонкая льняная ткань, казалось, двигалась.

– Это нечто, лежащее под простыней, еще живое, – давясь от подступавших к горлу приступов тошноты, заикаясь, проговорил Ингольф.

Однако Херцфельд точно знал, что его спутник ошибается. В этот момент, словно в подтверждение его худших опасений, из-под ткани выполз белый червяк и начал извиваться на полированной поверхности стола.

«Слишком маленький размер. Это не целый труп, – подумал профессор, и от этой мысли ему стало еще невыносимее. – Не могу больше!»

В его ушах зашумело так, как будто не жуки и личинки разрушали гнилое мясо под покрывалом, а целый осиный рой.

Теперь причина высокой температуры и влажности воздуха стала понятна Паулю – Мартинек хотел ускорить процесс гниения. Слезы выступили на глазах несчастного отца, когда он протянул было руку в направлении трепетавшей простыни, но тут же ее отдернул.

«Я не смогу!»

За свою практику он смотрел в лицо тысячам мертвецов, однако сейчас то, чего он так опасался увидеть, лишало его сил. Пауль почувствовал, как пот заструился по его шее, и вынужден был сделать шаг вперед, чтобы сохранить равновесие и не упасть.

До этого момента он своим телом закрывал Ингольфу видимость и мешал рассмотреть то, что лежало на столе. Теперь и практикант смог понять, что именно потрясло профессора. Не зловоние и не личинки удерживали Херцфельда от того, чтобы отдернуть простыню, а баллончик со спреем для астматиков, лежавший на столе прямо перед глазами несчастного отца.

Глава 28

Гельголанд

– Где ты пропадал так долго, когда мы были у этой Тевен? – поинтересовалась Линда, когда они с комендантом спускались на лифте в морг.

Только когда она произнесла эту фразу, до ее сознания дошло, что они с Мюллером совершенно незаметно перешли на «ты».

«Безумие объединяет! Тоже хороший слоган для футболки», – подумала молодая женщина.

– У меня возникли сложности с люком на чердак. Замок заклинило, и даже мои отмычки не помогали. Я только-только взломал его, как услышал внизу твои крики.

В этот момент просторная кабина лифта задрожала, остановилась, и двери открылись.

– Как ты думаешь, дочка Херцфельда еще жива? – спросила Линда, придерживая одной рукой край ковра, завернутого в бесформенный рулон, чтобы тот не соскользнул с каталки по дороге из лифта.

Ее руки почему-то внезапно онемели еще тогда, когда в доме судьи она попыталась стереть с себя кровь, в которой перепачкалась.

Они решили использовать для перевозки трупа персидский ковер, лежавший перед диваном. Причем вначале всю грязную работу Линде пришлось делать в одиночку, ведь Эндер наотрез отказался ей помогать до тех пор, пока кровь еще была видна. Зато, когда тело было кое-как завернуто в ковер, он самостоятельно отнес его в машину, чтобы, следуя указаниям Херцфельда, доставить труп в клинику.

– Или ты считаешь, что похитители давно убили Ханну?

– Понятия не имею, – ответил Мюллер.

Между тем они втолкнули каталку в морг, где их встретил запах, к которому, как считала Линда, она не привыкнет и за тысячу лет.

– Если так пойдет и дальше, то скоро у нас не хватит столов, – продолжил Эндер, подкатив каталку ко второму секционному столу, стоявшему всего в трех метрах от того, на котором, распространяя зловоние, все еще лежало тело Эрика.

Сказывалась температура воздуха, которая здесь внизу, несмотря на отказ системы отопления, продолжала держаться около девятнадцати градусов. Однако это все же было значительно лучше, чем холод, свирепствовавший вне стен клиники.

На улице из-за урагана возникало ощущение пребывания в холодильнике. Однако в этом были и свои плюсы – люди старались не высовывать нос из своих жилищ. Поэтому никто не видел, как Мюллер с Линдой заносили труп в клинику через задний вход.

– На счет три, – скомандовал Эндер и подал Линде знак, чтобы она ухватилась за скатанный в рулон ковер с того конца, где располагались ноги покойницы.

После этого они перенесли тело судьи на стол. Когда столь неприятная работа была закончена, Линда заметила, что у коменданта дрожат руки. Она нежно дотронулась до его плеча и спросила:

– Тебе страшно?

– А тебе разве нет? – вопросом на вопрос ответил Эндер, устало посмотрев на нее.

– Это понятно. Я имею в виду то, что, пожалуй, никто не обрадуется сразу двум трупам за один день.

– Да нет, найдутся и такие. Ты забываешь о работниках похоронного бюро, – попытался пошутить Эндер.

Однако было видно, насколько ему плохо. Линде захотелось взять его за руку, но он отстранился.

– Займемся делом, у нас не так много времени, – сказал комендант и смущенно закашлялся.

Линда попыталась взять Эндера за руку во второй раз, и это ей удалось. Рука оказалась мокрой от пота.

– Нет, – заявила она.

– Как нет?

– А так. Мы ничего не будем здесь делать, пока я не узнаю, что с тобой происходит.

Эндер нервно рассмеялся, вытер свободную руку о спецовку и спросил:

– А что со мной может происходить?

Он попытался изобразить на лице спокойствие, но вздувшиеся мышцы его шеи и рук ясно говорили о том, что он лжет. Они были так напряжены, словно Мюллер собирался показывать позы на чемпионате по бодибилдингу.

– Послушай, – заявила Линда, отпустив его руку и схватившись за секционный нож. – Я участвую в этом безумии только потому, что очень боюсь. Мне страшно при мысли о том, что здесь на острове действительно объявился серийный убийца. И меня вовсе не устраивает, чтобы в следующий раз кто-то начал вырезать «киндер-сюрприз» из моей шеи.

– И к тому же ты хочешь спасти Ханну, – добавил Эндер.

– Верно, и это самый главный вопрос. А теперь ответь мне, только честно. Ты уже знал о том, что дочь Херцфельда похищена, когда пришел к моему дому?

Эндер покачал головой и ответил:

– Нет. Я узнал об этом позже, от тебя.

– И тем не менее ты помог профессору, хотя даже не предполагал, о чем, собственно говоря, идет речь. Почему?

В ответ Эндер тяжело вздохнул, но промолчал. Тогда Линда уперла руки в бока и требовательно посмотрела на него. Такого Мюллер уже не выдержал.

– Потому что однажды Пауль спас мою задницу! – шепотом признался он.

Комендант некоторое время помолчал, а потом продолжил:

– Два года назад, когда только начинал здесь, я оказался в двойственном положении. Одной половине персонала я понравился, а другой пришелся не по душе, так как люди не знали, чего им ожидать от нового коменданта, да к тому же от такого пучеглазого турка, как я.

В этом месте Линда впервые за все время улыбнулась. Между тем Мюллер продолжал рассказ:

– В общем, должен признаться, хорошего начала у меня не получилось. Уже в первый день я обделался по самые уши.

– Как это?

– Я рассказал главному врачу свою любимую шутку.

– Это ту, про целлюлит?

– Нет, о ребенке. Классный анекдот. Вот послушай. Сын приходит домой и говорит отцу: «Папа, Маркус в школе всем рассказывает, что я гей». А отец в ответ: «Ну и наваляй ему в задницу». – В этом месте Эндер не выдержал и, не добравшись до соли анекдота, расхохотался. Отсмеявшись, он продолжил рассказывать прерванную своим смехом шутку: – А сын, значит, говорит: «Нет. Он такой милый».

Теперь усмехнулась и Линда, сказав:

– Дай угадаю: главный врач был гей?

Тут настала очередь усмехнуться Мюллеру. Он посмотрел на нее и заявил:

– Нет, ведь тогда у нас было бы что-то общее.

«Вот это да!» – подумала Линда.

Она свела брови и удивилась, почему столь тонко развитое природное чутье впервые ее подвело. Как правило, молодая женщина определяла сексуальную ориентацию собеседника с первого взгляда. Причем некоторые из ее лучших друзей как раз и были геями.

– Я еще не определился, – словно прочитав ее мысли, уточнил Эндер. – Как бы то ни было, анекдот пришелся не ко времени. Ведь за неделю до этого сын главврача публично объявил о своей нетрадиционной ориентации, что вызвало весьма серьезный скандал в семье и не укрылось от глаз общественности Гельголанда. В результате я оказался в том же черном списке, что и плохо воспитанный отпрыск босса.

– И Херцфельд вытащил тебя из этого списка? – спросила Линда и начала распаковывать тело судьи.

Пока она разворачивала край ковра, Эндер смущенно закашлялся – видимо, ему было не очень приятно говорить о прошлом. Тем не менее он продолжил:

– Более того. Полтора года назад на острове покончила с собой одна женщина – наша пациентка, которую я часто возил на прогулки в инвалидной коляске. После инсульта у нее стали отказывать ноги, и мне пришлось за ней ухаживать. Те же, кто меня невзлюбил, стали распространять слухи, называть «анатолийским негодяем», пытающимся получить наследство обманным путем. К тому же я действительно оказался последним, кого видели вместе с ней перед тем, как она вместе с инвалидной коляской соскочила со скалы.

– И тебя заподозрили в умышленном убийстве? – брякнула Линда первое, что пришло ей в голову.

Эндер сначала было отмахнулся, как бы не желая больше говорить об этом, но потом все же сказал:

– Подозревал меня только главврач. Для него я был Эндером бен Ладеном, врагом государства номер один.

Тем временем Линда стала тянуть за свободный конец ковра и попросила Эндера проследить за тем, чтобы труп не упал со стола. Способ, который она избрала, был весьма трудоемким и нетрадиционным. Однако, черт побери, большего Пауль от художницы, рисовавшей комиксы, ожидать был не вправе.

– Уверена, что вскрытие, которое произвел Херцфельд, сняло с тебя все подозрения, – продолжая разворачивать ковер, заявила Линда.

Тело судьи перевернулось, но все еще оставалось полностью завернутым в ковер.

– Более того, – ответил на реплику Линды комендант и, подчеркивая важность дальнейших слов, многозначительно посмотрел на нее. – Пауль нашел на берегу предсмертное письмо этой женщины, хотя это вовсе не входило в его обязанности. Просто полицейские схалтурили и плохо осмотрели место происшествия. Но он не стал полагаться на их действия и решил сам все проверить. К тому времени все уже решили, что это моих рук дело. Однако Пауль, не обращая внимания на сложившееся общественное мнение, в одиночку отправился на берег, где и нашел письмо, которое сняло с меня подозрения. За это я бесконечно ему благодарен. – На этом месте Эндер смущенно улыбнулся и добавил: – По сути, он спас меня, поэтому я и помогаю ему в этом безумии в надежде…

Комендант не успел закончить фразу. Свет внезапно погас, и кромешная тьма поглотила его последние слова, а вместе с ними и весь прозекторский зал.

Глава 29

Царрентин-на-Шальзе

Запах был невыносимым, а вид выползающих из глазниц извивающихся червяков ужасен. Дикий крик, вырвавшийся из груди Херцфельда, эхом отразился от голых стен столовой, когда профессор все же отважился и одним рывком сорвал простыню с трупа. Затем этот крик перерос в дьявольский хохот.

Господь на небесах…

– Слава богу, – выдавил из себя Ингольф, на чьем лице не было той радости, которую испытал профессор.

С этими словами практикант указал рукой на голову свиной туши, только что раскрытую Херцфельдом.

– Мне кажется, что это довольно символично, – произнес он. – Такой знак нетрудно интерпретировать.

– Верно, – согласился с ним Херцфельд. – Для Мартинека я грязная свинья.

«И возможно, он прав. Может быть, я действительно тогда вторично убил его дочь, строго придерживаясь должностных инструкций?» – подумал Пауль.

Он покачал головой, как бы подтверждая собственные мысли, и шепотом повторил:

– Я свинья.

– Прекрасно, – прогнусавил Ингольф, обхвативший нос всей пятерней. – После того как мы выяснили это, может быть, нам стоит перейти в другое место, более подходящее для нашего обоняния? Это не нарушит ваши планы? Эй, вы меня, похоже, не слышите?

Херцфельд его действительно не слышал. Погруженный в свои думы, он стал медленно огибать стол.

– Свен Мартинек был специалистом по ритуальным убийствам, – проговорил профессор, больше отвечая своим мыслям, чем обращаясь к Ингольфу.

– И что это значит? – уточнил практикант.

– Он мастерски разбирался в вопросах символики. Зубочистка, воткнутая в волосы трупа, посмертно обстриженные ногти на ногах, ведро для чистки коврового покрытия, найденное возле жертвы, – по этим признакам Свен составлял общую картину убийства и находил подсказки, помогавшие раскрыть преступление там, где всем казалось, что они имеют дело с абсурдным на первый взгляд деянием. Не будь он столь блестящим судмедэкспертом, вполне мог бы стать великолепным криминальным психологом.

– Все это так, но я никак не пойму, что нам мешает вернуться на свежий воздух? – проговорил Ингольф, переминаясь с ноги на ногу так, будто ему приспичило в туалет.

– Не стоит спешить, – сказал Херцфельд и присел на корточки, чтобы взглянуть на разлагающуюся свиную тушу под другим углом зрения.

Ингольф закатил глаза и застонал:

– Надеюсь, что вы рассматриваете животное не для того, чтобы произвести вскрытие?

Херцфельд отмахнулся от него и вновь встал во весь рост.

– Нет, – ответил он. – Предполагаю, что при этом мы только бы зря потеряли время. Мартинек отличался педантичностью и всегда придерживался раз и навсегда установленных правил в работе. Отсюда я делаю вывод, что необходимые указания мы найдем только в человеческих трупах.

– Вы думаете, что где-то здесь лежит чей-нибудь труп?

Произнеся это, Ингольф побледнел еще больше.

– Не могу с точностью утверждать, куда именно ведут нас указатели, – ответил Херцфельд, подумав: «Надеюсь, не к Ханне!»

– Указатели?

– Вот именно.

С этими словами профессор посмотрел Ингольфу прямо в глаза, а затем снова повернулся к столу.

– Топор, деньги, спрей от астмы – все это как-то связано друг с другом, так же как и жара, протокол вскрытия и туша свиньи. Мартинек явно на что-то намекает.

– И на что же?

– Мы что-то упустили. Подумайте, фон Аппен, на что мы натолкнулись на приусадебном участке в первую очередь?

– На снег.

Херцфельд сурово сдвинул брови и отчеканил:

– Я имел в виду резиновые сапоги.

В ответ Ингольф с опаской посмотрел на профессора.

– По-вашему, что они тоже что-то значат? – уточнил практикант.

– «Все происходит по одной причине», – процитировал Херцфельд одно из изречений Мартинека, которыми тот любил разбрасываться при странных находках, стоя у секционного стола. – Сапоги, подходящие мне по размеру, – это не случайность.

– И для чего эти уродливые сапоги предназначены, скажите на милость? – поинтересовался Ингольф.

– Вот этот вопрос правильный, – ответил профессор.

Пауль повернулся в сторону эркера, где начинался стол, и сделал Ингольфу знак следовать за ним. Подойдя к выходившему в сад окну так близко, что его дыхание коснулось стекла, он поднял руку, как бы призывая практиканта сосредоточить свое внимание, и кивнул в направлении улицы.

– В резиновых сапогах ходят по лужам в дождь. Другими словами, они предназначены для воды, – констатировал он, указывая на небольшой дебаркадер на берегу озера, к которому полого спускался заснеженный приусадебный участок.

Затем их внимание привлек тусклый свет, просачивавшийся через дыры в картонке, которая прикрывала единственное окошко старого деревянного сарая.

Глава 30

При входе в сарай у Херцфельда сложилось впечатление, что он попал в комнату какого-то безумца, и он даже засомневался в том, что это именно Мартинек подобным образом обставил ее, чтобы подать очередной знак. А если такая обстановка была все же создана Свеном, то это могло означать только то, что за последнее время он окончательно потерял рассудок.

Ранее здесь наверняка хранились гребные лодки, запасные части, моющие средства или брезентовые полотнища. Теперь же о первоначальном назначении помещения напоминало лишь старое весло, стоявшее рядом с входной дверью. Сейчас оно походило на ритуальное место для поклонения божеству.

Первым предметом, бросавшимся в глаза, был сундук. Он располагался напротив входа перед подъемным металлическим занавесом, предположительно закрывавшим выход к озеру, через который лодки могли проходить туда и обратно. По сути, сундук представлял собой небольшой алтарь, в центре которого стояла украшенная рождественской гирляндой фотография дочери Мартинека Лили, запечатлевшая момент, когда девочка пыталась задуть одновременно четырнадцать свечей по случаю своего дня рождения. Этот алтарь освещала матовая лампочка, висевшая над ним и являвшаяся единственным источником света в сарае, если не считать огонька светодиода на небольшом масляном радиаторе. В отличие от мощных вентиляторов в доме этот отопительный прибор был выставлен на минимальную мощность и давал лишь немного тепла, которое ощущалось только при нахождении рядом с ним.

Херцфельд подошел к сундуку ближе и принялся рассматривать личные вещи девочки, которые Мартинек бережно разложил вокруг фотографии в память о Лили. Здесь лежали школьный билет, контейнер для хранения брекетов, открытка, ручки, конфеты, шарики и матерчатый ослик, опиравшийся на свечу. Причем свеча была сгоревшей только на треть.

В этот момент Пауль ясно представил себе, как Мартинек опускается на колени и зажигает эту свечку, чтобы в полном одиночестве оплакать смерть своей дочери. Скорее всего, именно в этом месте гнев на несправедливо вынесенный приговор убийце его девочки окончательно отравил душу Свена.

«Видимо, здесь Мартинек принял решение расплатиться со мной той же монетой и разработал соответствующий план. Он хотел, чтобы я испытал такую же боль от потери дочери, как и он», – подумал Херцфельд.

– Какой-то больной человек, – пробормотал Ингольф, стоявший позади профессора.

При этом практикант явно имел в виду не фотографию девочки на импровизированном алтаре, а совсем другие снимки. Они висели повсюду – на досках, настенных полках и даже на потолке сарая, прикрепленные при помощи пневматического строительного степлера. На большинстве из них был изображен Задлер, скрытно сфотографированный с большого расстояния.

Он оказался снятым не только в тот день, когда его освободили из тюрьмы. Имелись также и фотографии того, как этот маньяк исчезает при входе в метро, а потом открывает дверь собственного дома. На некоторых фото можно было увидеть Задлера при посещении видеотеки, а также потеющего на беговой дорожке. Последний снимок Свен, вероятно, сделал из здания, стоявшего напротив тренажерного зала. Имелось даже фото, на котором растлитель прижимал к себе какого-то подростка возле детской площадки. Многие фотографии были увеличены, особенно те, на которых Задлер смеялся.

«Он смеется над всем миром, – подумал Херцфельд, взяв в руки увеличенный снимок. – С виду обычный человек, и нет ничего такого, что указывало бы на его истинную сущность, на что можно было бы обратить внимание наших детей, чтобы уберечь их от подобных монстров».

Затем профессор увидел дату, отпечатанную на краю фотографии. Снимок был сделан всего несколько недель назад. На нем был запечатлен Задлер, стоявший на заснеженном тротуаре.

Мартинек проделал гигантскую работу. Вполне возможно, что он подкарауливал маньяка двадцать четыре часа в сутки в течение нескольких дней. К тому же ему пришлось ждать три с половиной года, чтобы начать следить за Задлером.

«Неудивительно, что твой рассудок помутился, Свен», – пронеслось у Пауля в голове.

– Не понимаю, почему именно вы стали объектом его мести? – спросил Ингольф в присущей ему манере говорить так, как будто у него раздуло щеку от флюса.

При этом он поднял с пола газетную статью, которую, должно быть, сдуло порывом ветра, когда они входили в сарай. На полках в специальных ящичках лежали вырезки из газет, в которых, судя по всему, были напечатаны статьи, касавшиеся насильников и убийц детей.

Херцфельд посмотрел на Ингольфа, и тут его внимание привлек отблеск света на полке за спиной практиканта. Пауль медленно прошел мимо своего спутника, отодвинул в сторону коробку из-под обуви с другими фотографиями, достал свою находку и прищурился – в полутьме шрифт на ее наклейке разобрать было трудно. Поэтому он поспешил назад к алтарю, где было светлее.

Между тем Ингольф продолжал приставать к профессору со своими вопросами:

– Я имел в виду, что Мартинеку следовало в первую очередь позаботиться об этом Задлере, а не о вас.

– Уверен, что эту стадию мести мой бывший коллега уже миновал, – задумчиво покачав головой, ответил Херцфельд.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я как раз держу доказательство в своих руках.

С этими словами он протянул практиканту одноразовый контейнер для сдачи анализов, который только что нашел на полке.

– «Ян Эрик Задлер», – прочитал Ингольф надпись на баночке.

Услышав второе имя Задлера, Херцфельд вздрогнул.

– Это то, что я думаю? – скривившись, спросил Ингольф и указал глазами на содержимое баночки.

– Да, это человеческий язык, – подтвердил профессор и потянулся за своим мобильником. – Надо сообщить Линде, что мы, по крайней мере, разгадали загадку относительно личности Эрика.

Глава 31

Гельголанд

Свет зажегся на короткое время, затем погас, а вскоре снова загорелся. Потом все повторилось.

– Что происходит? – спросила Линда в тот самый короткий промежуток, когда вновь смогла различать окружающие ее предметы.

Затем свет снова погас.

– Возможно, барахлит агрегат резервного питания, – тревожно прошептал Эндер, словно опасаясь, что, заговори он нормальным голосом, ситуация с перебоями в освещении еще более ухудшится.

«Или он думает, что мы больше не одни?» – пронеслось у Линды в голове.

– Не исключено, что агрегат постепенно испускает дух.

Голос коменданта звучал не очень уверенно. Очередной светлый промежуток он использовал для того, чтобы добраться до входной двери, где располагались электрические выключатели. После этого Мюллер безуспешно принялся колдовать над ними.

Снова все повторилось – свет зажегся, а затем опять погас. «Отлично! Теперь еще и светомузыка в морге! Этого только не хватало!» – подумала Линда и принялась размышлять на предмет того, стоит ли ей отойти от секционного стола, на котором размещалась Тевен, и вооружиться одним из двух секционных ножей, лежавших в трех метрах от нее на приставном столике. При этом все тело молодой женщины покрылось мурашками.

Громкий треск вызывал еще более неприятные ощущения, чем погружение в кромешную тьму. Каждый раз, когда гас свет, раздавался такой звук, как будто кто-то вправлял позвоночник невидимому монстру. Эти шумы, смешиваясь с неприятными электростатическими разрядами, отдавались от кафельных стен секционного зала и концентрировались возле стола из нержавеющей стали.

– Куда ты направился? – поинтересовалась Линда, заметив при очередном включении света Эндера, уже стоявшего одной ногой в коридоре.

– Я иду в центральный агрегатный отсек. Сейчас вернусь, – ответил он.

«Ясно. Решил оставить меня одну на этой дискотеке дьявола», – подумала Линда, и ей стало плохо.

Она с трудом сохраняла равновесие, понимая, что совершила ошибку, посмотрев на секционный стол во время последнего включения света. Теперь, когда снова стало темно, перед ее мысленным взором замаячило навязчивое видение мертвой судьи. Когда они с трудом водрузили ее мертвое тело на стол, ковер размотался. Постепенно его края опустились, полностью обнажив бренные останки. Труп Фредерики Тевен лежал на животе с задранной до бедер юбкой, обнажившей ее видавшие виды и пропитанные кровью хлопковые трусики…

…И палку!

«Проклятье! – запаниковала Линда. – Эндер, пожалуйста, скорее вернись!»

Она крепко зажмурилась, чтобы отогнать от себя страшное видение, но у нее ничего не получилось. Перед глазами по-прежнему стоял обломок палки от метлы, торчавший между широких бедер трупа прямо в области половых органов судьи.

Линда стала опасаться, что эта картина навсегда отпечатается в ее мозгу. Тут снова включился свет, правда, всего лишь на секунду, и в этот момент у нее возникло непреодолимое желание все бросить и бежать из морга куда глаза глядят. Ведь причина огромной кровопотери была найдена – убийца посадил Фредерику Тевен на кол.

Шлеп!

Художница вздрогнула всем телом. На этот раз звук оказался не похожим на тот, с которым отключались светильники. Он был громче и вызвал большее эхо.

Тогда Линда пришла к выводу, что Эндер уже добрался до центрального агрегатного отсека и полностью все обесточил. Ведь гудение кондиционера прекратилось, да и пауза темноты слишком затянулась. Видимо, поэтому он и решил связаться с ней по телефону, предположила она, услышав звонок.

Взгляд молодой женщины невольно упал на слабое зеленоватое свечение, возникшее над трупом Эрика, где по-прежнему болтался прикрепленный к лампе пояс для инструментов Мюллера с вложенным в прозрачный кармашек беспроводным телефоном клиники, имевшим выход на стационарную городскую телефонную сеть.

Звонок становился все громче и громче. Тогда Линда стала на ощупь пробираться ко второму секционному столу, на котором лежал Эрик. Однако, как только она достигла его, телефон перестал звонить, одновременно с этим исчез и последний скудный свет. Затем раздался какой-то дребезжащий звук, напомнивший Линде тот, который возникал тогда, когда она помогала матери укладывать чистые столовые приборы в выдвижной кухонный ящик. А потом, когда телефон, висевший над животом трупа, снова ожил, из груди художницы вырвался душераздирающий крик.

Линде показалось, что до ее шеи кто-то дотронулся. Более того, у нее возникло ощущение, что этот некто поцеловал ее омерзительно холодными губами.

Глава 32

Царрентин-на-Шальзе

– Не могу до нее дозвониться, – сказал Херцфельд и посмотрел на Ингольфа, который, уперев руки в бока, в задумчивости стоял перед импровизированным алтарем, устроенным Мартинеком в лодочном сарае в память о своей дочери.

Свен явно делал это под влиянием образов прошлого и охватившего его безумия!

– Вы уже видели это? – решил уточнить практикант.

Между тем Пауль попытался еще раз дозвониться до клиники в Гельголанде, но вопрос, заданный спутником, вызвал у него любопытство, и он с телефоном в руке подошел поближе.

– Это фотография Лили, – заметил Херцфельд.

– Я имею в виду не фото, – ответил Ингольф.

При этом он приподнял узкую скатерть, на которой Мартинек расставил свои сокровища, напоминавшие ему о дочери.

«Сувениры смерти», – пронеслось у Херцфельда в голове. От движения практиканта свеча пошатнулась и чуть было не упала.

– Осторожней! – воскликнул Пауль и хотел уже поправить свечу, но вдруг заметил клавиатуру, которую приоткрыл Ингольф.

Импровизированный алтарь, созданный под воздействием больного воображения Мартинека, оказался выстроенным вокруг ноутбука, скрытого от глаз скатертью. Фотография Лили размером с лист бумаги формата А-4 оказалась не наклеенной на деревянную подставку, как ранее предполагал Херцфельд, а опиралась на небольшой плоский компьютерный монитор.

Внезапно послышалось легкое гудение, и изображение смеющейся девочки стало приобретать зловещую голубоватую раскраску.

– Батарея у ноутбука еще жива, – заметил Ингольф.

Херцфельд положил телефон рядом с компьютером, подышал на озябшие от холода пальцы, а затем отлепил фотографию от монитора, осветившего лица мужчин мертвенным синим светом.

Появилось поле ввода пароля. Тогда Пауль, не задумываясь, набрал имя дочери Мартинека, и уже через несколько секунд на экране возник типичный пользовательский интерфейс домашнего компьютера. Рабочий стол на мониторе выглядел почти пустым, словно его специально подчистили. Кроме обычных иконок для текстового редактора, почтовой программы, интернет-браузеров и управляющего программного обеспечения, на нем не было каких-либо привлекающих к себе внимание файлов или ярлыков, которые стоило открыть. К тому же Херцфельд понятия не имел, что именно ему следует искать в памяти жесткого диска.

– Посмотрите журнал, – посоветовал Ингольф.

Профессор немедленно последовал этому мудрому совету и быстро просмотрел раздел «Недавние документы» на панели управления в меню «Пуск», чтобы найти имена файлов, которые Мартинек открывал в последнее время. Пауль не удивился, найдя только один файл. Судя по расширению имени, это был видеофайл «seethetruth.mp4».

– Посмотри на правду, – перевел Ингольф.

Херцфельд снова почувствовал дурноту, как и несколько минут назад, когда стоял перед обеденным столом, не решаясь сдернуть простыню со свиной туши. Сейчас он был убежден, что на этот раз они увидят на экране отнюдь не свиную голову.

Судя по всему, за последнее время Мартинек просматривал и переделывал это видео несколько раз.

«Время бежит неумолимо», – пронеслось у Пауля в голове.

Вопреки внутреннему голосу, предупреждавшему о том, чтобы он этого не делал, профессор кликнул по файлу и стал наблюдать за изменениями на экране. Потребовалось некоторое время, пока серое окошко размером не больше, чем у ютьюб-видео, наполнилось содержанием. Сразу же стало ясно, что речь шла о любительском коллаже. Изображение было переэкспонированным, размытым и нечетким, что, однако, не снижало его насыщенности. Вначале можно было только догадываться, что именно находилось в фокусе камеры, но потом запись стала более четкой и позволила разгадать этот ребус.

– Ноги? – удивился Ингольф и попросил увеличить изображение.

Однако программа воспроизведения, видимо, не предусматривала полноэкранного режима. Вместо этого можно было отсоединить экран от клавиатуры, что Ингольф и продемонстрировал Херцфельду, повернув два боковых рычажка на корпусе ноутбука и передав профессору освобожденный монитор.

На экране высвечивалось изображение женского тела, однако лица видно не было. Зато хорошо просматривалась кожа трупа, которая казалась гладкой, как у подростка. Контуры тела не оставляли сомнений в том, что это была девушка в возрасте от тринадцати до семнадцати лет.

В попытке отвлечься от ужасного видео мозг Херцфельда автоматически переключился в привычный для него режим проведения вскрытия. «Девушка лежит в открытом мешке для перевозки трупов, – машинально зафиксировал он. – Стол напоминает тот, что стоял в столовой особняка. Бедра узкие, волосы в зоне бикини либо обриты, либо еще не отрасли. Особых отметок на теле, за исключением татуировки на левой лодыжке…»

«Черт!» – выругался про себя Пауль.

В этот момент он перестал находиться в роли нейтрального наблюдателя – татуировка снова вернула несчастного отца к ужасной действительности.

«Неужели это Ханна?»

Татуировка была ему незнакома, но это ничего не значило. Ведь дочка могла нанести ее недавно. Однако делать окончательные выводы по идентификации Ханны только на основании размытой видеозаписи небольшого размера было нельзя.

Внезапно на изображении появился Мартинек, который, казалось, не боялся показывать своего лица. Он встал прямо перед камерой и грустно посмотрел в объектив. В одной руке Свен держал секционный нож, а в другой то, что на первый взгляд напомнило металлический прут. Однако потом оказалось, что это была палка от метлы. Херцфельду удалось разглядеть даже насечки на дереве, которые Мартинек, по-видимому, нанес на нем своим ножом.

– И что теперь? – спросил стоявший рядом с профессором Ингольф, когда запись подошла к концу.

Экран в руках Херцфельда почернел, и некоторое время по нему пробегали только светлые полосы. Однако потом он снова ожил, и запись возобновилась, только уже с другого ракурса. Мартинек переставил штатив, к которому крепилась камера, к краю стола так, чтобы были лучше видны его дальнейшие действия. Теперь он начал вскрывать грудную клетку девушки.

– Нет! – одновременно вскрикнули Ингольф и Херцфельд, напомнив своим поведением зрителей в кинотеатре, со страхом ожидающих появления на экране следующей сцены фильма ужасов.

Только в этом случае все происходящее не являлось спецэффектом, а было реально!

«Я люблю тебя, папа», – почудился Херцфельду голос его дочери.

Он хотел было уже отвернуться, потому что предпочел бы умереть в неведении, чем увидеть, как Мартинек режет тело его дочери. Но этого не потребовалось – съемка оборвалась еще до того, как секционный нож достиг пупка девушки.

– Что он делает? – взволнованно спросил Ингольф.

Через некоторое время запись возобновилась. Мартинек, очевидно, взял камеру в свои руки, и стало хорошо видно, что белый мешок снова оказался плотно закрытым. С внешней стороны он был в нескольких местах испачкан кровью. На разделочной доске у изголовья стола лежали вырезанные органы.

Камеру качнуло, и в этот миг стало видно, что весь пол в помещении был закрыт водонепроницаемым брезентом. До сих пор Мартинек делал съемку без звука, но теперь, когда он положил камеру на стол, чтобы высвободить обе руки, стал слышен шорох мешка, перемещаемого по столу. Большая часть экрана оказалась затемненной, но в оставшемся открытом месте можно было увидеть, как Свен водрузил мешок на заранее приготовленную тачку. Затем изображение сменилось, и показался сад.

– Он везет ее сюда, в лодочный сарай, – прокомментировал Ингольф, хотя в этом и не было необходимости.

Мартинек повесил видеокамеру за ремешок себе на грудь, и теперь стал просматриваться задний участок усадьбы вместе с лодочным сараем, причалом и озером. Кроме прерывистого дыхания и хруста снега, раскачивавшаяся на ходу камера никакого иного звука не запечатлела. Наконец шины тачки достигли пристани, выходившей к скованному льдом озеру.

– Что он задумал? – произнес Ингольф, но ответа не услышал, поскольку Херцфельд с экраном в руках выбежал из сарая.

Снаружи было пасмурно, но еще не темно, что позволяло легко отслеживать события на экране и, бросив взгляд вокруг, сопоставить их с окружающей местностью. Пирс начинался в трех метрах от лодочного сарая, а его узкие сходни, проложенные над берегом, заканчивались в камышах, торчавших из-под снега, словно пальцы мертвеца из могилы. Приближаясь к причалу, Херцфельд заметил на столбе небольшую табличку с надписью: «Вход запрещен», но проигнорировал предупреждение, как это сделал на видео и Мартинек.

На записи Свен достиг конца мостков. Видимо, в этом месте уровень воды был достаточно высоким, и ему потребовалось лишь небольшое усилие, чтобы оказаться вместе с тачкой на льду озера. При этом труп в мешке Мартинек перегружать не стал.

С этого момента в записи больше не было никаких перерывов. Свен целеустремленно двигался ровными шагами по заснеженному льду озера, держа мешок с трупом под прицелом болтающейся у него на груди видеокамеры.

Между тем Херцфельд и Ингольф достигли конца лодочной пристани, и теперь впереди них была только покрытая льдом поверхность озера. Следов от тачки больше видно не было, поскольку их замело снегом. В двадцати метрах от берега ветер дул значительно сильнее и, словно скальпель, впивался в пальцы, которыми профессор держал монитор.

– Это буй? – решил уточнить Ингольф, обгоняя Херцфельда.

– Может быть, и буй, – ответил Пауль.

С того места, где они находились, разобрать в сумерках, что именно виднелось на льду посередине озера, было практически невозможно. К тому же на изображении, при значительно лучших условиях освещения, объектив видеокамеры никакого темного предмета не зафиксировал.

– Пойду проверю, – сказал Ингольф и, прежде чем Херцфельд смог ему помешать, ступил на лед.

– Подожди! – попытался остановить профессор практиканта, но тот только махнул рукой и стал продвигаться к середине озера, двигаясь как на коньках.

– Скоро будет совсем темно! – крикнул фон Аппен и, не оборачиваясь, указал рукой на небо, покрытое тяжелыми серо-черными облаками. – Еще несколько минут, и мы здесь ничего не увидим!

– Оставайся там! – прокричал в ответ Херцфельд.

Он хотел уже положить монитор ноутбука на причал, чтобы последовать за Ингольфом, но его остановил голос Мартинека.

– Привет, дорогой, – произнес Свен.

Голос его бывшего коллеги звучал тепло, несколько торжественно и немного грустно. Херцфельд сразу же догадался, что Мартинек обращается на записи не к нему, да к тому же в кадре появилась здоровенная ручища другого человека. Последовало долгое и крепкое рукопожатие.

– Похоже на крест! – послышался крик Ингольфа, но Паулю было не до него.

Все его внимание обратилось на экран, он сосредоточился на разворачивавшихся там событиях.

– Значит, так оно и должно быть? – спросил на записи Мартинек, отпустив руку неизвестного.

Ни фигуры, ни лица незнакомца видно не было. Он также не произнес в ответ ни слова, видимо ограничившись кивком, поскольку Мартинек вновь схватился за тачку, развернул ее на девяносто градусов и потянул за ручки вверх.

«Он убьет меня, если ты не поступишь в точности так, как он велит, – вспомнились почему-то в этот момент Херцфельду слова его дочери, записанные на автоответчике. – Он контролирует каждый твой шаг».

«Что она хотела этим сказать? – принялся размышлять Пауль. – Пыталась дать понять, что у Мартинека есть сообщник? Тот, кто во время записи стоял рядом с ним и наблюдал за тем, как мешок с трупом медленно соскальзывает с тачки, а потом с тихим всплеском исчезает в свежевырубленной проруби?»

– Нет! – закричал Херцфельд, увидев на экране, как мешок погрузился в темную глубину озера.

– Я сделал только то, что вы хотели! – обиженно прокричал Ингольф, стоявший в десятках метров от причала и ошибочно принявший восклицание профессора на свой счет.

Фон Аппен добрался до креста, и теперь уже ничто не могло его спасти.

– Не двигайся! – вновь закричал Херцфельд. – Ты слишком близко стоишь к проруби!

Он положил монитор на доски пирса и хотел подбежать к Ингольфу поближе, чтобы еще раз предупредить его об опасности. Но не успел!

– Что я делаю? – не расслышав, переспросил практикант. Внезапно раздался такой сильный треск, как будто охотник на другом берегу выстрелил из винтовки, а затем фон Аппен провалился под лед и исчез в воде так же быстро, как мешок с трупом на видеозаписи.

Глава 33

Несмотря на почти арктическую температуру, ледяной покров на озере оказался еще недостаточно прочным, что, по-видимому, объяснялось теплыми течениями, о которых однажды с восторгом рассказал Паулю Мартинек. Другого объяснения тому, что лед проломился под относительно небольшим весом Ингольфа, Херцфельд не находил. Шла одна мучительная секунда за другой, а практикант все не выныривал.

– Помогите! – закричал Херцфельд, осторожно подползая на четвереньках к образовавшейся полынье с острыми краями.

Берега озера казались безлюдными, и не было видно никого, кто мог бы прийти на помощь. Тем не менее Пауль не оставлял попыток привлечь к себе внимание и стал нащупывать свой телефон.

«Черт, я оставил его в сарае!» – мысленно выругался профессор.

Он стал лихорадочно размышлять о том, сколько понадобится ему времени, чтобы вернуться по сходням в лодочный сарай и поискать там предметы, которые могли бы пригодиться ему при проведении спасательных работ: веревку, весло или лестницу, которую можно было положить на лед, чтобы лучше распределить свой вес и не провалиться самому.

Однако он отбросил эти мысли. Ведь ему, как медику, было хорошо известно, что при погружении в ледяную воду у человека сразу же срабатывает дыхательный рефлекс, который уже сам по себе может привести к смерти от удушья из-за спазма голосовых связок. Ингольф, без сомнения, выражаясь медицинским языком, подвергся «холодовому шоку», и с каждой секундой двигать мышцами ему становилось все труднее. В то же время, если ему все же удалось бы самостоятельно вынырнуть на поверхность, то при отсутствии людей поблизости он испытал бы психологический стресс, который окончательно добил бы его. Херцфельд и сам с трудом заставлял себя не поддаваться панике.

Профессор посчитал, что при продвижении вперед он сможет удержаться на поверхности, лишь широко распластав руки и прижимая их ко льду. К тому же холод приглушал боль в его опухших пальцах. Он под острым углом к пристани прополз несколько метров к тому месту, где видел Ингольфа в последний раз.

– Ингольф! – несколько раз прокричал Херцфельд, боясь посмотреть вниз в страхе, что там, подо льдом, каждую секунду может появиться лицо его спутника.

Хорошо еще, что хоть этот страх оказался беспричинным, поскольку внезапно послышались громкие шлепки. Ингольф вынырнул на поверхность и начал грести руками, жадно хватая ртом воздух.

– Эй, я здесь! Сзади тебя! – закричал профессор.

Но практикант его не слышал. В своих беспомощных попытках спастись самостоятельно он все делал неправильно, допуская одну ошибку за другой. Он только зря растрачивал силы, стараясь выбраться на лед с той стороны полыньи, которая была обращена к берегу. Лишив себя зрительного контакта с Херцфельдом, фон Аппен, вместо того чтобы попытаться выползти на лед животом или спиной, стал делать попытки опереться на лед, как на край плавательного бассейна. Однако это ему, естественно, не удавалось – лед, на который он нажимал, ломался, вызывая лишь расширение полыньи. Сам же профессор дотянуться до своего практиканта не мог, а тот, в свою очередь, протянутой ему руки не видел.

– Ингольф, подожди! – изо всех сил кричал Херцфельд, одновременно слыша треск льда.

Мысленно Пауль молил Бога в надежде на то, что тот поможет ему более правильно распределить свой вес, чтобы не провалиться под лед, как Ингольф. Он полз вперед по-пластунски не хуже бывалого солдата, постепенно приближаясь к тому краю полыньи, где барахтался практикант.

– Успокойся и постарайся не делать лишних движений! На этот раз Пауль подполз уже так близко, что Ингольф услышал его. Он обернулся, однако бесполезных попыток выкарабкаться на неровный край полыньи не оставил. Вместе с тем со стороны казалось, что даже малейшее движение давалось ему с большим трудом.

Херцфельд посмотрел на лицо практиканта и увидел первые признаки надвигавшейся смерти – цвет кожи и губ приобрел почти такую же бледно-голубую окраску, какую имели трупы на его секционном столе. Бывалые судмедэксперты называли подобное явление «кладбищенской розой».

– Ты только не волнуйся! Я вытащу тебя отсюда! – крикнул Пауль, не имея ни малейшего представления о том, как он это сделает.

Ингольф, тяжело дыша, посмотрел на него своими большими глазами. Когда-то аккуратно уложенные волосы надо лбом у него сбились и теперь походили на водоросли.

– Мне жаль, – только и смог он выдавить из себя, громко клацая зубами.

– Хватайся за мою руку! – энергично потребовал Херцфельд, понимая, что долго на плаву Ингольфу не удержаться. – Ты сможешь подобраться ко мне поближе?

Пауль сомневался в этом, но отчетливо понимал, что жизнь Ингольфа сейчас целиком зависела только от него. Поэтому он попытался подползти еще ближе к тому месту, где практикант безуспешно пытался выбраться. При этом профессор рисковал сам провалиться под лед или потерять драгоценное время.

– Не… знаю… – с трудом простонал Ингольф.

Практикант повернулся и тоже вытянул руку, хотя и понимал, что это бесполезно, – расстояние все еще было слишком велико. Ему оставалось только оттолкнуться ото льда и попытаться доплыть поближе к Херфельду, что он и попытался сделать. Однако это ему не удалось. Его мышцы настолько одеревенели от холода и усталости, что он не смог осилить даже одного гребка. Не прошло и секунды, как Ингольф снова скрылся под водой.

– Нет! – закричал Херцфельд и, не думая о смертельной опасности, наклонился над водой, продвинувшись далеко вперед.

Он походил на несмышленого ребенка, который хочет поймать рыбку голыми руками, погрузив их в ледяную воду. В сгущавшихся сумерках вода в полынье напоминала нефтяную лужу.

Херцфельд надеялся, что практикант хотя бы еще раз поднимет руку, но на это у Ингольфа уже не хватало сил. Тем не менее профессору все же удалось поймать его за волосы. Схватив практиканта за чуб, Пауль снова вытянул его на поверхность. Как только тот смог держать голову над водой, Херцфельд нащупал его плечи и взял утопающего за руку.

– Дыши! Слышишь меня? Дыши! – кричал Херцфельд. Поскольку профессор держал Ингольфа одной рукой за волосы, а другой за предплечье, практикант не мог снова с головой погрузиться в воду и захлебнуться. Однако вытащить фон Аппена из полыньи Херцфельд в таком положении тоже не мог.

«Думай! Думай!» – мысленно приказал он себе и принялся лихорадочно размышлять, одновременно громко подбадривая Ингольфа, который, хотя и не закрывал глаз, оставался ко всему совершенно безучастным.

В насквозь промокшей одежде и с одеревеневшими мышцами практикант все более напоминал ожившего мертвеца. Тем не менее он все еще пытался что-то произнести.

– У тебя… не получится… – устало проговорил Ингольф.

– Выброси такие мысли из головы! Не сдавайся! Ты справишься! – закричал в ответ Херцфельд.

«Но как, черт возьми?»

Профессор, лежа на льду на животе, и сам все больше ощущал, как внутрь его проникает смертельный холод. При этом верхняя часть его туловища была как деревянная и ничего не чувствовала, а нижняя горела, словно в огне. К тому же из полыньи на лед выплескивалось все больше воды, и теперь уже и сам Пауль промок до нитки.

– Не теряй сознания! Ты меня слышишь! – тем не менее не сдавался он.

Ингольф еще был в сознании, но его движения становились все более вялыми и походили на судорожные вздрагивания. Ему как будто снился страшный сон. Пальцы практиканта обмякли и грозили отцепиться от руки профессора.

Тогда в голове Херцфельда созрел отчаянный план. Однако для его претворения в жизнь ему требовалось перевернуться на бок. Он сжал зубы и ослабил хватку, предполагая, что практикант просто погрузится в воду, а затем снова вынырнет. Но тут выяснилось, что Пауль совершил непростительную ошибку. Ингольф, выскользнув у него из рук, не просто погрузился в воду, а нырнул и начал двигаться головой вперед под ледяной поверхностью.

Глава 34

Гельголанд

Свет в морге снова включился, но Линде от этого лучше не стало. Опасность, которой, как ей казалось, она подвергалась, походила на радиоактивное излучение. Она была такой же невидимой и всепроникающей. Кожа в том месте, где молодая женщина почувствовала чье-то холодное и мерзкое прикосновение в темноте, продолжала гореть, а сама она по-прежнему испытывала желание наносить удары вслепую во все стороны, как сделала это несколько минут назад.

Когда потух свет.

При этом в своих бесполезных попытках самозащиты в кромешной темноте Линда ни в кого не попала. Ударила только по столику с инструментами, который завалился с ужасающим грохотом, и о который, желая убежать, она споткнулась и упала.

Этот оглушительный шум и сейчас стоял в ее ушах.

«Ни один звук в этом мире не может быть чудовищнее», – подумала Линда.

Однако в этот момент она услышала какой-то скрип. Он напоминал звук, какой издают кожаные подошвы на твердой поверхности. Тут ей вспомнился ее отец, который жалел денег на покупку одежды, но для обуви делал исключение, приговаривая при этом: «По обуви можно легко распознать, насколько прочно положение человека в жизни, дорогая».

«…И услышать, насколько близко к тебе в темноте находится убийца», – мысленно продолжила Линда фразу своего отца.

Скрип начал удаляться, но затем снова вернулся, и Линде стало не до раздумий над тем, что делать дальше. Ведь страх похож на плохо дрессированную бойцовую собаку, которую невозможно удержать на поводке, если она почует запах крови. И так же как рвется в такой ситуации поводок, словно от воздействия неконтролируемой и мощной природной силы, так и человек перед лицом смерти забывает о сдерживающих факторах. В экстремальной ситуации остаются только два варианта – либо атака, либо бегство.

Линда выбрала последнее. Не вставая с пола, она постаралась отползти назад и оказаться как можно дальше от страшного звука шуршащих подошв, который все приближался.

«Дальше, еще дальше…» – мысленно подгоняла себя Линда, пока не уперлась спиной в батарею отопления.

В тот же момент подозрительные звуки стихли, и в секционном зале воцарилась мертвая тишина.

«Смотри мужчине на ноги, а не в глаза, когда захочешь понять его характер», – припомнилось Линде еще одно изречение. На этот раз оно принадлежало матери, которая, как всегда, в такое время готовила блюдо из свиной вырезки – отец любил по субботам вкушать его, усевшись перед телевизором, где показывали спортивное обозрение.

«Почему я так редко была рядом с ним?» – подумала Линда, испытав одновременно прилив отчаяния и тоски. В такой сюрреалистической ситуации, когда она в одиночестве сидела, скорчившись в кромешной темноте, на полу морга между двумя трупами, эта мысль была явно неуместной.

А потом Линда вновь почувствовала запах лосьона после бритья. Он был точно таким же, каким пахла подушка на ее постели накануне.

«О боже! – подумала Линда. – Неужели это было только вчера?»

Отличие состояло лишь в том, что сегодня этот запах смешался с запахом разлагающихся трупов, лежавших на секционных столах.

Неужели это Дэнни?

Она с трудом подавила готовый вырваться из груди крик, поскольку посчитала неуместным называть имя своего преследователя в морге, хотя и была уверена в том, что тот, кто находился здесь вместе с ней, точно знал, где найти свою жертву.

Прижав ладонь ко рту и затаив дыхание, Линда стала прислушиваться к каждому шороху, но подозрительных звуков больше не возникало. Зато запахи заметно усилились, хотя это могло быть лишь игрой ее воображения, своеобразным дурманом, порожденным архаическим страхом невидимого. Ее колени задрожали так сильно, что левая нога непроизвольно распрямилась до того, как она смогла удержать ее. Поэтому Линда не была уверена в том, кто именно задел нож ногой – она или кто-то невидимый. Молодая женщина не сомневалась только в звуке, вызванным этим прикосновением. Тогда она отбросила в сторону все предосторожности и постаралась поскорее добраться до оружия.

Линда встала на колени и принялась наугад шарить руками по полу в поисках ножа, а когда нащупала его, при попытке схватить порезала себе ладонь о лезвие у основания большого пальца руки. Пошла кровь, но в тот момент ей было все равно.

«Ты должна держать нож как кинжал», – вспомнила она совет Херцфельда и поспешила им воспользоваться. Линда уже собиралась нанести удар своему преследователю, поскольку была убеждена, что он находится всего в нескольких сантиметрах от ее лица, как вдруг вспыхнул свет. И хотя он горел всего пару секунд, этого оказалось достаточно, чтобы молодая женщина смогла убедиться в том, что никакой опасности нет.

В помещении никого не было.

Не было ни шарканья кожаной обуви, ни запаха лосьона после бритья.

Ничего!

Не было и Дэнни!

Никого!

В прозекторской она была совершенно одна наедине с трупами и со своим страхом, никак не хотевшим оставлять ее. Страх стал даже еще больше, когда Линда через какое-то время посмотрела на пол. Вначале она никак не могла понять, почему так сильно сжалось ее сердце, и только потом обнаружила причину. Это было сродни тому, как художник находит сделанный им пробел на картине – внизу на плитке пола лежали два пинцета, полка, резиновые перчатки и другие приспособления, предназначенные для проведения вскрытия. Один секционный нож Линда держала в руке, и поэтому среди беспорядочно разбросанных на полу инструментов его и быть не могло, но возникал вопрос: «А где второй?»

Линда наклонилась, но ненадолго, так как боялась выпустить из виду входную дверь, через которую могла появиться опасность. Она старалась найти второй секционный нож, но это ей не удавалось. Он исчез так же бесследно, как куда-то пропал и комендант, который уже давно должен был вернуться из агрегатного отсека.

«Проклятье! – мысленно выругалась Линда. – Эндер! И где тебя всегда носит, когда ты так нужен?»

Не успела она так подумать, как в коридоре послышалось шарканье его сапог.

– Эндер! – облегченно воскликнула молодая женщина, поскольку узнала звук его шагов, хотя они и показались ей несколько замедленными.

Она испытала истинную радость, когда он действительно появился в двери.

– Слава богу! – крикнула Линда и хотела уже обрушиться на коменданта с упреками за то, что он надолго оставил ее одну наедине с невидимой опасностью, как вдруг обнаружила второй секционный нож.

Он торчал из шеи Эндера!

Глава 35

Царрентин-на-Шальзе

Шаг за шагом Херцфельд медленно отдалялся от полыньи. Он понимал, что ему нельзя останавливаться и делать перерывы для отдыха, потому что, как только он замедлит свою тяжелую поступь, уже никогда не начнет двигаться снова. Ему просто не справиться с болью в руках, ногах и охватившим его холодом. Он просто рухнет от усталости, не достигнув спасительной цели, и замерзнет.

Замерзнет вместе с Ингольфом.

– Не сдавайся! – подбадривал он скорее больше самого себя, нежели груз на плечах.

Профессор тащил обмякшего Ингольфа как мешок с углем. Дорогое пальто практиканта так и осталось лежать на месте чуть было не разыгравшейся трагедии как ненужный балласт. К счастью, сын сенатора оказался не таким тяжелым, как можно было предположить, исходя из его роста. Однако из-за одного только встречного ветра обратная дорога стала настоящей пыткой. Куртка, брюки, обувь – все было пропитано ледяной водой и угрожало превратить Херцфельда в ледяную статую, если им не удастся в скором времени покинуть эту арктическую «аэродинамическую трубу».

Лодочный сарай находился в каких-то десяти метрах впереди них, и в то же время бесконечно далеко. Ранее профессор не испытывал воздействие холода настолько сильно, как сейчас, и теперь ему стали понятны сообщения об альпинистах, замерзших в снегу всего в нескольких шагах от базового лагеря. Он, как и они, видел деревянный сарай, знал, что спасение очень близко, и тем не менее едва справлялся с очень сильным желанием просто лечь на землю и сдаться на милость судьбе.

– Сп… аать.

Ингольф застонал и попытался что-то сказать, что звучало как «спать», но, возможно, Херцфельд ошибался.

– Что? Что? Не сдавайся! – продолжал Пауль подбадривать Ингольфа, хотя каждое слово отнимало у него драгоценные силы.

Профессор, как никто другой, понимал, что Ингольфу нельзя засыпать, иначе все усилия окажутся напрасными. Практиканта необходимо было поддерживать в бодрствующем состоянии.

«Не сейчас! Не тогда, когда мы зашли так далеко!» – подумал Херцфельд и еще раз прокрутил в голове только что разыгравшуюся трагедию.

Ингольф уже почти полностью исчез подо льдом, но в самый последний момент профессору удалось схватить его за ногу. Как раз тогда, когда Пауль хотел повернуться на бок, чтобы другой рукой снять свой поясной ремень.

«И почему я не подумал о ремне раньше?» – корил себя Херцфельд.

В той шоковой ситуации возле проруби он размышлял о том, как поскорее добраться до весла, лестницы или ветки, совершенно забыв про спасительный ремень, который был у него на поясе.

Как бы то ни было, Пауль исхитрился каким-то образом не только снять его с себя, не отпуская Ингольфа, но и накинуть петлю из ремня на лодыжку утопающего. После этого все произошло очень быстро. Настолько быстро, что Херцфельд уже не мог вспомнить подробности. В конечном счете его действия привели к тому, что Ингольф оказался лежащим на льду рядом с профессором, скрючившись и прерывисто дыша, словно подстреленная дичь.

К удивлению Пауля, лед у кромки полыньи его выдержал, хотя ему и пришлось переползти на тот край, который был обращен к берегу, чтобы использовать ремень как продолжение ноги Ингольфа и вытащить практиканта из воды животом на лед.

– Сейчас будем на месте, – прохрипел Херцфельд.

В обычных условиях им потребовалось бы не более трех секунд, чтобы добраться до сарая. Но именно на последних метрах до спасительного строения в глазах Херцфельда потемнело, а его истосковавшиеся на лютом холоде по теплу и отдыху мышцы отказывались повиноваться. Последние метры он проделал спотыкаясь, да так, что чуть было несколько раз не упал.

Хорошо еще, что, уходя, они оставили дверь приоткрытой. Иначе могло произойти нечто ужасное – Херцфельц с фон Аппеном просто замерзли бы насмерть у порога. Теперь же профессор с практикантом проскреблись в лодочный сарай, словно пылающая от нетерпения любовная парочка, и рухнули на пол.

Они это сделали! Почти!

Отсутствие в сарае пронизывающего ледяного ветра явилось настоящим спасением. Не было больше противного свиста в ушах и невидимых когтей холода, впивающихся в кожу. Благодаря все еще продолжавшему работать калориферу здесь сохранялась более или менее приемлемая температура. Херцфельд оттащил Ингольфа подальше от входа и сам рухнул на пол. Теперь практикант, словно туго набитый мокрый мешок, лежал рядом с ним, жадно втягивая воздух в легкие.

Профессор не думал, что у него еще остались силы, но выбора не было – теперь следовало как можно быстрее избавить практиканта от мокрой одежды, иначе воспаление легких было бы ему обеспечено. И это еще самое безобидное из того, что происходит с людьми в подобных случаях.

Херцфельд встал перед ним на четвереньки и, опираясь на ладони и колени, постарался сосредоточиться. Его зубы продолжали выбивать громкую дробь, а мышцы тела из-за нахождения в относительном тепле стали болеть еще больше – циркуляция крови начала постепенно восстанавливаться, и у Пауля появилось ощущение, будто бы по его жилам струится поток разъяренных муравьев.

Когда вспышки молний в глазах прекратились, а дыхание немного пришло в норму, он стал подтягивать к себе масляный радиатор за кабель. Едва прибор оказался в пределах досягаемости, Херцфельд поставил переключатель на самую большую мощность и повернул его в сторону Ингольфа, который, дрожа всем телом, бился на полу, как в припадке эпилепсии.

– Мы должны вернуться в дом, – сказал Херцфельд, пытаясь расстегнуть рубашку Ингольфа.

Между тем цвет лица практиканта стал приобретать зловещий голубоватый оттенок, а его плотно сжатые губы превратились в едва различимую темно-синюю полоску – видимо, температура его тела упала до экстремально низкой отметки. Хорошо еще, что он не нахлебался воды. Во всяком случае, Херцфельд не слышал никакого клокотания и бульканья в его легких, хотя дыхание у практиканта и было учащенным.

Если бы Паулю удалось освободить Ингольфа от мокрой одежды до того, как оба они впадут в обморочное состояние и уснут от усталости, то у них появился бы шанс выжить. Для спасения жизни практиканта Паулю пришлось с фон Аппеном не церемониться – Херцфельд, с мясом отрывая пуговицы, одним рывком распахнул на фон Аппене рубашку, ибо по-другому у профессора с его негнущимися и дрожащими пальцами не получалось.

– Сразу на первом свидании? – шепотом попытался пошутить практикант и откинул руку в сторону.

Однако его вымученная улыбка больше походила на гримасу.

– Сейчас не до церемоний! – энергично тряся головой, ответил Херцфельд. – Я повидал немало голых людей, и большинство из них были мертвы. Ты тоже скоро умрешь, если быстро не избавишься от своей одежды.

Однако Ингольф никак не давал себя раздеть и сопротивлялся все энергичнее. Он отползал дальше и дальше, пока не уперся в масляный радиатор. Затем собрал все свои силы и приподнялся на локтях.

– Я справлюсь сам, – прошептал он.

Херцфельд с трудом разобрал слова фон Аппена, так как в этот момент зазвонил его мобильник. Он не сразу сообразил, откуда раздался звонок, и тогда Ингольф указательным пальцем ткнул в сторону импровизированного алтаря, на котором мобильный телефон профессора, поставленный еще и на вибрационный режим, отчаянно звоня, вращался вокруг своей оси.

Пауль кивнул и на четвереньках подполз к стоящему рядом стелажу. Цепляясь за его полки, с трудом поднялся на ноги и, тяжело ступая, подошел к алтарю.

– Алло! – произнес он, взяв в руки телефон.

Херцфельд вынужден был ухватить мобильник обеими руками и крепко прижать его к уху, чтобы не уронить. И не столько от дрожи в руках, сколько от того, что он услышал. Голос на другом конце телефонной линии звучал так громко и пронзительно, что донесся даже до Ингольфа.

От испуга практикант застыл, как изваяние, прекратил попытки избавиться от одежды и затравленно посмотрел на профессора.

– Что ты говоришь? – объятый ужасом, переспросил Херцфельд, как только в потоке слов Линды возникла пауза. В этот момент Пауль почувствовал себя таким же беспомощным, как совсем недавно на льду озера. – Как такое могло произойти? – попытался уточнить Херцфельд, чувствуя, как от выкрикиваемых Линдой в истерике слов внутри его усиливается всепроникающий холод.

Тем не менее, чтобы избежать ошибки и убедиться в том, что он все правильно понял, Пауль еще раз переспросил:

– Эндер мертв?

Глава 36

Гельголанд

– Понятия не имею! – взвизгнула Линда и, прижимая одной рукой телефон к уху, другой попыталась еще раз нащупать пульс у коменданта.

Она стояла на коленях рядом с Эндером, который, опираясь спиной о стену и с вытянутыми вперед ногами, полулежал возле входной двери.

– Свет погас, и Эндер ушел. Затем свет снова загорелся, и он появился передо мной с ножом в шее, – затараторила молодая женщина.

На самом деле она могла увидеть только светло-голубую прорезиненную рукоятку ножа. Все указывало на то, что на Мюллера напали сзади, и он обернулся к злоумышленнику лишь в последнюю секунду. Рукоять торчала под углом к шее примерно в двух сантиметрах от затылка, а удар, судя по всему, был нанесен сбоку. Место выхода лезвия не просматривалось.

– Но Эндер все же смог идти? – уточнил Пауль.

Его голос звучал настолько устало и почти безучастно, что Линда невольно задала себе вопрос: «Уж не выпил ли профессор?» Ей казалось, что он должен внимательно слушать каждое ее слово, и такого отношения она явно не ожидала.

– Эндер сделал всего два шага, а потом рухнул прямо мне на руки, – сухо ответила Линда и спросила: – И что мне теперь делать?

«Черт возьми, Пауль, ты объяснил мне только, как разрезать людей, а не как их чинить», – подумала она.

– У нас нет выбора, ты должна немедленно обратиться за помощью, – послышался в телефоне его ответ.

– А к кому? На острове не осталось врачей, по крайней мере так мне сказал Эндер. Кроме того, меня одолевает смертельный страх, что убийца вернется.

В этот момент в ее голове возник облик Дэнни, и ей вспомнилось все самое ужасное: и мертвая кошка в стиральной машине, и видеокассеты, на которых была запечатлена она сама, когда спала, и влажное полотенце, и запах лосьона. Тогда она задала себе еще один вопрос: каким образом безумие ее прошлого может быть связано с сумасшествием настоящего? И чем больше она об этом думала, тем сильнее дрожала ее рука, судорожно сжимавшая телефон.

– Ты можешь запереться там, внизу? – спросил Херцфельд.

– Уже, – ответила она. – Ключ Эндера торчит в замочной скважине. Если неизвестный безумец не проникнет сюда через вентиляционную шахту или еще каким-то невообразимым способом, то мы в безопасности. Правда, я понятия не имею, как долго продержится Эндер.

– Он разве дышит? – удивился Пауль.

– Не знаю, он не двигается.

– Пульс?

Линда прижала указательный и средний пальцы к сонной артерии Эндера, но не была уверена, что действительно что-то почувствовала.

– Если и есть, то очень слабый, – ответила она.

– Кровь?

– Совсем немного.

– Что значит немного? – задыхаясь, переспросил Херцфельд таким голосом, как будто у него самого из горла торчал нож.

– Его комбинезон запачкан кровью, но сильно она из раны не течет.

– Тогда, возможно, нам повезло…

– Повезло?! – не веря своим ушам, переспросила Линда.

– Да, при условии, что не затронуты никакие важные сосуды. Ведь если он смог идти, то это может означать, что спинной мозг не задет.

«Не уверена, что он еще жив», – подумала Линда и сказала:

– Похоже, рана серьезная, Пауль.

В этот момент Линда почувствовала, что у нее на лбу стали образовываться маленькие капли пота, и это вновь напомнило о Дэнни и о шраме от кислоты, который он ей оставил.

«Проклятье, Клеменс! Ты же сказал, что «позаботился» о нем, а что на самом деле?» – подумала молодая женщина и застонала, вытирая тыльной частью ладони пот со лба.

– Следует ли мне вытащить нож? – спросила она, все еще находясь под воздействием воспоминаний о Дэнни.

– Ни в коем случае! И он не должен двигаться! Надо его согреть. Обмотай вокруг него покрывала и…

Судя по звукам, доносившимся из телефона до Линды, не понятно где находившийся Херцфельд открыл какую-то скрипучую дверь и вышел на улицу. Последние его слова утонули в свисте ветра.

– Что еще я должна сделать? – уточнила она, вставая и размышляя о том, где ей взять теплые покрывала, не выходя из прозекторской.

– Дай мне пять минут, – четко произнес Херцфельд.

Его ответ уже не походил на речь пьяного человека. В голосе Пауля звучала какая-то сильная боль, и было похоже, что телефон представлял для него неимоверную тяжесть, под которой он вот-вот рухнет. Одновременно шум ветра в мобильнике заметно усилился.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила Линда, но ответа так и не получила. От этого она пришла в ярость. – Черт, я с тобой разговариваю или с кем? – Она была уверена, что профессор, образно выражаясь, просто «кинул» ее.

Затем она почувствовала, что брань помогает ей справиться с паникой, и принялась громко ругаться в телефон. Так продолжалось до тех пор, пока Линда не охрипла.

– Что же мне теперь делать, ты, тупой засранец? – обессиленно проговорила она.

Одеял и подушек в больнице, конечно, было предостаточно, но только не внизу в морге. Тут ее взгляд остановился на красно-зеленом знаке на стене над раковиной. На табличке под ним печатными буквами значилось: «В экстренных ситуациях сохраняйте спокойствие». Такая надпись вызвала у Линды истерический хохот.

«Такое мог написать только какой-нибудь идиот, который сам ни разу не бывал в реальной чрезвычайной ситуации», – решила она.

– Сохраняйте спокойствие?! Полное дерьмо! – громко произнесла молодая женщина и подумала: «Разве такое может относиться к жертвам преследователей, которые находятся в морге заброшенной всеми клиники вместе с выпотрошенным утопленником, насаженной на кол судьей и умирающим комендантом, прячась от психопата?»

Она непроизвольно поглядела на секционные столы и почувствовала себя бесконечно уставшей. Натянутые в течение последних часов, словно канаты, нервы давали о себе знать, ведь силы ее были небезграничны. Линда с трудом подавила зевок и тут обратила внимание на каталку, на которой они привезли в секционный зал судью.

«Матрас! Вот что мне нужно!» – пронеслось у нее в голове.

Она подошла к каталке и стала спешно снимать с матраса натянутый на него чехол. Ткань хотя и распространяла затхлый запах, была относительно чистой. На крайний случай и это могло сойти.

– К сожалению, теплее у меня ничего нет, – прошептала Линда в ухо Эндеру и, сложив ткань в несколько слоев, накинула на него.

Затем она стащила с каталки каучуковый матрас и с некоторым усилием поднесла его к двери. Ведь хотя Херцфельд и сказал, что Эндеру нельзя двигаться, не лежать же ему на холодном кафельном полу!

Если он вообще еще чувствует холод.

Внезапно Эндер открыл глаза и глубоко вздохнул. Однако не успела молодая женщина порадоваться этому и обрести надежду на то, что все обойдется, как через секунду признаки жизни у коменданта снова исчезли. И на этот раз, как казалось, окончательно.

Воздух выходил из легких Эндера, словно из проколотой автошины. Мюллер успел сказать: «Помогите!», а затем потерял сознание. Глаза у него закатились и стали видны одни только белки.

«Нет, не делай этого! Ты не можешь умереть!» – хотела было выкрикнуть Линда, но смогла выдавить из себя только приглушенный хрип.

И это, вполне вероятно, было ее удачей. Ведь если бы она испустила крик отчаяния, то могла выдать себя и не услышать предупреждающий ее об опасности шорох – кто-то стоял возле двери в секционный зал и пытался вставить ключ в замок.

Глава 37

«О нет! Он крутится!» – с ужасом отметила про себя Линда. От родителей, гордившихся своим частным домом, она переняла привычку оставлять ключ в дверном замке.

«Это защищает от взломщиков. Никогда не знаешь, изготовил ли кто-нибудь незаметно от тебя дубликат ключа?» – не уставала нравоучительно повторять ее мать, постоянно проверявшая перед отходом ко сну входную дверь.

И действительно, в дом ее родителей было невозможно попасть, если дверной замок блокировался изнутри ключом. Но то, что тогда работало в коттедже на окраине города, здесь, внизу, в морге, оказалось бесполезной мерой безопасности. Для Линды нашлось только одно объяснение этому – раздвижная дверь, видимо, была оснащена специальным замком, для отпирания которого не имело значения, заблокировал ли кто-нибудь механизм изнутри или нет.

У стоявшего снаружи, кем бы он ни был, без всякого сомнения, имелся ключ от морга, и у него не возникало проблем воспользоваться этим ключом.

Ключ ведь не мог поворачиваться сам собой!

Сердечник цилиндра замка двигался по часовой стрелке, а вместе с ним вертелся и ключ, висевший на связке Эндера. Линда хорошо помнила, как несколько минут назад она дважды повернула его, запирая раздвижную дверь.

«Что же мне делать?» – лихорадочно соображала она, уставившись, как парализованная, на медленно вращающийся сердечник.

Ей хотелось закричать, схватиться за дверную ручку и, удерживая ее изо всех сил, не дать двери открыться. Одновременно внутренний голос противился этому, убеждая ее не давать себя обнаружить и не тратить силы понапрасну.

Оставалось только одно – драться!

Молодая женщина посмотрела на валявшийся на полу секционный нож, который она выронила, когда Эндер рухнул ей на руки. Теперь нож лежал всего в нескольких сантиметрах от бедра коменданта, не подававшего более признаков жизни.

«Я совсем одна! – билась паническая мысль в голове у Линды. – Совсем одна в этом страшном морге!»

В этот момент в ее сознании почему-то возникла картинка из комикса. На ней она увидела себя в качестве рисунка с облачком текста над головой, рядом со спорящими друг с другом ангелочком и чертенком. Они как будто ожили, продолжая спор.

«Я не могу бороться с убийцей в одиночку!» – восклицал чертенок.

«А кто сказал тебе, что у двери стоит убийца?» – отвечал ангелочек.

«А кто еще?»

«Не знаю. Может быть, кто-то, кто хочет помочь тебе?»

«Ну да! Так же как он помог Эндеру, Эрику и судье?»

Прислушиваясь к этому проявлению внутренней борьбы, происходившей в ее сознании, Линда не отрываясь смотрела на поворачивающийся вокруг своей оси ключ в дверном замке. Ей было ясно, что тот, кто хотел проникнуть в прозекторскую, действовал подчеркнуто медленно, чтобы не производить ни малейшего шума и войти как можно незаметнее. Еще один поворот на триста шестьдесят градусов – и матовая стальная дверь могла спокойно распахнуться.

Между тем внутренняя борьба в сознании Линды продолжалась. Ожившие персонажи из комикса в споре о том, кто стоит за дверью, утверждали каждый свое.

«Там тот, кто хочет помочь!» – говорил ангелочек.

«Нет. За дверью убийца!» – возражал чертенок.

Линда понимала, что у нее осталось лишь несколько мгновений, и она должна принять какое-то решение, иначе будет поздно.

«Так что же делать? – судорожно размышляла она. – Ждать? Драться? Или?..»

Линда выбрала «или» и, осторожно подобрав нож, тихонько перебежала мимо двух секционных столов к стене, походившей на мебельную стенку. Это был холодильник, предназначенный для хранения умерших пациентов. В нем оказалось только два отсека – видимо, небольшая клиника острова не была рассчитана на то, что в ее стенах произойдет более двух смертей одновременно.

Как, однако, можно ошибиться!

В прозекторской уже лежало два трупа, а на подходе, весьма вероятно, был как минимум еще один.

Линда открыла один из отсеков и, стараясь производить как можно меньше шума, выдвинула из него специальную тележку. В это время сзади послышался легкий щелчок, означавший, что замок двери прозекторской был открыт. В ту же секунду свет снова отключился.

«Быстрее! Быстрее!» – мысленно подгоняла себя молодая женщина.

Не раздумывая, она схватила зубами рукоятку секционного ножа и одним быстрым движением, держась руками за край холодильной камеры, втиснулась в тележку ногами вперед, расположившись на спине по всей длине, словно в санях для бобслея. Потом, плотно прижимая ладони к гладкому металлическому корпусу камеры, въехала в нее.

Холодильная камера показалась ей мрачной норой, ведущей в ад.

Глава 38

Как и все другие устройства в морге, отсек для хранения трупов оказался новым и, видимо, никогда не использовался по своему назначению. Линда слегка нажала на дверцу холодильной камеры, которую только что закрыла за собой, и успокоилась, убедившись, что ее можно открыть изнутри. Уверенности ей придал также тот факт, что морозильник, по всей видимости, не был подключен к источнику аварийного электропитания. Здесь оказалось тесно, как в гробу, но, по крайней мере, не холодно.

«Должна ли я вставить ключ изнутри, мама?» – подумала Линда, когда дверца была окончательно закрыта, и едва сдержалась, чтобы не разразиться в темноте истерическим хохотом.

Только теперь она заметила, что по-прежнему сжимает зубами рукоятку ножа. Линда вынула его изо рта и положила себе на грудь, крепко обхватив рукоять пальцами.

«Он идет!» – показалось ей.

И действительно, сначала раздался едва различимый протяжный скрип, а затем послышались шаги. Звуки, которые к ней проникали, были приглушенными, но тем не менее на удивление отчетливо различимыми. Такое, возможно, объяснялось тем, что в этой мрачной и отделенной от остального мира холодной темноте ее слух обострился до предела. И если он ее не обманывал, то незваный гость стоял прямо перед морозильной камерой и тяжело дышал. Это повергло Линду в состояние шокового остолбенения. Ей стало казаться, что дверца камеры вот-вот распахнется, и она посмотрит своему убийце прямо в лицо.

Линда с трудом не поддалась порыву чуть-чуть приоткрыть дверцу, чтобы через небольшую щелочку хотя бы одним глазком взглянуть на человека, стоявшего рядом с камерой. В какой-то момент ей показалось, что он начал отдаляться от холодильного отсека, и это, как ни парадоксально, только усилило ее страх. В ней все более крепло убеждение в том, что безумец готовится сделать что-то ужасное, чтобы вытащить ее из укрытия.

«Проклятье! И куда я опять вляпалась? Два трупа, один из которых наполовину разрезан, а другой лежит с палкой в заднем проходе. Мало того, сюда следует добавить коменданта с секционным ножом в шее. А сама я прячусь в холодильнике для покойников!» – пронеслось в голове у Линды.

Она вспомнила про кровь в раковине, следы борьбы и разбросанные по полу инструменты. Чего стоил один только вид телефона, болтавшегося над вскрытым трупом, не говоря уже о стонах, которые издавала мертвая Фредерика Тевен при выходе из ее легких образовавшихся в результате трупного разложения газов. Все это Линда не смогла бы представить себе раньше даже в самом жутком ночном кошмаре. Теперь же эти видения наверняка станут ее преследовать.

В данный момент Линда, находившаяся в морозильной камере, была избавлена от разных ужасных шумов. За пределами холодильника не раздавалось больше ни тяжелого дыхания, ни шороха, ни каких-либо шагов, ни позвякивания ключей. В какой-то миг у нее даже возникли сомнения, являлась ли внезапно наступавшая полная тишина в секционном зале хорошим или плохим признаком.

Некоторое время она, замерев, лежала без движения и прислушивалась, а затем чертенок из картинки в ее мозгу снова подал голос:

«Он ушел!»

«Откуда ты это знаешь?» – немедленно взвился ангелочек.

«Да если бы он знал, что ты здесь находишься, по сути, в ловушке, то давно бы тебя вытащил!»

«Неплохой аргумент!»

«Я ведь уже говорил, что пора бежать отсюда!»

Линда сделала глубокий вдох и выдох, а затем, упершись обеими руками в дверцу морозильной камеры за головой, хотела было осторожно ее открыть, но остановилась, засомневавшись, стоит ли это делать.

«Здесь, внутри, я в относительной безопасности, а снаружи меня ждет неминуемая смерть», – подумала она.

Линда и сама понимала, насколько неразумной была эта мысль. Такой же смешной, как убеждение маленьких детей в том, что они становятся невидимыми, как только закрывают себе глаза руками. Тем не менее здесь, внутри, в этой окруженной со всех сторон сталью тьме, она чувствовала себя менее уязвимой. Ведь камера давала хоть какую-то защиту, была коконом, из которого Линда не хотела вылезать, поскольку опасалась, что, как только откроет дверь, ею сразу же овладеет холодный, голый и парализующий страх перед убийцей, на совести которого был Эрик, Тевен, а может быть, и Эндер. Страх перед маньяком, орудовавшим на острове и, возможно, продолжавшим творить свои бесчинства в клинике.

Страх перед Дэнни.

От мысли о том, что за всеми обрушившимися на нее страшными происшествиями может скрываться один и тот же человек, ей хотелось разрыдаться. На совести маньяка могло быть и похищение дочери Херцфельда.

«Вот только по какой причине он творит все это?» – думала Линда.

Собрав все свое мужество и закусив нижнюю губу, она все же решилась на то, чтобы выползти из своего убежища, а раздавшийся звонок телефона расценила как знак к началу действий. Однако ей было совершенно невдомек, что в нескольких метрах от нее, присев на корточки между двумя секционными столами, в кромешной темноте морга притаился некий мужчина.

Глава 39

Царрентин-на-Шальзе

Идти во второй раз на ледяном ветру оказалось еще труднее, чем в первый, и Херцфельда все чаще стали посещать мысли о том, что им не справиться, хотя он и избрал самый короткий путь. Принять такое нелегкое решение пришлось из-за Ингольфа, которому в лодочном сарае с каждой секундой становилось все хуже. Практикант буквально начал бредить, все время вспоминая о своем «порше» и бессвязно повторяя:

– Автономный обогрев салона… подогрев сидений… немедленно смываемся…

Херцфельд настоял на своем, предложив вернуться в дом, что, в конце концов, оказалось спасительным решением. Ведь Ингольф, очнувшись от бреда, переоценивал свои силы. С голым торсом, обернувшись только старым войлочным покрывалом, которое было прибито при входе в сарай для защиты от ветра, самостоятельно он не сделал бы и двух шагов.

Силы оставили фон Аппена сразу же, как только он вышел из лодочного сарая, и Херцфельду пришлось взвалить его на закорки. Причем, пока они добрались до входа в дом, профессор был вынужден несколько раз ссаживать своего «седока».

В доме по сравнению с первым их появлением теперь стало заметно прохладнее, но в столовой по-прежнему все еще было жарко. И то, что они сначала восприняли как благо, очень скоро превратилось в настоящую муку – кровь вновь побежала по сосудам, причиняя тем самым невыносимую боль. Херцфельду пришлось буквально прикусить себе язык, чтобы не завыть от нестерпимых мучений. Истиный парадокс, да и только!

Еще несколько секунд назад он думал, что замерзнет насмерть, и мечтал о тепле, а теперь, очутившись в жарко натопленном помещении, жаждал снова оказаться на морозном воздухе – настолько сильно зудела и горела его кожа. Тем не менее, как только к Херцфельду стали возвращаться силы, он вновь включил электронагревательную систему в столовой, несмотря на то что вонь от разлагающейся свиной туши заметно усилилась. Ведь их организмы срочно нуждались в тепле, хотя первые ощущения и говорили об обратном.

– Спасибо, – через некоторое время сказал Ингольф.

Ему пришлось буквально кричать, чтобы перекрыть шум от вентилятора. При этом практикант избегал смотреть на профессора, ведь им пришлось раздеться догола. Теперь они стояли на коленях под струей теплого воздуха, завернувшись в толстые шерстяные одеяла, которые Херцфельд нашел в сундуке, видимо стоявшем в коридоре с незапамятных времен.

В ответ на благодарность фон Аппена профессор лишь махнул рукой, давая понять, что не заслуживает благодарности.

– Нет, нет, – с вымученной улыбкой заявил Ингольф. – Вы спасли мне жизнь. – Он помолчал немного, а потом добавил: – Вот уж не думал, что мне придется когда-нибудь произносить столь затасканное изречение.

На это Херцфельд хотел что-то возразить, но ему было трудно сосредоточиться, да к тому же стыдно, ведь буквально в нескольких метрах от дома он думал только о том, чтобы выжить самому.

Через некоторое время мысли профессора вернулись к Ханне и, конечно, к Линде, и он посмотрел на стол, где лежал его мобильный телефон.

– Но это правда, – не унимался Ингольф.

При этом голос практиканта заметно изменился. Он стал гнусавым и дребезжащим.

– Я перед вами в большом долгу, – продолжал он.

В ответ Херцфельд только посмотрел на него мутным взглядом и, не говоря ни слова, посидел еще несколько секунд под струей теплого воздуха. Затем он сделал над собой усилие и пополз на карачках к столу, на котором лежал его мобильник.

Заметив, что практикант собрался опять что-то произнести, профессор проговорил:

– Вы сделаете мне большое одолжение, если перестанете декламировать как актер в дешевой мыльной опере.

С этими словами Херцфельд с трудом поднялся на ноги.

– Кстати, об актерах, – заулыбался Ингольф. – Вам когда-нибудь говорили, что вы очень похожи на одного врача из сериала. Как же там его зовут…

– Заткнись! – довольно грубо, но с некоторой теплотой в голосе оборвал его профессор.

– Нет, это не его фамилия, – продолжал шутить практикант. – Его фамилия начинается на букву «Ш».

Фон Аппен хихикал все громче, явно отходя от пережитого стресса. Да и Херцфельд был не прочь похохотать, но не потому, что испытывал радость, а для того, чтобы избавиться от угнетенного состояния, в котором пребывал с тех пор, как они избежали смерти на льду озера. И все же, в отличие от Ингольфа, ему не хватало сил для проявления своих эмоций. Он полностью сосредоточился на том, чтобы добраться до обеденного стола, не наступив на край одеяла, которым обмотался.

По мере приближения к столу запах, исходивший от разлагающейся свиной туши, стал усиливаться, и это вновь вернуло его к грустным размышлениям.

«Ханна!» – мысленно произнес Пауль имя своей дочери. При ходьбе Херцфельд еще больше почувствовал, до какой степени устал. Однако тело болело уже гораздо меньше, а тепло стало более приятным, хотя и начало действовать как снотворное. К счастью, у него не было той апатии, какую обычно испытывают люди, пострадавшие от холода и к которым жизненные силы возвращаются весьма медленно, если вовремя не принять соответствующих мер против переохлаждения.

Пауль, как врач, знал, что если температура тела опустится ниже критической отметки, то не помогут никакие обогреватели. Но если человек начинает испытывать боль во всех мышцах, как это происходило с Херцфельдом, то это – лучший признак его выздоровления. Ведь замерзающие – и об этом говорится во всех медицинских учебниках – с определенного момента перестают чувствовать боль. Незадолго до смерти они начинают испытывать нечто похожее на эйфорию, что, вероятно, объясняется выработкой огромного количества гормонов и различных биологически активных веществ, поступающих в мозг.

«Однако точно этого никто не знает», – подумал профессор.

В этот момент ему пришла на ум мысль о том, что из умерших еще никто не возвращался с того света, чтобы подвергнуть себя клиническим испытаниям.

Между тем зазвонил телефон, который от виброзвонка подвинулся к самому краю стола, угрожая в каждую последующую секунду упасть. Пауль протянул руку к своему мобильнику и хотел было уже ответить на звонок, но тут ему стало ясно, что это невозможно.

Никакого вызова не было!

Просто в мобильнике сработало напоминание о назначенной встрече. На дисплее крупными буквами высвечивалась надпись: «Вызов в отдел кадров (драка)».

Херцфельд отключил напоминание, которое исчезло с дисплея так же быстро, как и из его сознания. А ведь еще несколько часов назад он сильно переживал из-за возможности потерять работу. Теперь же это стало неважным – Пауль думал только о дочери.

«Если на сделанной Мартинеком записи была не Ханна и не ее бездыханное тело мой сошедший с ума бывший коллега утопил под ледяным покровом озера, то вполне вероятно, что дочка еще жива, – пронеслось в голове у несчастного отца. – Тогда, возможно, ключ к разгадке ее местопребывания находится в трупе судьи».

Придя к такому выводу, Херцфельд набрал номер Линды, чтобы дозвониться до нее. По его расчетам, она должна была по-прежнему находиться в клинике.

После двадцатого вызова длинные гудки сменились на короткие. Он попытался дозвониться еще несколько раз, но безрезультатно, и в его душе начало зарождаться отчаяние, причем с каждой новой попыткой оно только усиливалось.

Профессор слышал кашель и шмыганье носом Ингольфа, но эти звуки доносились до Пауля так, как будто практикант находился бесконечно далеко, а не в одном с ним помещении.

«Ответь! Линда, пожалуйста, ответь!» – мысленно молил Херцфельд.

Наконец, когда терпение профессора лопнуло и он уже был готов в сердцах швырнуть телефон на стол, на другом конце телефонной линии ответили.

– Линда! – крикнул Херцфельд так громко, что Ингольф даже вздрогнул.

Вместо ответа в мобильнике послышался какой-то непонятный шорох.

– Алло! Ты меня слышишь? – спросил Пауль.

Однако из телефона доносился только звук, отдаленно напоминавший не то сдавленный смех, не то заглушаемый кашель. Но и этого вполне хватило, чтобы понять, что ответила не Линда. Это был мужчина!

Затем в мобильнике вновь раздались короткие гудки – неизвестный отключился!

Глава 40

Гельголанд

Сердце у Линды остановилось. Причем не в переносном смысле слова, как принято говорить в случаях, когда люди сильно пугаются, а в прямом. Клапаны сердца на миг перестали работать, кровь прекратила пульсировать, а сама она впервые в своей жизни почувствовала признаки клаустрофобии.

Обычно у нее не возникало никаких проблем при нахождении на больших высотах или в замкнутом пространстве. Даже пребывание в застрявшем лифте не вызывало у нее стрессового состояния. Наоборот, она обожала такие виды спорта, которые большинство людей считает экстремальными – прыжки с парашютом, дайвинг по подводным пещерам и банджи-джампинг.

Но с того момента, когда в прозекторсктой зазвонил телефон, ее не оставляло ощущение, что она находится в мусоропроводе, стенки которого хотя и медленно, но неумолимо сжимаются. Одновременно возрастало и их давление – она чувствовала, как по мере нарастания длительности телефонных звонков некий невидимый обруч все более плотно обхватывает ее сердце.

Причем в качестве своеобразного спускового механизма выступил первый звонок. Он же и пробудил у нее непреодолимое желание покинуть укрытие. И как только она чуть-чуть приоткрыла дверцу морозильной камеры, в которой пряталась, на нее немедленно обрушился страх, посторонний шорох и невыносимый запах. А именно этого Линда больше всего и боялась.

Незваный гость был все еще в секционном зале, но, на ее счастье, его внимание отвлек телефонный звонок, и он ее движения пока не услышал.

Оцепенев от ужаса, она стала прислушиваться к тишине, царившей в морге, напрасно пытаясь себя обмануть.

«Может быть, все это мне только приснилось? – пронеслось у нее в голове. – Возможно, никакого трупа я не находила и вскрытия его не делала? И ни в какой морозильной камере не лежу, а нежусь в своей постели?»

Чего бы только Линда не отдала, лишь бы это оказалось правдой! Однако почему тогда ощущение тяжести ножа в ее руке было настолько реальным?

Желая убедиться, что это не сон, она прижала большой палец к лезвию и сразу же почувствовала острую боль.

«Проклятье! Значит, мне это не снится!» – поняла Линда и засунула порезанный палец в рот.

Она принялась сосать его, как ребенок, ощущая вкус крови и вспоминая, как когда-то мать успокаивала ее, боявшуюся темноты.

«Ш-ш-ш, – приложив палец к губам, говорила она. – Успокойся! Никого под твоей кроваткой нет!»

Ага, значит, не под кроваткой, а… в морге. В этом не было никакого сомнения. Линда слышала реальные шаги, а не шорохи, вызванные системой принудительной циркуляции воздуха. Она видела лучи света карманного фонарика, обшаривавшие помещение секционного зала. И это была отнюдь не игра ее воображения. Да и лежала она в настоящей морозильной камере. Причем не во сне, а наяву.

К телефону подошел не призрак, а реальный человек. Этот некто взял его в руки, ответил и…

Закашлялся!

Линда собственными ушами слышала, как неизвестный давился от кашля и смеха, словно желая посмеяться над звонившим человеком. Теперь же, спустя некоторое время после того, как этот некто молча прервал разговор, она вновь услышала шаркающий звук его шагов. Причем, если вначале они начали удаляться от нее, то потом стали медленно приближаться.

«Боже мой! Помогите!» – мысленно взмолилась Линда, а затем совершила большую ошибку.

Она попыталась вытереть потную рукоятку ножа о свои брюки, чтобы в случае необходимости крепче держать его в руках. Но, на ее беду, нож выскользнул из ее пальцев, повлажневших от нервного возбуждения, и со звоном исчез между направляющими тележки. Времени на то, чтобы корить себя за неуклюжесть и размышлять о том, мог ли услышать произведенный ею шум незваный гость, у нее уже не было – через несколько мгновений неизвестный рывком распахнул дверцу ее убежища.

Глава 41

– Ты? – воскликнула Линда, вновь и вновь спрашивая себя, не начались ли у нее галлюцинации после того, как она вылезла из морозильной камеры.

Ее удивление было настолько велико, что она на мгновение даже перестала чувствовать запах разлагающихся трупов.

– Эндер?

Луч его фонарика больше не светил ей прямо в лицо, а был направлен в потолок, что придавало погруженной в призрачную полутьму прозекторской особо жуткий вид.

Теперь, когда Линду от него отделял всего лишь один шаг, она крепко прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Выглядел Эндер поистине страшно – комендант, как и трупы, лежавшие на секционных столах из нержавеющей стали, походил на восковую фигуру из комнаты ужасов. Его свалявшиеся светлые волосы торчали в разные стороны. Лицо, руки и весь комбинезон были в крови, а рукоятка секционного ножа, торчавшая из шеи, поднималась и опускалась при каждом вдохе и выдохе.

– Как?.. Почему?.. Разве ты не чувствуешь?.. – запинаясь, вопрошала Линда, не в состоянии закончить ни один вопрос.

Как такое вообще возможно?

В ответ Эндер лишь пожал плечами и посмотрел на Линду, которая, похоже, была больше удивлена, чем испугана. Затем он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из-за раны смог издать только нечленораздельные звуки. И все же молодая женщина смогла понять две вполне очевидные вещи – она была не права, посчитав, что комендант умер. Он просто впал в глубокий обморок и пребывал в нем довольно долго, а когда очнулся, пережил настоящий шок, в котором и находился по настоящее время.

В этот момент Линде вспомнился репортаж из Ирака, в котором сообщалось о жертвах террористов-смертников. Один торговец овощами искал после взрыва своего маленького сынишку и заметил, что ему оторвало левую руку по самое плечо, только тогда, когда нашел мертвого ребенка и попытался вытащить его из-под завала рыночных прилавков.

Судя по всему, Эндер находился в таком же состоянии, что и тот торговец. Во всяком случае, другого объяснения, почему он спокойно стоял перед ней и даже не удивлялся произошедшему с ним, Линда не находила.

Он поднял брови и выдавил из себя что-то похожее на:

– Что происходит?

Линда не верила своим глазам.

«Ничего не понимаю! Такого быть не может! Он не чувствует ножа!» – мысленно удивилась она и лишь покачала головой.

Очевидно, его организм произвел огромное количество эндорфина, который начисто перекрыл ощущение боли и заблокировал часть воспоминаний.

– Я… студился… – прохрипел Эндер и схватился за горло. «Верно, – подумала Линда. – Ты кое-что поймал. Но не вирус, а лезвие ножа!»

– Нет, не надо! – воскликнула она, когда Мюллер сделал движение, словно собираясь повернуть голову в сторону, чтобы расслабить напряженные мышцы шеи.

В ответ Эндер бросил на нее такой удивленный взгляд, как будто не он, а она стояла перед ним с воткнутым в шею секционным ножом.

– Никаких резких движений, – сказала она ему.

Линда не знала, как ей поступить – не усугубит ли она положение Мюллера, если расскажет ему обо всем, что с ним произошло? Ведь достаточно было одного неправильного поворота головы или неверного шага, чтобы его навсегда разбил паралич, если не того хуже. Однако на лбу Эндера уже начал проступать пот, да и руки у него стали слегка подрагивать. Рано или поздно шоковое состояние пройдет, а тогда вернется боль и понимание своего реального положения. Линда даже представить себе не могла, как среагирует комендант, когда обнаружит торчащий из своей шеи нож.

– На нас напали, – начала она медленно подбираться к главному.

– Кто? – выдавил из себя Эндер.

С каждым словом его речь становилась все более разборчивой.

– Мне кажется, что это был тот, на совести которого все эти трупы, – ответила Линда, кивнув в сторону секционных столов.

– Спряталась? – уточнил Мюллер.

– Да, я спряталась, – подтвердила она, подумав при этом: «Вот как-то так!»

Тогда Эндер направил луч своего фонарика на матрас возле раздвижной двери, а затем на пол, чтобы не ослепить Линду. При этом он заметил, что шнурок на его правом ботинке развязался, и хотел было нагнуться, чтобы завязать его снова.

– Нет, нет! Не делай этого! – воскликнула Линда.

– Што? – прошепелявил Мюллер.

– Убийца нанес тебе серьезную рану!

Линда решила прибегнуть ко лжи во спасение:

– Боюсь, что у тебя пробит череп или что-то в этом роде. Тебе ни в коем случае нельзя делать резких движений, наклоняться и до себя дотрагиваться. Ты меня слышишь? Не притрагиваться ни к шее, ни к голове!

– К шее? – удивился Эндер.

Линда хотела удержать его от опрометчивых движений, но не успела. Он поднял руку, пытаясь дотронуться до затылка, и коснулся рукоятки ножа.

– Что это, к дьяволу… – были его последние на удивление разборчивые слова.

Затем Эндер начал кричать. Сначала беззвучно, широко раскрыв рот, как человек, получивший удар в пах и у которого от боли перехватило дыхание, а затем все громче и гортаннее.

Несмотря на все предупреждения Линды, он, пошатываясь, боком добрел до раковины, находившейся рядом с дверью, возле которой еще совсем недавно лежал, и направил луч фонарика на висевшее там зеркало.

– Осторожно! – в последний раз попыталась предупредить Мюллера Линда, но это ничего не дало.

Эндер посмотрел на свое отражение и только тогда понял, до чего именно он только что дотрагивался. От удивления его губы сложились так, как будто он произносил букву «О», затем он часто заморгал, словно в глаз попала соринка, а потом фонарик выпал из его рук, со звоном ударившись о кафельный пол. Мюллер на мгновение застыл, словно изваяние, а затем рухнул как подкошенный.

Глава 42

– Это полная комплектация, – натужно выдохнул из себя Ингольф и, сидя на пассажирском сиденье, нажал кнопку на руле.

Двигатель завелся.

– Сто тридцать пять тысяч евро по прайс-листу. Поэтому езжайте, пожалуйста…

– Осторожно, – продолжил его фразу Херцфельд. – Да уж постараюсь как-нибудь.

Он перевел рычаг переключения коробки передач в положение «Задняя скорость» и, пробуксовывая, рванул с места прямо на дорогу.

– Стойте! – воскликнул Ингольф, хватаясь за поручень над дверью. – Не так быстро!

Херцфельд ничего не сказал и только со скрежетом переключился на переднюю передачу.

– И куда теперь? – задал законный вопрос Ингольф.

«Теперь, когда мы знаем, кто стоит за всем этим безумием?» – мысленно уточнил вопрос своего практиканта профессор.

Он мчался по плохо расчищенной дороге в направлении выезда из городка, уставившись отсутствующим взглядом на все еще частично запотевшее лобовое стекло. Вновь начался снегопад, и Херцфельда трясло от холода, несмотря на включенный обогрев салона и сидений. Однако ему было не так плохо, как сидевшему рядом с ним сыну сенатора по внутренним делам. У Ингольфа зуб на зуб не попадал, настолько сильно колотило практиканта от охватившего его озноба. Фон Аппен учащенно дышал, высунув язык, как собака, перегревшаяся от долгого лежания на солнце. К тому же он не мог пошевелить пальцами, которые сильно распухли, увеличившись в размере чуть ли не вдвое.

– Мы и так потеряли слишком много времени, – предупредил Херцфельд очередной вопрос Ингольфа и начал разгоняться на прямой как стрела дороге.

Они покинули особняк сразу после того, как высохло их нижнее белье, которое Херцфельд положил на трубы отопительного вентилятора. Практикант теперь был облачен в темно-синее трико, в каком обычно занимаются бегом трусцой. Это одеяние профессор обнаружил в спортивной сумке в багажнике «порше». Кроме того, Ингольф сидел, обмотавшись теплыми пледами, предусмотрительно приобретенными ими вместе с провизией на вокзале перед поездкой.

Херцфельд же снова надел свои джинсы, хотя в некоторых местах они и были еще влажными, но он предпочитал заработать пневмонию, чем натянуть на себя вещи Мартинека – одежду похитителя его дочери.

Или все-таки убийцы?

– Мне снова нужна зарядка для телефона, – обратился к практиканту Пауль.

Его голос звучал опустошенно, и со стороны было заметно, что он очень устал от всех событий, обрушившихся на него за последние несколько часов. Событий, которые чуть было не стоили им обоим жизни и подталкивали Пауля к страшному выводу о том, что Ханна мертва.

Ингольф протянул профессору зарядное устройство, которое Херцфельд, продолжая управлять автомобилем, смог вставить в гнездо прикуривателя лишь после нескольких попыток. Раньше, когда телефоны мобильной связи применялись в первую очередь для ведения разговоров, ими можно было пользоваться сразу после того, как их ставили на зарядку. Теперь же приходилось ждать несколько минут, пока смартфон снова будет готов к использованию. Однако это время не было потрачено зря – Пауль, гоня машину по направлению к выезду на автостраду, воспользовался им, чтобы привести в порядок свои мрачные мысли.

У профессора не было никаких сомнений в том, что именно Мартинек стоял за всем этим ужасом. Бывший коллега Херцфельда заставил заплатить страшную цену сначала тех, кого считал главными виновниками смерти своей дочери, и прежде всего Яна Эрика Задлера. Убив его, Мартинек отрезал маньяку язык, которым тот облизывал тело Лили, до того как ее изнасиловать. Затем настала очередь судьи.

«А теперь пришел и мой черед», – подумал Пауль.

В этот момент показался участок дороги, заметенный снегом, и Херцфельд инстинктивно притормозил, продолжая размышлять над сложившейся ситуацией.

«Теперь пришло и мое время почувствовать, что значит потерять единственную дочь, – думал он. – А все из-за того, что я не помог тогда подделать улики».

Многое говорило о том, что Ханны больше не было в живых. Ведь Пауль своими глазами видел, как Мартинек делал вскрытие тела молодой девушки, а потом утопил его в озере.

Все было так, однако…

Сознание Херцфельда отказывалось верить в, казалось бы, неопровержимые свидетельства смерти дочери, и несчастный отец стал искать своеобразную палочку-выручалочку, на которую он мог бы опереться, чтобы выбраться из дебрей охватившего его отчаяния.

«Все это не похоже на Свена, – думал Пауль. – Да, он полон ненависти и мести, но ведь я-то его дочери ничего не сделал. А на Ханне вообще нет никакой вины. Она не заслужила, чтобы ее подвергли таким мучениям.

Конечно, из-за смерти Лили Мартинек мог полностью потерять рассудок. Однако такому выводу противоречит скрупулезное планирование его поступков. И вообще, если Ханна уже мертва, то почему я не могу подключить к этому делу полицию?»

Целиком уйдя в свои мысли, Херцфельд вел машину автоматически.

«Что это? – продолжал рассуждать он. – Дополнительная садистская игра? Или все же он дает мне шанс спасти Ханну, если я буду придерживаться придуманных им правил? Тогда кто была та мертвая девушка, тело которой Мартинек утопил в озере? И кто был его сообщником? На профессионального убийцу он не похож. Тот бы потребовал деньги, лежавшие в картонной коробке с рекламой фирмы, занимающейся перевозками грузов. Так кто же участвовал в этой кровавой и в высшей степени личной мести одного патологоанатома?»

Вопросов было слишком много, но ответы на них пока не находились. Погруженный в тяжелые раздумья, Херцфельд закашлялся, от чего его икроножную мышцу свела судорога, причинив нестерпимую боль.

«Этого еще не хватало», – пронеслось у него в голове, и он чуть было не подавился, пытаясь заглушить кашель.

Между тем они уже миновали два населенных пункта, отъехав от Царрентина-на-Шальзе на довольно приличное расстояние. К тому времени батарея мобильного телефона Херцфельда уже достаточно зарядилась, и можно было вводить ПИН-код. Как только телефон нашел сеть, посыпались бесчисленные звуковые сигналы, оповещавшие о пропущенных вызовах. Пауль нажал на повторный набор номера Линды. Он не успел даже услышать гудки, как она ответила.

– Ну наконец-то, – послышался ее рассерженный голос из динамиков автомобильной телефонной системы.

Дело заключалось в том, что мобильник автоматически подключился к ней через блютуз, и теперь весь разговор стал слышен также и Ингольфу. Херцфельд на мгновение задумался, стоит ли ему выключить громкую связь, и мельком взглянул на практиканта, сидевшего в пассажирском кресле. В ответ фон Аппен, поняв смысл этого взгляда, только устало пожал плечами. Тогда профессор решил, что в сложившейся ситуации ничего страшного не произойдет, если и Ингольф станет свидетелем его переговоров с Линдой. К тому же от повышения температуры внутри салона автомобиля степень физического истощения спутника Пауля только возрасла, и он уже, засыпая, стал клевать носом.

– Ты куда запропастился? – требовательно спросила Линда.

По звуку ее голоса и доносившемуся эху нетрудно было догадаться, что она стоит довольно далеко от телефона. Херцфельд уже собирался ответить, как вдруг послышалось дребезжание, как будто кто-то перевернул мусорный контейнер на улице.

– Что, черт возьми, там у тебя происходит? – вскричал профессор.

– Если это для тебя так важно, то я скажу. Мне наконец-то удалось опрокинуть шкаф, – ответила Линда.

На этот раз ее голос стал более отчетливым – видимо, она приблизилась к телефону.

– Это еще зачем?

– Чтобы забаррикадировать двери, – раздраженно заявила Линда таким тоном, как будто ей пришлось объяснять это уже тысячу раз. – Теперь мне осталось только упереть в дверь эту хреновину.

В этот момент Херцфельд почувствовал, как задние колеса автомобиля начали проскальзывать на обледенелой дороге, и ему показалось, что он сам теряет равновесие.

«Зачем ей понадобилось забаррикадироваться в морге?» – с ужасом подумал профессор.

Однако он не подал виду, что это его напугало, и только сказал:

– Я думал, у тебя есть ключ.

– Да, профессор с фамилией Сверххитрый, ключ у меня имеется. Однако, очевидно, я не единственная, у кого он есть. А кроме того, эта сраная дверь открывается и снаружи, даже если ее заперли изнутри. И поскольку мне не хочется еще раз лезть в холодильную камеру для хранения покойников из-за того, что здесь кто-то бродит, я решила принять меры предосторожности до того, как подоспеет помощь.

В этот момент Ингольф очнулся ото сна и пробормотал:

– Это может занять достаточно много времени.

Херцфельд согласно кивнул и включил стеклоочистители на максимальную скорость, однако даже в этом режиме они едва справлялись с налипающим на лобовое стекло снегом. Немного подумав, он сказал:

– Послушай, Линда, ты сама говоришь, что убийца все еще может быть где-то поблизости. Мне кажется, морг больше не является безопасным для тебя местом.

– Что ты говоришь? Правда? Как жаль, а я так замечательно здесь себя чувствовала, – с иронией парировала Линда.

– Ты должна как можно скорее свалить оттуда.

– И оставить Эндера одного?

«Верно, об Эндере я и забыл», – подумал Пауль.

Он не нашел ничего лучшего, чем спросить:

– Как он?

– Хреново. Ненадолго очнулся, встал, а потом снова упал. Хорошо еще, что пузом вперед и прямо на матрас, который я положила рядом с дверью. Боюсь, не пострадал ли он при этом еще сильнее? С того момента, как убийца обесточил все здание, здесь темно как в погребе, но мне кажется, что Эндер еще дышит.

– Ему срочно нужна операция, – проговорил Херцфельд.

– Я уже позвонила, так что пусть тебя это не беспокоит. При этих словах Херцфельд чуть было не поперхнулся:

– Позвонила? И куда?

– В германскую метеослужбу. Там я поинтересовалась, когда будет снят запрет на перелеты в Гельголанд. Метеорологи рассчитывают, что через пять часов на короткое время в шторме образуется окно, и тогда можно будет направить сюда спасательный вертолет. Сейчас же он рискует потерять лопасти несущего винта.

«Пять часов? – подумал Херцфельд. – Это долго, слишком долго. Причем не только для Эндера, но и для Ханны, если, конечно, она еще жива».

От грустных мыслей его оторвал голос Линды, которая заявила:

– Ты же коп, Пауль. Разве тебе не под силу организовать специальный вертолет?

Херцфельд задумчиво покачал головой, включил поворотники, сигнализируя, что выезжает на автостраду, а потом проговорил:

– Послушай внимательно и поверь, что я не сделал этого не просто потому, что моя дочь попросила меня не привлекать полицию, а из-за того, что все не так просто. Горячей линии с местом стоянки вертолетов, куда можно легко позвонить, не существует. Да, Федеральное ведомство уголовной полиции Германии – это могущественная организация, однако в ней действует своя бюрократия и различные предписания. – Профессор замолчал на мгновение, а потом добавил: – Но я попробую.

– Хорошо. Я вовсе не хочу смотреть, как Эндер умирает. Мне и без того страшно. От мысли, что маньяк вернется, чтобы насадить меня на кол, как эту старуху, я вот-вот в штаны наделаю.

В этот момент Ингольф, сидевший рядом с Херцфельдом, инстинктивно сделал ногой движение, как будто нажимая на тормоз, – Пауль слишком резко вошел в поворот.

– Что ты сказала? – переспросил Херцфельд, чувствуя, как кровь стала приливать к его лицу.

– Я не хочу оставаться здесь дольше, чем нужно, – со вздохом ответила Линда. – Так что позвони своим копам и скажи им, что…

– Да нет, – взволнованно перебил ее Пауль. – Ты что-то сказала про кол.

– Сказала. Так оно и есть.

В этот момент Херцфельд утопил педаль газа до пола, и «порше» помчался по полосе обгона с невероятной скоростью.

– Ты хочешь сказать, что в тело Фредерики Тевен ввели продолговатый предмет? – уточнил профессор, повысив голос, чтобы заглушить дорожный шум.

– Да нет, я хотела сказать, что кто-то вбил ей в задницу палку! – яростно прокричала в ответ Линда. – Проклятье! Какое теперь это имеет значение?

– Вытащи ее! – потребовал Херцфельд, идя на обгон через две полосы.

При этом стрелка тахометра, показывавшего число оборотов, перепрыгнула в красный сектор, и это означало, что мотор функционирует в режиме максимальной мощности.

– Ты шутишь или совсем с ума сошел? – после непродолжительного молчания поинтересовалась Линда. – До знакомства с тобой моя жизнь и так была превращена в настоящий ад, а теперь я торчу в настоящей заднице. Если бы я не помогла тебе, то мне не пришлось бы сейчас ожидать спецназа в надежде, что он вовремя вытащит меня отсюда.

– Послушай, Линда! Я клянусь тебе всем, что мне дорого, в том, что найду способ самое позднее через два часа быть рядом с тобой.

Ингольф с сомнением посмотрел на профессора, но тот не обратил на него никакого внимания и, глядя на дорогу, проговорил:

– А до тех пор у тебя есть выбор: либо сидеть сложа руки, глядя на трупы, либо помочь мне найти место, где прячут мою дочь.

Линда промолчала, и тогда Херцфельд рассказал ей о том, что он увидел на экране ноутбука Мартинека в самом начале видеозаписи. Как его бывший коллега сжимал в руке черенок от метлы и о насечках на нем, которые Свен нанес ножом.

Теперь эти кадры из видеозаписи приобретали зловещий смысл.

– До сих пор Мартинек оставлял мне сообщения непосредственно в трупах. Сейчас же, боюсь, он врезал известие в черенок.

– А я боюсь, что ты меня просто используешь, – заявила Линда и отключилась.

– Проклятье! – в сердцах воскликнул Херцфельд и стукнул кулаком по отделанному кожей рулю.

– Гм, – буркнул себе под нос Ингольф, которому стало заметно лучше.

Во всяком случае, его зубы больше не выдавали дробь и позволяли произносить слова членораздельно:

– Два часа, говорите?

При этом он кивнул в сторону экрана навигатора, на котором в тот момент высвечивалось расстояние до побережья.

– Даже если мы будем держать такой же темп… – начал было фон Аппен, но умолк, увидев, как Херцфельд включил левый поворотник, чтобы заставить впереди идущие машины покинуть полосу обгона. Однако через мгновение он все же не выдержал и заявил: – Такое просто невозможно.

После этого он опять внимательно посмотрел на профессора, который одной рукой лихорадочно листал адресную книгу своего мобильного телефона, едва не выдергивая мобильник из подставки.

– У меня такое впечатление, что среди ваших контактов есть телефон настоящего супермена, – пробормотал фон Аппен.

– Что-то вроде этого, – ответил Херцфельд, найдя наконец нужную запись.

Профессор нажал на символ, изображавший зеленую телефонную трубку, отгоняя от себя мысли о том, что этим звонком он окончательно подписывает смертный приговор своей дочери.

Глава 43

– Какие еще извещения? – спросили на другом конце телефонной линии.

– Никаких, кроме записи на автоответчике Ханны, – ответил Пауль.

– День похищения?

– Не знаю.

– Доказательства причастности Мартинека?

Немногословного человека, ответившего сразу же после первого сигнала вызова Херцфельда угрюмым «Да», звали Флориан Лейтнер, и был он руководителем оперативными действиями Федерального ведомства уголовной полиции Германии.

– Вскрытием трупов должен заниматься профессионал, – заявил своему коллеге Херцфельд. – И спрятанные в трупах указания навели меня на след. Кроме того, я лично смотрел видеоматериал, подтверждающий причастность Мартинека.

Профессор быстро перестроился и стал излагать факты в манере, в которой изъяснялся комиссар. При этом он обратил внимание, что краткость доклада в определенной степени помогала ему дистанцироваться от всего этого ужаса.

– К сожалению, компьютера с записью, на которой Мартинек проводит незаконное вскрытие, у меня нет.

При этом Херцфельд вспомнил, что монитор от ноутбука по-прежнему лежит на причале возле озера.

– Условия?

– Никаких. Я подозреваю, что это месть.

– Звучит нехорошо, – почти сочувственно пробормотал Лейтнер, что никак не вязалось с характером его взаимоотношений с Херцфельдом.

Дело заключалось в том, что Херцфельд и Лейтнер терпеть не могли друг друга, а причина крылась в патологической ненависти Лейтнера к жителям бывшей ГДР. Будучи начальником отдела по борьбе с незаконным пересечением границы и по противодействию принуждению к проституции, он не скрывал своей неприязни ко всему и к каждому, кто имел отношение к ГДР. Лейтнер без особого распоряжения даже не ездил в восточные районы Берлина, воспринимая это как принуждение к работе в Трептове. Он написал персональную жалобу в Конституционный суд о нарушении органами государственной власти гражданских прав жителей западной части Германии при введении надбавки к подоходному налогу и налогу на корпорации, поскольку эти денежные средства направлялись на развитие новых федеральных земель. Лейтнер вообще считал воссоединение Германии большей трагедией, чем Чернобыль и Фукусима, вместе взятые.

Сначала, узнав, что Херцфельд еще до падения Берлинской стены сбежал на Запад, Лейтнер видел в нем единомышленника. Однако потом он заметил, что Пауль не проявляет интереса к пошлым разговорам в пивной за столиком для постоянных гостей и не принимает участия в трепе за кружкой пива в конце рабочей недели о неблагодарных выходцах из восточных земель, из-за которых якобы ослабла национальная валюта. И с того момента его первоначальная симпатия превратилась в полную противоположность.

При личном общении Лейтнер и Херцфельд не подавали друг другу руки, но что касается работы, оба они были настоящими профессионалами, готовыми забыть о личной неприязни в интересах дела. Поэтому профессор совсем не удивился тому, что Лейтнер трезво и по-деловому подошел к его проблеме. В самом начале разговора Пауль, не забывая о подробностях, постарался по возможности кратко изложить суть дела, начиная с момента нахождения им телефонного номера в голове женского трупа и полученного сообщения о похищении Ханны. Не умолчал и о проведенном вскрытии под его дистанционным руководством, и о нападении на Эндера, срочно нуждавшемся в интенсивной медицинской помощи.

– Так вы считаете, что Ханна в Гельголанде? – уточнил Лейтнер.

– Мне точно неизвестно, куда ее увезли.

– Значит, возможно, и за границу?

Херцфельд хорошо понял подоплеку такого вопроса. Дело заключалось в том, что расследование дел, связанных с похищением детей, не входило в компетенцию Федерального ведомства уголовной полиции Германии, но если вопрос касался их вывоза за рубеж, то тогда он переходил в ведение именно их учреждения. Пауль оценил попытку Лейтнера бросить ему своеобразный мостик, но привирать не стал и ответил:

– Не думаю. Если честно, то я полагаю, что Ханна, если жива, все еще в Германии, и я не стал бы вам звонить, Лейтнер, если бы хотел дать делу официальный ход.

– Чего же вы от меня хотите?

Прежде чем ответить, Херцфельд принял вправо, уйдя с полосы обгона, и снизил скорость, чтобы дорожные шумы не столь сильно мешали их разговору и можно было говорить, не повышая голоса. Ингольф же, сидевший рядом с ним, от усталости совсем сник и, опустив голову, начал дремать. Убедившись, что может говорить спокойно, Пауль заявил:

– Вам часто приходится действовать тайно, и я подумал, что вы можете организовать мне перелет без документального оформления.

– Обычно соблюдение секретности и полеты вертолетов друг с другом не сочетаются, – произнес Лейтнер самую длинную фразу за все время их телефонного разговора.

– Обычно, – повторил Херцфельд, сделав упор на этом слове.

Учитывая имевшуюся между ними антипатию, на первый взгляд могло показаться, что более неподходящего человека, к которому следовало обращаться с подобной просьбой, Паулю не удалось бы найти. Однако это было не так.

Лейтнер являлся настоящим экспертом, когда требовалось освободить людей при соблюдении строгой секретности и необходимых мер безопасности. Только на прошлой неделе его команда при помощи секретного агента ликвидировала подпольную сеть торговцев людьми. Чтобы доказать преступникам свою принадлежность к преступному миру, этому агенту требовалось убить одного ни в чем не повинного человека. И Лейтнер, не поставив в известность руководство, на свой страх и риск организовал по этому поводу целую операцию, а начальники узнали об этом только после ее успешного завершения.

– К чему такая секретность? – спросил Херцфельда Лейтнер.

Пауль вновь бросил короткий взгляд на Ингольфа, который либо спал, либо следил за разговором с закрытыми глазами, прислонив голову к окну, и только потом ответил:

– Из записи на автоответчике однозначно следует, что Ханну убьют, если я подключу полицию. А если за похищением стоит Мартинек, то, хорошо зная все официальные процедуры, он как бывший наш сотрудник, наверняка позаботился о том, чтобы его сразу же предупредили, как только я перестану следовать его указаниям.

– Тогда почему вы сейчас решили отойти от его предписания?

– Потому что у меня нет выбора. Остров отрезан, а там, между прочим, под угрозой находится жизнь не только моей дочери.

– Вам надо было позвонить мне по защищенному каналу связи, – недовольно буркнул Лейтнер.

– Я вынужден был пойти на этот риск. К тому же у меня нет времени, чтобы организовать себе спутниковый телефон. Комендант умрет, если немедленно не попадет в реанимацию. Секундочку…

В тот момент Херцфельд услышал прерывистый звуковой сигнал, бросил взгляд на приборную панель и увидел на дисплее бортового компьютера входящий звонок. Звонили из его берлинского офиса. Пауль извинился перед Лейтнером, попросив его подождать, и, включив функцию удержания линии, ответил:

– Слушаю.

– Простите за беспокойство, господин профессор, – проговорила Яо, ассистентка, вместе с которой он еще утром производил вскрытие изуродованного женского трупа.

У Херцфельда засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия, и он нервно спросил:

– Какие-то проблемы?

– Вы хотели, чтобы мы проверили содержимое желудка, – ответила Яо.

«Верно, я и забыл об этом», – вспомнил профессор.

– Результаты из лаборатории только что пришли. Обнаружен дериват цианистого калия.

– Значит, женщину отравили?

– Нет. Это был суицид.

– Суицид? – удивленно воскликнул Херцфельд, выведя при этом Ингольфа из его полудремы.

Профессор ненадолго задумался, представив себе жестоко обезображенный труп, и с сомнением покачал головой.

– У неизвестной были удалены челюсти и отрезаны руки. Как, черт возьми, вы могли додуматься до такого абсурдного вывода, что она покончила с собой?

– Есть прощальное сообщение.

На несколько секунд Херцфельд вынужден был отвлечься от разговора, но как только машина миновала мост, он заявил:

– Это предсмертное письмо должно быть подделкой.

– Я говорю не о письме, а о видео, – возразила Яо. – И женщина больше не относится к разряду неопознанных лиц.

Услышав такое, Херцфельд озадаченно замолчал, что дало Яо возможность огорошить его еще больше.

– Сегодня в полдень одна частная охранная фирма после получения сигнала тревоги вскрыла пентхаус в районе Шарлоттенбург Берлина, – издалека начала Яо. – Роскошные апартаменты были оснащены безумно дорогой системой безопасности, которая реагирует даже тогда, когда в помещении в течение длительного периода времени не регистрируется никакого движения. Войдя в квартиру, охранник на белом ковре обнаружил следы крови и несколько отрезанных пальцев. Об этом он сообщил в полицию, которая при снятии отпечатков пальцев нашла в DVD-проигрывателе диск с записью.

– Ее завещание?

– Не только. Женщина засняла на видео все подробности своего поступка. Как она сидит на своей кухне и, прощаясь через видеообращение со своими друзьями и родственниками, принимает таблетки.

– Удалось выяснить, почему она так поступила? – спросил Херцфельд и посмотрел в зеркало заднего вида.

Было всего около четырех часов дня, но на улице стало совсем темно. Зато прекратился снегопад, и движение на дороге стало не таким плотным, как вначале поездки. Между тем Яо доложила:

– На записи она неоднократно подчеркивала, что ее жизнь потеряла всякий смысл и что рано или поздно правда все равно обнаружится.

– Тогда как объяснить все эти увечья? – перебил ее Херцфельд.

– Она сама это объясняет. Самоубийца говорит, я цитирую… – В телефоне послышалось шуршание бумаги, а потом снова голос Яо: – «Мое тело после смерти послужит еще одной цели. После этого оно станет выглядеть так же ужасно, как сейчас чувствует себя моя душа. Однако этой записью я удостоверяю, что все увечья, которые будут причинены моему телу после моей смерти, со мной заранее обговорены. О чем и свидетельствую, находясь в полном душевном здравии».

Херцфельд задумчиво покачал головой и выехал на левую полосу, чтобы обогнать универсал, который тянул за собой сильно раскачивавшийся из стороны в сторону трейлер.

– Почему вы так уверены, что за камерой никто не стоял с оружием в руках, заставляя ее делать такое заявление?

– Вы должны увидеть запись своими глазами, профессор. Конечно, уверенным на сто процентов быть нельзя, но мне редко доводилось слышать столь искренние и трогающие за душу слова, какие произнесла перед смертью фрау Швинтовская.

В этот момент у Херцфельда перехватило дыхание.

– Подождите, что вы сказали?

– Я сказала, что она говорила искренне. Ее слова ни на секунду не производят впечатления наигранности или вынужденного…

– Нет, нет! – вскричал профессор. – Я не это имел в виду! Как ее звали?

Он несколько раз моргнул, и перед его мысленным взором возникла надпись на крышке найденной картонной коробки с рекламой фирмы, занимающейся перевозками грузов, которую они нашли в сундуке возле входной двери дома Мартинека.

– Сибилла Швинтовская. Девичья фамилия Трон. Замужем за бизнесменом Филиппом Швинтовским, занимающимся перевозками. Общая дочь Ребекка семнадцати лет. Об отце и дочери нет никаких известий.

«С Швинтовским будет быстрее!» – горела та надпись перед глазами Херцфельда.

Услышав знакомую по недавним событиям фамилию, Ингольф встрепенулся, бросил на Херцфельда вопросительный взгляд, но затем зевнул и снова закрыл глаза.

– Что все это значит? – прошептал Пауль так тихо, что Яо не смогла разобрать его слов, переданных аппаратурой громкой связи.

– Вы что-то сказали?

– Что? Нет, нет! – ответил профессор.

В его мозгу лихорадочно крутилась одна мысль: «Тело искалеченной до неузнаваемости женщины, которая оказалась самоубийцей. Похищение Ханны. Мартинек. Погребение в озере. Бизнесмен, занимающийся перевозками и пропавший вместе с дочерью. Как все это взаимосвязано?»

– Что удалось узнать об этом Швинтовском? – спросил он. В телефоне вновь послышался шорох бумаг – Яо старательно принялась просматривать свои записи.

– Филипп Швинтовский – личность довольно известная, – наконец ответила она. – По всему получается, что свое состояние он сколотил за счет организации нелегальных казино и ростовщичества. В восьмидесятых годах его привлекали к суду за убийство. Тогда ему было двадцать шесть лет. В прессе Швинтовского называли «Буддой-убийцей», намекая на его чрезвычайную полноту. Имелась запись камеры слежения, на которой было видно, как он сбросил просрочившего платеж заемщика с моста на дорогу, где того переехал грузовик.

При таких словах лицо у Херцфельда невольно сморщилось.

– Однако после того как при загадочных обстоятельствах запись была стерта, обвинение с него сняли, – продолжала между тем докладывать Яо. – Через пятнадцать лет его все же посадили, и он отбывал срок в тюрьме, расположенной в Тегеле. За нанесение тяжелых увечий во время избиения кастетом охранника, не хотевшего пускать его в бордель, Швинтовскому дали два с половиной года, но отсидел он всего девять месяцев.

– Готов поспорить, что его выпустили за хорошее поведение.

– Верно. В тюрьме он связался с социальной работницей, которая помогла ему подпасть под специальный проект перевоспитания осужденных.

– И эту социальную работницу…

– Звали Сибилла Трон. Еще в тюрьме она забеременела Ребеккой, а после освобождения Швинтовского они сыграли свадьбу. Есть основания утверждать, что с тех пор он стал вести себя тише. Во всяком случае, в последние годы Швинтовский ни на кого с кулаками не нападал и в драках в пивных, чем славился раньше, не участвовал. Тем не менее детективы считают, что он по-прежнему сохраняет тесные связи с криминальным миром, а возглавляемая им фирма служит прежде всего для отмывания грязных денег.

– Мог ли Швинтовский расчленить тело своей жены после ее смерти? – поинтересовался Херцфельд.

– Если исходить из его прошлого образа жизни, то мог. Однако следователи сомневаются в этом. Налоговики следили за ним, и все оперативники были единодушны во мнении, что им еще не доводилось видеть столь заботливого отца семейства. Об этом говорит и тот факт, что он не работал целый год, чтобы посвятить все свое время жене, находившейся в годичном отпуске после рождения ребенка. Супруги постоянно обновляли свои свадебные обеты, последний раз это было ими сделано шесть месяцев назад в Лас-Вегасе. И хотя Сибилла Трон к моменту их бракосочетания практически была неимущей, брачный договор они не заключали. Более того, Филипп на тот случай, если с ним что-то случится, переписал на жену более половины своих активов, включая пентхаус, несколько фиксированных счетов и морскую яхту.

– Яхту? – вскричал Херцфельд.

В этот момент у него начал дергаться глаз, и как Пауль ни старался совладать с приключившимся с ним нервным тиком, у него ничего не получалось.

– Да, яхту, – подтвердила Яо. – Ей присвоено название «Ребекка I» в честь его дочери. Швинтовский слывет заядлым яхтсменом и два года назад даже выиграл кубок на парусной регате.

– По какому маршруту? – уточнил профессор.

– Разве это важно? – удивилась Яо.

– Пожалуйста! – начал настаивать Херцфельд.

При этом глаз у него стал дергаться еще сильнее. В телефоне послышалось щелканье пальцев по компьютерной клавиатуре, а затем раздался голос Яо:

– Регата регулярно проводится в рамках Недели Северного моря.

– И где она проходит?

– Она проходит в три этапа вокруг Гельголанда.

Глава 44

– Ну наконец-то, – буркнул Лейтнер, когда Херцфельд закончил разговор с Яо и вновь переключился на своего коллегу.

Голос руководителя оперативными действиями Федерального ведомства уголовной полиции Германии звучал намного громче, чем у Яо. Однако вывести Ингольфа из глубокого сна он уже не мог. Практикант навалился на приборную панель, едва не касаясь головой ветрового стекла, и мирно посапывал.

– Извините, что заставил вас ждать, – хрипло произнес Херцфельд.

Он чувствовал себя так, как будто его только что огрели по голове пыльным мешком. Еще несколько минут назад Пауль считал, что разгадал загадку, заданную ему Мартинеком, но оказалось, что он ошибался. Теперь ситуация стала еще более сложной. В его голове вновь закрутились вопросы: «Почему Сибилла Швинтовская покончила жизнь самоубийством, а потом наказала изуродовать свое тело? И кому она поручила это сделать? Если фрау Швинтовская говорила на прощальном видео правду, то зачем она вообще предоставила свое тело для столь безумной игры в загадки? Что ее связывает с Мартинеком? С Задлером? Со мной?»

Все части этой безумной загадки на первый взгляд были не связаны между собой, но в то же время у них имелось нечто общее. И этим общим являлся Гельголанд.

Лейтнер принял извинения Херцфельда, что-то хмуро буркнув себе под нос, а потом заявил:

– Я не терял времени зря и нашел один вертолет, который можно организовать вне служебных рамок. Он стоит в центре подготовки летного состава фирмы «Сессна» и находится в частной собственности у моего хорошего друга. При помощи этого вертолета мы вывезли в прошлом месяце из борделя на польской границе четверых детей. Но машина вам не пригодится.

– Почему? Погода в ближайшие часы должна улучшиться, – ответил Херцфельд и через лобовое стекло рукой указал наверх, как будто Лейтнер мог это видеть.

И действительно, снегопад прекратился, а ветер заметно стих.

– В вашем районе, возможно, это и так, но на побережье бушует буря, а на Гельголанде – ураган.

Однако, несмотря на плохие новости, голос Лейтнера не звучал совершенно безнадежно, и поэтому Херцфельд спросил:

– Что вы предлагаете?

Но руководитель оперативными действиями Федерального ведомства уголовной полиции Германии от прямого ответа уклонился, сказав:

– Дайте мне полчаса.

– Для чего?

– Я отвечу на ваш вопрос, если найду решение.

«Если?» – разочарованно подумал Пауль и сказал:

– А если вы не найдете решения?

Словно подтверждая опасения профессора, Ингольф, сидевший рядом с ним на пассажирском сиденье с закрытыми глазами, застонал.

– Тогда будем считать, что этого разговора не было, – ответил Лейтнер и положил трубку.

Глава 45

Гельголанд

Всего за несколько часов стерильная и блиставшая чистотой прозекторская в подвале клиники превратилась в настоящую скотобойню. Если бы Линде потребовалось изобразить на холсте этот пропитанный кровью и болью хаос, то она назвала бы данную картину «Мастерская безумия». Однако художница сомневалась в том, что ей удалось бы точно отобразить все детали, ведь у нее всегда возникали проблемы с воспроизведением явных проявлений насилия.

Отражавшийся от облицованных кафелем стен тусклый свет карманного фонарика, который она поставила на раковину, направив его луч на потолок, открывал Линде лишь фрагментарный обзор, но и этого было достаточно, чтобы по ее животу от страха стал разливаться холод. Да иначе и быть не могло. Чего стоил один только вид лежавших на секционных столах спиной вверх двух разлагающихся трупов, открытой морозильной камеры и перевернутого шкафа для инструментов перед входом, рядом с которым на матрасе умирал человек с ножом в шее.

«И посередине этого ужаса я», – с трепетом в душе думала молодая женщина.

Хотя последний разговор Линды с Херцфельдом окончился четверть часа назад, она продолжала сжимать в руке беспроводной телефон клиники с выходом на стационарную городскую телефонную сеть, с сомнением взирая на перевернутый шкаф. Ведь она не была уверена в том, что таким способом ей на самом деле удалось создать для убийцы непреодолимый барьер перед входом.

Линде оставалось только надеяться на то, что преследователь потерял интерес к своим жертвам, находившимся в морге клиники, а также на то, что Херцфельд быстро найдет способ прекратить весь этот ужас. При этом в ее мозгу все время билась одна и та же мысль: «Прямо проклятье какое-то. Если другие девушки хныкают от того, что связались не с теми парнями, то подразумевают под этим сорвавшиеся свидания и измены. А что же происходит со мной?»

Она поправила на Эндере чехол от матраса, которого хватило только на то, чтобы накрыть верхнюю часть его туловища, и с ужасом подумала о том, что, по всей вероятности, скоро понадобится еще одна простыня. Но на этот раз для того, чтобы прикрыть ее лицо. От такой мысли Линда чуть было не впала в ступор.

Из всех негативных эмоций, от которых она страдала, больше всего ее беспокоило чувство собственной беспомощности. Если бы речь шла только о ее жизни, Линда немедленно убежала бы из клиники и, добравшись до гостиницы «Бандрупп», подняла тревогу. Но она не могла просто так бросить здесь Эндера, а кроме того, такой риск вряд ли был бы оправдан. Даже если бы ей удалось беспрепятственно выбраться отсюда, она ничего бы не добилась. После эвакуации на острове не осталось ни одного опытного хирурга, который мог бы освободить Эндера от ножа, не говоря уже об анестезиологе.

«Однако я не могу спокойно сидеть, дожидаясь помощи, и смотреть, как он умирает», – подумала она.

Линда взяла фонарик и осветила им секционный стол, на котором лежал труп Тевен, и в испуге прикрыла рот рукой, чтобы не закричать от ужаса – положение тела изменилось!

Нет, оно изменилось не само по себе. Его изменил кто-то другой!

Когда Линда в последний раз до того отважилась посмотреть на судью, ее взгляд поневоле задержался на оголенной заднице трупа. Однако, пока она пряталась в морозильной камере, кто-то одернул Тевен юбку.

Молодая женщина повернулась к Эндеру, чье тело на матрасе едва виднелось в полутьме, и усомнилась, что это он, бродя по секционному залу в шоковом состоянии, дотрагивался до трупа.

«Однако подошел же он к телефону», – подумала Линда. Телефон!

Она посмотрела на аппарат в своих руках и решила положить его обратно в пояс, который висел над трупом Эрика, чтобы иметь свободными обе руки.

В прозекторской, как и за еее пределами, царила в буквальном смысле этого слова мертвая тишина. С тех пор, как вышло из строя освещение, а может быть, после того, как его кто-то выключил, прекратились даже шорохи, производившиеся системой принудительной вентиляции. Однако Линда старалась не думать, что будет в скором времени с воздухом в этом замкнутом пространстве. Она вытерла вспотевшие руки о край своего халата и глубоко вдохнула.

«Вперед!» – мысленно скомандовала себе Линда.

Она взялась за край грубой льняной юбки судьи и медленно стала задирать ее, оголяя молочно-белые бедра Тевен. Почему-то этот поступок показался ей еще более отвратительным и непристойным, чем прежде, когда она резала трусы Эрика. Возможно, это было связано с тем, что в данном случае речь шла о женщине. И не просто о женщине, а о даме почтенного возраста, каким обычно носят еду на дом и помогают перейти дорогу, но не оголяют нижнюю часть спины. С каждым открываемым ею сантиметром голого участка тела в Линде нарастало отвращение.

«Зачем я это делаю?» – мысленно спросила она себя и тут же получила ответ.

«Потому что хочешь закончить эту дурацкую игру в загадки», – сказал ей внутренний голос.

По мере того как действовали руки Линды, внутренний диалог в ее сознании продолжался.

«Но я ведь тревожу покой мертвой судьи!»

«Зато ты дашь профессору новую подсказку, которая приведет его к убийце, и тем самым спасешь чью-то жизнь».

«Или обреку на верную смерть…»

«Но ты хотя бы сможешь предупредить людей».

Дальнейший ход мыслей молодой женщины сводился к тому, что если бы ей удалось проинформировать о происходящем на острове мэра, то тем самым она, конечно, спасла бы собственную шкуру. Но только свою! Зато вызвала бы панику среди оставшихся на острове жителей, отрезанных от остального мира непогодой. Иного, когда они узнали бы о том, что Гельголанд оказался во власти серийного убийцы, ожидать было нельзя.

«Херцфельд сказал, что это кампания мести направлена лично против него и всех, кто связан со старым делом», – вновь начался внутренний диалог в мозгу Линды.

«Да? И почему же тогда среди жертв оказался Эндер?»

«Потому что он вмешался, как и я. Так что, если я предупрежу жителей острова до того, как Херцфельд обнаружит убийцу и найдет свою дочь, то скорее поставлю эту девушку под угрозу, чем окажу помощь».

Линда со вздохом пожала плечами. Этот внутренний диалог мог продолжаться до бесконечности, но в конечном счете ей все равно пришлось бы прийти к единственному выводу – оставаться в морге означало рисковать собственной жизнью, а бегство из него ставило под удар жизнь дочери Херцфельда. Для спасения Эндера и защиты оставшейся на острове части населения требовалась помощь извне, которую профессор обещал предоставить в течение последующих двух часов.

«Что ж, профессор, два часа можно и подождать. Меня не интересует, как ты сдержишь свое обещание, но в течение этого времени я буду помогать тебе, а потом извини, меня здесь не будет», – решила она.

Линда поднесла свои наручные часы под луч света от фонарика, чтобы засечь время, радуясь в душе, что потолочное освещение перестало работать. При таком свете она была избавлена от необходимости наблюдать те ужасающие подробности своих действий, которые ей предстояло совершить с трупом на секционном столе. О них можно было теперь только догадываться.

Восковая кожа, трупные пятна, окровавленная внутренняя часть бедер, покрытая запекшейся кровью палка – всего этого молодая женщина уже просто не видела.

Как бы то ни было, Линда задрала юбку у трупа выше бедер и в полутьме едва различила обломок деревянного черенка, торчавшего примерно на пятнадцать сантиметров из заднего прохода судьи. Она схватилась за деревяшку, показавшуюся ей грубой на ощупь, и только тогда поняла, что забыла надеть перчатки.

«Ну и ладно, теперь уже все равно».

В тот момент ее заботило только аккуратное вытягивание обломка из трупа. Дело заключалось в том, что уже практически сразу, правда при довольно робкой попытке вытащить палку, она ощутила на удивление серьезное сопротивление. Тогда, преодолевая отвращение, Линда принялась осторожно дергать палку из стороны в сторону, чтобы растянуть окоченевшие мышцы трупа. При этом появившиеся в результате таких действий чмокающие звуки показались ей похожими на те, которые возникали тогда, когда она старалась выжать последние остатки геля для душа из пустой бутылки.

Линда остановилась, дождалась, пока ее неровное дыхание немного успокоится, и одним рывком вытащила орудие убийства.

«Похоже на карандаш какого-нибудь великана, – пронеслось у нее в голове, когда она взглянула на заточенный конец обломка черенка. – Какой злодейский способ убийства!»

От такой мысли Линда содрогнулась, затем, недолго думая, обтерла палку о халат, направила луч света от фонарика прямо на обломок и прочитала сообщение, неуклюже вырезанное на дереве.

Глава 46

– 53666, а после 435 736 490, – повторил Херцфельд длинную череду цифр, продиктованных ему Линдой.

Они уже съехали с автомагистрали A-24 и по дороге А-1 мчались дальше мимо Гамбурга к побережью Северного моря. Несколько минут назад Ингольф проснулся и был в состоянии снова говорить. Однако он беспрерывно моргал своими усталыми глазами и каждые две минуты тщетно пытался подавить зевок – сказывались последствия переохлаждения и пережитого шока. Ведь его организму требовалось достаточно много времени, прежде чем он окончательно с этим справится.

– Похоже на номер заграничного телефона, – пробормотал Херцфельд, моргая фарами, чтобы побудить едущего впереди водителя уступить дорогу.

– Я уже пробовала дозвониться, – смиренно ответила Линда. – Однако соединения не происходит. Возможно, не хватает нужного кода. Я слышу только короткие гудки, как будто номер занят. При повторном наборе происходит то же самое.

– Не вырезал ли Мартинек на черенке еще один номер?

– Да, на самом конце, который торчал в ее теле, – с отвращением в голосе ответила она. – Если я правильно разобрала, это цифры 908920 705 318 451.

– Записал? – тихо спросил Херцфельд Ингольфа.

В ответ тот только устало кивнул. Без очков, которые практикант потерял в озере, и с прилипшими к голове вместо аккуратной прически волосами он еще больше походил на опоздавшего на первый урок проспавшего школьника. Блокнот в кожаном переплете, который фон Аппен держал в руке, еще больше усиливал это впечатление.

– Эти цифры могут означать все, что угодно, – заявила Линда. – Номер кредитной карты, счета, сейфа или пароль.

– Точки, – добавил Ингольф.

– Что? – одновременно переспросили Херцфельд и Линда.

– Точки, – повторил практикант и подчеркнул два ряда чисел в блокноте.

– Чей голос я слышу? – поинтересовалась молодая женщина.

Только сейчас до Херцфельда дошло, что он до сих пор ничего не сказал Линде о своем спутнике.

– Это Ингольф фон Аппен, – пояснил профессор тоном, который ясно давал понять, что сейчас не время для более подробных объяснений. – Он работает со мной в институте, а сейчас выступает в роли моего водителя.

– Ясно, а что он сказал?

Профессор посмотрел на блокнот, в котором Ингольф подчеркнул два ряда чисел. Херцфельда словно парализовало – ему никак не удавалось сосредоточиться, и из его рта слова вылетали разрозненно и с большим трудом.

– Точки? Где? – еще раз переспросил он.

Ингольф закатил глаза, а потом с видом, как будто разъясняет элементарные вещи какому-то неучу, заявил:

– Их обозначают цифры. Но здесь явно не все.

– Минуточку, – услышав его ответ, сказала Линда.

Ее голос отдалился, и в телефоне послышался шум льющейся воды.

– Я отмываю палку от запекшейся крови над раковиной, – пояснила она.

Херцфельд вопросительно посмотрел на Ингольфа, который с исказившимся от боли лицом пытался наклониться вперед, и спросил:

– Что вы этим хотите сказать?

– PetSave-One, – простонал в ответ практикант.

«Какого дьявола? Зачем он снова заговорил об этом?» – подумал профессор.

Однако задать свой вопрос Херцфельд не успел – из телефона вновь послышался громкий голос Линды:

– Этого не может быть! Откуда ты это знал? Здесь на самом деле цифры!

На лице Ингольфа появилось бледное подобие улыбки.

– Могу назвать даже как минимум один числовой ряд, – заявил он. – Первый начинается с цифр 53, точка 666, а второй – с цифры 9, точка 08. Правильно?

К фон Аппену явно стали возвращаться жизненные силы.

– Верно, – с удивлением произнесла Линда. – А что они обозначают?

Вместо ответа Ингольф открыл бардачок, вынул из него узкую и довольно толстую кожаную папку и бросил ее на колени Херцфельда.

– Что это? – удивился тот.

– Руководство по эксплуатации автомобиля.

– Это понятно, но при чем здесь цифры?

– Я очень устал. Сделайте одолжение, полистайте и поищите вместо меня.

– Что именно? – нетерпеливо уточнил Херцфельд.

Линда тоже повторила свой вопрос о том, что могут означать найденные ею цифры.

– Посмотрите раздел «Система навигации». Ключевые слова «географические координаты», – ответил Ингольф, указывая на руководство по эксплуатации.

В этот момент у Херцфельда промелькнула догадка, к чему клонит практикант, и, не отрывая взгляда от дороги, он спросил:

– Вы имеете в виду…

– Да, – не дав договорить профессору, заявил Ингольф. – Помните о системе PetSave-One, которую я разработал? Она основана на параметрах GPS, и мне достаточно одного беглого взгляда, чтобы сразу распознать их. Первые цифры обозначают географическую долготу, а вторые – широту. Однако вам необходимо помнить эти точки.

– И их можно ввести в навигационную систему автомобиля? – с надеждой заметно продвинуться в поисках своей дочери спросил Херцфельд.

Ведь эти географические координаты могли обозначать место, где прятали Ханну!

– Можно, – устало кивнул Ингольф, с трудом разлепляя веки.

Однако его глаза закрывались сами собой, и он, уже практически засыпая, добавил:

– Но это не так просто. Я понятия не имею, как это сделать…

Фон Аппен хотел было справиться с одолевавшей его дремотой и попытался выпрямиться в своем кресле, однако усталость вновь овладела им, и он больше не произнес ни слова. Тогда Херцфельд попросил Линду подождать и, сказав ей, что перезвонит, отключился. Быстро взглянув в зеркало заднего вида, он пересек две полосы и остановился на обочине прямо у щита с указанием километров.

Паулю потребовалось несколько мучительно долгих минут, чтобы найти и прочитать в толстом, как телефонный справочник, руководстве по эксплуатации главу, касавшуюся программирования спутниковой навигационной системы этого роскошного автомобиля. Убедившись в том, что предположение Ингольфа оказалось верным, Херцфельд с трудом ввел в бортовой компьютер координаты, а после этого не знал, что ему делать – плакать или смеяться. Мартинек действительно вырезал на черенке, которым судья была замучена до смерти, географические координаты, которые навигатор нашел. Место, высвеченное им на дисплее, находилось в центре лесного массива на территории округа Куксхафен вдали от дорог и населенных пунктов.

Глава 47

Через полтора часа широкие шины внедорожника уже вгрызались в глубокий снег напрочь заметенной лесной дороги. Еще за километр до нее, когда машина в районе города Хеммор свернула с трассы в лесные угодья, навигационная система «порше» предупредила, что они покидают зону проезжих дорог. До побережья Северного моря оставалось еще добрых двадцать километров, но и здесь ощущались последствия бушевавшего в течение нескольких последних часов урагана. Повсюду лежали сломанные ветки и поваленные деревья.

Машина объехала ствол выкорчеванного с корнем дерева и попала под такой сильный порыв ветра, что ее, словно пушинку, снесло в сторону. Херцфельду пришлось, вцепившись в руль обеими руками, приложить максимум своего умения, чтобы «порше» не сдуло с лесной дороги, становившейся все уже и уже.

«Черт, представляю, что творится сейчас в открытом море», – подумал профессор.

О переправе на остров действительно нечего было и думать.

Кроны деревьев страшно раскачивались, и снег, который должен был прижимать ветви вниз, давно облетел. На ветровое стекло снежная крупа, напоминавшая сахарную пудру, попадала лишь время от времени. Небо, насколько мог судить Херцфельд при взгляде в окошко люка над головой, по-прежнему было затянуто облаками, но снегопад уже давно прекратился. К тому же стало быстро темнеть, хотя до захода солнца оставалось еще несколько часов.

Паулю вспомнилась фрау Швинтовская, которая якобы записала свое самоубийство на видео и чье тело было потом кем-то расчленено и помещено в картонную коробку, в какой обычно перевозят мебель. С того момента, когда еще утром он производил вскрытие ее трупа, прошло лишь несколько часов. Но эти часы казались Херцфельду вечностью.

– Где мы? – зевая, спросил Ингольф.

Всю дорогу практикант крепко проспал и теперь медленно приходил в себя.

– Это я тоже хотел бы знать, – ответил профессор.

Тут на дисплее навигатора появился флажок, сигнализировавший о том, что машина находится в нескольких метрах от цели поездки. Но Херцфельд, кроме окружавших их деревьев, в основном сосен и берез, ничего не видел. Они несколько минут ехали дальше, а затем значок, выглядевший как гоночный флаг из черно-белых квадратиков, начал мигать. Тогда Пауль остановил машину.

– Вы достигли своей цели, – пробормотал Херцфельд самому себе. – И находитесь в самом центре неизвестно чего.

– Может быть, Линда в темноте прочитала координаты неправильно? – предположил Ингольф.

Он достал из бардачка запасные очки, нацепил их себе на нос и начал осматриваться. Машина стояла перед развилкой, от которой одна из лесных дорог вела к поляне. На ней, кроме щита для путников и находившейся немного дальше заснеженной кучи аккуратно сложенных бревен, ничего видно не было.

– Ну что ж, фон Аппен, посидите пока в машине, а я быстренько осмотрюсь, – сказал Херцфельд, запустил двигатель и включил дальний свет, чтобы осветить лежавшую впереди местность.

– Вы уверены, что вам стоит идти туда в одиночку? – спросил Ингольф.

– А что может случиться? Если бы Мартинек хотел убить нас, то у него для этого была уже не одна возможность.

– Тем не менее это ему почти удалось, – задумчиво произнес практикант. – А вдруг вы провалитесь в какую-нибудь вырытую им яму?

– Уверен, то, что произошло на озере, явилось чистой случайностью, – покачав головой, заявил Херцфельд. – По крайней мере, я на это надеюсь. Но если мое утверждение ошибочно, то это может служить дополнительным аргументом для того, чтобы вы остались в машине и в случае необходимости помогли мне освободиться. – Профессор строго посмотрел на практиканта и спросил: – Вы это поняли?

– Так точно, сэр! – по-армейски отсалютовав, ответил Ингольф. – Только позвольте сказать кое-что еще.

– Что еще? – недовольно буркнул Херцфельд, открывая дверь машины.

– Там что-то горит?

Пауль посмотрел в сторону, куда был направлен указательный палец Ингольфа, и увидел это.

Действительно!

Теперь, когда ксеноновые фары ярко осветили аккуратно сложенные в штабель бревна, сомнений не оставалось.

– За кучей бревен и вправду поднимается дым, – подтвердил Херцфельд, с трудом открывая дверь машины из-за сильного ветра.

Его резкий порыв прижал дверь к кузову «порше» и разогнал столб серого дыма, который только что поднимался к небу над кучей аккуратно сложенных бревен. При этом проникший в машину холод подтвердил справедливость переданного по радио прогноза погоды, предсказывавшего минус двенадцать градусов.

Херцфельд выпрыгнул с сиденья водителя в снег и утонул в нем по самые лодыжки. Затем он закрыл дверь машины и пошел на поляну. Уже через несколько метров показался источник густого и грязно-серого дыма. Им оказалась покосившаяся печная труба на крыше строительного вагончика для лесных рабочих.

Под ногами Пауля хрустнула запорошенная снегом ветка, и его сердце невольно сжалось. Он хотел было двинуться дальше, как вдруг за его спиной стало заметно светлее.

– Я же наказал вам оставаться в машине! – воскликнул Херцфельд и, обернувшись, обомлел.

Передняя пассажирская дверь «порше» оказалась приоткрытой, а внутреннее освещение салона ясно показывало, что сын сенатора по внутренним делам исчез.

– Ингольф! – окликнул практиканта профессор.

Однако никакого ответа не последовало. В животе у Херцфельда похолодело, и он застыл на поляне, глядя то на строительный вагончик, то на «порше». Несмотря на валивший дым из печной трубы первого и свет в салоне второго, оба они казались брошенными.

Пауль уже хотел было броситься к автомобилю, но потом передумал и опустился на колени, чтобы посмотреть под машину. Больше всего он боялся увидеть лежавшего на снегу Ингольфа, но его там не было.

– Ингольф! – вторично закричал Херцфельд.

И опять в ответ тишина!

«Что, к чертям собачьим, здесь происходит?» – подумал профессор и стал осторожно подкрадываться к «порше».

Он обогнул капот и зашел со стороны переднего пассажирского кресла, но вопреки его ожиданиям на него никто не напал. Однако и практиканта нигде видно не было.

– Ингольф! – вновь крикнул Херцфельд, но ответа снова не последовало.

Тогда под шум обдува салона автомобиля профессор приблизился к закрытой задней двери, но через тонированные стекла ничего разглядеть не смог. Он схватился за ручку двери, изо всех сил сжал пальцы и с громким криком открыл ее одним рывком. Однако внутри никого не оказалось. Никого, кого можно было бы напугать таким маневром. Не обнаружил Херцфельд и Ингольфа.

Салон «Порше Кайен Турбо-С» был пуст!

– Где же ты? – прошептал Пауль, озадаченно отвернувшись от машины и всматриваясь в темноту окружавшего его леса.

При свете, исходившем из салона, он неожиданно обнаружил в снегу глубокие следы. Они вели от автомобиля прямо к небольшой группе деревьев, стоявших на краю лесной чащи, где обращал на себя внимание развесистый дуб.

– Где вы? – снова закричал Херцфельд, идя по следу, оставленному практикантом.

«Что у Ингольфа на уме? Почему он молча исчез в лесу?» – думал профессор.

Чем ближе он подходил к деревьям, тем темнее становилось. В такой обстановке Пауль впервые в жизни пожалел о том, что патологоанатомам Федерального ведомства уголовной полиции не выдавали табельного оружия. Херцфельд проклинал себя за то, что не прислушался к своему внутреннему голосу, который с самого начала говорил ему, что с этим Ингольфом что-то не так, даже если он и был сыном сенатора по внутренним делам. Действительно, кто же повезет своего профессора через всю Германию только для того, чтобы сохранить за собой место прохождения практики?

«Неужели им двигала идея по развитию бизнеса? Глупость какая», – рассуждал Пауль.

Примерно в метре от дуба он в нерешительности остановился, не зная, что предпринять – идти ли дальше по следу Ингольфа или вернуться к машине.

«Что же теперь делать?»

Он еще раз посмотрел на машину, а потом вновь перевел взгляд на группу деревьев, за которой, как казалось, терялись следы. Профессор взглянул вниз и вдруг заметил это.

«Проклятье! – подумал он. – Мне следовало сразу обратить внимание!»

Все дело было в следах Ингольфа на снегу, вдоль которых он шел. Они оказались слишком глубокими.

«Намного глубже, чем мои!» – констатировал Херцфельд. Складывалось такое впечатление, как будто Ингольф тащил на себе тяжелый груз.

Или…

Пауль осознал истину в ту же самую секунду, когда позади дерева показалась тень. Вывод напрашивался сам собой: если не Ингольф тащил груз, то оставалось только одно.

Кто-то нес самого Ингольфа прочь от машины.

Херцфельд так и не успел понять, кто именно прижал к его рту влажную тряпку, – он потерял сознание.

Глава 48

Херцфельд снова оказался на озере.

Только на этот раз не Ингольф, а он сам барахтался в проруби, уйдя в воду с головой и отчаянно борясь за свою жизнь. Профессор хотел поднять руку, чтобы ухватиться за кромку льда, но для этого у него не хватало сил. Пауль не чувствовал ни холода, ни самой воды, зато отчетливо ощущал парализующий волю свинцовый груз, тянувший его вниз. Туда, в темноту, где от давления воды могли лопнуть его легкие. Он понимал, что если вдохнет, то бронхи наполнятся водой.

Однако как же тогда противостоять непреодолимому желанию глотнуть воздуха? Он больше не мог контролировать дыхательный рефлекс, и в конце концов ему стало безразлично, утонет ли он с водой в легких или без нее. Херцфельд с трудом разлепил веки и увидел разрыв во льду прямо над собой. Ледяная кромка оказалась настолько близко, что до нее можно было дотронуться языком.

Внезапно, словно обидевшись на то, что профессор показал ей язык, замерзшая водная поверхность отдалилась. Херцфельд стал погружаться в пучину, и, когда давление воды стало настолько сильным, что начало угрожать раздавить его тело, надежда на спасение оставила Пауля. Он в последний раз подумал о Ханне и открыл рот. Ему по-прежнему не хватало воздуха, но из его груди вырвался такой громкий крик, что Херцфельд очнулся.

«Слава богу!» – была его первая мысль.

С облегчением осознав, что это был всего лишь кошмарный сон, профессор стал прислушиваться к собственному едва различимому бормотанию, которое свидетельствовало, что он еще жив.

В реальности окружавшее его пространство оказалось еще темнее, чем во сне, и в первый момент Херцфельд даже не понял, открыл ли он вообще глаза. Тут он почувствовал, как с его носа скатилось несколько капель, и ощутил прилипшую к груди рубашку. Однако источником влаги была не водная гладь озера, а выступивший от страха пот. Когда же профессор захотел вытереть лоб, то испытал состояние дежавю.

Пауля опять не слушались руки, но на этот раз потому, что они были связаны у него за спиной.

«Что со мной происходит?» – растерянно подумал он и принялся ворочать головой.

Однако ничего, кроме кромешной темноты, не увидел. Он непроизвольно сделал глотательное движение и почувствовал во рту привкус крови. Затем дали себя знать приступы острой боли в голове и особенно в затылке.

Пауль несколько раз моргнул, и его глаза стали постепенно привыкать к мраку. Чуть приподняв голову, он увидел лучик света, источником которого был красный огонек крошечного светодиода всего в нескольких шагах от него. Огонек светил слабо, но постоянно, и чем больше Херцфельд вглядывался в ту сторону, тем четче проступали очертания видеокамеры, которая и испускала этот лучик света.

Некоторое время ему казалось, что камера плавает в воздухе, поддерживаемая рукой некоего призрака, но потом Херцфельд разглядел треногу, к которой этот аппарат был прикреплен. Объектив видеокамеры смотрел точно на профессора.

«Где я, черт возьми?» – подумал Пауль.

Тут ему вспомнились видео, на которых демонстрировались террористы, отрезавшие перед объективом камеры головы своим заложникам, и он спросил себя, не висит ли за его спиной полотнище, испещренное арабскими письменами? Херцфельд попытался развернуться, но из-за боли сделать это ему не удалось. Его взгляд упал на сводчатую жестяную крышу помещения, стены которого были обиты деревом, и до Пауля наконец дошло, где его держали в качестве пленника.

«Я в строительном вагончике», – догадался он.

С пониманием этого пришли и воспоминания о последних минутах перед тем, как он потерял сознание и погрузился в кошмарный сон. Дым из печной трубы вагончика, спрятавшегося за кучей бревен, пропавший Ингольф и влажная тряпка на его лице.

Херцфельд вновь хотел было поднять руку, чтобы помассировать пульсировавшие виски, но, естественно, не смог. Стул, на котором он сидел, вместо спинки имел металлическую подпорку и был прочно привинчен к дощатому полу. Руки же профессора оказались связанными грубой веревкой, опутавшей их в несколько витков. Тогда он попытался избавиться от оков, хотя и понимал, что движениями сильно поранит себе кожу на запястьях. Но осуществить это ему было не суждено, так как дверь в вагончик внезапно открылась, и с потоками настоящего сибирского морозного воздуха в помещение вошел Свен Мартинек.

В руке он держал электрический фонарь, напоминавший те, которыми обычно освещают места проведения дорожных работ. Мартинек направил фонарь в сторону Херцфельда и кивнул Паулю так, как обычно приветствуют соседа, случайно встретившегося во дворе во время выноса мусора на помойку. Свен закрыл дверь и запер ее на толстый деревянный засов, прежде чем расположиться напротив Херцфельда.

«Совсем больной, – была первая мысль, пришедшая профессору в голову, когда впервые за долгое время он снова увидел своего бывшего коллегу. – Мартинек выглядит абсолютно больным человеком».

Это, несмотря на желтоватые блики от фонаря, сразу же бросалось в глаза.

«Боже мой, Свен. Что же с тобой стало?» – подумал Пауль.

Внешний облик Мартинека полностью соответствовал состоянию его исковерканной души. Он был полностью разрушен как морально, так и физически. Чувствовалось, что его одежда уже несколько недель не приводилась в порядок – от нее исходил запах пота и грязи. В общем, от Свена по-настоящему воняло псиной.

Сапоги с оторванными на мысах подошвами были покрыты такими же пятнами, как и его заросшее щетиной лицо. Свен похудел минимум на десять килограммов, и теперь все, что он носил, оказалось ему явно велико. Волосы на голове, как и ногти на руках, давно не знали ножниц.

«Ты разлагаешься, словно труп», – подумал Херцфельд. Пауль не знал, что ему следует сказать человеку, который некогда так внимательно следил за своим внешним видом, а теперь ничем не отличался от самого последнего опустившегося бомжа. Мартинек повесил фонарь на крючок на стене рядом с занавешенным окном справа от Херцфельда и сам нарушил молчание.

– Наконец-то! – произнес он, посмотрев на свои наручные часы. – Ты долго не приходил в себя, и мне подумалось, что тебе вовсе не хочется просыпаться.

С этими словами Мартинек подошел к неуклюжей грубой мебели в углу вагончика и открыл ящик, стоявший под скамейкой.

– Но я рад, что ты у меня, – заявил Свен, повернувшись к Херцфельду спиной.

Это дало профессору еще несколько секунд для попытки освободить запястья от оков.

– Я говорю вполне серьезно, – продолжил Мартинек и вновь повернулся к Херцфельду лицом, держа в руке бутылку с водой. – Я рад, что ты нашел меня.

Голос Свена звучал печально и был таким же грустным, как и его глаза. Он подошел поближе к Херцфельду, в котором с каждым мгновением разгоралась неуемная ярость.

– Где Ханна? – воскликнул Пауль с такой силой, какой сам от себя не ожидал. Для него теперь существовал только один вопрос, а до остальных ему не было уже никакого дела. – Она еще жива? – крикнул он.

В ответ Мартинек нахмурил лоб и устало спросил:

– За кого ты меня принимаешь?

Он сделал глоток из бутылки, затем поставил ее на пол и вытащил из кармана пиджака полуавтоматический пистолет.

– Неужели ты думаешь, что я затратил столько усилий, пристраивая свои знаковые записки, только для того, чтобы в конце просто поговорить с тобой и ответить на твои вопросы?

С этими словами Мартинек постучал дулом пистолета себе по лбу, как бы показывая, что Херцфельд сошел с ума. Тогда Пауль прикрыл на мгновение глаза и усилием воли заставил себя говорить спокойно:

– Знаковые записки? Ты убиваешь людей и играешь с жизнью моей дочери, Свен. Ханна больна и без медикаментов умрет. Ведь у нее астма, и мы это знаем.

– Мы? Кто мы? С кем ты работаешь? – скривил в усмешке губы Мартинек. – Так дело не пойдет, Пауль. То, что происходит, – это не исповедь убийцы в криминальном романе, который из чистой бравады разъясняет мотивы своих действий, давая герою время освободиться. – Свен на мгновение умолк, а затем продолжал: – Но кое-что я тебе все же расскажу. Пока ты приходил в себя, на твой телефон пришло СМС-сообщение. Разве я не запрещал тебе привлекать Федеральное ведомство уголовной полиции? Да к тому же Лейтнера! Мне казалось, что вы терпеть друг друга не можете! Так вот. Он пишет тебе, что, согласно последним сводкам погоды, небольшое затишье урагана предполагается раньше, чем считалось прежде. Оно делает при определенных обстоятельствах двадцатиминутный полет на Гельголанд возможным. Поэтому он уже подготовил для этих целей пилота, который ожидает тебя на спортивном аэродроме недалеко от города Куксхафен. Этот пилот, по словам Лейтнера, цитирую: «оказался достаточно больным на голову, чтобы взять на себя риск». – Мартинек помолчал немного, цинично улыбнулся, а затем продолжил: – Наш коллега все рассчитал правильно. Однако погода улучшится только на короткое время, и произойдет это в ближайшие полчаса. Так что усилия Лейтнера тебе не помогут. Поэтому, прежде чем разбить телефон и закопать его в лесу, я взял на себя смелость в ответном СМС-сообщении с благодарностью отменить полет.

«И тем самым ты уничтожил не только мой мобильник, но и единственный шанс добраться до острова», – с яростью подумал Херцфельд.

– Впрочем, ты должен быть непогоде благодарен, – заметил Мартинек.

– Почему?

– Потому что Гельголанд не находится в твоей юрисдикции, Пауль. А благодаря непогоде тебе удалось добраться до информации, по которой ты меня нашел. Мне пока неизвестно, как ты это сделал, однако смею предположить и побиться об заклад, что на острове у тебя есть помощник. Я прав?

В ответ Херцфельд неосознанно кивнул в знак согласия. – Полагаю, что это небезызвестный комендант. Однако сейчас это не имеет значения. Повторяю, если бы не ураган, то ты никого не смог бы заставить сделать всю грязную работу за тебя. Суди сам. Если бы персонал островной клиники не эвакуировали, вскрытие найденного трупа было бы официально инициировано прокурором. А как только обнаружилась бы связь между трупом и Ханной, тебя бы немедленно отстранили от всех дальнейших расследований. Тебе не кажется такая ситуация знакомой?

«Значит, таков был твой план», – подумал Херцфельд.

Он хорошо знал, что после гибели Лили Мартинека лишили права проводить вскрытие тела собственной дочери. Теперь же в соответствии с замыслом Свена испить такую же горькую чашу предстояло и ему. В этом случае Херцфельду для спасения Ханны пришлось бы использовать незаконные способы, чтобы получить доступ к результатам расследования.

– Ураган позволил тебе действовать на свой страх и риск. Без него ты никогда бы в своем расследовании так быстро не продвинулся, – продолжал гнуть свою линию Мартинек.

В этот момент Херцфельд затаил дыхание и на время прекратил попытки освободиться от оков – еще немного и его руки оказались бы на свободе, ведь его бывший коллега не приложил большого усилия, когда затягивал узлы, связывая своего пленника. Ему явно не хватало соответствующего опыта.

«Наверняка всю грязную работу Свен поручает своему подельнику. Тому самому, который на видео помог ему утопить тело в озере. Этому неизвестному, который не имеет навыков в вязании настоящих узлов. А это свидетельствует о том, что данный человек никогда не занимался захватом заложников и не является хладнокровным серийным убийцей», – мысленно рассуждал Херцфельд, моля Бога, чтобы его догадки оказались чистой правдой.

– Я тебя не понимаю, Свен. Ты же не убийца, – оторвавшись от своих мыслей, сказал Пауль и попытался взглянуть стоявшему рядом с камерой Мартинеку прямо в глаза.

– Ты уверен?

– Да, в этом я уверен. Возможно, именно ты подготовил подсказки и там, где это было возможно, препарировал трупы. Этого я не исключаю, но у меня есть серьезные сомнения в том, что план принадлежит тебе целиком и полностью. Ведь насаживание судьи на кол является проявлением чисто полового преступления.

– Я так и знал, что ты обо всем догадаешься. – Мартинек печально улыбнулся.

– Не совсем так. Возможно, мне удалось расшифровать твои знаки, но я не понял, Свен, зачем ты все это делаешь?

«Зачем ты все это направляешь против меня?»

Мартинек закусил нижнюю губу и принялся перебрасывать пистолет из одной руки в другую. Затем он задал встречный вопрос:

– Ты знал, что судья вынесла Задлеру столь мягкий приговор, возможно, только потому, что ее муж когда-то проходил по делу о сексуальных домогательствах?

Херцфельд только мотнул головой.

– Дело заключалось в том, что ее муж Магнус был дирижером, – продолжил свой рассказ Мартинек. – За нарушение дисциплины он выгнал из оркестра одну молодую виолончелистку. Тогда она решила отомстить ему за это, написав заявление в полицию о домогательствах с его стороны. Потом она сняла все свои обвинения, но репутация дирижера была уже сильно подмочена. Магнуса уволили, и больше на работу его никто не брал. Из-за сильных переживаний он заработал инфаркт и умер.

– Тогда ты понимаешь, куда может завести слепое чувство мести, Свен, – со вздохом проговорил Херцфельд. – Своими мягкими приговорами Тевен мстила той женщине, оболгавшей ее мужа, или скорее даже обществу, в котором возможно что-либо подобное. Но ты разрушаешь мою семью, хотя смерти твоей дочери на моей совести нет.

– Значит, ты так это видишь? – несколько разочарованно спросил Мартинек.

– Да. Потому что я не Задлер. Я не насиловал и не убивал твою дочь.

– Согласен, – кивнул Свен.

Он помолчал некоторое время, задумчиво глядя на оружие в руках, а потом заявил:

– Лили ты не убивал. Ты убил не ее.

«Не ее?» – удивился про себя Херцфельд и спросил:

– Почему ты так сказал?

В ответ Мартинек поднял пистолет, навел его на грудь Херцфельда, как это демонстрируют в американских кинофильмах, и заявил:

– Как я уже говорил, все происходящее не является исповедью киношного героя.

При этом он, не глядя, протянул руку к камере, стоявшей рядом с ним, нажал на кнопку, располагавшуюся сбоку аппарата, и вытащил из его кармашка, открывшегося с протяжным звуковым сигналом, предмет величиной с почтовую марку.

– Что ты собираешься делать? – спросил Херцфельд, почувствовав недоброе.

Однако Мартинек не стал демонстрировать ему предмет, который зажал в кулаке. Свен встал между профессором и камерой и уставился на Херцфельда немигающим взглядом, который с каждой секундой становился все апатичнее и апатичнее.

– Ты прав, Пауль. Я не убийца. Для этого у меня не хватает мужества. – Мартинек тяжело вздохнул и продолжил:

– Однако в данном случае речь идет не только о тебе или твоей дочери. Здесь дело куда более значимое, и это он мне очень хорошо разъяснил.

«Он?» – удивился Херцфельд и спросил:

– Он – это кто?

– Мне кажется, что ты с ним скоро познакомишься. Поверь, он очень хороший человек.

В этот момент Херцфельд с ужасом осознал, что трагедия, приключившаяся с Лили, окончательно лишила Мартинека рассудка – его слова вызывали не меньшую тревогу, чем дела. Свен быстро поднес сжатый кулак ко рту, раскрыл и прижал ладонь к губам. Пауль и глазом моргнуть не успел, как Мартинек проглотил что-то, и только заходивший при этом туда-сюда кадык свидетельствовал о том, что он не ошибся.

– Что ты сделал? – воскликнул Херцфельд, отчаянно пытаясь освободиться от пут.

Еще немного усилий – и его руки будут свободны. В этом профессор был уверен. Однако Мартинек не захотел давать ему необходимое время и снова направил на него пистолет.

– Ты сказал, что рад моему приходу, – заявил Херцфельд, делая последнюю попытку удержать Мартинека от осуществления его намерения. – Почему?

Свен прикрыл глаза, словно серьезно размышляя над этим вопросом, а затем тихо произнес:

– Потому что тогда я не буду заканчивать свою жизнь в одиночестве.

Мартинек посмотрел на Херцфельда повлажневшими от слез глазами, прижал ствол пистолета к своему лбу и сказал:

– Ведь у меня уже больше никого не осталось, кто может меня понять.

С этими словами Свен нажал на спуск.

Сила выстрела была настолько велика, что в лицо Херцфельду брызнула мозговая жидкость и осколки костей черепа.

Мартинек дернулся несколько раз и рухнул на пол вагончика.

Глава 49

От отчаяния и своей беспомощности Херцфельд дико закричал. Он был в шоке. Пауль продолжал выкрикивать имя Мартинека даже тогда, когда конечности Свена замерли, и жизнь окончательно покинула его бренное тело. Затем профессор стал звать Ингольфа, а потом взвыл от боли, когда слишком сильно вывернул запястья, чтобы освободиться от веревки.

Еще больше, чем стертая до крови кожа, Пауля мучило горькое осознание того, что Мартинек усыпил и связал его не для того, чтобы что-то с ним сделать. Свен все время, образно выражаясь, держал его за горло, лишив возможности предотвратить самоубийство своего сломленного жизнью бывшего коллеги.

И это ему удалось!

Последним рывком Херцфельд наконец-то освободился от пут, вскочил со стула и, чувствуя легкое головокружение, наклонился над трупом. В этот момент дверь вагончика распахнулась от удара, и в помещение ввалился Ингольф. Его одежда была вся в снегу – видимо, после того, как практиканта усыпили, он все это время пролежал в лесу.

Ингольф прислонился к стене и, задыхаясь, скорчился так, что Херцфельду показалось, будто бы практиканту при виде Мартинека стало плохо. Однако, когда он вновь выпрямился, профессор понял, что Ингольфу пришлось затратить немало сил, чтобы в одиночку проделать путь до строительного вагончика. И сейчас эти силы были уже на исходе. Окровавленные запястья фон Аппена свидетельствовали о том, что и ему сначала пришлось освободиться от пут, чтобы поспешить на помощь Херцфельду.

– Стой! Не двигайся! – закричал Пауль.

Только тогда Ингольф заметил на полу лужу крови, в которую чуть было не наступил.

– Ах! – воскликнул он. – Боже мой, это…

– Да, это Мартинек.

– И вы его…

– Нет. Это сделал он сам. Принесите мне мой чемодан.

– Хорошо, – кивая, ответил Ингольф, застыв как истукан. Он не смог даже пошевелиться – настолько сильно загипнотизировал его вид смерти. Практикант смотрел на распластанное перед ним тело как парализованный.

– Эй! Очнитесь! Нам нельзя терять время! – затараторил Херцфельд.

Ему пришлось повторить свои слова несколько раз, пока они стали доходить до Ингольфа.

– Извините, что вы сказали? – произнес практикант.

– Чемодан. Принесите мне мой секционный набор.

– К чему это теперь? – спросил Ингольф, побледнев еще больше.

В ответ Херцфельд указал рукой на все еще мерцавший красный огонек камеры, стоявшей на штативе.

– Перед самоубийством Мартинек проглотил карту памяти с записью, и мне необходимо вытащить ее как можно скорее, пока кислота, содержащаяся в желудочном соке, ее не разрушила.

Глава 50

«– Поздравляю, профессор Херцфельд. Если вы добрались до этого места, то очень скоро выучите свой урок».

Пауль никогда раньше не видел этого чересчур грузного мужчину, обращавшегося к нему по имени почти доверительно.

– Кто это? – поинтересовался Ингольф.

Практикант не только удивительно быстро пришел в себя, но и неожиданно для профессора оказался хорошим помощником. Он не только принес чемодан с набором секционных инструментов, но и помог при вскрытии брюшной полости мертвого Мартинека, которое с учетом чрезвычайных обстоятельств пришлось делать прямо на полу. К тому же вследствие совсем недавнего времени наступления смерти данная операция сопровождалась значительно большим, чем обычно, кровотечением.

Для извлечения карты памяти из желудка Мартинека труп пришлось раздеть и положить на спину, в чем Ингольф оказался весьма полезным, хотя по дрожанию нижней губы нетрудно было догадаться о его физическом и духовном напряжении. Он еще не отошел от близкого знакомства со смертью на озере, а тут ему пришлось наблюдать, как Херцфельд менее чем за пять минут разрезал тело человека от шеи до лобковой кости, а затем раздвинул кровоточащие мышцы брюшины и из глубины пространства между печенью и селезенкой достал желудок. Затем профессор вскрыл желудок и, проигнорировав второпях необходимость надеть перчатки, начал копаться в нем в поисках карты памяти.

Позже Херцфельд с содроганием вспоминал этот почти выходящий за грани понимания момент. Но это было потом. Тогда же при проведении вскрытия на полу строительного вагончика Пауль всецело находился во власти страха за Ханну, который полностью заблокировал все остальные его эмоции. Ему даже в голову не пришло, что он впервые в своей жизни разрезал тело хорошо знакомого человека. Его помыслы были заняты только поиском в желудке того, чего он страшно боялся. Несчастный отец приходил в ужас от одной только мысли о возможности увидеть непоправимое на записи, и тем не менее он молился в душе о том, чтобы видео на чипе не оказалось разрушенным под воздействием желудочного сока. И его молитвы были услышаны.

Без бутылки с водой, которую Мартинек поставил на пол перед своей смертью, они не смогли бы быстро удалить с карты памяти остатки крови и слизи, а также вставить ее в видеокамеру. Поскольку торчавший у нее сбоку монитор был не больше ладони взрослого человека, Херцфельду и Ингольфу пришлось просматривать видеозапись, прижавшись друг к другу. Но до этого они перетащили труп Мартинека в заднюю часть строительного вагончика, накрыли его первой попавшейся тряпкой и оставили лежать возле прогоревшей печки.

«– Судя по всему, на этот раз вы не стали соблюдать предписания», – продолжал говорить мужчина на видеозаписи.

В этом месте неизвестный с двойным подбородком нерадостно рассмеялся. Он стоял так близко к объективу, что в кадр попадало только его лицо. Съемка производилась при плохом освещении и снизу под легким углом, от чего незнакомец выглядел еще более обрюзгшим, обнажая при разговоре пожелтевшие от сигаретного дыма зубы.

«– Чтобы добраться до просмотра этой записи, вам пришлось утаить от следствия важные улики, которые вы обнаружили при вскрытии. Смешно, не правда ли? Когда Свен попросил вас сделать то же самое, вы отклонили его просьбу».

С экрана камеры вновь послышался смех, но радости в нем не ощущалось.

«– Однако на этот раз речь идет о вашей собственной дочери. Своя рубашка ближе к телу, не так ли?»

– Кто ты? – прошептал Херцфельд.

Мужчина на записи, казалось, услышал его и представился:

«– Вы наверняка задаетесь вопросом, кто я. Отвечаю – меня зовут Филипп Швинтовский. Думаю, вам наверняка хочется узнать, какую роль я играю во всей этой истории, верно?»

Херцфельд неосознанно кивнул в знак согласия.

«– Это довольно легко объяснить, – заявил Швинтовский. – Я – отец той девушки, которую вы убили».

В этот момент Ингольф резко повернулся в сторону Херцфельда, но тот проигнорировал его вопросительный взгляд.

«– Вы видели фотографии в лодочном сарае?» – продолжал напирать Швинтовский.

«Снимки, сделанные Мартинеком во время слежки за Задлером?» – удивился про себя Херцфельд.

Внезапно он почувствовал себя так, как будто стоит на качающейся доске.

– Если бы Свен не пас этого ублюдка с момента его освобождения, я никогда бы не нашел Ребекку.

«Ребекку?» – мысленно переспросил Херцфельд.

Он смутно начал припоминать выкладку, которую сделала ему по телефону Яо относительно семьи Швинтовских: «Сибилла Швинтовская… Замужем за бизнесменом Филиппом Швинтовским, занимающимся перевозками. Общая дочь Ребекка семнадцати лет. Об отце и дочери нет никаких известий».

Между тем просмотр записи на видеокамере продолжался. «– Судья считала, что растлителя можно перевоспитать.

Вы тоже так полагаете, профессор? А теперь я скажу вам, что думаю о том, как следует обходиться с осужденными преступниками».

На мгновение на экране стала видна одна только огромная ладонь, а затем изображение и вовсе потемнело. Когда же Херцфельд смог снова что-то различать, кроме тени, то оказалось, что объектив камеры был переориентирован. Теперь на записи Швинтовский сидел на стуле, явно не предназначенном для его веса. Массивный торс Филиппа обтягивал мышиного цвета шерстяной свитер с V-образным вырезом.

«– Я считаю, что каждый преступник должен страдать так же долго, как и его жертва. Так же как и ее близкие родственники. В моем случае это означало бы, что Задлер обязан был терпеть самые страшные муки до самой своей смерти».

«Швинтовский. Лили. Ребекка. Задлер», – пронеслось в мозгу Херцфельда.

Теперь он начал понимать масштабы того ужаса, в котором оказался.

«– Такие люди, как Задлер, не поддаются лечению, – между тем продолжал говорить Швинтовский. – Как только у них появляется возможность, они начинают искать другую жертву. Не успел этот монстр оказаться на свободе, как он снова принялся за свое. И на этот раз он напал на мою Ребекку».

При этих словах слезы ручьем покатились по щекам Швинтовского.

«– Он затащил мою девочку в подвал заброшенного мясокомбината в районе шикарных высотных новостроек и там в течение нескольких дней насиловал ее».

При этих словах голос Швинтовского задрожал, а на глаза Херцфельда тоже непроизвольно навернулись слезы.

«– Это произошло четыре недели назад, – заявил Швинтовский. – Свен проследил за минивэном Задлера вплоть до парковки возле спортивных площадок этого района. Знаете ли, Ребекка была хорошей футболисткой. В тот вечер они праздновали большую победу, и было уже довольно поздно, когда она распрощалась со своими подругами возле велосипедной стойки, где она оставляла свое двухколесное транспортное средство. На некоторое время Свен отвлекся. Он следил за Задлером уже много часов и задремал, а когда проснулся, то минивэна Задлера уже и след простыл. Парковка была пуста, и только один велосипед все еще одиноко стоял там. Это был велосипед Ребекки. Она установила на багажнике специальный короб для спортивных вещей, но эта свинья его не тронула».

Швинтовский наклонился вперед, положил руки на колени, немного придвинулся к объективу камеры и продолжил:

«– Знаете, я забыл, когда спал в последний раз с того момента, когда раздался звонок в дверь, и на пороге возник Мартинек со школьным удостоверением Ребекки в руке».

В этом месте голос Швинтовского задрожал, но он не остановился:

«– Свен нашел его в ее спортивной сумке. Тогда я сразу же попытался дозвониться до Ребекки по телефону. Однако услышал голос дочки только на автоответчике. Садист заставил мою девочку сделать прощальную запись для родителей. Тогда я не сделал ошибки и не стал полагаться на полицию. А когда услышал от Мартинека, какую «справедливость» заслужил Задлер, то и подавно послал полицию куда подальше. Если вы изучали мой жизненный путь, но наверняка слышали мнение о том, что я отношусь к тем людям, которые привыкли сами решать свои вопросы. И я говорю вам, что на этот раз Задлер выбрал для себя не ту жертву».

Тут Херцфельд непроизвольно кивнул в знак согласия и вспомнил слова Яо: «Филипп Швинтовский – личность довольно известная… В прессе Швинтовского называли «Буддой-убийцей», намекая на его чрезвычайную полноту. Имелась запись камеры слежения, на которой было видно, как он сбросил просрочившего платеж заемщика с моста на дорогу, где того переехал грузовик».

«– Мартинек помог мне в поиске, – продолжал между тем свое повествование Швинтовский. – Мы прошерстили все точки, в которых он засек Задлера в последние недели, и в седьмом месте наши поиски увенчались удачей. Однако, к сожалению, мы опоздали – Ребекка уже умерла, когда нам удалось найти ее».

«Вот откуда появилась запись с изображением трупа молодой девушки на ноутбуке Мартинека», – осенило Херцфельда.

Он чуть было не возненавидел себя самого за то, что почувствовал заметное облегчение, когда стало ясно, что речь шла не о Ханне, а о Ребекке. Именно ее Мартинек вместе с отцом девушки похоронил в озере. Проведенное же и запечатленное Свеном на видео вскрытие трупа Ребекки служило цели документально зафиксировать злодеяния Задлера.

«– Однако…» – Швинтовский хотел было что-то сказать, но не смог.

Он приподнял голову, тыльной стороной руки вытер набежавшие слезы и только после этого вернулся к своему печальному повествованию:

«– В конце концов нам удалось поймать Задлера. Мы нашли его в соседнем подвале, где негодяй просматривал записи пыток Ребекки. Осилить этого дохляка оказалось нетрудно, ведь у него штаны были спущены».

В этом месте у Швинтовского, видимо, запершило в горле. Он сделал глотательное движение, а затем продолжил:

«– Знаете ли, изнасилование было для него делом второстепенным. При просмотре видео о том, как он довел Ребекку до смерти, Задлер мастурбировал».

«Вот, значит, какими методами пользовался садист, чтобы добиться своей цели, – подумал Херцфельд. – По сути, Задлер был трусливой свиньей. Наверняка в прошлом этот негодяй претерпел над собой целый ряд издевательств и унижений и с самого раннего детства считал себя именно тем куском дерьма, которым он и являлся на самом деле. Только в течение тех нескольких секунд, когда садист ощущал свою власть над другими людьми, над их жизнью и смертью, к нему возвращалось чувство собственного достоинства, и тогда он мнил себя всемогущим. А так как эти секунды были очень редкими, Задлер стал запечатлевать их на видеозаписи. Бог мой! Стоит ли удивляться, что после всего этого рассудок у Швинтовского помутился, и он воспылал жаждой мести ко всем, кто хотя бы отдаленно имел отношение к зверскому убийству его дочери. Тевен и Задлеру он совместно с Мартинеком уже отомстил. А теперь настала и моя очередь. Только он убивать меня не станет. Швинтовский хочет заставить меня страдать и отплатить мне той же монетой, чтобы я почувствовал то же самое, что и он».

При мысли о том, что эти двое отцов, потерявших своих дочерей, вряд ли оставят Ханну в живых, Херцфельду стало дурно. Но в следующий момент он почувствовал себя еще хуже, поскольку ему показалось, что Швинтовский читал его мысли.

«– Я знаю, что в принципе вы неплохой человек, профессор, – заявил на записи Швинтовский. – Не вы надругались над моей дочерью и не вы вынесли столь мягкий приговор на суде. Моя жажда мести касалась первоначально только судьи и, конечно, Задлера. Этому негодяю я прямо там, в подвале, отрезал язык, которым он мою Ребекку…»

Голос Швинтовского снова задрожал, и ему некоторое время не удавалось закончить начатую фразу. Однако он собрался с силами и все же ее завершил:

«– …которым он облизал мою Ребекку перед тем, как ее изнасиловать».

Швинтовский опять помолчал немного, а потом продолжал:

«– Первым моим импульсом явилось желание подвергнуть Задлера таким жестоким пыткам, чтобы он сдох от них. Меня обуяло также желание приказать своим людям убить судью. Но потом Мартинек разъяснил мне, что в данном случае речь идет не только о нас».

Тут Швинтовский опять замолчал и устало выпрямился на стуле, давая тем самым Херцфельду возможность более детально рассмотреть помещение, в котором он находился. Судя по коричневым деревянным столбам, Швинтовский сидел на пустом чердаке. Сбоку от него, скорее всего, находилось небольшое окошко, пропускавшее немного света, необходимого для осуществления записи.

«– Речь идет обо всей системе, превращающей жертвы в преступников, – немного погодя заявил Швинтовский. – Речь идет о полиции, которая настолько «перегружена», что даже не чешется при заявлениях о пропаже людей. Я говорю о судах, которые наказывают лиц, уклоняющихся от уплаты налогов, суровее, чем педофилов. О психологах, выдающих рекомендации по освобождению насильников, если в детстве те пережили травму. О тех людях, которые с удовольствием закрыли бы меня в одиночной камере за то, что я являюсь владельцем подпольных казино. И конечно, речь идет об аппарате судебной медицины как части так называемого «правового государства», который в конечном счете оказывается полезным только для преступников, способствуя повторному наказанию жертв».

В этом месте Швинтовский предостерегающе поднял вверх толстый, как сарделька, указательный палец, зажмурился и проговорил:

«– Мы подождали, пока рана у Задлера заживет. Мартинек зашил ему остаток языка, чтобы свинья не истекла кровью, а после того, как негодяй поправился, ему было поручено сделать всю грязную работу».

«Так это Задлер изувечил трупы? Это он посадил судью на кол? – спросил сам себя Херцфельд. – Как же им удалось заставить этого изверга совершить такое?»

Ответ пришел к нему сам собой: «В качестве платы они пообещали отдать ему Ханну!»

От такой мысли слезы навернулись на глаза Херцфельда. «– Признаю, что игра в загадки, позволяющая напасть на след вашей дочери, кажется жестокой, – заявил между тем Швинтовский. – Однако подсказки были вмонтированы в тела людей, заслуживших смерть. К тому же у вас по-прежнему остается хоть и маленький, но все же реальный шанс спасти вашу дочь. Наши же семьи, в отличие от вас, все, ради чего стоит жить, уже потеряли».

«Вот в чем причина самоубийства жены Швинтовского, – догадался Херцфельд. – Сибиллу Швинтовскую действительно никто не принуждал глотать таблетки и записывать прощальное видео, которое при снятии отпечатков было найдено в пентхаусе».

«– Итак, теперь вы находитесь почти в конце пути, господин Херцфельд, – продолжал развивать свою мысль Швинтовский. – Я, конечно, могу рассказать вам, где мы прячем вашу дочь. Но мне совсем не хочется облегчать ваши поиски. Как я уже сказал, по моим прикидкам, вы хороший человек. Но и хорошие люди совершают ошибки, а за них надо платить».

С этими словами Швинтовский вытер набежавшие слезы и заявил:

«– Я не такой, как Свен, и не люблю театральности. Поэтому я дам вам последнюю подсказку устно. Мы оставили Ханну наедине с Задлером».

«О боже!» – промелькнуло в голове у Херцфельда, чье сердце сжалось от страха.

«– Если вы хотите ее найти, то держите курс на белый свет Алькатраса», – продолжал Швинтовский.

– Что, черт возьми, он имеет в виду? – воскликнул Ингольф, о чьем присутствии профессор совершенно забыл.

Между тем запись на видео продолжалась.

«– Я бы на вашем месте поспешил, если не хотите потерять Ханну навсегда».

Это были последние слова Швинтовского. Он встал. Сначала из поля зрения объектива камеры исчезла его голова, а затем на экране стали видны одни лишь ноги Филиппа, поскольку он залез на стул, на котором ранее сидел.

– Нет! – одновременно вскричали Херцфельд и Ингольф, увидев, как Швинтовский одним ударом ноги опрокинул назад стул.

«Его жена выбрала таблетки, Мартинек пистолет, а Швинтовский предпочел веревку», – подумал Херцфельд.

Его бросило в дрожь, когда камера продемонстрировала висящее на веревке и неистово бьющееся в конвульсиях тело Швинтовского. Предсмертные судороги длились долго – до тех пор, пока петля, перетянувшая шею, полностью не прервала снабжение мозга кровью. В этот момент застывшему от ужаса и тупо глядевшему на дергавшиеся перед камерой ноги Херцфельду стало понятно, что вместе со смертью Филиппа Швинтовского умер последний человек, который мог бы привести его к месту, в котором прятали его дочь.

Глава 51

«Мы оставили Ханну наедине с Задлером».

Херцфельд осознавал, что эти слова будут преследовать его всю оставшуюся жизнь, если ему не удастся разгадать последнюю загадку Швинтовского. Положение немного облегчало понимание того, что Задлер лежал мертвым на секционном столе в морге клиники на острове Гельголанд. Ведь это предполагало, что Ханна больше не могла находиться во власти этого маньяка. Однако это могло означать также и то, что ее время подходило к концу. Ведь даже если ей удалось до настоящего момента пережить мучения, причиненные садистом-убийцей, то теперь она находилась в своем застенке в полном одиночестве и без жизненно необходимых лекарств.

– «Держите курс на белый свет Алькатраса», – задумчиво повторил Херцфельд слова Швинтовского.

– Надеюсь, он не имеет в виду тюремный остров перед Сан-Франциско? – заметил Ингольф.

– Думаю, что нет. Наверное, это было всего лишь указание на тюрьму на острове. Скорее всего, ниточка ведет в Гельголанд.

Перед глазами профессора все еще стояла ужасная картина смерти Швинтовского, и он никак не мог оторвать взгляд от экрана, на котором медленно качались ступни самоубийцы. Ведь, согласно показаниям индикатора в углу экрана, демонстрация видео должна была продолжаться еще целых три четверти часа. И хотя Пауль предпочел бы провести все эти сорок пять минут в строительном вагончике, чтобы узнать, не скрывались ли на записи еще какие-нибудь пригодные для розыска дочери намеки, он понимал, что таким временем они не располагали.

– У нас нет этих сорока минут, чтобы досмотреть до конца видеозапись. Черт! В нашем распоряжении вообще остается не более сорока минут, чтобы добраться до острова! – воскликнул он.

Херцфельд хотел было уже остановить воспроизведение записи, как вдруг его взгляд упал на тайм-код.

– Что случилось? – поинтересовался Ингольф, заметивший, что профессор передумал выключать камеру.

– Что-то здесь не так, – прошептал Херцфельд, касаясь сенсорного экрана.

Изображение застыло, и тогда Пауль указал пальцем на нижний левый угол монитора.

– Что там должно быть? – спросил Ингольф, разминая шею.

Для того чтобы что-то рассмотреть на маленьком экране, высокорослому практиканту пришлось снова к нему наклониться.

– Согласно этому тайм-коду, Швинтовский покончил с собой три дня назад. Последний паром с острова пришел позавчера. Таким образом, Мартинек должен был находиться на материке самое позднее с того времени.

– А когда нашли труп Задлера на Гельголанде? – решил уточнить фон Аппен.

– Линда обнаружила его на берегу вчера, но это не означает, что раньше там трупа не было.

– Прекрасно! – нахмурил брови Ингольф. – Труп Задлера, или, по-другому, Эрика, подбросил Швинтовский. Это случилось три дня назад, незадолго до того, как он повесился. Тело же нашли вчера. Что же произошло в промежутке?

– Хороший вопрос! – задумчиво покачал головой профессор. – Кто же тогда совсем недавно засадил Эндеру в шею нож, если Задлер и Швинтовский были уже мертвы, а Мартинека к тому времени на острове не было?

– Вы хотите сказать…

– Да. Должен быть еще один соучастник.

С этими словами Херцфельд коснулся экрана и прокрутил запись назад в то место, где Швинтовский выбивал стул под собой.

– Может быть, инсценировка? – предположил Ингольф, отведя взгляд от экрана, чтобы еще раз не смотреть на столь ужасную сцену. – И зачем Мартинеку понадобилось убивать себя, а Швинтовскому…

– Тсс! – оборвал его на полуслове профессор и предостерегающе приложил указательный палец к губам. – Вы это слышали?

– Нет. А что? – ответил практикант, снова поворачиваясь к монитору.

Тогда Херцфельд перемотал запись еще раз и включил воспроизведение на полную громкость.

– Точно! Я не ошибся, – констатировал Пауль.

– Это гонг или что-то вроде того? – взволнованно заметил Ингольф.

Из-за фонового шума звук едва различался, и поэтому при первом просмотре они его не услышали. Но теперь, когда Херцфельд знал, на что ему нужно обратить внимание, сомнений у него не осталось.

– Нет, это не гонг, а бой часов. И такой бой я уже сегодня слышал.

– Верно, – заметил Ингольф. – Эта старинная вещица стоит у нас дома в библиотеке.

– И где-то на Гельголанде.

Сердце несчастного отца отчаянно забилось. До сих пор он только предполагал, что Ханну держали на острове. Ведь место находки трупов не обязательно должно было указывать на местонахождение его дочери. К тому же первую подсказку он обнаружил на своем секционном столе в Берлине. Но теперь след однозначно вел на Гельголанд. Прошло всего несколько часов с тех пор, как он услышал такой же бой часов во время телефонного разговора с Линдой. Только сейчас он точно не помнил, где она в тот раз на острове находилась.

– Дайте мне свой мобильник! – потребовал профессор.

В ответ Ингольф только удрученно покачал головой, вытащил свой радиотелефон из кармана спортивных брюк и заявил:

– Это больше не работает. Когда я был без сознания, Мартинек удалил из него батарею и сим-карту.

«Проклятье! Но другого и ожидать было нельзя», – подумал Херцфельд.

Тогда он решил:

– Едем к ближайшей телефонной будке!

Профессор хотел уже снять видеокамеру со штатива, чтобы взять ее с собой в качестве доказательства своей невиновности, но Ингольф удержал его руку.

– В чем дело?

– А вы не хотите сначала проверить, работает ли вайфай-соединение?

– Что вы имеете в виду?

В ответ Ингольф ткнул указательным пальцем в красный светодиод.

– Мне кажется, что ваш бывший коллега был помешан на технике, – заявил он. – Сначала ноутбук с отсоединяющимся монитором, а теперь камера, способная работать через Интернет.

– Не хотите ли вы этим сказать, что все, что мы здесь видели, является онлайн-трансляцией?

«А как же исповедь, обвинения, самоубийство?» – подумал он.

– Нет, я не это имел в виду. Я хочу сказать, что файл с видео должен был каким-то образом попасть с острова в этот строительный вагончик. И я подозреваю, что Швинтовский передал изображение своего самоубийства через видеочат, а здесь оно было записано на карту памяти. Для такой модели чисто технически это вполне возможно.

Ингольф попросил Херцфельда отойти в сторону и принялся нажимать на различные кнопки на боковой панели видеокамеры. Изображение болтающегося в петле Швинтовского сменилось многочисленными цифрами и рядами данных. При этом руки практиканта дрожали, а его пальцы оставляли на экране влажные отпечатки. Однако много времени для того, чтобы прийти к первому выводу, фон Аппену не потребовалось.

– Все так, как я и думал, – заявил он.

С этими словами Ингольф повернулся лицом к Херцфельду, который, как ни старался, никак не мог понять, что практикант сейчас проверял.

– Швинтовский избрал для своих целей анонимный чат-аккаунт и использовал на острове камеру как видеотелефон, а Мартинек принял запись при помощи этой видеокамеры и сохранил ее уже здесь.

– И?

– К сожалению, нет никакого «и». Связи нет уже несколько дней, поэтому я…

Тут Ингольф запнулся на полуслове и даже не отреагировал на вопрос Херцфельда о том, что с ним случилось. Вместо этого он принялся что-то делать на камере, крепко держа ее в обеих руках и закрывая тем самым профессору возможность видеть свои манипуляции.

– Ха! – вдруг возбужденно воскликнул практикант и отошел от штатива с выражением радости на лице от полученного результата, к которой примешивался страх.

– Что еще? – спросил его Херцфельд.

– Как я уже говорил, чат со Швинтовским уже давно закрыт, – ответил Ингольф. – Но в журнале истории мне удалось обнаружить, что в последние дни Мартинек постоянно устанавливал другое соединение.

Не успел профессор уточнить, что именно фон Аппен имел в виду, как практикант нажал на ссылку, высвечивавшуюся на сенсорном экране, и в центре монитора появилось изображение вращающихся песочных часов. Прошло около десяти секунд, а затем четкий звуковой сигнал засвидетельствовал, что соединение успешно установлено. То были долгие секунды, предшествовавшие появлению на мониторе первой не очень четкой картинки. Увидев ее, Херцфельд непроизвольно вскрикнул, поскольку это было изображение подвального помещения, напоминавшего подземный бункер.

Глава 52

В аду

Все прошло гораздо легче, чем ей представлялось. Наконец металлическая кровать была подвинута прямо под лампочку, то есть под крюк для мяса. Девушке потребовалось некоторое время, чтобы собраться с силами. Затем она забралась на кровать и встала на металлические пружины, сохраняя равновесие. Ей без труда удалось освободить крюк от электрического кабеля и закрепить на его месте веревку.

– Ну что? Это то, чего ты хотел? – задала она вопрос, с вызовом обращаясь к видеокамере, поскольку уже приняла решение.

Бедняжка уже давно решила это сделать, так как предпочла сама броситься в объятия смерти, чем дать маньяку возможность прикоснуться ножом для обрезания к своим чувствительным местам.

«Больше боли я не выдержу», – подумала она. Постояла немного, борясь с бурей эмоций в своей душе, и сказала, как бы убеждая себя:

– Кроме того, я все равно не выживу.

В реальности того обещания, которое ей дал убийца, сомневаться не приходилось. Оно читалось в его глазах еще тогда, когда он насиловал ее, избивал кулаками, пинал ногами и истязал ножницами. Взгляд у него был колючим и одновременно решительным. Для садиста она была не человеком, а вещью, которой можно попользоваться, а затем выбросить. Как только маньяк отрежет ей все, что можно, он от нее избавится. Единственное, что у нее оставалось, – это использовать предоставленный ей шанс самой определить время и обстоятельства собственной смерти.

И это время пришло. Да, сразу после последних приготовлений она решилась прыгнуть в небытие. Поспешно, можно даже сказать, слишком быстро, а оттого неуклюже, несчастная поднялась на кровати. При этом нога у нее болезненно подвернулась. Эта новая дополнительная боль разозлила ее и одновременно вызвала слезы. Причем плакала она больше от понимания того, что ей потребуется какое-то время, чтобы суметь снова наступать на подвернувшуюся ногу. Время, которого у нее уже не было, ведь он мог вернуться в любую минуту.

«Он сказал: «Когда-нибудь», но что значит это «когда-нибудь»?» – билась мысль в ее голове.

Она подтянула колено к подбородку и потерла лодыжку в том месте, где у нее была татуировка, ласково погладила бабочку и подумала о том, как было бы хорошо, если бы и она умела летать.

«Однако сейчас мне не помогло бы даже и это, не так ли?» – подумала девушка.

Когда боль ослабла до тихой пульсации, она попробовала осторожно наступить на ногу, но у нее ничего не получилось. Сама по себе травма по сравнению с тем, что ей пришлось пережить, была пустячной. Однако поврежденная стопа явилась той самой последней каплей, которая переполнила чашу ее терпения. Она уже не могла больше сносить мучения.

Одновременно она терзалась от осознания того, что в данный момент у нее вряд ли получится передвинуть железную кровать в угол подвала, чтобы оттуда дотянуться до проклятой камеры и разбить ее. Девушка страстно желала сделать это, поскольку догадывалась, нет, не догадывалась, а точно знала, что ее убийца отсутствовал так долго только потому, что зрелище, демонстрирующее силу его власти над ней, возбуждало похоть садиста. Возможно, он наблюдал за ней все это время, и, вероятно, его член будет приобретать твердость всякий раз, когда потом маньяк станет просматривать видеозапись ее самоубийства. Но такого удовольствия своего реального убийцу девушка хотела лишить, если ей и суждено умереть, то не на публике.

«Вот только как мне уничтожить камеру до его возвращения?» – лихорадочно размышляла она.

Девушка осторожно подкралась к углу, где по-прежнему светил красный огонек записывавшего видео аппарата, прикрепленного к стене при помощи простой, но довольно прочной конструкции из двусторонней клейкой ленты. Скорее всего, камера передавала изображение по радио и работала от батарейки, поскольку несчастная не заметила никакого провода, за который можно было бы ухватиться и просто сдернуть ее вниз.

Судя по углу наклона видеокамеры, непосредственно под объективом, то есть в том месте, где девушка присела, в кадр она не попадала, а если и попадала, то частично. От осознания того, что уже сейчас она исчезла из поля зрения маньяка, ее охватило чувство нереальной радости, которая, однако, очень быстро сменилась глубокой печалью.

«Не только он не может видеть меня. Я сама никогда больше не смогу увидеть в зеркале своего отражения», – подумала она, и ее глаза наполнились слезами.

В отчаянии девушка попыталась вызвать из глубины подсознания свой собственный образ, но ей удалось увидеть только бессвязные обрывки воспоминаний:

отца на велосипеде;

несколько картонных коробок, используемых для переезда, похожих на ту, в какой она нашла веревку;

мать в аэропорту;

татуировщика, предупредившего ее, что при наколке на этом месте возникают особо болезненные ощущения.

Она вспомнила о том, как мечтала сдать экзамены на аттестат зрелости, и о том, что у нее были особенно хорошие показатели по математике и спорту, но это ее не удовлетворяло.

– Я не хочу умирать! – прошептала она и громко всхлипнула. – Не хочу!

Девушка вытерла набежавшие слезы и уже несколько громче произнесла:

– Не хочу, не зная, кто я есть!

Тем не менее она быстро отбросила все эти мысли и поковыляла назад к кровати.

«Уж лучше это сделать самой, чем ждать, когда маньяк снова придет, – решила она. – Мои воспоминания не вернутся ко мне, если я буду продолжать лежать на холодном полу. Погружаться в размышления можно и с веревкой на шее».

Глава 53

– Это работать не будет, – повторял Ингольф, которому с большим трудом удавалось удерживать соединение.

Однако Херцфельд, не слушая его и утопая по самые лодыжки в глубоком снегу, торопливо шагал по поляне, направляясь к «порше». Видеокамеру, снятую со штатива, он нес, спрятав под пуховиком. Но вскоре профессор был вынужден убедиться в том, что эта мера предосторожности оказалась бесполезной.

Лейтнер оказался прав. Погода, словно издеваясь над ними, заметно улучшилась, и опасности того, что камеру мог повредить снежный заряд, больше не было. Буря сменилась сильным ветром, и вопреки всем прогнозам через образовавшиеся разрывы в облаках проглянули даже лучи вечернего солнца.

– Поспеши! – крикнул Херцфельд, обернувшись назад, чтобы убедиться в том, что практикант следует за ним.

Ингольф потер озябшие руки, а потом снова перекрестил их на груди, засунув ладони в под мышки. В своем темном спортивном костюме для пробежек он почти сливался с серо-черным фоном леса и сломанными стволами деревьев позади него.

– Мы не сможем поехать! – запыхавшись, произнес практикант.

Херцфельда охватило нехорошее предчувствие.

– Мартинек забрал у вас ключи от машины?

– Забрал, но проблема не в этом. У меня спрятаны запасные.

– Отлично, тогда все в порядке! – воскликнул Херцфельд и снова поспешил к «порше», освещение салона которого еще работало, поскольку двери в нем по-прежнему были открыты.

– Нам нужно срочно обратиться за помощью в ближайшем населенном пункте, – на ходу объяснил он.

Пауль понятия не имел, какие погодные условия были в открытом море, но предполагал, что при такой погоде ему удастся получить разрешение на взлет хотя бы одного спасательного вертолета. И ему было не важно, какая инстанция его предоставит – Лейтнер, Федеральное ведомство уголовной полиции, сама полиция или пункт неотложной помощи. Сейчас следовало связаться хоть с кем-то из них, пока погода снова не испортилась.

«И пока моя дочь не умерла», – думал Херцфельд.

На экране монитора ему удалось увидеть только пустую железную кровать и голые подвальные стены. Большего камера не захватила, потому что его дочь, судя по ее дыханию, забилась в угол под объективом. Но веревка на крючке для мяса говорила о многом. Она сигнализировала о том, что Ханна была готова разделить судьбу дочери Мартинека. Ведь Швинтовский открыл ему глаза на уловку Задлера, заключавшуюся в том, что маньяк мучил свои жертвы до тех пор, пока они из-за страха при мысли о дальнейших пытках не кончали жизнь самоубийством перед объективом видеокамеры.

Конечно, Задлер уже целый день лежал мертвым на секционном столе возле Линды, но главный вопрос заключался не в этом, а в том, что сотворил с Ханной этот садист, прежде чем ушел. Какие мучения он ей пообещал? И как долго она оставалась в своем застенке в полном одиночестве в ожидании невообразимой боли? Все говорило о том, что девочка томилась достаточно долго, чтобы страх успел сломать ее душу. И хотя Задлера уже не было в живых, но посеянные им семена все еще отравляли ее психику. Именно поэтому Швинтовский порекомендовал Паулю поторопиться.

До принятия Ханной окончательного решения оставались считаные минуты. Времени до ее неотвратимого шага было совсем немного!

– Где ты спрятал запасной ключ? – спросил Херцфельд, добравшись до лесной дороги.

Под снегом земля промерзла и стала твердой, как бетон. По такому грунту внедорожник смог бы двигаться достаточно легко, если бы…

– Нет, нет, нет! – закричал Херцфельд, обхватив голову обеими руками.

Ингольф только усугубил его отчаяние, когда, подойдя поближе, сказал:

– Мне так жаль!

«Да? Тебе действительно жаль, если моя дочь повесится на этом Гельголанде, пока мы, как беспомощные сосунки, сидим в лесу? Без телефонов! Без машины!» – с отчаянием подумал Пауль.

Их ситуация оказалась действительно безвыходной, причем по довольно банальной причине – Мартинек проколол все шины. Даже если бы им удалось на одних колесных дисках добраться до главной дороги, то на это ушло бы слишком много времени, а его как раз и не было.

Вне себя от злости, беспокойства за дочь и разочарования, он ударил ногой по колесу и с силой захлопнул заднюю дверь «порше».

– К сожалению, у нас есть только одна запаска, – заявил Ингольф, доставая из-под нее запасной комплект ключей.

– Она нам не поможет, – обреченно промолвил Херцфельд и уперся головой в окно двери водителя.

При этом его взгляд случайно упал на отделанное кожей руководство по эксплуатации машины, которое валялось на коврике для ног возле пассажирского сиденья. Пережив одну из самых страшных секунд в своей жизни, Пауль внезапно вздрогнул, как от удара электрическим током, и рывком открыл дверь. Усевшись в водительское кресло, он положил камеру на заднее сиденье.

– Давай быстрее! Быстрее! – крикнул Херцфельд Ингольфу, который хотел было уже закрыть багажник и теперь с удивлением смотрел на профессора.

– Что вы собираетесь делать? – недоумевал он.

– Давай сюда запасные ключи!

Ингольф закрыл багажник, но занять место на переднем пассажирском сиденье не торопился.

– Так мы далеко не уедем, – с сомнением проговорил он, протягивая профессору ключи.

– А нам далеко и не надо!

– Не надо? Ближайший город находится в десяти минутах езды, но при нынешнем состоянии моей машины… Ой-ой-ой!

Держась одной рукой за ручку в салоне над пассажирской дверью и упираясь другой о бардачок в приборной панели, он пытался бороться с центробежной силой, внезапно обрушившейся на него, поскольку Херцфельд нажал на педаль газа. При сдутых шинах да на ухабистой лесной дороге «порше» походил не на роскошную машину с пневматической подвеской, а на норовистую дикую лошадь, и Ингольф то и дело ударялся головой то о ветровое стекло, то о потолок.

– Вы не забыли пристегнуться? – спросил Херцфельд своего пассажира, который все время повторял, что они движутся в неправильном направлении.

И действительно, они забирались в лес все глубже и глубже, совсем в противоположную сторону от шоссе. При этом Херцфельду с большим трудом удавалось удерживать машину на узкой лесной дороге.

– Вы хотите нас угробить? – воскликнул Ингольф.

«Ты близок к истине, малыш!» – подумал Пауль.

Херцфельд быстрым взглядом убедился, что ремень у практиканта пристегнут, закрыл глаза и резко вывернул руль. «Порше» наехал на заметенный снегом валун, подпрыгнул и из-за этого проскочил мимо намеченной профессором цели. Однако после короткого поворота он на полном ходу врезался в огромный дуб, которому было не менее двухсот лет. Толстая ветка, как нож сквозь масло, прошла через радиатор, разорвала моторный отсек вплоть до приборной панели на две части и создала такое давление, что передние стекла автомобиля лопнули и разлетелись по сторонам, как конфетти.

Глава 54

Гельголанд

По мере того как здесь, внизу, в морге, становилось холоднее, усиливались и хрипы. Это могучий организм Эндера, по-прежнему находившегося без сознания, пытался заполучить столь необходимый ему воздух. Он производил звуки, которые походили на то, будто кто-то невидимый пытался высосать через соломинку последние капли напитка из пластикового стаканчика.

Эндер неосознанно попытался повернуться на бок, и Линда опустилась рядом с ним на колени. Его неконтролируемому движению предшествовало легкое подергивание ног, но затем комендант снова затих. Однако его глазные яблоки под закрытыми веками продолжали беспокойно ворочаться из стороны в сторону.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – повторяла Линда одну и ту же фразу, в которую уже сама не верила.

Она постоянно произносила ее только потому, что другого выхода не видела. До истечения тех двух часов, о которых они договорились с Херцфельдом, оставалось всего несколько минут, и она уже не находила оснований надеяться на то, что профессор сдержит свое обещание и направит к ней профессиональную помощь. Линда снова и снова пыталась до него дозвониться. Вначале в телефоне звучали бесконечно долгие гудки, но никто не отвечал, а потом и вовсе сразу же начинал срабатывать автоответчик: «Абонент временно недоступен. Вы можете оставить сообщение…»

Линда отчаянно вздохнула.

– Еще четверть часа, и я сама отправлюсь за помощью, – пообещала она Эндеру, держа коменданта за влажную и холодную руку, чтобы он хоть как-то на подсознательном уровне чувствовал, что его не бросили.

В то время, когда она стояла перед Эндером на коленях, упираясь ими в матрас, в ней боролись весьма противоречивые чувства – одно совсем неудобоваримое желание сменялось другим, не менее неуместным. Однако постепенно все их сменило только одно стремление – ей все больше хотелось в туалет. В последний раз она воспользовалась для этого специальным небольшим строением на берегу моря, но с того времени прошла уже целая вечность. И хотя за минувшие часы молодая женщина почти ничего не пила, ее мочевой пузырь угрожал лопнуть. Линда уже подумывала, не стоит ли ей использовать для своих целей какую-нибудь миску, однако навалившаяся на нее свинцовая усталость пока удерживала ее от этого.

За последние минуты она даже несколько раз на пару секунд проваливалась в сон. К тому же, несмотря на неаппетитную обстановку, ее начинал мучить голод. А вдобавок ко всему Линда стала испытывать еще и недостаток сахара в крови. Она все отчетливее понимала, что скоро будет не в состоянии даже пошевелить рукой, если не найдет какой-нибудь еды.

«Вот откуда пошла традиция устраивать поминки», – пришла ей в голову одна из последних невесть откуда взявшихся мыслей, прежде чем голова опустилась ей на грудь, и она почувствовала, что теряет равновесие.

Последним усилием воли Линда все же отклонилась в сторону и завалилась на пол возле отделанной кафелем стенки рядом с матрасом. Тем не менее ей удалось не потерять контакта с Эндером, и она сжимала его руку тем крепче, чем глубже погружалась в сон без сновидений. К сожалению, такое их единение продолжалось совсем недолго. Грохот, походивший на удар грома, вернул ее в действительность. Он был настолько сильным, что Линда попыталась даже убедить себя в том, что ей это только приснилось. Но затем грохот повторился, и на этот раз звук оказался настолько сильным, что ей показалось, будто бы она стоит внутри колокола, по которому кто-то ударил огромным молотом.

Этот кто-то изо всей силы с разбегу врезал ногой по двери. Во всяком случае, другого объяснения вибрации двери и громкому эху Линда не находила. В сумеречном свете фонарика, светившего на потолок, каких-либо изменений в состоянии двери видно не было. Однако молодая женщина была убеждена, что снаружи на стальном листе появилась вмятина, и она ничуть не удивилась бы, если бы обнаружилась выпуклость и с внутренней стороны.

В дверь снова ударили тупым предметом. И было непонятно чем. Телом или ногой? На этот раз Линда не выдержала и сделала то, от чего ее долгое время удерживал страх – она громко закричала и отпустила руку Эндера.

Голод, переполненный мочевой пузырь, усталость и упадок сил – все это сразу же забылось. Она быстро вскочила на ноги и уставилась на дверь, шум за которой не затихал. И хотя больше никто на стальную преграду не бросался, Линда услышала металлический стук, а потом увидела и это.

Свет!

Он проникал через медленно растущий зазор в двери, напоминая холодное и режущее лезвие ножа. А это могло означать только то, что кто-то со всей силы напирал на дверную ручку, чтобы попасть в прозекторскую. И если бы не опрокинутый шкаф, то неизвестный уже стоял бы возле Линды.

– Кто вы? – закричала она.

Однако ответа не последовало. Зато натиск на дверь не ослабевал, хотя образовавшаяся щель больше не увеличивалась. Как Линда и задумывала, край шкафа подпер дверную ручку и заклинил ее, не давая опускаться. Тогда неизвестный сменил тактику и принялся просто выбивать дверь. Дальнейшие действия Линды были чисто инстинктивными. Сначала она осторожно оттащила матрас с лежавшим на нем Эндером подальше от опасной зоны, а затем уперлась в шкаф, не давая его отодвинуть. Ведь до тех пор, пока правый край шкафа касался стены, а левый подпирал дверную ручку, у убийцы выбить дверь все равно бы не получилось.

«Разве что он не найдет другой путь ко мне», – подумала Линда.

Тогда она посмотрела на потолок, но в полутьме обнаружить над головой каких-либо панелей с вентиляционными отверстиями не смогла. Было похоже, что шахта, обеспечивавшая подачу сюда воздуха, отсутствовала. Однако и неизвестный, судя по всему, не собирался менять свою стратегию. Скорее наоборот. Он вновь и вновь бросался на дверь, и каждый раз Линде с большим трудом удавалось вернуть на место отходивший назад шкаф. Однако она понимала, что силы ее небезграничны. Так что прорыв неизвестного в прозекторскую был лишь вопросом времени.

«Разве что…» – мелькнула у нее мысль.

Она в панике осмотрелась, прикидывая в уме, сколько ей понадобится времени для создания других препятствий. Два тяжелых секционных стола для ее целей не годились, ведь они не только стояли достаточно далеко, но были прикреплены к полу. Так что сдвинуть их с места не представлялось возможным.

Однако была еще каталка!

Линда воспользовалась передышкой, по-видимому потребовавшейся злоумышленнику, и подкатила к двери каталку, на которой они перевозили труп судьи. Недолго думая, она подняла каталку за один край и опрокинула прямо на дверь. При этом дверь шкафа открылась и из него с грохотом выпали на пол различные инструменты и приспособления. Помимо пластиковых шлангов, деревянных шпателей и резинок в глаза Линде бросились два длинных заостренных металлических стержня, чем-то напоминавших ледорубы и показавшихся ей настоящим даром небес.

Под грохот ударов по стальной двери, доносившихся снаружи, Линда схватила один из стержней и взобралась на шкаф, что дало ей возможность дотянуться до верхней направляющей двери. Она принялась лихорадочно ощупывать ее руками и, наконец, нашла то, что искала.

Это был винт!

– Что вы хотите от меня? – еще раз воскликнула она, но ответа опять не получила.

При каждом ударе, сотрясавшем дверь, Линда вздрагивала всем телом и несколько раз присаживалась. Наконец ей удалось вставить конец стержня в найденное отверстие. Вне себя от страха и охватившего ее отчаяния, она схватилась рукой за прорезиненную ручку металлического стержня и изо всех стала давить на него, пока не почувствовала, что винт стронулся с места и немного ослаб. При этом она представляла себе, что выбивает убийце, орудовавшему снаружи, зуб. Она вдавила конец стержня еще дальше в направляющую двери, а затем резко подняла рычаг вверх.

«Неужели мне удалось заблокировать дверь?» – задала себе вопрос Линда.

Однако ответа на него она не знала. Не имела также понятия, почему звуки в коридоре морга сразу же затихли, стоило ей спуститься со шкафа. Зажав стальной стержень в руках, она, дрожа всем телом, уставилась на дверь, которая больше не двигалась.

Слезы покатились из глаз Линды, когда до нее дошло, что в промежутке между попыткой соорудить баррикаду из каталки и усилиями по блокировке двери с помощью винта она потеряла контроль над своим мочевым пузырем. Влажное пятно между ног вызвало неприятные ощущения холода, и к гремучей смеси ее переживаний добавилось еще и чувство стыда.

«И что теперь?» – подумала Линда.

Ей казалось, что она заработала как минимум небольшую передышку. Однако Линда также понимала, что теперь без посторонней помощи ей ни за что не удастся выбраться наружу. Последние силы оставили ее, и она измученно опустилась на пол, закрыв лицо руками и прижимаясь спиной к стене. В ее ушах шумело так, что она не слышала даже собственного учащенного дыхания, не говоря уже о шорохе, который издала открывшаяся изнутри дверь морозильной камеры для хранения трупов.

Это произошло сразу после того, как Линда на мгновение закрыла глаза, чтобы осмыслить всю безнадежность своего положения.

Глава 55

Первым, что зафиксировало сознание Линды, был голос, который показался ей знакомым, но в то же время нереальным. Она открыла глаза и только потом догадалась, что проспала какое-то время, поскольку генератор аварийного электропитания заработал снова, и загорелось потолочное освещение. Времени на то, чтобы обдумать, почему она не слышала шагов человека, который сейчас обнимал ее, словно сжимая в тисках, у нее уже не было. К тому же вопрос о том, почему она провалилась в сон, уже не имел никакого значения.

«Какая теперь разница, если пришла моя смерть», – подумала она.

– Ты меня не узнаешь? – прогнусавил психопат, которого Линда не хотела называть по имени даже в своих мыслях, потому что это только лишний раз напоминало бы о приближении смерти.

Она хотела встать, но мужчина этого сделать ей не позволил. Он схватил ее за плечи и прижал спиной к стене.

– С тех пор, как мы виделись в последний раз, я немного изменился, – заявил он.

При этом его голос звучал так, как будто он говорил с набитым ртом, хотя внешний облик непрошеного гостя свидетельствовал об обратном. У мужчины отсутствовала половина нижней челюсти, а в левой щеке зияла незажившая рваная рана. Она и служила источником гнилого дыхания, обдававшего Линду зловонием при каждом слове этого монстра. Кроме того, его речь сопровождалась жутким шипением.

– Ты что, не узнаешь меня? Это же я, твой любимый Дэнни!

«Дэнни!» – с ужасом осознала Линда.

Теперь она больше не могла скрывать от самой себя очевидную истину. Убийца перестал быть неизвестным лицом, ведь у опасности имелось свое собственное имя. И эта опасность не пришла извне, а все время пряталась рядом с ней в соседней морозильной камере.

Значит, она не ошиблась, и это не было игрой ее воображения, как казалось ранее. В зеркале при открытии дверей лифта тогда действительно промелькнула его тень. Неужели с того времени он постоянно находился рядом с ней в прозекторской? От страха у Линды отвисла челюсть, но когда Дэнни неожиданно ослабил хватку, она немедленно постаралась от него освободиться.

– Успокойся, дорогая. Не бойся!

Перед Линдой на самом деле стоял Дэнни Гааг, от чьих преследований ее навсегда хотел избавить брат. Это был человек, от которого она убежала в Гельголанд. Убежала, как оказалось, только для того, чтобы встретить его здесь, в этом аду. Теперь же он пытался ей улыбаться, что только усиливало его отталкивающий и одновременно карикатурный облик.

– Твой брат Клеменс хотел разлучить нас, – с трудом проговорил Дэнни, протягивая ей руку, как будто хотел помочь подняться.

Однако она проигнорировала его жест и осталась сидеть на корточках возле стены, с ужасом глядя на Дэнни, на глаза которого набежали слезы.

– Он против нашей любви, малыш. Настолько против, что пытался убить меня. Ты знала об этом?

В ответ Линда только покачала головой, отмечая при этом, что волосы Дэнни, некогда бывшие предметом гордости этого тщеславного деятеля искусства, давно не видели ни ножниц, ни мыла.

– Сначала твой брат и его татуированные друзья избили меня, а затем бросили в лесу, – между тем продолжал говорить Дэнни. – Потом внезапно появилась эта девушка. Он сказал ей, где меня найти.

Речь Гаага была медленной, и он явно старался произносить слова внятно. Однако из-за травмы это плохо у него получалось. Слова часто не имели ни начала, ни окончания, с шипением перетекая из одного в другое. Внезапно Дэнни задрал нос, и в его голосе появились плаксивые нотки.

– Нас чуть было не разлучили навсегда, любимая, – заявил он. – Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти. Я лежал полумертвым сначала в багажнике, а затем в лесу. И только воспоминания о тебе, о нашей любви помогли мне остаться в живых. Я молился, чтобы ты приехала, ангел мой, и спасла меня. Но вместо тебя появился настоящий дьявол в обличье девушки-подростка. Сначала казалось, что малышка мне поможет, но вместо этого она взяла пистолет, который твой брат оставил для нее в машине, и выстрелила прямо в лицо.

Пока Дэнни говорил, Линда машинально шарила левой рукой по полу в надежде нащупать один из инструментов, выпавших из шкафа.

«Хорошо бы попался ледоруб, а еще лучше секционный нож, – молила она. – Черт! Где же я оставила нож?»

– Я думаю, что девушка еще даже не достигла того возраста, при котором наступает уголовная ответственность, – продолжал свой рассказ Дэнни.

От страха Линда едва не забыла, о ком он говорил. Между тем Гааг заявил:

– Это было сделано умышленно, чтобы она не попала в тюрьму, если ее поймают. Однако расчет твоего брата, как видишь, не оправдался – девушка не проверила, убила ли она меня, и не заметила, что я вовремя отклонил голову в сторону.

С этими словами Дэнни продемонстрировал Линде свою изувеченную пулей нижнюю челюсть. Она против воли почувствовала к нему что-то вроде жалости, перестав даже обращать внимание на слюни, капавшие из раны в щеке Гаага.

– Признаюсь, сразу после этого меня переполняла ненависть, – продолжил Дэнни. – Я хотел отомстить и твоему брату, и этой девушке, и, признаюсь, даже тебе. Ведь ты мне ни разу не позвонила, а у меня не получалось дозвониться по твоему номеру. Пока я лежал дома, нашпигованный обезболивающими средствами, и напрасно ожидал твоего звонка, рисовал себе картины того, что мне следует сотворить со всеми вами.

Он усмехнулся, и его улыбка показалась Линде настолько зловещей, что ее жалость моментально сменилась неприкрытым ужасом.

– Как ты меня нашел? – выдавила она из себя.

– Через твои электронные письма. К счастью, ты дала мне свой пароль.

«Дала? – пронеслось в голове у Линды. – Ты шпионил за мной и отследил не только пароль от моего почтового ящика, но и все ПИН-коды, с помощью которых я пыталась защитить свою личную жизнь!»

Между тем Дэнни как ни в чем не бывало продолжал говорить:

– Я прочитал письмо от Клеменса, в котором он написал, что организовал для тебя дом на Гельголанде. Из него мне стало понятно, что ты согласилась на его предложение. Тогда я взял билет на последний паром и прибыл на остров еще до начала урагана.

В этот момент Линда зримо представила, как он сходил с парома, обмотав в несколько слоев шарф вокруг головы. В принципе так поступали многие пассажиры, стараясь защитить лицо от ледяного ветра. Только вот к Дэнни это не относилось – он прятал свои раны.

«Если ты прибыл на остров только ради меня, то что тогда связывает тебя с дочерью Херцфельда? – подумала молодая женщина. – Откуда все эти трупы? И кто производил этот шум за дверью?»

Дэнни сделал движение рукой, явно намереваясь дотронуться до ее лица, и Линда со страхом отшатнулась.

– Ты что, милая? – прошамкал он, раскрывая руки для объятия. – Я же говорил, что больше не злюсь на тебя. Злость давно прошла. Хотя должен признать, что долгое время во мне бушевала ненависть, и она клокотала даже тогда, когда я прибыл на этот чертов остров. Мне хотелось тебя напугать. Для этого я улегся на твою кровать и воспользовался твоим полотенцем, но потом услышал, как ты разговаривала со своим братом. Тебя интересовало, что он со мной сделал. Бог свидетель! Ты была в ярости и проявляла такое беспокойство обо мне, что мне стало понятно: это он заставил тебя покинуть город и что ты все еще меня любишь. Я ведь прав, не так ли?

От таких слов Линде стало плохо, но она понимала, что должна сделать все возможное, чтобы не обострить ситуацию.

– Конечно, Дэнни, – прохрипела она и поднялась с пола, на котором сидела.

– Ты посмотри на меня! – потребовал Дэнни и на шаг приблизился к Линде.

Она быстро прикинула все свои шансы на спасение и пришла к неутешительному выводу: оружия у нее нет, а ее единственный защитник либо уже умер, либо близок к этому. К тому же она сама себя заперла.

– Скажи, что ты меня любишь! – напирал Дэнни.

– Я люблю тебя, – солгала она.

– В твоем голосе звучит сомнение!

«А твой голос полон безумия», – подумала Линда.

Тем не менее ей захотелось разгадать намерения Дэнни, и поэтому она решила подыграть ему:

– Это потому, что мне не понятно, почему ты не показался раньше.

– Я стеснялся. Пойми, Линда. Когда я пришел, сначала хотел отомстить, но стоило мне тебя увидеть, как мною тут же овладело желание быть с тобой рядом. Но как мне было показаться перед тобой в таком виде? – Он указал пальцем на свое изуродованное лицо и продолжил: – Я боялся, что ты не захочешь меня видеть. Поэтому и пришлось оставаться в тени. Но я всегда был рядом с тобой, особенно когда понял, что у тебя проблемы. – Дэнни тяжело сглотнул, как будто у него стоял комок в горле, и добавил: – Ведь я – твой ангел-хранитель.

– Значит, ты пришел не для того, чтобы сделать мне больно? – спросила Линда, выдавив из себя улыбку, больше похожую на гримасу.

На что-то иное она была просто не способна. Тем не менее ей удалось не отпрянуть в ужасе назад, когда Дэнни коснулся ее волос.

– Я никогда не причиню тебе страданий, ты же знаешь, – заявил Даниэль Гааг.

– Ты обезобразил мой лоб и убил мою кошку! Зачем ты сделал это? – жестом указав на трупы, воскликнула Линда.

– Что сделал? – переспросил он таким тоном, как будто был неподдельно удивлен.

– Зачем ты сотворил такое со всеми этими людьми? В чем они-то провинились?

– С этими? – уточнил он, посмотрев вслед за Линдой сначала на Эндера, лежавшего на полу, а затем на трупы на секционных столах. Затем мотнул головой и заявил: – К этому я не имею ни малейшего отношения.

«Ни малейшего отношения? – пронеслось в голове у Линды. – Тогда кто же?»

В этот момент Даниэль Гааг, словно прочитав ее мысли, заявил:

– Это кто-то другой, клянусь. Я понятия не имею о том, что здесь происходит. Мне казалось, что ты сама должна мне все объяснить. Это Клеменс заставил тебя потрошить трупы?

– Нет, – ответила она, кляня себя за то, что, не подумав, стала говорить о мертвецах.

Ведь Дэнни настолько ненавидел Клеменса, что связывал с ним все плохое. Это обстоятельство в дальнейшем она и решила использовать.

– Если не Клеменс, то тогда кто? Скажи! – не унимался Даниэль Гааг.

– Я все объясню, когда мы выберемся отсюда, Дэнни, – ответила Линда.

С этими словами она хотела повернуться в сторону двери, но Дэнни не дал ей этого сделать. Крепко держа ее за руку, он требовательно произнес:

– Линда!

Она повернулась к нему и содрогнулась от ужаса. И хотя ей было по-настоящему жаль, что ему причинили такое увечье, Линда не могла не отметить, что теперь внешний облик Дэнни впервые стал соответствовать его больной сущности.

– Что? – спросила его Линда.

– Поцелуй меня!

– Что-что? – переспросила она, чувствуя, как у нее перехватило дыхание.

– Поцелуй меня в знак нашего примирения. Чтобы я знал, что не обманулся в тебе, – заявил Дэнни и поднял подбородок, с которого, как на паутинке, свисала капелька слюны.

«Нет! Пожалуйста, не надо! Только не это!» – мысленно взмолилась Линда.

Она закрыла глаза, что он воспринял как приглашение к действию. И когда Дэнни потянул ее к себе, ей пришлось сделать над собой гигантское усилие, чтобы не закричать от омерзения.

– Мне известно, что другим людям я кажусь уродливым, но ведь ты смотришь на меня глазами любящего человека. Не так ли, Линда?

– Да.

Она вновь закрыла глаза и почувствовала, как мокрый рот Дэнни прижался к ее рту и как его язык начал пытаться разлепить ее сжатые губы. Линда проглотила сдавливающий горло комок, чтобы не задохнуться от отвращения, и почувствовала его нарастающее давление. Однако вскоре он отпустил ее. Причем так неожиданно и резко, что она чуть было не упала.

– В чем дело? – спросила Линда и прочитала ответ в его глазах.

Они были полны ненависти, гнева и разочарования. Из прошлого опыта она знала, что с ним случаются подобные доходящие до крайности приступы резкого перепада настроения.

«Черт, я все испортила», – подумала она.

Даниэль Гааг задрал вверх рубашку, и Линда увидела секционный нож, который она так тщетно искала. Нож был зажат у него между животом и поясом брюк.

– Ах ты, шалава! – прошипел он и наотмашь ударил ее ладонью по лицу так, что она чуть было не упала.

Линда хотела растереть загоревшуюся от пощечины щеку, но тут вновь почувствовала боль в голове. Это Дэнни схватил ее за волосы.

– Думаешь, я не чувствую, когда ты лжешь мне, стерва? – заявил он.

Теперь Гааг стоял сзади нее, прижав лезвие ножа к ее горлу. Она снова почувствовала запах его лосьона после бритья, и это амбре вызвало у нее еще большее отвращение, чем зловоние от разлагавшихся трупов.

– Я тебе противен!

– Нет, Дэнни, что ты?

– Я чувствую, что ты меня больше не любишь.

– Да нет же.

– У тебя появился кто-то другой?

– Что? Нет, клянусь тебе…

Однако Гааг не стал ее слушать. Он схватил руку Линды, заломил за спину и, потянув вверх, толкнул молодую женщину вперед. В результате они вместе завалились на один из секционных столов с лежавшим на нем трупом.

– Пожалуйста, Дэнни, давай попробуем еще раз. Я люблю тебя, – пробормотала Линда.

– С меня достаточно твоей лжи!

С этими словами Даниэль Гааг, обмотав ее волосы вокруг своей руки, рывком поднял голову Линды так, чтобы она смогла в последний раз взглянуть на Эндера, по-прежнему не реагировавшего на происходившие вокруг него события. Фонарик, который Дэнни оставил лежать рядом с матрасем, освещал это место гораздо лучше, чем то, где они находились.

– Это как-то связано с ним? – абсолютно серьезно спросил Дэнни.

Линда уже не знала, как ей реагировать на происходящее безумие. Между тем Гааг вновь начал давить ей на руку, заставляя двигаться все дальше вперед. И у нее возникло нехорошее предчувствие того, куда может это ее привести.

– Или тебя трахает тот парень, с которым ты все время трепалась по телефону?

Они достигли сливного резервуара, и, как и ожидала Линда, Дэнни ослабил хватку, чтобы открыть кран. Водяная струя с силой стала бить в раковину, которая и так была наполовину полна окровавленной воды, остававшейся в ней после вскрытия Эрика. В этот момент Линда принялась лихорадочно размышлять над тем, что ей предпринять или сказать такого, чтобы предотвратить неизбежное. Однако она ни до чего не додумалась, и когда уровень воды в резервуаре достиг максимума, все произошло очень быстро. Линда даже не успела вдохнуть в себя воздух, как Дэнни окунул ее голову в раковину, и она чуть было не задохнулась от холодной воды, попавшей ей в дыхательные пути.

– Если ты не моя, то не доставайся никому! – кричал он. «Успокойся! Еще ничего не потеряно!» – мысленно приказала она себе, испытывая жгучее желание плакать, кричать и… дышать одновременно.

В этот момент ей вспомнился комикс, который она нарисовала много лет назад. В нем главная героиня смогла перехитрить своего убийцу, вовремя притворившись мертвой, задолго до того, как у нее на самом деле закончился воздух. Однако теперь Линда поняла, насколько нереальной была та сцена. Насильно удерживаемая под водой, она больше не являлась хозяйкой своих собственных движений и лишь инстинктивно молотила ногами, пытаясь наносить удары вокруг себя. Уже через несколько секунд после погружения в воду Линде стало ясно, что без воздуха ей не продержаться ни одного лишнего мгновения.

Ее кожа начала зудеть так, как будто ее натерли специальным порошком. В таком состоянии Линда не могла по своей воле расслабить мышцы так, чтобы Дэнни смог ошибочно посчитать ее мертвой и отпустить.

«Я умру, – подумала она, непроизвольно ударяя руками о стальной край секционного стола. – Эндер! Встань! Возьми нож и помоги мне!»

Ее последние мысли сводились к отдельным словам, которые она выкрикивала про себя. Однако одновременно ей было ясно, что вскоре и эти крики умолкнут, а ее руки перестанут отталкиваться от края резервуара. В ее голове возник становившийся все громче и громче гул, как будто она находилась в набирающем при взлете скорость самолете. Перед глазами же стали вспыхивать молнии, и Линда уже не соображала, держала ли она их открытыми или закрытыми.

«Я… не… хочу… умирать…» – билась мысль в ее голове.

Линда отбила себе под раковиной все колени, но чувствовала лишь давление рук Дэнни на своем затылке. Гул в голове перерос в мерный рев. Ее движения стали замедляться, а тело обмякло, но не от притворства, а на самом деле. Еще немного – и она умрет.

«Не-е-ет!» – вспыхнула мысль в ее голове.

Она в последний раз сжала руку в кулак, хотя и понимала, что у нее не получится нанести удар по лицу своему преследователю, который навалился на нее всей массой своего тела.

Однако…

Линда разжала и тут же опять сжала пальцы в кулак.

Что это?..

Рев в ее голове смешался с воспоминаниями из детства. Она отчетливо увидела себя бредущей во время прогулки по лесу с рогатиной в руке, которую отец вырезал для нее из толстой ветки, и никак не могла понять смысла этого видения, пока не осознала, что именно случайно нащупала на секционном столе.

«Я…»

Линда схватилась за предмет на столе еще крепче.

«Я хочу…»

В своем отчаянном сопротивлении надвигающейся смерти она подняла руку вверх и нанесла удар в том направлении, где, по ее предположениям, находилась голова мучителя.

«Я хочу жить!»

И ей повезло…

Возможно, кто-то другой держал бы большую дистанцию от своей жертвы и в последние секунды ее агонии ослабил бы хватку. Однако Дэнни так страстно желал ускорить смерть Линды, что склонил свое лицо совсем низко над поверхностью воды. Он и понять ничего не успел, как острый конец палки, которой была проткнута судья, вошел через правую глазницу внутрь его черепа.

Почувствовав, что ужасающее давление на ее тело прекратилось, Линда рывком подняла голову вверх, закашлялась из-за нехватки воздуха, а потом рухнула на пол возле резервуара с водой.

Она понимала, что ей нельзя оставаться здесь в таком положении и что надо хотя бы вытянуться, чтобы не задохнуться. Однако вместо этого подтянула колени к груди и моментально почувствовала себя так, будто ее голову засунули в пластиковый мешок. Каждое дыхательное движение доставляло ей настоящие мучения и требовало от нее поистине сверхъестественных усилий.

«Я этого не выдержу», – подумала Линда.

В этот момент ее не интересовало, что произошло с Дэнни, и она даже не боялась того, что в каждую секунду, пока ее тело беззащитно лежало на полу, а рот жадно хватал воздух, он сможет вновь напасть на нее. Любые мысли, кроме мысли о воздухе, растворялись в грохоте отбойного молотка, звучавшего в ее голове все громче и громче.

«Воздуха!» – требовало тело Линды.

Между тем отбойный молоток внутри ее черепа бушевал настолько сильно, что не позволял различать никаких звуков вокруг ее. Она не слышала ни хрипа Дэнни, лежавшего рядом с ней, ни визга и скрежета, доносившегося снаружи. А ведь в это время в расщелину раздвижной двери кто-то вставил лом, чтобы окончательно пробить себе дорогу в прозекторскую.

Глава 56

«Где-то бьют часы?» – подумала Линда, открыла глаза и, думая, что спит, снова их закрыла.

– Эй, нет, нет, нет! Не спать! – раздался чей-то голос.

В этот миг она почувствовала тряску, напоминавшую ту, какая возникает в машине, едущей по булыжной мостовой. Разница заключалась лишь в том, что она совсем не ощущала своего тела, которое крепко сжимали две сильных мужских руки. Как будто не ей, а кому-то другому убирал с лица волосы видный и одновременно очень уставший мужчина.

– Кто вы? – прошепелявила Линда, что, однако, не шло ни в какое сравнение с тем, как говорил недавно ее преследователь.

Распухший язык отказывался ей повиноваться.

– Это я, – не очень остроумно ответил мужчина и, повернувшись назад, что-то крикнул сновавшим в помещении людям.

– Вы пришли с целой армией, чтобы окончательно доконать меня? – неудачно пошутила Линда и уронила голову на грудь человека, одетого в пуховик.

Впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности, хотя все еще не исключала возможности того, что прислоняется к одному из убийц, на совести которого были все те трупы, к которым, как выяснилось, ее бывший дружок не имел никакого отношения.

– Дэнни, – задыхаясь от ужаса, выдохнула Линда, когда вспомнила, что ничего не знает о том, что с ним приключилось.

– Не волнуйся, – успокоил ее неизвестный мужчина, голос которого все больше казался ей знакомым. – Ты выколола ему глаз, и он от боли потерял сознание. Его взяли под стражу, и тебе этот Дэнни больше не причинит вреда.

Она снова чуть было не отключилась, но мужчина вовремя растолкал ее. Причем слова, которые он произнес при этом, прозвучали еще более ободряюще:

– Это я, Линда, Пауль Херцфельд.

Молодая женщина вытаращила глаза, несколько раз моргнула и с недоверием покачала головой, которая показалась ей совершенно пустой.

– Пауль? – переспросила она с таким выражением на лице, как будто слышала это имя впервые в своей жизни. – Ты все-таки сдержал свое слово?

– Да, и тебе больше нечего бояться. Все будет хорошо.

С этими словами он прикоснулся обеими руками к ее лицу, посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

– Мне только нужно знать, где именно ты была, когда пробили напольные часы?

Глава 57

– Где мне найти дом Тевен? – спросил Херцфельд кряжистого мужчину, преградившего ему выход из клиники.

Посадка спасательного вертолета на парковке клиники не могла не привлечь к себе толпу зевак, среди которых выделялся грубый исполин с трубным голосом, представившийся Паулю как бургомистр острова.

– Меня зовут Тилл Бандрупп, и я требую, наконец, разъяснения того, что здесь происходит.

Недоверие, читавшееся на лице бургомистра, Херцфельду понять было легко. Ведь его собственное облачение больше подходило безумному серийному убийце, нежели профессору судебной медицины – вся одежда и руки были в крови, а на шее отчетливо просматривался след, который при ударе машины о дерево оставил ремень безопасности «порше». К этому следовало добавить торчавшие во все стороны волосы и испещренное точками, оставшимися после разрыва подушки безопасности, лицо. В общем, жуть, да и только. А чего стоил видок Ингольфа, вылезшего из-за полного своего истощения из вертолета последним!

– Я Пауль Херцфельд, руководитель спецподразделения экстремальных преступлений Федерального ведомства уголовной полиции Германии, – в свою очередь представился профессор, показывая бургомистру свое служебное удостоверение.

С этими словами он сделал врачу-спасателю и пилоту вертолета, на котором они прилетели, знак следовать за ним. Однако когда Бандрупп, как бы препятствуя этому, поднял руку, они не сдвинулись с места и в нерешительности начали переминаться с ноги на ногу.

– Минуточку! Вы не можете просто так прилететь сюда и… – заявил бургомистр.

– Тут вы ошибаетесь. У меня есть такое право, и я обещаю позже все толком объяснить, но сейчас на это у меня нет времени, – ответил Херцфельд и посмотрел этому человеку с обветренным лицом прямо в глаза.

Пауль сразу почувствовал, что в лице бургомистра он имеет дело не с обычным чинушей-буквоедом, который, когда приходит пора действовать, начинает рассуждать о необходимости соблюдения разного рода формальностей, а с человеком дела. Поэтому Херцфельд решительно произнес:

– Пожалуйста! Сейчас от быстроты наших действий зависит жизнь моей дочери Ханны!

Бандрупп немного подумал, а затем сделал шаг в сторону, открывая проход, коротко кивнул и заявил:

– Хорошо. Я покажу вам дорогу, но по пути рассчитываю получить от вас, черт возьми, разъяснения всего происходящего.

Сделав знак следовать за ним, бургомистр двинулся к своему электромобилю, который по прибытии припарковал рядом со спасательным вертолетом. Под сильным порывом ветра машина задрожала, но этот шквал был не сравним с теми, которые бушевали на острове в последние часы. Вместе с тем нависшие над Северным морем свинцовые облака однозначно указывали на то, что короткая передышка урагана подходила к концу. Бандрупп посмотрел на небо, затем на Херцфельда, усевшегося вместе со своим следственным чемоданом на пассажирское кресло рядом с водителем, а потом, обращаясь к пилоту и врачу-спасателю, занявших места на заднем сиденье, сказал:

– Вы, наверное, сумасшедшие, если отважились в такую погоду прилететь сюда.

В ответ мужчины только молча кивнули, как бы говоря, что время не ждет.

Самое интересное заключалось в том, что в случае спасения Эндер и Ханна своей жизнью были бы обязаны не чему-нибудь сверхъестественному, а руководству по эксплуатации автомобиля. Когда несколько часов назад Херцфельд захотел узнать, как программируется навигационное устройство машины Ингольфа, он случайно пробежал глазами пункт, в котором описывался модуль GPS-безопасности «порше». Тогда информация о встроенной системе спасения в случае аварии вызвала у него только недоумение, и он лишь нахмурил лоб, ведь его интересовал исключительно порядок ввода в навигационную систему географических координат, а не то, что происходит с этой системой в момент срабатывания подушек безопасности. Между тем в руководстве была дана гарантия производителя в том, что после аварии место происшествия будет определено станцией слежения, и максимум через десять минут туда прибудет спасательная команда.

Надо отдать должное оперативности спасательной службы и сказать, что инженеры на всякий случай перестраховались. Теперь, после того, как Херцфельд умышленно направил автомобиль в дерево, он точно знал, что спасатели прибывают не через десять, а через семь минут. И высылается к месту аварии не автомобиль скорой помощи, а вертолет.

Когда врач-спасатель со своим помощником высадились в лесу на поляне, они сначала обрадовались, обнаружив своих пациентов целехонькими и сидящими рядом с полностью разрушенным внедорожником. Но, услышав, чего от них требуют Херцфельд и Ингольф, пережили настоящий шок. Когда же профессор вынул свое служебное удостоверение и заявил, что действует заодно со своим коллегой Лейтнером, то до спасателей наконец дошло, что сидящие перед ними два психа вовсе не шутят, и их придется доставить в частный аэропорт недалеко от Куксхафена, где в центре подготовки лётного состава фирмы «Сессна» их якобы ожидал готовый к старту вертолет.

А как только члены спасательной команды узнали, что в клинике острова лежит человек с тяжелой колото-ножевой раной в шею и его нужно срочно перевезти на материк, они после проверки сводки погоды решили сами взяться за это дело.

Дабы не нарушать соответствующие предписания, врач сначала настаивал на том, чтобы доставить Ингольфа и Херцфельда в ближайшее отделение неотложной помощи, собираясь потом полететь на Гельголанд. Затем он с огромным удивлением узнал, что младший из лиц, попавших в аварию, является сыном сенатора по внутренним делам, то есть того политического деятеля, биографию которого он читал и кем восхищался. Окончательно же чашу весов в пользу перелета на Гельголанд без какой-либо промежуточной посадки склонил пластиковый пакет, который Ингольф вытащил из-под запаски в багажнике своего «порше» и вручил спасателям со словами:

– Рассматривайте это как надбавку за действия в плохую погоду.

Херцфельда совсем не интересовал вопрос о том, сколько наличных денег взял с собой практикант на дорогу, но судя по удивленным и одновременно довольным физиономиям спасателей, сумма была немалой. В результате, связавшись с диспетчерским пунктом и уточнив состояние погоды, спасательная команда решила использовать возникшее в урагане окно и взяла курс на Гельголанд. Через двадцать минут, пройдя зону турбулентности, где от тряски Ингольфу несколько раз становилось плохо, вертолет прибыл на остров. После этого фон Аппен-младший исчерпал все свои внутренние возможности, завалился в клинике на кровать и лежал там, более ни на что не пригодный.

Двадцать минут.

Все оказалось гораздо быстрее, и о таком Херцфельд даже не мечтал. Однако нельзя было исключать и то, что они все же прибыли слишком поздно.

По дороге к дому судьи, стоявшему на скалистом утесе, Пауль постарался коротко изложить бургомистру суть дела. Он поведал ему, что его дочь была похищена группой разочаровавшихся во всем родителей, которые видели себя жертвами правосудия и горели желанием отомстить людям, несшим, по их мнению, ответственность за их страдания.

– А похитители все мертвы? – не веря своим ушам, переспросил Бандрупп, когда машина остановилась у дома Тевен.

– Да, они предпочли покончить жизнь самоубийством, когда посчитали, что их миссия выполнена.

Так ответил бургомистру Херцфельд, а про себя подумал: «Задлер, Тевен, моя дочь. Жертвы их мести либо уже лежат в морге… либо находятся на пути туда».

– Как же убийцам удалось прибыть на остров так, чтобы мы их не заметили? – поинтересовался Бандрупп.

Однако Херцфельд не захотел тратить понапрасну время на объяснения. Ведь ответ и так был очевиден. Для этого достаточно было взглянуть на навес, под которым стояла машина судьи, где красовалась до боли знакомая надпись: «Со Швинтовским будет быстрее!»

Она словно кричала, трепыхаясь от ветра на тенте, и призывала несчастного отца ускорить свои действия: «Быстрее, иначе твой ребенок умрет!»

Херцфельд готов был поспорить на что угодно, что яхта Швинтовского, на которой он перевозил жертвы их с Мартинеком кровавой игры, задекларировав их как «груз для переезда», стояла пришвартованной в одном из двух портов острова.

– Эй, подождите меня, – воскликнул бургомистр, поспешая за профессором, который, выскочив из машины, уже стоял перед деревянной входной дверью.

Она оказалась незапертой. Тогда Херцфельд, недолго думая, ворвался в дом, поднялся по лестнице на второй этаж, а уже оттуда – по узкой винтовой лесенке на чердак. Он включил свет и сразу же отметил про себя, что здесь все выглядело именно так, как на видео – белые, оклеенные бумажными обоями с древесной стружкой укосы, люк, опрокинутый стул… и над ним веревка на балке.

В этот момент Херцфельду показалось, что он бродит по непонятно как ожившему ночному кошмару. Сон материализовался и превратился в ужасную реальность. Паулю так и слышался голос Швинтовского, который говорил: «Ханна совсем рядом со мной».

В том, что он прибыл именно на то место, где Швинтовский покончил с собой, не было никаких сомнений. Ужасной картине на видео не соответствовала только одна деталь – веревка была пуста. Швинтовский больше не висел на ней!

Глава 58

Первым порывом Херцфельда было желание сбежать по лесенке снова вниз и в поисках дочери обыскать каждую комнату в доме.

«Ханна совсем рядом со мной», – звучал в его мозгу голос Швинтовского.

Однако затем он вспомнил, что Эндер уже обыскал дом несколько часов назад, когда Линда в гостиной наткнулась на тело судьи. Кроме того, как уверял Бандрупп, в доме не было подвала, а Пауль помнил, что на видео отчетливо просматривались бетонные стены.

Бетонные стены и веревка, точно такая же, как на чердаке.

В этот момент Херцфельду почему-то вспомнилось одно из изречений Мартинека о том, что никогда не следует принимать решения впопыхах. Однако он не знал, как отключить тот ураган, который бушевал не только на острове, но и в его душе.

«Что случилось с трупом Швинтовского? – мысленно задавал себе вопрос профессор. – И что он имел в виду, произнося свою последнюю подсказку?»

«Держите курс на белый свет Алькатраса», – заявил тогда Швинтовский.

Херцфельд подошел к маленькому чердачному окошку и открыл его. В лицо ударил чистый и морозный воздух, вызвав слезы на глазах. До него донесся шум волн, разбивавшихся о крутые скалы, пряный запах моря, и он с тоской поглядел на сгущавшуюся темноту. Солнце еще не зашло, но облака снова так сгустились, что остров в игре их теней стал казаться призрачным.

– Здесь чья-то кровь! – послышался незнакомый Херцфельду голос.

Он повернулся на голос и увидел молчавшего до той поры пилота, взобравшегося вместе с ним на чердак. Летчик указал на темное пятно на деревянном полу и сказал:

– Она не очень свежая, уже успела высохнуть.

Поднявшийся вслед за ними на чердак бургомистр молча посмотрел на Херцфельда, как бы призывая того разъяснить ситуацию. При этом он забавно втянул свою массивную голову в плечи, чтобы не удариться ею о потолок. Увидев, что висящая здесь лампочка дает достаточно света, Бандрупп выключил свой фонарик.

– Эта кровь здесь ни о чем не говорит, – забыв, что он не один, пробормотал Херцфельд.

– Не понял? – произнес Бандрупп.

– Швинтовский повесился, а не заколол себя ножом.

– Кто такой Швинтовский? – поинтересовался бургомистр.

Пилот и врач-спасатель тоже в недоумении посмотрели на Херцфельда, явно требуя от него разъяснений.

– Он мою… Он… – начал было Пауль, но потом махнул рукой и заявил: – Это слишком длинная история.

– Может быть, вам следует начать рассказывать ее, если вы рассчитываете на нашу дальнейшую помощь.

– Помощь? – чуть было не заорал Херцфельд.

У Пауля запершило в горле, и он закашлялся, что сделало у него в мозгу образ дочери с веревкой на шее еще более отчетливым. От этого несчастный отец потерял самообладание и воскликнул:

– Вы хотите мне помочь? Отлично! Еще полчаса назад я посмотрел видеозапись, на которой мужчина, перед тем как повеситься на этом чердаке, заявил, что моя дочь находится совсем рядом с ним и что мне следует держать курс на белый свет Алькатраса. Вы можете, черт бы всех побрал, объяснить, что имел в виду этот сумасшедший?

К великому удивлению Херцфельда, Бандрупп задумчиво покачал головой, сделал ему фонариком знак следовать за ним и повернулся ко всем спиной.

– Куда вы направляетесь? – спросил бургомистра Херцфельд, но тот не ответил, а лишь продолжал быстро спускаться с лестницы.

Профессор чуть было не упал, следуя за ним буквально вприпрыжку, но догнал Бандруппа только на первом этаже, когда тот уже открывал входную дверь. На морозный воздух они вышли вместе. В скудном свете, выбивавшемся из окон дома, терраса еще больше стала походить на плот – несколько грубых деревянных досок сформировали нависавшую над утесом квадратную площадку, которой натянутые по краям канаты придавали схожесть с боксерским рингом. Бандрупп подошел к самому ее краю и фонариком указал на юг в сторону нагорья. При этом луч от фонаря терялся в сгущавшихся сумерках уже через несколько метров.

– Вы видите это? – спросил бургомистр.

Херцфельд напряг глаза, и ему показалось, что в темноте что-то блеснуло. Однако он не был в этом уверен.

– Кажется, да. Хотя точно не знаю.

В этот момент в указанном направлении снова что-то вспыхнуло, и в сгустившейся темноте на мгновение проявились очертания какой-то башни.

– Что это? – поинтересовался Пауль.

– Наш маяк, – поглядев на профессора, ответил Бандрупп. – Его световой сигнал появляется через каждые пять секунд.

Тут как по команде, словно подтверждая слова бургомистра, на фоне темного неба стала различаться угловатая башня, выложенная из кирпича.

– Этот сигнал вспыхивает с такой же периодичностью и имеет точно такую же яркость, как и на маяке Алькатраса, – добавил он.

– А у башни есть подвал? – спросил Херцфельд, чувствуя, как его стала наполнять вспыхнувшая подобно молнии надежда.

– Можно сказать и так, – без особой уверенности в голосе ответил Бандрупп.

– Тогда чего мы здесь теряем время? Вперед! – воскликнул Пауль и хотел было броситься к машине.

Однако бургомистр охладил его пыл, заявив:

– Это не имеет смысла, профессор!

– Почему?

– Под башней на двадцать километров тянутся штольни оборонительной системы нацистов, построенные во времена Второй мировой войны. Мы давно закрыли главный подход к ним, когда там заблудились двое подростков. – Лицо бургомистра заметно помрачнело. – Мы нашли их только через несколько дней, но они были уже мертвы.

Глава 59

В аду

Услышав звуки за дверью, она поняла, что время пришло.

«Быстрее! Пока он не вошел!» – подгоняла она себя.

До этого девушка долго стояла на железной кровати, сохраняя равновесие. Стальные пружины врезались ей в голые пятки, а грубая петля уже стала натирать шею. Она устала.

Устала от жизни.

Назад возврата не было. Ей надлежало действовать. Действовать, хотя она так и не смогла ничего вспомнить.

Но как, если даже любой вздох причинял боль?

Она вздохнула полной грудью и едва сдержалась, чтобы не закричать от боли. У бедняжки возникло ощущение, будто внутри у нее что-то взорвалось. Если ей не показалось, то и между ног тоже открылось кровотечение. Однако проверять она не стала – одна только мысль о том, что к тому месту внизу надо прикоснуться, причинила ужасную боль.

Между тем звуки за дверью стали громче, и она, закрыв глаза, подумала: «Ну! Чего ты ждешь? Хочешь испытать, как он будет отрезать тебе клитор осколком стекла? Хочешь почувствовать ржавое лезвие ножа между срамными губами?»

Девушка вскинула голову, но не стала бороться с набежавшими на глаза слезами. Ей не хотелось, чтобы эти жесты остались запечатленными видеокамерой, ведь она так и не смогла ее уничтожить.

В принципе для нее никакой разницы не было, работала камера или нет. А так оставалась надежда на то, что хотя бы останутся доказательства вины того негодяя, ведь его когда-нибудь должны же будут поймать!

Несчастная в последний раз открыла глаза и окинула наполненным слезами взглядом свое узилище. Она увидела только светившую лампочку, раковину и железную кровать. Здесь не было ничего, с чем стоило бы попрощаться.

Ничего, кроме…

Девушка вновь посмотрела на пол рядом с кроватью, где стояла коробка, из которой она достала веревку с петлей. Между тем шум за дверью стал громче. Она уже была готова броситься в омут небытия, но спокойно отправиться туда вслед за своей последней мыслью ей было нелегко. В то же время она почувствовала, как при взгляде на коробку ее стала покидать поселившаяся в ней паника и всякого рода суета. А взамен них стало возвращаться то, что, как ей казалось, к ней уже никогда не вернется – ее память.

Глава 60

Гельголанд

– Быстрее! Мне нужно срочно туда попасть!

– Ничего не получается, – проворчал бургомистр, пробуя открыть противопожарную дверь другим ключом, висевшим на связке.

Ворота в подземные сооружения времен Второй мировой войны находились в стене, напоминавшей огромный вал и примыкавшей к основанию маяка. Они походили на проход на футбольном стадионе, через который игроки выходят на поле, покидая свои катакомбы.

– Прошло слишком много времени с того момента, когда я в последний раз использовал этот ключ, – извиняясь, пробурчал Бандрупп.

Пристроившийся сбоку Херцфельд изо всех сил старался подсветить бургомистру фонариком, который тот передал ему. Этот карманный фонарик являлся здесь единственным источником света, если не считать световые полосы от маяка, прорезавшие темноту над их головами через каждые пять секунд.

– Есть ли еще хотя бы один способ попасть туда? – нетерпеливо спросил Пауль.

– Один? – удивился Бандрупп, отсортировывая очередной ключ. – Это настоящий лабиринт, причем практически не исследованный. Многие из проходов заканчиваются в бывших оборонительных сооружениях, вырубленных прямо в береговой скальной породе. Так что, если честно…

В этот момент бургомистр с сожалением покачал головой и, немного помолчав, добавил:

– Нам потребуется не меньше сотни добровольцев, чтобы обследовать все это.

– Проклятье! – в отчаянии крикнул Херцфельд и яростно ударил ногой по двери.

Преодолеть столько препятствий, стоять так близко от цели и тем не менее потерпеть неудачу!

– Эй, в чем дело? Почему вы остановились? – спросил Пауль бургомистра, стоявшего, опустив руки, перед дверью.

– Пробовать все ключи бессмысленно, – с сожалением ответил он и отложил связку ключей в сторону. – В данной ситуации несколько минут роли не сыграют. Давайте подождем парней из островной пожарной команды, у которых есть необходимое оборудование…

– А я все равно попробую, черт бы меня побрал! – воскликнул Херцфельд и выхватил из рук Бандруппа связку ключей.

Глава 61

В аду

Металлическое позвякивание возле двери затихло, но затем раздался мощный удар ногой.

«Негодяй хочет напугать меня. Он оттягивает момент своего появления», – решила девушка.

Она потянулась вверх, крепко держась обеими руками за веревку, уже натершую до крови ее шею. Времени осталось не так уж и много – скоро маньяку эта игра надоест. Он вставит в замок нужный ключ и войдет в подземелье. Но она больше не боялась этого. Так же как не боялась и смерти. Ведь бедняжке удалось найти собственное «я», хотя это и произошло при помощи старой картонной коробки. Однако она не понимала, почему вид этой картонной коробки не пробудил в ней воспоминания ранее. Но задумываться над этим уже не было смысла – ей следовало действовать, пока не стало слишком поздно. Пока маньяк не встал напротив нее с ножом для обрезания и не перерезал веревку, чтобы затем вновь наброситься на нее, жестоко пытать и убить.

Снаружи снова послышалось позвякивание, и связка ключей опять ударилась о стальную обшивку противопожарной двери. Тогда она в последний раз посмотрела на видеокамеру и показала своему убийце средний палец.

– Теперь мне известно, кто я, – сказала девушка и улыбнулась. – Я не проститутка, а ты – засранец.

Затем она громко прокричала в видеокамеру свое имя и фамилию. И… прыгнула.

Когда противопожарная дверь наконец отворилась и в помещение ворвались люди, бедняжка была уже мертва.

Глава 62

Гельголанд

– Ханна! – громко крикнул Херцфельд и стал прислушиваться к многоголосому эху, раздававшемуся в многочисленных подземных сооружениях.

Прямо перед ним начинались два туннеля, расходившихся в противоположных направлениях. В свете фонарика удавалось разглядеть только серые бетонные стены, покрытые капельками воды, просачивавшейся из пор кладки и собиравшейся в лужи на слегка наклонном полу.

– Ханна, ты здесь? – крикнул Херцфельд еще раз.

Его голос звучал немного громче и гораздо отчаяннее. Уже через несколько шагов его пронзил смертельный холод, напомнивший тот, который исходил от полыньи в озере.

– Ханна! Малышка! – не переставал звать несчастный отец.

– Здесь кто-то есть! – услышал Пауль возглас Бандруппа, который на развилке при входе пошел по другому пути.

Сейчас он стоял в одном из помещений без дверей, имевшихся в этом туннеле в большом количестве и располагавшихся на разном удалении друг от друга. Звук его голоса также эхом отразился от стен лабиринта, и Херцфельду было трудно определить, откуда именно он исходил. Тогда он направился обратно к входу.

– Где? – поспешая, воскликнул профессор.

Однако вопрос оказался излишним. Бандрупп вместе с врачом-спасателем стоял перед узким входом в квадратный бункер, из которого доносился дрожащий и сопровождаемый электростатическими разрядами шорох. Херцфельд протиснулся между ними и только тогда понял причину нерешительности своих спутников. Они боялись засвидетельствовать смерть девушки.

– Ханна! – чуть ли не плача, воскликнул несчастный отец и, расталкивая своих спутников, ворвался в квадратное помещение.

Он подбежал к старой тахте, на которой лежало скрюченное тело, встал на колени и взял девушку за руку. Не обнаружив признаков жизни, он прижал обмякшее тело к себе и, уткнувшись в распущенные, пахнувшие пылью и потом волосы, зарыдал:

– Я с тобой, малышка! Все плохое позади! Я с тобой, Ханна!

В этот момент несчастный отец почувствовал, как кто-то положил руку ему на плечо. Не оборачиваясь на полный сострадания голос бургомистра, он взял голову Ханны в свои руки, проверил наличие у девушки дыхания и стал нащупывать пульс на ее сонной артерии.

– Кортизон! – крикнул профессор ранее стоявшему сзади врачу, а теперь тоже опустившемуся рядом с ним на колени.

– Не думаю, что это поможет, – с сомнением покачав головой, ответил тот.

– Что? – сердито посмотрел на него Херцфельд. – Моя дочь астматик, так что не мелите чепухи и приготовьте шприц!

– Это не требуется, – ответил врач и указал рукой на Ханну. – Видите?

Тогда и профессор увидел это – ингалятор в руке дочери и ее неглубокие, но равномерные вдохи.

– У нее нет приступа, – тихо произнес врач. – Она…

Херцфельд согласно головой и завершил фразу, начатую врачом:

– Она в шоке.

В этот момент Ханна открыла глаза, которые до сих пор держала закрытыми. Какое-то мгновение она смотрела на отца абсолютно ничего не видящим взглядом, явно его не узнавая. Но еще хуже было стеклянное выражение ее глаз, устремленных в пустоту.

– Ханна! Малышка! Я здесь! – продолжал кричать несчастный отец.

Однако она не откликалась и не среагировала даже тогда, когда Херцфельд щелкнул пальцами прямо перед ее зрачками.

Внезапно, в тот самый момент, когда Пауль нежно убирал ей волосы со лба, она открыла рот.

– Что она сказала? – переспросил врач, по-прежнему стоявший на коленях рядом с профессором.

Однако и несчастный отец также ничего не смог разобрать. Слово, невнятно произнесенное Ханной, напоминало какое-то имя.

Оно походило не то на «плащ», не то на «плач».

А может быть, «палач»?

Ханна попробовала сказать что-то еще раз, но у нее опять не получилось. Одновременно она подняла руку и указала куда-то в сторону. Тогда Херцфельд тоже посмотрел в том направлении, куда показывала безвольная рука его дочери. Однако Бандрупп заметил телевизор на складном столике гораздо раньше.

Мерцающий свет, исходивший от телевизора, возможно, мог указать нужное направление для дальнейшего движения по туннелю, и поэтому бургомистр уже стоял возле этого допотопного изделия, к которому от нескольких соединенных вместе автомобильных аккумуляторов подходил провод электропитания.

Херцфельд взял ослабевшие руки Ханны в свои и, растирая ее холодные пальцы, посмотрел на экран телевизора. В своей жизни он видел много смертей, но ни одна так сильно не тронула его за душу, как та, изображение которой виднелось на экране. На нем было окровавленное тело молодой девушки, болтавшееся на веревке над металлической кроватью.

– Кто это? – спросил профессор.

Лица девушки на экране телевизора Херцфельд никогда раньше не видел, и тем не менее его черты ему что-то напомнили. У него было такое впечатление, как будто, копаясь в чужом альбоме с семейными фотографиями, он наткнулся на странно знакомое фото. В телевизоре виднелся тот же каземат, который он ранее уже видел на видеокамере в строительном вагончике.

Труп молоденькой девушки поворачивался вокруг своей оси, как будто его подталкивала чья-то невидимая рука. Увидев снова татуировку с изображением бабочки на лодыжке несчастной самоубийцы, он сдавленно воскликнул:

– Нет!

Медленно, словно его поднимали на альпинистском страховочном тросе, Пауль оставил свое место возле Ханны и, указывая рукой на телевизор, крикнул Бандруппу:

– Ничего не трогай!

Однако было уже поздно. Бургомистр выключил DVD-плейер, находившийся под складным столиком. И причину этого Херцфельд легко прочитал на лице повернувшегося к нему Бандруппа – он просто не мог больше выносить такое зрелище.

«Но я должен видеть это», – подумал Пауль, зная, что запись, которую Ханна была вынуждена смотреть во время своего заточения, на самом деле предназначалась именно ему.

Он попросил бургомистра подвинуться в сторону и, проигнорировав предписание о том, чтобы ничего не трогать на месте преступления, встал на колени непосредственно перед телевизором.

«Я должен это увидеть. Для этого меня сюда и направляли, ведь здесь и сокрыт смысл того, в чем меня обвиняли», – решил Херцфельд, нажимая на кнопку и запуская воспроизведение.

Запись возобновилась с того места, где молоденькая девушка еще стояла голыми ногами на пружинах металлической кровати. Той самой кровати, на которой ее, судя по всему, жестоко изнасиловали. Вид у застенка, где производилась съемка, был еще мрачнее, чем у бункера, в котором держали в заточении Ханну. И теперь Пауль, стоя на коленях, должен был стать свидетелем того самого акта наиболее горького отчаяния.

– Вам лучше не смотреть на это, – отворачиваясь, дрожащим голосом произнес Бандрупп.

Однако Херцфельд еще ближе придвинулся к телевизору и провел пальцем по экрану, вызвав треск электрического разряда. При этом его поразило, насколько знакомым казалось лицо неизвестной девушки. Странным было и то, что при прощальном взгляде, которым несчастная окинула свое узилище, все ее тело как будто бы пронзил заряд энергии. Особенно отчетливо это проявилось тогда, когда она внимательно посмотрела на картонную коробку рядом с кроватью.

Изображение было очень четким и цветным, и его качество оказалось намного лучше, чем у обычной записи системы видеонаблюдения.

Кто-то явно пытался увековечить все мельчайшие подробности мучений несчастной жертвы.

И был звук!

Некоторое время слышался только неясный шорох, но затем молоденькая девушка на записи подняла голову. Выражение паники на ее заплаканном лице сменилось улыбкой, а затем она показала средний палец неизвестному зрителю и неожиданно окрепшим голосом громко крикнула: «Теперь мне известно, кто я! Я не проститутка, а ты – засранец!»

Неожиданно засмеявшись, она отчетливо прокричала: «Меня зовут Ребекка Швинтовская!»

С этими словами последняя жертва Яна Задлера, семнадцатилетняя девушка, которую он похитил несколько недель назад и жестоко пытал, смело шагнула навстречу своей смерти.

Херцфельд отпрянул от телевизора и на коленях подполз к Ханне, которая как загипнотизированная все еще смотрела на экран, и, не скрывая своих слез, заботливо прикрыл ее лицо рукой, не давая смотреть на продолжение записи. Между тем на экране появилось изображение того, как дверь застенка рывком отворилась, и в помещение ворвались двое мужчин. Их Пауль узнал сразу. Один из них был Свен Мартинек, а другого он видел недавно на другой видеозаписи.

Филипп Швинтовский нашел свою дочь Ребекку и потерял ее навсегда.

Глава 63

Гельголанд

– Пауль Херцфельд? – спросила молодая женщина, появившаяся из темноты с рюкзаком на плечах.

– Линда?

Профессор поднял голову и встал с неудобной пластиковой скамейки у ворот клиники острова. Из-за навалившейся на него огромной усталости ему с трудом удавалось справиться со сном. Здесь он сидел в надежде, что Ханна снова очнется еще до того, как с материка прибудет полиция и заберет его на допрос.

Во время транспортировки из подземного бункера дочка уснула у него на руках и сейчас лежала с капельницей на третьем этаже клиники, заботливо обложенная теплыми одеялами. Ей требовалось срочно привести в норму водяной баланс. Каких-то десять минут назад он сидел у нее в палате, постоянно держа ее за руку, но теперь вышел на улицу подышать холодным воздухом, чтобы самому не уснуть в слегка перегретом больничном помещении.

Увидев Линду, Херцфельд спросил:

– Где ты была? Я искал тебя, но ты словно сквозь землю провалилась.

– Собирала свои вещи, ведь на этом острове меня больше ничего не удерживает. Я уеду с первым паромом.

В ответ Пауль только кивнул, и в воздухе повисло гнетущее молчание, поскольку он не знал, что сказать этой женщине, подвергшей ради него свою жизнь опасности.

Тогда в секционном зале, где он нашел Линду после отчаянной борьбы с Дэнни, Пауль лишь ненадолго присел над ней. Теперь же он впервые увидел Линду такой, какой она была на самом деле, и вынужден был признать, что представлял ее себе совсем иной. Так часто бывает, когда человек рисует себе образ своего собеседника, основываясь только на его голосе.

Херцфельд ожидал встретить симпатичную, но уже одряхлевшую, несмотря на свои молодые годы, женщину. Интересную, но не красивую. Этакую художницу, которая больше ценит вид своих произведений, нежели свою внешность. Сейчас перед ним стояла знающая себе цену, со вкусом одетая, но не до конца осознающая собственную привлекательность женщина. С такими крутыми бедрами она никогда не получила бы контракт в модельном агентстве, но, скорее всего, Линда и не стремилась его добиться. Она нуждалась в нем так же, как в повторении событий последних часов.

– Я… я… – начал было Херцфельд, но совсем смутился, когда понял, что заикается.

Он так и не решил, какими словами отблагодарить Линду за то, что она для него сделала.

– Ты спасла мою дочь, – наконец сказал он.

Ответ Линды подействовал на него как ушат холодной воды. Пожалуй, даже еще жестче. Она глубоко вздохнула, отвесила ему звонкую пощечину, а затем зашипела, как рассерженная змея.

– Ты сказал, что мне надо потерпеть всего два часа, – с негодованием произнесла она. – Всего два часа, и ты вытащишь меня оттуда.

Изо рта у нее шел пар.

Херцфельд одной рукой начал растирать горящую щеку, держа другую перед лицом, защищаясь от возможных новых ударов.

– Черт! Я бы умерла, задержись ты еще чуть-чуть!

– Мне очень жаль.

– Плевала я на твою жалость.

С этими словами она опустила руки, тяжело вздохнула и достала из куртки пачку сигарет. Пауль понаблюдал за ее безуспешными попытками прикурить и образовал из своих ладоней нечто похожее на защитную перегородку от ветра.

– Благодарю, – прикурив, сказала она.

Потом Линда внимательно посмотрела на Пауля и заявила:

– Извини за пощечину, но ты ее заслужил.

Херцфельд промолчал, понимая, что заслужил не только это. Ведь на его совести было три самоубийства, зверски убитая судья, казненный садист и его, возможно, травмированная на всю оставшуюся жизнь дочь. И всего этого не было бы, если в свое время он пошел бы навстречу просьбе Мартинека и подделал улики. Тогда ему не пришлось бы заставлять Линду производить вскрытие трупов, а Эндеру не надо было бы бороться со смертью. Возможно, в этом случае и Линде не потребовалось бы сражаться за свою жизнь в темном морге, хотя поступки ее преследователя являлись, пожалуй, единственными, которые он не спровоцировал.

– Здесь стало хорошо, – сказала Линда, глядя на ярко освещенный вход в больницу. – Похоже, электричество снова в порядке.

Профессор согласно кивнул. Это было настоящим даром небес, что им удалось сформировать при помощи денег и добрых слов спасательную команду, найти такого отзывчивого бургомистра, отличного физиотерапевта и многих добровольцев, которые без всякой специальной подготовки и только на одном желании помочь смогли переоборудовать уцелевшую после удара стихии часть клиники во вполне рабочий лазарет.

Состояние Эндера и Дэнни с медицинской точки зрения удалось стабилизировать. Причем Херцфельд, хотя и не имел соответствующих навыков, изъявил готовность в случае крайней необходимости провести соответствующие операции прямо на острове. Но к счастью, этого не потребовалось, и раненых отправили на спасательном вертолете на материк. Погода заметно улучшилась, и, хотя корабли по морю еще ходить не могли, для спасательных вертолетов при взлете и посадке больше проблем практически не возникало.

– А где твой помощник? – немного игриво спросила Линда.

В этот момент ветер раздул ее челку, и Паулю показалось, что у нее на лбу промелькнуло несколько плохо заживших шрамов.

– Ему уже лучше, – ответил он.

Ингольф на самом деле вполне поправился и даже поинтересовался у бургомистра относительно того, имеется ли на Гельголанде служба доставки суши, а получив отрицательный ответ, пришел к выводу, что на омываемом со всех сторон морем острове отсутствие такой службы является существенным пробелом в развитии местного рынка. У практиканта явно прошли все неприятные ощущения в желудке после столь плохо перенесенного полета.

– Дай, что ли, и мне тоже, – попросил Херцфельд сигарету у Линды.

Это был первый случай со времени его учебы, когда он решил «стрельнуть» сигарету. Однако нарушить самим же установленный запрет ему не пришлось, поскольку входные двери клиники открылись, и на пороге показалась одна из добровольных медсестер. Она назвала свое имя, но Пауль мгновенно забыл его, услышав, что Ханна только что пришла в себя.

Глава 64

Войдя в узкую больничную палату, Херцфельд ожидал увидеть свою дочь в сумеречном состоянии и ослабшей от ужасов последних дней. Однако он ошибся. Она полностью отдавала отчет своим поступкам и буквально горела от злости.

– Чего ты хочешь? – произнесла она.

Всего три слова, да и то полные горечи и враждебности. – Я пришел, чтобы… – начал было Пауль, но тут же осекся, заметив сверкающие от ярости глаза Ханны.

Она выпрямилась на больничной койке. Щеки у нее ввалились, и лицо девушки было еще достаточно бледным, но в глазах горело столько энергии, сколько мог вызвать один только безграничный гнев.

– Ты пришел, чтобы предстать передо мной в образе спасителя? – заявила она и попыталась, сидя на койке, изобразить поклон.

При этом Ханна сделала рукой такое движение, как будто бы Херцфельд был королем, а она – его подданной.

Он хотел было подтащить к кровати от стола для посетителей деревянный стул, но передумал и остался стоять.

– Я просто хотел посмотреть, как ты себя чувствуешь.

– Зачем?

Пауль с удивлением посмотрел на нее, а она демонстративно заявила:

– Да, я спрашиваю тебя. Почему именно сейчас?

Никогда раньше он не видел ее столь враждебно настроенной. Ни по отношению к себе, ни по отношению к другим.

– Ага, – произнесла Ханна, и ее лицо ожесточилось еще больше. – Сначала со мной должно что-нибудь произойти, чтобы ты удосужился наконец появиться.

Слезы ручьем покатились из ее глаз, но она даже не попыталась их вытереть.

– Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это.

– Тебе жаль? – воскликнула она.

При этом она так сильно сжала кулаки, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Тебе жаль? – чуть ли не закричала Ханна. – Я видела, как она умирала, папа! Девушка была такой же молодой, как я! И я, черт побери, вынуждена была смотреть каждую деталь мучений, которые этот зверь причинял ей!

– Я знаю, малышка. И видит Бог, чего бы я только не дал, чтобы всего этого не случилось!

– Все это происходило на моих глазах! Я видела ее глаза и знала, о чем она думала! То, что она чувствовала, в то время как он…

Ханна обессиленно замолчала и закрыла глаза. При этом Херцфельд понимал, что перед ее внутренним взором вновь предстали самые ужасные сцены пыток несчастной Ребекки.

– Тебе не надо было это смотреть, – сказал Херцфельд и подошел к ее кровати.

В этот момент по всему телу Ханны пробежала такая сильная дрожь, что он испугался, как бы игла капельницы не выскочила из ее вены.

– Картины были ужасными, но это не самое худшее из того, что мне довелось пережить, – дрогнувшим голосом сказала Ханна. – Еще хуже было то, что он сказал. А сказал этот Задлер то, что собирается сделать с ней, когда вернется. Поверь мне, папа, я бы тоже повесилась.

Она вновь открыла глаза и посмотрела на Херцфельда таким ясным и холодным взглядом, какого он раньше у своей дочери никогда не замечал.

– Разве ты не могла остановить просмотр записи? – спросил Пауль. – Чем они угрожали тебе, если ты не станешь смотреть?

Ее ответ оказал на него такое же воздействие, как удар молотом:

– Они мне вообще не угрожали.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что и говорю. Меня никто не принуждал. Я смотрела запись добровольно.

Херцфельд озадаченно заморгал, а потом спросил:

– Но ради всего святого, малышка, зачем?

– Затем, что мне этого хотелось.

– Никто не хочет смотреть что-либо подобное, дорогая!

– Вот тут ты ошибаешься. Ведь мне все объяснили и вручили DVD, сказав, что после просмотра я все пойму. Пойму, почему они отправляют тебе записку, почему они разработали целую систему передачи подсказок.

«Какой же ты ублюдок, Мартинек!» – подумал Херцфельд.

– Дело не только в нас, папа, – продолжала между тем говорить Ханна. – Уже завтра все газеты выйдут с кричащими заголовками, и тогда все наконец поймут, что в нашем так называемом «правовом государстве» у жертв нет никаких шансов, тогда как у преступников есть все права.

Профессор закрыл на мгновение глаза. Ему было совершенно ясно, что Ханна просто повторяла фразы, внушенные ей ее похитителями. Однако он не знал, что сказать, чтобы еще больше не настроить свою дочь против себя.

– Самое главное, что ты в порядке, дорогая, – наконец произнес он.

– А мне плохо никогда и не было.

– Не понял?

– Ха! Они обращались со мной хорошо. У меня всегда было достаточно еды и воды. Они даже позаботились о спрее для моей астмы.

– Хорошо обращались? Они тебя похитили и заперли!

В этот момент Ханна закатила глаза, всем своим видом показывая, насколько тупым казался ей ее отец.

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула она. – С моей головы не упал бы даже волос! Мне ничего не угрожало! Я боялась только сначала, когда мне предложили наговорить запись на автоответчике. Но мои страхи оказались напрасными. Этот толстяк, Швинтовский, заботился обо мне.

– А что было бы, если бы я не пришел вовремя?

– Тогда ты через два дня получил бы на электронную почту письмо со схемой, где меня найти. Я сама видела, как Швинтовский устанавливал таймер на своем мобильнике. Ха! Ты удивлен, не так ли? – С этими словами она издевательски расхохоталась ему прямо в лицо.

«Черт возьми, Мартинек! Зачем тебе понадобилось сотворить с ней такое?» – подумал Херцфельд.

Ему было хорошо известно, что душой подростка можно достаточно легко манипулировать. Даже умудренные жизненным опытом взрослые люди под давлением чрезвычайных обстоятельств становятся союзниками своих похитителей. Признаки так называемого «стокгольмского синдрома» он отлично знал, но у своей дочери их не находил.

– Ничего этого не было бы… – донесся до него голос Ханны.

Херцфельд инстинктивно поднял руку вверх, как бы защищаясь, и сказал:

– Золотце мое, ты ошибаешься…

Но она не слушала его, продолжая начатую мысль:

– Если бы ты помог ему тогда…

– Это все равно ничего бы не дало.

Пауль попытался объяснить Ханне, что не имел права подделывать улики, поскольку его профессия требовала от него быть объективным и независимым в своих суждениях, что в его работе, как ни в какой другой, правда играла главенствующую роль. Однако она не слушала его.

– И мама была права…

– Адвокаты Задлера легко обнаружили бы подделку, и тогда его вообще могли оправдать…

– Ты отвратителен. Твоя работа отвратительна…

– И это все равно не предотвратило бы смерти дочери Мартинека…

– А вот смерть Ребекки предотвратило бы. Ты представляешь собой хорошо смазанный винтик, поддерживающий работоспособность всей этой гнусной системы.

Их диалог приобретал все более яростный характер, а слова становились все громче, сливаясь в один непонятный крик. Они не слушали друг друга. И так продолжалось до тех пор, пока Херцфельд не попытался предпринять последнюю попытку достучаться до разума своей дочери. Он взял ее за руку. Однако Ханна закричала так громко и пронзительно, как та беременная сука, которую строительный рабочий пнул в живот. И Паулю пришлось отступить.

– Ханна, пожалуйста, мне очень жаль, – повторил он, но все было бесполезно.

Она больше не хотела его слушать и накрыла голову одеялом, и ему оставалось только молча стоять возле кровати своей дочери, с напряжением вслушиваясь в ее приглушенные всхлипывания. Херцфельд, застыв как истукан, так и стоял до тех пор, пока они не начали стихать. Тогда Пауль тихонько вышел из больничной палаты, но на сердце у него было такое тяжелое чувство, как будто он навсегда потерял самое главное в своей жизни.

– Она успокоится, – сказал Ингольф, ожидавший профессора возле палаты и, по-видимому, все слышавший. – Это просто шок.

– Ну, если вы так говорите, – прошипел в ответ Херцфельд и в тот же миг устыдился своего поведения.

«Он просто хочет мне помочь, – подумал он. – Но мне уже ничто не поможет!»

– Я уверен, что уже завтра она пожалеет о своих словах и захочет откусить себе язык.

– Спасибо большое, но сейчас я хочу…

Херцфельд застыл как вкопанный, оглянулся на дверь, за которой лежала Ханна, а затем снова посмотрел на Ингольфа.

– Язык… – повторил он.

Пауль не мог понять, почему именно эти слова Ингольфа столь неприятно тронули его за душу, что ему стало не хватать воздуха.

– Что вы опять задумали? – пораженный его реакцией, вдогонку профессору крикнул фон Аппен-младший.

Однако Херцфельд не ответил ему и продолжал двигаться словно в трансе.

– Откусить язык… – еще раз пробормотал он.

Обрывки воспоминаний всплывали перед ним, как разрозненные пазлы, и никак не хотели складываться в целостную картину. В его памяти возник лодочный сарай Мартинека и склянка с языком. Он подумал о Задлере и вспомнил слова Линды, которые она сказала ему во время первого вскрытия трупа маньяка.

Воспоминания крутились у него в мозгу, а он шел все быстрее и быстрее, пока не перешел на легкую рысь. Затем Пауль пробежал по коридору к лестничной клетке и стал вприпрыжку спускаться вниз, направляясь в морг, где хотел перепроверить свою ужасную догадку.

Глава 65

«Чего именно не хватает у трупа? Может быть, нижнечелюстного сустава?» – спросил он ее тогда.

«Нет, кто-то вырезал этому несчастному язык!» – был ее ответ.

Голос Линды продолжал звучать в памяти Херцфельда. С воспоминаниями о вскрытии трупа, впервые проведенном молодой женщиной под его дистанционным управлением по телефону, Пауль вошел в морг и остановился между двух секционных столов.

Кто-то уже успел надеть на оба трупа специальные белые мешки. Однако на этом попытка в наведении здесь порядка и устранении того хаоса, который воцарился в прозекторской за последние несколько часов, и ограничилась. Помещение по-прежнему находилось в катастрофическом состоянии. Везде виднелись следы от рифленых подошв, оставленные многочисленными добровольными помощниками, поспешившими в клинику. На полу все еще валялись инструменты, резиновые перчатки и даже весь покрытый кровавыми пятнами матрас. Хорошо еще, что шкаф и каталка снова заняли вертикальное положение, но стояли они явно не на своих местах.

Херцфельд стал расстегивать застежку-молнию на мешке первого трупа. Но из-за того, что тело лежало в неправильном положении, сначала показались ноги, а затем и нижняя часть туловища судьи. Даже у него, привыкшего к виду покойников, зрелище покрытых кровавой коркой и надувшихся от газов трупного разложения пузырей на ее бедрах вызвало глубокое отвращение.

«Каково же было Линде, когда из заднего прохода судьи вдобавок ко всему торчал еще и обломок от черенка!» – подумал Пауль.

Он снова застегнул молнию на мешке и повернулся к другому секционному столу, на котором лежал Задлер и чья разрезанная футболка валялась на столике для органов.

Теперь пришла очередь осмотреть труп Яна Эрика Задлера.

«Есть ли кровь в полости рта?» – вспомнил он свой вопрос, обращенный к Линде.

Прежде чем расстегнуть молнию на мешке, чтобы осмотреть тело Задлера, Херцфельд немного помедлил и прикрыл глаза, пытаясь как можно отчетливее вспомнить лицо маньяка, которое было запечатлено на многочисленных фотографиях, висевших в лодочном сарае Мартинека. Затем он открыл мешок.

Сомнений не осталось!

Мужчина, лежавший перед ним на секционном столе, выглядел таким же, каким его запомнил Херцфельд. Профессор узнал бы его и без снимков, сделанных Мартинеком в ходе слежки за маньяком. Ведь фотографии Задлера в течение нескольких недель не сходили со страниц газет во время судебного процесса. Только волосы у него теперь оказались несколько длиннее. И даже запекшиеся пятна крови на его лице не позволяли сомневаться – это был убийца дочери Мартинека Лили.

И убийца дочери Швинтовского Ребекки.

Профессор немного наклонился вперед, чтобы получить лучший угол обзора широко открытой ротовой полости Задлера. Затем он вытащил из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку и, засунув ее в рот трупа, обнаружил, как и предполагал, пустоту. Язык был удален в точности с тем описанием, которое сделала для Пауля Линда. В этот момент он снова вспомнил слова Швинтовского на видео.

«Моя жажда мести первоначально касалась только судьи и, конечно, Задлера, – заявил он тогда. – Этому негодяю я прямо там, в подвале, отрезал язык, которым он мою Ребекку…»

– Все так, но как это сочетается друг с другом? – шепотом задал себе вопрос Херцфельд.

«Почему Линда обнаружила кровь в полости рта?» – задумался профессор и внезапно застыл как изваяние, наконец-то осознав, что именно его так обеспокоило.

Перед его внутренним взором вновь стала прокручиваться видеозапись с предсмертными словами Швинтовского.

«Мы подождали, пока рана у Задлера заживет, – признался он перед смертью. – Мартинек зашил ему остаток языка, чтобы свинья не истекла кровью, а после того как негодяй поправился, ему было поручено сделать всю грязную работу».

– Как такое возможно? – вновь прошептал Херцфельд, полностью освобождая грудную клетку маньяка от мешка. – Если Задлера изувечили несколько недель назад, то Линда должна была обнаружить шов, нитки или корку на остатке языка. Но никак не кровь!

Пауль задумался, а потом вынужден был признать:

– Бессмыслица какая-то…

Он вновь наклонился над трупом и только тогда заметил это. Если бы профессор не был таким усталым, практически на грани физического истощения, и его ничто бы не отвлекало, то такой опытный патологоанатом, как Херцфельд, сразу бы все обнаружил.

«Линда разрезала у трупа ротовую полость, раскрыла горло и вытащила капсулу из гортани», – лихорадочно соображал Пауль в ту самую секунду, когда Задлер внезапно поднял правую руку и всадил Херцфельду секционный нож в живот.

Глава 66

«Черт!» – выругался про себя Задлер.

Он хотел было нанести еще один удар ножом, но решил не тратить время зря. Ему следовало убираться отсюда как можно быстрее.

«Быстрее! – подгонял себя маньяк. – Черт! Черт! Черт!» Задлер спрыгнул с секционного стола и еще раз мысленно выругался: «Вот дерьмо! Неужели не получилось?».

Его план относительно того, как незаметно улизнуть с проклятого острова, рушился прямо на глазах.

«А все из-за того, что этот ублюдок почуял неладное и вернулся! – злился Задлер. – Проклятье! Чего мне только не пришлось перетерпеть! Сначала пытки. Этот жирный Швинтовский отрезал мне язык. И не чем-нибудь, а ножом для резки хлеба! Взял и отрезал! А за что? За то, что эта глупая грязнуля, этот кусок дерьма, который представляла собой его дочка, предпочла веревку?! Из-за этой дуры, с которой у меня был самый худший в жизни секс?!»

Он никак не мог понять, как им удалось найти Ребекку? Как они обнаружили его самого? Каким-то шестым чувством, можно сказать печенью, Ян ощущал за собой слежку сразу же после того, как его выпустили на свободу, но то, что его выследят, не мог даже предположить.

«Несомненно, за мной следил этот придурок Мартинек, чья дочь была гораздо похотливее, хотя и намного моложе, – вспоминал Задлер. – Они, эти свиньи, эти засранцы, погрузили меня в картонную коробку, в какой обычно перевозят мебель, и на каком-то фургоне увезли куда-то на восток в дом на озере».

Сначала Задлер подумал, что здесь они с ним рассчитаются по полной программе. Одно то, что он не захлебнулся в собственной крови, когда толстяк отрезал ему язык, можно было назвать настоящим чудом. Каково же было его удивление, когда этот педик от медицины предложил ему сделку – последнюю возможность от души потрахаться взамен на жизнь судьи.

Конечно, он не поверил ни одному слову этого придурка. Его явно обманывали, пообещав отдать ему эту Ханну, если он выполнит всю грязную работу. Но и выбора у него не оставалось. Швинтовский наверняка замучил бы его до смерти, если бы он отказался. Уж в чем, в чем, а в этом Задлер был уверен.

Тогда он решил скоротать время и дождаться подходящего случая, чтобы смыться. Кроме того, можно было и от души повеселиться, сажая на кол эту старую шлюху – судью, ведь эта потаскуха влепила ему целых три с половиной года за самую настоящую ерунду.

Обуреваемый воспоминаниями, Задлер осторожно подкрался к выходу из прозекторской. Между тем лежавший позади него на полу Херцфельд перестал хрипеть.

«Ну и поделом ему! – подумал маньяк. – Интересно, этот придурок пришел один?»

Задлер всех, особенно таких, как Мартинек, считал слабаками. Если бы не этот жирный предприниматель, то он давно бы уже смылся. Однако Швинтовский был человеком явно другого склада, чем его жалкий сообщник, – у Мартинека никогда бы не хватило духу отрезать ему язык. А в одиночку ему и вовсе не удалось бы переправить Яна на остров. Этот толстяк оглушил его и втиснул в специальный ящик для перевозки лошадей на грузовом корабле своей транспортной компании.

Самое интересное заключалось в том, что на этом же корабле перевозили и Ханну. И хотя он ее ни разу не видел, однако точно знал, что она рядом. Ведь он слышал ее голос, когда девушка разговаривала с этим толстым козлом, сидя в соседнем ящике.

«Какое, однако, лицемерное чудовище этот толстый мешок с дерьмом, – подумал тогда Задлер. – Она беседует с ним как с лучшим своим приятелем».

Когда он сделал свою работу в отношении судьи, произошло то, что и должно было произойти. У него с самого начала не оставалось сомнений, что они попытаются убить его. Точнее сказать, собирался сделать это Швинтовский. Другой же остался на материке, решив, как всегда, отсидеться в сторонке.

«Свинство, не так ли? – ухмыльнулся про себя Задлер и непонятно кого мысленно спросил: – А ты бы пошел на дело вместе с толстяком?»

Швинтовский хотел задушить его голыми руками. И в этом отношении Яну повезло. Ведь Мартинек был врачом, и он не ограничился бы проверкой пульса на запястье, а определил бы реальное состояние Задлера по сонной артерии. К тому же толстяк совсем разучился это делать. Вот раньше он явно мог легко выпустить воздух из своих должников, но это было много лет тому назад. В результате этот жирный дурак остановился слишком рано. Когда Задлер с невыносимым писком в ушах очнулся на берегу, то на нем помимо брюк оказалась надетой только футболка.

Ему казалось, что его голова вот-вот взорвется, а в горле горело так, будто он проглотил соляную кислоту. Тогда Задлер решил позвать на помощь и, только услышав свой сдавленный хрип, вспомнил, что у него больше нет языка. Вместо этого органа во рту ощущалось что-то другое и явно инородное. Чуть не задохнувшись, он выплюнул на песок предмет из пластика, который Швинтовский должен был засунуть ему глубоко в горло, и попытался встать на ноги.

«Какой-то шорох? Или мне почудилось?» – подумал маньяк.

Он остановился у полуоткрытой раздвижной двери, осторожно выглянул из секционного зала в коридор и еще раз прокрутил в памяти тот момент, когда очнулся на берегу, почти парализованный от холода.

Эта толстая свинья Швинтовский не оставил ему даже зимней куртки. Вместо нее надел на него тонкую футболку с начертанной на ней маркером надписью его второго имени Эрик.

«И для чего это?» – заинтересовался тогда Задлер.

Под завывания урагана он вернулся в дом судьи, чтобы оторвать яйца толстой крысе, которая хотела задушить его. Но и этого удовольствия его лишили – он нашел Швинтовского на чердаке, болтавшегося с веревкой на шее прямо перед работающей видеокамерой. Этот идиот сам отправил себя в мир иной.

И что ему оставалось делать?

Задлеру хотелось отомстить, и он долго соображал, что бы такого придумать с этой обрюзгшей мертвечиной. Передохнув, Эрик сначала вынул Швинтовского из петли, а затем отрезал толстяку его лживый язык.

«Око за око, язык за язык! – подумал он тогда. – Какая жалость, что эта толстая свинья этого уже не чувствует!»

Держа язык Швинтовского в руках, он ощутил себя так, как будто очистился от грязи, и начал успокаиваться. К нему стала возвращаться способность здраво мыслить.

Вспомнились и разговоры между Ханной и Швинтовским, подслушанные им на корабле, касавшиеся их плана создания системы памятных записок и прочей подобной ерунды. Задлер практически ничего из этого не понял, но ему запомнилась одна фраза, которую Швинтовский повторил дважды. Причем в последний раз он произнес ее, уже стоя в проходе этого убогого бункера, перед тем как закрыть дверь в камеру Ханны.

«Не бойся, девочка. Трупы убийц все равно приведут к тебе твоего отца», – заявил тогда Швинтовский.

Отомстив толстяку, маньяк понял наконец смысл их плана. Херцфельд являлся таким же потрошителем трупов, как и отец Лили. По их задумке, тело Задлера должно было послужить в качестве своеобразного указателя.

«Вот тут вы, мужики, крупно просчитались. Со мной у вас ничего не выйдет», – подумал он тогда.

Тем не менее сама идея разыскать Ханну и заполучить, таким образом, обещанное вознаграждение ему понравилась. Поскольку в казематы, где ее спрятали, его привели, а потом и вывели с мешком на голове, местонахождение этой девки осталось для него неизвестным. Но в случае удачи ее собственный отец, этот потрошитель трупов, сам приведет его к своей дочери. Все, что от него требовалось, пришел к выводу Задлер – это поддержать столь идиотскую игру в загадки. К тому же в такую мерзкую погоду ему ничего другого не оставалось, как ждать и наблюдать. А так, кто знает, может быть, ему и удалось бы заполучить свою награду и всласть потрахаться.

Задлеру потребовался почти целый час, чтобы натянуть на Швинтовского футболку с надписью «Эрик». Несмотря на размер XXL, она так сильно натянулась, что грозила лопнуть.

«Жирная свинья!» – подумал тогда Задлер.

По сравнению с этим отволочь тело вниз на берег и оставить его точно на том месте, где должен был лежать он сам, оказалось настоящей детской забавой. Найти это место помогла уродливая мужская борсетка, которую Швинтовский положил возле защитной береговой каменной кладки. Правда, он чуть было не забыл про желтую пластмассовую капсулу, которую Швинтовский просто засунул ему в рот. Но Задлер постарался на славу и пропихнул капсулу жирному придурку глубоко в горло.

С тех пор Яну оставалось только играть роль любопытного стороннего наблюдателя. Он видел, как некая шлюха с широкой задницей и костлявыми руками нашла тело, слышал ее суетливые разговоры по телефону и со злорадной улыбкой наблюдал, как на следующее утро эта дура вместе с турком переправила Швинтовского в клинику.

Большая часть того, что он видел, сильно возбуждало его сексуальное желание. Чего стоил один только вид того, как девушка принялась раздевать, а затем и резать труп! Тип же, находившийся на другом конце телефонной линии и руководивший ее действиями, без сомнения, был отцом Ханны. Однако Задлер так и не понял, кем, черт побери, был этот сумасшедший с изувеченным лицом, который тоже прокрался в морг в темноте и принялся шпионить за столь странными процессами, происходившими в прозекторской.

Затем аварийный генератор вышел из строя, и эта турецкая обезьяна, комендант клиники, отправившись чинить агрегат, сам попал в его ловушку. К счастью, ему удалось вовремя раздобыть нож в секционном зале, иначе турок наверняка бы поднял тревогу.

С тех пор Задлер более рисковать не хотел.

«Может быть, это была не такая уж и хорошая идея продолжать искать Ханну, – подумал он. – Девушек на свете и без нее хватает».

Тогда, желая окончательно вернуть себе способность ясно мыслить, Задлер отыскал в дальнем углу клиники кровать и с наслаждением на ней развалился. Ощущения от этого, несмотря на дикий холод, были просто восхитительными, ведь ему за последние недели впервые удалось почувствовать под собой нормальный матрас. Когда же он проснулся, ему захотелось посмотреть, что за это время произошло в морге.

«Может быть, этой Линде удалось раздобыть информацию о местонахождении Ханны? – подумал он тогда. – Ну а если нет, то на крайний случай и она сама сойдет. Малышка, правда, старовата, но еще мила. К тому же я уже давно никому не вставлял, так что разборчивым мне быть не приходится».

К счастью для этой шлюхи, прежде чем ему удалось к ней проникнуть, она успела забаррикадироваться, а затем клиника вообще превратилась в настоящий сумасшедший дом. Внезапно приземлился вертолет, в больницу ворвались какие-то люди, и с тех пор повсюду слышались голоса. Ему оставалось только удивляться тому, что его до сих пор не обнаружили.

Он подождал, пока уляжется первая суматоха, и начал проигрывать в уме варианты того, как ему незаметно выбраться из клиники. Одновременно его мучил вопрос о том, куда затем податься?

«Предположим, мне удалось найти надежное убежище, – размышлял Задлер. – Все равно не понятно, как, к дьяволу, убраться с этого проклятого острова никем не замеченным?»

Тут его осенила одна идея, но для того, чтобы она сработала, ему необходимо было еще раз сунуть голову в пасть льва, то есть вернуться в прозекторскую, хотя, в отличие от остальных клиник, в которых маньяку доводилось бывать, в этой больнице морг был совершенно безлюдным. К тому же кто-то уже успел запрятать в мешки для трупов эту судейскую шлюху и выпотрошенного толстяка.

«Хорошая мысль!» – решил Задлер.

Не задумываясь о том, насколько были велики шансы на успех его достаточно авантюрного плана, он стащил мешок с трупом Швинтовского с секционного стола, а так как чувствовал себя вполне отдохнувшим, то без особых усилий запихнул его в один из двух отсеков морозильника. Затем схватил новый мешок для хранения трупов, расстелил его на секционном столе и залез в него. Оказалось не так-то просто застегнуть его изнутри, но, в конце концов, Задлер справился и с этим.

Черт! Все складывалось почти идеально. Беглый взгляд случайного человека при открытии мешка для проверки ему никак бы не навредил. Если бы не этот идиот Херцфельд, который начал внимательно его осматривать, то Задлера вместе с трупом Тевен отправили бы с острова на материк, что, собственно говоря, и требовалось. Уж там-то Ян нашел бы способ освободиться. В крайнем случае просто ткнул бы ножом в лицо тому, кто открыл мешок. Ведь удалось же ему всадить лезвие в живот этого дохлого профессора.

«Какое страстное желание я испытал, глядя ему в глаза в тот момент, когда он почувствовал нож и понял, что сейчас умрет», – подумал маньяк, все еще ощущая сильнейшее сексуальное возбуждение.

Он находился уже на полпути к лифтам, когда на лестнице, ведущей наверх, послышались тяжелые шаги. Затем они вроде бы стали отдаляться, но Задлер на всякий случай спрятался в коридоре за шкафом для медикаментов. Он понятия не имел, куда теперь направиться. Маньяк понимал только, что в клинике, где все стояли на ушах, ему оставаться было нельзя.

«А как все замечательно складывалось, – злился Задлер. – Для полиции к моменту ее прибытия сюда ответы на все вопросы имелись: Тевен? Мертва! Задлер? Мертв! И два трупа в морге это подтверждали!»

Конечно, рассуждал маньяк, тот, кто видел запись самоубийства Швинтовского, мог удивиться и спросить: «А куда девался труп? Почему этот придурок больше не болтается в петле на чердаке дома судьи?»

И все же такая постановка вопроса, по мнению Задлера, заметно отличалась бы от ситуации, которая стала складываться по вине этого Херцфельда. Теперь, когда в морге будет обнаружено его бездыханное тело, копы наверняка примутся прочесывать остров в поисках сбежавшего убийцы и исчезнувшего трупа.

«Проклятье!» – подумал Задлер и грязно выругался.

Шаги действительно стали тише, но зато заработал лифт. И было непонятно, ехал ли он вверх или вниз?

Времени на то, чтобы подойти к лифту и посмотреть на табло для определения направления его движения, у Задлера уже не оставалось – чтобы ловушка не захлопнулась, ему пришлось выйти из тени шкафа для медикаментов и направиться к лестнице. Он должен был во что бы то ни стало добраться до нее до того, как двери лифта откроются.

Маньяк уже собирался припустить бегом, как вдруг почувствовал на своем затылке чье-то горячее дыхание.

«Какого черта…» – подумал он и обернулся. И в этот миг в его голове произошел взрыв.

Глава 67

На этот раз все было иначе, чем тогда, когда ему пришлось драться со строительным рабочим. Теперь он сломал себе нос. И все же, когда от удара головой по лицу Задлера у него расплющилась носовая кость, боль при этом оказалась не такой сильной, как еще недавно, когда, не задумываясь о последствиях, он вытащил нож из своего живота.

Получив удар в живот, Херцфельд не закричал, а сразу же потерял сознание, но всего на несколько секунд. Затем в голове у него щелкнуло, как будто кто-то переключил выключатель, и его обуял неконтролируемый гнев, который подчинил себе все действия и чувства Пауля. Эта дикая ярость, походившая на извержение вулкана, и подняла профессора на ноги.

По идее, учитывая огромную кровопотерю, Херцфельд с каждым мгновением должен был становиться все слабее, но гнев сотворил настоящее чудо, вдохнув в него недостающие силы.

После первого удара в голову Задлер отшатнулся назад и, не найдя точки опоры, рухнул на пол. Из разбитого носа у него потоком хлынула кровь, но маньяк лишь тупо уставился на Херцфельда, как будто тот воскрес из мертвых.

– Я убью тебя! – вне себя выдохнул Пауль и нанес насильнику сильнейший удар ногой под дых.

Задлер скрючился, и из его рта без языка вырвался гортанный звериный рык. Тогда Пауль нанес ему еще один удар ногой, от которого Задлер ударился головой о стену. Раздался такой звук, как будто кто-то сломал сухую ветку. Но Херцфельд из-за гула в голове его не услышал.

В мозгу у Пауля раздавался настоящий гвалт голосов. Он слышал крик Мартинека, обвинявшего профессора в том, что он вторично убил его Лили, и клявшегося, что заставит Херцфельда понять, что значит потерять собственную дочь.

«О да, Свен! Ты показал мне, что это значит!» – мысленно признался Пауль.

Он еще раз ударил Задлера ногой в живот и услышал голос Ребекки, выкрикивавшей свое имя и фамилию, перед тем как из-за страха перед новыми невыносимыми мучениями она покончила с собой. Тогда Пауль схватил садиста за волосы, приподнял ему голову и нанес удар коленом в лицо. Гортанные крики Задлера не смогли заглушить голос Ханны, которая повторяла: «Я ненавижу тебя!»

Вне себя Херцфельд зажал голову маньяка между своих колен и приставил нож к его горлу. При этом он допустил непоправимую ошибку, задержав свое последнее движение, чтобы глубоко вздохнуть. В ту же самую секунду взгляд у Пауля прояснился, с его глаз спала пелена, и он увидел стоявших перед собой Линду, Ингольфа и Бандруппа.

Они вышли из лифта в сопровождении двух наконец-то прибывших на остров с материка полицейских, чтобы, скорее всего, сопроводить их в помещение морга, где лежали найденные трупы. Трудно сказать, сколько времени они уже стояли так, наблюдая за его действиями и пытаясь с ним заговорить. При этом один из полицейских вытащил свое служебное оружие и, направив пистолет на Херцфельда, проревел:

– Брось нож на пол! Немедленно брось на пол!

Пауль посмотрел на полицейского и почувствовал, что гнев медленно оставляет его, и к нему возвращается все подчиняющая себе боль.

– Я не могу, – прохрипел он.

«Какое наказание ожидает преступника, вынужденного совершить убийство?» – мысленно задал себе вопрос Херцфельд и в этот миг увидел возникший перед ним образ Швинтовского, кивавшего ему.

Да, Пауль понял урок, который тот хотел ему преподать. А урок этот заключался в том, что иногда необходимо отступать от действующих правил, чтобы сделать что-то по-настоящему правильное.

– Пожалуйста! Не делайте этого! – донесся до него голос Ингольфа.

– Вы испортите себе всю жизнь! – пытался увещевать его Бандрупп.

– Оставь все как есть! Это все равно ничего не даст! Ты не почувствуешь себя лучше после этого! – заклинала его Линда.

– Я знаю, – кивнул в ответ Херцфельд.

В тот момент он вновь увидел измученное лицо Ребекки, кровь у нее между ног и то выражение глаз, когда она вспомнила, кем была, и поняла, что у нее остался только один шанс покончить со всем этим. Один шанс, как и у него сейчас.

В голове у Херцфельда внезапно зазвучали голоса доведенных маньяком до самоубийства детей, и он, отбросив последние колебания, перерезал Задлеру горло.

Эпилог

Три недели спустя

«Чем дороже отель, тем толще ковры», – подумал Херцфельд, у которого возникло ощущение, будто он идет по какой-то губке.

Пауль Херцфельд шел по коридору, и его ботинки бесшумно утопали в ковровом покрытии, ворс которого был таким высоким, что он вынужден был поднимать ноги, будто шагал по залитой водой береговой полосе во время прилива. При этом профессор начал обливаться потом, но не из-за физической нагрузки, а из-за продолжавшего побаливать шрама, который оставил ему Задлер. Врачи сказали, что отныне при любых нагрузках, будь то поднятие тяжестей, занятие спортом, подъем по лестнице или, как сейчас, просто при глубоком вздохе боль будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь.

Пауль остановился и прижал ладонь к пульсирующему рубцу над пупком, борясь с желанием развернуться и уйти. Отполированные до блеска латунные таблички на стенах указывали, что номер 4011 находился в самом конце коридора высококлассного отеля «Хаятт», располагавшегося на Потсдамской площади. Хорошо еще, что у Херцфельда не было с собой чемодана, ведь при таком высоком ворсе коврового покрытия колесики на нем оказались бы бесполезными – они бы просто застряли.

4003, 4005, 4007… Пауль мог не обращать внимания на нумерацию дверей. Нужную он все равно бы не пропустил. Она находилась на очень большом отдалении от лифтов, была раза в два больше остальных и обрамлена пышными букетами цветов.

Херцфельд понюхал розу, аромат которой все же не смог перебить запах дорогого освежителя воздуха, впитавшийся в панели из ценных пород дерева и распространявшийся во всем комплексе зданий по системе принудительной вентиляции. Этот запах чувствовался даже на улице перед входом в отель.

Он хотел было постучать в дверь, но тут ему в глаза бросилась круглая кнопка, располагавшаяся рядом с прорезью для карточки электронного ключа. Пауль нажал на нее, и за дверью послышалось приглушенное жужжание.

– Рад, что вы приняли мое приглашение, профессор! – сияя широкой улыбкой, заявил Ингольф фон Аппен.

Ингольф, должно быть, ожидал прямо за дверью, – настолько быстро он открыл ее. Фон Аппен-младший пожал Херцфельду руку, и его щеки при этом от волнения начали покрываться пятнами.

«Если бы он был собакой, то для приветствия наверняка уперся бы передними лапами мне в грудь и возбужденно завилял хвостом», – подумал Херцфельд.

– Не желаете снять с себя верхнюю одежду? – прямо на пороге спросил его Ингольф.

Херцфельд с изумлением огляделся. Холл при входе в номер был гораздо больше, чем прихожая во многих частных домах. Без сомнения, номер 4011 являлся не обычным гостиничным номером, а анфиладой из комнат. Одна только гостиная, в которую привел его Ингольф, раза в два превосходила по площади обычный номер в отеле. Бросались в глаза обеденный стол, мягкий уголок и огромный плазменный телевизор, на котором можно было бы спокойно играть в настольный теннис, если расположить его горизонтально. В тот момент на антибликовом матовом экране беззвучно мелькала реклама пива.

Пауль насчитал четыре двери, которые выходили из гостиной. Одна из них оказалась открытой и вела в ванную комнату, которая могла бы удовлетворить амбиции даже римского консула. Отделанные мрамором кремового цвета стены великолепно сочетались с основным тоном внутреннего оборудования этого шедевра строительного искусства.

– К чему такая роскошь? – спросил Херцфельд.

Ингольф непонимающе посмотрел на гостя и помог ему повесить в встроенный в стену шкаф старенькое зимнее пальтишко. Одет фон Аппен был, как всегда, с иголочки: на сыне сенатора по внутренним делам красовался темно-синий блейзер с золотыми пуговицами и нагрудным платком, к которому очень хорошо подходили серые фланелевые брюки и дорогие туфли с рантами. От галстука он на сей раз отказался. Вероятно, в выходные дни он хотел выглядеть более раскованно. Зато прическа, волосок к волоску, поражала своей аккуратностью, и Пауль невольно задумался над тем, сколько времени юноше потребуется стоять под душем, чтобы смыть с себя весь гель.

Сам же Херцфельд сейчас, как никогда, соответствовал образу рассеянного профессора. Его коричневый с V-образным вырезом джемпер никак не подходил ни к поношенному вельветовому пиджаку, ни к туфлям, какие обычно надевают для игры в теннис. Пауль не брился уже несколько дней, и теперь все его лицо ниже скул было покрыто щетиной, создавая впечатление однообразной мрачной тени.

– Что вы подразумеваете под роскошью? – спросил Ингольф, демонстрируя гостю свои апартаменты.

В ответ Херцфельд вытащил из заднего кармана брюк конверт из дорогой бумаги с фамильным гербом фон Аппенов и, высоко держа его, словно судья на поле, показывающий футболисту красную карточку, произнес:

– Я имею в виду вот это приглашение. Вы предложили встретиться за чашечкой кофе, а сами сняли президентский люкс в пятизвездочном отеле. Для чего?

На мгновение Ингольф смутился, а потом, широко улыбнувшись, заявил:

– Видимо, произошла какая-то досадная ошибка, профессор. Я не снимал этот номер специально для нашей сегодняшней встречи.

– Не понял?

– Я здесь живу.

Херцфельд еще раз огляделся и спросил:

– Вы это серьезно?

– Конечно. Вот уже полгода. Я не смог больше сносить своего старика и жить в его доме. Мне пришлось принять быстрое решение. Оно не носило личного характера. Просто во время своей учебы по профилю «Экономика и организация производства» мне хотелось избежать стресса от общения с дизайнером по интерьеру. Вы меня понимаете, конечно.

– Ясное дело, – сухо ответил Херцфельд. – Какой студент не сталкивался с подобными проблемами.

С этими словами Пауль посмотрел на панорамные окна, протянувшиеся до пола и открывавшие потрясающий вид на Берлинскую филармонию и на весь район Тиргартена.

– Вы считаете меня неженкой, я знаю. Но этот люкс в два раза меньше, чем у рок-певца, живущего надо мной, а кроме того, мне была сделана большая скидка за проплату аренды на два года вперед.

– Что вы говорите, – с издевкой заметил профессор.

Ингольф, казалось, не заметил сарказма Херцфельда. Ничуть не смущаясь, он продолжил перечислять преимущества своего выбора:

– К тому же в оплату все включено: и электричество, и вода, и отопление, и уборщица, и тренажерный зал, и даже бассейн.

– Не говоря уже про гель для душа, – заметил Херцфельд с самой серьезной миной на лице, на какую только был способен. – Другие тратят целое состояние, приобретая его в интернет-магазине «Россман». А здесь все бесплатно стоит в ванной комнате.

В этот момент, как по команде, послышался шум спускаемой воды в унитазе, а затем рядом с ним открылась совсем неприметная дверь.

– Не началось еще? – спросил Эндер, стоявший к ним спиной в гостевом туалете.

Мюллер наклонился над раковиной, плеснул себе немного воды на лицо, а когда посмотрел вверх, то увидел в зеркале Херцфельда.

– Пауль!

Не веря своим глазам, он развернулся, но, по-видимому, слишком резко. Его лицо немедленно исказила болезненная гримаса, и Эндер схватился за телесного цвета шейный корсет.

Надо сказать, что ему неслыханно повезло – врачи на материке сотворили настоящее чудо, вытащив в течение трехчасовой операции секционный нож из его шеи, сшив сосуды и наложив аккуратный шов. При этом Мюллера предупредили, чтобы он в ближайшие недели поостерегся, и тогда, вероятнее всего, все обойдется без серьезных последствий.

– Рад видеть тебя без трупа в зоне досягаемости. Или ты привез работу с собой? – в своей манере пошутил Эндер и расплылся в еще более широкой улыбке, чем Ингольф при встрече. – Пошли, ты должен на это взглянуть.

Херцфельд было подумал, что Мюллер хочет показать ему какую-то изюминку в номере фон Аппена, но тот подвел его вплотную к телевизору. Реклама как раз закончилась, и на экране возник такой же изящный, как в газете «Бильд», логотип развлекательного шоу.

– «Германия – твои таланты», – громко произнес Эндер, как будто Херцфельд не умел читать.

Каким-то образом в его руках оказался нашпигованный многочисленными кнопками пульт дистанционного управления, и Мюллер включил звук.

– Это что еще за чушь? – спросил Пауль.

– Ради этой чуши ваш друг готов пожертвовать своей репутацией, – пояснил стоявший несколько позади Ингольф.

– Своей… чего? – переспросил Эндер, не отрывая взгляда от телевизора.

Появившийся на экране какой-то слабоумный старикан в матросской бескозырке поглотил все его внимание.

«– Эта свинья украла у меня мое место! – причитал он, размахивая пультом дистанционного управления, словно рапирой. – Не он, а я должен был выступать там. Это меня вызывали на бис с моим комедийным номером! Идиоты в жюри восстановили в номинации эту выжатую как лимон мочалку только потому, что я застрял на Гельголанде!»

– За что? – брезгливо поморщившись, уточнил Херцфельд. – За то, что он вытаскивает свою вставную челюсть перед работающей камерой?

– Дешево, да? Он считает это эффектным трюком, – начал пояснять Эндер. – В старофранцузском стиле, ну, ты понимаешь. Он выдувает пузыри без зубов.

– Очень смешно.

– Вот я и говорю. Его шутки с моими и рядом не стоят! Проклятье!

– Уверен, что в следующем году вы возьмете ваш заслуженный приз, – поспешил успокоить Мюллера Ингольф, похлопав его сзади по плечу.

Тон и жест, с которыми фон Аппен это произнес, напомнили Херцфельду историю про психиатра, который уверял своего пациента в том, что все будет хорошо, если тот станет принимать только его таблетки.

– Позже мы сможем посмотреть шоу в записи, – заявил между тем Ингольф. – А теперь предлагаю начать. Теперь, когда мы наконец собрались все вместе.

Его заявление походило не на предложение, а на однозначно принятое решение, поскольку, не дожидаясь согласия гостей, фон Аппен прошествовал по своему номеру люкс и открыл еще одну дверь.

– Прошу всех пройти в мой рабочий кабинет, – остановившись на пороге, заявил Ингольф.

Затем он вошел в помещение, и Херцфельд увидел еще одно знакомое лицо.

– Линда!

– Пауль!

Комната, которую Ингольф назвал своим кабинетом, походила на настоящий конференц-зал.

Сидевшая за длинным столом Линда оторвалась от работы над рисунком. Таким образом, она, по-видимому, решила скоротать время ожидания. На эскизе был изображен умирающий человек, лежавший в луже крови. Несмотря на ужасающую сцену насилия на картинке, Херцфельд не мог не восхититься силой таланта молодой художницы.

– Рада тебя видеть!

С этими словами Линда подошла к Херцфельду и обняла его, как вернувшегося с войны солдата. На ней была надета кожаная куртка с искусственным мехом, воротник которой пощекотал Пауля за ухом. От молодой женщины исходил приятный, терпкий и одновременно цветочный аромат, но профессор был уверен, что это не духи.

– Так гораздо лучше, чем пощечина, как в последний раз, – прошептал он, когда Линда отошла от него.

Херцфельд поприветствовал кивком человека, занявшего место напротив Линды и который помимо Ингольфа, видимо, чувствовал себя комфортно в подобных апартаментах. На нем был надет костюм и галстук с большим узлом. Бросались в глаза наманикюренные и отполированные ногти, а также белые зубы, словно намазанные корректирующей жидкостью «штрих». Было заметно, с каким неудовольствием воспринял этот прототип бизнес-консультанта необходимость подвинуться за столом, когда в соседнее с ним кресло уселся культурист Эндер в спортивном костюме. Профессор же занял предложенное ему место с болезненной миной на лице и прижимая руку к повязке на животе.

Ингольф фон Аппен начал свою презентацию, так и не представив собравшимся неизвестного гостя. Вместо этого он притушил свет и включил проектор, высветив пустую картинку на белом экране, расположенном в самом начале комнаты.

– Я пригласил вас всех сегодня к себе, потому что мне нужна ваша помощь, – заявил фон Аппен.

– Так и Херцфельд говорил, когда в последний раз звонил мне, и мы все знаем, что из этого вышло, – сухо заметила Линда.

Эндер же, наоборот, расплылся в широкой улыбке.

– Не волнуйтесь. То, что мне нужно, гораздо менее рискованно, но зато более полезно для вас самих, – продолжил свою речь Ингольф и показал первый слайд, изготовленный в программе PowerPoint и состоявший из простой надписи: G. P. SAVE.

– И что это означает? – бросил Херцфельд.

– Это, уважаемый профессор, является реальной причиной того, почему я хотел пройти стажировку вместе с вами. Помните, я рассказывал вам о PetSave?

– И о вашей кошке? Как же, помню. Вы разработали некий GPS-чип, с помощью которого можно найти сбежавших животных.

Ингольф усмехнулся и заметил:

– Точно.

Затем он показал лазерной указкой на логотип на экране и уже серьезно сказал:

– G. P. SAVE основано на идее PetSave. Только стоит оно на один эволюционный уровень выше.

– Вы хотите искать исчезнувших людей? – решил уточнить Эндер.

– Нет, – рассмеялся Ингольф. – Я хочу уберечь их от похищения.

При этом его взгляд стал очень серьезным и остановился исключительно на Херцфельде.

– В одном из журналов я прочел вашу статью, профессор, – заявил фон Аппен. – В ней вы написали, что на теле есть пятьдесят шесть мест, где с помощью микрохирургического вмешательства можно спрятать вещи, не оставляя видимых шрамов.

– Верно, такая статья вышла в журнале «Нэшнл джиогрэфик», – подтвердил Херцфельд.

– А теперь только представьте, от скольких страданий мы могли бы избавить семьи, да и самих похищенных людей, если бы нам удалось своевременно вшить тем, кому угрожает похищение, GPS-передатчик, – многозначительно проговорил Ингольф.

Затем он высветил новый слайд, на котором был изображен какой-то график.

– Каждые шестьдесят секунд в Южной Америке похищается один человек, – принялся пояснять свой график фон Аппен. – В Германии показатели, конечно, значительно ниже, но тем не менее страх у рядовых немцев перед похищениями растет. Эта зараза распространяется по всему миру.

Фон Аппен внимательно посмотрел на каждого присутствующего, и всем было ясно, что хотели сказать его глаза. Немного помолчав, он добавил:

– И случай с Задлером не единичен.

Ингольф снова сделал короткую паузу в своем выступлении, а потом заявил:

– Мои биржевые аналитики отмечают заметный рост спроса на этом рынке услуг. Мы можем рассчитывать как минимум на двадцать миллионов заинтересованных клиентов. Даже при самом плохом варианте, если прогнозы моих людей не совсем обоснованны, годовой оборот при этом составляет около полутора миллиарда долларов, что принесет прибыль в четыреста тридцать миллионов. И это в самом худшем случае.

Он опять замолчал, давая присутствующим возможность почувствовать всю перспективность своего предложения.

– Рынок поистине огромен, – продолжил фон Аппен. – У нас много потенциальных заказчиков. Это и компании, вынужденные заключать дорогостоящие страховые договоры на случай похищения их топ-менеджеров в странах третьего мира, и государства, заинтересованные в снижении расходов на содержание ножных браслетов отбывающих наказание заключенных, и в первую очередь родители, которые хотят знать, где их дети. Если мы проведем соответствующую операцию сразу после рождения, то впоследствии обеспокоенная долгим отсутствием своего ребенка мать всего лишь за секунду сможет просто включить компьютер и проверить, где находится ее чадо.

– Подождите! – перебила его Линда. – Я ослышалась, или вы действительно хотите вживлять людям чипы?

– Нет, вы не ослышались. Как только возникнет подозрение о похищении, по пеленгу можно будет выслать группу быстрого реагирования, чтобы найти похищенного. Эта техника достаточно отработана. Наши юристы проверили основные условия осуществления проекта. Если вживление будет производиться квалифицированным врачом с согласия всех заинтересованных лиц, то с правовой точки зрения все в порядке.

– А с моральной? – возмутилась Линда.

– Лично я не вижу в этом ничего плохого, – пришел на выручку Ингольфу Херцфельд и, привлекая к себе внимание, поднял руку. – Я могу понять тебя, Линда. Ты имеешь в виду конфиденциальность, личные права и прочие деликатные вопросы. Но только все это относится к области теории. Если бы ты спросила мое мнение всего полгода назад, то я с негодованием отверг бы такую идею. Но теперь? После всего, через что мы прошли? – Он зябко повел плечами и добавил: – Если бы у меня была возможность найти Ханну через спутник, то я готов был бы отдать за это свою правую руку.

– Я так понял, что вы поддерживаете идею создания системы G. P. SAVE? – спросил Ингольф, в глазах которого вспыхнули огоньки.

– Нет.

– Но… – явно смутившись, промямлил фон Аппен. – Разве вы не сказали…

– Я сказал, что у меня нет возражений против вашей идеи с моральной точки зрения. Только я не буду в этом участвовать.

С этими словами Херцфельд сделал движение, чтобы встать.

– Постойте, профессор, подождите! – воскликнул Ингольф. – Вы нужны мне не как врач! Вам не придется никого резать, если вас это останавливает. Вы будете выполнять функции консультанта.

Фон Аппен посмотрел на каждого и добавил:

– Вы все будете работать в одной команде. Линда! Вы талантливый человек, особенно по части графики, и можете взять на себя маркетинг. А то, что у вас критический взгляд на данный вопрос, так это хорошо. Это только создает дополнительные предпосылки успеха.

Ингольф еще раз посмотрел на присутствующих и, обращаясь уже к Мюллеру, ободряюще кивнул ему:

– А у вас, Эндер, явные организационные способности, и вы могли бы взять на себя сбыт.

– Я? – искренне удивился Мюллер. – Но как? Ведь выше коменданта по службе мне подниматься не доводилось, и будь моя воля, я с удовольствием променял бы эту работу на карьеру в комедийном шоу.

– Хорошо, это просто означает, что вы все в настоящее время профессионально друг с другом не связаны. Да и вы, профессор, судя по всему, сейчас в отпуске, – заявил Ингольф.

– Да, это можно назвать и так.

– Соглашайтесь и отбросьте сомнения. Только за счет гарантийного бонуса, который вы получите в начале года, каждый из вас сможет легко направить свой личный «порше» в дерево.

При этих словах заулыбался даже Херцфельд. Ему было известно, что до настоящего момента Ингольф так и не сообщил в страховую компанию об аварии, в результате которой его «Порше Кайен Турбо-С» полностью вышел из строя.

– Почему бы вам не рассказать нам всю правду, фон Аппен? Четыреста миллионов прибыли! Мы – идеальная команда! Что за чушь вы несете? – фыркнула Линда и смахнула волосы со своего покрытого шрамами лба. – Есть только одна причина, по которой вы всех нас здесь созвали. И вовсе не потому, что мы такие замечательные эксперты. – Она на мгновение запнулась, затем указала рукой на Херцфельда и добавила: – Ну, может быть, за исключением его.

– И какова, по-вашему, причина? – спросил Ингольф.

– А причина в том, что мы нашли похищенную девушку и остановили серийного убийцу. Мы – находка для журналистов, которые еще целый год будут обсасывать в средствах массовой информации этот случай. И вы нуждаетесь в нас для рекламы своего детища.

– А если и так, то что это меняет? – улыбнулся Ингольф.

– Если это так на самом деле, то вы – полный идиот! – заметил Херцфельд. – Разве вы забыли, что я отпущен под залог? Через полгода начнется процесс, где меня будут судить за умышленное убийство.

– Вот тогда и вступит в игру доктор Торбен Анзорге, – широко улыбнулся Ингольф.

В этот момент человек в галстуке, сидевший рядом с Эндером, поправил лацкан пиджака, откашлялся и с самодовольным видом посмотрел на присутствующих.

– Доктор Анзорге является одним из лучших адвокатов по уголовным делам в нашей стране, – заявил фон Аппен. – Уверен, что он сможет помочь в самой сложной ситуации.

При этих словах адвокат самодовольно закивал.

– Это правда? – обратился к нему Херцфельд. – Вы думаете, что вам удастся спасти меня от тюрьмы?

– Ну, это будет нелегко, – ответил Анзорге, голос у которого оказался на удивление писклявым. – Но если есть способ, то мы его найдем.

«Мы? – подумал про себя Пауль. – Этот воображала говорит о себе во множественном числе?»

– В конце концов, – продолжил между тем адвокат, – вы ведь убили не лауреата Нобелевской премии мира, а маньяка Яна Задлера.

– Ну, тогда все в порядке, – язвительно заметил Херцфельд. – Только у меня есть один вопрос.

– Какой же? – спросил Анзорге, у которого от нетерпения стало дергаться правое веко.

– За годы вашей практики в качестве адвоката по уголовным делам вы хоть раз защищали человека, чья вина несомненна?

Анзорге несколько помедлил с ответом, чем и воспользовалась Линда, заявив:

– Он защищает моего брата, пытавшегося избавить меня от преследователя. Намерения Клеменса были благородными, чего нельзя сказать об избранных им методах. Он, конечно, виновен, как и его друг Сандро, который, чтобы убрать Дэнни, в качестве инструмента использовал несовершеннолетнюю девушку.

Херцфельд понимающе кивнул, так как читал в газетах о тринадцатилетней Фионе и о тех проблемах, которые возникли в их «правовом государстве» с привлечением ее к ответственности.

– И все же ваш брат заслуживает защиты системы, – нашелся Анзорге. – Ведь одним из главнейших завоеваний нашего общества, записанных в Конституции, является благородный принцип предоставления каждому человеку наилучшей защиты.

– Прекрасно, – заметил Херцфельд. – Скажите, а среди всех этих виновных людей, которые, по вашему мнению, нуждаются в защите, были насильники или убийцы детей?

– Так сразу ответить не могу, сначала нужно посмотреть в моих документах…

– Смелее, доктор Анзорге! Лучший защитник по уголовным делам Германии должен обладать хорошей памятью. Вспомните, приходилось ли вам хоть раз выступать в роли адвоката на процессе по делу изнасилования ребенка или жестокого обращения с детьми?

– Думаю, что да. Но в этих случаях нам, естественно, не удавалось добиться оправдательного приговора, если только…

– Не выплывала правда о подделке улик, и защита не строилась на этом, – перебил его Херцфельд. – Мне это известно.

Профессор говорил совершенно спокойно, вовсе не собираясь осуждать Анзорге. В его голосе не чувствовалось ни малейшей нотки отвращения. Пауль и сам когда-то исходил из этого понимания. До похищения дочери. Он старался соблюдать правила игры и действовать в рамках системы, рассчитывая на то, что судьи сами смогут во всем разобраться и правильно оценить имеющиеся факты. И к чему это привело? А привело это к тому, что Задлер получил смехотворный срок и вскоре снова оказался на свободе, ввергнув в пучину несчастья и полностью уничтожив еще одну семью. В результате погибло много людей.

– Спасибо, – немного помолчав, заявил Херцфельд. – От этого предложения по своей защите я тоже отказываюсь.

С этими словами он встал и, не оглядываясь и ни с кем не попрощавшись, вышел из конференц-зала.

– Профессор! Подождите! – поспешил за ним следом Ингольф и, догнав его уже у самого выхода из номера, сказал: – Вы совершаете ошибку, отказываясь от его защиты.

Однако Херцфельд не стал слушать фон Аппена, открыл встроенный в стену шкаф и взял свое поношенное пальто.

– Желаю удачи, Ингольф. Вы хороший парень. Немного сумасшедший, возможно, но вы мне очень нравитесь. Правда.

– Сумасшедший? Кто здесь из нас двоих сошел с ума? Вы остались без работы, вас лишат ученого звания, и в результате вы потеряете свою репутацию. Вас надолго посадят в тюрьму! Я же предложил вам возможность избежать всего этого. Вас не лишат свободы на долгие годы, и вы заработаете миллионы.

– Все это не важно для меня, Ингольф.

– Вам не важны деньги и свобода? Что же для вас важнее, чем ваше будущее?

– Настоящее, – грустно улыбнулся Херцфельд. – Сначала я потерял жену, а теперь еще и дочь. В то немногое время, которое у меня еще осталось, я попытаюсь наладить отношения с Ханной. И постараюсь сделать это без всяких презентаций с помощью программы PowerPoint и без использования стратегий для переговоров.

Пауль подошел к двери, открыл ее, а затем, уже стоя в коридоре отеля, обернулся.

– Выше голову, Ингольф! Не смотрите на меня так! Я знаю, что вы желали мне только хорошего. Но вам не надо этого делать только потому, что я вытащил вас из озера. Вы мне очень помогли, и мы с вами квиты. – С этими словами Херцфельд протянул фон Аппену руку и добавил: – Да не волнуйтесь вы так! Я не уклонялся от уплаты налогов и всего лишь убил одного человека. Ничего страшного со мной не случится!

Обратный путь уже не показался ему таким длинным, а ворс у ковра столь пышным. Да и аромат в воздухе был тоже не таким раздражающе насыщенным, как раньше. Успокоилась даже боль от раны, хотя Херцфельд и понимал, что все это лишь игра его воображения. Впервые за долгое, можно даже сказать, очень долгое время Пауль Херцфельд ощутил слабую надежду на то, что все еще может измениться. И это чувство не оставляло его и во время спуска на лифте с четвертого этажа, и тогда, когда он, выйдя из отеля в дождь, слился с толпой.

Однако не прошло и нескольких часов, как специальный сигнал наручных часов напомнил Херцфельду, что пришла пора принимать лекарства, а еще через некоторое время, когда он несколько раз пытался дозвониться до Ханны и слышал только голос автоответчика, его хорошее настроение сразу же улетучилось…

Примечания

1

Гельголанд – принадлежащий Германии архипелаг (до 1720 года – единый остров) в Гельголандской бухте на юго-востоке Северного моря.

2

Пилчер Розамунда – известная английская писательница, считающаяся мастером женского романа.

3

Рокко – в переводе с итальянского означает шахматную фигуру «тура» или епископский посох.

4

Шпревальд – заповедная местность в земле Бранденбург, расположенная в 100 километрах юго-восточнее Берлина.

5

Кардиоверсия – метод восстановления нормального ритма сердца при тахиаритмии. Проводится путем кардиостимуляции электрошоком.

6

В данном случае имеется в виду игра слов – название острова, пишущееся по-немецки Helgoland, передано на английский манер To-Hell-Go-Land, что дословно переводится как «в ад-иди-земля».

7

Здесь игра слов: smart можно перевести с английского как «ловкий», «хитрый» или «продувной», а phone – «телефон».

8

Шарите – комплекс медицинских клиник Берлинского университета им. Александра и Вильгельма Гумбольдтов.

9

Вирхов Рудольф (1821–1902) – немецкий ученый и политический деятель, врач, патологоанатом, гистолог и физиолог.

Content

Себастьян Фитцек, Михаэль Тсокос
Отрезанный

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Эпилог

Примечания